Джин Плэйди

КОРОЛЕВА ШОТЛАНДИИ В ПЛЕНУ

Глава 1

Вступление

— Сжечь убийцу!

Эти слова все еще продолжали эхом звучать в ушах у Марии, скакавшей верхом сквозь ночь. Волосы выбились из-под капюшона, ветер растрепал их совершенно, совсем как те безжалостные люди, что так неуважительно обращались с ней недавно в ее столице Эдинбурге. Платье под накидкой было разорвано; она сама рванула его в порыве отчаяния, когда стояла у окна в доме Провоста, а разъяренная толпа орала внизу. Перед ней до сих пор мелькали их ожесточенные лица; красное пламя факелов отражалось в их глазах, когда они выкрикивали:

— Сжечь изменницу!

«Среди них нет ни единого друга, — подумала она. — Неужели в этой жестокой и варварской стране не найдется никого, кто помог бы мне?»

Мэйтленд Летингтонский, смутившись, перешел на другую сторону улицы. И это сделал муж дорогой для нее Мэри Флеминг, бывшей, как и Мэри Битон, Мэри Ливингстоун и Мэри Сетон, одной из четырех ее самых верных подруг с детских лет! Мария звала Мэйтленда на помощь, но он не остановился.

Значит, нет никого. Ботуэлл сбежал. Она не отваживалась даже думать о Ботуэлле, так как воспоминания о нем пробудили бы вихрь эмоций. Где он сейчас, мужчина, силой овладевший ею, человек, который самонадеянно связал свою жизнь с ее судьбой? Он толкнул ее к падению и разрушению всего. Но разве волновало бы ее это, если бы сейчас он находился рядом? Враги не посмели бы так обращаться с ней. Она не скакала бы верхом в темноте, будучи их пленницей.

Конечно, Морэй, ее сводный брат, придет ей на помощь.

Где же Морэй? Там, где спокойно! Случайно ли Морэя никогда нет там, где возникают беспорядки? «В конце концов, — подумала она, — он все же мой брат, и что бы ни случилось, он всегда должен помнить об этом».

Но она слишком устала, чтобы размышлять; страх, гнев, отчаяние и голод истощили ее; она уже забыла, когда ела в последний раз. Она даже не думала о еде с того момента, как началась решающая битва у Карберри Хилла, повергшая ее в такое состояние. Возбуждение охватило ее, перед сражением. Она уверовала в победу, поскольку Ботуэлл был с ней. Но даже он, каким бы изумительно мужественным он ни был, не мог сражаться с целой армией, когда его собственные — и ее — соратники перешли на сторону врагов. С момента смерти Дарнли последовали сплошные бедствия, потому что почти все поверили, что она сыграла некую роль в его убийстве, и было весьма легко настроить ее войско против нее. И все же она верила в успех, потому что Ботуэлл находился с ней. Храбрый, дерзкий, жестокий, он был грубым и неверным. Все это знали, и она сама неохотно и с ужасной горечью осознавала это. Зато не было более смелого человека на всей земле. Однажды он овладел ею, как и всегда впоследствии; он нагло ворвался в комнату и изнасиловал ее — королеву.

— Оставь его, — сказали ей. — Ему позволят уехать, если ты вернешься с нами в Эдинбург.

И она, как дурочка, поверила им, хотя он не верил. Она до конца своих дней запомнит то последнее страстное объятие, потому что никогда не будет такого, как он.

— Дура! — крикнул он. Ботуэлл обращался с ней как с королевой только в государственных делах. В личной жизни она была глупой женщиной, находившейся полностью в его власти. — Неужели ты не понимаешь, что они просто хотят разлучить нас, чтобы им было легче уничтожить тебя. Садись на коня. Мы еще можем ускользнуть от них. Мы поедем в Данбар… вместе.

— Нет! — воскликнула она, хотя ей страстно хотелось ускакать с ним. Они могли убить его. Они жаждали убить их обоих. Они пообещали ей оставить его в живых, если она поедет с ними. Они могут сделать так, что жизнь покажется ей хуже смерти: унижение, деградация, от которых они уже заставили ее страдать.

И она рассталась с ним. Он должен был бежать… она не знала, куда; а ей предстояла страшная поездка и ночь в доме Провоста, полная ужаса. Под окном ее комнаты поставили плакат, на котором был изображен убитый Дарнли и ее — ее и Дарнли — маленький сын Джеймс, стоявший на коленях и моливший: «О, Боже, рассуди и отомсти за случившееся со мной!»

Всю ночь разъяренная толпа орала о ее низложении. Рыча как дикие звери, они требовали жертвоприношения. А утром ей пришлось идти пешком в Холируд Хаус, дрожа от страха. Перед ней несли плакат, а толпа напирала сзади.

Она испытывала полнейшее отчаяние. Как ужасно то, что она перенесла. Но, наверное, могло быть и хуже.

Она продолжала ехать верхом, пленница этих мрачных, молчаливых людей… но куда?

Глава 2

Лохлевен

В замке Лохлевен, построенном на острове посреди озера, царило возбужденное ожидание.

Весь день слуги и горничные готовили все к прибытию важного посетителя, и к ним просочились слухи, что это не кто иной, как плененная королева. Все прислушивались, не приближаются ли гости, взоры то и дело обращались на полоску воды, отделявшую остров от того берега озера, на котором можно было разглядеть крыши домов в Кинроссе. Она должна отплыть оттуда, лодка уже ждала ее.

У смотрителя замка, сэра Вильяма Дугласа, было нелегко на душе: он был не в восторге от той ответственности, которая возлагалась на него; он предвидел проблемы. Но это было поручение, от которого он не посмел отказаться. Он даже был признателен за то, что его сводный брат Джеймс Стюарт, граф Морэй, пожелал назначить его тюремщиком королевы, хотя и знал, что предстоят напряженные и бурные времена. Где бы ни появлялась Мария Стюарт, всегда возникали неприятности, и вряд ли Лохлевен избежит их.

Сейчас, ожидая ее скорого прибытия, он решил, что должен еще раз внушить матери, сколь важна поставленная перед ними задача, и направился в ее апартаменты.

Он застал ее сидящей у окна; как и большинство в замке, она смотрела на озеро, и с ней был младший брат Вильяма — Джордж.

Маргарет Дуглас с нетерпением взглянула на вошедшего старшего сына. Он с ревностью отметил, что она выглядит моложе, чем перед тем, как они получили известия. Он знал причину: мать рада служить Морэю, пока плененная королева будет находиться в Лохлевене. Почему он почувствовал необходимость предупредить ее о важности этой миссии, когда все, что делается для Морэя, она будет выполнять хорошо?

— Есть новости? — спросила она, и его поразило воодушевление на ее красивом, хотя и стареющем лице.

Вильям отрицательно покачал головой.

— Я уверена, что все будет хорошо. Джемми надеется, что мы исполним свой долг.

— Мы его исполним, не бойся, — ответил Вильям. Он мог бы напомнить ей, что Морэй теперь, когда королева оказалась пленницей, стал самым влиятельным человеком в Шотландии и скоро будет управлять, государством, к чему он всегда стремился. Если кто-то надеялся мирно жить в Шотландии, то это возможно, только повинуясь Морэю. Он, Вильям Дуглас, смотритель замка Лохлевена, после смерти своего отца сэра Роберта Дугласа был готов к этому, даже если бы Морэй не был его сводным братом — незаконнорожденным сыном его матери.

— Джемми надеется, что мы успешно справимся с этим поручением, — самодовольно продолжила Маргарет Дуглас.

Юный Джордж с отвращением сжал кулаки; в свои восемнадцать лет он был романтиком с рыцарскими представлениями, и ему претило бесчестье матери.

Сама же Маргарет даже не задумывалась о каком-то позоре, потому что считала почетной миссией произвести на свет сына короля, пусть и незаконнорожденного. Ее часто восторгало сходство Джемми с отцом. Она была не единственной женщиной, на которую упал похотливый взгляд короля Шотландии Джеймса V и которая преподнесла всему миру живое доказательство того, что происходило между ними. Он какое-то время оставался верным ей, и она этого никогда не забудет. Она ревновала его к другим. Как она ненавидела Ефемию Элфинстоун, когда та родила королю сына Роберта, хотя этот Роберт и не был у них единственным. Джеймс мог быть и веселым, и грустным, но, когда его охватывало веселье, он становился очень веселым. У него было множество известных незаконнорожденных детей, и даже сам Джеймс не знал, сколько у него детей неизвестных. Однако она легкомысленно считала, что в нем сосредоточено все очарование Стюартов, и это доставляло ей величайшее удовольствие. Она ни о чем не жалела. И когда мать смотрела на своего Джемми — Джеймса Стюарта, который являлся графом Мара, а теперь и графом Морэя, — как она могла не думать о том, насколько жестока судьба, сделавшая его незаконнорожденным, а эту легкомысленную девчонку, Марию Стюарт, единственной законной наследницей короля? Джемми возмущался этим — о, как горько! Но, возможно, теперь эта горечь стала менее острой.

Она улыбнулась. По иронии судьбы теперь Мария окажется в руках бывшей любовницы ее отца, которая приложит все усилия для достижения цели, поставленной ее сыном. Это в каком-то смысле жестокая справедливость. Порой она была уверена, что хитрый, как лиса, Джемми всю жизнь надеялся на нечто подобное.

— А эта глупая, легкомысленная девчонка заслуживает такую участь, — вслух произнесла она. — Раньше или позже что-то вроде этого должно было случиться.

— Она — смелая женщина. Она не побоялась отправиться на поле боя у Карберри Хилл вместе со своей армией. — Это произнес юный Джордж, при этом его лицо вспыхнуло. Он сам удивился, что заговорил; ему не следовало бы высказывать свои мысли вслух. Он не разделял мнение других. Королева была красивой женщиной, оказавшейся в беде. Его сводный незаконнорожденный брат, которого мать должна бы стыдиться, был жестоким человеком. Джордж знал, на чьей он стороне. Но, конечно, было глупо говорить это своему брату и матери.

К счастью, они, кажется, не слышали его. «Я слишком молод, чтобы мое мнение представляло для них интерес», — с обидой подумал Джордж.

Его мать разговаривала с Вильямом.

— Я надеюсь, ты усилил охрану замка.

— Естественно, — ответил сэр Вильям.

— Стоит ли помещать ее на первом этаже? Оттуда легче сбежать.

— Ее там будут постоянно охранять. Возможно, позже я придумаю что-нибудь другое.

Вдруг сэр Вильям насторожился. Ему показалось, что он заметил какое-то движение на другом берегу. Но это не был отряд всадников, сопровождавших взятую в плен королеву. Маргарет сказала:

— Она еще не скоро появится здесь. Они не выедут из Холируда до наступления темноты. Это было бы слишком опасно. Толпа разорвала бы ее на куски.

Вильям не ответил, но Джордж не сдержался:

— Разве не этого они хотят?

— Нет, нет, Джорди, — успокаивающе ответила мать — Ты слишком горячишься. Джемми вовсе не желает, чтобы его сводную сестру кто-то обидел. Не забывай, что они одной плоти и крови.

— Имея подобное родство, как у меня с ним, — пробормотал Джордж с оттенком цинизма, но его мать не слышала его. «Если бы только она могла знать, — подумал Джордж, — как я ненавижу эти случайные связи, которые вносят такой хаос в семьи».

— Возможно, — вставил Вильям, — нам стоит пойти поужинать. Глупо ждать, так как возможно, что она не появится здесь до утра.

— Тогда пойдемте, — сказала Маргарет.

В столовой собравшиеся с нетерпением ожидали появления смотрителя замка с матерью, и, когда они вошли, напряжение спало. Их дочери, сидевшие около возвышения, на котором стоял главный стол, зашептались между собой. Они поняли, что королева сегодня вечером не приедет.

Как только сэр Вильям расположился у главного стола рядом с матерью, за его спиной появился мальчик лет четырнадцати в камзоле, принадлежавшем когда-то Джорджу. У паренька были дерзкие глаза, рыжие волосы и веснушчатое лицо. Он занимал особое место в доме, поскольку был не совсем слугой, но и не членом семьи. Джордж не знал точно, когда и как он появился в замке. Правда, он слышал разговоры о том, что однажды кто-то из слуг нашел у ворот замка оставленного новорожденного мальчика, но никто не мог подтвердить этого Джорджу, поскольку старшие избегали разговоров на эту тему. Мальчик вел себя нахально, чувствуя свое особое, привилегированное положение; одной из его обязанностей было прислуживать за столом сэру Вильяму. Никто не спрашивал, кто он такой и почему так его выделяют из остальных слуг. Возможно, потому, что он был похож на Дугласов; и его действительно звали Вилли Дуглас.

Джордж подружился с мальчиком, когда ему самому было примерно десять лет, а Вилли — шесть. Это произошло еще до того, как Джордж понял, насколько он ненавидит случайные связи между взрослыми людьми, приводящие к неправоверным результатам. Теперь он подозревал, что Вилли появился в результате одного из неблаговидных поступков Вильяма, но это не могло изменить его когда-то твердо установившегося доброго отношения к мальчику.

Когда Джордж сел за стол, Вилли шепнул ему:

— Лохлевен готовится к великим событиям, да, Джорди? — Он подмигнул Джорджу, при этом его дерзкое веснушчатое лицо сделалось еще более смешным, чем обычно, и Джордж не мог не улыбнуться.

Ужин продолжался; а когда наступила ночь, с ней вернулось напряженное ожидание.

Спешившись, Мария с трудом удержалась на ногах. Рев толпы все еще звучал у нее в ушах. Лорд Линдсей, оказавшийся рядом с ней, произнес грубоватым тоном, лишенным подобающего уважения к королеве:

— Лодка ждет!

— Лодка? Куда же вы меня везете?

— Узнаете в свое время.

Как они смеют! Она повернулась к Линдсею и воскликнула:

— Вы поплатитесь за это головой, милорд!

Линдсей ничего не ответил. Лорд Рутвен, подойдя к ней, мягко проговорил:

— Это совсем небольшая поездка по озеру, ваше величество.

Мария живо обернулась к нему, поскольку ей послышались нотки сочувствия в его голосе. Находясь в столь отчаянном одиночестве, она чувствовала, как любые признаки дружеского отношения поднимали ей настроение.

Рутвен не мог смотреть ей в глаза; он стыдился своей миссии. Она подумала: «Он так молод. Он еще не стал таким жестоким, как многие мои шотландские лорды».

— Благодарю вас, милорд, — произнесла она.

Юный Рутвен выглядел смущенным. «Он опасается, — подумала Мария, — что Линдсей услышал его слова и может обвинить в мягкости по отношению к их жертве». Рутвен помог ей войти в лодку, и теперь она сидела, прислушиваясь к ритмичным всплескам весел.

— Милорд Рутвен, — прошептала она спустя некоторое время, — куда они везут меня?

— В Лохлевен, ваше величество.

— В Лохлевен! К Дугласам! О, понимаю. К сэру Вильяму — сводному брату моего сводного брата Морэя. Из него, несомненно, выйдет хороший тюремщик. А везет меня туда Линдсей — его шурин.

— Ваше величество… — Молодой человек умолк и отвернулся, чтобы скрыть свои эмоции.

Она мягко сказала:

— Милорд Рутвен, не стоит стесняться проявления жалости к бедной женщине, окруженной врагами. Она не забудет, что только вы проявили к ней сострадание в эту страшную ночь.

Рутвен не ответил, возможно, потому, что Линдсей, услышав шепот, придвинулся поближе к ним.

Наступила тишина, нарушаемая только всплесками весел.

Ошеломленной и изнуренной Марии казалось, что промчались годы; и единственным способом для нее выдержать настоящее было вернуться в прошлое. Однажды давным-давно она уже убегала от своих врагов, и тогда, как и сейчас, она сидела в лодке и ее везли на остров посередине озера.

— Инчмахом! — прошептала она, и от этого названия у нее потеплело на сердце. Инчмахом… где она жила недолго в детстве, когда потребовалось скрываться от врагов; как приятно ей жилось там в монастыре. Инчмахом… Лохлевен. О, между ними большая разница. Тогда ее врагами были англичане, пересекшие границу и напавшие на шотландцев, что закончилось трагедией Пинки Кло. Намного ужаснее, когда шотландцы сражаются друг с другом; ведь она стала узницей своих собственных подданных!

— Инчмахом… — шептала она — Если бы я могла еще раз попасть в Инчмахом!

Монахи, которых она знала, вероятно, уже умерли. Но там должны быть другие добрые монахи, ухаживающие за своими садами, мирно работающие вместе вдали от мира интриг и амбиций.

Рутвен прошептал:

— Мы прибыли, ваше величество.

Она увидела темные силуэты людей и при свете факелов разглядела серые очертания замка. «Крепость! — подумала она — Моя тюрьма».

Вперед выступил сэр Вильям. Он склонился к ее руке. Значит, некоторые еще помнят, что она — их королева.

— Я и мои домочадцы сделаем все, чтобы вы, ваше величество, были довольны пребыванием здесь, — заверил он.

Затем подошла Маргарет Эрскин, ставшая теперь Маргарет Дуглас, — красавица, бывшая любовница ее отца, мать ее сводного брата Джеймса. Маргарет сделала реверанс:

— Добро пожаловать в Лохлевен, ваше величество.

В ответ Мария сказала:

— Я так устала. Проводите меня в спальню.

— Ваше величество желает отдохнуть перед тем, как перекусить?

— Мне дурно от одной мысли о еде. Я хочу только отдохнуть.

— Тогда пойдемте сюда.

И Мария вошла в замок Лохлевен, зная, что входит в тюрьму. Но она слишком устала, чтобы задумываться об этом. Сейчас она мечтала только об одном: отдохнуть в тишине, вычеркнуть из памяти тех жестоких людей, забыть те слова, которые они ей кричали. Забвение. Сейчас она нуждалась в нем больше всего на свете.

Она замечала лица, проходя через квадратный двор к юго-восточной башне. Они казались почти призрачными в свете факелов, горевших на стенах замка. Одно из них задержало ее внимание на несколько мгновений. Это было лицо юноши с мягко очерченным ртом и с глазами, взгляд которых выдавал его симпатию к ней. Возможно, она слегка улыбнулась ему, хотя и не была уверена в этом. Но что-то в его лице привлекло на миг ее внимание. Еще она приметила мальчика-подростка с озорным выражением; его настороженные глаза устремились на нее, но она не могла прочесть, что кроется за их взглядом.

Эти лица перемешались со смутными впечатлениями от той мрачной и страшной ночи.

Она вошла в комнату, приготовленную для нее, бросилась на постель, не дожидаясь, пока служанки подготовят ее ко сну, и через несколько мгновений отключилась от всего окружающего.

Королева заснула в полном изнеможении.

Когда она проснулась, в комнату пробивался дневной свет, но некоторое время она не могла вспомнить, где находится. Оглядев просторную, но все же мрачную комнату, она почувствовала какой-то запах; он не казался неприятным, и она задумалась, откуда он был ей знаком… Запах был слабым, но притягивающим; и в тот момент, когда она поняла, что он означал, воспоминания нахлынули на нее. Это был влажный запах озерной воды, он вернул ее в тот период детства, который она провела в Инчмахоме. Тогда она вспомнила, что находится в плену, в Лохлевене.

Она приподнялась на локте и, оглядевшись вокруг, увидела, что комната убрана скромно, в шотландском стиле. Она никогда не привыкнет к этому. А ведь в этом замке, именно в этой башне, находились комнаты, которые она сама меблировала. Раньше она останавливалась здесь, приезжая на охоту, а поскольку ее визиты сюда случались довольно часто, то она повесила на стены свои гобелены и для нее поставили кровать. Почему же теперь ее поместили в эту отвратительную комнату? Должно быть, для того, чтобы подчеркнуть, что она уже не почитаемая королева, а узница.

Снаружи доносились размеренные шаги, и, выглянув из окна, она увидела часового возле башни. Значит, они решили хорошенько охранять ее. Она не обманывалась насчет Линд- сея. При мысли о его лице с черной бородой в ней стал закипать гнев, и вновь возникли неприятные воспоминания. Если бы она не взяла себя в руки, ее мозг оживил бы все снова — совершеннейший кошмар ночи в доме Провоста, проход в Холируд Хаус и скачку в темноте к Лохлевену. Ничто не могло быть хуже, и она надеялась, что ей больше никогда не придется пережить ничего подобного.

Затем она подумала о Ботуэлле, и ей безумно захотелось его. Это было дикое сексуальное желание, безумная тяга к мужчине, который первым пробудил в ней чувственность и доказал ей, что она — страстная женщина. Он, конечно, приедет за ней. Но ей следует быть разумной. Ботуэлл никогда не любил ее так, как она любила его. Его привлекала ее корона; многие его любовницы предлагали ему свои прекрасные тела, но корона имелась только у нее. Он и не отрицал этого, когда она подсмеивалась над ним; он был слишком самоуверенным, чтобы лгать. Хотя под конец он стал нежнее.

«Он приедет за мной, — говорила она себе. — Он должен приехать. Тогда он схватит этого гнусного Линд сея за бороду и бросит его в озеро».

Со стула, стоявшего недалеко от кровати, поднялась женщина. До сих пор Мария не замечала ее. Это была Джейн Кеннеди — одна из ее фрейлин.

— Значит, они позволили тебе остаться со мной, — сказала Мария.

— Да, ваше величество. И Мари Курсель тоже с нами. Мы приложим все силы, чтобы служить вам. Ваш француз-аптекарь тоже здесь. Так что если вам что-либо нужно…

— Мне необходимо только одно, Джейн: моя свобода. А это именно то, что они хотят отобрать у меня.

— Так будет не всегда. Не принести ли мне вам что-нибудь поесть, ваше величество?

— Я не голодна, а от одной мысли о еде меня тошнит. Который час?

— Уже далеко за полдень.

— Значит, я долго спала.

— Вы были совершенно измучены, ваше величество. Я уверена, что вы еще не пришли в себя.

Мария закрыла лицо руками.

— О, Джейн, как я выгляжу? Я вся в грязи. На мне грязь Карберри Хилла… и дома Провоста…

— Я схожу за водой.

— Помоги мне сначала встать.

Джейн помогла ей, но, встав, Мария почувствовала головокружение.

— Вам надо отдохнуть, ваше величество. Я умоляю вас, полежите спокойно, пока я принесу воды.

Мария покорно легла в постель; но когда Джейн вернулась, то застала свою госпожу в состоянии апатии.

— Ваше величество, когда вы умоетесь и поедите, вам, возможно, разрешат пройтись по замку. Не вижу причины, чтобы вам запретили это. Такое положение дел не продлится вечно. Ваши верные подданные скоро приедут освободить вас от ваших врагов.

Мария тихо произнесла:

— Мои верные подданные? Те, которые дезертировали из моей армии? Те, которые выкрикивали, что меня надо сжечь как убийцу… как изменницу?

— Но позвольте мне умыть вам лицо. Затем я причешу ваши волосы и принесу зеркало, чтобы вы увидели результат. Это единственное, что требуется сделать, чтобы вы вновь стали самой красивой женщиной в Шотландии.

Но Мария никак не могла справиться со своей меланхолией.

Вошла Мари Курсель и, увидев королеву проснувшейся, обрадовалась.

— Ваше величество скоро поправится. Вы устроите маленькую Францию в этом мрачном старом Лохлевене.

Но Мария отвернулась и начала тихо всхлипывать.

— Это пройдет, — прошептала Джейн, обращаясь к Мари Курсель. — Она еще не оправилась после шока.

— Если бы только лорд Ботуэлл был здесь, все было бы хорошо. Он бы развеселил ее.

Мария обернулась и посмотрела на них. Она сказала голосом, совершенно лишенным надежды:

— Ботуэлл сбежал. Мне кажется, я больше никогда не увижу его лица. И что с моим сыном? Как мой маленький Джемми сможет обойтись без меня?

— Все будет хорошо, ваше величество. Неужели вы думаете, что лорд Ботуэлл оставит вас на растерзание вашим врагам! Я слышала, как говорили, что он сбежал на север и укрылся у Хантли. Они приедут и освободят вас.

Она покачала головой. Как бы ей хотелось поверить в это! А почему бы и нет? Почему она так уверена в том, что никогда не сможет больше увидеть Ботуэлла?

«А если нет, — спросила она себя, — то ради чего мне жить? Он — моя жизнь. Иногда я ненавидела его: он бывал груб со мной — всегда жестокий, стремящийся властвовать надо мной, продолжающий вести себя так, как начал тогда, в доме Бучанана, когда крадучись вошел ко мне и подчинил меня. Тогда я пыталась сопротивляться, но уже поняла — так же как и он, — что с того момента оказалась в его власти.

И теперь я скорблю не о том, что потеряла Шотландию. Я скорблю оттого, что потеряла двоих, кого люблю больше всего на свете, — моего возлюбленного Ботуэлла и моего младенца Джеймса».

Она легла и прислушалась. О чем-то возбужденно шептались фрейлины. Раздавались шаги часового под окном. Это было похоже на зловещее предзнаменование. Они явно решили, что она не должна никогда ускользнуть из Лохлевена. И в тот момент ее отчаяние было столь глубоко, что она поверила, что действительно никогда не сможет бежать отсюда.

Она погрузилась в меланхолию и не хотела ничего предпринимать, чтобы избавиться от нее.

День сменялся ночью, и она потеряла им счет. Ее аптекарь-француз приносил ей лекарства, но она не прикасалась к ним.

— Мадам, — заявил он, — вы умрете, если сами не попытаетесь спасти себя.

— Дайте мне умереть, — отвечала она. — Лучше умереть, чем жить узницей в замке Лохлевен.

Чаще всего она лежала в дымке воспоминаний; она была счастлива, когда могла забыть о том, где находилась. Ей грезилось, что она во Франции, избалованный идол двора, любимица Генри Второго и его любовницы очаровательной Дианы Пуатье; обожаемая жена Франсуа Второго; надежда всех своих родственников Гизов. Сквозь эти грезы возникала зловещая фигура Екатерины Медичи, двигающаяся как призрак, посылающая ее обратно в Шотландию, когда те, кто любил ее, умерли, отправляющая ее для несчастного брака с Дарнли, к кошмару его смерти — но и к Ботуэллу. Она должна всегда помнить, что, вернувшись в Шотландию, она приехала к Ботуэллу. А уж потом к Карберри Хиллу и Лохлевену.

Леди Дуглас приходила и пыталась уговорить ее поесть. Но ей не хотелось разговаривать с леди Дуглас. Приходил сэр Вильям в сопровождении Линдсея и Рутвена: она отвернулась и даже не посмотрела на них.

Однажды к ее постели подошел молодой человек, внешность которого выдавала его принадлежность к Дугласам; он стоял и глядел на нее.

— Ваше величество, — прошептал он, — если есть какое-нибудь поручение, которое вы могли бы доверить мне, то я с радостью выполнил бы его.

Но она не смогла ответить ему, потому что выражение его лица вызвало у нее комок в горле. Она закрыла глаза, а когда открыла их, юноша уже исчез.

В другой раз к краю ее постели подошел мальчик и уставился на нее… странный мальчик с дерзким веснушчатым лицом. Он произнес с сильным акцентом:

— Привет, королева.

Она решила, что он ей приснился, потому что он вдруг подмигнул ей и скрылся.

Так проходили дни в тумане меланхолии.

Джейн увещевала ее:

— Ваше величество, уже четырнадцать дней, как мы в Лохлевене, а вы за все это время почти ничего не ели и не пили. Вы должны встряхнуться. Что, если бы за вами приехал милорд Ботуэлл? Как бы вы в таком слабом виде смогли убежать с ним?

— Я не смогла бы встать, не так ли, Джейн? — сказала она. — У меня совсем не осталось сил.

— Ваше величество, — умоляла Джейн, — пока еще не поздно, спасите себя… ради Шотландии. Подумайте о вашем сыне, который нуждается в вас.

Эти слова вертелись в мозгу Марии: «Спаси себя… Спаси себя ради Шотландии и твоего сына, который нуждается в тебе».

На следующий день она немного поела. По замку пронесся слух: «Королева начинает проявлять интерес к окружающему миру». В конце концов она решила жить.

Джордж Дуглас лежал на траве, почти не отводя взгляда от ее окон. Он постоянно думал о ней с тех пор, как услышал, что ее везут в их дом. Он представлял ее такой, о какой часто слышал рассказы, — невообразимо красивой, одетой в дорогие одежды из бархата, золота и серебра, с короной на голове. Он помнил все, что слышал о ее романтической жизни: ее раннее бегство во Францию, где она стала королевой; три ее замужества, все окончившиеся трагедией. Он слышал, как злословили о ней, когда был убит Дарнли. Ее называли изменницей, убийцей, но он не верил в это. Он всегда верил в то, что все несправедливы к этой женщине, а поскольку она была еще и красива, то стала центром его рыцарских мечтаний.

Его неправильно понимали в этой грубой стране, где высоко оценивали таких, как Ботуэлл, где готовы были признать своими лидерами холодных, бесстрастных людей, подобных его сводному брату Морэю.

Когда он увидел королеву, потрясенную случившимся, почти обезумевшую, в разорванном платье, с прекрасным лицом, забрызганным грязью, его чувства обострились настолько, что он сам не мог такого представить. Он полюбил больную и одинокую женщину больше, чем мог бы полюбить королеву в ее короне и королевских нарядах. Его возбуждение превзошло все пределы, потому что она находилась здесь, в замке его брата, в пределах досягаемости, и так как она оказалась узницей без друзей, то, возможно, в его силах было помочь ей.

Последние недели он придумывал всевозможные поводы зайти в ее комнату. Мария не замечала его, лежа безучастно в постели с закрытыми глазами. Она явно не хотела жить, и он боялся, что она действительно умрет.

Однажды она открыла глаза и увидела его, а он смотрел на нее с такой страстью, что ему показалось, что это вызвало какой-то отклик в ней. Он умолял ее не умирать, потому что если бы она умерла, то он тоже хотел бы умереть. Он был молод, и с ним мало считались в замке, где управляли его мать и брат и где Морэя считали самым важным человеком в Шотландии, но он сгорал от желания помочь ей; он хотел отдать свою жизнь за нее. Он с готовностью сделал бы это и считал бы это божьим благом. Именно это он пытался сказать ей.

Поняла ли она? Или это было просто совпадением, что спустя несколько дней она проявила интерес к жизни и начала понемногу есть?

— Эй, сторожевой пес!

Джордж быстро оглянулся и уставился на юного Вилли, который тихо подкрался и бросился на траву рядом с ним.

— Откуда ты появился? — спросил Джордж, смущенный тем, что этот бдительный мальчишка застал его смотрящим на окна королевы. — И твой камзол отвратителен.

Вилли состроил гримасу.

— Она не замечает моего отвратительного камзола, Джорди, сторожевой пес. С чего бы ей смотреть на меня, когда рядом красавчик Джорди?

Джордж вскочил, чтобы стукнуть мальчика, но Вилли оказался проворнее. Он остановился в нескольких шагах, поставил руки так, как если бы он держал лютню, и, закатив глаза, словно томящийся от любви трубадур, повернулся к окнам королевы.

— Ступай на кухню. Там для тебя найдется работа, Вилли Дуглас.

— Несомненно, несомненно, — воскликнул Вилли. — Но в замке найдется занятие для меня повеселее, чем работа поваренка, когда с нами под одной крышей живет королева.

Джордж не ответил; он снова лег на траву и, опершись на локти, опустил голову на ладони, на сей раз всем видом показывая, что смотрит не на замок, а на озеро. Вилли некоторое время наблюдал за ним, потом сказал:

— На озере всегда плавают рыбацкие лодки, Джорди.

— Ну и что с того?

— Их почти никто не замечает, Джорди. Они снуют туда и обратно между островом и материком.

— Помалкивай, — со страхом произнес Джордж и встал.

Вилли немного отскочил назад и вновь принял позу трубадура. Джордж погнался за ним, и Вилли помчался прочь, посмеиваясь через плечо. Он спустился с откоса к берегу озера, Джордж за ним; но прежде чем Джордж смог поймать его, Вилли вбежал в воду, куда Джордж не мог пойти за ним из страха испортить сапоги. Вилли стоял почти по колено в воде, все еще изображая трубадура.

С раздражением глядя на него, Джордж вдруг заметил лодку, отплывавшую от материка. Разглядывая своим острым взором фигуры в лодке, он увидел, что это не рыбаки и не паромщики, а незнакомцы — важные персоны, явно принадлежавшие ко двору.

— Посетители к королеве, — произнес он.

Вилли вышел из воды и встал рядом с Джорджем; забыв обо всем, они следили за приближающейся лодкой.

Сэр Роберт Мелвиль, посол Шотландии при дворе Елизаветы, королевы Англии, ступил на берег и посмотрел в сторону замка Лохлевена.

«Прочная крепость, — подумал он. — Ей нелегко будет вырваться отсюда».

Чувства Мелвиля перемешались. Он намного больше сочувствовал бы королеве, если бы она не вела себя столь глупо с Ботуэллом. Вполне естественно, что такой утонченный дипломат должен был ненавидеть этого парня — грубого, вульгарного жителя пограничной полосы, и тот факт, что Мария могла так безумно влюбиться в него, ронял ее в глазах посла. С того момента, как он услышал об их свадьбе, Мелвиль был готов встать на сторону ее врагов.

Он не мог не признать, что она хорошо относилась к нему. Поскольку он решительно выступал против ее брака с Дарнли, ему пришлось на некоторое время искать убежища в Англии; но Мария не была злопамятной женщиной; она простила его, а поскольку он прекрасно знал все, что связано с Англией, она согласилась, чтобы он стал ее послом при дворе Елизаветы. Он был возмущен убийством Дарнли и собирался отойти от политики, но Мария настояла, чтобы он вернулся к английскому двору в качестве ее посла, и, желая покинуть Шотландию, Мелвиль согласился.

Сейчас он приехал к ней с конкретной миссией — с самой неприятной, которая ему вовсе не нравилась, но которую он был вынужден признать справедливой.

Когда он сошел на берег, его уже встречал сэр Вильям Дуглас. С ним были Линдсей и Рутвен; госпожа Дуглас вышла вперед, а ее сын Джордж, которого Мелвиль увидел на берегу, когда лодка подходила к острову, остался стоять в отдалении.

— Добро пожаловать в Лохлевен, — сказала леди Дуглас. — Я приготовила апартаменты для вас.

— Вы великодушны, миледи, — пробормотал Мелвиль.

По дороге в замок сэр Вильям сказал:

— Я думаю, вы согласитесь, что нам вместе с милордами Линдсеем и Рутвеном следует переговорить, прежде чем вы посетите апартаменты королевы.

Мелвиль согласился, что такой разговор желателен. Тогда сэр Вильям повернулся к матери и попросил, чтобы принесли вино в его небольшой личный кабинет, где он мог бы поговорить с посетителем. В то время как леди Дуглас подозвала одну из дочерей и послала ее с указаниями на кухню, сэр Вильям вошел в замок вместе с Линдсеем, Рутвеном и Мелвилем.

Оставшийся снаружи Джордж чувствовал себя отверженным. Должно было произойти нечто важное, и он понимал, что это как-то угрожало королеве. Его сердили собственная беспомощность, молодость и недостаток опыта. Почему он не мог войти в замок вместе с этими людьми? Почему он не мог знать того, что будет сказано в их разговоре?

Кто-то подергал его за сюртук, и, обернувшись, он увидел Вилли рядом с собой.

— Ты думаешь, они собираются убить ее во время сна? — прошептал он.

— Да ну тебя.

— У них на уме убийство, поверь мне, — прошептал Вилли. — Что ты собираешься предпринять, а, Джорди?

Джордж молчал. Что он мог сделать? Но что-то надо делать.

Королева лежала в постели, когда вошел Мелвиль. Джейн сидела у постели, читая своей госпоже, а Мари Курсель, сидя у окна, смотрела на озеро. Она видела прибытие Мелвиля, поэтому королева не удивилась, когда он вошел.

— Ваше величество. — Мелвиль преклонил колено возле постели и поцеловал изящную руку.

— Как видите, я нездорова, — сказала ему Мария.

— Это меня очень огорчает.

— Приятно, что кого-то трогает мое бедственное положение. Вы в замке уже более часа, милорд. Неужели меня так трудно было найти?

Мелвиль развел руками:

— Я должен был выяснить, что вы достаточно здоровы, чтобы принять меня.

— И посовещаться с вашими друзьями. Я боюсь, что они — ваши друзья, Мелвиль. В таком случае вы не можете быть моим другом.

— Ваше величество, простите меня, но это не так. Больше всего меня волнует ваше благоденствие.

— Вам следует сказать мне, зачем вы приехали. Я перенесла такие невзгоды, что быстро устаю.

Мелвиль многозначительно посмотрел на Джейн и Мари.

— Вы хотите поговорить со мной наедине? — быстро спросила Мария. — Ну, хорошо. Джейн и Мари, вы можете оставить нас.

Когда они вышли, Мелвиль сказал:

— Я должен сообщить вашему величеству, что я только привез послание от конфедерации лордов. То, что я должен сказать, исходит совсем не от меня. Я просто посланник.

— Я понимаю, что вы привезли мне ужасные новости, и я умоляю вас не держать меня в напряжении. Я так много выстрадала, что, несомненно, смогу выдержать еще немного.

— Ваше величество, это желание конфедерации лордов, чтобы вы подписали формальное отречение в пользу вашего сына Джеймса.

— Отречение! — Она многое могла представить, но только не это. — Джеймс, — прошептала она. — Но он всего лишь ребенок, которому чуть больше года.

— Ваше величество, конфедерация лордов провозгласит его королем Шотландии.

— И назначит регентство! — с горечью добавила она. — Ребенок ничем не сможет помешать им на их пути, не так ли?

— Ваше величество…

Она устало отвернулась:

— Я слишком больна для таких дел, — сказала она. — Как жестоко с их стороны посылать мне подобные требования… сейчас. Неужели они не могут позволить мне спокойно пожить еще несколько недель, чтобы я могла восстановить мои силы?

Мелвиль молчал. Он был тронут ее тяжелым состоянием. Любому мужчине было трудно устоять перед Марией. Ее красоту не могло разрушить нечего, но привлекала не только ее красота: в ней была какая-то беспомощность, хрупкость, она была совершенно женственной, сочетая в себе все, что больше всего притягивало мужчин.

Он должен был сдерживать себя, чтобы не отказаться от собственных принципов и не предложить ей свою помощь. Он мог бы сказать ей, что кое-кто из знати планировал освободить ее. Что Хантли, предводитель католиков и северной группировки, был готов прийти к ней на помощь со своими шотландскими горцами. Что с ним были Флеминг, Аргайл, Геррис и другие. Но если бы он поступил так, то это только усилило бы ее сопротивление, а его послали в Лохлевен совсем не за этим.

Мария печально спросила:

— Сэр Роберт Мелвиль, разве я не всегда честно вела себя с вами? Почему же вы оказались среди моих врагов?

— Ваше величество, если бы в моих силах было помочь вам…

Она отвернулась от него и протянула белую руку, совершенной формы, но очень хрупкую.

— Вы можете помочь мне, — сказала она. — Вы можете передать записку моим друзьям. Конечно, у меня еще есть друзья. Флеминги… Сетоны. Я всегда смогу положиться на них. Мэри Флеминг и Мэри Сетон были мне как сестры. Где мой брат? Почему я не могу увидеться с ним? Я не верю, что он будет действовать против меня.

— Я не могу никому передать послание от вас за пределами Лохлевена. Я прибыл сюда только посоветовать вам принять это предложение, поскольку это единственное, что вам остается.

— Отречение! — повторила она.

Мелвиль шагнул ближе к постели и украдкой посмотрел через плечо.

— Ваше величество, если сейчас вы подпишете формальное отречение, а потом сбежите отсюда… Вы всегда сможете отказаться от этой подписи, сославшись на то, что подписали его под принуждением.

Она резко взглянула на него:

— И это ваш совет?

Он не ответил, но опустил глаза.

— Откуда мне знать, кому я могу доверять? — требовательно спросила она.

Мелвиль, казалось, внезапно принял решение:

— Ваше величество, могу я говорить откровенно?

— Меня бы это порадовало.

— Я уверен, что Шотландия была бы счастлива видеть вас на троне, если бы вы развелись с Ботуэллом.

— Развестись с моим мужем!

— Шотландия никогда не примет ни его, мадам… ни вас, пока вы будете оставаться его женой.

— Я — его жена. Этого ничто не может изменить.

— Этот нечестивый брак должен быть расторгнут. Только если вы готовы взойти на трон без него, вам будет позволено это сделать.

Мария молчала. Заговорить о нем означало бы живо представить его перед собой; она почти могла слышать его грубый смех, ощущать прикосновение его рук. «Ботуэлл, — подумала она, — где ты сейчас?» У нее закружилась голова от страстного желания почувствовать его плоть, прижимающуюся к ней.

— Это единственный выход, мадам. Я призываю вас осознать это, пока еще не слишком поздно.

— Где Ботуэлл? — спросила она, и у нее перехватило дыхание.

— Я слышал, что он на севере с Хантли.

— Тогда он собирает войска. Он придет освободить меня от моих врагов. Тогда настанет их черед приходить в отчаяние.

Мелвиль покачал головой.

— Вся страна против него. Шотландия покончила с ним в ту ночь, когда был убит Дарнли.

— Вы многого не понимаете.

— Пожалуйста, ваше величество, пообещайте мне, что вы подпишете акт отречения. Пообещайте мне, что вы отречетесь от Ботуэлла.

Мария скрестила руки и воскликнула:

— Вы просите меня развестись с отцом ребенка, которого я ношу. Я никогда не сделаю этого.

— Значит, вы ждете ребенка?

Мария опустила голову.

— Я с нетерпением жду его рождения, — сказала она. — Я страстно желаю иметь живое существо, напоминающее мне о нем.

Мелвиль печально посмотрел на нее. Была ли еще когда-нибудь столь несчастная женщина? Свергнутая со своего трона! Верная убийце, дитя которого она носит! Ее действительно надо уговорить подписать отречение.

— Пожалуйста, оставьте меня, — сказала Мария. — Я слишком слаба, чтобы заниматься государственными делами.

Совершенно огорченный, Мелвиль покинул ее апартаменты. Ему придется доложить о своем провале Линд сею и Рутвену.

В ту ночь Мария проснулась от боли. Она с тревогой позвала Джейн Кеннеди.

— Приведите ко мне моего аптекаря, — едва выговорила она. — Я умираю.

Проснувшийся аптекарь пришел к ней с Мари Курсель. Взглянув на свою госпожу-королеву, он обернулся к двум женщинам и, заломив руки, закричал:

— Королева смертельно больна.

Затем он опомнился и стал отдавать указания. Он хотел позвать врача, но Мария запретила ему.

— Я имею основания доверять только вам троим в этом замке. Сделайте для меня то, что сможете, а в остальном будем уповать на бога.

Аптекарь приготовил ей горячую микстуру, и когда Мария выпила ее, он шепнул Джейн:

— Чего можно ожидать! Она столько выстрадала. Это может повлиять на ребенка, которого она носит.

— Она в опасности? — шепотом спросила Мари Курсель.

Роды всегда опасны, а неестественные роды вдвойне.

Мария металась в постели, звала Ботуэлла и маленького

Джеймса, затем забормотала по-французски, явно в беспамятстве, в то время как Джейн и Мари стояли на коленях и молились, чтобы их госпожа выкарабкалась из нового испытания, как и из всех других. Их молитвы были услышаны, и до наступления утра Мария родила двух мертвых, близнецов.

— Она поправится при хорошем уходе, — заверил их аптекарь.

Мари и Джейн обменялись взглядами. «Близнецы Ботуэлла!» — подумали они. Им хотелось надеяться, что эта потеря его детей положит конец его связи с Марией.

После выкидыша Мария не оставляла своей постели. Она чувствовала себя слабой физически, но, как ни странно, могла теперь рассматривать будущее в ином свете.

Она оплакивала потерю близнецов и думала о них постоянно. Его близнецы. Она не могла не думать, насколько они могли бы походить на него, и содрогалась, размышляя о том, каким могло стать их будущее.

Но она переставала быть безучастной. Теперь, уже не будучи беременной, она обратила свои мысли на возможности побега, а желание вновь отвоевать свою корону разгорелось сильнее, чем когда-либо с тех пор, как ей пришлось отступить у Карберри Хилла.

Она лежала в постели, наблюдая за дикими гусями, летящими через озеро, прислушивалась к шагам часового за окном и то и дело задумывалась о том, находится ли до сих пор в замке тот мальчик с выразительным лицом, пытавшийся сказать ей своим взглядом то, в чем опыт длительного пребывания при французском и шотландском дворах научили ее разбираться. Пока она лежала так, в комнату вошла Джейн Кеннеди и сказала ей, что Мелвиль снова в Лохлевене и что теперь он вместе с Линдсеем и Рутвеном требует, чтобы их немедленно проводили к королеве.

— Я приму их, — сказала Мария; и через несколько минут они уже были у ее постели.

Мелвиль выразил сожаление по поводу того, что она все еще больна, и надежду, что она вскоре поправится.

Она кивнула в знак признательности за его добрые пожелания, но ее глаза устремились на сверток, который он принес, в котором, как она догадалась, находились документы, касающиеся отречения. Взгляд ее карих глаз ожесточился, когда она заметила устремленный на нее недобрый взгляд черных глаз Линд сея.

— Я думаю, что знаю, чему я обязана вашим приходом, милорды, — произнесла она с едва уловимым сарказмом.

— Сэр Роберт Мелвиль уже ознакомил вас с желаниями конфедерации лордов, — начал Линдсей.

— Но это же не мои желания, — отпарировала королева.

— Вы поймете, мадам, что в свете вашего теперешнего положения ваши желания не имеют особого значения.

Его тон был оскорбительным, и это подавляло ее. Должно быть, Линдсей твердо верил, что ее надежды на побег слишком ничтожны, раз он так неуважительно обращался с ней. Как она ненавидела его! Она обратилась к Мелвилю:

— Я дала вам ответ, когда вы в прошлый раз посетили меня. Неужели вам необходимо снова причинять мне страдания?

— Боюсь, что так, ваше величество, — успокаивающе ответил Мелвиль — Мне хотелось бы посоветовать вам, и я уверен, что это в ваших интересах, подписать акт отречения.

— Подписаться, что я отказываюсь от моего трона? Я не могу понять, какая мне польза от этого.

— Ваш сын взойдет на трон, как вы и полагали, что он когда-то сделает это.

— Но этот день еще слишком далеко, — горячо возразила она и удивилась собственной пылкости; ведь еще совсем недавно она желала только смерти.

Мелвиль подошел к ней поближе, как если бы собирался сказать ей что-то, чего не должны были услышать остальные.

— Мадам, — произнес он, — для вас будет лучше подписать. Это мнение ваших друзей.

— А кто мои друзья? — с горечью спросила она. — Где они?

Мелвиль вытащил свою шпагу и положил ее на постель.

Затем вынул из ножен письмо. Он протянул его ей и прошептал:

— Оно от сэра Николаса Трокмортона, посла королевы Англии, как вам известно, ваше величество. Он сейчас в Эдинбурге и сказал мне, что его государыня глубоко шокирована нанесенным королевскому достоинству оскорблением, которым считает заключение вас в эту крепость.

— Я рада слышать это, — ответила Мария. — Я ожидала этого.

— Сэр Николас Трокмортон написал это от имени вашей царствующей кузины. Я умоляю вас прочесть это.

Мария прочла документ, который предупреждал ее, что она окажется в опасности, если не подпишет акт отречения. Она должна позаботиться о собственной безопасности, и королева Англии не сомневалась, что вскоре она освободится от своих врагов. Тогда она сможет правомерно отказаться от своей подписи, сославшись на то, что в тюрьме ее силой заставили подписать этот документ.

Она подняла взгляд на Мелвиля, который выжидательно следил за ней.

— Вы думаете, что королева Англии — мой друг? — спросила она.

— Я думаю, что королеву Англии глубоко тревожит оскорбление, нанесенное кому-либо из членов королевской семьи.

— Тогда в данный момент она должна быть глубоко встревожена, — с горечью отпарировала Мария.

— Ее совет весьма весом, ваше величество. Я могу заверить вас, что если вы отречетесь от Ботуэлла, то многие благородные жители нашей страны готовы бороться на вашей стороне до тех пор, пока не вернут вам все, что вы потеряли. Атол дал мне это кольцо с бирюзой. Он говорит, что вы однажды подарили его ему, и он очень дорожил им. Он посылает его вам как знак своей преданности.

Она взяла кольцо с бирюзой и посмотрела на него.

— Такой жест мало что может означать, — проговорила она.

— Мэйтленд Летингтонский однажды получил это украшение от вас. Он также посылает его в доказательство своей верности.

Мелвиль положил ей на ладонь овальный брелок из золота с эмалью. На нем была выгравирована эзоповская мышь, освобождающая льва.

Она улыбнулась, припомнив, по какому поводу она подарила брелок Мэйтленду. Незадолго до этого он женился на ее дорогой Мэри Флеминг, и она была рада видеть счастье Мэри. Но сейчас она подумала о Мэйтленде, который совсем недавно, не откликнувшись на ее зов о помощи, перешел на другую сторону улицы.

— Эти жесты внимания не впечатляют меня, — сказала она. — Они могут ничего не означать.

К постели подошел высокомерный и нетерпеливый Линдсей.

— Давайте же, — произнес он, — давно пора вам поставить свою подпись под этим документом.

— Я не соглашалась его подписывать, — напомнила ему Мария.

— Прочтите документ! — приказал Линдсей.

— Я отказываюсь даже смотреть на него, — возразила Мария.

Глаза Линдсея сверкнули на его темном лице.

— Мадам, — тихо произнес он, но таким тоном, который подчеркивал, что он действительно продумал каждое слово, — вы немедленно встанете с постели. Вы сядете за стол. Там вы подпишите акт отречения в пользу вашего сына.

— А если я откажусь?

Линдсей обнажил шпагу. Жест был выразительным.

— Вы хладнокровно убьете меня? — потребовала ответа Мария.

— Мадам, у меня закипает кровь от этого промедления. Давайте же, вставайте с постели.

Он приблизил шпагу к ее горлу, и она прочла твердое намерение в его глазах. Она посмотрела на Мелвиля и Рутвена, но они не ответили на ее взгляд.

«Он сделает это! — подумала она. — Он пришел сюда, чтобы сказать: подпиши или умри!»

Она беспомощно огляделась вокруг; она была на острове, вдали от всех друзей, которые у нее еще могли остаться. До нее донесся крик дикой птицы. «Они убьют меня так же, как раньше убили многих. Возможно, они зароют мое тело под одной из каменных плит во дворе или под редко используемой лестницей».

Теперь, когда смерть была так близко, ей страстно захотелось жить; это желание было сильнее того, которое она испытывала к Ботуэллу; ей хотелось убежать, вновь заполучить свой трон, наказать этих людей, которые осмелились унизить ее королевское достоинство.

Она потянулась за халатом. Они отослали из комнаты

Джейн Кеннеди и Мари Курсель, поэтому никто не мог помочь ей. Рутвен взял халат и накинул ей на плечи, при этом она заметила его горящий взгляд; он хотел ей что-то сказать, но она не могла точно представить, что именно. Возможно, это было чисто плотское желание. Но это все-таки ее немного успокоило.

Она поднялась с постели, но поскольку она все еще была слаба, Мелвиль предложил ей свою руку. Она почувствовала его пальцы на своем запястье, и ей показалось что-то заверительное в его прикосновении. Ее врагом был только Линдсей, с его горящими черными глазами и шпагой наготове.

Ей дали перо в руки; она села и прочла документ. Как только она подпишет его, она перестанет быть царствующей королевой. У Шотландии появится король — Джеймс Стюарт, сын Марии Стюарт и Дарнли.

Мария хотела закричать, что отказывается, но над ней стоял Линдсей с обнаженной шпагой. Она подписала отречение и отбросила перо. Затем встала, повернувшись лицом к Линдсею, который с победоносной усмешкой убирал свою шпагу. Она почувствовала приближение истерики.

— Меня вынудили к этому! — закричала Мария. — Вы держали шпагу у моего горла и заставили меня подписать. Разве это справедливо? Уверяю вас, милорд, что когда я окажусь на свободе, то первое удовольствие, которое я доставлю себе, это увидеть вашу голову отделенной от вашего тела. И говорю вам: эти документы, на которые я под принуждением поставила свою подпись, не имеют никакого значения. Я подписала их под угрозой смерти и не считаю свою подпись действительной. Не думайте, что у меня совсем нет друзей. Я не всегда буду оставаться вашей узницей. И тогда… милорд… берегитесь.

Продолжая улыбаться, Линдсей проговорил:

— Так, значит, вы не думаете, что надолго останетесь нашей узницей? Если за этими словами кроется хоть капля правды, нам следует удостовериться, что ваши тюремщики удвоили меры предосторожности. И как один из этих тюремщиков, я заверяю вас, мадам, что я выполню свой долг по отношению к Шотландии.

Рутвен сказал:

— Королева больна. Я помогу ей лечь в постель.

Он обнял Марию и твердо поддержал ее. Он, несомненно, хотел что-то сообщить ей. Если бы она не чувствовала себя настолько больной, то поняла бы его. Может быть, он хотел ей сказать, что он ее друг?

Она с трудом дошла до постели; она чувствовала себя больной, у нее кружилась голова. Она смутно различала голоса, как бы доносившиеся издалека, — Рутвена и Мелвиля.

— Королева теряет сознание. Надо прислать к ней ее горничных.

А когда она открыла глаза, то увидела, что Линдсей, Рутвен и Мелвиль ушли, а у ее постели стоят Джейн, Мари и аптекарь-француз.

Мария быстро поправлялась с помощью своих фрейлин и аптекаря. Ее гнев против тех лордов, которые заставили ее подписать отказ от своих прав, был настолько силен, что послужил как бы опорой в ее слабости.

— Какая наглость! — неистовствовала она. — Как они посмели! Джейн, Мари… Линдсей держал шпагу у моего горла. Но пусть будет уверен, что не избежит моего гнева.

Фрейлины обменялись взглядами. Они радовались, увидев возбуждение своей госпожи. Все что угодно лучше, чем та безучастность, которая охватила ее с момента приезда в Лохлевен.

— Я не останусь здесь навечно, — продолжала Мария. — У меня есть друзья…

— Ваше величество, вам надо набраться сил, — предупредила ее Джейн. — Когда придет время покинуть это ужасное место, вы должны быть здоровы.

— Ты права, Джейн, — ответила королева. — Мой летаргический сон окончен.

Ей принесли еду, и она все съела. Потребовав зеркало, она изучала свое лицо долго и внимательно — внимательнее, чем когда-либо с момента ее заключения в крепость. Исчезла ее бледность, и к ней возвращался нежный цвет ее лица, восстанавливая ее красоту; ее прекрасный рот больше не искажала грусть; слегка раскрытые губы приоткрывали ровный ряд совершенно белых зубов. Ее глубоко посаженные карие глаза удлиненной формы блестели, сверкали от недавнего гнева, смешанного с обретенной вновь надеждой; ее каштановые волосы, ниспадавшие на плечи, вновь обретали свой блеск.

Она поднялась с постели и немного прошлась, опираясь на руку Джейн. Затем постояла у окна, вглядываясь в пространство за озером. Она могла разглядеть на материке смутные очертания далеких гор и лесов. Всего небольшая полоска воды отделяла ее от свободы.

«Где-то на материке, — размышляла она, — есть друзья, которые помогут мне».

Наступили сумерки. За окном патрулировали часовые. С наступлением ночи двое других сменят их на посту. Линдсей собирался предпринять все меры, чтобы она не смогла убежать.

Мария чувствовала себя намного лучше. Она верила, что скоро станет свободной. Всю жизнь она быстро оправлялась от своих несчастий, потому что оптимизм был одной из самых сильных черт ее характера, и надеялась, что так будет всегда. Она редко теряла надежду — дни и ночи после Карберри Хилла были одним из таких периодов. Но лишиться сразу королевства, любимого человека и самого любимого на свете существа — сына-младенца — это было слишком даже для ее неунывающей натуры.

Теперь она могла оглянуться на свое отчаяние и сказать: «Всегда есть надежда. Всегда надо надеяться». На протяжении всей ее жизни — за исключением веселого и романтичного периода при дворе Франции — возникали неприятности. И даже во Франции всемогущая Екатерина Медичи стала ее врагом с того момента, когда они впервые увидели друг друга.

И теперь появилась надежда. Где-то в Шотландии ее друзья ждали момента, чтобы помочь ей. Она верила, что найдет их.

Джейн была права, когда сказала, что ей надо восстановить силы. Глупо лежать в постели и отказываться от еды. Когда она почувствует себя достаточно хорошо, к ней вернется ее природная живость, хорошее настроение, вера в судьбу. Она снова будет счастлива. Шотландия вновь будет принадлежать ей. А Ботуэлл?

Теперь, когда она стала спокойнее, она могла оглянуться и более трезво посмотреть на тот бурный период своей жизни. С Ботуэллом она достигла эмоционального пика, какого не испытывала никогда прежде. Через него она познала дикую радость и дикое отчаяние. Никогда не будет такого, как он, и если бы завтра он вернулся, она стала бы полностью его рабыней. А может, рабыней желаний своего тела? С ним она испытала такие чувственные наслаждения, о существовании которых даже не подозревала, такое эротическое блаженство, которое не могло не сопровождаться унижением и отчаянием. И того и другого досталось на ее долю слишком много, чтобы не подумать: стоит ли что-либо той цены, которую мы за это платим.

Но с тех пор, как она заставила себя осознать, что она королева, которой надо сражаться за свое королевство, образ Ботуэлла немного померк. Довольно. А в свое время, если когда он и вернется к ней, то, возможно, найдет другую, умную женщину, умеющую здраво рассуждать, такую, которая, приветствуя его как мужа, попросит помнить о том, что она — его королева.

Но пока Ботуэлл далеко — она даже не знала где. А она оставалась узницей в Лохлевене. Ее первой задачей было убежать, и если ей суждено вырваться из этой крепости, то для этого понадобится максимальная сообразительность. Она не сможет добиться желаемого, мечтая о чувственном наслаждении и о Ботуэлле.

Мария поднялась с постели и запахнула на себе халат. Она становилась сильнее и уже могла ходить по комнате, не опираясь на руку Джейн или Мари.

Она раздумывала о том, усилят ли ее охрану, когда она выздоровеет, и вдруг заметила, что дверь ее комнаты медленно и осторожно открывается. Пораженная, она плотнее запахнула халат и, увидев вошедшего, воскликнула:

— Рутвен!

Рутвен нерешительно вошел в комнату. Он остановился перед ней и опустился на колени.

— Ваше отношение ко мне изменилось, раз вы пришли сюда со своими друзьями-предателями.

Он поднял глаза к ее лицу, и теперь она поняла их выражение. Это рассердило ее, и в то же время она почувствовала ликование. Доведенная до отчаяния, она забыла о силе, которой всегда обладала, делая мужчин своими рабами. Рутвен встал на ноги.

— Ваше величество, — сказал он, — если бы вы только знали, как я страдал из-за моего участия в этом!

Мария отвернулась от него и села возле окна. Рутвен обратился к ней:

— Ваше величество, не показывайтесь стражникам. Будет лучше, если нас не увидят… вместе.

— Вы хотите что-то сказать мне? — спросила она, встав и отойдя в ту часть комнаты, которая не была видна снаружи. Рутвен принес стул, и она села.

— Я могу ездить туда и обратно между материком и замком, ваше величество, — сказал он.

Ей захотелось громко рассмеяться. Разве она не знала, что ей предложат какой-нибудь способ побега?

— И у меня есть друзья на материке… — прошептала она.

— Сетон, Флеминг, Геррис… — перечислил он.

— Хантли, — добавила она. — Ботуэлл.

— Они на севере, ваше величество. Есть другие, ближе… недалеко от этого острова, на материке за озером.

— И у вас есть план, как помочь мне убежать из этой тюрьмы?

— Нет… пока нет, ваше величество. Я хотел поговорить с вами о таком плане.

— Сначала скажите мне одну вещь. Почему вы решили перейти на другую сторону?

Рутвен молчал. Он был родственником Дарнли и присоединился к тем аристократам, которые решили отомстить за убийство. Он выступал против королевы у Карберри Хилл. Ее противники посчитали его в достаточной степени ее врагом, чтобы поручить ему и Линдсею препроводить ее из Эдинбурга в Лохлевен. А теперь он был готов предать своих друзей ради нее.

Она должна быть осторожной. Но поскольку существовало так много мужчин, готовых служить ей, то она задала этот вопрос Рутвену только для того, чтобы он мог подтвердить то, что, как ей казалось, она и так знала.

— Мне было очень больно видеть, как обращаются с вами, ваше величество.

— Но вы не подали и виду, когда Линдсей держал шпагу у моего горла.

— Если бы он попытался причинить вам зло, я убил бы его. Я сдержал своей гнев, потому что решил, что смогу лучше услужить вам тайно.

— И как вы собираетесь служить мне?

— Выполняя ваши приказы.

— Как я могу доверять вам?

Рутвен сделал шаг к ней. Она была поражена, когда он поднял ее со стула и, прижавшись губами к ее губам, страстно поцеловал ее. Она попыталась вырваться в гневе, но была еще так слаба, что оказалась беспомощной в его руках.

— Вы… наглец, — выпалила она.

— Я люблю вас, — сказал Рутвен. — Я боролся с этим, но тщетно. Я выручу вас из этой тюрьмы. Я посажу вас на трон. Правду говорят, что вы — самая желанная женщина в Шотландии. Я бы даже сказал, во всем мире…

— Я приказываю вам отпустить меня, — закричала она.

Но он засмеялся над ней. Он запомнил слухи о том, как Ботуэлл отмел ее протесты. Она была королевой — это правда, но она была совершенно женственной. Именно покорность Ботуэллу привела ее в такое состояние. Она не была предназначена на роль одинокой правительницы, как Елизавета по ту сторону границы. Прежде всего ей была уготована роль женщины. И только по воле случая она была еще и королевой. Ботуэлл покорил ее; то же сделает и он. Его нетерпеливые руки скользнули по халату, и она в панике закричала:

— Джейн! Мари! Где вы?

Но его рука уже закрыла ей рот. Он решил повторить сцену в доме Бучанана, когда Ботуэлл вошел к ней без доклада и сорвал одежды с ее трепещущего тела. Но все было совсем иначе. Воспоминания о Ботуэлле были живы, и это был не Ботуэлл.

— Мария, — задыхаясь, воскликнул он, — не зови их сюда. Это испортит все наши планы. Если узнают, что мы с тобой любовники…

С большим усилием она оттолкнула его, и хотя он все еще держал ее в своих объятиях, их лица уже не были рядом.

— Вы наглый дурак! — воскликнула она. — Неужели вы думаете, что я взяла бы вас в любовники? Неужели вы думаете, что вы просто должны были ворваться в мою комнату и оскорбить меня, чтобы я стала умолять вас о покровительстве? Вы, должно быть, сошли с ума, лорд Рутвен. И если вы не уберете от меня ваши руки, я закричу и позову на помощь. Я расскажу господину Линдсею, что вы сделали… что вы сказали мне.

Он не отпускал ее; он снова схватил и прижал ее к себе, и она почувствовала, как его лицо плотно прижалось к ее лицу. Она попыталась схватить его за волосы, но он только дико засмеялся.

— Разве я многого прошу? — прошептал он. — Я освобожу вас. Я прошу только немного любви.

— Моя любовь никогда не будет принадлежать вам, лорд Рутвен.

Она вырвалась из его объятий и побежала к двери. Он оказался там раньше ее, преграждая ей путь.

— Вы ведете себя как скромная девственница, — недовольно произнес он. — Вся Шотландия знает, что это не так.

Лицо Марии стало ужасно бледным, и ее трясло от гнева.

— Я любила мужчин, — спокойно сказала она, — и мужчины любили меня. Я никогда не предлагала себя ради выгоды, милорд Рутвен. Вы ошиблись. Вы посягнули на личную жизнь королевы, а не какой-то проститутки. Сейчас же уходите. Хорошо, если я больше никогда вас не увижу. Тогда мне будет легче забыть ваше поведение этой ночью. Вам будет трудно, если я, сбежав из этой тюрьмы, припомню это.

Она выглядела так величественно, что Рутвена охватил ужас от содеянного. Он принялся извиняться:

— Простите меня, ваше величество. Боюсь, моя любовь к вам оказалась сильнее разума.

— Уходите, — сказала она. — И если вы хотите доставить мне удовольствие, держитесь от меня подальше.

Он поклонился и вышел, а она прислонилась к двери; ее сердце бешено колотилось, и она все еще дрожала. Она с трудом добралась до постели и легла.

Она думала: «На сей раз мне удалось усмирить его, но ведь могут быть и другие?»

Джейн и Мари в будущем должны спать в ее апартаментах. Иначе она никогда не будет чувствовать себя в безопасности от посягательств тех, кто должен охранять ее.

«Я должна бежать, — сказала она себе. — Должен быть кто-то, кто поможет мне… без таких условий, какие предъявил Рутвен».

Мария в полудреме лежала в постели. Джейн спала у нее в ногах, а Мари на настиле на полу. Она не объяснила им причины, почему настояла на этом, но они догадались, что ее потревожил чрезмерным вниманием кто-то из мужчин этого дома; теперь они считали это неизбежным, поскольку ее красота восстанавливалась вместе с ее здоровьем.

Внезапный взрыв разорвал тишину. Джейн и Мари вскочили, вскрикнув от изумления, потому что комната озарилась красным светом.

Королева села в постели, откинув назад свои пышные волосы.

— Шотландские горцы пришли освободить свою королеву! — воскликнула Джейн.

— Неужели? — возбужденно произнесла Мария; а когда она поднялась с постели и Джейн подбежала к ней, чтобы помочь ей одеться, послышался еще один взрыв.

Мари оказалась у окна. Небо ярко светилось, а в воздухе стоял запах дыма. Возле озера горел огромный костер, й она увидела людей около него — солдат с пиками и алебардами.

Затем снова раздался взрыв.

— Это салют в замке, — сказала она. — Что это значит?

— Кажется, ваше величество, — предположила Мари, — они празднуют какое-то великое событие.

— Я должна знать что, — настаивала Мария.

Она подошла к двери своей камеры; часовой, стоявший за дверью, тотчас повернулся к ней, и она спросила:

— Кажется, празднуется какое-то великое событие. Я бы хотела знать, что именно.

Человек опустил глаза к ее ногам в бархатных тапочках, которые выглядывали из-под ее халата. Было что-то оскорбительное в его манерах, чего он даже не пытался скрывать.

— Коронация короля Шотландии, — ответил он ей. Он был в плохом настроении, потому что не мог принять участие в празднестве; он должен был оставаться у этой двери и охранять узницу. «А кто она такая? — спрашивал он себя. — Просто шлюха, если верить слухам — шлюха и убийца». Ему отказано в удовольствии, которым наслаждаются его приятели, — и все из-за нее.

Правда, он вполне прилично выпил вина, которое принес ему один из приятелей, а напившись, почувствовал себя парнем хоть куда, и его все больше раздражало то, что он должен охранять эту женщину.

— Коронация короля Шотландии, — ошеломленно повторила Мария.

— Именно так я и сказал, — грубо ответил солдат.

Мария не слышала шагов на лестнице, и она была поражена, когда голос произнес:

— Ты забыл, что обращаешься к королеве!

Взглянув вверх, она увидела юного Дугласа — того, с честными глазами и с искренним, открытым лицом. Солдат слегка изменил позу, а молодой Дуглас продолжал:

— Стой по стойке смирно, когда королева обращается к тебе.

Солдат повиновался. Молодой человек шагнул вперед и поклонился.

— Ваше величество, я надеюсь, вас не оскорбили недостаточным почтением.

— Я уже привыкла к такому обращению с тех пор, как вошла в этот замок, — ответила она.

— Тогда я прошу прощения за всех, кто не вел себя с достаточным почтением по отношению к вам, ваше величество.

Она улыбнулась, а молодой человек сказал солдату:

— Ты можешь присоединиться к твоим друзьям. Я подежурю вместо тебя.

— Сэр, — начал солдат, — мне приказали…

— Теперь приказываю я. Иди и присоединись к пирующим.

— Если вы возьмете на себя ответственность…

— Я беру.

Солдат отдал честь и ушел. Мария взглянула на молодого человека и снова улыбнулась. Он не приближался к ней, а стоял, глядя на нее, как будто не был уверен, не сон ли это. Властные манеры, которыми он воспользовался, обращаясь к солдату, исчезли. Сейчас он казался очень юным.

— Благодарю вас, — произнесла Мария. — Теперь я меньше чувствую себя узницей.

— О… моя самая прекрасная королева… если бы только я мог сделать что-либо, лишь бы помочь вам!

— Вы уже кое-что сделали.

Он разочарованно пожал плечами.

— Мне бы хотелось доказать вашему величеству…

— Пожалуйста, расскажите мне, что происходит.

— Они празднуют коронацию вашего сына в Стирлинге. Они называют его королем Шотландии Джеймсом VI.

— Этого следовало ожидать. Я подписала свое отречение… со шпагой, приставленной к горлу!

— Как они посмели! — прошептал он.

— Они осмеливаются на многое, когда уверены, что им нечего бояться. Я одна, без друзей и нахожусь в их власти.

— У вас есть друзья, ваше величество.

— Кто вы?

— Джордж Дуглас… к вашим услугам… сейчас и до конца моих дней.

— Благодарю вас, Джордж Дуглас. Сегодня я усну более счастливой, зная, что в этих стенах у меня есть такой друг.

Тогда он подошел к ней и, опустившись перед ней на колено, поднял край ее платья и поцеловал его.

— Поднимитесь, Джордж Дуглас, — сказала она. — Если кто-нибудь узнает, что вы — мой друг, они насторожатся. Они не хотят, чтобы у меня были друзья.

— Во мне вы имеете друга, который готов умереть ради вас.

— Странно, но я могу поверить вам после столь краткого знакомства. Я прожила всю жизнь среди льстецов и обманщиков. Мужчины говорили, что умрут за меня, но когда фортуна отворачивалась от меня, они оказывались кем угодно, только не моими друзьями. Сколько вам лет?

— Восемнадцать, ваше величество.

— По-моему, это не слишком много. Мне еще нет двадцати пяти, но я кажусь себе ужасно старой. Именно опыт старит нас, а я уже так много испытала в жизни.

— Ваше величество, с того момента, как вас привезли в замок, я мечтал служить вам. Если у вас есть какое-либо желание или поручение…

— Есть только одно, чего я желаю больше всего: покинуть это место.

— Я бы с радостью отдал жизнь, чтобы исполнить это желание.

— Спасибо. — А затем мягко повторила: — Я верю вам.

Они ненадолго замолчали, глядя друг на друга, и после недавней сцены с Рутвеном, ее потянуло к этому молодому человеку сильнее, чем это могло бы произойти при иных обстоятельствах. На нее бросали так много выразительных взглядов, что она воспринимала восхищение как должное. Уж сколько времени она помнила страстные взгляды мужчин, желавших ее. Она научилась использовать мужчин в своих интересах; но взгляд этого юноши напомнил ей первого мужа, Франсуа, короля Франции, ставшего ее покорным и обожающим рабом с того дня, как они встретились, когда им обоим было по шесть лет. Она почувствовала огромное желание вернуться в те счастливые дни, когда она была любимицей французского двора, когда все, за исключением наводящей ужас Екатерины Медичи, обожали ее и старались баловать изо всех сил.

Поскольку он, казалось, все еще пребывал в дымке восторга, она продолжила:

— Вы вдохнули в меня новую надежду. Когда я услышала салют и узнала, по какому он поводу, то испытала глубокое отчаяние. Амбициозные люди посадили ребенка на трон, чтобы править самим. Но вы поможете мне. Мы разработаем план вместе…

— Вместе… — в экстазе пробормотал он.

— Послушайте, — произнесла она.

Она услышала звуки сердитых голосов и торопливых шагов.

Сэр Вильям говорил:

— Дурак! Как ты смел покинуть свой пост?

Мария шепнула:

— Будет лучше, если они не увидят, что мы разговариваем с вами… мой друг.

Она быстро вошла в свою комнату, закрыв за собой дверь.

Сэр Вильям, с побагровевшим от гнева лицом, предстал перед своим братом. За ним с виноватым видом следовал солдат.

— Что это значит? — закричал сэр Вильям.

— Парню очень хотелось присоединиться к пирующим. Я решил дать ему небольшую передышку, — ответил Джордж.

— Ты — юный идиот! — воскликнул сэр Вильям. — Ты рассуждаешь так, как будто мы по ночам охраняем какого-нибудь пьяного солдата. Ты что, не понимаешь, кто наша узница и почему… в такой момент она могла попытаться убежать? И ты отослал часового развлекаться!

— Пока я постою вместо него.

— Ты просто юный филантроп! — пробурчал сэр Вильям. Он открыл дверь комнаты королевы и, заглянув, увидел узницу с двумя ее фрейлинами, смотревшими сквозь окно с решеткой.

Мария сказала:

— Добрый день, сэр Вильям.

Сэр Вильям ответил на приветствие и закрыл дверь.

— Стражники, покинувшие свой пост, расплачиваются за это жизнью, — предупредил он солдата. — Тебе повезло, что у меня сегодня хорошее настроение.

Солдат молчал, стоя по стойке смирно.

— Пойдем со мной, — сказал Вильям брату.

Он поднялся с ним на этаж выше в маленькую комнату. Там сэр Вильям очень строго заговорил с ним, напомнив о важности охраны королевы, о попытках, которые вполне могут быть предприняты, чтобы помочь ей бежать. Джордж поступил глупо. Как, он считает, поступил бы с ними сводный брат Морэй, если бы по их глупости Марии удалось бежать? Их жизни не стоили бы ни гроша.

Джордж не очень-то прислушивался. Он вспоминал о том, как королева стояла, улыбаясь ему. Ее длинные каштановые волосы ниспадали ей на плечи. Ее глубоко посаженные глаза, чуть темнее ее волос, были меланхоличными и печальными, когда он увидел ее разговаривающей с солдатом. И как они засверкали от удовольствия, когда он сказал ей о своей преданности! Он думал об этом утонченном лице, совершенной овальной формы, с прямым носом, подвижным ртом и белыми зубами, которые виднелись, когда она смеялась.

Он влюбился. Эта мысль заставила его содрогнуться от восторга. Быть влюбленным для него означало совсем иное, чем для Рутвена. Он жаждал доказать свое рыцарство; он хотел отдать свою жизнь за нее. Она стала его первой любовью, и он был уверен, что и последней.

— Ради бога, не веди себя больше так глупо, — сказал сэр Вильям.

— Нет, брат, — ответил он, не думая о том, что говорит, а мечтая только о ней.

— Тогда уходи и запомни это, — рявкнул сэр Вильям.

Джордж вышел из комнаты брата и направился к себе. Он

бросился на кровать и стал перебирать в уме все случившееся. Он помнил каждое слово, сказанное ею. Скоро — очень скоро — он отставит эти восхитительные воспоминания и должен будет приступить к разработке плана.

Дверь его комнаты тихонько отворилась; вошел Вилли и встал у края постели.

— Ваше величество, — передразнил он, — я бы с радостью отдал жизнь, чтобы исполнить ваше желание.

Джордж с тревогой уставился на дерзкого сорванца.

— Где ты был?

— Какие слова! — Вилли изобразил глубокий поклон. — С того момента, как вас привезли в замок, я мечтал служить вам.

Джордж вскочил с постели, но Вилли оказался проворнее.

Он уже выбежал из комнаты, и до Джорджа донесся его удаляющийся издевательский смех.

Не было смысла преследовать его. Никто никогда не мог угадать, куда направится Вилли. Но что именно он успел подслушать? И как он поступит, зная их разговор?

Джордж вернулся в комнату и бросился на постель. Он не верил, что ему стоит опасаться Вилли. Между ними всегда существовала невидимая связь. Они были друзьями. Он часто помогал Вилли избежать наказания. Они никогда не говорили об этой связи, но она была, и они оба знали это.

Вилли хотел только поиздеваться. Он никому не скажет о том, что слышал разговор между Джорджем Дугласом и королевой.

Дверь снова отворилась, и появилось насмешливое лицо Вилли.

— Вилли, — окликнул Джордж, не вставая.

Вилли был начеку, готовый убежать.

— Да, Джордж Дуглас?

— Ты никому не скажешь о том, что слышал?

Вилли приложил палец к губам и принял глубокомысленный вид.

— Это важно. Это действительно важно.

Вилли состроил одну из своих гримас и сказал:

— Да, но она — красотка. Джордж Дуглас, ты не единственный, кто так думает.

Затем исчез, насвистывая.

На Вилли можно положиться. Джордж вновь погрузился в восторженные мечтания.

Настал один из счастливейших дней для Марии с момента ее заточения. В то утро прибыл большой сундук, присланный по приказу сэра Роберта Мелвиля.

Леди Дуглас и сэр Вильям пришли в ее комнату посмотреть, когда его станут распаковывать, испытывая подозрения насчет его содержимого.

У Марии поднялось настроение, пока она читала сопровождавшее посылку письмо от сэра Роберта Мелвиля, в котором говорилось, что, будучи уверенным в том, что она испытывает недостаток в удобствах, к которым привыкла, он высылает ей кое-что из Холируда.

Улыбаясь от удовольствия, Мария позвала Джейн Кеннеди и Мари Курсель.

— Посылка может означать только, что Мелвиль сожалеет о том, как обращался со мной, — объяснила она. — Он стремится дать мне понять, что не связывает себя с этим жестоким Линд- сеем. Это хороший знак.

В этот момент вошла леди Дуглас. Она не могла скрыть своего любопытства по поводу содержимого сундука. Если бы она не знала, что заточение Марии так много значит для ее любимого сына Морэя, то все ее симпатии были бы на стороне королевы.

— Прошу вас, садитесь, леди Дуглас, — сказала Мария. — Я вижу, что вас не меньше, чем меня, интересует содержимое посылки.

— Я покорно прошу, ваше величество, простить меня за вторжение, — прошептала леди Дуглас, — но…

— Я понимаю, — сказала Мария. — Вы, как и все в замке, должны подчиняться приказам тех, кто правит нами.

Леди Дуглас с покорным видом пожала плечами. Она наслаждалась жизнью, но наиболее восторженным периодом для нее стал тот, когда она была любовницей отца Марии. После его смерти она вышла замуж за Дугласа Лохлевенского, и жизнь продолжала оставаться прекрасной.

У нее была большая семья, которой она посвящала себя целиком. Ей не грозило одиночество, и жизнь никогда не утратит для нее смысла, потому что всегда рядом окажется кто-нибудь из сыновей или дочерей, на ком ей можно сосредоточить свои помыслы. Она родила тринадцать детей — шестерых Джеймсу V и семерых Дугласу. Самым любимым для нее был Джеймс Стюарт, граф Морэй, человек великой судьбы; но с другими, вроде ее дорогого Джорди, жить было приятнее.

Что касается Марии, то от ее сходства с отцом у леди Дуглас теплело на душе всякий раз, когда она смотрела на нее, и к ней возвращались воспоминания, от которых она вновь чувствовала себя молодой.

Джейн Кеннеди склонилась над сундуком и вытащила черные бархатные туфли, отделанные мехом куницы.

Мария вскрикнула от восторга:

— О, как я рада снова видеть их!

Мари Курсель достала мантию из красного атласа, также отороченную мехом куницы.

Мария подхватила мантию и завернулась в нее.

— Я чувствую, что вновь оживаю, — объявила она.

Сэр Вильям, присоединившийся к матери, с сардоническим видом смотрел на это. Ему очень хотелось уйти, но как знать, что могло быть спрятано среди всей этой мишуры!

Леди Дуглас подошла к женщинам. Она заглянула в сундук и воскликнула:

— Сэр Роберт Мелвиль отобрал все со вкусом.

Мария взяла серое бархатное платье и приложила его к себе.

— Как давно я его не носила! — смеясь, сказала она. — Но теперь, надевая его, я буду испытывать большее удовольствие, чем когда-либо прежде. Что там еще, Джейн?

Роясь в сундуке, Джейн и Мари издали восторженный возглас, вытащив пару темно-красных рукавов, отделанных золотой каймой. Джейн возбужденно произнесла:

— Их можно прикрепить к этому камлоту… О, посмотрите! Вот еще один, с аксельбантами. Как мы будем великолепны!

— Дай мне посмотреть, Мари. — Мария взяла рукава и натянула их. Она захлопала в ладоши — Как мне благодарить Мелвиля за то, что он так все продумал? — спросила она со слезами на глазах.

Сэр Вильям с раздражением смотрел на них. «Хорошо, что королеву, которую так трогают безделушки, заставили подписать отречение», — подумал он.

Леди Дуглас достала черную бархатную накидку.

— Великолепно! — воскликнула она и обернула ею плечи королевы.

— Он не хочет, чтобы мы скучали без дела, — сказала Джейн, засунув голову в сундук. — Посмотрите, что я тут нашла. — Она вынула пакет с цветными шелковыми нитками.

— Мы сможем заняться вышиванием, — закричала Мари.

— А вот канва для вышивания и испанская тесьма, — воскликнула Джейн. — Посмотрите, какие расцветки!

— О, добрый мастер Мелвиль! — весело отозвалась Мария.

Сундук опустел, наряды были разбросаны по полу. Сэр Вильям пожал плечами и сделал знак матери остаться и просмотреть одежду более тщательно.

Леди Дуглас кивнула. Конечно, Мария поняла, почему она осталась, но эта женщина просто подчинялась указаниям, поэтому королева ничего не имела против нее.

— Я помогу вашим фрейлинам убрать наряды, ваше величество, — сказала леди Дуглас, своими искусными пальцами проверяя, не спрятана ли записка в черных бархатных туфельках.

Мария улыбнулась.

— Да, пожалуйста, — разрешила она. — Ах, какая разница, есть ли у меня наряды, если не перед кем в них показываться.

— Ваше величество считает жизнь здесь очень суровой?

— Боюсь, что это неизбежно.

— Мне очень хотелось бы сделать жизнь здесь легче для вас, ваше величество.

— Вы делаете все возможное, леди Дуглас, но я — узница, и это ничем не исправишь.

— Я попрошу, чтобы вам разрешили свободно ходить по замку и по острову. Теперь, когда вам намного лучше, вы, наверное, устаете от однообразия ваших апартаментов.

— Меня утомляет пребывание в плену, леди Дуглас, но я благодарю вас за доброту. При сложившихся обстоятельствах приятно осознавать, что кто-то старается сделать мое пребывание здесь более удобным. Ваш сын уже стал моим другом.

— Вильям сожалеет о том, что вынужден быть вашим надзирателем.

— Я имела в виду не Вильяма, а вашего младшего сына.

— Моего сына Джорджа, ваше величество? Значит, вы заметили его!

— Да, так как мне понравились его хорошие манеры.

Леди Дуглас радостно улыбнулась. Приятно слышать комплименты в адрес своих детей. Джордж был красивым мальчиком. Кто знает, возможно, королева не всегда будет узницей. Если она когда-нибудь вновь обретет власть, она вспомнит тех, кто радовал ее, пока она находилась в плену, и Джорджу может пойти на пользу то, что он снискал благосклонность королевы. Это было бы замечательно. Но, стоп, если королева вновь придет к власти, то это будет означать потерю власти для ее дорогого сына Морэя, а этого никогда не должно случиться.

Леди Дуглас вздохнула и вернулась к новым нарядам, которые Мелвиль по доброте душевной — а может быть, и из коварства — прислал на радость королеве.

В этот же вечер в семь часов, когда Мария ужинала в своих апартаментах, к острову причалила лодка, и на берег сошла самая важная персона. Джейн Кеннеди доложила Марии:

— Ваш брат в замке.

— Джемми! — воскликнула королева, и ее лицо засветилось от радости. Несмотря на все плохое, что она слышала о нем, ей всегда было трудно поверить в то, что он ей не друг.

— Он приехал повидаться с вами, — прошептала Мари.

Мария засмеялась.

— Я рада, что прибыли мои наряды. Мне не хотелось бы предстать перед Джемми в лохмотьях. Как смотрится этот камлот?

— Очень красиво с этими блестящими эполетами.

— Значит, теперь я больше похожа на королеву?

— Вы всегда выглядите как королева, независимо от того, что на вас надето.

— И у меня еще есть кому льстить мне! Я не могу дождаться, когда увижу Джемми. Он сразу же придет ко мне.

У меня предчувствие, что он не позволит мне оставаться здесь.

— Он приближается. Я уже слышу его шаги, — сказала Джейн.

Дверь отворилась, и на пороге появился Джеймс Стюарт, граф Морэй, незаконнорожденный брат королевы.

— Джемми, — воскликнула Мария и уже хотела броситься и обнять его, когда заметила, что он не один. Его сопровождали графы Мортон и Атол, и по их манерам она поняла, что это был не просто приход брата к сестре: это был визит будущего регента к свергнутой королеве.

Лицо Джеймса не выражало ничего. Она всегда подсмеивалась над ним, говоря, что он холодный, как рыба. А он гордился умением скрывать свои чувства. И теперь он стоял, выпрямившись во весь свой небольшой рост, и походил на своего отца только тем, что был рыжим.

Джеймс Дуглас, граф Мортон, тоже принадлежал к семейству Дугласов, был одним из самых близких друзей Морэя и его приверженцем. Марии не нравился этот человек. Она была уверена, что именно он организовал убийство Риццио; именно между ним и Атолом она вошла в Эдинбург после разгрома у Каберри Хилл. Это было неразумно со стороны Джеймса — прийти навестить ее в компании этих двух мужчин, навевавших ей такие горькие воспоминания.

— Я слышала, что ты приехал, Джеймс, — сдержанно произнесла она. — Я рада видеть тебя.

— Я находился поблизости от Лохлевена и не мог проехать, не нанеся визита.

— Теперь я всего лишь узница, Джеймс.

Джеймс чувствовал себя неловко. Ему очень хотелось поскорее покончить с этим визитом. Он твердо решил не оставаться с Марией наедине и поэтому настоял, чтобы Мортон и Атол сопровождали его, хотя они чувствовали себя столь же неудобно, как и он. Никто из троих мужчин не встречался взглядом с королевой. Она отлично понимала их смущение. Она чувствовала гнев, накипавший в ней против Мортона и Атола, но она помнила, как Джеймс играл с ней, когда она была ребенком, и как позже он говорил ей — и по-своему он был прав, — что если ей понадобится совет, то она должна обратиться к нему. Он часто напоминал ей, что является ее братом, а это должно означать, что между ними крепкие узы.

И пусть другие предупреждали ее насчет него, она никогда не верила им. Ее ошибка заключалась в том, что она доверяла людям со всем своим душевным благородством.

— Я надеюсь, вам здесь удобно? — наконец пробормотал он.

— Удобно! В тюрьме? Ты полагаешь, это возможно, Джеймс?

— Вы здесь в безопасности от ваших врагов… которых множество.

— А я считала, что нахожусь в руках у моих врагов, — слегка артачась, произнесла она и с упреком посмотрела на Мортона, затем на Атола.

— Надеюсь, Вильям и моя мать хорошо обращаются с вами?

Она пожала плечами.

— Они не морят меня голодом, не обращаются со мной плохо физически. Но, как я сказала, я — их узница. Джеймс, я хочу поговорить с тобой… наедине.

Джеймс заколебался. Именно этого он и пытался избежать, но все же понимал, что ему это удастся только в том случае, если он проявит неучтивость, а ему этого вовсе не хотелось.

— О… — смущенно произнес он. Затем повернулся к своим друзьям. — Вы слышали просьбу моей сестры. Вероятно, вам следует оставить нас наедине.

Мортон и Атол слегка кивнули и вышли. Когда дверь за ними закрылась, Мария вздохнула с облегчением.

— Без них мне легче. Они — не друзья мне. — Она подошла к брату и положила руки ему на плечи, одаривая его самой очаровательной улыбкой; но он был одним из немногих, на кого она не действовала. Глядя на Марию, амбициозный Джеймс видел не привлекательную женщину, попавшую в беду, а корону, отнятую у нее, которая — хотя он и не мог ее носить — могла бы также принадлежать и ему до тех пор, пока ее сын не достигнет совершеннолетия.

Можно забыть обо всех унижениях, перенесенных им, если он станет правителем Шотландии. Ему нельзя стать Джеймсом VI, но он мог бы быть королем во всех отношениях, кроме имени… пока его сестра остается в плену. Он сможет изменить оскорбительное прозвище «ублюдок» на «регент». Это способно стать единственным утешением за годы ущемленного самолюбия. Неужели Мария такая дура, что станет умолять его о помощи? Ей следовало бы знать, что он меньше всех заинтересован, в том, чтобы помочь ей вырваться на свободу: ведь это непременно повлечет потерю власти для него.

Но Мария была глупой женщиной — красивой и обворожительной, но сентиментальной дурой.

Он пришел сюда с одной целью: заставить ее умолять его взять на себя регентство. Он был уверен, что ему это удастся, поскольку она всегда считала его своим другом.

Он почти робко взял ее руки в свои: его руки были холодными, как всегда, насколько она их помнила.

— Ах, Мария, — заговорил он, — ты в таком ужасном состоянии… в ужасном состоянии.

— Но я чувствую себя счастливее сегодня по двум причинам, Джемми. Сегодня Мелвиль прислал мне сундук с моими нарядами…

«Легкомысленная женщина! — подумал Джеймс. — Потеряв корону, она способна радоваться нарядам!»

— …И, — продолжала она, — в довершение этого мой дорогой братец приехал навестить меня.

— Твой ужин остывает, — сказал он, стесняясь смотреть на ее сияющее лицо, выдававшее ее любовь к нему. Она заставляла его чувствовать себя подлым и нечестным, каковым он себя не считал. Он казался себе мужчиной с твердым чувством собственного долга. Он уверовал в то, что он — единственный человек, способный сделать Шотландию сильной державой и вывести страну из того состояния, до которого Мария довела ее своими двумя ужасными замужествами; человеком, которому надлежит стать регентом Морэем. Он никогда не выдавал своих эмоций. Поэтому она и сейчас не ждала их от него. Это было кстати, поскольку ему было бы трудно притворяться, что он любит ее, в то время как он планировал отнять у нее ее королевство.

Он подвел ее к столу и сел вместе с ней.

— Ты должен поесть со мной, Джемми.

— Я не голоден. Но тебе следует продолжить твой ужин.

— В прежние времена ты почитал за честь подать мне салфетку, — печально проговорила она.

Сейчас он не предложил сделать это, и она продолжила:

— Насколько труднее прислуживать королеве в крепости Лохлевен, чем в Эдинбургском замке или в Холируд Хаусе.

Он угрюмо молчал, и она воскликнула:

— Прости, я смущаю тебя, Джемми. Не беспокойся. Мне согревает душу то, что я вижу тебя.

— Пожалуйста, доедай свой ужин.

— Это негостеприимно — есть одной. И у меня пропал аппетит. Скажи мне, Джемми, какие новости ты привез мне?

— Джон Нокс проповедует против тебя в Эдинбурге.

— Это меня не удивляет. Он всегда был моим врагом.

— Сплетницы на улицах злословят насчет тебя.

— Я слышала, как они кричали под моим окном. Я видела их обезумевшие лица, оживленные одной лишь злобой.

— Я не смог бы гарантировать твою безопасность, если бы ты вернулась в Эдинбург.

— Значит, я должна оставаться здесь в качестве узницы?

— Ради твоей же безопасности.

— Но я слышала, что некоторые лорды готовы встать на мою сторону. Флеминги и Сетоны всегда были моими верными друзьями.

— Кто тебе это сказал? — резко спросил он.

— Я не помню. Возможно, никто. Наверное, я просто знаю, что это так и есть.

Морэй задумался. Он решил предупредить своего брата Вильяма, что ему следует быть более внимательным; он остался недоволен предпринятыми мерами предосторожности. Ему показалось, что он заметил перемену в Рутвене. В его сводной сестре было нечто колдовское (что казалось ему выше понимания), чем она привлекала мужчин до такой степени, что они были готовы жертвовать своими карьерами.

Мария отбросила салфетку.

— Нет, — сказала она, — я не буду есть одна. Пойдем погуляем на свежем воздухе. В твоем сопровождении я буду казаться в безопасности.

Она взяла бархатную накидку, которая оказалась в сундуке, присланном Мелвилем, и накинула ее на плечи.

— Тогда пошли, — сказал он. Они покинули ее апартаменты и вышли из замка.

— Я полагаю, тебе разрешают гулять здесь.

— Они очень бдительны. Я совершала небольшие прогулки, но под охраной.

— Я не понимаю, почему ты не можешь гулять когда и где захочешь в пределах замка? — Он смотрел на лодки, стоявшие у берега, и думал: «Я скажу Вильяму, чтобы за ней следили построже». Но в то же время ему хотелось, чтобы она продолжала верить, что он — ее друг и приехал убедиться, удобно ли она устроилась, и чтобы ей была предоставлена максимальная свобода, но учитывая при этом ее безопасность.

— О, Джемми, — воскликнула она, — я знала, что ты мне поможешь.

— Моя дорогая сестра, с тех пор как убили Риццио, ходили слухи против тебя. Твой брак с Дарнли был нежелательным. Ты знаешь, как я отговаривал тебя.

— Потому что, дорогой братец, ты закоренелый протестант и предпочел бы увидеть меня замужем за протестантом.

— И его загадочная смерть… — Морэй покачал головой. — А затем этот скоропалительный брак с Ботуэллом, сразу после смерти Дарнли. Моя дорогая сестричка, как ты позволила втянуть себя в такую авантюру?

— К смерти Дарнли я не имею никакого отношения.

Губы Морэя были сурово сжаты.

— Риццио убит, Дарнли убит… и затем этот поспешный немыслимый брак.

— Что слышно о Ботуэлле, Джеймс?

— Ничего хорошего.

— Хорошего для меня, Джеймс, или для тех, кто желает уничтожить его?

Джеймс сказал:

— Он сбежал на север. Говорят, что он там с Хантли.

«Он приедет за мной, — торжествующе подумала она, — и тогда весь этот кошмар кончится».

В это время Морэй думал: «Первое, что я сделаю, — пошлю эскадрон на север схватить этого предателя. Жителям Эдинбурга доставит большое удовольствие увидеть его голову на острие копья».

— Мария, — уговаривал Джеймс, — ты должна набраться терпения на ближайшие месяцы. Смирись со своим пребыванием здесь. Я бы с удовольствием освободил тебя, будь это в моей власти, но это не сулило бы тебе ничего хорошего.

— И сколько это продлится?

— Кто знает? Пока не наладятся дела в этой стране.

— Они провозгласили моего сына-младенца королем Шотландии. Бедное, невинное дитя… Интересно, что он подумает, когда подрастет и узнает, что они захватили в плен его мать, чтобы править от его имени?

— Ситуация опасная.

— Да, многие из них борются за власть, — согласилась она.

— Сейчас Шотландии нужен сильный человек, который бы мог управлять страной до тех пор, пока народ не будет готов к твоему возвращению на трон.

— Если бы Ботуэлл был здесь…

— Ботуэлл далеко на севере. Народ разорвал бы его на куски, если бы мог дотянуться до него. Им нужен такой человек, который не боится их и наведет порядок. Человек, готовый в случае необходимости отдать свою жизнь… за нашу многострадальную страну.

— А ты, Джеймс? — осторожно спросила она.

Он нахмурился и сделал вид, что не желает этого.

— Я? Незаконнорожденный сын нашего отца!

— Люди не винят тебя в этом.

— Это и в самом деле не моя вина. Если бы посоветовались со мной, то я бы попросил, чтобы меня произвели на свет в законном браке!

— Ты — тот человек, Джеймс. Сын нашего отца. Трезво мыслящий и достаточно набожный, что нравится людям, сильный, с твердым характером, рожденный, чтобы править.

— Ты просишь меня взять на себя регентство до тех пор, пока для тебя не настанет время вернуть корону?

— Ну да, Джеймс, я полагаю… если я должна сказать что-то вроде этого…

— Ты многого просишь, — сказал он, и ни в его голосе, ни в поведении никак не проявилось то ликование, которое он испытывал. Цель его была достигнута, и он больше не видел причины, по которой стоило бы терять время на свою сестру. По правде говоря, даровать регентство было уже не в ее власти, но будучи таким, каков он есть, Морэй предпочитал получить ее одобрение.

Некоторое время они молчали. Приближались сумерки, и Мария смотрела за озеро, всей душой устремляясь туда. Большая лодка, доставившая продукты и предметы домашнего обихода на остров и стоявшая у берега, поскрипывала своими швартовными цепями. «Положим, он решил бы увезти меня на этой лодке, — думала она, — но кто встретил бы меня на материке, чтобы помочь? Конечно, кое-кто из моих друзей…»

Морэй же думал о том, насколько она доверчива. Как ему повезло, что она совершала глупость за глупостью, что и привело ее в Лохлевен. Здесь она и должна остаться. Он мог бы столько рассказать ей. Многие ее владения были розданы лордами-протестантами в качестве взяток; он сам присвоил коней из ее конюшни. Он мог бы поведать ей очень интересные новости, которые вызвали бы у нее серьезную тревогу. Но сейчас не время. Он и Мортон пока еще не решили, какую пользу они смогут извлечь из серебряной шкатулки, которая теперь принадлежала Мортону. Мортон заявил, что Джордж Галглиш, слуга Ботуэлла, обнаружил ее после бегства своего господина; в этой шкатулке находились письма и поэмы, не оставлявшие сомнения в виновности Марии как убийцы и предательницы.

Нет, пусть это останется небольшим секретом, который можно вытащить на свет в наиболее подходящий момент.

Мария вопросительно повернулась к нему. Казалось, в сумерках она разглядела его лучше, чем когда-либо прежде.

Джеймс, который никогда не появлялся там, где возникали беспорядки, прибыл в Лохлевен. Было ли это случайно или продуманно? Какие расчеты производились за этими холодными, бесстрастными глазами?

Стоя у озера, Мария вдруг осознала, что целью приезда Морэя в Лохлевен было не успокоить ее, не убедиться, удобно ли ей там, а заставить ее уговорить его взять на себя регентство. Регентство! Именно об этом он мечтал всю жизнь. Она готова была громко и горько рассмеяться. Но в этот момент Джеймс сказал:

— Становится прохладно. Позволь проводить тебя в твою комнату. Затем я должен распрощаться с тобой.

— Ах да, Джеймс, тебе больше незачем оставаться здесь, не так ли?

Он сделал вид, что не расслышал, и молча проводил ее в замок, показавшийся вдруг холодным и зловещим; сейчас он представлялся ей тюрьмой больше, чем в первые дни пребывания здесь.

«Он вовсе не друг мне, — подумала она. — Если я окажусь на свободе, он лишится регентства».

Какой одинокой она себя чувствовала! Какой покинутой всеми!

Проходя в сопровождении Джеймса к своим апартаментам, она увидела Джорджа Дугласа. Его взор тотчас устремился на нее и загорелся желанием служить ей.

«Не совсем одинока! — подумала она, входя в свои апартаменты — Не всеми покинута».

На следующий день Марию посетил сэр Вильям и объявил:

— Милорд Морэй беспокоится насчет вас. Он желает, чтобы вы имели максимальную свободу, возможную при сложившихся обстоятельствах. Он сказал, что ваши апартаменты темные и, вероятно, сырые. Он считает, что вам следует предоставить апартаменты, где вы останавливались во время прежних визитов в Лохлевен.

Мария обрадовалась, поскольку сама меблировала эти апартаменты и они стали самыми элегантными в замке.

— Я с удовольствием тотчас переберусь в них, — ответила она сэру Вильяму, и он, улыбаясь, проводил ее туда.

Эти апартаменты располагались в более современной части замка, которую называли новым домом, и находились в юго-восточной башне. Мария ахнула от восторга, увидев гостиную, представлявшую собой круглую комнату с низким потолком; из окон открывался великолепный вид на окрестности. Прежде всего она подошла к окну и посмотрела на горы за озером.

Из гостиной она прошла в спальню, и ей стало приятно, когда она увидела прекрасные гобелены со сценами охоты на зверей и соколиной охоты, все еще висящие на стенах. Там стояла кровать, которую по ее указанию привезли сюда. Она была задрапирована зеленым бархатом и покрыта стеганым покрывалом из зеленой парчи. Кроме того, там стояли чудесное канопе и софа, а также стулья, обтянутые малиновым атласом с золотом.

Выглянув из окна спальни, она могла увидеть еще три островка на озере. Глядя на развалины монастыря на островке под названием Инч Св. Серфа, она могла почти представить себе, что приехала сюда после соколиной охоты. Затем она разглядела за озером город Кинросс и тотчас подумала о своих друзьях, которые находятся поблизости и могут прийти ей на помощь.

В апартаменты вошла леди Дуглас, и Мария поделилась с ней своей радостью.

— Милорд Морэй удивился, что у вас не настолько здоровый вид, как ему хотелось бы, — продолжала леди Дуглас.

— Он удивился? — с оттенком сарказма переспросила Мария.

— Да, именно так, — ответила леди Дуглас, — и он сказал, что вам следует вести более подвижный образ жизни. Он не видит причины, почему бы вам не покататься верхом по острову, если хотите.

— Он такой внимательный, — проговорила Мария.

У леди Дуглас был вид гордой матери. Она знала, что очень скоро ее сын станет правителем Шотландии и останется им до тех пор, пока эта женщина будет находиться в плену. Она должна проследить, чтобы побег был невозможен.

Сэр Вильям раздумывал над словами сводного брата.

— Предоставьте ей большую свободу в пределах острова, — сказал ему Морэй, — но удвойте охрану, особенно по ночам, и проверьте, надежно ли пришвартованы лодки, стоящие у берега.

Он хотел, чтобы под видимостью большей свободы заточение Марии стало еще более строгим.

Морэй добавил:

— Следите за Рутвеном. Я заметил явное обожание в его взглядах на мою сестру.

Поэтому сэр Вильям был весьма обеспокоен.

В своих новых апартаментах Мария принялась вышивать гобелен, используя холст, шерстяные и шелковые нити, присланные Мелвилем. Она успокаивалась и получала огромное удовольствие, занимаясь такой искусной работой. Джейн и Мари Курсель разделяли ее энтузиазм. Планируя яркий рисунок, представлявший ряд сцен с участием богато одетых и украшенных драгоценностями дам и господ, Мария почти совсем отвлеклась от тяжелых переживаний, вызванных ее заточением. Плоской вощеной нитью, которую Мелвиль не забыл прислать, она изображала драгоценные камни, а белыми узелками жемчужины. Придумывая эти сцены с мужчинами и женщинами в великолепных нарядах на фоне замков, беседок, террас и сельских пейзажей, она могла представить себя не в тюрьме, а на свободе.

Мелвиль даже не догадывался, как он услужил ей. На самом деле, получив ее письмо с выражением благодарности, он послал ей еще один сундук с ее нарядами и набором для рукоделия.

Появилась и еще одна радость. Достигнув желанной цели и стремясь изобразить себя ее другом, а также заставить ее поверить, что он не испытывает ни малейшего желания, чтобы она считала свое заточение ужасным тюремным заключением, Морэй приказал предоставить ей больше слуг. Она должна иметь собственного повара и двух горничных, прислуживающих только ей.

Но самый большой восторг был, когда Джейн вошла в апартаменты Марии и сказала, что в замке находится посетительница, желающая видеть ее, и она просит разрешения войти.

— Она! — воскликнула Мария. — Значит, это — женщина.

— Вы сами увидите, ваше величество! — сказала Джейн, и в комнату устремилась вновь прибывшая.

Мария вскрикнула от восторга, узнав свою самую близкую подругу, Мэри Сетон, единственную незамужнюю из четырех Мэри, с которыми она провела детство. Несколько мгновений они просто сжимали друг друга в объятиях. Мария одновременно и смеялась, и плакала, а Мэри Сетон, которая всегда была самой сдержанной из четырех Мэри, стойко боролась со слезами.

— О, как я счастлива, что вновь вижу тебя, дорогая Сетон! — воскликнула Мария, обратившись к ней по фамилии, как звала свою подругу детства, поскольку их было четыре Мэри, кроме нее самой, и было неразумно называть их по имени. — Теперь, когда ты со мной, мне будет намного легче переносить все испытания.

— С того момента, как вас привезли сюда, я умоляла конфедерацию лордов позволить мне приехать.

— Моя дорогая, дорогая Сетон!

— У них были подозрения насчет моих намерений. Я должна была убедить их, что мне не под силу организовать ваш побег. Они никак не могли поверить, что я желала только разделить с вами ваше заточение.

— Им никогда не понять такой дружбы, как наша, — прошептала Мария.

Итак, новая радость от появления Сетон в замке, от возможности услышать известия об остальных Мэри, о преданности семейства Сетонов королеве, от воспоминаний о прежних днях, проведенных вместе. Самая большая радость для королевы с момента прибытия в Лохлевен.

Бывали моменты, когда Марии страстно хотелось скрыться от следящих за ней глаз; но она знала, что это невозможно. Хотя ей было дозволено бродить где угодно по острову, она понимала, что пристальные взгляды устремлены на нее из окон и с башен замка. Убежать было невозможно.

Однажды, сидя в одиночестве у озера, она увидела лодку, направлявшуюся к острову с материка, и когда та приблизилась, она узнала Джорджа Дугласа, сидевшего в лодке.

Он увидел ее, но, к ее изумлению, сделал вид, что не узнал, а подогнав лодку близко к тому месту, где она сидела, осушил весла и чуть слышно произнес:

— Ваше величество, простите меня за то, что я сижу в вашем присутствии. Так лучше всего. Если я сойду на берег, то будет видно, что мы разговариваем. Я притворюсь, что вожусь с лодкой, а в это время буду разговаривать с вами.

— Да, Джордж, — ответила она.

— Я несколько дней искал случая поговорить с вами, ваше величество. Это было невозможно. Я встретил лорда Сетона, который находится недалеко от Лохлевена. Он старается найти способ освободить вас. Он рассчитывает на помощь Гамильтонов. С ним Джон Битон. Они надеются, что к ним присоединятся Хантли и Аргайл.

— Ваши слова вселяют в меня надежду.

— Ваше величество, вы можете доверить мне любое послание им. Мне доставит величайшее удовольствие, если вы будете считать меня своим посланником для передачи ваших приказаний вашим подданным и их планов на ваше рассмотрение.

— Это самые лучшие известия за все мое долгое пребывание здесь, — ответила она ему.

— Теперь мне лучше уехать. Никто не должен знать, что мы беседуем.

— Благодарю вас. Спасибо, Джордж.

Она сидела и смотрела, как лодка легко скользит по воде. У нее приподнялось настроение благодаря обожанию этого честного молодого человека. Иногда она замечала пламенный взгляд Рутвена. Он вел себя сдержанно и старался убедить ее, что глубоко раскаивается в своем порыве и теперь готов служить ей… и надеется… Она почувствовала, что в ее ситуации появились кой-какие просветы.

Проходило лето, и в воздухе чувствовалась осенняя сырость. С каждым днем воспоминания о том ужасном июне становились менее болезненными. Мария радовалась этому, но ее огорчало приближение осени: лето было наиболее подходящим временем для побега. Туман поднимался над озером и проникал в замок; крик дикой лесной птицы наводил уныние в эти тоскливые дни, походившие друг на друга. Королева совершала небольшие прогулки, обедала, ужинала, молилась за свое освобождение, сидела над своими гобеленами, подолгу выжидательно смотрела на материк, размышляя, когда же ее друзья приедут за ней.

Иногда она приглашала членов семейства Дугласов в свои апартаменты на ужин или после него. Линдсей не жил на острове, хотя периодически наведывался в замок. Рутвен часто присутствовал среди приглашенных, и тогда его взгляд, полный неугаснувших чувств, устремлялся на нее и он пытался заговорить с ней. Она избегала его; он мог прикинуться присмиревшим, но она знала о его затаенной пламенной страсти. Он был готов помочь ей, но ожидал бы расплаты за свои услуги. Он мог говорить что угодно, но его мотивы оставались теми же, что и в ту ночь, когда он без разрешения вломился в ее комнату.

Как приятно было поворачиваться к Джорджу Дугласу. Милый Джордж, будучи таким юным и честным, к сожалению, не умел скрывать своей привязанности; и все же ее трогало сознание того, что единственным мотивом действий Джорджа было желание служить ей.

Поэтому она предпочитала отдавать свое внимание Джорджу, и он часто сидел рядом с ней, а его мать и остальные присутствующие наблюдали за ними.

«Следует ли мне предупредить Джорджа? — размышляла леди Дуглас. — Должна ли я рассказать Морэю о том, что Джордж настолько влюблен в королеву, что явно готов совершить ради нее нечто глупое?»

Леди Дуглас изучала своего младшего сына. Он был таким очаровательным мальчиком. Конечно, не таким, как его сводный брат Морэй, и даже не таким, как Вильям. Джордж был нежным; ему потребуется кто-то способный помочь пробить свою дорогу в мир.

Она попросит Морэя взять его к себе на службу… но не сейчас, позже. Леди Дуглас нравилось, когда члены ее семьи оставались с ней как можно дольше. Но если предположить, что корона вновь вернется к королеве, тогда ее дорогой Морэй, вероятно, уже не будет столь влиятельным. А королева не забудет Джорджа, своего преданного обожателя в трудные времена.

Какие мысли мелькали в голове честолюбивой матери! Мария являлась непредсказуемой женщиной. Она вышла замуж за Ботуэлла, не имевшего отношения к королевской династии. А если она смогла выйти замуж за Ботуэлла, то почему бы ей не вступить в брак с одним из Дугласов? Ботуэлл может быть убит или разведен с королевой, чтобы уступить дорогу красивому сыну леди Дуглас.

Даже если беседы этой пары весьма опасны, леди Дуглас могла весело смотреть на это. Мария не может убежать из Лохлевена до тех пор, пока Морэй не будет готов позволить ей это; но нет причины лишать ее удовольствия наслаждаться приятной игрой в надежду с Джорджем.

Мэри Сетон взяла лютню, и присутствующие стали танцевать.

«Даже в тюрьме королеве удается привносить веселье, — думала леди Дуглас. — Вот она, со своими каштановыми волосами, красиво выскользнувшими из-под шапочки, что ей очень идет, в платье из синего бархата, отделанном мехом горностая, присланном ей Мелвилем, танцует с Джорджем, глядя на него. Она превращает Лохлевен в маленькую Францию. А в маленькой Франции в Холируд Хаусе Мария выбрала себе в фавориты Риццио, вышла замуж за Дарнли, полюбила Ботуэлла. Почему бы ей не полюбить Джорджа Дугласа во время своего пребывания в Лохлевене?»

В этот момент Мария говорила Джорджу:

— Вы не должны так преданно смотреть на меня, Джордж. Остальные это заметят.

— Им не стоит удивляться, — пылко произнес он. — Весь мир должен быть у ваших ног.

— Вы бы видели вашего деверя Линд сея со шпагой у моего горла.

— Он — чудовище.

— Я согласна с вами, Джордж. Я чувствую, как во мне закипает гнев, когда я думаю о нем. Я говорю себе, что ему не сносить головы… когда я сбегу отсюда. Так когда же, Джордж, когда?

— Должно быть, скоро, ваше величество.

— Если бы все мужчины любили меня так, как вы, Джордж, то мне нечего было бы бояться.

— Мой план почти готов, ваше величество.

Она придвинулась к нему поближе в танце.

— Вы можете рассказать мне… но так, чтобы никто не заметил? Говорите тише; ваша мать следит за нами.

— Ваше величество, оказавшись на свободе, вы не затаите зла на мою мать и брата за то, что вас держали в их крепости?

— Нет, Джордж. Кажется, я буду настолько признательна одному из Дугласов, что полюблю всю семью.

— Когда вы так говорите, меня переполняет такое счастье, что я забываю обо всем на свете.

— О, Джордж, вы не должны любить меня столь пылко, иначе вы будете не в состоянии помочь мне бежать. А мне этого хочется больше всего. Только потеряв свободу, можно оценить ее по достоинству. Я никогда не забуду вас, Джордж. И даже если мне никогда не суждено покинуть Лохлевен, я буду помнить, что в самые трудные времена вы подарили мне надежду.

— Значит, я прожил жизнь не зря. Если бы они узнали, что я пытаюсь помочь вам, то, несомненно, убили бы меня. Если этому суждено произойти, не горюйте обо мне. Помните, что в тот день, когда я умру за вас, я буду самым счастливым человеком на земле.

— Не говорите о смерти за меня. Лучше живите для меня.

У Джорджа был печальный вид.

— Ваше величество, я понимаю, какая пропасть лежит между нами. Вы — королева. Моя единственная надежда — служить вам.

— Вы слишком скромны, Джордж. Я никогда не забуду, что вы — мой очень дорогой друг.

Взгляд ее удлиненных глаз был мягким и полным нежности. Ей хотелось обхватить руками голову Джорджа и поцеловать его. Она была молодой и страстной женщиной, к тому же чувствовала себя ужасно одинокой, а образ Ботуэлла тускнел с каждым днем. Возможно, ей уже надоела грубость; теперь она жаждала нежности, вот такого обожания, такого уважения в любви, которые этот мальчик подносил к ее ногам.

— Мой самый дорогой друг, — повторила она.

Будь он более расчетливым, то смог бы прочесть приглашение в ее словах. Любой другой одарил бы ее страстным, понимающим взглядом, а когда в замке все заснули бы, она, открыв глаза, обнаружила бы его рядом. И ей легче было бы направить на Джорджа то страстное желание, которое когда-то переполняло ее по отношению к мужчине совсем другого типа. Но он был слишком молод, чтобы понять это. Он думал только о том, чтобы служить ей. Он не представлял, что так просто мог бы стать ее любовником.

Он шептал ей:

— Вы заметили большую лодку, стоящую у берега? Она не очень надежно закреплена. Будьте готовы, когда я подам вам знак. Это может произойти очень скоро.

— Вы повезете меня в этой лодке? — спросила она. — А как мы избавимся от стражи?

— Многие на том берегу поддерживают вас. Я предложил им, чтобы они собрали силы и атаковали замок. Они займутся стражей, пока мы сядем в лодку и поплывем на материк.

— Звучит просто, — сказала она. — Но хватит ли людей, чтобы нас не поймали, пока мы будем добираться до того берега?

— Я организую это, — ответил Джордж.

Она улыбнулась, но подумала: «Возможно ли это?»

Джордж не сомневался; она могла понять это по счастливой улыбке на его губах.

Сетон перестала играть на лютне, и танец кончился.

Мило улыбаясь, леди Дуглас проследила, как Джордж проводил королеву на место.

Надвигались сумерки, когда Джордж склонился над цепями, которыми была привязана лодка.

«Простое дело», — подумал он. Ему бы хотелось прорепетировать. Он прошел бы прямо в ее апартаменты, где она уже ждала бы его в своей накидке. Затем они поспешили бы из замка, пока нападавшие удерживали бы стражу. На материке лорд Сетон и остальные ждали бы их с резвыми конями.

— Что-нибудь не так с лодкой, сэр?

Джордж увидел Уилла Драйсдэйла, командира гарнизона, стоящего над ним. Джордж покраснел, потому что никогда не умел скрывать своего смущения.

— О… Нет… Кажется, все вполне надежно.

Драйсдэйл наклонился над цепями и стал проверять их. Затем хмыкнул. Выпрямившись, он посмотрел мимо Джорджа на материк.

— Мне кажется, эта лодка вызывает у вас какой-то интерес, сэр. Я видел, как вы накануне изучали ее.

— Я думаю, она достаточно надежна, — сказал Джордж, отворачиваясь.

Драйсдэйл посмотрел ему вслед и задумчиво почесал щеку. Он наблюдал за Джорджем, пока тот не скрылся из виду; затем пошел разыскивать сэра Вильяма. Сэр Вильям был у себя, и Драйсдэйл спросил:

— Я могу поговорить с вами наедине, сэр?

— Что-то случилось? — спросил сэр Вильям, когда они остались одни.

— Большая лодка не очень надежно пришвартована, сэр Вильям. Любой без труда может отвязать ее. Я предлагаю закрепить ее понадежнее. Если мы этого не сделаем…

— Вы что-то заметили, Драйсдэйл?

— Ну, сэр Вильям, я не уверен. Я просто хотел удостовериться.

Сэр Вильям с любопытством посмотрел на него.

— Вам лучше рассказать мне, Драйсдэйл.

— Возможно, это просто игра моего воображения, сэр Вильям, но мистер Джордж, кажется, необычайно заинтересовался этой лодкой, а любому видно невооруженным взглядом, что…

— Королева — весьма желанная женщина, — вздохнул сэр Вильям, — а мой брат изображает из себя юного рыцаря… Вы это имели в виду, не так ли?

Драйсдэйл кивнул.

— Мне бы не хотелось, чтобы этот юный глупец попал в беду, — сказал сэр Вильям.

— Там, где появляется королева, жди беды, сэр Вильям. Что я должен предпринять?

— Закрепите лодку понадежнее, усильте охрану и следите за моим младшим братом. Я тоже это сделаю. Пока этого достаточно. Не дай бог, милорд Морэй услышит об этом. Он не поймет эмоций влюбленного юнца. Такие, как мы с вами, Драйсдэйл, более снисходительны. Это могло бы стоить мальчику жизни.

— Хорошо, сэр Вильям.

— Но помните, мы предупреждены.

Джордж лежал, вытянувшись на траве, задумчиво глядя на крепость. Она сидела на окне с вышиванием в руках.

Он провалился! Джордж твердил себе: «Каким же бездарным глупцом она меня считает!» План мог оказаться удачным, так надо же было ему вызвать у них подозрения тщательным осмотром лодки. Теперь, когда они подозревают его, ему придется придумать нечто гениальное, если он собирается даровать ей свободу.

Но он обязательно сделает это: он уже твердо решил. Он представлял себя рядом с ней, защищающим ее до конца их жизней, с обнаженной шпагой против любого, кто пойдет против нее. Единственное, о чем он просит, позволить ему быть ее рабом. Когда она уедет из Лохлевена, он поедет с ней; неважно, в качестве кого — его это не волнует. Он готов стать ее пажом, поваренком… кем угодно — он просит только разрешения быть с ней.

Глухое покашливание вблизи вывело его из рыцарских мечтаний. Он нахмурился. Ему было не до юного Вилли, поэтому он игнорировал мальчика, растянувшегося рядом с ним, до тех пор, пока тот не стал немелодично свистеть. Тогда Джордж воскликнул:

— Ради бога, помолчи!

Вилли приподнялся на локтях и закрыл лицо руками.

— Ты — глупец, Джорди Дуглас, — заявил он — Знаешь, это был неважный план.

— Что ты имеешь в виду?

— Надумать убежать на лодке, а затем позволить старику Драйсдэйлу узнать об этом, ежечасно рассматривая старое суденышко, желая убедиться, достойно ли оно везти твою королеву.

— Так ты знал?

— Эй, Джорди Дуглас, на что же тогда у меня эта пара глаз, как ты думаешь? Если бы я собирался сейчас освободить мою королеву, то поступил бы совсем иначе.

— Ты освободил бы королеву!

— А почему бы и нет, Джорди Дуглас? Я могу донашивать твои старые бриджи, но во всем остальном я все-таки мужчина, а она — красотка, хотя и королева.

Джордж вскочил на ноги, но Вилли оказался проворнее. Джордж поднял руку, чтобы стукнуть мальчика, но Вилли увернулся; он остановился чуть поодаль, дерзко усмехаясь и готовый убежать.

«Я действительно вел себя как дурак, — подумал Джордж. — Даже Вилли справился бы с этим лучше».

Наступил декабрь, и как-то, сидя за вышиванием вместе с Сетон, Мария сказала:

— Мне придется ждать до весны, прежде чем я смогу надеяться бежать отсюда. Какой долгой покажется зима.

— Следующие три месяца пролетят быстро, — успокаивала ее Сетон.

— Так трудно выносить однообразие день за днем, смотреть ежечасно в окно и видеть все ту же гладь озера. О, какое счастье, что ты со мной. Мне очень нравится Джордж, и леди Дуглас кажется хорошей приятельницей, насколько ей позволяет любовь к нашему регенту. Но иногда мне очень грустно.

Мария не упомянула Ботуэлла, но она думала о нем. В последние недели у нее появилось предчувствие, что она его больше никогда не увидит. Джордж передавал ей новости с материка — никто не мог прекратить это, — и она знала, что Морэй послал Керколди Гранджского взять в плен ее мужа.

Ботуэлл, узнав о плане своего захвата, покинул Хантли и нашел временное убежище у Спайни вместе со своим дядей Патриком Хелберном, епископом Морэйским, который был не только его старым учителем, но и телохранителем. Он предпринял типичную для него попытку воспользоваться помощью пиратов для усиления военно-морских сил, приняв на себя командование флотом. И действительно, казалось, он сам мог бы, не колеблясь, стать пиратом. Он был способен создать массу неприятностей Морэю и его друзьям, поскольку они боялись Ботуэлла больше, чем кого-либо в Шотландии. Как часто Мария тосковала о силе, которую он мог бы дать ей, так же как и эротическое удовлетворение, испытав которое, она так часто жаждала его. Но заменить Ботуэлла не мог никто и никогда. Она сознавала это, и поэтому страх, что она его больше никогда не увидит, был острым, как физическая боль.

Но даже Ботуэлл оказался недостаточно подготовленным, чтобы противостоять могуществу Морэя, поэтому бежал к оркнеям и Шетландам, где едва не попал в плен. Но Керколди, преследуя его по пятам, застрял в горах, а в это время Ботуэлл переплыл Северное море, был взят в плен командиром датчан на побережье Норвегии и переправлен в Берген. Там ему разрешили поселиться, но, к несчастью Ботуэлла, в Бергене оказалась некая Анна Торссен, и когда она услышала, что он находится в городе, то решила свести с ним старые счеты. Несколько лет назад изворотливый Ботуэлл заключил с ней нечто вроде брачного союза, воспользовался ее приличным состоянием, а затем бросил ее. Теперь его настигла расплата за грехи. Она возбудила дело против него, и, только пообещав ей выплатить содержание по возвращении в Шотландию, он смог избежать суда. Его выдворили из Бергена, и теперь он находился в Копенгагене.

Пока он был на свободе, у Марии еще оставалась надежда, но проходил день за днем, и упрямый Ботуэлл казался скорее человеком из мечты, чем реальностью. Порой она не могла даже думать о нем. Мария понимала, что ее жизнь сложилась бы иначе, если бы она не уступила Ботуэллу. Она позволила ему сделать себя рабыней собственных чувств, и это привело ее в Лохлевен… сюда, в замок посреди озера, где только компания женщин да непоколебимая преданность юноши с рыцарскими манерами могли в какой-то степени компенсировать все то, что она потеряла.

— До этого, — сказала она Сетон, — у меня никогда не хватало времени, чтобы оглянуться на свою жизнь, поэтому я так и не научилась искусству размышления. Жизнь проносилась слишком быстро, как будто я играла роль в одном представлении за другим. Теперь все иначе.

— Намного иначе, ваше величество.

— Я начала правильно понимать происходящее. Знаешь, Сетон, до сих пор я верила, что Морэй — мой друг. Какой дурой я была! Морэй мог бы освободить меня хоть завтра, если бы захотел. Конечно, он не желает делать этого, потому что, когда я окажусь на свободе, он потеряет власть. Всю жизнь братец Джемми жаждал власти, которая была ему недоступна, так как он — незаконнорожденный. Он всегда твердил себе: «Я бы мог оказаться на месте Марии, если бы я был рожден в законном браке».

Он очень честолюбивый человек.

Мария засмеялась.

— Я впервые вижу моего братца Джемми таким, какой он есть на самом деле, и я знаю, что почти все, что он делал, было ступенькой к регентству. Это самое большее, чего он может добиться. Как хотелось бы ему стать Джеймсом VI, но этот титул принадлежит моему сыну. И все же у регента Морэя имеется полная власть, которая могла бы быть у него, если бы он стал Джеймсом VI. Мой сводный брат всегда мыслил трезво, Сетон. Что значит имя?

— Принести вышивание, ваше величество?

— Ах да, Сетон. Работа над этими красивыми сценами успокаивает меня, ты ведь знаешь. Я представляю, что нахожусь там… с нашими дамами и господами. Но, возможно, глупо искать успокоения. Наверное, мне стоит заняться планами.

— Планы готовятся, ваше величество. Когда наступит весна…

— А пока впереди еще вся зима, Сетон. Как мы переживем ее в этой мрачной тюрьме?

— Мы переживем, ваше величество.

«Да, — подумала Мария, печально улыбаясь, — поскольку у нас есть вышивание, музыка, наши надежды и преданность юного Джорджа Дугласа».

По острову носились свирепые ветры конца декабря, когда Морэй вновь приехал навестить сводную сестру.

На сей раз он появился с графом Мортоном и сэром Джеймсом Балфуром — двумя людьми, чьи поступки никоим образом не делали их приятными для Марии; и когда они вошли в ее комнату, она с трудом сдержала свой гнев.

Иногда из-за завываний ветра в замке было трудно расслышать друг друга. Она в упор посмотрела на Джеймса Балфура и тотчас вспомнила, что именно он предоставил дом в Кирк о’Филде, который стал местом убийства Дарнли. Он был судьей, устроившим развод Ботуэлла, чтобы тот мог жениться на Марии; за свои услуги он был назначен комендантом Эдинбургского замка. Но в Шотландии не было более гнусного предателя; судейский мозг Балфура был начеку, и он никогда не оказывался на проигрывающей стороне. Как только он узнал о поражении Марии и Ботуэлла, он тотчас сдал замок их врагам, прося в качестве награды Питервимский приорат, денежное вознаграждение для своего сына, а в случае суда над теми, кто причастен к убийству Дарнли, помилования для себя.

Именно этого предателя Морэй привез с собой в Лохлевен.

Что касалось Мортона, то в его вероломных руках находилась та шкатулка, слухи о которой дошли до Марии. Говорили, что в ней хранятся ее стихи и письма к Ботуэллу, являющиеся самыми важными доказательствами в деле Дарнли.

А сам Джеймс — ее сводный брат Джемми, как она звала его в детстве, — что можно было сказать о нем? Вот он стоит, устремив на нее холодные, как у рыбы, глаза. «Он может быть регентом, — подумала она, — но все-таки я — королева».

— Как воет ветер, — холодно произнесла она. — Такой шум на руку какому-нибудь отъявленному предателю.

Ее укоризненный взгляд остановился на Балфуре, который постарался отвести глаза.

Морэй пошел к ней и хотел взять ее за руки, но она отпрянула от него.

— Пожалуйста, не говорите, что вас интересует мое благополучие, — воскликнула она. — Я знаю, что вы в нем не заинтересованы. Мое здоровье намного лучше, чем во время нашей последней встречи, и я уверена, что это вас глубоко огорчает.

— Ваше величество, — начал Морэй, но она резко оборвала его.

— Я не собираюсь выслушивать ваши мягкие речи. Я думаю о ваших поступках. Если вы — мой друг, милорд Морэй, то как я могу оставаться вашей узницей? Вы знаете, сколько я уже здесь нахожусь? Шесть месяцев! Вы добились своей цели. Вы заставили меня подписать отречение. Вы поставили на трон младенца. И вы стали регентом.

— Моя дорогая сестра, — холодным тоном ответил Морэй, — что случилось, почему вы так изменились? Когда мы встречались в последний раз, вы были любящей сестрой, готовой доверять мне.

— Потому что тогда я не знала вас, милорд Морэй. У меня открылись глаза за время пребывания в плену. Я думала о прошлом… и о настоящем… и о будущем. Джеймс Стюарт, сколько раз я проявляла к вам сестринскую привязанность? Сколько раз вы поступали плохо по отношению ко мне, но я принимала ваши извинения? Когда власть была в моих руках, я не забывала вас. Вы — мой незаконнорожденный брат, но я не могла бы воздать вам больше почестей, даже если бы вы были мне законным родным братом.

— Моя дорогая, милая Мария, моя сестра, моя королева, — произнес Морэй, — вы наслушались пустых сплетен. Я и сейчас — ваш друг, каким был всегда. Я приехал обсудить с вами возможность вашего освобождения. Я пришел, чтобы предложить вам некоторые условия.

— Условия! — вскрикнула она — Вы собираетесь ставить мне условия! Позвольте мне сказать вам вот что: я скорее останусь в этой тюрьме до конца моих дней, чем приму какие-либо условия, которые вы могли бы предъявить мне, поскольку я прекрасно понимаю, что эти условия могут быть хороши только для ублюдка Джеймса, но не для королевы Марии. Я знаю, что вы охотились за Ботуэллом и вынудили его покинуть страну, потому что вы боялись его. Я знаю, что все мои друзья вовсе не являются вашими. Не воображайте, что поскольку я ваша узница, что вы ненавидите меня и ищете способ уничтожить меня, то все думают так же, как и вы. У меня есть друзья, Джеймс Стюарт, и в один прекрасный день они освободят меня из этого замка, и тогда… не будет никаких условий.

Она прошла мимо них в свои личные покои.

Джеймс Балфур, покрасневший и поджавший губы, высказал мысли, которые были у всех на уме:

— У нее явно есть друг в замке… кто-то поддерживающий отношения с ее друзьями на том берегу и привозящий ей новости.

Морэй и Мортон обменялись взглядами.

— Не бойтесь, — сердито заявил Морэй, — мы скоро обнаружим предателя.

Оставшись наедине с сэром Вильямом, Морэй высказал ему свое недовольство.

— Не все в замке на нашей стороне, — выпалил он. — Кто-то привозит сюда информацию королеве.

Сэр Вильям вздрогнул.

— Но, брат, — сказал он, — мы все хотим угодить тебе.

— И все же у королевы имеется информация, которую ей мог передать только предатель из нашего окружения. Кто-то говорит слишком открыто и, кажется, готов служить скорее ей, чем мне.

— Я заметил, что Рутвен бросает на нее красноречивые взгляды, — сказал сэр Вильям.

— Я тоже заметил это. Рутвен должен тотчас отправиться в Эдинбург.

Сэр Вильям не упомянул о лодке. Он не хотел настраивать Морэя против Джорджа, особенно потому, что сам решил не обращать внимания на привязанность Джорджа к королеве. «Юношеское увлечение, — думал он — Это бывает в юности, а Джордж часто кажется даже моложе, чем на самом деле».

Позже, за ужином — королева ужинала у себя в комнате и отказалась присоединиться к Дугласам и их посетителям, — Морэй обратил внимание на выражение лица своего младшего сводного брата, когда упоминалась Мария.

Леди Дуглас, бывшая начеку, когда дело касалось ее сыновей, поняла, что даже то, как Джордж произносил имя королевы, выдавало его чувства, и встревожилась. Конечно, она больше всех гордилась Морэем. Сын короля, регент Шотландии — о чем еще могла мечтать мать! Но она также любила и скромного Джорджа и лихорадочно надеялась, что паренек не попадет в беду.

Ее надежды оказались тщетными. Морэй сразу же после ужина встал из-за стола и пригласил своего младшего брата Джорджа, его мать и сэра Вильяма в свой кабинет.

Он сразу же перешел к делу и, глядя прямо в лицо Джорджу, обвинил его:

— Я уверен, что ты вынашиваешь какой-то глупый план освобождения королевы.

— Нет никакого плана, — ответил Джордж, и это была правда, поскольку все, что приходило ему на ум, не годилось.

— Но если бы тебе представилась возможность, то ты был бы готов услужить этой женщине?

— Не говори о королеве столь непочтительно в моем присутствии, — отпарировал Джордж.

У Морэя вырвалось ругательство, что редко случалось с ним. Он был действительно поражен.

— Ты — влюбленный глупец! — заорал он. — Так, значит, это ты, да? Это благодаря тебе я нашел ее такой изменившейся. Ты снабжал ее новостями и обещаниями помощи. Ты — дурак! И ты еще называешься моим сводным братом!

Леди Дуглас, с расстроенным видом наблюдавшая за ссорой между своими любимыми сыновьями, сказала:

— Джорди не собирался делать ничего плохого, Джемми.

— Ничего плохого! — воскликнул Морэй, оборачиваясь к матери. — Это — не детская игра. Запомните это. Твой Джорди мог вызвать гражданскую войну в Шотландии.

— Это было просто легкое ухаживание, Джемми. Чего еще можно ожидать от молодых людей?

— Молодых людей! Эта женщина погрязла во грехе, мадам.

— Джорди никогда не пошел бы против тебя, так же как я или Вильям.

Морэй не обращал внимания на то, что она расстроена. Он, нахмурившись, смотрел на своего сводного брата.

— Ты уберешься из Лохлевена, — приказал он. — В следующий приезд я надеюсь не застать тебя здесь.

— Это мой дом, — настаивал Джордж.

— Он был им. Но больше не будет.

— Мама… — обратился Джордж, поворачиваясь к леди Дуглас; но что она могла сделать. Морэй сказал свое слово.

Джордж выскочил из комнаты, а Морэй, не любивший подобных сцен, сделал знак матери и брату, что не желает больше касаться этой темя.

В ту же ночь Морэй покинул замок.

Леди Дуглас с грустью проводила его. «Куда поедет Джордж?» — спрашивала она себя. Ее заветной мечтой было, чтобы Морэй подыскал подобающее место для Джорджа. Семьи должны быть сплоченными. А теперь они поссорились. О, какое расстройство!

Понимая ее чувства, сэр Вильям взял ее за руку и произнес:

— Джеймс прав. Юный Джордж играет с огнем.

— Он был так счастлив с тех пор, как она появилась здесь. О, Вильям, он стал мужчиной из-за своей привязанности к ней. Он так отличается от всех нас. Он всегда был таким нежным и впечатлительным. И куда он поедет? Мы не можем выгнать его из собственного дома.

— Вы же слышали, что сказал Джеймс.

Она вздохнула.

— Но Джеймс приедет сюда не скоро. Пусть Джордж еще немного побудет здесь… пока что-нибудь не придумает. Я убеждена, что Джеймс не имел в виду его немедленный отъезд… вот так сразу. Это же чудовищно.

Сэр Вильям с любовью посмотрел на нее. Это так свойственно ей: стараться угодить всем сыновьям. Как она страдала, что они оказались в разных лагерях! Сам же сэр Вильям не понимал, что плохого мог сделать Джордж? Как тяжело придется мальчику, выгнанному из родного дома только за то, что он совершил самый естественный поступок на земле — влюбился в красивую женщину. Джеймс уехал. Так что Джорджу не стоит торопиться с отъездом.

Джордж прошел в свою комнату и принялся вышагивать из угла в угол. Он был сердит. Как посмел Джеймс выгнать его из собственного дома! Он поразился, осознав, как ненавидит Джеймса. Всю жизнь ему прививали восхищение сводным братом. Джеймс Стюарт почитался почти как бог всем семейством Дугласов. Леди Дуглас позаботилась об этом; и Джордж никогда не завидовал, что мать отдавала предпочтение незаконнорожденному сыну, поскольку по природе не был завистливым. Джордж не отличался слишком высоким мнением о себе, и только охваченный любовью к королеве, он восстал. Теперь гордость заставляла его стремиться покинуть замок, но все личные чувства отступали перед желанием поступать так, как лучше для королевы.

Если бы он мог остаться в Лохлевене на неделю-другую, тогда он, возможно, смог бы усовершенствовать какой-нибудь план побега. Если его отправят с острова, как он сможет общаться с королевой?

Дверь медленно отворилась, и появилась усмехающаяся дерзкая мордочка.

— О-о, Вилли, уходи.

Но Вилли вошел в комнату.

— Я слышал, что тебе приказали убираться, — сказал он.

— Ты слишком много слышишь.

— Не будь глупцом, Джорди. Никто не может слышать слишком много.

— Я не настроен сейчас болтать с тобой, Вилли.

— Что говорит о том, насколько ты мягок, Джорди. Ведь если тебя не будет здесь, — он указал за окно, — и если тебе запретят приезжать на остров, то откуда она узнает, что ты подготовил ее побег… если только Вилли Дуглас не скажет ей об этом?

Джордж уставился на Вилли, улыбка которого стала почти смущенной.

— Ты будешь там, Джорди Дуглас, — продолжал он, — но Вилли останется здесь, и он может сделать все, что делал бы ты… и даже лучше.

Джордж пересек комнату и схватил мальчика за плечо.

— Ты готов ввязаться в это? Ты поможешь?

— О да, я сделаю это. — Он усмехнулся. — Она — красотка.

Джорджа охватило возбуждение. Он направился в апартаменты королевы, почти побежал, поскольку знал, что нельзя терять ни минуты.

Сетон была у королевы. Мария тотчас приняла его и попросила Сетон оставить их наедине. Сердце Джорджа бешено забилось, когда он остался один с королевой. Он с трудом мог говорить из-за переполнявших его чувств. Затем слова полились рекой. Морэй заметил его преданность ей, и в результате его высылают из замка. Королева побледнела.

— О, нет… Джордж, — прошептала она, — я этого не вынесу.

Он с изумлением досмотрел на нее, не веря своим ушам.

— Это правда, — продолжала она. — Ничто так не придавало мне смелости пережить эти ужасные месяцы, как ваше присутствие.

— Ваше величество…

— О, Джордж, как я ненавижу Морэя. Это его рук дело.

— Ваше величество, кажется, он догадался о моей любви к вам.

— Когда вы станете старше, Джордж, то научитесь скрывать свои чувства.

— Я никогда не смогу скрывать чувства, переполняющие меня.

— Мне посвящали сонеты, Джордж, но ничто никогда не радовало меня так, как эти ваши слова. Вы пришли попрощаться?

— Надеюсь, что нет. Морэй уехал, и, возможно, у меня осталось несколько дней. Мне бы хотелось встретиться с вашими друзьями на материке и поведать им о случившемся, а потом рассказать вам о том, что они собираются предпринять.

— Мой побег теперь придется отложить до весны.

— Зато у нас будет три месяца для доработки наших планов, ваше величество.

— Но это может означать, что в любой день, возможно, даже завтра, я буду напрасно искать вас и мне скажут, что вы уехали.

— Это вполне возможно.

Она сняла с уха сережку с жемчужиной.

— Возьмите это, Джордж, — сказала она. — Одна будет у вас, а вторая — у меня. Если вы пошлете кого-нибудь ко мне с этой сережкой, я пойму, что посланник действительно от вас.

Он взял сережку и с благоговением положил ее на ладонь. На какое-то мгновение он казался зачарованным, а затем произнес:

— Ваше величество, я уверен, что юный Вилли Дуглас заслуживает, чтобы вы воспользовались его услугами.

— Тот маленький веснушчатый мальчик? Я часто замечаю, как он наблюдает за мной.

— Он — странный мальчик, ваше величество, но он — мой друг… и ваш.

— Мне нужны любые друзья, какие только могут быть, особенно когда самых преданных из них отбирают у меня. Я могла бы посылать Вилли Дугласа с посланиями к вам, если возникнет такая необходимость?

— Я знаю, что он мне все передаст, ваше величество.

— О, Джордж, — воскликнула она, — мне будет так не хватать вас.

Он опустился на колено и поцеловал ее правую руку, в то время как она положила левую руку ему на голову. Внезапно она поцеловала его волосы, а когда он удивленно поднял лицо, она импульсивно наклонилась и поцеловала его в губы.

Он был поражен, но затем его лицо засветилось.

— Я никогда не думал… — начал он. — Я никогда не надеялся… — А потом поспешно продолжил: — Ваше величество, вы разрешаете мне удалиться?

На мгновение ей захотелось удержать его, затем она кивнула и повернула голову так, чтобы не видеть его недоумевающее лицо.

Ему пора было уходить. Если бы он остался, то ей, вероятно, захотелось бы изменить их отношения. А этого не должно было произойти. Совсем недавно она поступила бы иначе, удержала бы его подле себя; но она изменилась после Карберри Хилла. Она стала умнее; она больше не позволит своим чувствам привести ее к бедствию. По крайней мере она попытается обуздать свои чувственные желания, чтобы они уже никогда не могли управлять ее судьбой.

«Возможно, — думала она, оставшись одна, — никто прежде не любил меня так, как любит Джордж».

Она будет вспоминать об этом в течение ужасных месяцев, которые ей предстоит прожить.

Вилли Дуглас всегда свободно бродил по замку и его окрестностям; когда лодки отправлялись из замка, он часто ездил на них. Если его не было в течение нескольких часов, никто особо не обращал на это внимания. Вилли всегда находился на каком-то привилегированном положении, и хотя сэр Вильям делал вид, что не замечает мальчика, слуги инстинктивно понимали, что он не приветствует какие-либо замечания в адрес озорника.

Поэтому Вилли вел себя как хотел. Когда королева гуляла в окрестностях замка, его часто видели с ней. Казалось, ее забавляли его проказы. А Вилли не обращал на нее внимания и вел себя, как будто считал, что королевы ничем не отличаются от поварят.

Джордж покинул Лохлевен, поскольку даже леди Дуглас не сумела добиться, чтобы его оставили. Морэй мог приехать к ним в любой день, а кроме того, на остров с материка и обратно постоянно приплывали купцы и прочие люди, поэтому до него могли дойти слухи, что Джордж еще в Лохлевене.

И леди Дуглас, и сэр Вильям знали, что Джордж находится неподалеку. Они также знали, что в окрестностях Кинросса, в домах верноподданных горожан, поселились многие сторонники Марии в ожидании того дня, когда будет предпринята попытка освободить королеву из плена. Конечно, это не должно случиться, поскольку в ее побеге обвинят сэра Вильяма. Он не верил, что такая попытка будет предпринята до наступления весны, но тогда ему надо будет быть еще более бдительным, если это возможно. Он был уверен, так же как и леди Дуглас, что Джордж примкнул к лорду Сетону и его друзьям и что они находятся всего в нескольких милях отсюда.

Резкий свист юного Вилли Дугласа можно было услышать повсюду; он вышагивал слегка нарочитой походкой, что казалось характерным признаком переходного возраста. Он то и дело подбивал стражников на азартные игры, а в карманах у Вилли постоянно позванивала пара монет. Никто не спрашивал, где он раздобывал деньги. У Вилли ответ был наготове, если бы кто-то поинтересовался этим. Ему дал их какой-то купец на материке за оказанные услуги. Вилли никогда не терялся.

Играя со стражей, он следил за приплывающими лодками и за разгрузкой припасов для замка.

— Ты очень наблюдателен, паренек, — сказал один из стражников. — Тебя могут заставить для разнообразия немного поработать, а тебе вряд ли это понравится.

— О да, — ответил Вилли, отрешенно уставившись на прачек, идущих в замок забрать грязное белье, чтобы увезти его и привезти обратно чистое.

Наступил март, и в окрестностях появились первые признаки весны. Еще дули сильные ветры, но они то и дело стихали, а когда выглядывало солнышко, то в воздухе ощущалось настоящее тепло.

— Поедешь с нами, Вилли? — спросил один из лодочников.

— О да, — небрежно ответил Вилли.

— Тогда залезай, парень: мы возвращаемся в Кинросс.

Вилли насвистывал, пока лодка скользила по воде. Когда она коснулась земли, он выскочил, махнул лодочнику и убежал.

Он устремился в сторону города, то и дело срываясь на бег, иногда подпрыгивая от избытка чувств. Поднявшись на небольшой холм, он ненадолго остановился и огляделся. Отсюда виднелись крыши домов Кинросса, а примерно в четверти мили — леса. Убедившись, что его никто не преследует, Вилли быстро направился в сторону леса и вскоре оказался на узкой лесной тропинке.

Он свистнул, и через некоторое время раздался ответный свист. Затем послышался хруст веток. Это приближался Джордж.

— Я уж думал, ты никогда не придешь, — сказал он.

— Лодку слишком долго разгружали.

— Ты уверен, что за тобой никто не следил?

Вилли возмутился.

— За кого ты меня принимаешь, Джорди Дуглас?

Джордж улыбнулся. Вилли был первоклассным агентом не только потому, что всегда был сообразительным и осторожным, но и оттого, что вряд ли кто-нибудь стал подозревать его.

— Давай присядем подальше от дорожки, там, где деревья потолще. Тогда мы заметим, если кто-то приблизится. И говори потише. Здесь хорошая слышимость.

— Тебе не стоит напоминать мне об этом.

— Конечно, Вилли, но мы должны быть очень осторожны. Если наш план провалится, кто знает, что могут сделать с ней.

— О да, — согласился Вилли.

Когда они сели, Джордж сказал:

— Слушай внимательно. Мы собираемся послать большой сундук королеве, якобы от Мелвиля. Мы положим в него что-нибудь тяжелое — скорее всего камни — и скажем, что там вещи и документы для королевы. Ты должен предупредить ее, что этот сундук скоро прибудет, а когда это произойдет, ей надо будет вынуть его содержимое и спрятать, а через несколько дней мы потребуем, чтобы сундук возвратили Мелвилю. Когда сундук будут выносить из замка, она залезет в него.

Вилли уставился на Джорджа, и вдруг его ясные глаза засверкали от изумления. Вилли схватился за бока и затрясся, содрогаясь от безудержного смеха.

— В чем дело? — нетерпеливо спросил Джордж.

— Ты просто насмешил меня, Джорди Дуглас.

— Не вижу ничего смешного.

— Ну, ты не прав. Первым смехотворным поступком было, когда ты планировал побег на лодке, а затем принюхивался до тех пор, пока Драйсдэйл не сказал: «Почему это малыш Джорди так интересуется лодкой?» А теперь этот сундук.

— Не тебе смеяться над старшими… и более умными, Вилли.

— О да, — не переставая смеяться, сказал Вилли.

— Ты должен только рассказать королеве о наших намерениях. Я пока не могу сказать, когда прибудет сундук, но ты должен приехать и сообщить, когда его пошлют обратно. Тогда я подготовлюсь, чтобы встретить ее… и я буду не один.

Вилли сидел и молча кивал.

— Ты понимаешь? — нетерпеливо спросил Джордж.

— О да, — повторил Вилли. — Я понимаю. Привозят сундук… и леди Дуглас с сэром Вильямом наблюдают, как его разгружают. «Какие чудесные камни! — восклицает леди. — Что с ними будет делать королева? Бросать камни из окон на стражников?»

— Мы должны устроить так, чтобы сундук прибыл, когда сэра Вильяма там не будет.

— Если не будет сэра Вильяма, то найдется кто-нибудь еще. Ох, парень, неужели ты не понимаешь, что наша королева — узница, и все, что прибывает в ее апартаменты, просматривается и перетряхивается. Будь благоразумным, Джорди Дуглас. Подумай еще.

Джордж молчал. Ранее он уже высказал пару грандиозных идей, но лорды Сетон и Семфил сочли их неприемлемыми. Вся беда заключалась в том, что Джордж представлял себя рыцарем, готовым умереть за свою королеву; он предпочел бы пробиваться к ней с боем. Лорд Сетон сказал, что тут требуется хитрость. Те, кто лучше всех мог бы помочь королеве, предпочитали быть искусными шпионами, чем явными рыцарями.

А теперь даже Вилли издевался над его последним планом, и Джордж был вынужден признать, что мальчик во многом прав.

— Я тут подумал кой о чем, — сказал Вилли. — Этот план лучше твоего, потому что он может сработать. Он пришел мне на ум, когда я наблюдал за прачками. Ты знаешь, как они носят шали, по крайней мере некоторые из них? Повязывают их на голову и вокруг плеч, а на одном плече держат узлы с бельем. Вот я и подумал. Кто их считает, когда они приезжают? Их четыре или пять? А может быть, шесть?

— Ну и что? — воскликнул Джордж.

— Пусть твоя королева повяжет шаль, как у прачки, и понесет узел. Я полагаю, Джорди Дуглас сочтет, что это не пристало королеве, даже если таким образом она могла бы обрести свободу.

У Джорджа загорелись глаза. План Вилли был так прост.

Но ведь лорд Сетон сказал, что им нужен какой-то совсем простой план, который не вызвал бы никаких подозрений.

Он схватил Вилли за руку.

— В этом, возможно, что-то есть.

— Возможно, Джордж Дуглас? Говорю тебе, в нем все отлично.

— Когда приезжают прачки? — спросил Джордж.

— В этот день каждую неделю.

— Мы устроим, чтобы с ними поехали две женщины, которым мы можем доверять. Вилли, ты — умный мальчик.

— Благодарю вас, Джордж Дуглас.

— Я собираюсь продумать исполнение твоей идеи. Возвращайся и при первой же возможности расскажи королеве, что мы собираемся предпринять. Приезжай сюда послезавтра, и я дам тебе инструкции. Королева должна выйти из замка вместе с прачками. А теперь, Вилли, ступай. И, ради бога, будь осторожен.

— О да, — ответил Вилли и, пронзительно свистя, пошел к берегу озера, где стал ждать лодку, идущую в замок, на которой он мог бы вернуться туда.

— О, Сетон, — шептала королева. — Это может получиться. Если я сбегу, то пошлю за тобой как можно скорее.

— Не думайте сейчас об этом, — сказала Сетон, — думайте только о той роли, которую вы должны сыграть. Не заговаривайте, что бы ни случилось. Все должно удаться, поскольку свершится за пятнадцать минут. Выйти из замка… забраться в лодку… а затем через озеро на материк. Там ваши друзья будут ждать вас с лошадьми. Вы всегда будете благодарны этим мальчикам Дугласам.

— Дай мне шаль. Вот так! Правильно? Как я выгляжу?

— Такая стройная, такая величественная. Вы не могли бы немного сгорбиться? Узел, который вы понесете, поможет. Позвольте мне натянуть шаль вперед, чтобы ваше лицо было спрятано. Вот так… Теперь вас никто не узнает.

В этот момент к дверям подошли две прачки.

— Узлы готовы, — сказала Сетон.

Женщины вошли. Это не были обычные прачки; они приехали вместо тех, кто давно обслуживал живущих в замке. Они оценивающе посмотрели на стройную фигуру, перехваченную шалью.

— Она пойдет между вами, когда будете выходить, — сказала Сетон. — Идите прямо через двор к лодке и не разговаривайте с ней. В то же время постарайтесь не создавать впечатления, что она чем-либо отличается от остальных.

Момент настал. Королева проследовала с женщинами вниз по лестнице и через двор. У ворот замка стоял юный Вилли Дуглас и с отрешенным видом смотрел на лодку и на гребцов.

Он принялся насвистывать; затем повернулся и пошел в замок.

Двое гребцов переговаривались между собой. Они были молоды и, томясь в ожидании, высматривали какую-нибудь хорошенькую служаночку. Обычно, когда они приезжали, одна или две девушки находили предлог выйти из замка.

Они рассказывали друг другу о своих последних успехах на сердечном фронте, стараясь перещеголять друг друга и доказать правдивость своих историй.

— Эти прачки — такие бедняжки, — посочувствовал один.

— Щиколотки у них распухают от долгого стояния у лоханок для стирки, — согласился другой. — И руки у них намного грубее, чем у обычных служанок. Вот они идут. Ты прав… Бедняжки.

Женщины приготовились шагнуть в лодку. Гребцы без интереса наблюдали за ними. «И правда, — думали они, — стояние у лоханок для стирки делает их щиколотки толстыми».

У одного из них перехватило дыхание, когда одна из прачек ступила в лодку; его напарник тоже был поражен. Какие щиколотки! Изящные и тонкие, как у придворной дамы. Значит, неправда, что у всех прачек щиколотки распухают.

Две пары глаз заскользили по высокому стройному телу. Разглядеть лицо женщины мешала шаль. Очутившись в лодке, она бросила свой узел и еще больше натянула шаль на лицо, как будто страдала от зубной боли.

— Интересно, а ее лицо столь же красиво, как и щиколотки?

— Хотелось бы выяснить.

— Надо это сделать… до того, как мы доставим их на берег.

Они совсем немного отплыли от острова, когда наиболее настойчивый из них окликнул:

— Эй, красавица.

Стройная женщина даже не посмотрела в его сторону; ее взгляд был устремлен на материк.

Мужчина потянул за угол шали, и женщина с легким вскриком сделала протестующее движение рукой. Эта рука привлекла еще большее внимание, чем щиколотки. Она была ослепительно белой, с длинным пальцами, с ногтями совершенной формы лесного ореха. Это была рука, никогда не знавшая стирки.

Парни с изумлением уставились на женщину. Затем один из них рывком сорвал шаль. Теперь можно было видеть обе руки, одинаково прекрасные, и вспыхнувшее лицо королевы. Наступила тишина. Прачки смотрели, разинув рты; гребцы не могли вымолвить ни слова.

— Продолжайте грести в том же направлении, — приказала Мария. — Вы не пожалеете об этом.

Один из гребцов почесал затылок и посмотрел на другого.

— Это приказ, — царственно продолжала Мария. — Если вы не повинуетесь мне, ваши жизни окажутся в опасности. Я — королева.

Второй гребец сказал:

— Извините, мадам, но наши жизни не будут стоить ни гроша, если мы сейчас повезем вас к тому берегу.

— Вам обойдется еще дороже, если вы повезете меня обратно в замок!

— Но мы не можем поступить иначе, мадам.

— Почему?

— Нам приказано возить прачек… и только их.

— Но вам приказала я, ваша королева.

Парни все еще были в замешательстве.

— Поехали, — настаивала Мария. — Я тороплюсь.

Но гребцы продолжали смотреть друг на друга.

— Нас бросят в тюрьму, — прошептал один. — Они разрежут нас на куски.

— Я вознагражу вас, — начала Мария, но даже она понимала бессмысленность уговоров. Чего стоили награды, обещанные плененной королевой?

— Нам бы хотелось сделать это, мадам, — сказал один из гребцов.

— Но мы не смеем, — добавил другой. — Поворачивай лодку, приятель. Мы должны отвезти ее обратно в замок.

Когда оба парня налегли на весла, Мария в отчаянии закричала:

— Умоляю вас, пожалейте меня.

Но они даже не взглянули на нее. В ней было нечто способное заставить их смягчиться, а им надо было думать о своих жизнях.

— Мы обязаны отвезти вас обратно, мадам, — заговорил один из них, — но мы ничего не скажем сэру Вильяму. Если вас не хватились, то никто и не узнает.

Мария чуть не плакала от отчаяния. План почти удался. А теперь когда появится другая возможность?

Она не могла смотреть на остров. «Неужели нет никакой надежды? — спрашивала она себя. — Неужели все мои попытки обречены на провал?»

Похоже на то. Когда они подплыли к берегу, их поджидал сэр Вильям, заметивший, что лодка возвращается, и решивший узнать почему.

Глаза у него были мрачными, когда он помогал ей сойти на берег.

Когда королеву водворили в ее апартаменты, сэр Вильям прошел к матери и рассказал ей о случившемся. Леди Дуглас была шокирована.

— А что сказал бы Джемми, если бы ей это удалось? — спросила она.

— Как обычно, он сказал бы немного, — мрачно ответил сэр Вильям, — но его действия были бы впечатляющими. Нельзя допустить, чтобы подобное повторилось. Но все указывает на одно. В замке находится предатель, и я собираюсь выяснить, кто он. У меня есть кой-какие подозрения.

— Но теперь ты не можешь обвинять Джорджа.

— Я действительно виню Джорджа. Он замешан в этом. Можете быть уверены. Джордж с Сетоном, Семфилом и прочими ждали ее там. Неужели вы не понимаете, насколько это серьезно? Могла начаться гражданская война — и Джордж, ваш сын Джордж был бы ответственным за нее.

— Но ведь он — твой брат, — напомнила ему леди Дуглас.

— Боюсь, что юный Вилли тоже приложил руку в этом деле. Он по собственному желанию ездит на тот берег и обратно. Он играет в азартные игры с солдатами. Где он берет деньги для игры?

— О, Вилли весьма проворен. Могу поклясться, что у него есть несколько способов раздобыть деньги.

— Я собираюсь это выяснить.

Сэр Вильям пошел к двери и позвал слугу.

— Найдите Вилли и немедленно приведите его ко мне, — приказал он.

Леди Дуглас ушла. Опять волнения. Вилли, несомненно, побьют, а ей не хотелось присутствовать при этом.

Вилли тотчас предстал перед сэром Вильямом. Он был совершенно спокоен. Он был уверен в том, что сэр Вильям — его отец и, видимо, очень любил его мать, раз позволил ему расти в замке.

— Подойди сюда, мальчик, — мягко произнес сэр Вильям.

Вилли приблизился, ничего не подозревая, и тут сэр Вильям быстро протянул руку и схватил его за плечо.

— Что ты знаешь о попытке бегства королевы?

— О, — ответил Вилли, — я много знаю. Я видел, как она выходила. Она выглядела как все остальные, только повыше. Я видел, как она села в лодку и ее увезли.

— Я имею в виду, что ты знал до того, как это произошло?

Вилли выглядел удивленным.

— Что я мог знать до того, как это случилось, сэр Вильям?

— Ты знал, что был заговор по организации ее побега, не так ли?

— Я полагаю, было множество заговоров.

Сэр Вильям продолжал:

— Ты играешь в азартные игры с солдатами. Откуда у тебя деньги?

— Подрабатываю то тут, то там, — сказал Вилли менее резко, чем обычно.

Сэр Вильям схватил мальчика за плечо и тряс его до тех пор, пока веснушчатое лицо не побагровело.

— Ведь это Джордж Дуглас дал тебе деньги, не так ли? Ты встречался с Джорджем на материке. Ты информируешь его о том, что происходит в замке, не так ли?

Вилли молчал. Сэр Вильям не был свирепым человеком, но сейчас он был напуган, а упрямое молчание Вилли заставило его еще больше насторожиться.

Он резко отбросил мальчика. Вилли ударился головой о стол. Он почувствовал, как по лицу потекла кровь, и, поднявшись, направился к двери. Но сэр Вильям еще не собирался отпускать его. Он подошел к нему и спокойно произнес:

— Если ты не расскажешь мне все, что ты знаешь, я устрою тебе самую жестокую порку в твоей жизни.

— Я не так уж много знаю, сэр Вильям, — начал Вилли, но сэр Вильям вновь ударил его, и удар был не из легких. Вилли упал.

— Ты встречался с Джорджем Дугласом, — сказал сэр Вильям. — Ты шпионил в замке. Наказание за шпионаж — смерть. Ты разве не знал?

Вилли не ответил.

— Какие еще существуют планы? — потребовал ответа сэр Вильям.

Вилли прошептал:

— Я не знаю, сэр Вильям.

— Значит, ты встречался с Джорджем Дугласом. Джордж дал тебе деньги?

Вилли напряженно раздумывал. Что плохого, если он признается в этом? Они знали, что Джордж на материке. Вполне очевидно, что они встречались. Он не мог причинить никому вреда, признавшись, что видел Джорджа и что именно Джордж дал ему деньги. Единственное, что он должен твердо отрицать, это свою причастность к плану с прачками, поскольку сэр Вильям скажет, что если он помог один раз, то может сделать это снова, а потом, когда настанет время для осуществления другого плана, его станут подозревать.

— Да, я видел Джорджа, — признался он.

— И он дал тебе деньги? Зачем?

— Потому что он любит меня, — с готовностью ответил Вилли.

— И ты передаешь от него послания королеве?

— Послания? — Вилли стиснул зубы, решив не выдавать никаких секретов.

Гнев сэра Вильяма угасал. В мальчике было что-то привлекательное, но он не сомневался, что тот занимался шпионажем; он понимал, что этот парнишка так же опасен, как когда-то Джордж. Он не мог позволить Вилли оставаться в замке.

Ему нравилось упрямство мальчика; его отказ признаться в своем соучастии заслуживал восхищения. Но дело было слишком важным, чтобы позволить чувствам восторжествовать над здравым смыслом.

Сэр Вильям сунул руку в карман и достал золотую монету. Он протянул ее Вилли, и тот с удивлением посмотрел на нее.

— Возьми, — приказал сэр Вильям. — Она тебе может пригодиться.

Вилли схватил ее грязной рукой.

— А теперь, — приказал сэр Вильям, — убирайся. Этот замок больше не является твоим домом.

Вилли, не в силах поверить, уставился на сэра Вильяма, но тот отвел взгляд.

— Убирайся, — продолжал сэр Вильям. — Убирайся, пока жив, дьявольское отродье. Убирайся из моего замка. Убирайся с моего острова. Мы не даем приюта тем, кто шпионит против нас.

Вилли пошел к двери, сжимая золотую монету. На мгновение ему страстно захотелось обернуться и умолять сэра Вильяма вспомнить, что это и его дом. Но он не сделал этого. Он высоко поднял голову, вышел из комнаты и направился из замка к берегу озера.

Он окликнул старого лодочника, работавшего на переправе.

— Отвези меня на материк, — сказал он.

— Не знаю, должен ли я это делать, — прозвучало в ответ.

— Ты знаешь, что должен, — отпарировал Вилли. — Это приказ сэра Вильяма. Ты должен перевезти меня и оставить там.

Затем он шагнул в лодку и ни разу не обернулся на замок; его взгляд был устремлен на материк, в сторону леса. «Где-то здесь, неподалеку, Джордж», — думал он.

Королева была в отчаянии. Она лишилась не только Джорджа, но и Вилли.

Ввели новые ограничения. К тому же по приказу сэра Вильяма одна или две его сестры постоянно присутствовали в комнате королевы, чтобы у той отпала возможность готовить заговоры с ее дамами. Они были добрыми по натуре, но их обязали шпионить за ней. Они приходили в апартаменты и сидели с королевой, с Сетон, Джейн Кеннеди и Мари Курсель, которые трудились над гобеленами. Надзирательницы должны были внимательно слушать разговоры и докладывать обо всем подозрительном сэру Вильяму.

Мария испытывала подобную безнадежность разве только в первые дни своего заточения. Она тосковала о тех временах, когда могла видеть Джорджа Дугласа и быть уверенной в его преданности. С грустью она вспоминала и Вилли, который забавлял ее своими выходками и вселял надежду не меньше, чем романтик Джордж.

Однажды в ее комнаты пришла еще одна женщина из семейства Дугласов, скорее всего, как подумала Мария, чтобы шпионить за ней. Эта молодая женщина была замужем за сыном леди Дуглас Робертом, и только это связывало ее с семьей Дугласов, чем она больше остальных импонировала Марии. Женщина была скромной и испытывала чувство вины.

— Ваше величество, я — Кристиана, жена Роберта Дугласа. Мой отец был владельцем Бучанана.

— Ну, конечно, — мило ответила Мария, — я не могла забыть графиню из Бучанана, с которой когда-то был помолвлен мой сводный брат.

Графиня слегка покраснела, и Мария вспомнила, что у Кристианы нет оснований любить Морэя.

— Добро пожаловать в мои апартаменты, — продолжала Мария. — Надеюсь, вы не сочтете их столь ужасными, как они кажутся мне.

— Ваше величество, вы узница, поэтому и ненавидите свою тюрьму. Меня огорчает, что я принадлежу к семейству, члены которого являются вашими тюремщиками.

— Благодарю вас за эти слова. Проходите, садитесь. Вы любите вышивание?

— Да, ваше величество.

— Тогда взгляните на нашу работу. Я думаю, мы сделаем из этого занавес.

— Очень красиво, — восхитилась Кристиана.

— Нам доставляет огромное удовольствие работать над гобеленом, — сказала ей Мария. — Он будет существовать и после нас… и представьте себе, через несколько лет люди скажут: «Это делала Мария, королева Скоттов, будучи узницей в Лохлевене».

— Ваше величество, давайте надеяться, что они скажут:

«Королева начала этот гобелен в тюрьме на острове Лохлевен, а закончила его в королевских апартаментах в Эдинбургском замке или в Холируд Хаусе».

«Кристиана явно сочувствует мне больше, чем дочери леди Дуглас», — подумала Мария; и она не ошиблась, когда решила, что эта женщина могла бы стать ее союзницей.

Мария очень часто оставалась с ней наедине, и однажды Кристиана сказала:

— Я никогда не забуду то время, когда сэр Вильям был в немилости у вашего величества. Граф Морэй находился в Англии, а вы послали гонца в Лохлевен с приказом, чтобы сэр Вильям с семьей покинул замок и уехал из Шотландии в течение шести часов.

Мария кивнула; она хорошо помнила тот случай. Они пытались воспрепятствовать ее браку с Дарнли, а в тот момент ей очень хотелось выйти за него замуж. Морэй поднял войска против нее, и, конечно же, Дугласы, как всегда и во всем, поддержали его.

— Это был ужасный день, когда нам зачитали приказ, — продолжала Кристиана. — Я рожала моего первого ребенка, и мысль о том, что придется покинуть замок, была невыносима. Сэр Вильям заболел и был вынужден лечь в постель.

— Я помню, — отозвалась Мария. Она не очень-то поверила в болезнь сэра Вильяма, но не сомневалась в том, что графиня Бучанан рожала.

— И вы отменили приказ и распорядились, что мы может остаться, — продолжала Кристиана. — Вы только потребовали, чтобы охрана замка перешла под ваше командование. Никогда не забуду, какое облегчение я почувствовала. И я всегда благодарна вашему величеству.

— Но я уверена, что сэр Вильям не испытывает подобной благодарности, — быстро произнесла Мария. — Он вряд ли сочувствует моему затруднительному положению и думает только, как бы получше услужить моему честолюбивому брату.

— Ваше величество… Вы, возможно, кое-что знаете о моей истории. В таком случае вы поймете, что я не испытываю особого желания служить вашему честолюбивому брату.

— Я знаю, — ответила Мария, — что вы когда-то были помолвлены с ним, но он предпочел вам Агнессу Кейт, дочь графа Маришаля.

— Более подходящая партия для него! — со значением сказала Кристиана. — Обручения, которые за нас совершают в юности, часто ни к чему не приводят. Но я находилась под его опекой и была наследницей состояния. Он не стремился к браку со мной, видя еще более перспективную партию. В то же время ему не хотелось терять мое состояние. Думаю, он весьма сожалел, что не мог сослать меня в какой-нибудь монастырь. Поэтому он отправил меня к своим родственникам, и, ваше величество, в этом Лохлевенском замке я была такой же узницей, как вы теперь.

— Моя бедная Кристиана! Боюсь, я настолько погрузилась в собственные беды, что мало думаю о чужих горестях.

— Ваше величество, все знают, что вы великодушны. А мое положение стало менее тяжелым благодаря симпатии леди Дуглас, которая, несмотря на стремление услужить своему незаконнорожденному сыну, всегда готова быть доброй к тем, кто оказывается в беде, конечно, при условии, что она не слишком далеко заходит против желаний Морэя. И даже в этом случае она готова пойти на некоторый риск… как, например, со мной. Когда мы с Робертом полюбили друг друга, она помогла нам пожениться и не позволила, чтобы Морэй узнал о случившемся, пока не состоялась церемония бракосочетания.

— Чтобы он ничего не мог уже поделать!

— О да, ваше величество, он всегда очень изобретателен. Именно поэтому ему удалось добиться теперешнего положения. Он продолжал держать меня узницей в Лохлевене и отобрал у меня состояние. Вот я и осталась здесь, зависящая от щедрости Дугласов, потому что я — жена Роберта.

Мария задумчиво произнесла:

— Удивительно, что я всегда твердо верила в доброту моего сводного брата. И только теперь, когда у меня появилось время для размышлений, я увидела его в истинном свете. Он вновь и вновь выступал против меня; затем, когда он приходил ко мне, его спокойствие с выражением твердой приверженности долгу обманывало меня. Больше этого не будет: одним из моих злейших врагов в Шотландии на сегодняшний день является мой сводный брат, регент Морэй.

— Но у вашего величества есть хорошие друзья. Здесь вас поддерживают Сетоны и Флеминги, а на севере — Хантли.

— Сетоны и Флеминги всегда были моими добрыми друзьями. Мэри Сетон и Мэри Флеминг воспитывались как мои сестры. Потом есть еще лорд Семфил, женившийся на Мэри Ливингстоун, и он тоже на моей стороне.

— Как я понимаю, ваше величество, лорд Семфил и лорд Сетон сейчас находятся неподалеку. Не сомневаюсь, что они частенько поглядывают на вашу тюрьму с материка.

— Эта мысль успокаивает.

— Кроме того, у вас есть друзья за границей.

— Король Франции очень хочет жениться на мне, — подтвердила Мария. — Я уверена, что он помог бы, если бы это было в его силах; но им руководит его мать, Екатерина Медичи, а она никогда не любила меня.

— И все же ни одну королеву не радует видеть другую в плену. Это как удар по королевскому достоинству.

— Если бы я могла написать им… если бы я могла заставить их понять мое унижение и оскорбительность моего положения…

— Я уверена, что красноречие вашего величества вызовет у них сочувствие.

— Но я не могу написать. У меня нет никаких письменных принадлежностей. У меня все отобрали. И у меня нет возможности пересылать письма моим друзьям.

Кристиана молчала. Мария взяла свое вышивание и в сосредоточенном отчании принялась за работу.

На следующий день, когда Кристиана зашла навестить ее, она принесла все для письма.

— Ваше величество, только будьте осторожны, чтобы никто их у вас не увидел, — предупредила она. — Но если вы напишете письма, я могу проследить, чтобы их доставил надежный посыльный. За мной не следят, как вы понимаете. Они не боятся, что я убегу. Здесь мой дом и моя семья… а мое состояние уже принадлежит Морэю.

Как быстро возродилась надежда. Королева сидела у окна, глядя на озеро. Она потеряла Джорджа и Вилли, а теперь судьба послала ей Кристиану.

Шарль, король Франции, мог бы помочь ей. Она знала, что он поможет, потому что он страстно любил ее всей своей странной, взвинченной натурой. Хотя он был намного моложе ее, когда она вышла замуж за его брата Фрасуа, его злобная ревность вызывала тревогу.

Но им полностью управляла его мать, которой он боялся, и Мария знала, что любое письмо, посланное Шарлю, сначала попадет в руки его матери. Так что ей оставалось только одно. Она должна написать Екатерине Медичи и постараться вызвать в ней возмущение, которое должны испытывать все королевы от удара, нанесенного королевскому достоинству. Она должна надеяться, что королева покажет ее письмо своему сыну; и тогда король Франции устремится к ней на помощь.

Редко выдавались моменты, когда можно было, не опасаясь, достать письменные принадлежности, и ей приходилось задать подходящего случая. Но наконец момент настал. Сетон и Джейн караулили, пока она сидела за столом и писала. Ее послание получилось весьма трогательным.

«…Меня столь усердно охраняют, что не дают мне покоя. Их надзирательницы располагаются в моей комнате, и лишь когда они обедают или спят, я встаю украдкой. Этот посыльный расскажет Вам обо всем. Я прошу вас принять его и вознаградить, если вы любите меня. Я умоляю вас обоих пожалеть меня, поскольку если вы не вызволите меня отсюда силой, то я уверена, что никогда не выберусь. Но если вы искренне возьметесь за дело и пошлете войска, вся Шотландия отвернется от Морэя и Мортона…»

Мария запечатала письмо. На следующий день Кристиана забрала его и заверила королеву, что оно будет отправлено во Францию при первой же возможности.

Каким долгим казалось ожидание! Сколько времени прошло, прежде чем она поняла, какой глупой была! Написать Екатерине Медичи и ждать от нее помощи — вот уж действительно наивность. Эта женщина ненавидела ее с того момента, как они впервые встретились. Мария была тогда еще ребенком, а Медичи, отвергнутая жена Генри Второго, довольствовалась второй ролью после блистательной Дианы Пуатье.

Почему же теперь Мария ждала от нее помощи, будучи одинокой и беспомощной? Но ей было свойственно мечтать о невозможном, и если мечта оказывалась приятной, воображать, что она осуществиться.

Она могла представить чуть заметную улыбку на плоском, невыразительном лице Екатерины Медичи, читавшей ее мольбу. Она почти слышала внезапный громкий смех, который ей всегда казался таким неприятным.

Юный Шарль никогда не увидит этого письма.

Как глупо было надеяться на помощь оттуда! Но на что еще она могла надеяться? Ей было только за двадцать. Неужели ей придется провести остаток жизни в этой ужасной крепости на острове Лохлевен?

Водная гладь озера блестела под апрельским солнцем и завораживающе притягивала ее взгляд. Наступила весна, но как мало надежды она сулила. Джордж был потерян для нее. Она не осознавала, как много он делал, чтобы жизнь казалась ей терпимой, пока не лишилась его.

Сидя у окна и глядя вниз на озеро, она начала представлять себя идущей к берегу: вот она вошла в воду до щиколоток (тех щиколоток, которые выдали, что она не прачка, тем наблюдательным и распутным лодочникам), вот она, не останавливаясь, вдет, вдет, идет, вот ее всю поглощают воды озера.

Она не станет бороться за жизнь. Что эта жизнь может предложить ей? Она с радостью примет смерть, потому что устала и надежда улетучилась.

Но это было глупо и грешно. Что бы ни случилось, она должна жить; надежда вернется и успокоит ее; она никогда не оставляла ее надолго.

Сэр Вильям и леди Дуглас сидели вдвоем в ее апартаментах, а на столе перед ними лежало письмо от Джорджа, которое они внимательно изучали.

Джордж осознал, что ему больше нечего делать в Шотландии, где он разрушил свои мечты преуспеть в жизни, и поэтому планирует уехать во Францию, надеясь устроить там свою судьбу. Но перед отъездом ему хотелось бы повидать семью. Готов ли сэр Вильям принять его в Лохлевене? Он просто зайдет попрощаться и уедет через час. Он не может не увидеть свою матушку, поскольку не знает, когда они встретятся вновь.

— Конечно, он должен приехать! — воскликнула леди Дуглас. — Вильям, я не могу позволить ему уехать во Францию, не попрощавшись.

— Все это время, — пробормотал сэр Вильям, — он был в окрестностях Кинросса. Он явно общался там с Сетоном, Флемингом, Семфилом и прочими. Откуда нам знать, что это не очередной заговор?

— Ерунда! — выпалила леди Дуглас. — Он уезжает во Францию. Как он может готовить заговоры оттуда? Он пишет, что пробудет здесь не больше часа. Я настаиваю на его приезде. Он — мой сын, Вильям, в такой же степени, как и ты.

— А вы подумали, что может сказать другой ваш сын, если узнает, что Джордж вернулся после того, как он изгнал его?

— Джемми не должен знать об этом, — благодушно отпарировала леди Дуглас. — Но если он и узнает, то уже будет поздно возражать, поскольку к тому времени Джордж будет во Францию. Очень грустно, когда мать должна умолять разрешить ей попрощаться с сыном.

Через некоторое время Вильям сдался и ответил на письмо Джорджа, что они примут его в замке.

Джордж приехал за полчаса до ужина. Мать встретила его слезами и объятиями, так что даже Вильям не остался равнодушным. Дугласы всегда отличались глубокими родственными чувствами; а Вильям, действительно любивший младшего брата, искренне сожалел о том, что тот, как он выражался, выставил себя дураком из-за женщины.

— Входи же, мой дорогой сынок! — воскликнула леди Дуглас. — Проходи в мой кабинет. Мне так много надо сказать тебе. Ты тоже заходи, Вильям.

Когда они остались втроем, леди Дуглас пристально посмотрела на младшего сына и заявила, что он похудел. Как он жил после того, как покинул замок? Она провела множество бессонных ночей, думая о нем.

Джордж ответил, что ей не стоило волноваться. Он вполне способен позаботиться о себе, ведь он уже не мальчик.

— Полагаю, — полуутвердительно спросил Вильям, — на материке ты был с Сетоном и Семфилом?

Джордж кивнул.

— И уверен, ты был недалеко от острова.

— А где еще, по-твоему, я мог находиться?

— И, определенно, ты участвовал в заговоре, пытаясь увезти ее под видом прачки.

— Не стоит так расстраиваться по этому поводу, брат. Побег ведь не удался.

— Но он так легко мог осуществиться, — прорычал Вильям.

— Разве ты не видишь, — сказал Джордж, — что все бесполезно. Поэтому я и хочу уехать во Францию.

Вильям задумался. Он размышлял: с глаз долой, из сердца вон. Он уже не так влюблен в свою королеву. Он устал от этих заговоров и уловок. Ведь он был просто мальчишкой, страдающим от приступов ребяческой влюбленности.

— Послушай, — обратился он, — твоя мать не хочет, чтобы ты уезжал из Шотландии.

— О, Джордж, — воскликнула леди Дуглас, — останься в Шотландии. Я уверена, что Джемми возьмет тебя к себе на службу, если только ты сможешь заверить его, что будешь верно служить ему.

— В конце концов, он — твой брат, — добавил сэр Вильям.

— Не думаю, что Морэй когда-нибудь вновь станет моим другом, — отрезал Джордж. — Нет, мне лучше сразу же уехать. Возможно, через год или несколько позже я вернусь, и, может быть, к тому времени Морэй простит меня. Но сейчас я думаю, что мне лучше удалиться во Францию.

Леди Дуглас продолжала уговаривать, и сэр Вильям присоединился к ней; но Джордж покачал головой, и вскоре они поняли, что он уже принял решение.

Поскольку наступило время ужина, леди Дуглас настояла, чтобы Джордж поужинал с ними. Джордж сказал, что с удовольствием присоединится к ним, и занял место за столом.

Он заметил ключи возле тарелки брата, но Вильям уловил его взгляд.

— Мы стали вдвое осторожнее после той попытки бегства, — сказал он брату. — Поскольку на время еды стражники покидают свои посты, то я закрываю ворота замка и апартаменты королевы и никогда не выпускаю ключи из виду.

— Да, — сказал Джордж, — ты получил хороший урок, брат. Однажды ты чуть не сплоховал. Я уверен, что теперь тебя будет нелегко провести.

Сэр Вильям охотно пил вино, которое паж наливал в его бокал. Ему было грустно, отчасти из-за того, что он устал от обязанности тюремщика королевы, а отчасти из-за прощания с младшим братом.

— Нет, — твердо заявил он, — такое больше не произойдет. Мы убеждены в этом. Мы стережем ее днем и ночью. Ей уже больше не улизнуть из замка под видом прачки. Каждый уезжающий подвергается строгому досмотру.

— Вильям, — обратился Джордж, — перед отъездом у меня к тебе есть одна просьба. Надеюсь, ты выполнишь ее.

— Исполню, если это в моей власти.

— Это касается юного Вилли.

— Этого маленького мошенника?

— О, не такой уж он мошенник, Вильям. Я признаюсь, что он работал со мной. Я давал ему деньги… и он всегда был моим другом, как ты знаешь. Мы были как братья.

Сэр Вильям кивнул.

— Ты не можешь винить его за то, что он выполнял мои просьбы.

— Значит, ты признаешь, что просил его помогать тебе.

— Да. Тебе следует винить за случившееся меня, а не Вилли.

— Ты мог вызвать бог знает что. Ты не освобождал даму, оказавшуюся в беде, брат. Ты освобождал королеву, а это могло привести к гражданской войне.

— Я знаю. Знаю. Я был молод… и Вилли тоже. Это — моя вина. Но я прошу тебя не обвинять Вилли. Он жил со мной после того, как покинул замок. Подумай, что будет с ним, когда я уеду во Францию?

— Ты возьмешь его с собой?

— Это не входило в мои планы. Я собираюсь попросить тебя взять его обратно в замок. Он не может причинить вреда. Я буду во Франции, так что соблазны исчезнут. Он резок, но слишком молод, чтобы в одиночестве скитаться по стране. Он умрет с голоду или свяжется с разбойниками. Вильям, ты примешь Вилли обратно?

Сэр Вильям колебался. Он не мог признаться, но уже частенько подумывал, как бы позвать паренька обратно, и втайне обрадовался возможности вернуть его.

— Ну… — начал он, пытаясь придумать оправдание своей снисходительности. — По правде говоря, парень, который теперь прислуживает мне за столом, — неуклюжая деревенщина…

— Значит, возьмешь? Спасибо, Вильям. Теперь я могу ехать с легким сердцем.

Джордж отдал должное поданным блюдам.

— Он ел вовсе не как безнадежно влюбленный молодой человек, — сказала потом леди Дуглас сэру Вильяму.

Потом они проводили его к лодке, поскольку, несмотря на его кажущееся безразличие, сэр Вильям не мог рисковать и позволить ему увидеть королеву. Ничего плохого не случилось. Он находился рядом с Джорджем все время, пока тот был в замке, и даже Морэй не мог бы возразить.

Сэр Вильям стоял рядом с леди Дуглас, провожая взглядом лодку, пока та не достигла материка.

— Вы заметили, — спросил он мать, — что Джордж ни разу не взглянул в сторону темницы?

— Да, Джемми оказался прав, удалив его отсюда на некоторое время. Это сработало. Но как бы мне хотелось, чтобы теперь он мог вернуться в Лохлевен.

Солдаты, в обязанности которых входило охранять королеву, находили свое времяпровождение весьма монотонным. Им постоянно указывали на важность поставленной перед ними задачи, но это не уменьшало тоскливость их службы, которая заключалась в стоянии на одном месте в течении нескольких часов или в хождении взад-вперед по нескольку шагов.

Они постоянно думали, как убить время. Игра в карты была их любимым занятием. Они занимались и другими грубыми развлечениями. Но одной из самых любимых забав стало, как они называли, «освобождение королевы». Она заключалась в том, что они делились на две команды и начинали шуточное сражение, бросая друг в друга куски торфа.

Эта игра забавляла не только их самих, но и тех, кто наблюдал за ними из замка. Слуги и горничные кричали из окон, подбадривая то одну сторону, то другую, а иногда они и сами включались в потешную баталию. Даже Уилл Драйсдэйл, командир гарнизона, находил, что от этой игры невозможно удержаться, и однажды, чтобы сделать сражение более реалистичным, он выстрелил по группе «врага» из аркебузы, ошибочно решив, что она заряжена холостыми снарядами. В результате двое мужчин были ранены в бедро, а то, что считалось игрой, обернулось трагедией.

Мария, наблюдавшая из окна, тотчас послала своего аптекаря-француза посмотреть, чем он способен помочь.

Раненых отнесли в замок и перевязали им раны, но когда аптекарь вернулся к своей госпоже, у него был задумчивый вид.

— Печальный конец игры, — отметила королева.

Аптекарь хмыкнул.

— Кажется, вы не согласны со мной, — удивившись, продолжила королева.

— Ваше величество, — ответил аптекарь, — я заметил, что один из них тот, кто отвечает за лодки.

— Он тяжело ранен?

Мужчина пожал плечами.

— Эта рана выведет его из строя на некоторое время, ваше величество.

Мария поняла, что он имел в виду, и вздохнула. Это могло бы иметь значение, когда Джордж и Вилли были в замке. Они сумели бы придумать какой-нибудь план. Но сейчас кто здесь мог помочь ей? Сэр Вильям вновь удвоил меры предосторожности. Солдаты всегда были на посту, за исключением тех моментов, когда они уходили есть, но тогда королеву запирали в ее апартаментах. Закрывались и ворота замка, а сэр Вильям никогда не выпускал ключи из виду.

Этот несчастный случай с охранником лодок можно было бы использовать, если бы в замке были Джордж и Вилли.

Несколько дней спустя Вилли вернулся в замок.

Наступило первое мая. Прежде Мария со своими придворными, одетыми в зеленое, выезжала верхом праздновать этот день. Теперь подобные праздники только подчеркивали горечь того положения, в котором она оказалась.

Солнце озаряло ее комнату. Встав с постели и надев халат, Мария с распущенными волосами, струящимися по плечам, прошла к своей скамеечке для молитвы, опустилась на колени и помолилась о том, что сейчас уже казалось несбыточной мечтой.

Поскольку члены семейства Дуглас, ночевавшие в ее спальне, еще спали, она вошла в маленькую приемную и, осторожно достав письменные принадлежности, начала писать.

Это письмо было адресовано Елизавете, королеве Англии, и в нем Мария взывала о помощи.

«Из Лохлевена, 1 мая сего года.

Мадам, моя добрая сестра, меня меньше волнует длительность моего утомительного заточения и неприятности, исходящие от тех, кому я воздавала столько почестей, чем то, что я не в силах описать вам мои истинные бедствия и те различные оскорбления, которые мне наносят. И все же я изыскала способ послать вам письмо с верным слугой…»

Она прервала письмо и прислушалась. Из соседней комнаты не доносилось ни звука. Она подумала о тех днях, когда услышала, что Мария, королева Англии, умерла, и когда ее дяди, де Гизы, и ее свекор, Генри Второй, настаивали, чтобы она заявила свои права на титул королевы Англии. Елизавета вряд ли обрадовалась этому. Но теперь она уже не могла злиться на нее. Она должна понимать, что Мария не желала предъявлять права на титул, не принадлежавший ей. Ее толкали к этому другие.

«…Я умоляю вас, получив это письмо, проявить сострадание к вашей доброй сестре и кузине, и будьте уверены, что у вас не найдется более любящей и признательной родственницы в мире…»

Закончив письмо, она подписалась: «Обязанная вам и искренне любящая, добрая сестра и кузина, королева Мария».

Она запечатала его и, тщательно спрятав письменные принадлежности, тихонько вернулась в постель, отметив, что ее тюремщицы еще спят.

Когда Кристиана пришла к ней, она отдала ей письмо, и Кристиана пообещала, что оно будет переправлено на материк и вручено надежному посыльному.

Возмутится ли английская королева попранием королевского достоинства настолько, что предложит ей свою помощь? Или она только улыбнется и скажет: «Эта женщина когда-то провозглашала себя королевой Англии!»

Мария, быстро забывшая о том, какую злобу она когда-то вызвала, предлагала Елизавете стать такой же всепрощающей. И в это солнечное майское утро она была полна надежд.

Днем, гуляя с Сетон по берегу озера, она увидела мальчика возле лодок. Он дружески улыбнулся ей.

Мария вскрикнула от неожиданной радости:

— Ой, да это Вилли Дуглас!

— Снова в замке, ваше величество, — сказал Вилли, внимательно оглядываясь вокруг. Затем продолжил: — Не прерывайте прогулку, ваше величество, и не подавайте вида, что разговариваете со мной. Мне надо кое-что сказать вам, и я давно поджидал удобного случая. Но, пожалуйста, проходите мимо и возвращайтесь. Тогда я лягу в лодку, и меня никто не увидит. Остановитесь поближе и послушайте то, что я вам должен сказать.

Королева и Сетон пошли дальше. Вилли пару секунд смотрел им вслед, а потом занялся лодкой. Минут через пять королева и Сетон вернулись к тому месту. Теперь Вилли лежал в лодке, и его не было видно из замка.

— Поблизости никого? — спросил он.

— Нет, — ответила Сетон.

Королева села на траву, и Сетон рядом с ней.

— Слушайте, — начал Вилли. — Теперь мы собираемся в любой момент освободить вас. Вы должны быть готовы, когда я зайду за вами. Лорд Сетон и лорд Семфил ждут на другом берегу озера… и Джордж с ними. Я только должен вывести вас из замка.

— Сейчас? — спросила Мария.

— Нет, нет. Как только вы ступите в лодку, весь гарнизон будет здесь. Они следят за вами в данный момент. Вас никогда не выпускают из виду. Вам это не удастся. Вы не должны даже слишком долго стоять здесь, а то у них возникнут подозрения. Сейчас поднимитесь и постойте несколько минут, глядя на материк, пока я расскажу о нашем плане. Это будет завтра. Я постараюсь раздобыть ключи, пока они будут ужинать. Вы оденетесь, как одна из ваших горничных… я приду к вам. Лодка будет наготове, я организую это, теперь это проще, когда старший лодочник ранен. Вы последуете за мной из замка. Потом я закрою за нами ворота. Я вас предупрежу. Будьте готовы.

— Но как это возможно сделать, Вилли? — безнадежно спросила Мария.

— Только за ужином. Это — единственное время, когда они не на посту. Я должен придумать, как стащить ключи у сэра Вильяма. Если бы мне это удалось, то мы могли бы оказаться за пределами замка до того, как это дойдет до них. А на материке ваши друзья будут ждать с резвыми лошадьми. Они уже ждут. Я вернулся, чтобы осуществить это. Я поклялся, что смогу, и я это сделаю.

— Если бы ты только смог!

— Я должен сделать это поскорее, пока старший лодочник болен. Вот если бы еще и Драйсдэйл заболел! Я опасаюсь именно его. Но не стойте больше здесь. Продолжайте прогулку. Плану конец, если теперь они начнут пристально следить за мной.

— Пошли, Сетон, — сказала Мария. — Благослови тебя Бог, Вилли. Я буду осмотрительна… и готова, когда ты придешь.

Когда они отошли от Вилли, он уставился в голубое небо и задумался. Он обязан сделать это. Он дал слово Джорджу и всем этим взрослым лордам, что выполнит их задание. Но как ему стянуть ключи у сэра Вильяма?

Он прислуживал ему за столом, и эти ключи постоянно находились перед его глазами, пока вся компания ела. Сэр Вильям клал их возле своей тарелки, чтобы видеть их в любой момент.

Как же ему завладеть ключами, пока охранники сидят за столом?

Теперь, когда Вилли вселил в нее надежду, к Марии вернулся оптимизм. Она знала, что за узкой полоской воды ее ждут друзья, и, конечно, не так уж трудно добраться до них. Вилли может прийти за ней в любой момент. Она должна быть готова. На сей раз надо продумать все детали. Когда Мария вспоминала, как легко она могла бы сбежать с прачками, ей становилось стыдно за свою неспособность сыграть роль в течение столь недолгого времени.

Мария послала за Уиллом Драйсдэйлом. Она придумала, как услать его из замка, и это могло сработать. Она подметила одну черту Уилла Драйсдэйла: он любил азартные игры. Поэтому деньги, решила она, привлекут его. Он был предан своим хозяевам, и не было смысла пытаться подкупать его. Нужен был другой способ. Когда он явился на ее зов, она сказала:

— Я позвала вас потому, что, хотя это и может показаться странным, я благодарна вам. Вы были назначены командиром гарнизона, стерегущего меня как узницу, но я не держу на вас зла за это, поскольку вы всегда были добры и уважительны ко мне.

Драйсдэйл поклонился; королева чем-то привораживала его, и он часто сожалел, что по долгу службы вынужден был так строго следить за ней.

— Я хочу хоть немного вознаградить вас. Это не так много, как мне бы хотелось, но вы, несомненно, знаете, что у меня почти все отобрали.

— Ваше величество очень добры к своему покорному слуге.

— У меня нет денег здесь, но если вы отвезете этот чек моему государственному казначею в Эдинбург, то получите вознаграждение. А здесь список того, что мне крайне необходимо. Добрый господин Драйсдэйл, не могли бы вы как можно скорее привезти мне это?

Глаза Драйсдэйла заблестели. Было приятно получить деньги и в то же время услужить этой красивой женщине. Он поклонился.

— Можете быть уверены, ваше величество, что я приложу все силы, чтобы как можно скорее привезти вам то, что вы желаете. И благодарю вас за доброе отношение к вашему слуге.

Мария одарила его обворожительной улыбкой, и он с поклоном удалился.

Она пришла в восторг, когда часом позже услышала, как он отдает указания своим подчиненным, а потом увидела из окна, как он поплыл на лодке к материку. Уилл Драйсдэйл уехал в Эдинбург, следовательно, какое-то время его не будет в Лохлевене.

Вилли тоже видел отъезд Уилла Драйсдэйла и слышал от его подчиненных, что их командир отправился в Эдинбург.

Старший лодочник выведен из строя; командир гарнизона уехал из замка; момент явно наступил.

Но как заставить сэра Вильяма напиться до такой степени, чтобы у него можно было стащить ключи? Вот в чем вопрос.

Сэр Вильям подремывал в своем кресле. Он хорошо поел, да и солнышко пригревало. В его кармане лежали ключи от замка.

— Сэр Вильям?

Он открыл глаза; перед ним стоял Вилли.

— В чем дело? — спросил сэр Вильям.

— Сэр Вильям, позвольте мне устроить праздник.

— Что! — воскликнул сэр Вильям.

— Для всех в замке… для всех, — пояснил Вилли. — Я отсутствовал, а теперь вернулся домой. Это радует меня, и мне хочется, чтобы все порадовались вместе со мной.

Сэр Вильям слегка ухмыльнулся. Несмотря на все усилия, ему не удавалось заглушить свои чувства, когда дело касалось этого мальчишки, и втайне он был рад, что тот снова в замке. Паж, прислуживавший ему за столом, оказался неуклюжим глупцом, который всегда говорил, что сэр Вильям слишком придирается к нему, потому что ему не хватает Вилли.

Он переспросил:

— Ты устраиваешь праздник? И как ты это себе представляешь?

— У меня есть деньги. Джордж дал мне их на прощание.

— И когда ты предлагаешь устроить этот праздник?

— Сегодня.

— В воскресенье!

— Прекрасный день для добрых дел, — сказал Вилли, подняв благочестивый взгляд. Мне уже привезли из Кинросса мясо и овощи, а также несколько бутылок хорошего вина, которое не стыдно подать к вашему столу.

— Ну, положим, я дам тебе разрешение устроить этот пир, и кого же ты пригласишь? Я полагаю, королеву.

— Я приглашу всех, сэр Вильям. Королеву, сэра Вильяма, леди Дуглас… всех, кто захочет прийти. Это будет банкет под стать тем, которыми королева наслаждалась при дворе, а я буду главой увеселений.

Сэр Вильям расхохотался.

— И Вилли Дуглас устроит все это?

— Да, Вилли Дуглас все устроит.

— Я не верю.

— Тогда я должен доказать это! — Вилли сделал несколько шагов назад и глубоко поклонился. — Благодарю вас, сэр Вильям, за разрешение. Я официально приглашаю вас на пир. Вилли Дугласа.

Сэр Вильям хохотал. «Хорошо, — думал он, — что этот юный проказник снова в замке».

Пир начался вскоре после полудня. На нем присутствовала Мария, а также сэр Вильям и леди Дуглас. Кроме того, за большим столом собрались все, кто не стоял на посту. Вилли правил бал, усиленно угощая гостей вином. Он подражал манерам аристократов так, что вся компания смеялась над ним. Он важно вышагивал по комнате, высокомерным тоном давая указания; он был галантен с дамами, и его веснушчатое лицо выражало притворное восхищение, но при этом он не спускал внимательных глаз с сэра Вильяма, державшего ключи в кармане. А тот много пил и отпускал Вилли комплименты за хорошее вино, но ни капельки не пьянел.

Вилли наблюдал и за королевой. Ему очень надо было предупредить ее, чтобы она приготовилась к побегу сегодня во время ужина. Он знал, что она ждет какого-ни- будь сигнала, но никак не мог найти предлога заговорить с ней.

Компанию стало клонить в сон, и пир больше нельзя было затягивать. Тогда Вилли вдруг объявил, что хочет воспользоваться преимуществом своего положения короля увеселений. Взяв зеленую ветку, приготовленную для такого случая, он приблизился к королеве.

— Я, король увеселений, — пропел он. — Я касаюсь вас своим жезлом. Сегодня вы должны следовать за мной, куда я прикажу.

— Король увеселений, — ответила Мария, — сегодня я, повинуясь, последую за вами, куда бы вы меня ни повели.

Вилли сделал несколько па, остановился в центре комнаты и поклонился королеве, которая поднялась с кресла. Он направился к выходу, и Мария последовала за ним. Оказавшись за дверью, Вилли обернулся и прошептал:

— Это должно произойти сегодня вечером во время ужина. Будьте начеку.

— Вилли… ты уверен?

Вилли приложил палец к губам, увидев, что приближается леди Дуглас.

— Я немного устала после этой пирушки, — сказала королева. — Думаю, мне надо немножко отдохнуть.

Леди Дуглас подозрительно посмотрела на них. Она не забыла ту роль, которую сыграл Вилли в случае с прачками.

— Я провожу ваше величество, — сказала она.

Вилли вернулся к гостям, а леди Дуглас пошла с королевой в ее апартаменты.

Мария прилегла на постель; она была слишком напряжена, чтобы чувствовать усталость. Закрыв глаза, она притворилась уснувшей, а леди Дуглас села возле постели. Она явно не доверяла Вилли, и пир вызвал у нее подозрения. Мария знала, что Вилли надеялся заманить на пир всю охрану и во время него стащить ключи. Он расстроился, что ему это не удалось. Единственное, чего он добился, — это вызвал подозрения.

Леди Дуглас наклонилась над постелью посмотреть, спит ли королева, и Мария сделала вид, что не замечает этого. Глубоко вздохнув, леди Дуглас пошла к двери и тут кто-то обратился к ней:

— Госпожа, я подумала, что должна немедленно рассказать вам.

— В чем дело?

— Милорда Сетона видели недалеко от озера на материке. Он ехал верхом с группой всадников.

— Неужели?

— Я решила, что должна сказать вам.

Мария не узнала голоса говорящей, но подумала, что он принадлежит одной из судомоек.

— Ты правильно сделала.

— И еще, госпожа, говорят, что мистер Джордж не уехал во Францию, а находится в Кинроссе с милордом Сетоном.

— Ну да… — задумчиво произнесла леди Дуглас. — Тогда… иди. Ты разбудишь королеву.

Сердце Марии так бешено билось, что она боялась, как бы его стук не услышала леди Дуглас. Но пожилая женщина ничего не заметила и снова села возле постели. Казалось, прошло ужасно много времени, прежде чем она ушла в свои апартаменты.

День угасал, когда Мария поднялась с постели и заявила, что отдохнула после пирушки, устроенной Вилли, и желает прогуляться. Она взяла накидку и вышла из замка в сопровождении Сетон.

— Их подозрительность становится невыносимой, — шепнула она Сетон. — А мы ждем слишком многого от Вилли. Ведь он всего лишь мальчик.

— Я уверена, он собирался что-то предпринять во время этого пира. Теперь это должно произойти в разгар ужина.

— За нами следом идут, — предупредила Сетон.

Леди Дуглас догоняла их. В это время донесся отдаленный звук лошадиных подков и за озером показалась группа всадников.

Мария догадывалась, что леди Дуглас не терпится доложить об увиденном сэру Вильяму, и у нее испортилось настроение. Она понимала, что на основании необычного поведения Вилли, сплетен судомойки и появления всадников на материке станет очевидным, что в воздухе витает какой-то план.

Она попыталась отвратить мысли леди Дуглас от увиденного, горько жалуясь на то, как Морэй обращался с ней.

Леди Дуглас не могла терпеть выпады против ее любимого сына. Услышав подобное, она тотчас забыла обо всем остальном и начала защищать его.

— Он думает только о благе этой страны, — настаивала она.

— Он думает только о том, чтобы править этой страной, — отпарировала Мария.

— Ваше величество, вы неправильно понимаете его.

Тогда Мария принялась перечислять все, что он сделал против нее, и леди Дуглас разгорячилась. На материке все стихло, и леди Дуглас, кажется, забыла о недавно увиденном и встревожившем ее. Она с жаром говорила о мудрости Морэя, о том, как он похож на своего отца, а следовательно, немного и на Марию.

Мысленно леди Дуглас вернулась в свое блистательное прошлое, когда она была непревзойденной любовницей короля. Она увлеклась настолько, что подозрительный эпизод на материке полностью стерся из ее памяти. Она все еще говорила, когда появился сэр Вильям.

— Ужин для королевы уже накрывают в ее комнате, — сказал он и поклонился Марии. — Разрешите проводить вас?

Мария проследовала с ним в замок, и никогда еще это место не казалось ей столь мрачным, столь похожим на тюрьму, как в этот воскресный вечер. Она вошла в свою комнату и села ужинать. На недолгое время ее оставили наедине со своими подругами, которым могла доверять: Сетон, Мари Курсель, Джейн Кеннеди. Внезапно Джейн произнесла:

— Если Вилли удастся раздобыть ключи, то это еще возможно.

— Как может Вилли раздобыть ключи? — спросила Мария. — И все же мы должны быть готовы. Мне надо поменяться с тобой одеждой, поскольку мы примерно одного роста. И мне лучше сделать это сейчас, потому что мы должны быть наготове, если этот момент все-таки наступит.

Они поменялись одеждой.

— Я должна оставить свою вуаль, потому что мне надо помахать ею из лодки в качестве сигнала моим верным защитникам, что я еду.

Переодевшись в платье и накидку Сетон, накинув свою белую вуаль с красной с золотой каймой и красными кистями, Мария с нетерпением ждала, что же будет дальше.

Сэра Вильяма клонило в сон. Вино, которое Вилли подавал во время пира, оказалось очень крепким. Он мог бы пойти поспать. Все было в порядке. Охранники и остальные домочадцы ужинали вместе с ним; ворота замка надежно заперты, а возле его тарелки лежали ключи, без которых никто не мог выйти из замка.

Леди Дуглас возбужденно рассказывала об обвинениях королевы в адрес Морэя и о том, как она защищала его. Но сэр Вильям уже много раз слышал о достоинствах Морэя, и это только усиливало усыпляющее воздействие вина.

За креслом сэра Вильяма стоял Вилли, готовый тотчас наполнить его тарелку или бокал. Хорошо, что снова здесь Вилли вместо того неуклюжего глупца, который прислуживал ему в отсутствие мальчика.

А Вилли не мог отвести взор от связки ключей, лежащей на столе. Ему приходилось подавлять импульсивное желание стащить их и убежать.

Сэр Вильям сидел, зевая, и Вилли налил еще вина в его бокал. Леди Дуглас все продолжала рассказывать. А Вилли стоял, только вполуха слушая то, что она говорила, и нетерпеливо теребя салфетку в руках.

Ужин закончится, и тогда будет уже слишком поздно. Вскоре вернется Драйсдэйл; старший лодочник может поправиться и вновь приступить к своим обязанностям; и уже больше никогда не представится такого удобного случая. Сейчас лодка готова, весла на месте. А как бы ее можно было подготовить, если бы Вилли не оказался ответственным за лодки?

Да, он должен украсть эти ключи за пять минут до того, как обнаружат, что они исчезли. Этого времени хватит, чтобы добежать до апартаментов королевы, вывести ее, поспешить вниз к воротам замка, отпереть их и закрыть вновь; затем вниз, к лодкам и прочь.

Вилли наклонился вперед, чтобы забрать тарелку сэра Вильяма и, делая это, уронил салфетку на ключи. Когда он поднял салфетку и тарелку сэра Вильяма, ключей на столе уже не было.

Это была самая трудная часть — выйти из зала, держа тарелку, салфетку и ключи, неторопливо и не волнуясь, зная, что отсутствие ключей могут заметить в любой момент. В таком случае его остановят, все будет раскрыто, и тогда конец надеждам Вилли Дугласа спасти королеву, а возможно, и конец самому Вилли Дугласу.

Мимо длинного стола, мимо расшумевшихся солдат и слуг… и вон из зала.

Вилли перескакивал через две ступеньки. Он открыл дверь, ведущую в апартаменты королевы. И вот он стоит перед ней, ничего не говоря, но подняв вверх ключи. Мария спешит за ним вниз по лестнице. Джейн Кеннеди, которая, как они договорились, должна поехать с ней, надевала плащ в передней, когда прибежал Вилли, а так как нельзя было терять время, Мария устремилась за Вилли, не дожидаясь Джейн.

Как прекрасна возможность вдохнуть свежий воздух. Короткое расстояние до ворот замка показалось Марии самым восхитительным путешествием в ее жизни. Вилли бежал впереди. Он открыл ворота, придержал их, пока она пройдет, затем запер их.

В этот момент Джейн Кеннеди выбежала из замка. Мария оглянулась, но Вилли покачал головой. Они преодолели самое сложное препятствие. Они уже оказались за пределами замка, а все остальные были заперты внутри. Он не собирался подвергаться риску, снова открывая ворота. В любой момент могут обнаружить пропажу ключей, начнутся крики: «Лови! Держи!» Солдаты найдут способ кинуться в погоню.

План еще не окончательно удался.

Вилли подбежал к тому месту, где наготове стояла лодка. Мария шагнула в нее. Вилли схватил весла, и они поплыли от Лохлевена.

— Нам это удалось! — воскликнула королева.

— Мы еще не добрались до материка, — мрачно напомнил Вилли.

— Мы доберемся, — ответила Мария и, взяв весло, стала грести вместе с ним.

Поблизости раздался всплеск, и к своему ужасу Мария увидела темную фигуру, плывущую к ним.

— Но это Джейн! — закричала она. — Остановись, Вилли. За нами плывет Джейн Кеннеди.

Вилли понял, что Джейн прыгнула в озеро из окна. Одежда мешала ей плыть к лодке. Но Вилли не остановился даже ради нее. Все же ей удалось догнать их, и Мария с радостью наклонилась, чтобы помочь ей забраться в лодку.

— Я не могла позволить… вашему величеству… оказаться без единой из нас, кто прислуживал вам, — задыхаясь, выговорила Джейн.

Через несколько секунд она отдышалась и решительно отобрала весло у Марии, вдвоем с Вилли они из всех сил налегли на весла, направляясь к берегу.

Каждый взмах весел уносил их все дальше от Лохлевена и приближал к свободе. Мария сняла свою вуаль и помахала ею. Услышав крик с материка и цокот лошадиных копыт, она поняла, что вряд ли когда-либо была так счастлива.

Лодка коснулась земли, и кто-то, шагнув вперед, встал на колени у ее ног.

— О Джордж, — произнесла она, — вы первым приветствуете меня по возвращении в мое королевство.

Теперь и остальные окружили ее. Кони ждали, и было бы глупо оставаться в Кинроссе.

Наконец-то рядом с ней были друзья: Сетон, Семфил, Джон Битон, Джордж Дуглас и преданные жители Кинросса, укрывавшие верноподданных королевы в своих домах в ожидании этого великого дня.

Марии помогли сесть в седло. Вилли наблюдал за ней, восторженно улыбаясь, а затем повернулся и забросил ключи от Лохлевена далеко в озеро.

Итак, королева сбежала из своей Лохлевенской тюрьмы.

Глава 3

Ленгсайд

Королева неслась галопом сквозь ночь. Рядом с ней ехал Джордж, возбужденный сознанием того, что в конце концов им это удалось.

Чуть поодаль скакал Вилли, посмеиваясь в душе, представляя, что сейчас творится в замке, где сэр Вильям с охранниками пытаются выбраться наружу и поднять тревогу.

Мария думала о том, что уже в который раз ей приходится стремглав скакать верхом в ночи, и это становится привычным, но еще ни разу в подобных случаях она не испытывала таких приподнятых чувств. Она знала: это оттого, что она вырвалась из плена.

Правда, опасность пока не миновала. Мария достаточно понимала, что предприняла только первые, еще нетвердые Шаги к победе. Но наконец-то она не узница; теперь она может приказывать, строить планы. Она вырвет свое королевство у тех, кто собрался отобрать его у нее.

Путники свернули с дороги, ведущей к побережью, чтобы не вступать во владения Керколди Гранджского, который был всем известен как враг королевы. Она уже чувствовала запах моря и знала, что они недалеко от Ферт-Оф-Форт.

Когда они переплывут этот узкий залив, то окажутся в большей безопасности. Но, спустившись к морю, Мария увидела небольшую открытую рыбацкую лодку, в которой ей предстояло плыть, и ее охватила дрожь от дурных предчувствий; но она понимала, что сейчас не время раздумывать. Джордж, не отходивший от нее, помог ей взобраться в лодку, и в компании верных друзей, следовавших рядом на таких же лодках, они переплыли залив.

Кажется, несчастья, так долго сопровождавшие ее, кончились. На берегу залива их ждала группа всадников во главе с Клодом Гамильтоном, готовых сражаться за королеву.

Лорд Сетон, помогая королеве сесть в седло, сказал:

— Ваше величество, я думаю, вам следует поспать несколько часов до рассвета. Я предлагаю поехать в мой замок Уэст Ниддри, чтобы вы могли с комфортом отдохнуть, прежде чем продолжать путешествие.

Мария кивнула.

— Я сомневаюсь, что смогу заснуть, — ответил она, — но буду рада отдыху.

Итак, сквозь ночь к Уэст Ниддри.

В комнате, приготовленной Сетонами в замке Уэст Ниддри, Джейн Кеннеди, наконец-то освободившаяся от своей мокрой одежды, тотчас погрузилась в глубокий сон. А Мария не спала.

Она боялась увидеть себя во сне узницей Лохлевена. Недавно обретенная свобода была слишком драгоценной, чтобы потерять ее даже во сне. Поэтому она лежала, пытаясь строить планы на будущее, но ее мысли то и дело возвращались к недавним событиям: как она в своей комнате ждала прихода Вилли, выходила из замка, а Вилли закрывал ворота за ней, как скакала верхом в ночи, как волны швыряли лодку в заливе Форта.

«Но это уже все в прошлом, — говорила она себе. — Теперь мне остается только вновь отвоевать свой трон».

Можно ли это сделать мирным путем? Не слишком ли на многое она надеялась? Она думала о том, какой странной оказалась ее жизнь. Ее маленький сын, которому полагалось быть с ней, стал символом, за который сражались ее враги, как они объявили всему миру.

Пока она лежала в полудреме, на небе появились первые проблески рассвета, а вместе с ними донеслись отдаленные звуки труб и горнов. Не в силах больше оставаться в постели, Мария вскочила; ее каштановые волосы рассыпались по плечам; она накинула халат и подошла к окну. Королева увидела людей, марширующих к замку, и на глаза ее навернулись слезы радости, когда она узнала лорда Ливингстоуна во главе своего отряда.

Поравнявшись с ее окном, Ливингстоун заметил Марию, приказал своим людям остановиться и крикнул:

— Да здравствует королева!

В чудесном майском воздухе зазвенели их голоса. Спустя некоторое время Мария смогла сказать, обращаясь к ним, как она рада приветствовать их и как у нее тепло на сердце от того, что она видит таких верноподданных.

Вновь послышались звуки труб, и она увидела, что приближаются отряды Брюсов, а затем к замку Уэст Ниддри потянулись отряды со всех сторон, готовые служить королеве.

После короткого отдыха в замке Уэст Ниддри Мария со своими сторонниками, которых теперь было достаточно много, отправилась в замок Гамильтона, куда, как ей сказали, из всех частей страны стекались отряды, чтобы приветствовать ее.

Там ее принял архиепископ Гамильтон. Она обратилась с приветственной речью ко всем, кто встал на ее сторону. Услышав, что в замок прибыл сэр Роберт Мелвиль, Мария пришла в восторг. Она послала за ним, и когда он появился, тепло приветствовала его. Мелвиль был слегка смущен тем, что присутствовал, когда ее заставили подписать отречение. Он извинился, и Мария тотчас простила его. Если даже у нее и мелькнула мысль, что он слишком быстро переметнулся от одной стороны к другой, то она прогнала ее, поскольку была счастлива быть на свободе и иметь столько друзей. Сэр Роберт дал ей весьма полезный совет.

— Первая задача вашего величества — опротестовать отречение, — сказал он ей. — Здесь, в Гамильтоне, у вас есть два свидетеля, которые могут подтвердить, что вас принудили под угрозой смерти подписать эти документы.

Мария оценила мудрость этого совета и пригласила Джорджа Дугласа. Когда тот явился, она со свойственной ей порывистостью протянула к нему обе руки. Джордж поцеловал ее нежные пальцы.

— Джордж, — воскликнула она, — вы настолько скромны, что я должна каждый раз, когда вижу вас, говорить вам, что никогда не забуду сделанное вами для меня.

— Мне вполне достаточно видеть ваше величество свободной, — проговорил Джордж.

— Я собираюсь опротестовать отречение — сказала она ему. — Вы и Мелвиль должны подтвердить тот факт, что я подписала его под принуждением.

Лицо Джорджа просияло при мысли, что он может еще как- то ей помочь. Она немедленно собрала Совет и сделала официальное заявление, что отречение не имело законной силы.

Все знали, что Морэй будет действовать быстро, состоялось совещание, на котором обсуждались дальнейшие шаги.

За круглым столом собрались такие испытанные друзья королевы, как лорды Сетон и Ливингстоун, лорд Клод Гамильтон и лорд Геррис, а также сэр Роберт Мелвиль; и Мария настояла, что при этом должен присутствовать Джордж Дуглас.

— Мы кажемся сильными, — сказала Мария, — но нам следует помнить, что Морэй тоже силен и что в его руках находятся королевские арсеналы замков в Эдинбурге и Стирлинге, а также в Данбаре. Он также распоряжается государственными доходами, и все мои самые лучшие драгоценности сейчас в его руках. У меня теперь мало денег, чтобы расплатиться с теми, кто сражается за меня, хотя через некоторое время я надеюсь вернуть себе все, что потеряла, и расплатиться с долгами. В первую очередь я предлагаю написать во Францию и обратиться с просьбой о помощи. Я уверена, что король Франции с радостью поможет мне, хотя я не уверена в его матери. Надо без промедления послать надежного человека во Францию, который изложит это дело королю Шарлю и от моего имени попросит о помощи.

Все согласились, и для этой миссии был выбран Джон Битон. Он согласился немедленно отправиться в путь.

— Ваше величество, — сказал лорд Сетон, — мы незамедлительно должны подготовиться к сражению.

Мария слегка нахмурилась.

— Я надеялась, что мы сможем решить наши разногласия, не прибегая к силе, — сказала она. — Я предлагаю послать письмо регенту Морэю с копией документа об аннулировании отречения и заверить его, что если он восстановит мои права мирным путем, то я прощу ему все, что он сделал против меня; а поскольку я с уважением отношусь к его могуществу, то я желаю, чтобы он работал со мной в правительстве нашего королевства.

Мелвиль покачал головой; Сетон встревожился.

— Ваше величество, — обратился последний, — мы должны помнить, что регент проявил себя как ваш враг. Это по его указаниям вас содержали в строгом тюремном заключении.

— Я знаю, — ответила Мария; она оглядела компанию с улыбкой, за которой чувствовалось некоторое раздражение. «Ну как им объяснить? — думала она. — Не могу же я признаться, что понимаю Джемми. И даже испытываю к нему симпатию. В Шотландии нет более честолюбивого человека, чем он, и мы должны помнить, насколько прискорбно быть незаконнорожденным, когда жаждешь носить корону. О бедный разочарованный Джемми! Он сделал меня узницей, так как хотел править Шотландией. Больше ему не властвовать, но я могла бы сделать его счастливым, назначив на какую-нибудь должность, соответствующую его исключительным способностям».

Нет, они никогда не поймут ее. Ей хотелось закричать: «Он — мой брат! В наших венах течет кровь Стюартов. Он был несправедлив ко мне, но я никогда не смогу так поступить с ним. Это будет на моей совести. Я буду всю жизнь помнить об этом».

Поэтому она не стала выслушивать их совет. По крайней мере она предоставит Джеймсу шанс решить вопрос мирно. Ей была ненавистна мысль о гражданской войне в Шотландии, ведь это будет война между братом и сестрой.

Нет. Она должна дать Джемми возможность стать ее другом. Она должна простить и постараться забыть.

Итак, она написала Морэю.

Когда Морэй услышал о бегстве королевы, он был ошеломлен. Он яростно выругался, что случалось с ним крайне редко.

Морэй тотчас разыскал Мортона.

— Это ужасно! — закричал Мортон.

— Нет, — ответил Джеймс, вновь почти такой же спокойный, как всегда. — Это плохо, но не стоит слишком отчаиваться. Я глубоко сожалею о случившемся, но все-таки еще есть шанс уладить это дело раз и навсегда.

— Говорят, к ней стекаются ее сторонники.

— У нее нет денег, чтобы заплатить им.

— Она, несомненно, получит помощь из Франции.

— Я боюсь этого. Но на это уйдет некоторое время. А пока у нас есть войска. У нас также ее драгоценности. Я немедленно предложу ее жемчуга королеве Англии Елизавете.

— Ты думаешь, она их купит?

— Я знаю, что купит. Она мечтала заполучить их с тех пор, как услышала, что Мария в заточении на Лохлевене.

«Хитрец! — подумал Мортон. — Значит, он уже вел переговоры с Елизаветой насчет жемчугов! Можно быть уверенным, что Морэй всегда хоть на шаг впереди своих врагов. И своих друзей». Мортон верил, несмотря на все слухи о Морэе, что, став на его сторону, он сделал правильный выбор.

— Она предложит за них двенадцать тысяч крон, — продолжал Морэй.

— Я слышал, что их оценивают в шестнадцать тысяч.

— Это так. Но королева Англии любит торговаться, а нам на руку доставить ей удовольствие. Кроме того, у нее навязчивая идея насчет своей шотландской кузины; она постоянно стремится затмить ее во всем. Она — самая тщеславная женщина в мире, а до нее доходит слишком много слухов о красоте и обаянии моей сестры. Она ненавидит свою соперницу. По правде говоря, она пришла в восторг, услышав, что Мария находится в заточении на Лохлевене, лишенная комфорта и роскоши. Она постоянно спрашивает о здоровье своей дорогой кузины и притворно проявляет участие, как бы тюремное заключение не повлияло на ее красоту, все время лихорадочно надеясь, что так оно и будет. Она желает заполучить жемчуга, только чтобы их не было у Марии, поэтому без промедления заплатит за них. Л нам понадобятся деньги.

— Ты думаешь, мы можем надеяться на ее помощь?

Морэй кивнул.

— Она пошлет поздравления Марии, выразит негодование попранием королевского достоинства, но она будет слепа и глуха, зная, что ее министр Сесил поддерживает протестантов Шотландии, выступающих против католиков. Трокмортон уверяет меня в этом.

— Но в это время Мария может получить помощь из Франции.

— Я уверен, что она будет ждать помощь из Англии, и напрасно. К тому времени она уже могла бы получить помощь из Франции. Если мы хотим сохранить трон для Джеймса VI, то должно состояться сражение. Мы должны быть готовы к битве, и она должна состояться без промедления. А пока я смиренно напишу моей сестре так, чтобы она решила, что я обдумываю ее предложения. Но не стоит заблуждаться на этот счет. Время для удара приближается. Если мы промедлим, то шотландские горцы доберутся до юга. Я не сомневаюсь, что когда Хантли услышал о бегстве королевы, он стал созывать народ на битву.

— Ты прав, — согласился Мортон — Промедление может сыграть на руку королеве.

Мария была безутешна, потому что Морэй наконец-то показал свои истинные намерения. Сделав вид, что рассматривает возможности примирения, он заковал в кандалы посланника, отправленного ею к нему в Глазго.

Без битвы не обойтись. Ее советники смотрели на это оптимистически, потому что теперь у нее была шеститысячная армия, а у Морэя — меньше четырех тысяч. Победа казалась неизбежной, и она радовалась скорому сражению, поскольку по горькому опыту у Карберри Хилла поняла, как быстро войска могут пойти против своего командования, и боялась повторения подобной ситуации, когда собравшиеся сражаться за нее узнают — до того, как она одержит победу, — что у нее нет средств заплатить им за службу.

В ее войске волнений не было. Она поручила командовать армией графу Аргайльскому, мужу сводной сестры. Мария, всегда желавшая быть членом большой семьи, постоянно потворствовала незаконнорожденным детям своего отца. Лорд

Клод Гамильтон считал, что командование следовало поручить ему. Это было весьма некстати. Впрочем, ни тот, ни другой не были одарены воинским талантом, а Морэй поставил против них во главе армии лучшего генерала в Шотландии — Керколди Гранджского, одного из злейших врагов королевы.

Казалось, судьба вновь отвернулась от Марии, поскольку пошли сильные дожди и ураганы свирепствовали так, что застопорили продвижение шотландских горцев, которые под предводительством Хантли спешили на помощь королеве.

Морэй, понимавший, что промедление может стоить ему будущего, решил безотлагательно начать сражение. Мария же, все еще надеявшаяся обойтись без кровопролития, решила продвигаться со своими сторонниками в Дамбартон, находившийся в верных руках лорда Флеминга. Но Гамильтоны рвались в бой, у них были старые счеты с Морэем, и это явилось основной причиной их присоединения к войскам королевы; они делали все возможное, чтобы помешать отходу в Дамбартон.

Морэй заслал шпионов в ряды королевы и получал информацию обо всех ее действиях. Ему доложили, что она собирается выступить на Дамбартон для соединения с Флемингом и, несомненно, по пути собрать других соратников. Генерал Керколди тотчас предложил перехватить королеву с ее войском по дороге в Дамбартон. В таком случае он мог выбрать место для сражения и удобную позицию, что всегда являлось важным фактором победы, а так как необходимо было вступить в бой как можно скорее, то момент настал.

Морэй твердо верил, что у него лучший генерал в Шотландии, и тотчас согласился. Керколди выбрал поле боя у небольшого местечка Лэнгсайд, недалеко от Гован Мур.

По пути в Дамбартон Мария остановилась переночевать в Каслмилке, у своего родственника сэра Джона Стюарта.

Она спала хорошо, будучи уверенной в неизбежной победе. Одержав ее, она пошлет за Морэем и отчитает его за все, что он сделал против нее. Она напомнит ему о кровных узах и, конечно, простит его. Она надеялась, что это положит конец их раздору. «Джемми, — скажет она, — я понимаю тебя, симпатизирую тебе. Я — законная дочь нашего отца, а ты — его незаконнорожденный сын. Ты — такой честолюбивый, и это огорчает тебя, но ты должен смириться с этим».

И он, конечно, согласится, потому что, каким бы ни был Джеймс, он обладает здравым смыслом.

Как прекрасно вновь обрести мир: королева на своем троне! А годы тревог не прошли даром: они многому научили ее, и она извлечет пользу из уроков. Она станет хорошей королевой для своих подданных, как для протестантов, так и для католиков. В Шотландии будет свобода религии, свобода мнений, процветание и мир.

Она дремала, изнуренная эмоционально и физически. Ей снилось, что она в Лохлевене, и чрезвычайно обрадовалась, когда открыла глаза и увидела, что это не Лохлевен, а Каслмилк, по дороге в Дамбартон.

Но утром, когда Мария встала и вышла на площадку башни полюбоваться окрестностями, она увидела военный лагерь, расположившийся неподалеку, и ей стало не по себе: это была вражеская армия. Только тогда она осознала, что откладывать сражение больше нельзя.

Она закончила свой утренний туалет, надела шапочку из крепа и простое платье из белой тафты, плотно облегавшее ее фигуру. В это время ей доложили, что лорд Ливингстоун просит аудиенции.

Он выглядел встревоженным, и когда она спросила о причине, он поцеловал ей руку и высказал уверенность, что до наступления ночи враг будет разбит. Но возникла небольшая неприятность. Два капитана ее мушкетеров поспорили, кто из них главный. Мария вздохнула.

— В такой день не время для ссор. Кто эти двое?

— Артур Гамильтон Мирритонский и Джон Стюарт Каслтонский. Они — ярые враги и готовы скрестить шпаги. Я предупредил их, что если они не угомонятся, то буду вынужден доложить вашему величеству. Они продолжают спорить, поэтому я пришел узнать ваше решение.

— А какой из капитанов лучше?

— Они оба хорошие воины, ваше величество, но высокомерные, упрямые и гордые.

— Тогда я полагаю, что должна поручить командование Стюарту… для поддержания фамильной гордости.

Ливингстоун поклонился.

— Это один из способов решения проблемы, ваше величество.

— Враг наступает. Я уже вижу его, — сказала Мария.

— Сегодня явно будет битва. А сейчас, ваше величество, не изволите ли пройти в комнату, где собрались ваши генералы и советники?

Мария пошла с ним, и там было решено, что, учитывая их численное преимущество, они должны окружить армию противника и быстро уничтожить ее.

— Мы предложим им сдаться, — настаивала Мария — Если они капитулируют, то не нужно резни. Сегодня я не хочу напрасного кровопролития шотландцев. Я уверена, что многие из тех, кто восстал против меня, вполне могут стать моими добрыми друзьями, когда поймут, что я собираюсь править справедливо и простить им.

Один из стражников, охранявший вход в зал заседания Совета, ускользнул со своего поста. Никто не обратил внимания на его уход, поскольку многие приходили и уходили. Ему не составило труда раздобыть коня, и вскоре он уже мчался в сторону штаба врагов Марии. Там он прошел прямо к Керколди, совещавшемуся с Морэем, и получил от них благодарность за то, что смог рассказать им, как планируется вражеская атака.

Керколди ликовал. Он был уверен в победе. Его мало беспокоил численный перевес врага, так как во всех подразделениях армии королевы у него имелись свои люди. Он предусмотрительно послал их выразить преданность королеве и дал четкие инструкции, как действовать. С тяжелым сердцем он подумывал, не применила ли и другая сторона подобную тактику. Вряд ли. Королева привыкла сражаться честно. Как будто хоть одно сражение выигрывалось за счет честности! Аргайл? Неблестящий соперник. К тому же он был свояком Морэя, и одно время они являлись союзниками. Он не считал, что Аргайл окажется хорошим генералом для королевы. Ей следовало бы помнить, что родственные узы связывали его как с ней, так и с Морэем; а Морэй был умным и компетентным государственным деятелем, тогда как Мария — просто эмоциональная женщина.

Керколди возбужденно планировал сражение. Он поставит своих стрелков за заборами, прикажет им спрятаться за деревьями и кустами, везде, где они смогут надежно укрыться, чтобы их не заметили приближающиеся враги. Они должны открыть стрельбу по проходящим солдатам королевы. Королева планирует окружить его войско! Ну, тогда он займет позицию на холме, возвышающемся над деревней, и поставит там своих людей так, что, наступая, армии Марии придется взбираться вверх по склону, откуда их будет легче сбросить.

Поблизости находится еще один холм, и там, в охраняемой сладниками колыбели, спит маленький Джеймс VI, не ведая о волнующих событиях, происходящих вокруг. Его увезли из Стерлинга на тот случай, если сторонники Марии пойдут на штурм замка. Если бы ребенок попал в руки матери, это могло бы стать катастрофой для тех, кто заявлял, что борется за сохранение трона для него.

Керколди радовался такой удачной мысли: принести ребенка на поле боя. В некоторой степени вид колыбели вдохновлял его солдат, а если все-таки возникнет угроза поражения — о которой Керколди даже не задумывался, — то те, на кого возложена обязанность охранять колыбель, тотчас унесут мальчика.

Керколди ждал, довольный своим планом. Скоро армия королевы начнет наступление.

Керколди оказался прав. Не успел он расставить своих людей, как вдали показалась наступающая армия королевы с развевающимися флагами и блестящими на солнце пиками.

Керколди наблюдал за ними. Морэй со своими людьми занял позицию у моста, а Мортон командовал авангардом. Керколди полностью доверял своим генералам. Они потеряли бы слишком много в случае поражения в этой битве.

Войско королевы приближалось. Отряды проходили мимо садов и палисадников, и снайперы — эти слуги дьявола — делали свое дело. Солдаты падали, сраженные, а их товарищи удивленно оглядывались, не видя вокруг врага.

Когда они уже подходили к холму, на котором расположился Керколди со своим войском, Артур Гамильтон, ведущий свое подразделение и страдающий от унижения, так как командование было возложено не на него, а на Джона Стюарта только потому, что тот носил ту же фамилию, что и королева, вдруг крикнул:

— Где же те Стюарты, которые претендовали на первое место? Пусть идут вперед и возьмут эту позицию.

— Я это сделаю, — отпарировал Джон Стюарт. — Ни ты, ни кто-либо другой из Гамильтонов в Шотландии не посмеет сегодня оказаться впереди Стюарта.

Джон Стюарт пришпорил коня и, увлекая своих людей за собой, попытался штурмовать холм. Эффект оказался катастрофическим. Чтобы не отстать, Гамильтон последовал за ним — и с таким же результатом.

Битва была жестокой и скоротечной. В тесной свалке солдатам пришлось пустить в ход кинжалы, оставив мечи в ножнах.

Аргайл, командовавший армией королевы, упал во время подъема на холм. Он не был ранен, но почему-то лишился сил и лежал, тяжело дыша. Его люди с тревогой наблюдали за ним. Никто не мог понять, что случилось с Аргайлом. Некоторые подумали, что у него припадок эпилепсии, и сочли это дурным предзнаменованием; другие считали, что он лишился чувств, предвидя беду; а кое-кто решил, что он притворился больным, желая сыграть на руку своему старому другу Морэю.

Мария ехала верхом между лордом Ливингстоуном и Джорджем Дугласом, а позади скакал Вилли Дуглас, держа тяжелый двуручный меч. Глаза Вилли горели, и Мария верила, что никто не будет более искренне сражаться за нее. Но ее охватила тревога, так как она заметила смятение в рядах своего воинства и не могла не вспомнить о Карберри Хилле.

Лорд Ливингстоун убеждал ее не приближаться к месту сражения, так как если с ней что-либо случиться, то ее солдаты падут духом. Лучше остановиться поодаль и понаблюдать за продвижением солдат с безопасного места.

Джордж присоединился к уговорам лорда Ливингстоуна, и в конце концов она согласилась переждать под кустом боярышника до исхода битвы. Там с ней находились леди Ливингстоун и Джейн Кеннеди, а также лорд Ливингстоун, лорд Гер- рис, Джордж и Вилли Дугласы. Ливингстоун приказал, чтобы привели свежих лошадей.

— Зачем? — спросила королева.

— На тот случай, если они нам понадобятся… срочно, ваше величество, — ответил Ливингстоун.

Внезапно у Марии пересохло в горле. Она поняла, что не все идет хорошо.

Всадник, примчавшийся к их небольшой группе, принес известия о битве. Их встревожило то, что он рассказал: Аргайл выведен из строя, лорд Сетон тяжело ранен, пятьдесят семь человек из отряда Гамильтона убиты.

Он доложил, что ребенок Марии находится в колыбели на поле боя; услышав это, Мария вскрикнула от ужаса. Ее сын… ее малыш… подвергается опасности и находится в руках ее врагов, которые делают вид, что сражаются за него! Из глаз ее брызнули слезы.

Напряжение этого дня становилось изнуряющим. Мария заметила вблизи коней без всадников. Взмыленные, с кровоточащими ранами, они метались туда-сюда. Она радовалась, что находится на расстоянии от ужасающей битвы, но сердце ее рвалось к младенцу в колыбели.

Геррис тронул ее за руку и тихо произнес:

— Ваше величество, я думаю, не стоит дольше оставаться здесь; нам пора двигаться дальше.

Битва под Ленгсайдом почти закончилась. Керколди и Морэй выходили победителями, а вырвавшаяся из плена королева становилась изгнанницей.

В Дамбартон! Там она могла рассчитывать на преданных сторонников. Но прежде чем добраться туда, ей предстояло переплыть Клайд.

Лорд Геррис, скакавший рядом с ней, сказал:

— Сейчас мы спустимся к берегу. Там должна быть лодка. Будем надеяться, что найдем коней на противоположном берегу. Мы непременно доберемся до Дамбартона.

Чтобы выйти к берегу реки, им надо было пересечь владения графа Леннокса, который был ярым сторонником Морэя. Люди, работавшие в поле, заметили их и, догадавшись, кто они, стали размахивать косами и выкрикивать проклятия. Королева повернула своего коня прочь и приказала Геррису сделать то же самое. Они отказались от надежды переплыть Клайд.

— Нам следует отправиться в сторону Галловэя и Вигтауншира, — сказал Геррис. — Это моя родина, и там живут католики, верные вашему величеству. Путешествие покажется вам трудным, но вряд ли кто-нибудь знает эту местность лучше, чем я, и я приведу вас в безопасное место.

Сперва они двигались вдоль красивых берегов реки Дун; затем их путь лежал через горные перевалы, через болота, через маленькие бурные потоки. Белое платье из тафты было забрызгано грязью, шапочка из крепа сбилась набекрень, но Мария думала не о своем внешнем виде, а о ребенке, потерянном для нее, как и ее королевство.

Они ехали верхом всю ночь и наконец добрались до дома Герриса в Терреглесе. Там они ненадолго задержались, чтобы отдохнуть. Все верные друзья Марии знали, что после ее поражения под Ленгсайдом Морэй не успокоится до тех пор, пока она вновь не станет его узницей.

В Терреглес с поля боя прискакал один из солдат Герриса в надежде застать там своего хозяина. Он привез известие, что лорд Морэй разослал отряды во всех направлениях. Все силы победителей брошены на поиски королевы и ее захват.

Геррис был уверен, что сейчас единственным способом для королевы вновь обрести трон было бегство из Шотландии во Францию, где ее родственники и друзья снабдят ее деньгами и, возможно, предоставят солдат для борьбы за возвращение короны. А верные сторонники в Шотландии будут ждать ее, готовые к новой борьбе.

Обсуждать это не было времени, но он и так знал, что Ливингстоун и Флеминг согласны с ним. Если бы беглецы смогли переплыть Клайд и добраться до Дамбартона, то ускользнуть во Францию было бы сравнительно легко, поскольку там их ждали суда, на которых можно плавать по морю. Теперь им придется пробиваться к побережью южнее, и кто знает, какие суда они смогут найти там.

Следовало двинуться в путь не мешкая, ведь Морэй знал, что Терреглес — одно из первых мест, где могла скрываться королева, потому что он принадлежал Геррису. И они вновь поскакали, ведомые Геррисом по укромным тропам Гленкенса, пока не добрались до берега реки Кен. Мария почти засыпала в седле, когда Геррис объявил, что они прибыли в замок Эрлстон.

Эрлстон! Взглянув на замок, Мария вздрогнула. Ее память живо воскресила образ большого и сильного мужчины, грубого и жестокого, который кричал: «Я отвезу тебя в мой замок в Эрлстон… и там, в этом уединенном месте, вдали от твоих придворных, ты поймешь, кто является господином». Нужно ли было ему везти ее сюда, чтобы подтвердить то, что он уже доказал при ее дворе, когда она находилась в окружении своих придворных?

— Нет, милорд Геррис, — сказала она, — я не останусь в Эрлстоне.

— Ваше величество, но на протяжении многих миль нет другого укрытия, а вы устали.

— Нет, — холодно повторила Мария и повернула свою лошадь. Сделав это, она как бы обрела новые силы.

— Поехали, — сказала она. — Мы можем проехать еще много миль.

Они поехали дальше, а на нее нахлынули воспоминания о Ботуэлле. На лоне этой дикой природы он мог охотиться или заниматься спортом. Казалось, его дух скачет рядом с ней, усмехается и говорит: «Значит, даже теперь, когда я далеко за морем, ты боишься войти в замок, бывший моим домом. Почему, Мария?»

«Почему?» — спрашивала она себя. Он далеко. Он не может причинить ей зла. Неужели образ этого человека настолько жив для нее, что ей никогда от него не избавиться и его дух всегда будет рядом?

Почему она не смогла заставить себя войти в замок? Потому что он полон вещей, напоминающих о нем, и она боится, что любой предмет вернет нежелательные и столь горькие воспоминания? Неужели ее до сих пор тянет к нему?

Она не была уверена. Но она понимала, что означает отвращение, которое вызвал у нее Эрлстон. Она больше не хочет вспоминать, ибо воспоминания возвращают так много постыдного. До ее сознания доходило, что именно он привел ее к краху и что какая-то дьявольская сила в нем до сих пор способна причинить ей зло.

Нет, она не могла быть до конца уверена. Мария знала только, что, как бы она ни устала, все равно предпочтительнее ехать дальше, чем войти в дом, в котором когда-то жил он.

Поэтому они находились в пути до тех пор, пока наконец не приехали в Кенмур — поместье, принадлежащее Лочинвару.

У Лочинвара были для нее плохие известия. Ее преследователи определили направление, в котором она двигалась, и находились всего в нескольких милях от Кенмура. Промедление было смерти подобно, поэтому, остановившись только перекусить, она со своей верной свитой вновь отправилась в дорогу. Они все ехали и ехали по этой дикой и прекрасной стране и неожиданно прибыли к мосту через реку Ди. Лорд Ливингстоун с состраданием посмотрел на королеву.

— Ваше величество, — обратился он, — отдохните здесь хоть немного, пока мы разберем мост. Пусть небольшой, но все-таки отдых.

Мария сошла с лошади и вытянулась на траве, закрыв глаза. Ее мучила жажда, и она подозвала Вилли.

— Я бы многое отдала за капельку пищи и вина, — сказала она.

Вилли улыбнулся и положил руку на меч, от которого ни за что бы не отказался, несмотря на то, что устал от него. Покинув Лохлевен, он больше не чувствовал себя мальчиком; он был готов работать, как мужчина, и сражаться, как мужчина, за свою королеву.

— Пойду поищу, — сказал он ей.

Джордж, занятый работой на мосту, окликнул Вилли:

— Куда ты идешь? Если тебя не будет здесь, когда мы закончим, то ты отстанешь от нас.

— Не беспокойся, Джорди Дуглас, — ответил Вилли. — Он вытащил свой меч и стал размахивать им, как бы показывая, что он сделает, если кто-то встанет на его пути.

Мария не могла удержаться от улыбки, а когда внимание мужчин вернулось к мосту, она встала и последовала за Вилли.

— Вилли, — окликнула она.

Он остановился, и она приблизилась к нему.

— Почему бы вам не отдохнуть? — настойчиво произнес он — Вы устали.

— Мы все устали, — сказала она. — А куда ты направляешься?

— Между теми деревьями виднеется дым. Это значит, что там есть хижина, — объяснил Вилли. — Я собираюсь попросить еды для вас.

— Я пойду с тобой.

Он с сомнением посмотрел на нее, но она улыбнулась и сказала:

— Я так хочу, Вилли, а я — твоя королева, помни это, а то я иногда думаю, что ты об этом забываешь.

— О да, — произнес Вилли. — Вы настолько красивы, ваше величество, что я забываю, что вы — еще и королева.

Вилли был очаровательно забавен. Он оказался таким преданным и дружелюбным. Она позволяла ему служить ей так, как не могла бы позволить никому, кто подавлял ее своей лестью.

Они с Вилли подошли к хижине, и когда тот постучал, дверь им открыла женщина.

— Что вам надо? — спросила она.

— Мы путешественники и очень хотим есть, — ответил Вилли. — Этой даме необходимо отдохнуть и поесть, чтобы мы могли продолжить наш путь.

Женщина внимательно посмотрела на королеву.

— О, бедняжка! — воскликнула она — Входите, принесу вам что-нибудь из моих скудных припасов.

Королева и Вилли вошли в маленькую комнату. Женщина пригласила их сесть за стол.

— Вы идете издалека? — поинтересовалась она, поворачиваясь к буфету.

— О да, — ответила Мария.

— Ах… такие беспокойные времена.

— Вы живете одна? — спросила Мария.

— Нет, мой муж работает на ферме Калдок.

— Это далеко?

— О нет. Мы и живем на земле, принадлежащей этой ферме.

Женщина достала из буфета овсяную кашу и простоквашу. У нее едва хватало еды для самой себя, но ее так тронул жалкий вид путников, что она решила поделиться всем, что имела. В любой другой момент Мария не смогла бы притронуться к такой пище, но сейчас она была настолько голодна, что и эта еда показалась ей вкусной.

Женщина посмотрела на руки королевы и отметила, как изящно та ела.

— Если бы у меня было что-либо получше, я дала бы вам, — извинилась она.

— То, что вы нам дали, было прекрасно, — поблагодарила королева. — Я буду всегда с благодарностью вспоминать вас.

Женщина вскочила. Она услышала топот лошадей и, подбежав к окну, увидела, что хижина окружена.

— Боже милостивый! — воскликнула она. — Что же это?

Королева подошла к окну; Вилли тоже, с обнаженным мечом. Вдруг Вилли засмеялся, так как увидел, что хижину окружили Геррис, Флеминг, Ливингстоун и остальные.

— Все в порядке, — успокоил он. — Вам нечего бояться, добрая женщина. Это наши друзья.

— Ваши друзья! — воскликнула она. — Тогда кто же вы?

— Я — королева, — ответила Мария.

Женщина недоверчиво уставилась на нее, затем перевела взгляд на стол, на котором теперь стоял пустой котелок.

— Королева! — изумилась женщина. — Сидела за моим столом… ела мою овсянку!

Мария положила руку ей на плечо. Затем обернулась к Вилли:

— Скажи нашим друзьям, что все в порядке, и попроси лорда Герриса зайти сюда.

— Лорд Геррис! — воскликнула женщина, потому что для нее он был такой же важной персоной, как и королева, а боялась она его даже больше, наверное, потому, что он являлся помещиком, владевшим землей, на которой стояла ее хижина, в то время как королева была для нее просто отвлеченным понятием.

— Чего вам хотелось бы попросить? — обратилась к ней Мария.

— Чего-то просить? — удивилась женщина.

— Какой-нибудь подарок. Скажите мне, чего бы вам хотелось больше всего на свете?

Женщина оглядела стены своей хижины.

— Я бы попросила, чтобы эта хижина принадлежала лично мне, — сказала она.

Мария чуть не произнесла: «Она ваша». Но вспомнила, что теперь она — королева, которая бегством спасает свою жизнь и у которой украдено почти все, включая корону. Имела ли она право сказать: «Она ваша»?

Она почувствовала отчаяние. Это было в ее характере. То, что она не может исполнить столь ничтожное желание простой женщины, расстраивало ее больше, чем конфискация великолепных драгоценностей.

В дверях появился лорд Геррис, и женщина сделала глубокий реверанс.

— Под этой крышей мне оказали чудесное гостеприимство, — заговорила Мария, — и мне бы хотелось выразить мою благодарность. Мне бы хотелось подарить этой женщине хижину, в которой она живет и за которую сейчас вносит арендную плату. Дом стоит на вашей земле, лорд Геррис.

— Теперь хижина принадлежит ей, ваше величество.

— Милорд… — попыталась заговорить взволнованная женщина.

— Благодарите ее величество, — сказал Геррис.

Женщина воскликнула:

— Но ведь я дала ей только то, что дала бы любому голодному путнику. Овсяную кашу и простоквашу… И эта хижина моя?

— Не за овсяную кашу, — мягко ответила Мария, а за вашу доброту к уставшей страннице. Доброта не так уж часто встречается, и я высоко ценю ее.

— Как называется ваша хижина, чтобы мне знать? — спросил Геррис.

— Это Даннс Ваз, милорд.

— Даннс Ваз, — повторил Геррис. — А теперь скажите, где я могу найти свежих лошадей.

— На ферме Калдок, милорд. У них там есть лошади.

Королева ушла, а в хижине ошеломленная новая владелица сидела за столом, закрыв лицо передником и раскачиваясь из стороны в сторону. Эти любимые стены отныне будут ее собственными. И только потому, что она дала незнакомке часть своего скудного ужина! Ей будет почти нечего есть в следующий раз, но она не смогла бы радоваться еде, если бы отказалась поделиться с уставшей, голодной незнакомкой.

И за это… Даннс Ваз стал ее собственностью.

Беглецы преодолели пятьдесят миль от поля боя под Ленгсайдом и теперь подъехали к аббатству Дандреннан.

Здесь они остановились, поскольку по другую сторону залива Солвей лежала Англия. Глядя через полоску воды, Мария могла различить горы страны Елизаветы, и ей очень захотелось оказаться там. В Шотландии ей придется оставаться беглянкой до тех пор, пока она не сможет собрать достаточно большую армию для того, чтобы отвоевать все, что она потеряла; а она не могла этого сделать, убегая от врага. Ей требовалась передышка, которую она могла обрести, только укрывшись в чужой стране.

И вот в аббатстве Дандреннан она созвала на совет своих верных спутников. К ним присоединился Гордон Лочинвар. Они сели за круглый стол, чтобы обсудить дальнейшие планы. Среди присутствующих с правом голоса были лорд Геррис, лорд Флеминг, помещик Лочинвар, лорд Ливингстоун, лорд Бойд и Джордж Дуглас.

Геррис выразил уверенность в том, что королева может остаться в Дандреннане и держать оборону от врага. Здесь хорошая крепость, которую нетрудно было защищать. Несомненно, Хантли на подходе и скоро присоединится к ним. Когда он прибудет со своими шотландскими горцами, они будут вновь готовы к бою и на сей раз победят врага.

По мнению Ливингстоуна, им следовало перебраться в более сильную крепость, чем Дандреннан. Находящиеся неподалеку хорошо приспособленные для обороны места должны без промедления сделать одну из крепостей своим штабом и готовиться к осаде.

Лорд Бойд и Лочинвар считали, что королева будет в опасности до тех пор, пока остается на земле Шотландии. Во Франции у нее могущественные родственники; она может рассчитывать на помощь короля Франции. Они были уверены, что она может отправиться во Францию немедленно.

Мария слушала, обдумывая каждое предложение. Остаться в Шотландии? Рисковать быть захваченной и вновь надолго оказаться в плену, чтобы повторились те страдания, которые она вынесла на Лохлевене? Она не сможет пережить этого.

Поехать во Францию? Она подумала о своих честолюбивых дядюшках и о матери короля Франции, Екатерине Медичи, которая всегда ненавидела ее. Как она могла вернуться в страну, которой она когда-то правила как королева, где ее любили все, кроме королевы-матери, где она была так счастлива? Как она могла вернуться — жалкая беглянка, умоляющая о помощи, ищущая убежища?

Мария представила себе, какой прием ей окажет Екатерина Медичи. Она вздрогнула и, посмотрев сквозь окно на далекие горы Англии, твердо заявила:

— Я еду в Англию. Я отдам себя на милость моей кузины Елизаветы.

Мужчины за столом с тревогой уставились на нее, но Мария продолжала:

— Она поможет мне. Мне говорили, что она рассердилась, услышав, что со мной так обращаются. Она посочувствует мне и даже больше. Она поможет мне вернуть мое королевство. Мы примерно одного возраста, она лишь на несколько лет старше меня. Мы обе — женщины, обе — королевы. Между нами существует связь.

— Ваше величество, — заговорил Геррис, — я умоляю вас пересмотреть ваше решение. Знаете ли вы, что она помогла Морэю бросить вызов вам?

— Он попросил ее о помощи, и она предоставила ее ему.

— Нам не кажется, что она считает себя вашим другом.

— Если я смогу добраться до Хемптона, где находится двор, и побеседовать с ней, то я знаю, что завоюю ее симпатии. Мы обе — женщины, мы — двоюродные сестры.

— Ваше величество, — обратился Ливингстоун, — можете ли вы доверять королеве Англии?

— У меня никогда не было причин не доверять ей.

— Англичане всегда были нашими врагами. Они убили вашего отца.

— Я знаю, но это сделала не ныне правящая королева.

— Позвольте мне напомнить вашему величеству, как ваш прославленный предшественник, Джеймс I, рискнул отправиться в Англию в мирное время; его на долгие годы заточили в тюрьму.

— Королева такая же женщина, как и я. Она не так жестокосердна, как мужчина, который хочет идти на войну, грабить и убивать. Королева Англии ненавидит войны. Мы знаем это.

— Ей нравятся военные трофеи, и она предпочитает, чтобы другие сражались за них.

— Она ненавидит войны, — твердо повторила Мария.

— Ваше величество, — сказал Ливингстоун, — когда вашего отца-короля пригласили в Йорк на встречу с Генрихом VIII, королем Англии, его предупреждали, уже когда он отправился в путь, что ему лучше вернуться. Но он поехал.

— Я не вижу, — сказала Мария, — что хорошего в том, если я останусь в Шотландии или поеду не в Англию, а куда-нибудь в другое место.

— Во Францию… — начал Геррис.

— Опасное путешествие, и как я могу быть уверена, какой прием мне там окажут?

— Но… к королеве Англии!

Они с отчаянием смотрели на нее. Неужели она забыла, что много лет назад под укромным крылышком королевского дома Франции она присвоила титул королевы Англии? Елизавета была не из тех женщин, которые прощают такое.

Она устала быть изгнанницей, а за заливом эта страна казалась такой прекрасной и мирной. Она никогда не сможет спокойно спать на земле Шотландии. Ее сон будет нарушаться малейшим шорохом. Ей придется постоянно быть настороже, ожидая прихода врага, который вновь уведет ее в тюрьму, подобную Лохлевену.

Она приняла решение. Она — королева и будет настаивать на том, чтобы они повиновались ее желаниям.

Она спокойно повернулась к ним.

— Я еду в Англию, — сказала она.

Она послала за Джорджем Дугласом.

— Ах, Джордж, — сказала она, протягивая ему руку. — Совсем недавно я выбралась из Лохлевена, а кажется, что прошел целый год. Что будете делать вы, когда я уеду в Англию?

Джордж задохнулся от комка, подступившего к горлу; он честно посмотрел ей в глаза.

— Все, что прикажет ваше величество.

— Я не должна приказывать вам, Джордж. Мне хотелось бы, чтобы вы действовали по собственной воле.

— Мое самое главное желание — подчиняться приказам вашего величества.

Мария вздохнула.

— О, Джордж, — сказала она, — если бы я была не я… то я могла бы быть очень счастлива с вами. Но благоразумно ли вам связывать судьбу с королевой-изгнанницей?

— Да, ваше величество, поскольку я могу быть счастлив, только служа вам.

— Теперь вы не можете оставаться в Шотландии, Джордж. Если вы останетесь здесь, ваша жизнь не будет стоить ни гроша. Вам следует поехать во Францию. Я дам вам рекомендательные письма, которые вы можете отвезти моим дядюшкам. Они хорошо вознаградят вас за все, что вы сделали для меня — Джордж молчал. Мария продолжила: — Кристиана рассказывала мне, что до того, как я появилась в замке, шел разговор о вашей помолвке с французской наследницей. Это правда, Джордж?

— Да, ваше величество.

— И вы больше не стремитесь к этому браку?

— Я стремлюсь только служить моей королеве.

— Тогда, Джордж, все ни к чему. Мне придется отдавать вам приказания. — Она засмеялась, а поскольку не могла больше видеть страдание на его лице, то быстро произнесла: — Я приказываю вам ехать в Англию со мной, Джордж Дуглас.

— Да, ваше величество, — только и смог вымолвить Джордж. Глаза его светились счастьем.

— Мои друзья не доверяют королеве Англии. Но я навещу ее и, поговорив с ней, заставлю понять меня. Чем скорее я окажусь в Англии, тем лучше буду спать, Джордж. Я хочу, чтобы вы спустились в Солвей и нашли лодку, которая перевезла бы нас в Англию.

Джордж низко поклонился и с радостью пошел исполнять поручение.

В то время как Джордж, сопровождаемый Вилли, отправился выполнять поручение королевы, лорды Геррис, Флеминг, Ливингстоун и Бойд совещались.

— Так как мы не можем убедить королеву не ехать в Англию, — сказал Геррис, — у нас есть только один выход. Мы должны ехать с ней.

Остальные согласились, а Ливингстоун добавил:

— Для нас нет большего риска, чем оставаться в Шотландии; и я сомневаюсь, чтобы юные Дугласы смогли найти такое судно, которое могло бы в сохранности доставить нас во Францию. В конце концов, возможно, этот план посетить Англию является самым лучшим.

Положение было опасным. Они не доверяли Елизавете. В ее владениях они могли лишиться свободы. Но в Шотландии любому из них, кого схватит клика Морэя, не сносить головы.

— Тогда, — сказал Геррис, — мне следует написать сэру Ричарду Лоутеру, заместителю губернатора Карлайла, и попросить его обеспечить гарантии неприкосновенности для королевы и ее свиты.

— Сделайте это без промедления, — сказал Ливингстоун. — Я буду чувствовать себя намного счастливее, когда мы их получим.

Геррис тотчас написал письмо и отправил посыльного в Англию.

У Марии осталось кольцо, которое королева Англии Елизавета когда-то прислала ей. На какое-то время она потеряла его, но Мелвиль прислал его ей вместе с прочими ее вещами, и теперь она достала его и принялась рассматривать.

Оно было сделано очень изящно и имело две точки соединения, которые при совмещении образовывали две правые руки, держащие сердце, сделанное из двух бриллиантов, удерживаемых на месте пружинкой. Кольцо можно было разделить на две половинки.

Мария пришла в восторг, получив такое кольцо от своей английской кузины. Ее порадовала символика, выраженная украшением. Веря, что Елизавета схожа с ней по характеру — сердечная, великодушная, всепрощающая, терпимая, — она подумала, что такой подарок должен означать ее стремление к дружбе с ней. Поэтому Марию успокаивал один только вид кольца.

Она решила написать Елизавете и послать половинку кольца, которая, как она была уверена, всколыхнет самые нежные чувства в сердце английской королевы. Мария села за стол и написала:

«Моя дражайшая сестра!

Вы, конечно, знаете о моих несчастьях, но то, что заставило меня написать это письмо, случилось совсем недавно, и Вы не могли слышать об этом. Поэтому я должна как можно более кратко поведать Вам о том, что кое-кто из моих подданных, которым я доверяла и возвела в высшие эшелоны власти, подняли против меня войска и обращались со мной предельно оскорбительно. Непредвиденным образом Всемогущий Бог вызволил меня из ужасного тюремного заключения, в котором я находилась, но потом я потерпела поражение в битве, во время которой большинство сохранивших верность мне погибли на моих глазах. Теперь я вынуждена бежать из моего королевства и нахожусь в таком отчаянном положении, что не надеюсь ни на что, кроме Бога и Вашей доброты; поэтому я умоляю Вас, моя дорогая сестра, принять меня, чтобы я могла рассказать Вам обо всем, что случилось со мной. А пока я молю Бога послать Вам благословение небес, а мне терпение и утешение, которое я надеюсь и умоляю получить с Вашей помощью. Чтобы напомнить Вам о причинах, по которым я собираюсь зависеть от Англии, я посылаю ее королеве этот знак ее обещанной дружбы и помощи.

Любящая Вас сестра, королева Мария.

Из Дандреннана».

Она вложила половинку кольца в письмо и запечатала его. В этот момент вошла леди Ливингсгоун и доложила, что ее муж желает поговорить с королевой.

Мария немедленно приняла его, и он сказал, что на тот случай, если вражеская армия узнает, что она находится в аббатстве Дандреннан, и атакует его ночью, он, Геррис и остальные подумали, что для нее будет лучше покинуть аббатство и провести ночь в доме поблизости. Для этого выбрали Хазлфилд, дом семейства Максвеллов, родственников Герриса, готовых помочь ей. Мария согласилась с этим.

— При удачном стечении обстоятельств, возможно, это всего лишь на одну ночь, — добавила она, — так как, если Джорджу удастся найти подходящее судно, мы отправимся в Англию завтра.

— Но пока мы не можем надеяться так быстро получить гарантии неприкосновенности от заместителя губернатора Карлайла. Вряд ли просьба Герриса уже попала к нему.

Мария засмеялась.

— Уверяю вас, нам не понадобятся такие гарантии. Мы тронемся в путь, как только найдется подходящее судно.

Ливингстоун не был так уверен, но Мария добавила, что задерживаться здесь опасно. Она не сможет спать спокойно, пока не покинет землю Шотландии.

Вскоре после этого она выехала из Дандреннана и отправилась в Хазлфилд, где стала ждать известий о том, смог ли Джордж найти судно, на котором они переправятся в Англии.

Максвеллы с уважением и восторгом приветствовали королеву. Они уже подготовили для нее свои лучшие комнаты. Джейн Кеннеди предложила ей лечь спать как можно раньше, так как в любой момент могут сообщить, что пора снова трогаться в путь.

Джейн и леди Ливингстоун помогали ей приготовиться ко сну, когда дверь комнаты бесшумно распахнулась. Все трое удивленно обернулись. В комнату вошел ребенок. Было заметно, что он совсем недавно научился ходить. Малыш остановился возле зеркала, а затем, смеясь, заковылял к королеве и бросился к ней. Мария подхватила его и посадила к себе на колени.

— Ну и кто ты? — спросила она.

Он с любопытством уставился на нее.

— Значит, ты пришел посмотреть на меня? — спросила Мария.

Он кивнул и ухватился за одно из колец на ее руке, которое полностью поглотило его внимание.

Он был красив, и когда Мария глядела на его пухлые ручки с мягкими складочками на запястьях, ее переполняли чувства. Этот малыш был примерно того же возраста, что и ее маленький Джеймс. В тот момент она забыла все свои амбиции, все желания, кроме одного — чтобы ее ребенок был с ней. Она схватила мальчика и так крепко прижала его к себе, что он стал вырываться в знак протеста, а она поцеловала его мягкие волосы и круглые щечки. Он покорился, но без особого удовольствия, а когда она ослабила свои объятия, он вновь вернулся к изучению кольца.

Послышались беспокойные возгласы, и когда Джейн Кеннеди подошла к двери, то увидела там няню мальчика.

— С ним все в порядке, — сказала Джейн женщине. — Он сейчас на коленях у королевы, изучает ее украшения. Входите. Королева желает поговорить с вами.

Няня вошла, но при виде ее ребенок повернулся к Марии, крепко схватил ее за руку и стал лепетать:

— Нет, не пойду. Он хочет остаться.

— Вы няня и пришли в поисках его? — с улыбкой спросила королева. — А знаете, я думаю, что он предпочел бы остаться со мной.

Няня смущенно сделала реверанс и сказала:

— Теперь, когда он научился ходить, он доставляет столько хлопот, ваше величество.

— Я рада, что он притопал в мою комнату, — сказала королева. — А ты, мой маленький человечек, ты рад, что пришел повидать меня?

Ребенок посмотрел на нее и заявил:

— Он остается.

— Не могли бы вы на некоторое время оставить его со мной? — попросила королева.

— Ну… да, я полагаю, что да, ваше величество. Просто… ему пора спать и…

— Оставьте его ненадолго, — сказала королева. — Я передам родителям мальчика, что он со мной.

Когда няня сделала реверанс и вышла, Мария сказала:

— Мой малыш, должно быть, очень похож на него. Держу его на руках, и мне кажется, что это — мой собственный сын.

Затем она увидела поводочки на ребенке и подумала о тех поводочках, которые когда-то были на маленьком Джеймсе. Когда она навещала его в замке Серлинг, то, зная, что его разлучат с ней, взяла их и хранила как нечто драгоценное. Они потерялись после Карберри Хилла, но она всегда с сожалением вспоминала о них.

Маленький мальчик принялся изучать лицо Марии и провел по нему своими пальчиками. Мария схватила их и поцеловала пухлые ладошки.

Мальчик соскользнул с ее колен, проковылял к столу и спрятался за ним, а через пару секунд выглянул оттуда, захлебываясь от смеха. Затем он снова спрятался, а королева со своими женщинами сделали вид, что ищут его.

Игра была в разгаре, когда появилась мать мальчика.

— Вы пришли за своим сыном? — спросила Мария.

— Боюсь, что он мешает вам, ваше величество.

— Я так рада ему. Можно, он еще немного побудет со мной?

— Если ваше величество этого желает.

Ребенок вышел из-за стола и бросился к матери, схватив ее за юбку. Он указал на королеву, как бы стараясь привлечь к ней внимание матери.

— Смотри! — вскрикнул он — Смотри! — Мать подняла мальчика на руки, но он продолжал кричать: — Смотри! — оборачиваясь и указывая на Марию.

— Пойдем, — сказала мать, — тебе пора спать. Извините, ваше величество. Я знаю, что вы хотите отдыхать.

— Для меня было удовольствием познакомиться с вашим сыном, — ответила Мария.

Маленький мальчик, чувствуя, что его сейчас унесут, обернулся на руках у матери и протянул ручки к королеве.

— Он хочет остаться с ней, — закричал он.

— Тише! Тише! — уговаривала его мать.

Но Мария подошла к нему и снова взяла его на руки.

— Мне хотелось бы, чтобы он остался со мной сегодня ночью.

— Но, ваше величество, он будет мешать вам.

— Я так не думаю. Раз он согласен, то мне будет приятно, если эту ночь он проведет в моей постели.

Мать ребенка в душе обрадовалась, что королеве доставил удовольствие ее сын, поэтому она поцеловала его и ушла. Мальчик был в восторге оттого, что остался с Марией и ее дамами. И когда королева легла в постель, он расположился рядом с ней.

Он почти тотчас уснул, Мария тоже. Но ночью она несколько раз просыпалась с мыслью о ребенке; она начинала тихо плакать, тоскуя по своему маленькому Джеймсу.

Утром королева покинула Хазлфилд и направилась в аббатство Дандреннан, но перед уходом сняла с пальца маленькое кольцо с рубином и отдала его матери мальчика.

— Я прошу вас, — сказала она, — отдать его мальчику, когда он немного подрастет, и сказать ему, что это — подарок королевы, которой его общество доставило такую радость в ночь, которая может оказаться последней на земле Шотландии на многие годы вперед.

Мария со своими друзьями ждала в укромной гавани аббатства Бенфут у залива Солвей. Судно, которое удалось раздобыть Джорджу, было не что иное, как рыбацкая лодка, и собравшихся охватило недоверие.

Мария молилась, ступая в лодку. Только бы удалось переплыть залив, получить теплый прием у английской королевы, помощь, в которой она нуждалась. Тогда скоро она вернется в Шотландию.

Некоторые ее друзья с беспокойством смотрели на нее, напоминая ей, что еще не поздно передумать; но Мария не собиралась этого делать. В то майское утро она была полна надежды.

Прибой некоторое время удерживал их в бухте аббатства, а затем они вышли в залив. Шотландия осталась позади. Перед ними лежала Англия, которая, как верила Мария, станет ее дорогой обратно к трону.

Глава 4

Карлайл

Вдали показался английский берег. В течение четырех часов рыбацкое судно, на котором королева и ее шестнадцать спутников, а также четыре матроса переплывали залив Солвей, старалось пробиться сквозь сильный шторм. Был момент, когда Мария подумала, что их сдует в море; она знала, что ее друзья приняли бы это как знак того, что им следовало плыть не в Англию, а во Францию.

Но теперь они находились в нескольких минутах плавания от земли. Обитатели побережья уже заметили судно и спускались к берегу посмотреть, кто же свалился им на голову. Взоры этих простых людей тотчас устремились на высокую женщину, которая держалась с таким достоинством и была столь красива, несмотря на порванное и грязное платье и выбившиеся из-под шапочки волосы, что поразила их.

Первым заговорил Геррис:

— Это королева Шотландии. Кто является владельцем этих мест?

Пока некоторые указывали на дом, стоявший на склоне невдалеке от берега, двое молодых людей уже бежали в этом направлении, и Геррис с удовлетворением понял, что они собираются известить кого-то важного об их прибытии.

Ливингстоун приблизился к королеве.

— Наверное, нам лучше пойти к тому дому, — сказал он. — Вашему величеству не стоит оставаться здесь, среди этих зевак.

Остальные согласились, и Геррис возвестил:

— Мы идем к дому вашего господина. Проводите нас.

Люди продолжали разглядывать королеву, но некоторые из них уже вызвались показывать дорогу, и небольшая группа тронулась в путь. «Странный эскорт для королевы», — подумала Мария и вспомнила о том, как она путешествовала с помпой и богатством, как подобает коронованной особе.

Еще до того, как они приблизились к Воркингтон Холлу, его владелец сэр Генри Курвен, уже предупрежденный, вышел им навстречу.

Он поклонился королеве и приветствовал ее в Воркингтоне, затем повел гостей в лесистый парк. Мария испытала глубокое облегчение, увидев перед собой красивый дом, похожий на замок, с зубчатыми башнями. Проходя через ворота с бойницами, они увидели жену и мать сэра Генри, которые вышли приветствовать их.

Сделав реверанс, молодая леди Курвен сказала королеве, что Воркингтон Холл в ее распоряжении и что, услышав о ее прибытии, она тотчас приказала, чтобы ей приготовили лучшие апартаменты в доме.

— Нас шестнадцать, — с извиняющейся улыбкой сказала королева, — и мы явились незваными. Но я знаю, что вы почувствуете жалость к нам, когда услышите о наших несчастьях.

— Разрешите проводить вас в мою комнату, пока приготовят ваши, — предложила леди Курвен. — Возможно, там я смогу помочь вам переодеться в чистое платье. Тем временем подадут еду.

— Вы очень добры.

— Мы почитаем за честь принимать королеву Шотландии под нашей крышей, — сказал сэр Генри.

— Я уверена, — вставила вдовствующая леди Курвен, — что наша добрая королева была бы очень недовольна, если бы мы не оказали дружеского гостеприимства ее родственнице.

— Я надеюсь вскоре встретиться с ней, — ответила Мария. — И тогда я расскажу ей, как меня порадовал столь теплый прием, оказанный мне, едва я ступила на ее землю.

Леди Курвен провела ее в свои апартаменты, затем прислала воду и подходящую одежду.

Для Марии принесли платье из темно-красной парчи со вставками из белого атласа; к счастью, оно было свободного покроя, и это давало возможность скрыть, что оно не совсем подходило ей по размеру. Джейн Кеннеди причесала королеве длинные каштановые волосы, убрав их назад с высокого лба, затем надела ей маленькую круглую шапочку с вуалью, окаймленной золотом и грациозно ниспадавшей на плечи.

Когда Мария переоделась в такой наряд, ей стало почти что весело. «Самое худшее уже позади, — говорила она себе. — Следующим этапом станет путешествие на юг ко двору в Гемптон или Виндзор или в любое другое место встречи, предложенное Елизаветой, а затем с помощью Англии начнется мое восстановление на троне».

Сопровождавшим ее женщинам тоже нашлась одежда. Три дня после поражения под Ленгсайдом прошли почти в непрерывном движении, зачастую по ночам, и они испытывали большое облегчение, найдя наконец безопасный приют и переодевшись в чистые платья.

Когда Мария пришла в подготовленные для нее апартаменты, там ее уже ждали еда и вино. Леди Курвен сказала, что ее слуги старались приготовить стол, как они надеялись, подобающий королевской особе.

Выражением благодарности Мария сразу завоевала симпатии Курвенов. Убедившись, что у королевы есть все необходимое и она отдыхает в своих апартаментах, они покинули ее.

Через несколько часов после прибытия королевы в Воркингтон Холл, когда она еще отдыхала, во двор въехал всадник, потребовавший, чтобы его немедленно проводили к сэру Генри Курвену. Когда сэр Генри принял посыльного, тот поставил его в известность, что он прибыл от графа Нортумберлендского, властелина этого округа.

Нортумберленд услышал, что королева Скоттов прибыла в Англию. Он был не так удивлен этим, как сэр Генри Курвен, поскольку слышал от сэра Ричарда Лоутера, что лорд Геррис написал ему, прося предоставить гарантии неприкосновенности для Марии. Поэтому он был наготове; и он знал свои обязанности. Он не хотел, чтобы королева знала, что вновь стала узницей, но именно таковою ей предстояло быть до получения указаний от имени Елизаветы. По распоряжению Нортумберленда королеву, гостью Курвена, следовало на следующий день препроводить из Воркингтон Холла в Кокермаут Холл. Нортумберленд был в отъезде, поэтому Марию предлагалось разместить в доме Генри Флетчера, местного богатого купца. Граф посылает стражников, которые, как надо убедить королеву, будут охранять ее во время этого короткого переезда и сопровождать далее; на самом деле они должны сделать все, чтобы она не сбежала.

Курвен с возмущением выслушал эти инструкции, но не осмелился не повиноваться Нортумберленду; и когда королева вышла к ужину, он объявил ей, что граф Нортумберлендский услышал о ее прибытии и желает принять ее в своем замке. К сожалению, сейчас его нет дома, но он пригласил ее переехать в Кокермаут, где ей окажут подобающий прием до его возвращения.

Мария не огорчилась, и у нее не возникло никаких подозрений. Она знала, что Нортумберленд — католик, поэтому считала его своим союзником.

— Но мне будет очень жаль так скоро прощаться с вами и вашей семьей, сэр Генри, — сказала она. — Вы так тепло приняли меня, и я никогда не забуду, что вы стали моими первыми друзьями в Англии.

Ужин в столовой Воркингтона прошел весело. Мария была очень красива в платье из темно-красной парчи; и когда леди Курвен принесла ей лютню, она сыграла на ней и даже спела.

Королева была полна надежды и удалилась в свои апартаменты в приподнятом настроении. «Я правильно поступила, приехав в Англию», — подумала она, отходя ко сну.

Ее разбудил восход солнца, и прошло несколько мгновений, прежде чем она поняла, где находится. Она встала и выглянула в окно. Англия! Вчера в это время она была в Шотландии, а теперь у нее уже есть добрые друзья здесь — Курвены и Нортумберленд. Скоро она назовет своей подругой и Елизавету.

Следует написать Елизавете; тогда все пойдет без промедления. Она получит теплое приглашение как можно скорее отправиться на юг, и как прекрасно будет встретиться с королевой при дворе в Гемптоне, о котором она так много слышала! Когда же это произойдет? Она с нетерпением ждала встречи.

Мария увидела, что письменные принадлежности, которые она попросила, уже стоят на столе; она села и написала королеве Англии.

«Я прошу Вас как можно скорее послать за мной, поскольку нахожусь в столь плачевном состоянии не только как королева, но и просто как знатная дама, не имеющая ничего на свете, кроме того, что было на мне ц момент побега…»

Мария вздохнула и почти с любовью посмотрела на платье из темно-красной парчи. Она была уверена, что скоро у нее будут наряды, подобающие ее положению. Она была по-женски заинтересована в них. Ей нравилось добавлять к своим нарядам легкие штрихи, придававшие им особую прелесть. Если бы у нее было хоть несколько собственных платьев!

«…Я надеюсь, что смогу поведать Вам о своих бедах, если Вам будет угодно проявить сострадание и позволить мне приехать и изложить их Вам. А сейчас, чтобы не утомлять Вас более, буду только молить Бога даровать Вам здоровье и долгую счастливую жизнь, а мне — терпение и то утешение, которого я жду от Вас, за что заранее покорно Вас благодарю.

Из Воркингтона, 17 мая с.г.

Искренне преданная Вам, любящая сестра и кузина, беглая узница королева Мария».

Она запечатала письмо и вернулась в постель в ожидании своих служанок.

Солнце стояло высоко, когда Мария выехала из Воркингтон Холла, направляясь в Кокермаут. Кавалькаде предстояло преодолеть всего шесть миль. Они пролегали по стране, приводившей Марию в восторг. Она увидела извивающуюся речку Дервент и английские горы с вершиной Скиддоу, тянувшейся к голубому небу, тогда как горы ее Шотландии стояли как мрачные стражи по другую сторону залива Солвей.

Она чувствовала уверенность. Хозяева проявили к ней такую доброту. Вот и сейчас сэр Генри и его сын ехали рядом с ней, а простые люди выходили из домов посмотреть, как она проезжает мимо. Они весело приветствовали ее и теперь, когда на ней было красное платье из парчи и мягко ниспадающая вуаль, смотрели на нее с восхищением.

Кокермаут оказался столь же прекрасной резиденцией, как и Воркингтон Холл, а Генри Флетчер, уже ожидавший Марию, приветствовал ее с такой же радостью, как и сэр Генри Курвен. Он низко поклонился и сказал, что для нее приготовлены апартаменты на первом этаже, где располагались самые просторные комнаты в Кокермаут Холле. Он почитал за честь принимать королеву Шотландии в своем доме, и если ей что-либо потребуется, пусть она поставит его в известность.

Мария поблагодарила его, и ее любезное очарование произвело на него такой же эффект, как и на сэра Генри Курвена. Она еще больше обрадовалась, обнаружив, что ей предоставили анфиладу из трех огромных комнат, которые станут ее приемной, гостиной и спальней. Генри Флетчер, проводивший ее туда, выразил надежду, что они устроят ее на время краткого пребывания по пути в замок Карлайл, где ее разместят в более подобающих для нее апартаментах. Мария ответила, что не могла бы чувствовать себя более удобно ни в каком другом замке; и если бы только у нее были хоть какие-то собственные наряды, то она чувствовала бы себя совсем как дома.

Флетчер с поклоном удалился, а Джейн Кеннеди и леди Ливингстоун принялись более тщательно изучать апартаменты, чтобы поудобнее обустроить их для своей госпожи.

Пока они занимались этим, раздался стук в дверь и вошел слуга с большим свертком, который он положил на кровать, сказав, что это — подарок с наилучшими пожеланиями от его хозяина. Когда он ушел, женщины собрались возле кровати, где Мария раскрывала сверток; последовали возгласы восхищения, когда пятнадцать метров алого бархата заструились по постели. Генри Флетчер приложил записку, в которой выражал надежду, что в свите королевы найдутся хорошие швеи, способные сшить ей платье.

Несколько мгновений Мария стояла, прижимая к себе богатую материю, и слезы навернулись ей на глаза, поскольку она, как всегда, была глубоко тронута добротой людей, проявляемой по отношению к ней. Затем смех сменил слезы, и, завернувшись в бархат, она обнялась с леди Ливингстоун и Джейн Кеннеди.

— Вот видите, как англичане обращаются с нами! — воскликнула она. — Они такие добрые, как я и думала. И все знаки внимания, оказываемые мне подданными Елизаветы, являются предвестниками того, что я получу от моей доброй сестры.

Она наблюдала, как Джейн Кеннеди рассматривает материю, представляя фасон платья. Мария чувствовала себя счастливее, чем когда-либо с того утра в Каслмилке, когда смотрела с оружейной башни на собирающиеся силы своего врага.

Пребывание в Кокермауте оказалось столь же кратким, как и в Воркингтоне, но до отъезда Мария имела удовольствие познакомиться с несколькими знатными дамами этого округа. Они во главе с леди Скроуп, сестрой герцога Норфолка, а следовательно, одной из самых знатных дам в Англии, приехали в Кокермаут Холл засвидетельствовать свое почтение. Леди Скроуп объявила королеве, что будет сопровождать ее в замок Карлайл и станет фрейлиной ее величества королевы Шотландии. Во время этой встречи Мария сожалела только о том, что не хватило времени превратить пятнадцать метров бархата в платье и она вынуждена принимать дам в подаренном леди Курвен платье из красной парчи. Однако природная красота и королевская осанка выручали ее, и, несмотря на прекрасные наряды английских леди, нельзя было не выделить среди них Марию — несомненно, королеву, несомненно, самое прекрасное создание женского рода.

Во время путешествия в замок Карлайл Мария встретила французского посла в Шотландии, который, услышав, что она бежала в Англию, последовал туда за ней. Она с интересом принялась расспрашивать, что нового в Шотландии, но он не мог сообщить ей ничего утешительного. Многие ее друзья погибли, другим грозила смерть и утрата имущества за их дружбу с ней. Опечаленная Мария продолжила путешествие в сопровождении французского посла.

Проезжая опускную решетку замка Карлайл, построенного из красного камня, Геррис взглянул на Ливингстоуна и увидел на его лице такую же озабоченность, какую испытывал сам. Они поняли друг друга без слов. Это была настоящая крепость. И они находились так же далеко на севере, как в день прибытия в Англию. Если бы королева Англии стремилась увидеться со своей сестрой, королевой Шотландии, разве их путь не лежал бы на юг?

Они не могли разделить оптимизма Марии, въезжая в замок Карлайл.

Сэр Ричард Лоутер, заместитель губернатора Карлайла, которому писал лорд Геррис, приехал в замок Карлайл, чтобы встретиться с королевой. Ему велели разместить ее здесь и немедленно отправить посыльного к Елизавете и ее министрам за дальнейшими указаниями. А пока задержать Марию в своих владениях.

Он был обходителен с Марией и сказал, что надеется вскоре получить указания от своей королевы. До тех пор он распорядится, чтобы ее удобно устроили в замке.

Апартаменты Марии действительно оказались уютными, и майское солнце согревало их. Зимой было бы иначе, но до нее еще очень далеко, и к тому времени Мария надеялась жить либо в роскоши при дворе Елизаветы, либо, еще лучше, вновь вернуться на трон в Эдинбурге.

Ее весьма огорчили известия о страданиях верных друзей, оставшихся в Шотландии. Она не позволит Джорджу или Вилли Дугласу возвратиться туда, пока не восстановится на троне. Эти двое вызволили ее из Лохлевена, поэтому их жизням, несомненно, угрожала опасность. Но сидя у окна и глядя на прекрасную извивающуюся реку Эден, она очень надеялась на лучшее.

Одним из ее первых посетителей был Томас Перси, граф Нортумберлендский. Мария с восторгом приняла графа, поскольку верила, что, будучи истинным католиком, он охотно окажет ей поддержку против протестанта Морэя. Граф низко поклонился и сказал, что очень рад встрече с ней, но его радость омрачена печалью из-за причины, приведшей ее в Карлайл.

— Я с нетерпением жду встречи с королевой Англии, — сказала она. — Все в Англии проявляют ко мне искреннюю доброту, но я нахожу задержку утомительной и не понимаю, чем вызвано это ожидание.

Граф ответил:

— Ваше величество, если бы устройство ваших дел поручили мне, то все обстояло бы иначе.

— В таком случае, милорд, как бы мне хотелось, чтобы за это отвечали вы.

— Я должен посмотреть, что можно предпринять, — сказал он, так как мольбы этого прекрасного создания всколыхнули в нем рыцарские чувства.

— Тогда, — нежно произнесла Мария, — наверное, с каждым днем я буду все больше чувствовать себя в долгу перед англичанами.

Покинув ее, Нортумберленд отправился к сэру Ричарду Лоутеру и несколько высокомерно заявил:

— Теперь ваши обязанности в отношении королевы Скоттов окончились. Я принимаю заботы о ней на себя.

Лоутер возмутился:

— Нет, милорд граф, вы забываете, что ответственность возложена на меня как на человека, облеченного властью в Уордене.

Двое мужчин смотрели друг на друга. В действительности властелином этого округа являлся Нортумберленд, но Лоутер знал, что он сам будет отвечать за королеву Скоттов перед королевой Англии. Более того, из-за своей религиозной принадлежности Нортумберленд не пользовался особой благосклонностью у Елизаветы и ее министров. Граф был простодушным человеком, необычайно нечестолюбивым в политике, но истинно преданным католической вере. Он считал своей обязанностью изо всех сил помогать королеве Скоттов. Будучи католиком, он ставил под сомнение права самой Елизаветы, и ему казалось, что Мария являлась не только королевой Шотландии, но также и очень сильной претенденткой на английский трон.

Лоутер знал об этом, поэтому, несмотря на свой более низкий ранг, оставался непреклонным.

Он подвел Нортумберленда к окну и показал ему отряд, стоявший во дворе.

— Они подчиняются моим приказам, — заявил он. — И несдобровать никому — является он благородным графом или нет, — кто решится препятствовать мне выполнять мои обязанности.

Лицо Нортумберленда побагровело, когда он взглянул вниз на солдат.

— Вы — негодяй! — закричал он. — Вы слишком низкий человек, чтобы претендовать на такую роль.

— Это правда, — ответил Лоутер, — я не знатный граф, но известно, что и благородные графы расставались с головами на эшафоте за неповиновение приказам своих повелителей.

— И как вы собираетесь запретить мне взять на себя ответственность за королеву?

Лоутер знал, что Нортумберленд никогда не был стратегом. Он холодно ответил:

— Поместив вас под стражу и отправив в Лондон. — Он кивнул в сторону двора. — Там мои солдаты… они ждут. Попытавшись взять на себя мою ответственность, вы станете королевским узником.

Отвернувшись, Нортумберленд пробормотал:

— Печальный день для Англии, когда невоспитанные негодяи угрожают знатным графам.

«Как бы то ни было, — мрачно думал Лоутер, — но в этот день я одержал победу». Ответственность за королеву Скоттов осталась на нем.

Несколько дней спустя после визита Нортумберленда, когда Мария с нетерпением ждала вызова от Елизаветы, она была приятно удивлена появлением герцога Норфолка. У него имелись весомые причины для приезда сюда: его сестра, леди Скроуп, находилась при королеве, и он вполне естественно мог навестить ее. Кроме того, его недавно умершая третья жена являлась дочерью сэра Френсиса Лейбурна из Кансвик Холла в Камберленде и вдовой лорда Дакра. У него определенно имелись дела на севере.

Наслышавшись столько об обаянии и красоте королевы Шотландии, ему хотелось выяснить, не были ли эти слухи преувеличенными. Он тотчас понял, что это не так, и был очарован.

Мария предложила герцогу сесть рядом с ней, говоря ему, с каким нетерпением она ждет послания от королевы.

— Оно придет, — заверил он ее. — Всему свое время. Королева всегда выражала большую заинтересованность в делах вашего величества и, несомненно, очень ждет встречи с вами.

— Я надеялась к сему времени вовсю продвигаться на юг. Я не могу понять, почему считается необходимым для меня так долго оставаться в замке Карлайл.

— Ваше величество, а вы говорили о вашем желании ехать на юг?

— Ну, конечно же, — подтвердила королева. — Сэр Ричард Лоутер очень обходителен, но в этом он непреклонен. Он просит меня набраться терпения, пока не получит указания от своей королевы.

— Он хорошо поступает, выжидая.

— Конечно же, он не хочет вызвать гнев у своей госпожи, но… раз она так жаждет встретиться со мной, а уж я тем более, то трудно выносить эту задержку.

— Да, у нашей королевы вспыльчивый характер. Лоутеру следовало бы помнить об этом. Он, несомненно, получит выговор за то, что не поторопился отправить вас к английскому двору.

— Мне надо не забыть сказать моей кузине, насколько он был добр во всех отношениях. Я уверена, что задержка вызвана только его желанием беспрекословно подчиняться ее приказам.

Мозг Норфолка усиленно работал. Какая она великодушная! Какая всепрощающая! А какая красавица! Он был честолюбив; он являлся первым пэром и самым богатым человеком в Англии. Говарды были знатным и богатым семейством; к тому же его браки всегда оказывались разумными. Хотя сейчас герцогу было всего тридцать два года, за последние десять с небольшим лет он успел трижды овдоветь. Его первая жена, леди Мэри Фитзалан, была наследницей графа Арандела. Она умерла, когда ей исполнилось всего шестнадцать, оставив ему сына Филиппа, унаследовавшего графский титул своего деда. Его второй женой стала Маргарет, дочь лорда Одли и его единственная наследница. Их брак длился пять лет и закончился смертью Маргарет. Спустя немногим более трех лет, в начале 1567 года, он снова женился, на сей раз на вдове Дакра, которая скончалась в том же году. Все эти наследницы внесли свой вклад в его и так значительное состояние. Но при вступлении в брак с ним у Елизаветы Дакр уже был сын и три дочери; а так как ему хотелось сохранить в семье состояние Дакров, он прилагал все усилия, чтобы устроить браки между своими собственными и приемными детьми.

Он не пользовался большим почетом при дворе Елизаветы, так как выступал против ее дружбы с графом, но даже королева не могла пренебрегать первым пэром, к тому же самым богатым человеком в стране.

Во время приятного разговора с Марией ему пришла в голову заманчивая идея. Несомненно, она может вступить в брак. Правда, ее муж, Ботуэлл, еще жив. Что с ним стало? Ходило множество слухов. Этот тип никогда не осмелится вернуться в Шотландию, если ему дорога жизнь. Вполне возможен развод. Можно получить разрешение на развод у папы римского.

Три его жены были наследницами состояний. Сейчас перед ним наследница иного рода — величайшая наследница в мире, если ей удастся вернуть то, что у нее отняли. От этих мыслей глаза у Норфолка заблестели и с уст потекли изысканно любезные речи. Марии они доставляли удовольствие, особенно потому, что могли означать, что этот могущественный англичанин готов стать ее другом.

Визит был очень кратким, но перед уходом Норфолк поцеловал ей руку весьма эмоционально. В Марию влюблялось множество мужчин. Ей еще не было и двадцати шести, но в последние недели она чувствовала себя постаревшей, так как на нее свалилось столько забот. Герцог Норфолк заставил ее вновь ощутить свою молодость, и она была благодарна ему за это.

В замке царило возбуждение в связи с прибытием новых гостей из Шотландии. Королева сидела у окна и заметила их приближение. Она подозвала Джейн Кеннеди и леди Ливингстоун. Всматриваясь, они постепенно узнавали знакомые лица.

— О да! — прошептала Мария. — Я уверена, что это они.

Джейн воскликнула:

— Это Бастиан и его жена Маргарет Кавуд. Я помню тот вечер, когда они поженились…

Она умолкла. Бастиан, камердинер, женился на Маргарет, горничной, в тот вечер, когда убили Дарнли. Мария произнесла, как будто и не слышала:

— Там лорд и леди Флеминг… и, да… Мари Курсель, и моя дорогая… милая Сетон.

Мария больше не могла ждать и спустилась во двор, чтобы приветствовать вновь прибывших. Она чуть не плакала от радости. Тут было не до церемоний; она по очереди обнимала и целовала этих дорогих ей людей.

— Ваше величество, вы не более рады видеть нас, чем мы счастливы тем, что приехали, — сказала Сетон.

— Моя самая дорогая Сетон! — воскликнула Мария. — Не могу выразить, как я тебя люблю!

Теперь, кажется, у нее была свита, подобающая королеве. Ее окружение составляло двадцать восемь человек, поскольку вновь прибывшие привезли с собой повара, буфетчика и кондитера.

— Несомненно, приедут и еще, — сказала ей Мари Курсель. — Когда стало известно, что мы решили последовать за вами в Англию, то многие захотели присоединиться.

— Если бы мы находились сейчас в одном из моих дворцов, то я устроила бы такой пир, как никогда прежде, — сказала им Мария.

— Та встреча, которую вы нам оказали, доставила большее удовольствие, чем что-либо другое, — от имени всех ответил лорд Флеминг.

Как чудесно было сидеть с Сетон и Мари Курсель и слушать новости о Шотландии. Прежде всего они заговорили о Лохлевене и о том, что произошло, когда обнаружили, что Мария сбежала. Сетон рассказала о ярости и отчаянии сэра Вильяма и о том, как леди Дуглас не могла скрыть свою гордость Джорджем, приложившим к этому руку; и, сокрушаясь вместе с Вильямом, она явно надеялась, что Джордж не пострадает из-за того, что помог королеве.

— С ним ничего не случится, — горячо пообещала Мария, — если только я смогу предотвратить это.

Прошло некоторое время, прежде чем сэр Вильям обнаружил пропажу ключей и поднял тревогу; к тому времени Мария уже была за озером. В замке поднялся ужасный переполох. Сэра Вильяма больше всего волновало, как выбраться из замка, объявить тревогу и послать стражников на поиски беглецов.

— Что касается Уилла Драйсдэйла, — продолжала Сетон, — то он, вернувшись, поклялся, что, если когда-нибудь Джордж и Вилли Дугласы попадут к нему в руки, он разрежет их на куски и обагрит руки кровью их сердец.

Мария вздрогнула.

— Я должна позаботиться, чтобы этого не произошло, — отозвалась она.

У Сетон было мало приятных новостей, поэтому она сменила тему и вместо рассказа о том, что происходит в Шотландии, выразила недовольство внешним видом королевы.

— Что у вас с волосами, ваше величество!

— Да, — согласилась Мария, — они страдали без тебя. Я знаю, что ты — самый лучший цирюльник в Шотландии, и не сомневаюсь, что и в Англии тоже. Сетон, когда мы приедем к двору в Гемптон, ты не должна позволить Елизавете переманить тебя от меня.

— Как будто кто-либо может переманить меня от вас, ваше величество!

Говорят, она очень тщеславная, Сетон. Она, несомненно, начнет завидовать, что у меня такой мастер по прическам.

Тогда пусть завидует сколько ей угодно. Мне бы хотелось сейчас же заняться вашими волосами.

— Всему свое время, Сетон. Тебе следует проявлять свое мастерство так, чтобы Джейн Кеннеди этого не заметила. Она считает себя очень хорошей парикмахершей. Нам надо учитывать это. — Мария вздохнула. — Почему я болтаю о всяких пустяках, когда у меня так тяжело на сердце? Но мне нужно продолжать это делать, а то я зарыдаю. Итак, Сетон, как ты собираешься уложить мне волосы? И что ты скажешь, когда увидишь, что у меня всего одно платье из красной парчи, подаренное мне леди Курвен из сострадания к моей бедности? И пятнадцать метров красного бархата… тоже подаренного из жалости. Что мы сделаем из этих пятнадцати метров, а, Сетон?

Мария обняла свою ближайшую подругу, и они стали вместе смеяться и плакать.

На следующий день, сидя наедине с королевой, Сетон заговорила о Ботуэлле.

— Есть новости о нем, — сказала она Марии, — и я не знаю, не опечалят ли они вас.

— Они могут огорчить меня, но я должна их узнать, — ответила Мария.

— Он жив…

Мария молчала. Разговор о нем живо всколыхнул воспоминания; но все же она не была уверена, что хочет видеть его. Она так изменилась из-за всего, что случилось после Карберри Хилла. Она не знала, что может чувствовать по отношению к дерзкому Ботуэллу та женщина, какой она стала.

— …И, — продолжала Сетон, — является узником датского короля.

— Узником! Это явно не по его буйному нраву.

— Морэй пытался добиться его высылки обратно в Шотландию.

— Чтобы убить его, — бесстрастно констатировала Мария.

— Я слышала, что король Дании немного симпатизирует ему. Когда Ботуэлла схватили, он написал королю, что направлялся к нему, чтобы изложить ему и королю Франции все несправедливости, которые он претерпел, и попросить о помощи. Он заверил короля Дании, что его несправедливо обвиняют в убийстве Дарнли. Поэтому король не отправил его обратно в Шотландию, а удовлетворился содержанием в тюрьме.

Он будет страдать в тюрьме, — прошептала Мария — Я уверена, что он предпочел бы смерть.

— Я также слышала, что он пообещал датскому королю острова Оркни и Шетланд в обмен на свободу.

— Ах! Я уверена, он рискнул бы жизнью за свободу, так стоит ли удивляться, что он предлагает острова. И что ответил король Дании?

— Он понимает, что будет трудно удержать эти острова. Поэтому Ботуэлл остается узником. Говорят, сейчас его перевели в новую тюрьму в Мальме, побег из которой практически невозможен.

Мария подумала: «Сегодня он мне приснится. Как будто он рядом со мной, и мы снова вместе, как в те времена до Карберри Хилла».

Так случалось всегда, когда с ней говорили о нем, и она уверовала, что ей до конца своих дней не избавиться от воспоминаний. Но в ту ночь Ботуэлл не явился ей во сне. Ей снилось, как она прибывает в Гемптон к королевскому двору и как Елизавета обнимает ее и говорит: «Отдай мне Мэри Сетон, чтобы она делала мне прически, и я верну тебе твое королевство». Мария, проснувшись, не смогла удержаться от смеха. Тут она поняла, что действительно изменилась. Она избавилась от чар Джеймса Хепберна, графа Ботуэлльского.

До замка Карлайл дошел слух, что королева Елизавета посылает двух верных аристократов к королеве Шотландии, чтобы удостовериться, удобно ли устроилась ее дорогая сестра. Это были лорд Скроуп и сэр Френсис Ноллис.

Услышав о предстоящем их приезде, лорд Геррис, Ливингстоун и Флеминг стали обсуждать ситуацию.

— Мне это не нравится, — сказал Геррис. Ливингстоун и Флеминг согласились с ним.

— Задержка слишком затянулась, — добавил Флеминг. — Что-то не так. Хотелось бы выяснить, что именно.

— По крайней мере мы знаем, — вставил Ливингстоун, — что если теперь королева попытается вернуться в Шотландию, то ей этого не позволят.

— И таким образом, — продолжил Флеминг, — она вновь стала узницей. Карлайл немного приятнее Лохлевена, но все равно это тюрьма, хотя королева и не подозревает об этом.

— Мы можем только предполагать, что она стала узницей, — сказал Геррис. — Давайте не будем сообщать ей о наших подозрениях, пока не узнаем точно, что они справедливы. Она уже и так много выстрадала и возлагает такие большие надежды на разговор с королевой Англии.

— Как вы думаете, зачем присылают Скроупа и Ноллиса? — спросил Флеминг.

— Чтобы сменить Лоутера, который не угодил королеве, позволив Норфолку навестить ее величество.

— Елизавета ужасно завидует нашей королеве, — констатировал Ливингстоун. — Она не желает, чтобы Мария принимала английских джентльменов в своих апартаментах. Возможно, Норфолк восторженно отозвался о ее красоте. Это могло больше всего расстроить Елизавету.

— Я почти уверен, что именно это является причиной устранения Лоутера с должности тюремщика, — отозвался Геррис. — Предлагаю послать меня навстречу Скроупу и Ноллису. Если я спокойно поговорю с ними до их приезда сюда, вполне возможно, мне удастся выяснить истинные чувства Елизаветы к нашей королеве.

Остальные согласились, что это великолепная идея. Пусть он отправится немедленно и встретится с новыми тюремщиками до их прибытия в замок Карлайл.

Лорд Геррис встретился с сэром Френсисом Ноллисом и лордом Скроупом примерно в шести милях от замка. Он представился и сказал им, что если у них нет возражений, то они могли бы поехать вместе, так как ему хотелось бы кое-что обсудить по пути.

Ноллис и Скроуп чувствовали себя неловко. Они получили инструкции непосредственно от сэра Вильяма Сесила. Они должны охранять королеву Скоттов и не дать ей ускользнуть через границу обратно в Шотландию. Они обязаны перехватывать все письма к ней и докладывать обо всем, что могло бы использоваться против нее и оправдывать содержание Марии в тюрьме. Кроме того, надо помешать ей в поисках помощи за границей. И при всем при этом следовало заставить ее поверить, что она не узница. Это была совсем не легкая задача, и оба они были бы счастливы избежать этой миссии.

Сэр Френсис Ноллис являлся фаворитом Елизаветы отчасти потому, что был женат на ее двоюродной сестре по материнской линии Екатерине Карей; она сделала его своим вице-канцлером, и он стал членом тайного совета.

Генри Скроуп, барон Скроуп Болтонский, тоже был на хорошем счету у Елизаветы. Он стал посредником между Елизаветой и Морэем и знал факты, известные лишь немногим. Он также являлся членом тайного совета.

Геррис с тревогой посматривал на этих двоих, гадая, что их приезд сулит его госпоже; они приветствовали его и благодарили за то, что он выехал встретить их.

— Вы найдете мою госпожу в плачевном состоянии, — сказал им Геррис. — С ней обращаются крайне неучтиво и обвиняют в преступлениях, которых она не совершала.

Ни Ноллис, ни Скроуп никак не отреагировали на это, но ответили, что жаждут увидеть королеву, о красоте и очаровании которой так много слышали.

— Я и ее друзья надеемся, что вы везете ей приглашение к английскому двору.

Геррис выжидательно смотрел на лица мужчин. Ноллис ответил:

— До того, как можно будет прислать приглашение, надо еще уладить кой-какие вопросы.

— Как это? — потребовал ответа Геррис. — Неужели эти вопросы нельзя выяснить при встрече королев?

— Ходят дьявольские слухи насчет королевы Скоттов. Ее обвиняют в том, что она сыграла некую роль в убийстве своего мужа.

— Ложь! Клевета! Королева абсолютно невиновна.

Скроуп сказал:

— Наша королева озабочена ее репутацией.

Озабочена ее репутацией! Геррис едва удержался, чтобы не закричать: «Кажется, я припоминаю небольшое дельце, в котором была замешана ваша королева. У ее любовника Дадли была жена, которую нашли мертвой у подножия лестницы. О, тогда она не вышла замуж за Дадли. Она была слишком рассудительной. Слишком холодной, слишком твердой, решившей во что бы то ни стало остаться на троне. Но имеет ли она право ставить вопрос, какую роль сыграла королева Скоттов в убийстве Дарнли, когда существуют сомнения насчет того, какую роль сыграла Елизавета, королева Англии, в загадочной смерти Ами Робсарт?»

Но ему следовало соблюдать осторожность. Если сейчас они лишатся симпатий Елизаветы и ее подданных, то для Марии это может оказаться фатальным. Он был твердо уверен в одном: Марии будет нелегко добраться до английского двора.

— Возможно, — продолжал Ноллис, — королеве Скоттов придется снять подозрения со своего имени, прежде чем королева Англии сможет принять ее.

— Мне надо как можно скорее отправиться к королеве Англии, — сказал Геррис. — Я должен сам убедить ее в невиновности моей королевы.

— Наверное, это отличная мысль, — согласился Скроуп, взглянув на Ноллиса. А Геррис подумал: «Может быть, они только того и ждут, чтобы я уехал? Возможно, они желают избавиться от меня? И что будет со мной, когда я доберусь до Лондона? Не поместят ли меня в одиночную камеру, чтобы я мог там сожалеть о моем стремлении помочь Марии, если они надеются обвинить в убийстве королеву Скоттов?»

— До нашей повелительницы дошли слухи, что ее шотландская кузина нуждается в нарядах. Мы везем сундук с одеждой — подарок королеве Шотландии от королевы Англии.

— Я уверен, моя госпожа с удовольствием примет этот подарок.

По мере приближения к замку Геррис все больше падал духом. Прибытие Ноллиса и Скроупа подтверждало то, чего он все время опасался: было ошибкой ждать помощи от королевы Англии.

Мария принимала Скроупа и Ноллиса в своих апартаментах. На ней было красное платье из парчи, за неимением ничего другого, но Мэри Сетон поколдовала над прической королевы, и это преобразило ее внешность. Она выглядела столь красивой, что Ноллис и Скроуп испытали отвращение к той роли, которую им предстояло исполнять.

Слухи о внешности королевы не были вымыслом, а ее радушие и любезный прием, который она им оказала, заставили их понять, почему так много ее слуг стремилось приехать в Англию, чтобы быть с ней.

— Я уверена, вы привезли мне известия от моей доброй сестры, — сказала она.

— Королева Англии шлет вам сердечный привет, ваше величество.

— Я надеюсь вскоре собственными устами выразить ей благодарность за это.

Ноллис и Скроуп колебались, и Мария прямо задала вопрос:

— Вы привезли мне приглашение к ее двору?

— Нет, ваше величество — Скроуп предоставил объяснение Ноллису.

— Ваше величество, поймите… Вы прибыли в Англию под неприятными подозрениями.

— Подозрения? — воскликнула Мария.

— Ваше величество, ваш второй муж умер при загадочных обстоятельствах, и ходят слухи, поскольку вы так скоро снова вышли замуж после его смерти…

Мария подняла руку. В тот момент она казалась очень величественной и неприступной.

— Ни слова больше, — произнесла она. — Все, кто знает меня, уверены в моей невиновности в этом деле, и я приехала в Англию не для того, чтобы оправдываться.

— Ваше величество, королева Англии строго оберегает свою репутацию.

— Ей это необходимо, — быстро ответила Мария.

— Как королева-девственница, она стремится к тому, чтобы никакие скандалы не касались ее имени. Поэтому она не может принять при своем дворе персону, которая…

Мария рассмеялась. Ей хотелось сказать: «Совсем недавно Роберт Дадли и королева оказались в подобной ситуации».

Она понимала, что одна из причин, по которой Елизавета так стремилась защитить то, что она называла своим добрым именем, заключалась в том, что еще многие помнили загадочную смерть Ами Робсарт и задавали себе вопрос, действительно ли это имя было таким уж незапятнанным, если королева, усердно провозглашавшая себя девственницей, не очень-то настаивала на расследовании этого дела?

Мария не упомянула об этом, но ее задело, и мгновенно в ее глазах заблестели слезы. Тронутый ее видом, Ноллис мягко произнес:

— Наша королева сожалеет, что не может сейчас оказать вам честь Предстать перед ней. Придет время, когда с вашего величества снимут подозрения в убийстве. Наша королева очень любит ваше величество, и вы можете положиться на ее благосклонность. Но она не обрадуется, если вы привлечете иностранные силы в Шотландию. Если вы этого не сделаете, то она приложит все усилия, чтобы вы чувствовали себя удобно во время пребывания в ее королевстве.

— Но разве вы не понимаете, — настаивала Мария, — что я приехала сюда в поисках временного укрытия и надеюсь на помощь, чтобы вернуть мое королевство? Если королева не встретится со мной, как я могу надеяться убедить ее разобраться в моем деле?

— Ее величество королева Англии примет ваше величество королеву Шотландии, когда с вас снимут несправедливые подозрения, и мы все уверены, что это будет скоро. Чтобы выразить свои дружеские чувства, ее величество посылает вам подарок.

Лорд Скроуп добавил:

— Мои слуги сейчас принесут его вам.

Ноллису стало дурно от стыда. Он вспомнил, как королева Елизавета послала за ним и Скроупом и заявила им, что желает знать реакцию королевы Шотландии, когда та откроет сундук; на лице Елизаветы играла злобная усмешка.

Принесли сундук, и Мария позвала Сетон помочь ей распаковать его. Сетон задохнулась от возмущения, вытащив две сорочки, обтрепанные по краям и с дырками. Мария, пораженная, перевела взгляд с этого тряпья на Скроупа и Ноллиса, которые не могли поднять на нее глаз. Там было несколько кусков черного бархата, почти рассыпающегося от старости, а также туфли со сбитыми носками и почти разваливающиеся, и нижнее белье, весьма нуждающееся в штопке.

— И это королева Англии прислала для моего гардероба? — спросила Мария. Ее спокойный тон выдавал тем, кто знал ее, чего ей стоят усилия сдержать свой гнев. Она представила себя при французском дворе в синем бархатном платье, расшитом золотом; придворных и короля Франции с мадам Пуатье и юного Франсуа, говорящего ей, что она — самая красивая девочка при дворе, что она умеет так украсить свое платье, что оно превращается на ней в прекрасное произведение искусства. Затем она вспомнила веселые возгласы толпы, когда она проезжала по улицам Парижа: «Да здравствует дофина! Да здравствует королева Англии!»

Какой беззаботной она тогда была! Что сказала и что подумала о ней ее рыжеволосая соперница в Англии, когда услышала, что в Париже ее, Марию, называют королевой Англии? Решила отомстить? И это — месть? Пара кусков грязного бархата, рваные сорочки, сношенные туфли! Не символизирует ли это ту помощь, которую ей следует ждать от королевы Англии?

Она почти не взглянула на остальные вещи в сундуке. Ноллис стал оправдываться:

— Королева Англии подумала, что ваши служанки нуждаются в одежде. Она была предназначена для них.

— Возможно, она прислала это для моих кухарок, — резко ответила Мария. — Но, знаете ли, когда у меня был собственный двор, мне хотелось видеть моих чудесных служанок прилично одетыми.

Она сделала знак, что прием окончен, и Ноллис обрадовался.

Скроуп с опаской взглянул на него. Оговорка о том, что содержимое сундука предназначалось для служанок, была излишней. Неужели Ноллис, как и многие другие, готов поддаться чарам обворожительной королевы Скоттов?

Вскоре после ухода Ноллиса и Скроупа, еще до того, как Мария пришла в себя от гнева, лорды Геррис и Флеминг попросили об аудиенции. Она приказала тотчас впустить их и по озабоченным лицам вошедших поняла, что они разделяют ее опасения. Королева устало улыбнулась Геррису.

— Не говорите, милорд, что вы предупреждали меня не ездить в Англию. Я это помню.

Геррис печально покачал головой.

— Кто знает, что было бы с нами, если бы мы попытались добраться до Франции, ваше величество?

— Но не хуже, чем то, что случилось с нами в Англии. Да, милорды, здесь я чувствую себя пленницей почти так же, как в Лохлевене. Вспомните, как долго я уже здесь. И я совсем не продвинулась в глубь Англии. Я просто сменила Лохлевен на Карлайл.

— У нас есть к вам предложение, ваше величество, — сказал Флеминг. — Кто-то должен изложить ваше дело королеве Елизавете, а поскольку для вас это невозможно, мы предлагаем, чтобы один из нас отправился в Лондон и попытался добиться аудиенции у нее.

Мария переводила взгляд с одного на другого.

— Поехать следует мне, ваше величество, если вы позволите, — сказал Геррис.

— Мне будет не хватать вас, мой добрый и верный советник.

— Теперь ваша свита больше, чем в момент нашего приезда сюда, и все они — ваши верные друзья, — ответил Геррис. — И я могу покинуть ваше величество со спокойным сердцем, зная, что рядом с вами те, кто готов отдать жизнь, защищая вас.

— Благослови вас Господь, — с чувством ответила Мария. — Когда вы намерены отправиться?

— Немедленно.

Флеминг сказал:

— Я пришел испросить у вашего величества разрешение поехать во Францию… если это возможно.

— Во Францию! — Мария широко раскрыла глаза. — Ах, именно туда мне следовало отправиться, покинув Шотландию. Теперь я все поняла. Король Франции отнесся бы ко мне по-дружески. Он стал старше и, возможно, уже не настолько подчиняется своей матери. Вы поедете к нему, милорд Флеминг, и расскажете ему о моем ужасном положении.

— Мы с Геррисом уже говорили об этом, — продолжал Флеминг. — Я расскажу дядюшкам вашего величества графам де Гизам и кардиналу Лотарингскому, что произошло с вами в Англии. Я объясню его величеству королю Франции, что мы не доверяем англичанам, и попрошу у них помощи и совета.

— Я знаю, что могу доверять им, — сказала Мария. — Они действительно мои друзья.

— Мне необходимо получить разрешение на выезд у королевы Англии, — отметил Флеминг.

— Которое она не даст, если будет уверена, что вы собираетесь просить помощь у французов, — добавил Геррис. — Ей меньше всего хочется, чтобы французы вошли в Шотландию. Тогда им будет нетрудно перейти и ее границу.

— Ваше величество, — продолжил Флеминг, — я собираюсь сказать королеве Англии, что король Франции предложил свою помощь, но вы сейчас не в состоянии принять ее и хотите, поблагодарив его, спросить, можете ли вы, если она потребуется, обратиться к нему позже, когда сможете воспользоваться ею.

— Думаете, она поверит в это? — спросила Мария.

— Будем надеяться, что поверит, — ответил Геррис. — Мы должны что-то предпринять. Если мы ничего не сделаем, то можем пробыть здесь еще несколько месяцев.

— Вы правы, — согласилась Мария. — Мы должны действовать, даже если при этом мы только узнаем истинное отношение Елизаветы ко мне.

Вскоре после этого Геррис и Флеминг отправились к английскому двору.

Сэр Фрэнсис Ноллис очень обрадовался, увидев въезжающие во двор замка пять небольших повозок в сопровождении тяжело груженных вьючных лошадей. Он спустился, чтобы удостовериться, хотя уже догадался, откуда они прибыли.

— Вас прислал лорд Морэй? — спросил он одного из возчиков.

— Да, милорд. Эти вещи предназначены для королевы — матери короля Шотландии.

— Тогда разгружайте поскорее, — приказал сэр Ноллис.

Пока шла разгрузка, он направился в апартаменты Марии и спросил, можно ли ему увидеть ее. Она тотчас приняла его, надеясь, что он принес известия от своей повелительницы — королевы. Он улыбался, и она решила, что он рад оказать ей помощь.

— Я вижу, к нам прибыли гости, — заговорила Мария. — Я надеюсь, они приехали от королевы Елизаветы.

— Нет, ваше величество, они от лорда Морэя из Шотландии.

У Марии изменилось выражение лица.

— Они не могут привезти ничего хорошего для меня.

— И все же не думаю, что вы, ваше величество, будете недовольны, когда увидите, что привезли.

— Я не могу ожидать ничего хорошего от моего незаконнорожденного брата.

— Я просил, чтобы эти вещи прислали вашему величеству, — сказал Ноллис. Он улыбнулся. — У меня есть жена, и я знаю, как много такие вещи могут значить.

— Неужели вы хотите сказать, что мне вернули кое-что из того, что принадлежало мне?

— Я обратился к Морэю, чтобы он не удерживал ваши наряды; ведь вам доставит удовольствие носить их.

— Это мило с вашей стороны, сэр Френсис; но вы же помните, когда я попросила об этом, он прислал мне только те вещи, от которых я давно отказалась… брыжи и чепцы, давно вышедшие из моды, и платья, почти превратившиеся в лохмотья. То, что прислал Морэй, было только чуть лучше того, что прислала ваша королева… для моих служанок.

Несколько мгновений Ноллис выглядел смущенным, но быстро оправился.

— Не думаю, что вы разочаруетесь на сей раз. Позвольте принести вам эти вещи?

Улыбка Марии была ослепительной.

— По крайней мере, — мягко произнесла она, — я рада, что у одного из моих тюремщиков доброе сердце.

— Вы не должны считать меня тюремщиком, — настаивал Ноллис.

— Я не буду, когда получу приглашение к вашей королеве и мы отправимся на юг, — прозвучало в ответ. — Но кто может сказать, когда это будет? А пока давайте посмотрим, что мой сводный брат прислал из моего гардероба.

Мария позвала Сетон, Джейн Кеннеди, леди Ливингстоун и Мари Курсель; тем временем были доставлены вещи.

На этот раз они не разочаровались. Получив просьбу от столь высокопоставленного англичанина, Морэй подумал, что не стоит ее игнорировать. Женщины вскрикнули от радости, развернув девять метров прекрасного черного бархата и по тридцать метров серой и черной тафты. Там оказалось двенадцать пар туфель и четыре пары тапочек, а также шелк для шитья и пуговицы из черного янтаря.

— Теперь, — воскликнула Сетон, — у нас будет чем заняться.

Несмотря на отсутствие Герриса и Флеминга, свита Марии стала больше, чем та, с которой она покидала Шотландию. То и дело приезжал кто-то из шотландцев с просьбой принять в ее окружение для подготовки к тому дню, когда она вернется в Шотландию отвоевывать свою корону.

Джордж Дуглас и Вилли постоянно находились возле нее; она говорила им, что чувствует себя в безопасности, когда они поблизости, и никогда не забывает о том, что они сделали для нее в Лохлевене. Теперь у нее было два личных секретаря, Жильберт Керль и монсеньор Клод Hay, а также резчики, виночерпии, повара и поварята. В замке Карлайл быстро формировался небольшой шотландский двор.

Однажды в замок приехал сэр Николас Элфинстоун с письмами к Скроупу и Ноллису от Морэя. Это вызвало сильное негодование в свите Марии, поскольку Элфинстоун был категорически настроен против королевы.

Джордж Дуглас поклялся, что если встретится лицом к лицу с Элфинстоуном, то дело не обойдется без поединка. Вилли обдумывал, как взять Элфинстоуна в плен. Некоторые лорды тоже выразили желание вызвать его на дуэль. Встревоженный Скроуп направился к Ноллису и с легкой укоризной обратился к нему:

— Вы видите, что происходит. Вы проявляете чрезмерное дружелюбие к королеве Шотландии. Вы позволили ей собрать такое окружение, которое похоже на небольшой двор. В результате, когда приезжает посланник от человека, с которым у нас не было разногласий, они ведут себя так, как будто замок Карлайл принадлежит им и они имеют право заявлять, кого следует принимать здесь, а кого нет.

Ноллис осознавал это и, боясь, что подобные обвинения могут быть переданы Елизавете, решил в будущем действовать осмотрительнее. Вместе со Скроупом они пошли в апартаменты Марии, и Скроуп ринулся в атаку, возмущаясь поведением людей вроде Джорджа Дугласа, бросившего вызов мирному посланнику, приехавшему в замок.

— Вашему величеству следует помнить, что вы в гостях у королевы Англии и что не в вашей власти указывать, кто должен, а кто не должен приезжать в замок Карлайл.

Мария высокомерно ответила:

— Этот человек — шотландец, и он — один из моих подданных.

— Ваше величество забывает, — продолжил Скроуп, — что не все шотландцы называют вас своей королевой.

Мария вспыхнула:

— Так не должно продолжаться!

Лицо Скроупа выражало сомнение, Ноллис выглядел смущенным, и Мария продолжила порывистым тоном, свойственным ей:

— Вы так не думаете, милорды. По выражению ваших лиц я вижу: вы уверены, что лорд Морэй будет править Шотландией от имени моего сына. Но это продлится недолго. Со мной Хантли, Аргайл и другие. Они заверяют меня, что очень скоро я вернусь в Эдинбург всеми признанной королевой Шотландии. Ах, я вижу, вы не верите мне.

Твердо решив доказать истинность своих слов, она пересекла комнату и открыла ящик стола.

— Посмотрите на это, милорды. Видите, письма от моих друзей. Хантли пишет, что за ним весь север. Я могу поклясться, что его шотландские горцы уже маршируют под звуки волынок.

Она бросила им бумаги. Ноллису хотелось остановить ее, но Скроуп уже схватил письма и торопливо читал.

— Интересно, — бормотал он. — Очень, очень интересно.

— Итак, — сказала Мария, — вы убедились, что я не так одинока, как вы… и, возможно, ваша королева думали.

— Нет, мадам, — мрачно ответил Скроуп, — вы не одиноки.

Скроуп обратился к Ноллису:

— Видите, какая интрига плетется под нашим носом. Вполне возможно, что ее увезут обратно в Шотландию прежде, чем мы сможем что-либо предпринять. Хантли и Аргайл пишут ей об этом! Разве мы видим письма? Нет, не видим! А мы получили приказ от нашей королевы просматривать все письма, попадающие в руки королевы Шотландии, и те, которые она отправляет.

Ноллис покачал головой.

— О, Боже, зачем нам поручили такое.

— У меня дурные предчувствия. Но на нас возложили эту миссию, и мы должны ее исполнить. Или накличем на себя беду.

— Что вы думаете предпринять?

— Прежде всего я напишу Сесилу, что этот замок, как я думаю, находится слишком близко от границы. У меня есть замок в Болтоне…

— Это скорее крепость, чем замок.

— Я чувствовал бы себя там спокойнее с нашей пленницей, чем в Карлайле. Затем, мне не нравятся все эти слуги вокруг нее. Я уверен, что нельзя ни одному мужчине из ее свиты позволять ночевать в замке; пусть найдут себе пристанище за его пределами. В комнаты по пути к ее спальне следует поместить наших охранников или поселиться нам самим — пусть у нее не будет друзей поблизости. Ворота замка надо запирать на ночь и открывать не ранее десяти часов утра. Тогда Хантли и Аргайлу будет трудно увезти ее отсюда без разрешения нашей королевы.

— Она явно не знала, убегая из Лохлевена, что меняет одну тюрьму на другую, — печально вздохнул Ноллис.

Не было вестей ни от Герриса, ни от Флеминга. Это не сулило ничего хорошего. Если бы им удалось выполнить свои миссии, то Мария что-нибудь услышала бы от них. Не омрачит ли ее жизнь тень Елизаветы, королевы Англии, как тень Екатерины Медичи, нависшая над ней в детстве?

Однажды в Карлайл заехал известный Генри Мидлмор, направлявшийся в Шотландию с посланиями Елизаветы к Морэю; Мария попросила привести его к ней.

— Вы привезли мне известие, когда ваша повелительница окажет мне честь принять меня? — взволнованно спросила она.

— Мадам, — прозвучало в ответ. — Я могу сказать вам только то, что вы уже знаете. Королева Англии не может принять вас, пока вы не снимете с себя подозрения в убийстве. Пока вы этого не сделали, а факты говорят против вас.

— Как вы смеете говорить мне такое? — возмутилась Мария.

— Потому что это правда, мадам. Ее величество, моя повелительница, просит вас запретить вашим шотландцам в Дамбартоне и других местах Шотландии принимать помощь из Франции, если она будет предложена.

— Почему я должна запрещать другим помогать в моем деле, когда ваша повелительница отказывается помочь мне? — спросила Мария.

— Вы доверились моей повелительнице, и если она рассмотрит ваше дело и установит, что вы невиновны, то, несомненно, поможет вам. Сейчас я еду, к графу Морэю, чтобы от имени королевы Англии просить его подавить все признаки гражданской войны в Шотландии.

Мария немного смягчилась, услышав это, и Мидлмор продолжил:

— Ее величество считает, что вам будет легче дышать вдали от Карлайла, и ради вашего блага вам лучше переехать в какой-нибудь другой замок, который предоставят в ваше распоряжение.

— Королева Англии намеревается отправить меня туда в качестве узницы или хочет, чтобы я поехала по собственной воле? — спросила Мария.

— Я уверен, что королева Англии не желает делать вас своей пленницей. Она будет рада, если вы без возражений примете ее планы в отношении вас. Ей будет приятнее, если вы разместитесь поближе к ней. Это — главная причина, по которой ей хочется, чтобы вы переехали из Карлайла.

— Если это так, то давайте я без промедления поеду к ней. Позвольте мне поселиться рядом с ней при дворе в Виндзоре или в Гемптоне; тогда она не сможет жаловаться на расстояние, разделяющее нас.

Мидлмор проигнорировал это высказывание. Он спокойно произнес:

— Ее величество имеет в виду замок Татбери в Стаффордшире. Прекрасное место, мадам, и вы найдете его весьма удобным.

«Удобным, — лихорадочно думала Мария. — Удобно удаленным от границы, удобно удаленным от двора в Гемптоне!» Что королева Англии задумала против нее? И где сейчас Флеминг и Геррис?

Милдмор ушел, и Мария, чтобы как-то успокоиться, стала писать длинное письмо Елизавете, в котором страстно требовала справедливости, возможности увидеть ее и убедить свою добрую сестру, кузину, в своей невиновности. Она просила отправить лорда Герриса обратно, так как она нуждается в его разумных советах, и сообщить о судьбе лорда Флеминга. Закончив письмо, она задумчиво сидела за столом, глядя в пространство. С каждым днем ее надежды все больше угасали.

А в это время Мидлмор ехал в Шотландию, где регент Морэй и лорд Мортон занимались переводом с французского тех писем, которые были найдены в шкатулке под кроватью Ботуэлла, когда тот сбежал на север. Эти письма должны были доказать Елизавете и всему миру, что Ботуэлл и Мария стали любовниками еще до смерти Дарнли; что Ботуэлл изнасиловал королеву и с тех пор она не испытывала желания ни к одному мужчине, кроме него; что они сговорились убить Дарнли, мужа королевы, чтобы затем пожениться.

Несмотря на бдительность Скроупа и Ноллиса, все больше шотландцев прибывало в замок. Мария прогуливалась по окрестностям с Сетон, когда увидела Джорджа Дугласа, идущего к ним навстречу.

Он низко поклонился, преданными глазами глядя на ее прекрасное лицо, и она одарила его нежной улыбкой. Она подумала: «Бедный Джордж, какая это жизнь для молодого человека! Если мне предстоит остаться узницей, то что будет с ним?»

— Ваше величество, — обратился он. — У меня пакет с письмами, украденными у секретаря Морэя. Думаю, вам будет интересно взглянуть на них. Их привез один из вновь прибывших и дал мне, чтобы я мог передать эти письма вам в подходящий момент.

— Они при вас, Джордж?

— Да, ваше величество, но я боюсь, что за нами следят.

— Вы правы. Они здесь следят за мной почти так же, как в Лохлевене. Нам следует вернуться в замок, а когда Сетон проводит меня в мои апартаменты, она снова выйдет к вам. Не могли бы вы подождать на этом месте и передать их ей? Они не следят за ней так, как за мной.

— Я так и сделаю, ваше величество.

Дамы повернулись и пошли обратно в апартаменты королевы, но вскоре Сетон вернулась на то место, где Джордж ждал ее.

Когда Сетон возвратилась в комнату Марии, королева нетерпеливо схватила то, что она принесла. Это была пачка писем от секретаря Морэя, Джона Вуда, к министрам Елизаветы. Читая их, Мария ужасно возмущалась, так как не оставалось сомнений, что советники Елизаветы вступили в сговор с Морэем против нее, Марии, и что их основной целью стало помешать ей принять помощь от Франции и держать ее узницей в Англии, чтобы Морэй мог править вместо нее.

Но даже теперь до ее сознания не дошло, что Елизавета является частью этой интриги. Она верила, что причина задержки ее встречи с королевой кроется в министрах, в их союзе с Морэем. Не посоветовавшись с друзьями, Мария села и написала страстное послание Елизавете. Она сообщала о письмах, попавших к ней в руки.

«Они заверяют его, что меня будут надежно охранять и сделают все, чтобы я никогда не вернулась в Шотландию. Мадам, если это считать уважительным обращением с той, которая бросилась к Вам за помощью в трудную минуту, тогда я предоставлю судить об этом другим королям. Если Вы позволите, я пошлю копии этих писем королям Франции и Испании и императору; и я направлю к Вам лорда Герриса показать их Вам, чтобы Вы могли решить, разумно ли считать судьями Ваших советников, выступающих против меня…»

Мария прервала письмо и выглянула в окно, из которого можно было увидеть голубые холмы Шотландии. Если бы только она могла вернуться в Ленгсайд, если бы только она послушалась совета доброго Герриса и своих друзей, она не находилась бы сейчас здесь. Она была бы со своими друзьями во Франции, и хотя, вероятно, Екатерина Медичи — ее враг, но ведь там ее могущественные дяди, способные помочь ей, и отчаянно влюбленный в нее король Франции, который не мог бы предать ее.

Она вернулась к своему письму.

«Я умоляю Вас не позволять, чтобы меня предавали здесь, роняя Ваше достоинство. Дайте мне разрешение уехать обратно…»

«Да, — подумала она, — я должна вернуться в Шотландию. Если бы я смогла сесть на корабль, идущий в Дамбартон, то там меня ждали бы верные друзья. Я могла бы присоединиться к Хантли и Аргайлу». Она представила их — этих смелых, решительных шотландских горцев; она как бы слышала звуки их труб.

«Упаси, Господь, их ронять Ваш авторитет подобными действиями, поскольку они пообещали Морэю направлять Вас так, как они хотят, теряя дружбу других королей, приобретая поддержку тех, кто громко заявляет, что Вы не достойны править. Если бы я могла поговорить с Вами, то Вы пожалели бы, во-первых, что так долго не обращали внимания на мои беды, а во-вторых, что составили обо мне неправильное мнение…»

Запечатав письмо, она приказала позвать посыльного и велела ему отправиться как можно быстрее.

Жизнь в замке менялась. Теперь с Марией обращались не иначе как с узницей. Ни одному из мужчин ее свиты не разрешили жить в замке. Лорд Скроуп спал в соседней с ее спальней комнате; при нем были его солдаты, поселившиеся в комнатах по пути в ее апартаменты.

Мария была признательна компании своих женщин.

— И все-таки, — говорила она, — я не могу не опасаться, что они лишат меня и вашего общества.

— Они этого никогда не сделают, — заявила Сетон. — Мы просто откажемся покидать вас.

— Моя дорогая, ты забываешь, что мы — в их власти.

Однажды, когда она гуляла в окрестностях замка, к ней присоединился Ноллис. Ей было приятно видеть его, поскольку его обходительность успокаивала. Она не могла пожаловаться на неуважительное отношение со стороны лорда Скроупа, но из них двоих последний был более жестоким тюремщиком. Когда она вспоминала о грубых манерах Линдсея или думала о Ботуэлле, то испытывала некоторую признательность Скроупу и Ноллису, которые хотя и были вынуждены охранять ее как узницу, никогда не забывали, что она — женщина.

Ноллис сказал:

— У меня хорошие новости для вашего величества. Вам надлежит переехать из Карлайла в более подходящее место.

У нее перехватило дыхание.

— И вы называете это хорошими новостями?

— Замок Болтон находится в прекрасном месте.

— Прекрасном для кого? — спросила она — Для узников?

Ноллис повернулся к ней.

— Мне жаль, — сказал он, — что на меня возложена неприятная миссия — настаивать, чтобы вы покинули это место, но так обстоят дела.

— Значит, меня переводят из одной тюрьмы в другую! Эта недостаточно суровая, дело в этом? Я слишком близко от Шотландии, а те, кто отдает вам указания, беспокоятся, как бы я не ускользнула от них.

— Мы постараемся устроить вас поудобнее в замке Болтон. Леди Скроуп ожидает вас там, чтобы оказать вам гостеприимство.

— Я не уверена, что поеду туда, — отпарировала Мария. — Здесь я не так далеко от дома. До тех пор пока я не получу приглашение посетить королеву Англии, я не намерена покидать Карлайл.

Ноллис вздохнул. Он знал, что не ей решать. Он также знал, что королева отказала Флемингу в выдаче разрешения на выезд во Францию, что она держала Герриса в Лондоне, стремясь переместить Марию, пока его нет с ней; Ноллис был убежден, что дело королевы Скоттов безнадежно; и ему было очень жаль ее.

В течение следующих нескольких дней Мария постоянно думала о Джордже Дугласе. Ей очень хотелось вознаградить его за преданность, поскольку она знала, что он влюблен в нее и это рыцарская любовь.

— Бедный Джордж, — сказала она как-то Сетон, которой доверяла большинство своих помыслов — Со мной он проводит свою жизнь зря.

Сетон, причесывавшая волосы королевы, на мгновение замерла, а затем произнесла:

— Когда для вас настанет время отвоевать трон и Джордж будет рядом с вами, ему это время не покажется потерянным.

— Если я когда-нибудь вернусь на шотландский трон, то Джорджу будут оказаны подобающие почести… и Вилли тоже. Я никогда, никогда не забуду, что они сделали для меня. Вилли еще ребенок, и его положение здесь столь же безрадостно, как и в Лохлевене, но Джордж — иное дело. Он — молодой человек, которому надо пробивать свою дорогу в жизни. Он должен найти красивую жену и жить счастливо с ней, а не проводить свои дни в полуплену, вздыхая по королеве, которая никогда не сможет стать для него никем больше. Сетон, мне бы хотелось что-нибудь сделать для Джорджа, если это в моих силах.

— Вы делаете все, чего он желает, просто существуя, — с улыбкой ответила Сетон.

— Этого недостаточно. Я хочу, чтобы он уехал отсюда.

— Чтобы Джордж… покинул вас! Он никогда не подчинится подобному приказу.

— Он подчинится, если я преподнесу это соответствующим образом. Ты знаешь, что он был обручен с французской наследницей? Мне рассказала об этом Кристиана, и я видела ее портрет. Она очень красивая. Я уверена, Джордж полюбит ее.

— Джордж предан одной-единственной женщине.

— Не улыбайся, Сетон. Я не должна позволять ему напрасно растрачивать свою юность здесь, в Карлайле, или в Болтоне, или, возможно, еще в каких-либо замках, куда меня переведут, поскольку я начинаю опасаться, что мне вообще не позволят встретиться с Елизаветой.

— Вы сегодня печальны, ваше величество.

— Да, так как знаю, что скоро должна распрощаться с Джорджем. Но есть и еще кое-что, Сетон. Мужчинам из моей свиты больше не разрешают жить в замке. С тех пор как я прочла письма Джона Вуда и поняла, какая переписка идет между Морэем и министрами Елизаветы, я подозреваю, что скоро некоторых моих верных друзей отправят обратно в Шотландию. И как ты думаешь, какова будет их участь? Если Джорджа вышлют туда, то за все сделанное им для меня ему скорее всего не сносить головы. Я намерена предотвратить это. А сделать это можно только одним способом. Я попытаюсь послать Джорджа во Францию.

— Кажется, лорд Флеминг не может получить право на беспрепятственный выезд. Сможет ли Джордж?

— Думаю, он может преуспеть в том, что не удалось Флемингу. С его более простым происхождением он может показаться им менее значительным. И я не сделаю ошибки — не отправлю с ним письма.

— Вы это твердо решили? Вы будете тосковать по Джорджу.

— Я думала об этом. Расставание будет печальным для нас обоих, но мне так нравится этот молодой человек, что я не могу позволить ему растрачивать свою жизнь зря ради меня. Он так молод. Со временем он забудет свою любовь ко мне. Я навсегда останусь его королевой, а он — моим верным подданным. Но он будет счастливее с женой, с детьми и с надеждой устроить свою жизнь.

— А когда вы, ваше величество, вернетесь на трон?

— Первое, что я сделаю, это — пошлю за Джорджем Дугласом и окажу ему почести по заслугам.

— Значит, вы намерены встретиться с Джорджем. И когда?

— Кажется, нет смысла больше откладывать. Пусть это свершится сейчас, Сетон. Пошли его ко мне.

Джордж стоял перед ней, и, увидев скорбь в его глазах, она заколебалась. Пусть он останется с ней. Он хотел именно этого; и она желала того же. Будь что будет… Но в тот же момент Мария спохватилась.

— О Джордж, — произнесла она, протягивая ему руку, которую он взял и покрыл поцелуями, — не думайте, что я хочу, чтобы вы уезжали. Мне будет очень не хватать вас. Знайте, я никогда не забуду, что вы сделали для меня.

— Я прошу только позволить мне остаться рядом с вами, защищать ваше величество, если возникнет необходимость, служить в радости и в горе.

— Я знаю, Джордж. Ни у одной королевы не было более верного подданного, ни у одной женщины не было более любящего друга. Но вы видели, что происходило с момента нашего приезда в Англию. Очень нужно, чтобы мои друзья во Франции узнали, что происходит со мной. Джордж, я начинаю понимать, что только оттуда я могу ждать помощи. Вы послужите мне. Я хочу, чтобы вы поехали во Францию. Не думаю, чтобы королева Англии отказала вам в праве на беспрепятственный выезд, как лорду Флемингу. Я хочу, чтобы вы встретились с королем, который является моим очень хорошим другом. Мои дядюшки, графы де Гизы, и кардинал Лотарингский станут вашими друзьями и представят вас ко двору. Там вы сможете сделать для меня больше, чем здесь, в Англии.

На лице Джорджа появилось выражение готовности. Он поверил ей; и если он мог лучше услужить ей, будучи лишенным ее общества, он был вполне готов принести себя в жертву.

— Я не дам вам никаких писем к ним, но я напишу французскому послу, чтобы он сообщил им о вашем приезде. Так что они будут ждать вас; и когда вы окажетесь там, Джордж, я знаю, вы изложите им мое дело лучше, чем кто-либо, потому что все, что вы делаете для меня, исходит от любви ко мне, а не в надежде на какие-либо почести, которые я когда-нибудь могла бы оказать вам. Вилли должен остаться со мной. Не бойтесь, что я не вознагражу его, когда появится возможность. Я никогда, никогда не забуду те дни в Лохлевене и чем я обязана вам обоим.

Джордж опустился перед ней на колено. Ему хотелось сказать, как он обожает ее, повторять вновь и вновь, что он жаждет отдать за нее жизнь.

Она поняла и, заставив его встать, нежно поцеловала его.

— Ничего не говорите, Джордж — сказала она. — Я понимаю. И такая дружба, как ваша, дает мне силы выносить мои несчастья с легкостью на сердце.

Джордж сказал:

— Когда-то, ваше величество, вы дали мне сережку. Я всегда дорожу ею. Останется ли она символом, если возникнет необходимость послать ее вам?

Он вынул сережку из небольшого мешочка, висевшего на цепочке у него под камзолом, и показал ее королеве.

— Ах да, я очень хорошо ее помню. Вторая у меня, и каждый раз, когда я вижу ее, то думаю обо всем, что вы сделали для меня.

Она хотела отдать ему и вторую сережку в качестве подарка его невесте. Но решила, что не стоит, поскольку он бы понял истинную причину, по которой она отправляла его. Нельзя дать ему догадаться об этом. «Может быть, позже, — подумала она, — когда он уже обручится, когда поймет, что мужчине нужно больше от жизни, чем такая любовь, как у нас».

— Я хочу дать вам еще кое-что, Джордж, кроме этой сережки. На память обо мне.

Она прошла в приемную и вышла оттуда со своим портретом. Это была очаровательная картина, с хорошим сходством, на которой она выглядела безмятежной и красивой; прозрачный материал, ниспадавший с ее прически, мягко ложился ей на плечи; ворот окаймляли тончайшие кружева, а изящные белые пальцы правой руки указывали на драгоценный камень, висевший у нее на шее.

Джордж был настолько тронут, что не мог произнести ни слова, а Мария с трудом контролировала свои эмоции. Зная, что является порывистой натурой, она была уверена, что если он не уедет, то она однажды бросится в его объятия, говоря: «Почему мы должны думать о будущем? Что даст нам будущее? Ты молод, и я не намного старше».

Она отвернулась от него и, глядя в окно на шотландские холмы, подумала о страже вокруг замка и о планах перевести ее в более укрепленную крепость. Она также думала о других мужчинах, любивших ее, — о своих трех мужьях, которых унесла трагическая судьба. Она принесла счастье только одному из них — маленькому Франсуа, нежному, льнувшему к ней Франсуа, для которого она стала и няней, и партнершей для игр. Но это была скорее детская дружба, чем замужество. Затем Дарнли, который после их краткого и бурного союза стал жертвой убийства. Если бы он не женился на Марии Стюарт, то явно не умер бы насильственной смертью в Керк о'Филде. И Ботуэлл… Какая судьба могла бы стать для него более невыносимой, чем положение узника! И это случилось с ним потому, что он женился на Марии Стюарт.

«Я приношу несчастье тем, кто любит меня, — думала она — Но этого не должно случиться с Джорджем. Джордж — невинный юноша, каким не был ни один из них, возможно, за исключением Франсуа». Нет, она знала, что является импульсивной женщиной, руководимой своими эмоциями, а не здравым смыслом. Но она была способна извлечь кой-какие уроки, и этот она усвоила.

«Я могла бы причинить ему только страдания, если бы удержала его возле себя, сделав его своим любовником. Я не должна этого делать. Ты должен бежать отсюда, Джордж, к свободе и к жизни, не столь тесно связанной с приносящей несчастье Марией Стюарт».

— Возьмите этот мой портрет, Джордж, — решительно произнесла она, — а теперь идите. Готовьтесь к отъезду. Я еще увижу вас перед отъездом.

Он поклонился, а она даже не взглянула на него, когда он уходил из комнаты.

Сэр Френсис Ноллис пришел в ее апартаменты и попросил аудиенции. Он выглядел встревоженным, и она догадалась, что у него плохие известия.

— Ваше величество, — заговорил он, — я сожалею, но мне приказывают. Вы должны приготовиться к немедленному переезду в замок Болтон.

— От кого исходят эти приказы? — спросила она.

— От министров королевы, ваше величество.

— Могу я увидеть эти приказы?

Ноллис протянул их ей.

— Я не вижу подписи королевы Англии.

— За нее подписывает Сесил, ее секретарь.

— Я не позволю королевским министрам командовать мною, — отпарировала Мария — Я не тронусь из Карлайла без четкого распоряжения вашей королевы.

Ноллис вздохнул и пошел посоветоваться со Скроупом, а Мария тем временем села и написала еще одно страстное послание Елизавете, объясняя, что она уверена, что Елизавета не приказала бы ей переезжать туда, куда она не желает, и умоляла ее помнить, что, как королева Шотландии, она находится на равных с королевой Англии.

Но вскоре Мария убедилась, что находится во власти Елизаветы. Она услышала, что королева Англии посылает собственную карету и лошадей для переезда королевы Скоттов из Карлайла в Болтон. Кроме того, привезли письмо от Елизаветы к Марии, которое последняя схватила с нетерпением.

«Милорд Геррис рассказал мне о двух обстоятельствах, которые кажутся мне очень странными. Первое, что Вы не намерены отвечать ни перед кем, кроме меня самой; второе, что Вы без принуждения не сдвинетесь с того места, где находитесь, до тех пор, пока не получите разрешение приехать ко мне! Если Ваша невиновность такова, как я надеюсь, то у Вас нет необходимости отказываться отвечать какой-либо благородной персоне, посланной мною, и отвечать разумно, и только заверить меня в этом своими ответами; и не делая заявлений своим подданным, которые могут быть неправильно поняты, но посылая их изложить мне все для Вашей защиты, чтобы я могла опубликовать их публично перед всем миром после того, как они удовлетворят меня, что является моим главным желанием. Затем, что касается того места, которое я определила для Вашего почетного и безопасного пребывания, то я прошу Вас не давать мне повода думать, что все данные Вами обещания были брошены на ветер, когда Вы написали мне, что Вы сделаете что угодно, что покажется мне наилучшим…»

Письмо выпало из рук Марии. Она знала, даже не читая дальше, что должна будет повиноваться желаниям Елизаветы.

«Я намерена, — продолжала Елизавета, — задержать лорда Герриса здесь до тех пор, пока не получу ответа на оба эти вопроса…»

Значит, до тех пор, пока она не покинет Карлайл, она будет лишена услуг одного из самых преданных друзей. Мария отложила письмо и закрыла лицо руками.

Прошло два месяца с тех пор, как она бежала с поля боя у Ленгсайда, полная надежд на помощь Елизаветы. И вот пришли королевские приказы. Переехать из Карлайла в Болтон — из этого убежища, окна которого выходили на милые холмы Шотландии, в Болтон, о котором, это она слышала, сэр Френсис Ноллис отозвался как о замке с самыми высокими крепостными стенами, которые он когда-либо видел.

Что готовило будущее для пленной королевы?

Глава 5

Болтон

У Марии возникли ужасно дурные предчувствия, когда она впервые увидела замок Болтон. Расположенный в прекрасной долине Вэнслей, в графстве Норт-Йоркшир, Болтон действительно был крепостью.

Три дня назад она с большой неохотой покинула Карлайл. С какой радостью она сделала бы это, если бы направлялась на юг, ко двору королевы Англии! Но она знала причину этого переезда. Она уезжала подальше от Шотландии, за пределы досягаемости тех верных лордов, которые обдумывали, как вновь поднять ее знамя и вернуть ее в собственные владения.

Лорд Флеминг вернулся в Карлайл перед ее отъездом. Елизавета отказалась выдать ему разрешение на беспрепятственный выезд во Францию, но Мария оказалась права, когда уверовала, что Джорджу Дугласу не откажут в этом. Джордж отправился во Францию якобы для того, чтобы обосноваться там и увидеть наследницу, с которой он был обручен. Теперь лорд Флеминг уехал в Шотландию. Его целью прежде всего было посетить Дамбартон — эту верную ей цитадель, а затем соединиться с Аргайлом и Хантли.

Перед отъездом из Карлайла Мария отослала в Шотландию кое-кого из своих приверженцев, среди которых был энергичный лорд Клод Гамильтон, поскольку она понимала, что если ей суждено оставаться пленницей в Англии, эти верные друзья будут более полезными ей в Шотландии, где, как она знала, ежедневно люди стекались к Хантли.

Так что из Карлайла ее свита отбыла в поредевшем составе. Вилли Дуглас скакал верхом возле кареты Марии, готовый обнажить свой огромный меч, если бы кто-либо попытался отодвинуть его. Теперь, когда Джордж уехал, он шептал ей, что берет на себя обязанности Джорджа, не снимая и свои собственные, и ей не нужно бояться, поскольку Дугласы рядом с ней. Она была благодарна Вилли, потому что ему удавалось заставить ее улыбаться.

Путешествие из Карлайла длилось два дня и две ночи. Первую ночь они провели в замке Лоутер, где Марию принимали с уважением и симпатией, вторую — в Вартоне, а на следующий день добрались до замка Болтон, проехав двадцать миль на юг от Карлайла.

Замок был построен на горе. Его обитателям открывался вид на округу, которая в это время года была изумительно красивой.

Леди Скроуп ждала их, чтобы поприветствовать Марию, и это доставило королеве большое удовольствие. Эта леди понравилась Марии, когда они встретились в Карлайле; кроме того, она была сестрой герцога Норфолка, который во время встречи с Марией между любезных фраз умудрился убедить ее в своем желании помочь ей.

— Я рада снова видеть вас, — сказала Мария.

Леди Скроуп сделала глубокий реверанс и сказала, что ей выпала почетная миссия принимать в своем доме ее величество королеву Шотландии. Она проводила ее в замок, который, как заметила Мария, был скудно меблирован; и Марии стало ясно, что хозяйка мало заинтересована в комфорте для своей гостьи.

Мария попыталась успокоить леди Скроуп, сказав, как ей приятно встретить друга, ждавшего ее. Та взглянула на нее с выражением благодарности за то, что ее назвали другом, и у Марии поднялось настроение. Друзья для нее значили больше, чем прекрасные гобелены.

По пути в апартаменты, приготовленные для королевы в юго-западной части здания, леди Скроуп показала ей большие часы, которыми семья очень гордилась, поскольку они показывали не только время, но также движение солнца и луны и день недели. Она пояснила также, что дымоходы пролегают в виде туннелей в стенах, согревая, таким образом, помещения в холодную погоду.

Мария заинтересованно слушала; но мысли ее в это время были совсем о другом: «Леди Скроуп станет связующим звеном между мною и герцогом Норфолкским. Насколько искренним были его туманные обещания помочь мне, когда я видела его в Карлайле?»

В замке Болтон можно было больше наслаждаться свободой; а так как Мария находилась в окружении тех, в чьи обязанности вменялось охранять ее, она могла выезжать на охоту в эти изумительные окрестности. У нее появился аппетит, и все заметили, что с тех пор как она приехала в Болтон, ее здоровье намного улучшилось.

Английские манеры, хотя и менее обходительные, чем французские, были тем не менее любезными по сравнению с теми, с которыми она сталкивалась в Шотландии. Все те, кто на самом деле были ее тюремщиками, казалось, изо всех сил старались показать, что не являются таковыми, желая убедить ее, что охраняют ее только ради ее собственной безопасности, а не для того, чтобы предотвратить ее бегство обратно в Шотландию или прием ею врагов их собственной королевы.

Сэр Георг Бауэс, прибывший с сотней вооруженных всадников сопровождать королеву Скоттов в Болтон, выразил ей огромную симпатию, а когда увидел, насколько неподобающей для нее является обстановка в ее апартаментах, тотчас послал в свой дом за постельными принадлежностями и портьерами, чтобы их доставили в Болтон королеве. Он ни разу не намекнул, что охраняет ее по приказу королевы Англии и ее министров; и Мария, чьим большим несчастьем была ее слишком доверяющая всем натура, легко забывала, что должна постоянно быть начеку по отношению к своим тюремщикам.

Другое дело леди Скроуп. Она была беременна и часто в часы отдыха сидела с королевой в ее апартаментах, глядя на прекрасные холмы и долины, и разговаривала с ней. Маргарет Скроуп всегда старалась перевести разговор на своего брата, герцога Норфолкского.

— Он постоянно при встрече или в письмах упоминает вас, — говорила она Марии. — Он так хочет, чтобы с вами хорошо обращались, и в восторге оттого, что теперь вы в Болтоне.

— Как приятно осознавать, что у меня есть друзья в Англии, — отвечала Мария.

Маргарет приносила вышивание, которое нравилось Марии, и, занимаясь рукоделием, они постоянно болтали.

— Томас уверен, что вам не стоит особо доверять Сесилу, секретарю королевы, — сказала Маргарет Марии.

— Я уверена, что он прав.

— Королевой управляют ее министры, а больше всех Сесил и Лестер. Она очень тщеславна и считает, что они все влюблены в нее. Она так интересуется вами, поскольку ходят слухи о красоте вашего величества.

Мария рассказала ей о лохмотьях, которые прислала ей Елизавета.

— Господин Ноллис сказал, что они предназначались для моих горничных, но я уверена, что она прислала их мне.

Маргарет оглянулась.

— Ей, в ее атласах и бархатах, со сверкающими ювелирными украшениями, выслушивающей лесть придворных, нравится воображать себя самой красивой женщиной в мире! Она знает, что это не так, и хочет быть уверенной, что у нее есть хотя бы такое преимущество, как хорошие платья.

— Неужели она действительно настолько мелочная?

Маргарет, усердно работавшая иглой, кивнула; Мария спохватилась, что одной королеве не пристало судачить о другой, поэтому сменила тему и заговорила о брате Маргарет. Не собирается ли он приехать в Болтон?

— Кто знает? Я могла бы поклясться, что нашей королеве этого не хотелось бы, пока вы здесь. Я уверена, что он восторженно говорил о вас.

Маргарет засмеялась и вдела нитку в иголку.

— Томас — красивый мужчина, — продолжала она с сестринской любовью. — Жаль, что он вдовец. Ведь он был хорошим мужем своим трем женам. Как грустно, что смерть забрала их всех и так скоро!

Маргарет Скроуп не смотрела на королеву. Она думала: «Томас женился на трех наследницах; так почему бы не быть и четвертой?» Эта наследница была самой романтичной. Возможно, ему придется сражаться, чтобы восстановить ее на троне, а это может привести к гражданской войне, но Томас уже поссорился с Лестером и возмущался теми людьми, которыми окружила себя Елизавета и которым раздавала почести. Но даже Елизавета не могла позволить себе игнорировать его, потому что он являлся первым пэром и одним из самых богатых людей в Англии.

Сесил не любил его, а он Сесила. Что же касается Марии, то она не только королева Шотландии, но и станет первой претенденткой на трон Англии, если Елизавета не выйдет замуж и у нее не будет наследника.

У Маргарет кружилась голова от честолюбивых помыслов насчет брата, и она рассматривала приезд королевы Шотландии в Болтон как большую удачу.

Мария задумалась. Он был женат трижды, она тоже. Но как, должно быть, отличались их браки! Если верить леди Скроуп, то жизнь Томаса Говарда в браке была непрерывным счастьем. Мария испытывала некоторую зависть, слушая рассказы Маргарет Скроуп о брате, и, поскольку она выглядела слегка печальной, Маргарет сказала:

— Ваше величество, когда-нибудь вы снова выйдете замуж. Вы вновь взойдете на свой трон, а затем будете жить безмятежно.

— Иногда я думаю, что тихая жизнь не для меня.

— Она станет такой, — заверила ее Маргарет, — если вы выйдете замуж за человека, который сможет дать вам ее.

Семя было посеяно. Интерес Марии к Томасу Говарду рос, и Маргарет Скроуп, когда они сидели вместе или гуляли вокруг замка, так часто заговаривала о своем брате, что Марии казалось, что она хорошо знает его, и он ей все больше нравился.

Ей не хватало Джорджа Дугласа. Страстные дни и ночи, проведенные с Ботуэллом, быль столь далеко, что казались сном.

Она была женщиной, нуждавшейся в любви

До нее дошли новости из Франции. Теперь стало легче получать такие письма, поскольку у нее появился сильный союзник в замке — сама хозяйка дома.

Джордж Дуглас написал, что он выполняет свои обязанности, служа ей. Он был принят кардиналом Лотарингским и королем Франции, которые заверяют ее в своей любви. Он собрал тысячу солдат, вооруженных и проходящих подготовку, ждущих того дня, когда она призовет их.

Мария поцеловала письмо.

— Дорогой Джордж, — прошептала она, — но ведь я отправила тебя во Францию устраивать свою судьбу, жениться на твоей наследнице и жить счастливо там!

Из Шотландии тоже пришли известия. Хантли и Аргайл собрали десятитысячную армию, ждавшую приказа идти в поход на Морэя. Флеминг тоже усердно работал на нее. Гамильтоны собирали силы.

Должно быть, Морэю очень плохо спалось этими ночами.

В те прекрасные летние дни в замке Болтон царил дух надежды. Мария была любезна и дружелюбна до фамильярности со всеми, кто служил ей. Ее охранники были очарованы ею, и в те недели замок Болтон меньше всего казался тюрьмой.

Для довершения ее радости лорд Геррис вернулся из Лондона. Мария обняла его, когда он вошел в ее апартаменты. Он был решительно доволен, и она догадалась, что он привез хорошие новости.

— Вы видели королеву? — нетерпеливо спросила она.

— Да, ваше величество, и долго разговаривал с ней.

И какие новости вы привезли?

— Если вы, ваше величество, позволите, чтобы ваше дело слушалось по ее указанию, не в качестве вашего судьи, а в качестве вашей доброй кузины и друга, и доверитесь ее советам и намерениям, то она сделает все, чтобы восстановить вас на вашем троне.

Мария захлопала в ладоши от радости.

— Кажется, она понимает наши родственные связи и действительно является моим другом. Какой же она предложила план?

— Она пошлет за некоторыми вашими врагами, и перед знатными людьми Англии, которые будут выбраны по вашему согласию, они должны будут объяснить, почему они свергли вас с престола. Если они смогут дать этому объяснение, она восстановит вас на троне, но при условии, что вы не лишите их своих владений. Если они не смогут указать причину, она обещает восстановить вас на престоле с помощью военной силы, если они окажут сопротивление.

— О, это самые лучшие известия, которые я услышала с тех пор, как покинула Шотландию.

— Но есть еще одно условие. Если она поможет вам вновь завоевать трон Шотландии, вы должны отказаться от всяких претензий на английский трон, пока жива она или ее потомки, если они будут.

— Я никогда не желала претендовать на трон Англии, — сказала Мария. — Правда, титул «Королева Англии» дан мне во Франции, но это было сделано не по моему желанию.

— Есть кое-что еще. Вы должны порвать свой союз с Францией и вступить в союз с Англией. Вы должны отказаться от мессы в Шотландии и принять общепринятую молитву, как в Англии.

Мария молчала.

— Мне бы не хотелось вмешиваться в религиозные дела моего народа.

Геррис сказал:

— Кажется, наконец-то королева Англии готова помочь вам. Можно будет принять общепринятую молитву и позволить тем, кто пожелает, справлять мессу частным образом.

Мария все еще колебалась.

— Она могла бы восстановить ваше величество на престоле легче, чем кто-либо другой. Она, несомненно, могла бы сделать это без кровопролития. Морэй никогда не осмелится восстать против Англии. Французы должны переплывать через море, и не так уж просто войскам высадиться в чужой стране. Англичане же находятся просто по другую сторону нашей границы. Морэй никогда не осмелился бы начать войну с Англией одновременно с гражданской войной. Его раздавили бы две грозные силы, и он ничем не мог бы помочь себе.

— Я всегда верила в переговоры за круглым столом больше, чем в сражение. Но… Джордж Дуглас поднимает для меня людей во Франции. У него уже проходят подготовку тысяча вооруженных солдат. И это только начало, я уверена. А королева Англии заявляет, что я не должна принимать помощь от Франции.

Герриса обманула королева Англии, которая была одной из самых хитрых правительниц своего времени. Елизавета знала, что Геррис — преданнейший сторонник Марии. Лестер старался переманить его на ее сторону в деле Морэя, пока он находился в Лондоне, обещаниями больших почестей в будущем, но Геррис даже не воспринял всерьез официальные предложения Лестера. «Сентиментальный человек», — думала о нем королева Англии; она восхищалась его верностью и хотела бы, чтобы он был ее подданным. В то же время она знала, как лучше всего вести себя с таким человеком. Поэтому, когда его привели к ней, он увидел женщину, совершенно женственную, полную глубокого сочувствия к своей дорогой шотландской кузине, слегка эмоциональную и готовую принять правильные меры. Она горячо надеется, сказала она ему, что будет установлена невиновность королевы Шотландии; ей больше всего на свете хотелось бы принять свою дорогую сестру и кузину, успокоить ее, поговорить с ней наедине. Но ее министры — в некотором роде ее хозяева. Они завидуют ее репутации. Они настаивают, чтобы невиновность Марии была доказана, прежде чем ее примет их королева.

Геррис был совершенно одурачен, как она этого и желала, поэтому сейчас он говорил Марии:

— Королева Англии искренне надеется доказать вашу невиновность. Она заверила меня, что она на вашей стороне.

— Я такая же королева, как и она, и ей не подобает в суде выступать против меня, — сказала Мария.

— Она этого и не желает. Она только хочет показать своим министрам, что дьявольские вымыслы, распускаемые вокруг вашего имени, лишены каких-либо оснований.

— Расскажите мне, как она вас приняла, — смягчилась Мария — Я хочу услышать обо всем подробно.

И Геррис рассказал ей, как он ждал аудиенции и понял, что это ее министры пытались предотвратить ее встречу с ним. Но когда он встретился с ней, она убедила его в своей любви к королеве Скоттов. «Она моя родственница, милорд, — сказала Елизавета — И неужели вы думаете, что я, королева, желаю видеть, как с другой королевой обращаются столь неуважительно ее подданные? Нет, я хочу вернуть ей все, что она потеряла; и я клянусь, что как только ее невиновность будет доказана, что бы ни говорили, она найдет во мне верного друга».

Мария повеселела. Она представляла эту встречу. Ее кузина, которую она никогда не видела, но которая, как она знала, была рыжеволосой, временами высокомерной, иногда веселой, порой фривольной, любящей танцевать и выслушивать лестные речи, держащей свой небольшой двор из фаворитов и делавшей вид, что они могут стать ее любовниками, казалась ей весьма человечной женщиной.

Мария наделяла Елизавету наиболее приятными чертами, присущими ей самой, — великодушием, пылкостью, готовностью помочь тем, кто оказался в беде.

И вот она совершила самую роковую ошибку в своей жизни, сказав:

— Я напишу Джорджу, чтобы он распустил своих людей; я напишу то же самое Аргайлу, Хантли и Флемингу. Я доверюсь Елизавете и сделаю так, как она предлагает.

Как только Мария согласилась подчиниться желаниям Елизаветы, ее охватили дурные предчувствия.

Она узнала о горьком разочаровании Джорджа Дугласа, когда он был вынужден распустить свою небольшую армию. Аргайл, Хантли и Флеминг были поражены сверх всяких слов, но они ничего, не могли поделать, поскольку королева приказала им распустить их войска. Мгновенным решением Мария разрушила все, что ее друзья так тщательно создавали после поражения под Ленгсайдом. Она больше не представляла угрозы для своих коварных врагов.

Мария написала Елизавете, сообщая, что дает согласие на ее план, но полагает, что у нее должно быть письменное соглашение с Елизаветой. Она была уверена, что королева Англии даст указание своему секретарю Сесилу написать ей, подтверждая предложение, которое Геррис доставил ей в устной форме.

Она каждый день ждала ответа, но ничего так и не получила; но она услышала, что Морэй и Мортон готовят судебное дело против нее; и все поверили, что она согласилась, чтобы ее дело слушалось в Англии.

Иногда она гневно восклицала:

— Кто эти люди, чтобы судить меня? Я должна отвечать только перед одним судьей, и этот судья — Господь Бог; перед ним я не боюсь предстать и заявить о моей невиновности.

Но было уже слишком поздно протестовать. Копии писем из шкатулки уже были переведены, и Морэй с Мортоном в коалиции с Сесилом и его друзьями готовили дело против нее.

Ее друзья в Шотландии сожалели о таком положении дел. Однако в недалеком будущем намечался небольшой просвет.

Хотя она никогда не выходила без охраны и хотя ворота замка тщательно запирались на ночь, шотландцам еще разрешалось приезжать и уезжать, и это означало, что ей могли привозить известия из внешнего мира, лежащего за пределами замка Болтон.

Однажды, прогуливаясь с Марией по окрестностям, Геррис сказал:

— Думаю, мы оказались слишком доверчивыми.

Мария кивнула.

— От Елизаветы ни слова. Как вы думаете, это ее министры мешают ей написать то, что она сказала вам?

Геррис задумался. Трудно представить женщину, которую он видел, слушающей указания своих министров. Она предстала перед ним в роли сочувствующего друга его госпожи, но он не мог забыть поведение ее придворных, послушные манеры, с которыми ее главные министры всегда говорили с ней, как будто она была богиней. Могла ли такая женщина ждать, что скажут министры, которые явно были озабочены только тем, как бы еще польстить ей и завоевать ее одобрение? Геррис начинал беспокоиться, не был ли он обманут английской королевой.

В любом случае, пока Мария находилась в Англии, она в большой степени зависела от милости Елизаветы; и зная, что десять тысяч шотландцев собрались под знамя Хантли и что французы были готовы прийти к ней на помощь, он считал, что если бы Мария находилась в Шотландии, то у нее были бы более весомые основания для вступления в сделку с Елизаветой.

Вот почему теперь он задумался. Ему предложили план. Он был таким простым, каким, по его мнению, должны быть все хорошие планы. Что могло быть проще, чем бегство из Лохлевена? Это могло сработать.

— Ваше величество, — обратился он. — Я и другие ваши друзья начинаем думать, что вы могли бы скорее добиться помощи от Елизаветы, если бы не являлись ее узницей. И давайте смотреть правде в лицо — вы являетесь ее узницей, хотя она и называет вас своей гостьей.

— Вы хотите сказать, что если я вернусь в Шотландию, то будет легче договориться с ней.

— Теперь я уверен в этом, ваше величество.

— А что произойдет, если я скажу Ноллису и Скроупу, что я намерена вернуться?

— Вашему величеству очень вежливо и обходительно помешают это сделать. Но это еще раз заставит нас убедиться, насколько возвращение необходимо.

— Я вижу, что вы встревожены не меньше, чем я, потому что королева Англии так и не подтвердила письменно свое предложение, а провозгласила мое желание, чтобы мое дело рассматривалось в английском суде, не поставив никого в известность, что она пообещала мне, если я пойду на это. О да, мой дорогой лорд Геррис, вы правы, как и всегда, во всем этом утомительном деле.

— Я боюсь, что слишком доверился королеве Англии.

Мария понимала его. Она сама всю дорогу ошибалась, слишком доверяя тем, с кем ей следовало вести себя осторожно. И ей не было присуще упрекать других за ошибки, которых она сама делала еще больше. Она никогда не стала бы винить тех, кто совершал ошибки из благородных побуждений.

— Итак, ваше величество, может быть, вы ознакомитесь с планом вашего побега? — тихо продолжил Геррис.

— С удовольствием, — ответила она.

— Ваш покорный слуга лорд Фернихерст сообщает, что если вы сможете пересечь границу, то его замок будет в полном вашем распоряжении. Все подготавливается для того, чтобы принять вас там.

Глаза Марии засияли. Мысль о действии после столь долгой бездеятельности привлекала. Кроме того, она уже устала посылать постоянные запросы королеве Англии, которая либо игнорировала их, либо давала обещания, которые, по всей видимости, не стремилась выполнять. Не так уж легко было забыть ту коробку с изношенными туфлями и ветхим черным бархатом.

— Но как я могу выбраться из замка Болтон?

— Только после наступления темноты.

— Но у дверей стоят стражники.

— Убежать можно только через одно из окон ваших апартаментов. Если бы вы смогли проскользнуть сквозь рощицу и спуститься вниз с холма, то мы ждали бы вас там с лошадьми, а затем… мы не так уж далеко от границы.

— Тогда так и сделаем, — порывисто воскликнула Мария.

— Очень немногие должны знать об этом, и всего несколько человек могут поехать с вами. Возможно, Мэри Сетон, Вилли Дуглас и я. Чем больше нас, тем вероятнее предательство. Остальные смогут последовать за вами, когда вы окажетесь в безопасности. Я уверен, что никто не захочет удерживать их здесь после вашего побега.

— Тогда давайте решим, как это осуществить.

— Сейчас нам следует обойти замок до того окна ваших апартаментов, которое выходит на ту сторону.

Они так и сделали и, не подавая виду, что их это интересует, осторожно оценили расстояние от окна до земли под ним.

— Вот видите, — сказал Геррис, — это вполне возможно. Вы спуститесь на землю, проскользнете через рощицу и, если лошади будут наготове, умчитесь через пять-десять минут.

— А как же стража, и Скроуп, и Ноллис?

— Они быстро уснут в передней и в своих комнатах. Они не подумают, что кто-нибудь может спуститься через окно. Вы доберетесь до границы, прежде чем поднимут тревогу.

— У Вилли Дугласа, несомненно, появятся идеи, как это все осуществить.

— Я уже думал прибегнуть к его помощи, ваше величество. Несмотря на его успех в Лохлевене, здесь его не воспринимают всерьез, а он и доволен, так как это поможет ему в ответственный момент. Он — прекрасный молодой человек. Всех забавляет, когда он вышагивает со своим мечом, выказывая неуважение к высокопоставленным лицам. Да, Вилли может помочь в этом. Я уже думал отправить его раздобывать лошадей. Его менее всего могут хватиться из всех нас. Как вам известно, ваше величество, он иногда уезжает из замка и отсутствует часами. Мы немедленно пошлем его на поиски лошадей.

— Немедленно?

— А почему бы и нет, ваше величество? Фернихерст готов и ждет нас. Как только вы окажетесь в безопасности в его замке, он тотчас известит об этом Хантли и остальных. Тогда не думаю, что мы будем в большой степени зависеть от совести королевы Англии.

— Я должна взять с собой Сетон, — сказала Мария.

— Но никаких других горничных. Весь успех нашего плана зависит от его простоты.

— И вы будете ждать меня вместе с Вилли и с лошадьми.

— Я… или Ливингстоун… или кто-то другой, кому будет легче оказаться здесь. Это не имеет значений, если вы ускользнете отсюда. Вы должны будете немедленно скакать на север.

Они молча продолжали прогулку. Каждый думал о плане. Он был настолько прост, что они поверили в его успех.

Королева удалилась в свои апартаменты, где верные женщины, жившие с ней в комнате, были начеку. Вместо того чтобы лечь спать, она помогала Джейн и Мари связывать простыни. Они не разговаривали, поскольку каждая понимала важность того, чтобы эта ночь казалась всем такой же, как и все остальные, проведенные королевой в замке Болтон. В соседней комнате находились Скроуп и несколько его людей. Приглушенные голоса, долетавшие оттуда до выжидающих женщин, наконец-то стихли, и это означало, что момент настал. Чем раньше начнется побег, тем больше времени будет для отрыва беглянки от замка Болтон.

Принесли табуретку, чтобы королева могла встать на нее и взобраться на подоконник. Мари Курсель затянула связанные простыни крепким узлом на талии Марии. Джейн Кеннеди проверила и кивнула.

Мария взобралась на окно и, наклонившись, увидела внизу темную фигуру. Геррис? Она ничего не сказала, а как можно тише выбралась из окна. Женщины крепко вцепились в простыни и стали ее опускать. Внизу ее подхватили крепкие руки, и с ощущением победы она коснулась ногами земли.

Мария поспешно отвязала простыни с талии. Затем она и ее спутники побежали к роще, вниз по склону, туда, где Вилли ждал их с лошадьми.

Вилли улыбнулся ей и помог взобраться в седло. Она чувствовала, как ее охватывает огромная радость, когда она шепнула своей лошади: «Прочь!» И началась скачка сквозь мягкий ночной воздух. Когда они тронулись, ей показалось, что со стороны замка донесся крик, но затем наступила тишина. Она услышала смех Вилли подле себя, а потом какое-то время раздавался только стук копыт.

Теперь настала очередь Мэри Сетон. Планом было предусмотрено, что Мария не будет ее ожидать. Королева должна скакать прочь, как только доберется до лошадей. А Мэри ее догонит в пути.

— Быстрее! — воскликнула Сетон.

Женщины подняли связанные простыни обратно, но когда это было сделано, одна из них опрокинула в темноте табуретку. Последовали несколько секунд молчания. Затем Сетон сказала:

— Поторопитесь. Мы не можем терять время.

Мари Курсель обвязывала простыни вокруг талии Сетон, когда дверь отворилась и на пороге появился лорд Скроуп. Он все понял, увидев связанные простыни и Сетон, готовившуюся спуститься через окно. Войди Скроуп на несколько минут раньше, он застал бы королеву во время побега.

Лорд выбежал в переднюю, и перепуганные женщины услышали, как он кричит, отдавая указания.

Мария оглянулась через плечо. Где же Сетон? Она должна бы уже нагнать их, потому что спуск из окна занял всего несколько мгновений.

Вилли крикнул:

— Она догонит нас. Если не в Англии, то в прекрасной Шотландии. К утру мы будем почти там.

Они проскакали уже около двух миль, а Сетон так и не появилась. «Но ночь темна, — уговаривала себя Мария, — и вполне возможно, что Сетон неподалеку».

Они добрались до ущелья в горах и собирались проехать через него, когда дорогу им преградил всадник на лошади. Мария подумала: «Сетон! Значит, она проехала к ущелью другой дорогой». Но почти в то же мгновение поняла, что ошиблась.

— Прекрасная встреча, ваше величество! — произнес лорд Скроуп. — Вам следовало сказать мне, что вы желаете совершить ночную прогулку. Я организовал бы подобающий эскорт для того, чтобы сопровождать вас.

Мария онемела от ужаса. Она услышала, как Вилли выругался.

— Ваш спуск с окна, должно быть, оказался весьма неприятным, — продолжал Скроуп. Он положил руку на ее ладонь. — Доставьте мне удовольствие сопровождать вас обратно в замок.

Мария редко чувствовала себя настолько убитой. Ее друзья не произнесли ни слова, когда их троих окружили стражники, которых захватил с собой Скроуп, и препроводили обратно в замок.

Возвратившись в замок, Скроуп уже не вернулся в постель. Он прошел в спальню Ноллиса и, разбудив его, рассказал, как он предотвратил бегство королевы. Ноллис был в ужасе.

— Вам есть чего бояться, — мрачно сказал Скроуп. — Если бы ее план удался, это могло бы стоить нам головы.

Он объяснил, что произошло. Интуиция подсказала ему, что в женской комнате творится что-то неладное, поэтому он не мог уснуть. Ему чудилось, что женщины шепчутся между собой, затем наступила внезапная и неестественная тишина. Когда он услышал, как упала табуретка, и пошел узнать, что случилось, то увидел, что королева исчезла.

— Могу признаться, — сказал Скроуп, — у меня было несколько неприятных моментов.

— И что вы предприняли сейчас?

— Поставил стражу у дверей комнаты королевы и под ее окном. В дальнейшем нам придется проследить, чтобы за ней постоянно наблюдали. Не могу представить, что скажет наша королева, когда узнает об этом.

— Я уверен, что она отстранит нас от обязанности охранять королеву Скоттов и передаст это дело кому-нибудь другому.

— Я что-то слышал насчет замка Татбери в этом смысле, и это, несомненно, будет означать, что королеву передадут под наблюдение графа Шрусбери. Он будет более чем приветлив с ней.

— И что вы предлагаете?

— Немедленно написать секретарю Сесилу. Он просил предоставлять полные отчеты обо всем, что происходит здесь. Следует сообщить ему об этой попытке. Раньше или позже надо будет что-то предпринять, поскольку не исключены и другие попытки освободить королеву.

В этот момент раздался стук в дверь, и, к изумлению обоих мужчин, вошла леди Скроуп. На ней был накинут халат свободного покроя. Она явно только что встала с постели.

— Что это такое? — воскликнула леди Скроуп. — Меня разбудила какая-то суматоха, а теперь мне говорят, что королева чуть не сбежала.

— Это так, — ответил ее муж. — И вам следует вернуться в постель, а то вы простудитесь. Помните о вашем положении.

— Мне не холодно, — ответила леди Скроуп, — а поскольку наш ребенок появится не раньше чем в конце года, то вам не стоит тревожиться насчет моего положения. Но я беспокоюсь о другом. Скажите мне, какие меры вы намерены предпринять?

Ноллис предложил:

— Пожалуйста, присядьте, леди Скроуп.

Скроуп принес стул для своей жены, которая села возле кровати.

— Конечно, мы удваиваем охрану, — ответил ей муж.

— Но вы не должны допустить, чтобы стало известно, что она чуть не ускользнула от вас.

— Моя дорогая, — снисходительно начал лорд Скроуп, — вы не понимаете…

— Не понимаю Елизавету?! — воскликнула она.

Мужчины с тревогой посмотрели в сторону двери. Леди

Скроуп поняла их недвусмысленные взгляды и понизила голос.

— Как вы думаете, что скажет ее величество, когда узнает о событиях этой ночи? — продолжала она. — Два члена ее тайного совета с множеством людей, которых они сочли необходимым нанять для охраны одной женщины, чуть не провалили возложенную на них миссию! Неужели вы думаете, что она скажет: «Прекрасно сработано»? Если вы так считаете, то вы не знаете Елизавету. Я-то уж знаю, что если бы вы позволили королеве Скоттов сбежать, то лондонский Тауэр был бы слишком хорош для вас. Так как вы предотвратили беду, вы можете избежать Тауэра, но не заслужите одобрения ее величества, уверяю вас.

Мужчины молчали. В том, что говорила леди Скроуп, был смысл. Естественно, она была возбуждена; она не хотела, чтобы ее муж впал в немилость.

— Это надо замять, — сказала она. — Если вы умны, то, конечно, не станете писать королеве или ее министрам о том, что произошло здесь сегодня ночью. Вы должны сделать так, чтобы никто не болтал об этом. Чем меньше народа знает об этом, тем лучше. Что касается охраны, то усиливайте ее ненарочито. Если вы дорожите хорошим мнением Елизаветы о вас и ее благосклонностью к вам, то, ради Бога, — сделайте так, чтобы она не узнала, что вы чуть не провалили вашу миссию.

Скроуп положил ей руку на плечо.

— Вы не должны так волноваться, — предупредил он.

— Я успокоюсь, только когда вы скажете мне, что принимаете мой совет.

Скроуп смотрел на Ноллиса, и Маргарет Скроуп была достаточно умной, чтобы понять ход их мыслей.

— Мы подумаем об этом, — сказал ей Скроуп.

А учтивый Ноллис добавил:

— Мы всегда должны прислушиваться к вашим советам, которые, как мы знаем, весьма полезны.

— Тогда мне следует вернуться в постель, удовлетворившись по крайней мере тем, что вы обсудите это дело.

Маргарет поднялась, и Скроуп проводил ее к двери. Она оглянулась на Ноллиса, которому было немного неловко оттого, что он лежит в постели.

— Благодарю вас обоих, — произнесла она. — Я испытываю облегчение, поскольку знаю, что, подумав хорошенько, вы увидите, что я права.

Вернувшись в свою комнату, Маргарет Скроуп, довольная собой, легла в постель. Они поняли, что следует скрыть попытку бегства из замка Болтон. Это хорошо. Если бы Елизавета решила перевести Марию в Татбери и снять со Скроупа и Ноллиса обязанность охранять ее, то разве смогла бы леди Скроуп и дальше содействовать союзу между Норфолком и королевой Скоттов?

А леди Скроуп решила во что бы то ни стало добиться этого. И она была уверена, что ее визит к Ноллису и мужу предотвратит разрушение взлелеянного ею плана.

Теперь и днем, и ночью в замке была усиленная охрана. Попытка Марии сбежать никогда не упоминалась открыто, хотя об этом шептались охранники, слуги и служанки, а то место, где ее перехватил лорд Скроуп, стали называть «Ущельем королевы».

Дружба между Марией и леди Скроуп быстро укреплялась, и однажды, когда они вместе занимались вышиванием, леди Скроуп спросила Марию, рассматривала ли она когда-либо серьезно протестантскую веру.

Мария ответила, что родилась в католической семье и что детство и юные годы провела во Франции, где воспитывалась среди католиков, поэтому ей всегда внушали, что это и есть истинная вера.

— И все же многие хорошие люди являются протестантами, ваше величество, — напомнила ей леди Скроуп.

Мария согласилась, что это так.

— Даже мой верный лорд Геррис является протестантом, и Джордж Дуглас тоже. Я за многое должна быть благодарна протестантам.

Глаза леди Скроуп засияли. Ее брат, герцог Норфолкский, был протестантом, а его наставником считался Джон Фокс; и если бы речь шла о свадьбе между ними, было бы лучше, если бы они исповедовали одну и ту же религию. Норфолк написал своей сестре, что если бы можно было убедить Марию сменить свою религиозную принадлежность, то ей было бы легче восстановиться на троне, потому что главная причина недовольства ею многих ее подданных-протестантов заключалась в том, что она — католичка.

— Я отвечу на ваши вопросы относительно этой веры, если смогу, ваше величество, — продолжала леди Скроуп — У меня также есть книги, которые могут заинтересовать вас.

Марию вдохновил этот проект. К тому же это займет ее ум и заставит хотя бы временно забыть о том, в какую трясину она попала. С тех пор, как сорвалась ее попытка бегства, уже не могло оставаться сомнений насчет того, что она стала узницей Елизаветы.

Теперь те часы, когда женщины сидели за вышиванием, были оживлены дискуссией между Марией и Маргарет Скроуп; другие дамы тоже включались в разговор; и вскоре всем в замке Болтон стало известно, что королева собирается принять протестантскую веру.

Когда до сэра Френсиса Ноллиса дошли эти слухи, он пришел в восторг. Как верный протестант, он обрадовался, что королева обдумывает возможность обращения в ту веру, которую он считал истинной.

Он предложил давать ей разъяснения, и вскоре Мария уже читала английский молитвенник вместе с ним. Ноллис говорил убедительно, и ей нравились эти уроки.

Когда они читали вместе, Ноллис, хорошо понимающий ее очарование, думал: «Как грустно, что она находится в таком положении». Ему бы хотелось увидеть ее снова на троне; ей нужен будет муж, чтобы помогать ей править, и он не видел причины, почему бы ей не выйти замуж за англичанина.

Его все больше охватывало волнение, поскольку он уверовал, что знает человека для этой роли. Его племянник Джордж Карей, красивый молодой человек, явно подходил на нее благодаря родственным связям с королевой Елизаветой. Жена Ноллиса была двоюродной сестрой королевы, а ее брат, лорд Хансдон, — отцом Джорджа Карея. По правде говоря, эти родственные связи шли через Анну Болейн, а не через королевский дом; но тем не менее связи были.

Он не мог удержаться и сказал ей о своем молодом племяннике, тотчас начав планировать их встречу.

— Мой племянник для меня как сын, — сказал он Марии. — Скоро он будет в этих краях и захочет навестить своего дядю.

— Естественно, — согласилась Мария.

— И если он приедет в замок Болтон, вы разрешите мне, ваше величество, представить его вам?

— Я обижусь, если вы этого не сделаете, — ответила ему Мария; и Ноллис был удовлетворен.

Джордж Карей преклонил колено перед королевой Скоттов. Он был молод и чрезвычайно интересен, и когда Мария сказала, что рада видеть его, она говорила правду.

— Пожалуйста, садитесь, — продолжала она. — У вас есть новости от английского двора?

— Клянусь, никаких, кроме уже известных вашему величеству, — ответил молодой человек.

— Но я так мало знаю. Скажите, в добром ли здравии моя сестра и кузина?

— У нее прекрасное здоровье, ваше величество.

— И она, зная, что вы собираетесь навестить вашего дядю, а следовательно, поедете туда, где остановилась я, она не передала вам для меня никаких поручений?

— Никаких, ваше величество.

Мария пала духом, но только на мгновение; ей было интересно принимать посетителя, к тому же такого очаровательного молодого человека, который не мог скрыть свое восхищение ею, и это было очень приятно.

— Ее величество королева Елизавета сейчас недовольна шотландцами, — сказала она. — До меня дошли жалобы, что на границе было несколько рейдов на английскую территорию. Я сожалею об этом, но она должна понимать, что в настоящий момент я нахожусь в таком положении, когда не могу управлять моими подданными.

— Ее величество знает об этом, я уверен, — ответил Джордж.

— Не будете ли вы так любезны передать послание от меня королеве?

— Я мог бы отвезти ваше послание моему отцу, который проследит, чтобы оно попало к ней.

— Тогда скажите ему, что если на границе возникнет какой-нибудь беспорядок, вызванный моими сторонниками, то я могу наказать их. Если мне пришлют их имена, мои друзья проследят, чтобы они были наказаны по справедливости, так как они вредят моему делу. Но если они принадлежат моим врагам, в чем я почти уверена, то не в моей власти предотвратить их безобразное поведение. — Затем она продолжила доверительным тоном: — Вы, вероятно, слышали разговоры обо мне.

— Да, ваше величество.

— И клянусь, обо мне говорят много плохого.

Джордж слегка покраснел, а потом порывисто заявил:

— Я никогда больше не поверю ничему, что будут говорить против вашего величества.

Она печально улыбнулась. Он многое сказал ей таким ответом; она догадалась, что слухи относительно убийства Дарнли и ее поспешного замужества с Ботуэллом распространялись и что скандал, касающийся ее, не имел границ.

— Ах, — вздохнула она, — как жаль, что распространяются дьявольские рассказы, касающиеся одинокой женщины, которая не может защитить себя.

— Я стану заверять всех, кого встречу, в вашей невиновности, — сказал он ей.

— Которая не была вам доказана, — напомнила она ему.

— Но это так, ваше величество. Как только я предстал перед вами, я понял, что эти рассказы лживы. Я знаю, что ваше поведение может быть только хорошим и благородным.

В этом прозвучало восхищение, подобное тому, которое она слышала раньше в голосе Джорджа Дугласа. Джордж Карей мог бы стать ее близким другом — даже таким, каким был тот другой Джордж.

Она рассказала ему о своих переживаниях с момента прибытия в Англию.

— Сейчас уже август, а я приехала на юг в мае. Я думала поехать прямо ко двору в Гемптон, чтобы встретиться с королевой и изложить ей мое дело. Но я до сих пор остаюсь здесь — гостья королевы Англии, а на самом деле ее узница.

— Если бы я мог хоть что-нибудь сделать… — страстно начал Джордж.

— Вы могли бы поговорить с вашим отцом, который, как я уверена, имеет некоторое влияние на королеву Англии.

— Я обязательно сделаю это. И если я могу еще чем-либо услужить вашему величеству…

Когда сэр Френсис Ноллис попросил разрешения войти в апартаменты королевы и нашел своего племянника все еще в ее обществе, он был очень доволен.

Он понял, что с его стороны это был прекрасный замысел — пригласить молодого человека в замок Болтон.

Поздней осенью слухи о возможном обращении Марии в протестантскую веру донеслись до Морэя, и он запаниковал. Ничто не могло вызвать у него большего беспокойства.

Королева-протестантка! Если это на самом деле так, то вскоре народ может потребовать ее возвращения. Единственная причина, по которой многие вступили в его ряды, заключалась именно в том, что он был одной с ними религиозной веры, а королева — нет.

Морэй никогда не медлил, если нужно было действовать. Самое большое, о чем он мог просить Елизавету, это чтобы Мария оставалась в Англии пленницей. А в Шотландии он немедленно предпринял контрмеры. Результатом увлечения Марии протестантизмом явилась злобная атака Морэя на ее сторонников. Войска регента захватили их земли и владения, с тем чтобы те, кто мог прийти на помощь Марии, еще очень долго не были в состоянии сделать это.

Весь сентябрь Мария ждала известия, когда же состоится конференция, на которой будет решена ее судьба.

Она знала, что некоторые ее друзья порицали тот факт, что она позволила событиям зайти столь далеко в этом направлении. Даже Сетон была уверена, что королева Шотландии никогда не должна была ставить себя в такое положение, чтобы ее дело слушалось в суде, учрежденном королевой Англии и ее министрами.

«Насколько права была Сетон!» — думала Мария. Но что она могла поделать? Когда она бежала в Англию, она вверила себя во власть Елизаветы.

Однажды леди Скроуп пришла к ней с известием, что Елизавета определила состав комиссии. Одним из ее членов был назначен граф Суссекский, другим — сэр Ральф Садлер.

Мария пришла в ужас, услышав о назначении последнего. Садлер, один из агентов Сесила, давно участвовал в переговорах с Морэем. Сесил же был намерен, как она знала, держать ее в Англии, чтобы Морэй оставался регентом.

Почему же тогда леди Скроуп, которая всегда проявляла себя как ее друг, выглядит такой довольной?

— Есть еще один человек, назначенный вместе с этими людьми, — объяснила Маргарет Скроуп. — Вполне естественно, что так и должно быть. Ведь он — первый пэр Англии.

Улыбка осветила лицо Марии.

— Вы хотите сказать?..

Маргарет кивнула:

— Его светлость, герцог Норфолкский также среди членов комиссии Елизаветы, и вы, ваше величество, можете быть уверены, что в вашем деле он приложит все усилия, на какие только способен.

Мария с облегчением обняла свою подругу. Маргарет улыбалась, весьма довольная. Она была уверена, что брак между ними не будет неприятным для Марии.

Теперь, когда Мария услышала, что члены комиссии Елизаветы выбраны, она решила, кто будет выступать с ее стороны: первым будет лорд Геррис, затем Ливингстоун и Бойд; им будут помогать сэр Джон Гордон, лорд Лочинварский, сэр Джеймс Кокбурн Скерлингский и Гэвин Гамильтон, аббат Килвинингский.

Был еще один человек, с которым ей хотелось бы посоветоваться, — епископ Росский, Джон Лесли, — и она, не теряя времени, послала к нему в Лондон курьера, прося его как можно скорее приехать к ней. Лесли прибыл в замок Болтон в первой половине сентября, и, поговорив с ним, Мария поняла, как мрачно он относился к ее делу. Он пытался получить у Елизаветы разрешение для приезда в Англию герцога Шателгерольда, чтобы он мог присутствовать на допросе; Елизавета постоянно рассыпалась в извинениях, но разрешения не давала.

Лесли печально покачал головой.

– Она опасается, что появление одного из представителей королевской крови на этом слушании может поколебать мнение комиссии в вашу пользу.

— Значит, вы уверены, — сказала Мария, — что королева Англии желает, чтобы я оказалась виновной?

Лесли уклончиво пожал плечами, продолжая смотреть с мрачным видом, и Мария страстно продолжила:

— Но ведь это слушание дела проводится для того, чтобы непослушные лорды ответили перед членами комиссии за то, что плохо поступили со мной. Когда они признаются в своих проступках, как между нами согласовано, они должны быть прощены, мы все должны помириться, и я буду восстановлена на троне.

Но Лесли, человек с большим опытом, чем у Герриса, не мог быть так легко обманут Елизаветой; и он не считал, что необходимо скрывать правду ради спокойствия королевы.

— Боюсь, что было роковой ошибкой позволить англичанам вмешиваться в это дело, — сказал он. — Такое примирение, на которое мы все страстно надеемся, должно было стать вопросом между вами и шотландцами, и оно должно было быть достигнуто без вмешательства англичан. Боюсь, что у вашего величества много врагов, и они сделают все, что в их силах, чтобы оклеветать вас.

— Да, я боюсь, что вы правы. Но меня несколько успокоило, когда я услышала от леди Скроуп, что ее брат, герцог Норфолкский, был назначен одним из членов комиссии. Я знаю, что он — мой друг. Я через леди Скроуп получала от него дружеские послания. Поскольку вы и мои друзья будете представлять мои интересы и хороший друг будет во главе английских членов комиссии, я не понимаю, как вердикт может оказаться не в мою пользу.

— Садлер приложит все усилия, выступая против вас, в защиту Морэя.

— Но при этом он должен будет прислушаться к доводам благородного герцога, — благодушно возразила Мария.

Лесли был менее уверен. Он сомневался в том, что герцог Норфолкский сможет противостоять сэру Ральфу Садлеру, человеку, способному и хитрому.

Конференция открылась в Йорке в начале октября. Представители Марии выступили с обвинениями в адрес тех ее подданных, которые организовали заговор против нее и заключили ее в тюрьму замка на острове Лохлевен. Они обвинили Морэя в захвате регентства и в управлении от имени младенца — сына Марии, а также в незаконном присвоении всего, что принадлежало ей, а именно: ее драгоценностей, а также арсеналов Шотландии. Мария желала, чтобы эти мятежные подданные признали свои ошибки и восстановили ее на троне.

Морэй, Мэйтленд и Мортон забеспокоились. Уклончивость королевы Англии лишила их уверенности в том, какую помощь они могут ждать от нее. Морэй послал к Елизавете, чтобы спросить, имеет ли комиссия полномочия провозгласить Марию виновной в убийстве. Если нет, то они не хотели выставлять обвинение. Елизавета ответила, что все происходящее на конференции должно стать известно ей и что судебное заключение должно быть сделано согласно ее приказам.

Морэй был в растерянности и не знал, как приступить к делу. Он стремился не оскорбить Елизавету, которая могла возразить против публичного обвинения в убийстве и измене в адрес королевы. Поэтому в ответ на утверждение Марии он заявил, что Ботуэлл убил Дарнли, изнасиловал королеву и держал ее пленницей в Данбаре, пока не развелся со своей женой и пока не был заключен так называемый брак между ним и Марией; и что он, Морэй, и шотландские лорды подняли войска, чтобы защитить Марию от этого тирана.

В то же время у Морэя имелись переводы писем, которые Мария якобы написала Ботуэллу на французском, и он раздумывал, как бы получше использовать их. Он начал с того, что конфиденциально показал их Норфолку, который был назначен президентом конференции.

Когда Норфолк читал эти письма, проникнутые огромной страстью и непринужденностью, его еще сильнее потянуло к королеве Скоттов. Если она действительно написала их, то она являлась убийцей и изменницей, но какой возбуждающей женой она могла бы стать! Он видел Марию и был поражен ее красотой; она показалась ему великодушной и готовой полюбить его. Но он не знал, какой огонь скрывала добрая внешность. Норфолк был весьма тщеславным человеком и уверовал, что преуспеет с Марией там, где потерпели крах Дарнли и Ботуэлл.

Если же письма не были подлинными — а Мария почти наверняка заявит, что они подложные, — то будет весьма пикантно раскрыть правду о том, что случилось в замке Холируд и в Керк о'Филде в те насыщенные событиями дни.

Желание Норфолка жениться на королеве усилилось. Он не хотел заглядывать далеко вперед, но был уверен, что с его помощью она сможет вернуть себе шотландский трон. А что касается Англии… Он был связан родственными узами с Елизаветой по материнской линии. А Елизавета уже не юная девушка. Она так и не вышла замуж; и многие утверждали, что не выйдет никогда. Что, если у нее не будет наследников, претендующих на английский трон? Мария будет первой претенденткой.

Перспектива стала еще более захватывающей после прочтения этих эротических писем. У него может быть жена, которая не только принесет ему корону, а возможно, и две; он получит еще и чувственную любовницу, изощренную в искусстве любви.

Мэйтленд Летингтонский разыскивал Норфолка. У Мэйтленда имелись свои причины не желать, чтобы всплыли обстоятельства убийства Дарнли.

Однажды по вине Дарнли его жизнь оказалась в опасности, и если бы не вмешалась Мария, он мог бы лишиться ее. Мария никогда не забывала, что он муж Мэри Флеминг, одной из четырех Мэри, которые провели с ней детство. Ради его жены, если уж не ради него самого, королева сделала все возможное, чтобы спасти его.

Он не сделал бы и шагу, чтобы предотвратить убийство Дарнли. Зная это, многие сильно подозревали его в заговоре. «Будет лучше, — думал Мэйтленд, — если никто не станет углубляться в эту историю».

Он очень любил свою жену и знал, что она озабочена делом королевы. Мэри постоянно просила его делать все возможное для Марии.

Мэйтленд, поразмышляв, решил, что лучше всего сможет помочь себе и послужить королеве, если предотвратит обвинение в убийстве, выдвигаемое против нее. Самым полезным человеком в этом деле мог стать Норфолк.

Он мгновенно оценил Норфолка: тщеславный до предела, высокомерно осознающий свое положение первого пэра, жаждущий власти, стремящийся добавить еще одну наследницу к трем, на которых уже был женат и состояние которых перешли к нему.

— Милорд, — обратился Мэйтленд, — я пришел тайно поговорить с вами. Я уверен, что вы самый мудрый из членов королевской комиссии, а поскольку вы — самого высокого происхождения, то я считаю, что план, который я предложу, не может показаться вам недостижимым.

Норфолк насторожился.

— Королева Скоттов — молодая женщина, которой нет и двадцати шести. Она склонна к фривольности и нуждается в муже, который руководил бы ею.

— Я уверен, что вы правы, — ответил Норфолк.

— Я убежден, что нет никого более подходящего на эту роль, чем вы.

Норфолк сразу оживился. То, что исполнение его тайных желаний предлагалось одним из самых могущественных шотландцев, могло бы удивить кого-нибудь менее самонадеянного. Но Норфолк тотчас сказал самому себе: «Это — правда. Ей действительно нужен муж. А кто более подходит на роль мужа королевы, чем первый пэр Англии?»

— Этот план не кажется неприятным вашей светлости? — спросил Мэйтленд.

— Неприятным! Конечно же, нет. Я видел королеву и нашел ее самой привлекательной женщиной. И я согласен с вами, что она нуждается в муже, который присматривал бы за ней. Она восхитительно женственна… и, как вы упомянули… склонна к фривольности… и очень нуждается в направляющей руке.

— Пусть некоторое время это дело останется в тайне, — предложил Мэйтленд, — но мне хотелось бы, чтобы вы знали, что я сделаю все, что в моей власти, чтобы осуществит это.

— Я не забуду вашего дружеского участия, — слегка напыщенно произнес Норфолк — Конечно, есть еще… Ботуэлл…

— Это не составит трудности. Можно организовать развод. Многие считают этот брак незаконным.

— А королева?

— Будет вполне готова избавиться от Ботуэлла навсегда ради брака с вашей светлостью.

— Вы уверены, что это так? — Норфолк улыбался: он всем сердцем верил в это. Его сестра Маргарет часто намекала, что Марии нравится говорить о нем. Что может помешать его замыслам, если Маргарет помогает ему в Болтоне и Мэйтленд Летингтонский покровительствует этому союзу?

— Я действительно надеюсь. Было бы хорошо, если бы дело, выдвинутое против королевы, свелось к ее поспешному и невообразимому браку с Ботуэллом. Я думаю, было бы неразумно продолжать разбирательство убийства. Если невиновность королевы не будет доказана, то может оказаться под угрозой ее право на шотландский трон, а это могло бы, конечно, повредить будущему королевы.

— Я вижу, что в этом вы правы, — с готовностью ответил Норфолк.

— Мы должны работать в этом деле сообща, ваше светлость, и, я повторяю, тайно. Другие могут не понять все то хорошее, что может получиться в случае успеха нашего плана.

Норфолк улыбнулся в знак согласия. Он был очень доволен.

Следующей задачей Мэйтленда было встретиться с Морэем.

— Я выспрашивал Норфолка насчет возможности брака с вашей сестрой, — сказал он.

— И молодой самодовольный фат в восторге от перспективы стать мужем королевы?

— Это так. И это хорошая перспектива, поскольку она означает решение нашей проблемы. Выйдя замуж за Норфолка, королева поселится в Англии, и необходимо будет назначить заместителя, который занялся бы делами в Шотландии.

В глазах Морэя читалось размышление.

Это был выход. Он твердо решил остаться на положении регента; но ему нужен был мир Шотландии. Пока королева являлась узницей в Англии, по всей Шотландии могли возникать фракции, выступающие в ее поддержку. Но если убрать ее с дороги путем законного брака, тогда другое дело.

— Необходимо снять самые отвратительные обвинения, выдвигаемые против нее, — сказал Мэйтленд.

Морэй был разочарован. Ему так хотелось предать широкой гласности эти письма из шкатулки.

— Вряд ли Норфолк сможет жениться на убийце, хоть она и королева, — настаивал Мэйтленд. Морэй задумался. В том, что предлагал Мэйтленд, был глубокий смысл.

Леди Скроуп была вне себя от возбуждения. Она услышала от своего брата, что кое-кто из шотландских лордов за его брак с Марией. Она была уверена, что в таком случае успех обеспечен.

Ее занимали мысли о будущем малыша; и Мария, хотя пребывание рядом с леди Скроуп болезненно напоминало ей о собственном маленьком Джеймсе, которого она потеряла, от всего сердца посвятила себя планам, связанным с рождением этого ребенка. Она приходила вместе с леди Скроуп в детскую, проверяла колыбель и приготавливаемые вещи, выслушивала подробности приготовлений к родам, и однажды Маргарет прошептала:

— Кто знает, возможно, недалек тот день, когда вы, ваше величество, будете заниматься подобными приготовлениями.

— Ах, кто может знать, — ответила королева. Она подумала о тех месяцах, когда она ждала рождения Джеймса. Какими грустными, жестокими были те месяцы! Она вспомнила, как сидела за столом, ужиная, а Дэвид Риццио пел и играл на лютне… и как убийцы ворвались, оттащили его от нее и вонзили ножи в его трепещущее тело. Бедный Дэвид! И это случилось в те месяцы, когда она ждала маленького Джеймса!

Но насколько было бы иначе ждать родов безмятежно, как ждала их Маргарет Скроуп, думая только о будущем ребенке, да о возможном романе своего брата с плененной королевой.

Такой безмятежности можно позавидовать. «Станет ли это когда-нибудь и моей участью?» — думала Мария. Она устала от своего одиночества. Если этот брак когда-нибудь станет возможным, она будет приветствовать его.

К ним подошла служанка и объявила, что лорд Геррис желает немедленно видеть королеву.

— Он привез известия о конференции, — сказала Мария Маргарете. А затем обратилась к одной из служанок: — Приведите его ко мне немедленно.

По одному взгляду на лицо Герриса Мария поняла, что он далеко не в радостном настроении.

— Какие новости, милорд? — потребовала она ответа. I

— Очень простые, ваше величество. Королева Англии недовольна тем, как прошла конференция в Йорке, и распустила ее. Вторая состоится в следующем месяце в Вестминстере.

— Понимаю, — медленно произнесла Мария.

— Боюсь, она недовольна тем, что те отвратительные обвинения не были предъявлены, — сказал Геррис.

У Марии сузились глаза:

— Если конференция должна состояться в Вестминстере, — сказала она, — и против меня должны быть выдвинуты обвинения, я желаю сама ответить на них.

Геррис не ответил: он продолжал печально смотреть на свою госпожу.

Королева занималась физическими упражнениями в окрестностях замка. Сэр Френсис Ноллис попросил разрешения присоединиться к ней. Она любезно разрешила и сказала ему, что в последнее время он выглядит немного взволнованным.

— Моя жена больна, — ответил он. — Я беспокоюсь о ней.

Мария тотчас забеспокоилась.

— Вы должны поехать навестить ее. Я уверена, что вы нужны ей в такой момент.

— Я не могу этого сделать.

— Но… — начала Мария и остановилась. На некоторое время воцарилось молчание, потом Мария продолжила: — Значит, ваша королева не разрешает вам покидать Болтон?

— Она считает, что моя обязанность заключается в том, чтобы находиться сейчас здесь.

— Но это бессердечно.

Ноллис молчал, и Мария погрузилась в собственные мысли. Она чувствовала, что хотя ей и не позволили встретиться лицом к лицу с королевой Англии, характер этой женщины постепенно раскрывается перед ней. Если бы она лучше знала Елизавету, неужели она с такой легкостью проигнорировала бы совет столь многих своих друзей и пустилась в путь через залив Солвей?

Ей было жаль Ноллиса, которому вдобавок к весьма неприятной миссии, возложенной на него, — а она была убеждена, что эта миссия ему неприятна, поскольку от природы он не был тюремщиком, — не разрешали навестить больную жену.

Казалось, ему не терпится переменить тему, и Мария сказала:

— Как вы думаете, провести еще одну конференцию — это желание вашей королевы?

— Конечно, да. Она должна состояться в Вестминстере.

— А как вы считаете, она действительно желает увидеть мое примирение с моими подданными?

— Ее величество желает, чтобы это было так. Ваше величество, прошу простить меня за этот вопрос… но… вы собираетесь рассмотреть предложение вступить в брак?

Мария помолчала некоторое время. Она тотчас подумала о Норфолке, каким тот предстал перед ней в Карлайле. Молодой, красивый, страстный, он дал ей понять, что станет ее верным союзником; и она поверила ему. Она была убеждена, что конференция в Йорке завершилась победой в ее пользу благодаря ему.

Ноллис с готовностью продолжил:

— Если бы предложение исходило от близкого родственника королевы Англии, то это понравилось бы вашему величеству?

Мария слегка улыбнулась.

— Мне оно вряд ли бы не понравилось, — ответила она.

Мария не поняла; что Ноллис думал не о том человеке, который был в ее мыслях. Оба, и Норфолк и Джордж Карей, являлись родственниками Елизаветы по линии Анны Болейн, поскольку леди Элизабет Говард была матерью Анны, а Джордж Карей был сыном Марии Болейн, сестры Анны.

Ноллис пришел в восторг от ответа. Его вдохновила возможность строить планы для своей семьи; это отвлекло его мысли от беспокойства о жене.

Покинув Марию, он прошел в свои апартаменты и тотчас написал своему шурину лорду Хансдону, что Мария, королева Скоттов, весьма благосклонно расположена к его сыну Джорджу и что брак с королевской особой может из вероятности превратиться в реальность.

Конференция в Вестминстере должна была начаться 25 ноября. Елизавета отказалась разрешить Марии явиться лично. Атмосфера при дворе разительно отличалась о той, которая имела место в Йорке, поскольку королева Англии намеревалась провести конференцию как суд по уголовному делу и было решено, что Марию будут обвинять в убийстве мужа. Граф и графиня Леннокские, родители Дарнли, умоляли ее проследить, чтобы справедливость восторжествовала, а ей больше всего хотелось найти законное оправдание содержанию Марии в качестве своей узницы, избежать встречи с ней и поддержать регентство протестанта Морэя.

Елизавета не могла забыть, что многие католики в Англии не верят, что она является законной дочерью Генриха VIII, а если это действительно так, то настоящей королевой Англии должна стать Мария, королева Скоттов. Это сомнение в том, что она законнорожденная, которое висело над Елизаветой всю жизнь, особенно в юности, когда с ослабевающей регулярностью она впадала то в милость, то в немилость, никогда не зная, что будет с ней дальше, сделало ее подозрительной к каждому, кто мог бы оспаривать ее право на трон.

Она никогда не забудет, что Мария провозгласила себя королевой Англии, когда жила во Франции. По мнению Елизаветы, это было достаточной причиной, чтобы отправить ее на эшафот. Елизавета не могла отправить ее на эшафот… пока; но она могла держать ее в качестве узницы. Именно это она и собиралась делать.

Она намекнет Морэю, который не осмелится ослушаться ее, что следует использовать все имеющиеся в его распоряжении средства для того, чтобы опозорить королеву Скоттов.

Она слышала обо всем, что происходит; у нее были бдительные шпионы. У нее имелись такие министры, которых она в шутку называла: «мои Глаза», «мои Веки», «мой Дух»… Еще был ее дорогой Лестер, которому она всегда могла доверять. Были еще проницательный Сесил и Уолсингем, который так пылко служил ей, что содержал на собственные средства целую шпионскую систему, и все это делалось ради обеспечения ее безопасности.

Неудивительно, что она узнала имена двух женихов, предложенных королеве Скоттов: Джордж Карей и Норфолк! Она пришла в ярость, будучи твердо уверенной, что у Марии не должно быть никаких женихов. Не в пример Елизавете, Мария не была девственницей; и Елизавета вполне могла поверить, что эта распутница тосковала по мужчине. Ну, так у нее не должно быть ни одного; пусть она даст такой же обет безбрачия, как и ее кузина, потому что такое положение для них обеих стало выбором Елизаветы.

Она послала резкую записку Хансдону, выражая свое глубокое неудовольствие по поводу того, что он задумал заключить брак между своим сыном и королевой Скоттов. Она подумывает, не пахнет ли это изменой.

Она послала за Норфолком и, проницательно глядя ему в глаза, резко спросила, собирается ли он жениться на королеве Скоттов. Норфолк пришел в ужас. Когда-то его отец, граф Саррейский, лишился головы из-за пустяка по приказу отца королевы. С тех пор Норфолк решил поступать осторожно; а сейчас он понял, что попался в ловушку.

Он сразу же стал отрицать, что у него было хотя бы малейшее желание жениться на королеве Скоттов, и заявил, что даже ничего не знал о таком плане; а если до ее величества дошли подобные слухи, тогда их распространяют его враги.

— А разве вы не женились бы на королеве Скоттов, — хитро спросила Елизавета, — если бы знали, что это принесет спокойствие королевству и безопасность моей персоне?

Норфолк, чувствуя, что его подталкивают выдать желание, которое было ему далеко не чуждо, горячо ответил:

— Ваше величество, моей женой никогда не должна стать женщина, которая являлась вашей соперницей и чей муж не может спокойно спать на своей подушке.

Этот ответ, кажется, удовлетворил королеву; и она с улыбкой отпустила Норфолка. Она даже позволила ему вновь занять пост президента на конференции.

Норфолк удалился от королевы в холодном поту. Он решил больше не ввязываться в опасные аферы. Он должен соблюдать осторожность во время конференции, чтобы не создалось впечатления, что он лелеял нежные чувства к Марии.

Ноллис был встревожен. Мария чувствовала это. И его беспокоила не только болезнь жены. Маргарет Скроуп сказала ей, что он получил резкий выговор от королевы за то, что строил честолюбивые планы в отношении своего племянника Джорджа Карея. Ноллис боялся, что попадет в немилость, а это могло стать опасным при дворе Елизаветы.

— Я давно ничего не слышала от моего брата, — продолжала Маргарет. — Я уверена, что он занят вашим делом в Вестминстере.

Часто приходили письма от Джорджа Дугласа из Франции, где он жил, вновь собирая армию для защиты Марии. Она думала о нем с нежностью, и ей часто хотелось, чтобы он был с ней. Но в то же время она радовалась, что он во Франции. Там он сможет вести более нормальную жизнь, чем в плену рядом с ней, и она знала, что ее дядюшки сочтут за честь оказать ему всяческую помощь.

Она хотела бы сделать то же самое для Вилли. И ей пришла идея. Она послала за мальчиком. Он вошел в ее апартаменты, все еще со своим огромным мечом, который уже не выглядел столь нелепым, как в ту ночь, когда они убегали через залив Солвей. Ведь Вилли значительно подрос за последние месяцы.

— Вилли, — сказала она, — ты уже совсем не мальчик.

Вилли одарил ее своей усмешкой.

— Я рад, что ваше величество признает этот факт, — ответил он.

— И у меня есть поручение для тебя.

Она увидела удовольствие в его глазах.

— Опасное поручение, — продолжала она, — но я уверена, что ты его выполнишь.

— О да, — сказал Вилли.

— Ты поедешь во Францию с письмами от меня к Джорджу и моим дядюшкам.

У Вилли загорелись глаза.

— Прежде всего тебе необходимо получить в Лондоне право на беспрепятственный выезд. Поэтому ты должен отправиться туда. Извести меня через епископа Росского, когда ты его получишь. Тогда я буду знать, что ты вскоре окажешься во Франции. И мне хотелось бы услышать от тебя и Джорджа, что вы снова вместе.

— Должен ли я привезти вашему величеству письма оттуда?

— Посмотрим. Прежде всего поезжай к Джорджу. Он даст тебе указания.

— Мы вместе соберем армию! — воскликнул Вилли. — Вот увидите. Мы придем и отвоюем Англию у этого рыжеволосого ублюдка и отдадим ее вашему величеству.

— Тише, Вилли. И, пожалуйста, не говори о королевской персоне в такой манере в моем присутствии.

— Не буду, ваше величество, но это не изменит мои мысли. Когда мне ехать?

— Я оставляю это на твое усмотрение, Вилли.

Она знала, что это будет скоро. Она видела на его лице желание действовать.

Он уехал на следующий день. Она смотрела, как он уезжает, и ей было очень грустно.

— Еще один друг уехал, — сказала она Сетон.

— Если ваше величество это огорчает, то зачем вы разрешили ему уехать?

— Я думаю о его будущем, Сетон. Какое у нас будущее здесь… в этой тюрьме?

— Но когда-нибудь мы вернемся в Шотландию.

— Ты так думаешь, Сетон? — Она вздохнула. — Если ты права, то первое, что я сделаю, это пошлю за Джорджем и Вилли и постараюсь хоть в какой-то мере воздать им за все, что они сделали для меня. А пока я предпочитаю думать о них… находящихся там… пробивающих свою дорогу в жизнь. Если должна быть одна узница, то это не означает, что их должны быть сотни.

Сетон молчала, размышляя: «Она сегодня настроена меланхолично. Ее беспокоит, что происходит на конференции. Депрессия Ноллиса оказывает влияние на нее».

Мария выглянула из окна и увидела, что пошел снег.

Это был особый день. Двадцать шесть лет назад во дворце в Линлитгоу родился ребенок. Этим ребенком была Мария, королева Шотландии и Ирландии.

Мария открыла глаза и увидела женщин, пришедших поздравить ее с днем рождения; она по очереди обняла каждую.

Они приготовили ей подарки, которые привели ее в восторг, — в основном небольшие вышитые вещи, которые они умудрялись прятать от нее до сегодняшнего утра. В ее глазах появились слезы, когда она воскликнула:

— Самый лучший подарок для меня — это ваше присутствие здесь.

И все-таки это был день рождения, хотя его предстояло провести вдали от дома, в замке, который стал тюрьмой. «На сегодня, — подумала Мария, — мне следует забыть обо всем, кроме того факта, что это мой день рождения». Они будут веселиться. Они устроят праздник. Возможно ли это? Она была уверена, что повар сможет что-нибудь придумать; они пригласят всех обитателей замка. Они все наденут свои лучшие наряды. У нее нет драгоценностей, зато Сетон сделает ей такую прическу, какой у нее еще никогда не было. Они устроят танцы под музыку лютни. Они забудут, что находятся в Болтоне, и представят, что танцуют в апартаментах замка Холируд, известного всем как маленькая Франция.

Итак, начался счастливый день. Было слишком холодно, чтобы выходить наружу; в апартаментах для обогрева разожгли большой огонь. Все в замке были рады отпраздновать день рождения, и возбуждение чувствовалось от погребов до башен.

Сетон причесывала волосы своей госпожи, и лицо, смотревшее на Марию с отполированного металлического зеркала, казалось таким же юным и беззаботным, как до того момента, когда она попала в плен. Мария говорила себе, что обязана отбросить печаль, забыть, что она изгнана из своей собственной страны, что маленького Джеймса держат от нее вдали и что, возможно, самые ужасные обвинения выдвигаются против нее.

Кушанья приготовили; она слышала веселые голоса слуг, снующих взад-вперед; она принюхивалась к знакомым запахам блюд. А когда накрыли стол в ее апартаментах, все обитатели замка собрались там, и она принимала их как королева в своем собственном дворце. Она сидела в центре стола, и Ноллис настоял на праве подавать ей салфетку; лорд Скроуп и Маргарет смотрели на все с удовольствием.

Маргарет чувствовала себя неважно, так как приближались роды, и ее муж волновался, чтобы она не уставала, но она заявила, что счастлива присутствовать на празднике; а когда с едой было покончено, она сидела рядом с музыкантами, игравшими на лютнях, и наблюдала, как королева возглавляет танцующих.

Мария, раскрасневшаяся от танца, со слегка растрепавшимися каштановыми волосами, казалась в своем возбуждении очень юной девушкой. Наблюдавший за ней Ноллис подумал: «Как она легко забывает. Ей предназначено быть веселой. Когда же закончится это изнурительное дело?»

Пока они танцевали, прибыли посланники от Елизаветы, задержавшиеся из-за плохой погоды, с письмами к тюремщикам королевы Шотландии. Ноллис и Скроуп спустились вниз, чтобы принять их. Ноллис был поражен, прочитав письмо, адресованное ему; он даже перечитал его, надеясь, что ошибся.

Елизавета была недовольна тюремщиками Марии. Они проявили чрезмерную снисходительность к их узнице и потворствовали планам ее замужества. Поэтому Елизавета решила отстранить их от возложенных на них обязанностей. Им следовало подготовиться к препровождению королевы Скоттов в замок Татбери, где граф и графиня Шрусбери станут ее новыми надсмотрщиками.

— Татбери! — пробормотал Ноллис. Он подумал об этом мрачном стаффордширском замке, одном из самых неуютных мест, которые он когда-либо видел, без дымоходов, так помогавших в замке Болтон согревать огромные апартаменты в холодную погоду.

Ноллиса переполняла жалость к королеве Скоттов, которая полностью зависела от милости королевы Англии; но еще больше ему было жаль самого себя. Он прогневал Елизавету, а кто знает, чем это могло кончиться! Как он мог догадаться, что она так воспримет его попытку женить племянника на Марии? Джордж Карей был ее родственником, а она всегда была благосклонна к своим родственникам, особенно по материнской линии, поскольку родственники по отцовской линии могли вообразить, что имеют больше прав на трон, чем она.

В письме был постскриптум. Ноллис не имел права покидать Болтон, пока не переведут королеву Скоттов. Ему вменялось в обязанность препроводить ее в Татбери и передать в руки четы Шрусбери.

Он подумал о Кэтрин, своей жене, которая была так больна и звала его к себе. Письмо выпало у него из рук, и он сидел, уставившись перед собой. Скроуп встревожен так же, как и он.

— Но Татбери… в такую погоду! — сказал Ноллис. — Мы не можем двинуться туда, пока бушует вьюга. Это слишком опасно.

— Татбери, — произнес Скроуп, будто повторяя урок.

— Я полагаю, она пишет вам то же, что и мне: нас освобождают от этой миссии и она передается чете Шрусбери.

— Да, — проговорил Скроуп, находясь словно в дурмане, — она пишет мне об этом. Но… как я могу везти ее? Как она может ехать сейчас?

— Нам следует подождать, пока погода немного улучшится, — сказал Ноллис. — Королева заупрямится. Помните, как трудно было заставить ее переехать из Карлайла.

— Я думал о Маргарет…

— Маргарет!

Скроуп постучал пальцами по письму Елизаветы.

— Королева приказывает, чтобы Маргарет немедленно покинула Болтон. Она надеется услышать, что она уехала до Рождества.

— Но в ее положении!

В глазах Скроупа сверкнул гнев.

— Она подозревает Маргарет в способствовании заключения брака между королевой Скоттов и Норфолком; поэтому она пишет, что, беременная Маргарет или нет, она обязана немедленно покинуть Болтон.

— Но куда… — начал Ноллис.

Скроуп в отчаянии развел руками.

— Я не знаю. Я не могу придумать. Но если я не хочу еще больше прогневить королеву, я должен тотчас заняться поисками жилища для Маргарет.

Снаружи выл ветер. Ноллис думал о своей жене, которая была опасно больна и просила приехать; а Скроуп — о своей, которая очень скоро должна произвести на свет ребенка. Елизавета говорила им, что они не должны предпочитать свои личные дела их обязанностям перед ней. Им не нужно было напоминать, каким безжалостным мог быть гнев Тюдоров!

Они не вернулись к праздновавшим день рождения. Ноллис тихо произнес:

— Не стоит говорить ей сегодня, что ее переводят в Татбери. Это можно сделать и завтра.

— Татбери! — вскрикнула Мария, переводя взгляд со Скроупа на Ноллиса. — Я не могу ехать в Татбери в такую погоду!

— Это приказ нашей королевы, — ответил Скроуп. Мария заметила его отрешенный взгляд, серое лицо и решила, что он испугался, поскольку это означало, что он не справился с возложенной на него задачей и ответственность за нее передается другим.

— Я отказываюсь, — резко ответила Мария. — Я думаю, иногда ваша королева забывает, что я — королева Шотландии.

Ноллис уныло смотрел на нее. Что значит титул для Елизаветы! Ее волнует только то, чтобы выполнялись ее желания.

— Некоторое время мы можем ссылаться на плохую погоду, — ответил Скроуп. — Но мы должны начать подготовку к отъезду.

— Я слышала, что Татбери — одно из самых мрачных мест в Англии и что Болтон полон удобств по сравнению с ним.

— Вряд ли многое будет сделано, чтобы обеспечить комфорт вашему величеству.

— Я отказываюсь пускаться в путь до окончания зимы, — сказала королева.

Ни Скроуп, ни Ноллис не пытались советовать ей; они оба размышляли над собственными проблемами.

Позже в тот день Мария узнала причину немилости Елизаветы. Одна из служанок леди Скроуп пришла к Марии и спросила, не может ли она пройти в апартаменты ее хозяйки, поскольку та чувствует себя слишком плохо, чтобы прийти к ней.

«Роды еще не могли начаться, — подумала Мария. — Еще слишком рано». Она поспешила в спальню леди Скроуп и увидела ее лежащей в постели.

— Маргарет! — воскликнула Мария. — Неужели?

— Нет, — ответила Маргарет. — Но у меня плохие новости. Я вызвала недовольство Елизаветы, и в качестве наказания меня изгоняют из Болтона.

— Изгоняют! Но вы не можете уехать отсюда в такую погоду в вашем состоянии.

— Таков ее приказ. Я должна уехать немедленно.

— Куда?

— Мы не знаем. Но ее величество настаивает, чтобы я уехала, возможно, потому, что не желает, чтобы мы были вместе. Она услышала о нашей дружбе и…

— Какая она безжалостная! — воскликнула Мария. Она испытывала большее негодование за ужасное обращение с Маргарет Скроуп, чем за несправедливость по отношению к ней самой.

— Да, — отозвалась Маргарет. — Она не испытывает жалости, когда чувствует, что ее подданные делают что-либо против нее. Она, должно быть, узнала, что я передаю вам известия от моего брата.

— Но это чудовищно. Я не вынесу этого. Вы должны остаться здесь, Маргарет. Вы должны родить ребенка здесь, как вы планировали.

Маргарет подняла руку и коснулась своей шеи.

— Я не намерена терять голову, — сказала она, грустно улыбнувшись.

— О, Маргарет, Маргарет, как она может быть такой жестокой?!

— Вы не знаете ее, если можете спрашивать об этом, — с горечью ответила Маргарет. — Я должна ехать. — Она вдруг затихла с безмятежностью беременной женщины. — Я клянусь, мой ребенок появится на свет так же легко в любом месте, как если бы это произошло здесь.

— Но поездка! Я слышала, что дороги почти непроходимы.

— И тем не менее так должно быть, ваше величество.

— Тогда мы должны попрощаться, Маргарет?

— Боюсь, что так.

— Вы знаете, что я должна поехать в Татбери?

— Знаю. И это означает, что вы переходите под охрану Шрусбери. Но мы встретимся снова… скоро. Мой брат не забудет, и однажды…

Мария не ответила. Она смотрела на Маргарет, и ее возмущение было настолько велико, что она не могла говорить. Она думала обо всех ошибках, которые совершила как правительница Шотландии, и о коварной Елизавете, которая была сообразительной и, если оказывалась в щекотливой ситуации, умудрялась выскользнуть с гениальностью прирожденного государственного деятеля.

Какими скверными были эти дни перед Рождеством! Марии очень не хватало Маргарет Скроуп, которую перевезли в жилище всего в двух милях от замка. Плохая погода и состояние леди Скроуп не позволяли ей навестить королеву. Несколько успокаивало то, что лорду Скроупу удалось найти для жены пристанище не так далеко.

Мария не могла узнать, что происходило в Вестминстере, так как вьюга задерживала посыльных, а возможно, ее друзья, которые были в курсе событий, не хотели рассказывать ей, что проклятые письма из шкатулки были предъявлены и слушалось дело против нее, поскольку такова была воля Елизаветы.

Только один случай озарил эти мрачные дни. Это произошло, когда посыльный все же добрался в замок и привез ей письма от графа Нортумберлендского.

Нортумберленд был обращен в католическую веру, и когда до него дошли слухи, что существует план брака Марии с протестантом Норфолком, он стал делать все возможное, пытаясь предотвратить это. Недавнее заигрывание Марии с протестантской религией насторожило его; но оно длилось недолго, и она не раз говорила, что каждый человек должен молиться Богу в соответствии со своей совестью и когда она вернется к управлению своей страной, то постарается проследить, чтобы это стало законом.

Нортумберленд стремился не только освободить Марию, но и вернуть Англию под управление папы римского; и он был убежден, что лучше всего это можно сделать, заключив брак между Марией и Филиппом II, королем Испании. Некоторое время граф вынашивал этот план в голове, затем связался с Филиппом. Однако к тому времени Филипп женился вторично и предложил заключить брак между Марией и его незаконорожденным братом доном Хуаном Австрийским, который был не только привлекательным мужчиной, но и национальным героем.

Мария изучила письма от Нортумберленда с его прожектами, и хотя она уже решила, что ее следующим мужем станет герцог Норфолкский, так восхваляемый своей обожаемой сестрой, что Мария начала видеть его глазами Маргарет, она могла понять преимущества брака с решительным героем, который не успокоится, пока не отвоюет ей ее королевство.

Но письма Маргарет вернули ей воспоминания об их разговорах, и Мария написала Нортумберленду, что ему следует сказать королю Испании, что поскольку в данный момент она находится в руках Елизаветы, то не имеет права заключать брачный договор; и для того, чтобы это стало возможным, она просит помочь ей вернуть трон Шотландии.

К беспокойству Маргарет прибавилось еще одно: не было вестей от Вилли Дугласа, а они уже давно должны были прийти.

Рождество в замке Болтон прошло грустно.

Стало немного теплее, и кое-где на дорогах снег начал таять.

Пришли письма от епископа Росского. Он сообщал Марии, как проходит конференция, и это было безрадостное чтение. Но был один факт, встревоживший ее больше, чем все остальное: епископ не упоминал Вилли Дугласа.

Мария тотчас написала епископу, прося его навести справки насчет Вилли, и спустя неделю вновь получила от него известия. Вилли видели в Лондоне; он получил паспорт от имени королевы, но с того дня его больше никто не видел. Спрашивали там, где он остановился, но он туда больше не приходил; его хозяин возмущался, потому что Вилли остался должен ему. Епископ написал, что уплатил этот долг и что ведутся дальнейшие поиски.

Теперь Марии действительно стало не по себе; она чувствовала, что с Вилли случилось какое-то несчастье. Было известно, что он весьма хитроумно помог ей бежать с Лохлевена; не решил ли кто-то, что он слишком резвый мальчик, чтобы позволить ему ездить по делам королевы?

Елизавета написала письма Скроупу и Ноллису, выражая свое недовольство. Она отдала приказ перевести королеву Скоттов в Татбери и не могла понять, почему произошла задержка. Ноллис сообщил ей, что задержка вызвана плохим состоянием дорог и тем, что нет лошадей. Елизавета ответила, что лошадей следует занять у соседей и тронуться в путь, как только дороги достаточно просохнут для проезда. Она добавила, что хорошо информирована о состоянии дорог и недовольна медлительными слугами.

— Больше нельзя задерживаться, — сказал Ноллис Скроупу.

Скроуп надеялся, что его ребенок родится до того, как им придется выехать в Татбери, но ему пришлось согласиться с Ноллисом, что надо заканчивать приготовления. Они оба и так уже были в немилости. Если они и дальше рискнут ослушаться королеву, то у них могут возникнуть серьезные неприятности.

Через несколько дней жена благополучно родила Скроупу сына, и его тревоги слегка улеглись, Ноллису повезло меньше.

Когда в замок пришло известие, что его жена умерла, он заперся в своей комнате и несколько дней не выходил. Его больше не волновало, что будет с ним; временами он ненавидел Елизавету, которая запретила ему быть у постели умирающей жены, и он боялся, что если заговорит с кем-нибудь, то даст волю своему гневу и окажется обвиненным в предательстве.

Он вышел из комнаты покорившимся судьбе. Лицо его выражало такую горечь, что Мария это заметила и поняла. Она глубоко сочувствовала ему и сознавала: «Он такой же пленник этой черствой женщины, как и я сама».

— Мой дорогой сэр Френсис, — сказала Мария, — если бы я могла сделать хоть что-нибудь, чтобы утешить вас.

— Вы так добры, ваше величество, — безучастно ответил он.

— По крайней мере вы знаете, что она больше не страдает.

Он отвернулся, потому что скорбь, охватившая его, мешала говорить.

— А вы писали королеве, прося разрешения поехать к ней? — осторожно спросила она.

— Какой теперь в этом смысл? — произнес он.

— Вам хотелось бы похоронить ее? — спросила Мария. Ноллис кивнул.

— Я должен написать ей, — сказал он — Благодарю, ваше величество, за сочувствие.

Он посмотрел на прекрасное лицо королевы Скоттов и увидел слезы в ее глазах; он был настолько тронут, что смог только отвернуться и уйти.

Ответ Елизаветы был резким. Ноллис должен выполнять свои обязанности, пока королева Скоттов не будет благополучно передана в руки ее новых охранников в Татбери; и она удивлена, что эта миссия еще не выполнена.

Ноллис не мог поверить, что она отказала ему и в этом. Но ее слова не оставляли сомнений.

— Ну ладно, — проговорил он, — какое это теперь имеет значение? Что вообще имеет значение?

Сетон и Мария смотрели на заснеженный ландшафт.

— Нам осталось недолго любоваться этим пейзажем, — сказала Мария. — Мы будем скучать по нему. Здесь так красиво. О, Сетон, мы едем дальше в глубь Англии. Каждая миля к югу удаляет нас от Шотландии.

Сетон молчала. Она ничем не могла ее успокоить. Как и ее госпожа, она начинала понимать, что королева Англии чрезвычайно искусна в двойной игре. Наконец она произнесла:

— Может быть, тот замок меньше похож на крепость, чем этот.

— Я не сомневаюсь, что нас будут хорошо охранять. И я потеряю Ноллиса и Скроупа.

— Но вместо них будут граф и графиня Шрусбери, которые могут стать вашими настоящими друзьями. Ваше величество умеет находить друзей.

— Давай надеяться, что я найду друга, который поможет мне вернуть мое королевство. Но говорят, что Татбери — один из самых мрачных замков в Англии.

— Мы сделаем все возможное, чтобы вам было в нем уютно; нам это неплохо удалось здесь.

Прибыл посыльный с письмом из Лондона. Местонахождении Вилли оставалось загадкой. Однако, писали ей, есть человек, который мог бы узнать, что случилось с ним, скорее, чем шотландцы, к которым в Лондоне относятся с подозрительностью. Этот человек — французский посол Бертран де Салиньяк де ла Мот Фенелон. Друзья Марии в Лондоне рассказали ему об этом деле, но если она сама напишет ему, то, возможно, он удвоит свои усилия.

Мария сказала:

— Мне следует написать немедленно. Я не могу спать спокойно, пока не узнаю, что случилось с Вилли.

Стоял конец февраля, когда Мария готовилась покинуть замок Болтон. Было ужасно холодно, и дороги были едва проходимы. Продвижение будет весьма замедленным, но Елизавета становилась все более нетерпеливой, и ни Скроуп, ни Ноллис больше не осмеливались задерживаться.

Пока велись последние приготовления, пришло послание от французского посла. Прочитав его, Мария побледнела и позвала Сетон.

— Это о Вилли?

Мария кивнула.

— Они не…

Мария улыбнулась.

— О, нет… Он жив. Но он в тюрьме на севере Англии. Должно быть, его арестовали, как только он получил паспорт.

— И все это время он находился в тюрьме. Что станет с бедным Вилли?

— Его освободят. Я буду настаивать на этом. Я не успокоюсь, пока его не освободят. Что он сделал, кроме того, что был верным подданным своей королевы!

— Вы думаете, что-то можно предпринять?

— Да, через Фенелона. Елизавета не захочет, чтобы французы знали, что она бросает в тюрьму моих подданных только за то, что они являются моими сторонниками. Говорю тебе, я не успокоюсь, пока Вилли не освободят.

— А потом?

— А потом, — твердо сказала Мария, — он останется со мной до тех пор, пока не сможет без риска присоединиться к Джорджу во Франции. Фенелон должен сделать это для меня.

Мария села за стол и написала пылкое послание королю Франции, которое, как она знала, не могло не тронуть сердце Шарля. Она напомнила ему о тех далеких днях, когда они все были счастливы вместе. Сейчас она просила его о помощи, потому что его посол мог легче, чем кто-нибудь другой, добиться освобождения одного из ее самых верных слуг. Она умоляла короля Шарля помочь в этом деле. Освобождение Вилли Дугласа было самой большой услугой, о которой она могла просить его. Она знала, что он даст указание своему послу, чтобы он обязательно справился с этим делом.

Она запечатала письмо и отправила его; затем написала еще одно — де ла Моту Фенелону.

Больше она ничего не могла сделать и поэтому продолжила приготовления к отъезду.

Королева Англии была довольна исходом конференции. Ничего не было четко установлено, но облик Марии был полностью очернен. А именно на это Елизавета и надеялась. Она сама заявила, что не могла принять ее, не запятнав свою репутацию. Все делалось так, чтобы не было доказано ничто порочащее преданность и честь Морэя и его сторонников, и ничто не было достаточно доказано против королевы Скоттов.

Дело зашло в тупик. Но Елизавета получила основание не принимать свою кузину при дворе. Морэй мог вернуться в Шотландию и спокойно оставаться регентом. Это все оказалось прекрасным примером канители, такой, какой желала Елизавета.

Мария должна была остаться в плену, поскольку Елизавета никогда не могла бы успокоиться, если бы персона, столь явно претендующая на английский трон, и, несомненно, законнорожденная, пребывала на свободе. Образ Марии, королевы Скоттов, которую провозглашают королевой Англии — как она однажды осмелилась себя назвать, живя во Франции, — до сих пор преследовал Елизавету во сне. Поэтому было так приятно представлять ее в изнурительных переездах из одного мрачного замка в другой.

Итак, очень холодным днем в середине зимы кавалькада покинула замок Болтон. Марию везли в одноместной карете по ужасным дорогам, зачастую обледенелым и опасным. Она настаивала на карете для леди Ливингстоун, которая была нездорова и неспособна к путешествию. Но было бесполезно о чем-то просить. Было ясно приказано, что не должно быть больше никаких оправданий.

Пошел снег, засыпающий карету и капюшоны дам, ехавшим верхом на лошадях.

Мария закрыла глаза и жаждала добраться до Татбери. Но думая об этом, она спрашивала себя: «А что же дальше? К чему приведет ее это новое путешествие по дороге ее несчастий?»

Глава 6

Татбери

Элизабет, графиня Шрусберийская, пришла в восторг, услышав, что ее муж назначен новым надзирателем королевы Скоттов. Она была убеждена, что это знак благосклонности Елизаветы, а для графини это очень много значило.

Она суетливо носилась по замку Татбери, отдавая указания, и сама проверяла их исполнение. Все в замке — даже граф — испытывали благоговейный трепет перед ней. Графиня (Бесс Хардвик, как ее зачастую называли, была дочерью Джона Хардвика Хардвикского из Дербишира) даже в свои пятьдесят лет оставалась столь же красивой, как и энергичной. Она вышла замуж за графа всего около года назад, но он уже понял, кто хозяин в доме. До него у нее уже было три мужа, которые находили ее стимулирующей партнершей. Она испытывала полное счастье до тех пор, пока могла поступать по- своему; а так как она изо всех сил стремилась приумножить состояние сыновей, дочерей и мужей и весьма преуспевала в этом, все они были готовы передать руководство своими делами в ее могущественные руки. Ее отец часто говаривал: «Нашей Бесси следовало родиться мужчиной». Сама Бесс не соглашалась с этим. Она не считала, что ее пол является помехой. Возможно, она обладала мужским умом, но была убеждена, что ее женское тело должно не мешать, а только способствовать ее честолюбивым помыслам.

Она была достаточно умной, чтобы понять, почему королева выбрала это место для Марии: несомненно, потому, что она была уверена, что ее сопернице слишком роскошно живется в Болтоне.

В замке было холодно. Энергичная Бесс почти не замечала этого, но она не могла удержаться, чтобы не вынашивать планы улучшения этого жилища. Строительство было ее страстью. Хотя было намного интереснее строить новые дома, чем пытаться исправлять старые. В настоящий момент ее самым амбициозным творением стал замок в Четсуорте. Она светилась от гордости, думая о своих достижениях там, и стремилась повторить их. Бесс никогда не желала жить спокойно. Она спешила добавить к своим владениям еще несколько подобных замков, прежде чем умрет. Не то чтобы она думала о смерти. Если бы она не была столь практичной и преисполненной здравого смысла, она могла бы заявить, что бессмертна. Поскольку это было бы абсурдом, так как даже Бесс являлась всего лишь живым человеком, она удовлетворялась тем, что вела себя так, как если бы была бессмертной.

Сейчас она размышляла, какой прием следует оказать королеве Скоттов. Она знала, что Джордж предоставит это на ее усмотрение. Но это было деликатное дело, поскольку королева Елизавета отстранила Ноллиса и Скроупа за слишком любезное обращение с плененной королевой. Следовательно, Шрусбери не должны пытаться превзойти Ноллиса и Скроупа. С другой стороны, королева Скоттов не являлась обычной узницей, а судьба королей и королев может меняться в мгновение ока. Никогда не следует забывать, повинуясь желаниям королевы Англии, что в один прекрасный день королева Скоттов может вернуть себе не только свой трон, но и трон Елизаветы.

— О да, — сказала Бесс Джорджу, — это действительно деликатное дело. Предоставь его мне.

Она решила осторожно подружиться с Марией, но в то же время дать ей понять, что подчиняется воле королевы Англии. И любое подозрительное поведение со стороны Марии должно быть тотчас доведено до сведения Елизаветы, но остальным знать об этом не следует. Шрусбери должны извлечь максимальную выгоду из этой новой миссии; ведь ответственность ложится на Бесс Хардвик!

Бесс с удовлетворением оглядывалась на свои триумфы, достигнутые благодаря холодному уму и целеустремленности. Дочь Джона Хардвика в четырнадцать лет вышла замуж за Роберта Варлоу. Роберт, нежный мальчик примерно такого же возраста, оказался слишком юным для брака, и его хватило ненадолго. Он оставил ей большое состояние. Она наслаждалась своей независимостью и снова вышла замуж только через шестнадцать лет — на сей раз за сэра Вильяма Кавендиша, который был на тринадцать лет старше ее и уже дважды женат до этого. Годы жизни с Кавендишем стали счастливыми. Бесс научилась одновременно очаровывать и руководить — редкое сочетание, но и она была редкостной женщиной. Она внушила

Кавендишу свою страсть к зодчеству, и они вместе планировали Четсуорт. (Правда, он умер до завершения строительства, и ей пришлось заканчивать самой.) Строительство этого замка приносило ей большую радость.

Только от Кавендиша у нее родились дети, и она была благодарна ему за это. Больше созданий, которым можно управлять и для которых строить планы! У нее было три сына и три дочери, и она твердо решила, что они должны последовать примеру их матери и преуспеть в жизни. Старшим сыном был Генри, затем шли Вильям и Карл, а ее дочерей звали Франческа, Елизавета и Мария.

Она убедила Кавендиша продать его поместье на юге и купить землю в ее родном Дербишире. Он сделал это, и в результате началось строительство Четсуорта.

Но Кавендиш умер, и она взяла в мужья сера Вильяма Сен Ло, рыцаря Глостерширского, проявившего себя желающим — и даже жаждущим — быть управляемым своею женой, так же как и ее предыдущие мужья. По правде говоря, были кой-какие неприятные моменты в отношениях с его семьей, которая считала ее властной женщиной, желавшей делать все по-своему. Бесс смотрела на них сквозь пальцы; ее мало волновали их насмешки; для нее имело значение только то, что Сен Ло был послушным, нежным и обожающим мужем.

Когда он умер, все его богатые владения достались ей, и это тоже раздражало его родственников, но их враждебность совсем не трогала Бесс, поскольку теперь она стала одной из самых богатых женщин в Англии. Вполне естественно, что она принялась искать себе в мужья кого-нибудь из основных пэров королевства и нашла Джорджа Талбота, графа Шрусберийского, который ей очень понравился.

Джордж Талбот вел себя так, как только могла желать Бесс. Он настолько стремился к их браку, что она позволила себе притвориться слегка равнодушной и держать его на поводке. В результате до того, как состоялась их свадьба, она устроила два прекрасных брака для своих детей. Ее старший сын Генри женился на леди Грейс Талбот, младшей дочери графа Шрусбери. Но Бесс никогда не успокаивалась, пока видела, что можно извлечь дальнейшие выгоды для своей семьи; а поскольку у Джорджа Талбота имелся неженатый сын, то почему бы ему не выбрать в жены одну из ее дочерей. Гильберт Талбот, второй сын Шрусбери, вступил в брак с Марией, младшей дочерью Бесс. Очень удачная связь фамилий. Отпраздновав эти два брака, Бесс грациозно отдала свою руку Шрусбери, еще больше укрепляя этим семейный союз, удовлетворяющий страсть Бесс устраивать жизни других.

Королева Елизавета с благоволением отнеслась к союзу Бесс и Шрусбери, и, несомненно для того, чтобы показать свое одобрение, назначила их надзирателями королевы Скоттов. Поэтому Бесс, твердо намеренная продолжать пользоваться благосклонностью королевы, носилась по замку, отдавая указания.

Путешественники скоро должны были приехать; вряд ли суровая погода может задержать их. Она взобралась по лестнице к тем апартаментам, которые предназначались для королевы и были расположены в стороне от остальных.

— Хм! — пробормотала она с мрачной улыбкой, поскольку они представляли собой две крошечные комнаты, весьма скудно меблированные. Там, где дождь протекал через дырявую крышу, на стенах виднелись следы сырости; а поскольку не было ни гобеленов, ни портьер, чтобы прикрыть трещины в стенах, общее впечатление было удручающим. Даже Бесс слегка пробрала дрожь, хотя она не была изнеженной.

Воздух в этой камере трудно было назвать свежим. От туалета, находившегося прямо под окном, исходила вонь, которая становилась невыносимой по субботам, когда туалет чистили. «Мария скоро привыкнет к этому», — решила Бесс.

Королева Елизавета знала, что представляет собой замок Татбери, и не случайно приказала, чтобы Марию перевели именно сюда. «У нее будет прекрасный вид на окрестности», — сказала себе Бесс. Какой вид? Ну, королева, глядя из окна, увидит болота; правда, их нельзя назвать полезными для здоровья, ибо сырость Татбери в какой-то мере определялась ими, зато река Дав выглядела весьма очаровательно, и Бесс находила ее приятной, потому что могла через нее смотреть на свой любимый Дербишир.

Бесс подошла к окну. Запах туалета заставил ее слегка отпрянуть, но она успела заметить вдалеке группу всадников и карету. Вероятно, в карете едет королева. Наконец-то они добрались до Татбери.

Бесс вышла из комнаты и поспешила вниз, в холл. Она увидела одну из служанок, собиравшуюся войти в комнату, и окликнула ее:

— Иди сюда, девушка.

У девушки был испуганный вид, но это понравилось Бесс. Именно так должны были реагировать слуги, когда она обращала на них внимание.

— Иди сюда! — повторила она.

Девушка застенчиво приблизилась к своей госпоже и смущенно сделала реверанс. На щеках у нее вспыхнул румянец, окрасивший их в цвет персика. Она была пухленькой и весьма привлекательной, больше, чем это нравилось Бесс в ее служанках.

— Ты — Элеонора Бритон, — сказала она, поскольку ввела в правило для себя знать имена даже самых ничтожных слуг, требуя отчета об их работоспособности или об отсутствии таковой от тех, кому она поручала старшинство над ними. Эта Элеонора Бритон была новенькой, из числа, слуг, нанятых дополнительно к приезду королевы.

— Да, госпожа.

— А почему ты не на кухне?

— Моя… госпожа, — пролепетала девушка, — меня послали приготовить одну из комнат для сопровождающих королеву.

— Понятно. Надеюсь, милорд граф в своей спальне. Сейчас же пойди к нему и скажи, что королева скоро подъедет. Я видела ее свиту менее чем в полумиле отсюда.

Элеонора Бритон сделала еще один реверанс и умчалась со всех ног, радуясь возможности ускользнуть. Одной из главных задач персонала, как мужчин, так и женщин, было не попадаться на глаза хозяйке дома, а когда им это не удавалось, они редко обходились без выговора.

Элеонора поспешила в апартаменты графа. Когда она постучала, он приказал ей войти, и она застала его дремлющим в кресле. Он предпочел бы вытянуться на постели, но Бесс не одобряла, когда он спал днем. Эта была привычка лентяев, и Бесс, которая никогда не лентяйничала, порицала эту привычку У Других.

Девушка присела в реверансе.

— Прошу прощения, милорд, — произнесла она, — но госпожа сказала… что вы должны…

Она запнулась, потому что ей показалось неправильным, что благородный граф получает приказы от своей жены.

Джордж Талбот понял чувства девушки и слегка улыбнулся. Она сразу показалась ему смышленой и восприимчивой девушкой, и он посмотрел на нее с интересом, заметив румянец на ее щеках, и то, какой нежной была ее кожа. Она была совсем юной, почти ребенком, моложе, чем его собственные дочери. Прелестное создание.

— Что приказывает миледи? — мягко спросил он.

— Милорд… госпожа заметила свиту королевы. Она говорит, что они менее чем в полумиле отсюда.

— Правда? — переспросил он. И подошел к девушке, улыбаясь. Она сделала глубокий реверанс и произнесла испуганным голосом:

— Что прикажете, ваша светлость?

— Знайте, что вы не должны бояться, — сказал он. — Вам нечего бояться.

Затем он удивился, что сказал такое служанке; это прозвучало совершенно необычно. Неужели потому, что она, казалось, извинялась за то, что принесла одно из властных указаний Бесс? Или оттого, что он понял, насколько ее напугала встреча с Бесс? Или это вырвалось у него, потому что она выглядела такой юной и прелестной в своем смущении? Повинуясь порыву, он спросил:

— Как тебя зовут? Мне кажется, я не видел тебя раньше.

— Элеонора Бритон, милорд.

— Ступай, Элеонора. Я скажу графине, что ты передала мне ее указание.

— Благодарю вас, милорд.

Она скользнула по нему взглядом и поспешила прочь.

Граф спустился в холл, где его жена уже готовилась приветствовать королеву Скоттов.

Приближаясь к Татбери, Мария чувствовала себя подавленно. Это было утомительное и скучное путешествие, длившееся восемь дней. Но и оно не обошлось без приключений. Пока они тащились по этим обледеневшим дорогам, леди Ливингстоун, которой нездоровилось еще до отъезда, стало еще хуже; а что касается Марии, то у нее окоченели руки и ноги, и когда она попыталась пошевелить ими, то испытала мучительную боль.

Первую ночь они провели в Рипоне, а поскольку Мария и леди Ливингстоун чувствовали себя очень плохо, то не смогли тронуться в путь на следующий день. Ноллис и Скроуп, уверенные, что если они задержатся еще дольше, то Елизавета обвинит их в сознательном затягивании путешествия, в которое они не хотели отправляться вообще, заверили Марию, что не могут дать ей больше одного дня на отдых.

Но все-таки целый день был в ее распоряжении, и Мария села писать письма в комнате, отведенной для нее. Вторую ночь в Рипоне она провела, прислушиваясь к завыванию ветра, в ужасе от необходимости продолжать путешествие на следующий день.

Когда кавалькада тронулась из Рипона в Уэтби, Марию поразил нищий, бросившийся наперерез карете и начавший просить милостыню. Ноллис и Скроуп нахмурились, и охранники уже собирались оттащить его, но Мария не позволила, сказав: «Господь знает, как мы страдаем, но все же мы радуемся хоть малейшему комфорту. Мне жаль тех, у кого нет дома в такие дни, как этот». Она обратилась к нищему:

— Добрый человек, мне почти нечего предложить тебе, но я бы дала, если бы имела еще что-нибудь.

Пока она доставала монету из кошелька, нищий приблизился и прошептал ей на ухо голосом, вовсе не похожим на хрип нищего, так что Мария чуть не выдала свое удивление:

— Ваше величество, я здесь по приказу милорда Нортумберленда. Он просит вас не падать духом. Он просил меня передать, что свяжется с вами в Татбери. У него есть планы… и влиятельные люди готовы поддержать его.

Дух Марии всегда легко поднимали эпизоды, подобные этому. Она украдкой сняла золотое с эмалью кольцо и сунула его в руку человека со словами:

— Передайте его вашему господину. Скажите, что я буду ждать, когда он выполнит свое обещание.

Посланник Нортумберленда отошел от кареты, а Мария до конца дня почти не ощущала неудобств, твердя себе, что благодаря тому, что у нее благородные и влиятельные друзья как в Англии, так и в Шотландии, ей недолго оставаться узницей.

Но позже, когда они прибыли в замок Понтефракт, где им предстояло провести ночь, даже воспоминание о посланнике Нортумберленда не могло развеять тоску, которая охватила Марию, оказавшуюся на месте трагедии. Глядя на высокие стены с семью башнями, на глубокий ров, на навесную башню и подъемный мост, она не могла унять дрожь при мысли о Ричарде II.

— О, Сетон, — сказала она, когда их разместили в приготовленных для них апартаментах, — мне бы не хотелось долго задерживаться в этом месте. Я предпочла бы остаться на холодном ветру, чем жить в этих стенах.

— Ваше величество, вам следует вести себя осторожнее, чтобы не выдавать резкую смену вашего настроения, иначе…

Мария закончила за нее:

— …Иначе моя добрая кузина, моя дорогая сестра может пожелать оставить меня узницей здесь. Ты права, Сетон. Мне следует быть осторожнее.

Мария провела беспокойную ночь в этих стенах. Ей снилось, что ее бросили в ужасную подземную тюрьму с люком вместо входа, из которой побег невозможен.

Побег! Теперь она постоянно думала об этом. А в ту ночь к ней явился призрак Ричарда II, нашедшего загадочную и кровавую смерть в этих стенах, который советовал ей бежать из этой тюрьмы или из любой другой, в которую английская королева захочет заключить ее.

Как она обрадовалась возобновлению путешествия; но на нее вновь напала депрессия, когда в Ротереме болезнь леди Ливингстоун усилилась и все согласились, что она не может ехать дальше. А так как Скроуп и Ноллис больше не осмеливались задерживаться, то леди Ливингстоун оставили там, а остальные двинулись дальше.

У Марии раскалывалась голова; ее руки и ноги окоченели и причиняли ужасную боль; но она была способна ехать, и этого было достаточно.

Всю дорогу и следующую ночь в доме возле Честерфилда ее мысли были с ее дорогой подругой, леди Ливингстоун. После пребывания в Понтефракте эта остановка показалась приятной вдвойне, поскольку здесь они расположились в простом деревенском доме с доброй хозяйкой, леди Констанцией Фольямб, которая старалась как можно удобнее устроить королеву Скоттов. Наутро Мария попрощалась с леди Фольямб, тепло поблагодарив ее за гостеприимство и сказав, что ей бы очень хотелось подольше оставаться у нее в гостях.

— Наш дом всегда в вашем распоряжении, ваше величество, — сказала ей леди Констанция с выражением сострадания на лице. Она знала, что ждет королеву в Татбери.

Мария увидела замок издалека. Расположенный на гребне холма из красного песчаника, он выглядел внушительно. Королева поняла, что он почти неприступен, поскольку был окружен широким и глубоким рвом, как настоящая крепость. Подъезжая, она не могла унять дрожь, и не только от холода.

Путешественники проехали подъемный мост. Это был единственный въезд в замок, и Мария заметила, что бежать отсюда будет трудно из-за артиллерии в надвратных башнях. Это заставило ее мысли вернуться к Вилли Дугласу. Она подумала, где он сейчас и сможет ли когда-нибудь приехать к ней в Татбери. «Если бы он был со мной, в эту минуту, — думала Мария, — уже начал бы обдумывать план побега».

Граф и графиня Шрусбери ожидали ее. Королева с облегчением заметила, что у графа доброе лицо и он слегка смущен тем, что вынужден принимать ее в качестве узницы. Ему было около сорока. Его жена показалась Марии лет на десять старше мужа. Эта женщина была, несомненно, красива, но в ее чертах проскальзывала некая настораживающая суровость. Когда они подошли с поклонами и реверансами, Мария поняла, что графиня не из тех женщин, с которыми ей хотелось бы подружиться.

— Надеюсь, вашему величеству будет удобно в Татбери, — почти извиняющимся тоном произнес граф.

— Мы позаботимся, чтобы вашему величеству было удобно в Татбери, — быстро подтвердила графиня.

— Благодарю вас обоих. Путешествие было долгим и утомительным, и я очень устала.

— Тогда разрешите мне проводить вас в ваши апартаменты, — сказала графиня. — Там вы сможете немного отдохнуть, и я могу прислать еду в вашу комнату.

— Вы очень добры, и буду вам признательна, — ответила Мария.

Графиня поднялась с Марией по холодной каменной лестнице. Королеве отвели две комнаты, одна над другой, соединяемые короткой винтовой лестницей. Мария с отвращением оглядела нижнюю комнату. Она заметила треснувшие сырые стены и сразу же почувствовала, как там холодно.

— Может быть, вашему величеству больше понравится комната наверху, — живо сказала графиня.

Они поднялись по лестнице. Мария увидела сводчатый потолок со следами сырости и тонкие струйки воды, стекавшие по стенам. Она почувствовала, как сквозь плохо подогнанный оконный переплет дует ледяной ветер. Она подошла к одному из небольших окон в толстых стенах, взглянула на унылые заснеженные окрестности и вдруг с отвращением сморщила нос.

— Откуда такой запах? — спросила она.

Бесс понюхала и озадаченно посмотрела на нее.

— Я не чувствую ничего необычного, ваше величество.

— Ужасно неприятно пахнет. Сетон, что это?

Сетон, смотревшая из другого окна, сказала:

— Ваше величество, кажется, туалеты находятся прямо под этим окном.

Мария выглядела больной, и она действительно плохо себя чувствовала.

— К запаху скоро привыкаешь, ваше величество, — успокоила ее Бесс.

— Я никогда не привыкну.

— Уверяю вас, ваше величество. Только советую по субботам, когда чистят уборные, держаться подальше от окон. В такие дни запах в самом деле сильный.

Мария закрыла глаза руками от ужаса, а Сетон повернулась к графине.

— Ее величество очень устала. Я собираюсь помочь ей лечь в постель. Будьте любезны, пришлите ей поесть.

Бесс кивнула.

— Если ее величество этого желает, то так оно и будет. Мы хотим, чтобы ей здесь было уютно.

Затем она вышла из комнаты. Мария не взглянула на нее; она изучала свою новую тюрьму, и сердце у нее сжималось от отчаяния.

В ту первую долгую ночь согреться было невозможно.

— О, Сетон, Сетон, — стонала Мария. — Это самое худшее из случившегося с нами.

Сетон накрыла ее всеми одеждами, которые смогла найти, и легла рядом с ней, надеясь согреть ее. Она заметила, как Мария дрожала во время путешествия, и ее беспокоило, что эта дрожь так и не утихала.

— Такая ужасная погода не может длиться долго, — успокаивала Сетон. — К тому же я думаю, что граф и графиня просто не успели подготовиться к вашему приезду.

— А я думаю, что они хорошо подготовились, Сетон. Сказать, что я еще думаю? Елизавета больше не притворяется, что я — ее гостья. Теперь я не кто иной, как государственная преступница. Ты видишь, им не нужно было специально готовиться к моему приезду. Меня можно поместить в сырые, холодные и ужасно пахнущие комнаты. Я ничего для них не представляю.

— Это не так, ваше величество. Я уверена, что если я поговорю с ними и скажу, что у вас должен быть хоть какой-то комфорт, то они будут рады помочь.

— У графа добрый вид, — согласилась Мария.

— У графини тоже, — добавила Сетон. — Она остра на язык, но я уверена, что у неё доброе сердце. Мне следует посмотреть, что можно будет сделать завтра. Тогда вы будете чувствовать себя лучше.

— О да, Сетон, мне будет лучше.

— Не забывайте о послании от Нортумберленда.

— Ты права, Сетон. У меня есть несколько добрых друзей в Англии. Норфолк не забудет меня. И Нортумберленд тоже.

— Завтра все будет казаться иначе, — сказала Сетон. Но они еще долго не могли уснуть.

На следующий день Мария чувствовала себя плохо и не могла встать с постели. У нее поднялась температура.

Сетон объявила, что королева будет отдыхать весь день. Ее женщины пришли к ней в комнату и повесили гобелены, которые они привезли с собой из Болтона. Их было недостаточно, чтобы прикрыть все треснувшие стены, но они придали немного уюта. Мария была рада, что они есть, а также тому, что видит своих женщин.

Ноллис и Скроуп зашли к ней попрощаться, и ей было очень жаль, что они уезжают. Она просила Скроупа передать наилучшие пожелания Маргарет. Ей было очень грустно видеть Ноллиса таким печальным. Бедный Ноллис! Ему не позавидуешь. Он потерял жену, которую любил, и в то же время лишился благосклонности королевы. Он был добрым тюремщиком; она это будет помнить всегда.

— Надеюсь, ваше величество, вы будете счастливы благодаря заботам графа и графини, — сказал Ноллис.

— Благодарю вас, — ответила Мария. — Вы, конечно, объяснили графу, что мне дозволены некоторые привилегии, например иметь собственных слуг, и что мои друзья могут навещать меня, когда приедут в Татбери.

Ноллис мрачно ответил:

— Боюсь, что граф заведет свои правила, ваше величество. Вы ведь знаете, что наши со Скроупом правила сочли неподходящими.

— И так весьма плохо жить в этой холодной, ужасной тюрьме, терпеть этот отвратительный запах. Не представляю, как я смогу продолжать сидеть здесь, если у меня отнимут и эти маленькие привилегии.

— Поговорите об этом с графом, — посоветовал Ноллис.

— Но не с графиней, — добавил Скроуп.

— Конечно, мне следует говорить с графом. Я полагаю, он — глава дома.

Скроуп и Ноллис обменялись взглядами, и Скроуп сказал:

— Я слышал, что Бесс Хардвик руководит всегда, где бы она ни оказалась.

Мария улыбнулась.

— Я убеждена, что смогу завоевать ее дружбу, — уверенно заявила она.

Скроуп и Ноллис удалились. Мария слышала, как они уезжали, но не подошла к окну, чтобы посмотреть на них. Она была слишком взволнованной, слишком утомленной и чувствовала, что у нее высокая температура.

В течение первой недели в Татбери Мария почти не вставала с постели. В конце недели жар спал. Она все еще плохо переносила сквозняки, но немного привыкла к запаху. Ее слуги приносили ей пищу, к которой она почти не притрагивалась, и старательно ухаживали за ней. Графа и графиню Мария видела редко и подумала, что те ждут, когда она встанет с постели. А возможно, они ждали указаний от Елизаветы.

Однажды, когда ветер стих, во двор въехало несколько тяжело нагруженных вьючных лошадей. Элеонора Бритон выбежала узнать, кто это.

Мужчина, спрыгнувший с мула, обратился к ней:

— Эй, девушка. Немедленно проводи меня к графу Шрусберийскому.

— А кто вы такие? — спросила Элеонора.

— Не твое дело, девушка. Делай что тебе говорят.

— Но я должна доложить, кто вы, — настаивала Элеонора.

— Тогда скажи, что мы приехали по поручению королевы.

Это произвело на Элеонору внушительное впечатление, и она побежала в замок, стремясь раньше всех известить графа о столь важных гостях. А то уже вышли несколько конюхов и принялись расспрашивать прибывших.

Элеонора прошла мимо апартаментов графини к комнате графа. С ним было намного проще разговаривать, потому что он был добрым человеком. Его улыбка говорила Элеоноре, что он всегда внимателен к ней, хоть она и являлась самой простой служанкой. Тогда как графиня… Каждый старался по мере возможности избегать разговоров с ней.

Граф сидел в своих апартаментах один, так что Элеоноре не пришлось передавать свое сообщение через кого-либо из его слуг.

— Милорд, — пролепетала она, — во дворе люди с навьюченными лошадьми. Они приехали по поручению королевы.

Граф подошел к ней и посмотрел на нее, как будто не расслышал, что она сказала.

— По поручению королевы, милорд, — повторила она.

— Они приехали тяжело груженными? — спросил он и внезапно улыбнулся. — Ах, если это то, чего я жду, то это очень приятно.

— Да, милорд.

Он протянул руку, как будто хотел прикоснуться к ее плечу, но передумал, и рука опустилась.

— Кое-что для удобства королевы, — проговорил он. — Бедная женщина, она так страдает от холода. Я послал за этими вещами, но не ожидал получить их так быстро.

Элеонора тоже улыбнулась. Приятно, что он поделился с ней этой тайной. Приятно и странно.

— Пойдем, — сказал он, — спустимся вниз и посмотрим, что они привезли, а потом, дитя, ты поможешь отнести эти вещи — если это то, что я думаю, — в апартаменты ее величества.

Он сделал ей знак идти впереди него. Она испытала странное ощущение, идя впереди графа и чувствуя его близко — очень близко за собой. Элеонора надеялась, что никто из слуг не увидит ее. А что, если бы увидела графиня!

Элеонора ускорила шаг и вскоре оказалась во дворе, где уже собралось несколько слуг. Они переговаривались меж собой, пока не увидели графа. Но они не догадались, что он спустился вместе с Элеонорой.

Граф попросил разрешения войти в апартаменты королевы.

— Я принес вашему величеству хорошие известия, — сказал он. — Я послал к ее величеству королеве Елизавете за вещами, которые позволят вам устроиться поудобнее. Могу я приказать, чтобы их принесли сюда?

— Это хорошие новости, милорд, — ответила Мария. — Пожалуйста, без колебаний несите их сюда.

Граф обернулся и знаком приказал слугам внести поклажу.

— Их привезли из королевского гардероба из лондонского Тауэра, как я думаю, ваше величество, и если это то, о чем я просил, я уверен, что они порадуют вас.

Мария позвала своих женщин, которые стали помогать разворачивать вещи, принесенные наверх. Там оказалось несколько гобеленовых портьер с каймой. Мария захлопала в ладоши.

— Я не могу дождаться, когда их повесят, — воскликнула она. — Они немного спасут от сквозняков.

Сетон развернула их и увидела, что они не только полезные, но и декоративные, изображающие историю Геркулеса. В следующем тюке оказались четыре пуховые перины с валиками под изголовье.

— Я согреваюсь от одного взгляда на них! — обрадовалась Мария.

И это было еще не все. Там было еще несколько гобеленов, на одном из которых были изображены страсти Господни; а кроме того, подушки, стулья и турецкие ковры. Были приложены даже крючки и зажимы для подвешивания гобеленов.

Лицо Марии светилось от радости, когда она обернулась к графу.

— Как мне отблагодарить вас? — спросила она.

Он улыбнулся.

— Ваше величество, меня удручало, что вы должны приехать в Татбери, который, как вы знаете, был слишком плохо меблирован, чтобы принимать вас. Когда я узнал, что вы скоро приедете, я попросил, чтобы эти вещи доставили для вас. Мне только очень жаль, что их везли так долго. Причина в плохом состоянии дорог.

— Конечно, мне теперь будет намного уютнее спать, — сказала она ему, — и за это я должна благодарить вас.

В этот момент взоры всех присутствующих устремились на дверь, остававшуюся открытой. Там стояла графиня. Мария обратилась к ней:

— Моя дорогая графиня, я благодарю вашего мужа. Я знаю, что должна поблагодарить и вас. Эти вещи придадут великолепный комфорт моему жилищу.

Графиня вплыла в комнату. Элеонора, наблюдавшая за ней, подумала: «Она ничего не знала. Он сделал это, не спросив ее».

Она не осмеливалась взглянуть на графа; она почувствовала, что увидит страх на его лице, а ей не хотелось этого видеть. Она подумала, что это — смелый поступок с его стороны, сделать такое, не сказав ей. Нужно быть храбрым, чтобы сделать что-то против ее воли.

— Я рада, ваше величество, что вы довольны, — сказала графиня, оглядывая гобелены, перины, ковры и мебель.

— Теперь все будет иначе! — вздохнула Мария. — Я уж думала, что не перенесу этого холода, если ничем не прикрыться от сквозняков.

— Я надеюсь, слуги делают все, что вам нужно?

— Да, благодарю вас.

— Тогда вы позволите нам с графом удалиться?

— Да, конечно.

Графиня посмотрела на графа ничего не выражающим взглядом.

Она сделала реверанс, а граф поклонился.

Когда они вместе выходили, Элеоноре хотелось шепнуть ему: «Не бойтесь ее. Вы же граф. Вам следует напомнить ей об этом».

Подойдя к своим апартаментам, Бесс обернулась к своему мужу. В тот момент она улыбалась, поскольку гордилась своей способностью всегда полностью контролировать свои чувства.

— Значит, вы послали к королеве за этим хламом? — спросила она.

— Я подумал, что эти вещи необходимы для удобства нашей гостьи.

— Я могу поклясться, что если бы ее величество считала это необходимым, то прислала бы их без всяких просьб.

— Она не знает, насколько Татбери лишен удобств.

Последовала небольшая пауза, в течение которой Шрусбери думал о своей первой жене, Гертруде, старшей дочери графа Рутланда. Какой она была мягкой женщиной! Он начинал с возрастающим сожалением вспоминать о ней.

— Надеюсь, она не подумает, что вы собираетесь уподобиться Ноллису и Скроупу.

— Из-за того, что я попросил прислать ковер, перину и какие-нибудь портьеры, чтобы спасаться от сквозняков?

Бесс внезапно резко рассмеялась.

— Наша королева знает репутацию Марии, — сказала она. — Ходят слухи, что она очаровывает всякого мужчину, который посмотрит на нее. Это что, начало колдовства?

— Чепуха, — отпарировал граф. — Бедная женщина больна. Ее величество не слишком бы обрадовалась, если бы узнала, что она умерла из-за нашего небрежного отношения.

Бесс медленно кивнула.

— Значит, не посоветовавшись со мной, вы послали за предметами уюта для нее — Она снова резко засмеялась. Затем она взяла его под руку. — Джордж, я думаю, учитывая то, что Ноллис и Скроуп впали в немилость, нам следует вести себя осторожно. Конечно, если ей грозит смерть от нашего пренебрежительного отношения, то я позабочусь, чтобы этого не случилось. Наверное, было бы лучше, если бы эти вопросы предоставили решать мне. Никто не сможет обвинить меня в том, что меня околдовала королева Скоттов!

Шрусбери начинал ненавидеть этот ее холодный смех. Она явно хотела сказать: «В следующий раз не лезь в подобные дела. Здесь принимаю решения я».

Он радовался, что ему удалось получить эти предметы удобства до того, как она успела вмешаться. Глядя на ее властное, красивое лицо, он подумал о Элеоноре Бритон, что показалось ему странным. Одна такая высокомерная, другая — такая кроткая. Но, конечно же, Элеонора Бритон должна быть кроткой. Разве она не служанка?

Вскоре после прибытия предметов комфорта из лондонского Тауэра произошло еще два приятных события.

Леди Ливингстоун, заболевшая во время путешествия, поправилась и приехала в Татбери. Мария, думавшая, что, возможно, уже никогда не увидит эту свою дорогую подругу, чрезвычайно обрадовалась.

Однако леди Ливингстоун была поражена видом королевы.

— Я поправилась скорее, чем ваше величество! — с ужасом произнесла она.

— Ах, — засмеялась Мария. — Но вы находились не в Татбери. — Вдруг она стала серьезной. — Вам не следует оставаться здесь. Это отвратительное место. Зловоние иногда становится невыносимым. Почему бы вам не вернуться в Шотландию? У меня еще есть друзья там, и вы с мужем могли бы вернуться в ваши владения и жить там в комфорте.

— И покинуть вас!

— Моя милая подруга, я не знаю, сколько пробуду здесь. Иногда я думаю, что это может затянуться на годы.

— Если нам уготовано оставаться узниками на годы, пусть так и будет.

Мария обняла подругу.

— Кажется, на то воля Божья, чтобы кто-то из Ливингстоунов был со мной, — сказала она. — В юности это была ваша золовка, Мэри. Она сейчас была бы со мной, как и Сетон, если бы не вышла замуж. Но в любое время, если вам станет невмоготу, вы должны, не колеблясь, вернуться в Шотландию.

— Однажды мы поедем туда вместе, — прозвучало в ответ.

Через некоторое время в ее апартаменты ввели молодого человека. В первое мгновение она не узнала его. Затем с огромной радостью воскликнула:

— Вилли!

Вилли Дуглас поклонился, и, когда свет упал ему на лицо, она увидела, как он похудел.

— О, Вилли, Вилли! — Она схватила его в объятия и крепко прижала к себе. — Это для меня такая радость.

— И для меня тоже, ваше величество.

— Ты много страдал с тех пор, как мы не виделись, Вилли.

— О да.

Отпустив его, она положила руки ему на плечи и изучающе посмотрела в его лицо.

— Но теперь ты вернулся, и я благодарю Бога.

Она усадила его на один из стульев, присланных из лондонского Тауэра, и приготовилась слушать. Он рассказал ей, что весело добрался до Лондона, получил паспорт и был готов отправиться к побережью Франции. Но когда он шел по узкой улице лондонского Сити, на него напали.

— Они подошли ко мне сзади, ваше величество. Я так и не видел их лиц. Я пришел в себя в темной камере, связанным, с окровавленной головой. Все мои бумаги пропали, и я подумал, что ограблен. Не знаю, сколько дней и ночей я пролежал там. Но наконец они пришли за мной… грубые мужчины, которых я никогда прежде не видел. Меня заковали в кандалы, посадили на мула и повезли, как я понял, на север. Я решил, что меня везут обратно к вам, но вскоре понял, что ошибся. Меня привезли в место, похожее на замок, и поместили в темницу. На окне была решетка, и время от времени мне совали кусок хлеба и кувшин воды. Единственной моей компанией были крысы и насекомые.

— Мой бедный Вилли! Ты снился мне в ужасных снах. Я знала, что с тобой произошло что-то страшное. Поэтому я попросила французского короля приказать своему слуге узнать, что стало с тобой. Должно быть, ты провел много недель в этой тюрьме.

Она подумала: «Но если бы не мои французские друзья, это могло бы продлиться до конца твоей жизни, а в тех условиях это не составило бы больше года».

— Я лежал там, думая, как бы выбраться, — продолжал Вилли. — Казалось, выхода нет, но я продолжал думать. Затем случилось так, что я почти не мог ходить и думал только о том, когда получу следующую порцию хлеба и воды.

— Боюсь, ты слишком много выстрадал ради меня, Вилли.

Он одарил ее своей почти забытой усмешкой.

— О да, — промолвил он.

Но она знала, что он уже никогда не будет тем беспечным сорванцом, каким был перед тем, как отправился в Лондон. Вилли очень повзрослел с тех пор, когда они виделись в последний раз.

Лорд Геррис прибыл в Татбери из Лондона вместе с остальными ее представителями на конференции. Они были мрачными, полностью сознавая, как ухудшилось после конференции положение Марии.

На заседании небольшого совета, проходившем в отвратительно пахнущих апартаментах, Геррис заявил:

— Так дальше продолжаться не может. Мы должны постараться увезти ваше величество из Англии. Я не думаю, что мы дождемся чего-нибудь хорошего, оставаясь здесь.

— Но как я могу выбраться отсюда? — поинтересовалась Мария.

— Только по требованию ваших шотландских дворян. Я не думаю, чтобы Елизавета отважилась развязать войну. Морэй является ее союзником. Мы должны свергнуть его и его партию, а когда это будет сделано, больше не может быть оснований, чтобы держать вас здесь.

— Что вы предлагаете?

— Я должен вернуться в Шотландию вместе с моим шурином Коберном.

— Тогда я лишусь двух моих самых верных друзей.

— Вы не лишитесь их, ваше величество. Просто позволите им лучше послужить вам в вашем деле. Ливингстоун и Бойд останутся здесь, чтобы давать вам советы, а епископ Росский может действовать в качестве вашего посланника при дворе Елизаветы. Я считаю, что это самый лучший способ послужить вам.

— Я уверена, что вы правы, — сказала она ему. — О, мой дорогой, добрый друг, я прошу вас только об одном: помогите мне выбраться из этого отвратительного места, так как я убеждена, что долго не выдержу здесь. Либо я должна быстро уйти отсюда на собственных ногах, либо меня вынесут отсюда в гробу.

Геррис умолял ее не отчаиваться, но сам был весьма встревожен. Он видел, какое влияние оказывает на нее это место; и она до сих пор не оправилась после того длительного путешествия по обледеневшим дорогам из Болтона.

Геррис и Коберн уехали через несколько дней. Мария долго смотрела им вслед из окна, и вот они уже скрылись из виду: Геррис, ее самый надежный друг, и Коберн, чей дом и деревня Скерлинг полностью разрушены Морэем в отместку за верность королеве Скоттов.

Мария любила сидеть за рукоделием со своими женщинами; иногда она пела или играла на лютне. Но с каждым днем она все быстрее уставала, и ее подруги с дурными предчувствиями наблюдали за ней. Граф заговорил с графиней:

— Я встревожен, — сказал он. — Ее здоровье не улучшается, и она вполне может смертельно заболеть.

— Чепуха, — отмахнулась Бесс. — Ей просто надо привыкнуть. Она целыми днями занимается только тем, что развлекается! Посмотрите на меня. Подумайте, что делаю я. А ведь я намного старше ее.

— Я боюсь, что суровость Татбери не подходит ей.

— Мы ведь живем в Татбери, не так ли? Я признаю, что это — не самый приятный из наших домов, но зловоние ничем не может повредить. Если бы у нее было больше дел, ей было бы достаточно хорошо.

Раздался стук в дверь, и, когда Бесс приказала войти, на пороге появилась Элеонора. Она с испугом посмотрела на графиню.

— Ну что, девушка? — резко спросила Бесс.

— Миледи, там внизу посланник. Он спрашивает графа.

— Я немедленно приму его, — сказала Бесс. — Пришли его ко мне.

Элеонора сделала реверанс и удалилась, вернувшись вскоре с посланником.

Бесс властно протянула руку за документами, которые он привез.

— Отведи этого человека на кухню, и пусть ему дадут поесть, — приказала она Элеоноре, которая вновь сделала реверанс, поймав при этом взгляд графа на себе, и покраснела.

Бесс слишком внимательно изучала документы, чтобы заметить состояние своей горничной.

— Приказы от королевы, — сказала она. Граф подошел к ней и заглянул в бумаги через плечо.

— Ах! — продолжала Бесс. — Ее друзья подозреваются в том, что планируют ее побег. Вот видите, чего вы добились, проявив свое желание побаловать ее. Вы вызвали подозрения у нашей королевы. Теперь из-за этого, Джордж Талбот, мы должны поступать очень осторожно, если не хотим оказаться в немилости, как Скроуп и Ноллис.

— Чего требует ее величество?

— Чтобы Бойд и епископ не имели права находиться с ней или навещать ее. Если они появятся, их надо немедленно отправить в Бартон-на-Тренте.

Граф вздохнул. «Бедная королева Мария! — думал он. — Вот и еще один удар».

Граф встретил Элеонору Бритон на лестничной площадке возле апартаментов королевы.

Она вспыхнула и сделала реверанс.

— Значит, вы прислуживаете королеве Скоттов? — спросил он.

— Я помогаю ее слугам, милорд. — Потом она быстро добавила: — Это приказ графини.

Он кивнул.

— Бедная женщина. Я опасаюсь за ее здоровье.

— Она несчастлива в замке Татбери, милорд.

— Это она тебе так сказала?

— Мы все слышали, что это так, милорд.

Наступила самая короткая пауза, и они оба почувствовали притяжение друг к другу из-за симпатии к королеве Скоттов. «Эта юная девушка, — подумал Джордж Талбот, — чувствует очарование королевы, на что Бесс не способна. Бесс всегда смотрела на людей или на обстоятельства только со своей точки зрения; она не могла поставить себя на место других».

— Мне хотелось бы, чтобы ее можно было перевезти в более здоровое место, — сказал он, как бы обращаясь к самому себе.

— Да, милорд.

Девушка смотрела на него с каким-то особым выражением в глазах. Может быть, она хотела сказать, что он хозяин Татбери, главный охранник королевы? Она заставляла его чувствовать себя сильным, более могущественным, каким он давно не чувствовал себя… пожалуй, с того времени, как он стал ухаживать за Бесс Хардвик.

Он вернулся в свои апартаменты. Девушка не выходила у него из головы. Элеонора так юна, почти ребенок. Она, несомненно, девственна, но ей недолго оставаться таковою, потому что даже Бесс не в силах помешать шалостям между слугами и горничными. Его рассердило, что девушка может подвергнуться подобному осквернению.

Удивительно, что его мысли занимали эта служанка… и королева. Это оказывало странное влияние на него. Он написал письмо Елизавете Английской, в котором сообщал, что опасается за жизнь Марии, королевы Скоттов, если она останется в Татбери. Не согласится ли ее величество на то, чтобы перевезти ее в его близлежащее поместье Уингфилд, где, как он уверен, здоровье королевы Скоттов поправится.

Он запечатал и отправил письмо, ничего не сказав Бесс об этом.

Бесс ворвалась в апартаменты мужа и сердитым взмахом руки приказала его слугам удалиться.

Когда они остались одни, она протянула письмо и закричала:

— Ее величество пишет в ответ на ваше письмо, что она согласна на перевод королевы в поместье Уингфилд до дальнейших указаний

— Ах, я рад. Это необходимо королеве Марии.

— Значит, вы писали Елизавете?

Хотя он много раз репетировал эту сцену, зная, что она неизбежна, сейчас, когда момент настал, он почувствовал, что ему трудно поступить так, как он хотел. Он пробормотал:

— Я подумал, что она вряд ли обрадовалась бы, если бы королева умерла от своей болезни вскоре после того, как попала под нашу опеку.

— Умерла! — фыркнула Бесс. — Она проживет еще долгие годы.

Но она не думала о королеве Скоттов и ее проблемах; ее поразило, что ее непослушный муж выступил против нее. Она продолжала:

— Вы думаете, что поступили умно, предложив этот переезд?

— Это было умно и человечно, — твердо ответил граф.

— Королева составит о нас не лучшее мнение, если мы постоянно будем обращаться к ней с жалобами.

— Королева хорошо знает нас обоих. У нее давно сложилось мнение о нас.

— Она выбрала нас для этой миссии, и мы вполне способны справиться с ней, если будем разумными и не позволим себя одурачить хитростью той, которой, как я понимаю, достаточно улыбнуться мужчине, чтобы заставить его повиноваться ей.

— Бедной женщине не очень-то удается заставить мужчин повиноваться ей.

— Бедная женщина! Не такая уж она бедная! Ей прислуживают со всех сторон. Я удивлена, Джордж, что вы предприняли этот шаг, не посоветовавшись со мной.

Он пожал плечами.

— Ну, — мягко сказал он, — что сделано, то сделано. Теперь мы должны подготовиться к переезду в Уингфилд.

Бесс украдкой наблюдала за ним. Она-то думала, что он всегда будет повиноваться ее желаниям, как и три ее предыдущих мужа. Это расстраивало ее планы, если он решил отстаивать свою независимость.

Что бы это могло означать? Неужели он немного влюблен в королеву Скоттов? Ей надо быть начеку. Бесс была женщиной, требовавшей от мужей любви, преданности и повиновения. Она не позволит, чтобы говорили, что Шрусбери перестал быть преданным мужем, когда королева Скоттов вступила под их крышу.

Пусть эта женщина околдовывает других мужчин, но только не Джорджа Талбота, графа Шрусберийского!

Глава 7

Уингфилд

Мария пришла в восторг, когда они прибыли в поместье Уингфилд. Она не знала, как отблагодарить Шрусбери за то, что он устроил этот переезд, так как по сравнению с Татбери Уингфилд был очаровательным. С пологого холма, где располагалась усадьба, открывался прекрасный вид на долину Ашовер, окруженную холмами.

Помещичий дом был построен несколько сот лет назад Ральфом, лордом Кромвелем, а поскольку он был государственным казначеем Англии, на камнях над воротами, ведущими в квадратный двор, были вырезаны сумки и кошельки. Возведенный в тот период, когда удобство замков ставилось под вопрос и всех охватило желание строить дворцы, дом теперь являл собой прекрасный пример того, что сто лет назад считалось новым стилем в архитектуре.

Как только Мария вошла в просторный холл с готическими окнами, в ней возродился прирожденный оптимизм. Татбери остался позади, и она уговаривала себя, что ничего более несчастного, чем пребывание в том отвратительном месте, с ней больше никогда не произойдет. Она должна радоваться, что этот кошмар кончился.

Графиня проводила Марию в отведенные для нее комнаты.

— Они на западной стороне северного двора, — сказала она. — Считается, что это самая красивая часть здания.

Некоторое время Мария стояла, глядя на холмы.

— Здесь, несомненно, красиво, — произнесла она. — Особенно по сравнению с болотами Татбери. А как приятно избавиться от того ужасного запаха.

Графиня внезапно хихикнула.

— Я уверена, вашему величеству будет удобно в Уингфилде. Позвольте мне проводить вас вверх по этой лестнице. Она ведет в башню, которая входит в число отведенных вам помещений.

Мария поднялась по винтовой лестнице на верхнюю площадку башни, откуда открывался еще более обширный вид на окрестности, чем из окна ее спальни. Она постояла, глядя вдаль. «В один прекрасный день, — подумала она, — мои друзья прискачут сюда, чтобы освободить меня». Она повернулась и улыбнулась графине, сопровождавшей ее на башню.

Да, она могла радоваться, что приехала в Уингфилд.

Даже теперь, когда она оказалась в более благоприятной для здоровья местности, Марии требовалось время, чтобы оправиться от вреда, причиненного ее здоровью во время поездки сквозь метель из Болтона в Татбери и пребывания в сырых апартаментах последнего. Ее мучили приступы болей в суставах, а иногда она не могла подняться с постели без посторонней помощи.

— Ах, Сетон, — часто говорила она, — я оставила свою молодость в Татбери.

Мария провела первые недели в Уингфилде за написанием писем и восстанавливала свое здоровье, обещая самой себе, что, когда наступит весна и можно будет выезжать на охоту в этих прекрасных окрестностях, она вновь почувствует себя молодой.

Казалось, что в Уингфилде графиня смягчилась и прониклась желанием создать комфорт для Марии; она объявила, что берет на себя все заботы по дому и что любое желание Марии будет исполнено, но ей следует обращаться не к графу, а к ней. Мария быстро осознала, что до тех пор, пока она соглашается с главенством графини, Бесс готова быть ее другом. Сетон сказала, что жизнь королевы будет лучше, если графиня станет ее другом, а не врагом, и Мария согласилась с ней.

Приближалась весна, и, хотя ее приход должен был напоминать Марии, что она уже почти год в Англии, он радовал королеву.

Однажды после ужина, как только Мария встала из-за стола, ее начало трясти. Ее женщины, пораженные бледностью королевы, столпились вокруг, и она заявила, что встревожена болезненными ощущениями и тошнотой. Сетон проводила ее в спальню. Мария корчилась от боли, лежа в постели, и в голову Сетон пришла ужасная мысль, что ее госпожу отравили. Она обернулась к Джейн Кеннеди и сказала:

— Немедленно иди к графу и графине и скажи им, что королева умирает.

Джейн поспешила в апартаменты графа и, застав его одного, рассказала о подозрениях Сетон. Граф тотчас пошел в спальню Марии и глубоко встревожился, увидев ее.

— Аптекарь ее величества готовит ей лекарство, — сказала Сетон. — Но я думаю, что ей нужен более квалифицированный врач.

В этот момент в комнату вошла графиня.

— В чем дело? — требовательно спросила она, затем, увидев, в каком состоянии королева, сказала: — Я немедленно пошлю за доктором Колдвелом. Мне не нравится ее вид.

Единственный раз Сетон порадовали методы графини, когда очень скоро в комнату королевы пришел врач, за которым она послала. Он всю ночь провел возле ее постели, и утром, к большой радости всех, Мария была жива.

Бесс беседовала с мужем наедине.

— Мне это не нравится, — сказала она.

— Мне тоже.

— Я уверена, что кто-то пытался ее отравить.

Граф кивнул в знак согласия. Бесс несколько мгновений молча смотрела на него, потом спросила:

— Как вы думаете, это она приказала сделать это?

— Не может быть! — выразительно ответил граф. — Если бы королева Скоттов умерла от отравления, то первой, кого стали бы подозревать, была бы Елизавета. Ей бы этого не хотелось. Если в этой стране есть люди, которые стремятся возвести Стюартов на английский трон, ничто не могло бы так способствовать их планам, как это убийство. Королеву Скоттов объявили бы жертвой, а королеву Англии чудовищем. Я убежден, что Елизавета не имеет к этому никакого отношения.

— Тогда это явно кто-то из людей Морэя.

— Но как мы можем выяснить кто? Шотландцы приезжают и уезжают. Они говорят, что являются друзьями Марии, но ведь среди них могут быть и шпионы. Если бы она умерла…

Жена продолжила:

— Мы больше не наслаждались бы благосклонностью Елизаветы. Она обвинила бы нас, что мы позволили отравителям подобраться к Марии.

— Но как мы можем предотвратить это?

— Будучи более бдительными. Я собираюсь послать за доктором Фрэнсисом, который такой же хороший врач, как и Колдвел. Они вдвоем смогут спасти королеву.

Граф кивнул, и Бесс своей сильной белой рукой взъерошила ему волосы. Временами она могла быть любящей; ей нравилось иметь мужчину в доме до тех пор, пока он повиновался ей. И Джордж чувствовал это. Он взял ее руку и поцеловал.

— Я рад, что вы посылаете за доктором Фрэнсисом.

— Вам бы не хотелось, чтобы это был конец для нашей романтической пленницы? — полюбопытствовала она.

— Если выражаться точнее, — ответил он, — то мне бы не хотелось, чтобы это стало концом для Шрусбери.

Бесс засмеялась.

— Предоставьте это мне. Я прослежу, чтобы она не умерла. Граф был уверен, что она преуспеет в этом, и сейчас он был рад, что у него такая умная, сильная и способная жена.

Через несколько дней Мария поправилась. Многие были убеждены, что кто-то пытался отравить ее. Они еще больше уверовали в это, когда в Уингфилд донеслась весть, что в Шотландии регент Морэй предпринимает военные действия против всех ее друзей, отбирая у них земли и богатства и облагая непомерными налогами тех, кому он позволил сохранить некоторые их владения.

Эти меры были столь суровы и Морэй стал в Шотландии столь могуществен, что Аргайл счел разумным признать его власть и подписал договор, подтверждающий это. Когда его примеру последовали Нантли и Геррис, то казалось, что дело Марии окончательно проиграло. Эти события, происходившие в Шотландии именно в момент загадочной болезни Марии в Уингфилде, косвенно подтверждали подозрение, что ее пытались отравить агенты Морэя.

Вилли Дуглас чувствовал что-то неладное. Поэтому однажды он без доклада явился в апартаменты королевы и уговорил ее позволить ему построже понаблюдать за всеми, кто приближается к ней.

— Я разрешаю тебе, Вилли, — сказала королева — По правде говоря, мне будет спокойнее, если ты займешься этим.

Теперь Вилли можно было часто видеть у дверей ее комнаты. Он следил за всеми, кто входил к ней, примечал, кто с кем общался в замке. До этого он искал способ вызволить королеву из плена; теперь у него появилась еще одна задача. Он должен был спасти ее от тех, кто планировал убить ее.

Из Лондона пришло известие, что туда доложили о смерти Марии. Всем оно показалось поразительным и многозначительным.

— Кому-то настолько не терпелось объявить об этом, что не стали даже дожидаться, когда это произойдет, — сказала Сетон Вилли.

— Если я найду того, кто вредит ей, — прорычал Вилли, — то отрублю ему голову своим мечом, клянусь в этом, и пронесу на острие меча эту окровавленную голову.

— Мы пройдем так вместе, Вилли, — сказала Сетон.

— Мы никогда не покинем королеву, пока она нуждается в нас, — заявил Вилли.

— Я дала клятву, что никогда не оставлю ее, — торжественно произнесла Сетон.

Это прозвучало так, как будто они заключили договор между собой.

Теперь, когда Марии стало лучше, она могла гулять по окрестностям; майское солнце пригревало, и она быстро поправлялась.

Но вскоре она оказалась в затруднительном положении, заставившем ее встревожиться, и она отчаянно пыталась найти выход из него. Гуляя с Сетон и Джейн Кеннеди, она заговорила с ними о своих волнениях.

— Врачи, которых пригласил Шрусбери, требует оплаты. По правде говоря, у меня нет денег, чтобы удовлетворить их требования, и я не знаю, где их достать.

Сетон принялась подсчитывать, что у них оставалось, но почти все, что принадлежало королеве, сейчас находилось в руках Морэя.

— Если бы мы даже продали все, что есть у нас тут, этого было бы недостаточно, — сказала Мария. — И я не знаю, как жить дальше. Я и так слишком много вам должна.

Джейн и Сетон заявили, что она им ничего не должна. Но Мария вздохнула и сказала, что ей больше ничего не остается, как написать Лесли, епископу Росскому, в Лондон и рассказать ему о своих затруднениях.

— Сделайте это, ваше величество, — посоветовала Сетон, — и я немедленно пошлю Бортвика отвезти ваше письмо в Лондон. Чем скорее Лесли займется этим, тем лучше вы будете спать.

Они прошли в апартаменты Марии, где она написала письмо, и Бортвик тотчас отправился в Лондон. Он вернулся раньше, чем они ожидали, и, к их удивлению и радости, привез деньги. Эти двести фунтов избавляли ее от сегодняшних тревог. Бортвик сказал, что потом она получит еще больше. Мария поразилась такой готовности. Затем она прочла письмо Лесли, которое должно было быть передано только лично ей.

Ее благодетелем оказался тот, от кого ей больше всего пристало принять помощь: герцог Норфолк, с которым она была почти обручена.

Норфолк сдержал свое слово. В течение следующих недель Мария получила девятьсот шестьдесят шесть фунтов стерлингов от человека, который надеялся стать ее мужем.

Однако пришло письмо от Лесли, который, услышав о щедрости Норфолка, слегка забеспокоился. Он был уверен, что, принимая деньги, Мария ввязывается в интригу, из которой ей, возможно, будет трудно выбраться, если она этого захочет. Он советовал попросить денег из Франции, а те, которые прислал ей Норфолк, рассматривать как взятые в долг.

Мария, которая сама была чрезвычайно щедрой, с такой же готовностью приняла деньги, как когда-то их раздавала. Но она доверяла рассуждениям Лесли. Поэтому она решила попросить денег из Франции и послала своего секретаря через Ла-Манш с этой целью. Его попытки оказались неудачными, но зато в определенных кругах поползли слухи о ее денежных затруднениях; и те, кто внимательно следил за политическим положением дел в Англии, решили, что можно на этом получить выгоду.

К Лесли пришел испанский посол.

— Я услышал, — сказал посол, — что королеве Скоттов нужны деньги, и я получил указания от его святейшества папы римского сделать все, что в моих силах, чтобы помочь королеве.

Лесли ликовал. Ему казалось, что если Мария и должна принять деньги, то лучше сделать это от дружественных властей, чем от частного лица. Рауль, секретарь Марии, был послан во Францию попросить денег в долг; а здесь их предлагает Испания.

— Я знаю, что его святейшество папа римский — хороший друг королевы Скоттов, — сказал епископ.

— Он желает оказать ей помощь, в которой она нуждается, — продолжал посол, — и я дам вам вексель, который вы можете предъявить банкиру Роберто Ридольфи.

— Я приношу глубочайшую благодарность и знаю, что королева сделает то же самое.

— Тогда приходите в мой дом через час, и вы его получите.

Лесли сказал, что так и сделает, а когда они расстались, испанский посол пошел к итальянскому банкиру и некоторое время разговаривал с ним. Он знал, что Ридольфи — папский шпион и что папа и король Испании твердо решили во что бы то ни стало предотвратить брак между католичкой Марией и протестантом Норфолком.

— Если она примет деньги от нас, — сказал банкир, — она сделает первый шаг. Северные католики заверяют, что готовы восстать под предводительством Нортумберленда. Мы поставим во главе их королеву Скоттов. И тогда… в случае удачи, мы свергнем незаконнорожденную Елизавету с английского трона.

— Она примет деньги. Она нуждается в них; и она осознает, что ей не пристало брать их у Норфолка. Пусть вексель будет на десять тысяч итальянских крон… приличная сумма, доказывающая ей, что мы — ее друзья. Несомненно, что в такой момент друзья ей нужны. И могу поклясться, что она не представляет, насколько Нортумберленд готов повести войска на протестантов Англии.

Мужчины продолжали совещаться, и когда пришел Лесли, он был тепло встречен банкиром, который намекнул, что он в курсе желания Испании помочь королеве. Он также твердо знает, что папа сожалеет о ее теперешнем затруднительном положении.

Лесли ушел от него с деньгами, которые казались ему целым состоянием; а еще приятнее ему было знать, что у Марии есть могущественные друзья.

Лесли, епископ Росский, приехал в Уингфилд поговорить с королевой.

Мария с радостью приняла его, и ей было приятно видеть его настроенным столь оптимистично, поскольку Лесли был человеком, который никогда не скрывал истинного положения дел.

— Ваше величество, — сказал он, — я приехал лично, потому что есть такие вопросы, которые нельзя доверять письмам. Я очень надеюсь, что вашему плену скоро придет конец.

— Мой дорогой епископ, — воскликнула Мария, — вы привезли мне самые лучшие известия.

— Ваш брак с Норфолком принесет вам свободу, и этот план поддерживают выдающиеся люди.

— Да?

— Сам Лестер.

— Лестер! Это означает, что сама Елизавета дает свое согласие.

Лесли на мгновение задумался.

— Не думаю, что дело зашло так далеко. Елизавете советовал так плохо обращаться с вами Сесил, который твердо намерен сохранить протестантского правителя в Шотландии. Влияние Сесила на королеву вызывает недовольство ее честолюбивых министров. Если бы не Сесил, Лестер мог бы стать мужем королевы. Я уверен, что Лестер так и не простил Сесила, а сейчас он видит возможность посмеяться над его властью, оказав поддержку вашему браку с Норфолком.

— Говорят, что королева до сих пор влюблена в Лестера.

— Я убежден, что это — правда. Если Лестер одобряет союз с Норфолком, я считаю, что он убедит Елизавету согласиться на это. Я привез письма от Лестера и некоторых других знатных людей, в которых они восхваляют Норфолка и пишут, что окажут поддержку браку между вами.

— Дайте мне письма, — сказала Мария; и когда он это сделал, она вскрыла их руками, дрожащими от возбуждения. Лесли сказал правду. Там было собственноручное письмо Лестера, хвалившего герцога Норфолкского, убеждавшего выйти за него замуж и заверявшего ее, что за ним стоит знать, согласная с ним в том, что если королева Англии умрет, не оставив наследников, они будут поддерживать ее, как полноправную наследницу трона. Далее он писал, что уверен в том, что королеву Англии можно убедить в разумности и справедливости такого решения.

Закончив чтение, Мария посмотрела на Лесли сияющими глазами. Она вновь почувствовала себя молодой, полной надежд.

— Скоро я освобожусь из моей тюрьмы, — прошептала она.

Затем она подумала о другом узнике. Ботуэлл. Какая у него оставалась надежда, что его когда-нибудь освободят? Французы будут настаивать на том, чтобы он оставался в заточении; они никогда не допустят, чтобы человек, сыгравший столь разрушительную роль в ее судьбе, ходил на свободе. Но даже если бы он оказался на свободе, то куда бы он поехал? В Шотландию, где его ждала верная смерть в руках Морэя? В Англию? Елизавета никогда бы не потерпела его присутствия там. О чем он сейчас думает? Насколько он изменился?

Эти месяцы тюремного заточения порой были для нее невыносимыми. А для него? У нее, по крайней мере, были друзья, и определенное почтение к ней как к королеве вынуждены проявлять даже враги. Но что выстрадал Ботуэлл и как такой дерзкий и энергичный человек мог перенести такие страдания?

Она уже не тосковала по нему, как год назад. Она понимала, что он полностью исчез из ее жизни и что она никогда его больше не увидит. На самом деле, если бы они все же встретились, они были бы уже совсем другими людьми, потому что той Марии, которая лишилась своей короны из любви к нему, больше нет. Плен сделал ее рассудительной женщиной, а та своевольная девушка слишком много выстрадала. Должно быть, Ботуэлл тоже изменился. Каким теперь стал тот буйный, пленительный, неотразимый искатель приключений?

Она знала, что Лесли ждет, когда она заговорит.

— Ботуэлл? — тихо спросила она.

— Мы не предвидим никаких сложностей в аннулировании этого брака, — сказал Лесли.

Граф Шрусберийский был встревожен. Очень хорошо, что Бесс вызвалась устроить все их дела, но именно его обвинят, если они не справятся со своими обязанностями. Охрана такой важной политической узницы причиняла ежеминутное беспокойство, а он никогда не относился к числу людей, способных выдерживать постоянные волнения. У него все время болела голова; он обнаружил, что, вставая с постели по утрам, он испытывает головокружение. Не было смысла жаловаться на это Бесс или даже упоминать об этом. Она бы только сказала: «Все, что вам нужно, — это немного свежего воздуха, и завтра вам станет лучше».

Однако и Бесс была настороже. Она столь же хорошо, как и он, знала, что посланники с севера и с юга находят дорогу в апартаменты королевы. Интрига становилась неизбежной, и если развернутся события, то Шрусбери должны оказаться на нужной стороне.

Какая сторона будет правильной? Королева Англии сильна, но если правда, что такие люди, как Лестер, Арандел и Пемброук готовы содействовать браку Норфолка и Марии, не получив прежде на это согласия Елизаветы, то кто может быть уверен в том, что случится дальше?

Шрусбери был из тех, кто предпочитает осторожно выжидать между противоборствующими фракциями, чтобы в удобный момент перескочить на сторону победителя.

Он уже доложил Елизавете, что молодой человек по имени Кавендиш — родственник Бесс по линии ее второго мужа, сэра Вильяма Кавендиша, — привозил Марии письма от Норфолка. Елизавета ответила, что знает об этом и желает, чтобы Кавендишу позволили доставлять послания королеве. Это звучало так, как будто Кавендиш являлся шпионом королевы, притворявшимся, что служит Норфолку. Как узнать, кто друг, а кто враг в этом болоте хитрости?

Так что немудрено, что он находил задачу слишком сложной для себя й вздыхал по прежним дням относительного спокойствия, тем дням, когда он не был охранником королевы Скоттов.

Он прошел в свою спальню и там, рискуя быть застигнутым Бесс, прилег на кровать; но когда он сделал это, комната перед ним закачалась, как будто он находился на корабле в штормовом море. Он полежал некоторое время, и постепенно головокружение прошло. «Я никогда такого не испытывал, — подумал Шрусбери — Неужели эта болезнь вызвана волнениями?»

В дверь тихо-тихо постучали. Он подумал, что это ему показалось, и не отреагировал. Но дверь медленно отворилась и на пороге появилась девушка-служанка Элеонора Бритон.

— В чем дело? — спросил граф.

— Я пришла спросить, не нужно ли вам чего-нибудь? — ответила она.

— Почему? Я не посылал за тобой.

— Но я заметила, какой у вас больной вид, ваша светлость, и, прошу прощения, я пришла узнать, не нужно ли вам чего-нибудь.

— Входи и закрой дверь.

Она тихо подошла к его постели, и свет из готического окна упал на нее. Она была привлекательной. Он заметил под униформой служанки стройную, хотя и полноватую фигуру, но особенно его внимание привлекло ее молодое личико. «Она выглядит восхитительно, почти как ангел, — подумал он — Какая она странная девушка!»

— Вы здоровы, милорд? — спросила она; ее выразительные глаза наполнились сожалением.

— Я вполне здоров, — ответил он.

— Я могу сделать что-нибудь для вас, милорд?

— Нет.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга, затем он протянул руку.

— Ты хорошенькая девушка, — сказал он ей — Мне приятно видеть тебя в моем доме.

Она опустила глаза и сделала реверанс — он не понял почему.

Он подумал, что произошло бы, если бы вошла Бесс и увидела горничную возле его постели. Девушку бы уволили, и он никогда не узнал бы, чем все кончилось. Бесс постоянно намекала ему, что он подвержен колдовскому очарованию королевы Скоттов. Она делала это полушутливо, но порой в ее интонациях сквозила злоба. Правда, она не приходила в ярость оттого, что он находил Марию привлекательной; но что она могла бы сказать, если бы узнала, что он, один из самых знатных графов в Англии, слегка очарован одной из самых простых служанок?

У него слегка кружилась голова, и в таком непривычном состоянии это его не волновало.

— Подойди поближе, — сказал он.

Она подошла: он знал, что стоит ему приказать, и она повинуется. Он взял ее руку и поцеловал, но не со страстью, а с нежностью; легкий румянец разлился по ее лицу. Она встала на колени и прижалась губами к руке, державшей ее руку.

Он почувствовал, как в нем загорается страсть, какой он никогда прежде не испытывал. Ему хотелось крепко схватить ее, поцеловать, но он знал, что если он поддастся этому порыву, то у него так закружится голова, что он лишится чувств. Тогда он подумал: «Она так молода, а я не всегда буду болен».

Внизу раздался цокот копыт. Они оба вздрогнули, и она встала с колен.

— Тебе следует пойти посмотреть, кто приехал, — сказал он ей. — Возвращайся и расскажи мне.

Она ушла, а он лежал и прислушивался к шуму внизу.

Но вместо Элеоноры в его апартаментах появилась Бесс.

Она вошла без стука и была поражена, увидев его лежащим на кровати. Он подумал: «Ведь она могла зайти вот так же, когда я разговаривал с Элеонорой». От этой мысли у него екнуло сердце.

— Ах, так вы лежите!

— Я почувствовал себя плохо.

— У вас слегка бледный вид. Вы мало бываете на свежем воздухе. Я пришла сообщить вам, что приехал Леонард Дакр.

— Дакр!

— Я думаю, нам следует спуститься поприветствовать его. Неизвестно, что у него на уме; ведь он — родственник Норфолка.

— Надеюсь, он не доставит нам новых хлопот.

— Хлопоты! Они будут всегда, пока ваша романтическая королева живет под нашей крышей. Вы этого не знали?

— Я начинаю это понимать.

Она одарила его резким взглядом.

— Убеждена, вы считаете, что такая красавица заслуживает хлопот.

— Несмотря на всю ее красоту, я с радостью передал бы эту миссию обратно Скроупу и Ноллису, — отпарировал он.

Она говорила почти игриво, но пристально наблюдала за ним.

— Я не буду передавать ей ваши слова. Это могло бы показаться ей неучтивым.

Тут он представил себе, какой ревнивицей она стала бы, если бы обнаружила неверность мужа. «Интересно, какую форму могла бы принять ее ревность», — подумал он.

Граф поднялся с постели и, борясь с головокружением, спустился в холл вслед за графиней. Нужно было встретить Дакра.

Леонард Дакр мог бы считаться красивым мужчиной, но одно плечо у него было выше другого. Он хорошо осознавал это, и также то, что был вторым сыном лорда Дакра Гисландского, а следовательно, не являлся его наследником. Его старший брат умер, оставив сына Джорджа, а мать Джорджа, леди Дакр, стала женой Томаса, герцога Норфолкского. После ее смерти Норфолк плотно занялся делами семейства Дакров. Речь шла о больших деньгах, и он устроил браки между тремя своими падчерицами и сыновьями. А поскольку эти девушки претендовали на наследство наравне с юным Джорджем, большая часть состояния Дакров не ушла от семейства Говардов. Это вызывало сильную досаду у Леонарда Дакра, поэтому он был настроен по отношению к Норфолку отнюдь не дружески.

Сейчас он склонился к руке Бесс и выразил надежду, что нашел ее в добром здравии.

— У меня прекрасное здоровье, — ответила Бесс.

— А как милорд граф?

— Он слишком мало занимается физическими упражнениями. Я постоянно браню его за это.

— Последнее время я действительно неважно себя чувствовал, — объяснил граф.

— Ему не понравилось в Татбери. Теперь ему будет лучше, раз мы переехали сюда, в поместье Уингфилд.

— Вы тоже выглядите менее счастливым, чем во время нашей последней встречи, — ответил граф.

— У меня плохие новости, — объяснил Дакр. — Мой юный племянник умер. Я сегодня узнал об этом.

— Юный Джордж! — воскликнула Бесс. — Ему ведь было не более семи! Нам искренне жаль. Мой бедный Леонард! Вы должны пройти в мою комнату, и я прикажу, чтобы принесли вина. Это действительно печальное известие.

Граф взял Дакра под руку, а графиня подозвала слугу и дала указания.

— Как это случилось?

— Он занимался вольтижировкой в Тетфорде и неудачно упал с лошади.

— Какая трагедия! Сначала отец, потом сын… Значит, теперь вы — наследник.

— Именно об этом я и приехал поговорить с вами и с графиней.

Когда они уселись в личных покоях графини, Дакр объяснил, почему он так сердит.

— Владения барона, как и его титул, переходят к женщинам семьи, — сказал он. — Так что его юные сестры не только унаследуют состояние Дакров, но и титул.

— Норфолк поступил мудро, женив своих сыновей на трех дочках Дакра, — прокомментировала графиня.

— Очень мудро, очень хитро, — добавил Леонард. — Я собираюсь оспаривать это дело.

Бесс кивнула. Она сомневалась, что у него много шансов выиграть дело. Некоторое время они говорили о семейных делах, затем Бесс как бы ненароком сказала:

— Я должна представить вас королеве Скоттов. Ей не понравится, если она узнает, что вы были здесь и не зашли к ней, чтобы засвидетельствовать свое почтение.

— Я был бы рад поговорить с ее величеством.

Мария познакомилась с Леонардом Дакром.

Кавендиш привез Марии письмо от Норфолка. Мария с восторгом схватила послание. Интрига, которая, как ей казалось, плелась вокруг нее с момента приезда в поместье Уингфилд, внесла оживление в ее жизнь, и она приветствовала это.

Пройдя с письмом в спальню, Мария села у окна и вскрыла его. Герцог писал, что глубоко встревожен, поскольку до него дошли слухи, что папские шпионы в Лондоне вместе с испанским послом планируют выдать ее замуж за дона Хуана Австрийского. Ему необходимо, чтобы она разуверила его. Он ждал ее ответа. Он посылал ей бриллиант, который должен был подтвердить его верность данному ей слову, и просил, чтобы брачный контракт между ними был составлен немедленно.

«Почему бы и нет?» — подумала Мария. Чем скорее состоится ее свадьба с Норфолком, тем быстрее она освободится из своей тюрьмы. Она уже рассматривала брак с ним как единственный выход. Кроме того, ей хотелось замуж; она устала жить без мужа. Она убеждала себя, что забыла Ботуэлла и что он больше ничего не значит для нее.

Мария достала свой миниатюрный портрет и золотую пластинку. Она пошлет их Норфолку в качестве доказательства своей верности данному обещанию и попросит Лесли без промедления подготовить брачный контракт.

Она ответила на послание герцога самыми нежными фразами и, вложив в письмо пластинку и миниатюру, отправила Кавендиша обратно к Норфолку. Вскоре после этого был составлен брачный контракт между Марией и Норфолком, хотя те английские пэры, которые высказывались в поддержку этого брака, не были поставлены в известность. Норфолк не был уверен, кто его друг, а кто враг, поэтому не знал, кому доверять. Как ему казалось, имело значение только то, что контракт подписан.

И он был убежден — и Мария тоже, — что скоро она станет его женой.

Граф и графиня обсуждали несчастную судьбу Леонарда Дакра.

— Мне кажется, он не очень-то любит милорда Норфолка, — сказала Бесс.

— Это легко понять.

Бесс согласно кивнула. Видеть, как титул и состояние, на которые человек имел право, отбираются другими, было невыносимо.

— Конечно, Леонард станет оспаривать этот вопрос, — сказал граф, — но у него нет шансов.

Он подошел к окну посмотреть на окрестности, и в этот момент его слегка качнуло.

— Вы выпили слишком много вина, — смеясь, сказала графиня.

Граф обернулся, собираясь возразить, но ему вдруг стало очень плохо; он потянулся, чтобы ухватиться за портьеру, и потерял сознание.

Когда он пришел в себя, то обнаружил, что лежит в своей постели и в комнате находятся Бесс с докторами Колдвелом и Фрэнсисом. Граф попробовал позвать их, но оказалось, что он потерял голос; он попытался поднять руку, но не смог пошевелить ею. Бесс подошла к постели.

— Не пытайся двигаться, дорогой, — мягко произнесла она.

На губах его были слова, которые он не мог вымолвить, и она продолжала:

— Ты заболел, но теперь все будет в порядке. Я позабочусь об этом. Доктора здесь. Они очень надеются на твое выздоровление.

Она положила руку на его лоб; рука была очень холодной, и ему показалось, что от нее исходит огромная жизненная сила.

— Б… Бесс… — Его губы сформировали слово, а глаза наполнились слезами. Он чувствовал себя настолько слабым, что обрадовался ее силе.

— Тебе необходимо некоторое время отдохнуть, — сказала она ему — Закрой глаза и постарайся уснуть. Со временем все будет хорошо. Я сказала докторам, чтобы они не покидали Уингфилд, пока твое состояние не покажется мне удовлетворительным.

Ему ничего не оставалось, как только повиноваться ей.

Прошло около недели после удара, прежде чем граф стал снова говорить и слегка двигать конечностями. Бесс почти не покидала комнату больного; она сама готовила ему жидкие каши и снадобья; она охраняла комнату, где лежал ее больной муж, и не впускала никого, кроме врачей. Она постоянно совещалась с ними, и все соглашались, что граф обязан жизнью неутомимой Бесс.

Когда она решила, что он достаточно хорошо себя чувствует, чтобы выслушать ее планы, она села возле его постели и заговорила с ним.

— Мой дорогой, — сказала она. — У вас было воспаление мозга. Доктора считают, что это было вызвано вашими волнениями. Кстати, ваша дорогая пленница каждый день передавала вам нежные послания и настаивала, чтобы ей сообщали о вашем состоянии. Надеюсь, это поможет вашему выздоровлению.

— Но, Бесс, — сказал он, — мне ничто не могло помочь лучше, чем ваш заботливый уход.

Бесс засмеялась.

— Неужели вы думаете, что я бы позволила моему мужу стать инвалидом? Вам станет лучше, уверяю вас.

— Я чувствую себя лучше.

— Конечно. Все то время, пока вы лежали в этой постели, вы не волновались о посланиях к вашей драгоценной пленнице и от нее. Вы перестали думать об этом очаровательном создании. Позвольте мне сказать вам, Джордж Талбот, что именно поэтому ваше состояние улучшилось. Сейчас вам нужно только одно, что важнее всего остального. Вам следует забыть обо всем и поехать на ванны в Бакстон. Я знаю, что это окончательно вылечит вас. И я намереваюсь отвезти вас туда.

— Но как же королева?

— Которая? Ваша королева или… та, другая? Да, ведь я забыла, что они теперь обе ваши королевы, не так ли? Не волнуйся насчет королевы Скоттов. Она все еще здесь, несмотря на то, что вы не могли охранять ее. Вот видите, существуют и другие, которые могут выполнять обязанности тюремщика не хуже, чем граф Шрусберийский. Нет, любовь моя, вы едете в Бакстон. Я твердо решила отвезти вас туда.

— Разве вы не помните, что, когда умирала жена Ноллиса, королева не позволила ему навестить ее?

— Я не Ноллис. Я говорю, что ванны Бакстона нужны вам, и вы их получите. Я уже написала королеве рассказ о вашем состоянии здоровья и попросила ее разрешения отвезти вас в Бакстон.

— И вам ничего не ответили?

— Мне ничего не ответили… но я жду ответа со дня надень.

— Бесс, даже вы не получите согласия. Она пришлет вам такой же ответ, как и Ноллису.

Внезапно лицо Бесс ожесточилось.

— Вы — мой муж, — сказала она, — и это — моя обязанность: вылечить вас. Я знаю, что это можно сделать, посетив Бакстон, и, что бы ни ответила королева, вы едете в Бакстон.

Он улыбнулся, глядя на нее. Она казалась неуязвимой. Но ему не верилось, что они поедут в Бакстон.

Леонард Дакр постоянно приезжал в Уингфилд во время болезни графа, а поскольку графиня была все время занята в комнате больного, Дакру было нетрудно посещать королеву в любое время, когда он хотел.

Дакр был крайне ожесточен. Он не получил удовлетворения своих претензий на семейное состояние и приходил в ярость, размышляя, каким хитрым оказался Норфолк, женившийся на вдове его брата, устроивший браки своих сыновей с его племянницами и заполучивший таким образом огромное состояние Дакров. А ведь Норфолк — и без состояния Дакров — был самым богатым пэром в Англии. Леонард Дакр ненавидел Норфолка.

Пока граф был болен, а графиня занята ухаживанием за ним, было легко раскрыть некоторые интриги, которые плелись в этом доме. Немного дружеских отношений там, немного подкупа здесь — и он узнал, что Норфолк не только стремился жениться на королеве Скоттов, но и подписал уже тайный контракт с ней.

Дакр собирался сделать все, чтобы предотвратить этот брак. В Англии имелась еще одна фракция, которая стремится к этому: католическая партия Севера была решительно настроена против того, чтобы Мария вышла замуж за Норфолка- протестанта. Тот факт, что эту партию возглавлял двоюродный брат Дакра граф Нортумберлендский, позволил Леонарду Дакру без труда стать ее членом; а поскольку он посещал королеву Скоттов, то мог быть весьма полезным.

Дакр твердо решил, что Мария должна отвергнуть Норфолка и согласиться с планами фракции Нортумберленда, подразумевавшими, что она вступит в союз с доном Хуаном Австрийским, который приедет в Англию и будет сражаться за ее дело. И еще за дело, очень дорогое сердцам католиков Севера, намеревавшихся свергнуть с трона королеву-протестант- ку, которую они считали бастардом (ублюдком), а не настоящей королевой Англии, и поставить вместо нее католичку Марию, королеву Скоттов.

И в тот момент, когда Бесс находилась со своим больным мужем и готовилась к отъезду в Бакстон — хотя она так и не получила разрешение королевы, она продолжала подготовку, — Дакр заехал в поместье Уингфилд и попросил аудиенции у королевы. Мария трудилась над гобеленом вместе с Сетон и Джейн Кеннеди, и, когда она приняла его, эти две женщины остались с ней.

Дакр знал, что они пользуются ее доверием, что на них можно положиться и что, если бы он остался наедине с королевой, это могло бы вызвать подозрения; поэтому он решил изложить свой план всем трем.

— Я уверен, ваше величество, — сказал он, — что вам будет нетрудно выбраться из этой тюрьмы.

Мария, продолжавшая свою работу, замерла с иглой в руке и взглянула на Дакра. Он заметил, что на ее щеках выступил румянец. Разговор о побеге всегда возбуждал ее.

— Как это? — спросила она.

Дакр продолжил:

— Я хотел бы изложить вам безукоризненный план. Не подумайте, что я мало размышлял над ним или что только я стою за этим планом. Ваше величество, недалеко отсюда вооруженные люди ждут, чтобы помочь вам. Вам надо только выскользнуть из этого поместья, проскакать несколько миль, и вы будете с ними. Они готовы выставить сотни людей на поле боя, чтобы сражаться за вас.

— Вы имеете в виду… Норфолка?

Дакр не мог справиться с гневными нотками в своем голосе.

— Я имею в виду моего кузена Нортумберленда.

— Ах да, — тихо произнесла Мария.

— Вы знаете, что он работает ради вас. Его поддерживает папа римский и король Испании.

— Они слишком честолюбивы, — сказала Мария. — Они хотят вверить мне не только Шотландию, но и Англию. Мне вполне хватило бы Шотландии.

— Они удовлетворят все ваши желания. Вестморленд в союзе с Нортумберлендом. Они не могут не преуспеть. Но прежде всего они хотят освободить вас. Когда вы окажетесь на свободе, все католики в Англии потребуют восстановления ваших прав. Ваш трон вновь станет вашим.

— А как вы предполагаете осуществить мое освобождение?

— С тех пор как заболел граф, порядки в поместье Уингфилд стали менее строгими.

— Это правда, — согласилась Мария.

— Я не тратил время зря. Я завел здесь друзей среди охранников и слуг. Думаю, вам не составит труда выйти из поместья в платье одной из ваших женщин.

Мария посмотрела на Сетон и Джейн Кеннеди, которые сидели в напряжении, замерев над вышиванием, и поняла, что они так же возбуждены, как и она.

— Все будет снова, как в Лохлевене, — промолвила Мария.

— Там это удалось, — сказал Дакр. — Это можно сделать и здесь. Только тут у вас больше друзей, готовых помочь вам. Говорю вам, наш план не может провалиться. — Он взглянул на Сетон. — Королеве можно сделать такую же прическу, как у вас. Она может надеть ваше платье и накидку. Вы можете надеть ее наряд. Пусть вас увидят вместе в холле… и королева — в вашем платье и в вашей накидке — сможет выйти из дома, а вы в ее одежде останетесь в холле. — Он повернулся к Джейн Кеннеди: — Вы тоже можете быть там, разговаривая с ней, как с королевой, обращаясь к ней «ваше величество»… потом вы вдвоем вернетесь в эти апартаменты, а королева тем временем выйдет из поместья… к лошадям, которые будут ждать ее. Обман можно поддерживать в течение нескольких часов… а возможно, и целый день или даже больше. Это будет не так уж трудно, особенно если граф и графиня поедут в Бакстон.

— Но если они уедут, — сказала Сетон, — то вместо них обязательно кого-нибудь пришлют. А новые тюремщики явно будут очень бдительными.

— Побег должен произойти до появления новых охранников, — заявил Дакр.

— В таком случае, — сказала Джейн, — это необходимо сделать, пока не уехали Шрусбери.

— Возможно. Они будут заняты своими приготовлениями. Лучшего момента для выполнения нашего плана не придумаешь. Что скажете, ваше величество?

— Я должна подумать об этом.

— Не следует откладывать.

— Я дам вам ответ в течение нескольких дней.

Дакр был возбужден. Она согласится. Больше всего ей хотелось сбежать. Это положит конец честолюбивым помыслам Норфолка жениться на королеве. Он узнает, что значит вмешиваться в дела Дакров.

Конечно, Нортумберленд и Вестморленд раздражены задержкой. Но он сможет сказать им, что королеве понравился план.

Очень скоро католики Севера восстанут против протестантки — королевы Англии.

Как только Дакр ушел, Мария отложила вышивание.

— Ваше величество, что вы думаете об этом плане? — спросила Сетон.

— Он хорош. Ты ведь знаешь, Сетон, что мы с тобой примерно одного роста. Если ты сделаешь мне такую прическу, как у тебя, и я надену твое платье, то меня примут за тебя многие.

— Я уверена, что это так.

— А ты сможешь выдать себя за меня, Сетон. Кто знает меня лучше, чем ты? Когда я сбегу, ты можешь лечь в мою постель на денек-другой, и никто не догадается.

Джейн Кеннеди предложила:

— Это можно прорепетировать. Это так просто. Я знаю, что все получится.

— Ваше величество, позвольте узнать, — вставила Сетон, — почему вы сразу же не согласились принять этот план?

— Ты забыла, Сетон, что я помолвлена с герцогом Норфолкским. Я не могла согласиться, не посоветовавшись с ним.

Последовало молчание. Затем Сетон спросила:

— Вы считаете, что такое можно написать в письме?

— Как вы знаете, я пишу ему зашифрованные письма. Раз он — мой будущий муж, я не могла бы даже и подумать действовать без его согласия. Но я сейчас же напишу ему, и мое письмо должно быть как можно скорее доставлено. Сетон, принеси мои письменные принадлежности; нам не стоит терять ни минуты.

Бесс в гневе носилась по поместью. Она была уже готова ехать в Бакстон, но так и не было ответа на ее запрос, посланный королеве.

Бесс была убеждена, что графа надо увезти из Уингфилда, поскольку по мере того, как ему становилось лучше, он вновь начинал беспокоиться, и она не желала подвергать его опасности следующего удара, который, как она хорошо понимала, может оказаться роковым.

Она подробно объяснила Елизавете, чем вызвана болезнь ее мужа, но, кажется, королева была убеждена, что задача, возложенная на Шрусбери, важнее, чем его жизнь.

«В этом она не права! — говорила себе Бесс. — Желает того королева или нет, я не буду стоять и смотреть, как бедного Шрусбери хватит еще один удар, который, несомненно, убьет его или сделает инвалидом до конца жизни. Мы едем в Бакстон».

Бесс подошла к окну, что она делала ежеминутно, чтобы посмотреть, не едет ли посланник королевы. Она сердито сжала кулаки. Ни одного всадника! Бесс собрала некоторых своих слуг.

— Сегодня мы уезжаем в Бакстон, — объявила она им — Подготовьте все к нашему отъезду.

Затем она направилась в спальню графа, где он, все еще очень слабый, лежал в постели.

— Все прекрасно, — сказала она ему. — Мы уезжаем в Бакстон.

— Значит… она дала свое согласие? О, Бесс, вы действительно замечательная женщина. Когда я думаю, как она поступила с Ноллисом…

Бесс самодовольно усмехнулась. Если бы она сказала ему правду, то это могло бы вызвать еще один удар. Прежде всего она должна поставить Шрусбери на ноги, а потом подумать, как отразить гнев королевы.

— Я же сказала, что вам только надо предоставить решать вопросы мне, — сказала она. — Сейчас придут ваши слуги, чтобы подготовить вас к путешествию. Мы сможем выехать через час. — Она засмеялась. — Вы, должно быть, захотите попрощаться с вашей дорогой королевой, поэтому надо немедленно начать подготовку. Я оставляю вас, поскольку так много еще надо сделать.

Граф и графиня покинули Марию, которая стояла у окна и смотрела, как они уезжают. Она слышала властный голос графини, отдававшей указания. Стражам она внушила боевое настроение. Они должны охранять королеву Скоттов под угрозой смерти до тех пор, пока не прибудет новый тюремщик, что должно быть в ближайшее время. А до тех пор в поместье все должно идти так, как если бы граф и графиня оставались в своей резиденции.

Графа посадили в карету, поскольку он был слишком слаб, чтобы ехать верхом. Выезжая из поместья, он оглянулся и из группы провожавших слуг выделил одинокую фигурку. Маленькая Элеонора Бритон печально смотрела, как он уезжает.

Итак, Шрусбери уехали в Бакстон, и только решительная Бесс знала, что они сделали это без разрешения Елизаветы.

В апартаментах Марии царило оживление. Никакого тюремщика не прислали вместо Шрусбери, и в отсутствие зоркой Бесс неизбежно, что порядки будут менее строгими. Никогда еще не было более подходящих условий для побега. Приехал Дакр. Он настаивал, что момент настал. Зачем откладывать? С каждым часом выполнение их плана могло стать более трудным.

— Я очень скоро дам вам ответ, — сказала ему Мария.

Вскоре она смогла это сделать, поскольку Норфолк тотчас по получении ее письма ответил ей и приказал немедленно доставить его послание королеве. Он писал, что она не должна соглашаться на предложения Дакра. Это был бы чрезвычайно глупый поступок, потому что единственной целью Дакра было вывезти ее из Англии во Фландрию или в Испанию — к герцогу Альба или к королю Филиппу, — которые задумали выдать ее замуж за дона Хуана Австрийского.

Норфолк объяснил, что Дакр вовсе не является его другом из-за разногласий между ними по поводу прав дочерей умершего лорда Дакра на наследование семейного состояния и что целью Дакра было не столько помочь ей, сколько помешать браку его, Норфолка, и ее, королевы Скоттов, хотя они уже тайно обручены.

Когда Дакр в следующий раз приехал в поместье, Мария объявила ему, что связалась с герцогом Норфолком, с которым она обручена, и что тот посоветовал ей не пытаться бежать. Дакр не мог скрыть свою досаду, и его ненависть к Норфолку усилилась.

Однако Мария встревожилась, узнав о разногласиях между ним и Норфолком, и попросила рассказать ей подробно. С большой горечью Дакр объяснил ей, что, по его мнению, у него было больше прав на семейное состояние, чем у его племянниц, вышедших замуж за сыновей Норфолка и передавших таким образом состояние Дакров в семью герцога. Мария почувствовала сострадание.

— Это действительно кажется несправедливым, — сказала она. — Вы позвольте мне написать герцогу и высказать ему мое мнение? Я уверена, что он прислушается к моим словам, а мне доставит большое удовольствие установить мир и согласие между вами.

Дакр печально улыбнулся.

— Ваше величество может поступать так, как пожелает. Но я должен предупредить вас, что Норфолк — жесткий человек, когда дело касается земель и состояния.

— Я убеждена, что он захочет поступить правильно, — ответила Мария, а поскольку она знала, что глубоко разочаровала Дакра, то решила убедить Норфолка пойти на уступки в его пользу.

Когда Елизавета услышала, что граф и графиня Шрусбери уехали в Бакстон без ее разрешения, она очень рассердилась, и если бы они оказались в пределах ее досягаемости, то немедленно были бы препровождены в Тауэр.

А поскольку они были вне пределов досягаемости, она немедленно поручила Уолтеру Деверексу, виконту Херефорду, поехать в поместье Уингфилд и взять на себя обязанности по охране королевы Скоттов. Она написала в Бакстон, приказывая чете Шрусбери тотчас же вернуться в поместье Уингфилд, где они застанут назначенного ею Херефорда; и в то же время приказала Херефорду, чтобы он взял под стражу графа и графиню Шрусбери, которые станут такими же узниками, как и королева Скоттов.

Когда Бесс получила указания королевы, она поняла, что ей придется рассказать своему мужу о том, что она сделала. Но это уже не так волновало ее, как прежде, поскольку ванны и воздух Бакстона чудесно подействовали на здоровье графа: вдали от тревог Уингфилда он, как и предполагала Бесс, быстро поправился.

Она осторожно сообщила ему новости.

— Пришел приказ от королевы, — сказала она. — Боюсь, что она слегка недовольна нами.

— Но почему?

Бесс засмеялась:

— Потому что, милорд, мы в Бакстоне.

— Но она дала свое разрешение.

Бесс отрицательно покачала головой.

— Бесс! Вы хотите сказать, что вы…

— Это было крайне необходимо. Если бы я не сделала этого, то вряд ли сейчас вы были бы живы.

— Но… оставить Уингфилд… без ее разрешения!

— Если речь идет о непослушании королеве или о потере мужа, — ответила Бесс, — то я выбираю первое. Теперь не стоит беспокоиться. Я знаю Елизавету, а она знает меня. Если бы мы оказались возле нее, то она так рассердилась бы на нас, что нам бы пришлось дрожать за наши головы. Но мы вне пределов ее досягаемости. И она понимает, что если бы она была на моем месте, то сделала бы то же самое. В некотором отношении мы с ней очень похожи и прекрасно понимаем друг друга. То, что так рассердило ее сейчас, через несколько дней будет изумлять ее. Нам нужно время. Вы напишете ей, и я тоже. Мы расскажем ей подробно, насколько вы были больны, постараемся убедить ее в том, что ваша жизнь была в опасности и что я сочла необходимым покинуть Уингфилд, когда вы почти умирали. Мы оставили королеву Скоттов под надежной охраной. Из- за моего решения с ней ничего плохого не случилось, а нам это очень помогло. Теперь пишите. И я сделаю то же самое.

Граф сделал так, как она ему велела. Он восхищался упрямством жены и был от нее в восторге. Графа тронуло то, что она рисковала своей жизнью, чтобы спасти его.

Он был полон раскаяния, потому что совсем недавно сравнивал ее с другими женщинами, такими, как королева Скоттов и Элеонора Бритон, и сравнение, казалось, было не в ее пользу. Теперь он думал о ней так же, как до того, как они поженились.

Когда он закончил свое письмо, Бесс внимательно прочла его. Сама она написала более подробно, рассказывая обо всех симптомах болезни графа и о том, насколько он был близок к смерти.

Получив их письма, Елизавета прочла их и мрачно улыбнулась. Это была работа Бесс Хардвик! Преднамеренно пренебрегла королевой, потому что так ей захотелось! Елизавета призналась самой себе, что, окажись она на месте Бесс, она сделала бы точно то же самое. Она понимала Бесс, а Бесс понимала ее.

Она послала за одним из своих личных докторов и сказала ему:

— В Бакстоне находится тяжелобольной граф Шрусбери. Поезжайте и посмотрите, что вы можете сделать для него.

В душе Елизавета уже простила Бесс. Но Шрусбери должны думать, что они все еще в немилости.

Елизавету ожидал еще один удар. Ей принесли известие, что ее фаворит граф Лестер смертельно болен, находится в своем поместье в Титчфилде и просит навестить его. Они так много значили друг для друга! Когда-то они чуть не поженились. Елизавета, не теряя времени, поспешила к постели больного Лестера.

Она застала его в тяжелом состоянии, и ее охватила жалость. Когда Лестер увидел, что она приехала, лицо его просветлело, и она вскоре поняла истинную причину, по которой он просил ее навестить его.

Лестер был в панике. Он примкнул к тем знатным протестантам, которые пытались организовать брак Норфолка и королевы Скоттов. Он знал, что шпионы королевы то и дело снуют между поместьем Уингфилд и королевским двором. Ему было известно, что Кавендиш, служивший посланником Марии, был также шпионом Елизаветы, и если она узнает, что он ввязался в интригу без ее ведома, то будет считать его предателем.

Когда он все его обдумал, ему не пришлось притворяться больным. Перспективы вызвать ее гнев, если она когда-нибудь узнает, что именно он действовал против нее, было достаточно, чтобы он слег в постель.

Но вот она здесь, полная сочувственного участия к своему «Веселому лорду Роберту», как она иногда называла его. Когда она села возле его постели, он взял ее руки.

— Моя королева, моя любовь, — сказал он, — вы знаете, что я готов умереть за вас.

— Не надо, Роберт, — мягко ответила королева, — не говорите мне о смерти. Вы и я слишком близки, чтобы с радостью думать о мире, в котором больше никого не существует.

В глазах у Лестера появились слезы.

— Я хочу заверить вас в моей любви и преданности. Сейчас они столь же сильны, как в те дни, когда мы вместе были в Тауэре и я любил вас столь безумно… так безнадежно.

— Надежда никогда не покидала вас, Роберт, — сказала она.

— Тогда я надеялся… и я надеюсь сейчас, моя королева. Я надеюсь на ваше прощение.

— Есть только одно, Роберт, за что я никогда бы не простила вас, — ответила она ему. — Это — если бы вы умерли и оставили меня в этом мире без вас.

Тогда Лестер решил, что знает ответ на вопрос, мучивший его последние недели: осмелится ли он признаться? Да, он мог признаться.

— Моя дорогая, — сказал он, — существует заговор, чтобы устроить брак между королевой Скоттов и Норфолком. Я тоже виновен. Католики Севера не могут успокоиться с тех пор, как королева Скоттов появилась в Англии, и они готовы восстать. Я подумал, что Марии лучше выйти замуж за протестанта, а так как Норфолк изъявил желание, я решил, что это лучший способ защитить ваше величество.

— И вы вступили в заговор без моего ведома, Роберт?

— Я признаю свою вину, дорогая.

— Хм-м.

Прекрасное положение дел, когда министры королевы — даже те, которым, по ее убеждению, она имеет основания доверять больше, чем остальным, — начинают строить заговоры и планы без ее ведома.

— Это вызывало у меня огромное беспокойство. По этой причине я слег в постель. Но я больше не мог скрывать этого секрета от вас. — Он потянулся к ее руке и покрыл ее поцелуями. — Я отдал бы за вас жизнь, вы ведь знаете. И только ради вас я вступил в этот заговор. Но сейчас я говорю вам, потому что больше не могу иметь секрета, которого вы не разделяете. Вы должны наказать меня так, как пожелаете. Я всегда буду настаивать, что делаю все только из любви к вам, моя дорогая.

— Кто еще был с вами в этом заговоре?

— Пемброук и Арандел.

Елизавета встала.

— Моя любовь… — взволнованно начал Лестер.

Она остановилась над ним и положила ему руку на лоб.

— Я боюсь, что вызвал ваше недовольство мною… — продолжил он.

— А чего вы ждали, когда строили заговор за моей спиной?

— Что я могу сделать, чтобы вновь завоевать ваше расположение?

— Поправиться. Мне не нравится видеть вас больным, прикованным к постели.

Она поцеловала его, но когда он хотел заключить ее в свои объятия, она ускользнула от него, смеясь.

— Помните, что вы больны, Роберт. Помните также, что королева приказала вам поправиться. Я надеюсь вскоре увидеть вас при дворе.

Лестер продолжал улыбаться, когда она ушла от него. От облегчения он почувствовал вялость. Он благодарил свою звезду, свою красоту и обаяние, с помощью которых он выбрался из этой опасной ситуации.

Вернувшись ко двору, Елизавета задумалась: «Пемброук, Арандел, Норфолк. Норфолк воображает себя ее мужем, вот как! Несомненно, она увлечена Норфолком. Она так долго была без мужа, что была бы рада выйти замуж, я могу поклясться. Она может продолжать вздыхать по мужчине, но она никого не получит!»

Елизавета беседовала со своими министрами, когда к ней прибыл посол Испании. Он сказал ей, как делал это всякий раз, когда они встречались, что его святейшество папа римский глубоко сожалеет о заключении в тюрьму королевы Шотландии и просит ее величество уделить внимание этому делу.

— Я уже рассматривала это дело, — отпарировала королева. — И говорю вам, что если королева Скоттов более не может спокойно переносить свое положение, то она может увидеть кой-кого из своих друзей короче на голову.

После этого заявления воцарилось молчание. Те, кто был другом герцога Норфолкского, ждали первой же возможности направиться в его апартаменты. Они предупредили его, что над ним нависла смертельная угроза. Кто-то выдал Елизавете его намерения относительно королевы Скоттов, и высказывание Елизаветы определенно было направлено в его адрес.

Норфолк, бывший всегда начеку в случае опасности, к концу дня уже находился далеко от королевского двора.

Елизавета вызвала к себе графа Хантингдона.

— Я посылаю вооруженную охрану в поместье Уингфилд, — сказала она ему. — Я считаю его неподходящей резиденцией для королевы Скоттов. Вы поедете в замок Татбери, куда переводится королева. Там с вами будет граф Шрусбери и его жена, графиня. Вы будете следить и за ними. Затевалось слишком много интриг. Проследите, чтобы такое не повторилось в Татбери.

Хантингдон заверил ее, что выедет без промедления и что ее приказы будут исполнены.

Он выехал в Татбери из Лондона, а граф и графиня Шрусберийские покинули Бакстон, направляясь туда же.

Глава 8

Возвращение в Татбери

Мария трудилась над гобеленом вместе со своими дамами в поместье Уингфилд, когда ей принесли письмо от Лесли. Она прочла его. Заметив, как она побледнела, Сетон прервала работу и подошла к ней.

— Лестер признался Елизавете, что между мною и герцогом существует брачный контракт. Норфолк тотчас же бежал от двора. Королева намекнула, что моим друзьям грозит опасность.

— Это означает… — заговорила Сетон, но остановилась.

— По-моему, это так глупо, — порывисто воскликнула Мария. — Почему Елизавета против моего брака с английским дворянином?

— Возможно, — предположила Сетон, — было глупо скрывать это от нее.

— Лесли советует сжечь все письма, полученные мною от герцога, вместе с любыми секретными документами, которые есть в моих апартаментах. Он уверен, что будет обыск, и если найдется что-нибудь, говорящее об измене, это даст им желаемые оправдания их обращению со мной.

Сетон сказала:

— Думаю, что нам не стоит терять ни минуты.

Мария кивнула, и все отставили вышивание. Она подошла к столу, открыла ящик и, вынув кой-какие документы, бросила их в огонь.

— Есть что-нибудь еще? — взволнованно спросила Сетон.

Мария принялась рыться в сундуках, где хранились ее немногочисленные наряды. Она отослала женщин в их комнаты, приказав выбросить все, что могло бы показаться подозрительным.

Документы еще тлели на решетке, когда раздался стук в дверь и вошел Херефорд.

— Ваше величество, — произнес он, — вы должны подготовиться к немедленному отъезду в Татбери.

— Татбери! — протестующе вскрикнула Мария.

— Это приказ ее величества королевы.

— О, только не в Татбери! Только не в это зловонное место!

Херефорд заявил в ответ:

— Мы выезжаем через час.

— Но это невозможно. Я не готова.

— Не бойтесь на этот счет, — мрачно ответил Херефорд. — Я с моими охранниками уложу ваше имущество; королева приказала не задерживаться здесь и часа.

Его взгляд остановился на тлеющих на решетке бумагах, и он все понял. Он опоздал захватить здесь то, что надеялся переслать королеве. Но может быть, что-то осталось.

Мария задохнулась от возмущения, увидев, что охранники уже входят в апартаменты.

— Это чудовищно! Меня лишают неприкосновенности?

— Я прошу прощения у вашего величества, но я повинуюсь приказам моей госпожи, королевы Англии.

Умолять не имело смысла. В течение часа Мария со своей свитой в сопровождении Херефорда и его вооруженных охранников покинула поместье Уингфилд, направляясь в Татбери. Херефорд был разочарован. Он опоздал перехватить документы, которые, как он знал, должны были быть в ее апартаментах. Единственное, что ему удалось послать Елизавете, — это шифр, которым Мария пользовалась при переписке с Норфолком. Все же и от этого могла быть какая-нибудь польза.

Переезд состоялся в сентябре. Мария пала духом, когда увидела холм из красного песчаника и окружавшие его заболоченные земли. Ее мозг и тело протестующе кричали: «Только не Татбери!»

Как только она вошла в свои старые апартаменты, ей в ноздри ударил отвратительный запах. Как она сможет вынести эти мрачные комнаты, одну над другой, объединяемые холодной каменной лестницей? Татбери казался ей местом, лишенным надежды.

Она волновалась за одну из своих женщин — Маргарет Кавуд, жену Бастиана, которая была беременна. Как Маргарет переживет холод Татбери в течение предстоящих зимних месяцев?

Но ее беспокоил не только холодный и неуютный дом. Херефорд передавал ее графу Хантингдону, который, как он объяснил, должен взять на себя обязанности ее тюремщика вместо графа и графини Шрусбери.

Мария пришла в ужас от выбора Елизаветы и подумала, что за этим кроется некий зловещий смысл, поскольку Генри Гастингс, граф Хантингдонский, сын Екатерины Паул, а следовательно, отпрыск герцога Кларенского, имел родственные связи по королевской линии и мог претендовать на престол.

Такие претензии могли сделать его не пользующимся любовью у Елизаветы, естественно, что она пристально наблюдала за ним. Но она знала, что он более, чем кто-либо в ее королевстве, захочет предотвратить брак Марии и Норфолка, что он будет стремиться хоть в чем-то обвинить королеву Скоттов, если представится возможность. Поэтому она сочла его вполне подходящим для охраны Марии.

Он встретил королеву с почтением, но холодно, и когда ее препроводили в эти хорошо запомнившиеся отвратительные апартаменты, она почувствовала, что стены Татбери сомкнулись вокруг нее навеки.

Стоя под сводчатым потолком, Мария закрыла лицо руками, чтобы не видеть этого места. Сетон, стоявшая рядом с ней, прошептала:

— Не отчаивайтесь, ваше величество.

— Ох, уж это место, Сетон. Мне оно отвратительно с того момента, когда я впервые вошла сюда. Я еще больше ненавижу его сейчас, когда мы вновь здесь.

— Давайте надеяться, что скоро будет еще один переезд.

— Всегда можно надеяться.

— Кто знает, что случится, ваше величество? Герцог сбежал от двора, но ведь еще остались ваши друзья на севере. Возможно, они придут вооруженными к Татбери и увезут вас.

— Как знать? А пока мы остаемся здесь. Ох… этот запах, Сетон! От него я чувствую себя совсем больной. А как же Маргарет? Как она? Как она перенесла путешествие? Она сейчас отдыхает? Она должна отдохнуть.

— Нас здесь не будет еще до рождения ее ребенка, — успокаивала Сетон. — Вы заметили, что мы нигде не остаемся надолго?

— Вполне возможно, что отсюда меня вынесут в могилу;

— Ваше величество, это не похоже на вас — так быстро впадать в отчаяние.

— В этом виновато зловоние, Сетон. Но послушай, ты видишь, кто теперь наш тюремщик. Я никогда не буду чувствовать себя в безопасности, пока он здесь. Он претендует на трон Англии. Ведь если Елизавета умрет, не оставив наследников, он попытается захватить корону. И вот я здесь, в его власти.

Что ты об этом думаешь, Сетон? Будет ли это чашка с ядом? Или кинжал, пока я сплю?

Сетон увидела, что королева близка к истерике, и стала думать, как бы успокоить ее. В душе она проклинала стены Татбери, которые она ненавидела столь же сильно, как и Мария.

— Кто-то стучит в дверь, — сказала она.

— Пойди и посмотри, кто там, но скажи, что я слишком устала, чтобы принимать кого-либо сегодня.

Сетон пошла, и Мария услышала, как она говорит:

«Ее величество плохо себя чувствует и желает отдохнуть».

Но Сетон отодвинули в сторону, и когда графиня Шрусберийская вошла в комнату, Мария вскрикнула от радости. Ничто сейчас не могло бы обрадовать ее больше, чем известие, что граф Шрусбери и его жена восстановлены в прежних должностях, а граф Хантингдонский смещен.

— Ваше величество, — произнесла Бесс, делая реверанс.

— Я рада видеть вас, — сказала ей Мария — Я надеюсь, это означает, что Хантингдон возвращается в Лондон.

Бесс сердито заворчала.

— О нет. Он должен остаться здесь. Он будет нашим тюремщиком. Теперь граф и я такие же узники, как и вы, ваше величество. Вы слышали что-либо подобное! Мы — узники в нашем собственном замке!

Мария лишилась дара речи. Но не Бесс.

— Конечно, я этого не потерплю. Я скажу Хантингдону, что ни граф, ни я не допустим никакого вмешательства в наши дела. Я буду пристально следить за господином Хантингдоном. Я уверена, он начинает это понимать.

— Вы, так же, как и я, оказались в немилости у королевы, — констатировала Мария.

— Я вызвала ее недовольство, спасая жизнь своего мужа.

Мария улыбнулась. Удивительно, как динамичная Бесс смогла рассеять ее недавнее подавленное настроение.

— Мы не потерпим никаких глупостей с его стороны! — продолжала Бесс. — Вы, ваше величество, тоже не должны.

— Конечно же, я не потерплю.

Бесс улыбнулась.

— Если ваше величество чего-либо желает, прошу вас обращаться ко мне. Я сделаю все, чтобы ваши желания были исполнены.

— Садитесь, пожалуйста, — сказала Мария — Мне бы хотелось услышать новости о здоровье графа.

Бесс села, и они разговорились; Мария поняла, что теперь у нее в замке крепкий союзник. Бесс намекнула, чтобы она была осторожна с Хантингдоном. Она ручалась, что если две умные женщины станут действовать сообща, то им нечего бояться сующихся не в свое дело графов.

Когда Бесс ушла, Сетон заметила, как изменилось настроение королевы.

Елизавета приказала Норфолку явиться к ней и Виндзор. Она послала вызовы также графам Аранделу и Пемброуку, лорду Ламлею и сэру Николасу Трокмортону, имена которых назвал ей Лестер, как тех дворян, которые вместе с ним сговорились устроить брак Марии с Норфолком.

Норфолк, находившийся в Кеннингхолле, написал Елизавете, что болезнь не позволяет ему путешествовать. Арандел, Пемброук и их друзья, подчинившиеся приказу королевы явиться, были тотчас арестованы и препровождены в Тауэр, где были допрошены в надежде, что они обвинят королеву Скоттов в заговоре против английского трона. Они заверили тех, кто вел допрос, что Мария не претендовала на корону Елизаветы и что предложение о браке с Норфолком исходило не от нее.

В это время Елизавета послала Норфолку строгий приказ. Болен он или нет, он обязан явиться к ней без промедления. Норфолк выехал с огромной тревогой, был арестован по пути и отвезен прямо в Тауэр.

Когда Елизавете доложили о его аресте, она проявила мрачное удовлетворение. Она собиралась преподать урок первому пэру Англии. Но был еще человек, по которому она жаждала нанести удар. С тех пор, как Елизавета услышала, что Мария позволила, чтобы ее называли королевой Англии, она стала пристально наблюдать за ней. Она попыталась захватить Марию по возвращении из Франции в Шотландию. Она не могла спать спокойно, пока жива Мария; и когда судьба — в виде глупости королевы Скоттов — привела Марию в ее руки, она возликовала.

Она жаждала отделить эту красивую голову от этих изящных плеч. Она ненавидела королеву Скоттов по многим причинам. Мария была красивой, чрезвычайно желанной женщиной, и мужчины были готовы рисковать ради нее своими жизнями и состояниями. Они говорили то же самое и Елизавете; каждый день придворные твердили ей, что она — самая красивая женщина в мире. Она была их Глорией, владычицей подданных мужского рода, и все они пресмыкались у ее ног и старались перещеголять друг друга в лестных комплиментах. «И все же, — думала Елизавета в один из редких моментов, когда она смотрела правде в глаза, — сколько их нашлось бы, готовых преклоняться передо мной, окажись я бедной узницей в замке завистливого врага?»

Это была одна из причин, по которой она желала избавиться от Марии. Весьма жалкая причина — признавала королева Елизавета. Истинное основание было выше тщеславия и жеманства женщины. Это был мотив королевы: она боялась за корону. Мария могла встать во главе католических подданных Елизаветы. Те оспаривали законность брака Генриха VIII и Анны Болейн, могли провозгласить Марию, а не Елизавету, настоящей королевой Англии; следовательно, Мария должна умереть.

Но должно быть хорошее основание для ее смерти. Было бы глупо устраивать убийство королевы. К королевскому достоинству следует относиться с почтением. Надо сфабриковать уголовное дело против Марии; и даже тогда Елизавета без радости подпишет смертный приговор.

Она вышла к своему Совету и там обрушилась на предательство Норфолка. Члены Совета робко указали, что, договариваясь о браке, Норфолк не совершил ничего противозаконного, чтобы понести суровое наказание. Она внезапно вскипела гневом.

— Что не может сделать закон, — закричала она, — то сделаю я своей властью!

Затем, предположив, что, возможно, она слишком открыто показала свой страх в отношении Марии, что было бы глупо, она изобразила из себя эмоциональную женщину и притворилась, что лишилась чувств, так что советникам пришлось принести уксус и нюхательную соль для того, чтобы привести ее в сознание. Оправившись от «обморока», она снисходительно заявила придворным, что она иногда опасается, что она — всего лишь слабая женщина, и поблагодарила их за хороший совет, на который, она знала, всегда можно положиться.

Елизавета покинула заседание Совета, размышляя, как бы так ей уничтожить врага, чтобы никто не догадался, что она причастна к этому.

Лесли, епископа Росского, встревожили эти события. Он знал, что узников будут допрашивать, и его беспокоило, насколько они могут обвинить Марию. Пока он размышлял об этом в своей комнате, вошел его слуга и сказал, что какой-то джентльмен просит принять его по неотложному делу. Лесли приказал немедленно привести его к нему, и в комнату вошел человек. Когда они остались одни, прибывший сразу же перешел к делу.

— Меня зовут Оуэн, — сказал он, — я дворянин из дома графа Арандела.

Лесли был взволнован.

— Вы привезли известия от вашего господина?

— Как вам известно, мой господин находится в Тауэре, но перед тем, как его забрали, он приказал мне зайти к вам и изложить вам этот план. Он убежден, что королева Скоттов в большой опасности.

— Боюсь, что это так.

— И что ее во что бы то ни стало необходимо увезти из замка Татбери. Если бы удалось освободить ее из этой тюрьмы и привезти в Арандел, то там она могла бы сесть на корабль и отплыть во Францию. Когда она окажется там, ее друзьям будет легче служить ей. Но она должна как можно скорее покинуть Татбери.

— Я согласен с вами, — сказал Лесли — Мне не нравится ее новый тюремщик.

— Вы правы, что сомневаетесь в его добрых намерениях. Но в этом есть кое-что в нашу пользу. У графа и графини тоже нет оснований любить Хантингдона, поскольку он назначен и их тюремщиком. Вполне возможно, что они будут готовы способствовать побегу королевы.

— И рисковать своими головами?

— Они больше не несут ответственности за нее. Несомненно, им будет приятно видеть провал Хантингдона там, где они не оплошали… хотя они и покинули свою узницу, уехав на ванны в Бакстон.

— Я должен как можно скорее написать королеве и рассказать ей об этом плане.

— Пожалуйста, сделайте это. Это желание моего господина.

Как только Оуэн ушел, Лесли написал письмо Марии и послал гонца в Татбери.

Теперь Марии было нелегко получать письма от своих друзей, поскольку Хантингдон был более жестоким тюремщиком, чем все предшествующие. Напряжение в Татбери возрастало, а так как над королевой навис постоянный страх, что она может быть убита, дни, полные тревог, нельзя было назвать скучными.

Мария и ее верные подруги все время с тревогой наблюдали за поведением всех окружающих, в том числе и слуг.

В Татбери приехал гонец с письмами для Марии, которые должны были пройти через руки Хантингдона; но одно письмо он спрятал на себе и, выждав подходящий момент, передал его Сетон. Это было послание Лесли, сообщавшее о плане ее побега в Арандел.

Прочитав письмо, Мария передала его Сетон. Та хорошо понимала, какая тревога нависла над ними в этих стенах. Она часто думала, как легко могут подсыпать яд в пищу Марии либо заставить ее подойти к окну или на верхнюю площадку лестницы и сбросить вниз. С момента их возвращения в Татбери она постоянно была начеку и спала в комнате Марии, вскакивая при малейшем шорохе ночью, но даже ее железные нервы начинали сдавать от напряжения.

— Что ты думаешь, Сетон? — спросила Мария.

— Я уверена, что стоит попробовать.

— Я готова рискнуть своей жизнью ради побега.

Сетон кивнула.

— Нортумберленд и Вестморленд готовы прийти к вам на помощь. Есть много шансов на успех.

— Я беспокоюсь насчет дворян севера, Сетон, потому что их цель — не только вернуть мне шотландскую корону, но и возвести меня на трон Англии.

— Всему свое время. Прежде всего побег. Это то, чего мы желаем. Давайте сначала сбежим, а потом посмотрим, куда ехать дальше.

— Мне кажется, лучше во Францию, Сетон.

— Мы были там счастливы.

Мария задумалась на несколько мгновений, затем сказала:

— Есть еще одно, Сетон. Как быть с Норфолком? Он в Тауэре. Если я убегу, то Елизавета обрушит свою месть на него, а это может стоить ему жизни. Не думаю, что смогу дать свое согласие на этот план, пока Норфолк находится в Тауэре.

Сетон печально посмотрела на госпожу. Она не была столь высокого мнения о Норфолке, как Мария, считая его эгоистичным и жадным. Сетон часто думала, что, если бы не Норфолк, Мария уже давно могла бы скрыться от своих врагов.

— Пусть Норфолк сам позаботится о себе, — быстро сказала она. — Есть шанс убежать из этого места.

Мария была поражена.

— Сетон, ты забыла, что мы с ним обручены.

— Он находится в Тауэре, но, возможно, вам угрожает большая опасность.

— Но он может оказаться еще в большей опасности, если я разгневаю Елизавету своим побегом. Остается только одно. Я должна написать Норфолку.

— Писать опасно, ваше величество.

— Нет. Я зашифрую письмо… новым шифром, поскольку они украли старый. У нас здесь есть друзья, которые проносят наши письма, такие же друзья есть и в Тауэре. Кто догадается, что пробки бутылок с элем, которые приносят в камеру герцога, содержат мои письма! Нас хорошо обслуживают, Сетон!

Сетон поняла, что бесполезно предупреждать королеву против Норфолка. Она, которая всегда была такой доверчивой, такой великодушной, упорно наделяла других теми же качествами.

Ответ Норфолка был почти безумным. Она не должна прислушиваться к этим диким планам побега. Она должна оставаться на месте. Он убежден, что те друзья, которым она готова поверить, могут, несмотря на свои обещания, покинуть ее, если сами окажутся в опасности. Ему было бы глупо пытаться выбраться из своей тюрьмы, так как если бы его поймали при попытке к бегству, то он явно лишился бы головы, в то время как в настоящий момент, поскольку он не совершил никакого преступления, ему почти не угрожает опасность. Но если она убежит, то может быть уверена, что Елизавета обрушит свою месть на него.

Когда Сетон прочла письмо, она испытала гнев, будучи уверенной, что Норфолк думает только о себе, а не о королеве.

— Может показаться, что мы стараемся ради блага милорда Норфолка, а не ради королевы Скоттов, — с горечью произнесла она.

— У нас одно дело, — ответила Мария. — Я никогда не простила бы себе, если бы он пострадал из-за моих действий.

— Будем надеяться, — отпарировала Сетон, — что он будет испытывать то же самое, если вред будет причинен вам по его вине.

— Я уверена, что он разделяет мои чувства, — таков был ответ Марии. — Не забывай, что мы с ним помолвлены.

«Итак, — горевала Сетон, — упущена еще одна возможность вызволить королеву из этой скорбной тюрьмы».

Когда отчаяние Марии становилось невыносимым, она предавалась заботам о других; а в данный момент человеком в ее окружении, который нуждался в помощи, была Маргарет Кавуд, готовившаяся к рождению ребенка.

Маргарет не находилась под столь строгим тюремным заключением, как Мария. Королева постаралась, чтобы Маргарет разместили как можно дальше от этих противных уборных и чтобы она регулярно совершала прогулки.

Она спросила Хантингдона, который внимательно следил за всеми входящими в замок и выходящими из него, позволит ли он акушерке прийти к Маргарет. Стремясь заверить королеву, что он готов во всем помогать ей в меру своих возможностей, Хантингдон согласился, и нашли акушерку, которая стала посещать Маргарет регулярно.

Однажды Маргарет нашли без сознания, и когда об этом узнала Мария, она тотчас послала за акушеркой, которая осмотрела Маргарет, успокоила ее, что все в порядке, но заставила лечь в постель.

Когда она вышла от уснувшей Маргарет, то попросила разрешения поговорить с королевой наедине, поскольку встревожена состоянием своей пациентки и не желает, чтобы то, что она собирается сказать королеве, дошло до Маргарет. Мария, всегда заботившаяся о благополучии своих слуг, велела тотчас же привести к ней акушерку.

— Что с Маргарет? — требовательно спросила она. — Пожалуйста, ничего не скрывайте от меня.

Акушерка оглянулась вокруг и прошептала:

— Мы совсем одни?

— Да, — ответила Мария.

— Маргарет чувствует себя прекрасно. Она притворилась, что ей плохо, чтобы предоставить мне возможность поговорить наедине с вашим величеством. Граф Нортумберлендский прислал меня к вам сказать, что у него есть план вашего побега, который не может не удаться. Он хочет, чтобы мы с вами поменялись ролями и вы бы вышли из замка в моей одежде.

У Марии загорелись глаза, но она тут же спохватилась:

— А что будет с вами, когда узнают, что вы помогли мне бежать?

Акушерка побледнела при мысли об этом, но сказала:

— Я должна сделать это.

Мария покачала головой. Этой женщине грозила неизбежная смерть, и не только смерть. Ее станут пытать, и как бы Марии ни хотелось сбежать, она не позволит этой женщине страдать из-за нее. Даже дворянам в таких случаях уготована страшная смерть, а простым людям тем более.

— Благодарю вас от всего сердца, — сказала Мария. — Но я не могу оставить вас страдать, а я знаю, что именно такой будет ваша участь, если вы сделаете это.

— Я должна сделать это ради нашей католической веры.

— Нет, — ответила Мария. — К тому же нам не удалось бы обмануть их. Посмотрите, насколько я выше вас ростом! Ваша одежда не подошла бы мне. Все сразу же увидели бы подмену.

Акушерка сказала:

— Я передам моему господину все, что вы сказали, ваше величество, но не сомневаюсь, что он придумает еще какой-нибудь план.

После этого акушерка не раз проносила записки Марии от Нортумберленда и обратно, а несколько позже сказала Марии, что графиня Нортумберлендская, навещавшая свою подругу неподалеку, намерена прийти в Татбери под видом акушерки, поменяться платьем с Марией и остаться, изображая ее, пока Мария совершит побег. Марии не стоит волноваться, что это перевоплощение будет раскрыто, потому что графиня Нортумберлендская почти такого же роста, как и королева; переодевшись в одежду акушерки и прикрыв лицо капюшоном, Мария сможет пройти мимо охранников, не будучи узнанной.

Интрига была необходима Марии для существования. Теперь жизнь могла быть неудобной, но она не была скучной. Мария позволяла себе выслушивать все эти планы.

Однако Хантингдон заметил, что акушерка, кажется, проводит больше времени наедине с королевой, чем со своей пациенткой, поэтому в один из дней женщину остановили, когда она выходила из замка, и обыскали. К счастью, в тот раз она не несла никаких писем, но ее строго допросили и Хантингдона не удовлетворили ее ответы. Он приказал, чтобы акушерку обыскивали всякий раз, когда она входит в замок и выходит из него; и он сам будет присутствовать при ее разговорах с королевой о здоровье Маргарет Кавуд.

План бегства Марии из Татбери под видом акушерки так и остался только планом.

Ветры октября обрушивались на стены замка, и хотя зима еще не наступила, в апартаментах королевы было ужасно холодно. Мария чувствовала возвращение ревматических болей, которыми она страдала прошлой зимой, и внезапно ее охватило такое отчаяние, что она действительно заболела. Каждое утро она просыпалась от тошнотворного запаха, к которому она так и не смогла привыкнуть. Сетон положила на кровать все одеяла, которые смогла найти, но Мария продолжала дрожать. Ее бросало то в жар, то в холод, и подруги опасались за нее.

Бесс готовила ей горячие напитки и помогала ухаживать за ней. Отдавая указания женщинам Марии, она проявляла резкость, но они ей повиновались, так как осознавали способности и опыт графини. Раздраженная присутствием Хантингдона, Бесс решила стать подругой Марии, хотя оставалась начеку, когда ее муж приходил к королеве.

Когда Мария была в состоянии ненадолго встать с постели, она садилась писать трогательные обращения то к Сесилу, то к Елизавете.

«Вам знакомо, что значит оказаться в беде, — писала Мария королеве — Тогда сами посудите, как страдают другие в подобном случае».

Бесс тоже писала Елизавете. Она признавала свою вину в том, что повезла своего мужа в Бакстон, не дождавшись ее разрешения. «Но, Ваше Величество, мне надо было выбирать между Вашим согласием и жизнью моего мужа. Я решила, что как жена я обязана сделать выбор в пользу последнего; а зная доброе сердце моей госпожи, я была уверена, что она поймет и простит меня».

Бесс продолжала напоминать Елизавете, что королеве Скоттов не было причинено никакого вреда, когда она находилась под их охраной, и что она и граф очень несчастны, что вынуждены выносить присутствие постороннего, распоряжающегося их собственным домом.

Елизавета прочла эти письма и задумалась.

Мария была больна и прикована к постели; Шрусбери никогда больше не осмелятся не повиноваться ей; она должна изобразить из себя снисходительную и всепрощающую повелительницу.

Бесс ворвалась в апартаменты королевы.

— Хорошие новости! — воскликнула она. — Наконец-то мы будем называть этот дом нашим собственным. Королева приказывает Хандингдону покинуть Татбери.

Мария приподнялась на подушках, и ее радость была очевидной. Больше не надо волноваться, что ее пища отравлена; больше не придется просыпаться по ночам, с ужасом думая, не послышались ли ей крадущиеся шаги за дверью.

Порывистым жестом она протянула руки к Бесс, и они обнялись.

Бесс и ее муж стояли у ворот замка, провожая взглядом уезжавшего графа Хантингдонского.

— Ну вот мы и одни! — воскликнула она. — Я молю Бога, чтобы наше уединение больше не нарушалось. Давайте войдем в замок. Я чувствую, что мы должны отпраздновать конец правления Хантингдона. Надо устроить банкет и пригласить королеву. — Она лукаво посмотрела на графа. — Вам бы этого хотелось, а?

— Я не уверен, что это не глупо.

— Идемте, идемте, — засмеялась Бесс — Она будет сидеть по правую руку от вас. Но не забывайте, что я буду следить за вами, так что, если вы захотите сказать ей о вашей преданности, вам придется сделать это шепотом.

Граф собирался возразить, но Бесс громко рассмеялась. Она прошла в кухню, и ее голос разносился по всему замку, когда она отдавала указания.

— Иди же, Пег. Будь внимательна, девушка. Предстоит много работы. Не думайте, что если милорд Хантингдон уехал, то вам больше нечего делать, как только глазеть по сторонам. Элеонора, ступай на кухню. Там для тебя есть работа. Пойди и скажи поварам, что я скоро приду. Я должна дать им указания, раз милорда Хантингдона больше нет с нами!

Элеонора заметила взгляд графа на себе, когда отправилась выполнять указания графини. Они мало разговаривали друг с другом, но он знал, что она рада его выздоровлению, а она чувствовала, что он глубоко тронут ее радостью.

Бесс с удовлетворением посмотрела на стол. Хорошо быть хозяйкой в собственном доме. Она могла гордиться своими достижениями. Она знала, как вести себя с королевой, и вот она вновь пользуется ее благосклонностью. Теперь они с Джорджем занимают такое же положение, как и до поездки в Бакстон. Здоровье Джорджа великолепно поправилось, и он стал почти таким же, как прежде. Она победоносно доказала, что была права, а это нравилось Бесс больше всего.

Королева Скоттов выглядела больной. Бедное слабое создание! Бесс испытывала жалость к ней и в душе смеялась над тем, что называла романтической привязанностью Джорджа. Она позаботится, чтобы это никогда не переросло ни во что большее. Джордж может продолжать восхищаться плененной королевой, соблюдая дистанцию. «Единственное, чего я никогда не потерплю, — сказала себе Бесс, — это — неверного мужа».

Она никого и ничего не боялась. Женщина, которая смогла пренебречь волей королевы и вновь добиться ее благосклонности, чувствовала себя способной сделать что угодно.

Почему бы не устроить танцы? Пусть поиграют немного на лютне или на спинетах. Бесс предложила Марии пригласить гостей в ее апартаменты, и Мария с радостью согласилась. После ужина Мария сыграла на лютне и спела гостям. Она почувствовала себя настолько лучше, что, когда начались танцы, не могла удержаться от желания потанцевать.

Вилли Дуглас попросил оказать ему честь, и она любезно ответила на его предложение. Глаза Вилли были наполнены мечтами. Она знала, что он с сожалением думает о побегах, которые ни к чему не привели, и отчаянно пытается придумать такой план, который удастся.

Она почувствовала надежду. «У меня столько хороших друзей!» — сказала она себе.

У ворот замка поднялась суматоха. Бесс, которая быстро спустилась вниз, чтобы узнать, что происходит, всполошилась, узнав ливреи людей Хантингдона.

— Что это значит? — требовательно спросила она.

Прежде чем она получила ответ, к ней присоединился ее муж.

— Люди Хантингдона вернулись! — воскликнула Бесс. — Я думала, что они уже при дворе.

В этот момент к ней подъехал сам Хантингдон. Он соскочил с коня, и конюх тотчас взял его лошадь.

— Чему обязаны таким удовольствием? — с сарказмом спросила Бесс.

Хантингдон сразу перешел к делу.

— Нортумберленд и Вестморленд подняли мятеж. Они маршируют к Татбери и находятся не более чем в пятидесяти милях от нас. Нельзя медлить ни минуты. Ее величество приказала мне немедленно увезти отсюда королеву Скоттов.

— А что приказала ее величество насчет нас? — спросил Шрусбери.

— Вы должны ехать с нами и, если потребуется, защищать королеву Скоттов от мятежников. Со мной вооруженные охранники. Немедленно проводите меня в апартаменты королевы. Мы должны выехать не позже чем через час, поскольку оставаться здесь дольше небезопасно.

Мария была поражена, когда к ней пришли графы Хантингдонский и Шрусберийский. Она с тревогой выслушала их. Покинуть Татбери! Это то, о чем она молила Бога. Но при совсем иных обстоятельствах.

Глава 9

Ковентри

Первая остановка на ночлег после отъезда из Татбери была в замке Хантингдона в Ашби-де-ла-Зух.

Этот замок, окруженный лесами, представлял собой великолепное здание, построенное во времена правления Генриха III, и настолько отличался от отвратительного Татбери, что Мария приветствовала бы такую смену мест, если бы только снова не оказалась под охраной Хантингдона.

— Всего три дня без него, — сказала она Бесс, — и вот он снова здесь. Как вы думаете, он привез меня в Ашби, чтобы убить?

— Он не осмелится. Королева никогда не допустит этого.

— Но есть люди, — печально констатировала Мария, — готовые ослушаться не только королеву Скоттов, но и королеву Англии.

— Но не Хантингдон. Он слишком дорожит своей головой. А вам вовсе не стоит бояться, — продолжала Бесс. — Пока я здесь, с вами ничего плохого не случится.

Графиня была выдающейся личностью, и в ее присутствии Мария набиралась храбрости. Но тем не менее она обрадовалась, когда та длинная ночь кончилась и они покинули дом Хантингдона.

Они не могли задерживаться. Ашби находился слишком близко от Татбери, чтобы Хантингдон позволил королеве оставаться там, и следующим пунктом назначения был Ковентри, примерно в двадцати шести милях оттуда.

Они остановились в трактире «Три бочки» в Атерстоуне, чтобы перекусить по пути, а затем быстро поскакали к Ковентри, в город, где можно было организовать оборону против мятежников, так как он был окружен крепостной стеной с тридцатью укрепленными башнями.

Но в Ковентри никто не готовился к приезду гостей, и Хантингдон стал обсуждать с Шрусбери, какое жилище будет для королевы более подходящим. Бесс заявила, что, поскольку королева очень устала и совсем неважно себя чувствует, им следует устроить ее временно, а потом предаваться рассуждениям. Она предложила гостиницу «Черный Буйвол» на улице Смитфорд, недалеко от Францисканских ворот.

— Там можно обеспечить ей хорошую охрану, — продолжала она, — пока мы не сможем найти более подходящее жилье. Будет плохо, если нам опять придется спасаться бегством. Королева слишком больна для путешествия.

Мария не разочаровалась, оказавшись в гостинице, которая хотя и была тесновата, зато имела больше удобств, чем мрачный Татбери. Среди ее друзей царило возбуждение. Теперь, когда католики севера выступили в поход, а ее торопливо перемещали с места на место, побег казался более реальным, чем из стен крепости. Королеву сопровождали, несмотря на поспешный отъезд, двадцать пять ее друзей, на которых она могла полностью положиться и которых возглавляли такие стойкие люди из ее окружения, как Мэри Сетон, Джейн Кеннеди, Вилли Дуглас, Ливингстоуны и Мари Курсель. С ней были также двое из семейства Битонов — Эндрю и Арчибальд — бывшие ее мажордом и капельдинер. И она знала, что все они готовы отдать жизнь за нее. Временами она была убеждена, что никогда не сможет выразить свою признательность этим людям, которые по доброй воле разделили с ней ее плен.

Бесс, поставившая себя во главе всей компании и умудрившаяся даже подчинить себе Хантингдона, посоветовала мужу тотчас же написать Елизавете, что Марию без происшествий доставили в Ковентри и что сейчас ее содержат в гостинице «Черный Буйвол».

Письмо было написано, и пока ждали ответа Елизаветы, Хантингдон задумал уменьшить число слуг Марии, так как если им придется ехать дальше, то не так просто перевозить столь большую группу.

— Это, — заявила Бесс, — не столь важный вопрос, как другие. Королева придет в отчаяние, если ее разлучат с ее друзьями. Сейчас не время заниматься вопросом уменьшения ее свиты. Более того, если вы в такой момент прогоните ее людей, они примкнут к мятежникам с весьма ценной информацией. Оставим так, как есть.

Хантингдон был вынужден согласиться с подобной логикой и не стал обсуждать этот вопрос с Марией. Он удовлетворился тем, что во время их пребывания в «Черном Буйволе» королеву тщательно охраняли днем и ночью.

Пришел ответ от Елизаветы, которая написала отдельно чете Шрусбери и Хандингдону. Она была в ярости и слегка испугана, как всегда, когда восставали ее подданные. Елизавета полагалась на графа Суссекского, находившегося в Йорке, и на сэра Джорджа Бауэса, который был в замке Барнард. Им вменялось в обязанность подавить мятеж.

Она отругала графов, которые так роняли королевское достоинство, поместив королеву в гостиницу. Они должны немедленно найти подходящий дом в Ковентри и перевести туда Марию — хороший дом с преданным королеве Англии хозяином, где она должна оставаться до дальнейших указаний; и Елизавета надеялась, что ее узницу будут охранять днем и ночью.

Бесс, которая уже присматривала подходящую резиденцию, поскольку сама считала, что это роняет достоинство королевы жить в гостинице, нашла старинный дом, известный как Холл Святой Марии. Осмотр дома вполне удовлетворил ее, так как в нем было достаточно апартаментов для королевы.

Марию перевели сюда сразу же по получении письма от Елизаветы. В качестве приемной ей предоставили большую комнату; далее следовали другие помещения, соединяемые деревянной галереей, которые стали ее спальней и прихожей. Ее дам разместили в комнатах поменьше, примыкающих к апартаментам Марии. Бесс решила, что при сложившихся обстоятельствах им удалось вполне прилично разместить королеву.

Теперь, когда они устроились, Хантингдон снова поднял вопрос о ее слугах, к чему Мария отнеслась чрезвычайно враждебно.

— Неужели для вас недостаточно, — резко спросила она, — что меня здесь содержат в качестве узницы, что мне не позволяют увидеться с моей кузиной Елизаветой, что со мной обращаются, как с преступницей? Я не позволю вам, милорд Хантингдон, разлучить меня ни с одним из моих друзей.

Хантингдон попытался успокоить ее.

— Вы не должны смотреть на меня как на своего врага, — настаивал он.

— Когда вы будете вести себя как мой друг, я перестану считать вас своим врагом, — прозвучало в ответ.

— Я докажу вам, что я ваш друг, — пообещал ей Хантингдон. — И очень скоро.

Мария не восприняла его слова всерьез и продолжала, как и прежде, с подозрительностью относиться к нему.

Жизнь в Ковентри больше походила на строгое тюремное заточение. Марии не разрешали гулять на свежем воздухе, и она чахла. Проходило время. Она оглядывалась назад, и ее охватывало безумие от мысли о том, что теперь она еще больше узница Елизаветы, чем в тот момент, когда переступила границу Англии.

— Мне никогда не добраться до юга, — честно повторяла она, обращаясь к Сетон. — Мне не стоило доверять Елизавете.

В конце ноября пришли вести о мятежниках. Они действовали необдуманно, упоенные первыми успехами, и было очевидно, что они не продержатся долго.

— Как бы мне хотелось, чтобы они никогда не предпринимали подобных шагов! — восклицала Мария. — Они не добьются ничего, кроме несчастий для себя и других.

Опасения, что мятежники устремятся к Ковентри и начнут сражаться за освобождение королевской персоны, с каждым днем угасали; но это не означало ослабления строгих правил.

Шрусбери не меньше Хантингдона беспокоились, как бы Мария не сбежала, и хотя Бесс оставалась дружелюбно настроенной по отношению к ней, но была бдительной, и почти ни одно письмо не доходило до Марии без ее внимательного прочтения.

Однажды Хантингдон пришел в королевские апартаменты и, к удивлению Марии, заявил, что желает поговорить с ней наедине. Мария отослала своих подруг, и когда они остались одни, он сказал:

— Я принес вам послание от моего шурина графа Лестера, который передает вам привет и желает, чтобы я сказал вам, насколько он считает предосудительным то, как с вами обращаются.

— Я бы предпочла, чтобы он говорил со своей госпожой о моем деле. Как я понимаю, она испытывает к нему особое расположение.

— Он постоянно стремится оказать вам поддержку.

— Тогда мне следовало ожидать лучших результатов от того, кто пользуется такой благосклонностью у своей королевы.

Улыбка Хантингдона выглядела почти лукавой.

— Королева, столь благоволящая к моему шурину, могла бы проявить неудовольствие, узнав о его преданности вашему величеству.

— Расскажите мне поподробнее об этой… преданности.

— Граф Лестерский просит меня сказать вам, что если вы разорвете вашу помолвку с Норфолком и вместо этого обручитесь с ним, то он приложит все усилия, чтобы освободить вас и вернуть все, что принадлежит вам по праву.

— Не может быть, чтобы вы имели в виду, что граф Лестерский желает стать моим мужем!

— Именно это я хотел сказать. Каков ваш ответ?

— Я обручена с Норфолком.

— Который мало что может сделать, находясь в Тауэре.

— Я говорила не о том, какую выгоду я могу иметь, милорд, а о моей помолвке с его светлостью.

— Вашему величеству следует рассмотреть это предложение.

— Мне не надо его рассматривать. Пока мое обручение с Норфолком остается в силе, я не могу договариваться о другом.

Хантингдон поклонился и ушел.

Мария позвала Сетон и Эндрю Битона и рассказала им о том, что предложил Хантингдон.

— Вполне понятно, что происходит, — сказал Эндрю. — Елизавета решила сделать вид, что берет в мужья герцога Анжуйского. У Лестера задето самолюбие, и он желает показать ей, что может играть в подобные игры.

— Тогда, — сказала Мария, — я была права, что не слишком серьезно отнеслась к этому предложению.

— Может быть, — тихо вставила Сетон, — было бы лучше не давать столь определенного ответа. Вполне возможно, что Лестер мог бы сделать что-нибудь хорошее для вас.

— Ох, Сетон, ничего хорошего не может выйти, когда никто никому не доверяет. Давайте уж будем честными и будем вести себя достойно. Я обручена с Норфолком, и пока эта помолвка существует, я не могу пойти на то же с другим человеком.

Сетон беспомощно развела руками.

— Мы окружены людьми, играющими в подобные двойные игры. А мы стараемся выглядеть достойно! Не поэтому ли нас бросают из одной тюрьмы в другую?

Мария укоризненно посмотрела на свою подругу.

— Возможно, Сетон, — сказала она — Но я не желаю предавать тех, кто стал моими друзьями, даже если, поступив так, я могла бы завоевать свою свободу.

— Это опасная игра, и мы играем с мошенниками, — настаивала Сетон.

Мария оставалась непреклонной.

— Я должна придумать способ написать Норфолку, — сказала она, — ему, наверное, грустно и одиноко в его тюрьме.

Снова наступил ее день рождения, который на сей раз предстояло провести в Холле Святой Марии в Ковентри. Казалось невероятным, что прошел год после ее последнего дня рождения. С тех пор так много всего произошло и в то же время так мало изменилось.

— Тогда я была узницей, — печально произнесла Мария, — и сейчас я все еще узница.

Она никак не собиралась отмечать это событие.

— Я прожила двадцать семь лет, — сказала она Сетон, — и я боюсь, что становлюсь старой. Где я проведу мой двадцать восьмой день рождения? Скоро Рождество, а потом начнется еще один год. Не могу поверить, что Елизавета так долго держит меня в качестве своей узницы.

Пришли плохие вести о мятежниках севера. Суссекс преследовал их. Мария заплакала, услышав, что Нортумберленд, которого она считала своим старым другом, сбежал вместе с Вестморлендом в Шотландию. Армия Елизаветы, упустившая лидеров мятежа, не колеблясь, обрушила свою месть на их последователей, и вдоль северных дорог появились виселицы с изуродованными жертвами — мрачное предупреждение всем, кто решит последовать примеру мятежников.

Теперь, когда восстание было подавлено, больше не было надобности оставлять Марию в Ковентри. Елизавета прислала приказ вновь отправить королеву Скоттов в Татбери, а если вдруг будут предприняты попытки освободить ее по пути и возникнет опасность успеха подобного мероприятия, то Марию следует скорее убить, чем позволить ей бежать.

Елизавета, глубоко встревоженная восстанием на севере, теперь окончательно уверовала, что в ее королевстве не будет мира, пока жива Мария. Она жаждала ее смерти, но все-таки не желала стать известной как личность, приказавшая убить королеву Скоттов.

Если бы Мария внезапно умерла в каком-нибудь английском замке, многие связали бы это событие с именем Елизаветы. И какие бы ни приводились доказательства, подозрение навсегда пало бы на нее.

Письмо от Джона Нокса, написанное Сесилу, который, как хороший и верный слуга, немедленно принес его своей госпоже, дало Елизавете идею, которую она решила изучить. Джон Нокс обрушивал гнев на королеву Скоттов и поздравлял Сесила с подавлением восстания на севере.

«Но, — писал он, — если не подрубить корень, то ветки, кажущиеся сломанными, могут вновь пустить ростки».

Все было предельно ясно. Корнем была Мария, королева Скоттов.

Елизавета могла доверять Морэю, который знал, как поступить с Марией, своей сводной сестрой, если бы она вернулась в Шотландию, поскольку он жаждал ее смерти не меньше, чем Елизавета. Он узурпировал ее королевство, так что вряд ли его могло бы волновать, если бы он стал известен всему миру как ее убийца.

Прежде всего пусть она вернется в Татбери. Затем можно продумать план возвращения ее в Шотландию, к нещепетильному брату.

В январе Мария покинула Ковентри, направляясь в Татбери.

Глава 10

Снова Татбери

Морэй воспринимал известия из Англии с невозмутимостью, которая была его второй натурой. Мария являлась препятствием, от которого он мечтал избавиться. Он не испытывал к ней личной злобы; и, не представляй она угрозы его собственной власти, он мог бы даже любить ее, насколько он вообще был способен любить. Он хотел видеть Шотландию мирной и процветающей, но вряд ли это было возможно, когда постоянно появлялись мятежные фракции, наносившие вред Шотландии и представлявшие явную угрозу для него самого.

Елизавета была не лучшим союзником. Он считал, что может доверять Сесилу, разумеется, только в той мере, в какой можно доверять государственному деятелю. Они оба были ярыми протестантами, и это объединяло их.

Если бы Мария вернулась в Шотландию, то доказать, что она заслужила смерть, — первое, что ему следовало бы сделать. Конечно, против нее говорило многое. Она убила своего мужа, а убийца — будь то королева или простолюдинка — достойна смерти. Правда, в Шотландии совершалось множество безнаказанных убийств. Но, размышлял Морэй, если бы казнить убийц было необходимо для блага государства и в этом были заинтересованы весьма высокопоставленные лица, то этих преступников постигала бы та же участь, которую он сейчас готовит для Марии.

Зная Елизавету, он понимал, что та скоро, якобы проявив великодушие, предаст Марию своему незаконнорожденному брату. Он понимал, что ему придется выполнить то, обо что Елизавета не хотела марать руки.

У Морэя в Шотландии было много врагов. Он, не колеблясь, поступал безжалостно, если этого требовали обстоятельства. Был один характерный случай, продемонстрировавший людям твердую решимость Морэя заставить их подчиняться ему. Случилось это осенью того года, когда в Эдинбурге свирепствовала чума. Регент приказал, чтобы все члены семьи заболевшего тотчас выезжали вместе с больным за пределы Эдинбурга, бросая свое имущество. Один человек, недавно женившийся, утаил тот факт, что его жена заболела. Он ухаживал за ней в уютных домашних условиях, вместо того чтобы отвезти ее умирать в жалкой обстановке в одну из близлежащих деревень. По приказу регента молодого мужа оторвали от постели больной жены и повесили перед дверью собственного дома.

Регент был убежден: чтобы править, человек должен быть сильным. Мария потерпела поражение из-за своей сентиментальной слабости.

Он твердо решил поступить со сторонниками Марии так же беспощадно, как с тем молодым мужем. Своим приказом он безапелляционно отнял у них все владения, а сэру Джону Беллендену, судебному исполнителю, поручил проследить за выполнением приказа.

В такой стране, как Шотландия, где не всегда знаешь, кто твой друг, необходимо было хорошо платить тем, кто брал на себя наиболее неприятную работу, освобождая регента от этого бремени. Поэтому Белленден ожидал вознаграждений, и в качестве платы за услуги Морэй подарил ему поместье Вудхаусли, принадлежавшее одному из самых пылких сторонников Марии — члену семейства Гамильтонов, Джеймсу Гамильтону Ботуэллховскому.

Алисон Синклер, жена Джеймса Гамильтона, лежала в постели рядом со своим ребенком, родившимся несколько дней назад. В камине жарко пылал огонь, поскольку в такую погоду было трудно поддерживать тепло в комнатах. За окном падал снег.

Алисон думала о тех далеких временах, когда они с сестренкой, стоя у окна их дома, часто любовались заснеженным пейзажем. Она вспоминала, как в плохую погоду они скрашивали свое невольное затворничество игрой в прятки, поскольку в этом замечательном доме было где прятаться. Куда бы ей ни приходилось уезжать, всегда думала о Вудхаусли — своем родном доме.

Она унаследовала его, и он стал ее приданым, когда она вышла замуж за Джеймса Гамильтона; она была уверена, что он и сейчас принадлежит ей. Джеймс был отчасти вне закона, поскольку относился к сторонникам королевы, и потерял большую часть своих владений, и она постоянно благодарила Бога, что Вудхаусли, являвшийся ее наследством, оставался неприкосновенным.

Сейчас Джеймс скрывался у своего родственника, Арчибальда Гамильтона. Было грустно, что тревоги нынешней поры сулили так много разлук, но она была уверена, что, узнав о рождении их ребенка, он найдет возможность приехать к ней.

Лежа и мечтая об этом, она услышала, что во двор кто-то въехал. Она позвала горничную:

— Он здесь! Я знала, что он приедет. Иди и тотчас приведи его ко мне и проследи, чтобы никто не покидал дом, пока он здесь. Надеюсь, что все слуги верны мне, но в такие времена ни в чем нельзя быть уверенным. А если люди Морэя узнают, что он здесь, то непременно придут, чтобы схватить его.

С улыбкой глядя на своего новорожденного, она попросила подать зеркало. Она давно не видела мужа и хотела выглядеть как можно лучше. Алисон с радостью отметила, что беременность не изменила ее внешности, и она стала выглядеть даже моложе. Возможно, потому, что она была так счастлива, что у нее родился ребенок… а теперь и Джеймс приехал посмотреть на них.

Дверь резко распахнулась, и на пороге появился мужчина. В первый момент она скорее удивилась, чем встревожилась.

— Но… — она запнулась, — кто вы?

— Сэр Джон Белленден, — прозвучало в ответ. — Судебный исполнитель и владелец этого дома.

— Вы ошибаетесь. Этот дом принадлежит мне. Я получила его в наследство от моего отца.

— Вы не правы, мадам. Он принадлежит мне. Владения Джеймса Гамильтона Ботуэллхофского конфискованы регентом, а Вудхаусли — его подарок мне за мою службу на благо Шотландии.

— Этого не может быть. Этот дом не является собственностью моего мужа, он мой.

— Мадам, после свадьбы ваша собственность перешла к вашему мужу, и, повторяю вам, все его владения конфискованы.

— Если бы мой муж был здесь…

— Но его нет. А то мы бы знали, как поступить с предателем.

— Он не предатель.

— Но, мадам, он выступал против короля и хотел помочь Марии вернуться на трон.

— Но вы видите мое состояние. Мой ребенок родился всего несколько дней назад. Оставьте меня в покое, а это дело, несомненно, будет улажено.

— Я приехал сюда, чтобы вступить во владение имуществом, и должен попросить вас немедленно покинуть мой дом.

— Вы же видите, в каком я положении.

— Я вижу только, что вы нарушаете закон, отказываясь покинуть мои владения.

— Пожалуйста, оставьте меня. Я еще слаба… и мне нехорошо.

— Свежий воздух пойдет вам на пользу. Ну же, мадам, вставайте. Даю вам пять минут, чтобы собраться и покинуть дом. Если за это время вы не уйдете, вас выставят силой.

С этими словами он покинул ее, и она лежала, прислушиваясь к звукам тяжелых шагов в других частях дома. Когда горничная подошла к ее постели, она плакала.

— Что будем делать, мадам? Что мы можем предпринять?

— Не могут же они выгнать нас из дома. Они отберут этот дом… мой Вудхаусли… но только не сейчас. Они должны дать мне время…

Она крепко прижала к себе ребенка, и в таком состоянии ее застал Белленден, вернувшийся в комнату.

— Значит, вы упрямитесь, — прорычал он. — Ну-ка, немедленно вставайте. — Он обернулся к горничной: — Найдите ей накидку. Она ей понадобится… на улице холодно.

Все, что последовало за этим, показалось Алисон кошмарным сном, ужасом. Теряя сознание, едва держась на ногах, она была вынуждена подняться с постели. На нее набросили накидку и с ребенком на руках выставили за дверь.

Дул пронизывающий холодный ветер. Густой снег застилал глаза. Ребенок заплакал, но она не могла успокоить его.

Она попыталась добраться до леса, где рассчитывала найти укрытие. Она брела сквозь снег, плача и призывая мужа помочь ей.

В такую ночь на улице никого не было, и хотя Алисон прекрасно знала окрестности, тяжелые сугробы изменили очертания местности, и вскоре она заблудилась.

Она обо что-то споткнулась и, крепко прижимая к себе ребенка, упала в глубокий сугроб.

Когда известие о печальной участи Алисон и ее ребенка достигло Линлитгоу, где в доме своего родственника, Арчибальда Гамильтона скрывался ее муж, он обезумел от горя. Но еще сильнее был гнев, вскоре пришедший на смену печали. Теперь единственное, что заставляло его жить, — это жажда мести.

Белленден поселился в Вудхаусли, и, несомненно, поместье хорошо охранялось, так как он был уверен, что Ботуэллхоф не сможет противостоять желанию отомстить человеку, который столь жестоко обошелся с его женой и ребенком, послав их на смерть.

Однако Ботуэллхоф, а вместе с ним и весь клан Гамильтонов, рассудили, что в первую очередь в этой трагедии следует винить не Беллендена. Главным виновником являлся человек, подававший примеры жестокости своим подчиненным. Этот человек только пожал бы плечами, услышав о трагедии в Вудхаусли, желая, чтобы все знали, какая участь ожидает каждого, кто ослушается приказа регента.

Ботуэллхоф мог утолить свое горе только убийством регента Морэя, а не такого незначительного человека, как Белленден.

23 января Морэй должен был проезжать через Линлитгоу по пути в Эдинбург, и Ботуэллхоф был готов к встрече с ним. он спрятался в доме, который находился в самой узкой части Хай Стрит. В этом месте кавалькада должна была замедлить свое продвижение, и там можно было ехать только по двое. Задней стороной дом выходил в поле, где уже ждала оседланная лошадь.

Ботуэллхоф, наблюдавший сквозь решетки на окнах за происходящим на улице, представлял Алисон лежащей с ребенком в постели и ждущей его, потом бредущей наугад сквозь метель, к своему ужасному концу. Думая об этом, он чувствовал, как тверда его рука, и понимал, что промахнуться не имеет права.

Портьеры на окнах скрывали его; в одной из них он проделал небольшое отверстие, достаточное для того, чтобы просунуть в него ствол аркебузы. У него было четыре пули. Он не мог промахнуться.

Кавалькада уже поворачивала на Хай Стрит, и Ботуэллхоф через отверстие в портьере мог наблюдать за ее продвижением. Во главе ехал регент Морэй — человек, не меньше того, другого, ответственный за смерть Алисон. Ботуэллхофу стоило только вспомнить об этом, чтобы почувствовать хладнокровие и уверенность.

Регент почти поравнялся с окном. Момент настал. Ботуэллхоф тщательно прицелился; и когда он увидел, как Морэй повалился вперед и кровь обагрила его камзол, то понял, что отомстил за смерть Алисон и их ребенка.

Он выбежал из комнаты в сад, вскочил на коня и ускакал на целую милю, прежде чем люди Морэя ворвались в забаррикадированный дом. Ботуэллхоф помчался к Гамильтонам. Так закончилась бурная жизнь регента Морэя.

Джемми умер! Мария не могла поверить, услышав это. Она представила его, едущим во главе своей свиты — бодрого и живого, а мгновение спустя — падающего с коня замертво. Она оплакивала Джемми, которого знала ребенком, и верила, что он — ее друг. Тогда она любила брата, и ей было трудно перестать любить его. Он был умен; рожденный властвовать, он был настоящим сыном своего отца. Она более, чем кто-либо, понимала, какое ужасное разочарование он испытывал оттого, что не был законнорожденным. Она, являвшаяся законнорожденной дочерью короля и его наследницей, могла простить его с большей готовностью, чем большинство ее друзей.

Сетон, пришедшая к ней, застала ее плачущей.

— Вашему величеству не стоит плакать, — сказала Сетон. — Вряд ли эта смерть ухудшит ваше положение. Он никогда не был вашим другом, а в последние годы стал вашим злейшим врагом.

— Это все в прошлом, Сетон, — печально ответила Мария. — Господь забрал его к себе, и я могу вспоминать о нем как о старшем брате… которого я когда-то считала своим другом.

— Тогда вашему величеству следует помнить, как он вел себя после Карберри Хилла. Большинство ваших страданий из-за него.

— Возможно, Сетон, но я не из тех, кто поступает так, как следует. Мои эмоции всегда будут управлять моими действиями; и я могу думать только тех днях, когда я так любила Джемми и считала себя самой счастливой девушкой в Шотландии, раз у меня есть такой брат. Поэтому оставь меня сейчас, и поскольку ты не можешь разделить мое горе, позволь мне горевать в одиночестве.

Сетон ушла, оставив ее наедине с воспоминаниями о юном Джемми. А пока королева оплакивала прошлое, которое могло быть совсем иным, ее верные друзья спрашивали друг друга, как случившееся может повлиять на ее будущее.

Елизавета пришла в ужас, узнав об убийстве регента, которого считала своим союзником, готовым исполнять ее желания. В ее планы входило оставить его правителем Шотландии. К тому же в последнее время она надеялась, что он избавит ее от королевы Скоттов. Со времени восстания северных католиков она была одержима этой идеей. И почти обезумела, когда единственная, как ей казалось, надежная возможность ее осуществить исчезла из-за убийства Морэя.

Прежде всего она велела схватить посла Марии в Англии, Лесли, епископа Росского, и отправила его в Тауэр.

Она тотчас поняла, что ее опасения имели основания. Друзья Марии в Шотландии под предводительством Хантли и Аргайла выступили на Эдинбург. Керколди Гранджский, хранитель замка, сожалевший о своей измене королеве, когда он возглавил войска Морэя у Карберри Хилла, присоединился к лордам горной Шотландии. Фернихерст, однажды предложивший Марии убежище в своем замке, если она сможет сбежать от своих английских захватчиков, перешел границу. А Леонард Дакр, за которого Мария так успешно ходатайствовала перед Норфолком, что ему удалось не потерять все семейные владения, собрал трехтысячный отряд, и на севере вновь вспыхнуло восстание.

Если бы Марии удалось бежать, ее уже ждала бы целая армия.

Осознавая опасность, Хантингдон и Шрусбери удвоили охрану в Татбери. Они понимали, что готовятся новые планы освобождения королевы, и были убеждены, что никогда еще шансы Марии на побег не были столь высоки.

Но Мария постоянно думала о Норфолке, находившемся в Тауэре. Только в одном она нуждалась больше, чем в свободе, — в любви. Щедрая по натуре, она изливала свою любовь на всякого, готового принять ее; и хотя она знала Норфолка только по письмам, но готова была подарить ему свою преданность.

Ей хотелось быть верной, приносить себя в жертву; она стремилась к совершенным отношениям, которых не получила в трех предыдущих браках.

«Дорогой милорд, — писала она. — Мне бы хотелось знать, обрадует ли Вас, если я отважусь на рискованный шаг. Если на то будет Ваша воля, то меня не испугают опасности…»

Ответа от Норфолка не последовало, и она написала снова:

«Если Вы считаете, что опасность слишком велика, поступайте, как сочтете нужным, но дайте мне знать, как Вы желаете, чтобы я поступила, поскольку ради Вас я готова навсегда остаться узницей или подвергнуть свою жизнь риску для Вашего и моего блага…»

И подписалась в конце этого письма: «Преданная Вам до самой смерти королева Скоттов, мой Норфолк».

Когда Норфолк получил письмо, его от страха прошиб пот. Неужели она не понимает, что с момента смерти Морэя за ней следят пуще прежнего? Он не собирался писать любовные письма, рискуя собственной головой.

Мария считала, что переживает самые опасные недели в своей жизни. Ее враг и свекор, граф Леннокский, стал новым регентом. Вся Шотландия была охвачена пламенем.

Но в намерения Елизаветы не входило допустить, чтобы Мария вновь взошла на трон. Она подавила восстание в Англии, как и то, которое возглавлял Нортумберленд, и послала Суссекса в Шотландию с семитысячным войском, чтобы проучить сторонников Марии. За Суссексом последовал лорд Скроуп, а сэр Вильям Драри разорил многие шотландские общины, провозгласившие свою верность королеве.

Каждый день к Марии поступали печальные известия о страданиях ее сторонников, которые не смогли противостоять военному превосходству англичан.

Зима и ранняя весна принесли много горя. Отчаяние Марии усугублялось мучительными ревматическими болями и болезнью, которая, как ей казалось, была вызвана отравленным воздухом Татбери.

Ее почти не занимало вышивание, не утешало общество верных подруг. Бесс и Джордж Талбот относились к ней дружелюбно, но она знала, что по воле королевы они должны следить за ней. Они не были жестокими тюремщиками, то твердо намеревались не допустить ее бегства.

— Как бы мне хотелось, — говорила она Бесс, — чтобы я могла хоть иногда прогуляться верхом по окрестностям. Я бы хотела, чтобы у меня снова были лошади. У меня всегда были собаки, поскольку я люблю животных. Мне грустно, что у меня нет никаких собственных животных.

— Возможно, когда-нибудь королева согласится, чтобы у вас были животные, если вам так хочется, — это было единственное, что могла предложить ей в утешение Бесс. Но Мария была убеждена, что если бы Бесс разрешила ей завести маленькую собачку, то вряд ли стала бы спрашивать на это согласие королевы.

Были и некоторые хорошие новости. Когда Шотландия потерпела поражение и больше не осталось надежды, что армия верных сторонников Марии пойдет на Татбери, чтобы освободить ее, Елизавета выпустила из Тауэра епископа Росского.

Но даже когда восстание в Шотландии было подавлено, продолжались аресты мятежников на севере. Многих привозили в Лондон, пытали и в конце концов подвергали ужасной казни как изменников. Мария понимала, что этих людей пытают в надежде, что они предадут ее и признаются, что она подстрекала их к восстанию против королевы Англии.

Каждый день, просыпаясь, она думала, что, возможно, это ее последний день на земле; всякий раз, когда кто-либо приезжал в замок, она интересовалась, не привезли ли приказ о ее переводе в Тауэр.

Граф Шрусберийский поправился, и мягкость, которую Бесс проявляла к нему во время болезни, исчезла. Она стала резкой и властной; и иногда Джордж Тал бот глубоко сожалел, что женился на ней.

Он часто ловил себя на том, что сравнивал ее с двумя женщинами — с королевой и с горничной.

Он постоянно чувствовал присутствие Элеоноры Бритон, и ему казалось, что в течение дня он видел ее чаще, чем кого- либо. Возможно, он всегда думал о ней, может быть, высматривал ее, а она была готова оказаться рядом. Когда он посылал за служанкой, то часто являлась именно Элеонора. Он ловил себя на том, что придумывает задания для прислуги, чтобы она почаще приходила в его апартаменты.

Смеркалось, и когда он послал за служанкой, чтобы та развела огонь в передней, на его зов откликнулась Элеонора, изящная, нерешительная, но полная готовности. Глубокий вырез грубого платья обнажал белую кожу; поспешно надетый передник был чистым. Ее волосы были спрятаны под чепцом, и у него возникло непреодолимое желание увидеть их.

— Милорд желает, чтобы я развела огонь? — спросила она своим мягким голосом.

Он кивнул. Она сказала:

— Я только что развела огонь в апартаментах королевы. Леди сидит там с ее величеством. Они вместе занимаются вышиванием.

Она не тронулась с места, когда он подошел к ней. Он снял ее чепец, и волосы рассыпались по плечам; они были длинными, густыми и золотистыми.

— Как стыдно скрывать их, — вымолвил он.

Затаив дыхание, она ждала, что будет дальше; хотя она знала, и он тоже знал, ибо в этот момент они оба осознавали, что это неизбежно. Они ждали этого с тех пор, когда впервые увидели друг друга.

В ту долгую зиму Мария ужасно страдала из-за суровости Татбери. Она мечтала, о приходе весны. Когда она получила известие, что пришла папская булла, расторгающая ее брак с Ботуэллом на основании того, что он ее изнасиловал, она не испытала никаких эмоций. Единственный вывод, который она сделала для себя: она совершенно свободна от Ботуэлла. Она больше не думала о нем как о своем муже. Она считала себя вдовой — вдовой Дарнли, — и ей казалось, что тех бурных взаимоотношений никогда не существовало.

Ей очень хотелось перестать быть вдовой. Иногда она призывала Сетон, Джейн и других и обсуждала наряды, которые ей хотелось бы сшить после свадьбы.

— Как было бы прекрасно, — говорила она им, — снова иметь красивые платья. Я заведу себе маленьких собачек. О, как мне хочется снова стать свободной!

Она редко говорила о своих самых сокровенных желаниях. Больше всего ей хотелось вновь увидеть своего сына. Теперь он уже стал маленьким крепышом, и больше всего она радовалась тем письмам, в которых упоминалось о нем. Он поражал учителей своим умом благодаря прирожденной склонности к чтению. Его отдали на попечение графу и графине Map, которые, как и все ее враги, делали все, чтобы он забыл, что у него есть мать. Но он был умным и упрямым малышом; она узнала, что он задает вопросы только тем, кто, как он верил, скажет ему правду.

Как восхитительно было представлять себя в обществе сына и мужа. Она наделяла Норфолка всеми качествами, которые ей хотелось видеть в своем муже. По правде говоря, она мало видела его, но достаточно, чтобы знать, что он молод и хорош собой. Они часто переписывались с тех пор, как леди Скроуп способствовала их обмену письмами в замке Болтон. Она верила, что он — человек серьезный, верный, любящий и мудрый, обладающий всеми качествами, необходимыми для ее мужа. Ей бы не хотелось убедиться, что она создала миф из собственных желаний и потребностей.

То были счастливые дни, когда она получала письма от Норфолка или известия о своем сыне. Эти письма были дороги вдвойне, поскольку получать и отправлять их было рискованно.

Однажды она получила письмо от старой служанки-француженки, которая устроилась в дом, где воспитывался маленький Джеймс. «Когда леди Map спрашивает, кого он больше любит, ее или свою мать, он упрямо отвечает, хоть и знает, что его ответ вызовет недовольство: «Мою маму». Мария вновь и вновь перечитывала эти слова, и когда Сетон вошла к ней, то увидела, что она сидит в кресле, прижимая письмо к груди и не обращая внимания на слезы, которые текут по ее лицу.

Бесс вошла к королеве с сияющим лицом.

— Хорошие новости, ваше величество. Хантингдон получил приказ об отъезде.

Мария вздохнула с облегчением. Конечно, она все понимала. Восстание в Шотландии подавлено; королева Англии убеждена, что ей можно не опасаться католиков севера. Можно смягчить те суровые правила, которые было необходимо соблюдать при подобных волнениях.

— Я знала, что вы обрадуетесь, — продолжала Бесс. — Итак, теперь только граф Шрусбери и я несем ответственность за вас. Могу признаться, что я рада не меньше, чем вы, ваше величество. Меня ужасно злила мысль о том, что этот человек в моем доме отдает приказы.

— Это была расплата за то, что вы ослушались приказа королевы.

Бесс победоносно улыбнулась.

— Я твердо убеждена, что Шрусбери не было бы здесь сегодня, если бы я не настояла, что он должен поехать на ванны. — Она внимательно посмотрела на Марию. — Вашему величеству тоже пошла бы на пользу поездка в Бакстон. Я должна поговорить с королевой. Конечно, не сейчас. Мы еще не полностью вернули себе ее расположение.

— Вы считаете, что ванны помогли бы мне избавиться от этих болей в суставах?

Бесс, которая сама никогда не испытывала никаких болей, решительно кивнула. Пусть только королева поверит в то, что получает именно то лечение, которое ей необходимо, и ее боли исчезнут. Бесс верила только в те болезни, которые имели явные признаки. Например, когда граф был не в состоянии ни говорить, ни двигаться, она поверила, что он серьезно болен. Она была убеждена, что недомогание Марии вызвано тем, что она томится в заточении.

— Я предложу это позже. А пока я написала ее величеству, что вы грустите в этом месте, а это вредит вашему здоровью. Я попросила ее дать согласие на переезд.

— И вы думаете, что она согласится?

— Я очень надеюсь, что да. Мне очень хочется увидеть Четсуорт и показать вашему величеству дом, который я построила с Кавендишем.

— Четсуорт! — обрадовалась Мария. Как хорошо было бы уехать прочь из Татбери. Приближалось лето, и уже не будет так холодно; но в теплую погоду запахи становятся еще более отвратительными. А переезд всегда интересен.

Затем она встревожилась, сможет ли она столь же легко поддерживать переписку с герцогом Норфолкским в Четсуорте, как это было в Татбери.

Глава 11

Четсуорт

Бесс ликовала, так как все ее домочадцы перебирались из Татбери в Четсуорт. Этот дом был одним из самых красивых в Англии, а главное — она сама создавала его. Конечно, Вильям Кавендиш помогал ей, но Бесс считала Четсуорт своим детищем. Если бы она была женщиной, склонной к сожалениям, она оплакивала бы смерть Вильяма. Он был самым хорошим из четырех ее мужей. Несомненно, потому, что подарил ей шестерых детей, дела которых представляли для нее исключительную важность и делали ее жизнь интересной. Но не только. Вильям был хорошим мужем во всех отношениях — намного лучшим, чем Джордж Талбот, который, как должна была признаться Бесс, меньше всех остальных заслуживал похвалы.

В последнее время Джордж изменился по отношению к ней: казался рассеянным, воспринимал ее упреки почти с безразличием, отмахиваясь, как от комара. Он часто бывал в обществе королевы Скоттов. Неужели она ответила взаимностью на его восхищение? Бесс не сказала бы, что ее Джордж из числа мужчин, способных увлечь королеву, которая всю свою жизнь до плена являлась магнитом, притягивающим комплименты и внимание противоположного пола. Теперь Мария узница; ее окружение невелико. У нее остались верные друзья, и Бесс уверена, что многие мужчины из ее свиты испытывают романтические чувства к Марии. Но граф — самый всемогущий мужчина в ее окружении, а сила всегда притягивает. Мария же является женщиной, которая нуждается в мужчинах подле себя. Неужели это действительно возможно?

Бесс громко расхохоталась при этой мысли. Она часто подшучивала над своим мужем насчет Марии, но она никогда не воспринимала это всерьез. А если бы это оказалось правдой, то какие чувства она должна была бы испытывать? Ревность? Конечно. Бесс желала безраздельно властвовать всеми членами своей семьи. Ей хотелось от них абсолютного повиновения, полного восхищения и такой любви, на какую они только способны.

Нет. Это не любовная связь. Это просто легкомысленные романтические отношения, поскольку королева, хоть и очень красивая, но беспомощная женщина.

Дело не зашло дальше этого, да и зайти не должно. Бесс заставит графа понять это. Она сама станет проводить больше времени с Марией, когда они переедут в Четсуорт; она будет самой близкой подругой королевы… а не Джордж.

И она, не колеблясь, поднимет на смех привязанность Джорджа. Она даст понять ему и Марии, что, хотя граф официально является ответственным за королеву, на самом деле судьба предназначила эту роль Бесс Хардвик. Она будет главенствовать везде, где бы ни оказалась.

Солнечным майским днем королева со своей свитой в сопровождении графа и графини и всех их домочадцев выехала из Татбери, направляясь в Четсуорт. Мария была очарована, когда увидела это прекрасное поместье. Она ехала верхом по стране, которая была одновременно дикой и величественной, но вот показался дом, и она поняла, почему Бесс так гордилась им. Он был расположен на восточном берегу реки Дервент, почти у подножия холма, поросшего густым лесом. Приближаясь к четырехугольному зданию с башенками, Мария задавала себе вопрос: как надолго оно станет ее новой тюрьмой.

Когда они подъезжали к зданию, к ним присоединилась группа всадников, состоявшая, как сказала Марии графиня, из знатных соседей, которые, услышав о предполагаемом приезде королевы, поспешили засвидетельствовать ей свое почтение. Мария была приятно удивлена таким вниманием. Она попросила представить ей приехавших, что и было сделано в холле Четсуорта. Группу возглавляли два сына графа Дербийского, Томас и Эдвард Станлей, и известный сэр Томас Герард; там были также мистер Роллестон и мистер Холл, местные землевладельцы.

Благодаря великолепной погоде и оттого, что она покинула ненавистный Татбери, настроение у Марии было прекрасное; и все заметили, как она очаровала молодых людей.

Когда они уехали, Марию проводили в ее апартаменты, и она была признательна Бесс, предоставившей ей анфиладу комнат в соответствии с ее званием. Бесс, решившая завоевать доверие Марии, с удовольствием приняла благодарность королевы.

— Мне бы очень хотелось предложить вашему величеству лошадь для прогулок верхом, — сказала она, — но вы же знаете, что, поступив так, я бы пренебрегла последними указаниями королевы Елизаветы. Но недалеко от дома есть небольшой сад, который я могу предложить вам, где, как я надеюсь, вы сможете счастливо проводить время, пока вам предстоит оставаться в Четсуорте.

Мария попросила, чтобы ей показали сад, и Бесс повела ее из дома к маленькому озеру, почти скрытому густой листвой. В центре озера находилась башня, добраться до которой можно было по каменному мосту. Вместе с Бесс Мария вошла в башню и по винтовой лестнице поднялась на плоскую крышу, на которой были посажены цветы и даже деревья. Вокруг сада проходила красивая резная балюстрада, от которой открывался изумительный вид на окрестности.

— Здесь очень красиво, — прошептала Мария.

— Тогда на время вашего пребывания здесь с нами это будет ваш сад.

— Благодарю вас. Я буду наслаждаться им. — Мария печально улыбнулась. — Не сомневаюсь, что смогу приходить сюда только в сопровождении охранников. Они будут ждать меня у моста, но, возможно, они не пойдут со мной в сад на крыше башни, поскольку я все равно не смогу убежать оттуда.

— Я умоляю ваше величество не отчаиваться, — успокаивала ее Бесс. — Теперь, когда мы избавились от ревностного Хантингдона, я постараюсь добиться у королевы некоторых привилегий для вас. Я знаю, со временем она согласится на то, о чем я попрошу.

Мария положила свою руку на руку Бесс.

— По крайней мере, — с улыбкой сказала она, — если у меня должен быть тюремщик, то не могло бы быть более доброго, чем вы.

Вскоре она очень привязалась к своему саду, в котором посадила цветы, выбранные ею. Она часто ходила туда с Сетон или с Джейн Кеннеди и Мари Курсель. Как приятно было смотреть на окрестности с вершины башни, даже если она и знала, что охранники дежурят у моста и вдоль всего озера, будут сопровождать ее обратно в дом и расставлены во всех важных точках поместья.

Она оставалась узницей, но жить в Четсуорте было намного удобнее, чем в Татбери.

Вскоре после приезда в Четсуорт Сетон принесла ей письмо.

— Мне передал его слуга, друг которого служит дворецким у графа Дербийского, — сказала она ей.

Мария прочла письмо со страстным обращением от Томаса и Эдварда Станлей, заявлявших, что готовы умереть за нее. Они готовили планы ее побега. Другие дворяне, имевшие честь видеть ее по приезде, тоже на их стороне; и они предлагали переписываться с помощью шифра, разработанного для них священником из дома мистера Роллестона. Позволит ли она им заняться составлением планов? Они смогут организовать доставку писем в дом и из него.

Однако она помолвлена с герцогом Норфолкским и не может ничего предпринять без его согласия. Она напишет ему об их предложениях и тогда даст им ответ.

Ответ Норфолка звучал уклончиво; он не совсем отвергал идею использовать молодых людей из Дербишира. Герцог писал, что, возможно, сейчас не время вмешиваться молодым людям, поскольку Елизавета, вероятно, готовится обращаться с ней подобающим образом. Но если этот план осуществится, то сыновья Дерби — именно те люди, которых он хотел бы видеть во главе этого мероприятия.

Вдохновленные конспираторы ознакомили с этим планом Лесли, епископа Росского, а поскольку он жил рядом с Елизаветой, был недавно ее узником и лучше знал, чего можно ожидать, оказавшись в ее руках, то собирался продумать возможности побега.

Таким образом, летние месяцы были оживлены этими планами. Можно было радоваться, когда письма благополучно доставлялись в дом, а поскольку без подобных событий жизнь казалась бы невыносимо тоскливой, Мария вновь позволила себе мечтать о побеге.

План прорабатывался. Марии предлагали бежать из окна с помощью веревки; лошади будут наготове, и ее проводят в Харидж, где корабль будет готов к отплытию во Фландрию.

Вести об этом плане разнеслись по всей округе и обсуждались во всех гостиницах и тавернах во владениях герцога Норфолкского. Сам он оставался в Тауэре, и его люди ворчали, что несправедливо держать герцога в тюрьме только за то, что он хотел жениться.

На ярмарке в Гарлестоне на помосте стоял человек и обращался к толпе. «Где наш герцог? — требовал он ответа. — Где это видано, чтобы благородного герцога — нашего герцога Норфолкского — держали узником в Тауэре? Место герцога в Норфолке, с его людьми».

Раздались крики в поддержку оратора, и вскоре собралось несколько сот человек, выкрикивающих неодобрительные возгласы в адрес королевы, которая бросила в Тауэр их герцога, не совершившего никакого преступления.

— Мы двинемся на Тауэр, — закричал первый оратор. — Мы подожжем тюрьму и вернем нашего герцога в Норфолк, где ему и следует находиться.

Толпа двинулась; но прежде чем они прошли несколько миль, их перехватили солдаты королевы. Они арестовали зачинщиков и повесили их на ближайших деревьях, а остальные бунтовщики развернулись и побежали, спасая свои жизни.

Беспорядки закончились, почти не успев начаться. Но когда вести об этом дошли до Елизаветы, ей стало не по себе. Ничто так не угнетало королеву, как выступления подданных против нее. Она не боялась своих министров, потому что знала, как обращаться с ними. Первый шаг — в Тауэр, а следующий — на плаху. Но она постоянно опасалась потерять популярность у простого народа.

Когда подобное случалось — хоть в самой незначительной мере, хоть сколь угодно далеко, — она всегда понимала, что необходимо предпринять какие-то меры, пусть даже для самоуспокоения.

В мрачной тюрьме Тауэра Норфолку становилось все более не по себе.

Всякий раз, когда он получал письмо, часто спрятанное в пробке бутылки с элем, его охватывала дрожь; его волновало, что когда-нибудь это обнаружат. Ему казалось иронией судьбы, что его, клявшегося, что он никогда не будет обвинен в государственной измене, поймали на интриге, связанной с Марией, королевой Скоттов.

Брак с ней сулил большую выгоду, поэтому, может быть, и стоило рискнуть пару раз.

Но бывали моменты, когда, глядя на решетку в своей камере или прислонившись к холодной каменной стене, он задумывался, освободят ли его когда-нибудь, а если это и произойдет, то не для того ли, чтобы совершить самое короткое путешествие в жизни до Тауэр Хилла, где топор палача повернется к нему острием.

В тюрьме началась эпидемия чумы. В таких условиях она может распространиться, как огонь во время бури, так что вполне возможно, что его вынесут отсюда в гробу.

Сэр Генри Невил, который специально был назначен королевой охранять его, относился к нему с уважением, подобающим его званию; но герцог знал, что если королева прикажет казнить его, то Невил, не колеблясь, сделает то, чего от него потребуют. А у Норфолка почти не было надежды когда-либо покинуть эту тюрьму, если только Елизавета не смягчится.

Невил зашел в его камеру; они сидели за столом и играли в карты, чем занимались довольно часто, пытаясь скоротать время.

— Как там чума? — спросил Норфолк.

— Плохо… очень плохо.

Норфолк рассматривал карты, но не думал об игре.

— Если бы благодаря Богу я мог вернуться в свои владения, то держался бы подальше от двора, заверяю вас.

— И поступили бы правильно, — отозвался Невил. — В Норфолке подняли бунт, и королева недовольна этим. Как я слышал, кто-то из ваших людей на ярмарке хотел знать, почему вас содержат узником в Лондоне.

— Какого черта! — улыбаясь, ругнулся Норфолк. — И что королева ответила на это?

— Ответ был короток и прост. Теперь зачинщики качаются на виселицах, служа предупреждением каждому жителю Норфолка, который пожелал бы выкрикнуть: «Говард!»

— Тогда это сослужило мне плохую службу.

— Боюсь, что да. Ничего хорошего не может быть, пока не перестанут болтать о браке между вами и королевой Скоттов.

Норфолк мрачно кивнул. Но, думал он, проект зашел столь далеко, что от него трудно будет отказаться. Как знать, а вдруг Елизавету свергнут с престола, а ту, другую, возведут на него? Что, если Марию сделают королевой Англии, а он окажется столь недальновидным, разорвав свою помолвку с ней?

Он помнил тот момент, когда он отрицал перед Елизаветой свое намерение вступить в брак с Марией. Он тогда сказал, что не сможет спокойно спать на своей подушке, женившись на такой женщине. Он был уверен, что в тот раз Елизавета удовлетворилась этим; но позже она припомнила ему эту фразу, когда, подозревая, что он ведет переговоры с Марией, она, сидя как-то за ужином, наклонилась к нему, крепко схватила за руку и предупредила, чтобы он поглядывал на свою подушку.

Он страшно боялся подобных случаев; они напоминали ему о том дне, когда он услышал, что его отец лишился головы только потому, что правитель пожелал этого.

Он вернулся к карточной игре и молча продолжил ее. Пока они играли, прибыл гонец с документами для Невила и для Норфолка. Документы были от королевы.

Елизавету огорчала мысль о том, что милорд Норфолк теряет время, проводя дни и ночи в Тауэре. Ей не понравилось, когда она услышала, что чума проникла в крепость. Она склонна проявить снисходительность и хочет предложить Норфолку шанс покинуть тюрьму. Он мог бы вернуться в свой дом в Чартерхаусе, куда сэр Генри Невил будет сопровождать его, чтобы королева могла быть спокойна, что он не собьется с пути. Она может разрешить ему это, но при этом просит только об одном одолжении. Он должен подписать документ, в котором торжественно поклянется, что не женится на королеве Скоттов и не будет принимать участия в ее делах, не получив прежде на это согласие своей правительницы, Елизаветы.

Прочитав эти документы, Норфолк и Невил в угрюмом молчании посмотрели друг на друга. Невил произнес:

— Вы молили Бога об этом шансе. Хватайтесь за него.

Слабовольное лицо Норфолка сморщилось в гримасе яростного раздражения.

— Подумайте, чего она требует! — воскликнул он. — Как я могу клятвенно отказаться от королевы Скоттов после тех торжественных обещаний, которые мы дали друг другу?

Но, говоря так, он знал, что сделает это.

Уильям Сесил в сопровождении сэра Вальтера Милдмэя и Лесли, епископа Росского, ехал верхом, направляясь в Четсуорт. По пути он размышлял, насколько можно доверять Лесли. Этот человек побывал в тюрьме и умудрился выйти на свободу живым, но вокруг королевы Скоттов возникало столько заговоров как ради нее, так и против нее, что Сесил не мог доверять ни одному из ее слуг. Ему следует внимательно следить за Лесли.

Дело было намного серьезнее, чем казалось. Уже сам тот факт, что Сесил решил лично совершить поездку в Четсуорт, мог заставить кой-кого понять его важность. Пока жива королева Скоттов, до тех пор его повелительница, Елизавета, находится в опасности. И Сесил решил, что, если Елизавета не согласится на смертную казнь соперницы — а Сесил вынужден был признать, что в ее мотивах присутствовала логика и здравый смысл, — тогда этой даме следует подрезать крылышки. Больше не должно быть никаких восстаний католиков. Им здорово повезло, что они смогли подавить предыдущие мятежи, но вполне возможно, что удача не всегда будет на стороне Сесила и Елизаветы.

Королева-протестантка и ее еще более пылкие министры- протестанты очень обрадовались, когда папа Пий V отлучил Елизавету от церкви. Но слишком много могущественных католиков в Англии и слишком много еще более могущественных правителей-католиков за границей ждут момента, когда они смогут присоединить свое неодобрение к папскому. И центр волнений всегда оказывается там, где находится королева Скоттов. На сей раз им стал Четсуорт.

Поэтому Сесил ехал в Четсуорт со своим маленьким планом, как сделать так, чтобы королева Скоттов больше не представляла угрозы для его госпожи. Самое ужасное случится, если Мария сбежит из Англии во Францию или в Испанию и выйдет замуж за какого-нибудь принца-католика. Такой поворот событий надо предотвратить во что бы то ни стало. Сесил был бы рад увидеть ее голову отделенной от тела. Он убежден, что только так Мария перестанет представлять угрозу; но, осознавая невозможность этого, он решил выдать ее замуж за протестанта-англичанина, выбранного им и королевой. Это и явилось причиной его поездки в Четсуорт.

Когда Мария услышала, что приехал Сесил и просит разрешения видеть ее, она была поражена. Она была уверена, что этот человек — ее злейший враг; но в то же время она знала, что именно он может сделать для нее самое лучшее, если захочет. Надежда сменялась дурными предчувствиями, когда она приветствовала его в комнате, которую называла своей приемной.

Они смотрели друг на друга — высокая, изумительно красивая женщина и маленький, уродливый государственный деятель. Присутствовал также Милдмэй, но она сразу же поняла, что состоится дуэль между ней и Сесилом. Мария дрожала от переживаний, суровые глаза Сесила были холодными как лед.

Прибывшие низко поклонились, и Мария сказала, что рада видеть их. Она была готова проявить дружелюбие, забыть все плохое, что, как она знала, Сесил сделал ей; он же проявлял отчужденность.

— Надеюсь, — заговорила Мария, — вы привезли мне хорошие известия от моей сестры и кузины.

— Ее величество опечалена вашими упреками, — сказал Сесил. — Она поражена, что после того, как она столь надолго предоставила вам убежище, вы проявляете ужасную неблагодарность, постоянно засыпая ее жалобами.

— Убежище! — сердито воскликнула Мария. — Тюрьма является убежищем?

— Несомненно, ваше величество, вы обязаны жизнью королеве Англии, которая спасла вас от гнева ваших собственных подданных.

— Вряд ли стоит жить ради такой жизни, которую я веду с тех пор, как приехала в Англию, — пылко произнесла Мария.

Сесил выглядел изумленным.

— Мне бы не хотелось докладывать ее величеству ваши очередные жалобы.

— Она, сама выстрадавшая тюремное заточение, прекрасно поймет, если вы попросите ее вспомнить тот период в ее жизни. Я думала, что человек, переживший такое, должен испытывать большее сострадание ко мне, когда я оказалась в затруднительном положении.

Сесил вскинул руки, как бы выражая ужас, и обернулся к Милдмэю, который всем своим видом показывал, что разделяет ужас Сесила от того, что им хотелось рассматривать как неблагодарность королевы Скоттов.

— Скажите мне, — страстно продолжала она, — собирается ли королева Англии восстановить меня на моем троне? Я твердо знаю, что она в состоянии сделать это. Но мне бы хотелось знать ее намерения. Собирается она помочь мне или нет?

— Ваше величество, вы обезумели от горя, — произнес Сесил. — Может быть, мы обсудим эти вопросы, когда вы немного успокоитесь?

— Я хочу услышать ответ сейчас.

— Ну тогда ее величество восстановит вас на вашем троне. Но для этого есть определенные условия.

— Я так и думала, — вставила Мария.

Сесил холодно продолжил:

— Она требует, чтобы вашего сына привезли в Англию, где он останется в качестве заложника.

Упоминание о сыне настолько тронуло Марию, что она не могла сдержать слез, выступивших у нее на глазах.

— Он должен будет жить здесь, — продолжал Сесил, — в каком-нибудь почетном месте под охраной двух или трех шотландских дворян. Королева предоставит вам право назвать одного из них. Другие будут выбраны по совету его дедушки, графа Леннокского, и графа Марского.

Слезы потекли у нее по щекам. Она не видела этих двух безжалостных мужчин. Она видела только этого маленького мальчика, недоумевающего, спрашивающего, почему он никогда не видел свою мать, а только слышал рассказы о ней. «Где мой отец?» — спросит он. Неужели кто-нибудь ответит ему: «Он пал жертвой кровавого убийства в Керк о'Филде… убийства, в совершении которого подозревается ваша мать!» И все же, когда его спрашивали, кого он любит больше — леди Map, которая заменила ему мать, или свою собственную мать, он упрямо отвечал: «Мою маму».

Ей хотелось держать ребенка на руках, учить его, играть с ним. Теперь она знала, что самое жестокое наказание из всех — это потеря собственного ребенка.

Сесил и Милдмэй с тревогой смотрели на нее. Она смогла только закрыть лицо руками и прошептать: — Оставьте меня. Я прошу вас оставить меня.

Лесли пришел в ее апартаменты, и она смогла встретиться с ним наедине, хотя постоянно думала, что их прервут и не позволят говорить без свидетелей. Лесли сказал:

— Возможно, это — ваш единственный шанс. Я считаю, что вы непременно должны бежать отсюда. Королева начинает беспокоиться, и я почти уверен, что она причинит вам зло. Вам необходимо воспользоваться планом, который разрабатывается братьями Станлей. Если вы сможете сбежать из Четсуорта и добраться до Хариджа, то я уверен, что очень скоро вы вновь будете на шотландском троне. Давайте не будем терять времени.

Он подошел к окну и выглянул вниз.

— Спуститься можно с помощью веревки. Пусть Мэри Сетон переговорит с Вилли Дугласом. Не пытайтесь сделать это сами. За вами пристально следят. Но вы должны как можно скорее вырваться отсюда. Визит Сесила говорит о том, что Елизавета действительно встревожена.

— Я не думаю, чтобы герцог Норфолкский считал, что стоит бежать, хотя он и написал, что Станлей вполне подходят для руководства подобной попыткой.

— Он боится, что вы выйдете замуж за дона Хуана. Я думаю не о вашем браке, а о вашей жизни. Я собираюсь сказать братьям Станлей, что попытку необходимо предпринять как можно скорее. Вы должны быть готовы.

Мария молчала. Она все еще думала о своем маленьком сыне, которого отобрали у нее. Она волновалась, как много лжи втолковывалось ему. Она много страдала, но если когда-нибудь он отвернется от нее, если он когда-нибудь поверит тем лживым сказкам, которые, как она уверена, ему рассказывают, то она впадет в такую меланхолию, что будет мечтать только о смерти.

Побег! Возвращение на трон! Это будет означать воссоединение с ее маленьким сыном.

Она внимательно выслушала Лесли.

Сесил снова встретился с королевой.

— Я рад видеть, что ваше настроение улучшилось, ваше величество, — сказал он. Этим он хотел подчеркнуть, что ему приятно видеть ее оправившейся от приступа истерии, как он это воспринял.

Мария кивнула и стояла, выжидая.

— Ее величество королева очень беспокоится за вас, — продолжал он — Она думает, что, побывав в браке, вы были бы счастливы вновь выйти замуж; наверное, это было бы приятнее для вас, чем жить в одиночестве. Поэтому она готова предложить вам вступить в брак.

Мария внимательно слушала. Она знала, что Норфолка выпустили из Тауэра. Неужели это означало, что Елизавета готова дать согласие на этот брак?

— Ее величество предлагает вам в мужья своего родственника, Джорджа Карея, сына лорда Хансдона.

— Это невозможно, — ответила Мария.

— Если ваше величество думает о браке с Ботуэллом, то это дело уже улажено и этот брак не считается законным.

Мария молчала. Она не могла сказать Сесилу, что дала торжественную клятву Норфолку, поскольку контракт между ними оставался тайной. Она могла только покачать головой и промолвить: «Это невозможно».

Сесил насторожился. Королева Скоттов не отличалась хитростью. Была какая-то причина ее настойчивости. Если им верно докладывали, она была настроена вполне дружелюбно к Джорджу Карею, когда он посетил ее. Сесил был уверен, что за этим кроется какой-то заговор, какая-то причина, почему она так настроена против предложенного ей брака. Неужели она положила глаз на дона Хуана? Несомненно, романтический герой мог понравиться такой женщине, как она.

Он не стал настаивать, а повернул разговор на доброту своей госпожи, королевы Елизаветы, которая была готова помочь королеве Скоттов, если бы она позволила ей это.

Все это время он размышлял: «Мы должны повысить бдительность. Она никоим образом не должна ускользнуть из наших рук, из Англии, к нашим врагам по ту сторону пролива».

Мария забыла о присутствии государственного деятеля в Четсуорте, поскольку одного из ее верных друзей сразила болезнь. Заболел Джон Битон, лорд Крейхский, который возглавлял ее свиту. Он усердно трудился ради нее с момента побега из Лохлевена и, увидев его прикованным к постели, она настолько встревожилась, что отложила все собственные дела.

Сетон, разделявшая ее беспокойство, сказала, что будет ухаживать за ним. Мария согласилась, но добавила, что Джон настолько тяжело болен, что они обе понадобятся ему.

День и ночь Сетон и Мария оставались в комнате больного, но, к сожалению, вскоре стало очевидно, что они не могут спасти жизнь Джона.

Однажды вечером, когда Мария пошла немного отдохнуть и Сетон осталась с больным одна, в комнату вошел молодой человек и остановился у края постели. Его лицо выражало страдание. Сетон подошла и положила руку ему на плечо.

— Не переживай так, Эндрю, — произнесла она.

— Мой брат умирает…

— Я собираюсь послать за епископом, Эндрю. Думаю, пора.

— Я приведу его сюда.

Когда он ушел, Сетон положила холодное полотенце на пылающий лоб Джона и села возле постели. Больше она ничего не могла сделать. Вскоре Лесли пришел вместе с Эндрю Би- тоном и помрачнел, увидев состояние больного.

— Мы оставим вас наедине с ним, — сказала Сетон и, взяв Эндрю Битона под руку, вывела его из комнаты.

Они некоторое время молча постояли за дверью, затем Эндрю сказал:

— Я знаю, как вы ухаживали за ним… вы и королева. Как я могу отблагодарить вас?

— Не стоит благодарить нас, Эндрю, — ответила Сетон. — Мы все — изгнанники… мы — узники… мы работаем вместе, и если кто-то в беде, то это общая беда.

Он взял ее руку и поцеловал. Он подумал, что в Мэри Сетон есть нечто неземное, нечто святое, не от мира сего. В тот момент ему показалось, что он никогда не видел более красивого лица.

Он медленно пошел прочь; он понял, что любит Мэри Сетон.

Сесил чувствовал, что его визит в Четсуорт провалился. Ему ничего не удалось добиться в разговоре с Марией, кроме ощущения огромного беспокойства. Он вернется ко двору и предложит королеве перевести Марию из Четсуорта. В такой момент переезд всегда к лучшему — это расстраивает планы заговорщиков.

Пока он размышлял, в комнату вошел слуга и доложил, что его желает видеть молодой человек, назвавший себя Роллестоном; он сказал, что у него срочное дело.

Сесил, никогда прежде не слышавший этого имени, несколько мгновений колебался, затем сказал, что примет его. Никогда не знаешь, откуда можно получить важные сведения, и он не достиг бы своего нынешнего высокого положения, если бы игнорировал это правило.

Роллестон оказался очень молодым юношей, почти мальчиком, с честными глазами фанатика.

— Что вы хотите сказать мне? — спросил его Сесил.

— Я хочу сказать вам, сэр, что я знаю о плане освобождения королевы из Четсуорта, доставив ее затем на корабль в Харидж.

Сесил ничем не выдал возбуждения.

— Расскажите мне подробнее об этом заговоре, — спокойно предложил он.

— Во главе заговора стоят Томас и Эдвард Станлей. Они планируют, что королева убежит через окно с помощью веревки. Все уже подготовлено ее слугами, и все скоро свершится.

— Вы тоже участвуете в заговоре?

Юноша болезненно вспыхнул и вскочил на ноги:

— Я — верный подданный моей королевы Елизаветы. Я не принимаю участия в заговорах против нее.

— Хорошо сказано, — ответил Сесил. — Как тогда вы узнали об этом заговоре?

Юноша заколебался, видимо, борясь с собственной совестью. Затем выпалил:

— Потому что мой отец замешан в этом.

— Вы хорошо поступили, — сказал Сесил. — Королева не забудет того, кто служит ей. Теперь назовите имена заговорщиков… и все известные вам подробности. Я уверен, что мы не должны терять время.

Когда главные заговорщики были арестованы, Сесил написал Елизавете обо всем, что случилось в Четсуорте.

«Ваше Величество, кажется, королева Скоттов слишком наслаждается свободой в Четсуорте. Советую перевести ее из этого места. Шрусбери мог бы отвезти ее в свой замок в Шеффилд, который, по-моему, является вполне подходящим местом для нее».

Глава 12

Шеффилд

Тусклым ноябрьским днем Мария проезжала через горы, направляясь из Четсуорта в Шеффилд. Сквозь туман она разглядела неясные очертания своей новой тюрьмы, которая стояла на холме, возвышавшемся над тем местом, где сливались реки Дон и Шеф; по имени последней назывался ближайший город. Слава этого города была давно известна Марии из-за крупных залежей полезных ископаемых, позволивших его обитателям стать крупнейшими изготовителями острых режущих инструментов, таких, как ножи, копья и наконечники стрел.

Граф решил, что ей следует не сразу ехать в замок, а поселиться пока в помещичьем доме, находившемся примерно в двух милях от него посреди лесопарка. Бесс подчеркнула, что королева сочтет Шеффилд менее комфортабельным, чем Четсуорт, а поскольку приближалась зима, то помещичий дом представлялся более подобающим жилищем, чем замок.

Поэтому Марию привезли в помещичий дом. В тот день, глядя на мокрые деревья и затянутые паутиной кусты, как бы увешанные крошечными хрустальными бисеринками, Мария испытывала леденящие душу дурные предчувствия. Это случалось каждый раз, когда они въезжали в новую тюрьму. Сетон, находившаяся, как всегда, рядом с ней, понимала ее мысли. Их волновало, как долго они проживут там и не станет ли это место их могилой.

Место оказалось весьма очаровательным, с дубовыми и ореховыми аллеями, ведущими с разных сторон к дому, а в помещичьем доме, имевшем внутренний и внешний двор, Марии предоставили анфиладу комнат, вполне подходящую для ее нужд. И все же, войдя в дом, она сказала Сетон:

— Я слышала, что сюда привезли кардинала Волсея после его ареста. Мне кажется, что его дух до сих пор витает здесь. Как я понимаю те чувства, которые он испытывал после падения с такого высокого положения! Но умирать он уехал в Лестер. Интересно, какой станет моя участь?

Сетон попыталась отбросить столь печальные размышления.

— Всегда трудно привыкать к новой обстановке, — сказала она.

Казалось, та зима никогда не кончится. Воздух Шеффилда оказался неподходящим для Марии, а иногда ее ноги пронизывала такая боль, что ей трудно было ходить. Ее ужасно мучила невралгия, и временами ей казалось, что она умирает.

Она говорила, что только присутствие ее подруг не позволяло ей умереть от тоски, и напоминала себе, что из-за любви к ней они страдают по собственной воле. Теперь никому из них не разрешалось выходить из Шеффилда, будь то мужчина или женщина.

Той мрачной зимой до нее дошло печальное известие из Шотландии. Воспитателем ее сына стал Джордж Бьюкенен, один из самых злейших ее врагов, который увлекался распространением злобных пасквилей на нее, а теперь старался заставить маленького Джеймса поверить в них. Это известие настолько подорвало здоровье Марии, что ее друзья переполошились. Порой им казалось, что вот-вот придется вести речь о траурном обряде.

Именно в этот печальный период Сетон однажды объявила королеве, что в поместье прибыл друг, который просит разрешения увидеть ее.

— Кто это? — спросила Мария.

Сетон улыбалась.

— Тот, кого, как я думаю, ваше величество будет рада видеть.

— Тогда скажи мне…

Но Сетон подбежала к дверям и распахнула их.

Мария уставилась на вошедшего мужчину, несколько мгновений не узнавая его, настолько Джордж Дуглас изменился. Затем с криком восторга она крепко обняла его.

— Не могу высказать, как я вам рада! — воскликнула она.

Но Джорджу этого и не надо было объяснять.

Да, Джордж очень изменился с момента своего отъезда. Пребывание во Франции превратило его из порывистого юноши-идеалиста в сдержанного светского человека. Но тем не менее он по-прежнему был готов отдать жизнь за королеву. Она казалась ему недосягаемой богиней. В отличие от нее он никогда не верил в то, что между ними могут возникнуть отношения, отличающиеся от тех, которые были всегда. Во Франции он встретил женщину, в которую, как он полагал, влюбился.

Приезд Джорджа настолько поднял дух Марии, что она стала поправляться. В Шеффилде появились первые признаки весны. Друзья Марии поздравляли друг друга с тем, что она избавилась от своей, как они опасались, смертельной болезни.

Ей хотелось услышать все о романе Джорджа. Она испытывала только радость оттого, что он встретил женщину, которую полюбил, пусть это даже в какой-то мере означало, что свои самые нежные чувства он питал теперь к другой.

Что касается Джорджа, то ему хотелось все рассказать ей. Он попытался описать ей красоту и очарование мадемуазель ла Верьер. Мария слушала, сожалея только о том, что не могла преподнести им пару богатых подарков, и раздумывая, чем она могла бы помочь их счастью.

У Джорджа была проблема.

— Она — дама из высшего общества, и ее родители недовольны нашим союзом из-за моей бедности.

— Мой бедный Джордж! Когда я думаю, как много вы потеряли из-за меня, я готова заплакать. Но мы не должны отчаиваться. Я — узница, но у меня остались друзья. Я тотчас же на- пищу моему послу в Париже, которым является, как вам известно, архиепископ Глазго, и попрошу у него в качестве приданого для мадемуазель ла Верьер двадцать пять тысяч франков. Тогда, я уверена, ее родители придут в такой же восторг от вашего союза, как и их дочь, и как я и вы, мой милый Джордж.

— Боюсь, что причиняю беспокойство вашему величеству. Вы не можете позволить себе такую щедрость.

Мария слегка коснулась его щеки и засмеялась.

— Я не могу не позволить себе сделать такой маленький подарок человеку, которому я стольким обязана. О Джордж, мне бы хотелось дать вам больше, если бы я могла. Неужели вы думаете, что я когда-нибудь забуду Лохлевен, и все.

Джордж был слишком тронут, чтобы произнести что-либо в ответ, и Мария перешла к практическим вопросам.

— Если вам придется вернуться в Шотландию, то вам понадобится паспорт. Я напишу Елизавете и постараюсь добиться его для вас. Если мне это не удастся, вам следует вернуться во Францию и оставаться там до тех пор, пока для вас не станет безопасно вернуться домой.

— Вы так добры, ваше величество, утруждая себя моими делами, — немного погодя произнес Джордж. — С тех пор как я приехал в Шеффилд, я все время думаю, чем могу помочь вам. Я много раз говорил с Вилли, которого раздражает бездеятельность.

Мария засмеялась.

— Ах, уж этот Вилли! Вы нашли его здорово изменившимся?

— Он стал мужчиной.

— Вы слышали о его бедах? Бедный Вилли! Еще один пострадавший из-за меня. После заточения в английской тюрьме он уже никогда не был таким, как прежде.

— Он не мог вечно оставаться ребенком, — ответил Джордж. — Но в одном он совершенно не изменился — это в своей преданности вашему величеству.

— У меня столько добрых друзей, и я им очень признательна. Могу сказать вам, Джордж, что постоянно готовятся планы моего освобождения, но до сих пор ни один из них не удался. Возможно, в этом есть и моя вина, потому что бывали случаи, когда я не хотела бежать. Я должна была думать не только о себе и не могла бы с радостью вырваться на свободу, зная, что наказание за мои действия понесут другие. Но я никогда не перестаю надеяться. И скажу вам по секрету, Джордж: даже в настоящий момент лорд Клод Гамильтон и некоторые мои друзья договариваются с испанским правительством. Когда наступит момент, я спущусь по веревке из окна и присоединюсь к друзьям. Но мне следует подождать, когда у меня наберется достаточно сторонников, чтобы попытка оказалась успешной. Было предпринято так много неудавшихся попыток восстановить меня на троне, в результате которых очень многие пострадали.

У Джорджа загорелись глаза. Теперь, когда он находился рядом с Марией, все его мысли были заняты ею. Это была реальность, мадемуазель ла Верьер уже, казалось, уходила из его памяти, как очаровательное видение. Он жил ради того, чтобы помочь женщине, которая, когда он находился подле нее, управляла всеми его привязанностями.

Теперь у него пропало желание возвращаться во Францию. Он хотел освободить Марию из этой тюрьмы, ускакать верхом рядом с ней в Шотландию, возвести ее на трон и посвятить всю оставшуюся жизнь служению ей.

Он собрался целиком посвятить себя в ближайшее время подготовке ее побега. Он посоветуется с Вилли, который, как никто иной, умен и хитер. Все произойдет так же, как в Лохлевене; а поскольку это удалось им в Лохлевене, то должно получиться и в Шеффилде.

Он заговорил о планах побега, но она покачала головой, так как поняла перемену в его чувствах с тех пор, как они вновь оказались вместе.

— Нет, Джордж, — сказала она, — я больше не хочу, чтобы вы рисковали своим будущим. Меня ничто не порадует больше, чем если я смогу увидеть вашу маленькую французскую невесту.

— Теперь я знаю, — прямо ответил Джордж, — что никогда не буду по-настоящему счастлив, не служа моей королеве.

Видя, насколько он искренен, Мария показала ему письма, полученные ею от лорда Клода Гамильтона из Шотландии и от Лесли из Лондона. Джордж испытывал возбуждение. Когда королева сбежит из помещичьего дома в Шеффилде, он будет рядом с ней.

С приближением Пасхи Джорджа все чаще видели в обществе Вилли. Бесс насторожилась. Она быстро поняла, какие чувства Джордж питал к королеве. «Да, — говорила она себе, — одни женщины добиваются того, чего хотят, своим властным характером, другие — с помощью чарующей женственности». Впервые в жизни она слегка позавидовала Марии, которая безо всяких усилий умудрялась заставить людей служить себе; Бесс сравнивала с теми затратами энергии, которые требовались для этого ей самой. Ну, ничего. Бесс знала, чего хочет. Иногда она сомневалась, понимает ли это Мария.

Из Шотландии пришли дурные известия. Крепость Дамбартона, в течение почти четырех лет находившаяся в руках сторонников Марии, подверглась неожиданному нападению и была захвачена врагами. Лорду Флемингу удалось бежать, но архиепископ Гамильтон был схвачен и повешен как один из убийц Дарнли. Мария и ее друзья лишились значительной крепости. К тому же в замке нашли бумаги, свидетельствовавшие о том, что испанское правительство было готово помочь Марии вернуться на трон — и не только на шотландский.

Эти сведения привели в ярость Елизавету, которая немедленно приказала усилить охрану пленницы.

Когда пришло письмо от королевы, граф Шрусбери тотчас пошел к жене и показал ей его.

— С тех пор как Джордж Дуглас приехал сюда, я внимательно наблюдала за ним, — сказала Бесс — Он старается повторить то, что сделал в Лохлевене.

— Похоже на то, — согласился граф.

— И я узнала, — продолжала Бесс, — что они собираются спустить ее из окна с помощью веревки. Вас не удивляет, Джордж Талбот, что это было бы совсем нетрудно?

— Из дома бежать легче, чем из замка.

— Тогда почему же мы медлим? — воскликнула Бесс. — Я не собираюсь терять свою голову, даже если вы этого хотите. Давайте немедленно перевезем королеву из дома в замок.

Роберто Ридольфи собирался навестить герцога Норфолкского. Он надел плащ, решив, что так станет менее узнаваемым, потому что не хотел, чтобы кто-то проведал об этом визите. В воздухе пахло опасностью, но Ридольфи был человеком, привыкшим жить рискованно, как и все шпионы.

Ярому католику было приятно послужить его святейшеству, и работа банкира в Лондоне предоставляла ему такую возможность. К сожалению, он не мог оставаться вне подозрений, но на это не стоило и рассчитывать. И все государственные деятели вроде Сесила рады были воспользоваться его услугами в качестве банкира, а сама природа этого бизнеса подразумевала его осведомленность в английских делах. У Пия, папы римского, не могло быть более полезного слуги, и с момента приезда в Англию Марии, королевы Скоттов, с ее постоянными жалобами и надеждами, Ридольфи всегда был начеку.

Опасность вплотную приблизилась к нему осенью 1569 года, когда двенадцать тысяч крон прошли через его руки в качестве дара папы мятежникам. В тот раз сэр Фрэнсис Уолсингем послал за ним и посадил его в тюрьму на то время, пока обыскивали его контору и дом, но Ридольфи, будучи опытным шпионом, знал, как заметать следы. Не было обнаружено ничего обличающего, и его отпустили; при этом он заверил Уолсингема, что действовал исключительно в интересах бизнеса. А поскольку Елизавета и Сесил рассматривали Ридольфи как человека, которого можно было использовать в своих интересах, так как он был известен среди европейских политиков, и к тому же нуждались в его услугах в качестве банкира, то ему позволили возобновить свой бизнес.

Сейчас Ридольфи вновь занимался работой, возложенной на него его господином, которая заключалась в том, чтобы уничтожить протестантство в Англии и установить католичество. Никогда еще не было более удобного момента. На троне находилась Елизавета-протестантка, которую многие считали незаконнорожденной, в тюрьме же томилась католичка Мария, которую многие признавали законной наследницей трона. Такими обстоятельствами необходимо было воспользоваться. И на Ридольфи была возложена обязанность использовать их.

Ридольфи был убежден, что все католики в этой стране — а их было много — ждали сигнала к восстанию. Однако многие были готовы с терпимостью отнестись к браку между Норфолком и Марией, так как, хотя Норфолк и был протестантом, но не слишком примерным. Если бы удалось уговорить Норфолка стать католиком, насколько он стал бы сильнее — и Мария тоже! Две фракции могли бы объединиться; и те, кто поддерживал Норфолка, могли бы сотрудничать с теми, кто поддерживал католическую веру. Разве все они не были врагами Елизаветы?

Так размышлял он, когда его поспешно впустили в дом герцога Норфолкского в Чартерхаусе, где тот жил под надзором сэра Генри Невила. Невил был добродушным тюремщиком, вполне готовым оставить герцога наедине с его банкиром. Ему даже не приходило в голову, что могут быть какие-то тайны между итальянцем-католиком и протестантом Норфолком.

Когда они остались вдвоем, Ридольфи посочувствовал герцогу за выстраданное ужасное обращение и спросил его, собирается ли он до конца жизни оставаться узником Елизаветы. Норфолк, преисполненный жалости к самому себе, поведал банкиру, что не совершил ничего, чтобы навлечь на себя подобное обращение. Он стал жертвой несправедливости.

— Вашей светлости следует перестать бояться, поскольку перед вами может открыться прекрасное будущее.

— Брак с королевой Скоттов! — мечтательно произнес Норфолк. — Как вы думаете, свершится ли это когда-нибудь?

— Это очень даже возможно.

Затем Ридольфи стал объяснять, что король Испании и его святейшество папа римский заинтересованы в деле королевы Скоттов.

— Филипп II готов выделить деньги на это. Есть только одно небольшое препятствие, которое стоит между вами и не только короной Шотландии, но и Англии.

Эти слова заставили Норфолка задрожать от возбуждения. Мысль о богатстве и власти всегда восхищала его. Он испытывал некоторую подавленность, потому что по просьбе Марии был вынужден отступиться от части состояния Дакров, но разве он мог отказать ей? Но если через нее он сможет получить власть и богатства, которые ему предлагал сейчас Ридольфи, то все состояние Дакров будет для него не больше монеты, брошенной нищему.

— И в чем заключается это препятствие? — затаив дыхание, спросил он.

— Ваша светлость — протестант. Его католическое высочество и его святейшество папа римский ничем не смогут помочь вам, пока вы исповедуете эту веру.

— Значит, — сказал Норфолк, — они просят меня принять католичество.

— Сделайте это, и вы получите могущественную поддержку Испании и Рима.

Предложение было слишком заманчивым для жадного герцога. В конце концов он являлся протестантом в основном потому, что воспитывался Фоксом и перенял его убеждения. Норфолк не видел причины, почему бы ему сейчас не сменить веру?

Ридольфи потирал руки.

— Я подготовлю бумаги, которые должны быть подписаны вами и королевой Скоттов, а также другими титулованными лицами, в чьей помощи я могу быть уверен. Получив их, я отправлюсь в Брюссель и представлю их герцогу Альба; я уверен, что он согласится послать по меньшей мере восьмитысячную армию. С такой силой удача нам обеспечена.

Норфолк, изумленный открывающейся перспективой, отбросил в сторону религиозные предрассудки и торжественно поклялся, что выступит во главе мятежников, которые должны быть уверены в победе, поскольку за ними будет могущество Испании и Рима.

Ридольфи покинул дом весьма довольный. Все оказалось даже проще, чем он предполагал.

В своей брюссельской резиденции Ридольфи продолжал оставаться настроенным оптимистически. Все шло так, как он рассчитывал, и он был уверен, что к концу года ему удастся убрать Елизавету с трона Англии и поставить Марию на ее место. Он был доволен переговорами с герцогом Альба, правителем Нидерландов. Герцог, всегда ревностно относившийся к католической вере, не видел ничего сложного в английском проекте. Теперь Ридольфи предстояло ознакомить заговорщиков в Англии с результатами переговоров в Брюсселе, поэтому он написал Лесли, Норфолку и нескольким другим лицам. Оставалось только найти подходящего гонца, чтобы доставить письма в Англию, пока Ридольфи отправится в Рим к своему господину, папе.

Шарль Балье, находившийся в это время в Брюсселе, казался вполне подходящим для этой миссии человеком, и Ридольфи пригласил его в свою резиденцию. Будучи пылким сторонником Марии, Шарль Балье тотчас явился на зов.

В то время этот молодой человек был доволен своими достижениями. Он приехал во Фландрию, чтобы опубликовать в Льеже книгу епископа Росского, подтверждающую невиновность королевы Скоттов. Он превосходно справился с поручением, и теперь были уже готовы копии, которые предстояло отвезти обратно в Англию и Шотландию, где он и его друзья проследят за ее распространением.

Ридольфи рассказал пришедшему Балье о письмах, которые надо было отвезти в Англию.

— Я знаю, — сказал он, — что вы всегда были добрым другом королевы Скоттов, и по этой причине я возлагаю на вас эту опасную задачу. Письма зашифрованы шифром, который я объясню вам, так как если вам придется уничтожить их, то вы сможете передать их содержание устно. Было предпринято много попыток освободить королеву, поскольку за этим планом стоят сам папа римский и король Испании. Это их обязанность и цель — убрать Елизавету с английского трона и возвести на него Марию. Они не могут потерпеть неудачу. Но прежде всего Елизавета должна быть убита; как только это свершится, Альба с могучей армией пересечет Канал и соединится с английскими католиками. Вот суть того, что написано в этих письмах; так что, друг мой, вы понимаете, что, ввозя их в страну, где правит Елизавета, вы подвергаетесь смертельной опасности.

— Я с готовностью сделаю это ради королевы Марии и католической веры, — ответил Балье.

— Я надеюсь на это. Вот эти письма.

Балье взял их и отправился в Англию. Когда он покинул корабль в Дувре, то не заметил четырех мужчин, слонявшихся возле пристани. Радуясь, что вновь оказался на суше, он беззаботно направился к гостинице, в которой предполагал переночевать, прежде чем отправится в Лондон. Но вдруг эти четверо догнали его и окружили.

Его сердце заколотилось от страха. Грабители! И их четверо. Он не очень-то боялся за свои деньги, но он нес нечто куда более ценное.

— Чего вы от меня хотите, джентльмены?

Человек, стоявший перед ним, тихо спросил:

— Вы — Шарль Балье, только что приехавший с континента?

— Да, это я, — ответил он. — Я повторяю: чего вы хотите от меня?

— Вы арестованы, Шарль Балье.

— На каком основании?

— По подозрению в измене. Мы арестуем вас от имени нашей повелительницы, королевы Елизаветы.

— Я не понимаю.

— Поймете позже, — ответил их предводитель. Он сделал знак, и к ним приблизился человек с лошадьми, которого Балье раньше не заметил. Балье приказали сесть на коня, и ему не оставалось ничего, как повиноваться.

Они доставили Шарля Балье в Маршалсейскую тюрьму.

Сэр Фрэнсис Уолсингем был бдительным. Документы, найденные в Дамбартоне, встревожили его, Сесила, королеву и всех, кто понимал серьезность сложившейся ситуации. Было ясно, их враги-католики собираются использовать королеву Скоттов в качестве символа. В дело готовы вмешаться папа римский и король Испании, поэтому ситуация становится предельно опасной. Это уже не маленькое восстание.

Уолсингем, гордившийся созданной им системой шпионажа, радовался возможности доказать свою ценность. Он решил подвергнуть допросу всех, кто вызывал подозрения. Именно по этой причине Шарль Балье был арестован по возвращению с континента.

На столе перед Уолсингемом лежали письма, но поскольку они были зашифрованы, то казались совершенно безобидными. Как расшифровать их? В этом заключался вопрос. Возможно, что курьер интеллигентный человек, несомненно состоящий в заговоре, может расшифровать их.

Конечно, он не захочет этого сделать; но он находится в их власти, а у них имеются способы заставить узника заговорить.

Балье твердил себе, что он должен быть смелым. Они обнаружили письма, но не могут прочесть их, так как они зашифрованы. Они могут убить его, говорил он себе, но он никогда не предаст своих друзей — католиков.

Ему стало плохо от дурных предчувствий, когда его перевели из Маршалсейской тюрьмы в Тауэр. Может ли хоть один человек скользить по этим черным водам и проходить через врата изменников, чтобы ужас не охватил его душу! Каким бы храбрым ни считал себя человек, он вздрогнет.

Его камера была маленькой и холодной; сквозь железные решетки почти не проникал ни свет, ни воздух. Он говорил себе, что это его не волнует. Человек должен страдать за то, что считает правым делом.

Когда тюремщик вошел в его камеру и приказал ему следовать за ним, Балье знал, куда идет. Проходя за тюремщиком по темным коридорам, вниз по винтовым лестницам и касаясь дрожащими пальцами скользких стен, он не чувствовал ничего, кроме страха внутри себя. Он боялся не физической боли: страх рождали сомнения в собственной храбрости.

— Я никогда ничего не скажу, — повторял он. — Никогда, никогда…

Теперь он очутился в подземной камере. Он видел того, кто вел допрос; он чувствовал влажный запах реки, резкий запах уксуса. «Они используют его, — подумал он, — когда боль становится невыносимой и жертва теряет сознание. Они не позволяют человеку пребывать в этом блаженном состоянии, вновь и вновь приводя его в сознание, пока не добьются желаемого результата».

Начался допрос.

— Шарль Балье, вы привезли с собой письма из Фландрии. Кто дал вам эти письма?

— Я не могу этого сказать.

— Это глупо, Шарль Балье; но пусть будет так. Кому вы везли эти письма?

— Я не могу этого сказать.

— Что написано в этих письмах?

— Вы видели их. Вы читали их.

— Вы знаете, что они зашифрованы. Вы можете прочесть их, Шарль Балье?

— Я не могу.

— Вы скрываете. У нас есть способы заставить говорить тех, кто хранит секреты от нас.

Они подвели его к деревянному желобу; он увидел веревки, ролики; а когда они дотронулись до него грубыми руками и содрали с него одежду, то еще до того, как его положили на это сооружение, он уже предчувствовал боль в суставах.

И вот он уже лежит там, испуганный человек, безмолвно взывающий: «О, Божья Матерь, помоги мне это выдержать».

Последовали вопросы; он отрицательно качал головой. Он услышал, как вскрикнул человек, и с удивлением понял, что кричит он сам, поскольку пытка началась.

— Шарль Балье, кому предназначались эти письма?

— Я не знаю… я не могу сказать.

Боль повторилась снова, более мучительная, чем когда-либо, раздирая его конечности.

— Я ничего не знаю… Мне нечего сказать.

Все повторялось вновь и вновь… волны боли; он потерял сознание, но ненавистный уксус снова приводил его в чувство, и он вновь и вновь испытывал боль. Не надо больше… он больше не выдержит. Все его тело, его мозг кричали об этом.

Но у них не было жалости. Как долго может выдержать человек? Он не знал. Теперь имело значение только одно. Он должен был остановить эту боль.

Человек кричал: «Норфолк… Лесли…»

И Балье не мог поверить, что это его голос выдает тайны, которые он поклялся хранить. Ему на губы плеснули воды. Она была прохладной и успокаивающей.

— Ну вот, — произнес голос, — теперь вы становитесь умнее. Было глупо с вашей стороны так долго страдать. Сейчас… расскажите нам, что содержат эти письма… и больше не будет боли.

Но боль была. Он чувствовал, что никогда не избавится от нее. Кто-то прикоснулся к его разорванным конечностям, и он вскрикнул.

— Вы же понимаете, что мы должны знать больше. — Голос был мягким, но многозначительным. — Письма предназначались Норфолку и епископу Росскому… и другим. Вы расскажете нам все. Но прежде всего, что в них написано?

Он не отвечал.

— Следует еще раз повернуть винт, — произнес голос.

Тогда он закричал:

— Нет… Нет… Я все расскажу. Это Ридольфи. Папа… Король Испании… Придет Альба…

Он стонал, но они успокаивающе склонились над ним.

Граф и графиня Шрусберийские пришли в апартаменты королевы, и, как только Мария взглянула на их лица, она поняла, что у них очень плохие известия.

Она попросила всех присутствующих покинуть ее, и, когда они вышли, она воскликнула:

— Умоляю вас, говорите скорее.

— Раскрыт заговор Ридольфи, о котором ваше величество прекрасно знает.

— Ридольфи? — переспросила Мария.

— Норфолк в Тауэре. Лесли тоже там. Произвели много арестов. Вы еще не слышали, чем кончилось это дело, мадам.

— Но… — воскликнула Мария, умоляюще глядя на Бесс, — это ужасно.

— Это действительно было бы ужасно, если бы этот заговор имел успех. Трудно представить, что бы из этого вышло. Но мы получили новые указания от ее величества.

Мария пыталась сосредоточить внимание на том, что они говорили. Норфолк в Тауэре! Ридольфи! Это означало, что Елизавета раскрыла, что король Испании и папа римский собирались вмешаться в английскую политику.

«Но я никогда не желала этого, — говорила она самой себе. — Я никогда не собиралась причинить вред Елизавете. Я просила только восстановить мои права… мой собственный трон… чтобы мой сын был со мной… воспитывать его, как моего наследника. Я никогда не хотела связываться с англичанами».

Норфолк! Ради нее он оказался втянутым в заговор против собственной королевы. А наказание за измену… Она не смела подумать, что готовит будущее.

— Королева приказывает, — продолжала Бесс, — чтобы вы оставались в этих комнатах и ни под каким предлогом не покидали их. Некоторых ваших слуг следует отослать отсюда. Вам разрешено оставить не более десяти мужчин и шесть женщин.

— Я никогда не отошлю прочь моих друзей.

Бесс пожала плечами. Она была потрясена, рассержена на себя и на своего мужа. Прекрасное положение дел, когда заговор такого масштаба рождается под их носом, а они ничего не знают об этом.

Это будет конец для Норфолка — в этом она была уверена. Будет ли это концом для Марии, королевы Скоттов? Вполне возможно, так как если будет доказано, что она участвовала в заговоре против Елизаветы, то она действительно заслуживает смертной казни.

Несомненно, графу и графине Шрусбери придется доказывать свою невиновность.

Бесс редко была так потрясена. Они жили в тревожные времена, и Шрусбери мог иногда вести себя глупо, особенно из-за своей прекрасной королевы, поэтому Бесс должна думать за них обоих.

— Вы хорошо сделаете, ваше величество, если сами выберете шестнадцать человек, которые останутся с вами, — резко заявила она. — Если вы не сделаете этого, тогда мы сами выберем их для вас.

Шрусбери сравнительно мягко произнес:

— Ваше величество должно понять, что вы подвергаете себя смертельной опасности.

Мария нетерпеливо ответила:

— Я находилась в смертельной опасности с того момента, как попросила убежища у вашей повелительницы.

— Но, — предупредил Шрусбери, — никогда не были в такой опасности, как сейчас.

— Пошли, пошли, — сказала Бесс. — Бесполезно выражать соболезнования ее величеству. Если она участвовала в заговорах против нашей королевы, то она прекрасно понимает, какому риску себя подвергала. Будет лучше, ваше величество, если вы сами сделаете выбор… и поскорее; я вас вновь предупреждаю, что если вы не сделаете выбор, то он будет сделан за вас.

Она сделала знак графу, и они вместе покинули королеву. Мария тотчас позвала Сетон: которая слышала все, стоя в передней. Сетон ничего не сказала. Слова были не нужны. Еще никогда в жизни Сетон не испытывала такого страха за свою госпожу.

В апартаментах королевы воцарилась глубокая меланхолия.

— Как я могу выбирать из всех, кого я так люблю? — вновь и вновь спрашивала Мария. — Как я смогу обойтись хоть без одного из них!

Вошла Бесс. Она с неодобрением обращалась с Марией в присутствии посторонних, но когда они оставались наедине, она позволяла себе проявить немного симпатии. В душе она считала Марию дурой… окруженной дураками. Так много попыток и ни одной удачной! Бесс благодарила Бога, что они не удались. Ее волновало, чтобы никто не мог сказать, что она оказала какую-то помощь королеве Скоттов. Неудивительно, что здоровье графа Шрусбери пострадало из-за этой миссии. Ничто в королевстве не может быть опаснее, чем охранять королеву Скоттов.

— Ваше величество, — холодно произнесла она, — если вы не решите, кто из ваших слуг должен уехать, а кто останется, то нам с графом не останется другого выхода, как решить это за вас.

Мария отвернулась со слезами отчаяния на глазах; но она все еще не могла заставить себя сделать выбор.

Перед ней стоял подавленный Вилли Дуглас. Он был одним из тех, кому предстояло покинуть ее.

Вилли выглядел загнанным в тупик; он не мог поверить, что должен уехать. Мария крепко обняла его и поцеловала.

— О, Вилли, я никогда не забуду…

— Ваше величество, — прервал ее Вилли, — мы должны вырвать вас из рук этой жестокой женщины. Мы должны вернуть вас обратно в Шотландию; там ваше место.

— Ты поедешь в Шотландию, Вилли?

Тень усмешки скользнула по лицу Вилли.

— Там явно помнят Лохлевен, ваше величество. Они разрежут меня на куски, если поймают.

— Этого никогда не должно произойти. Поезжай во Францию с Джорджем, Вилли.

— Я не позволю им поймать себя, ваше величество. Я собираюсь вернуть вас на ваш трон, помните это.

— О, Вилли, как я смогу вынести это! Как! Тебя и многих из тех, кого я люблю, отрывают от меня! Но будь уверен, что никогда не будет забыто, что ты рисковал своей жизнью ради меня, пока у меня есть хоть один живой друг…

Когда Вилли ушел от нее, Сетон подвела ее к постели, и они легли рядом, тихо плача. Мария думала обо всех тех, кто рисковал своей жизнью, чтобы быть с ней; Сетон думала о том, что сулит им будущее.

Когда Марию лишили возможности покидать свои комнаты в замке, предоставив право заботиться о ней только одной или двум из ее дам, ее меланхолия переросла в болезнь, и снова те, кто любил ее, стали бояться за ее жизнь.

Ее врач-француз в отчаянии умолял Сесила, недавно пожалованного титулом лорда Берли, отменить запрещение лечить королеву. Берли, шокированный тем, что заговор Ридольфи медленно раскрывался, несмотря на применение пыток к слугам Норфолка и другим участникам заговора, не ответил на просьбу врача. А когда Мария написала французскому послу, прося о помощи, письмо было перехвачено шпионами Берли и тоже не принесло никакого облегчения.

— Если они не пришлют мазь, которая поможет вашему величеству от судорожных болей, то я не знаю, что будет, — горевала Сетон. — Достать бы хоть немного коричной воды и варенья из черного винограда!

— Какой толк? — устало отвечала Мария. — Они твердо решили убить меня, а если я умру, то они назовут это естественной смертью, что намного лучше с их точки зрения. Хотя я обращусь еще с одной просьбой, и, возможно, Елизавета откликнется на нее: я попрошу ее прислать мне священника, так как уверена, что мне скоро очень понадобятся его услуги.

Она стала настолько слаба, что с трудом могла писать, и надеялась, что Елизавета поймет это, получив ее письмо, которое тронет ее сердце. Несколькими днями позже она поверила, что так оно и случилось, потому что ее приехал навестить священник от королевского двора.

Когда она услышала о его появлении в замке, то попросила тотчас привести его к ней; и когда он пришел, она протянула ему руку и собралась тепло приветствовать его. Священник холодно кивнул. На его бледном, аскетическом лице не было ни капли жалости, хотя она лежала в постели такая больная, такая беспомощная.

— Я рада, что вы приехали, — сказала она. — Я нуждаюсь в ваших услугах.

— Я приехал от моей повелительницы, королевы Елизаветы, — заявил он ей, — не для того, чтобы действовать в качестве вашего священника и духовника, а чтобы привезти вам это.

Он протянул ей книгу, которую она с готовностью схватила. Священник отошел от ее постели и встал у окна; после она поняла, что его госпожа велела ему понаблюдать за ее реакцией и доложить ей об этом.

Она с тревогой посмотрела на книгу, написанную одним из ее закоренелых врагов, Джорджем Бьюкененом, и в ней в самых грубейших выражениях излагались вымышленные события ее жизни с момента возвращения из Франции в Шотландию. Ее изображали как убийцу и изменницу. И это прислала ей Елизавета, когда она попросила пригласить к ней священника!

Мария вспомнила: Быокенен был назначен воспитателем ее сына. Она знала, что ее жизнь в опасности, но сейчас могла думать только о маленьком Джеймсе, находящемся в руках мерзкого Бьюкенена. Он уже настраивает Джеймса на то, чтобы тот поверил, что его мать — убийца и изменница.

Никогда она еще не чувствовала себя такой несчастной, как сейчас, лежа в постели и в Шеффилдском замке, держа в руках грубо сфабрикованный пасквиль.

Бесс пришла в комнату Марии.

— Как дела, ваше величество? — спросила она.

— Вы видите меня больной и подавленной, — ответила Мария.

Бесс приблизилась к постели и взяла книгу Бьюкенена. Она с отвращением фыркнула.

— Я немедленно сожгу это. Не хочу держать такую мерзость под своей крышей.

Мария улыбнулась. Бывали моменты, когда присутствие Бесс доставляло ей удовольствие.

— Я пришла сообщить вам, что граф уехал в Лондон, — объяснила она. — На его место прислали сэра Ральфа Садлера.

— Но почему? — встревожилась Мария.

Бесс решила пока не отвечать на этот вопрос.

— Вам не стоит беспокоиться. Я не позволю ему тревожить вас, если вы не желаете видеть его.

— Я не испытываю особого желания видеть его. Он мне не друг.

— Я сама буду приходить к вам, когда вы пожелаете, — предложила Бесс.

— Благодарю вас. Надеюсь видеть вас почаще. Но скажите мне, почему граф уехал в Лондон.

Бесс прошла к окну, а заговорив, смотрела за окно, а не на королеву.

— Чтобы исполнять свои обязанности председателя суда пэров на судебном процессе герцога Норфолкского.

В комнате воцарилась тишина. Затем Бесс повернулась и подошла к постели королевы.

— Я молю Бога, — сказала она непривычно мягким тоном, — чтобы вы, ваше величество, не оказались чересчур втянутой в это дело. Они арестовали Лесли, как вам известно, и я слышала, что под пыткой он сознался во всем.

— Во всем!

— Вы, — резко ответила графиня, — должны знать лучше, чем я, что означает «все».

Марию охватила дрожь. Она тихо произнесла:

— Вполне возможно, что пришлют и за мной. Вероятно, моей следующей тюрьмой станет лондонский Тауэр. Вам не стоит печалиться обо мне, поскольку одна тюрьма очень похожа на другую.

— Мне не хотелось бы увидеть, как ваше величество увозят в Тауэр. Это могло бы иметь ужасные последствия.

— Я знаю, вы считаете, что из той тюрьмы всего один шаг к вечности. Возможно, это так. Но если это моя судьба, то пусть так и будет.

Бесс раздражало такое отношение, но даже она испытывала жалость. Если бы она хоть как-то могла успокоить королеву, то с радостью сделала бы это. Но единственное, что она могла сделать, — это не пускать сэра Ральфа Садлера в апартаменты королевы до возвращения графа. Она могла осуществить это, сама постоянно навещая Марию.

Конечно, она не желала, чтобы Мария думала, что она одобряет заговоры против королевы Англии; но в тот период опасений и страха Мария и Бесс стали дружны, как никогда.

Стоял тусклый январский день, когда Сетон пришла в апартаменты королевы с покрасневшими от слез глазами.

— Ну? — спросила Мария — Впрочем, мне не надо и спрашивать тебя. Его признали виновным.

Сетон кивнула.

— В последние недели мы именно этого и боялись, — сказала королева. — Я мучаюсь от угрызений совести, потому что из- за меня он так пострадал.

Сетон покачала головой; ей хотелось крикнуть: «Нет, его довели до этого его собственные честолюбивые помыслы». Но вместо этого она произнесла:

— Вы не должны обвинять себя. Он поступил так по собственной воле.

— О, Сетон, если бы только я могла вернуться в те дни, когда впервые приехала в Англию. Я повела бы себя совсем иначе. Я бы никогда не позволила ему рисковать своей жизнью ради меня.

Сетон ничего не ответила. Когда же Мария поймет, что мужчины рождаются честолюбивыми, что не все люди столь же бескорыстны, как она сама. Но сейчас было не время говорить ей это. Оставалось только попытаться утешить Марию в ее горе.

В комнату вошла Бесс. Она взглянула на убитую горем Марию и спросила:

— Что так расстроило ваше величество?

— Как я понимаю, ваша милость не может не знать о причине моей печали, — ответила Мария. — Я очень боюсь за герцога Норфолкского.

— Значит, известия, которые я вам принесла, уже дошли до вас. Вы знаете, что Норфолк признан виновным в государственной измене.

Мария закрыла лицо руками, а Бесс, наблюдавшая за ней, подумала: «Бедная глупая женщина!»

Наступила весна, но Марию охватила такая меланхолия, что она не замечала этого. Норфолк еще был жив и находился в Тауэре, но топор уже завис над его головой. Она знала, что в такой момент он уже не может бежать. А она? Что судьба готовила ей?

Она не знала. Ей не разрешали выходить из ее апартаментов. Она догадывалась, что в Лондоне Елизавета советуется со своими министрами, что делать с королевой Скоттов.

Новости донеслись до нее только в июне. Услышав их, она лишилась чувств. Норфолка отвели на Тауэр Хилл и там обезглавили второго числа этого месяца.

Итак, его больше нет; нет человека, который, как она была уверена, станет ее мужем. Она мало видела его, но они обменялись множеством писем, и она создала его образ в своем воображении. Норфолк должен был стать тем идеальным мужем, которого она всегда искала; и она скорбела по этому идеалу.

Ее горе было столь глубоким, что она даже не задумывалась или ее не волновало… не ждет ли ее саму вскоре подобная участь.

Траур царил в ее апартаментах в замке Шеффилда все долгое лето.

Мысли Елизаветы почти все время были заняты ее прекрасной соперницей. Ее министры твердили ей, что теперь у нее есть достаточно оснований, чтобы привезти Марию в Лондон, посадить в Тауэр, обвинить в государственной измене и признать виновной. Пусть раз и навсегда будет положен конец проблеме Марии, королевы Скоттов.

Елизавета колебалась. Как бы она ни жаждала смерти Марии, ей не хотелось, чтобы ее имя оказалось связанным с этим. Она хотела, чтобы кто-нибудь избавил ее от этой женщины, но так, чтобы ее никто не мог обвинить в этом.

Самым простым было бы то решение, когда-то ею запланированное, но сорвавшись из-за безвременной смерти Морэя. Послать ее обратно в Шотландию, чтобы там ее враги покончили с ней; и пусть они отвечают перед миром за ее смерть.

Она попыталась уговорить Мортона, но он был осторожен. По его мнению, в Шотландии слишком многие ратовали за возвращение королевы на трон. Он согласен забрать королеву Скоттов обратно в Шотландию, где ее предадут суду и установят, что она заслуживает смертной казни; но он не возьмет на себя ответственность за ее казнь, если она не будет санкционирована Елизаветой.

— Санкционировать ее казнь! — воскликнула Елизавета. — Дурак! С таким же успехом я могла бы сделать это и в Англии.

Она может сделать это, напоминали ей министры. Участие Марии в заговоре Ридольфи давало для этого достаточный повод. Но Елизавета колебалась. Мятежи католиков беспокоили ее. В Англии было много католиков, а самым большим кошмаром для нее были восстания подданных. Ее не волновало враждебное отношение самых могущественных иностранных властителей; она всегда понимала, что ее сила заключается в одобрении ее собственного народа.

Поэтому Марии позволили жить дальше, хотя и в строжайшем тюремном заточении в замке Шеффилда.

Жизнь стала странной — Мария не замечала, как проходили недели. Она жила в каком-то полузабытьи. Большую часть времени она спала, а когда просыпалась, то размышляла о прошлом, постоянно ожидая смертного приговора. Бесс говорила, что нельзя долго оставаться в таком подавленном состоянии; но, может быть, даже и к лучшему, что пока она кажется столь безразличной.

Графа Шрусбери охватила паника. Он боялся, что его могут обвинить по делу Ридольфи. Он стал таким же, как перед тем ударом. Бесс встревожилась. Но в последние месяцы он стал более спокойным. «Он переживет этот новый этап», — твердила она себе. Каждый день удалял их — если не Марию — от всех волнений. Если бы Елизавета решила наказать их, то уже давно сделала бы это.

У Марии слегка поднялось настроение, когда она получила весточку от Лесли, которого выпустили из Тауэра, но так как он оставался государственным преступником, его перевели в замок Фарнхэм в Суррее, где главой дома и его тюремщиком был епископ Винчестерский. Он прислал ей написанную им самим на латыни книгу размышлений.

Мария как бы очнулась от своего летаргического сна, чтобы написать ему о том, что известие о его вызволении из Тауэра и то, что он прислал ей свою книгу, очень утешили ее.

Шел август. В апартаментах королевы было жарко и душно. Когда Сетон пришла посидеть с ней, Мария неподвижно лежала на постели, думая о прошлом.

— Ваше величество, не желаете ли заняться вышиванием вашего гобелена?

— Нет, Сетон. Он меня не интересует.

— Вы же знаете, как это успокаивает вас.

— Не думаю, чтобы сейчас меня было легко успокоить, Сетон.

— Вам надо встряхнуться, ваше величество. Эта печаль пройдет, как и все остальные.

— Все может быть, Сетон. Но чем это все кончится? Как давно я уже в Англии? Какой сегодня день?

— 24 августа 1572 года, ваше величество.

— 24 августа, Сетон. Кажется, это канун дня святого Варфоломея?

— Да, действительно.

— Они убили его в июне… в начале июня. Уже почти три месяца, как он умер.

— Слишком долго, чтобы до сих пор оплакивать его. Слезами его не вернешь.

— Ты, как всегда, права, Сетон. Сейчас я верю, что со временем смогу начать забывать. О, Сетон, если бы хоть что-то хорошее случилось со мной! Если бы мои французские родственники хоть что-нибудь сделали, чтобы помочь мне! Ты помнишь, как мы жили во Франции?

— Нелегко забыть самые счастливые дни в жизни.

— То были счастливые дни, Сетон. Я напишу королю… напомню ему.

— А сейчас постарайтесь заснуть.

— Я попробую, Сетон, а утром я напишу моим дорогим друзьям во Францию… моим дядюшкам, моей бабушке, королю — моему деверю… даже королеве-матери.

— Я запомню, — с радостью в голосе произнесла Сетон, — что вы начали оправляться от горя в канун дня святого Варфоломея.

До шеффилдского замка донеслись известия, которые Мария выслушала с ужасом. Страшная трагедия обрушилась на Париж и, кажется, покатилась дальше по главным городам Франции. В канун дня святого Варфоломея католики поднялись против гугенотов, и началось кровопролитие, никогда не виданное прежде. Адмирал де Колиньи был жестоко убит; он стал одним из тысяч отважных мужчин, умерших на улицах Франции из-за их вероисповедания.

Королева Англии и ее министры-протестанты выразили соболезнования и ужас по поводу такой резни. По всей Англии раздавались крики: «Долой папистов!»

Ходили слухи, что одним из руководителей и подстрекателей резни был герцог де Гиз, родственник королевы Скоттов.

В Лондоне и во многих других городах Англии мужчины и женщины собирались и обсуждали происходящее за Ла-Маншем.

— Такое не должно произойти здесь, — кричали они. — Это хорошая протестантская страна. Мы не допустим сюда католицизм.

Еще свежо было в памяти восстание католиков севера. Многие помнили и сводную сестру королевы, прозванную Кровавой Марией из-за костров Смитфилда, на которых во времена ее правления сжигали тела добрых протестантов, как мужчин, так и женщин.

Теперь среди них находилась еще одна королева-католичка. Она жила в шеффилдском замке, как узница, но ее пребывание в Англии вызвало достаточно беспокойств.

— Долой католицизм! — кричали люди. — Долой прекрасную ведьму из Шотландии!

— Хорошо бы, — сказала Елизавета, — построже охранять королеву Шотландии, ради ее же безопасности, потому что когда народ Англии услышал о бесчинствах ее друзей и родственников-католиков во Франции, то готов был разорвать ее на куски.

«Настало время, — подумала Елизавета, — отделить голову Марии от тела, так как никогда она не будет столь непопулярной, как сейчас».

Но Елизавета помнила о католиках в своей стране, которые, возможно, в данный момент готовы восстать, как их собратья — католики в Париже.

Нет, она должна сдержать себя. Королева Скоттов должна оставаться ее узницей. Нельзя допустить разговоров, что она согласилась на ее смертную казнь, опасаясь, что у Марии больше прав на английский трон.

Пусть мается в тюрьме, под строжайшей охраной. Это лучшее место для нее.

«Нужный момент настанет, — говорила себе Елизавета. — Тогда можно будет с чистой совестью привести приговор в исполнение, и никто не сможет сказать, что Елизавета Английская убила свою соперницу, испугавшись ее». Нет, в тот момент, когда было проще всего отправить ее на плаху, она, Елизавета, заботилась о ней, охраняла ее от разгневанных английских протестантов, помня об уважении к персоне королевских кровей, желая продемонстрировать всему миру, что она никого не боится и не приговорит Марию к смертной казни только потому, что ей жилось бы спокойнее в мире, где нет Марии.

В шеффилдский замок послали приказ. «Еще строже охранять королеву Скоттов. Удвоить охрану. Она никоим образом не должна бежать… ради ее же безопасности».

Наступила зима. Миновал еще один день ее рождения — тридцатый.

— Я становлюсь старой, — говорила она Сетон. — Посмотри, как проходит мимо жизнь, пока я переезжаю из одной тюрьмы в другую.

Пришло Рождество, но в замке Шеффилда никто не веселился.

Зима была долгой и холодной, но Мария почти не замечала этого. Весной граф и графиня пришли в ее апартаменты и объявили, что, поскольку замок необходимо убрать и проветрить после зимы, они предлагают переехать ей в дом в парке.

Мария обрадовалась переезду. Она приветствовала любое разнообразие, но графа и графиню меньше устраивало пребывание их узницы в помещичьем доме, так как они были уверены, что оттуда легче сбежать, чем из замка.

Ей не разрешали выходить из ее апартаментов, и всякий раз, выглянув в окно, она видела охранников, стоящих под ним днем и ночью.

Охранники шутили: ей никогда не сбежать отсюда, если только она не воспользуется волшебством и не превратится в мышь или в блоху.

Граф принес известие Марии. Она побледнела и прижала руку к сердцу, которое в последнее время стало сильно болеть.

— Эдинбургский замок капитулировал, ваше величество.

Некоторое время она молчала. Она представила замок на высоком холме, казавшийся неприступным. Это была последняя и наиболее важная крепость, удерживаемая ее сторонниками.

— Английская армия под предводительством сэра Вильяма Драри захватила его, — сказал ей Шрусбери. — Керколди давно следовало сдаться. Не было никакой надежды противостоять силам королевы Англии.

Она знала, что происходило в Эдинбурге во время осады; она слышала рассказы о храбрости тех, кто любил ее, о том, что солдатские жены позволяли спускать себя на веревках вниз по крутым склонам, чтобы пойти в город и купить хлеба для голодающих защитников замка, а когда они оказывались пойманными, что нередко случалось, по приказу Мортона их немедленно вешали.

— Им пришлось сдаться, — продолжал Шрусбери, — когда отравили воду в колодце.

— Иначе Керколди никогда бы не сдал крепость, — сказала Мария. И подумала о Керколди, который теперь был ее верным союзником, хотя когда-то яро выступал против нее и более, чем кто-либо, помог Морэю выиграть битву у Каберри Хилла.

— Керколди уже никогда не будет на чьей-либо стороне, — мрачно заявил Шрусбери. — Его повесили вместе с братом на Маркет Кросс, когда замок был захвачен.

— О, милорд, — воскликнула Мария, — почему вы всегда приносите ужасные известия?

— Если бы было что-то хорошее для вас, то я сообщил бы вам, — резко ответил Шрусбери.

— Тогда, если вы не можете сообщить мне ничего хорошего, я прошу оставить меня наедине с моим горем.

Шрусбери поклонился и вышел. Он думал о том, что в каком-то смысле это было не таким уж плохим известием для нее.

С потерей Эдинбургского замка она уже не представляла из себя грозного врага. Ее значение для Елизаветы упало. Может быть, теперь ее охрана будет немного ослаблена? Ее сторонники в Шотландии потерпели поражение; англичане до сих пор говорили с ужасом о Варфоломеевской ночи. Теперь у Елизаветы нет особых причин бояться Марии, королевы Скоттов. Конечно, она должна немного смягчиться.

— Как она восприняла это известие? — спросила Бесс своего мужа.

— Она уже слышала так много плохих известий, что даже это не вывело ее из оцепенения.

— Бедняжка! Мне жаль ее. Печально, что в последние месяцы ее тюремное заточение было столь строгим. Я до смерти устала от Шеффилда. Как мне хочется насладиться красотой моего любимого Четсуорта!

— Что вы задумали?

— За последние месяцы она превратилась почти что в инвалида. Она нуждается в смене обстановки. Я спрошу королеву, нельзя ли нам посетить Четсуорт. И как знать, если она разрешит, то, может быть, мне удастся отвезти королеву Скоттов на ванны в Бакстон. Они помогли вам. Я уверена, что они также пойдут на пользу и ей.

— И вы думаете, королева прислушается к вашей просьбе?

— Вы что, глупец, Шрусбери? Сейчас как раз настал момент для нее проявить свою снисходительность. Никогда еще фортуна не была столь безжалостна к вашей романтической королеве. Я напишу Елизавете. И клянусь, что очень скоро мы покинем Шеффилд и отправимся в Четсуорт… а вполне возможно, что и в Бакстон.

Глава 13

Четсуорт и Бакстон

Как только Мария вновь оказалась в Четсуорте, она почувствовала себя счастливее. С каким восторгом она снова пошла в сад на вершине башни и там вместе с Сетон и Джейн Кеннеди порадовалась, увидев, что посаженные ею растения, за которыми она так заботливо ухаживала, цветут.

Шрусбери был уверен, что ей не предоставят большей свободы, и оказался прав. Она шла из своих апартаментов к озеру и через мост в сопровождении охранников. Они оставались стоять вокруг озера, так что оттуда она не могла сбежать, и хотя, глядя с балюстрады, она всегда видела кого-нибудь из них, по крайней мере, она могла наслаждаться свежим воздухом.

Бесс постоянно рассказывала ей о том, как ванны Бакстона помогли графу Шрусбери, и обе, и королева и графиня, написали Елизавете, умоляя ее позволить Марии полечиться там.

Стоял август, и к концу месяца заканчивался сезон, благоприятный для принятия ванн. Мария отчаялась когда-либо получить разрешение на поездку в Бакстон, а желание попасть туда превратилось для нее в страсть. Она постоянно говорила об этом.

— Я знаю, что если бы смогла принять ванны, то снова была бы здоровой, — заявила она.

Сетон поддерживала ее. Теперь Мария могла целый день не упоминать о смерти Норфолка или о доблести защитников Эдинбургского замка. Она тосковала по маленькому Джеймсу, но это будет продолжаться всю жизнь. Ее все еще беспокоила судьба Джорджа и Вилли Дугласов и всех тех, кого она называла своими бедными заблудшими овцами. Но ее страстное желание посетить Бакстон в большой мере способствовало отвлечению от грустных мыслей. «И, — думала Сетон, — если бы

только мы смогли поехать туда, то я уверена, что она обязательно бы поправилась благодаря ее вере в эти ванны».

Август подходил к концу, когда Елизавета даровала свое разрешение, злорадствуя при этом, что поскольку сезон уже практически закончился, то это посещение ванн, несомненно, пойдет не на пользу, а во вред королеве Скоттов.

Но когда Мария услышала, что может ехать — как бы ни было поздно, — она пришла в восторг.

Она снова выглядела помолодевшей, готовясь к поездке из Четсуорта в Бакстон.

Путь был недолгим — всего каких-то тринадцать или четырнадцать миль, — но уже сама поездка по этой красивой дороге, идущей через холмы, делала Марию почти счастливой.

К ней уже стал возвращаться румянец, и Сетон с восторгом наблюдала за такой переменой в ней. Какая ирония судьбы, думала она, что они, когда-то возвышенно мечтавшие о возвращении на трон, теперь могли испытывать восторг от перспективы поездки в Бакстон.

Климат здесь был более благоприятным для здоровья, чем даже в Четсуорте, не говоря уж о тусклом Шеффилде.

Дом Шрусберов в Бакстоне назывался Нижний Бакстон; именно там и остановилась Мария. Это был очаровательный дом, защищенный от ветров холмом, у подножия которого он расположился. Там был прекрасный горный воздух.

Шрусбери приказал, чтобы все приезжие покинули курорт до приезда Марии, чтобы исключить возможность подготовки ее побега. Вся общественная жизнь этого веселого маленького городка немедленно прекратилась. Королеве не разрешалось никуда ходить без сопровождения охранников.

Она и не смела подумать, что будет по-другому, но она настолько уверовала в эти ванны и так радовалась пребыванию в столь благоприятной для здоровья местности, что начала поправляться.

Она заставляла графа Шрусбери рассказывать ей о замечательном выздоровлении, которое принесли ему ванны Бакстона, и он, никогда не желавший говорить о болезнях, неустанно повторял, насколько слабым он был до принятия ванн и как окреп после них.

— Своим выздоровлением вы обязаны вашей жене, — напоминала ему Мария — Если бы она не была такой решительной и не рискнула вызвать неудовольствие Елизаветы, вы не были бы таким, как сейчас.

Шрусбери угрюмо кивнул. Он действительно во многом обязан Бесс, но не любил, когда ему напоминали об этом. Казалось, это делало его поведение по отношению к Элеоноре, как никогда, заслуживающим порицания. А ему требовались оправдания для этого. Он говорил себе, что никакому мужчине не понравится, когда женщина ведет себя как командир, сколь бы полезной ни была ее властность; мужчине хочется симпатии, взаимопонимания, особенно если на него возложена такая тяжелая обязанность — охранять самого опасного государственного преступника всех времен. Он твердил себе, что любой мужчина на его месте стал бы везде искать возможность расслабиться. Мужчина должен быть святым, чтобы не воспользоваться поддержкой и удовольствием, которое предлагала ему Элеонора.

Ее сейчас не было с ним; он не мог настаивать, чтобы она сопровождала их в Бакстон, опасаясь, что Бесс начнет подозревать. Достаточно того, что она переезжала с ними из Шеффилда в Четсуорт и обратно. Он успокаивал себя тем, что визит в Бакстон должен быть недолгим.

Он искал себе оправдания: «Я дошел до такого состояния из-за тревог, которые тяжелым грузом давили на меня. Они до сих пор остаются. Мне надо как-то расслабляться. Мне нужно забывать об этих постоянных заботах. А как я мог бы легче отвлечься от них, чем в объятиях Элеоноры?»

Граф Шрусбери подробно рассказывал Марии о своей болезни. К ним присоединилась Бесс, и он заметил улыбку, играющую на ее губах. Когда они остались наедине, она сказала ему:

— Я вижу, вы нашли сочувствующего слушателя в лице вашей королевы.

— Она попросила меня рассказать ей о пользе, которую принесли мне ванны.

— И вы с удовольствием это сделали. Вы никогда окончательно не поправитесь, Шрусбери, пока будете с таким удовольствием рассказывать о ваших болезнях.

— Надо, чтобы у меня эта болезнь не повторилась, — холодно отпарировал он.

— Тогда не вспоминайте о ней с такой любовью. Вы с такой нежностью говорите о своих болях. Какая я не сочувствующая жена! Насколько отличается ваша прекрасная королева; она слушает, и ее очаровательные глазки полны сочувствия бедному Шрусбери. Очаровательные глазки не выходили бы Вас, не вернули бы вам здоровье, Джордж Талбот; не помогли бы вам и участливые вздохи. Помните об этом.

Да, он помнил. Поэтому сейчас, вдали от Элеоноры, он испытывал такие угрызения совести. Возможно, он хотел положить конец их связи. Благородный граф и служанка! Конечно, такое случалось сплошь да рядом, но для него это не было мимолетным увлечением. Наверное, вернувшись в Четсуорт, он разорвет их взаимоотношения. Да, он должен это сделать. Бесс может подшучивать над его страстью к королеве Скоттов; но что сказала бы она, если бы она узнала о его связи с Элеонорой Бритон?

Он мог представить поток резких упреков, и знал, что такая женщина, как Бесс, на словах не остановится. Он предупреждал себя, что должен всерьез подумать о том, чтобы положить конец этой связи.

Но он знал, что не сделает этого.

Дни, проведенные в Бакстоне, стали самыми счастливыми в жизни Марии с того момента, как она попала в плен. Теперь она ходила своей прежней упругой походкой, а из ее комнат в Нижнем Бакстоне доносился смех. Иногда она даже играла на лютне и пела песни, которыми когда-то приводила в восхищение французский двор.

«Как мало нужно для того, чтобы восстановить ее хорошее настроение и поправить ее здоровье», — думали те, кто любил ее. Она оставалась молодой, и всегда расцветала, когда жизнь дарила ей хоть небольшую радость. Боли в ее суставах исчезли бы, если бы она имела хоть чуть-чуть более комфортные условия, а не проводила дни и ночи в апартаментах, продуваемых сквозняками.

Однажды организовали экспедицию к Пул'с Хоул, и Мария поехала туда в сопровождении своих друзей и охранников. Пещера у подножия Гринлоу Хилл находилась всего в полумиле от Бакстона, и, подъехав туда, Мария настояла на том, чтобы слезть с коня и войти в пещеру. Окруженная своими дамами, охранниками и факельщиками, низко наклонившись, она направилась по скользкому проходу, иногда предупреждающе подавая голос сопровождающим. Некоторые дамы вздрагивали, глядя на поток внизу, так как на этих камнях можно было запросто поскользнуться и упасть. Но Мария шла дальше, пока не приблизилась к группе сталактитов. Она остановилась полюбоваться ими, приглашая сделать это и своих друзей.

Пещера, освещенная факелами, представляла таинственное зрелище, и королева восхищалась, как ребенок.

— Дальше идти опасно, — предупредил один из стражников, и Мария тотчас согласилась, что им следует повернуть обратно.

Тогда Сетон сказал:

— Давайте назовем эту группу сталактитов столбами королевы Марии.

Мария рассмеялась, проявляя всю свою прежнюю веселость.

— Стоило зайти так далеко, чтобы назвать их в мою честь, — добавила она.

Затем с одной группой факельщиков впереди, а другой позади группа направилась к выходу из пещеры и обратно в Нижний Бакстон.

Счастливые дни в Бакстоне пролетели быстро. С приходом сентября необходимо было вернуться в Четсуорт.

Весь сентябрь и октябрь Мария чувствовала себя прекрасно. Ей нравилось сидеть со своими подругами над гобеленом и вспоминать посещение Бакстона.

— В следующем году, — говорила Мария, — мне бы хотелось поехать туда на весь сезон. Как приятно было бы провести там июнь, июль и август…

Внезапно она умолкла, и на ее лице появилось печальное выражение. Сетон, наблюдавшая за ней, поняла. Мария думала о том, что привыкла к положению узницы королевы Англии.

В конце октября погода переменилась, и солнечные дни, проведенные в Бакстоне, казались очень далекими.

— Я благодарю Бога, — сказала Сетон, — что мы в Четсуорте. С приближением зимы в Шеффилде не было бы так уютно.

— Или в Татбери! — с содроганием добавила Мария.

«Вот и опять, — подумала она, — я проявляю покорность своей судьбе. Я думаю как узница, и я признательна за поблажки узнице».

Бесс в мрачном настроении вошла в ее апартаменты.

— Приказ от Елизаветы, — объявила она, и Мария поняла, что Бесс рассержена тем, что ей приказывают покинуть ее любимый Четсуорт.

— Надеюсь, нас не выгоняют из Четсуорта, — сказала Мария.

— Боюсь, что так. Ее величество узнала, что вы снова жалуетесь на нее. Она заявляет, что поражена вашей неблагодарностью.

— Неужели я должна быть признательна за столь долгое тюремное заключение?

— Кто-то рассказывает сплетни ее величеству. Она очень недовольна. Она боится, что вам слишком вольно живется в Четсуорте. Мы должны немедленно вернуться в Шеффилд.

Глава 14

Возвращение в Шеффилд

Мария снова вернулась в Шеффилд, и все ее приближенные заметили перемену в ней. Она уже не была той полной надежд молодой женщиной, которая верила в то, что ее скоро освободят и восстановят на троне. Казалось, что она смирилась с жизнью, как будто сказала себе: «Все идет так, как и должно быть, а следовательно, мне надо постараться сделать эту ограниченную жизнь как можно радостнее для тех, кто пожертвовал собой и находится рядом; и я могу придумать что-нибудь, чтобы сделать жизнь приятной».

Поскольку после Бакстона она чувствовала себя намного лучше, она попыталась внести хоть немного веселья в свои апартаменты. Она решила создать прекрасный гобелен и написала французскому послу, обращаясь с просьбой купить ей материалы во Франции. Она объяснила своим дамам, что там он сможет достать материалы более красивых расцветок, чем те, которые можно купить в Лондоне, и шелк там тоньше.

Сетон догадалась, что Мария задумала сделать подарок королеве Англии, зная, как Елизавета любит получать подарки. «Может быть, так мне удастся убедить ее с большей добротой отнестись к моему положению», — думала Мария.

Ей очень хотелось завести каких-нибудь маленьких животных, поскольку она их очень любила, особенно собачек.

— Я была бы так счастлива, если бы могла заботиться о нескольких маленьких собачках. Я попрошу прислать их мне из Франции. Конечно же, кто-нибудь пришлет мне маленькую собачку. Только мне бы хотелось не одну. Песику понадобится подруга. Я не хочу, чтобы он тосковал от одиночества. Я должна попросить, чтобы их прислали в корзинках с теплыми одеяльцами. Мне бы хотелось, чтобы они были готовы к холодам Щеффилдского замка.

Она также попросила своих французских друзей прислать ей несколько платьев, за которые она заплатит, когда вернет себе свои владения.

— Ах, Сетон, — говорила она, — ты помнишь, какие шапочки я носила с коронами из золота и серебра? Как они мне шли! Я помню, как однажды король Франции сказал мне, что они никому не идут так, как мне. Мне бы хотелось иметь такие вновь. Но, возможно, теперь новая мода. Я попрошу, чтобы мне прислали последние модели. Но может быть, мне не следует носить их самой, а послать Елизавете. Она всегда ценила французскую моду, как я слышала, и первой надевала новые модели.

Теперь они проводили дни, выдумывая рисунки гобеленов и надеясь, что пришлют маленьких собачек. Это времяпровождение было не столь захватывающим, как разработка рискованных планов побега, но успокаивающим.

Иногда желание увидеть маленького Джеймса становилось настолько сильным, что королева впадала в меланхолию; и Бесс, понимая это и сочувствуя королеве, решила что-нибудь предпринять. Окруженная детьми и принимающая активное участие в их делах, Бесс могла понять горе Марии, разлученной с единственным сыном; а поскольку этот сын являлся королем, то, по мнению Бесс, это придавало ситуации еще большую трагичность.

Одна из дочерей Бесс, Франческа, была замужем за сэром Генри Пьерпонтом из Холм Пьерпонта, что в графстве Ноттингемшир, и у Франчески была маленькая дочка, которую она назвала Элизабет в честь своей матери. Бесс предложила Марии стать крестной матерью девочки. Графиня, питавшая грандиозные амбиции, когда речь шла о ее семействе, решила, что маленькой Бесси, которой исполнилось четыре года, не повредит, если ее крестной станет королева. В то же время это внесет некоторый интерес в жизнь Марии.

Она не предполагала, что Мария так пылко воспримет это предложение. Крестница стала средоточием ее жизни, и всю свою привязанность и любовь, которую ей хотелось отдать Джеймсу, она изливала на маленькую Бесси Пьерпонт. Она все возможное время проводила с ребенком, ела вместе с ней, брала спать к себе в постель, шила ей платья. Бесси тоже полюбила королеву и больше всего радости ей доставляла компания Марии.

Бесс смотрела на это с удовольствием и заверяла Франческу Пьерпонт, что это не причинит вреда маленькой Бесси, пока Мария остается узницей, а если колесо фортуны когда-ни- будь повернется в пользу Марии, то это принесет девочке много хорошего.

Теперь Мария стала спокойнее и все больше занималась делами своего окружения. Королеву беспокоило состояние здоровья Рауля, ее секретаря-француза, который умирал, жалуясь на легкие. Часто он не мог работать из-за болезненного состояния, но откровенно высказывал недовольство, когда она позволяла Гильберту Керлю брать на себя его обязанности.

Мария относилась к нему с нежностью и заботой и всегда старалась успокоить, хотя ей часто приходилось самой выполнять его работу, так как она опасалась, что причинит ему боль, если поручит ее другому секретарю. Он принадлежал к ее свите, а она теперь жила для своих друзей.

Глубоко опечалило Марию известие о смерти Шарля IX, короля Франции. На какое-то время ее вновь охватила меланхолия от воспоминаний о тех счастливых днях, которые она провела во Франции ребенком. Сетон горевала вместе с ней. Хотя в те времена они не всегда были вместе, она так же хорошо помнила Шарля, как и Мария.

— Я потеряла еще одного друга, — говорила Мария. — У меня их остается все меньше и меньше.

— Он так нежно любил вас, — вторила Сетон. — Он от всего сердца жаждал, чтобы вы разделили с ним его трон. Я уверена, что так оно и было бы, если бы не его мать.

— У меня всегда было много друзей и много врагов, — отвечала Мария. — Как Екатерина Медичи ненавидела меня, особенно когда услышала, как я назвала ее дочерью лавочника! Я поступила плохо, Сетон, и сейчас глубоко сожалею об этом. Но я заплатила за свою глупость, не так ли? Иногда я думаю, что сполна расплачиваюсь за все грехи юности.

— Давайте не будем говорить о подобных вещах, — предложила Сетон. — Не всегда будет так, как сейчас, и, возможно, тогда Господь возблагодарит вас за вашу доброту ко всем нам. Может быть, займемся вышиванием платья для маленькой Бесс?

«Он мертв, и что толку горевать. Бедный Шарль! — думала Мария. — Разве он многое потерял? Его правление не принесло ему счастья. Над ним властвовала его мать, которая, как поговаривали, во многих отношениях развращала его. Он страдал от постоянных угрызений совести за ужасную резню Варфоломеевской ночи. Бедный Шарль, возможно, следует радоваться, что его земные волнения закончились».

Однажды утром Мария послала горничную справиться о здоровье своего секретаря Рауля, который накануне выглядел хуже, чем обычно. Горничная вернулась встревоженная, и когда королева поспешила к постели больного, то увидела, что ее секретарь умирает.

Он уже не мог говорить, но в его глазах Мария, склонившаяся над ним, прочла любовь и преданность. Мария послала за священником, который совершил последний обряд; она горько плакала об утрате еще одного друга. Ее глубоко тронуло, что Рауль не израсходовал те пять тысяч крон, которыми она вознаградила его за службу, а сохранил их, чтобы оставить ей, как говорилось в его завещании.

— Как странно, — сказала она, обращаясь к Сетон, — что у меня, имеющей столько врагов, еще осталось так много друзей, любящих меня.

— Многие становятся вашими врагами, завидуя вашим владениям, — глубокомысленно пояснила Сетон. — А ваши друзья любят вас за то, какая вы есть.

— Мне понадобится другой секретарь на место бедного Рауля. Я напишу кардиналу Лотарингскому и попрошу его прислать мне какого-нибудь надежного человека, которому можно доверять.

Мария выполнила свое намерение, и вскоре ее дядя прислал к ней красивого, энергичного молодого человека, одного из своих собственных секретарей. Его звали Жак Hay, и он был братом Клода Hay, который служил Марии несколько лет назад.

Однажды Марии тайком принесли письмо от Джорджа Дугласа. Она всегда приходила в восторг от известий от Джорджа и искренне радовалась, когда узнавала, что он жив и здоров.

Он писал, что вернулся в Шотландию и скрывается там. Вилли был с ним. Джордж не женился на мадемуазель ла Верьер; эти планы ни к чему не привели. Он постоянно думал о королеве и о способах, как вернуть ее обратно к власти. Он был убежден, что королева обрадовалась бы, если бы ее сына изъяли из-под опеки Мортона, где его воспитывает гнусный Бьюкенен, и отправили в Испанию к Филиппу II, который исполнен желанием наблюдать за обучением Джеймса.

«Если бы это удалось осуществить, — писал Джордж, — то я, как и многие друзья вашего величества, убежден, что это стало бы первым и решительным шагом к возвращению вас на трон Шотландии».

Мария сидела, уронив письмо на колени, и ее сердце учащенно билось. Она уже забыла, насколько возбуждающими могут быть интриги. «Да, — думала она, — я согласна на что угодно, только бы вырвать маленького Джеймса из рук тех, кто ненавидит меня и пытается привить ему подобную ненависть».

Джордж прав: это явилось бы шагом к ее возвращению к власти. И ничего она так не желает, как вновь увидеть своего сына. Сейчас Джеймсу было около восьми лет; и любому умному человеку нетрудно заставить его поверить в ту ложь о ней, которую ему вдалбливают.

Но разве Мортон когда-нибудь позволит ему уехать? Милый Джордж, он всегда вынашивал такие безумные планы. Она помнила, что бежать из Лохлевена ей удалось благодаря Вилли, а не Джорджу.

Ее огорчило, что его брак не состоялся. Она опасалась, что это произошло из-за нее. Видимо, он возвел свою королеву на столь высокий пьедестал, что сравнение с ней не в пользу всех остальных, а это, считала Мария, совершенно неправильно.

Она написала Джорджу, что ее очень заинтересовал его план. Если бы его удалось исполнить, то, она уверена, это привело бы к желаемому результату. Но он уже достаточно выстрадал, и она умоляла его не подвергать себя дальнейшим опасностям ради нее.

Шеффилдский замок никогда не был любимой резиденцией Бесс, и в октябре 1574 года она воспользовалась случаем посетить Раффорд, еще одно из семейных владений. Бесс взяла с собой свою незамужнюю дочь, Елизавету Кавендиш, и несколько дней спустя очень обрадовалась, что так поступила, поскольку в Раффорд заглянули знатные путешественники: не кто иной, как Маргарет, графиня Леннокская, и ее сын Чарльз, младший брат мужа Марии, лорда Дарнли, нашедшего таинственную смерть в Керк о'Филде.

Бесс тепло приветствовала прибывших. Она решила постараться, чтобы молодые люди почаще бывали в компании друг друга.

Елизавета Кавендиш была красивой молодой девушкой, и Бесс давно подыскивала подходящую для нее партию; поэтому, когда добрая судьба подкинула ей Чарльза Стюарта, честолюбивая Бесс почувствовала, что подобную возможность нельзя упустить.

Убедившись, что ее гости удобно устроены, она послала за Елизаветой, которая, зная свою мать, догадалась, что у той на уме.

— Юный граф Леннокский — очаровательный молодой человек, — заговорила Бесс. Елизавета не сдержалась и громко засмеялась.

У Елизаветы был твердый характер. Бесс нравилась эта черта у ее детей, но она всегда слегка опасалась, что благодаря этому они могут восстать против нее. Не то чтобы Бесс сомневалась в том, что со временем добьется своего, но ей не хотелось тратить время и нервы на ненужные конфликты.

Елизавета сказала:

— К тому же он — Чарльз Стюарт и внук Маргарет, которая была старшей сестрой Генриха VIII.

Бесс одобрительно кивнула.

— Я вижу, что ты правильно мыслишь.

— Но не может быть, чтобы вы всерьез помышляли о браке между ним и мною.

— А почему бы и нет? Ты должна признать, что он красив и вполне подходящ.

— Мама! Ваши амбиции застилают ваш ум.

— Я была бы признательна, если бы ты не ставила под сомнение мой разум, девочка. Я не испытываю желания отхлестать тебя по щекам, но мне придется это сделать, если ты забудешь об уважении к матери.

Елизавета улыбнулась.

— Нет, мама, — сказала она, — не сердитесь. Разве вы не согласны, что ее величество пожелает сама выбрать невесту тому, кто так близок к трону?

— Несомненно. Поэтому другие должны сделать выбор до того, как ее величество осознает, что он уже сделан.

«Пожалуй, не так уж вредно позволять матери мечтать», — подумала Елизавета. Она понимала, что королева никогда не согласится на брак между ними. Бесс, несмотря на все свое высокомерие, была всего лишь Хардвик, и ее дочь никогда не сочтут подходящей партией для Стюарта из королевской семьи.

— Дети это юного графа станут прямыми наследниками трона, — произнесла Бесс, облизываясь, как будто перед ней поставили лакомое блюдо.

Елизавета согласилась с матерью; она уже давно поняла, что это всегда следует делать; и когда Бесс велела ей показать Чарльзу сад, она смиренно повиновалась.

Эти дни промчались для двоих молодых людей незаметно. Оба чувствовали, что королева Елизавета не позволит им пожениться, поэтому их отношения оставались непринужденно-дружескими, несмотря на явные попытки Бесс бросить их в объятия друг к другу. Но их взаимное влечение было настолько сильным, что, несмотря на то, что Ленноксы гостили в Раффорде всего пять дней, Чарльз и Елизавета горячо полюбили друг друга. Сознание этого приводило их в восторг и в то же время ужасало.

Бесс, заметившая грусть дочери, пришла в ее комнату и потребовала объяснить причину, а узнав ее, возликовала. Ее это очень устраивало.

— Не стоит печалиться! — воскликнула она. — Ты — моя любимая дочь, и если ты решила, что влюбилась и не можешь быть счастлива без этого юноши, то твоя мать устроит, чтобы этот молодой человек стал твоим.

— Мама, вы не посмеете. Помните, кто он такой.

Но именно из-за того, кем он был, Бесс посмеет. Она знает, что это опасно; но приз достаточно хорош, и Бесс готова рисковать. Ее Елизавета должна стать графиней Леннокской, а это означает, что внук Бесс — если позволят обстоятельства — может в один прекрасный день надеть корону Англии. Поэтому будь что будет, но Елизавета должна выйти замуж за Чарльза, сына графини Леннокской.

Ей хотелось как можно скорее поговорить с графиней Леннокской, и как только они оказались наедине, она достала платок и поднесла его к глазам. Маргарет Леннокс, пораженная тем, что видит Бесс в столь несвойственном для нее состоянии, спросила о причине.

— Я плачу из-за горя моей дочери. Глупая девчонка! О, как она могла совершить такую глупость!

— Моя дорогая Бесс, расскажите мне, что случилось. Не может быть, чтобы ваша Елизавета расстроила вас. Я считаю ее одной из самых восхитительных девушек, каких я когда-либо встречала.

— Да, это так. Она действительно такова. Но, Маргарет, как вы думаете, что сделало это глупое создание? Я даже не осмеливаюсь сказать вам. Она влюбилась в… вашего сына Чарльза, а он в нее.

— Мой Чарльз! Вот почему он кажется таким странным. Я никогда не видела его таким счастливым, как здесь.

— Бедный мальчик. Ну, Бог с ним. Эти глупые молодые люди! Они оба так молоды, так красивы. Но, моя дорогая Маргарет, как я ни рада вашему пребыванию здесь, мне не хотелось, чтобы вы вообще приезжали сюда.

Маргарет очень любила своего сына. После трагической смерти его старшего брата самым заветным ее желанием было увидеть счастливым Чарльза.

Бесс, продолжая прижимать платок к глазам, внимательно следила за своей компаньонкой, и ей хотелось громко кричать о своей победе, так как она поняла, что ей проще простого привлечь Маргарет на свою сторону.

— Что будем делать? Что же нам делать? — стонала она.

— Я думаю, прежде всего нам надо выяснить, насколько глубоки чувства наших молодых людей, — предложила Маргарет.

— Я молю Бога, чтобы их юные сердца не слишком сильно привязались друг к другу, хотя и опасаюсь самого худшего.

Маргарет немного помолчала, затем сказала:

— Но, Бесс, предположим, что они настолько сильно влюбились друг в друга, что их сердца разбились бы, если бы их разлучили… что тогда?

— Я не смею даже подумать.

— Я не хочу, чтобы мой сын Чарльз страдал так же, как его брат Генрих.

— Его брак оказался печальным… брак из стремления к власти, — согласилась Бесс. — Если бы это был брак по любви, то, несомненно, сегодня Генрих был бы жив.

— Я даже сейчас не могу думать об этом… Это все еще убивает меня.

— Вы — его мать… и как любая мать, любящая своих детей, вы бы предпочли, чтобы он женился счастливо на какой-ни- будь хорошей девушке, чем обрел смерть… хотя благодаря своей жене он на какое-то время стал королем Шотландии.

Маргарет закрыла лицо руками. «Все идет хорошо», — подумала Бесс. Ей нужно только получить согласие Маргарет, и она устроит эту свадьбу. Она готова принять на себя гнев королевы Елизаветы, когда этот брак уже свершится. Это будет похоже на то, когда она повезла Шрусбери на ванны в Бакстон. Хотя, конечно, это дело будет намного посерьезнее. Ну, ничего. Главное — поженить эту парочку.

— Я понимаю, что вы чувствуете, — утешала ее Бесс. — Вы хотите, чтобы у Чарльза было то, чего не хватало Генриху.

— Я сделаю все ради его счастья, — пылко произнесла Маргарет.

— Тогда мы должны действовать сообща. Мы должны выяснить, насколько сильно молодые люди влюблены друг в друга. А если разлука действительно может разбить их сердца, то готовы ли вы, как его мать, выдержать гнев королевы?

— Да, — сказала Маргарет, — я отдала бы все, чтобы устроить его счастье.

— Как я понимаю ваши чувства, поскольку испытываю то же самое. Я люблю свою Елизавету не меньше, чем вы своего Чарльза. Если мы решим, что так и должно быть… невзирая на последствия, то можем поехать в шеффилдский замок. Я уверена, что королева Скоттов захочет помочь нам.

Маргарет, казалось, обрадовалась этому предложению, как будто попросить согласия у одной королевы означало получить его у другой.

Маленькая Бесси Пьерпонт очень радовалась, когда ее бабушки не было в замке, потому что тогда она могла не бояться быть внезапно призванной к ней. Бабушка Бесс была убеждена, что всем девочкам, какими бы маленькими они ни были, надо каждый день давать задания, и если эти задания не будут выполнены к концу дня, то должно последовать наказание.

Бесси не отличалась хорошими способностями к рукоделию, и стежки на ее вышивании редко получались одинаковыми по размеру. Их приходилось переделывать заново, но они почти никогда не походили на вышивку ее крестной, королевы Марии. Иногда крестная делала вышивку за нее, тогда стежки выглядели идеальными. Это было их тайной; а когда бабушка видела такую вышивку, то поджимала губы и говорила:

— Вот видишь, что выходит, если действительно постараться. В следующий раз мне бы хотелось, чтобы стежки с самого начала были такими.

Бабушка Бесс была убеждена, что детей следует бить, если они ведут себя не так, как надо. А требовала она многого. Почерк должен быть аккуратным и разборчивым; историю следует изучать; и Бесси, хоть и была еще совсем маленькой, уже начала изучать латынь.

Немудрено, что когда бабушка Бесс уезжала из шеффилдского замка, Бесси чувствовала себя свободнее. Ей доставляло удовольствие просыпаться по утрам, тихонько выбираться из постели, в которой она спала вместе со своей крестной матерью, и подбегать к окну посмотреть на слияние рек Шеф и Дон, думая, разрешат ли ей сегодня покататься верхом с одним из конюхов. Она была почти уверена, что да, поскольку ее дедушка всегда так занят, когда она просит у него разрешения, что обязательно согласится; тогда ей стоит только сказать Элеоноре, что дедушка позволил, и Элеонора прикажет конюху оседлать ее лошадку.

Но потом Бесси часто становилось грустно ездить верхом, потому что ее дорогая крестная не могла поехать вместе с ней, и она боялась, что когда она едет кататься верхом, то это напоминает королеве о том, что она — узница.

Бесси понимала, что быть пленницей — очень грустно, потому что так ей говорила королева. Крестная очень о многом рассказывала ей, когда они вместе ложились в постель; вспоминала о тех временах, когда она жила в монастыре на острове Инчмэхом, о том, как плыла во Францию на большом корабле и как уже тогда англичане хотели захватить ее в плен, хотя великая королева Елизавета тогда еще не была королевой, а всего лишь маленькой девочкой, как сама Бесси.

Это все казалось слегка печальным и непонятным. Бесси хотелось сделать что-нибудь, чтобы королева стала счастливой. Хотя Мария и говорила ей, что она и так много для этого делает.

Бесси стояла у окна и смотрела, как идет дождь. Значит, она не сможет поехать кататься верхом, даже если ей позволят. Бесси не знала, что делать. Ей хотелось бы иметь четырех Бесси, как у королевы было четыре Мэри, с которыми она могла бы играть. Какие игры они затеяли бы в шеффилдском замке!

Бесси решила поискать королеву и посмотреть, как продвигается работа над платьем, которое та шила для нее. Может быть, если королева шьет с кем-нибудь из своих дам, то Бесси попросит рассказать ей какую-нибудь историю об Инчмэхоме или о французском дворе. Она могла без устали слушать их.

Она пошла в апартаменты королевы и тихонько толкнула дверь. Сначала она подумала, что в комнате пусто; затем увидела мужчину, который сидел за столом и писал. Бесси уже собиралась повернуться и убежать, когда он сказал:

— Я вижу тебя. Что. ты хочешь?

Бесси вошла в комнату, стараясь выглядеть высокомерной. Бабушка заставляла ее каждое утро пройти семь раз вокруг комнаты с книгой на голове. Это делалось для того, чтобы убедиться, что она держит спину прямо, а голову высоко. Это была еще одна неприятная обязанность, которой она избегала в отсутствие бабушки. Итак, сейчас Бесси шла, как будто несла книги на голове, и смотрела так высокомерно, как этого хотела бабушка. Девочка спросила:

— А кто вы такой, что спрашиваете меня, сэр?

Темные глаза мужчины, казалось, посветлели и засверкали, уголки губ приподнялись в улыбке.

— Всего лишь секретарь ее величества, ваша светлость. Или мне следует обращаться к вам «ваше величество»?

— Да, — ответила Бесси, внезапно засмеявшись, — говорите и то и другое.

Мужчина поднялся из-за стола, положил ручку и поклонился.

— Вы странно говорите, — сказала ему Бесси.

— Это потому, что английский — не мой родной язык. Я — французский секретарь ее величества, ваше величество.

Бесси снова засмеялась.

— Как вас зовут?

— Жак Hay.

— Какое странное имя, совсем не как Бесси.

— Вовсе не как Бесси.

— Но, — продолжала девочка, — нельзя же всех называть Бесси.

— Не думаю, чтобы это имя подошло мне так, как подходит вам.

Все, что он говорил, казалось Бесси ужасно смешным. Из тех, кого она знала, он меньше всех походил на взрослого человека.

— А что вы пишете? — полюбопытствовала она.

— Письма для королевы.

— Вы, наверное, умный.

— Очень-очень умный, — заверил он ее.

Бесси вдруг потеряла всякий интерес к нему и пошла к окну. Ей хотелось посмотреть, не кончился ли дождь.

— Тогда я смогу покататься на моем пони, — бросила она через плечо.

— Ну как, кончился дождь? — спросил он.

Она отрицательно покачала головой и, взобравшись на подоконник, встала на колени. Небо казалось низким, а реки вспучившимися. Она не оглядывалась, но могла слышать поскрипывание пера и понимала, что человек со странным именем вернулся к работе. Он понравился ей тем, что не приказал ей уйти. Он сделал так, чтобы она почувствовала себя не глупым ребенком, а взрослой личностью, чье желание кататься верхом или смотреть из окна было столь же необходимым для нее, как то, что он должен был писать письма королевы.

Ей нравилось стоять на коленях, глядя на дождь, прислушиваясь к поскрипыванию пера.

Она представила, что у нее есть четыре маленькие подружки и всех их зовут Бесси. Она должна придумать им прозвища, как королева назвала своих Мэри. «Сетон, Битон, Ливи и Флем…» — прошептала она про себя. И представила себя их предводительницей. Они плыли на большом корабле во Францию, а когда прибыли туда, все были очень рады видеть их.

Вдруг она заметила группу всадников, направлявшихся к замку. Она пристально вгляделась: должно быть, они очень промокли. Следует ли ей пойти и сказать Элеоноре или какой-нибудь другой горничной, что к ним приближаются посетители?

Вдруг ее охватила паника. Что, если среди путников едет бабушка Бесс? Она замерла, наблюдая, и простояла так целых десять минут. К тому времени ее опасения подтвердились. Это действительно была бабушка Бесс. Передышка закончилась.

Бесси вспомнила о невыполненных заданиях. Она не сделала упражнения по латыни. Как хорошо, что королева помогла ей с вышиванием. Но что, если бабушка Бесс немедленно призовет ее к себе и потребует показать сделанные задания?

На глаза Бесси навернулись слезы. У бабушки была тяжелая рука, и хотя она говорила, что ей было больнее наказывать Бесси, чем внучке переносить удары, но в это было трудно поверить.

Секретарь, должно быть, услышал звуки приближения всадников, так как, обернувшись, она обнаружила, что он стоит у нее за спиной. Он сказал:

— Ха, значит, графиня возвращается со своими друзьями. Все станет теперь не так, как прежде, моя маленькая Бесси?

Он произнес ее имя так, как будто на конце было много «и» вместо одного. Бесси нравилось, как это прозвучало, но сейчас это не могло успокоить ее. Он заметил слезы у нее на глазах и спросил:

— Малышка, почему ты плачешь?

Из-за того, что голос у него был мягким, слезы полились еще сильнее. Он взял ее на руки и посадил к себе на колени.

— Давай рассказывай забавному французу, — предложил он, вытирая ей слезы.

И Бесси рассказала.

— Для этого надо много часов… а я не сделала ни одного упражнения…

Он внимательно выслушал, потом сделал глубокомысленный вид. Бесси уставилась на его лицо, замечая, какими темными были его глаза и кожа, а ресницы и брови — густыми и черными.

Вдруг он хлопнул в ладоши и произнес:

— Придумал.

— Да… да? — нетерпеливо воскликнула она.

— Иди и принеси упражнения мне.

Бесси соскочила на пол и пошла к маленькому столику в углу, который принадлежал теперь ей, как сказала королева, и, открыв ящик, достала упражнения.

Француз склонил голову набок; он засмеялся, обнажив очень белые зубы, и выглядел настолько забавным, что Бесси тоже засмеялась, продолжая изредка всхлипывать.

— Мы совершим чудо, — сказал он и, взяв ручку, мигом сделал упражнения, как будто ему совсем не пришлось задумываться.

Бесси с изумлением смотрела на него.

— Все правильно? — спросила она.

— Сама твоя бабушка не смогла бы сделать лучше.

— Дайте мне посмотреть.

Все выглядело правильным, хотя она и не могла быть уверенной; но, по крайней мере, бабушка не побьет ее за безделье.

— Послушай, — сказал француз. — Сейчас они подъезжают.

Перепиши свое упражнение, а когда бабушка попросит показать, ты не должна говорить, кто помог тебе.

Бесси выразительно покачала головой.

— А вы можете всегда делать так? — спросила она.

Он щелкнул пальцами.

— Вот так!

Бесси, размышляя, смотрела на него. Он засмеялся.

— В следующий раз, — сказал он, — не плачь. Приходи ко мне.

Снизу донеслись крики. Повсюду поднялась суматоха. Мирная атмосфера замка нарушилась. Не было сомнений, что графиня Шрусбери вернулась домой.

Бесси поколебалась, а затем обхватила руками шею француза и поцеловала его. Она была счастлива, так как поняла, что у нее появился новый друг, и это было немного удивительно, потому что она нашла его именно в тот час, когда ее бабушка вернулась домой.

Если бы только Бесси знала, насколько бабушкины мысли были далеко от упражнений по латыни. Как только она разместила своих важных гостей в замке и поторопила слуг приготовить приличный случаю банкет, она направилась к апартаментам Марии и попросила принять ее.

Мария тотчас пригласила ее войти и спросила, не случилось ли чего-нибудь, и выразила сожаление, что в пути их застигла такая плохая погода.

Бесс отмахнулась от разговоров о погоде. Она была убеждена, что промокнуть под дождем совсем не страшно. Мария подумала, что она действительно выглядит более энергичной, чем когда-либо, и настолько победоносной, что явно произошло что-то значительное. С Марией случалось так мало волнений, что ей не терпелось услышать новости Бесс, и она сказала ей об этом.

— Такие новости, ваше величество, что я ждала с нетерпением, когда мы доберемся до Шеффилда, чтобы попросить у вас помощи и совета.

Мария с трудом сдерживала улыбку. Она была уверена: Бесс всего лишь хотелось, чтобы она подтвердила мудрость того, что та задумала сделать. Именно это Бесс называла «дать совет». Ничьего иного совета она не приняла бы никогда.

— Это касается моей глупой дочери. Только подумайте, ваше величество! Девочка влюбилась… и так глупо. Я в полной растерянности. Так приятно видеть ее счастье, но, с другой стороны, я боюсь за нее.

— Вы имеете в виду Елизавету?

— Да, Елизавету. Вы сами увидите перемену в ней, ваше величество. Она совсем не похожа на ту девушку, которая уезжала со мной из Шеффилда. Она влюбилась в Леннокса. В Чарльза Стюарта, если вам так больше нравится. Я сказала ей: «Дурочка… что может получиться из этой любви?»

Мария молчала. Ее свёкр граф Леннокский, отец этого юноши, ненавидел ее. Он жаждал ее крови, так как был убежден, что она замешана в убийстве его сына, лорда Дарнли. Но теперь граф умер, а его жена, Маргарет, была по натуре более мягкой и понимала, что Мария может быть способна на что угодно, только не на убийство.

Мария чувствовала, что Бесс украдкой следит за ней.

— Что мне делать? — простонала графиня. — Могу я попросить ваше величество о помощи?

— Мне от всего сердца хотелось бы помочь вам, если бы это было в моих силах, — сказала Мария. — Но я боюсь, что Елизавета никогда не согласится на этот брак, а вы знаете, что необходимо получить ее согласие, так как если Елизавета умрет, не оставив наследников, а я и мой сын последуем за ней в могилу, то некоторые станут рассматривать молодого Леннокса как наследника трона Англии.

Глаза Бесс сверкали, поэтому она быстро прикрыла их и пробормотала:

— Моя глупая девочка. Моя бедная Елизавета!

Затем она глубоко вздохнула и сказала:

— Могу я привести к вам молодых людей и графиню? Дети хотят сами сказать вам, как они любят друг друга, в каком отчаянии они будут до конца своих дней, если жестокая судьба разлучит их.

— Я буду рада принять их.

— И, ваше величество, не поможете ли вы мне утешить этих бедных молодых людей?

— Если они действительно любят друг друга и должны расстаться, никто из нас не сможет утешить их.

— Я постоянно спрашиваю себя, можно ли найти выход из этого несчастья.

— У них есть только два выхода, — ответила Мария. — Они должны расстаться и свыкнуться с их несчастьем или жениться и с гордо поднятой головой встретить любое наказание, какое, как решит Елизавета, они заслуживают.

— Я не могу и подумать об их несчастной судьбе. Я почти уверена, что… — Бесс осторожно взглянула на Марию. Затем вздохнула. — Но мне следует привести их к вам, чтобы вы могли судить об их любви.

— Поскорее приведите их, — сказала Мария. — Мне очень хочется увидеть их.

Когда Мария увидела молодых людей вместе, у нее не осталось сомнений в их любви. Ей было жаль их. Как бы ей хотелось иметь власть, чтобы они получили возможность исполнить свое желание!

Когда Маргарет вошла, остальные удалились вместе с Бесс, и Мария догадалась: графиня Леннокс сказала им, что желает поговорить с ней наедине.

Дверь затворилась, и они остались вдвоем. Маргарет сказала:

— У меня есть новости для вашего величества. Я виделась с Джорджем Дугласом, который ждет возможности вывезти моего внука — вашего сына — из Шотландии. У него есть корабль наготове, который увезет мальчика в Испанию.

Мария захлопала в ладоши.

— Я молю Бога, чтобы этот план удался. Я постоянно думаю о моем маленьком мальчике. Я боюсь за его безопасность, пока он в руках таких людей.

Хотя Маргарет во всеуслышание осуждала Марию, пока был жив ее муж, граф Леннокский, она всегда сомневалась в причастии Марии к убийству Дарнли; теперь она была уверена в невиновности Марии и хотела как-то исправиться после своих обвинений в ее адрес в прошлом. Она была уверена, что Мария, которая сама была матерью, способна понять ее горе, причиненное смертью Дарнли. Мария была готова довериться ей, и когда Маргарет увидела страдания Марии из-за сына, то ясно поняла, что было бы нелепо представить, что такая мягкая, любящая женщина могла принять участие в том хладнокровном убийстве.

Поэтому теперь Маргарет со всем сердцем подключилась к заговору с целью вывезти юного Джеймса из Шотландии и переправить его в Испанию. Джеймс был сыном Марии, но и ее внуком, и судьба ребенка глубоко трогала их обеих.

— Бедное дитя, он в руках Мортона, отданный на воспитание этому гнусному Бьюкенену! — с дрожью произнесла Маргарет. — Я снабдила Дугласа деньгами… король Испании готов принять мальчика. Теперь надо только ждать подходящего случая, чтобы освободить его.

Они долгое время обсуждали этот план, а потом графиня спросила:

— Что вы думаете об этой любви между моим сыном и Елизаветой Кавендиш?

— Я склонна сказать им: «Женитесь, а потом посмотрим, какие будут последствия». Редко приходится видеть такую любовь среди знати. Браки устраиваются за них; и они не испытывают восторга любви, который так сладок.

Мария подумала о своем браке с Франсуа. Там не было никакого восторга. Она очень недолго любила Дарнли, пока он не убил ее любовь своей никчемностью. А что касается Ботуэлла… это была безумная, всепоглощающая страсть. Она принесла ей кратковременный экстаз и эти ужасные годы тюремного заточения. И все же она знала, что если бы ей пришлось выбирать вновь, то она выбрала бы Ботуэлла.

— Если бы я была на их месте… — начала она.

Графиня Леннокская быстро взглянула на нее:

— Ваше величество выбрало бы любовь, я знаю. В мире так мало любви. Я уверена, что если у молодых людей будет поддержка, как моя, так и графини Шрусберийской и вашего величества, то они не станут колебаться.

— А как же граф?

— О, вы же знаете, как графиня верховодит в этом доме. Она до сих пор не сказала ему об этом.

— Он никогда бы не согласился пойти против воли королевы. Он попросил бы у нее разрешения на их брак.

— И это положило бы конец их надеждам. Елизавета никогда бы не согласилась.

— Тогда, — сказала Мария, — если они хотят пожениться, им следует так и сделать, а после сообщить об этом Елизавете. Если их любовь достаточно глубока, то они будут считать, что это стоило того, чтобы принять любое наказание, которое может она им уготовить.

Несколько дней спустя Елизавета Кавендиш и Чарльз Стюарт, граф Леннокский, поженились.

Королева Елизавета находилась в обществе лорда Берли и графа Лестера, когда ее известили об этой свадьбе.

— Что это такое? — воскликнула она — Леннокс женился на этой девчонке Кавендиш! Леннокс! Что это за безумие? Это дело рук Бесс Хардвик. На эту честолюбивую женщину нет управы. Если она решила выдать свою дочь замуж за Леннокса, то так тому и быть! И сделать это до того, как я смогу остановить ее!

— Ваше величество, — пробормотал Берли, — кажется, кое- кто еще принимал участие в этом заговоре. Мать жениха также виновна, а поскольку эта интрига свершилась в шеффилдском замке, то несомненно, что еще одна персона приложила к этому руку.

— Как мне надоели эти женщины! — выпалила Елизавета. — Я проучу их, как выказывать мне открытое неповиновение. Их всех следует поместить в Тауэр.

— Ваше величество, возможно, опасно переводить королеву Шотландии в Тауэр, — вставил Лестер. — Во-первых, во время переезда могут быть предприняты попытки освободить ее, а во-вторых, если бы она появилась в Лондоне, то ее дело привлекло бы больше внимания людей. В Тауэре она действительно станет вашей узницей, тогда как в шеффилдском замке она все еще может называться вашей гостьей.

— Вы правы, Роберт, но не думайте, что я позволю этим бабам Шрусбери и Леннокс открыто выступать против моей воли. Немедленно арестуйте их и препроводите в Тауэр.

— Ваше величество, как всегда, говорит разумно, — сказал Берли.

Лестер кивнул, выражая согласие и восхищение.

В тот же день стражники были посланы в Шеффилд, чтобы привезти обеих графинь в Лондон и поместить в Тауэр.

Итак, высокомерная Бесс и графиня Леннокская были взяты под стражу и увезены из шеффилдского замка.

После их отъезда воцарилась атмосфера покорности. Счастье поженившихся влюбленных было омрачено, поскольку они опасались, что принесли смертельную угрозу своим матерям. Мария подолгу сидела со своими подругами за вышиванием гобелена, обсуждая событие, приведшее к отбытию обеих графинь, беспокоясь, как они там в их тюрьме, в Тауэре.

Мария объявила, что они пошлют изготовленный ими изысканный гобелен Елизавете, которая прославилась своей жадностью к подаркам, в надежде, что, возможно, она смягчится к своим трем узницам — двум в Тауэре и третьей в шеффилдском замке.

Маленькая Бесси Пьерпонт была счастлива, потому что ей не надо было беспокоиться из-за ежедневных заданий. Она могла кататься верхом, играть, заниматься уроками и слушать рассказы королевы о ее детстве. Но Бесси находила, что самое большое удовольствие для нее — быть в обществе своего нового друга месье Hay, который учил ее говорить по-французски; и все поражались, как быстро она научилась лепетать на этом языке. В те месяцы единственным огорчением для Бесси было, когда месье Жак был слишком загружен работой, чтобы заниматься с ней.

— Замок стал совсем иным без графини, — сказала Сетон Эндрю Битону.

— А вы никогда не устаете от вашей здешней тюрьмы? — спросил он.

— Я никогда не устану служить королеве, — ответила она.

— Но все же у вас должна быть собственная жизнь, — говорил он ей.

Она отворачивалась от его пылкого взгляда. Сетон не хотела, чтобы он высказал ей все, что чувствует. Она поклялась служить королеве до тех пор, пока будет нужна ей. И Сетон заверяла себя, что у нее нет времени ни на что иное, как только служить своей королеве.

Мария часто вздыхала, вспоминая Бакстон.

— Это единственное место в Англии, где мне хотелось бы оказаться, — говорила она. — Интересно, разрешат ли мне еще когда-нибудь съездить на ванны?

Вышивая ночной колпак цветным шелком, она использовала зеленые и золотистые оттенки, так как слышала, что это — любимые цвета Елизаветы. Она уже сделала два других в нежных оттенках и намеревалась отослать их Елизавете с просьбой, нельзя ли ей посетить Бакстон.

Как только ночные колпаки были готовы, Мария отослала их французскому послу с просьбой подарить Елизавете. Увидев их, Елизавета заворчала. Она не очень-то любила подобные вещи; она куда больше предпочитала ювелирные украшения, которые можно носить днем, или мебель и гобелены, которыми могли бы восхищаться многие.

Более того, она не была уверена, что с ее стороны выглядело бы умно принимать подарки от королевы Скоттов, поэтому сказала французскому послу, что принятие их могло бы стать политическим делом и она боится неодобрения своих министров.

Французский посол знал, что это неправда, и ответил, что королева Скоттов просто желала показать свое хорошее отношение к ней.

— Ну тогда, — резко ответила Елизавета, — я приму их, но, пожалуйста, передайте королеве Скоттов, что я живу в этом мире несколько дольше, чем она, и знаю, что люди привыкли принимать подарки обеими руками, а отдавать только одним пальцем.

Этим она хотела подчеркнуть, что, мол, Мария просит благосклонности в обмен на подарки, которые Елизавета на самом деле не очень-то хочет принимать.

Но когда она примерила эти ночные колпаки, то нашла, что они весьма идут ей, и подумала, что если уж Марии так хочется посетить Бакстон, то почему бы ей и не поехать при условии, что ее препроводит туда надежная охрана.

Глава 15

Бакстон, Четсуорт и Шеффилд

Какое удовольствие было снова оказаться в Бакстоне.

— Я чувствую себя лучше, как только приезжаю сюда, — сказала Мария.

Граф намеревался ослабить ограничения. Он захватил с собой из Шеффилда нескольких слуг, среди которых была и Элеонора Бритон. Пока графиня находилась в Тауэре, жизнь протекала безмятежно и приятно.

Ванны оказали свое обычное благоприятное воздействие, и состояние здоровья Марии улучшилось. Она вновь посетила Пул'с Хоул и очень радовалась этой прогулке.

— Если бы я могла остаться в Бакстоне, — говорила она Сетон, — то снова почувствовала бы себя молодой.

Однажды граф пришел в ее апартаменты в Нижнем Бакстоне в возбужденном состоянии.

— Ваше величество, у нас в Бакстоне выдающийся гость, и я уверен, что он здесь только потому, что Вы, ваше величество, приехали сюда принимать ванны.

— Кто? — спросила она.

— Сам лорд Берли.

— Лорд Берли! Значит, он приехал по приказу королевы. Я надеюсь, не для того, чтобы шпионить за нами.

— Вы думаете, что такое возможно?

— Я не вижу другой причины.

Бедный Шрусбери! Он чувствовал себя свободнее в отсутствие Бесс, но без нее он растерялся. Мария представила, насколько иначе Бесс восприняла бы известие о появлении Берли. Ее подогревала бы мысль о конфликте, тогда как бедный Шрусбери чувствовал, что на его плечи ложится еще одна нагрузка, а ему уже и так было тяжело.

Когда Берли пришел к королеве Скоттов, Мария приняла его настороженно. Она знала, что он является одним из ее злейших врагов при дворе Елизаветы, и не верила, чтобы он мог вдруг превратиться в ее друга.

У Берли был болезненный вид, и он передвигался еще с большим трудом, чем прежде.

— Вы надеетесь извлечь пользу из ванн? — сочувственно спросила королева.

— Да, ваше величество. У меня резко разыгралась подагра, а моя нога всегда доставляла мне беспокойство.

— Тогда я уверена, что ванны принесут вам облегчение, как и мне.

— Надеюсь, здоровье вашего величества улучшилось с тех пор, как вы здесь?

Мария заверила его, что так оно и есть, но она знала, что он явился не для того, чтобы спрашивать о ее здоровье.

Позже она узнала от Шрусбери, что министр Елизаветы, известный как ярый протестант, расспрашивал, много ли у нее было посетителей во время ее пребывания в Бакстоне. Он боялся, что в Бакстоне, где порядки были менее строгими по сравнению с Шеффилдом, представители католической знати могли получить доступ к ней. Берли жил в страхе перед возможным новым восстанием католиков.

Дни проходили весьма приятно. Радостно было слышать беспечный смех Марии; она часто играла на лютне и пела. Бакстон творил с ней чудеса. Горный воздух был свежим и бодрящим, и долина была укрыта от суровых ветров, которые обрушивались на Шеффилд.

Берли часто заходил к ней. Он хотел поразить ее хитроумными вопросами; ей нравилось вызывать у него подозрения, а затем давать ему понять, что в этом ничего не было. Тем не менее эти контакты привели к тому, что они стали с большим уважением относиться друг к другу. Мария не могла не оценить прямодушную преданность министра своей королеве, так же как на Берли не могло не подействовать очарование Марии. Так что, несмотря на то, что они должны были с настороженностью относиться друг к другу, между ними росло нечто похожее на дружбу.

Эта приятная жизнь могла бы продолжаться в течение всего сезона, но Елизавете донесли, что Берли находится в Бакстоне и навещает королеву Скоттов. Елизавета пришла в ярость, потому что Берли уехал на ванны, не спросив у нее согласия, и, находясь там некоторое время, должно быть, нанес Марии немало визитов. Он был немедленно отозван, и как только явился к своей госпоже-королеве, она отругала его за то, что ей хотелось назвать неверностью.

— Итак, сэр, — кричала она, — вы посещали королеву Скоттов, выражая свое восхищение этой прекрасной даме, как мне доложили.

— Я находился там по долгу службы вашему величеству, — начал оправдываться Берли.

— Неужели, Уильям Сесил! Тогда неужели это, служа мне, вы строили из себя галантного кавалера и отпускали комплименты прекрасным глазкам королевы Скоттов?

— Но я не отпускал таких комплиментов…

— Неужели! Значит, ее глазки не были достаточно красивыми, чтобы заслужить подобные комплименты?

Ответ мог быть только один, которого и ожидали:

— Увидев глаза вашего величества, никакие другие не могут показаться красивыми.

— Хм! — фыркнула королева. — Кажется, вы — второй Норфолк. Надеюсь, сэр, вы помните, что произошло с ним.

— Я помню, ваше величество.

— Смотрите, чтобы подобное не случилось с вами!

— Если бы я заслужил такую судьбу, что перестал служить моей собственной повелительнице, королеве Елизавете, от всего сердца, то с готовностью принял бы ее, — с достоинством ответил Берли. — А поскольку я никогда не заслужил бы подобной участи, то я и не боюсь этого.

Елизавете понравился дерзкий ответ, и она тотчас смягчилась. На самом деле она никогда и не сомневалась в верности этого доброго друга. Она просто опасалась, что он мог найти общество королевы Скоттов чарующим, каким оно казалось многим мужчинам.

— Тогда ступайте, — сказала она. — И не покидайте нас снова. Мы нуждаемся в том, чтобы вы были рядом.

Берли поклонился; он все еще выглядел слегка встревоженным. «Неужели и его слегка околдовала эта обворожительная женщина?» — подумала Елизавета и сердито объявила:

— Ей не следует оставаться в Бакстоне. Боюсь, что там она слишком наслаждается свободой. Пусть возвращается в Четсуорт; это рядом.

Королева лукаво посмотрела на Сесила.

— Она действительно так красива, как говорят? — внезапно спросила Елизавета, и в ее голосе послышалась нотка, умоляющая его сказать, что это не так.

— Королева Скоттов достаточно красива, — ответил Берли.

Он был готов продолжить нужной фразой, но Елизавета подняла руку.

— Возможно, мне следует поехать и самой посмотреть на нее, — сказала она. — Пожалуй, мне нравится эта мысль. Она должна уехать в Четсуорт. Если бы я поехала на ванны в Бакстон, то могла бы прогуляться верхом в Четсуорт в переодетом виде. Дама, ищущая ночлега! Таким образом я могла бы сама увидеть эту красавицу. Я могла бы переброситься с ней парой слов. Мне нравится эта идея.

Это действительно было так. Она упомянула о своем намерении некоторым из придворных дам, и они забавлялись, представляя эту встречу.

— Тогда, — говорила Елизавета, — я сравню ее лицо и фигуру с моими, что мне всегда хотелось сделать.

— Вашему величеству не нужно ездить в Четсуорт, чтобы сделать такое сравнение, — сказали ей. — Все, кто видел королеву Скоттов, говорят, что у нее приятная наружность, но рядом с вашим величеством она как луна по сравнению с солнцем.

— Тогда, возможно, это путешествие и ни к чему, — зевнув, ответила Елизавета.

Она твердо решила, что никогда не взглянет на Марию. В моменты истины Елизавета знала ответ на вопрос «Кто прекраснее: она или я?», который задавала из желания лести и из ревности к сопернице. Она никогда не позволит себе посмотреть правде в лицо, потому что, пока она не видела Марию, она могла продолжать верить в то, что ее придворные с такой готовностью говорили ей.

В Четсуорте поднялся переполох. Туда донеслись слухи, что королева Елизавета собирается навестить Марию под видом знатной дамы.

Мария чувствовала себя подавленно. Ей пришлось покинуть Бакстон. Кроме того, она узнала от Джорджа Дугласа, что те, кто составлял с ним заговор для освобождения ее сына от опеки Мортона и Бьюкенена, решили, что это слишком опасно. Графиня Леннокская, принимавшая участие в заговоре, теперь находилась в Тауэре. Вполне вероятно, что до Елизаветы дошла некоторая информация об их намерениях, и тюремное заключение графини явилось следствием того, что она участвовала в заговоре, а не из-за брака ее сына, как это хотела представить английская королева. Джордж не мог действовать без помощи друзей, поэтому это дело пришлось отложить.

Когда пришло поразительное известие, что королева Елизавета намерена, переодевшись, посетить Четсуорт, Мария призвала к себе своих женщин. Сетон должна сделать ей прическу. Какое платье ей лучше надеть? У нее оставалось совсем немного ювелирных украшений, но придется обойтись тем, что есть.

Сетон сказала:

— Она приедет в своих богатых нарядах, увешенная драгоценностями. Но не бойтесь, мы покажем ей, что вы и в дерюге красивее, чем она в платье из золота.

Мария засмеялась:

— Это неважно, Сетон. Единственное, что имеет значение, — это то, что наконец-то я поговорю с ней. Я уверена, что когда мы встретимся лицом к лицу, я заставлю ее понять.

Они ждали много недель. Но Елизавета так и не приехала в Четсуорт.

Елизавета не чувствовала себя спокойно. Она опасалась, что и в Четсуорте у королевы Скоттов слишком много свободы, и спустя несколько месяцев Мария вновь оказалась в шеффилдском замке.

Бесс вновь была с ними. Казалось, она совсем не изменилась, несмотря на месяцы, проведенные в Тауэре. Лишь в душе ее затаилась злоба из-за того унижения, которое ее заставили пережить.

Атмосфера в доме изменилась, как только Бесс вошла в него. Она ураганом промчалась по помещениям для прислуги, выискивая, что не было сделано.

— Как будто по дому прошелся сквозняк, — сказала Мария Сетон.

Бесс сидела с Марией за вышиванием гобелена. Графиня сказала, что им лучше остаться наедине, чтобы можно было свободнее поговорить; а поскольку Бесс не так давно разговаривала с Елизаветой, Марии очень хотелось услышать ее рассказ.

— Вначале она показала свое недовольство, — сказала ей Бесс. — Но это было недолго. Между нами существует определенная связь, которую она не может отрицать. Когда меня выпустили из Тауэра и она послала за мной, то прежде всего обвинила меня в чрезмерном тщеславии. Я созналась в этом, и она рассмеялась. Она прекрасно знает, что мои амбиции под стать ее собственным. Я была достаточно дерзкой и заявила ей: «Если бы вы, ваше величество, родились простой Бесс Хардвик, а не дочерью короля, то вы постарались бы устроить выгодные браки для ваших детей, если бы они у вас были».

— И она согласилась?

— Не столько на словах, но ее настроение по отношению ко мне изменилось, и мы заговорили о прежних временах.

— Кажется, — задумчиво произнесла Мария, — если только кто-либо сможет поговорить с ней, она готова его понять.

— Она всегда будет понимать только то, что захочет.

— Как вы думаете, у нее есть чувство справедливости?

Этот вопрос заставил Бесс рассмеяться.

— Я всегда знаю, что у нее на уме, — похвасталась она. — Королева — девственница! Вы верите в это?

— У меня нет оснований думать иначе.

— Ха! Посмотрели бы вы на нее рядом с Лестером. Бывают моменты, когда она не может держать руки подальше от него… гладит его по волосам, по руке. Это говорит само за себя. У нее было несколько детей… и не только от Лестера.

— Но это невозможно!

— Елизавете незнакомо слово «невозможно». Неужели вы, ваше величество, никогда не слышали о скандале вокруг Томаса Сеймура? Тогда она была еще совсем девчонкой. Говорят, что у них родился ребенок. О да, я первая могу поверить в это. Но то, что она испытывала к Сеймуру, ничто по сравнению с ее страстью к Лестеру. Фактически он — ее муж… конечно, без церковного благословения. Наша Елизавета не хочет делить с мужчиной трон… только постель.

Мария была шокирована. Потом она поняла, насколько сердита Бесс. Елизавета отправила ее в Тауэр, и Бесс не скоро забудет этот удар. Она ничего не могла сделать, чтобы отомстить Елизавете, кроме как припоминать все слышанные ею скандальные истории и пересказывать их королеве Скоттов, которой, как и ей самой, почти не за что было благодарить королеву Англии.

Однажды граф Шрусберийский пришел в апартаменты Марии и сказал, что у него есть новости, которые, как он полагает, поднимут ей настроение.

Ботуэлл, заключенный в замок Малмое, был смертельно болен водянкой и, чувствуя, что его жизнь подходит к концу, сделал признание, в котором опроверг причастность Марии к убийству Дарнли. Он написал: «Ублюдок Морэй задумал, Мортон состряпал план, а я совершил это убийство». И далее подтвердил, что Мария совершенно невиновна.

Сообщив эту новость, Шрусбери покинул Марию, которая была очень тронута. Воспоминания нахлынули на нее. Она не могла представить Ботуэлла смертельно больным. Она думала об их короткой и бурной совместной жизни и плакала о них обоих; и все же ее порадовало, что в последние часы своей жизни он помнил о ней и нашел в себе силы поступить правильно. Она всегда знала, что он был не совсем безумным. Бог наградил — или наказал — его, даровав ему вдвое больше жизненных сил, чем у большинства мужчин. Ботуэлл был виноват во многом; грубый нарушитель законов, он всегда добивался, чего хотел, не думая о последствиях. Казалось, изнасилование королевы значило для него не больше, чем изнасилование пастушки во вражеской приграничной полосе; и все же это было не так, поскольку, чувствуя муки смерти, он с нежностью вспоминал о ней.

Она пошла к своей скамеечке для молитвы и стала молиться за его душу. В конце жизни Ботуэлл поминал ее добром, раз написал свое признание, и она воздавала хвалу Богу.

Вскоре пришла новая весть. Оказалось, что Ботуэлл несокрушим. Он оправился от своей болезни. Но признание уже было сделано.

С наступлением лета французский посол стал убеждать Елизавету позволить Марии снова посетить Бакстон, и под таким давлением Елизавета согласилась.

Курорт, как всегда, оказывал благоприятное воздействие на Марию, и она надеялась провести весь сезон в Нижнем Бак- стоне, принадлежавшем Шрусбери, как вдруг одно событие, случившееся при английском дворе, положило конец ее пребыванию там.

Лестер жаловался Елизавете, что неважно себя чувствует, и ее забеспокоило состояние здоровья фаворита. Она послала к нему личного врача и сама навестила его, чтобы посмотреть, как он поправляется. Когда она приехала, печальный Лестер поблагодарил ее за заботу и сказал, что ее присутствие помогает ему больше, чем что-либо. Всегда признательная за его комплименты, она погладила его по щеке и сказала, что он должен поскорее выздоравливать, так как в его отсутствие двор опустел.

Елизавету всегда беспокоили любовные похождения Лестера с другими женщинами. Она понимала, что поскольку сама не шла за него замуж, то ей следовало ожидать подобное, но была убеждена, что в любой момент может без труда призвать его к себе; и ей нравилось демонстрировать свою власть не только его любовницам, но и самому Лестеру.

То, что сказал далее Лестер, ее как громом поразило.

— Мои доктора приказывают мне попить воды Бак- стона и в течение двадцати дней попринимать там ванны. Они утверждают, что если я сделаю это — и только если я сделаю это, — то могу рассчитывать на выздоровление.

«Бакстон! — подумала Елизавета. — А разве королева Скоттов не в Бакстоне?»

У нее сузились глаза и поджались губы. Все слышали рассказы об очаровании этой женщины. Чего хочет Лестер? Она уже была готова резко приказать ему оставаться там, где он есть, но, взглянув на него, увидела, что у него действительно болезненный вид. Может быть, и правда, что ему необходимы воды Бакстона?

Видя, что он с некоторым трепетом ждет ее реакции, она улыбнулась:

— Хорошо, мой милый Роберт, — сказала она, — если эти воды Бакстона способны вылечить вас, тогда вы должны поехать туда. Но мы с неохотой отпускаем вас так далеко от нас.

— Это всего на двадцать дней, любимая.

— Хм! Если вы дольше задержитесь там, то мне самой придется совершить путешествие в Бакстон и посмотреть, нуждаетесь ли вы только в водах Бакстона.

Уйдя от него, Елизавета тотчас велела позвать к ней посыльного. Он должен был срочно доставить приказ графу Шрусбери в Нижний Бакстон. Королеву Скоттов надлежало немедленно перевести в замок Татбери.

— Татбери! — в отчаянии воскликнула Мария, глядя на графа.

— Боюсь, что так. Приказ ее величества.

— Только не в Татбери. Шеффилд и то достаточно неуютен, но я умру, если вернусь в Татбери.

Шрусбери тоже не испытывал ни малейшего желания возвращаться в Татбери.

— Я безотлагательно напишу Уолсингему, — сказал он, — и сообщу ему, что Татбери настолько нуждается в ремонте, что в настоящее время жить там невозможно. Но боюсь, что нам необходимо покинуть Бакстон.

— До окончания моего лечения! — ответила Мария.

— Если вы ведь предпочтете поехать в Шеффилд вместо Татбери, то это все, на что мы можем надеяться.

Шрусбери написал Уолсингему, который, посоветовавшись с Елизаветой, ответил, что королеву Скоттов необходимо увезти из Бакстона и что Шрусбери должен немедленно препроводить ее в шеффилдский замок.

Итак, Мария вместе со своими охранниками вернулась в Шеффилд.

Понимая подозрения Елизаветы и узнав, что королева Скоттов поспешно вывезена из Бакстона, Лестер подумал, что разумнее на несколько дней отложить свое посещение курорта и объяснить королеве мотивы до отъезда туда.

Опираясь на палку и стараясь казаться ужасно больным, он предстал перед Елизаветой, чувства которой к нему были намного глубже, чем к кому-либо, и та встревожилась.

— Но, Роберт, — обратилась она, — вы ведь действительно больны.

Когда он взял ее руку и поцеловал, она велела женщинам, сидевшим с ней, удалиться, чтобы поговорить с глазу на глаз со своим Робертом.

— Я плохо спал по ночам после нашей последней встречи, поскольку боюсь, что не был достаточно искренним с моей обожаемой королевой и повелительницей.

— Во что вы опять ввязались, Роберт?

— Я чуть было не вмешался… но ради вас, конечно. Это правда, что мои доктора посоветовали мне поехать на воды в Бакстон, но была и еще одна причина, по которой я хотел поехать туда. Вы помните, ваше величество, кто был там, пока вы не отослали ее оттуда?

— Я помню.

— Моя самая любимая, я боюсь, что там, где находится эта женщина, всегда будут плестись интриги… опасные интриги, угрожающие той, ради кого я живу и которой служу. С планами выдать ее замуж за дона Хуана еще не покончено. Я убежден, что большая свобода, которой ей дозволено наслаждаться в Бакстоне, может вдохновлять заговорщиков.

— И что вы предлагаете?

— Поехать в Бакстон. Стать гостем у Шрусберов. Держать глаза и уши востро.

Елизавета кивнула.

— Роберт, вы — человек, который, как я уверена, всегда верно служил мне. Нас так много связывает.

Лестер посмотрел ей в лицо и взял обе ее руки. Она вспомнила, как еще до того, как она стала королевой Англии, он принес ей золото и предложил себя, чтобы сражаться за нее, если это потребуется. Она помнила первые дни своего правления, когда верила, что выйдет за него замуж. И она сделала бы это, если бы не загадочная смерть Ами Робсарт. Она не могла без содрогания вспоминать об этом. Они слишком много знали друг о друге, чтобы не действовать сообща. У него могли быть иные мотивы для желания встретиться с королевой Скоттов, но он никогда не предал бы Елизавету, пока она жива.

Лестер думал то же самое. Он восхищался Елизаветой, восхищался больше, чем кем-либо на Земле. У него были весомые основания уважать ее острый ум. Он останется с ней до конца ее дней; но если она внезапно умрет — Господь может забрать к себе любого, — на троне окажется новый правитель, а таким правителем вполне может стать королева Скоттов.

Ему хотелось снискать расположение Марии, пока он работает на Елизавету. Если бы он смог найти доказательства, которые позволили бы привести Марию на плаху, он сделал бы это. Но если это невозможно и она должна жить, то он хотел бы, чтобы она считала его своим другом. Таким образом он решил обеспечить себе место под солнцем в любом лагере.

— Роберт! — воскликнула Елизавета. — Вы должны поехать в Бакстон. Вам необходимы эти ванны. Я дам разрешение Марии продолжить ее лечение. Я также напишу графу и графине Шрусбери, чтобы они ждали вашего приезда, поскольку, если вы собираетесь шпионить за Марией, то вам лучше находиться под одной крышей. Решено! Тогда вы приедете и расскажете мне, правдивы ли все рассказы о ее красоте. Я захочу узнать подробно, как она выглядит и что она носит.

Роберт улыбнулся. Он уже сочинял комплименты, которые станет отпускать Елизавете, когда вернется после визита к Марии.

Когда он ушел, Елизавета написала графу и графине Шрусберийским. Они должны принимать графа Лестерского, как если бы принимали ее, поскольку все сделанное для него будет восприниматься как сделанное для нее самой. «Он — наше второе Я», — доверительно написала она.

Еще случались моменты, когда она могла быть неосторожной из-за любви к Лестеру.

Какое удовольствие было вновь оказаться в Нижнем Бакстоне. Первые несколько дней Мария наслаждалась тем, что снова вернулась сюда. Ее здоровье улучшилось, и в ее апартаментах царило веселье. Ее не удивило капризное поведение Елизаветы, прогнавшей ее, а затем позволившей вернуться.

Потом Бесс принесла известие, что в Нижний Бакстон приезжает Лестер.

— По состоянию здоровья ему прописали ванны, — объяснила она. — Мне кажется странным, что он едет сюда, когда ваше величество здесь. У вас будет возможность оценить очарование этого мужчины, который, по слухам, подарил королеве несколько детей.

Мария выглядела изумленной, но Бесс продолжала:

— О, здесь меня никто не слышит. А если бы кто-то повторил эти слухи, Елизавета никогда бы не посмела обвинить меня в их распространении. Такие дела лучше не выносить на свет Божий.

— Но она может отомстить, обвинив вас в чем-нибудь другом.

Бесс щелкнула пальцами. Она была решительна. Конечно, заключение в Тауэр задело ее чувство собственного достоинства, и это ее подстегивало. Но произошло еще одно событие, возвеличивавшее ее гордость, — рождение дочери у Елизаветы и Чарльза, брак которых стал причиной ее тюремного заключения. У Бесс появилась внучка, Арабелла Стюарт, — ее плоть и кровь, — которая может когда-нибудь унаследовать трон. «Моя Арабелла, — рассуждала про себя Бесс, будучи достаточно умной, чтобы не произносить эту мысль вслух, — больше принадлежит к королевской семье, чем королева Елизавета, так как ребенок родился в законном браке, а разве можно было назвать законным брак Генриха VIII с матерью Елизаветы, Анной Болейн?» Бесс верила, что в один прекрасный день Арабелла вполне может стать королевой. А почему бы и нет? У нее была неутомимая бабушка, чтобы строить планы для нее.

В присутствии Марии она могла плевать на Елизавету и без угрызений совести пересказывать все скандальные слухи, ходившие насчет нее.

Лестер прибыл в положенное время в Нижний Бакстон, и по указанию Елизаветы чета Шрусбери относилась к нему с уважением, какое подразумевалось для королевской персоны.

Когда его привели к Марии, они оценивающе посмотрели друг на друга, и Мария тотчас почувствовала его очарование, которое Елизавета находила столь притягательным, но на нее оно не произвело впечатления. Она была убеждена, что Лестер — ее враг. А он был поражен красотой Марии и стал размышлять, как было бы приятно, если бы его попытка жениться на ней имела успех.

Мария была бледна. Годы заключения в неудобных замках отняли у нее много сил, но ее красота оставалась неразрушимой. У нее были совершенные черты лица, хотя она изрядно похудела; ее глаза удлиненной формы казались прекрасными, хотя под ними появились тени. Все ее движения, несмотря на ревматизм, были по-прежнему грациозными.

Но еще есть время увезти ее и восстановить ее былую ослепительную красоту.

Надо будет, думал Лестер, рассказать Елизавете о темных кругах под глазами, о том, как Мария осунулась, о ее ревматизме. Это порадует завистливое создание и не причинит вреда ему.

А пока он пытался очаровать королеву Скоттов. Это было не так просто, как с Елизаветой. Слишком многие любили эту женщину, и не за ее корону. Конечно, у нее не хватало Елизаветиной политической проницательности, но она научилась не закрывать глаза на мотивы мужчин, которые пытались ухаживать за ней.

Он часто беседовал с ней во время пребывания в Нижнем Бакстоне, но она всегда держалась отчужденно. Он пытался разузнать, насколько были обоснованны слухи о том, что Дон Хуан Австрийский собирается стать ее мужем. Он предложил оказать ей помощь в этом деле. Но она ему не доверяла. Она искусно играла с ним, что злило его, и он решил, что зря проводит время в Нижнем Бакстоне.

Лестер сократил свой визит, заявив, что ванны не оправдали его ожиданий, и уехал рассерженным, но перед отъездом переговорил наедине с графом. Он сказал, что здоровье королевы Скоттов явно оставляет желать лучшего. Королева Елизавета явно встревожится, когда услышит об этом, и он собирается попросить, чтобы ей прислали врача-специалиста, который быстро вылечит Марию от ее болезней. Шрусбери поблагодарил Лестера за его доброту и выразил надежду, что он хорошо отзовется о гостеприимстве, оказанном ему в Нижнем Бакстоне.

— Не беспокойтесь, — сказал ему Лестер. — Ваш прием не мог быть более радушным, даже если бы на моем месте оказалась сама Елизавета.

Он покинул Бакстон, размышляя. Королева Скоттов не приняла его как друга. Он знал, какого рода врача ему следует послать к ней.

Мария уже вернулась в Шеффилд вместе с четой Шрусбери и своим маленьким двором, в сопровождении охранников, когда прибыл врач Лестера. Бесс и ее муж забеспокоились, когда узнали, что он — итальянец и его зовут Юлий Боргаруччи. Бесс проводила его в комнату, подготовленную для него, затем поспешила к графу.

— Вы думаете то же самое, что и я? — спросила она.

— Итальянец! — проворчал граф. — Мы знаем, чем они известны.

— Мне кажется, я слышала об этом человеке. Он вовсе не врач, а профессиональный отравитель.

— Вы думаете, он прибыл по приказу королевы?

— Кто знает? Лестер — один из тех, кто уверен, что можно сначала действовать, а потом просить на это разрешение королевы.

— Я не позволю, чтобы мою узницу отравили под моей крышей.

— Ах, Шрусбери, хоть раз вы проявляете неистовство! Но я забыла — она ведь больше, чем ваша узница, не так ли?

— Она — королева Шотландии.

— Ваша возлюбленная королева Шотландии! Вы должны во что бы то ни стало защитить ее… от итальянца, присланного Лестером… от самой Елизаветы, если этот человек прибыл по ее приказу.

— Я уверен, моя дорогая Бесс, что сейчас вы чувствуете то же самое, что и я. Вы никогда бы не согласились, чтобы такое грязное дело совершилось в отношении беззащитной женщины, находящейся под нашей охраной.

Бесс кивнула, но она не была так уверена. Она постоянно думала о своей внучке, маленькой Арабелле Стюарт. С самого рождения этого ребенка Бесс не могла не думать о яркой возможности того, что она будет носить корону. Чем меньше будет претендентов на трон, тем лучше; вследствие этого Бесс стала менее доброй по отношению к королеве Скоттов после рождения Арабеллы. Правда, она не показывала этого; она даже себе не вполне признавалась в этом; но эта мысль жила… пряталась в глубине ее мозга, а прибытие в Шеффилд Юлия Боргаруччи могло только всколыхнуть ее.

Но Шрусбери был способен проявить твердость, когда он что-то решил. Он не позволял Марии есть ничего, кроме пищи, приготовленной ее собственными верными слугами. Он намекнул Сетон на опасность, и та стала вдвое более бдительной; так что визит Боргаруччи не принес никакого вреда Марии; и Шрусбери ухватился за первую же возможность отослать этого человека из Шеффилда.

«Как ревностно он охраняет безопасность королевы Скоттов! — думала Бесс. — Мне редко приходилось видеть, чтобы Шрусбери так энергично сам брался за дело».

Она задумалась: неужели он на самом деле влюбился в Марию? Правда, это не очень-то волновало ее. Все ее мысли все больше и больше сосредоточивались на будущем маленькой Арабеллы.

Мария заметила, что Сетон чем-то озабочена, но была уверена, что знает причину. Эндрю Битон постоянно искал возможности оказаться в ее обществе. Сначала она его отвергала, а теперь уже не делала этого. Но ни Сетон, ни Эндрю Битон не вели себя как два влюбленных человека.

Мария часто думала о них. Если Сетон влюбилась, то она должна выйти замуж и уехать отсюда. Это можно было бы устроить. Эндрю мог бы поехать в Шотландию или, если это слишком опасно, во Францию. Сетон, как и она сама, плохо переносила эти сырые и продуваемые сквозняками замки, давно ставшие их домами. Сетон страдала от ревматических болей, как и Мария; у них стали появляться первые седые волосы. Никто не может жить в плену и не меняться под влиянием этого. Внезапно Мария подумала: «Через несколько лет, если все так будет продолжаться, Сетон и я станем старухами».

Марию больше волновала судьба Сетон, чем своя собственная. Сетон должна выйти замуж за Эндрю Битона, и она, Мария, сделает все возможное, чтобы дать им шанс стать счастливыми.

Она решительно заговорила с Сетон, когда они вдвоем сели за вышивание.

— Сетон, что ты можешь сказать об Эндрю Битоне?

Бледное лицо Сетон покраснело от смущения.

— А что, ваше величество?

— Я думаю, что он влюблен в тебя. А ты в него?

Сетон пожала плечами.

— Если бы даже и так, то какое это имело бы значение?

— Какое значение! Сетон! Что ты говоришь? Я считаю, что любовь имеет самое большое значение. Если ты влюблена в Эндрю, а он в тебя, то вы должны пожениться.

— Моя семья никогда не согласится на этот брак. Вы же знаете, что Эндрю — младший сын в семье. На что в ней он может претендовать?

— Чепуха! — воскликнула Мария. — Я не верю, чтобы это хоть в малейшей мере волновало тебя. Битоны — знатное семейство. Ты ищешь оправданий. И говорю тебе, Сетон, если ты решила выйти замуж за Эндрю, то я по мере моих возможностей дарую ему какой-нибудь титул, который быстро заставит Сетонов изменить их мнение.

Сетон покачала головой.

— Сетон, неужели ты отказываешь Эндрю из-за кого-нибудь другого?

— Ни один другой мужчина не просил меня выйти за него замуж.

— Я не имела в виду мужчину. Ты вбила себе в голову глупую мысль, что твоя обязанность — быть с твоей бедной госпожой.

Сетон повернулась к Марии и бросилась в ее объятия.

— Неужели вы думаете, что я могла бы когда-нибудь покинуть вас?

— Ох, Сетон, Сетон, это не похоже на тебя. Ты не должна плакать. Моя милая подружка, ты думаешь, что я могла бы быть счастлива, зная, что я стою между тобой и твоим счастьем?

— Мое счастье — быть с вами.

— Нет, Сетон. Оно с Эндрю. Неужели ты считаешь меня слепой?

— Я поклялась, что останусь с вами навсегда.

— Эту клятву можно нарушить.

— Никогда! — страстно воскликнула Сетон.

— Но это будет. Я собираюсь приказать тебе нарушить ее.

— Это не так просто, как вы думаете. Я принесла торжественный и священный обет безбрачия. Его никогда нельзя нарушить.

— Его можно нарушить, если тебя освободят от обета. Мы пошлем Эндрю к его брату, архиепископу, который сейчас находится в Париже, и попросим его объяснить нам, как лучше всего можно освободиться от этого обета. Поехав туда, он сможет также привезти нам шелк для нашего вышивания и, возможно, несколько платьев. Сетон, ты согласишься, чтобы я тотчас послала за Эндрю?

Глаза Сетон наполнились слезами.

— Как могла бы я покинуть вас?

— Но ты любишь Эндрю.

— Я люблю вас обоих.

— Тогда, дружочек, ты должна предоставить мне решать за тебя.

Затем Мария послала за Эндрю Битоном и в присутствии Сетон рассказала ему об их разговоре.

— Поезжайте в Париж, Эндрю, — сказала она — Возвращайтесь с советом вашего брата, как мою глупую подругу можно освободить от совершенной ею глупости.

Эндрю повернулся к Сетон, и, когда она улыбнулась, он бросился к ней и заключил ее в объятия.

Мария смотрела, как они обнимаются, и нежно улыбалась, моля Бога, чтобы теперь Сетон наслаждалась счастьем, которого она заслуживала. «Уготовит ли будущее подобную радость для меня?» — думала она.

Вскоре после этого разговора Эндрю Битон отправился в Париж. По замку разнеслось известие, что когда он вернется, то они с Сетон поженятся. Мария вытащила все ткани, присланные ей из Франции, и в ее апартаментах закипела работа. Несколько женщин во главе с Марией трудились над свадебным платьем для Сетон, которое они решили красиво вышить. Придумывались и шились шапочки и рукава, и каждый день проходил в гаданиях, когда же вернется Эндрю.

Сетон молодела с каждым днем, и Мария была уверена, что приняла правильное решение за нее. «Когда у нее появятся дети, — думала Мария, — она будет благодарить меня за то, что я настояла, чтобы она вышла замуж и нарушила свою глупую клятву служить мне».

Но все же радость Сетон была омрачена тем, что их дружба, длившаяся всю жизнь, уже никогда не будет такой после того, как она выйдет замуж. Она так долго отдавала все свое внимание королеве, что не знала, как Мария обойдется без нее.

Они шили все лето до самого прихода осени, и главной темой разговоров была предстоящая свадьба Сетон.

Пасмурным осенним днем к Марии прибыл посыльный. Она взяла привезенные им письма и, прочитав одно из них, села, ошеломленная. Она не могла поверить. Это было слишком жестоко. И ей показалось, что все, кто любил ее, были такими же несчастливыми, как она.

Она думала, как об этом сказать Сетон. Вошла одна из дам и спросила, что так взволновало ее, не нужно ли ей чего-ни- будь, но она не могла произнести ни слова, только покачала головой. Женщина пошла к Сетон и сказала:

— Боюсь, что королева получила плохие известия. Она выглядит совершенно отрешенной.

— Я пойду к ней, — сказала Сетон, зная, что в трудный час они должны быть вместе. «Что она будет делать, если меня больше не будет здесь? — спрашивала себя Сетон. — Как я когда-либо смогу быть счастлива — даже с Эндрю — вдали от нее?»

Сетон подошла к королеве.

— Вы получили плохие известия?

Мария кивнула.

— Расскажете мне? Или помочь вам лечь в постель и принести холодные ароматизированные платки, чтобы положить вам на лоб?

— Боюсь, я должна сказать тебе, Сетон, потому что это касается тебя, так же как и меня.

Сетон спросила чуть слышным голосом:

— Это насчет Эндрю?

— Моя милая Сетон, что я могу сделать, чтобы утешить тебя?

— Скажите мне, пожалуйста.

— Он мертв. Он умер от лихорадки, возвращаясь домой к нам.

Мария вложила письмо в руки Сетон. Сетон прочла его и уронила на стол. Но ведь Эндрю был таким молодым, таким здоровым и сильным!

Мария встала, и они безмолвно припали друг к другу.

Мария подумала: «Ей не хотелось выбирать между нами, а теперь судьба сама сделала выбор».

Проходили годы, и все дни были так похожи друг на друга, что Мария потеряла счет времени. То и дело до нее доходили известия. Умер ее дядя, кардинал Лотарингский, — она потеряла еще одного друга. Джордж Дуглас наконец-то женился, но не на своей французской наследнице, а на некой леди Барери, богатой вдове из Файфшира, и, кажется, поселился вместе с ней в ее владениях, недалеко от Лохлевена. Она была уверена, что Вилли с ним. Они всегда оставались людьми королевы; и если бы им выдалась возможность помочь ей, она знала, что они ухватились бы за нее. Леди Леннокс внезапно скончалась, и королева Елизавета обратила явное внимание на маленькую Арабеллу Стюарт. Марии разрешили переехать в Четсуорт, а затем вновь привезли в Шеффилд; из-за постоянных раздоров в Шотландии Мария беспокоилась за благополучие своего сына. Ходили слухи, что Елизавета пытается настоять, чтобы его послали в Лондон, чтобы он мог жениться на своей кузине Арабелле Стюарт. Но Джеймс оставался в Шотландии, и хотя он писал своей матери, его письма редко попадали к ней.

Маленькая Бесси Пьерпонт росла не по годам развитой девочкой; ее интерес к секретарю-французу возрос. Они болтали меж собой по-французски и казались полностью счастливыми только в обществе друг друга.

Марии иногда позволяли съездить на ванны в Бакстон, но Елизавета неизменно прерывала ее визиты туда, в результате чего ее поспешно увозили в Четсуорт или в Шеффилд.

После стольких лет в доме графа Шрусбери она чувствовала себя почти что членом его семьи, и некоторые из дочерей графини стали ее подругами, в особенности Елизавета, которая никогда не забывала о той роли, которую Мария сыграла в ее браке с Чарльзом, а поскольку брак оказался исключительно счастливым, она была преисполнена признательности королеве.

Бывали времена, когда Мария забывала о том, что она пленница, и тогда в ее апартаментах звучала музыка. Приятно было видеть маленькую Бесси Пьерпонт — теперь не такую уж маленькую — в платье с оборками, сшитом королевой, изящно танцующей со своим партнером. Жак Hay очень часто присоединялся к компании, и они с Бесси очень мило танцевали. Иногда присутствовала юная Арабелла. Ей еще не было и четырех лет, но она была очень смышленым маленьким созданием.

Графиня сосредоточила все свое внимание на этом ребенке и не спускала с нее глаз; ей нравилось видеть fee в обществе королевы Скоттов.

С наступлением 1582 года Мария с ужасом осознала, что прошло уже тринадцать лет с тех пор, когда она впервые вступила на землю Англии. Тринадцать лет тюремного заточения! Какая теперь у нее оставалась надежда на побег?

Именно в тот год болезнь сразила мать Арабеллы, леди Чарльз Леннокс. Бесс немедленно принялась ухаживать за ней. Она приложила все свои навыки и энергию, чтобы выходить дочь. Однако даже это не смогло спасти ее, и вскоре она умерла, оставив маленькую четырехлетнюю Арабеллу без матери.

Бесс Хардвик поклялась, что маленькая Арабелла никогда не почувствует отсутствие материнской заботы. Ее бабушка даст ей все необходимое. И даже больше.

Зимой Марию сразила болезнь, и многие поверили, что ее жизни пришел конец. Однако ее сиделки во главе с Сетон твердо решили спасти ей жизнь, и им это удалось.

— Но зачем? — устало спрашивала Мария. — Видите, как бежит время. Я больше не надеюсь на освобождение.

Она попросила подать ей зеркало и, посмотрев в него, увидела, что болезнь оказала на ее прекрасное лицо разрушительное действие. Ее густые волосы стали почти белыми, и ей казалось, что эта перемена произошла внезапно. Но это, конечно, было не так. Хотя каждый день казался длинным и пустым, оглядываясь назад, она понимала, что последние годы промелькнули быстро из-за их монотонности. Она даже не осознавала, как они ускользали.

Мария лежала в постели, наблюдая за Сетон, ревматизм которой обострился. Она заметила свежую седину в волосах Сетон и недавно появившиеся морщины на ее лице и подумала: «Сетон — это мое отражение. Мы обе состарились в плену. Я прожила более сорока лет, а мне было всего двадцать пять, когда я приехала в Англию!»

— Принеси мне мой парик с каштановыми волосами, — попросила она Сетон.

Та исполнила просьбу и надела парик на голову Марии. Мария взяла зеркало.

— Теперь я снова чувствую себя молодой. Вот так когда-то выглядели мои волосы. Сетон, ты тоже должна скрывать свою седину. Мы — беспомощные узницы, и я сомневаюсь, что когда-нибудь будет иначе. Ты страдала вместе со мной. Но давай сделаем вид, что мы молодые и веселые. Мы должны притвориться веселыми. Это единственный способ продолжать жить.

Они немного поплакали; Сетон вспомнила Эндрю Битона, а Мария — Ботуэлла, который уже умер и, как она слышала, перед этим сошел с ума от долгого тюремного заключения. Она думала о нем. Его, человека, который бешено жаждал свободы и наслаждений, заставили прожить почти всю жизнь в ужасной тюрьме. Она слышала, что он разбил голову о каменную стену в припадке меланхолии. Как прискорбно размышлять о том, что годы сделали со всеми! Бедный сумасшедший Ботуэлл, который когда-то был веселым и безжалостным бандитом.

— Он умер, но он признался в убийстве Дарнли и снял с меня обвинения перед смертью, — шептала Мария; она всегда будет помнить об этом.

Он ушел навсегда, так же как и дни ее молодости и веселья.

Но когда она подняла зеркало и увидела отражавшиеся в нем каштановые волосы, ей показалось, что вернулась ее юность; и она поняла, что никогда не перестанет надеяться на то, что придет какой-нибудь рыцарь типа Джорджа Дугласа, Норфолка или Нортумберленда и сможет освободить ее из этой тюрьмы.

Годы не волновали Бесс. Она была такой же оживленной, как в те времена, когда Мария впервые попала под крышу ее дома. Ее голос звучал громко и решительно; и она, как обычно, поддерживала порядок в доме.

Когда ее внучка Арабелла находилась в замке, она никогда не выпускала девочку из виду. Она сама следила за ее занятиями и не позволяла это делать никому. Именно она приучила девочку осознавать свое высокое положение; и все в замке говорили, что графиня души не чает в маленькой Арабелле.

Однажды, проходя мимо апартаментов графа, Бесс заметила выходящую оттуда Элеонору Бритон, и что-то в поведении женщины вызвало ее интерес. Она уже собиралась окликнуть ее, но передумала и вместо этого направилась в комнату графа.

В то время Бесс испытывала определенное недовольство своим мужем, который заартачился по поводу некоторых владений, которые она захотела подарить одному из своих сыновей. Шрусбери заявил, что уже устал от того, что многое имущество, принадлежавшее ему, переходит к Кавендишам. Он напомнил ей, что это ее дети, а не его.

Это было восстание, а Бесс ожидала повиновения от своих мужей. Она говорила себе, что Шрусбери оказался самым неудовлетворительным мужем, и, хотя она знала, что со временем добьется своего, ее совсем не радовало, что для этого придется напрягать волю.

Теперь она вспомнила, что уже несколько раз натыкалась на Элеонору в комнатах графа. Конечно, эта женщина вполне могла находиться там по долгу службы, но разве немножко не странно, что она всегда видела там именно Элеонору?

Она застала графа в расслабленном состоянии и вспомнила, что теперь это часто случается. Казалось, он в какой-то степени доволен собой. Как она могла назвать это? Самодовольство? Она помнила подобное его настроение в первые дни их брака.

«Это невозможно! — сказала она себе. — Шрусбери — и служанка!»

Если бы это была Мария, то Бесс рассердилась бы, но сочла бы случившееся вполне естественным. По крайней мере, женщиной, вытеснившей ее, была бы королева!

Неужели такое возможно, чтобы девушка-служанка отвоевала у Бесс Хардвик любовь ее мужа?

Бесс была не из тех, кто позволил бы этому делу сойти с рук. Она твердо решила проверить свои подозрения насчет графа и Элеоноры Бритон и стала пристально наблюдать за Элеонорой. Однажды она увидела служанку, направляющуюся в спальню графа, и быстренько спряталась в прихожей, из которой могла услышать, что там будет происходить.

С того момента, как Элеонора вошла в спальню, она знала, что ее опасения вот-вот подтвердятся. Она ждала, подавляя свой гнев, и когда решила, что они настолько поглощены друг другом, что не услышат, как поднимется щеколда, то на несколько дюймов приоткрыла дверь и заглянула.

Первым ее порывом было наброситься на них и избить первым попавшимся под руку предметом. Она заколебалась, напоминая себе о скандале, который непременно возникнет, если об этом узнают. А как она сможет избежать огласки, если поднимет шум? Она представила смех королевы Елизаветы и грубые шутки, которыми та станет обмениваться со своими придворными, поскольку Елизавета первая обрадуется пошутить в адрес Бесс Хардвик. Какая недостойная ситуация! Ей, графине Шрусберийской, муж изменил со служанкой!

Бесс тихо прикрыла дверь и выбралась из прихожей. Ее лицо побелело от ярости, глаза сверкали.

— Вы пожалеете об этом, Джордж Талбот, — прошептала она и принялась строить планы мести.

Джейн Кеннеди и Сетон обсуждали услышанные ими сплетни, касавшиеся их госпожи.

— Как вы думаете, нам стоит сказать ей? — спросила Джейн.

— Я считаю, что ей лучше услышать это от нас, чем из какого-либо другого источника.

— Но это так… нелепо… так ужасно!

— Она страдала от многих лживых сплетен. Думаю, нам надо немедленно рассказать ей. Пусть лучше узнает от нас.

Сетон и Джейн Кеннеди направились в апартаменты Марии и рассказали ей, что говорят о ней при английском дворе.

Мария слушала с широко раскрытыми глазами.

— Но кто мог распустить подобные слухи? Шрусбери и я… любовники! И это при Бесс, которая держит его в ежовых рукавицах. Что еще они наговорят обо мне? Что я родила ему двух детей? Как я могла тайно сделать это?

— Это ужасно, — с содроганием возмутилась Сетон. — Что мы можем сделать, чтобы предотвратить распространение этих глупых сплетен?

— Мне следует рассказать графине, — ответила Мария. — Я уверена, что ей так же захочется положить им конец, как и мне, а у нее для этого намного больше власти. Попросите ее срочно прийти ко мне, а затем оставьте нас наедине.

Когда они остались вдвоем с Бесс, Мария рассказала ей об услышанном и о том, как это рассердило ее.

Марию поразило то, как Бесс восприняла это известие, поскольку ожидала, что графиня рассердится так же, как и она. Вместо этого Бесс от души расхохоталась.

— Никогда в жизни не слышала ничего более нелепого, — наконец произнесла она. — Вашему величеству следует выбросить это из головы, потому что я уверена, никто не поверит таким глупым сплетням.

— Но мне это не нравится, — подчеркнула Мария.

Бесс отмахнулась.

— Вашему величеству лучше посмеяться над этим. Из всех абсурдных сплетен, когда-либо ходивших о ком-то, эта — самая нелепая. Какой разумный человек поверит в это?

— Всегда найдется немало желающих поверить в худшее.

— Даже они не смогут поверить в это.

Графиня попросила разрешения послать за своим мужем, на что Мария с готовностью согласилась. Когда появился граф, Бесс сама, смеясь, рассказала ему о том, что говорят. Он помрачнел и сказал, что разделяет точку зрения Марии, но графиня принялась смеяться над ними обоими.

— Когда злословие заходит слишком далеко, то становится абсурдным и этому никто не верит, — заверила она их.

Она пристально наблюдала за мужем. Как он был смущен! Смущен, что его подозревают в любовной интрижке с королевой! А сам с восторгом занимается этим со служанкой!

«Ах, Джордж Талбот, — сказала она самой себе, — вы очень пожалеете о том, что осмелились изменить Бесс Хардвик».

Как реагировали бы эти двое, если бы узнали, что слухи об их скандальном поведении распустила она сама?

Это было началом ее мести. Она собиралась представить Джорджа Талбота развратником; но никто не должен узнать, что он так унизил жену, отдав предпочтение служанке. Пусть все думают, что он изменяет ей с королевой, которая уже пользуется дурной славой из-за ее обаяния и скандального образа жизни.

Когда граф и графиня вернулись в свои апартаменты, она стала насмехаться над мужем. Бесс знала, что это еще больше приводит его в смущение, но продолжала досаждать ему.

«И это только начало, граф Шрусбери!» — злорадно думала она.

Графиня спорила с мужем. Она надеялась, что в свете неприятных слухов насчет него и королевы и беспечного восприятия их ею он с большим желанием удовлетворит ее маленькую просьбу.

А она всего лишь настаивала на передаче ее сыновьям определенных владений. Граф был непреклонен, устав от требований семейства, заведенного ею от предыдущего мужа.

— Прекрасно, — заявила Бесс, — если вы не желаете пойти мне на незначительные уступки, то почему я должна помогать вам в ваших трудностях? Почему я должна притворяться, что не верю этим рассказам о вашем распутстве?

— Притворяться? — в ужасе воскликнул граф. — Но вы же ясно сказали, что не верите в это!

— Да, я сказала. А чего вы еще ожидали? Что я захочу рассказать всему миру, что вы завели любовную интрижку под нашей собственной крышей?

— Значит… вы поверили в эти сплетни обо мне… и королеве Скоттов!

Бесс повернулась к нему и, не мигая, уставилась ему в лицо.

— Милорд, я знаю, что вы нарушили супружескую верность. И, пожалуйста, не думайте, что вам удастся обмануть меня.

Она обрадовалась его смятению. Он заплатит за все тайные удовольствия с этой служанкой, Элеонорой Бритон. Ей хотелось крикнуть ему: «Если бы это на самом деле была Мария, мне было бы легче простить вас, но раз это та шлюха, то я никогда не прощу!»

Но нет. Она сохранит спокойствие. Она собирается извлечь выгоду из сложившейся ситуации. Она желает большего, чем отомстить Шрусбери. Она собирается в то же время дискредитировать королеву Скоттов. Королева, родившая Шрусбери двух или трех детей, не получит той поддержки, на которую могла бы рассчитывать целомудренная королева. Найдется немного желающих посочувствовать той, которая так вела себя во время тюремного заключения. И если Елизавета умрет, а Мария станет непопулярной, у Арабеллы может появиться хороший шанс взойти на трон.

У Бесс теперь было два самых больших желания: отомстить Шрусбери, но еще более сильное — возвести Арабеллу Стюарт на трон Англии.

Поэтому она собиралась сделать так, чтобы вся страна услышала об этом скандале. Необходимо было утешить собственное тщеславие, так оскорбленное интригой Шрусбери со служанкой, и помочь Арабелле на ее пути к трону.

Она знала, как заставить всех узнать об этом деле.

— Я не собираюсь продолжать жить под одной крышей с вами и вашей любовницей, — заявила она. — Я немедленно уезжаю в мой собственный дом в Четсуорт.

С этими словами она покинула его и до конца дня собрала свои вещи и уехала.

Ссора между графом и графиней Шрусберийскими стала основной темой разговоров не только в шеффилдском замке, но и при дворе.

Из Четсуорта Бесс возбудила дело в суде лорда-канцлера против графа и написала Елизавете, рассказывая ей о том, что она называла непристойным и недостойным поведением мужа.

Шрусбери также написал королеве Елизавете. Он писал, что опасается своей жены, которая была злобной и глупой женщиной; скандал, который она подняла насчет него и королевы Скоттов, несомненно, не имеет никаких оснований. Он выражал уверенность, что ее величество понимает, что при сложившихся обстоятельствах он вынужден просить освободить его от своих обязанностей, и умолял назначить нового тюремщика королевы Скоттов.

Елизавета встревожилась. Шрусбери так долго был тюремщиком Марии и проявил себя так хорошо на этой должности. Она прекрасно знала, что это ему очень дорого обошлось, но успокаивала себя тем, что он был достаточно богат. Елизавета по натуре была скупой; эта черта появилась у нее с времен, когда она жила в бедности, когда ей с гувернанткой приходилось изощряться, чтобы раздобыть дешевую одежду или новую ленточку на платье. Она всегда радовалась, когда могла переложить ответственность на кого-нибудь из своих дворян, позволяя им нести расходы; а это Шрусбери очень исправно делал много лет.

Елизавета твердо ответила, что еще не готова освободить Шрусбери от возложенной на него миссии и что если он собирается всерьез воспринимать все слухи, то он действительно глупец. Тем не менее она послала за Бесс.

Они пристально посмотрели друг на друга, и на несколько страшных мгновений Бесс поверила, что королева распознала ее мотивы. Если бы до Елизаветы дошло, что графиня задумала продвигать юную Арабеллу Стюарт, то ей, Бесс, было бы совсем недалеко до Тауэра, а еще ближе до плахи.

— Что это я вдруг слышу о королеве Скоттов и Шрусбери? — требовательно спросила королева.

— Это слухи, распространяемые их врагами.

— Тьфу! — Елизавета не отводила взгляд от лица графини. — Ваша проблема лежит в тех владениях, которые вы стараетесь заполучить для детей Кавендиша. Вы ведь не верите этим слухам, не так ли?

Бесс опустила глаза и постаралась выглядеть взволнованной.

— Это чепуха! — прогремела Елизавета. — Вы слишком умны, чтобы сразу не заметить, что такое твориться под вашей собственной крышей. Я отказываюсь верить в подобное. И более того, я напишу Шрусбери и скажу ему об этом.

Бесс вздохнула с облегчением, но была разочарована. Она не вернется в Шеффилд, а поедет обратно в свой Четсуорт.

Елизавета же написала Шрусбери, цитируя то, что она сказала Бесс. Она сообщала графу, что он остается на своем посту, несмотря на скандал.

Из Четсуорта Бесс продолжала с обычной для нее энергией выполнять свои планы, и слухи насчет графа Шрусбери и королевы Скоттов настолько широко распространились, да к тому же Елизавета получала от своей пленницы такие письма, полные мольбы, что наконец королева Англии убедилась, что должна изъять Марию из-под опеки Шрусбери.

Она слышала, что здоровье Марии значительно ухудшилось под дополнительным бременем этого скандала, и дала ей разрешение посетить Бакстон.

Пребывание Марии на курорте оказало свое обычное благоприятное воздействие, а когда она вернулась в шеффилдский замок, Елизавета написала Шрусбери, сообщая ему, что наконец-то решила освободить его от возложенных на него обязанностей. На его место она назначала трех джентльменов — сэра Ральфа Садлера, сэра Генри Милдмэя и мистера Сомерса.

Шрусбери воспринял это известие со смешанными чувствами. Он понимал, что ему невозможно оставаться тюремщиком королевы, когда распространялись такие слухи. Прошло пятнадцать лет с тех пор, когда Марию поручили его заботам, и между ними установились сердечные отношения. Они понимали друг друга, и расставание при таких обстоятельствах должно было стать болезненным.

Он решил не сразу сообщать Марии это известие, так как знал, что ей не нравится Садлер и что она расстроится при мысли о любом другом тюремщике.

Он пошел в ее апартаменты и сказал, что у него есть новости.

— Я должен поехать ко двору, — сказал он, — где попытаюсь поговорить о вашем деле с королевой.

Мария порывисто протянула к нему обе руки, и он взял их.

— Мне будет не хватать вас, — сказала она ему.

— Не бойтесь, я постараюсь сделать все, что смогу для вас, находясь там. При сложившихся обстоятельствах…

Мария вставила:

— Милорд, случившееся расстроило нас обоих, но вас больше; я привыкла к ударам. А вы потеряли свою жену.

Шрусбери с горечью произнес:

— Я пришел к выводу, что это не такая уж большая потеря, ваше величество.

— Всегда грустно, когда возникают подобные ссоры. Я начинаю думать, что я не только проклята, но и приношу несчастье всем вокруг меня.

— Приободритесь, ваше величество. Я не сомневаюсь, что вас переведут в другое место.

— Неужели?

— Да. Сэр Ральф Садлер, который будет с вами во время моего отсутствия, считает, что вам следует пожить в поместье Уингфилд, пока для вас не подготовят какое-нибудь другое жилище.

— Так, значит, это Садлер! — Она грустно улыбнулась. — Я буду молиться, чтобы вы поскорее вернулись. Странно будет покидать Шеффилд после столь долгих лет.

— Я искренне надеюсь, что вы найдете более удобное пристанище, которое вам понравится больше.

— Вы могли бы попросить королеву, нельзя ли мне поселиться в Нижнем Бакстоне. Я поистине верю, что если бы я могла это сделать, то быстро восстановила бы свое здоровье.

Он печально посмотрел на нее. Он чувствовал, что поступает неправильно, обманывая ее, но все еще не находил мужества сказать, что на самом деле прощается с ней.

Глава 16

Еще раз Татбери

Кортеж медленно продвигался по труднопроходимым дорогам. Вряд ли они до наступления ночи доберутся до места, но никто и не рвался к замку Татбери.

Сетон, ехавшая верхом рядом со своей госпожой, заметила некоторую настороженность на ее лице. Марию всегда возбуждала перспектива перемещений. Неужели она все еще мечтает, что отряд доблестных друзей преградит им дорогу и освободит наконец-то ее из плена, затянувшегося на долгие годы? Сетон была убеждена: она продолжает надеяться. Несмотря на свой возраст и неприятную немощь, Мария всегда будет уповать на то, что теперь казалось невозможным.

Сетон болезненно пошевелилась в седле. Она еще больше, чем ее госпожа, страдала от ревматизма. Но разве можно не стать немощным, живя долгие годы в замках, продуваемых сквозняками, и не имея возможности достаточно бывать на свежем воздухе? Наверное, им следует благодарить Бога, что у них осталось хоть немного здоровья.

Последние месяцы были нелегкими, и в отчаянии Мария послала Жака Hay в Лондон умолять Елизавету дать ей свободу. Семена скандала, посеянного, как была уверена Сетон, жаждущей мести Бесс Хардвик, дали корни не только здесь, но и во Франции, и в Испании. Мария попыталась оправдать себя. Она написала Елизавете, что никто не может чувствовать себя в безопасности от злобного языка Бесс, и намекнула на скандальные истории, которые графиня нашептывала ей насчет королевы Англии. Сделав это, она тотчас пожалела о своем поступке. Однако Елизавета мудро решила не обращать внимания ни на намеки Марии, ни на сплетни Бесс.

Мария спрашивала себя: придет ли когда-нибудь конец страданиям, которые ей приходилось выносить? А теперь, когда на месте Шрусбери оказались новые тюремщики, она понимала, насколько привольно ей жилось под опекой графа.

Сетон не могла не высказать некоторого удовлетворения при виде того, что сэр Ральф Садлер сам пострадал от суровых условий жизни в Уингфилде и Шеффилде. Через несколько месяцев он стал почти калекой от ревматизма и не мог дождаться, когда его освободят от обязанностей тюремщика.

— Бедный сэр Ральф, — шепнула Сетон королеве, — по крайней мере, он страдает от болей так же, как и мы.

Мария обернулась, чтобы посмотреть на подругу, и вдруг отчетливо заметила, каким изможденным было ее лицо… изнуренное болью, тревогами и крушениями надежд. «Бедная Сетон, — подумала Мария. — Когда я смотрю на нее, мне кажется, что я гляжусь в зеркало. Мои боли и тревоги наложили печать на ее лицо, как и на мое. Если бы только она смогла тогда выйти замуж за Эндрю; если бы она смогла стать матерью здоровых детей… Но какой смысл забавляться подобными мыслями? Мы женщины, которым не повезло в любви; кажется, мы обречены до конца своих дней оставаться узницами». Эта последняя мысль ужаснула королеву. «Так может быть со мной. Но этого не должно быть для Сетон», — решила она.

— Сетон, я с содроганием думаю о Татбери, — сказала Мария. — Из всех моих тюрем эта — самая худшая.

— Будет получше, когда настанет весна.

— Но тогда запахи станут сильнее… — пробормотала королева. Она почти со злобой повернулась к Сетон.

— Я должна терпеть эту жизнь, Сетон. Но почему это должна делать ты?

Сетон вздохнула.

— Потому что, как я уже говорила вам и раньше, мое место рядом с вами.

— Нет, Сетон. Ты должна уехать, пока еще есть время.

— И покинуть вас!

— Я никогда не терпела тех, кто переносил ненужные страдания.

— Я страдала бы только, если бы меня оторвали от вас.

— Посмотри на свои руки. Твои суставы распухли от ревматизма. Неужели ты думаешь, что я не вижу, как больно тебе ходить? Ты чувствуешь себя хуже, чем я, Сетон. Почему бы тебе не поехать во Францию?

— Ах, если бы мы могли поехать вдвоем…

— Давай побалуем себя, Сетон. Давай помечтаем об этом.

Они замолчали, думая о тех далеких временах, когда они весело мчались верхом на охоту, когда они были молодыми, а дни казались таким беззаботными.

— Нет причины, почему бы тебе не поехать, Сетон, — шептала королева. — Я могла бы устроить, чтобы ты поехала в монастырь к моей тетушке Рене. Она с удовольствием примет тебя, зная, что ты — моя лучшая подруга. Дорогая Сетон, поезжай, пока ты еще можешь ходить.

Сетон покачала головой.

— Какая ты упрямая, — вздохнула Мария. — Настанет день, когда мне придется ухаживать за тобой. Ты страдаешь больше, чем я.

— Не просите меня покинуть вас, — умоляла Сетон. — Пока я смогу ходить, я хочу служить вам.

Некоторое время они молчали; затем Мария сказала:

— Я знала, Жак Hay добьется чего-нибудь хорошего при дворе Елизаветы.

Сетон кивнула:

— Ей нравятся все красивые мужчины.

— А Жак очень красив. Я не могла бы выбрать лучшего адвоката.

— Мы должна быть признательны, что он убедил королеву в том, что вы невиновны в скандале со Шрусбери.

Мария засмеялась.

— Это все казалось очень нелепым, не так ли? И все-таки многие были готовы поверить в это. Но теперь благодаря хорошей работе моего француза Жака графиню и ее сыновей заставили поклясться, что меня оклеветали.

Сетон кивнула, но она была настроена менее благодушно, чем королева. Она считала, что устроенный когда-то скандал запомнится навсегда.

— Кажется, — сказала Мария, — мы подъезжаем к дому. Что это?

Сетон посмотрела вперед на дом с двускатной крышей.

— Это Бабингтон Холл, ваше величество. Надеюсь, мы переночуем здесь.

— Бабингтон… название кажется знакомым.

— Вполне вероятно. Ваше величество, вспомните Энтони.

— Энтони Бабингтон… ну, да. Это тот честный и красивый молодой человек, который приходил ко мне в Шеффилде и был готов служить мне.

— Католик-дворянин, — прошептала Сетон, — и вы правы, ваше величество, он действительно красив.

— Очаровательная личность, — ответила королева, и кортеж подъехал к Бабингтон Холлу.

Сэр Ральф Садлер не позволял Марии забывать, что она — узница. Он немедленно выставил охрану вокруг дома и, созвав видных жителей городка, сказал им, что королева Елизавета не обрадуется, если они допустят, чтобы ее узница сбежала, находясь в их округе. Поэтому горожане выставили собственные посты на близлежащих улицах и вокруг дома.

Экономка, старая вдова по имени Бомон, вышла вперед поприветствовать королеву от имени своего господина и госпожи. Мария любезно обняла ее и поцеловала в две морщинистые щеки, чем очаровала старую даму.

— Мой господин будет в восторге, ваше величество, что вы оказали честь его дому, — произнесла она.

— Вы должны передать вашему господину, что я хорошо помню его и часто о нем думаю, — сказала Мария.

Сэр Ральф, подозрительно наблюдавший за ними, потребовал, чтобы королеву отвели в ее апартаменты; вдова кивнула, сказав, что покажет дорогу.

Нелегко было общаться с посторонними, пока сэр Ральф находился поблизости; но миссис Бомон умудрилась поговорить с Марией. Она сказала ей, что если есть какие-либо письма, которые королева желала бы переправить своим друзьям, то она может спокойно оставить их ей. Ее господин является верным слугой королевы, и он плохо подумал бы о своей экономке, если бы она не услужила ей во всем возможном, пока она находится под их крышей. Он сейчас за границей и очень огорчится, что отсутствовал во время визита королевы Скотов. Но миссис Бомон знает, что он живет одной мыслью: служить королеве.

В ту ночь в Бабингтон Холле, пока шум охранников под окном мешал ей спать, Мария думала о красивом молодом Энтони Бабингтоне; и она снова почувствовала себя молодой, так как к ней вернулась надежда.

Татбери стал еще более неприятным, чем он запомнился Марии. Грабители побывали там после ее последнего пребывания в замке и украли почти всю мебель и постельные принадлежности.

Стоял ужасный холод.

Мария прошла в свои старые апартаменты и сразу же увидела, что исчезли многие портьеры, которыми ее служанки когда-то закрыли эти стены.

Вошла Сетон со скорбным видом.

— Здесь почти нет одеял и всего девять пар простынь. Я сама их сосчитала.

— А сколько нас?

— Сорок восемь. Украдены даже перья из многих подголовных валиков. Боюсь, что придется жить в самых неуютных условиях, пока нам что-нибудь не пришлют.

У сэра Ральфа был встревоженный вид. Он до глубины души устал от возложенной на него задачи и жаждал передать охрану королевы кому-нибудь другому. Он быстро осознал, что это была опасная и неблагодарная миссия.

— Мне следует тотчас написать лорду Берли, — сказала Мария Садлеру. — Если мы обязаны оставаться' здесь, то он или королева должны прислать нам хоть что-нибудь из вещей.

Садлер согласился с ней. С каждым днем он пересматривал свое мнение о Марии. До этого он считал ее просто капризной по своей натуре; теперь он осознал, что она стала такой после долгих лет страданий.

В течение следующих недель его отношение к ней еще больше изменилось. Она была католичкой — факт, который он, ярый протестант, считал возмутительным, ибо она представляла опасность для его королевы. В то же время ему приходилось восхищаться покорностью, с которой она выносила все трудности, и ее постоянной заботой о тех, кто служил ей.

Вскоре после их приезда Мария заболела. Что касается Сетон, то она почти не могла двигаться. Обе женщины стойко переносили свою немощь; но когда одна из самых старых служанок Марии, Рене Раллай, француженка, приехавшая к ней, когда она покинула Францию, заболела и умерла, горе Марии переполнилось через край и она потребовала от Садлера ответа, как долго королева Англии намеревается держать ее в таких условиях.

Садлер решил, что когда наступит весна, он позволит выезжать ей верхом и наблюдать за соколиной охотой. Он не видел в этом ничего плохого. Только одно условие: она будет в окружении охранников.

И вновь с наступлением более мягкой погоды здоровье Марии улучшилось. Ей доставило большую радость, когда ей позволили выезжать верхом, пусть даже в компании Садлера и Сомерса и в сопровождении охранников. В таких случаях при ней находилась Бесси Пьерпонт, которая в свои шестнадцать лет превратилась в цветущую красавицу.

Однажды, вернувшись с такой прогулки, они встретили в замке Жака Hay, только что приехавшего от двора Елизаветы. Мария настолько обрадовалась, увидев его, что не заметила ни радостного румянца на щеках Бесси, ни пылких взглядов, которыми обменялись девушка и ее секретарь.

— Мой добрый друг! — воскликнула Мария. — Как я рада видеть вас.

Жак поцеловал руки Марии, но даже при этом не мог отвести глаз от прекрасной молодой девушки, стоявшей рядом с Марией.

— Пожалуйста, пойдемте поскорее в мою комнату, — сказала Мария — Я не могу дождаться, когда вы расскажете мне новости.

Когда они направились туда, Бесси шла рядом с ним. Он коснулся ее руки и сжал ее; Бесси, не удержавшись, всхлипнула от радости. Она расскажет ему, когда они останутся наедине, как она жила в ужасном страхе, что он встретит при английском дворе какую-нибудь прекрасную даму, которая заставит его совсем забыть о простой маленькой Бесси Пьерпонт. Но, кажется, это не так, и она ликовала, поскольку была уверена, что Жак так же рад видеть ее, как и она его.

У входа в комнату королевы Бесси пришлось покинуть их, но Жак сказал взглядом, что вскоре найдет ее.

Она тотчас заметила перемену в манерах молодого человека. В нем появилась уверенность. Елизавете нравились красивые молодые люди, а Жак был, несомненно, красив. Елизавета была очарована его французскими манерами. Жак знал, как ввернуть милый комплимент. Посещение английского двора в какой-то мере изменило Жака. Он преисполнился уверенностью, став послом, тогда как до этого был всего лишь секретарем.

— Жак, — сказала Мария, — я должна поблагодарить вас за то, как вы справились с моими делами. Если бы не вы, графиня Шрусберийская могла бы и дальше повторять свои скандальные истории.

— Для меня было большим удовольствием, — ответил Жак, — получить извинения в присутствии Совета.

— Вы нашли королеву Англии честной и справедливой?

— Да, ваше величество.

«Ах, — подумала Мария, — если бы только я смогла увидеть ее. Если бы только мне представилась возможность поговорить с ней».

Но поскольку она была лишена такой возможности, ее успокаивало, что такой человек, как ее добрый и преданный французский секретарь, мог вести ее дела.

Но Жак должен был сообщить ей еще одно известие. Он знал, что оно опечалит Марию, и боялся говорить ей. С того момента, как вошел в замок и увидел юную Бесси Пьерпонт, он стремился поскорее разделаться с делами и оказаться рядом с ней. Он удивлялся, что не испытывает почти ничего другого, кроме огромной потребности быть с Бесси.

— У меня есть новости о вашем сыне, ваше величество.

Выражение королевы изменилось; она крепко сжала руки.

Жак не смотрел на нее, когда произнес:

— Его величество король Шотландии считает, что ему трудно действовать как правителю вместе с вами. Поэтому он вступил в союз с королевой Англии как единственный правитель Шотландии.

Мария смотрела на своего секретаря и как будто не слышала его. Постепенно смысл сказанного дошел до нее. «Значит, он отрекается от меня! — подумала она. — В конце концов моим врагам удалось оторвать его от меня окончательно. Он… мой маленький Джемми, теперь считает свою мать препятствием на его пути. Он говорит мне, что я, по его мнению, больше не королева Шотландии».

Она медленно проговорила:

— Это действительно так?

Жак мягко ответил:

— Боюсь, что так, ваше величество.

Мария закрыла лицо руками.

— Ваше величество желает, чтобы я ушел? — тихо спросил Жак.

Королева кивнула.

Бесси ждала у апартаментов королевы и, как только он вышел, бросилась к нему в объятия.

— Как долго… — прошептала она. Они целовались, покрывая поцелуями лица друг друга.

— Бесси… моя Бесси… — бормотал Жак.

— Вы не можете себе представить, каким опустошенным казалось это место без нашего секретаря Жака.

— Может ли оно быть более пустым, чем английский двор без Бесси Пьерпонт?

— О, Жак… что мы будем делать?

— Есть только одно, что мы должны сделать… и быстро. Пожениться.

Бесси засмеялась.

— Я надеялась, что ты скажешь это.

— Ты думаешь, они позволят нам?

— Королева никогда мне ни в чем не отказывает.

— А твоя бабушка?

— Мне кажется, что я немного похожа на нее. Я собираюсь это сделать, а потом сказать ей. Ведь она сама помогала когда- то так сделать родителям Арабеллы.

Жак задумался. Ему следовало помнить, что он всего лишь секретарь. Он волновался, что предпримут Шрусбери, если он женится на их внучке. Он был страстно влюблен в эту очаровательную юную девушку, но он должен был думать за них обоих. Было бы ужасно, если бы ради короткой недели страсти они рискнули всем своим будущим. Жак был влюблен впервые в жизни, но как бы страстно он ни желал Бесси, он все же был способен задумываться о годах, которые лежали перед ними. Бесси должна была стать не только его женой, но и матерью его детей. Это не было внезапно охватившей его страстью; он наблюдал, как росла Бесси, с четырех лет; и самые счастливые моменты тех давних дней были, когда она сидела рядом с ним, высунув кончик розового языка и склонившись над упражнениями по латыни, которые он помогал ей делать. Он уже тогда полюбил ее, а теперь он желал ее так, как ни одну женщину прежде; но остались нежность, желание защищать ее; и он знал, что это и есть настоящая любовь.

Поэтому когда он танцевал при английском дворе, когда отпускал комплименты, которых ждали от француза, он ни на мгновение не переставал мечтать о юной Бесси Пьерпонт, а все остальные женщины не могли быть ничем иным, кроме как мимолетным увлечением.

Он взял ее лицо в ладони и нежно поцеловал.

— Моя Бесси, — сказал он, — моя настоящая любовь Бесси, я буду любить тебя до самой могилы.

— А я тебя, Жак, — торжественно заявила она.

— И потому, что я так люблю тебя, я обуздаю мое желание владеть тобой до тех пор, пока не смогу быть уверен, принимая и разделяя восторги, которые должны стать нашими общими, что это не причинит тебе вреда.

— Уже никогда не будет такого момента, как сейчас, Жак! — воскликнула Бесси.

Он обнял ее с такой страстью, что она вскрикнула от восторга. Но внезапно он отпустил ее и покачал головой.

— Прежде всего мы должны пожениться, — произнес он — Именно так и должно быть, потому что ты — моя единственная любовь, Бесси. Но могут возникнуть препятствия, а поскольку я не хочу причинить тебе вреда, мы должна быть терпеливы. Маленькая Бесси, с сегодняшнего дня мы начнем строить наши планы.

Сэр Ральф Садлер был потрясен. Он часто слышал о заговорах, которые тревожили Шрусбери во время его службы тюремщиком. Пробыв некоторое время с королевой Скоттов, он был склонен поверить, что большинство слухов были преувеличенными.

— Все это происходило в начале ее пребывания в плену, — говорил он Сомерсу. — Теперь она уже слишком стара и больна, чтобы думать о побеге. Мы должна благодарить Бога за это.

Но вскоре произошло событие, заронившее в его душу сомнения в том, что он был прав.

Однажды, когда он ужинал, подошел слуга и доложил, что какой-то мужчина у замка просит принять его, так как у него очень важные известия, которые, как он уверен, должен услышать сэр Ральф. Этот мужчина оказался неким Хамфри Бриггсом, грубоватым и бесстрастным человеком.

— Какое у вас дело? — спросил сэр Ральф.

— Ваша честь, я пришел к вам, поскольку чувствую, что я должен передать вам эти сведения.

— Ну так рассказывайте.

Человек колебался.

— Вы хотите, чтобы вам заплатили?

Мрачное лицо просветлело.

— Это — важные новости, ваша честь. Это касается самой королевы Елизаветы.

— В таком случае вам лучше поскорее рассказать мне, потому что было бы изменой скрывать нечто, угрожающее нашей королеве.

Бриггс выглядел ошеломленным. Он пролепетал:

— Я верный подданный королевы, ваша честь. Я служу королеве…

— Тогда докажите это, рассказав мне, что это за сведения.

Бриггс, теперь уже встревоженный, решил позабыть о вознаграждении и удовольствоваться местью.

— Я работал у Николаса Лангфорда, ваше честь.

— И он уволил вас? — резко спросил сэр Ральф.

— Это была не моя вина.

— Неважно. Расскажите мне.

— Мой господин с помощью своего секретаря Роланда Китчина регулярно слушают мессу в своем доме… и это не все. Он принимает священников и пишет письма.

— Письма?

— Этому прекрасному дьяволу из Шотландии, ваша честь. А конец один. Он с теми, которые хотят увидеть ее на месте их собственной доброй королевы. Поэтому я подумал, что будет правильно рассказать вашей чести…

Сэр Ральф кивнул.

— Вы можете пройти на кухню, — сказал он. — Там вам дадут поесть.

— Я бедный человек, ваша честь…

— Мне необходимо разобраться в этом деле, — сказал сэр Ральф. — Я знаю, что вы служили у Николаса Лангфорда и были уволены им. Вы испытываете к нему недоброжелательство. Но если ваша информация окажется достоверной, не бойтесь, что останетесь без награды… но прежде это должно быть доказано.

Он махнул рукой, чтобы человек удалился, и, записав имена Николаса Лангфорда и Роланда Китчина, стал думать, как начать расследование.

Бесси было нелегко скрывать свое счастье. Мария поняла, что она уже не ребенок и что, вероятно, ей уже пришла пора выйти замуж.

Думая о том, какая судьба постигла Сетон, Мария твердо решила, что Бесси, эта яркая юная девушка, не должна страдать подобным образом. Когда ей удавалось приложить руки к богатым тканям, которые иногда присылали ей друзья из Франции через французского посла, то она придумывала одежду для Бесси. Она научила девочку вышивать, и однажды, когда они сидели вместе, работая над новым платьем, Бесси вдруг сказала:

— Я провела уже двенадцать лет с вашим величеством. Интересно, буду ли я всегда с вами.

— Ах, Бесси, этого не должно быть. Когда-нибудь ты выйдешь замуж и уедешь от меня. Мне бы не хотелось, чтобы ты всю жизнь провела в этих продуваемых сквозняком замках- тюрьмах.

— Ох, но… — начала Бесси и чуть не сказала: «Жак будет вашим секретарем, а я должна быть там, где Жак». Но вспомнила, что Жак просил пока хранить их тайну.

Мария положила руку на руку Бесси.

— Моя дорогая, — произнесла она, — я никогда не смогу объяснить тебе, как много значило для меня твое присутствие. Я потеряла моего собственного ребенка, и в какой-то степени ты заняла его место. Поэтому, хотя мне будет и грустно лишиться тебя, я буду рада тому, что ты уедешь… когда настанет время.

— Ваше величество, — спросила Бесси, затаив дыхание, — а как вы думаете, когда… настанет время мне уезжать?

— Этого ждать уже недолго, — с улыбкой ответила Мария. — Скажу тебе кое-что еще. Не думаешь же ты, что твоя бабушка сможет устоять и не устроить тебе пышную свадьбу, ведь так?

Бесси молчала, оцепенев от страха. Но Мария не заметила перемены в своей крестнице и продолжала:

— Для тебя это будет великолепный брак, моя дорогая. Графиня Шрусберийская определенно уже строит планы в отношении тебя. И недавно она выбрала для тебя мужа.

— Кого? — встревоженно спросила Бесси.

— Милорда Перси, старшего сына графа Нортумберлендского.

Бесси, не поднимая глаз, смотрела на ткань в своих руках, и в ней рождалось неповиновение. «Никогда! Никогда! Никогда!» — вновь и вновь повторяла она про себя.

— Так что видишь, — продолжала королева, — тебя не забыли, моя дорогая; и когда настанет время, я приложу все свое влияние, чтобы этот брак состоялся, поскольку я рассматриваю его, хоть и не слишком выгодным для моей дорогой крестницы, но одним из самых лучших.

— Я не желаю выходить замуж за лорда Перси, — ледяным тоном произнесла Бесси.

Королева засмеялась.

— Захочешь… со временем, моя любимая.

— Никогда! — пылко ответила Бесси.

Она вся дрожала; она была готова броситься к ногам королевы, признаться в своей любви к Жаку, умолять Марию о помощи. Но Жак сказал, что их любовь пока должна оставаться тайной… и она побоялась сделать это. Но если ее бабушка — энергичная графиня — решила, что она должна выйти замуж за лорда Перси, то ей надо быстро что-то делать.

Ее спасли от признания следующие слова королевы:

— Я слышу внизу голоса. Кто-то прибыл в замок.

Мария поднялась, и ткань упала на пол. Она все еще надеялась, что посыльный привезет ей известие об ее освобождении или какой-нибудь друг приедет навестить ее, возможно, кто-то милый из Шотландии или из Франции, а может быть, и сама Елизавета.

Дрожащая Бесси подошла к окну и встала рядом с королевой.

Двое охранников тащили в замок упирающегося мужчину; видимо, он был узником.

— Интересно, кто это может быть, — произнесла королева. — Бесси, пойди и попытайся выяснить.

Бесси обрадовалась возможности ускользнуть, но вместо того, чтобы исполнить приказ королевы, направилась прямо в комнату, в которой работал Жак. Он поднял взгляд от письменного стола, и на мгновение все страхи Бесси улетучились при виде радости на его лице.

— Любимая!

Она подбежала к нему и обняла.

— О, Жак… Жак… что ты скажешь? Они хотят выдать меня замуж за лорда Перси.

Он улыбнулся, глядя в ее испуганные глаза и стараясь не показать, что разделяет ее страх.

— Ну Бесси, — ответил он, — неужели ты думаешь, что я допущу это?

Она весело засмеялась.

— Конечно же, нет. Мы оба этого не допустим. Мы… скорее умрем, чем пойдем на это, Жак.

Но ее глаза светились, и у нее не было намерения умирать. Она собиралась жить и любить.

В тот момент Бесси выглядела так, как ее бабушка, в честь которой она была названа.

Сэр Ральф занимался своим излюбленным делом — сочинял письма Елизавете, объясняя, почему было бы разумно освободить его от должности тюремщика королевы Шотландии и назначить другого.

«Меня замучил ревматизм… я не гожусь для этой миссии… — бормотал он. — Счастливчик Шрусбери смог избавиться от этой должности. Но ведь Шрусбери прослужил тюремщиком пятнадцать лет. Молю тебя, Боже, сделай так, чтобы мне, Садлеру, не пришлось терпеть это больше года».

Сейчас он был особенно обеспокоен, поскольку счел необходимым по доносу того гнусного парня Бриггса, с первого взгляда вызвавшего у него отвращение, произвести расследование дела Николаса Лангфорда; и хотя мистер Лангфорд очень достоверно ответил на все вопросы и ему невозможно было предъявить никакого обвинения, но его секретарь Роланд Китчин показал себя ярым католиком и признался, что справляет мессу.

Не зная, как действовать, Садлер приказал доставить Роланда Китчина в Татбери и подверг его заключению.

Если бы Садлер смог доказать, что Мария является центром заговора против Елизаветы, тогда он поехал бы в Лондон, чтобы встретиться с королевой, и там стал бы умолять ее послать более молодого и здорового человека охранять Марию. Он надеялся, что сможет убедить ее в этом.

Роланда Китчина каждый день приводили из подземной тюрьмы в замок Татбери на допрос к Садлеру и Сомерсу, но из него ничего не удавалось вытянуть, кроме того, что он служил мессу. Он отказывался давать показания против своего хозяина и отрицал причастность к заговору..

Поскольку он признался, что является католиком, то Садлер и Сомерс решили заставить его посещать церковь, чтобы он слушал там молитвы. Роланд Китчин воспротивился. Поэтому перед каждой церковной службой два охранника приходили к нему в камеру и насильно доставляли его туда. Как раз такую сцену и увидела Мария из окна.

Бесси узнала, что происходит. Ей рассказал об этом Жак.

Жак был встревожен, но не только из-за предполагаемого брака Бесси с лордом Перси, а еще и потому, что сэр Ральф Садлер пытал Роланда Китчина, единственное преступление которого, видимо, заключалось в том, что он — католик.

— Бесси, — сказал Жак, — мы с тобой тоже католики. Если он решил подвергнуть гонениям одного, то может преследовать и других.

Бесси прижалась к нему и спросила:

— Жак, что происходит вокруг нас? Когда-то я чувствовала себя в полной безопасности. Теперь я больше этого не чувствую.

Жак не ответил на это. Он мог бы сказать ей, что она и раньше все время жила в мире, полном опасностей. Единственная разница заключалась в том, что, взрослея, Бесси начинала все больше и больше осознавать это.

— Сетон, — спросила Мария, — что они делают с этим бедным человеком?

— Они настаивают, чтобы он каждый день ходил в церковь.

— Что это значит, Сетон?

Сетон пожала плечами.

— Может быть, скоро они начнут преследовать и нас, как ты думаешь? — спросила Мария. — Может быть, они каждый день таскают его под моим окном, чтобы напоминать мне, что я исповедую иную веру, чем они?

— Как знать? — вздохнула Сетон.

— Ох, Сетон, я собираюсь написать моей тетушке Рене. Ты поедешь к ней. Ты должна.

Сетон упрямо покачала головой.

— Иногда меня охватывает отчаяние, что я никогда не выйду из моей тюрьмы, — сказала Мария. — Иногда я думаю, что из тюрьмы меня вынесут только в могилу.

— Это печальные мысли, ваше величество.

— Это печальные времена, Сетон.

Некоторое время они молчали, затем Мария сказала:

— Сейчас они тащат его обратно. Что это значит, Сетон? Что они теперь собираются делать?

Ральф Садлер посмотрел в лицо человеку, приведенному к нему на допрос.

— Я сказал вам все, что знаю, — произнес Роланд Китчин.

— А как мы можем быть уверенными в этом?

— Мне больше нечего сказать.

— У нас есть средства заставить говорить правду, — пригрозил сэр Ральф.

Он увидел, что мужчина побледнел, и понял, что это трусливый человек, привыкший общаться с пером, а не со шпагой.

— Вы хотите сказать, что станете пытать меня?

— Мы считаем, что средства не важны, если с их помощью мы можем добиться правды.

— И люди под пыткой говорят правду? Вы же знаете, что они не всегда это делают, милорд. Они выкрикивают то, что от них требуют… что угодно, только бы прекратили пытку.

Сэр Ральф посмотрел на это бледное лицо и заметил пот на висках и страх в глазах. Это был не страх боли, а скорее страх того, что он не сможет выдержать пытку. Сэр Ральф был достаточно умен, чтобы понять это. Он подумал, что, может быть, хватит одних разговоров о пытках. Он надеялся на это, поскольку не был жестоким человеком.

— Подумайте, — произнес он. — Завтра вас опять приведут ко мне. Мне очень хочется узнать правду.

Роланда Китчина отвели обратно в камеру; ему было плохо от страха. Он не знал, выдержит ли пытку. Его еще никогда не пытали. Он был человеком с большим воображением, и он боялся… ужасно боялся, что его плоть превозобладает над духом и заставит сказать правду.

Роланд Китчин проснулся среди ночи. Он чувствовал холод каменного пола через соломенный тюфяк, но был весь в поту. Ему приснилось, что его пытают в подземелье этого ужасного замка Татбери и что он, потеряв чувство собственного достоинства и думая только о том, как спасти плоть от боли, выкрикивает ложь в адрес своего господина.

— Я не должен, я не должен, — простонал он. — Я не буду.

Но как он мог быть уверен? Он прекрасно знал, что под пытками люди лишаются рассудка, чувства справедливости.

Тюремщики хотели, чтобы он оболгал своего хозяина.

— Я никогда не сделаю этого, никогда, — шептал он. Однако во сне он сделал это; так почему он думает, что наяву будет более храбрым?

Ему пришла ужасная мысль. Сон был предупреждением. Он предаст своего хозяина под пыткой.

— Я никогда не предам, никогда, — стонал он. Но разве он мог быть уверенным в этом?

Выход был. Единственный выход. Китчин лежал в темноте, думая об этом.

Сэр Ральф заявил Сомерсу:

— Я убежден, что тот парень Бриггс — мстительный негодяй и что ни Лангфорд, ни его секретарь Китчин невиновны в заговоре против королевы. Да, они — католики. Но в Англии много католиков.

— Ну и что вы предлагаете сделать? Отпустить Китчина?

Сэр Ральф кивнул.

— Идемте в его камеру. Скажем ему, что он свободен.

Они вместе отправились к узнику. Сэр Ральф открыл дверь

и, вглядевшись в полумрак, увидел Китчина, лежащего на тюфяке; он был совершенно неподвижным.

Оба приблизились, и Садлер произнес:

— Китчин, проснитесь. Мы пришли поговорить с вами.

Ответа не последовало. Наклонившись над фигурой мужчины на тюфяке, Садлер внезапно вскрикнул, и Сомерс подскочил к нему. Они стояли, уставившись на безжизненное тело заключенного, который покончил с собой.

Мария проснулась рано. Ее женщины еще не пришли к ней в спальню, чтобы помочь королеве встать. Какое-то ужасное предчувствие пробудило ее. Она испытывала беспокойство с тех пор, как увидела того беднягу, которого тащили через двор в церковь. Ее глубоко задевало, когда пытали других, возможно, потому, что она сама так много выстрадала.

Мгновение она лежала, думая, может быть, какой-то посторонний шум разбудил ее, но со двора не доносилось ни звука.

Не в силах больше заснуть, она накинула халат и выглянула в окно. На миг ей показалось, что она видит кошмарный сон.

— Нет… — прошептала она.

На башне напротив ее окна висел в петле мужчина — тот узник, которого держали в замке последние три недели.

Несколько секунд она не могла сдвинуться с места, скованная ужасом. Почему они повесили его напротив ее окна? На это мог быть только один ответ. Они как бы говорили ей: «Этот человек выступал против нас, потому что был католиком. Вы — тоже католичка».

По чьему приказу его повесили?

Мария подошла к постели и легла, дрожа всем телом. В таком состоянии ее нашла Сетон.

— Сетон! — воскликнула она. — Мы еще никогда не находились в такой опасности, как сейчас. Я была в этом совершенно уверена. И вот доказательство.

— Доказательство? — спросила Сетон.

— Подойди к окну и увидишь.

Сетон подошла, и Мария услышала вырвавшийся у нее возглас.

Не было такого католика в свите Марии, который бы не увидел в судьбе Роланда Китчина мрачное предупреждение ему самому.

Теперь в замке установилась атмосфера страха и подозрений. Мария с сожалением вспоминала о прежних временах, когда она находилась под охраной Шрусбери, пока Бесс не выдумала эти абсурдные сплетни.

Подступала беда. Каждый день Мария ожидала услышать, что ей уготована та же участь, что и Роланду Китчину. Юная Бесси сказала ей, что он покончил с собой, но она не поверила в это. Она была уверена, что его схватили, посадили в тюрьму Татбери и повесили, чтобы предупредить ее, чего ей следует ожидать.

Она пригласила к себе Жака Hay и попросила его повторить, что сказала Елизавета ему насчет свободы вероисповедания.

— Ее величество заверила меня, — ответил Жак, — что она никогда не желала, чтобы кто-либо из ее подданных страдал из-за свободы убеждений или вероисповедания.

— Но в этой стране есть фанатики, — заявила она, — и я боюсь их, Жак.

— По-моему, королева Елизавета не относится к ним.

— Вы утешаете меня, — поблагодарила она его; и он подумал, не наступил ли подходящий момент рассказать ей о своем желании жениться на Бесси. Нет, решил он. В настоящее время она слишком встревожена другими вещами. Они должны подождать, он и Бесси. Им не следует выдавать свою тайну, пока они не будут уверены. То, что лорд Перси был выбран в мужья для Бесс, создавало большие трудности.

Слишком много было поставлено на карту, чтобы рисковать.

Мария отпустила Жака и написала Елизавете.

«… Если когда-нибудь случится, что будет предпринята открытая атака на меня за мое вероисповедание, то я совершенно готова с благословения Господа Бога склонить голову под топор палача, чтобы моя кровь пролилась прежде, чем кровь всего христианского мира; и я сочту это за величайшую радость, если буду первой. Я говорю это не из тщеславия, пока опасность далека…»

Закончив это письмо, она вновь решительно взяла ручку и написала тетушке Рене в Реймс.

Она больше не собиралась умолять Сетон. Она решила приказать ей поехать во Францию. Сетон находилась в такой же опасности, как и она сама. Она не могла больше наблюдать, как ее ближайшая подруга с каждым днем становится все более изможденной, все более скрючившейся, жертвуя своей жизнью ради нее. Написав и отправив эти письма, она послала за Сетон.

— Моя милая подруга, — сказала она, — я написала в Реймс. Ты должна подготовиться к отъезду.

Сетон не могла вымолвить ни слова, но Мария приняла королевский вид.

— Это — приказ, Сетон, который мне давно следовало отдать.

— Вы приказываете мне покинуть вас?

Мария отвернулась, отчаянно боясь проявить слабость.

— Мы будем переписываться, Сетон. Ты должна регулярно писать мне. Я должна знать обо всем, что происходит с тобой.

Сетон смотрела в окно, за которым совсем недавно висело безжизненное тело человека.

Естественно, что расставание с Сетон было самой горькой трагедией с момента ее тюремного заключения. Сетон поняла, что умолять бесполезно; Мария оставалась непреклонной. В письме своей тете королева просила позаботиться о Сетон, выходить ее подругу, вернуть ей здоровье; и она знала, что Рене сделает это.

— По крайней мере, — прошептала она, в последний раз обнимая свою самую дорогую и верную подругу, — я буду знать, что ты наслаждаешься хоть какими-то удобствами, и это доставит мне удовольствие. Ох, дорогая Сетон, ты не догадываешься, как мне было больно видеть, что ты становишься все более и более немощной.

Лицо Сетон исказила душевная боль.

— Вы же знаете, что мое место рядом с вами.

— Нет, Сетон. Ты слишком долго жила моей жизнью. Ты хоть понимаешь, что делала это с того момента, когда тебя, самую дорогую из моих четырех Мэри, впервые привели в мою детскую. Если ты хочешь утешить меня, напиши мне, что ты спишь в теплой и удобной постели, что дышишь свежим воздухом, что твои боли становятся меньше. Теперь я прошу тебя только об этом; а ты никогда не отказывала мне в том, чего мне хотелось, за исключением того, что ты давным-давно отказалась покинуть меня, когда я сказала, что тебе следует это сделать.

Когда настал момент расставания, они припали друг к другу, и Сетон воскликнула, что никогда не покинет свою госпожу. Только сама Мария знала, как она была готова согласиться с этим, поскольку могла себе представить, какими ужасными будут дни без этой любящей компаньонки.

Но она не сказала об этом; она сдерживала слезы до тех пор, пока из окна своей башни не увидела, что Сетон и маленькая группа, сопровождавшая ее, отъехали достаточно далеко, чтобы не разглядеть, как она плачет, когда они в последний раз оглянутся, чтобы махнуть ей на прощание.

Теперь Джейн Кеннеди и Элизабет Керль стали ее постоянными компаньонками, но Мария понимала, что они никогда не смогут заменить ей Сетон. Они сидели за своим шитьем и разговаривали о том, что им может готовить будущее; это была безрадостная беседа, так как напряжение все еще висело над замком.

— И все же, — сказала Мария, — я не думаю, что нам следует отчаиваться. Я уверена, сэр Ральф не допустит, чтобы я стала жертвой какой-нибудь гнусной игры, пока я нахожусь под его опекой.

— Он повесил мертвое тело Роланда Китчина перед вашим окном, ваше величество, — напомнила ей Джейн.

— Потому что он надеется сделать из меня протестантку, — ответила Мария — Он и вправду фанатик в вопросах религии. Но я чувствую, что во всем остальном он справедливый человек. Поэтому я хочу спросить его, нельзя ли мне принять подругу на место моей дорогой Сетон. Графиня Афольская написала мне и попросила меня взять ее на службу. Я думаю, мне следует сейчас же поговорить с сэром Ральфом. Джейн, пойдите и попросите его зайти ко мне.

Джейн выполнила просьбу, и вскоре сэр Ральф вошел в ее комнату.

— Сэр Ральф, — обратилась Мария, — графиня Афольская спрашивает, нельзя ли ей приехать и остаться со мной. Как вы знаете, я лишилась близкой подруги. Могли бы вы использовать ваше влияние, чтобы исполнить эту просьбу?

Сэр Ральф немного помолчал, затем произнес:

— Я должен сказать вашему величеству, что уже недолго буду с вами. Я получил приказ от моей королевы об освобождении от этой должности. Она посылает кого-то другого из своих слуг занять мое место. Следовательно, с этой вашей просьбой вы должны будете обратиться к нему.

Мария была ошеломлена. Она не знала, что рассматривался вопрос о замене. Она встревожилась. Сэра Ральфа трудно было назвать великодушным тюремщиком, но другой мог оказаться намного хуже.

— Могу я узнать имя человека, который приедет на ваше место?

— Ваше величество, это сэр Эмиас Паулет.

Мария оцепенела. Она знала, что этот человек — ярый пуританин, который из-за того, что она католичка, будет считать ее самой безнравственной грешницей. Значит, к ней собирались применить еще более жесткие меры и ее тюрьма станет, как никогда, суровой.

Садлер, наблюдавший за ней, читал ее мысли. Охраняя королеву Скоттов, он из-за недостатка удобств подорвал собственное здоровье и стал чуть больше понимать ее. Оба они знали, что ее жизнь при нем была безрадостной, но при Пауле- те станет еще хуже.

Он мягко посоветовал:

— Ваше величество, если вы попросите, чтобы графине Афольской позволили приехать сюда, то вам явно откажут в этой просьбе, поскольку известно, что Афольские — ваши друзья и католики. Если бы вы попросили вам для компании даму-протестантку, то не сомневаюсь, что ваша просьба была бы удовлетворена; а я слышал, что у вас в Шотландии есть друзья- протестанты.

Мария не ответила; она упала в кресло; пожалуй, редко ее охватывало подобное отчаяние.

С приходом весеннего тепла жизнь в Татбери стала более сносной, хотя в замок прибыл сэр Эмиас, который действительно оказался таким суровым, каким и представляла его себе Мария. Он ввел новые правила; охрана получила строжайшие инструкции, что ни под каким предлогом Мария не должна покидать замок; если будет предпринята попытка к бегству, то королева Скоттов скорее должна быть убита, чем выпущена на свободу. Сэр Эмиас был поражен тем, что она пыталась немного украсить свои ужасные апартаменты с помощью ярких гобеленов, которые она сделала со своими женщинами и повесила на стены. Он посоветовал ей лучше проводить время в молитвах, чем вышивать яркими шелками и играть на лютне. На предложение Эмиаса просветить ее насчет протестантской веры Мария ответила отказом, и он проворчал, что ее ждет вечное проклятие.

Когда в мае сэр Ральф и Сомерс уехали — они оставались на несколько недель, чтобы ознакомить сэра Эмиаса с распорядком в замке, — Мария почувствовала, что готова попытаться использовать любой самый безрассудный план побега, лишь бы избавиться от опеки Паулета. Никогда еще за все годы плена дни не казались таким долгими и ужасными.

Затем еще двое прибыли в замок. Их приезд немного рассеял мрак и внес небольшие изменения в мрачную череду дней. Прибывшими оказались две очаровательные девушки, Барбара и Гиллис Моубрей, младшие дочери сэра Джона Моубрея, помещика-протестанта из Барнбугаля. Мария очень тепло приветствовала девушек, так как ее всегда трогало, когда кто-то изъявлял желание покинуть роскошный дом, чтобы разделить с ней тюремную жизнь, а она знала, что Барбара и Гиллис умоляли позволить им это.

В день приезда девушек Мария устроила веселье в своих апартаментах, поскольку не хотела, чтобы они нашли свою новую жизнь слишком мрачной. Ей не стоило беспокоиться; они оказались веселыми созданиями, очень свежими и милыми, особенно Барбара, и Мария с первого взгляда полюбила их.

Итак, в ее апартаментах состоялась веселая вечеринка, и ей было приятно видеть веселящихся молодых людей. Бесси танцевала с Жаком. Второй секретарь Гильберт Керль присоединился к развлечению. Марии нравился Гильберт, который был братом Элизабет Керль и шотландцем, преданным ее интересам. Он не был таким энергичным и красивым, как француз Жак, но она доверяла Гильберту. Сейчас, играя на лютне и наблюдая, как Бесси легко скользит в танце с Жаком, а Барбара с Гильбертом Керлем, она подумала, что на всех грандиозных балах в прошлом ей никогда не доводилось видеть четырех таких красивых молодых людей, которые столь счастливы вместе.

Гильберт Керль и Барбара Моубрей влюбились друг в друга с первого взгляда. Они не делали тайны из этого, а если бы и попробовали, то у них ничего бы не получилось.

Все говорили об этом молниеносном романе и о том, какие перемены он внес в маленькое общество замка Татбери. «Насколько приятнее созерцать любовный роман, чем беспокоиться, не замышляется ли очередная попытка убрать кого-то из этого мира!» — думала королева. Она забыла старого мрачного сэра Эмиаса и постоянно приглашала Гильберта и Барбару в свои апартаменты.

Но были и еще двое, с интересом наблюдавшие за новыми влюбленными.

— Посмотри, как королева помогает им, — говорила Бесси. — Конечно же, она поможет и нам.

— Тут совсем другое дело, — отвечал Жак. — Барбара не обещана знатному лорду.

— Но я уверена, что смогу убедить ее. Можно я попробую, Жак?

Но Жак боялся. Он с каждым днем все больше любил ее; с каждым днем ему все больше хотелось обладать ею. Но они должны сохранять терпение, говорил он ей снова и снова. На карту поставлено все их будущее.

Барбара приехала в сентябре, а в конце октября она и Гильберт Керль попросили у королевы благословения на их брак.

— Не вижу причины, почему бы этому браку не состояться, — сказала им Мария. — Я напишу сэру Джону и скажу ему, что если он не согласится, то вы поженитесь с моего благословения.

Гильберт Керль был из хорошей семьи. «А когда двое любят друг друга так, как эти, — размышляла королева, — было бы грешно ставить им препятствия».

Сэр Моубрей ответил, что поскольку королева Скоттов считает этот союз подходящим для его дочери, то у него не может быть возражений. Радость наполнила апартаменты королевы. Мария занималась подготовкой к свадьбе; она решила сама сшить платье для невесты; у нее оставалось совсем немного денег, но она собиралась дать молодой паре две тысячи крон в качестве свадебного подарка.

Она позвала к себе Жака и рассказала ему, что собирается сделать.

— Вы чересчур щедры, ваше величество, — пробормотал он.

— Нет, — весело ответила она. — Мне так приятно видеть этих молодых людей счастливыми.

Ей показалось, что она заметила на его лице угрюмое выражение, которого прежде никогда не было, и подумала, что он завидует Керлю. Мария положила руку ему на плечо.

— Мой дорогой Жак, — произнесла она, — когда вы найдете себе невесту, я сделаю то же самое и для вас.

Он вымолвил традиционное «спасибо». У него, отметила она, более сложный характер, чем у добродушного Гильберта Керля. Но все же он нравился ей.

«Мне повезло, — сказала она себе, — что у меня есть такие слуги, которых я могу любить. Но, кажется, между ними неизбежно возникнет соперничество».

Пока шли приготовления к свадьбе, Мария снова заболела. Этого следовало ожидать, потому что приближался ноябрь и в ее апартаментах было настолько влажно, что, если мебель не протиралась несколько дней, на ней появлялась плесень.

Она написала французскому послу умоляющее письмо с просьбой, нельзя ли перевести ее куда-нибудь из этого отвратительного Татбери — самой худшей из ее тюрем; он пообещал, что постарается убедить Елизавету удовлетворить ее просьбу.

В апартаментах Марии были танцы. Невеста и жених излучали такую радость, что казалось, вся комната озарена их счастьем.

Мария уже не могла танцевать, но она играла на лютне. Барбара и Гильберт возглавляли танцующих. Только Жак с угрюмым видом стоял поблизости и Бесси рядом с ним. Ни один из этих двоих не казался радостным.

Неужели Бесси завидует ее привязанности к Барбаре? Мария вздохнула. Значит, могут быть интриги и среди друзей.

— Жак, — резко позвала она. — Вам следует присоединиться к танцующим. И приободритесь. Бесси тоже не танцует. Ну-ка, оба немедленно идите танцевать. Вы так красиво танцуете вместе.

Они повиновались ей, и, наблюдая за ними, она старалась забыть о боли в суставах, о безнадежности своего дела; она пыталась вновь почувствовать себя молодой и веселой вместе с Гильбертом и Барбарой, Жаком и Бесси.

Медленно ступая, в апартаменты вошел сэр Эмиас; на него тоже подействовали неудобства Татбери. Он с отвращением посмотрел на эту сцену веселья. Он надеялся, что королева не пытается обратить протестантку Барбару в свою католическую веру, хотя Барбара, раскрасневшаяся от возбуждения, вела себя совсем не так, по его мнению, как подобает при ее вероисповедании. Сэр Эмиас предпочел бы увидеть, что свадьба справляется в торжественной и возвышенной обстановке.

— Садитесь рядом со мной, — сердечно предложила королева. — Вы пришли, чтобы пожелать счастья жениху и невесте?

— Я пришел сообщить вашему величеству, что получил письмо от королевы, — ответил он. — Она дарует вам разрешение покинуть Татбери и переехать в замок Чартли.

Мария в восторге захлопала в ладоши.

— О, какой сегодня счастливый день! — воскликнула она. — Я тотчас же начну приготовления. — Она оглянулась на стены комнаты. — И когда я покину это место, то буду надеяться, что никогда его больше не увижу.

Сэр Эмиас, сложив руки на коленях, мрачно смотрел на танцующих.

Мария не замечала его. Надежда почти никогда не покидала ее мысли и всегда упрямо возвращалась. «Дайте мне покинуть Татбери, — думала она, — это место, навевающее дурные предчувствия; позвольте мне немного наслаждаться комфортом; и я снова стану молодой».

Кто знает… может быть, ее восстановят на троне; возможно, она сможет обнять своего сына; может быть, она пошлет за Сетон. Может быть, дни печали закончились.

Ей уже за сорок, но она не такая уж старая. Она просто чувствует себя такой из-за постоянных болей, а боли вызваны теми условиями, в которых ее заставили жить.

Будущее вдруг показалось светлым в тот день, когда поженились Барбара Моубрей и Гильберт Керль.

Глава 17

Чартли

Сэр Фрэнсис Уолсингем, которому доставляло большое удовольствие служить Елизавете, уже давно искал способ избавиться от той, которую считал врагом. Он понимал свою королеву; пока Мария, королева Скоттов, жива, Елизавета не обретет покоя. Она с удовольствием отдала бы приказ о ее смерти, но сдерживала себя, и причина заключалась в том, что она знала, что Мария невиновна в заговорах против ее жизни. И Елизавета, сама являясь королевой, не могла с радостью приговорить к смерти ту, которая относилась к королевской династии, как и она сама, хотя втайне боялась, что Мария имеет большее отношение к этому. Ради безопасности Елизаветы, ради мира в Англии необходимо было возвести Марию на эшафот, но для этого требовалось состряпать веское дело против нее. Сэр Фрэнсис давно обдумывал, как такое дело создать.

Когда Мария находилась под опекой четы Шрусбери, ему приходилось действовать осторожно. Он был убежден, что граф и графиня — до тех пор, пока последняя не выдвинула эти нелепые обвинения, — были друзьями Марии. Было бы нелегко работать против нее, пока ее охраняли такие тюремщики. Но теперь их место занял Эмиас Паулет, с которым можно было сговориться.

Момент настал, решил Уолсингем; он расставил широкую сеть шпионажа, создание которой доставляло ему радость, и был убежден, что знает, как привести королеву Скоттов к гибели.

Уолсингем обратился к священнику, которого ввели к нему.

— Прошу вас, садитесь, святой отец. У меня есть работа для вас.

Жильберт Гифорд, глядя через стол, разделявший их, понял, что работа, на которую его призвали, будет более важной, чем та, какую он когда-либо исполнял прежде.

Уолсингем смотрел на свои руки, праздно лежавшие на столе. Гифорд, и раньше работавший на него, заметил, что Уолсингем возбужден, несмотря на спокойное выражение лица.

— Я готов повиноваться приказам милорда, — ответил Гифорд.

— Вам надлежит немедленно отправиться во Францию.

Гифорд кивнул. Он уже привык к подобным приказам с тех пор, как вошел в шпионскую сеть Уолсингема; и он знал, что является одним из самых ценных агентов своего хозяина, в основном потому, что был римско-католическим священником, а следовательно, принимался как друг многими врагами Уолсингема.

— Вы знаете человека по имени Томас Морган, — продолжал Уолсингем, — пылкого жителя Уэльса, который с неким Парри когда-то упорно поработал, чтобы поднять восстание ради королевы Скоттов?

— Да, милорд.

— Он заточен в Бастилию. Ее величество просила, чтобы его прислали в Англию. Но король Франции укрывает его, хотя и содержит в тюрьме.

— Вы хотите, чтобы я разыскал его?

— Я полагаю, что он все еще готовит заговоры против ее величества. Я бы хотел удостовериться в этом. Я хочу, чтобы вы поехали в Париж и встретились с Морганом. Я уверен, что, хотя он и сидит в Бастилии, с ним неплохо обращаются и ему разрешают принимать посетителей. Король Франции не желает наказывать друзей королевы Скоттов — просто скрывает их от заслуженного наказания.

Гифорд кивнул.

— Вы поедете к нему, — продолжал Уолсингем, — и скажете, что занимаете такое положение, при котором можете доставлять письма от него к королеве Скоттов. Скажите ему, что, являясь католиком, вы желаете видеть ее на троне. У него не будет причин сомневаться в вас. — Уолсингем мрачно улыбнулся— Ваше одеяние вызывает уважение. Я хочу выяснить, какого типа письма королева Скоттов пишет своим друзьям.

— Я немедленно уезжаю, — сказал Гифорд.

— Мне известно, — продолжал Уолсингем, — что Морган однажды принимал участие в попытке покушения на нашу добрую королеву Елизавету и возведения Марии на ее трон и что король Испании, папа римский и герцог де Гиз стремились оказать помощь в этом. Это часть политики той организации, которую они называют Священный Союз. Они хотят убрать всех правителей-протестантов и поставить католиков на их место. Как вы понимаете, Гифорд, мы живем в опасные времена.

Глаза священника горели. Эта миссия очень нравилась ему, хотя он знал, что играет в этом деле очень небольшую роль.

— И письма, которые мне вручат, я привезу вам? — спросил он.

— А когда я изучу их содержание, вы отвезете их королеве Скоттов. У вас будет рекомендательное письмо от Моргана.

— Мне будет очень легко завоевать ее доверие, — добавил Гифорд. — Мой дядя живет менее чем в десяти милях от Чартли, где, как я понимаю, сейчас пребывает в тюремном заключении эта шотландка.

— Я уверен, что вы будете, как всегда, действовать разумно. Важно, чтобы никто не догадался, что вы работаете на меня, но есть один человек, которого мы должны посвятить в это дело. Это сэр Эмиас Паулет. Я напишу ему и сообщу, что в нужное время вы приедете в Чартли. Вам вместе придется придумать для королевы способ тайно отправлять письма из Чартли, который показался бы ей правдоподобным. Она будет думать, что их переправляют Моргану и ее друзьям за границу. Некоторые действительно будут доходить до них, но сначала пройдут через мои руки.

— Я понимаю, — сказал Гифорд.

— Тогда отправляйтесь. Возможно, нам предстоит длительная работа, поэтому не стоит задерживаться.

Когда Гифорд ушел, Уолсингем некоторое время сидел в одиночестве, погрузившись в раздумья. Он расставлял ловушку и надеялся, что жертва попадется в нее очень скоро.

Чартли оказался приятной переменой после Татбери. Расположенный на холме, возвышавшемся над плодородной равниной, он находился примерно в шести милях от города Стэнфорда, а из окон апартаментов Марии открывался великолепный пейзаж. Ей с первого взгляда понравилась главная башня и круглые башенки, но, вероятно, ей после Татбери было бы приятно все, что угодно.

У нее было приподнятое настроение, и это в какой-то мере заставило ее позабыть о болях; а тот факт, что сэр Эмиас тоже жаловался на свой ревматизм, позволял ей думать, что, страдая так же, как и она, он будет проявлять к ней больше сочувствия.

Как только королевская свита прибыла в Чартли, жизнь оказалась наполненной волнующими событиями.

Первым приятный сюрприз преподнесла Барбара Керль: призналась Марии, что она беременна. Мария радовалась счастью молодой пары и немедленно начала строить планы насчет рождения ребенка. Угрюмость Бесси становилась все более заметной, и это волновало Марию. Она решила, что не должна позволять Бесси думать, что недавно приехавшая Барбара отняла у нее любовь королевы.

Еще одна из ее дам, Элизабет Керль, сестра Гильберта, обручилась с Эндрю Мелвилем, хозяином дома, и видеть счастье окружающих было для Марии большой радостью.

Третьим волнующим событием стал приезд в Чартли священника, дядя которого жил примерно в десяти милях оттуда.

Сэр Эмиас, как показалось, пошел на большие уступки, позволив священнику навестить ее. Разговор с католическим священником всегда производил на нее успокаивающее воздействие, и Мария очень тепло приветствовала этого человека, но когда они остались наедине и она услышала то, что он сказал, ее радость усилилась.

— Ваше величество, — сказал Гифорд, — недавно я был во Франции и разговаривал там с неким Томасом Морганом, который сидит в Бастилии.

— Я слышала о нем, — ответила Мария с легкой дрожью.

— Он дал мне это письмо с просьбой передать его вам.

Мария взяла письмо. Томас Морган писал, что предъявителем его является Жильберт Гифорд, священник римско-католической церкви, человек, которому она может полностью доверять.

Щеки Марии порозовели; возвращалось возбуждение прежних дней. Все происходило так же, как в те дни, Когда она была молода и полна надежды и верила, что у нее много друзей, стремящихся помочь ей. Значит, у нее все еще есть друзья. Это было самое прекрасное известие за долгое время, и ее опьянили мечты о свободе.

— Я позабочусь, чтобы любые письма, которые вы захотите написать вашим друзьям, попали к адресатам, — заверил Гифорд.

Она отрицательно покачала головой.

— Теперь я действительно узница, как никогда прежде. С тех пор, как моим тюремщиком стал сэр Эмиас Паулет, я не могла посылать письма своим друзьям; и если вы будете часто приходить сюда, то быстро попадете под подозрение. Даже сейчас вас могут обыскать, прежде чем разрешат уйти. Уже тот факт, что вы исповедуете мою веру, вызовет подозрения против вас.

— Ваше величество, я подумал об этом и поговорил на этот счет с вашими друзьями. Среди них есть богатые и могущественные люди, но есть и простолюдины. В близлежащем городе Бартоне живет пивовар — честный человек, который посылает вам пиво. Он — ваш друг.

— Откуда вы знаете это?

— Я долго искал способ помочь вам. Я осторожно все разузнал. Пивовар пообещал спрятать коробку в одной из бочек. В ней будут находиться письма от тех, кто желает увидеть вас свободной. Эту коробку можно будет вынимать из бочки, когда ее привезут в замок. А когда вы напишете ответы, то положите их в коробку и опустите в пустую бочку, которую пивовар увезет. Он передаст эти письма мне.

— Вполне разумное предложение.

— Я согласен с вашим величеством, и я прослежу, чтобы они дошли до адресатов. Кому бы вы хотели написать, ваше величество?

Мария задумалась.

— Герцогу де Гизу, который, вероятно, слышал сплетни о моей жизни здесь, скорее всего ложные. Архиепископу Битону. И, конечно, Моргану. Поблагодарю его, что он прислал вас ко мне.

— Не беспокойтесь. Паулет ничего не заподозрит. В следующий раз, когда привезут бочки, вы найдете коробку, и я не сомневаюсь, что вы, ваше величество, скоро найдете ей хорошее применение.

Мария почувствовала, что с приездом в Чартли она снова начала жить.

Уолсингем испытывал нетерпение. План казался хорошим, но все шло слишком медленно. Мария писала письма, которые с помощью пивовара попадали в руки Гифорда; их пересылали Уолсингему, и они вскрывались одним из его людей, искусным во вскрытии печатей и восстановлении их таким образом, что было невозможно догадаться, что они когда-либо вскрывались. Однако многие письма были зашифрованы, и королева пользовалась разными шифрами. Уолсингем подключил одного из самых лучших шифровальщиков в стране, которого звали Филлипс, но даже ему было трудно расшифровать некоторые письма.

Это очень замедляло дело, и Уолсингем решил, что не сможет далеко продвинуться, пока не завладеет шифрами королевы. Он уже некоторое время наблюдал за атташе, служившим во французском посольстве, поскольку надеялся со временем использовать этого человека. Уолсингем, гордившийся тем, что может с первого взгляда распознать взяточника, был уверен, что Шерель из таких.

Если бы удалось уговорить Шереля посетить Марию — с письмами от короля Франции, например, — то она, не колеблясь, дала бы ему ключ к шифру. А что за такую услугу захочет Шерель? Ну, скажем, двести крон? Это будут хорошо вложенные деньги.

Мария была очень рада принять Шереля. Он привез с собой письма короля, которые всегда утешали ее. Он сочувственно выслушал рассказ Марии о ее страданиях и пообещал сделать все возможное, чтобы довести его до сведения тех, кто мог помочь облегчить их.

— Есть одно дело, которое огорчило некоторых ваших друзей, — сказал он ей — Они не смогли расшифровать некоторые ваши письма.

— Неужели? — удивленно спросила Мария. — Я должна поговорить с моими секретарями. Я уверена, что они не вводили ничего нового в шифры.

— Не стоит этого делать. Если ваше величество передаст мне ключи ко всем используемым шифрам, я прослежу, чтобы устранить эту трудность.

— Я так и сделаю, хотя не понимаю, почему мои друзья вдруг не смогли расшифровать мои письма. Тем не менее я дам вам ключи.

— И я, не тратя времени, передам их кому следует.

— Но будьте очень осторожны, чтобы они не попали не в те руки! — с улыбкой сказала Мария.

— Ваше величество может довериться мне.

— Я знаю. Мне бы хотелось как-то выразить вам свою признательность, но сейчас я так бедна. Знаете, меня очень огорчает, что я больше не могу дарить подарки моим друзьям. — Она взглянула на свои руки и сняла кольцо с бриллиантом. — Возьмите это, — сказала она. — Я буду так рада, если вы примете его. — Затем она подошла к столу и, открыв ящик, достала книгу в переплете из малинового бархата с уголками из золота.

— Вышивку я сделала сама, — сказала она, положив руку на рисунок на бархате, — и в ней я записала те мысли, которые понравились мне. Пожалуйста, возьмите ее с моим благословением. Это маленькая награда за все, что вы сделали для меня.

Шерель испытывал чувство стыда, принимая подарки, врученные столь любезно и великодушно.

Он вздохнул с облегчением, уехав из Чартли. Когда он передал ключи к шифрам в руки Уолсингема, за что получил благодарность от столь значительного человека, стыд испарился.

Жак Hay писал письмо по наброскам королевы. Казалось, он и Гильберт теперь постоянно занимались этим с тех пор, как появилась возможность посылать и получать письма с помощью этого честного человека, пивовара.

Все надежды Жака рушились. Они с Бесси ни на шаг не приблизились к свадьбе с тех пор, когда впервые заговорили об этом. Особенно обидно было слушать рассказы Керля о прелестях семейной жизни. Жак полюбил Бесси задолго до того, как Керль узнал о существовании Барбары Моубрей, и вот они уже не только женаты, но и готовятся стать родителями. Он должен что-то предпринять.

Переписывая письмо королевы, Жак вспомнил, что сэр Генри Пьерпонт находится при дворе Елизаветы и что можно написать ему письмо и отправить с помощью Гифорда и коробки в бочке. Он тотчас же написал сэру Генри, рассказав о привязанности, которую он испытывает к Бесси в течение многих лет, и о том, что Бесси отвечает ему взаимной любовью. Он умолял сэра Генри дать ему разрешение на брак с его дочерью.

Написав и отправив письмо, он рассказал об этом Бесси. Они стали с нетерпением ждать ответа сэра Генри.

Мария прочла письмо прежде, чем осознала, что оно предназначалось не ей, а ее секретарю. Она была глубоко потрясена. Сэр Генри Пьерпонт давал свое согласие на брак своей дочери с Жаком Hay, хотя девушка и была просватана лорду Перси. Таковы были воля королевы Елизаветы и, в силу этого, желание графа и графини Шрусберийских.

Мария оценила опасность ситуации. Бесс Хардвик заставили прекратить распространение сплетен против королевы Скоттов, но если позволить ее внучке выйти замуж за секретаря, Бесс станет обвинять в этом Марию и искать способ отомстить ей. Хотя Жак Hay был из хорошей семьи, его не сочтут подходящей партией для внучки Шрусберов. Но больше всего Марию огорчило, что Бесси, которую она воспитывала с четырех лет, сама не призналась ей. Она немедленно послала за Жаком и Бесси.

— Я получила это письмо, — холодно заговорила она. — И должна признаться, что я глубоко потрясена.

Когда Жак увидел, что это было за письмо, он побледнел.

— Это ответ на письмо, которое вы послали сэру Генри Пьерпонту, — сказала ему Мария. — Надеюсь, вы не станете отрицать, что писали ему?

— Я не отрицаю этого, — с достоинством ответил Жак. — Мы с Бесси хотим пожениться. Вполне естественно, что я должен был попросить согласия у ее отца.

— А я-то думала, что было бы более естественно попросить согласия у меня.

— Я не ожидал такого же почета, какой вы оказали Гильберту Керлю.

— Вы слишком дерзки, — сказала Мария. — Я не собираюсь разговаривать с вами, пока вы не восстановите свои хорошие манеры. Теперь уходите.

Жак поклонился, и когда он направился к выходу, Бесси собралась последовать за ним.

— Не ты, — скомандовала Мария. — Ты останешься.

Бесси стояла, угрюмо глядя на королеву.

— Почему ты не рассказала мне? — укоризненно спросила Мария.

— Потому что вы решили заставить меня выйти замуж за лорда Перси.

— Конечно, ты должна выйти замуж за лорда Перси. Этот союз придумала не я, но это хорошая партия.

Бесси заявила:

— Я никогда не выйду замуж за лорда Перси. — И когда она произнесла это, ей показалось, что вся любовь Марии исчезла, как будто перед ней стояла не Мария, а ее бабушка.

— Бесси, ты очень молода… — примирительным тоном заговорила Мария.

— Я женщина. Я люблю Жака. Я всегда любила Жака. Я люблю его больше всех на свете. И всегда буду любить. Я собираюсь выйти замуж за Жака…

— Ну, Бесси, моя дорогая, ты знаешь, что девушка в твоем положении должна повиноваться своим опекунам.

— Меня абсолютно не волнуют мои опекуны.

— Бесси! Как ты можешь говорить такое!

Мария была глубоко задета. Она думала о том, как когда-то стала крестной этой девочки, как рассказывала ей истории, лежа с ней в постели, как Бесси, будучи еще совсем ребенком, ужасно боявшимся своей властной бабушки, прибегала к своей крестной за утешением. Сейчас Бесси не думала ни о чем, кроме своей страстной любви к Жаку, и была готова возненавидеть любого, кто встал бы между нею и ее счастьем.

— Я могу говорить так, и я говорю. Я люблю Жака. Я хочу

Жака, и я ненавижу… ненавижу, ненавижу любого, кто пытается не позволить нам пожениться.

— Ты — глупый ребенок, — сказала Мария. — Ты неблагоразумна.

— Меня не волнует разумность. Меня ничего не волнует, кроме Жака.

— Бесси, я считаю, ты должна думать, что говоришь.

— Я больше ни о чем не думала в последние месяцы, кроме этого. Я собираюсь выйти замуж за Жака, и никто на целом свете меня не остановит! Вы — старая женщина, вы не понимаете… Или вы все забыли!

Внезапно Бесси разразилась злобными слезами и выбежала из комнаты. Мария смущенно посмотрела ей вслед.

Мысли Марии были целиком заняты любовью Бесси и Жака. В глазах Бесси и вправду сквозила ненависть к ней, когда девушка так вызывающе заявляла о своей любви. Это ранило Марию.

Если бы влюбленные пришли к ней и рассказали о своих чувствах до того, как графиня выразила желание устроить брак с лордом Перси, то она сделала бы все возможное, чтобы помочь им. Теперь же она не должна этого делать, поскольку выходило бы, что, поступая так, она умышленно настаивает против воли семьи девушки.

Маленький скайтерьер, казалось, почувствовал ее горе и, вскочив к хозяйке на колени, лизнул ей руки. Королева нежно погладила его, поскольку это маленькое создание доставляло ей большую радость. С тех пор, как его прислали Марии, он не отходил от нее.

Она думала, что ей делать с этими дерзкими влюбленными, и в конце концов решила, что должна отправить Бесси отсюда. Если бы Елизавета приняла девушку ко двору, то, вероятно, при том великолепии жизни Бесси забыла бы своего Жака Hay. У Марии сложилось впечатление, что девушка, живя затворнической жизнью, вообразила, что влюбилась в Жака — в первого попавшегося красивого мужчину, который обратил на нее внимание. Бесси была слишком молода, чтобы понять это; если ее услать отсюда, она встретит других людей и, возможно, поймет, что ее влюбленность в секретаря вовсе не была «великой страстью», которую она себе вообразила.

В конце концов Мария написала сэру Генри и леди Пьерпонт, что она считает, что им пора забрать дочь в свой дом.

В зале постоялого двора неподалеку от Сен Жиль-ин-де-Филд сидел священник и ждал посетителя. Его отличительной чертой были горящие глаза фанатика. В ожидании он нетерпеливо барабанил пальцами по столу. Наконец к нему подошел человек в солдатской форме.

— Прошу вас, садитесь, — сказал священник.

Солдат придвинул стул поближе.

— Я знаю, что мы можем доверять друг другу, — продолжал священник. — Меня зовут Джон Боллард, и у нас есть общие друзья. Я знаю, что вы — Джон Сэведж и что наши взгляды совпадают.

— Я думаю, Томас Морган рекомендовал меня вам, — пробормотал Сэведж.

— Это так. Вы — человек, готовый отдать свою жизнь за веру. Только это имеет значение. Перед нами опасность, мой друг. Вы боитесь опасности?

— Я не боюсь умереть за мою веру.

— Я так и понял. Поверьте мне, мой друг, те, кто готов работать ради этого дела, так и должны думать.

— Вы проинформируете меня?

— С удовольствием. Я надеюсь — и я уверен, что вы, как хороший католик, согласитесь со мной, — что с Англией не будет ничего хорошего, пока на троне незаконнорожденная протестантка.

— Я от всего сердца убежден, что Англия должна обратиться в католическую веру.

— Тогда, мой друг, у нас единое мнение. Наше стремление — вернуть в Англию католическую веру, а сделать это мы можем, только убрав Елизавету и возведя на ее место католичку Марию.

— Кто еще с вами в этом деле?

— Определенные джентльмены, с которыми вы немедленно встретитесь. Вы хотите следовать дальше?

— Я желаю этого всем сердцем, — ответил Джон Сэведж.

Темнело, когда двое мужчин направились к дому на Феттер Лейн. Боллард трижды стукнул в дверь, которая спустя некоторое время отворилась.

Он вошел в темную прихожую, Сэведж последовал за ним. Человек, открывший дверь, узнал Болларда и кивнул в знак приветствия. Они спустились по лестнице и пошли по коридору. Когда они приблизились к какой-то двери, Боллард тихо отворил ее. Сэведж увидел тускло освещенную комнату, которая, как он тут же понял, была превращена в капеллу. У алтаря стояли несколько человек. Боллард объявил: — Джон Сэведж. Он — один из нас.

Необычайно красивый мужчина шагнул вперед и порывисто пожал руку Сэведжа.

— Меня зовут Энтони Бабингтон, — сказал он. — Приветствуем вас в наших рядах. Мы собираемся слушать мессу. Вы присоединитесь к нам?

— Со всей душой.

— Потом мы пойдем в мой дом в Барбикан, и там вы познакомитесь с моими друзьями.

Сэведж склонил голову, и месса началась.

Когда, покинув Феттер Лейн, они пришли в дом в Барбикане, Энтони Бабингтон угостил друзей едой и вином, затем запер двери и убедился, что никто снаружи не услышит то, что будет говориться в комнате.

Бабингтону лет двадцать пять. Одет он был немного цветисто. Его красивое лицо светилось заразительным энтузиазмом. Бабингтон всем сердцем верил в свой заговор; он не допускал даже в мыслях возможности провала и зажигал всех своей страстью.

Он взял слово и театрально произнес речь о том, почему эта группа людей собралась в такой тайне.

— Мой друг, — обратился он к Сэведжу, — теперь, когда вы присоединились к нам, нас стало тринадцать. Но не думайте, что мы одиноки. Когда мы будем готовы, за нами встанет все католическое дворянство Англии. И у нас есть союзники за пределами Англии. Это будет не просто восстание севера, джентльмены. Это будет поход против протестантизма, который изменит ход истории нашей страны. Папа римский с нами. Король Испании с нами. И когда мы низвергнем ублюдка с трона, эти могущественные союзники придут к нам на помощь.

Он оглядел собрание; глаза его горели.

— Джон Сэведж, — продолжил он, — сейчас я представляю вам ваших соратников — Он указал на человека, сидевшего справа от него.

— Эдвард Эбингтон, — назвал он. Сэведж приветственно склонил голову, и Эбингтон кивнул в ответ. Затем Энтони перечислил остальных, сидевших за столом: — Эдвард Виндзор, Эдвард Джонс, Чидиок Тичбурн, Роберт Барнвелл, Чарльз Тилней, Генри Донн, Жильберт Гифорд, Джон Трэйвс, Томас Салисбери.

Закончив представление, Бабингтон сказал:

— Теперь садитесь, и поговорим.

Сэведж сел, и Бабингтон продолжил рассказ о заговоре, предводителем которого был избран. Он пояснил свое избрание тем, что его хорошо знают на континенте как ревностного католика, преданного делу королевы Скоттов. Главной целью заговора было вернуть Англию к католической вере и освободить Марию, но, чтобы добиться желаемого, необходимо было сделать еще одно: убить Елизавету. Когда Елизавета будет мертва, король Испании и папа римский без колебаний открыто окажут свою поддержку. Поэтому их первоочередная задача — продумать план покушения. Бабингтон предложил, когда наступит момент, выбрать шестерых желающих осуществить этот план. А пока следует обсудить все до мельчайших подробностей.

— Я доложу испанскому послу, что мы больше всего полагаемся на Филиппа II и что именно благодаря его поддержке и обещанию помощи мы собираемся ц отваживаемся осуществить этот опасный план. Мы попросим гарантий, что, как только Елизавета будет мертва, к нам придет помощь из Испании и Нидерландов. Надо будет преградить кораблям проход по Темзе. Сесил, Уолсингем, Хансдон и Ниллис должны быть немедленно схвачены или убиты. Я сообщу королеве Скоттов о наших намерениях.

Чарльз Тилней вставил:

— Разумно ли рассказывать ей о намерении убить Елизавету? У меня есть основания полагать, что она вряд ли согласится принять участие в таком деле.

Бабингтон задумался, а остальные выразили поддержку сомнениям Тилнея. Им следует с осторожностью общаться с королевой Скоттов, которая, в конечном счете, является узницей в руках их врагов.

— Ей надо как-то передавать письма, — сказал Генри Донн, — а это весьма опасно.

Тогда выступил Гифорд.

— Не думаю, что следует опасаться, друзья мои. У нас есть очень хороший способ передавать письма королеве. Пивовар из Бартона — честный человек, которому мы можем доверять. Королева должна быть готова к своему освобождению. И было бы неразумно держать ее в неведении.

Мнения разделились, и вопрос решили временно отложить.

Но когда собрание закончилось и заговорщики разошлись в разные стороны, Гифорд вернулся в дом поговорить с Бабингтоном. Они долго сидели, обсуждая заговор, и Гифорду не составило труда убедить Бабингтона, что было бы целесообразно сообщить Марии об их намерениях.

Энтони Бабингтон был тщеславным молодым человеком. Он очень подходит на роль королевского адвоката, но отказался от такой карьеры. И делил свое время между двором и своими обширными владениями в Дефике. В последние несколько лет Энтони также путешествовал за границей. Ему хотелось быть в центре внимания, и он приобрел известность как ревностный католик и искатель приключений. Поэтому его заметили как подходящего лидера, которого стоило иметь в запасе на тот случай, если таковой понадобится.

Ему едва исполнилось восемнадцать, когда он женился на Марджери, дочери Филиппа Дрейкота из Пейнслея в Стаффордшире. Дрейкоты были католиками, так же как его мать и отчим, Генрих Фольямб. Среди пылких католиков интриги всегда поощрялись, и Энтони при поддержке его семьи вскоре стал членом тайного общества, которое было создано для защиты иезуитских проповедников в Англии.

Вот так и получилось, что к двадцати пяти годам он оказался во главе заговора, который в случае удачи изменил бы ход английской истории.

Теперь Энтони считал себя избранником судьбы. Разве не был он чрезвычайно красивым, образованным, остроумным? Разве не притягивал он к себе мужчин и женщин очаровательными манерами?

Он всегда испытывал преданность королеве Скоттов. Она была романтическим персонажем — красивая женщина, королева, беспомощная узница, которая стала символом ряда заговоров. Встретив ее, он сразу почувствовал ее магическое очарование. Он был привязан к жене и маленькой дочке, и для него, как и для очень многих, королева стала идеалом женщины, которой следовало поклоняться издали.

Но Энтони Бабингтон не был простодушным Джорджем Дугласом. Он восхищался королевой, но еще больше восторгался самим собой. Энтони стремился быть главным героем драмы. Королеве Скоттов отводилась вторая роль — роль символа, чье изящество и красота должны были только подчеркивать доблесть человека действия.

Он уже совершил поступок, который, как он понимал, некоторые заговорщики сочтут не только глупым, но и весьма опасным, когда заказал свой портрет в окружении шести друзей, где он, как лидер, стоит в центре, и велел, чтобы под картиной поставили надпись: «Здесь я и мои соратники, с которыми я отправляюсь на опасное дело».

Возможно, с написанием подобного портрета надо было подождать, пока заговор успешно завершится, но Бабингтон был нетерпелив, и ему доставляло большое удовольствие смотреть на эту картину.

Сейчас он жаждал поскорее получить одобрение королевы Скоттов. Ему хотелось, чтобы Мария знала, что он готов рисковать своей жизнью ради нее. Когда заговор осуществится, то многие будут ждать от нее похвалы за участие в нем, поэтому он желал, чтобы она узнала сейчас, что это именно он, Бабингтон, был во главе заговора.

Некоторые члены общества, осторожничая, считали неразумным писать Марии, но Гифорд поддерживал его. Гифорд был убежден, что Марию надо поставить в известность.

Энтони взял ручку и написал Марии:

«Самая великая и прекрасная повелительница и королева, заверяю Вас в моей верности и покорности…»

Написав это, он довольно улыбнулся. Возвышенные слова теснились в голове, так что перо едва поспевало за мыслями.

Он со своими верными последователями освободит ее из тюрьмы; они планируют «расправиться с узурпировавшей власть соперницей». Он сообщил ей, что Боллард, являющийся самым преданным слугой ее величества, недавно вернулся из-за моря с обещаниями помощи от королей-католиков. Энтони хотел знать, может ли он пообещать своим друзьям награды, когда будет одержана победа.

Он подписался: «Самый верный подданный Вашего Величества и присягнувший Вам слуга Энтони Бабингтон».

Закончив, он вновь пробежал глазами письмо, перечитывая фразы, которые казались ему наиболее красиво построенными.

Он закрыл глаза и стал раскачиваться в кресле, мечтая о ярком будущем, освещенном наградами за доблесть и преданность. В его мечтах королева Скоттов была уже и королевой Англии; она правила при Гемптонском дворе и в Гринвиче; а рядом с ней всегда был ее самый верный друг и советник, без которого она не принимала ни одного решения. Она желала одарить его массой наград; ей хотелось, чтобы весь мир знал, что она никогда не забудет того, что он сделал для нее. Но он только улыбался и говорил:

— Для меня имеет значение только то, что я могу сказать себе: «Если бы не Энтони Бабингтон, моя добрая госпожа все еще оставалась бы узницей этого ублюдка Елизаветы. Это — единственная награда, о которой я прошу».

Тогда она стала просить и умолять — и только чтобы доставить ей удовольствие, он принял титул графа… герцога… огромные владения… и вот — почти против его воли — отныне самым важным человеком в Англии стал Энтони Бабингтон из Дефика.

Но сейчас было не время для мечтаний. Он запечатал письмо и отнес его Гифорду.

— Я написал королеве, — сказал он. — Я знаю, что могу доверить его вам, чтобы оно дошло до нее.

— С помощью того честного человека оно дойдет до ее величества со следующей партией пива.

Когда они расстались, Гифорд ухмыльнулся. «Мой хозяин обрадуется», — думал он, направляясь к Уолсингему.

Уолсингем ликовал, читая письмо.

— Хорошо сработано, — приговаривал он, — прекрасно сработано!

— Естественно. Вы собираетесь сейчас же арестовать его?

— Нет. Мы протянем ему еще кусочек веревки. Он такой дурак, что это не вызывает у меня сомнений. Я велю тотчас вновь запечатать это письмо, а вы проследите, чтобы оно поскорее попало в руки королевы. Меня интересует ее ответ. А теперь идите. Вы скоро получите сигнал от меня.

Гифорд покинул Уолсингема и отправился в Чартли. А в это время Уолсингем послал за Томасом Филлипсом. У него была работа для него.

Мария продолжала размышлять о своих отношениях с Бесси Пьерпонт. Бесси мрачнела в ее присутствии и не выказывала сожаления, что их любовь друг к другу претерпела такое изменение. Бесси ненавидела всех и вся, препятствующих ее счастью с Жаком.

— Я понимаю ее любовь к этому мужчине, — говорила Мария Джейн Кеннеди и Элизабет Керль, — но и она должна понять мое положение. Как я могу помочь ей против истинного желания ее бабушки? А она с каждым днем становится все больше похожей на Бесс Хардвик. По правде говоря, когда я вижу, как она похожа на графиню, мне почти хочется, чтобы она уехала.

С Жаком тоже стало трудно общаться, поскольку он знал, что королева пытается отослать Бесси отсюда. У него был обиженный вид. Он с завистью наблюдал за Барбарой и Гильбертом и, видимо, считал, что, покровительствуя им, а не ему с Бесси, королева виновна в жестоком фаворитизме.

— Как будто я не хочу, чтобы все вокруг меня были счастливы! — Она вздохнула. — Один Бог знает, как много несчастья в этих тюрьмах, в которых мне пришлось прожить долгие годы!

Мария с нетерпением ждала, когда привезут пиво. Она всегда с возбуждением изучала содержимое коробки. И в тот момент, когда она была так расстроена из-за Бесси и Жака, ей пришло письмо от Бабингтона.

Оно, конечно, было зашифровано, и один из секретарей должен был расшифровать его. Эта обязанность выпала Гильберту Керлю, который выглядел очень возбужденным, когда передавал его ей. Мария прочла письмо, и у нее перехватило дыхание.

«Свобода! — подумала она. — Наконец-то есть шанс выбраться на свободу».

Она перечитала письмо, и глаза ее остановились на фразе «расправиться с узурпировавшей власть соперницей». Она знала, что это означает, и ей от всей души хотелось, чтобы этого там не было. Елизавета все эти годы держала ее в тюрьме, но… «Оказавшись на свободе, я никогда не позволю им этого сделать, — решила Мария. — Я потребую только вернуть мои права. Я не стремлюсь быть королевой Англии. Я хочу только вновь получить мою корону, быть снова со своим сыном, воспитывать его как моего наследника».

— Ваше величество, вы будете отвечать на это письмо? — спросил Керль.

Она кивнула.

— Пошли ко мне Жака Hay.

Жак вошел с угрюмым видом, увидев, что Керль уже у нее.

— Жак, — сказала Мария, — я получила письмо, на которое должна ответить. Запишите мои наброски, а затем Гильберт переведет их на английский и зашифрует.

Это вошло в обычай. Мария думала по-французски, а Жак записывал ее мысли и составлял письма, затем передавал их Гильберту для перевода на английский. Хотя Жак говорил по-английски очень хорошо, а Керль по-французски, но Мария предпочитала использовать их таким образом, чтобы обеспечить большую точность.

— Это письмо к Энтони Бабингтону, — сказала Мария Жаку. — Вам лучше прочесть, что он пишет.

Жак прочел письмо и побледнел.

— В чем дело, Жак? — спросила Мария.

— Вашему величеству лучше не отвечать на это письмо.

— Почему?

— Если вы сделаете это, то можете оказаться в крайней опасности, ваше величество.

— А что думаете вы, Гильберт? — спросила Мария.

— Я согласен с Жаком, ваше величество.

Некоторое время Мария молчала.

— Я подумаю об этом, — сказала она, явно отказавшись от намерения немедленно ответить.

В Чартли появился вновь прибывший. Это был Томас Филлипс, который, приехав, попросил тотчас же отвести его к сэру Эмиасу Паулету.

Паулет с трудом поднялся, чтобы поздороваться с гостем, сдержанным человеком лет тридцати. Филлипс был низкого роста, очень худ, с бородой и волосами желтого цвета, близорукими темными глазами и рябым лицом.

— Нас никто не услышит? — спросил Филлипс.

— Это невозможно, — заверил его Паулет.

— Это хорошо. Я приехал по поручению секретаря Уолсингема.

— Надеюсь, он доволен нашей работой здесь, в Чартли.

— Да. Но мы достигли предела. Королеве доставили важное письмо, и мы с нетерпением ждем ее ответа.

— Если он будет таким, как вы желаете, то ей можно будет предъявить вину?

Филлипс кивнул.

— А если нет… Я полагаю, мы будем продолжать нашу маленькую комедию с пивными бочками?

— Он будет таким, как мы хотим. Он должен быть таким.

— Как я понимаю, у вас есть инструкции от секретаря.

— Весьма определенные инструкции. Как только письмо попадет к вам в руки, оно должно быть передано мне. Для этого я и приехал сюда. Это самое важное письмо из всех. Его опасно доверять какому-нибудь посыльному. Оно должно попасть из коробки прямо ко мне, чтобы я мог расшифровать его и собственноручно доставить моему господину.

— Ваше присутствие в замке не пройдет незамеченным.

Филлипс махнул рукой.

— Давайте пустим слух. Вы плохо себя чувствуете. Вы попросили помочь в исполнении ваших обязанностей, и я приехал сюда для этого. Это вполне правдоподобно.

— Так и сделаем, — ответил Паулет.

— Джейн… Элизабет, — обратилась Мария, — кто этот конопатый мужчина?

Джейн не знала, а Элизабет ответила:

— Его зовут Томас Филлипс, ваше величество. Он здесь, чтобы освободить Паулета от некоторых его обязанностей.

— Мне он не очень-то понравился.

— Мне тоже, — вставила Джейн.

— Я видела его вчера, когда выезжала в экипаже на прогулку. Мне не понравились его хитрые глаза, которыми он так странно уставился на меня. Я почти обрадовалась, что ехала в сопровождении охраны. У меня появилось какое-то неприятное предчувствие при виде этого незнакомца.

— Надеюсь, он не займет место Паулета, — сказала Элизабет.

— Я подумала, что он антипатичен мне, как не понравился бы новый тюремщик. Но я думаю, что предпочла бы Паулета, чем этого рябого Филлипса.

— Давайте не будем думать об этом, ваше величество, — сказала Джейн. — Возможно, он скоро уедет.

— Да, у нас есть и другие проблемы для размышлений, — согласилась Мария.

Она имела в виду письмо Бабингтона. Если она не ответит на него, то не будет ли это означать, что она потеряет еще один шанс на побег? «Я и так упустила слишком много возможностей, — говорила она себе. — Если бы я оказалась решительнее, то, возможно, сейчас уже не была бы узницей».

Если бы только не та фраза… Но когда она будет восстановлена на троне, когда окажется на свободе и сможет приказывать, то запретит причинять вред Елизавете. Она скажет им: «Возможно, она и ублюдок, но народ Англии признал ее своей королевой и она на самом деле дочь Генриха VIII».

Мария послала за Жаком и приказала ему сделать наброски письма. Он смотрел на нее своими темными глазами, которые когда-то казались такими любящими, а в последнее время часто выражали осуждение. Сейчас в них был страх.

«Ну и пусть, — подумал он. — Она сама должна принимать решения».

— Верный и горячо любимый, — начала она, диктовать. Жак записывал.

Ей хотелось знать, какие силы они могут поднять, кого они собираются назначить командирами; в какие города придет помощь из Франции, Испании и Нидерландов; в каком месте соберутся основные силы; сколько денег и вооружения им потребуется; каким образом они готовят ее побег. Она умоляла Бабингтона быть осторожным со всеми людьми, окружавшими его, потому что среди тех, кто называл себя друзьями, могли оказаться враги.

Она предлагала три способа своего побега из тюрьмы. Во- первых, она могла поехать прогуляться верхом к пустынному болоту между Чартли и Стаффордом; и если бы человек пятьдесят или шестьдесят при хорошем вооружении могли встретить ее там, они сумели бы освободить ее от охранников, поскольку часто ее сопровождало всего человек восемнадцать- двадцать, вооруженных только пистолетами. Во-вторых, друзья могли бы тихонько прокрасться в полночь в Чартли, поджечь амбары, конюшни и надворные постройки, находящиеся рядом с домом. Пока тушили бы пожар, можно было бы с помощью верных слуг освободить ее. В-третьих, ее спасители могли бы приехать в Чартли вместе с возчиками, которые каждое утро прибывали туда. Переодевшись, они могли бы пробраться в замок, опрокинув несколько повозок у главных ворот, чтобы их не смогли закрыть, пока они захватят дом и выведут ее из него, а вооруженные соратники будут ждать в полумиле.

Она закончила словами:

«Храни Вас Боже всемогущий.

Ваш самый преданный друг навсегда.

Постарайтесь сделать это поскорее».

Мария откинулась на спинку кресла, наблюдая, как работают ее секретари. Погрузившись в свое занятие, они забыли об опасности, и Мария снова почувствовала оживление.

— Это не может сорваться. Это не может не удасться, — шептала она. — Скоро я буду свободна.

Как трудно было спокойно ждать, когда пивовар приедет за пустыми бочками. Как она обрадовалась, когда он наконец приехал. Коробка была водворена на место, и письмо отправилось в путь.

Паулет принес письмо Филлипсу.

— Наконец-то, — с облегчением вздохнул последний. — Я уж думал, оно никогда не дойдет до меня.

— Если бы мы нарушили заведенный порядок, это могло бы вызвать подозрения.

— Конечно. Конечно. — Филлипс вскрыл королевские печати, развернул письмо и взглянул на Паулета, желая остаться наедине, чтобы продолжить расшифровку.

Паулет понял и удалился, и пока Филлипс трудился, поднеся бумагу близко к близоруким глазам, он чуть ли не дрожал от возбуждения. Это было то, чего они добивались. Уолсингем будет в восторге от своего слуги. Филлипс не мог дождаться, когда расшифрует письмо до конца. В конце концов он закончил работу и прочел изобличающее письмо.

Достаточно ли этого? Удовлетворит ли оно Уолсингема?

«Мне хотелось бы знать имена и звания джентльменов, которые должны осуществить этот план, поскольку, возможно, смогу посоветовать вам; но в любом случае, мне хотелось бы знать имена главных участников и насколько они посвящены в тайну. Время от времени информируйте меня о ходе подготовки».

Письмо было готово к отправке к Уолсингему, а в свое время оно дойдет до Бабингтона.

В восторге от своей работы, Филлипс изобразил небольшой рисунок на внешней стороне письма. Эта была виселица.

Когда Бабингтон наконец-то получил письмо королевы, он приложил его к губам и поцеловал.

«Скоро, — сказал он себе, — наши планы свершатся. Королева с нами. Она не позабудет нас, когда мы вызволим ее из тюрьмы. Это будет самым счастливым днем в моей жизни».

Он подробно ответит на письмо, как она того желает. Он соберет всю информацию, о которой она просит, и с радостью передаст ей. Момент приближается.

Пока он писал ответ, вошел слуга и доложил, что пришел его друг и просит разрешения встретиться с ним. Болларда поспешно впустили в комнату; он был явно встревожен.

— Нам грозит беда, — сказал он. — Я боюсь, что среди моих слуг есть предатель.

Бабингтон был ошеломлен. Он убрал руки, поскольку опасался, что они задрожат.

— Что произошло? — хрипло спросил он.

— Пока почти ничего. Но мы должны быть предельно осторожны. У меня есть основания думать, что один из моих слуг предал нас. Я видел его разговаривающим в таверне с человеком, который, как мне известно, одно время был агентом Уолсингема.

— Вы спросили этого слугу?

— Нет. Было бы неразумно вызывать подозрение. Я послежу за ним. Но пока я хотел вас остеречь.

— Я как раз собирался написать письмо королеве в ответ на ее послание.

У Болларда перехватило дыхание, и он протянул руку за письмом Марии. Прочитав его, он некоторое время не мог от волнения произнести ни слова.

— Если бы оно попало в чужие руки, все наши старания оказались бы напрасными, — наконец вымолвил он.

— Мой дорогой Боллард, оно никак не могло попасть в чужие руки. Вся наша переписка доходит к нам через руки честного человека, пивовара из Бартона. Гифорд организовал этот превосходный способ доставки писем королеве и обратно. Разве вы можете сомневаться в действенности этого способа?

— Нет. Но предупреждаю вас, на данном этапе действуйте осторожно. Не отвечайте на письмо, пока мы не убедимся, что все в порядке.

Бабингтон был разочарован. Боллард подумал, как он молод и горяч, и впервые засомневался, разумно ли было ставить его во главе заговора.

— Если вы дорожите нашими жизнями, не пишите королеве до тех пор, пока мы не убедимся, что нам не угрожает опасность, — настаивал он.

Бабингтон медленно кивнул.

— Вы правы, — с сожалением добавил он.

Когда Боллард ушел, он постарался вернуться к мечте о будущем, вновь представить себя блестящим первым министром новой королевы Англии. Но тщетно. Вместо мечты в его мозг врывались совсем другие картины — гротескные и устрашающие.

Визит Болларда ошеломил его.

Уолсингем с нетерпением ждал ответного письма, но оно не приходило. Он догадался, что заговорщики заподозрили неладное. Он не собирался производить аресты на данном этапе. С помощью этой переписки он надеялся получить больше информации. Но если заговорщики почувствовали, что за ними следят, то надо было срочно менять тактику.

Бабингтон считается главарем заговора, но опытный Боллард является главным подстрекателем. Необходимо внимательнее следить за Боллардом.

С каждым днем подозрения Болларда усиливались. Как-то в сумерках он созвал своих друзей в Сен Жиль Филдс и сказал им, что после собрания они должны разойтись поодиночке в разные стороны и ждать дальнейших известий от него. Он подозревал, что за ними следят, и решил немедленно допросить шпиона.

Боллард уходил последним, и когда он добрался до окраины Филдса, из-за кустов вышли двое мужчин.

— Джон Боллард? — спросил один.

— Вы хотите поговорить со мной?

Другой быстро схватил его за руку.

— Вы арестованы по приказу королевы.

— За что?

— За измену, — прозвучало в ответ.

Джон Боллард понял, что его опасения были не напрасны.

Бабингтон знал, что Болларда схватили, но не верил, что Уолсингем знает о заговоре. Если это так, то почему он арестовал Болларда, а остальных оставил на свободе?

Можно было не сомневаться, что Боллард не выдаст своих друзей. Он был ревностным католиком и одним из самых смелых людей, когда-либо встречавшихся Бабингтону. Он будет молчать, что бы с ним ни делали, поскольку будет продолжать надеяться, что план убить Елизавету и установить католицизм в Англии удастся.

Но было неразумно оставаться в Англии, Бабингтон пригласил некоторых заговорщиков в Барбикан и сказал им, что собирается поехать во Францию, чтобы окончательно договориться об иностранном вторжении. Следовательно, он должен был обратиться к Уолсингему за паспортом.

Что касается ареста Болларда, то они обсудили это событие, и Гифорд выдвинул предположение, что его, возможно, взяли за то, что он был нонконформистом, как и многие священники.

— Это, несомненно, так, — ответил Бабингтон. — Но мы должны продолжать выполнять свои планы. Чем скорее я окажусь во Франции, тем раньше мы сможем, приступить к делу.

С ним согласились. Но прошло несколько дней, а Уолсингем все не отвечал на его просьбу выдать паспорт. Бабингтон, начавший волноваться, снова написал секретарю и предложил свои услуги в качестве шпиона во время пребывания во Франции. Как дворянин с католическими убеждениями, он мог рассчитывать на доверие со стороны других католиков и на то, что ему будет нетрудно вращаться среди врагов их повелительницы, королевы Елизаветы.

Это позабавило Уолсингема, и он пригласил своего управляющего, одного из секретарей и нескольких своих слуг высшего ранга.

— Есть молодой человек, — сказал он им, — который докучает мне просьбами выдать ему паспорт. Свяжитесь с ним, пригласите его поужинать с вами. Внимательно понаблюдайте за ним и напоите его вином. Послушайте, что он будет говорить в пьяном виде. Вы можете предложить ему… ну, например… что попробуете, если сможете, помочь ему в его просьбе.

Вскоре после этого Бабингтону нанес визит секретарь Уолсингема, и он принял его приглашение на ужин. Но слуги Уолсингема не имели опыта шпионажа, и что-то в их поведении вызвало подозрение у Бабингтона. Он пил совсем не так много, как им того хотелось. К тому же во время пребывания в доме Уолсингема он заметил на столе секретаря бумаги и в одной из них, написанной почерком Уолсингема, к своему ужасу, прочитал собственное имя.

Это положило конец его спокойствию. Извинившись, он покинул собравшихся и поспешил домой в Барбикан; там он поручил одному из своих слуг, которому доверял, предупредить остальных заговорщиков, а затем ринулся в лес святого Иоанна.

В гуще леса он отыскал хижину и провел в ней остаток ночи. Утром слуга принес ему еду и сок грецких орехов. Бабингтон натер этим соком кожу, отчего она потемнела, и приказал слуге состричь ему волосы. Затем он обменялся одеждой со слугой и отправил его обратно в Барбикан.

Он не мог долго оставаться там, поэтому следующей ночью пошел в Харроу к Джерому Белами, который был недавно обращен в католическую веру. Джером не сразу узнал человека со смуглым лицом. Когда Бабингтон объяснил ему свое затруднительное положение, Джером с готовностью согласился укрыть его. Незадачливый глава заговора оставался там несколько недель.

Но охота уже началась. Уолсингем решил положить конец его жизни на свободе. Он знал, что Бабингтон не мог убежать далеко и что Джером Белами из Харроу, недавно обращенный в католическую веру, был другом заговорщика.

Однажды теплым августовским вечером к Джерому постучался человек. Когда дверь отворили, он оттолкнул изумленного слугу и направился в дом.

— Не пытайтесь выгнать меня, — заявил пришедший — Дом окружен людьми королевы. Я пришел с обыском, поскольку уверен, что вы укрываете изменника, выступающего против нашей государыни, королевы Елизаветы.

Бежать было некуда. Энтони Бабингтона увезли из Харроу как узника Уолсингема.

Сэр Эмиас Паулет пришел в апартаменты королевы. Он улыбался. Мария редко видела его в таком хорошем настроении.

— Ваше величество, — сказал он, — у меня приглашение от сэра Уолтера Астона из Тиксала, что неподалеку от Чартли, как вам известно. Он организовывает охоту на оленей в своем парке и спрашивает, не соизволите ли вы присоединиться к их обществу.

У Марии от подобной перспективы загорелись глаза. Летом она чувствовала себя значительно лучше, а в эти прекрасные августовские дни была достаточно здоровой, чтобы скакать верхом и справляться с арбалетом.

— Тогда я передам ваше согласие сэру Уолтеру, — сказал ей Паулет.

Весь день Мария пребывала в возбужденном состоянии от перспективы прокатиться верхом.

— Я уверена, — сказала она Джейн Кеннеди, — что Паулет утратил ненависть ко мне, которую испытывал прежде. Он был весьма рад, что я могу получить такое удовольствие.

— Может быть, это потому, что, чем хуже он себя чувствует, тем больше сочувствует вашему величеству, — ответила Джейн.

В назначенный день компания выехала из Чартли с охранниками впереди и сзади. Рядом с Марией ехал сэр Эмиас.

У Марии было приподнятое настроение. Она почти верила, что выбралась из своей тюрьмы. Воздух был теплым, и так прекрасно было ощущать прикосновение солнца. Она пришпорила лошадь и понеслась галопом. Сэр Эмиас не мог угнаться за ней, но, припомнив его напряженное лицо, когда он ехал рядом с ней, она снизила скорость и подождала, пока он поравняется с ней.

«Бедный старик! — подумала она. — Он немощен и, вероятно, испугался, когда я понеслась галопом, обогнав его». Могло бы получиться совсем иначе, если бы ее сторонники внезапно появились здесь. Нельзя было бы винить сэра Эмиаса, если бы его охранники оказались в меньшинстве. Но она не хотела понапрасну волновать старого человека.

— Простите меня, сэр Эмиас, — извинилась она. — Я знаю, как болят ваши конечности. Никто не знает это лучше, чем я.

Сэр Эмиас кисло улыбнулся ей, и несколько миль они ехали рядом. Она взглянула на Жака и Гильберта, которые гарцевали поблизости от нее, и порадовалась, увидев, что они тоже наслаждаются скачкой.

«Если бы мне всегда разрешали вот так скакать верхом, — думала она, — то я чувствовала бы себя намного лучше».

— Ваше величество, к нам приближается отряд всадников, — внезапно воскликнул Жак.

Тут и Мария заметила их, и ее сердце екнуло от надежды.

Они спланировали это. Вот оно! Они приехали освободить ее. Это был один из способов, предложенных ею.

Но почему отряд столь немногочислен? Хватит ли у них сил справиться с охранниками?

Обе группы остановились, и сэр Эмиас выехал вперед. Мария увидела во главе всадников человека в костюме из сержа с зеленым галуном. Он не мог быть из числа ее друзей, если только не переоделся нарочно. Эмиас доверительно обменялся с ним несколькими фразами.

Королева Скоттов двинулась вперед и властным тоном спросила:

— Сэр Эмиас, кто преграждает нам путь?

Паулет повернул голову, чтобы посмотреть на нее, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на ненависть, когда он произнес:

— Это сэр Томас Джордж, слуга нашей королевы.

Томас Джордж слез с коня и подошел к Марии. Поравнявшись, он обратился к ней громким голосом, чтобы его слышали находившиеся поблизости:

— Мадам, королева, моя госпожа, считает очень странным, что вы вопреки совместной договоренности с ней выступили против нее и ее государства; вследствие того, что раскрыто ваше участие в ужасном заговоре, направленном против ее жизни, мне приказано препроводить вас в Тиксал.

Мария холодно произнесла:

— Я не понимаю вас, сэр. И я отказываюсь ехать с вами в Тиксал.

— У вас нет выбора, мадам, так как вы принимали участие в заговоре против королевы Елизаветы.

— Ее неправильно информировали.

Она подумала о Жаке и Гильберте и вспомнила письмо, которое написала Энтони Бабингтону. Она должна немедленно поговорить с ними. Она должна предупредить их, так как это письмо явно попало в руки Елизаветы.

— Я вернусь в Чартли, — сказала она. Она быстро перевела взгляд с Жака на Гильберта. — Поехали со мной.

— Нет, нет! — воскликнул сэр Томас Джордж. — Этим двум мужчинам запрещается разговаривать с королевой.

Жак и Гильберт попытались поравняться с Марией, но их перехватили охранники, и Джордж крикнул:

— Арестуйте этих двоих. Их надо немедленно доставить в Лондон.

— Вы не можете сделать это! — закричала она.

— Мадам, вы ошибаетесь, — холодно ответил Паулет.

— О, Жак, — простонала Мария, — что это значит? И вы, Гильберт… — Она с отчаянием смотрела на этих двух молодых людей, которые так долго были ее друзьями. Ужас охватил ее при мысли о Барбаре, которая вскоре должна родить первенца; как воспримет Барбара известие, что Гильберт стал узником?

Но от людей Елизаветы было бесполезно ожидать сочувствия. Они уже схватили обоих секретарей.

— Гильберт, — окликнула она, — я позабочусь о Барбаре.

Сэр Эмиас взялся за уздечку ее лошади.

— Поехали, мадам, — произнес он. — Мы направимся в Тиксал, где вы будете оставаться столько, сколько пожелает королева.

Пропала вся радость от солнечного утра, и у Марии перехватило сердце от ужасного предчувствия, когда она ехала со своими захватчиками в Тиксал.

Подавленный сэр Уолтер Астон встретил Марию у Тиксальского парка. Не было никакой обещанной охоты. Королеву проводили в две маленькие комнаты, кроме которых, как она услышала, ей ничего не могли предложить.

Слугам Марии запретили посещать ее; ей не разрешалось иметь ни книг, ни письменных принадлежностей; таким образом, на много дней она оказалась одна, в полном страха одиночестве. Сэр Эмиас Паулет остался в Тиксале охранять Марию, послав своих служащих обратно в Чартли с заданием обшарить апартаменты королевы в поисках любых доказательств, которые можно было бы использовать против нее.

Жака и Гильберта доставили к Уолсингему, который допросил их и, не заставив произнести ни единого слова против госпожи, поместил в отдельные комнаты в своих апартаментах в Вестминстерском дворце. Он не сомневался, что со временем добьется от них того, чего желает.

Уолсингем поручил следить за Жаком своему человеку, Алейну, и тот находился днем и ночью с ним в одной комнате, втягивал его в разговоры в надежде вытянуть из него хоть слово, которое могло бы выдать королеву.

Жака охватила ужасная меланхолия; и его было не так уж просто заставить говорить.

Алейн пытался уговорить его.

— Ну же, — говорил он ему. — Вас нельзя ни в чем обвинить. Мой господин — очень справедливый человек. Он прекрасно понимает, что как секретарь королевы вы должны были исполнять свои обязанности. Она говорила вам: «Напишите это» — и вы писали. Единственное, чего желает мой господин, это чтобы вы подтвердили то, что, как нам известно, было написано.

Некоторое время Жак молчал, а затем произнес:

— Хотелось бы знать, как она воспринимает все это.

— Она боится, друг мой, не сомневайтесь в этом.

— Она явно беспокоится, что стало со мной. Она так молода; как тяжело, что ей приходится так страдать.

— Молода! Она уже совсем не молода, и она будет слишком сильно дрожать за свою шкуру, чтобы думать еще и о вашей.

— Я вижу, что вы не поняли. Я говорил о другой.

— О вашей возлюбленной?

— Мы поженимся, когда это будет возможно.

— А-а, — разочарованно протянул Алейн.

Но теперь Жак, заговорив о Бесси, уже не мог остановиться. Он рассказывал Алейну, как сверкали ее глаза и какими мягкими были ее волосы, как быстро она начинала сердиться, как могла открыто не повиноваться, какой решительной становилась, когда задумывала что-то, например выйти за него замуж.

Алейн без особого энтузиазма выслушивал все это. «Странно, — думал он, — что человек, находящийся в смертельной опасности, не может думать ни о чем, кроме как о девушке».

Когда Алейн предстал перед своим господином и Уолсингем спросил его, есть ли у него новости, тот ответил:

— С этим парнем нелегко, милорд. Похоже, он не понимает, какая опасность ему угрожает. Он не говорит ни о чем, кроме своей Бесси.

— Своей Бесси? — переспросил Уолсингем.

— Бесси Пьерпонт, милорд.

— Это должно быть внучка Шрусбери; так, значит, между ними любовь.

— Он больше ни о чем не говорит, милорд.

Уолсингем кивнул. Жаль. Но все же нельзя пренебрегать

ни малейшей информацией. Длительный опыт научил его, что невозможно заранее знать, когда какая-нибудь мелочь может пригодиться.

Марии позволили вернуться в Чартли. Ее первая мысль была о Барбаре Керль, которая уже могла родить ребенка.

Бесси поздоровалась с ней — испуганная Бесси, глаза которой покраснели от слез. Мария с любовью обняла ее, забыв о размолвке. Было грустно, что Бесси в таком юном возрасте встретилась лицом к лицу с трагедией.

— А как себя чувствует Барбара? — спросила Мария.

— У нее родился ребенок. Она лежит в постели.

Мария тотчас пошла в комнату Барбары, и молодая мать издала радостный возглас, когда королева устремилась к ее постели и поцеловала ее.

— А как ребенок?

— Девочка, ваше величество. Она очень похожа на Гильберта. Ваше величество, какие новости?

— Я ничего не знаю, моя дорогая. Все это время меня держали узницей в Тиксале. Но поскольку мой священник был со мной, кто совершил причастие?

— Ее еще не крестили, ваше величество. Здесь никого не было, чтобы совершить обряд.

— Тогда это надо немедленно исправить — Она взяла девочку на руки, нежно поцеловала ее в лобик. В этот момент в комнату бесцеремонно ворвался Эмиас Паулет.

— Я надеюсь, вы назовете ее Марией в мою честь, — сказала она.

— Ваше величество, это будет честь, которую она будет помнить всю жизнь.

Мария повернулась к Паулету:

— Вы позволите вашему священнику окрестить этого ребенка?

— Нет, — ответил он. — Крещение этого ребенка меня не касается.

— Это касается нас всех, — решительно произнесла Мария и, повернувшись к одной из женщин, стоявших рядом, сказала: — Принесите мне таз с водой.

— Значит, ребенка будете крестить вы? — спросил Паулет.

— Светским людям разрешается совершать обряд крещения, если нет священника.

Паулет сердито смотрел на нее, размышляя, как бы ему помешать ей выполнить ее намерение, но ничего не сказал. Вскоре вернулась женщина с тазом. Взяв ребенка на колени, Мария брызнула водой на маленькое личико, произнеся при этом:

— Я крещу тебя Мария, во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Паулет прорычал:

— Вам пора возвращаться в собственные апартаменты.

— Я готова, — ответила Мария и, улыбаясь, передала ребенка в руки матери. — Не бойся, дорогая Барбара, — шепнула она. — Все будет хорошо. Гильберт вернется к тебе. Они не могут наказать невиновного.

Затем она поцеловала Барбару в лоб и, повернувшись к Паулету, повторила:

— Я готова.

В ее апартаментах творилось такое, что у нее вырвался крик тревоги и протеста. Ящики письменного стола были выдвинуты, сундуки выпотрошены, и почти все ее имущество пропало. Мария стояла, с отчаянием глядя на этот беспорядок, а Паулет с удовлетворенной улыбкой наблюдал за ней.

— По крайней мере, — произнесла Мария, — у меня нельзя украсть две вещи — мою английскую кровь и мою католическую веру, в которой, с благословения Господа Бога, я намереваюсь умереть.

Алейн вошел в комнату и сел возле своего подопечного.

— У меня есть новости для вас, — сказал он. — Ваша юная дама находится в тюрьме в Тауэре.

Жак поднял уставшие от бессонницы глаза на своего тюремщика.

— Это правда?

— Конечно, правда. Мы забрали ее от королевы и поместили туда. Комнаты королевы обыскали и нашли достаточно, чтобы отправить ее на плаху.

— Этого не может быть. Она никогда не делала ничего, чтобы заслужить подобную участь.

— Некоторые думают иначе.

Что они делают с Бесси в Тауэре?

— Вам не стоит волноваться насчет ее безопасности. Если она будет вести себя благоразумно и вы тоже… тогда я не удивлюсь, если состоится приятная маленькая свадьба, после которой настанет вечное веселье.

— Что вы знаете об этом деле? Скажите мне честно.

— Что королева Скоттов находится в смертельной опасности.

— Она не совершила никакого преступления, пытаясь бежать.

— Вы, кто писал для нее все эти письма, знаете, что дело намного серьезнее.

— Я знаю, что она невиновна ни в каком преступлении.

— Участвуя в заговоре против жизни нашей великодушной государыни Елизаветы! Разве это — не преступление? Вам следует соблюдать осторожность. Такие разговоры пахнут изменой.

— Она не участвовала в заговоре против жизни Елизаветы.

— Если бы вы рассказали все, что знаете, вас бы выпустили отсюда, и вашу Бесси из Тауэра. Тогда не будет никаких препятствий для вашей свадьбы, и как знать… Я полагаю, вы смогли бы найти приятное место при дворе, поскольку мой господин вознаграждает тех, кто делает ему приятное, а он — человек весьма влиятельный.

Жак облизал сухие губы. Что ему предлагают? Свободу и Бесси. Это все, чего ему хотелось в жизни. За что? За предательство королевы. Он разрывался надвое. Он жаждал Бесси, мирной жизни, хотел забыть об опасности, вернуться во Францию.

Алейн тайком поглядывал на него.

«Весьма приятный парень, — думал он. — Из тех, кто не так легко идет на предательство. Но как он сможет отказаться от того, что ему предлагают, когда просидит здесь чуть дольше?»

— Дадим ему время, — сказал Уолсингем. — Затем, когда у нас будут его показания против нее, мы получим все, что нам нужно для достижения нашей цели.

Бабингтон знал, что конец близок. Все получилось совсем не так, как он мечтал. Заговор был раскрыт: вина Бабингтона, как и его друзей-заговорщиков, была, несомненно, доказана.

Их пытали и признали виновными в измене. У него не оставалось иллюзий насчет уготованной ему судьбы. Он, как и каждый в Англии, знал, какая жестокая смерть ждет изменников.

Его и Болларда допрашивали в присутствии специальной комиссии вместе с еще пятерыми: Джоном Сэведжем, Чидиоком Тичбурном, Робертом Барнвеллом, Томасом Салисбери и Генри Донном. Было бесполезно отрицать свою вину.

Когда Бабингтона свели лицом к лицу с Боллардом, он обвинил последнего во всем, что произошло. Какую храбрость и сдержанность проявил священник! Он посмотрел на присяжных и заявил:

— Моя вина в том, что я убедил Энтони Бабингтона стать участником этого заговора. Пролейте мою кровь, если желаете, но освободите его.

Это было благородно, но не произвело никакого эффекта на суд. Все были приговорены к страшной смерти.

И вот час настал. Узников вывели из камер, подвесили на колья и провезли с холма Тауэра через город к Сен Жиль Филдс, где был возведен эшафот. Толпы ждали, чтобы увидеть, как эти люди умрут, возможно, самой ужасной смертью, какую мог придумать человек.

Боллард, оставшийся храбрым до конца, должен был умереть первым. Те, кому было суждено умереть минутами позже, наблюдали, как их собратьев-заговорщиков вешали, затем обрезали веревку до того, как человек умрет, и четвертовали еще живого.

Настал черед Бабингтона. Твердо решивший не дрогнуть в последний час, он повернулся к толпе и заявил, что присоединился к заговору не ради личной выгоды, а потому что верил, что делает дело справедливое и достойное похвал. Палач схватил его. Он был еще жив, когда перерезали веревку, сдавившую ему шею. Он увидел занесенный нож палача; затем почувствовал, как острая сталь вонзилась в его тело.

Прощайте все мечты о величии земном.

— Прости меня, Господи Иисусе, — воззвал он. И с этими словами умер.

На улицах люди судачили об этой сцене возмутительной жестокости. У Джона Сэведжа оборвалась веревка, на которой он был повешен. Какие ужасные муки он испытывал, пока оставался жив!

Когда Елизавете доложили об этой экзекуции, она велела правдиво рассказать о том, как вели себя зрители, и, услышав, что они наблюдали молча, отдала приказ, чтобы такое не повторилось на следующий день, когда будут казнить остальных заговорщиков.

Тем, кто должен был быть казнен на следующий день, повезло больше, чем тем, кто принял смерть до них. Королева приказала, чтобы их просто повесили.

Елизавета размышляла.

Берли заверял ее, что настало время предпринимать действия против королевы Скоттов. Уолсингем был полностью согласен с ним.

В руке Елизавета держала письмо от Лестера, который сейчас находился в Голландии. Он сверх меры был поражен, что эта глупая шотландка замышляла покушение на жизнь его возлюбленной королевы. Самым простым способом предотвратить подобные случаи в будущем было подсыпать немного яда. Лестер настаивал, что при сложившихся обстоятельствах это было бы вполне законным и освободило бы его дорогую госпожу от беспокойства, которое, как он понимал, она будет испытывать, если ей придется подписать смертный приговор той, которая, как и она сама, была королевой.

«Нет, Роберт, — подумала Елизавета. — Мои католические подданные не обвинят меня в ее убийстве».

Но что же делать?

— Переведите ее в Тауэр, — предложил Уолсингем.

Королева отрицательно покачала головой. Она не забывала, что в Лондоне имелась сильная группировка католиков. Елизавету глубоко потрясло, когда она узнала, что среди ее подданных оказались люди, готовые покуситься на ее жизнь.

— Я не стану переводить ее в Лондон, — заявила Елизавета. — Она должна поехать в замок Фотерингей, где ее допросят. Если ее признают виновной, то пусть она примет свою участь там.

Глава 18

Фотерингей

Перед отъездом из Чартли Марию заставили расстаться со многими ее друзьями, в том числе с Барбарой Керль, которая горько плакала при расставании; но Элизабет Керль, которую Мария очень любила, получила разрешение сопровождать королеву в Фотерингей. С ней также ехали Джейн Кеннеди и Эндрю Мелвил, ее мажордом.

Замок представлял собой мрачную крепость, стоящую на северном берегу реки Нен в графстве Нортхемптоншир. Мария уже не думала о побеге, как это бывало с ней, когда она входила в свои прочие тюрьмы, так как ее охватило предчувствие неизбежной гибели, и она уверовала, что никогда живой не покинет это место.

Войдя в большой холл, Мария задержалась на несколько мгновений, осматривая его. Паулет резко сказал, что он должен препроводить ее в апартаменты.

Они прошли мимо капеллы к комнатам, отведенным для королевы. Апартаменты оказались большими; их стены были украшены картинами.

Мария следовала за Паулетом, держа на руках своего маленького скайтерьера, и вдруг почувствовала, как сердце маленького создания бешено забилось.

— Спокойнее, малыш, — прошептала она. — По крайней мере, они не разлучили нас… и никогда этого не сделают… пока я жива.

В конце большего зала Фотерингея находилось возвышение, украшенное гербом Англии. На нем стояло кресло, обитое красным бархатом.

В этом зале собрались лорды Англии, приехавшие допрашивать Марию о ее участии в заговоре с целью покушения на жизнь их королевы. Среди них были лорд Берли и сэр Фрэнсис Уолсингем. Елизавету представляли министр юстиции, генеральный прокурор и королевский адвокат. Мария должна была сама защищать себя.

Она радовалась, что в такое опасное время сэру Эндрю Мелвилу предоставили право сопровождать ее. Она очень полагалась на его любовь и преданность, хотя и понимала, что от него будет мало пользы, поскольку все эти люди, приехавшие из Лондона в Фотерингей, твердо решили признать ее виновной.

Королевский адвокат Томас Годи, выглядевший красочно в голубой мантии с красным капюшоном, встал и открыл заседание суда. Он доложил о сведениях, полученных от Бабингтона и его друзей-заговорщиков, из которых шестеро собирались убить королеву Елизавету, и сказал, что есть письма, доказывающие виновность королевы Марии в участии в этом заговоре.

Далее Томас Годи заявил, что получены показания под присягой от ее секретарей Жака Hay и Гильберта Керля, подтверждающие обвинения, выдвинутые против нее. Мария невидящими глазами смотрела перед собой, думая, каким пыткам подверглись эти двое, прежде чем из них вырвали признания. Она не знала, что на самом деле они отказались предать ее и что Жак написал королеве Елизавете, заверяя ее в невиновности Марии. Жак и Гильберт все еще находились в тюрьме за свою упорную преданность их госпоже.

Мария мысленно возвращалась к тому дню, когда прибыло письмо Бабингтона, стараясь припомнить точно, о чем конкретно он писал. Она потребовала, чтобы предъявили письма, и с победоносным видом указала, что они написаны почерком того, кто расшифровывал их. А не мог ли он написать то, что хотел? Как они могут доказать, что это письма, написанные ею, когда в них не ее почерк.

Она чуть не совершила глупость, отрицая, что знала Бабингтона, но вовремя добавила:

— Это правда, что я слышала о нем.

Ей напомнили, что Бабингтон признался, что между ними была переписка и что покушение на Елизавету было частью заговора Бабингтона.

— Джентльмены! — воскликнула Мария. — Вы должны понять, что я больше не стремлюсь к власти. Я не хочу ничего, кроме как спокойно дожить жизнь. Теперь я слишком стара, слишком немощна, чтобы желать править.

— Вы постоянно выдвигали притязания на трон Англии, — обвинил ее Берли.

— Я никогда не отказывалась от восстановления моих прав, — двусмысленно ответила Мария, и Берли пришел в замешательство, поскольку многие сомневались в законнорожденности Елизаветы и, возможно, даже здесь присутствовал кто-то из этих сомневающихся.

Она набросилась на Уолсингема, назвав его врагом, который умышленно подстроил все, чтобы поймать ее в ловушку.

— Я никогда не думала причинять вред королеве Англии, — кричала она. — Я бы предпочла сто раз умереть, чем видеть так много католиков, страдающих ради меня.

— Ни один верноподданный королевы никогда не был приговорен к смерти из-за религиозных убеждений, — отпарировал Уолсингем, — хотя некоторые умерли за измену и за то, что они поддерживали буллу об отлучении от церкви нашей королевы и признавали власть папы римского.

— Я слышала, что все наоборот, — ответила Мария.

Уолсингем почувствовал неловкость.

— У меня в душе нет злобы, — заявил он суду. — Бог мне свидетель, что я сам, как частное лицо, не сделал ничего предосудительного для честного человека. Я никому не желаю зла. Я не стремился ни к чьей смерти, но я верный слуга моей госпожи и признаюсь, что всегда был бдителен во всем, что касалось безопасности моей королевы и страны. Поэтому я слежу за всеми заговорщиками.

— Почему вы не привезли моих секретарей, Hay и Керля, чтобы они дали показания в моем присутствии? — требовательно спросила Мария. — Если бы вы были уверены, что они продолжат обвинять меня, то, не колеблясь, поставили бы их лицом к лицу со мной.

— В этом нет необходимости, — заявил суду Берли, и Уолсингем кивнул в знак согласия. У них было достаточно проблем с этими преданными молодыми людьми.

Судебный процесс продолжался весь этот день и следующий. Когда наступил момент вынесения приговора, Берли заявил суду, что их государыня королева Елизавета изъявила желание, чтобы не выносили никакого приговора, пока она сама не рассмотрит свидетельские показания.

Суд закончился. Мария покинула зал, поддерживаемая верным Мелвилом, а люди Елизаветы отправились в Лондон.

Елизавета испытывала беспокойство. Ей передали все свидетельские показания, но она все еще колебалась.

На нее не должно пасть и тени подозрения. Прогуливаясь вдоль реки от Гринвича к Гемптонскому двору, она смотрела на свой город и думала, как много католиков прячется в этих узких улочках, как много голосов раздалось бы против нее, если бы они осмелились это сделать.

С тех пор как Мария, будучи дофинессой Франции, позволила называть себя королевой Англии, она представляла опасность, способную нарушить мирную жизнь Елизаветы. Она должна умереть. Но только когда будет несомненно доказано, что она заслужила смерть.

Елизавета слушала Берли, Уолсингема и Лестера. Все трое уговаривали ее согласиться на смертную казнь, но ее женское восприятие заставляло ее колебаться вновь и вновь. Они, как проницательные государственные деятели, понимали, что хорошо для нее и для страны; но она, как женщина, очень боялась слухов, которые будут передаваться шепотом на всех углах, и знала, что уличные сплетни часто приводят к непредсказуемым последствиям.

В Звездной палате в Вестминстере парламентская комиссия открыла судебное заседание по делу Марии.

На заседание привели Жака Hay и Гильберта Керля.

Жак решил проблему, мучившую его много дней и ночей. Его соблазняли, но он отказался от искушения. Ни ради свободы, ни ради Бесси и их совместной жизни не смог бы он дать ложные показания. Они допрашивали его до тех пор, пока у него совершенно не оставалось сил, и он опасался, не мог ли он в беспамятстве сказать что-нибудь против королевы. Ради успокоения собственной совести он написал Елизавете, хотя был совершенно уверен, что письмо не окажет никакого воздействия ни на нее, ни на ее министров.

Он слышал об ужасной смерти Бабингтона, Болларда и остальных, умерших вместе с ними. Иногда он просыпался по ночам в поту, когда ему снилось, что топор палача занесен над его трепещущим телом. Пытки и унизительная смерть, с одной стороны… Бесси и все, к чему он стремился, — с другой. Но как он смог бы радоваться жизни, если бы его не покидало сознание, что для обретения этой радости он помог послать на смерть свою госпожу?

Он стоял перед членами парламентской комиссии, и Уолсингем допрашивал его.

Он не скажет того, чего они ждут от него. Письма от Бабингтона были, но главное обвинение, выдвигаемое против Марии — что она участвовала в заговоре с целью покушения на жизнь Елизаветы, — ложь.

Он вскинул голову и крикнул:

— Вы, милорды, ответите перед Господом Богом, если по ложным обвинениям осудите королеву.

Его не привела в отчаяние злоба на лицах членов комиссии.

— Я требую, — продолжал он, — чтобы мне дали возможность высказать протест публично.

Керль улыбался ему, поскольку они вместе стояли за это; и они понимали, что их свидетельские показания были самыми главными на этом суде.

Членов комиссии это не испугало. Слова свидетеля никогда не должны быть услышаны за стенами Звездной палаты.

Они пришли сюда, чтобы объявить Марию, королеву Скоттов, виновной и заслужившей смертную казнь. Это они и собирались сделать.

Уолсингем и Берли предстали перед своей государыней королевой.

— И каков приговор? — спросила она.

— Виновна, ваше величество. Мы не можем найти другого возможного способа обеспечить безопасность вашего величества, кроме как посредством справедливой и быстрой смертной казни королевы Скоттов; отказ от этого может вызвать недовольство и наказание Господа Бога.

— Я не желаю, — ответила королева, — вызвать недовольство и наказание Господне, но в глубине души я помню, что она — королева и моя кузина. Скажите мне, все ли согласились с приговором?

Уолсингем и Берли обменялись взглядами.

— Только один, ваше величество, заявил, что не уверен, что королева Скоттов замышляла, готовила или предполагала убийство вашего величества.

— Его имя?

— Лорд Зуч.

— Один из членов Звездной палаты, — размышляла королева. — А как много таких в стране?

— Ваше величество, — сказал Берли, — сейчас не время проявлять слабость. Пока королева Скоттов жива, вы в опасности. Время настало.

Елизавета кивнула.

— Тогда поезжайте в Фотерингей и известите ее о приговоре, который вынесли ей моя Звездная палата и палата парламента.

Министры с торжествующим видом покинули ее.

Какой ужасной была зима в Фотерингее, какой скучной в Лондоне!

Обе королевы постоянно думали друг о друге. «Смягчится ли она?» — спрашивала Мария. «Как я могу казнить ее, когда сомневаюсь в ее виновности?» — размышляла Елизавета.

Министры с нетерпением ждали ее решения.

Юный Джеймс написал ей, умоляя о снисходительности к его матери. Как бы это утешило Марию, если бы она узнала об этом!

«Но она не должна узнать! — сердито думала Елизавета. — Пусть она ждет в своей тюрьме, полная страха и тревоги, поскольку она нависла тенью над моей жизнью с того дня, как я надела корону».

Уолсингема раздражало вынужденное ожидание. Доказано, что Мария виновна. Почему Елизавета колеблется?

Он заглянул к ее секретарю Уильяму Дэвисону и рассказал ему о своих тревогах. Они должны найти способ подвести Елизавету к подписанию смертного приговора. Дэвисон отрицательно покачал головой.

— Она сердится, когда с ней заговаривают об этом. И все же ей не терпится, так же как и вам и мне, чтобы это свершилось.

— Давайте подготовим приказ… и подсунем его среди незначительных документов на подпись королеве.

Мужчины задумчиво смотрели друг на друга. Это может сработать. Елизавета хотела подписать этот смертный приговор, но так, чтобы казалось, что она этого не делала. Если бы она могла подписать его, сделав вид, что не поняла, что это за бумага, то приговор можно было бы привести в исполнение. И если бы затем все узнали, что она была не в силах ничего предпринять, чтобы помешать этому, то она была бы счастлива.

Этот был один из тех хитроумных способов, с помощью которых она так успешно вела свою страну от опасности к опасности.

Пожалуй, стоило попробовать.

Дэвисон положил документы перед королевой. Она заметила, что он дрожит, и поняла, что среди документов есть нечто важное. Более того, она догадывалась, что это, потому что знала, какое дело в настоящий момент больше всего занимало умы всех ее министров.

Она болтала с ним, беря документы.

— Вы бледно выглядите, Уильям. Вы мало занимаетесь физическими упражнениями. Вам надо побольше бывать на свежем воздухе ради собственного здоровья.

Ее ручка спокойно скользила над бумагами. Дэвисон затаил дыхание. Казалось, что она не смотрит на них. А вот и приговор. Он увидел решительный росчерк пера. Дело было сделано.

Она подняла взгляд и увидела, что Дэвисон уставился на бумагу, лежавшую перед ней.

— Теперь я вижу, что это, — сказала она.

Дэвисон склонил голову, как будто ожидая удара. Но его не последовало.

— Итак, — пробормотала она, — наконец-то это сделано. Я долго откладывала это, потому что это так огорчает меня. Все мои друзья знают, как это огорчает меня. Меня поражает, что те, кто охраняет ее, оказывают так мало уважения ко мне, заставляя меня так страдать. Как легко они могли бы это сделать за меня.

Она вздохнула и подала Дэвисону приговор.

Спотыкаясь, он вышел из комнаты, на всех парах помчался к Уолсингему и рассказал ему о случившемся.

— Пишите Паулету, — приказал Уолсингем.

Они вместе сочинили письмо, жалуясь, что королева недовольна службой Паулета, поскольку он не нашел способа укоротить жизнь королевы Скоттов, что было необходимо для сохранения их религии, мира и процветания в их стране. Елизавета плохо думает о тех, кто, зная о ее естественном нежелании пролить кровь своей родственницы и королевы, все-таки хочет свалить бремя расправы с кузиной на ее плечи.

— Пусть это немедленно доставят ему, — сказал Уолсингем.

Когда сэр Эмиас получил письмо, он был ошеломлен. Он считал Марию своим врагом, но он был пуританином и ревностным протестантом.

Он тотчас сел писать ответ.

«Меня огорчает, что от меня требуют по указанию моей самой великодушной государыни совершить акт, который запрещен Богом и законом. Бог не позволит мне так замарать свою совесть или оставить такое огромное пятно на моем бедном потомстве, пролив кровь не по закону и без приговора».

Он зашел к сэру Друэ Драри, который был прислан в качестве еще одного охранника королевы Скоттов, когда она переехала в Фотерингей, и тот добавил постскриптум внизу письма, что он от души подписывается под мнением своего напарника.

Получив это письмо, Дэвисон и Уолсингем встревожились и незамедлительно написали Паулету, прося его сжечь предыдущее их послание.

Судьба Марии была решена. Осталось только сыграть последний акт трагедии.

7 февраля граф Шрусберийский прибыл в Фотерингей с графом Кентским. Им выпала обязанность зачитать смертный приговор Марии, особенно отвратительная для Шрусбери.

Они попросили немедленно проводить их в апартаменты Марии, где она приняла их, догадываясь, зачем они приехали. Шрусбери смотрел на нее с извиняющимся выражением, но Кент вел себя высокомерно и грубо. С ними пришли Роберт Бийл, секретарь совета, Паулет и Драри.

Она заметила, что все мужчины — за исключением Шрусбери — не сняли шляп, и почувствовала признательность человеку, который так долго был ее тюремщиком, не только за этот жест, но и потому, что читала сочувствие в его глазах, а так необходимо было знать, что хоть кто-то испытывает дружеские чувства к ней среди такого множества врагов.

Шрусбери начал:

— Мадам, мне бы очень хотелось, чтобы кто-нибудь другой, а не я, огласил такое печальное известие, которое я привез вам от королевы Англии. Но милорд Кентский и я, будучи верными слугами, не могли ослушаться приказа, который она дала нам. Мы должны посоветовать вам подготовиться к принятию смертного приговора вам.

Он сделал знак Роберту Бийлу, который приступил к чтению смертного приговора.

Мария молча выслушала, а затем сказала:

— Благодарю вас за столь приятное известие. Вы делаете мне большое одолжение, вырывая меня из этого мира, из которого я уйду с радостью из-за тех несчастий, которые я вижу в нем и которые постоянно обрушиваются на меня. Я ждала этого восемнадцать лет. Я — королева по рождению и по помазанию, близкая родственница королевы Англии и правнучка короля Генриха VII; и я имела честь быть королевой Франции. И все же на протяжении всей моей жизни я испытала столько больших несчастий, и сейчас я рада, что Богу угодно с вашей помощью забрать меня от стольких бед. Я готова и желаю пролить свою кровь во имя Бога, моего Спасителя и Создателя, и католической веры, для поддержания которой я всегда делала все, что в моих силах.

Она взяла Библию и поклялась на ней.

— Я никогда не желала смерти королеве Англии и никогда не пыталась сделать это, так же как и никому на свете.

Кент с презрением посмотрел на Библию и сказал:

— Поскольку это — папское евангелие, клятва, данная на нем, ничего не стоит.

— По-моему, это истинное евангелие, — ответила Мария. — Может, вы предпочли бы, что бы я поклялась на вашей, в которую я не верю?

Фанатичный Кент предупредил ее, что, поскольку ее смерть близка, она должна подумать о сохранении души, обратившись в истинную веру.

— Я долго прожила в истинной вере, милорд, — ответила она. — Я не изменю ее сейчас. — Она повернулась к Шрусбери: — Когда я должна умереть?

— Завтра утром, в восемь часов. — Шрусбери опустил глаза, и, когда он говорил, голос у него дрожал.

— У меня осталось совсем немного времени, — сказала Мария.

В Фотерингее часы пробили шесть.

Мария позвала Джейн Кеннеди и Элизабет Керль.

— Мне осталось жить всего два часа, — сказала она. — Давайте оденьте меня, как на праздник.

Они помогли надеть ей кафтан из черного атласа и нижнюю юбку из темно-красного бархата; чулки у нее были бледно-голубые с серебряными стрелками, туфли — из тонкой испанской кожи. За эту ночь они сшили ей камзол из прекрасной шотландки, который закрывал ее от талии до шеи. Когда они помогли ей надеть его, она произнесла:

— Мои друзья и в смерти не покидают меня. Я знаю, что мое тело будет прилично прикрыто даже тогда, когда я не смогу этого видеть.

Джейн Кеннеди отвернулась, не в силах ответить ей. Мария тронула ее за плечо.

— Не расстраивайтесь, Джейн. Я давно ждала этого. Старайтесь принять это так же, как я. Но мне не хочется, чтобы мое тело после смерти выглядело неприятным. Так что прикройте его прилично.

Джейн смогла только кивнуть.

— Теперь мое платье.

Они помогли ей надеть ее вдовье платье из черного атласа с вышивкой, золотую цепь с ароматическим футлярчиком и образком Святого агнца и цепь с крестом.

Ее маленький скайтерьер вскочил на стол и уставился на нее удивленно. Она обернулась и погладила его по голове.

— Вам придется позаботиться о нем, когда меня не станет. Бедная маленькая собачка еще не понимает, что мы прощаемся навсегда.

Элизабет Керль проговорила:

— Не бойтесь за него, ваше величество. Но я думаю, что он непременно умрет от горя… боюсь, что и я тоже.

— Нет, вы должны жить. И помните: ваше горе больше, чем мое. Не скорбите по мне. Вас освободят из этой тюрьмы. Думайте об этом.

Но ни Джейн, ни Элизабет не могли вымолвить ни слова. Они отвернулись. Затем Элизабет принесла вдовий капор, сделанный из батиста и тончайших кружев, который они надели на каштановые волосы, а сверху поместили белую газовую вуаль.

— Ну вот, — сказала она, — теперь я готова. Одета как на праздник. Оставьте меня одну ненадолго… я помолюсь, чтобы Бог дал мне мужество, которое может мне понадобиться.

Они покинули ее, и она вошла в свою молельню, где простояла на коленях до рассвета того зимнего утра.

Часы пробили восемь, и Мария вновь была со своими верными подругами.

— Я закончила свои дела с этим миром, — произнесла она. — Давайте преклоним колени и помолимся вместе в последний раз.

В таком виде их застали Шрусбери, Кент и Паулет, явившиеся, чтобы отвести ее в зал, где должна была состояться казнь.

Когда эти люди вошли в ее апартаменты, ее слуги зарыдали.

Паулет твердо заявил, что больше нельзя медлить, и траурная процессия тронулась от апартаментов королевы к залу. Но когда они достигли наружной двери галереи, он сказал им, что остальные не должны идти дальше. Этот приказ вызвал такую бурю негодования, что было решено, что королева может выбрать только двух своих женщин и четырех слуг, которые будут сопровождать ее на эшафот. Она выбрала Джейн Кеннеди и Элизабет Керль, а также сэра Эндрю Мелвила, врача Бургойня, хирурга Гауриона и аптекаря Жервеса.

Сделав выбор, она повернулась к остальным и в последний раз попрощалась с ними. Это была глубоко потрясающая сцена. Они бросились к ее ногам, и мужчины плакали вместе с женщинами. Даже когда их разделили с госпожой и закрыли перед ними двери, в зал доносились звуки их плача.

Мелвил тихо всхлипывал, идя рядом с ней.

— Горе мне, — сказал он, — что на меня ляжет такая тяжелая обязанность, привезти это ужасное известие в Шотландию.

— Не плачь, Мелвил, мой добрый и верный слуга. Лучше радуйтесь, что видите конец долгих страданий Марии Стюарт. Знайте, друг мой, что этот мир всего лишь суета сует, и он полон горя. Я — католичка, вы — протестант, но Христос один, и я призываю его в свидетели, что я умираю, верная своей религии, будучи верной дочерью Шотландии и Франции. Передайте от меня привет моему дорогому и горячо любимому сыну. Скажите ему, чтобы, помня о моем примере, он никогда слишком не полагался на человеческую помощь, а только на помощь Господа Бога…

У Мелвила продолжали течь слезы, и она отвернулась от него, так как его печаль лишала ее присутствия духа.

— Прости, Господи, тех, кто жаждал моей крови, как олень жаждет ключевой воды, — проговорила она. — Ох, Мелвил, осушите ваши глаза. Прощайте, мой добрый друг. Молитесь за свою королеву и госпожу.

Процессия во главе с шерифом и его людьми направилась в зал. За ними шли сэр Эмиас Паулет и сэр Друэ Драри, далее следовали граф Кентский и Роберт Бийл. Граф Шрусберийский шел перед Марией, чей шлейф несли Мелвил, Джейн и Элизабет. Процессию замыкали врач, хирург и аптекарь королевы.

В зале недалеко от помоста, возведенного для этой страшной цели, полыхал огонь в огромном камине. Помост площадью около четырех квадратных метров и высотой меньше метра имел ограждение вокруг. На помосте была плаха и топор.

Примерно сотне зрителей разрешили стоять в зале.

Марии трудно было подниматься на помост, настолько болели у нее ноги, и сэр Эмиас шагнул вперед, чтобы помочь ей.

Она улыбнулась ему.

— Благодарю вас, сэр, — сказала она. — Это последние хлопоты, которые я доставляю вам.

Она увидела, что на помосте стоит стул, покрытый черной тканью, и села на него, пока Бийл зачитывал смертный приговор.

Когда он закончил, она спросила, нельзя ли привести ее духовника, чтобы она могла вместе с ним воздать последнюю молитву. Но ей отказали в этом, а священник из Петерборо, выступивший вперед, пытался заставить ее сменить свою веру. Она ответила ему, что умрет в той вере, в которой жила.

Час настал. Теперь она должна подготовиться к казни. Два палача вышли вперед и стали умолять ее о прощении.

— Прощаю вас и весь мир от всей души, — сказала она им, — ибо я надеюсь, что смерть положит конец всем моим мукам. Идите, Джейн. Идите, Элизабет.

Обе женщины не в силах были тронуться с места. Джейн замотала головой, как будто до сих пор не осознала, что происходит.

— Нет, нет, — с укоризной обратилась к ней Мария. — Тебе должно быть стыдно плакать. Посмотри, как я счастлива, что мне предстоит покинуть этот мир.

Они так дрожали, что не могли помочь ей, и она сама сняла образок и четки.

— Мне бы хотелось, чтобы это передали графине Аранделской на память обо мне, — произнесла она.

Но Буль, палач, возразил:

— Нет, это мое — Он выхватил их у нее и положил в свой сапог.

На мгновение гнев Джейн Кеннеди возобладал над ее горем.

— Отдайте их мне, — крикнула она. — Вы слышали желание ее величества.

Буль отрицательно замотал головой, и Мария вмешалась:

— Отдайте их ей. Она заплатит вам больше, чем они этого стоят.

Но палач продолжал качать головой и прорычал, что это теперь принадлежит ему и он сохранит это.

— Это неважно, — тихо сказала Мария. — Подойдите, помогите мне снять платье.

Стоя в нижней юбке из темно-красного бархата и в камзоле из шотландки, она посмотрела на Джейн, державшую платок с золотой каемкой, которым она должна была завязать глаза Марии. Руки Джейн так дрожали, что она не могла удержать его, и ее слезы закапали на платок, когда она наклонилась за ним.

— Не плачь больше, Джейн. Лучше молись за меня. Давай я придержу платок.

Она так и сделала. Элизабет и Джейн завязали ей глаза. Она стояла величественная, но все же достойная сожаления: платок скрывал от нее плаху, топор и лица, искаженные страданиями или оживленные любопытством.

«Это конец, — подумала она, — я никогда больше не увижу этот мир».

Паулет знаком приказал Элизабет и Джейн покинуть помост, и их отвели прочь, а Марию подвели к подушечке, на которую она должна была встать на колени.

Граф Шрусберийский поднял свой жезл. Щеки у него были мокрыми от слез.

— На тебя, Господи, я уповаю, — взмолилась королева. — Отпусти мне мои прегрешения. В твои руки, о Господи, вверяю я мою душу.

В зале царило напряженное молчание. Топор уже был занесен, но в этот момент заметили, что Мария обеими руками обхватила плаху под подбородком. Буль сделал знак второму палачу убрать их. Тот сделал это, и топор опустился. Удар пришелся Марии по голове и не отрубил ее. По залу пронесся тяжелый стон. Буль ударил снова и вновь промахнулся. Топор упал в третий раз. Голова Марии покатилась по эшафоту.

С победным криком Буль схватил ее за каштановые волосы. К ужасу всех присутствующих голова с седыми короткими волосами покатилась от него, а в руке он сжимал каштановый парик.

— Боже, спаси королеву Елизавету, — произнес он.

— И накажи так всех ее врагов! — закричал священник из Петерборо.

Вряд ли кто-то мог спокойно наблюдать эту сцену. Буль шагнул, чтобы забрать подвязки королевы, которые, как и образок, были его добычей. В это время из-под красной бархатной нижней юбки выполз жалобно скулящий маленький скайтерьер Марии; он побежал прочь, но остановился, съежившись от страха, между головой своей хозяйки и ее телом.

Элизабет и Джейн выступили вперед.

— Мы умоляем вас, — обратились они к Паулету, — позволить нам забрать тело ее величества. Не оставляйте его здесь, чтобы его осквернили те, кто хватается за нижнее белье королевы.

Граф Кентский приказал им убираться. У них больше нет госпожи; им следует рассматривать ее судьбу как предупреждение.

Горько плачущих Джейн и Элизабет оттащили от их госпожи, но маленькую собачку никак не удавалось убрать, так как она огрызалась на всех, кто приближался к ней.

Лондон обезумел от радости. Прекрасный дьявол из Шотландии больше не существовал. Их королеве больше не грозит опасность; протестантская Англия в безопасности. Пусть пылают костры! Это было предлогом не хуже других, чтобы потанцевать и повеселиться.

Король Франции с горечью воспринял это известие, и по Марии, королеве Скоттов, служили панихиды в соборе Нотр-Дам. Король Испании выслушал сообщение о казни невозмутимо. Строительство судов на верфях должно быстро продвигаться. Смерть Марии не внесет изменений в мечты Филиппа II.

Елизавета беспокоилась.

— Я никогда не желала этого, — говорила она. — Я никогда не желала, чтобы она умерла!

Так клялась она своим подданным-католикам, но спала спокойнее в своей постели после смерти ненавистной соперницы. А все те, кто жил ради Марии и служили ей, продолжали оплакивать ее.

Жак Hay и Гильберт Керль долго оставались в тюрьме, так как их упрямство не внушило их тюремщикам любви к ним. Бесси Пьерпонт вскоре освободили из Тауэра, но она не вышла замуж за Жака Hay, продолжавшего оставаться государственным преступником. В конце концов она стала женой йоркширского помещика по имени Ричард Степлтон. А Жак Hay, когда его со временем освободили, вернулся на родину во Францию и там женился на француженке. Гильберт Керль, выйдя из тюрьмы, вернулся к своей жене Барбаре, и они вместе с их дочерью Марией, которую крестила королева, и со своей сестрой Элизабет уехали в Антверпен, где прожили счастливо до конца своих дней.

Джейн Кеннеди вышла замуж за Эндрю Мелвила. Когда они возвратились в Шотландию, король Иаков осыпал их почестями за то, что они усердно служили его матери. Однако именно из-за этой благосклонности погибла Джейн, так как, когда она переправлялась через Ферт-оф-Форт, направляясь на встречу с невестой Иакова Анной Датской, корабль перевернулся, и она утонула.

Скайтерьер Марии после ее смерти отказался есть и умер от страданий.

Для того чтобы доказать всему миру, что она не желала смерти королеве Скоттов, Елизавета приказала устроить ей пышные похороны в Петерборо. Когда останки Марии везли в кафедральный собор, на черном бархатном покрове гроба лежала золотая корона. Гроб с ее телом оставался в соборе в течении двадцати лет, пока ее сын Иаков не приказал перевести его в Вестминстерское аббатство и поместить в центральном нефе церкви Генриха VII.

Много было друзей, оплакивавших Марию. Сетон, которая сама еще недолго прожила в своем монастыре; Джейн и Эндрю Мелвил; чета Керль; Бесси; Жак; все ее друзья в Шотландии и во Франции; были такие и в Англии, так как все, знавшие ее, даже такие, как Шрусбери и Паулет, не могли без уважения вспоминать о ней.

Королева Скоттов умерла. Но многим казалось, что она все еще жива, потому что для них — и для многих после них — она не могла умереть никогда; и в грядущие века найдутся те, кто будет любить и оплакивать ее.

Content

Джин Плэйди
КОРОЛЕВА ШОТЛАНДИИ В ПЛЕНУ

Глава 1 Вступление

Глава 2 Лохлевен

Глава 3 Ленгсайд

Глава 4 Карлайл

Глава 5 Болтон

Глава 6 Татбери

Глава 7 Уингфилд

Глава 8 Возвращение в Татбери

Глава 9 Ковентри

Глава 10 Снова Татбери

Глава 11 Четсуорт

Глава 12 Шеффилд

Глава 13 Четсуорт и Бакстон

Глава 14 Возвращение в Шеффилд

Глава 15 Бакстон, Четсуорт и Шеффилд

Глава 16 Еще раз Татбери

Глава 17 Чартли

Глава 18 Фотерингей