Мери Каммингс

Маленькие женские тайны

Часть первая

ЗЕЛЕНОГЛАЗОЕ ЧУДОВИЩЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «И они еще смеют утверждать, будто мой дом — моя крепость?!»…

Что сделает любая нормальная женщина, если, войдя в собственную квартиру, вдруг обнаружит в холле двух незнакомых мужчин, которые бесцеремонно схватят ее, ткнут лицом в стену и примутся в четыре руки общупывать и лапать?

Естественно, завизжит во все горло!

Именно так и поступила Клодин Конвей, когда, вернувшись из двухнедельного турне по Скандинавии, попала в описанную ситуацию.

Но уже в следующий миг, едва чья-то пятерня коснулась ее зада, испуганный визг перешел в гневный вопль. Ужом вывертываясь из державших ее рук, Клодин пнула кого-то ногой — судя по сдавленному вскрику, попала в цель — и развернулась спиной к стене, выставив вперед свое единственное оружие — дюймовые ногти, покрытые алым лаком.

В руке у одного из насильников появился пистолет.

— Руки вверх!

— Черта с два! — рявкнула Клодин. — В чем дело, кто вы такие?!

На шум из соседней комнаты появились еще двое — Томми, ее муж и… хорошенькая юная девушка, которая, прижавшись к нему, обхватила его плечо так, словно без его поддержки не смогла бы устоять на ногах.

— Все в порядке. Это моя жена, — сказал Томми. Встретившись с Клодин глазами, вроде бы чуть смутился — но супружескую обязанность выполнил: отцепился от девицы, подошел и поцеловал. Со словами «Здравствуй, милая!», но совсем неинтересно, будто она была его семидесятилетней тетушкой, а не женщиной, на которой он женат меньше года и которую не видел целых две недели.

— Она мне брюки порвала! — сказал сбоку недовольным тоном один из насильников — тот, что повыше.

Мельком взглянув на него, Клодин отметила, что пострадали не только брюки — вокруг дырки на бедре расплывалось кровавое пятно. Каблук-шпилька, да еще на умелой ноге — смертоносное оружие!

— А нечего было меня за задницу хватать, — парировала она и с удовлетворением заметила сдвинутые брови Томми и сердитый взгляд, брошенный им в сторону сослуживца.

В том, что эти якобы насильники — на самом деле коллеги ее мужа, то есть сотрудники контрразведки, она уже не сомневалась. Но что они здесь делают и что это за девица?

— Познакомься, это Фред Перселл, — подтвердил ее догадку Томми.

Высокий сухопарый брюнет лет сорока, который грозил ей пистолетом, уже успел спрятать свое оружие и обаятельно улыбнулся.

— Здравствуйте, миссис Конвей.

Клодин машинально улыбнулась в ответ и кивнула ему.

— А это — Девин Брук.

Переживавший из-за брюк мужчина со вздохом распрямился. Светлые волосы с безупречным пробором и правильные черты молодого гладкого лица делали его похожим на манекен.

— Добрый вечер. Вы уж простите, что так получилось.

— Вы тоже извините, я не знала…

— А это — Арлетт, — указал Томми на девицу. — Арлетт Лебо.

Секунды Клодин хватило, чтобы оглядеть девушку снизу доверху — от стройных ножек, едва прикрытых коротким, до середины бедра, белым халатиком, и до золотисто-рыжих волос, благонравно связанных в хвостик на затылке. Отдельные прядки-спиральки выбивались из-под заколки, образуя ореол вокруг нежного овального личика с широко раскрытыми зеленовато-прозрачными глазами, опушенными темными ресницами. Гладкая нежная кожа, розовый, словно припухший от поцелуев рот… нет, сказать нечего — девчонка и впрямь была очень… очень хорошенькой.

— Здравствуйте! — щебечущим голоском поздоровалась она и бросила на Томми полуиспуганный вопросительный взгляд, лучше всяких слов говоривший, что слабая девушка срочно нуждается в заступничестве сильного мужчины. Клодин и сама неплохо умела бросать такие взгляды — специально когда-то отрабатывала перед зеркалом.

— Все в порядке, дорогая, — покровительственно кивнул Томми. Осознание того факта, что последнее слово адресовано не ей, стало для Клодин шоком.

— Арлетт в настоящее время гостит у нас. Я тебе сейчас все объясню, — а вот это уже, вне всякого сомнения, было адресовано ей. — Пойдем, ты наверное хочешь переодеться с дороги.

Положил ей руку на плечо, слегка подтолкнул в сторону спальни.

Покорно двигаясь в указанном направлении, Клодин искоса глянула на Арлетт и уловила в ее глазах недовольную искру, словно то, что они с Томми уходят вместе, ее каким-то образом задевает.

Впрочем, через мгновение рыжая тинэйджерка уже щебетала, обернувшись к Девину:

— Это можно зашить, ничего и видно не будет! Дырочка же совсем маленькая! Я хорошо умею шить, я…

Тяжелая дверь закрылась, надежно отгородив их с Томми от звонкого тоненького голоска.

Сошвыривая на ходу туфли, Клодин прошла вглубь спальни; бросила на край кресла жакет, собралась стянуть с себя пуловер, и тут ее обняли сзади две руки, очень сильные — и очень знакомые.

Она возмущенно передернулась — необходимо было показать мужу, что она на него сердится: какого черта в доме полно посторонних людей?!

В ответ руки скользнули под пуловер, потянули, прижимая к оказавшемуся позади нее крепкому телу. Волоски на ее затылке встали дыбом от коснувшегося их теплого дыхания.

Ну нет! Клодин заизвивалась, высвобождаясь: она сердита, и точка! И пусть он немедленно — немедленно! — объяснит ей, что же все-таки происходит и что это еще за «гостья» в непотребном куцем халатике?!

Руки не отпускали, наоборот — ловко развернули ее на сто восемьдесят градусов.

— Ну, что ты можешь сказать в свое оправдание? — сурово спросила она, в упор глядя в оказавшиеся совсем близко веселые глаза мужа.

— Я соскучился, — сказал он, этими простыми словами начисто обезоружив ее. И поцеловал — уже по-настоящему, так, что все накопившиеся вопросы вылетели у Клодин из головы.

Лишь когда, стащив пуловер, он впился губами ей в шею и стало совершенно ясно, что у него на уме, она вспомнила и попыталась воспротивиться:

— Ты что! Люди же!..

— Я дверь запер… — пробормотал Томми, но потом все же отстранился и взглянул на нее шальными глазами. — Ну, быстро говори, да или нет!

«А вот ни за что не скажу «да»!» — подумала Клодин. Вслух же мурлыкнула:

— Ры-ыжий, ты — сексуальный маньяк!

— А что же мне делать, если ты такая возмутительно красивая! — ответил он своей излюбленной фразой.

Прошло минут двадцать, прежде чем Клодин вновь обрела способность связно говорить. Но говорить не хотелось — хотелось лежать, уткнувшись под мышку мужу, чувствовать его тяжелую руку у себя на плече, тепло его тела… чувствовать себя дома.

— Я думал, ты только на следующей неделе приедешь… — первым нарушил Томми молчание.

— Потому и приволок сюда эту девицу? — ехидно спросила Клодин.

— Да это по работе, — отмахнулся он.

Все ясно… почему-то она так и думала!

— Она что — тоже ваш сотрудник?

— Нет. Мы ее охраняем.

Он замолчал, сочтя, похоже, объяснение исчерпывающим, но Клодин нетерпеливо подтолкнула его в бок.

— Охраняете? А ее что — кто-то собирается убить?

— Возможно, — тон Томми показывал, что он не намерен развивать эту тему.

— Что значит «возможно»? — Клодин, в свою очередь, не собиралась отступать. — Я все-таки должна знать, с чем дело имею! А может, нам завтра в окно ракету запулят!

— Сомневаюсь… — покачал головой Томми. — Нет, вряд ли.

Только теперь до Клодин дошло, что он и впрямь какую-то долю секунды прикидывал, не выстрелят ли им в окно ракетой.

— А кто вообще такая эта Арлетт? — несмело спросила она.

Томми ответил не сразу — лежал, глядя в потолок с таким видом, будто мерцающие на нем отблески света были какими-то тайными письменами.

— Арлетт — француженка, — начал наконец он. — Ей семнадцать лет, она дочь человека, который… м-мм… иногда помогал нам кое в чем…

Снова замолчал. Клодин стоически ждала: вышла замуж за сотрудника контрразведки — терпи, сейчас он наверняка прикидывает, что может ей сказать, а что нет.

— Неделю назад ее отца убили, — продолжил он в тот момент, когда Клодин потеряла всякую надежду в ближайшем столетии услышать еще хоть что-нибудь вразумительное. — А еще через день, поздно ночью, в их квартиру кто-то попытался вломиться. Хорошо, Арлетт услышала шум — догадалась запереться в своей комнате, придвинуть к двери шкаф и позвонить нашему сотруднику. Когда приехала опергруппа, преступники убежали. Но стало ясно, что девочку оставлять там одну нельзя. Тем более что, возможно, она… м-мм… владеет определенной информацией, которая может быть нам полезна. Ну и вот, нам поручили ее охранять.

— Но почему у нас дома?!

— А это я предложил, — не моргнув глазом, безмятежно сообщил Томми. — Квартира у нас большая, расположена удобно — и от Темз Хаус[1] близко, и посторонних людей вокруг куда меньше, чем в каком-нибудь отеле.

— Да, но почему ты мне ничего не сказал?! Мы с тобой позавчера разговаривали — и ты даже словом обо всем об этом не обмолвился!

— Ну ты же сама понимаешь, что это не телефонный разговор.

— Мог бы хоть как-то намекнуть! — не уступала Клодин.

— Как?

В самом деле, как? Она представила себе, что стоит на съемочной площадке с прижатым к уху сотовым телефоном и выслушивает рассказ Томми о юной француженке, которую он временно, пока ее нет, поселил в их квартире… Бр-рр!

— Я думал, ты позже приедешь, — словно оправдываясь, повторил он.

— Да… и ты бы мне тогда вообще ничего не рассказал!

— Почему, рассказал бы… — ответил Томми, но что-то в его интонации заставило Клодин усомниться в том, что этот рассказ был бы полон. — А правда, чего ты так рано приехала? Мы с тобой позавчера разговаривали, и ты мне даже словом об этом не обмолвилась! — ее же собственными словами с ухмылкой упрекнул он.

— Мы закончили на пять дней раньше. Ну, и я решила сделать тебе сюрприз. Я бы еще часа на два раньше приехала, но с багажом разбиралась. Представляешь — оба моих чемодана в аэропорту потеряли! — она вздохнула. — А теперь, получается, и ты мне не рад совсем…

— Ты так считаешь? — Томми притянул ее к себе. — Ты правда считаешь, что я тебе не рад?

— Нет, — улыбнувшись, покачала головой Клодин.

— Не представляю, как я раньше без тебя жил… Другая женщина за то, что я в ее отсутствие в квартире устроил, наверняка бы закатила скандал, а ты… ты все сразу поняла!..

«Психолог доморощенный! — полусердито подумала она. — После такого заявления высказывать ему претензии действительно как-то не с руки — для того, небось, и распинается!»

— И еще ты… — вдохновенно продолжал ее муж. Увы, Клодин так и не узнала, каким комплиментом он собирался ее наградить: объяснение было прервано негромким стуком в дверь.

Томми настороженно вскинулся:

— Кто там?!

— Конвей, ты извини, но тут… — раздался из-за двери мужской голос, — Арлетт испекла торт в честь приезда твоей жены и… и стесняется позвать вас. — Чувствовалось, что говоривший и сам смущен.

— Да, хорошо, мы сейчас придем, — отозвался Томми. Вздохнул, погладил Клодин по щеке. — Нужно вставать — девочка старалась, неудобно…

Девочка старалась!..

Едва сказав это, Томми вылез из-под одеяла, умылся, оделся и ушел, бросив на ходу: «Одевайся скорей и приходи!»

Ну как же — девочка ведь старалась! Ах-ах!

Клодин сместилась в теплую ямку, оставленную его телом, и лежала, глядя в темное окно и чуть ли не зубами скрежеща от злости.

Конечно, работа работой — но устроить из их квартиры какой-то палаточный лагерь… нет, это уж слишком! Вопреки привешенному ей ярлыку «все понимающей подруги жизни», ее так и тянуло высказать Томми свое мнение по этому поводу. Если бы в доме не было посторонних людей, она бы, наверное, так и сделала (хотя, с другой стороны, тогда и говорить бы было не о чем).

Работу мужа Клодин не любила. С самого начала, связывая свою жизнь с офицером «тайной службы Ее Величества», понимала, на что идет, понимала важность этой работы — но не любила ее, как любая женщина не любит соперницу, отнимающую у нее внимание любимого мужчины.

Приходилось молча терпеть и испорченные его внезапными командировками уикенды, и поздние возвращения домой… А сколько раз, разговаривая с Томми, она внезапно замечала, что он едва слушает ее, думая о чем-то своем! Замолкала — порой он спохватывался лишь через полминуты, бегло виновато улыбался — и они оба знали, что это опять какие-то служебные проблемы не дают ему покоя и не желают отпустить даже дома.

А сейчас его работа нашла свое, так сказать, «материальное воплощение» — в виде хорошенькой рыженькой девушки со щебечущим голоском.

Нет, Клодин не ревновала — да кто эта девчонка вообще такая, чтобы к ней ревновать?! Но показать ей, кто в этом доме законная жена, а кто всего лишь, так сказать, «служебная обязанность», несомненно, стоило — причем так, чтобы это было понятно лишь самой Арлетт, для всех же прочих постараться выглядеть преисполненной доброжелательности и приветливости.

Она сама не понимала, почему юная француженка вызывала у нее столь острую антипатию. Возможно, сказалось то, как Арлетт в первый момент, когда Клодин ее увидела, прижималась к Томми, может — недобрая искорка во взгляде прозрачнозеленых глаз, а может, это было нечто сродни любви с первого взгляда, но со знаком минус.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «Черта с два я отсюда уеду — это мой дом! И мой муж! И, кстати, я никогда раньше не замечала в нем особого пристрастия к сладкому…»

Одежду для выхода на кухню Клодин выбирала тщательно — чтобы и впечатление произвести, и при этом не слишком наряжаться: она у себя дома, сегодня обычный вечер, а не какой-то званый прием.

Поэтому — никаких украшений, разве что скромные сережки с жемчугом. Никаких шикарных нарядов, обычные джинсы — сшитые на заказ, а потому сидящие идеально. К ним — ярко-красная блузка от Зингари, новомодного итальянского модельера; вроде бы простая, но скроена так, что широкий ворот то и дело сползает, провокационно открывая плечо — не костлявое, как у большинства моделей, а вполне женственное.

На ноги — босоножки из тонких золоченых ремешков…

Перед тем, как выйти из комнаты, она в последний раз оглядела себя в зеркало: глаза горят ярко, как у кошки, светло-медовые волосы волной спадают на плечи, блузка красиво оттеняет белую кожу (кстати, в сочетании с рыжими волосами Арлетт эта же блузка смотрелась бы просто ужасно).

Покусала губы, чтобы выглядели покраснее.

Все, можно идти!

Когда Клодин вышла на кухню, там царила полнейшая идиллия. Арлетт, словно королева на троне, восседала во главе стола на высоком стуле, который обычно стоял у барной стойки. Вокруг, на табуретках, расположились мужчины.

Судя по всему, она только что сказала что-то очень забавное — звуки смеха были слышны аж в коридоре.

— Ну чего ты так долго! — завидев Клодин, упрекнул ее Томми. — Мы же тебя ждем, торт не режем!

— Извините, что задержалась! — улыбнулась она. — Я просто не могла не принять душ после… — приопустив ресницы, чуть замялась: намекнуть девчонке, чем они с мужем только что занимались, тоже не помешает. — О-о, какая прелесть!

Торт действительно впечатлял. Шоколадный, густо покрытый пекановыми орехами, он выглядел очень аппетитным — и о-очень калорийным.

На секунду Клодин подумала, что изготовление этого торта было замыслено Арлетт как мелкая гадость, направленная персонально против нее. Наверняка девчонка догадывается, что Клодин, как и все фотомодели, придерживается строгой диеты (об этом часто пишут в женских журналах), и хочет, чтобы теперь, сидя рядом с этим шоколадным шедевром, она мучалась и облизывалась лишенная, возможности его попробовать!

С другой стороны, для того, чтобы изобрести столь утонченную пакость, нужно быть не только умной, но и весьма остроумной — едва ли семнадцатилетняя девчонка до такого додумается.

«Как бы там ни было — а вот не буду! — решила Клодин. — Не буду мучаться — возьму да съем кусочек!»

Проходя мимо Томми, она легонько поерошила ему волосы на затылке и присела на свободную табуретку справа от него. Весело сказала:

— Давайте пробовать — мне уже не терпится! Наверное, честь разрезать этот шедевр принадлежит его автору?!

— Ой, нет! — воскликнула Арлетт. — Томми, нарежь ты — у тебя лучше получится!

«Какого черта, что это еще за «Томми», когда он ее чуть ли не вдвое старше?!» — вспылила Клодин (увы, только про себя), глядя, как ее муж встает с ножом в руке.

Ей достался первый кусок. Самый большой. С орехами, покрывавшими его чуть не сплошняком.

«Завтра — лишний круг по парку и пятнадцать… нет, двадцать минут на велотренажере!» — мысленно «прописала» она сама себе средство, способное утихомирить душевные терзания по поводу столь вопиющего нарушения диеты — и отломила вилочкой первый кусочек.

О-оо… ах-хх… у-уу… членораздельных слов в голове не осталось, только бессвязные возгласы восхищения. На несколько секунд Клодин забыла про все, отдавшись неподражаемому ощущению сладости, аромату какао и ванили и горьковатому послевкусию тающего на языке шоколада.

— Потрясающе! — выдохнула она, глядя на Арлетт почти с благодарностью. — Просто потрясающе!

Судя по тому, как, дожевывая, закивали и замычали мужчины, они придерживались того же мнения.

— Миссис Конвей, а разве вы такой торт не делаете? — наивно приподняв бровки, прочирикала Арлетт.

— Э-ээ… нет, — как ни хотелось ответить «Да, а как же — разумеется!» — но при Томми врать было неудобно.

В принципе Клодин готовила неплохо — могла сделать и вполне приличный обед, и салат, и омлет на завтрак, но до таких вершин кулинарии никогда не поднималась.

— Извините, — француженка, как бы в смущении, затрепыхала ресницами, — я просто подумала… Томми же так любит сладенькое!

Если мастерски сделанный торт и породил в Клодин какое-то подобие симпатии к девушке, то после этих слов оно бесследно исчезло.

Сидевший напротив нее Фред Перселл заметил со вздохом:

— Обалдеть! В жизни ничего подобного не ел!

— Фредди, положить тебе еще кусочек? — повернулась к нему Арлетт. — А вам, миссис Конвей?

— Да, пожалуйста, — кивнула Клодин.

В свое время, приехав в Англию, ей было трудно привыкнуть к тому, что здесь даже хорошо знакомые люди называют друг друга «мистер такой-то» и «миссис такая-то», на имена же переходят редко; часто тянуло сказать кому-нибудь: «Пожалуйста, зовите меня просто Клодин» — приходилось напоминать себе, что тут так не принято.

Интересно, куда девается вся эта английская чопорность, когда речь идет о кокетливой, приторно-миленькой француженке? Похоже, никого из сотрудников МИ-5 не коробит то, что для Арлетт они уже просто Томми, Фредди и… как его там? — Дэви.

Клодин подумала, что лично она ни за что не «сократит дистанцию» и не позволит тинэйджерке называть ее по имени.

Второй кусок торта она ела уже медленно, смакуя; порой искоса посматривала на Арлетт. Девушка выглядела очень юной и невинной, с длинными, загибающимися на концах ресницами и чистой белой кожей — такой белой, какая бывает лишь у рыжеволосых. Несколько веснушек на переносице не портили ее облик, а лишь придавали пикантность остренькому носику.

И на весь этот облик накладывался некий легкий флер чувственности, как у героини фильма «Развод по-итальянски». Да, вот кого Арлетт напоминала — Стефанию Сандрелли!

— Кофе будешь? — Томми положил ей руку на плечо.

— Да, конечно, — кивнула Клодин.

Он встал.

— Кто еще будет кофе… чай?

Перселл и Брук попросили чай, Арлетт, чуть поколебавшись, последовала их примеру.

Томми зарядил кофеварку, поставил чайник. Клодин знала, что он тоже будет пить кофе — англичанин ей в мужья достался нетипичный, к традиционному английскому напитку относившийся без всякого трепета.

Она следила глазами, как он достает из шкафчика чашки, как ставит на поднос сахарницу, поворачивается к холодильнику… как вдруг нечто, увиденное — точнее, не увиденное ею, заставило Клодин тревожно вскинуться. В уголке рядом с холодильником, где обычно стояла кошачья миска, было пусто!

— Томми, а где Дино?! — испуганно выпалила она.

До сих пор Клодин предполагала, что, деморализованный присутствием в доме посторонних людей, кот отсиживается в своем любимом убежище — под диваном в библиотеке, и собиралась сразу после ужина пойти и поутешать беднягу. Но миска, куда делась миска?!

Томми опустил глаза.

— Ну… понимаешь, у Арлетт аллергия на кошек, и нам пришлось Дино временно отдать в пансион…

— Он испачкал мои тапочки! — обиженно перебила Арлетт. — Я пыталась их отмыть, и чихала, и чихала, и все равно их пришлось выбросить. А потом у меня весь вечер нос был распухший!

Что? Тапочки?

На добрые десять секунд Клодин застыла, пытаясь переварить услышанное.

Испачкал тапочки…

— Клодин… Клодин, что с тобой?! — вывел ее из ступора голос Томми. Оказывается, он уже поставил перед ней чашку с кофе.

— А? Нет, ничего. Спасибо! — чтобы скрыть замешательство, она взглянула на своего соседа слева и спросила первое, что пришло в голову:

— Мистер Брук, как ваша нога, я ее не очень поранила?

— О нет, ничего страшного, — вежливо улыбнулся тот. — Простая царапина.

Он уже переоделся в другие брюки — серые, с безупречной стрелкой.

— Я всегда говорил, когда обыскиваешь женщину на каблуках, держись от нее сбоку, — без тени сочувствия заметил Томми. — Только сбоку! Тебе крупно повезло, дюймов на шесть выше — и все, кранты.

Клодин мысленно согласилась — попади она повыше… большинство мужчин и впрямь предпочли бы смерть такому ранению!

— Увы, — шутовски развел руками Брук, — там, где я учился, в такие тонкости обращения с женщинами нас не посвящали. — В интонации его Клодин почудился едва заметный оттенок злой иронии.

— Я тебе потом покажу, как правильно надо обыскивать, — добродушно усмехнулся Томми.

— Ой, Томми, а ты покажи сейчас! — воскликнула Арлетт. — На мне, на мне покажи! — не дожидаясь его согласия, вскочила, повернулась лицом к стене, оперлась на нее ладонями и картинно выставила попку.

Томми снисходительно пожал плечами, будто взрослый, уступающий детскому капризу. Встал, подошел к Арлетт — и внезапно левой рукой сгреб оба ее запястья и прижал к стене; правой же быстро общупал ее тело от колен и выше.

Арлетт при этом изо всей силы выпячивала задик, чуть ли не виляла им; в какой-то момент пискнула: «Ой! Ой, щекотно!»

Чтобы не заскрежетать зубами, Клодин попыталась в уме умножить двадцать восемь на тридцать семь. Не вышло, сбилась.

— Все, — кивнул Томми, отпуская Арлетт. Вернулся за стол и взглянул на Брука. — Ну вот, примерно так это делается.

— Спасибо за науку, — вежливо улыбнулся тот, но в тоне его, явственнее чем прежде, послышалась неприязнь.

— Кажется мне, или Брук действительно к тебе не слишком расположен? — спросила Клодин, когда они с Томми наконец оказались вдвоем.

Она ушла из-за стола первой — сослалась на усталость, извинилась и прямиком отправилась в спальню. Переоделась в халат, тщательно, до блеска расчесала волосы — а потом просто сидела у трюмо и смотрела на себя в зеркало. На душе было паршиво до невозможности.

Ждала, что вот-вот придет Томми, но он все не приходил.

Наконец дверь открылась — сразу как будто легче дышать стало.

Проходя мимо, он бегло погладил ее по плечу, сел на кровать и принялся раздеваться. Вот тут Клодин и задала ему этот вопрос.

— Он итонец. В Итоне учился, то есть, — пояснил Томми. — А я, по его понятиям, никто: сельская школа да армия — вот и все образование. И сейчас он рассчитывал, что старшим группы его назначат. А назначили меня. Ну и он, конечно, недоволен.

В зеркале ей было видно, как он снимает брюки и вешает их на спинку кресла, как идет к ней… На плечи легли теплые руки.

— Ты на меня очень сердишься?

Клодин, не оборачиваясь, вздохнула.

— Да нет…

Томми нагнулся, зарылся лицом ей в волосы.

— Ну, меня-то не обманывай. Я же вижу, как тебе это все поперек горла!

Клодин покачала головой, мысленно поправила: «Не «это все»… Не «это все», а молоденькая француженка, которая даже при мне без всякого стеснения флиртует с тобой и смотрит так, будто вот-вот готова вонзить в тебя коготки!»

— А может, тебе лучше уехать? — спросил он вдруг.

— Что? — от неожиданности она обернулась. — Куда?

— Н-ну… — замямлил Томми, уже сам поняв, что со своим предложением несколько перегнул палку, — в Штаты, к родителям. Ты, кажется, собиралась их после Рождества навестить…

— Ты меня прогоняешь?!

— Нет, но… ну, или через день-два мы, наверное, сможем перебраться в другое место.

Мы? Он сказал «мы», имея в виду себя с этой… с этой сладенькой нимфеточкой?!

«Э, нет! — подумала Клодин. — Пусть уж лучше будут здесь, на глазах!»

Вздохнула, покачала головой.

— Да ладно, оставайтесь… Надолго это все?

— Послезавтра — похороны отца Арлетт. Где-то через неделю после этого она уедет.

— Куда?

— Во Францию. Там ее мать живет, — рассеянно объяснил Томми. Пальцы его зарылись Клодин в волосы, легонько погладили по шее. — Ну что — пойдешь со мной в душ?

— Нет. Устала, — мотнула она головой. — Самолет и… В общем, сегодня я — пас.

Он сочувственно потрепал ее, взлохматив с таким старанием расчесанные волосы.

— Ложись… Я постараюсь побыстрее, — направился к ванной, но на пороге обернулся: — Пожалуйста, будь поласковее с Арлетт — девочка всего неделю назад потеряла отца.

Клодин стиснула зубы так, что показалось — сейчас они хрустнут, с трудом преодолевая искушение с размаху запустить в него чем-нибудь потяжелее.

Вернулся он действительно быстро, залез под одеяло со своей стороны и привалился к ней — теплый, налитой.

Она повернулась к нему, обняла — Томми пробурчал нечто вроде «Угу…» и через минуту уже спал, ровно и уютно посапывая.

Когда год назад Клодин объявила, что выходит замуж за Томми Конвея, многие коллеги и знакомые ее, мягко говоря, не поняли: преуспевающая фотомодель, «лицо» фирмы «Солей» — и никому не известный инженер из компании «Дженерал моторс» (о том, что на самом деле он работает в МИ-5, Томми просил никому не говорить)…

К тому времени их отношения продолжались уже полтора года, но даже те подруги, которые знали, что у нее есть бойфренд в Англии, считали, что он по меньшей мере лорд. А когда Клодин пыталась это отрицать, смеялись: «Темнишь, темнишь! Он что — женат, да?!»

И вдруг — такой мезальянс! Не лорд, не миллионер и не какой-нибудь писаный красавец, который любую женщину заставит потерять голову…

Да, если смотреть со стороны — наверное, она могла бы найти себе мужа куда богаче и красивее, который к тому же не проводил бы столько времени на работе, не уезжал бы внезапно в какие-то непонятные командировки… Но только… только этот человек не был бы Томми.

После двух с лишним лет знакомства и почти года замужества Клодин все еще была влюблена в собственного мужа — так сильно, что сама даже немного стеснялась этого чувства. Могла оценить объективно: да, не красавец, ничего особенного, видала она и покрасивее мужчин — и до сих пор засматривалась на то, как он движется, как поворачивает голову, как улыбается…

Он был веселый и умный, и добрый, и надежный, и понимал ее чуть ли не с полуслова. И любил. Когда он сказал однажды: «Ты самое лучшее, что со мной случилось в жизни!», Клодин поверила, что это не просто слова — и до сих пор продолжала верить. И все-таки…

Странно, но до сих пор она никогда не ревновала его к другим женщинам. К работе — да, ревновала так, что самой порой становилось стыдно. А к другим женщинам — нет, как-то с самого начала даже в голову не приходило, что Томми — ее Томми — может кем-то увлечься, закрутить за ее спиной какую-нибудь интрижку.

И теперь в это тоже, в общем-то, не верилось. Тем более, рассказать кому, что одним из поводов для ревности является поведение кота, люди бы наверняка посмеялись. И все-таки…

Вот именно — и все-таки…

Своего кота Клодин знала куда дольше, чем мужа — целых пять лет; вырастила его из крошечного, помещавшегося в пивной кружке котенка. И чутью его доверяла едва ли не больше, чем своему собственному.

Дело в том, что хотя Дино и не был кастрирован, но котом он был культурным и воспитанным и почти не метил. Исключение составляла обувь людей, имевших, что называется, «виды» на его хозяйку — каким-то непостижимым образом он безошибочно отличал их от ее приятелей и деловых знакомых.

Выйдя замуж и переехав в Лондон, Клодин, естественно, взяла Дино с собой. Некоторое время кот бурно протестовал против присутствия в доме Томми — чуть ли не месяц приходилось прятать его ботинки в стенной шкаф, а тапки в тумбочку — но потом, поняв, очевидно, что выжить «третьего лишнего» не удастся, как-то в одночасье принял его: стал брать из рук ветчину и забираться на колени, когда тот устраивался перед телевизором; покушения на ботинки тоже прекратились. С тех пор в семье царили мир и благодать.

Но никогда — ни разу до сих пор Дино не интересовался обувью женщин! И первое, что пришло в голову Клодин, когда она услышала про тапочки Арлетт — а не хотел ли кот таким образом дать понять окружающим: «Меня-то не проведешь: эта — рыжая, с писклявым голосом имеет виды на моего хозяина!»

Да нет, чепуха, ну как можно об этом всерьез думать?! Она встряхнула головой и призвала на помощь здравый смысл.

«Конечно, чепуха, — подтвердил тот. — Такая же чепуха, как переживать из-за глупенькой кокетливой семнадцатилетней девчонки. Для Томми она всего лишь часть очередной операции.»

«Угу…» — отчетливо донеслось вдруг с соседней подушки.

— Вы что — сговорились? — от неожиданности вслух, шепотом спросила Клодин.

Томми вновь промычал что-то, несомненно утвердительное — и открыл глаза.

— Эй! Ты чего не спишь?

— Я сплю, — недовольно ответила Клодин.

— Ну так и спи! — буркнул он и закинул ей на бок тяжелую теплую руку. — Не ерзай.

«В самом деле — давай-ка спать, — приказала она самой себе. — Завтра будет новый день — посмотрим, может, все не так уж и страшно…»

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Из дневника Клодин Конвей: «Одна неделя — это семь дней, сто шестьдесят восемь часов, десять тысяч минут… даже немного больше, чем десять тысяч…»

На следующий день Клодин убедилась, что жить в обстановке, когда все вокруг состоит из раздражающих мелочей, может быть, не так уж и страшно — но лично ей удовольствия не доставляет.

Проснулась она как всегда рано. Взглянула в окно — в щели полузадернутой занавески виднелось безоблачное небо, так что повода не идти на пробежку не было.

Тихонько одевшись, она вышла в холл… и чуть не подскочила, обнаружив спящего на диване Брука. Он тоже вскинулся и мрачно как сыч уставился на нее.

— Доброе утро, — выдавила из себя Клодин. — Я… я на пробежку… — запоздало подумала: с какой стати перед ним отчитываться?

— Да, конечно, идите, миссис Конвей! — кивнул он.

Пробежаться по чистенькому, умытому ночным дождиком парку поначалу было одно удовольствие.

Клодин пробежала свою обычную норму, после чего честно добавила к ней еще два круга — «штраф» за вчерашний торт. Последний круг бежала уже через силу — ногу дважды сводило судорогой. Но что делать, обещала — изволь выполнять!

Когда она вернулась домой, в холле никого не было. На кухне — на ее кухне, отделанной в деревенском стиле, в желтых и персиковых тонах — вовсю хозяйничала Арлетт. Все в том же мини-халатике, поверх которого был повязан кокетливый фартучек в розовую клетку.

Фартучек тоже принадлежал Клодин.

Она постаралась отнестись к этому как к неизбежному злу. Не особо вглядываясь, чем там девчонка занимается, кивнула ей: «Доброе утро!» и пошла дальше, в спальню.

Такого же кивка удостоился Томми. Стоя у окна с намыленной физиономией — к его привычке бриться у окна, а не в ванной, как все нормальные люди, Клодин тоже относилась как к неизбежному злу — он весело сказал:

— Привет! Я в окно углядел, как ты возвращаешься.

— Да, — у нее не было ни малейшего желания разговаривать с кем бы то ни было.

— Ты чего такая злая?

— Я не злая! — отрезала она. Ушла в душ, заперлась на защелку и включила воду посильнее.

К тому времени, как Клодин вышла на кухню, все «счастливое семейство» уже завтракало. Мужчины — без пиджаков и галстуков, зато у каждого под мышкой кобура, Арлетт же успела переодеться в миленькое зелененькое платьице с беленьким воротничком, по мнению Клодин, чуть тесноватое для нее.

На столе чего только не было — ветчина, салат из авокадо, омлет… Окинув взглядом блюдо залитых расплавленным сыром гренок, Клодин с некоторым злорадством подумала, что при таком рационе еще лет семь-восемь — и радующая мужской глаз округлость форм юной француженки наверняка превратится в изрядные жировые валики на животе и бедрах.

— Приятного аппетита! — сказала она. Прошла к холодильнику, достала обезжиренный йогурт и тоже присела за стол.

— А вы что — не будете омлет? — захлопала ресничками Арлетт.

— Нет, — Клодин с вежливой улыбкой покачала головой. — У меня диета.

— Кофе хоть будешь? — сочувственно спросил Томми — единственный, кто понимал, какие жесткие ограничения накладывает на женщину внешне такая легкая профессия фотомодели.

— Буду, — кивнула Клодин. — Полторы ложки сахара.

Он встал, пошел к кофеварке.

— Да, Томми говорил, что вы снимаетесь для рекламы, — заявила Арлетт. — А это трудно?

— Что?

— Ну… сниматься. Я одно время думала, не попробовать ли мне.

— Работа как работа, — пожала плечами Клодин. Особо распространяться ей не хотелось, тем более говорить, что Арлетт в этой профессии ничего не светит: камера зрительно прибавляет человеку добрых пятнадцать фунтов, так что на фотографиях она будет смотреться этаким пухленьким поросеночком.

Томми поставил перед ней чашку с кофе. Клодин поблагодарила его кивком, отхлебнула и от наслаждения зажмурилась. Она могла бы отказаться от чего угодно — но не от крепкого сладкого кофе, дававшего ей заряд бодрости по утрам.

— И вы что, совсем-совсем никогда не завтракаете — только йогурт едите? — не унималась девчонка.

— Когда как. Иногда завтракаю, иногда — нет.

— И, значит, для Томми вы тоже завтрак не делаете?! — воскликнула Арлетт и тут же деланно потупилась. — Простите… я все время забываю, что вы американка… Мы, французы, не такие. Для нас карьера — тьфу, главное, чтобы любимому человеку хорошо было!

— Арлетт, не переживай за меня! — весело, но неубедительно сказал Томми. — Я, в общем-то, привык на завтрак есть хлопья с молоком.

— Но такой завтрак, как сегодня, — вмешался Перселл, — это, конечно, — с улыбкой закатил глаза, — пища богов!

— Да, миссис Конвей, я забыла сказать, надеюсь, вы меня извините, — снова зачирикала француженка, — у меня кончился крем, и я взяла один из ваших… мне Томми разрешил.

Клодин взглянула на мужа — тот скромно уставился к себе в тарелку.

— Ну что ты, Арлетт, конечно! Кстати, сегодня я пойду в салон красоты — если хочешь, заодно могу купить что-то более привычное для тебя. — «Какую-нибудь соответствующую твоему уровню дешевку», — добавила она мысленно.

— Спасибо, миссис Конвей, но «Серебряный жемчуг» меня вполне устраивает, — сладко улыбаясь, ответила Арлетт.

«Серебряный жемчуг»?! Да, у девочки губа не дура — сорок фунтов за унцию!

Телефон в кармане Томми зазвонил. Перселл и Брук вскинули головы и уставились на него, как настрожившиеся псы.

Разговор был не долгим:

— Да?… С девяти?… Да, спасибо, — Томми щелкнул крышечкой телефона. — Арлетт, собирайся — пора ехать, — обвел глазами мужчин. — Нам с девяти зал дали.

Через полминуты за столом осталась сидеть одна Клодин.

Первое, что она сделала — это со злостью соскребла все остатки омлета в одноразовую тарелку, после чего не поленилась спуститься во двор и поставить ее туда, где обычно выставляли еду для бездомных кошек.

Томми даже не удосужился поцеловать ее на прощание! Забежал на секунду на кухню, рассеянно сказал: «Ладно, я поехал!» — легонько сжал ее плечо и поспешил в выходу…

Полная раковина грязной посуды… всего-то навсего омлет да салат — как можно было при этом пять мисок испачкать?! И на столе как сидели ели — так после себя все и оставили…

А она, между прочим, не нанималась за ними убирать!

«Может, действительно уехать на недельку в Штаты? — спросила сама себя Клодин. — Повидаться с мамой, с подругами…»

Воображение тут же нарисовало ей Арлетт, в ночной темноте крадущуюся по коридору в сторону спальни Томми, открывающую булавкой дверь… нет, хватит!

Она со вздохом принялась составлять грязные тарелки в посудомоечную машину.

Ко всем прочим несчастьям пропал сотовый телефон.

В сумке его не было. Не могло быть и в затерявшихся в аэропорту чемоданах: Клодин явственно помнила, как звонила по нему в Гардермуэне[2], заказывала себе на сегодня время в «Mermaid», и это было уже после сдачи багажа.

Неужели выронила в самолете? Или потом, в такси?

Когда она доставала из сумки деньги, чтобы расплатиться с таксистом, показалось, что рядом с кошельком блеснул серебристый бочок сотового. Может, тогда и выронила?

Клодин еще раз перетрясла сумку и — делать нечего — достав записную книжку, со вздохом принялась набирать записанный на первой странице номер телефона компании сотовой связи. Лучше побыстрее заблокировать пропавший аппарат, ведь если он попадет в руки какому-нибудь непорядочному типу, тот может начать названивать кому ни попадя, а ей потом придет счет с несколькими нулями в конце!

Вот уж не везет — так не везет…

— Девчонке всего девятнадцать лет, о чем он думает?!..

«Не девятнадцать, а семнадцать», — мысленно возразила Клодин, прежде чем пришла в себя и поняла, что высокий женский голос звучит не внутри ее головы, а где-то вовне.

Она лежала на деревянном лежаке, намазанная смесью давленых фруктов и австралийской глины, завернутая в полиэтиленовую пленку и укрытая толстым теплым покрывалом так, что наружу торчала только голова. Вокруг пахло сиренью, из скрытых динамиков звучала негромкая музыка — неудивительно, что она задремала, пока ее не разбудила эта произнесенная дрожащим от отчаяния голосом фраза.

— Она же ему в дочери годится! — продолжала женщина.

— Погоди, может все еще не так страшно?! — возразил другой голос — пониже и поспокойнее. Похоже, женщины стояли прямо за занавеской, отделявшей комнату, где лежала Клодин, от общего зала. — Опомнится…

— Нет, ты не понимаешь!.. — перебила первая из говоривших. — Ты не понимаешь! Он мне уже сказал, что надеется, что я смогу его понять и мы останемся друзьями! Друзьями! — повторила она и всхлипнула.

Клодин стало неудобно — получалось, что она подслушивает чужой разговор.

— Ну зачем я выяснять полезла! — продолжала изливать душу женщина. — Лучше бы ничего не знала, жила бы себе спокойно!

Подруги прошли дальше; еще одно далекое «Ну зачем?!» — и жалобный голос, затихая, превратился в невнятное поскуливание.

«А правда, что лучше?» — подумала Клодин.

Предположим (только для примера!) что между Томми и Арлетт завязалась бы какая-нибудь интрижка (хотя этого не может быть, потому что Томми человек порядочный, а не какой-нибудь охотник на малолеток, и вообще — любит ее!). Что бы она предпочла: знать об этом — или никогда не узнать?

Наверное, не знать… Не мучаться, не переживать и не представлять себе их вдвоем… Или лучше знать? Хотя бы для того, чтобы не чувствовать себя дурой, если когда-нибудь впоследствии это выплывет наружу!..

Нет, наверное, все-таки лучше не знать…

Черт возьми, что за глупости — как можно об этом всерьез думать?! Клодин от возмущения даже замотала головой.

Молоденькая служительница в голубом халате зашла в комнату, чтобы помочь ей освободиться от пленки — пора было смывать липкую массу, покрывавшую тело, и переходить к следующей процедуре, массажу с увлажняющим кремом…

Когда Клодин вышла из «Mermaid», уже смеркалось. Такси удалось поймать сразу, но за два квартала от дома, повинуясь внезапному импульсу, она попросила водителя высадить ее у супермаркета; зашла внутрь и принялась бродить вдоль полок.

Что именно она собирается купить, Клодин и сама толком не знала. Может, что-то на ужин? Ведь хозяйка в доме все-таки она, а не кто-нибудь!

Кинув в тележку две упаковки стейков и пакет салатной смеси, она завернула в молочный отдел и взяла несколько коробочек йогурта, покрутила в руке упаковку чеддера… положила сыр на место и призналась самой себе в печальной истине: ей категорически, ну просто до жути не хочется идти домой. Хочется закрыть глаза — и чтобы, когда она откроет их, оказалось, что уже прошло десять дней и дома ее ждет только Томми…

Вздохнув, она повернула тележку к кассе: ни к чему оттягивать неизбежное.

Дверь открыл Брук. На сей раз обыскивать не стал — напротив, галантно помог снять плащ, при этом на лишнюю долю секунды задержал руку на ее плече. Клодин вывернулась из плаща и бросила через плечо надменный взгляд: это еще что такое?!

— А, вы в магазин заходили, — с невинным видом заметил он, кивнув на принесенный ею пакет. — Вы там с Перселлом не столкнулись? Он тоже в магазин пошел — Арлетт попросила его купить палтуса, она сегодня будет делать fletan au vin blanc[3].

«Пожирнее рыбу она, конечно, не могла придумать!» — Клодин невольно сглотнула слюну, решив, что диета диетой — но не поесть палтуса, когда он, можно сказать, сам собой оказывается в ее доме — это преступление против личности. Собственной.

Она выложила в холодильник йогурты, сунула в морозилку стейки — сегодня им не суждено было быть съеденными. Салатную смесь оставила на столе: если уж девчонка взялась готовить ужин, так пусть заодно и салат сделает.

— Миссис Конвей, — окликнул ее Брук, когда она вышла из кухни. — Пожалуйста, не заходите пока в библиотеку.

— Что-о?!

— Там Арлетт работает с документами.

— А Томми? Он… тоже?

— Да. Думаю, через час они уже закончат.

— Спасибо, — кивнула Клодин, с трудом удержав на лице вежливую улыбку. Дойдя до спальни, аккуратно прикрыла за собой дверь и с невольной злостью, как на притаившегося врага, взглянула на другую дверь, возле шкафа — боковой вход в библиотеку.

Пара глубоких вдохов… «Прекрати! — попыталась она взять себя в руки. — Ничего страшного в этом нет, где же еще работать с документами, как не в библиотеке?!» Но голос здравого смысла упорно заглушало чувство жгучей обиды.

Ее библиотека!

Она придумала ее сама, точно зная, чего хочет, объяснила это дизайнеру — а он удачно попал «в тон» и понял ее замысел.

Комната получилась строгой и элегантной — и при этом очень уютной. Мраморный камин — настоящий, где в холодный вечер или просто когда зябко на душе, можно разжечь огонь; стеллажи из черной сосны, ковер с голубовато-серым узором, серый замшевый диван и пара таких же кресел, стол из светлого дерева… И — главное украшение комнаты: прикрытая стеклом ниша в стене, где на черной мраморной подставке стояла золотая львица размером с ладонь, с глазами из топаза.

Это был подарок одного арабского шейха, с которым Клодин довелось познакомиться в прошлом году. Нет, ни о какой романтической истории речи не шло — ему было уже за восемьдесят. Но вышло так, что яхту шейха, на которой, среди прочих гостей, была и Клодин, захватили террористы — и в эти нелегкие дни между ней и стариком возникло нечто вроде дружбы.

История закончилась благополучно — не последнюю роль сыграл в этом Томми. И именно там, на яхте, когда еще неизвестно было, как повернутся события и не погибнут ли они, он сделал ей предложение…

А потом, через два месяца после свадьбы, Клодин получила от шейха подарок — вот эту самую статуэтку. И прощальное письмо — старика к тому времени уже не было в живых.

Так что золотая львица была не просто украшением, но и памятью о людях и событиях, и среди них — о том, как человек, сидевший теперь в соседней комнате, сказал: «Я понимаю, что сейчас неподходящий момент… Ты выйдешь за меня замуж?»…

Прошло несколько минут, прежде чем Клодин наконец заставила себя встать и переодеться в домашние вельветовые брюки и голубой свитер с вышитыми снежинками.

Взгляд ее, помимо ее воли, то и дело останавливался на двери библиотеки. Наконец, не выдержав, она бесшумно подкралась туда, присела на корточки и заглянула в замочную скважину.

Картина, представившаяся ей, выглядела вполне мирно: Томми и Арлетт, склонившись над чем-то вроде толстого альбома, сидели рядышком за столом. Вот Томми повернулся к француженке, что-то сказал — что именно, не слышно; перевернул страницу…

Клодин отпрянула от двери.

А если бы он как раз сейчас захотел передышку сделать — вошел бы и увидел, что она подглядывает?! Господи, как стыдно!

Томми появился через четверть часа. Все это время Клодин просидела на кровати, мрачно глядя перед собой и предаваясь мысленному самобичеванию. Самое мягкое из высказанных в собственный адрес выражений было «ревнивая дебилка».

Войдя, он поцеловал ее в висок.

— Привет! — скинул пиджак, присел рядом и, оттянув ворот ее свитера, зарылся лицом ей в шею. — О-йй…

— Что?!

Он поднял голову.

— Пахнет от тебя обалденно, вот что. Сознавайся — чем это тебя таким вкусным сегодня мазали?

— Клубникой, киви и огурцом, — объяснила Клодин. — И потом еще увлажняющим кремом.

— Ну а чего ты такая кислая?

— Сотовый потеряла…

Не говорить же было ему правду: что она шпионила за ним через замочную скважину, а теперь ее мучает совесть; что не хочется, а придется за ужином встречаться с Арлетт, а главное — что нет-нет да и кольнет в сердце иголочка ревности из-за того, что он целыми днями общается с хорошенькой (очень хорошенькой — не отнимешь!) рыженькой француженкой — и она ничего не может с собой сделать, и никакие доводы разума не помогают, и это бесит ее едва ли не больше, чем все остальное…

— А, чепуха! — отмахнулся Томми. — Новый купишь!

Рука его скользнула ей под свитер — по спине побежали мурашки; пройдясь цепочкой легких поцелуев по щеке, он шепнул ей на ухо:

— Клубникой с киви, говоришь?

Он никогда бы не сознался, но Клодин знала, что разговоры про все эти процедуры в салонах красоты его здорово заводят и теперь он будет изнемогать, дожидаясь, пока они наконец окажутся в постели.

Хотя зачем, собственно, ждать?

— А еще меня сегодня скрабом с жемчужной пудрой массировали, — закинув руки ему на шею, провоцирующе сказала она. — Кожа после этого мягкая-мягкая, как шелковая становится…

Ответом на это, по идее, должен был стать жаркий и страстный поцелуй. И стал — но, увы, слишком короткий, из чего было ясно, что операция «Соблазнение» не удалась.

— Ладно, — Томми встал. — Пойду потренируюсь. Да, забыл сказать, — кивнул в сторону трюмо, — твои вещи привезли.

Только теперь Клодин заметила стоявшие в углу чемоданы — те самые, которые вчера потерялись в аэропорту.

— Закинуть тебе их на кровать, чтобы распаковывать удобнее было? — предложил он.

— Ну, закинь… — вздохнула Клодин, про себя добавив: «Раз, по твоему мнению, кровать не пригодится для чего-нибудь получше…» Лично она была убеждена, что спортзал мог бы полчасика и подождать.

Тяжеленный чемодан в его руках показался пушинкой — так легко Томми поднял его и положил перед ней.

— Прошу, мадам, — улыбнувшись, склонил голову, как вышколенный слуга. — Еще что-нибудь?

— Нет, спасибо.

Клодин раскрыла чемодан. Сверху лежали несколько пакетов в ярких фирменных обертках. Подарки… когда выяснилось, что чемоданы пропали, больше всего она огорчалась из-за них. Хотя, если подумать, наверняка все то же самое можно и в Лондоне купить.

Вот что значит поддаться общему психозу!

Первая часть скандинавского турне проходила в Швеции — в основном, в Уппсале, съемочная бригада задержалась там почти на неделю. Но потом они перебрались в Норвегию — фоном для дальнейших съемок должны были стать заснеженные горы и фиорды.

И началось!..

Она не знала, кто был первым — но уже через три дня все члены съемочной бригады кинулись скупать норвежские свитера. Хвастались друг перед другом, какую удачную удалось сделать покупку, демонстрировали их — с капюшоном и без, пестрые и однотонные, предназначенные для мамы, мужа, детей и любимого пуделя.

Не удержалась и Клодин — купила по свитеру себе и Томми; теплые и непродуваемые, с традиционным норвежским орнаментом, себе ярко-алый, а ему белый.

И еще нож.

Один из местных ребят, работавших на съемке, обмолвился, что, кроме свитеров, в Норвегии делают лучшие в мире ножи, а когда Клодин заинтересовалась и начала расспрашивать, предложил отвезти ее в специальный магазин. Ножей там были сотни — с ножнами и без, с яркими наборными ручками, большие и совсем крохотные. Она спросила, какие из них считаются самыми лучшими — это вызвало спор между продавцом и ее добровольным гидом, пока они наконец, не сошлись во мнении: самые лучшие ножи — фирмы «Helle».

Ну, она и купила «Helle» — в кожаных ножнах, с удобной пузатенькой ручкой из карельской березы и коротким, всего дюйма четыре, лезвием. Подумала, что Томми должно понравиться…

На обратном пути этот местный парень уговорил ее зайти в бар — попробовать «Аквавит», Клодин из вежливости согласилась. В результате из бара потом добиралась в гостиницу на такси — ее спутник, повторяя «Skaal![4]», хлестал рюмку за рюмкой, глаза его постепенно начали стекленеть, и в какой-то момент она предпочла удалиться «по-английски».

А если подумать, все эти мучения, в общем-то, были зря: зачем Томми нож, если у него пистолет есть?

Но — купила, так не выбрасывать же! Поэтому Клодин выложила нож на подушку, туда же — свитер, а остальные вещи принялась раскладывать и развешивать в шкаф. Когда Томми вышел из ванной, кивнула неохотно:

— Вон там… для тебя…

Понесла в шкаф очередную стопку вещей, повернулась — Томми стоял, держа в руке нож и уставившись на него со странным выражением лица; вынимал наполовину из ножен, снова вставлял…

— Ты чего? — спросила она.

Он вскинул голову и взглянул на нее; улыбка его тоже была странной — неуверенной и удивленной.

— Ты мне нож подарила…

— Ну да, — улыбнулась Клодин, — а что? — подумала: нет, не зря все-таки купила, кажется, ему нравится.

Как — то очень ловко перехватив нож — так, что из кулака торчало только лезвие, Томми сделал им несколько выпадов перед собой. Шагнул назад, развернулся на каблуке и снова взмахнул лезвием.

Покосился на нее, словно проверяя: произвел ли впечатление? Улыбка у него была уже нормальная — и очень довольная.

Клодин, как положено, похлопала в ладоши.

Томми подошел вплотную.

— Я давно в последний раз говорил, что люблю тебя?

— Давно… — она взглянула на него снизу вверх. — Ты обычно просто говоришь, что я красивая.

— Не просто красивая — а очень красивая, потрясающе красивая, возмутительно красивая! — сияя до ушей, перечислил он. — Так вот — я тебя люблю! Ужасно! — и поцеловал ее в нос.

Свитер ему тоже понравился, но такого впечатления, как нож, не произвел. Клодин всегда знала, что мальчишкам любого возраста куда больше нравятся игрушки, чем полезные подарки.

Наконец, заставив Клодин примерить ее свитер и выразив подобающее восхищение, Томми сказал:

— Ну ладно. Пойду потренируюсь все-таки.

— Что, прямо так и пойдешь — без майки?

— А что? — удивился он.

— А Арлетт? Неудобно…

— Я же не без штанов! — пожал плечами Томми. — И потом — она у себя в комнате, отдыхает.

Пошел к двери и уже на пороге, обернувшись, выдал, что называется, «реплику под занавес»:

— Да, забыл сказать. Я миссис Кроссвелл временно попросил не приходить. Ну, понимаешь, — замялся, — из соображений безопасности, пока у нас Арлетт гостит…

Как же — у себя она отдыхает! Когда через четверть часа Клодин пришла в тренажерный зал, Арлетт, естественно, была уже там. Стояла, опершись локотком о велотренажер, и глазела на полуголого Томми.

Не смотрела, а именно глазела, нагло и бесстыдно.

Посмотреть на него и в самом деле стоило — широкоплечий, подтянутый; мускулатура — дай бог всякому!

Смотри, девочка, смотри… только лапки не тяни, переломаю! И ни с какими интересами МИ-5 не посчитаюсь!

Очевидно, кое-что из этих невысказанных мыслей отразилось на лице Клодин — француженка смешалась, пискнула: «Томми, ну, значит, мы обо всем договорились…» — и быстро вышла.

Томми, лежа на силовой скамье, продолжал методично сводить перед грудью рукоятки тренажера.

— О чем это вы договорились? — небрежно поинтересовалась Клодин.

— У тебя не найдется черных колготок?

— Что? — меньше всего она ожидала услышать подобный вопрос.

— Арлетт завтра нужно на похороны идти, — невозмутимо объяснил Томми. — А сама она у тебя стесняется спросить.

«Она — и вдруг стесняется?!» — саркастически подумала Клодин, но вслух спросила о другом:

— Скажи пожалуйста — ты что, ей давал трогать мою львицу?

— Да, девочке захотелось ее поближе посмотреть, а что?

Сказать Клодин по этому поводу могла бы многое, и главным из этого «многого» был бы яростный вопль: «Это моя львица! Моя — слышишь?!»

Но она просто молча развернулась и вышла.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «Да, не так я собиралась провести эти свободные дни…»

По оценке страховой компании золотая львица стоила сорок тысяч фунтов. Поэтому страховщики настаивали на том, что такую дорогую вещь нужно хранить исключительно в сейфе.

Но запирать ее там, где нельзя будет на нее любоваться, Клодин не хотелось. Выход нашелся простой: ниша, где стояла статуэтка, была устроена наподобие тех, в которых хранятся ценные экспонаты в музеях; стекло, закрывавшее ее, выдержало бы даже выстрел в упор из пистолета. Поднять же это стекло можно было только одним способом: нажать в определенном порядке несколько кнопок на внутренней стенке сейфа, расположенного в нескольких футах от ниши. А для этого, разумеется, открыть сам сейф.

Сам Томми бы в нишу не полез — ему это было просто незачем.

Так что, увидев, что статуэтка стоит чуть левее, чем обычно, Клодин сразу поняла, что к чему. И, как оказалось, не ошиблась…

А что?! Он еще имеет наглость спрашивать — а что?!

А то, что это ее львица!

По дороге из тренажерного зала Клодин завернула в спальню и, найдя в шкафу черные колготки попроще, швырнула на кровать — пусть забирает и несет своей «девочке»… чтоб ей подавиться ими!

Вернувшись в библиотеку, открыла нишу и тщательно протерла львицу носовым платком, стирая невидимые следы чужих пальцев.

В сейфе, помимо шкатулки с ее драгоценностями и папки с деловыми документами, лежал и тот самый альбом, который так пристально изучали Томми и Арлетт.

Смотреть, что там внутри, Клодин не стала.

Последующие часа полтора она просидела в библиотеке. Брала с полки то одну книгу, то другую и вскоре ставила на место — ни к чему не тянуло и ничего не хотелось. Наконец, налив себе в пузатый бокал для коньяка апельсинового шнапса — его тонкий и терпкий аромат заслуживал того, чтобы пить его именно из коньячного бокала — она достала с полки томик стихов Киплинга, которого могла читать в любое время и с любой страницы, открывая книгу просто наугад.

На Томми она все еще злилась, но не так, как в первый момент, а словно бы приглушенно, в чем-то даже признавая его правоту — не мог же он, в самом деле, сказать Арлетт: «Подожди, я схожу у жены разрешения спрошу»?!

Поэтому, когда он зашел в библиотеку, она кисло ему улыбнулась.

— Пьянствуешь? — с одного взгляда оценил он ситуацию.

Клодин грустно покивала.

Томми подошел, присел рядом на корточки.

— Ужин готов. Пойдем?

— Ну, пошли, — вздохнула она.

Как выяснилось, ужин был готов не для нее.

Когда они с Томми появились на кухне, стол был уже накрыт. Миска с салатом, тонко нарезанный поджаренный хлеб, бутылка вина, бокалы, пять тарелок. На четырех из них стояли квадратные фаянсовые формочки для запекания, их содержимое, покрытое аппетитной румяной корочкой и украшенное долькой лимона, источало неземной аромат.

На пятой… на пятой тарелке почему-то было пусто. Поскольку Перселл, Брук и Арлетт уже сидели за столом, а тарелка эта стояла напротив одной из двух свободных табуреток, то было ясно, что предназначена она либо для Клодин, либо для Томми.

В том, кого именно Арлетт решила оставить без ужина, у Клодин не было не тени сомнения. А теперь, небось, сидит и ждет, потирая лапки…

Ну что ж — если девчонка думает, что таким образом сможет заставить ее проявить недовольство или еще как-то «потерять лицо» — то ошибается!

— Ты что — не любишь палтуса? — с удивленной улыбкой обернулась Клодин к Томми.

— Почему?!

— Ну… вот… — она повела рукой в сторону пустой тарелки.

— Как?! — Арлетт вскочила — распахнутые глаза, беспомощно приоткрытый пухлый ротик, словом, воплощение растерянности. — Как, миссис Конвей — вы тоже собирались есть рыбу?!

— Да. А что, что-то не так?

— Но я… — губки француженки задрожали, — я думала, вы не будете, вы же на диете!

«Переигрываешь, девочка, переигрываешь! — усмехнулась про себя Клодин. — Вот эти рыдающие нотки в голосе — лишнее!»

Но мужчины так явно не считали.

Томми подался вперед, словно собираясь броситься на выручку «бедной девочке», но Брук, опередив его, обнял Арлетт за плечи.

— Ну что ты, милая! Ничего страшного не случилось! — ласково похлопал ее по руке. — Сейчас мы все уладим.

— Миссис Конвей на тебя ни капельки не обиделась! — добавил Перселл. В его взгляде, брошенном на Клодин, читалось: «Ну подтверди же скорей!»

— Давай мы с тобой эту рыбу пополам съедим! — предложил Томми.

— Давай, — согласилась Клодин. — Мне трети достаточно, — мысленно показала девчонке язык и мило улыбнулась: — Арлетт, какие тут могут быть обиды! И ты видишь, все уже устроилось.

Присела на табуретку перед пустой тарелкой — Томми, сев рядом, ловко переложил на нее треть содержимого формочки.

Клодин буквально нутром чувствовала, что девчонка недовольна — возможно, тем, что неловкая ситуация разрешилась слишком быстро и ей не удалось в полной мере насладиться ролью бедной крошки, которую все должны утешать. Но внешне она это недовольство ничем не проявляла, и обстановка за столом царила вполне мирная.

Попробовав палтуса, Клодин рассыпалась в похвалах — надо сказать, вполне заслуженных. Про то, что соус в салате, по ее мнению, получился слишком кислым, говорить не стала.

Арлетт любезно поулыбалась и, в свою очередь, принялась расспрашивать об утренних пробежках: сколько Клодин бегает, где — и неужели в любую погоду?! И правда ли, что это так уж полезно для здоровья?

Перселл пожаловался, что потерял сотовый телефон.

— Заблокируйте его скорей, пока им никто не воспользовался, — посоветовала Клодин. — Я свой тоже вчера в такси потеряла — сегодня с утра позвонила и отключила.

— Да, так и сделаю, — кивнул тот. — Только после ужина еще к машине спущусь, проверю — может, там выронил.

Клодин повернулась сказать Томми, что если он будет варить кофе, так пусть сварит и на ее долю — и вдруг, случайно, поймала взгляд Арлетт. Очень недобрый.

Через секунду девчонка уже с улыбкой щебетала что-то про майоран, который якобы придает рыбе особо пикантный вкус, но Клодин была уверена, что промелькнувшая во взгляде прозрачно-зеленых глаз злость ей не почудилась.

Услышав, что Томми «в целях безопасности» оставил ее без домработницы, Клодин сразу подумала, что это безобразие (она-то наоборот, хотела попросить миссис Кроссвелл, пока в доме посторонние люди, приходить не два раза в неделю, а чаще!) но лишь на следующий день в полной мере осознала, какое это вопиющее свинство.

После завтрака Арлетт с контрразведчиками дружно подхватились и уехали — на сей раз на похороны отца Арлетт. Француженка, вся в черном, выглядела воплощением скорби — будто не она за завтраком хихикала и поддразнивала Перселла, который сначала подозрительно разглядывал незнакомое блюдо — яичную кашку, зато потом взял вторую порцию и чуть ли не тарелку вылизал.

Они уехали — а Клодин осталась. Наедине с неубранной квартирой и горой грязной посуды.

В довершение всего обнаружилось, что с трюмо пропала объемная тушь для ресниц. Стоявшие рядом баночки и флакончики были немного сдвинуты, чтобы не бросалось в глаза пустое место.

Сомневаться, кому именно могла понадобиться элитная косметика, не приходилось — как-то сложно было заподозрить в этом Перселла или Брука. Томми же, если бы Арлетт выклянчила у него тушь, не стал бы тратить время на то, чтобы замаскировать недостачу — он прекрасно знает, что при кажущемся хаосе на трюмо у Клодин там все наперечет и каждый флакончик стоит на своем месте.

Он снова, уходя, не поцеловал ее… Вчера, когда они легли спать, попытался обнять — она сердито отпихнулась локтем, отодвинулась на край кровати.

— Ты чего?

— Ничего.

Он потеребил ее за плечо.

— Чего ты на меня дуешься?

— А чего ты ей мою львицу давал трогать? — сказала Клодин, понимая, что это звучит по-детски, но надеясь, что он все же поймет, почему она обижена.

— А, ты об этом… — равнодушно поморщился Томми.

Она думала, что он снова потянет ее к себе, обнимет… скажет что-то, может быть, они даже слегка поссорятся — а потом помирятся. Но он… он просто отвернулся и через минуту уже спал.

А она осталась одна на краю кровати — никому не нужная…

Квартира казалась бесконечной — коридор, спальни; паркет, ковер, снова паркет… Руки ныли от усталости, ревущий пылесос казался злобным зверем, врагом — Клодин сжимала его трубу все сильнее и сильнее, как если бы это была лилейно-белая шейка француженки.

Вчера вечером тушь еще была — она точно помнила, что, причесываясь, видела золотистый футлярчик. Значит, утром, пока она была на пробежке, девчонка успела побывать в их спальне. Только за тушью — или?.. Об «или» не хотелось даже думать.

Когда она уходила, Томми еще спал, когда вернулась — был в душе. После обычного утреннего получаса на велотренажере — или?..

На подоконнике в спальне обнаружилась чашка с остатками кофе. Клодин попробовала — как раз такой, как любил Томми, крепкий и несладкий. Но он никогда в жизни не пил кофе в спальне!

Воображение невольно рисовало себе их — вместе, в постели. Арлетт лежит на спине, Томми, опершись на локоть, смотрит на нее сверху. Его руки кажутся такими большими рядом с ее субтильным телом… а кожа у нее белая-белая…

Нет, ну нет, нет! Не может этого быть, не может!

На глаза наворачивались слезы — поначалу Клодин смахивала их, потом, отшвырнув шланг, ушла в спальню, рухнула на кровать и зарыдала. С облегчением — оттого что наконец-то можно было не сдерживаться и не притворяться ни перед кем, даже перед самой собой, что у нее все в порядке.

Не все в порядке! Не все!

Она плакала и плакала; порой останавливалась, но через минуту не выдерживала и вновь заливалась слезами.

Наконец слез больше не осталось; голова слегка кружилась, была легкой и пустой, и в ушах от этой легкости тихонько звенело. Клодин сползла с постели и пошла умываться, по пути глянула на себя в зеркало — глаза красные, физиономия распухшая… Жуть!

Убирать больше не было ни малейшего желания. Посуду она вымыла, спальни убрала, кухню тоже — осталась тренажерная, библиотека и холл… Ну и черт с ними! В конце концов, Томми тоже может что-то по дому сделать, руки не отвалятся, тем более что тренажерная — его «вотчина», она тренажерами почти не пользуется.

Проверив стоявшую на трюмо шкатулку и убедившись, что все на месте, Клодин выбрала самые ценные и любимые украшения, отнесла их в библиотеку и сунула в сейф; вернулась и села перед зеркалом приводить в порядок лицо — в таком заплаканном виде выходить из дому было нельзя.

Через сорок минут она уже покидала квартиру, заодно прихватив стоявшие у двери мешки с мусором. Поэтому вышла не на улицу, а во двор и столкнулась — в прямом смысле этого слова — с молодым человеком, высоким и тощим, с ног до головы одетым в черное: черные ботинки, черное пальто и черная вязаная шапочка на голове.

Он шарахнулся в сторону.

— Простите, мисс! — в речи его чувствовался ирландский акцент, глаза, тоже черные и очень выразительные, резко выделялись на бледном лице и были обведены синеватыми кругами, словно их владелец неумело экспериментировал с косметикой.

— Ничего, — улыбнулась Клодин.

Он продолжал смотреть на нее с каким-то странным выражением, чуть ли не с испугом.

Несмотря на скверное настроение, Клодин про себя усмехнулась: в самом деле, в сочетании с элегантным кашемировым пальто и сумкой от Dior мусорные мешки наверняка смотрятся весьма нелепо!

К счастью, тащить этот неудобный груз ей пришлось недалеко — только через двор перейти.

Избавившись от мешков и направляясь к ведущей на улицу арке, она подумала, что первое, что надо сделать — это поехать и купить новый сотовый телефон. Современному человеку без мобильника жить просто невозможно!

Телефон?!..

Казалось, бог ответил на ее мысли — прямо перед ней, у самого поворота под арку, лежал сотовый телефон. Более того, в первый момент Клодин показалось, что это ее сотовый телефон — тот самый, который она потеряла!

Она быстро огляделась, нагнулась… увы, одного прикосновения к лежавшему на асфальте предмету хватило, чтобы убедиться, что это всего лишь крышка от сотового телефона той же модели, что была у нее, с разбитым экранчиком.

Отбросив обломок в сторону, Клодин вздохнула: нет, чудес не бывает…

ГЛАВА ПЯТАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «Говорят, первый кризис в супружеской жизни наступает примерно через год после свадьбы…»

День… еще день, еще…

С Арлетт Клодин держалась вежливо, с Бруком и Перселлом — дружелюбно. Хотя с Бруком это было сложновато — мешало его повышенное самомнение, которое нет-нет — да и давало о себе знать.

Перселл же, самый старший по возрасту и самый младший в «иерархии» контрразведчиков, был милейшим человеком, спокойным и доброжелательным. За свою жизнь он дважды успел развестись, о чем упоминал с юмором, и сейчас находился в процессе поиска третьей супруги. Клодин диву давалась: что в нем не устраивало предыдущих жен? Он ведь даже работы по дому не гнушался: и посуду после ужина мыл, и в магазин ходил, когда Арлетт просила купить что-нибудь для ее очередного кулинарного шедевра.

Что касается самой француженки, то чем дольше они с Клодин общались, тем больше друг друга терпеть не могли, хотя со стороны все выглядело вполне мирно и благопристойно.

Как-то отец Клодин сказал про одну их знакомую: «Когда она говорит «Добрый день», меня тянет выглянуть в окно, проверить, действительно ли сейчас день — настолько нельзя доверять ни одному ее слову». Клодин не оставляло ощущение, что эти же слова с полным правом можно отнести и к Арлетт, что юная француженка фальшива с ног до головы — и она лишь диву давалась: неужели никто, кроме нее, этого не замечает?!

Разумеется, девчонка изо всех сил старалась выглядеть милым наивным ангелочком, но все же сволочной нрав иногда прорывался — как, например, когда рассматривая фотографию Клодин в журнале, она завистливо заметила:

— Да-а, с таким макияжем и в таких драгоценностях кто угодно будет красавицей выглядеть…

Клодин вежливо улыбнулась, сделав вид, что восприняла это как шутку, и повторила в уме придуманную специально для таких случаев мантру: «Ничего, потерпи, осталось всего восемьдесят восемь с половиной часов…». Часы она каждый раз высчитывала в уме, определив для себя номинальным сроком отбытия француженки полдень понедельника.

С Томми Арлетт флиртовала почти не скрывая — в ход шли и кокетливые взгляды из-под ресниц, и «случайные» прикосновения, и повизгивающий фальшиво-оживленный смех. Он, правда, ее флирту не подыгрывал и вообще вел себя так, словно не замечал всех этих ужимок, хотя — уж Клодин-то его хорошо знала! — не мог не заметить.

Томми, Томми…

Как-то само собой получилось, что их общение свелось к минимуму; они жили в одном доме, спали в одной постели — и почти не разговаривали, разве что на самые бытовые темы: «Тебе налить кофе?» — «Да, спасибо»; «Ну, я поехал!» — «Счастливо…»

По утрам, сразу после завтрака, вся компания, включая Арлетт, уезжала, оставляя Клодин в одиночестве. Вечером же Томми смотрел в гостиной телевизор вместе с сослуживцами и опять же с Арлетт.

Клодин, разумеется, никто не запрещал к ним присоединиться, но она предпочитала отсиживаться в библиотеке. Пару раз Томми звал ее — она отнекивалась, говорила, что лучше почитает.

Когда начинали слипаться глаза, шла в спальню, принимала душ и ложилась в постель — одна…

Томми приходил позже; Клодин слышала, как открывается дверь, как он проходит по комнате, раздевается, идет в душ — и потом, через некоторое время, ложится рядом с ней. Сердце невольно замирало — может, обнимет, повернет к себе, глянет глаза в глаза?!..

Но нет, опять нет…

И почти каждый день она находила в спальне чашки от кофе — один раз даже прямо на тумбочке у постели…

«Что с тобой, почему ведешь себя так, будто мы с тобой женаты лет двадцать и я тебе давно надоела?» — хотелось спросить Клодин, но она не спрашивала. Чем дальше, тем чаще всплывали в памяти слова женщины из «Mermaid» — «Ну зачем, зачем было выяснять?!..»

Раньше, бывало, она пыталась встать, чтобы идти на пробежку — Томми удерживал ее в постели, еще полусонный, по-особенному, по-утреннему нежный, с теплыми ласковыми руками…

Куда там! Между ними ничего не было с самого ее приезда! Не считая того раза, когда пришлось срочно вскакивать, потому что «девочка», видите ли, старалась.

Правда, позавчера, поздно ночью, он придвинулся, положил руку ей на плечо. Клодин сказала:

— Чего ты? Я спать хочу… — сама замерла, не дыша: ну пусть он сейчас рассмеется: «Ах, спать?!» и потянет ее к себе, повернет так, чтобы оказаться лицом к лицу!

— Ну ладно — спать так спать… — теплое дыхание еще раз щекотнуло ей ухо… и больше ничего.

Спать действительно хотелось. В последние дни — наверное, от нервов и от тяжелых мыслей — она засыпала, как проваливалась, и утром не вскакивала легко, а вставала, еле продирая глаза.

И сны все время снились какие-то идиотские — приснилось, например, что она в каком-то ночном клубе танцует с тем самым бледным парнем в черном, которого встретила во дворе — странное дело, Клодин его тогда почти и не запомнила, но во сне увидела отчетливо, вплоть до прыща на лбу над правой бровью; они даже о чем-то разговаривали.

Очевидно, он жил в их доме или где-то поблизости, потому что на следующий день, возвращаясь с пробежки, она снова увидела его «вживую» — все в том же черном пальто, он выходил из-под арки.

Кризис наступил в субботу утром.

Клодин проснулась и некоторое время лежала, не открывая глаз: не хотелось начинать новый день. Потом, произнеся про себя уже привычное: «Потерпи, осталось всего пятьдесят четыре часа», все-таки открыла.

Обернулась — Томми лежал на спине, закинув руки за голову; не спал, смотрел на нее.

— Привет, красавица! — улыбнулся так, что сразу захотелось улыбнуться в ответ.

— Привет!

Клодин уже было собралась встать, но вновь опустилась на подушку, легла на бок лицом к нему.

Хотелось дотронуться до него, зарыться пальцами в рыжеватые курчавые волоски на груди — так хотелось, что аж кончики пальцев зачесались и внутри все заныло.

— Клодин… — все с той же улыбкой сказал Томми.

— Да? — ну пусть он уже что-то сделает — придвинется к ней… хоть руку протянет!

— А ты что, на пробежку не идешь?

— Что?! — вопрос Клодин поняла с первого раза — слава богу, не была ни глухой, ни тугоумной — но просто не поверила своим ушам.

— Ты не побежишь на пробежку? — сдвинув брови, повторил Томми.

— Нет, — сердито мотнула она головой, отбросила одеяло и встала. Прошла к шкафу взять халат: не хотелось крутиться перед ним в одной тоненькой ночнушке, все равно что голой.

— А что случилось? Ты себя плохо чувствуешь?

— Я себя нормально чувствую, — не оборачиваясь, отчеканила Клодин.

Объяснять, что никогда не бегает перед «критическими днями», она сочла ниже своего достоинства. Был бы он хоть чуть-чуть повнимательнее к ней — знал бы сам!

— А чего тогда? — последовал новый вопрос. — Вроде и погода хорошая…

И тут Клодин не выдержала — выхватив из шкафа первый попавшийся халат, яростно обернулась.

— А что, тебе уже не терпится?

— Что не терпится? — сидя на кровати, Томми смотрел на нее с удивлением. С удивлением! Ха! Будто не знает, о чем речь идет!

— Меня побыстрее спровадить!

— Что?

— Арлетт… Она ведь приходит к тебе, когда я ухожу?

— Что с тобой?

— То самое! В мое отсутствие она бывает в этой спальне!

— С чего ты это взяла?

— Кофе! — объяснила Клодин. — Ты никогда раньше не пил кофе в спальне, а теперь она его тебе приносит прямо в постель? И тебе очень важно побыстрее выпихнуть меня — потому что она сейчас придет, да? Чтобы я освободила место?

— Клодин… — Томми встал, наклонил голову, вглядываясь в нее с чем-то вроде жалостливого любопытства. — Клодин, ты что — ревнуешь меня?

— Да, — угрюмо сказала она. Щекам стало горячо от стыда и злости.

— Ты — меня ревнуешь? — переспросил он.

— Ну да, да, да! — с отчаянием выкрикнула Клодин.

И тут Томми сделал самое худшее и обидное из того, что мог сделать.

Нет, он не стал говорить, что она что-то не так поняла, отпираться — он просто рассмеялся ей в лицо.

Несколько секунд Клодин оторопело смотрела на него, потом рванулась прочь и, вбежав в ванную, захлопнула за собой дверь. Привалилась к ней спиной, зажала уши, чтобы не слышать этот издевательский смех, и медленно сползла на корточки.

Стук…

— Клодин, открой…

— Оставь меня в покое!

— Ты все не так поняла! Открой же, я тебе объясню!

— Я сказала — оставь меня в покое! — рявкнула Клодин. Ее трясло от злости, из глаз сами собой потекли слезы. — Хватит, поговорили!

Сорвав с себя дурацкую ночнушку, она вихрем влетела в душевую кабинку и включила воду посильнее, чтобы бьющие во все стороны струи заглушили доносящиеся извне звуки.

Когда через четверть часа Клодин вышла из ванной, в спальне никого не было. Куда делся Томми, догадаться было нетрудно: ушел в тренажерную; их ссора — слишком незначительная причина, чтобы заставить его изменить своей привычке перед завтраком разминаться на велотренажере.

Идти проверять свою догадку не хотелось. Да и зачем? Куда важнее было привести в порядок голову: от расстройства Клодин влезла в душ без шапочки, волосы промокли — теперь придется битых полчаса сушить их нагретым махровым полотенцем и расчесывать щеткой.

Когда зазвонил телефон, трубку поднимать тоже не хотелось. Но что делать — Томми же не подойдет, с места со своего с тренажера не сдвинется!..

— Да? — сняв трубку, вяло сказала Клодин.

— Привет! — послышался откуда-то издалека мужской голос.

— Ой… привет, Ришар!

— Клодин, я сегодня буду в Лондоне — собственно, я сейчас из самолета звоню… Я к тому, что, может, встретимся вечерком, поболтаем… поужинаем вместе?!

— Где и когда?

Пообщаться с нормальным живым человеком, которому нет никакого дела до кривляки Арлетт? Да еще Томми поревновать заставить? О, это как раз то, что надо сейчас!

— Что — так сразу? Даже не пришлось уговаривать?! — в голосе Ришара послышалось показное — а может, и не совсем показное — разочарование.

— Ну да, да!

— В семь, в «Дорчестере» тебя устроит?

— Вполне!

Вот так! Теперь есть повод и в тренажерную к Томми заглянуть!

К удивлению Клодин, ее муж в это утро все же изменил своей привычке перед завтраком накручивать педали велотренажера.

Вместо этого, голый по пояс, в одних тренировочных штанах, он что было сил колошматил руками и ногами боксерскую грушу. Тяжеленный кожаный цилиндр под его ударами раскачивался, будто сделанный из поролона, чуть ли не летал из стороны в сторону.

Выглядел при этом Томми так, словно перед ним был настоящий противник, а не набитый незнамо чем кожаный мешок: жесткое, неулыбчивое лицо с плотно сжатыми губами и зло сощуренными глазами, в каждом движении — расчетливая ярость и угроза.

Клодин прошла несколько шагов и остановилась. Она не сомневалась, что Томми, как бы ни был он сосредоточен, заметил ее сразу, но прервать по этому поводу тренировку нужным не счел. Провел серию ударов правой, потом, увернувшись от качнувшейся в его сторону груши, пнул ее еще и ногой.

Легкий шорох за спиной заставил Клодин обернуться — как раз вовремя, чтобы увидеть входящую в тренажерную Арлетт. Легкий топик, черные колготки — ее, Клодин, колготки, те самые, пожертвованные девчонке по поводу похорон — плиссированная юбочка, передничек — ни дать ни взять французская горничная из эротического романа 19 века! В руках у нее была чашка с кофе.

Очевидно, взгляд Клодин оказался достаточно выразителен — девчонка смешалась, пискнула:

— Ой, Томми, я тебе вот здесь кофе оставлю, ты потом выпьешь, ладно? — поставила чашку на подоконник и быстро-быстро вышла.

Томми наконец соизволил оторваться от груши — смахнул с лица пот и сделал несколько шагов к Клодин.

— Послушай, я…

Прежде, чем он успел еще что-то сказать, она перебила его.

— Я просто пришла сказать, что сегодня ужинаю не дома.

— А где? — насторожился он.

— С Ришаром, — уточнила, чтобы окончательно расставить точки над i: — С Ришаром Карреном. Он приехал в Лондон, и мы с ним сегодня ужинаем в «Дорчестере», — развернулась и вышла.

О, если бы Клодин вышла замуж за Ришара, никто из знакомых не счел бы это мезальянсом — наоборот, кое-кто локти бы себе пообкусывал от зависти!

Элегантный красавец-брюнет с синими глазами, спортсмен и плейбой, Ришар Каррен-младший был единственным сыном одного из французских «королей электроники» и входил в число самых завидных женихов Европы.

После нашумевшей истории с захватом яхты — именно там Клодин с ним познакомилась — пресса связала их имена, объявив их чуть ли не помолвленными. На самом же деле, хотя Ришар поначалу и принялся ухаживать за ней со всем присущим ему галльским пылом, но их отношения очень быстро миновали точку, с которой могли бы свернуть в сторону чего-то похожего на роман — если таковая точка вообще имела место — и стали просто дружескими. Конечно, в них сохранилась толика шутливого флирта — общаться без этого с молодой красивой женщиной для Ришара было бы немыслимо — но оба знали, что это не всерьез.

Когда Клодин вышла замуж за Томми, Ришар прислал ей поздравление из Гренландии — он участвовал там в полярном ралли. С тех пор они несколько раз созванивались, но виделись всего однажды — случайно пересеклись на довольно скучном приеме в Нью-Йорке, куда Клодин приехала на съемки, Ришар же — по делам отцовской фирмы. С приема они тогда сбежали и прекрасно провели время в ночном клубе.

Вернувшись в Лондон, она рассказала об этом Томми. И сразу почувствовала, что ей стоило быть умнее и попридержать язык — так очевидна была его ревность. Разумеется, напрямую он в ней не сознался, даже что-то пошутил, но Клодин слишком хорошо его знала, чтобы не понять, что он ревнует, удивлялась только, почему именно к Ришару — ведь ясно же, что их свидание, если вообще можно назвать случайную встречу свиданием, было совершенно безобидным!

Когда через пару месяцев после этого Ришар приехал в Лондон и позвонил — всячески умасливал ее, предлагая встретиться и хоть коктейльчик вместе выпить — Клодин, щадя нежные чувства мужа, отказалась.

Но теперь хватит! Доотказывалась!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «Странное дело — но собственные мысли, высказанные другим человеком, и воспринимаются совершенно по-другому…»

Клодин думала, что Ришар встретит ее в вестибюле, но когда она в начале восьмого вошла в «Дорчестер», рядом с ней будто из-под земли вырос мужчина в форме отельного служащего.

— Мисс Клаудина?

— Да, — с легким удивлением кивнула Клодин.

— Господин Каррен ждет вас в зале Марии-Антуанетты. Сюда, пожалуйста! — мужчина приглашающе повел рукой в сторону лифта.

Поднявшись вместе с ним на два этажа, Клодин проследовала по пустынному коридору, и наконец ее сопровождающий распахнул перед ней двустворчатую дверь.

— Прошу вас!

Перед ней открылся небольшой банкетный зал, отделанный в стиле рококо — стены обтянуты голубым шелком с узором из золотистых лилий, полукруглый потолок с лепным орнаментом, над мраморным камином — большое зеркало в золоченой раме; посреди комнаты — накрытый стол на двоих, рядом — сервировочный столик, на котором среди батареи разнокалиберных бутылок возвышалось серебряное ведерко с шампанским.

И — Ришар, который при ее появлении встал с дивана.

«Хорош, собака!» — подумала Клодин, восхищаясь им чисто с эстетической точки зрения.

Больше всего к Ришару Каррену подходило слово «безупречный».

Блестящие черные волосы лежали мягкой небрежной волной, красивое и в то же время мужественное лицо покрывал безупречный загар, оттенявший синеву опушенных густыми черными ресницами глаз; элегантный вечерний костюм, стройная, но не субтильная фигура — словом, даже самый строгий критик не постеснялся бы назвать Ришара образцом мужской красоты и элегантности.

— Привет! — с улыбкой сказал «образец». Подошел; помогая Клодин снять пальто, чуть приобнял: — Цени — я не пригласил тебя к себе в номер, чтобы никто ничего лишнего не подумал, специально банкетный зал заказал!

— Ага, — кивнула она. — В который меня провели тайком, будто девицу легкого поведения!

— Ну а что ты хочешь? Ты же у нас теперь женщина замужняя, тебе, наверное, ни к чему, чтобы завтра в какой-нибудь газете появилась статейка, где нас с тобой мало того что поженят, так еще и припишут нам полдюжины внебрачных детишек?! — усмехнулся Ришар. — Я о тебе забочусь! Хватит и того, что эти чертовы папарацци мне в последнее время житья не дают.

— Ладно, ладно — ценю! — рассмеялась она.

— А кроме слов — ничего? — разочарованно протянул он.

— Ты же сам сказал — я женщина замужняя!

— Я помню… но получить от такой красавицы поцелуй все равно не откажусь!

— А ну тебя! — Клодин привстала на цыпочки, легонько коснулась губами его губ и, уклонившись от попытки продлить и «углубить» поцелуй, отступила на шаг. — Ты лучше расскажи, с чего это тебя папарацци так достали.

— О, это долгая история!..

Как-то само собой получилось, что на диване они оказались чуть ли не в обнимку — одна рука Ришара небрежно обвилась вокруг ее плеч, другая завладела ее рукой.

«Долгая история», как оказалось, сводилась к тому, что во время закончившихся две недели назад мультиспортивных гонок по Монголии папарацци буквально не давали Ришару житья, ходили за ним по пятам, даже ухитрились снять его нагишом в душевой — вообще-то за такие дела можно и в суд подать — и мотоцикл его тоже фотографировали без разрешения, подкупив местного сторожа в гараже. Кончилось тем, что он на верблюде чуть не врезался в их джип и дал кому-то из них по морде…

Рассказывал Ришар живо и в лицах, наверняка что-то и приврал, но слушать его было забавно.

Клодин внезапно подумала, что они с Томми в чем-то очень похожи. Нет, не внешне — Томми с его веснушчатым круглым лицом и крепкой фигурой смотрелся бы рядом с Ришаром как фермерская лошадь рядом с породистым скакуном. Но чувство юмора, веселые искорки в глазах, умение рассказывать интересно и подсмеиваясь над самим собой — в этом они были схожи.

Томми, Томми…

С утра из-за всей этой ссоры Клодин не вспомнила, что сегодня суббота, и была несколько удивлена, когда после завтрака он никуда не заторопился — вместо этого пришел в спальню, сел верхом на стул, опершись подбородком о сложенные на спинке руки, и молча смотрел, как она одевается. Потом сказал, вроде бы в пространство:

— А мне Крэгг за эту работу обещал отгулов дать. Можно было бы куда-нибудь съездить позагорать на недельку…

Теперь она понимала, что это была оливковая ветвь мира, но в тот момент на языке так и крутилось: «Со своей Арлетт поезжай!» Промолчала Клодин исключительно по усвоенному давно принципу: «Даже в сердцах не предлагай мужчине того, чего на самом деле не желаешь».

Промолчала, ушла в маникюрный салон. Потом еще погуляла по Оксфорд-стрит; чтобы поднять себе настроение, купила в бутике шарфик от «Кензо». Вернулась домой — Томми даже головы не повернул, не пришел из гостиной, где смотрел с Арлетт телевизор. Клодин немного подождала — но нет… так она и собралась, и уехала в «Дорчестер», больше с ним даже словом не перемолвившись.

«А ведь пришел бы — могли бы помириться!..» — тоскливо подумала она. Наверное, эта мысль отразилась и на лице, потому что Ришар мгновенно насторожился:

— Ты что?

— Ничего…

— Что-то я тебя одними рассказами кормлю, даже выпить не предложил, — встал, подошел к сервировочному столику. — Шампанское, коктейль? Заказывай — смешаю не хуже любого бармена!

— Шутер по-гавайски.

Не прошло и минуты, как коктейль был готов. Ришар с легким поклоном вручил ей его и обаятельно улыбнулся:

— Фокус-покус! — как-то по-особенному крутнул рукой; только что в ней ничего не было — и вдруг оказалась шоколадная конфета. Поднес к губам Клодин: — Ну-ка, открывай ротик!

Раскусив конфету и почувствовав на языке вкус ликера, она аж зажмурилась от удовольствия.

— То-то же! — прокомментировал Ришар. — Ничто так не поднимает женщине настроение, как шоколадка! Не считая, конечно, бриллиантов и норковой шубки.

Клодин открыла глаза и невольно улыбнулась.

— С чего ты взял, что мне нужно поднимать настроение? — подумала: «А вот не буду сегодня вспоминать ни про какие диеты!»

— А что — разве нет? Как у тебя вообще дела, как семейная жизнь?

— Нормально… обычная рутина…

Ришар взял ее руку в свою — большую, но, как и все в нем, безупречную.

— Какие изящные у тебя пальчики… — поднял на нее глаза, — и все-таки ты врешь. Что у тебя стряслось?

— Ничего.

— Клодин, — он коротко улыбнулся, блеснув белыми зубами, — я же знаю женщин — и тебя хорошо знаю. Если бы у тебя было все в порядке, ты бы сегодня не пришла… или отнекивалась бы до последнего. И глаза у тебя какие-то не те. Что случилось?

«Еще один доморощенный психолог на мою голову нашелся!» — подумала она сердито. Но Ришар смотрел с таким дружеским участием, что само собой как-то захотелось вдруг свернуться в клубочек, уткнуться ему в плечо и заплакать.

— Давай, расскажи папочке Ришару, что случилось! — поощряюще кивнул он.

— Да какой ты папочка — не смеши! — буркнула Клодин. — Ты меня, между прочим, на пять лет младше!

— На четыре с половиной, но это сейчас не важно.

— Ну… ну, в общем… есть одна девушка, он говорит, что это по работе, но я же вижу… — она едва удержалась от всхлипа.

— Ты что… ты хочешь сказать, что твой муж тебе изменять начал? — Ришар недоверчиво сдвинул брови.

— Нет, не изменять… не изменять, но…

И Клодин рассказала ему все — и про Арлетт, и про «кофе в постель», и про Томми, про этот его сегодняшний смех… Пару раз не удержалась, всхлипнула — Ришар тут же поднес ей бокал вина.

Слушал он внимательно, попросил более подробно описать Арлетт — и вынес вердикт:

— Вот честно тебе сказать — я пока в ситуации ничего страшного не вижу. То есть девка эта, конечно, к твоему мужу липнет, тут и сомневаться не приходится. Но тебя ведь не она интересует, а он, правда? То, как он на это дело реагирует?

— Она хорошенькая… очень, — честно признала Клодин. — И моложе меня на целых десять… даже одиннадцать лет.

— А ты красивая. Очень, — Ришар кончиками пальцев погладил ее по щеке, будто очерчивая абрис лица. — И умная. И будь я на месте твоего мужа — а он у тебя что угодно, только не дурак — я бы тебя в жизни ни на какую молоденькую цыпочку не променял, тут и говорить не о чем: с ней помимо постели скучно, да и в постели не слишком интересно. Так что мой тебе совет: потерпи пару дней, потом эта девчонка уедет, и у вас будет тишь да гладь. Даже если он действительно сбегал налево — ничего серьезного там нет, а будет себя чувствовать виноватым, еще и лучше. Так что не концентрируйся на этом — просто перетерпи, как если бы у него грипп был. А потом — не вспоминай и не выясняй.

— Но если между ними ничего нет — почему он об этом прямо сказать не может?! — воскликнула она.

— «О ревность, зеленоглазое чудовище…»[5], — патетически и, по ее мнению, совершенно не к месту продекламировал Ришар. — Оправдываться? — надменно приподняв бровь, качнул головой. — Я бы тоже ни за что не стал!

«Ох уж эти мужчины, с их вечным гонором!» — подумала Клодин.

— Впрочем, — он лукаво прищурился, — если тебя мой совет не устраивает, могу предложить и другой выход…

— Какой? — спросила она больше из любопытства: понятно было, что то, что он посоветовал — самое правильное и разумное.

— Бросить его! — ухмыльнулся Ришар. — Ради меня!

— Да ну тебя! Не смешно…

— А я и не шучу! Если ты разведешься с мужем из-за его измены — тебя все будут жалеть, а вот если сразу же выйдешь замуж за меня — наоборот, завидовать станут! — чем-чем, а излишней скромностью Ришар никогда не страдал. — И папа был бы рад, он тебя очень любит! Думаю, что больше года наш брак бы не продержался — но, честное слово, это был бы неплохой год!

Губы, нежным, как крыло бабочки, поцелуем скользнувшие по виску и щеке Клодин, должны были, очевидно, послужить дополнительным аргументом.

— Да ну тебя! — повторила она, уже улыбаясь, и отстранилась.

Настаивать Ришар не стал — откинулся на спинку дивана, в глазах его поблескивали веселые искорки.

— Другой женщине я бы еще и третий вариант предложил — завести любовника! И настроение себе слегка поднять, и мужу отомстить. Даже кандидатура есть! — можно было не сомневаться, кого он имеет в виду. — Но тебе ведь и предлагать не стоит?

— Не стоит… — отозвалась Клодин.

— Я так и думал, — лицо его осветилось обаятельнейшей из улыбок. — Считай, что это комплимент.

Сколько Клодин себя ни уговаривала, что не надо так переживать из-за Арлетт — все было бесполезно, но стоило то же самое сказать Ришару — и его слова, что называется, легли бальзамом на израненную душу.

И ужин… О, какой это был ужин! Она твердо держалась своего зарока: «Не думать о калориях!» и перепробовала все, от жюльена из мозгов до восхитительных, пропитанных ликером птифуров. Завтра пусть будут и весы, и обезжиренный йогурт (б-рр, гадость!), и тренажеры, и пробежки — все завтра. А сегодня — Пиршество, именно так, с большой буквы; Пиршество, во время которого говорить на какие-то серьезные темы, даже вспоминать о чем-либо неприятном было бы просто кощунством!

Словом, к концу ужина настроение Клодин стало куда лучше, чем то, с которым она пришла сюда. То, что раньше казалось непоправимой трагедией, приняло мало-помалу нормальные пропорции. В конце концов, Арлетт послезавтра уедет. А что такое послезавтра? Совсем недолго! Да и Томми… с чего вдруг она взяла, что у него какие-то шашни с этой девчонкой?! Самой теперь нелепо об этом вспоминать…

Кофе официант сервировал на невысоком столике у камина, принес туда же сыр и вазочку безе.

Клодин с Ришаром перебрались на стоявший у столика кривоногий диванчик; Ришар принялся рассказывать про крейсерский катамаран[6], который делают для его приятеля в Шотландии. Собственно, он и в Лондоне-то оказался проездом, завтра они с этим приятелем полетят на верфь, смотреть будущую яхту; она уже почти готова, и, судя по эскизам дизайнера, это — нечто!

Сыпавшиеся на нее технические характеристики: «стеклопластиковый корпус… осадка… стаксель… спинакер…» Клодин благоразумно пропускала мимо ушей. Потягивала смородиновый ликер — кисленький и терпкий, он отлично оттенял горьковатую сладость кофе; голова слегка кружилась — не от выпитого вина, а от охватившей все тело приятной расслабленности.

Потом разговор как-то сам собой зашел о собаках, о кино и о предложении, которое Клодин получила перед отъездом в Скандинавию: сняться в рекламном ролике. До сих пор она не имела дела с телевидением, но если все пройдет удачно — это будет для нее своего рода карьерный скачок.

Время бежало незаметно — спохватилась она, лишь когда стрелка часов миновала одиннадцать. Вздохнула:

— Мне идти пора. Уже двенадцатый час.

— Ну во-от, — с показным унынием протянул Ришар, даже носом засопел, как обиженный ребенок. — Бросаешь меня…

— Увы, увы… — в тон ему ответила Клодин.

— Давай я тебя хоть провожу.

— А как же папарацци? — лукаво спросила она.

— А мы не будем целоваться в вестибюле. Лучше поцелуемся тут! — добавил он и, прежде чем Клодин успела возразить, притянул ее к себе и поцеловал.

Вывертываться и уклоняться она не стала, просто из любопытства: а каково это, когда тебя целует человек с репутацией завзятого ловеласа?

Пришла к выводу, что ничего особенного. То есть не сказать, чтобы поцелуй Ришара был так уж неприятен — но в нем не хватало чего-то очень важного: той искорки страсти, которая вспыхивала в ней, когда ее целовал Томми.

Отстранившись, Ришар взглянул ей в глаза; кажется, намеревался поцеловать еще раз, но Клодин, вывернувшись из его объятий, решительно встала. Он остался сидеть, глядя на нее снизу вверх и удерживая за руку.

— Эй, — рассмеялась она, — вроде мы с тобой договорились, что «третий вариант» здесь не проходит?

— А может, мне усы отрастить, как у твоего мужа?

— Зачем?

— Чтобы ты в меня влюбилась! — ухмыльнулся Ришар.

— Нет! — покачала она головой. — Не выйдет!

— А жаль!

Провожать он ее действительно пошел. И, когда Клодин попросила швейцара, чтобы тот вызвал такси, с комическим ужасом переспросил:

— Неужели — до сих пор?!

— Ну да, — смущенно кивнула она.

Конечно, он за рулем чуть ли не родился, ему не понять, как это можно, год прожив в Англии, так и не привыкнуть к правостороннему движению! Но что поделать, стоило Клодин сесть на водительское место — и мгновенно возникало паническое ощущение, что она едет не по той стороне и сейчас в кого-нибудь врежется, руки сами тянулись вывернуть руль и — скорее, пока не поздно! — переехать на противоположную полосу. Так что Клодин предпочитала не мучаться, а спокойненько ездить в такси — или, как их называли, кэбе. Тем более что в Лондоне такси эти были на каждом шагу — вот и сейчас черная машина подъехала почти сразу.

Целоваться в вестибюле они действительно не стали. Просто переглянулись на прощание.

— Пока, — улыбнулся Ришар.

Она кивнула и пошла к машине.

Домой Клодин ехала в самом радужном настроении: сейчас она приедет и помирится с Томми. Он, наверное, волнуется, что она так поздно задержалась… и ревнует — наверняка не без этого.

Но при сослуживцах он, конечно, ничего говорить не будет — встретит ее с невозмутимым видом, будто так и надо.

Может быть, стоит подождать, пока он придет в спальню, ляжет рядом — и тогда повернуться и обнять его? Даже ничего не говорить, просто обнять — он сам все поймет!

До дома она добралась быстро, вылезла из такси и взглянула наверх, на окна. В гостиной горел свет — телевизор, небось, смотрят; в библиотеке и в спальне было темно.

Перед тем как перейти улицу, Клодин по привычке оглянулась, шагнула на мостовую — и отшатнулась, когда раздался визг тормозов и буквально в нескольких дюймах от нее пронеслась большая светлая машина.

Господи, опять она посмотрела налево, а не направо!

Машина — мини-фургон с какими-то пестрыми надписями — проехала чуть дальше и остановилась. Клодин шагнула туда, готовая извиниться — наверняка водитель перепугался не меньше, чем она!

— Прошу прощения! — нагнулась, вглядываясь сквозь закрытое окно — может, человеку плохо стало?!

Дверцы фургона с лязгом открылись, она обернулась и увидела спешившего к ней плотного усатого мужчину в куртке и берете.

— Простите, мисс, — начал он. — Вы не подскажете…

Внезапный удар сзади швырнул Клодин в его объятия. Вырвавшийся у нее крик перехватила прижатая к лицу шершавая ладонь, еще несколько рук — много, много! — схватили ее с разных сторон. В следующий миг она оказалась внутри фургона, двери захлопнулись и машина тронулась с места.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «…Не иначе как сам дьявол принес в наш дом эту проклятую девчонку!..»

Первые несколько секунд Клодин бешено отбивалась, но силы были неравны. Над ухом раздался злобный рык: «Стоять спокойно!», и заломленные за спину руки пронзило такой невыносимой болью, что она, взвыв, согнулась вперед. В ту же секунду на голову ей накинули что-то вроде пахнущего пылью и резиной мешка.

Шею перехватила веревка, стала затягиваться, душить — Клодин испуганно дернулась…

— Стоять спокойно! — за руки рванули так, что, казалось, они сейчас выломаются из суставов.

От бессилия и боли Клодин вскрикнула.

— Тихо! — последовал сильный удар по пояснице, но зато — о облегчение! — рукам стало чуть посвободнее.

Она по-прежнему стояла согнувшись и боясь шевельнуться, чувствуя, как из глаз текут слезы. Похитители возились с ее запястьями — связали их сзади, больно стянув веревкой — но боль эта не шла ни в какое сравнение с той, предыдущей, когда руки чуть ли не выворачивались из плеч.

Держа с двух сторон за локти, ее потянули в сторону.

— Садись! — почувствовав что-то под коленками, она покорно опустилась на узкое жесткое сидение. — Будешь орать — врежу так, что мало не покажется!

К этому времени Клодин и сама уже поняла, что кричать бесполезно.

Они ехали, и ехали, и ехали — казалось, бесконечно. Повороты, короткие остановки, какие-то ухабы… несколько раз машину качнуло так, что если бы по обе стороны от Клодин, зажав ее между собой, не сидели люди, она бы, наверное, упала.

Поначалу от ужаса ее буквально колотило, но прошла минута, другая — дрожь постепенно отпустила, сердце стало биться ровнее и сквозь ужас и растерянность начали понемногу пробиваться более-менее связные мысли, выстраиваясь в логичную цепочку.

Ее не убьют… По крайней мере, пока не собираются: хотели бы убить, убили бы сразу.

Похитители надели ей на голову мешок, потому что не хотят, чтобы она потом могла опознать их лица и место, куда ее везут, другого объяснения нет. Значит, опять же, убивать не собираются, более того, при определенных обстоятельствах готовы отпустить. Еще бы знать, что им нужно… Выкуп? Некоторые люди считают, что фотомодели просто купаются в деньгах!..

Или это все из-за Томми, как-то связано с его работой? С Арлетт?.. Почему-то это имя упорно крутилось в голове, хотя было непонятно, как можно увязать француженку с похищением.

Машина свернула вправо, ее стало потряхивать и мотать из стороны в сторону — похоже, они ехали уже не по шоссе… наверное, скоро приедут. Куда?

К месту назначения — ничего более определенного сказать было нельзя…

По тряской дороге они ехали недолго, потом фургон остановился, двери распахнулись и пассажиры начали выходить — судя по топоту и возне, их было человека три, не меньше.

Сидевшие по обе стороны от Клодин люди тоже встали, один из них — левый — потянул ее за плечо:

— Пошли!

«Как сейчас вылезать из фургона — вслепую, со связанными руками?! Да еще на высоких каблуках!» — судорожно подумала она.

Но, очевидно, ее падение носом вниз не входило в планы похитителей: внезапно подхватив с двух сторон под локти, Клодин приподняли и аккуратно опустили на землю.

— Иди вперед!

Артачиться было бесполезно.

Она покорно пошла, направляемая придерживавшей ее за плечо рукой — сначала по щебенке, потом наверх по пандусу, и наконец — по покрытому мелкими камешками полу. Что это именно пол какого-то большого помещения, а не открытая площадка, было понятно по тому, что шаги, да и другие звуки начали вдруг отдаваться гулко и громко.

— Ступеньки, наверх, — державший Клодин человек подтолкнул ее в нужном направлении.

Ступеньки оказались металлические, узкие и скользкие. Девятнадцать… маленькая площадка, поворот… еще двадцать одна, снова поворот… ровный пол — бетонный или каменный.

Клодин сама не знала, зачем она отмечает и запоминает все эти подробности — очевидно, чтобы делать хоть что-то — хоть что-то, что она могла!

— Стой!

Связанные запястья схватили, потянули вверх и — о чудо, кажется, их развязывали! Да, развязывали!

Веревка соскользнула, и она почувствовала, что может шевелить руками.

Ее подтолкнули в спину.

— Иди!

Шаг… другой… за спиной захлопнулась дверь, и в замке щелкнул ключ.

Несколько секунд Клодин стояла неподвижно и прислушивалась.

Потом нерешительно подняла руки и коснулась сжимавшей горло веревки. Никто не рявкнул, не запретил. Нащупала узел и с трудом развязала; стащила с шеи петлю и сняла мешок.

Вокруг было темно. Правда, не совсем: сквозь три небольших зарешеченных окошка пробивался слабый свет.

Осторожно, шаркая по полу ногами, чтобы не споткнуться, Клодин подошла к окну. Сквозь решетку виднелся уличный фонарь на столбе и, на горизонте — какие-то редкие огоньки. Больше ничего — темнота, ночь…

Держась рукой за стенку, она обошла комнату. Футов двадцать пять в длину и десять в ширину; ни стульев, ни стола — пустая, голая бетонная коробка.

Интересно, сколько можно простоять в модных ботильонах на шпильке? А садиться на пол… Клодин хорошо помнила слова мамы: «Не сиди на холодном камне — все там себе застудишь!» — что подразумевается под «там», было понятно любой женщине.

Разве что пальто под себя подложить… Черное, кожаное, с замшевой отделкой — на грязный шершавый бетон? Что от него после этого останется?!

Клодин поднесла к свету предмет, который до сих пор сжимала в руке. Это оказался мешок наподобие тех, в которых хранят муку.

Чуть подумав, она постелила его на пол у стены, сняла с себя пальто и вывернула наизнанку: подкладку можно очистить, в крайнем случае — заменить, а вот поцарапанную кожу уже ничем не исправишь. Свернув в несколько раз, положила его на мешок и села на получившуюся подушку; прислонилась к стене и вытянула ноги…

Что происходит, кто эти люди? Куда они ее привезли, зачем?

Вопросов было много, ответов — ни одного.

Наверное, Томми беспокоится, не понимает, куда она делась…

И — жуткая мысль, от которой внутри стало холодно: он может подумать, что она осталась у Ришара!..

Нет, нет! Клодин замотала головой, обхватила себя за плечи.

— Нет! — это вырвалось уже вслух. — Нет, нет!

Он не должен так думать, не имеет права — потому что она бы никогда ничего подобного не сделала!

Да, но сделала все, чтобы подстегнуть его ревность! — напомнила себе Клодин. Причем именно к Ришару, которого не иначе как черт сегодня в Лондон принес! Ведь не будь этого ужина в «Дорчестере» — и она бы спокойно сидела дома, и никуда бы не пошла, и не возвращалась бы одна поздно вечером…

Да еще на такси!

Томми ведь говорил, и не раз, что надо чаще садиться за руль — только так можно мало-помалу привыкнуть к правостороннему движению; предлагал, поскольку он на своем «Форде» ездит на работу, купить вторую машину, чтобы та была полностью в ее распоряжении. Клодин понимала, что он прав, даже присмотрела в каталоге новенький «Сааб» красивого серо-голубого цвета — но из месяца в месяц откладывала покупку.

Вот и дооткладывалась!..

И ведь могла же, раз Томми остался дома, поехать в «Дорчестер» на его «Форде». И даже мелькнула такая мысль — но подвело воображение, некстати нарисовав впечатляющую картину: как она прямо перед входом в отель поворачивает руль не туда и врезается в чужой «Роллс-ройс»…

А ведь возьми она «Форд» — и, возможно, сейчас была бы дома!

«Хотя, с другой стороны, могли похитить и на подземной стоянке. Или у подъезда, — со вздохом возразила самой себе Клодин. — И вообще — не о том думаешь, не о том!»

Не о том…

Нужно думать, как спастись, как выбраться из этой жуткой ситуации целой и невредимой, а поругать себя и потом можно…

Сейчас бы закрыть глаза, открыть — и чтобы рядом оказался Томми. И обнял ее… и было кому пожаловаться на окружающий кошмар.

— Рыженький! — позвала Клодин, словно Томми мог услышать ее.

Закрыла глаза, представила себе веселые голубые глаза, веснушчатый, чуть вздернутый нос и коротко подстриженные густые светло-каштановые волосы. И заразительную улыбку, и усишки — коротенькие, блекло-рыжеватые; они совсем ему не шли, и Клодин все уговаривала его их сбрить, а он отнекивался, смеялся, что усы — это часть его имиджа…

— Рыженький! — всхлипнула она. — Рыженький, найди меня, пожалуйста!..

Пришли за ней, когда уже совсем рассвело. Шагов Клодин не услышала — только внезапный лязг замка.

Все это время она так и просидела на полу. Ухитрилась даже задремать, но быстро проснулась — парчовый жакет от вечернего комплекта не мог защитить от врывающихся в разбитое окно порывов холодного ветра.

Возможно, оставив ее одну в темноте, похитители хотели еще больше напутать ее. И — ошиблись: вместо того, чтобы окончательно впасть в панику, Клодин успела собраться и продумать то немногое, что она могла сделать для собственного спасения.

Рассчитывать ей было не на кого, оружия тоже не было никакого — сумку и ту отобрали. Оставалось надеяться лишь на собственные ум и сообразительность — тем более что от фотомодели, тем более блондинки, похитители наверняка ничего подобного не ждали.

Что ж, будет им блондинка — глуповатая, в меру капризная и склонная к слезам. И совершенно беспомощная. При такой и языки развязываются быстрее — все равно мало что поймет — да и опаски она не вызывает. (Эх, жаль, косметичку отобрали — к этому «образу» и макияж бы неплохо соответствующий.)

Тут главное не переиграть и не изобразить совсем уж неправдоподобную дуру.

Хотя… если среди похитителей нет ни одной женщины, то мужчины и дуру сглотнут, не поперхнутся!

Поэтому похитителей Клодин встретила растерянным взглядом широко раскрытых глаз.

Их было двое, высокие мужчины, оба в джинсах и куртках — один в серой, другой в темно-зеленой. Судя по фигурам и движениям, не старые, но и не юнцы — лет 25–40. Больше ничего об их внешности сказать было нельзя — лоб и брови обоих скрывали низко надвинутые вязаные шапочки, снизу на лицо до самых глаз был натянут ворот свитера.

Оружия, по крайней мере в руках, у них не было.

— Пошли! — коротко сказал тот, что в серой куртке.

— Ох! — тоненько простонала Клодин, делая попытку подняться. — Ой, нога затекла… сейчас… — С трудом, держась за стенку, выпрямилась.

Попыталась шагнуть — и с новым стоном припала на «затекшую» ногу. На этот раз мужчины наконец среагировали — тот, что в зеленой куртке, схватил ее за плечо, удержав от падения.

— Спасибо! — жалобно поблагодарила Клодин. — Вы не могли бы подать мне мое пальто? Только выверните его, пожалуйста, оно сейчас наизнанку, чтобы не запачкалось.

Мужчина в серой куртке послушно нагнулся за пальто.

— И что вообще все это значит? Кто вы такие? Куда вы меня привезли? — она подпустила в голосе толику истерических ноток.

— Скоро вам все скажут, что нужно, — ответил державший ее человек. В его речи отчетливо слышался акцент — то ли ирландский, то ли шотландский.

Второй мужчина тем временем, вместо того чтобы вывернуть пальто и галантно подать Клодин, просто сунул его ей в руки.

— Все, идем!

По узкой галерее — с одной стороны ряд дверей, с другой — перила; потом — вниз по железной лестнице… Клодин постреливала по сторонам глазами, отмечая все подробности: внизу — исполосованная следами машин щебенка, дальше — высокий бетонный забор, за ним — пустошь, кое-где поросшая кустарником. У входа в здание стоит тот самый белый мини-фургон с наклейками и черная машина, похожая на старое замызганное такси.

Само здание — наверное, какая-то бывшая фабрика: огромное пустое помещение, в углу выгорожено стеклянными стенками нечто вроде офиса, внутри горит свет.

Именно туда ее и вели.

Стекла были такие грязные, что лишь войдя внутрь офиса, Клодин смогла увидеть его обитателей.

Мужчины. Четверо. Нет, пятеро, поправилась она, заметив еще одного, нагнувшегося над стоящей на полу картонной коробкой.

Лица у всех были закрыты — один натянул черную вязаную маску с прорезями для глаз и рта, у двоих физиономии были прикрыты карнавальными масками — кролика и кота, прочие мужчины, как и ее провожатые, обошлись шапочкой и натянутым до самых глаз воротом свитера.

«Кролик», развалившись в кресле, курил. Клодин еле удержалась от истерического смешка, настолько нелепо это выглядело: грязноватые пушистые уши, черный нос пуговкой, передние зубы размером чуть ли не со спичечный коробок — и торчащая из-под них сигарета.

Но главным среди ее похитителей был, похоже, другой — широкоплечий, в свитере с желтым узором ромбиками. Он сидел за единственным в офисе столом.

Именно к нему и подвели Клодин.

— Вот! — сказал один из ее конвоиров.

— Та-ак, — отозвался мужчина в свитере. Нагнулся, достал откуда-то и положил перед собой сумку Клодин. — Мисс Клаудина Бейкер, если я не ошибаюсь? — рот его был прикрыт воротом свитера, и голос от этого звучал глухо и невнятно.

— Если Клаудина — то просто Клаудина, — уточнила Клодин. — Это мой творческий псевдоним, все равно как Шэр или Мадонна — знаете? А по-настоящему меня зовут Клодин, только не Бейкер, а Конвей — я, слава богу, уже год замужем…

«Их по меньшей мере семь человек, слишком много для обычного похищения ради выкупа! — лихорадочно метались мысли. — Нет, тут что-то другое! Что?!»

— …Бейкер — это моя девичья фамилия. У меня водительские права на нее выписаны. Вы можете мне объяснить, что все это значит? — продолжила она без перехода, слегка повышая с каждым словом голос. — И… ой, это моя сумка!

Потянулась к сумке — человек в свитере хлопнул ее по руке.

— Ай! — отдернулась Клодин. — Вы что, с ума сошли?! — Жалобно сморщилась, потирая руку.

— Миссис Конвей, успокойтесь, пожалуйста, и сядьте, — он махнул кому-то за ее спиной — сзади придвинули стул, и она опустилась на него. — Я хочу, чтобы вы ответили мне на несколько вопросов.

На этот раз в его голосе она тоже уловила ирландский акцент…

Как — то Клодин читала в журнале, будто в результате опроса, проведенного среди нескольких тысяч женщин, выяснилось, что из всех акцентов самым приятным для слуха и самым сексуальным считается ирландский. Но сейчас никаких положительных эмоций этот акцент у нее не вызывал.

— Томас Конвей — ваш муж?

— Томми? Да, конечно! Мы с ним поженились в прошлом году, а до того мы… Вы… с ним что-то случилось?! — испуганно воскликнула она, привскочив со стула.

Стоявший позади Клодин человек, грубо схватив ее за плечо, усадил на место.

— Успокойтесь, миссис Конвей, с ним ничего не случилось, — сказал мужчина в свитере с ромбиками. Тон его внезапно стал резким: — Он полицейский?

— Кто?!

— Ваш муж!

— Что? — захлопала глазами Клодин. — Какой полицейский? Это какая-то ошибка — он инженер, инженер в «Дженерал Электрик»!

— По нашим сведениям, он работает в полиции!

— Томми? В полиции? Да что вы, он полицейских терпеть не может — в прошлом месяце его за превышение скорости оштрафовали, он так ругался!

— Не смей нам врать, сука! — от хлесткого удара по затылку Клодин чуть не врезалась лбом в стол. — Он чертов коп!

— А-а?.. — взвизгнула она, испуганно обернулась — мужчина в серой куртке навис над ней.

— Я тебя сейчас…

Человек в свитере с ромбиками что-то бросил на незнакомом языке — этого хватило, чтобы занесенная для очередной оплеухи рука опустилась.

— Я… — всхлипнула Клодин, — я не вру, не вру! Он инженер! Я… вы что?.. я… — и зарыдала, придерживая одной рукой пострадавший затылок, а другой лоб и раскачиваясь на стуле.

Она надеялась, что ее рыдания выглядят не слишком фальшиво — странное дело, но удар этот, вместо того чтобы напугать ее, лишь взбесил — взбесил донельзя, так что даже слез выдавить из себя не удавалось и пришлось размазывать по лицу те, что брызнули из глаз в первый момент.

— Эй! — ее слегка встряхнули за плечо, и к самому носу подсунулся стакан с водой.

— Успокойтесь, миссис Конвей! — сказал мужчина в свитере.

Она взяла стакан, отхлебнула и, сморщившись, пихнула обратно в руки принесшего его человека, плеснув при этом водой ему на куртку.

— Что вы мне дали?! Не хочу, она противная и холодная! Дайте лучше кофе, я замерзла! Что все это значит? — подумала: «Слишком их раздражать тоже нельзя! Пора уже к делу переходить!» — Чего вам от меня надо?

Мужчина в свитере сказал в сторону что-то непонятное (Клодин от души понадеялась, что мелькнувшее среди незнакомой речи слово «идиот» имеет непосредственное отношение к ее персоне) и снова обратился к ней:

— Миссис Конвей, нам нужно, чтобы вы ответили на несколько вопросов!

— Какие? — шмыгая носом, спросила она. — Можно мне платочек? Там… — указала на сумку.

— Арлетт Лебо… — негромко, безразлично-вопросительно сказал он.

Если он хотел увидеть реакцию Клодин на это имя, то получил ее в полной мере.

— Что-о?! — вскинулась она, в голосе прозвучала ярость. — Эта?!.. Так это что… — она обвела рукой окружающее, — это что, все из-за нее?!

— Что она делает в вашем доме?

— Она? Это все Томми! Его попросили какие-то знакомые — сказали, что, мол, у бедной девочки убили отца, и она боится одна оставаться дома, и нельзя ли, чтобы она немного пожила у нас… А Томми — добрая душа, всем верит, всех жалеет!.. Я-то теперь понимаю, почему они, знакомые эти, ее у себя не оставили! — торопясь и захлебываясь, принялась рассказывать Клодин. — Я приехала со съемок, из Скандинавии — и он меня поставил перед фактом: что у нас в квартире живет эта мерзкая рыжая девчонка. И еще какой-то приятель, у которого с женой нелады. В самом деле, сделал из дома какой-то отель! Это ужас что такое — Арлетт у меня без спросу косметику таскает, жрут они в три глотки, и тут еще домработница отпуск взяла — так что мне самой приходится квартиру пылесосить! И посуду мыть! Никакой маникюр не выдерживает!

— Кофе! — раздался вдруг сзади громкий веселый возглас.

Клодин обернулась. От удивления у нее перехватило дыхание: на входе в офис, держа перед собой картонную коробку с разноцветными стаканчиками, стоял тот самый молодой ирландец, которого она неделю назад встретила во дворе собственного дома.

Ошибиться она не могла — темные глаза, обведенные синеватыми кругами, узкая переносица… И длинное черное пальто… Он, точно он!

Выходит, они уже давно за ней следили?

При виде нее парень как-то странно смешался, в глазах мелькнул испуг. На него загалдели сразу несколько голосов — поставив коробку на стул, он быстро повернулся к Клодин спиной и принялся натягивать на физиономию ворот свитера.

Давать кому-либо понять, что она узнала его, было бы по меньшей мере неосмотрительно; оставалось надеяться, что ее пристальный взгляд сочтут естественной реакцией вожделеющей кофе дурочки-блондинки.

— Ой, а мне тоже кофе можно?! — капризно протянула она, повернувшись к мужчине в свитере с ромбиками.

Тот кивнул, махнул рукой — на столе перед Клодин, как по волшебству, появился коричневый картонный стакан с пластиковой крышечкой.

Она сняла крышку, отхлебнула и от наслаждения зажмурилась. Кофе! Пусть не самого изысканного сорта — но горячий, сладкий… боже, как хорошо!

— Да, так о чем я говорила?

— Об Арлетт Лебо.

— Ах, да! Я признаться, поначалу думала, — Клодин понизила голос, — что Томми мне врет и что они — в смысле его приятель с Арлетт — на самом деле любовники. Но нет, я ни разу не видела, чтобы они где-нибудь в углу обжимались. Вместо этого она, Арлетт то есть, с моим Томми кокетничает внаглую! Будто меня рядом нет! Тоже мне — из молодых да ранняя! Я уж не дождусь, когда она, наконец, в свою Францию уберется! — возмущенно добавила она.

— Она собирается уехать во Францию? Когда?

— Послезавтра… Или нет, завтра — сегодня ведь уже воскресенье, да?

— Да, — рассеянно кивнул мужчина. — Воскресенье, — замер в размышлении, постукивая пальцами по краю стола.

— А можно мне все-таки мою сумку? — отхлебнув еще кофе, жалобно спросила Клодин.

Понятно было, что сумку, да еще с сотовым телефоном, ей не отдадут (а без телефона кому она нужна!) — но почему бы не спросить, лишний раз поддержав свое реноме безобидной болтливой дурочки!

Казалось, похититель подслушал ее мысли — бесцеремонно запустив руку в ее сумку, он достал оттуда телефон.

— Сейчас вы позвоните своему мужу…

Сердце Клодин судорожно заколотилось. Это что — провокация какая-то? Нет, непохоже! Но что он потребует взамен? Наверняка что-то захочет! Знать бы заранее, что именно!

— Так вот, вы позвоните мужу, — после паузы повторил мужчина, — и скажете, чтобы он привез сюда Арлетт Лебо. Когда он привезет ее — мы вас отпустим. Если же он этого не сделает… или приведет полицию, — тон его внезапно стал угрожающим, — надо объяснить, что мы в таком случае с вами сделаем?

— Н-нет… — дрожащими губами пролепетала Клодин. — Нет… не надо объяснять… я все сделаю… я позвоню, сейчас позвоню…

Ее действительно, без притворства трясло, но не от страха — все мысли заглушала одна, главная: Томми! Сейчас ей дадут поговорить с Томми!

Она нерешительно протянула руку и взяла телефон.

Стиснула зубы: соберись! Нельзя, ни в коем случае нельзя выходить из образа!

— Ничего лишнего не болтай!

— Да-да-да, — искательно глядя на него, закивала Клодин.

— Впрочем, погоди, сделаем не так, — сказал он, вставая; забрал у нее телефон и обернулся. — А ну, все — чтоб ни звука! — обошел стол и, зажав в руке аппарат, поднес Клодин. — Набирай номер, — потянул ее за плечо вверх, чтобы встала. — Набирай!

Пальцы сами привычно нажали нужные кнопки.

Гудок… еще один… И голос, такой родной:

— Клодин?

— Томми!.. — всхлипнула она. Притворяться не пришлось, так перехватило горло.

Стоявший рядом мужчина отстранил ее и заговорил сам:

— Твоя жена у нас. Если хочешь ее получить обратно — привезешь девчонку Лебо. Через два часа. Никакой полиции. Иначе увидишь, что останется от твоей красотки, — схватил вдруг Клодин за руку, сжал, выкручивая — она вскрикнула от боли и неожиданности. — Все ясно?

Томми что-то заговорил, горячо и быстро — ей было не разобрать, что именно.

Из глаз текли слезы, рука болела невыносимо — похоже, похититель забыл, что до сих пор сжимает ее мертвой хваткой. Клодин попыталась высвободиться, он отпустил ее, продолжая говорить:.

— …на запад по шоссе М3, после Камберли поверни на шоссе А327, поезжай до поворота к озеру Холи. Свернешь туда, мили через полторы будет поворот налево на проселок. Вот по этому проселку езжай прямо — там уже сворачивать некуда, не ошибешься.

Послушал еще с полминуты и протянул Клодин телефон.

— Скажи, чтобы привез девчонку — и без глупостей!

— Томми, пожалуйста… Пожалуйста, сделай то, что они говорят! — слова срывались с губ жалобным скулежом, но голова работала четко и ясно: сейчас был ее последний и единственный шанс дать Томми хоть какую-то крупицу информации. — Привези им эту гадкую девчонку! Я хочу домой! И давай быстрее, а то у меня послезавтра съемка в рекламе «Бушмилс»[7], мне надо еще успеть в себя придти и прическу заново сделать!

Сказала, успела! Клодин глубоко вздохнула, услышала голос Томми:

— Я понял, я все сделаю… Не бойся, все будет хорошо, ты…

Мужчина в свитере выдернул из ее руки телефон.

— Хватит, дома намилуетесь! Через два часа, понятно? — и нажал кнопку отбоя.

Прищурился, глядя на Клодин.

— Интересно, как это ты собираешься «Бушмилс» рекламировать? По-моему, на ирландку ты совершенно не тянешь!

— При чем тут ирландки?! Я буду русалкой! — гордо выпрямилась она.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «Почему-то вблизи нож куда более жуткое впечатление производит, чем пистолет…»

Сумку ей отдали. А также косметичку, носовой платок и записную книжку — вещи, в данной ситуации совершенно бесполезные. И — препроводили обратно в камеру, то есть в комнату, где она провела ночь. Проходя по галерее, Клодин заартачилась:

— Ой, мне в туалет надо!..

— Иди-иди, — подтолкнул ее в спину мужчина в зеленой куртке. На сей раз сопровождал Клодин только он — очевидно, похитители уверились в ее полной безобидности. Впихнул ее в комнату и щелкнул ключом в замке.

Не то чтобы ей так уж сильно Хотелось в уборную, но вспомнился фильм, где героиня сбежала от преследователей через окно в туалете. Подумала: а вдруг?!..

Не прошло и минуты, как в замке снова лязгнул ключ.

— Вот тебе уборная! — мужчина швырнул в комнату ржавое и мятое железное ведро. Где только он такой раритет откопал? Она уже сто лет не видела железных ведер, только пластмассовые.

Ведро Клодин пинком ноги, чтобы лишний раз не прикасаться к нему, загнала в угол, снова вывернула пальто, сложила и уселась на него, обхватив руками колени.

Ирландцы! Захватившие ее люди — ирландцы, вот что она пыталась дать понять Томми, упомянув ирландское виски. Догадается ли он?

Должен, обязан сообразить — тем более, уж он-то отлично знает, что в рекламе «Бушмилс» она снялась еще полгода назад, они тогда вместе смеялись над тем, как нелепо на фотографии смотрелась русалка с бутылкой в руке…

Хотя с другой стороны — ну, ирландцы, ну и что? Чем это ему поможет?

Почему-то не было даже особо страшно. Хотя главарь угрожал, но как-то очень уж неубедительно, простенько и побитовому это выглядело.

Нет, конечно, Клодин сказала себе: «Меня могут убить…», даже картина представилась: она — в гробу, в белом… нет, лучше в кремовом платье. Гроб внутри обит вишневым атласом; у изголовья — Томми, в черном костюме и с унылой физиономией (вот когда он пожалеет, что только о работе своей и думал!).

Только почему-то получалось, что рядом упорно мелькала лисья мордочка Арлетт, а все вместе смахивало на рекламу похоронного бюро или, особенно если добавить еще какую-нибудь «артистическую» деталь вроде летучей мыши под потолком — на кадр из фильма про вампиров.

Наверное, ей сейчас полагалось лихорадочно обдумывать какие-то способы помочь Томми, или думать о чем-то возвышенном — или, наоборот, рыдать и дрожать от страха.

Но думать о возвышенном получалось не очень. Мысли все время отвлекались на что-то постороннее — например, на фасон пресловутого кремового платья.

В окно светило солнце, было уже не так холодно, как ночью, и хотелось спать. Еще хотелось, чтобы скорее приехал Томми. Почему-то не оставляло ощущение, что стоит ему приехать — и все сразу станет на место.

Как? Неважно. Он что-нибудь придумает, обязательно придумает!

Но одно было ясно: он не привезет Арлетт. Если бы привез — это был бы не он. И не сказать полиции… нет, на это он тоже, скорее всего, не пойдет.

А вообще — зачем им, этим людям, так нужна Арлетт — семнадцатилетняя кокетливая стервочка? Настолько нужна, что они даже готовы похитить другого человека?

Наверное, затем же, зачем и контрразведке: она что-то знает — что-то, связанное с делами ее отца. Томми говорил, что Лебо работал на них…

«Меня могут убить…»

Повторяй-не повторяй, страшно не становилось, лишь противно — в основном, когда перед мысленным взором в очередной раз возникала Арлетт. Куда приятнее было думать о том, как они с Томми будут праздновать годовщину свадьбы — всего через месяц.

Она наденет светло-зеленое платье, расшитое золотистым жемчугом, с широкими, «летящими» рукавами. И — топазы, конечно же, топазы — серьги и ожерелье из топазов, которые так подходят к ее глазам.

Это будет первая годовщина их свадьбы… Это все будет, будет! Будет…

Только бы пережить этот день, только бы все закончилось хорошо!

Пришли за ней даже раньше, чем через два часа.

Когда в замке заскрежетал ключ, Клодин обрадовалась — наконец-то! — и вскочила, не дожидаясь, пока прикажут.

— Пойдем, — равнодушно бросил тип в зеленой куртке. Теперь его лицо было закрыто черным чулком — черты сквозь него были почти не различимы.

Они спустились вниз, и Клодин с надеждой обвела глазами цех. Но, как выяснилось, радоваться было рано. Она потребовалась не потому, что Томми уже приехал — а потому, что к его приезду готовили «мизансцену». С ее участием.

Посреди цеха стоял стул. Ей велели сесть на него и пристегнули ремнем к спинке — ремень проходил под грудью и выше локтей; не особо давил, но застегнут был где-то сзади, так что даже если бы ее оставили одну, самой отвязаться было невозможно.

После этого на нее перестали обращать внимание — ходили взад-вперед, переговаривались на незнакомом языке; выходили на улицу и вновь возвращались…

За прошедшие полтора часа похитители успели экипироваться. Не было больше разнокалиберных карнавальных масок — лица у всех закрывали одинаковые черные нейлоновые чулки (выглядело это, признаться, жутковато). Кроме главаря — тот надел вязаную маску с прорезями для глаз и рта.

Несмотря на черные безликие и безволосые головы-колобашки, отличить их одного от другого труда не составляло по одежде и ботинкам. Правда, особо пристально разглядывать похитителей Клодин не решалась — в основном она смотрела на дверь. Точнее, на распахнутую створку железных ворот, откуда должен был появиться Томми.

Парень в черном пальто, тот самый, пару раз мелькнул где-то сбоку. У Клодин было ощущение, что он специально держится поодаль — не хочет попадаться ей на глаза.

Даже когда главарь в свитере с ромбиками позвал его — подошел не сразу и как-то бочком; по пути трусовато зыркнул на нее глазами. Клодин сделала вид, что разглядывает собственные ногти, но краем глаза видела, как он сказал главарю несколько слов, махнул рукой в сторону двери — тот кивнул, и парень поспешно вышел. Через четверть минуты с улицы донесся шум отъезжающей машины.

Главарь направился к Клодин; остановился перед ней и позвал кого-то, стоявшего за ее спиной.

Когда на плечо ей легла рука, она Клодин сразу не понравилась — не понравились ни толстые пальцы, ни покрывавшие тыльную сторону ладони рыжеватые волоски. Она подумала, что, небось, голова у этого типа тоже рыжая, как морковка.

Мужчины заговорили друг с другом; от их непонятных «ла-ла-ла-га-га-га» откуда-то изнутри поднималась паника: что они собираются с ней делать?!

Щелчок! Клодин повернула голову — в покрытой рыжими волосками руке блестело лезвие выкидного ножа.

И только теперь ей впервые стало по-настоящему страшно.

Лезвие метнулось к ее лицу.

— Вы что! — она рванулась, пытаясь отодвинуться — но ремень держал прочно.

— Сиди смирно!

Грубая рука схватила ее сзади за волосы — от боли из глаз брызнули слезы. Головой стало не шевельнуть, Клодин лишь чувствовала щекой, совсем рядом, холодок металла.

— Не надо… — всхлипнула она. — Не надо, нет!..

На миг щеке стало больно, Клодин взвизгнула.

— Заткнись! — за волосы рванули так, что она чуть не прикусила язык. — Замолчи, ты!

Наклоняя на сторону голову, главарь разглядывал ее, словно художник, оценивающий законченное полотно. Потом махнул рукой, и рука, сжимавшая ее волосы, разжалась.

Рыжеволосый спрятал лезвие и сунул нож в карман; мужчины отошли и остановились, разговаривая, в нескольких шагах от нее. Опять на незнакомом языке — но и без перевода было ясно, что все это значит.

Если Томми не привезет Арлетт, ее… нет, не убьют — хуже: изуродуют. Прямо у него на глазах.

А он ведь не привезет…

Ужас накатывал волнами, поднимался откуда-то изнутри; Клодин казалось, что она снова чувствует прикосновение холодного лезвия.

Томми все время говорил, что она красивая… Если она перестанет быть красивой, он больше не будет любить ее. Не бросит — он человек долга, но любить… разве можно любить по обязанности?!

Не хотела, но представила себе собственное лицо — вместо правой щеки жуткое месиво шрамов. И останется лишь вспоминать, каким оно было когда-то…

Нет! Только не это, нет, пожалуйста! Клодин закрыла глаза в животном желании спрятаться, не видеть, не чувствовать. По щекам текли слезы, и даже вытереть их было нечем…

Знакомый голос прозвучал где-то на границе слышимости. Еще не разобрав слов, она вскинулась и открыла глаза — как раз в тот момент, когда Томми вошел в цех.

Двое безглазых и безликих похитителей, словно конвоиры, возвышались по обе стороны от него.

— Клодин! — он чуть ли не бегом бросился к ней, но «конвоиры» схватили его за локти.

— Стоять смирно! — главарь шагнул вперед, а рыжеволосый снова подступил справа и вцепился ей в волосы.

Томми неуклюже дергал плечами, пытаясь вывернуться.

Забыв, что боится, Клодин уставилась на него: что с ним случилось?!

Ее Томми — высокий, мощный и крепкий — всегда двигался с естественной грацией человека, прекрасно владеющего своим телом. Ироничные, чуть прищуренные глаза, непоколебимая улыбка — казалось, ничто не в состоянии вывести его из равновесия, тем более испугать.

Человек же, стоявший перед ней, выглядел жалким и скукоженным, даже ростом, казалось, стал ниже. Рыжие усишки нелепо топорщились на побледневшем испуганном лице. Даже сейчас Клодин некстати подумала, что они ему совсем не идут — почему он за них так цепляется и до сих пор не сбрил?!

— Клодин! — снова беспомощно воскликнул Томми, их глаза на мгновение встретились.

И за этот короткий миг она вдруг поняла: он играет — так же, как она, когда разыгрывала из себя «дурочку-блондиночку». Зачем — Клодин не вдумывалась, значит, так надо! И, подавшись вперед, завопила что есть мочи:

— Томми, они говорят, будто ты какой-то полицейский! Ты же инженер! Я им говорю, что ты инженер, а они… Но ведь это же неправда, неправда!

— Заткнись! — рыжеволосый тряхнул ее за волосы, она ожидала, что он сейчас выхватит нож, но в руке его внезапно очутился пистолет.

— Клодин! Что вы делаете, что вы… — вскрикнул Томми.

Почему-то, хотя должно было быть наоборот, пистолет этот показался Клодин куда менее страшным, чем нож.

— А почему ты не привез эту гадкую девчонку?! — истерически взвинчивая голос, продолжала она. — Пусть забирают — подумаешь, знакомый попросил! Я хочу домой!

Рыжеволосый неожиданно отпустил ее волосы — но лишь для того, чтобы стукнуть по затылку.

— Умолкни!

Томми подался вперед, даже не вскрикнув — взвизгнув:

— Вы что…?

— Стоять! — рявкнул главарь, и он покорно замолчал. — В самом деле — где Арлетт Лебо? Или вы привезли вместо нее деньги?

— Ка-акие деньги? — от волнения уэльский акцент в речи Томми чувствовался куда сильнее обычного.

— Двести тысяч фунтов.

— Что? Какие еще двести тысяч?

— Те самые! Десять тысяч — понятное дело, нам, за работу, — даже не видя лица, Клодин поняла, что главарь ухмыляется.

— Я не понимаю, о каких деньгах идет речь! Я привезу Арлетт — обязательно привезу! Но только, — Томми жалко улыбнулся, — я же не совсем дурак, понимаю… в общем, я хочу произвести обмен в каком-нибудь людном месте. В отеле или на улице… Я привезу Арлетт — привезу, оставлю в машине, а вы отдадите мне Клодин, и мы разойдемся по-хорошему…

Он говорил быстро, захлебываясь словами, бестолково жестикулировал и переступал с ноги на ногу. Полез в карман, достал зачем-то сигареты и зажигалку…

«Он же не курит!» — молнией пронеслось в голове Клодин.

— Я привезу ее, привезу, пожалуйста… Пожалуйста, не трогайте мою жену, не делайте ей ничего плохого!

Перехватив сигареты в левую руку, правой вытащил еще и мобильник, уронил его, нагнулся…

И вот тут-то все и произошло.

Томми вдруг словно взвился в воздух.

Клодин показалось, что он летит прямо на нее, она отшатнулась; больше ничего увидеть не успела — мощный удар в плечо отшвырнул ее вместе со стулом в сторону. Она завизжала от боли и ужаса, в следующий миг на нее что-то рухнуло, и визг утонул в раздавшемся со всех сторон оглушительном грохоте.

— …Клодин-Клодин-Клодин… — быстрый лихорадочный шепот был первым, что она осознала, снова обретя способность слышать и понимать. — Все в порядке, не бойся, все в порядке…

«Томми», — попыталась сказать она, но получился лишь невнятный звук.

Тяжесть, давившая сверху, задвигалась, лица коснулось что-то шершавое.

— Клодин, ты в порядке?

— Д-да… — на этот раз слово удалось кое-как выговорить, хотя на самом деле выражение «в порядке» едва ли адекватно определяло ее состояние.

Томми приподнялся.

— Все, можно уже вставать.

Клодин открыла глаза. Он стоял над ней, протягивая руку.

— О, черт! — нагнулся, отцепляя ее от стула — оказывается, она так до сих пор и была пристегнута к спинке — подхватил за плечи и поставил на ноги.

Быстро деловито обшарил ее глазами.

— Ну, как ты? Головой не ударилась?

— Я… нет…

Клодин хотела сказать, что голова гудит и кружится и еще болит рука, которую сначала вывернул главарь, а потом она ее ушибла, когда падала. Но не успела — Томми уже обернулся.

— Да, все в порядке! Сейчас, я иду!

Как она ни старалась уберечь пальто, рукав, проехавшийся по бетонному полу, выглядел теперь непотребно, и было непонятно, удастся ли его починить.

Клодин полумашинально слюнявила палец и вытирала белые уродливые шрамы, расчертившие черную блестящую кожу, но стоило слюне высохнуть, как они проступали вновь.

Она сидела у стеклянной стенки офиса, на стуле — том самом. Хоть и не пристегнутая на этот раз к спинке, но всеми забытая — в том числе и собственным мужем.

По цеху сновали люди — мужчины в камуфляже, несколько человек в штатском и двое в полицейской форме, в том числе одна женщина. Они уже успели заковать в наручники и увести в офис ирландцев, а теперь ходили взад-вперед, шарили по углам и что-то вымеряли рулеткой.

И среди них — Томми.

Едва убедившись, что она, по его выражению, «в порядке», он сказал «Посиди, я скоро приду» — и больше не возвращался. Ходил, разговаривал то с одним человеком, то с другим; бросил на нее взгляд, улыбнулся, махнул рукой… и пошел куда-то наверх по лестнице.

Ну да, конечно, для него, как всегда, на первом месте работа. Как всегда…

И не ради нее он сюда пришел, не ее спасать, а делать свою работу. Будь на ее месте любая другая женщина, поступил бы точно так же, и точно так же, убедившись, что она в безопасности, пошел бы дальше по своим делам.

С каждой минутой Клодин все сильнее овладевало какое-то странное оцепенение — не физическое, душевное. Казалось, все вокруг померкло. Единственное, что ей сейчас хотелось — это попасть поскорей домой, закрыть дверь и никого не видеть и не слышать. Томми в том числе.

Но ни до ее желаний, ни до нее самой здесь никому дела не было…

Хотя нет, кто-то все же нашелся, саркастично подумала она, увидев, как в ее сторону движутся двое в белых халатах — мужчина и женщина.

Первым заговорил мужчина:

— Миссис Конвей?

— Да.

— Как вы себя чувствуете? Вы в состоянии дойти сами до машины?

Женщина тем временем бесцеремонно взяла Клодин за руку, щупая пульс.

— В состоянии.

— Мы сейчас поедем в больницу.

— Мы? Нет, я не поеду. Я сейчас поеду домой.

Она твердо решила, как только Томми появится следующий раз — сразу же, невзирая на его «великую занятость», подойти и попросить, чтобы он вызвал ей такси (и не слушать никаких отговорок вроде: «Подожди, через несколько минут вместе поедем»). Вызвала бы сама, но не знала адреса этого места, да и телефон ей никто не позаботился вернуть.

Похоже, медики не ожидали отпора.

— Но ваш муж просил, чтобы мы в первую очередь занялись вами, а потом уже задержанными! — сказал мужчина.

— Ну и зря! Задержанные там, — кивнула она на вход в офис.

— Миссис Конвей, давайте не будем спорить, — увещевательно-ласково, будто обращаясь к слабоумной, вступила женщина. — Давайте пойдем в машину, это совсем недалеко, вы сейчас не в том состоянии, чтобы адекватно Оценить ситуацию, — подхватила ее под руку, помогая встать.

Клодин вывернулась из назойливого захвата.

— Я никуда с вами не поеду!

— Но миссис Конвей…

— И не надо готовить для меня успокоительное, — кивнула она на мужчину, который, придерживая одной рукой открытый чемоданчик, второй достал оттуда шприц. — Я не наркоманка и не психопатка, и никто не заставит меня никуда ехать, если я этого не хочу, — Клодин знала, что уже не говорит, а почти кричит, но сдерживаться больше не было сил.

Увидев, что женщина снова тянет к ней руку, отступила и прижалась спиной к стенке офиса, отгородившись от всех стулом.

— Не трогайте меня!

Ее крик не остался незамеченным — подошли еще трое мужчин. Врач что-то тихо сказал одному из них, Клодин расслышала «…в больницу…» и немедленно среагировала:

— Я не хочу ни в какую больницу! Я хочу домой, домой! Вызовите мне кто-нибудь такси, ну черт возьми… сколько…! — горло перехватило, и она замолчала, чтобы окончательно не сорваться на истерику.

— Все в порядке, ничего не нужно! — протискиваясь между людьми, сказал Томми. — Извините. Я сам отвезу жену. Задержанные — в офисе, — повернулся к ней, нерешительно, словно боясь чего-то, коснулся плеча. — Сейчас мы уже поедем.

— Зря ты так, — заметил он, когда они сели в машину. — Это обычная процедура при похищении. Могут быть какие-то скрытые травмы.

Клодин не ответила.

Понятно было, что медики ни в чем не виноваты, что они всего лишь пытались делать свое дело — но ни говорить что-то на эту тему, ни извиняться за свой срыв не хотелось.

Больше он заговорить с ней не пытался, лишь выехав с проселка на шоссе, достал из кармана сотовый телефон и положил на приборную панель.

— Позвони. Этому… Каррену.

— Зачем?

— Я обещал.

— Что?!

— Я обещал, что ты ему позвонишь, когда мы тебя освободим.

Клодин удивленно взглянула на него — когда это они успели сговориться?! Но спрашивать не стала — нашла в записной книжке номер и набрала.

Ришар отозвался после первого звонка.

— Да-да, я слушаю! — голос его звучал встревоженно, чуть ли не испуганно.

— Привет! — начала она.

— Клодин, ты… О mon Dieu![8] — затараторил он, мешая английские слова с французскими. — Ты… тебя освободили?!

— Да… да, все в порядке.

— После того, как твой муж позвонил вчера ночью, — (о, вот как!), — я места себе не находил. Почему, ну почему я вчера не проводил тебя?! Я должен, обязан был это сделать. Ma pauvre petite![9]

— Ничего, Ришар. Все уже позади.

— Слава богу! Они тебя не… Ты не пострадала?

— Да, в общем-то, нет. Разве что мое пальто, — невесело усмехнулась она.

— При чем тут пальто?! — разумеется, мужчина, даже самый умный, едва ли в состоянии это понять! — О, ma pauvre petite!..

— Ришар, я сейчас не очень могу говорить, — перебила Клодин. — Сил нет, устала ужасно. Я тебе вечером позвоню, ладно?

— Твой муж рядом?

— Что?

— Он слышит все, что ты говоришь? — проявил «понимание» Ришар.

— Да.

— Ну, до вечера! Иди отдыхай, ma petite!

Клодин нажала кнопку отбоя, на глаза сами собой наворачивались слезы.

Ну почему, почему?! «Моя бедная малышка!» — ведь это должен был сказать Томми, и волнуясь спрашивать «Как ты?!» — тоже он. И остановить машину, и обнять, и дать выплакаться — неужели он не видит, что она последними остатками воли сдерживается, чтобы не зареветь?!

Но он даже не смотрел в ее сторону — гнал и гнал машину…

Потом плакать перехотелось — сразу, вдруг. На Клодин накатило какое-то странное, неестественное безразличие, наполнило ее всю, будто водой, и не было сил ему сопротивляться. Наверное, если бы сейчас к ней снова подошли те медики, она бы не стала возражать и покорно проследовала за ними в машину.

Даже мысль о том, что они едут домой, уже не вызывала радости. Что такое «домой»? Просто слово… А на самом деле там, небось, полно посторонних людей…

Действительность оказалась еще хуже ее ожиданий.

Во-первых, чтобы войти в квартиру, Томми пришлось постучать (в собственную дверь!), каким-то хитрым условным стуком — только тогда Брук открыл дверь. Во-вторых, когда Клодин вошла в холл, из коридора, помимо Перселла, появились еще двое незнакомых людей.

«Скоро весь личный состав МИ-5 сюда перебазируется», — с отстраненной усмешкой подумала она.

— Томми-ии! — тонкий вопль прорезал воздух. Выскочив из-за спин контрразведчиков, Арлетт подлетела к ее мужу и бросилась ему на шею. — Томми, Томми! Ты живой!

Взгляд Томми, брошенный на Клодин поверх головы француженки, был испуганным, чуть ли не затравленным.

Она не стала дожидаться, пока его руки поднимутся, чтобы обнять щуплые девичьи плечики. Слегка кивнула Перселлу — удалось выдавить из себя вежливую улыбку — и пошла в спальню.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «Нет, у мужчин, конечно, тоже своя логика есть — но странная она какая-то, нечеловеческая…»

Все чувства словно умерли; казалось, она превратилась в кусок измазанной чем-то липким резины, самой к себе неприятно было прикоснуться.

Кинув на спинку стула многострадальное пальто и отшвырнув на ходу жакет и топик, Клодин прошла в ванную и захлопнула за собой дверь. Стащила с себя остатки одежды и вступила под душ.

Горячий. Очень. Но если в обычном состоянии она бы с визгом вылетела из кабинки, то сейчас, наоборот, возникло блаженное ощущение, будто тело впитывает этот жар, эту энергию и постепенно оживает.

— О-оох… — простонала она, подставляя лицо под горячие струи.

Стук в дверь раздался почти сразу.

— Клодин!

Ну что ему еще надо? Пусть идет к своей Арлетт… Не было сил ни переживать по поводу только что увиденной сцены, ни вообще об этом думать.

— Клодин! — стук стал громче. — Открой, пожалуйста! Клодин!

Ведь не отвяжется! Делать нечего — она вылезла из кабинки, отперла задвижку и вернулась под душ.

Как раз в этот момент Томми, судя по всему, решил вышибить дверь, потому что влетел в ванную плечом вперед, чудом удержавшись на ногах и не врезавшись в перегородку. Взъерошенный, глаза испуганные… Ну да, да, она видела, как он обнимался с Арлетт — право слово, нужно было ослепнуть, чтобы этого не заметить.

— Клодин… — казалось, увидев ее под душем, он задохнулся. — Ты… ты можешь сейчас со мной разговаривать?

— Да, могу, — Клодин со вздохом выключила воду и потянулась за полотенцем.

Неужели ему трудно подождать с разговорами, пока она хотя бы домоется?

— Клодин…

Заладил одно и тоже… Она закуталась в халат и потуже подпоясалась — кто-то (не она!) опять не закрыл форточку на ночь, и в ванной было холодно, как в пещере.

— Они тебя… изнасиловали? — неожиданно выпалил Томми.

Этот вопрос вырвал Клодин из захлестнувшего ее безразличия, и она удивленно уставилась на него.

— Нет. С чего ты взял?

— Ну, — нелепо залопотал он, — ты сразу мыться пошла, и… и вообще… и ведешь себя как-то странно, и молчишь… Нас учили, что после изнасилования это у женщин характерные симптомы…

— Характерные симптомы, говоришь? — постепенно закипая, переспросила Клодин. — Тебя только это и интересует — изнасиловали или нет? А то, что я провела ночь черт знает где, на холодном полу! То, что они мне чуть волосы все не вырвали, руку вывернули, у самого лица ножом махали… О-хх… — вспомнила и метнулась к зеркалу. Пригляделась — нет, пореза на щеке не было — и обернулась к Томми: — Тебе всего этого мало?!

— …И в больницу ты отказывалась ехать, — растерянно, словно не слыша ее, сказал он.

— А какого черта я должна ехать в больницу, если я хочу домой?! Что мне там делать?! Или что — чтоб тебе тут с Арлетт напоследок повольготнее было? Так и скажи! Я хоть сейчас могу чемоданы собрать! — разъяренно воззрилась на него: ну-ка, что он на это скажет?! Неужели «Да, уезжай!»?

Но Томми лишь слегка поморщился:

— Господи… далась тебе эта Арлетт… — повернулся и вышел, оставив Клодин удивленно смотреть ему вслед.

Когда через несколько минут она вышла из ванной, то увидела, что он сидит на кровати, уставившись в пол. Присев у трюмо и разбросав волосы по плечам, она принялась прядку за прядкой отжимать их нагретым полотенцем.

В зеркале, не оборачиваясь, увидела, что Томми поднял голову — и взгляд у него как у побитой собаки. Выглядело это настолько непривычно, что Клодин даже забыла, что сердится.

— Ты чего?

— Я очень боялся тебя спрашивать.

Ну да, конечно — мужчина… только одно у них на уме!

Она подозревала, что этот же вопрос — не изнасиловали ли ее — вертелся и на языке у Ришара, но он, в отличие от Томми, постеснялся его «озвучить».

— Ведь это я втравил тебя в эту историю, — угрюмо продолжал Томми. — И если бы… если бы…

— Перестань ты! Ну все же обошлось!

— Да, все обошлось… чудом… — слова упали холодными камешками, и в зеркале снова отразилась макушка опущенной головы.

Клодин подумала со смесью иронии и фатализма, что сейчас, по идее, она должна была бы биться в истерике и рыдать на плече у мужа — а вместо этого приходится утешать его.

Все же встала, подошла и легонько коснулась его.

— Ну что ты, в самом деле?!

Не вставая, Томми схватил ее и обнял, притянул к себе до боли. В следующий миг она уже лежала на кровати, придавленная его тяжелым телом; руки его сжимали ее плечи, а губы были у самого ее уха и шептали — лихорадочно, быстро, так же, как утром, когда он сшиб ее на пол и рухнул сверху:

— Клодин… господи… Милая, милая… Я люблю тебя. Я очень люблю тебя. Я никого и никогда не любил так, как тебя… — прерывался, чтобы цепочкой быстрых поцелуев пробежаться по щеке и уху — и снова начинал шептать: — Клодин… ты не понимаешь… Милая… Ты мне нож подарила… Ты не представляешь, что ты для меня значишь!..

И с каждым его словом, с каждым поцелуем словно трескалась, разваливаясь на куски, наросшая на душе Клодин холодная корка.

— Рыженький, — она высвободила руку и погладила его по волосам. — Рыженький мой…

— …Почему ты меня пнул, а не его? Понятно, что он хотел убрать ее подальше от типа с пистолетом, но неужели нельзя было отшвырнуть в сторону его?!

— Он от толчка мог нажать на спусковой крючок.

— А потом ко мне не подходил! Бродил там, разговаривал…

— Я же говорю — спросить боялся, — Томми пожал плечами, словно объясняя нечто само собой разумеющееся.

Впервые за эти дни они лежали обнявшись, лицом к лицу.

Сквозь щелку штор светило солнце, было непонятно, который сейчас час, и у Клодин слипались глаза. Но она не хотела в этом сознаваться — ведь тогда он вполне мог сказать: «Ну, спи!» и уйти по каким-то своим делам.

Она уже рассказала ему более-менее подробно про похищение, напоследок пожаловалась:

— Я хотела дурочкой прикинуться и от них каким-нибудь образом сбежать попытаться. И ничего не вышло… Не получается из меня героиня, да?..

— Да брось ты! В такой сложной ситуации, да еще без всякой подготовки ты очень хорошо держалась, — для пущей убедительности Томми подкрепил свои слова поцелуем. — И так ловко мне про ирландцев намекнула!

— А ты догадался?

— А как же! Ты что — не знаешь, что я умею читать твои мысли?!

— Ну, и о чем я сейчас думаю? — слабо улыбнулась Клодин.

— Сейчас… — лицо его приняло сосредоточенное выражение, он повел пальцами вокруг ее головы. — Ага… ты мечтаешь о страстных объятиях любимого мужчины! Меня то есть, — чуть отстранился, глаза весело блеснули. — А если серьезно, то о завтраке.

В тот же миг Клодин поняла, что и впрямь не прочь позавтракать — настолько не прочь, что аж под ложечкой засосало. И не каким-то обезжиренным йогуртом, а съесть настоящий, полноценный завтрак: тост с подсоленным творогом и накрошенным сверху крутым яйцом. А еще лучше — два тоста!

О, черт!

Как-то само собой получилось, что об Арлетт — о той самой Арлетт, которая всю прошедшую неделю служила для нее источником беспокойства, она за последний час ни разу не вспомнила. Вспомнила лишь теперь, по ассоциации с кухней — в самом деле, если пойти туда, наверняка не миновать наткнуться на француженку…

— Клодин, — глаза Томми посерьезнели, — я перед тем, как придти сюда, сказал Арлетт, — (он что, действительно мысли читает?!), — чтобы она перестала ко мне… перестала себя так вести. Она уже не маленькая девочка, а я женат, и очень люблю свою жену, и не хочу ее даже по мелочам огорчать. Думаю, ей было неприятно… но больше она ничего подобного не сделает.

— Так и сказал — «очень люблю»? — переспросила Клодин.

— Так и сказал! — подтвердил Томми.

— А вчера надо мной смеялся, что я тебя ревную! — обиженно напомнила она.

— Да не над тобой! — он страдальчески наморщил лоб. — Ну что ты, в самом деле! Просто в первый момент мне это нелепостью показалось: что ты, такая красивая — и вдруг меня ревнуешь! Я только потом понял, что ты могла не так понять и обидеться… Но, — в глазах его вспыхнули знакомые веселые искорки, — я готов хоть сейчас искупить свою вину!

— Как?

— Принесу тебе завтрак в постель! Что ты хочешь?

— Два тоста — сильно-сильно поджаренных, буквально до угольков! — начала перечислять Клодин; почему-то захотелось именно таких. — И творогом помажь, и посоли, и…

Когда Томми ушел, она подумала, что, пока он делает тосты, можно четверть часа поспать. Нырнула под одеяло и, казалось, задремала всего на несколько секунд, но, очнувшись и приоткрыв глаза, обнаружила, что на тумбочке стоит тарелочка с тостами и кружка. Сзади доносилось ровное посапывание, к спине прижималось теплое тело — не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, кто это.

Пару секунд поколебавшись — может, встать, поесть? — она повернулась на другой бок и с блаженным вздохом уткнулась лицом в широкую, покрытую рыжеватым курчавым пухом грудь.

Следующий раз они проснулись почти одновременно — Клодин подняла голову и встретилась с полусонным еще теплым взглядом голубых глаз.

И так же одновременно они потянулись друг к другу, и это было так же прекрасно, как всегда — поцелуи и прикосновения, и губы, скользящие по коже, и волны желания, пробегающие от тела к телу. И волшебное чувство обладания, и финальный взлет — до крика, до вспыхнувшего перед закрытыми глазами ослепительного света…

Сидя по-турецки поверх одеяла, она жадно хрустела тостами. Томми лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на нее снизу вверх.

— Я читал статью, где утверждалось, будто два часа дня — это худшее время для секса, — лениво сообщил он. — Якобы организм как-то не так настроен.

«Ну, если это худшее!..» — подумала Клодин, а вслух сказала:

— У нас все не как у людей!

Присказка эта появилась у нее еще со времени их знакомства, которое и впрямь проходило, можно сказать, «наоборот» по сравнению с тем, как это обычно бывает: люди встречаются, знакомятся; потом разговаривают, чувствуют интерес друг к другу; целуются… ну и так далее.

Они же с Томми минут через пять после того, как впервые встретились, уже целовались в подворотне (не потому, что почувствовали безумную тягу друг к другу, а чтобы отвлечь от себя внимание сотрудников конкурирующей с МИ-5 спецслужбы); лишь на следующий день Клодин узнала, как зовут поцеловавшего ее парня — и только спустя неделю они снова встретились и смогли поговорить.

Похоже, и Томми вспомнил то же самое, потому что, когда она, облизав с пальцев последние крошки и допив кофе (хоть и остывший — но боже, как вкусно!), снова растянулась рядом с ним, сказал вдруг, без всякой связи с предыдущим:

— Знаешь, я ведь с первой минуты на тебя глаз положил… Ты была тогда взъерошенная, бледная, на щеке ржавчина — и просто до невозможности красивая. Лицо… как камея. У меня аж дух захватило, — усмехнулся, как это делают мужчины, когда не хотят показаться чересчур сентиментальными. — Потом, когда узнал, кто ты, подумал, что мне тут ничего не светит — известная модель, «девушка с обложки»… Знаешь, я ведь на самом деле поначалу здорово робел перед тобой.

— Ты — робел? — от неожиданности Клодин рассмеялась. — Ты всегда был таким уверенным, невозмутимым…

— Робел, — кивнул Томми. — Я просто притворяться хорошо умею. И даже когда у нас с тобой что-то вроде начало получаться, еще долго не верил, что это всерьез — думал, что для тебя все это так, минутное увлечение… Первый год, когда мы встречались, я даже старался держаться от тебя подальше, не приезжать часто… не привыкать, чтобы, когда я тебе надоем, не так обидно было.

— Дурак! — она стукнула его по плечу. — Дурак! Я мучалась, думала, что ты меня не любишь, что тебе просто с моделью известной спать нравится, тем более — сама приезжает! Минутное увлечение!.. Зараза ты, и все!

Томми перевернулся на живот, как черепаха, и вжал в голову в плечи.

— Можешь еще стукнуть, только не щекочись и не царапайся, — предусмотрительно сдвинул ноги, чтобы какой-нибудь удар не пришелся туда.

Клодин стукнула еще раз, для порядка, а потом обняла, прижалась щекой к гладкому налитому плечу.

Тумаков Томми, конечно, за свое поведение заслужил: можно же было просто спросить, и не мучать ни ее, ни себя (вот к чему приводит извечная мужская нелюбовь к объяснениям)! Но и такими словами, как сегодня, баловал нечасто… Не то чтобы Клодин не была уверена в его любви к ней, но говорил о своих чувствах он редко, даже предложение ей в свое время сделал словно бы мимоходом.

Словно подслушав в очередной раз ее мысли, Томми сгреб ее рукой, подтаскивая еще ближе, взглянул сверху вниз — глаза в глаза.

— Я очень тебя люблю. И не ревнуй меня больше.

— Оно само получается, — честно созналась она.

— Все равно не надо. Поверь — ни одна женщина мизинца твоего не стоит. И уж точно ни одна не догадалась бы мне этот нож купить.

Уже второй раз сегодня он про нож упоминает… С чего бы это?

— Почему… именно нож? — неловко, не зная, как еще сказать, спросила Клодин.

Томми вздохнул.

— Может быть, я в этом вижу куда более глубокий смысл, чем ты сама имела в виду. Но для меня то, что ты мне оружие подарила, означает, что ты меня принимаешь таким, какой я есть — и меня, и мою работу, и все, что в моей жизни было… С тобой мне не нужно притворяться кем-то другим, понимаешь? Да нет… наверное, ты не поймешь… — он вдруг перекатился на спину, забросив руки за голову и уставившись в потолок.

Обидеться она не успела, уже готовые сорваться слова: «Что я тебе, дура, что ли?!» замерли на губах от его следующей фразы:

— Давно, еще до тебя, была одна девушка…

Клодин притихла и насторожилась: как и большинству женщин, ей было любопытно послушать о девушке, которая была «до нее» (при условии, разумеется, что сравнение будет в ее пользу).

— Мы с ней больше года встречались, — продолжал Томми. — Пока она думала, что я просто чиновник в министерстве обороны, все было хорошо. О том, что я на самом деле в контрразведке работаю, я ей собирался сказать, когда она ко мне переедет — все, в общем-то, к этому шло. А потом она случайно увидела у меня в тумбочке пистолет. Испугалась — очень, я даже не ожидал. Ну, и… в общем, когда она узнала, что я был в спецназе и участвовал в боевых операциях — сказала, что не представляет себе будущего с человеком, у которого, как она выразилась, «руки обагрены кровью». И ушла. Может, думала, что я стану ее уговаривать, удерживать… а я, — он поморщился и помотал головой, — нет.

— Ты… любил ее?

— Тогда я думал, что да, — ответил Томми просто. — А теперь понимаю, что если бы не расстался с ней — то не был бы сейчас с тобой. Так что, — улыбнулся той заразительной улыбкой, которую Клодин так любила, — считай, мне повезло, что все случилось именно так.

«Мне тоже!» — мысленно сказала она. Вслух решила этого не говорить, чтобы не задавался.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «…Уж слишком у нее правдивые и ясные глаза были — сразу видно, что врет!»…

Когда они вышли из спальни, уже пробило семь.

Трудно было предположить, что Арлетт подслушивала под дверью — нет, не в силу ее высоких моральных качеств, а исключительно из-за присутствия в квартире сотрудников контрразведки. Но появилась она из-за угла почти мгновенно — захлопала глазками, всплеснула ручками и сказала:

— Ах, как вы вовремя! Я уж не знала, что делать — ужин вот-вот готов будет, но мешать вам… отдыхать мне как-то неловко было, — мило потупилась — этакая хлопотливая маленькая хозяюшка…

— О, это весьма кстати! — с неменьшей любезностью ответила Клодин. — Я голодная как волк, да и Томми, наверное, тоже.

На шум голосов из гостиной появился Перселл, сообщил:

— Крэгг дважды уже звонил.

— Спасибо, я сейчас ему перезвоню, — кивнул Томми, повернулся и снова скрылся в спальне.

— Миссис Конвей, как вы себя чувствуете?! — окинув ее тревожным взглядом, спросил Перселл — прозвучало это так, будто он стоял у постели тяжелобольного.

— Спасибо, я в порядке, — улыбнулась Клодин. В самом деле, хотя спала она не так уж много, но чувствовала себя вполне бодрой и выспавшейся.

Сопровождаемая Перселлом и Арлетт, прошла в гостиную — там перед телевизором сидел Брук. При виде Клодин он вскочил, в глазах читалась готовность, если она вдруг начнет падать, немедленно подхватить ее.

— Как вы себя чувствуете, миссис Конвей?

— Нормально…

— Вы не хотите присесть? — повел он рукой в сторону кресла.

Что это с ними со всеми? Ах, да, она же «жертва похищения»!

Ведь действительно — меньше десяти часов прошло с тех пор, как она сидела, привязанная к стулу, дрожала от страха и не знала, чем закончится сегодняшний день. А кажется, будто это было давным-давно…

Томми появился из коридора, весело спросил, обведя взглядом окружающих, но адресуясь, несомненно, к Арлетт:

— Ну, так что там у нас с ужином?!

Ужин был великолепен — француженка превзошла саму себя.

Чего стоил салат из шампиньонов в бальзамическом уксусе (Клодин и не предполагала раньше, что их можно есть сырыми). А креветки в розовом грейпфрутовом желе! А крошечные, фаршированные сыром и запеченные оранжевые перчики!

Купленные Клодин несколько дней назад стейки превратились в тонюсенькие ломтики мяса, плавающие в густом пряном соусе; картофельные крокеты — поджаристая корочка снаружи и нежное, тающее во рту пюре внутри — как нельзя лучше дополняли это блюдо.

Застольная беседа была под стать трапезе: Томми описывал сегодняшнюю операцию. Точнее, хвастался напропалую.

Несмотря на то, что сама Клодин все происшедшее знала, можно сказать, «из первых рук», тем не менее слушала не без интереса — рассказывал он со свойственным ему артистизмом и порой прорезавшимся в нем уэльским красноречием, глаза при этом озорно поблескивали, словно добавляя к сказанному: «Хотите — верьте, хотите — нет!», и все вместе получалось почти как отрывок из боевика.

Брук и Перселл тоже внимательно слушали, но основной аудиторией, конечно, была Арлетт — она вздрагивала, округляла глаза и ахала, а в самых драматических местах даже всплескивала руками.

Из слов Томми явствовало, что он в одиночку, словно лев, расшвырял всех похитителей — такая мелочь, как замаскированная под сотовый телефон светошумовая граната, была упомянута лишь мельком. Зато удар ногой с разворота, которым он отбросил в сторону угрожавшего Клодин пистолетом бандита, был описан на редкость красочно. (Интересно, когда это он успел? Она не видела! Вот удар, который он влепил ей в плечо — другое дело, прочувствовала в полном объеме!)

Закончил он торжественной фразой:

— Смотрю, а они как куколки лежат! Один к одному, все семеро!

— Ах, Томми! — глядя на него влюбленными глазами, почти пропела Арлетт — прозвучало это как опереточный хор, Клодин чуть вслух не хихикнула.

— Вот пример отлично разработанной операции — с легкой завистью вздохнул Перселл.

— Я всегда говорил, что правильное планирование — это девяносто процентов успеха, — сказал Брук. — И что образование для контрразведчика куда важнее мускулов.

В этих словах Клодин уловила некий подтекст — своего рода «камешек в огород» ее мужа — и немедленно вступилась за него, нежнейшим тоном заметив:

— Ну, мускулы любому мужчине нелишними будут, — с коротким смешком добавила: — Нам, женщинам, это доподлинно известно! — обернулась к Томми. — Только, знаешь, их было восемь.

— Что? — вскинулся он.

— Похитителей было восемь, а не семь, — объяснила Клодин и потянулась за выглядевшим наиболее соблазнительно перчиком.

Ее заявление вызвало эффект разорвавшейся шутихи. Контрразведчики дружно уставились на нее, Брук при этом поперхнулся и закашлялся.

— Как восемь? — переспросил Томми.

Она удивленно взглянула на него.

— Так.

— Почему ты мне сразу не сказала?!

— Ты меня ни о чем не спрашивал. Сказал «Посиди, я скоро приду», и все. Один из них уехал минут за двадцать до твоего приезда.

— Как… как он выглядел? На чем он уехал?

— Ну… лет двадцать, худой… — начала Клодин.

Мужчины подались вперед. Забытая всеми Арлетт встала и нагнулась к духовке.

— …темные волосы…

Внезапный лязг и звон разбитого стекла заглушил последнее слово.

— О-йи-иии! — заверещала француженка.

— Что случилось?

— Руку… руку обожгла! Ой, ой-ии! — повернула ко всем присутствующим ребро ладони с красной полоской и показала на него пальцем здоровой руки, всхлипнула: — Вот…

Если она рассчитывала таким образом вернуть себе всеобщее внимание, то просчиталась. Томми сказал лишь:

— Нет, ну это просто невозможно! — встал и потянул Клодин за руку. — Пойдем!

С сожалением взглянув на оставшиеся на тарелке три ломтика мяса, она покорно последовала за ним в библиотеку. И там, сидя напротив него за столом, подробно рассказала все, что помнила про парня в черном пальто.

Что Томми заинтересовало больше всего — это ее первая встреча с молодым ирландцем. Он дважды переспросил, уверена ли она, что это случилось именно в день похорон отца Арлетт, а не, скажем, на следующий день. Клодин была уверена. Как была совершенно уверена и в том, что столкнулась тогда с тем же человеком, которого потом видела среди похитителей, а не просто с кем-то похожим.

На чем этот парень сегодня уехал, она, естественно, знать не могла, но когда упомянула об увиденной сверху, с галереи черной машине, Томми тоже заинтересовался — похоже, известие о том, что в распоряжении преступников имелась и такая, было для него новостью.

Сидя напротив и помогая ей наводящими вопросами, он быстро чиркал в блокноте непонятные закорючки — до сих пор Клодин не знала, что он владеет стенографией. Под конец сказал:

— На неделе тебе нужно будет подъехать к нам, официально дать показания.

— У меня с послезавтрашнего дня съемки.

— Значит, завтра. Я тебя отвезу.

Когда Клодин вернулась на кухню — одна, Томми остался звонить по телефону — то к своей радости обнаружила, что ее тарелку еще не успели убрать и мясо лежит там в целости и сохранности.

За столом шла милая светская беседа. Бруку, очевидно, не давали покоя лавры Томми, но поскольку боевыми операциями он похвастаться не мог, решил рассказать о лодочной регате на Темзе, в которой принимал участие, когда учился в Итоне. Рассказывал не слишком интересно — артистизма и юмора Томми ему явно не хватало, но Арлетт округляла глаза и ахала.

Клодин слушала вполуха, доедая мясо. Для порядка поругала себя: диета! — но потом подумала, что история с похищением «весит» по крайней мере десять кругов пробежки по парку, так что особо мучаться совестью не стоит.

Томми появился в дверях.

— Ну куда ты пропал — мы же тебя ждем! — встрепенулась Арлетт. — Я без тебя десерт не подаю.

— Я уже здесь, здесь! — отозвался он, садясь на свое место.

Арлетт начала собирать тарелки — Клодин, как хозяйка дома, сочла было своим долгом помочь ей, но быстро почувствовала себя лишней: девчонка сновала взад-вперед, будто в ускоренной съемке, не прошло и двух минут, как стол уже был накрыт для десерта.

— Ну и, поскольку это наш прощальный ужин, завтра я уезжаю, — сказала она, вознеся над столом истинное произведение искусства из бело-желтых меренг, цукатов и кремовых завитушек, — то этот торт…

Завтра, наконец-то! — обрадовалась Клодин. И тут же нелогично пожалела: готовила девчонка вку-усно!

— Хм… — Томми издал неловкий звук — вроде бы откашлялся. — Арлетт… ты знаешь, с прощальным ужином ты, ну… словом, несколько поторопилась.

— Что?! — француженка застыла, зажав в руках торт.

— Я как раз собирался сказать, что тебе придется задержаться. Ненадолго, всего на три-четыре дня.

— Но как же… — очевидно, она хотела трагически вскинуть руки к лицу — и, забыв про торт, чуть не ткнулась носом в крем. Поспешно поставила его на стол, все-таки запоздало подняла руки к щекам — жест получился на редкость фальшивым. — Меня мама ждет!

— Я сам об этом узнал только недавно, — пожал плечами Томми. — А с твоей мамой все уже согласовано.

— Но… почему?! Я уже настроилась, что еду, я хочу к маме! — в голосе Арлетт послышались рыдающие нотки.

— Так надо, Арлетт! Возможно, потребуется опознать кого-то, провести очные ставки. Ты же не хочешь, чтобы человек, застреливший твоего отца, ушел от ответственности?!

— Ты… Зачем ты так говоришь?! — выкрикнула француженка и истерически замотала головой. — Ты… ты!.. — вдруг вскочила и выбежала из кухни.

Удаляющиеся шаги… хлопнула дверь гостевой спальни.

Полминуты все сидели молча. На лице Перселла застыло страдальческое выражение, взгляды, которые Брук бросал на Томми, иначе как осуждающими назвать было трудно.

Наконец Перселл подал голос:

— Неудобно получилось. Зря ты так.

С этим Клодин была согласна — резать торт без Арлетт действительно было не совсем удобно. В остальном же закаченная девчонкой сцена ее ничуть не впечатлила — сама она при необходимости могла разыграть истерику и поубедительнее.

— Можно же было с девочкой как-то… помягче! — возмущенно согласился Брук.

— Может быть, сходишь, уговоришь вернуться? — снова вступил Перселл. — Я бы сам сходил, но ты же сам знаешь, что, — быстро неловко покосился на Клодин, — девочка к тебе… тяготеет.

«Господи, ну как могут мужчины, в остальных вопросах, в общем-то, неглупые, выставлять себя такими дураками, едва речь заходит о насквозь фальшивой, приторно-сладкой хорошенькой нимфеточке!» — подумала Клодин.

Томми вздохнул и тоже взглянул на нее. Она слегка пожала плечами: «Надо — значит надо, что поделаешь…», он поднялся и вышел.

— Ну, кому чай, кому кофе? — весело спросила она, вставая. — Перселл, что вы будете?

— Я? А, да, кофе, — ответил он полумашинально, явно прислушиваясь к тому, что происходило за пределами кухни. Впрочем, Клодин и сама прислушивалась.

Не прошло и трех минут, как в коридоре послышались шаги, шмыганье носом, громкие всхлипы и неразброчивый бубнеж… Тонкий плаксивый возглас: «Ну Томми!» — и снова бубнеж…

Что-то все это очень долго длится, там пройти-то от силы футов тридцать… Не выдержав, она высунулась из кухни — как раз вовремя, чтобы улицезреть в коридоре обнявшуюся парочку.

Точнее, не совсем обнявшуюся, по крайней мере со стороны Томми, который, бормоча что-то утешающее, одной рукой похлопывал Арлетт по плечу, другой же осторожно пытался отцепить от свой шеи обхватившие ее передние конечности француженки.

Увидев Клодин, он скривил страдальческую физиономию. Тут же встрепенулась и сама Арлетт, оглянулась и — слава богу — отцепилась от него.

— Ой, извините! — потупившись, отступила от Томми на пару шажков. — Я забыла — вам, наверное, это неприятно…

— Что вы, милая! — нежнейшим тоном ответила Клодин. — Я понимаю, у вас сейчас определенные трудности, и если вам для душевного равновесия необходимо иногда виснуть на шее моего мужа, — слова «моего мужа» она чуть заметно выделила голосом, — то… что ж, я вам это разрешаю, — добавила к словам медово-приторный смешок, чтобы показать, что все сказанное — не более чем шутка. — У него шея крепкая.

Нимфеточка побагровела — по мнению Клодин, не столько от смущения, сколько от злости. Тем не менее, войдя на кухню, она весело защебетала:

— Я специально сделала торт малокалорийным, чтобы вы, несмотря на диету, тоже могли его покушать. Это лимонные меренги, бисквита там совсем-совсем немного…

Безе было действительно великолепным. Но какого черта Арлетт вздумалось прослоить его кокосовым кремом?!

С давних пор запах кокоса у Клодин ассоциировался не с чем-то съедобным, а с туалетом — если говорить точнее, с того времени, как она работала в мэрии Филадельфии. По необъяснимой причине мэрия тогда закупала освежитель воздуха исключительно с этим сладковатым и навязчивым ароматом, и во всех туалетах там пахло кокосом.

Поэтому теперь Клодин по кусочку отламывала и смаковала меренги, незаметно отодвигая крем на край тарелочки и собираясь, как только Арлетт отвернется, переложить его на тарелку Томми.

Пока же француженка цвела, наслаждаясь всеобщим вниманием и чувствуя себя «королевой бала». Положила мужчинам по второму куску торта, вопросительно взглянула на Клодин:

— Вам положить?

— Нет, спасибо, пока не надо. Я еще с этим не справилась.

— Но потрясающе вкусно… У-ух, это что-то! — заявил Томми. Девчонка просияла. — Я тебя все забываю спросить, — улыбаясь, продолжал он, — тебе что-нибудь говорит такая цифра — сто девяносто тысяч фунтов?

— Что? — переспросила она. — Мне? Нет! — помотала головой, глядя на Томми широко распахнутыми ясными глазами.

— Ну нет так нет, — кивнул он. — Тебя не затруднит мне еще кофейку налить?

Арлетт встала и обернулась к кофеварке — воспользовавшись этим, Клодин быстро переложила накопившийся крем на тарелку Томми и не удержалась, взяла себе еще кусок торта — уж очень вкусное было безе.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «…Вся эта ночь — какая-то фантасмагория, теперь даже не верится, что это на самом деле было!..»

Клодин ушла в спальню сразу после десерта — сослалась на усталость, все-таки она «жертва похищения».

Она думала, что Томми, как и всю прошлую неделю, останется в гостиной — будет с сослуживцами и Арлетт смотреть телевизор. Но едва она переоделась и села причесываться, как он появился в дверях.

Клодин даже немного огорчилась: не мог придти на четверть часа позже: следущее, что она собиралась сделать — это позвонить Ришару! При Томми же звонить было неудобно — то есть вроде и ничего страшного, но кто его знает, начнет еще опять ревновать не по делу.

Но — пришел так пришел, делать нечего. Сел на кровать, взглянул на Клодин, так что их глаза встретились в зеркале, и спросил; точнее, это был даже не вопрос — констатация факта:

— Тебе не нравится Арлетт.

Клодин молча пожала плечами — возразить было нечего.

— Почему?

— Потому что она врет.

— То есть? — удивленно переспросил он — похоже, ждал услышать нечто другое.

— Понимаешь, она насквозь лжива, — Клодин развернулась на вращающемся стуле, оказавшись с ним лицом к лицу. — Это чувствуется во всем. Вот сегодня, когда она вроде бы страшно огорчилась, что завтра не уедет, на самом деле она вовсе не была так расстроена, как хотела показать. Тут больше игры, чем действительно огорчения.

— Ну и зачем ей, по твоему, это было нужно?

— Может, с тобой лишний раз пообниматься захотелось? — усмехнулась она.

— Да брось ты! — рассмеялся Томми.

— Я не знаю, зачем ей это нужно, — ответила Клодин уже всерьез, — но… для меня это очевидно. Возможно, потому, что я и сама порой разыгрываю что-то… не то, что на самом деле, — неловко улыбнулась, — вроде как сегодня, перед похитителями, эту дурочку напуганную. Поэтому сразу вижу, где она переигрывает, какие-то фальшивые жесты, нотки… И про сто девяносто тысяч, кстати, она тоже что-то знает.

Откуда взялась эта цифра, Клодин сообразила почти сразу, вспомнился утренний разговор: «Где Арлетт Лебо? Или вы привезли вместо нее деньги? — Какие деньги? — Двести тысяч фунтов. Десять тысяч — понятное дело, нам, за работу.» Двести минус десять получается как раз девяносто. Сто девяносто тысяч фунтов — именно во столько оценили почему-то ирландцы ничем вроде бы не примечательную семнадцатилетнюю француженку…

— Ты так считаешь? — Томми спросил это вроде бы с ленцой, но Клодин нутром почуяла, что ответ очень и очень его интересует.

— Да. Когда ты спросил, у нее в глазах что-то такое мелькнуло…

— Интересно… — сказал он задумчиво.

— Что интересно?

— То, что ты говоришь… Я-то, признаться, думал, что ты ее из-за… меня невзлюбила, — хоть он и запнулся, но Клодин показалось, что был чуть-чуть разочарован.

— Нет, — покачала она головой, но тут же поправилась. — То есть, конечно, и это, но не только… В общем, когда она окажется где-нибудь подальше от нашего дома, я вздохну с облегчением.

— Я, честно говоря, тоже, — эхом отозвался Томми.

— А мне казалось, что она тебе нравится.

— Поначалу — да. Такая миленькая приветливая девочка… и так мужественно держалась, потеряв отца, и вроде бы изо всех сил старалась нам помочь. А теперь, — несколько смущенно признал он, — мне тоже кажется, что она что-то недоговаривает.

— Не «недоговаривает», а именно врет, — перебила Клодин. — Вы просто не замечаете этого за ее сладенькими ужимочками и кокетством!

— Но готовит она, конечно… — Томми мечтательно закатил глаза, — в жизни такого ужина, как сегодня, не ел!

Пару секунд Клодин смотрела на него, потом сердито отвернулась к зеркалу и снова взялась за щетку.

Уже больше года она живет с ним, готовит ему завтраки и ужины — и до сих пор считала, что готовит не так уж плохо. Во всяком случае, он всегда с удовольствием ел, хвалил… Ну да, такие изысканные блюда, как Арлетт, она делать не умеет, но салаты у нее получаются вкусные, и рыба тоже, и вообще…

Клодин сама не понимала толком, почему ей стало вдруг так обидно от его слов — но обидно было очень.

В зеркало было видно, как Томми разделся, сложил аккуратно брюки — и вдруг взглянул на нее.

— Эй! Ты чего скисла? — подошел, обхватил за плечи и зарылся лицом ей в волосы.

— Ты хочешь, чтобы я тоже всякие торты делала? — жалобно спросила Клодин; не хотела говорить это, ни в коем случае не собиралась — само как-то вырвалось.

Замерла от ужаса: а вдруг он скажет «Да, хочу»?!

Томми помотал головой, ероша и путая носом свежерасчесанные пряди.

— Я хочу, чтобы ты оставалась такой, как ты есть, — повернул стул, на котором Клодин сидела, к себе и взглянул на нее в упор. — Именно такой — понимаешь?

Поцеловал ее — быстро, но крепко — и отступил на пару шагов, глаза весело блеснули.

— Но если ты все же когда-нибудь решишь сделать торт — заранее говорю: я не против! — шутовским жестом вскинул вверх руки. — Сдаюсь, сдаюсь — только не бей!

— Да ну тебя! — буркнула Клодин, но уже не сердито — вроде ничего особенного не произошло, но настроение стало куда лучше.

Вместо обычного душа она решила в этот вечер побаловать себя горячей ванной — полежать и понежиться в ароматной пене.

Уходя, взглянула на Томми — он сидел на постели, и вид у него был какой-то сонный, но она почти не сомневалась, что не пройдет и пяти минут, как он заявится в ванную с намерением к ней присоседиться. Поэтому воды набрала не очень много: ванна у них, конечно, королевских размеров — но и он сам тоже не маленький; плюхнется рядом — лужи на полу не миновать.

Положила голову на подголовник и закрыла глаза, лениво прислушиваясь: вот сейчас… интересно, он начнет разглагольствовать о кризисе пресной воды и необходимости ее экономить — или просто, без выкрутасов предложит потереть ей спинку?

Но, к ее разочарованию, прошло пять минут, а Томми все не было.

Не пришел он и через десять минут. И вообще не пришел…

Когда Клодин вернулась в спальню, то обнаружила, что ее муж спит — и спит, что называется, вглухую. Даже не повернулся к ней и не обнял, когда она залезла под одеяло и прижалась к его теплому боку…

Еще бы! Днем они поспали от силы часа три, а прошедшей ночью он вообще не сомкнул глаз.

Она уткнулась лбом в плечо Томми, закрыв глаза и вспоминая его рассказ о том, как он искал ее.

Ришару он позвонил в полвторого, после того как в течение полутора часов тщетно пытался дозвониться ей. И когда тот, сонный и удивленный, сказал, что Клодин еще два часа назад уехала домой — вот тут Томми и стало, по его выражению, не по себе. (Клодин представляла, каким жутковатым ощущением было это «не по себе» — точнее, представляла, что бы почувствовала она сама, будь она на его месте.)

Испугался и Ришар — и, когда Томми приехал в «Дорчестер», уже ждал его в вестибюле.

Томми хотел выяснить, не запомнил ли кто-нибудь приметы такси, на котором уехала Клодин. Для начала спросил у швейцара — тот смерил его высокомерным взглядом и заявил, что политикой «Дорчестера» является полная конфиденциальность и на все вопросы, касающиеся постояльцев отеля и их гостей, он может отвечать только с разрешения старшего менеджера.

Но тут вмешался Ришар. Подошел, на вопросы тратить времени не стал, вместо этого непререкаемым тоном потребовал немедленно — немедленно! — разыскать таксиста, которому он доверил свою гостью. Швейцар вмиг потерял всю свою надменность: одно дело какой-то там полицейский (или что-то вроде), и совсем другое — господин Каррен-младший.

Не прошло и двадцати минут, как они уже разговаривали с таксистом, но тот смог лишь сказать, что высадил пассажирку около дома и выглядела она вполне нормально.

Ришар предлагал еще помощь — любую, какая только была в его силах — но Томми отказался: дальше это становилось уже делом контрразведки.

К тому времени, как Клодин позвонила, и его сотовый телефон, и их домашний телефон уже прослушивался. И за два часа, которые похитители дали Томми, чтобы доехать до фабрики, туда же скрытно подобрались и сотрудники контртеррористического подразделения.

Все дальнейшее она видела своими глазами — как правильно сказал Перселл, блестящий пример хорошо спланированной операции…

…Танк появился внезапно — тяжелый, лязгающий гусеницами, выкрашенный в противный грязно-зеленый цвет.

Они с Томми шли по пустынному пляжу, собираясь осмотреть какие-то видневшиеся вдали развалины, когда он возник непонятно откуда и поехал за ними чуть ли не по пятам.

— Давай уйдем отсюда! — испуганно оглядываясь, предложила Клодин.

— Ты что, — безмятежно улыбнулся Томми, — это же твоя новая машина! Видишь, даже цвет твой любимый, зеленый! — махнул танку рукой, как собаке: — Бэзил, Бэзил, пойди сюда!

Танк залязгал гусеницами, надвигаясь на них.

«Нет, это сон!» — быстро сказала себе Клодин, замотала головой, как всегда, когда хотела проснуться — и действительно проснулась.

Тихо, темно… рядом сонно дышит Томми…

Что за бред! Какой еще Бэзил!!! И с чего это Томми взял, что она любит зеленый цвет?!

Господи, приснится же такое!

Она еще раз для верности помотала головой и повернулась на другой бок. И, уже погружаясь снова в сон, вдруг услышала, как где-то неподалеку негромко, но отчетливо лязгнули гусеницы.

Что за черт?!

Клодин вскинула голову: звук был не во сне, наяву. Огляделась — сквозь неплотно задернутую занавеску в окно пробивалась полоска голубоватого света — то ли луна, то ли фонари в парке…

Все как обычно… Но ведь что-то же лязгнуло?! Может, на улице?

В следующий момент она проснулась окончательно, осознав, что яркая светящаяся точка в нескольких футах от нее — это не отблеск уличного фонаря, а замочная скважина двери в библиотеку.

Свет — в библиотеке? В такое время?

Светящееся пятнышко вдруг на секунду померкло, словно с той стороны двери кто-то прошел.

Клодин вылезла из-под одеяла и подкралась к двери, присела и заглянула в скважину.

Первым, что она увидела, была Арлетт. В джинсах и белой футболке, девчонка стояла у стола и разговаривала с кем-то, кто был вне поля зрения Клодин.

С кем это, интересно — с Бруком, что ли?

Долго ждать ответа ей не пришлось — рядом с француженкой внезапно показалась высокая фигура в черном. Клодин обмерла, не веря собственным глазам: это был тот самый молодой ирландец, последний из похитителей! Без пальто, в черных брюках и свитере — но он, точно он!

Но что он делает в их квартире?!

Выяснять времени не было.

Клодин вскочила и кинулась к постели; дернула Томми за плечо, позвала шепотом:

— Томми!

Она ожидала, что он мгновенно вскинется, но он продолжал спать.

— Томми! Томми! — потрясла сильней. — Ну Томми же!

Он застонал и открыл глаза.

— Томми, послушай! В библиотеке… в библиотеке чужие! — шепотом выпалила она. — Там… тот самый, в черном пальто… и Арлетт…

Глаза Томми закрылись, зато приоткрылся рот, из которого раздался всхрап. Голова качнулась набок.

— Томми, ну что ты! — в отчаянии Клодин сгребла его за оба плеча и затрясла что есть мочи.

Не открывая глаз, он застонал и вяло попытался отпихнуть ее; стоило отпустить, как повернулся на бок.

— Что с тобой, Томми?! — спросила она, чуть не плача. — Ну что с тобой?!

На самом деле она уже понимала, что он чем-то одурманен. И так же ясно было, что без Арлетт тут не обошлось — никто, кроме француженки, не мог подсыпать ему в еду какую-то гадость.

— Ну Томми же! — в последний раз, уже безнадежно, позвала Клодин. И потянулась к его тумбочке.

Пистолет лежал на месте — в верхнем ящике, куда Томми всегда клал его на ночь.

Когда-то он показывал ей, как им пользоваться, и она запомнила. И, взяв в руку тяжелую, удобно легшую на ладонь рукоятку, почувствовала неожиданное облегчение: хоть что-то в доме так, как должно быть!

Когда впоследствии ее спрашивали, почему она сразу не вызвала полицию, Клодин честно отвечала «Не знаю». Почему-то в тот момент мысль о полиции ей действительно в голову не пришла — может быть, из-за фантасмагоричности всего происходящего.

Зажечь свет она не решилась, чтобы не спугнуть преступников — нащупала на кресле халат, натянула его и, стараясь ступать бесшумно, вышла в коридор.

Дверь в библиотеку была прикрыта, в холле горел тусклый свет — обычно там на ночь оставался включенным ночник, домик из мыльного камня.

Клодин сделала несколько шагов и остановилась, только теперь вспомнив: Брук и Перселл — они ведь тоже здесь, в квартире! И кто-то из них, по идее, должен спать в холле!

Со вспыхнувшей надеждой она на цыпочках бросилась в холл — Брук действительно лежал на диване, укрытый пледом.

Она встряхнула его за плечо, шепотом позвала:

— Дэви! Дэви!

Голова Брука мотнулась в сторону, и Клодин с ужасом увидела темное пятно на подушке — на том месте, где был его затылок. Коснулась кончиками пальцев — теплое, липкое…

Вот оно как…

Она выпрямилась и нащупала в кармане халата ребристую рукоятку.

До двери библиотеки было всего шагов пятнадцать, но за то время, что Клодин шла, она раз десять заранее «проиграла» то, что собиралась сделать.

Ворваться и, крикнув «Руки вверх!», направить на них пистолет… увидеть испуг в лживых глазах девчонки… А что дальше? Отвести их в кладовку, запереть? Или лучше в стенном шкафу в гостевой спальне? Там снаружи бронзовый засов, декоративный, но прочный… А потом — снова попытаться разбудить Томми — должен же он когда-нибудь очнуться! И вызвать «Скорую» для Брука.

У входа она чуть помешкала, собираясь. Сейчас…

Рванув дверь, Клодин влетела в библиотеку, держа перед собой пистолет. С порога увидела — Арлетт стоит у стола, на котором разложены какие-то железки, ирландец в углу, у сейфа — кажется, пытается его открыть…

— Руки вверх! — услышала свой голос словно со стороны — тонкий, неуверенный — и повторила, как можно более решительно: — Оба — руки вверх!

Реакция была не совсем такой, как она ожидала. Парень, правда, вскинулся, отпрянул от сейфа и испуганно уставился на нее. Но вот Арлетт… на нее появление хозяйки дома, причем вооруженной, произвело совершенно не то впечатление, на которое Клодин рассчитывала.

— А-а… — девчонка зло рассмеялась. — Вот как кстати! Хватай ее, Имон!

— Ты что, с ума сошла, у нее пистолет! — застыв на месте, быстро, краем рта, выпалил парень.

— Ох, Имон, ну что ты за мямля! — раздраженно бросила Арлетт. — У этой тощезадой модельки кишка тонка выстрелить! А вот сейф она нам сейчас откроет… если, конечно, не хочет, чтобы я ей морду исполосовала так, что на нее ни один мужик больше в жизни не позарится, — в руке у француженки зажат зловещего вида нож с длинным узким лезвием.

Ирландец шагнул к Клодин. Взглянул на Арлетт — та подбадривающе кивнула и махнула ножом, как дирижер — палочкой.

— Давай-давай! Что — все я должна делать?

— Руки вверх! Не подходи! — вскрикнула Клодин.

Еще шаг, еще.

— Не подходи!

Еще шаг… Она непроизвольно зажмурилась и нажала на курок.

Выстрел прозвучал оглушительно громко. Выстрел — и сразу за ним пронзительный вопль, в первый момент Клодин подумала, что это звенит у нее в ушах.

Она открыла глаза.

Ирландец, скорчившись на полу возле окна, держался обеими руками за колено и тонко повизгивал. На черных брюках кровь была почти не видна, зато хорошо заметна на руках.

Это что… это что — она сделала?!

Клодин испуганно взглянула на Арлетт. Та тоже смотрела на нее, словно не веря собственным глазам.

Каким-то не своим, низким и дрожащим голосом переспросила:

— Ты его ранила?! Ты… ты… — и вдруг стремительно, как разворачивающаяся змея, бросилась вперед. Клодин еле успела отпрянуть — лезвие ножа прорезало рукав халата и застряло в нем.

Выдернув его, Арлетт замахнулась снова, но Клодин перехватила ее руку; попыталась ударить девчонку коленом в живот, но та ловко подсекла ей ногу, и в следующий момент они уже катились по полу.

Падая, Клодин больно ударилась обо что-то боком. «Нож, главное — нож!» — крутилось у нее в голове.

Когда-то она кончала курсы самообороны для женщин, но никто не учил ее, как, оказавшись на полу, справиться с обезумевшей от злости семнадцатилетней девушкой. Клодин даже предположить не могла, что щуплая француженка окажется такой верткой и сильной. Удержать ее руку, сжимавшую нож, удавалось с трудом, Арлетт отчаянно дергалась, пытаясь вывернуться, и когтями свободной руки упорно тянулась к лицу Клодин, при этом изо всех сил лягалась и пиналась.

Сама Клодин отвечала ей тем же, пару раз удалось удачно съездить девчонке локтем под дых — та аж крякнула. Стоя на ногах, она бы чувствовала себя более уверенно, но встать, не отпустив Арлетт, не получалось, а отпустить ее значило бы отпустить и нож в ее руке.

Внезапно француженка сменила тактику — и, когда Клодин в очередной раз отбила тянувшуюся к ее глазам руку, вдруг мертвой хваткой вцепилась ей в горло; перевернулась, оказавшись сверху, и навалилась всем весом.

Сразу стало нечем дышать, в глазах потемнело. Клодин из последних сил удерживала занесенный над ней нож, второй рукой пытаясь оторвать от своего горла цепкие пальцы.

И вдруг девчонка исчезла, словно унесенная каким-то вихрем, и Клодин смогла вдохнуть. Рядом оказался Томми, взгляд его был слегка осовелым, но вполне разумным. Выдавив из себя что-то вроде «Я…», он приподнял ее и усадил, прислонив спиной к письменному столу; быстро, словно не доверяя собственным глазам, коснулся пальцами лица, шеи.

— Я сейчас, ладно?! — метнулся к лежавшей на полу ничком в паре метров от них Арлетт; на ходу пинком ноги отбросил подальше выпавший из ее руки нож. Повернул ее, пощупал пульс на шее, оглянулся на Имона — тот, скорчившись в углу, тихо поскуливал — и вернулся к Клодин, схватил ее за плечи.

— Ты… Как ты?

— Ты ей влепил! Черт возьми, ты ей в самом деле влепил! — восторженно выпалила она.

— А что же мне было делать, если она тебя чуть не зарезала?!

— Ох, как я тебя люблю!

— Как ты — в порядке?

Клодин пошевелила головой, нахмурилась, пытаясь понять собственные ощущения. Голова кружилась, перед глазами плавали черные точки; еще сильно болел ушибленный бок, но вроде больше ничего страшного не было. И тут ее взгляд упал на нечто, чему, по ее мнению, здесь было совершенно не место.

— Ты почему без трусов? — покосилась на Арлетт — девчонка, слава богу, все еще лежала без чувств. — Пойди надень, ты что — неприлично!

— Клодин, как ты? — мягко переспросил Томми.

— Я? Я в порядке! — бодро ответила она и потеряла сознание.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «Опять у нас все не как у людей!..»

Без сознания Клодин пребывала — так ей, по крайней мере, показалось — довольно долго. Пару раз ненадолго приходила в себя — вроде бы ее куда-то везли, было ощущение вращения, яркий свет. Врачи тоже определенно были — в зеленых халатах и что-то говорили.

Когда она очнулась, то лежала в постели, но не дома, а, судя по минималистскому декору, в больнице.

Рядом, с сонным видом привалившись к стене, сидел Томми.

Очнулась Клодин не то чтобы полностью — в голове мутилось, и было трудно сосредоточиться. К тому же все еще дико, просто безумно хотелось спать.

— А-аа… Ты?.. — с трудом выдавила из себя она.

Томми мгновенно встрепенулся, на физиономии его появилось странное выражение, похожее на смесь ликования с негодованием; схватив ее за плечо, слегка потряс.

— Почему ты мне не сказала? Ребенок же мог погибнуть!

Чуть что — сразу попрекать! И вообще, о ком это он — о том парне, которого она подстрелила? Так ему уже лет двадцать, не меньше! В принципе Клодин нравилось, что у ее мужа есть чувство юмора, но иногда оно, по ее мнению, «зашкаливало».

— Никакой он вовсе не ребенок! — поморщилась она. — А ты дрыхнул так, что было не добудиться!

— Да нет, я… я про нашего ребенка говорю! — казалось, Томми чему-то удивился.

— У нас нет никакого ребенка! — это Клодин, по крайней мере, помнила наверняка.

— Будет! — сияя до ушей, оптимистично заверил Томми.

Она попыталась собрать в комок с трудом ворочающиеся и расползающиеся в разные стороны мысли.

— К…когда?

— Месяцев через восемь, — сообщил он, продолжая улыбаться.

Думать, что означают все эти его шуточки и намеки, сил не было.

— Еще не скоро, — заключила Клодин. Увидев, что Томми хочет еще что-то сказать, отмахнулась: — Не бубни, я спать хочу, — и со вздохом облегчения закрыла глаза.

«У нас все не как у людей!» — присловье Клодин в очередной раз подтвердилось. В обычных семьях о грядущем появлении ребенка будущая мать узнает первой и с гордостью (или с ужасом — кто как) сообщает новость мужу.

Клодин же узнала о том, что беременна, как раз от мужа.

Он же, в свою очередь, узнал об этом в больнице, куда Клодин в бессознательном состоянии привезли, чтобы зашить длинную, но, к счастью, неглубокую резаную рану на боку и еще один порез поменьше на плече. Перед тем как увезти ее в операционную, кто-то из медиков спросил у Томми, не беременна ли его жена — на что тот ответил: «Не знаю, но… может, стоит проверить?»

Впоследствии он сознался Клодин, что на эту мысль его натолкнули странные (по его мнению) приступы ревности и перепады ее настроения в последнее время.

Как бы то ни было, проверка показала, что он прав.

Первым чувством Клодин, когда она узнала, что, твердя о «нашем ребенке», Томми вовсе не шутил, была растерянность, чуть ли не ужас: как, почему, зачем?! — она еще не готова!

В самом деле, порядок жизни на ближайшие несколько лет у нее был распланирован четко: в тридцать лет покончить с карьерой фотомодели (отметив это событие бифштексом с жареной картошкой и большим-большим тортом с шоколадом и взбитыми сливками). Поискать себе применение в какой-то новой сфере — возможно, открыть модельное агентство; более-менее утвердиться на новом поприще.

И лишь потом завести ребенка.

Ей будет к тому времени года тридцать три — по утверждению британских медиков, как раз идеальный возраст для рождения первенца.

А тут…

Но довольно быстро ужас сменился радостью — тем более при виде сияющей физиономии Томми и огромного букета бледно-розовых роз, которым он сопроводил свою новость. И при мысли, которая почти сразу пришла ей в голову: «Раз так — я теперь должна хорошо питаться! К черту капусту и низкокалорийные хлебцы! И к черту, к черту, к черту обезжиренный йогурт!!!»

Выписать Клодин обещали в пятницу. Если бы она не была беременна, отпустили бы домой на второй день — а так, по словам врача, за ее состоянием требовалось еще понаблюдать.

По мнению самой Клодин, состояние у нее было вполне нормальное — разве что немилосердно чесался шов поперек ребер (непонятно, когда это Арлетт ухитрилась ее так основательно полоснуть).

Томми приходил к ней каждый вечер. Просиживал по несколько часов рядом с кроватью, болтал о том-о сем; принес Клодин сотовый телефон и зарядное устройство, рассказал, что Дино уже дома и вполне доволен жизнью.

Передал привет от Брука — оказывается, тот тоже был в больнице, но в другой, с черепно-мозговой травмой. Его обещали выписать недели через три, и врачи утверждали, что он так легко отделался лишь потому, что быстро попал к ним в руки. Если бы он до утра пролежал в холле — то есть если бы Клодин не проснулась среди ночи и не заметила в библиотеке свет — последствия могли быть куда более тяжелыми.

«Это его Имон так ударил, да?» — спросила Клодин. Томми вздохнул и покачал головой: «Нет. Арлетт». Но на дальнейшие вопросы отвечать отказался, сказал, что расскажет все, когда сможет — через пару дней.

Ришар позвонил в среду. Для начала патетически упрекнул Клодин, что она, «жестокая», его «забыла и разлюбила» — ведь обещала позвонить еще в воскресенье! Но, узнав, что она в больнице, перестал дурачиться, и они славно поболтали.

Она рассказала ему про драку с Арлетт — Ришар ахал и восхищался ее храбростью. И о похищении тоже рассказала; вспомнив, как, не решаясь спросить, не изнасиловали ли ее, маялся Томми (ох уж эти мужчины!), заявила напрямую:

— Ты наверняка хочешь знать, не покушались ли они на мою честь. Так вот, никаких даже намеков не было!

— Я всегда считал, что англичане — странные люди! — не растерявшись, парировал Ришар.

Обещанное Томми «через пару дней» наступило в четверг. Именно в этот день он, придя в больницу, сказал:

— Ну вот, теперь я готов тебе все рассказать.

Клодин понимала, что есть вещи, о которых ее муж рассказывать просто не имеет права — так что в чем-то он наверняка приврет, а о чем-то умолчит. Но все равно было интересно.

Томми сел рядом, взял ее за руку.

— Ну, слушай. Все началось просто — мальчик встретил девочку…

Мальчик встретил девочку…

С этого начинается много самых разных историй — веселых и грустных, трогательных и забавных, трагических и романтических. И криминальных тоже.

Так же началась и эта.

Мальчик встретил девочку — Имон Финней встретил Арлетт Лебо…

За свою недолгую жизнь Имон успел заработать две судимости. Впервые он был арестован еще в пятнадцать лет — вместе с отцом, хорошо известным полиции Ольстера квартирным вором, который с детства начал приобщать сынишку к «семейному бизнесу».

На их несчастье, нашелся свидетель, который видел выходивших из обокраденной квартиры людей и смог их опознать. Отец, учитывая прошлые «заслуги», получил семь лет, Имон же, как несовершеннолетний, отделался условным сроком.

Оставшись без отцовского пригляда, парнишка быстро оказался в молодежной банде и через год снова был арестован, на сей раз за участие в массовой драке. При нем нашли пистолет, но учитывая тяжелое детство и безотцовщину, срок он снова получил условный.

После этого мать Имона, не желая, чтобы сын вслед за отцом пошел, как она выразилась, «по кривой дорожке», упросила своего брата взять его к себе и приставить к делу. Наверняка она имела в виду торговлю бакалеей — Джек Коллинз был владельцем нескольких бакалейных лавок — но, будучи человеком основательным, он решил всерьез взяться за воспитание племянника и приобщить его к тому, что считал своим настоящим делом — терроризму…

После того, как Ирландская Республиканская Армия согласилась на перемирие с Англией, от нее откололось несколько группировок, не согласных с прекращением вооруженной борьбы. Одной из таких организаций был «Союз Ирландских Волонтеров», в руководстве которого Джек Коллинз занимал не последнее место.

То, что племянник вслед за ним посвятит свою жизнь «святому делу освобождения», казалось Коллинзу само собой разумеющимся. Но в действительности Имону быть членом Союза не нравилось. Не нравились ни бесконечные нудные разговоры о политике, ни темное ирландское пиво, которым эти разговоры обычно сопровождались. Ни теракты против «проклятых англичан», которые разрабатывались неделями, но успех имели далеко не всегда и уж точно не приносили никакой прибыли. (То ли дело было раньше, с отцом: взяли квартиру — гуляй; отец всегда выделял Имону долю в добыче, хватало и на новую куртку, и на модные кроссовки, и на игровую видеоприставку…)

Но его мнение никто не спрашивал, сам же он предпочитал держать язык за зубами и делать то, чего от него ждали.

Неизменный адъютант своего дяди, который повсюду сопровождал его, безропотно выполнял все поручения и, едва заслышав тост «За бунтарей», с горящими глазами вскидывал кружку с пивом и громче всех отвечал «За павших!» можно ли было усомниться в его преданности?

По мнению Коллинза — нет!

Поэтому, когда он с несколькими доверенными соратниками поехал в Лондон — купить оружие, а заодно выбрать подходящие места для запланированных в английской столице терактов — в число этих «доверенных» попал и Имон.

Естественно, оружие просто так не купишь — нужен был человек, который бы обеспечил приобретение и доставку с континента необходимого груза.

Поэтому по приезде в Лондон Коллинз обратился к Жоржу Лебо…

Арлетт Лебо с детства привыкла проводить у отца летние каникулы, а когда ей исполнилось пятнадцать, окончательно переселилась в Лондон. Настояла на этом ее мать. Выйдя замуж за человека на добрый десяток лет моложе себя, она понимала, что если у ее мужа перед глазами будет постоянно вертеться хорошенькая кокетливая девушка, то… словом, лучше не испытывать судьбу.

Сама Арлетт тоже была не против переехать к отцу — с матерью она не особо ладила. Лебо же не мог нарадоваться, что его «маленькая хозяюшка», как он ее называл, теперь живет с ним, и баловал ее как мог.

И уж конечно, не собирался втягивать ее в свой бизнес.

Впрочем, в его деле помощники и не требовались — он был подпольным маклером, точнее, посредником между контрабандистами и получателями контрабандного товара.

Достаточно было сделать ему заказ и заплатить аванс — и через разумный срок все заказанное прибывало в Лондон. Откуда, каким образом? Неважно, плати остаток суммы — и забирай товар.

Оружие? Пожалуйста! Экзотические пресмыкающиеся? Сигареты? Антиквариат? Нет проблем! Единственное, с чем Лебо не связывался — это с переправкой незаконных иммигрантов.

И кроме того, он был многолетним осведомителем МИ-5.

Такие вещи, как сигареты и безделушки из слоновой кости, контрразведку, разумеется, не интересовали, но когда речь шла об оружии и взрывчатке, то сведения, поставляемые Лебо, были поистине неоценимы — и, соответственно, неплохо оплачивались.

Поэтому, получив от Коллинза заказ на партию оружия, включая наплечные ракетные комплексы и «семтекс», Лебо позвонил своему куратору в МИ-5 и оставил на автоответчике сообщение: есть важная информация, подробности при встрече — завтра, в обычное время, на обычном месте.

До встречи этой он не дожил — был убит той же ночью.

Арлетт Лебо с детства было очень хорошенькой, всегда знала, чего хочет, и по большей части добивалась своего. Ясные глазки, невинное личико, при необходимости пара слезинок на щеке — разве можно обидеть такую милую девочку или отказать ей в чем-то?!

Подруг у нее никогда не было. Поклонники? О да, еще с начальной школы. Ей очень нравилось, когда ею восхищались, говорили комплименты. И подарки тоже нравились. Был даже случай, когда влюбленный в Арлетт мальчишка попытался украсть в магазине музыкальную шкатулку, чтобы подарить своей юной «даме сердца» и заслужить таким образом ее благосклонность. Когда об этом узнали, Арлетт с потупленными глазами заявила, что она тут ни при чем, и больше с этим мальчиком не общалась.

Но больше всего на свете она любила готовить. Ей это нравилось, как другому нравится рисовать или петь. И мечтала она не о том, чтобы стать знаменитой певицей или актрисой, даже не о любви, как многие девчонки ее возраста — нет, она мечтала, что когда-нибудь откроет кафе. Не простенькую забегаловку, как у матери, а настоящее кафе для изысканной публики, которая сможет оценить ее кулинарное искусство, и называться оно будет «У Арлетт»…

Все это известно со слов матери Арлетт, которая, по ее утверждению, видела девчонку насквозь и старалась быть с ней построже, чтобы та рано или поздно не попала в беду — уж слишком она «себе на уме» была.

Но, как видно, старалась безуспешно.

Арлетт в тюрьме, и ее адвокат крайне возмущен тем, что ее отказываются выпустить под залог.

На вопросы следователя девушка отвечает коротко и вежливо, скромно потупив глаза и всем своим видом показывая, что не понимает, как это вообще может быть, что ее — и вдруг в чем-то обвиняют.

По ее словам, Брука она ударила «с перепугу», на Клодин напала обороняясь — та угрожала ей пистолетом, Имона же впустила в квартиру потому, что он ее заставил — сказал, что если она этого не сделает, он скажет всем, будто это она убила своего отца.

Показания же самого Имона, который, в надежде, что ему уменьшат срок, охотно сотрудничает со следствием, отнюдь не всегда совпадают с ее словами.

Поэтому об истинной роли Арлетт в происшедших событиях можно лишь догадываться с той или иной степенью вероятности…

Мальчик встретил девочку — Имон Финней встретил Арлетт Лебо.

Пока Жорж Лебо у себя в кабинете обговаривал с Коллинзом детали заказа, сроки и цены, Арлетт с Имоном пили на кухне кофе с домашним печеньем… и тоже разговаривали.

Имон влюбился в нее сразу. И, изо всех сил стремясь произвести впечатление, похвастался, что может открыть любую дверь и «разобраться» с любым сейфом — отец научил. Это заставило Арлетт задуматься.

Человеком Лебо был осторожным, но от дочери не слишком таился, и она знала кое-какие детали его бизнеса. В том числе то, что вместе с заказом он обычно получает аванс, который кладет в свой сейф, а наутро перекладывает деньги в небольшой «дипломат» из желтоватой телячьей кожи и уносит.

Когда отец после ухода заказчика пересчитывал купюры, складывал в аккуратные пачки и перетягивал резинками — десятки, порой даже сотни тысяч фунтов — Арлетт кусала губы от зависти: ах, если бы ей только удалось до этих денег добраться!

Взять их и уехать куда-нибудь, где тепло и хорошо! Например, в Марсель. Или, еще лучше, в Гибралтар. Отец не станет заявлять в полицию — ведь ему придется тогда объяснять, откуда взялись эти самые деньги!

Но как Арлетт ни старалась, комбинацию сейфа ей подсмотреть не удавалось…

А тут — такой шанс!

Начиналось все как игра, шутка: «А что бы ты сделал, если бы у тебя были такие деньги?» — «А ты?» Но очень быстро разговор пошел всерьез.

Уговаривать Имона долго не пришлось — он и сам давно мечтал оказаться где-нибудь подальше и от дяди, и от дурацкого «Союза Волонтеров».

Постепенно возник план: в тот вечер, когда Коллинз принесет деньги, Арлетт после его ухода угостит отца кофе, подсыпав туда снотворного, в полночь впустит Имона и… к утру они уже будут в скоростном экспрессе на пути на континент, свободные и богатые.

И — в Гибралтар…

У Арлетт при этом слове вставало перед глазами заветное кафе: белые с голубыми полосками зонтики над столиками, сверкающая чистотой витрина и витиеватая надпись на вывеске. Имону же грезился белый дом над теплым синим морем и рыжеволосая девушка с глазами-изумрудами…

То, что украв аванс террористов, они подставят Лебо, не волновало ни Арлетт, ни тем более Имона.

Подвело Арлетт плохое знание химии: снотворное, которое она подсыпала отцу, быстро разлагается при высокой температуре. Насыпь она его в вино или в колу — и Лебо бы мирно проспал до утра. Но она подсыпала снотворное в горячий кофе, и он проснулся среди ночи. Услышал за стеной, в кабинете, шум и, зайдя туда, увидел распахнутый сейф, пачки денег на столе и рядом — Имона и Арлетт.

Кто убил Лебо? Арлетт утверждает, что Имон — внезапно схватил лежавший в сейфе пистолет и выстрелил. Сам же Имон говорит, что он тут ни при чем — он и опомниться не успел, как Лебо на него налетел и шмякнул об стену так, что чуть дух не вышиб. И тут раздался выстрел…

Стоя над трупом отца, Арлетт понимала, что первоначальный план сорвался. Труп неминуемо найдут, полиция начнет розыски… Нет, уезжать сейчас нельзя — лучше подождать и отвести от себя подозрения!

Поэтому она буквально вытолкала Имона за дверь:

— Уходи! Пистолет выбрось, деньги спрячь. И жди моего звонка.

После чего, заливаясь слезами, позвонила в полицию.

Болтуном Лебо не был — если он сказал, что информация важная, значит наверняка так оно и есть. Поэтому контрразведка с самого начала подключилась к делу. Увы — тщательный обыск кабинета не дал ни малейшей ниточки к тому, что же хотел поведать Лебо на несостоявшейся встрече.

Оставалась Арлетт. Она, единственная, видела, кто приходил к отцу в последние дни — если бы этих людей удалось опознать, то, возможно, стало бы ясно, о чем он хотел сообщить.

Не меньше интересовала Арлетт и ирландцев во главе с Коллинзом.

О гибели Лебо они узнали на следующий день, из выпуска новостей. Но ведь у него были деньги «Союза Волонтеров» — сто девяносто тысяч фунтов. Так что же — они теперь пропадут?!

Решение пришло быстро: нужно схватить девчонку Лебо, как следует потрясти и припугнуть. Возможно, деньги до сих пор где-то в квартире — тогда проблемы вообще нет. Если же их украл убийца или конфисковала полиция — что ж, опять все возвращается к той же Арлетт. Она наследница своего отца, значит, и его долгов — пусть достает деньги где хочет и отдает, а не то…

Предупредить Арлетт Имон успел в последний момент, у нее хватило времени лишь запереться в спальне и придвинуть к двери тяжелый шкаф. И, пока ирландцы обыскивали квартиру и переворачивали кабинет в поисках денег, позвонить по телефону, который ей оставил вежливый и симпатичный мужчина из полиции на тот случай, если она что-нибудь вспомнит про гостей отца.

Опергруппа приехала быстро — налетчики еле успели убежать по пожарной лестнице. Арлетт же, понимая, что они от нее теперь не отстанут, наотрез отказалась оставаться одна в квартире.

В МИ-5 не считали, что ей в самом деле грозит опасность — в том числе и потому, что ворвавшиеся в квартиру люди не пытались взломать дверь ее спальни, зато перевернули все в кабинете Лебо. Тем не менее, девушку решили поместить под охрану — контрразведке было крайне важно, чтобы она как можно быстрее, ни на что не отвлекаясь и не болтая лишнего, опознала последних посетителей отца.

Первоначально ее планировали поселить в каком-нибудь тихом отеле, но Томми решил охранять ее, так сказать, «в домашней обстановке». И после того, как Арлетт попала к нему в дом, ее планы изменились: она увидела золотую львицу…

В самом деле — почему не прихватить еще один куш?! И немаленький!

По той же схеме: подсыпать своим «телохранителям» снотворное, ночью впустить Имона, чтобы открыл сейф… Конечно, в этом случае ее уж точно начнут искать… но золотая вещица так заманчиво поблескивала и так приятно тяжелила руку, что устоять было просто невозможно.

Тем более квартирная кража — неужели кто-нибудь из-за этого будет объявлять ее в международный розыск? И Имон говорил, что знаком с людьми, у которых можно достать фальшивые документы…

Вот только связаться с Имоном у нее никак не получалось. По самой простой и глупой причине: после налета ирландцев, впопыхах собираясь, Арлетт уронила и разбила свой сотовый телефон.

Позвонить прямо из квартиры Томми? Но телефоны стоят в холле, в хозяйской спальне и в библиотеке, все «запараллелены» — не дай бог кто-нибудь снимет трубку у другого аппарата и подслушает разговор! Идти же на такой риск, как стащить сотовый телефон у охранявший ее контрразведчиков, Арлетт не решалась.

Поэтому она вынуждена была, скрежеща зубами от скуки, просиживать целые дни в архивах МИ-5 и разглядывать фотографии, на которых были запечатлены люди, когда-либо привлекавшие к себе внимание контрразведки — сотни, тысячи лиц; просматривать видеоматериалы и работать с полицейским художником. Составленный по описанию Арлетт портрет человека, который в последние дни часто захаживал к ее отцу, смахивал на Джорджа Клуни, но не имел ни малейшего сходства ни с Коллинзом, ни с Имоном.

Утешало одно: продлиться это должно было не долго; когда она в воскресенье со слезами в голосе попросилась к маме, ее заверили, что через неделю отпустят. За эту неделю Арлетт необходимо было любой ценой связаться с Имоном.

И тут, нежданно-негаданно, приехала Клодин.

В какой-то степени ее приезд сыграл Арлетт на руку: в первый же день девушка залезла в ее беспечно оставленную в холле сумку и утащила сотовый телефон. И наконец-то позвонила Имону.

Она рассчитывала использовать этот телефон и дальше, но Клодин нарушила ее планы, на следующий день отключив его. Тогда Арлетт выкинула аппарат в окно и — делать нечего — стащила телефон у Перселла. Позвонила Имону и велела ему ночью вскрыть машину Томми и положить в оставленную на заднем сидении сумку сотовый телефон и две упаковки снотворного.

Ирландцы тем временем тоже не сидели сложа руки. Арлетт они «засекли» на похоронах ее отца, справедливо рассудив, что уж там-то она появится точно. Проследили до дома и осторожно вызнали у привратника, что на сером «Форде» ездит Томас Конвей из квартиры 14Б. Кто он? Кажется, инженер какой-то (большинству посторонних людей Томми представлялся работником «Дженерал электрик»).

Девушка в его квартире? Рыженькая такая, хорошенькая? Да, уже вторую неделю гостит. Наверное, какая-то родственница, потому что жена Конвея приехала в понедельник — и ни шума, ни скандала не было.

А сама миссис Конвей — о-оо, это действительно нечто! Красотка-блондинка, настоящая американская фотомодель!

Да, вот, кстати, и она идет! Высший класс, верно? Недаром ее фотографии в журналах печатают! А фигурка-то, фигурка, гляньте, а походка какая!

Про Брука и Перселла, тоже «гостивших» в квартире, привратник не упомянул — девушки интересовали его куда больше.

За несколько последующих дней Коллинз убедился, что девчонка Лебо из квартиры практически не выходит. Лишь как-то раз мелькнула на заднем сидении проехавшего мимо дома серого «Форда» — очевидно, вместе с Конвеем спустилась в лифте прямо на стоянку под домом.

Что же делать, как добраться до девчонки? Снова вломиться в квартиру? Нет, слишком много шума будет — ведь там не только девушка, но и Конвей, и его жена. Да еще и привратник внизу дежурит…

И тогда Коллинз решил похитить Клодин, чтобы вынудить Томми самого привезти им Арлетт — справедливо рассудив, что такой красоткой-женой любой нормальный мужчина дорожит и не захочет ее лишиться.

Вопрос Коллинза — правда ли, что муж Клодин полицейский — был чистейшей воды блефом. И ее ответ, что он инженер, а никакой не полицейский, подозрений не вызвал, лишь подтвердил то, что сказал привратник.

Имон же — единственный, кто знал, что Томас Конвей вовсе не сотрудник «Дженерал Электрик» — говорить об этом никому не собирался. Но, услышав, что тот должен вот-вот приехать на фабрику, понял, что дело запахло жареным, и поспешил унести ноги; Коллинзу же сказал, что хочет съездить к повороту с шоссе и убедиться, что за Конвеем нет «хвоста».

Поэтому контрразведчики, арестовавшие находившихся на фабрике членов «Союза Волонтеров», об его существовании даже не подозревали.

Первый червячок сомнения: а не знает ли Арлетт куда больше, чем говорит, закрался в душу Томми, когда Клодин сказала, что видела парня в черном пальто около дома в день похорон Лебо. Результаты допроса ирландцев он уже знал — они в один голос твердили, что «зацепили» девчонку на похоронах. Но, выходит, один из них знал об этом и раньше. Как, от кого?!

Когда он позвонил начальству и предложил задержать отъезд Арлетт еще на несколько дней, им двигала скорее интуиция, чем осознанное подозрение.

Между тем Арлетт, не зная еще, что над ее головой сгущаются тучи, проводила в действие свой план: кокосовый крем в торте был сдобрен изрядной толикой снотворного. И — опять промахнулась, не учла, что жирный крем частично нейтрализует действие лекарства.

Если бы Клодин не отдала Томми свой крем, он бы очнулся довольно быстро. Так что в том, что ей было его потом не добудиться, виновата она сама.

Хотя с другой стороны, если бы она не отдала ему крем, а съела сама, то проспала бы как убитая до самого утра.

Имон должен был придти в полночь. Минут за десять до того Арлетт выскользнула из своей комнаты, прошлась по квартире — все тихо… Вышла в холл, включила свет — Брук не шевельнулся.

Но когда она присела к нему на кровать, чтобы убедиться, что он крепко спит, он вдруг проснулся. По словам Арлетт, потянулся к ней, попытался обнять — в ответ она что есть силы огрела его по голове бутылкой от кулинарного бренди, которую предусмотрительно прихватила с собой.

После чего впустила в квартиру Имона.

Увы, таланты свои он несколько преувеличил: если сейф Лебо ему удалось открыть за какой-нибудь час, то с сейфом Томми он провозился добрых полтора часа, но успеха не достиг.

И в этот момент появилась Клодин…

— И что теперь будет?

— В каком смысле?

— Ну… с Арлетт, с Имоном.

— Контрразведка тут уже ни при чем, ими занимается полиция. Допрашивают, уточняют подробности. Насколько я знаю, Арлетт все валит на Имона. Через какое-то время будет суд.

На первый взгляд картина складывалась вполне правдоподобная: матерый уголовник втянул славную девочку в свои махинации. Но Клодин хорошо помнила и горящие злобой глаза Арлетт, и ее полупрезрительный окрик: «Что ты за мямля, Имон!»

— Я на суде скажу все, что видела.

— Да, — кивнул Томми, — но… — обоим им было ясно, какое впечатление на судью и присяжных произведет невинный ангелочек, с потупленными глазами сидящий на скамье подсудимых.

— Мне их жалко, — чуть помедлив, сказала Клодин.

— Ее-то почему?

— Понимаешь… слишком много в ней злости и зависти. Даже если она откроет когда-нибудь свое кафе, ей все равно всегда будет чего-то не хватать — того, что есть у других. Злые счастливыми не бывают.

— Но готовит она, конечно… — вздохнув, сказал Томми.

Почему-то это прозвучало похоже на эпитафию.

Через пару месяцев Клодин решила испечь шоколадный торт. Делала все точно по рецепту, но так вкусно, как у Арлетт, у нее все равно не вышло.

Часть вторая

МАЛЕНЬКИЕ ЖЕНСКИЕ ТАЙНЫ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «С трудоголиком надо или разводиться, или жить. Третьего — то есть перевоспитать его — увы, не дано…»

Эта причудливая и запутанная, местами трагическая, а порой смахивающая на фарс история, связавшая воедино судьбы очень разных и, казалось бы, совершенно чужих друг другу людей, для некоторых из них началась задолго до того, как Клодин Бейкер, она же топ-модель Клаудина, встретила своего будущего мужа Томми Конвея.

Но для самой Клодин она началась в тот день, когда Томми, придя в девять вечера с работы (это вместо положенных шести часов!), обрисовался в дверях детской и вместо приветствия спросил:

— Эй! Ты не хотела бы поехать со мной на месяц-полтора в Штаты?

К тому времени Клодин не хотела уже ничего, кроме одного — поскорее выпутать из цепких пальчиков Даффи пленку от видеокассеты. При этом Даффи — он же Джон Дэффид Конвей — заливисто хохотал, выкручивался из рук и пинал ножкой выдранную из видеокассеты катушку.

Мельком бросив взгляд на Томми, Клодин заметила расплывшуюся по его лицу умиленную улыбку — похоже, ее отчаянные усилия казались ему семейной идиллией. Но вот (наконец-то сообразил!), оторвавшись от косяка, он шагнул вперед и быстро поцеловал ее в висок, после чего перехватил Даффи за бока и приподнял:

— Давай, действуй, я держу!

Теперь распутать пленку ничто не мешало. Не прошло и двух минут, как Клодин с обломками видеокассеты уже шла на кухню, а Томми, приговаривая: «А кто это у нас такой хулиган?.. А у кого здесь лапки цепкие и глазки умненькие?..» остался мыть и укладывать сынишку.

У кого здесь лапки цепкие? Известно у кого…

Джон Дэффид Конвей, по словам друзей и родственников, взял от обоих родителей все самое лучшее: от папы — крепкое сложение и веселые голубые глаза, от мамы — вьющиеся золотистые волосы и ангельски-правильные черты лица. Но уж кто-кто, а Клодин хорошо знала, что помимо голубых глаз Даффи унаследовал от своего отца мгновенную реакцию, почти обезьянью цепкость и стремительность.

Она несколько раз видела, как Томми дрался — движения его рук и ног были настолько быстрыми, что глаз с трудом их улавливал. Неожиданные броски в сторону, обманные финты, заканчивающиеся резким разворотом и ударом с той стороны, с которой противник не ждал…

С такой же быстротой двигался и Даффи. Стоило отвлечься на миг, и он уже стремительно и ловко хватал какую-то совершенно не положенную ему вещь — будильник, вилку, пульт от телевизора или отцовский бумажник; если успевали заметить и отобрать — мгновенно переключался на другую «цель». И добро бы он просто утаскивал свою добычу — нет, он стремился в рекордные сроки разобрать ее на как можно большее количество деталей, как это было сегодня с видеокассетой.

А вчера с пластиковой бутылкой с кетчупом (когда залитый с ног до головы ярко-красным соусом ребенок предстал перед Клодин, с ней чуть инфаркт не случился)…

А позавчера утром — с ключами от машины Томми (Даффи с легкостью опытного карманника вытащил их из отцовского пиджака, когда доверчивый папа, уходя на работу, нагнулся поцеловать сынишку)…

А в воскресенье… ох, лучше даже не вспоминать!..

На кухню Томми пришел через полчаса. Клодин услышала его шаги еще из коридора.

Подошел сзади, обнял, зарылся лицом в волосы — теплый, пахнущий детским шампунем; похоже, ребенка он искупал самым простым способом: залез вместе с ним в душ.

— Ну, еще раз привет!

— Спит? — не оборачиваясь, спросила Клодин. Показалось — или и впрямь от него слегка попахивает пивом?

— Спи-ит! — протянул Томми. — А куда он денется?! — включил стоявший на полке динамик аудиомонитора — оттуда донеслось ровное и размеренное дыхание сынишки; спросил сочувственно: — Как он до кассеты-то добрался?

— Утащил толкушку для пюре — я подумала, что уж ее-то не разберешь, и вообще вещь безопасная. Пошла в ванную… буквально на пять минут, а он пока этой толкушкой взломал шкафчик в холле, — почувствовала, что вроде как оправдывается, от этого настроение испортилось еще больше.

— Ну да… понятно. Наверное, как рычагом действовал! — вместо положенного негодования в голосе Томми прозвучало чуть ли не восхищение изобретательностью сына.

Так пахнет от него пивом или нет? Клодин незаметно принюхалась.

— А чего ты так поздно опять?

— На работе задержался, — последовал ожидаемый ответ.

Ну да, конечно, у него — работа, а она так, в бирюльки играет! Хотя на самом деле зарабатывает никак не меньше его!

— …Ну а потом мы с ребятами еще в паб зашли, по кружке пива выпили, — безмятежно продолжал Томми.

В паб?! Ну правильно, куда торопиться, он же знает, что жена уже пришла домой, отпустила няню и вместо того, чтобы отдохнуть, гоняется за малолетним террористом, который — ах, какой умница! — взломал шкафчик и портит видеокассеты. Ему небось и в голову не приходит, что она тоже живой человек, что ей тоже хочется после работы и в кафе посидеть, и по магазинам пробежаться — купить себе какую-нибудь радующую сердце обновку…

И ему нет никакого дела, что миссис Соффел, их домработница, сегодня предупредила, что они с мужем переезжают в Бирмингем… и в ванной кран подтекает, хотя кое-кто, между прочим, еще на той неделе обещал починить!

От злости на глазах у Клодин выступили слезы, захотелось прямо сейчас, немедленно высказать ему все, что она думает и относительно этих его поздних возвращений, и «пабов с ребятами», и вообще — женского неравноправия. Высказать — даже если после этого она почувствует себя мерзкой скандальной бабой.

— Ну так что — поедешь со мной в Айдахо? — не замечая ее терзаний, спросил Томми.

— В какое еще Айдахо? — против своей воли заинтересовалась Клодин; она уже начисто забыла про его вопрос в детской.

— В то, которое в Штатах. А что — есть еще какое-то?

Полтора года назад Томми сменил свой кабинет в Темз-Хаус на чуть более просторный в Хэмпстеде[10]. Именно там базировалась создаваемая тогда в Англии антитеррористическая группа быстрого реагирования, заместителем командира которой он стал.

Формально он при этом продолжал оставаться сотрудником МИ-5 — группа подчинялась непосредственно контрразведке. Фактически же — вернулся в армию; хотя по утрам он по-прежнему уезжал на работу в цивильном костюме, Клодин знала, что на базе он как правило переодевается в пятнистую форму с погонами лейтенанта — таким было соответствующее его должности временное звание.

Для самой Клодин с переходом Томми на новую работу мало что изменилось: тот же ненормированный рабочий день, те же поздние возвращения домой… Разве что командировок у него стало поменьше и сами они — не такими продолжительными. Но вот теперь командировка ему предстояла, и долгая — на месяц, а то и на полтора — на военную базу Форт-Лори в Айдахо, где создавалась антитеррористическая группа наподобие той, в которой он работал.

— Я им сообщил, что приеду вместе с женой, — тоном змея-искусителя сообщил Томми. — В местном отеле для нас уже забронирован люкс.

— Да, но… ты же знаешь, у меня работа! — Клодин еще произносила эти слова, а в голове ее уже, что называется, закрутились шарики.

…За те полтора года, что она проработала в модельном агентстве «Лица», она ни разу не брала отпуска — ни тогда, когда пришла туда на должность консультанта, ни теперь, когда стала совладельцем и топ-менеджером. Так, может, взять сейчас?..

…И мама не раз говорила, что ей безумно хочется понянчить внука…

— Клодин, — в глазах Томми вспыхнули теплые искорки, словно он читал ее мысли (иногда ей казалось, что так оно и есть — уж очень часто он догадывался, о чем она думает). — Я же знаю, тебе стоит только захотеть, и ты обязательно что-нибудь придумаешь!

В качестве дополнительного аргумента он поцеловал ее, как любил это делать, «дорожкой»: сначала в висок, а потом легкими короткими поцелуями сбежал вниз по щеке. От его усишек — когда же он их сбреет, наконец! — от его теплого дыхания Клодин стало щекотно и весело.

— Мне не хочется так надолго с тобой расставаться, — выдохнул он между поцелуями. — Обычно, когда я уезжаю, у меня нет возможности взять тебя с собой, а в этот раз есть. Ну давай, а? Пожалуйста…

На самом деле нужды уговаривать не было: она и так уже решила, что поедет — обязательно, во что бы то ни стало поедет!

Вот так и получилось, что спустя две недели Клодин, Томми, Даффи (на руках у Томми) и кот Дино (в дорожной клетке на плече у Клодин) высадились в аэропорту Филадельфии.

На следующее утро Клодин с Томми предстояло отправиться дальше, в Айдахо, Даффи же и Дино должны были пока что погостить у ее родителей.

Объятия, поцелуи, смех; счастливые глаза мамы, папа, расплывшийся в улыбке, когда Даффи ловко расстегнул на его руке браслет часов… Барбекю на заднем дворе, мамин фирменный пирог с патокой и пекановыми орехами — безумно вкусный, но жутко калорийный — Томми, рассказывающий байки из армейской жизни, звездное небо над головой…

Клодин сидела в шезлонге, потягивая «Мохито»[11], и, казалось, физически ощущала, как с нее, точно листья осенью, постепенно облетают привычные заботы и хлопоты.

И о работе — мобильник был выключен, и она твердо пообещала самой себе не включать его; для текущих нужд был куплен еще один, номера которого на работе не знали. Все дела она оставила в порядке, написала подробнейшую инструкцию, когда что делать и кому что говорить — и имеет полное право отдыхать!

И о домашних проблемах: найти новую домработницу, конечно, будет непросто… но об этом можно подумать после возвращения — не сейчас!

И даже о Даффи… Поначалу Клодин пыталась объяснить маме, что с ним нужно держать ухо востро — тем более что и шкафчики на кухне не запираются, и в папин кабинет можно войти свободно — но наткнулась на решительную отмашку: «Тебя же мы вырастили — думаешь, с ним не справимся?!» Перехватила взгляд Томми — он смеялся, одними глазами, но для нее вполне очевидно — и… не стала спорить и продолжать.

Она в отпуске!

ГЛАВА ВТОРАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «В представлении мужчин идеал жены — Пенелопа: сколько бы муж ни отсутствовал, сидит себе и покорно ждет. Но я-то не Пенелопа, чтобы так бездарно проводить свой первый за полтора года отпуск!..»

Айдахо встретил их неприветливо.

Неприветливой была и погода — затянувшие все небо низкие свинцовые тучи, и девушка за стойкой в аэропорту Бойсе[12], у которой Клодин тщетно пыталась узнать, куда задевался чемодан — один из трех, взятых ими с собой. И водитель присланного за ними большого военного джипа тоже не выглядел приветливым — хотя он и был вполне любезен, но с лица его не сходила кислая, под стать погоде, мина.

С чемоданом так ничего и не выяснилось — девушка за стойкой лениво, с таким видом, будто делает Клодин одолжение, пощелкала клавишами компьютера и заявила, что в Бойсе чемодана совершенно точно нет, очевидно, его по ошибке отправили куда-то в другое место. Куда именно — будет известно только завтра.

До базы они добирались добрых полтора часа. За окном проплывал монотонно-унылый пейзаж: колосящаяся под пасмурным небом пшеница и какие-то одномерные на вид, будто декорация в театре, синеватые горы на горизонте. Поначалу Клодин пыталась вспомнить, что именно было в пропавшем чемодане: вечернее платье, вельветовые джинсы и куртка к ним, домашние тапочки, рубашки Томми… черт возьми! — дисковый тренажер и складной хула-хуп тоже!

Однообразный пейзаж за окном навевал сон. Она пододвинулась к Томми, взяла его под руку и почувствовала, что он весь напряжен и подтянут, словно готов в любой миг вскочить по стойке «смирно». Было понятно, что мысленно он уже пребывает там, на базе.

Но плечо он все-таки подставил, и, прижавшись к нему виском, Клодин задремала.

Проснулась она оттого, что машина затормозила и совсем близко раздались голоса. За окном оказалось уже не поле, а покрытая короткой травкой лужайка. Бегущая вдоль шоссе велосипедная дорожка, какие-то строения вдалеке…

— Мы что, уже приехали?

— Да, — ответил водитель. — Это военный городок, через пару минут мы будем на месте.

И в самом деле — через несколько минут они подъехали к трехэтажному зданию из красного кирпича с неоновой вывеской «Отель». Слово это почему-то было написано готическими буквами.

Номер, отведенный им с Томми, хоть и именовался люксом, но, по мнению Клодин, едва ли мог таковым считаться. Обычный гостиничный номер — большая комната, разделенная перегородкой с широким проемом без двери на «спальню» и «гостиную. В «спальне» — кровать и две тумбочки, на консоли на стене — телевизор; в «гостиной» — три низких креслица, журнальный столик и длинная тумба вдоль стенки, на которой выстроились в ряд микроволновка, кофеварка, электрочайник и накрытый крахмальной салфеткой поднос с чашками и чайными ложечками. Два допотопных, с дисковым набором, телефона — на подзеркальнике у двери и на тумбочке в спальне; небольшой «офисный» холодильник в углу гостиной. Никаких картин, никаких уютных мелочей — ни даже букетика на журнальном столике.

И ванны нет — только душевая кабинка, и непохоже, чтобы в этом отеле был ресторан или хотя бы бар…

Клодин вздохнула. Конечно, всякое в жизни бывало, порой ей приходилось жить в куда худших условиях — например в на первый взгляд вполне приличном отеле в Нью-Йорке, оказавшемся населенным мерзкими кусачими клопами — и все же первый за полтора года отпуск она предпочла бы провести в более комфортабельном месте. Но делать нечего — придется как-то обживаться…

— Слушай, ты не знаешь, где все мои рубашки? — спросил Томми.

Пока она осматривалась, он уже успел раздеться до пояса, распахнуть оба чемодана и теперь ворошил их содержимое.

— В том чемодане, который потерялся, — меланхолично объяснила Клодин.

— Да? — Томми с сомнением оглядел только что снятую с себя рубашку, встряхнул ее и повесил на спинку кресла, после чего, выхватив из чемодана бритвенный прибор, широким шагом промчался в ванную; оттуда донеслось:

— Купи мне, пожалуйста, сегодня же пару штук — неизвестно еще, когда его найдут.

— А ты… — Клодин хотела спросить, неужели, едва приехав, он уже собирается куда-то уйти, но ее перебил взорвавшийся оглушительным звоном телефон.

Томми вылетел из ванной — щека и подбородок в мыльной пене — схватил трубку. Разговор был коротким:

— Конвей… Да, спасибо, все с порядке… Да… Так точно… — обернувшись к Клодин, на одном дыхании выпалил: — Меня вызывает командующий базой, уже выслана машина, надо торопиться…

Снова исчез в ванной и через минуту выскочил оттуда уже добритый, вытирая на ходу лицо полотенцем. «И как он только не порезался в такой спешке!» — подумала Клодин.

Оделся, чмокнул Клодин в щеку:

— Не скучай, я постараюсь вернуться пораньше!

Сколько раз в своей семейной жизни она уже слышала эти слова!

В дверь постучали минут через двадцать. К тому времени Клодин сварила себе чашку кофе и потягивала его, сидя в кресле и размышляя, что делать раньше — распаковать чемоданы или спуститься в холл и узнать у портье, где здесь можно купить рубашки.

Прежде чем она успела подойти и открыть, дверь распахнулась сама. На пороге стояла симпатичная черноволосая женщина лет сорока в джинсах и кислотно-зеленой блузке; повязанный на голове яркий платок делал ее похожей на цыганку.

— Привет! — дружелюбно улыбнулась она. — Вы миссис Конвей, да?

— Да, — с легким удивлением кивнула Клодин.

— Я Фиона Моури, жена майора Моури, — весело затараторила, проходя в гостиную, женщина. — Муж попросил меня зайти и показать вам, что тут у нас и как. Он командует тем самым спецотрядом, из-за которого приехал ваш муж.

— Спасибо, миссис Моури… — начала Клодин.

— Фиона, просто Фиона.

— А я — Клодин. Спасибо, Фиона, это очень любезно в твоей стороны…

Наклонив голову, Фиона прищурилась и вдруг выпалила:

— Слушай, но ведь ты же не англичанка!

— Вообще-то я из Филадельфии.

— Американка — и вышла замуж за англичанина?! — в голосе майорской жены было неподдельное изумление.

Клодин захотелось напомнить ей, что Война за Независимость закончилась больше двухсот лет назад. Но вместо этого она лишь скромно кивнула:

— Да. Так уж вышло.

— Ну что — кофе угостишь? — Фиона улыбнулась так обаятельно, что Клодин просто не могла не улыбнуться в ответ:

— Да, конечно, сейчас.

Зарядив кофеварку, она обернулась и обнаружила, что ее незваная гостья уже в спальне, разглядывает выброшенные из чемодана вещи; подхватив стопку белья, понесла к стенному шкафу…

— Ты что — не надо, я сама! — подоспев, запротестовала Клодин.

— Ничего, привыкай! — отмахнулась Фиона. — Мы, офицерские жены, одна большая семья и должны друг другу помогать!

Экскурсия по военному городку заняла почти три часа.

Для начала они съездили в бюро пропусков. Там Клодин сфотографировали и попросили заполнить анкету, но когда сержант-клерк сказал, что теперь придется четверть часа подождать, Фиона отмахнулась:

— Нам некогда! Пусть привезут в гостиницу! — подхватила Клодин за руку: — Пошли!

И они принялись колесить по городку, останавливаясь в самых интересных, по мнению Фионы, местах.

Оказалось, что ступенчатое здание из стекла и бетона напротив гостиницы — культурный центр, в нем есть кафе, спортзал и библиотека, а еще днем там работают кружки аэробики, макраме и испанского языка.

В большой роще левее ворот городка росли грибы, и много. Их можно было собирать — естественно, не кому попало, а «своим», к числу которых теперь принадлежала и Клодин. «Бери сколько хочешь, даже матсутаке[13], и никакие лесники не придерутся — им сюда хода нет!» — объяснила Фиона.

Семьи военнослужащих жили по большей части в коттеджном поселке в южной части городка. Фиона провезла Клодин по улице и показала свой дом, предложила не стесняясь заходить, если возникнет какая-то проблема.

Там же, рядом, находился и универмаг, в котором Клодин купила Томми две рубашки, а себе — изящные замшевые тапочки, похожие на мокасины. «Это шошоны[14] делают, — прокомментировала Фиона. — У Луизы в Данвуде целый магазин их изделий есть — и куртки замшевые, и сумки, и резная кость».

Еще в городке имелись пиццерия, зал для боулинга, офицерский клуб, теннисный корт, открытая эстрада и ресторан. Показывая Клодин все эти достопримечательности, Фиона одновременно выспрашивала ее о том, как они с Томми познакомились, давно ли он в армии и есть ли у них дети. О Томми Клодин старалась отвечать по возможности уклончиво — жизнь с сотрудником контрразведки волей-неволей к этому приучает, о себе — более подробно. Известие о том, что она совладелица настоящего лондонского модельного агентства, вызвало у Фионы уважительное «Ух ты-ы!»

Закончилась экскурсия в уютной кофейне на первом этаже культурного центра. Как Клодин поняла, кофейня эта служила чем-то вроде клуба для офицерских жен, едва они с Фионой вошли туда, со всех сторон посыпались приветственные возгласы от сидевших за столиками женщин (ни одного существа мужского пола, кроме полуторагодовалого малыша в креслице-коляске, в кофейне не было).

— Привет, девочки! — вскинув руку, весело возгласила Фиона. Второй рукой похлопала Клодин по спине: — Вот, я новенькую привела. Это Клодин, жена того английского лейтенанта, который приехал к моему мужу!

За столик, куда они пристроились, тут же подсели еще три женщины. Фиона их представила, каждый раз указывая и звание мужа — «Корделия, жена лейтенанта Уокера. А это Анна, жена сержанта-механика Клотвуда…» Клодин улыбалась, пожимала руки — у нее было ощущение, что она снова в колледже, причем пришла туда в середине года, когда все уже друг друга знают и каждое новое лицо вызывает жгучий интерес.

— Девочки, вам кофе заказать? — спросила сидевшая ближе к стойке Анна.

— Только яблочный пирог не берите, он вчерашний! — послышалось с соседнего столика.

— Ты маффины любишь? — спросила Фиона и, прежде чем Клодин успела ответить, сказала: — Крикни там, чтобы принесли два кофе, парочку лимонных маффинов… и еще датскую слойку с абрикосом.

— Мне слойку не надо, — запротестовала Клодин. — Я на диете.

— А на какой? — посыпалось со всех сторон. — Зачем тебе диета, ты и так худая! — со смехом добавила Дайана, жена капитана Вуртелла.

Клодин не хотелось объяснять, что, прибавив после рождения Даффи тринадцать фунтов, набирать вес она больше не хотела и, хоть уже не сидела на жесткой диете, как в бытность фотомоделью, все же в форме себя старалась держать. Поэтому, подлаживаясь под общий тон разговора, постаралась сменить тему:

— Ой, девочки, я все спросить хочу, а бассейн плавательный здесь есть?

— Нету, — огорченно, за всех отозвалась Фиона. — Нам все обещают построить, но пока…

— У мужиков на базе есть где плавать, вот они и не торопятся, — добавила Корделия.

— В Данвуде, в городском спортклубе есть большой бассейн, — сказала Дайана. — И еще один — у Луизы в Институте красоты.

— А кто она такая, эта Луиза? — второй раз уже Клодин слышала это имя.

В ответ женщины заговорили все разом, перебивая и дополняя друг друга и торопясь вывалить на Клодин целый ворох сведений.

Луиза Пейтон была уроженкой Данвуда. Отец ее, владевший древообделочной фабрикой, разорился, когда ей было лет десять, и с тех пор семья бедствовала. Едва закончив школу, девочка сбежала из дома, оставив письмо, что уезжает в Голливуд.

Вернулась она только через двадцать лет — деловитая, ухоженная и подтянутая. Купила стоявший на центральной улице отель девятнадцатого века и, отреставрировав здание, открыла там салон красоты. Откуда у нее деньги, никто не знал, но ходили слухи, что она была замужем за каким-то новоорлеанским богачом, и он оставил ей неплохое наследство.

С тех пор прошло почти десять лет. Сейчас Луиза Пейтон — одна из самых богатых женщин в Данвуде. Она является одним из спонсоров проводимого на юге штата конкурса красоты и как-то сумела добиться, чтобы заключительный этап конкурса проходил не в столице округа, а здесь, в ее родном городе. Билеты уже все распроданы, хотя самые дешевые были по пятьдесят долларов.

В «Институт красоты и здоровья», как именуется ее заведение, приезжают люди со всех концов штата. Там проводят самые современные косметические и оздоровительные процедуры; есть и маникюрный кабинет, и парикмахерская, и визажисты, кроме того, имеется бассейн с подогревом и солярий для искусственного загара.

И коктейли с травами — их приносят прямо к бортику бассейна, с соломинкой, холодненькие…

— Ой, девочки, — жалобно воскликнула Дайана, — вы так вкусно это все рассказываете! Слушайте, а давайте махнем туда завтра все вместе?! Позагораем, покупаемся, массаж сделаем…

— Фитосауну, хочу фитосауну, — стуча по столу, завопила пухленькая молодая блондинка — Корделия Уокер. — Говорят, после нее кожа нежная-нежная делается!

— А что, это идея, — подхватила Фиона. — Нам с Клодин все равно завтра в город надо, машину ей напрокат взять. Ну, кто поедет?

Клодин подумала — почему бы и нет?! В Лондоне последние две недели у нее не было времени толком продохнуть, не то что провести целый день в салоне красоты.

— Завтра встречаемся здесь в девять. Приедем туда к десяти — так что и в фитосауну можно будет успеть сходить, и массаж сделать или там кто что захочет, — сказала Фиона. — И потом еще в бассейне поплаваем. Рассчитывайте так, что вернемся мы не раньше пяти, договорились?

— Договорились!

В гостиницу Клодин вернулась поздно, но все же раньше, чем Томми. Она успела принять душ, переодеться и позвонить маме, прежде чем внезапно заметила его на входе в гостиную.

В первый момент она чуть не ойкнула и лишь в следующую секунду сообразила, что это ее собственный муж. Вместо костюма, в котором он ушел, на нем был комбинезон из матовочерной ткани и такие же черные сапоги; в этой одежде он выглядел как сгусток мрака, мощный и опасный.

Но вот он улыбнулся и сразу стал прежним Томми, и Клодин шагнула к нему прежде, чем вспомнила, что в руке все еще зажат телефон. Поднесла его к уху, быстро сказала:

— Мама, я завтра позвоню. Томми пришел!

Он протянул руки — и она влетела в его объятия; почувствовала на спине уютные сильные руки и потерлась виском о его щеку — чуть колючую и прохладную с улицы.

— Ну, как там дела? — спросил он.

— Они купили ему конструктор, домик из бревнышек. Папа его собирает — а Даффи потом разбирает по бревнышку. Сегодня уже пять раз разобрал, очень ему это дело нравится.

— Слушай, а ведь идея! — весело сказал Томми. — Нам надо тоже такой купить, — поцеловал ее и пошел в спальню. Клодин хвостиком поплелась следом — в их семье это традиционно было время для разговора о том, как прошел день.

— Ну, как у тебя дела? — начал он.

— Неплохо. После твоего ухода пришла жена майора Моури, повозила меня по городку и все тут показала. Завтра мы едем в Данвуд в салон красоты, заодно я машину возьму напрокат. А у тебя как?

— Отлично, — по лицу Томми было видно, что он действительно доволен. — На следующей неделе мы договорились маневры на местности устроить. Эй, ты чего хихикаешь?!

— Да так… — Клодин, конечно, понимала, что работа ее мужа очень важная и нужная, но непослушное воображение подсунуло ей забавную картинку: взрослые мужчины в коротких штанишках бегают по задворкам с игрушечными пистолетиками и, высовываясь из-за забора, орут друг другу «Пиф-паф! Ты убит!»

— В общем, я к тому, что, — он опустил глаза, якобы страшно занятый собственным сапогом, который упорно не желал сниматься, — это, наверное, двое-трое суток займет…

Клодин не ответила — слов просто не нашлось. И для этого она, выходит, брала отпуск — чтобы днями и ночами сидеть одной в затрапезной провинциальной гостинице?

— Не сердись, — попросил Томми. — Пожалуйста!

Она встала и вышла в гостиную; хотела включить телевизор, но вспомнила, что он в спальне, и плюхнулась в кресло, уставившись, за неимением лучшего, на кофеварку.

— Клодин! — Томми появился следом. — Ну ты же понимаешь, это моя работа!

Она понимала, она все понимала! Не понимала только, какого черта ему понадобилось уговаривать ее поехать с ним. И не понимала, как могла оказаться такой дурой, что позволила ему себя уговорить.

— Ну послушай! — он попытался повернуть ее к себе, она сердито замотала головой. — Не обижайся ты так! Я постараюсь пораньше закончить тут все дела, и мы с тобой куда-нибудь на недельку съездим. Куда захочешь — во Флориду или там в Мексику…

В Мексику? А что — неплохая идея! Только, разумеется, не сидеть здесь целый месяц, дожидаясь незнамо чего, а уехать уже на следующей неделе. А Томми, если и впрямь у него выдастся несколько свободных дней, может к ней потом присоединиться…

Он все-таки сумел развернуть ее лицом к себе, и Клодин улыбнулась. Не потому, что ей было весело, а просто увидела его улыбку — и как всегда не смогла ей противостоять. Про себя подумала, что пока про отъезд в Мексику ему лучше не говорить, чтобы это не выглядело отместкой. Сказать в выходные… или на следующей неделе.

— Ну что — пойдешь со мной в душ? — все так же улыбаясь, он вопросительно наклонил голову.

— Нет, я уже помылась, — буркнула Клодин и чуть не захихикала при виде отразившегося на лице мужа разочарования. На самом деле она прекрасно поняла его намек, и уже даже почти на него не сердилась — но заниматься с ним любовью, да еще в тесной и скользкой душевой кабинке, не собиралась. По ее мнению, кровать для этой цели подходила куда лучше.

— А что это у тебя за одежда? — кивнула она в сторону висевшего на спинке стула черного комбинезона.

— Спецназовский комбинезон. Пока я на базе, я буду ходить в американской форме, — пожал плечами. — Ни к чему, чтобы все знали, что я из Англии.

Клодин еле удержалась, чтобы не ухмыльнуться — размечтался! Даже официантка в кофейне, и та уже наверняка об этом знает!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Из дневника Клодин Конвей: «Если он ревнует, я вовсе не обязана чувствовать себя виноватой — это его проблема, а не моя…»

Когда в девять утра Клодин вошла в кофейню, там было почти пусто — не считая Корделии Уокер, которая, сидя за столиком, разглядывала себя в зеркальце.

— Привет! — воскликнула она и обернулась к стойке: — Ли, еще кофе! Хотя давай-ка неси сразу целый кофейник!

— Всем привет! — раздалось сзади. — Ой!

Клодин обернулась — миниатюрная темнокожая женщина, придерживая вращающуюся дверь, высвобождала застрявшую в ней сумку.

— Привет, Тиш! — отозвалась Корделия.

Это помогло Клодин вспомнить имя женщины — Летиша, жена сержанта Дойла. Справившись наконец с сумкой, она подошла к ним и рухнула на свободный стул.

— Ой, девочки, ну и туманище сегодня! В десяти ярдах уже ничего не видно! О, вот и кофеек! Как раз то, что надо!

Сонная официантка выставила на стол кофейник, молочник и блюдо яблочных слоек.

Клодин колебалась лишь секунду. Конечно, она уже завтракала — часа два назад, после пробежки, выпила чашку кофе и съела йогурт. Но разве может сравниться холодный йогурт с теплыми, прямо из духовки, ароматными яблочными дольками в слоеном тесте!

Некоторое время за столом царило блаженное молчание.

— О-хх… ка-айф! — Корделия откинулась на спинку стула.

— Твой муж, оказывается, классно дерется… хоть и англичанин, — обернувшись к Клодин, сказала Летиша. — Он вчера с ребятами из спецотряда тренировался — так они даже вдвоем с ним не могли справиться. Мой Такер потом весь вечер об этом распинался.

— Он был инструктором по рукопашному бою в САС[15], — не удержалась, чтобы не похвастаться, Клодин.

— О, САС! — воскликнула Корделия, это прозвучало с таким же восхищенным придыханием, как «Гуччи» из уст какой-нибудь модницы.

— А тебя он чему-нибудь учил? — заинтересовалась Летиша. — Ну, приемам каким-нибудь?

— Да… немножко. Я до того, как с ним познакомилась, закончила курсы самообороны, а потом он мне еще некоторые вещи показал, — Клодин невольно улыбнулась.

…На курсах самообороны для женщин она считалась одной из лучших учениц и страшно гордилась своим ударом ногой с разворота — его хвалил сам сэнсей. И, когда в новой квартире в Лондоне они оборудовали в одной из комнат спортзал, решила продемонстрировать Томми свое умение — выплясывая перед боксерской грушей некое подобие боевого танца, несколько раз от души врезала по ней, в том числе и тем самым своим коронным ударом.

Томми продержался минуты три, после чего, смеясь, подошел и, невзирая на боевой настрой Клодин, обнял ее за плечи и поцеловал в кончик носа.

— Слушай, я не могу на это смотреть, — помотал головой, — просто не могу!

— А что, — опешила она, — разве плохо получается?

— Ты неправильно опорную ногу ставишь, поэтому только силы тратишь, а настоящего удара не выходит. И ступню при ударе выворачиваешь так, что можешь себе щиколотку повредить. Давай-ка я покажу, как надо.

И действительно показал — и как ставить ногу, и как правильно бить руками и ногами. Потратил на это несколько вечеров и все время твердил одно и то же:

— Не старайся бить изо всех сил, но бей точно! Если попадешь в нужную точку, даже несильного удара будет достаточно, чтобы свалить противника куда крупнее тебя.

После тренировок Клодин чувствовала себя выжатой и измочаленной, но дело того стоило — в результате ее удары действительно стали куда точнее и сильнее. Теперь она не могла без улыбки вспоминать о том, как когда-то пыталась поразить Томми своим «боевым танцем»…

— А ты нам эти приемы покажешь? — забыв про кофе, Летиша подалась вперед. — Прямо завтра! У нас занятия по аэробике — приходи, а?!

— Ну… — начала Клодин. Подумала, что, наверное, никакой военной тайны она этим не выдаст. Но ее согласие уже не требовалось.

— Представляешь, как здорово — Клодин обещала нам завтра на аэробике показать всякие приемы самообороны! — крикнула Корделия появившейся в дверях Фионе. — Ее муж научил, он был инструктором по рукопашному бою в САС!

— Класс! — оценила Фиона.

Следом за ней вошли Анна, Дайана и еще две женщины.

— А где все остальные? — спросила Дайана. — Мы что — не самые последние?

Данвудский «Институт красоты и здоровья» превзошел все ожидания Клодин. В прайс-листе, который в красивой кожаной папочке ей вручили на ресепшен, было перечислено не меньше услуг, чем в модном лондонском салоне «Мермейд». Был даже отдельный раздел «народной косметики» — всевозможные кремы, маски и лосьоны с травяными добавками, сделанные, как утверждалось в описании, «по рецептам коренных американцев[16]».

Как ни соблазнительно было их попробовать, Клодин все же решила заказать более привычное для себя фруктовое обертывание, массаж с увлажняющим кремом и освежающую маску для лица. Может, еще и педикюр сделать?

— Эй! — подтолкнула ее сидевшая рядом Корделия. — Ну что — пойдешь в фитосауну? Давай, а то мне одной по первому разу идти не хочется!

Клодин подняла голову. Из приехавших вместе с ней женщин в приемной осталось меньше половины, остальные уже ушли на процедуры.

— Нет, — мотнула она головой. — Я обертывание хочу сделать и маску.

На табло под потолком в очередной раз сменились цифры и приятный женский голос произнес: «Гостья номер двадцать семь, вас приглашают к третьей стойке.»

— Все, мой номер вызывают! — Клодин встала. — Девочки, пока!

— Не забудь, встречаемся потом у бассейна! — крикнула вслед Корделия.

Когда Клодин добралась до бассейна, было уже почти три.

Первое, что поразило ее, едва она вошла туда — это ощущение, что сквозь стеклянную крышу просвечивает солнце. Если бы она не знала, как пасмурно и противно на улице, то уверилась бы в этом, а так лишь оценила мастерство, с которым за подвесным стеклянным потолком были размещены софиты.

Вдоль стен тут и там стояли кадки с вьющимися фикусами, а на дне бассейна был выложен цветной плиткой осьминог. Из-за поднимаемых купальщиками волн казалось, что он слегка шевелит щупальцами.

В помещении находилось человек сорок, среди них несколько мужчин; до сих пор в этом «женском царстве» Клодин их не встречала. В воде плескались немногие, остальные просто сидели в расставленных вокруг бассейна шезлонгах.

— Эй, алло, мы здесь! — раздался вопль с другого края бассейна, в воздухе заполоскались призывно машущие руки.

Клодин прошла туда и плюхнулась на свободный шезлонг.

— Ты у нас последняя, — сказала Фиона. — Что, много процедур нахватала?

— Да нет, не очень. Фруктовое обертывание, массаж и маску. И еще вот, — пошевелила пальцами ног с блестящими от свежего лака ноготками, — педикюр.

— У, какой цвет симпатичный!

— «Золотой песок» называется, — объяснила Клодин.

Корделия вместе с шезлонгом пододвинулась к ней, спросила нетерпеливо:

— Ну и как тебе обертывание?

Клодин лениво пожала плечами.

— Нормально. А как твоя фитосауна?

— Ой, я думала, это действительно сауна, — восторженно затараторила Корделия. — А это на самом деле такая штука, где сидишь, сверху пленкой затянуто, только голова наружу торчит, а все тело там, внизу, греется — жарко жутко. Зато теперь — вот! — подсунула Клодин под нос предплечье, от которого приятно пахло чем-то вроде травяного чая.

— Здорово!

— Пошли поплаваем? — хлопнула ее по плечу неугомонная Фиона.

— Не, я просто так посижу. Может, попозже.

Если честно, то Клодин вообще не хотелось шевелиться. И тем более не хотелось смывать с себя запах массажного крема. Она предвкушала, как будет рассказывать Томми о сегодняшних процедурах — эти рассказы его обычно здорово заводили.

Веселые возгласы, смех, плеск воды, позвякивание бокалов… Клодин закрыла глаза — так легче было себе представить, что она не в Айдахо, а где-то на Багамских островах. Или на Канарах, где они с Томми проводили медовый месяц. Надо бы в выходной вытащить его сюда — ему понравится…

— Прошу прощения!

Она открыла глаза. Над ней, как башня, возвышалась рослая женщина в белом бикини и накинутом на плечи легком пестром халатике. Густая копна ее белокурых волос была, казалось, небрежно разбросана по плечам, но Клодин наметанным взглядом сразу определила, что эта «небрежность» — работа хорошего стилиста.

— Мисс Клаудина? — чуть наклонив голову, вопросительно протянула женщина.

Клодин кивнула, но вслух добавила:

— Клодин Конвей. Я уже года три как практически отошла от дел.

— Я — Луиза Пейтон, хозяйка этого заведения. Вы не могли бы уделить мне несколько минут… — обвела беглым взглядом уставившихся на них членов «клуба офицерских жен», — для приватной беседы?

— Да, конечно, — Клодин встала и, лавируя между шезлонгами, двинулась вслед за блондинкой.

Кабинет Луизы находился на том же этаже, что и бассейн. Садясь за стол, она жестом пригласила Клодин занять кресло напротив.

— Мисс Конвей…

— Миссис Конвей, — уточнила Клодин.

— Миссис Конвей, когда три часа назад мне доложили, что вы находитесь у нас, я, честно говоря, не поверила. Что вам делать здесь, в Айдахо — когда в интернете написано, что вы постоянно проживаете в Лондоне?!..

Вопрос был скорее риторический, но Клодин сочла нужным ответить:

— У меня муж здесь в командировке.

— В Форт-Лори?

Клодин на секунду опешила — откуда она знает?! Заметив это, Луиза несколько смущенно рассмеялась.

— Не удивляйтесь, я просто догадалась: в той же статье написано, что вы замужем за военным. А Форт-Лори ближайшая к нам военная база.

— Да, вы угадали, — вежливо улыбнулась Клодин. — Он здесь… по линии НАТО, — звучит внушительно и неопределенно — подробности же посторонним знать незачем.

И все-таки — что этой женщине от нее надо?

— Вы слышали о конкурсе красоты, который будет проходить у нас в городе? — спросила Луиза. — Он начнется в ближайшую субботу — это будет грандиозное, феерическое зрелище. Приедут люди со всего штата, в городских отелях все номера забронированы еще две недели назад… — казалось, она читает рекламный проспект.

«Ну а я-то тут при чем?!» — чем дальше, тем больше хотелось воскликнуть Клодин. Ответа долго ждать не пришлось — внезапно миссис Пейтон подалась вперед и коснулась ее руки.

— Миссис Конвей, вы не согласились бы войти в состав жюри конкурса?

— Что?

— Ну… стать одной из судей. В программе конкурса записано, что среди судей будет известная фотомодель. И у нас была договоренность с Эдной Мэй, — Клодин сразу вспомнила молодую красивую калифорнийку, которая появилась на обложках года два назад и быстро пошла, что называется, в гору. — Но в прошлую субботу полиция задержала ее за превышение скорости и обнаружила при ней кокаин. Так что сейчас она выпущена под залог. Конечно, я могла бы устроить, чтобы ей разрешили приехать сюда. Но дело в том, что Айдахо — штат весьма консервативный, и некоторым из спонсоров конкурса не по душе, что красоту наших девушек будет оценивать женщина с… подобным поведением. В том числе и нашему мэру, который вложил в этот конкурс немало средств и сил — косметический ремонт «Тарелки» проводился целиком за счет городской казны…

— Ремонт чего?!

— «Тарелки» — так наши горожане привыкли называть Городской культурно-развлекательный центр. Это лучший зал в городе, оборудованный по последнему слову техники; акустика — просто потрясающая!

На самом деле то, где именно будет проходить конкурс, не слишком волновало Клодин. Она уже почти наверняка решила, что откажется, и молчала лишь верная привычке сначала выслушать до конца, а потом отвечать.

— Таким образом, за несколько дней до конкурса мы остались без одного из судей — и более того, без обещанной зрителям фотомодели! — продолжала Луиза. — И когда я сегодня увидела вас, я подумала, что это перст судьбы. Вы нам подходите во всех отношениях — помимо того, что вы фотомодель, вы еще и владелица модельного агентства в Лондоне! Представляете, какое это впечатление произведет на конкурсанток?! И спонсоров ваша кандидатура вполне устроит: я проверила по Интернету — вас ни разу не ловили ни на наркотиках, ни на чужом муже…

Клодин незаметно взглянула на висевшие над головой миссис Пейтон часы. Почти полчетвертого… Скорей бы она уже заканчивала — чтобы успеть еще хоть немного посидеть у бассейна!

— В ближайшую субботу состоится первый тур, а в субботу на следующей неделе — финал, — распиналась Луиза. — Ну и, конечно, фуршет в честь участниц — в эту субботу, сразу после конкурса. Там будет и мэр, и наши спонсоры, и даже представитель губернатора штата…

Нет, это невозможно! Она, кажется, собирается балаболить до бесконечности!

Когда Луиза в очередной раз сделала короткую паузу, чтобы набрать воздуха, Клодин быстро спросила первое, что пришло в голову:

— А кто еще будет в жюри? — может, удастся перехватить инициативу в разговоре и побыстрее свернуть его?

К ее удивлению, та неловко поморщилась.

— Да, я понимаю, вы уже знаете…

Клодин понятия не имела, что именно она должна знать, но докладывать об этом никому не собиралась. Наоборот, многозначительно приподняла левую бровь — этот жест она когда-то специально отрабатывала перед зеркалом.

— Наверное, я должна была сразу упомянуть об этом, — смущенно сказала Луиза, — но побоялась, что вы, узнав, что ваш бывший жених…

— Мой — кто?! — не поверив своим ушам, переспросила Клодин, но в следующий миг, еще до того, как Луиза ответила, поняла, о ком идет речь.

— Ну… господин Каррен, — подтвердила та ее догадку.

— Вы имеете в виду Ришара Каррена-младшего?

— Ну… да… — Луиза опустила глаза. Это дало Клодин возможность стереть с лица непрошенную ухмылку и, как ей ни хотелось захихикать, придать ему вежливое выражение.

— Это вы тоже из интернета почерпнули? Что он мой бывших жених?

— Да.

— Знаете, тому, что пишут в интернете, не всегда стоит верить. Мы с месье Карреном действительно давно знакомы, но он никогда не был моим женихом. Нас связывают чисто дружеские отношения.

— Значит, его присутствие не станет для вас препятствием? — обрадовалась Луиза.

— Нет.

— И я могу сообщить спонсорам, что вы согласны?! — на ее лице прочиталось явное облегчение.

— Даже не знаю, что вам ответить. Предложение несколько необычное. Тем более я в отпуске…

— Но это займет у вас всего каких-то два вечера! А вы меня… всех нас этим очень… очень выручите!

Когда Клодин наконец вернулась в бассейн, на часах было начало пятого. Первой ее заметила Корделия, подтолкнула локтем Летишу — и через секунду на нее уже уставилась целая дюжина пар глаз.

— Девочки, а что у меня есть! — подойдя, сказала Клодин; достала из сумочки пачку билетов и помахала ими в воздухе. — Билеты на конкурс красоты, целых десять штук! — протянула Фионе. — Вот, возьми. Тут еще программки и проспекты.

Та ошарашенно смотрела на нее; лишь через пару секунд, спохватившись, взяла пачку.

— Это она тебя за тем позвала, чтобы нам билеты дать?

— Нет, не совсем, — на самом деле просьба о контрамарках вызвала на физиономии Луизы кислую гримасу, поначалу она пыталась отделаться всего тремя билетами. — Она позвала меня, потому что хочет, чтобы я была судьей на этом конкурсе.

— Шутишь! — вырвалось у кого-то сбоку.

— Нет, — Клодин улыбнулась и чуть смущенно пожала плечами. — Видите ли, девочки, раньше я была фотомоделью…

Вволю повеселиться Клодин смогла лишь по дороге домой, когда оказалась одна во взятой с утра напрокат «Хонде-Сивик». Ехала и улыбалась, в какой-то момент поймала себя на том, что хихикает, и на этот раз не стала сдерживаться.

Подумать только — Ришар! Вот уж кого она меньше всего ожидала встретить здесь, в Айдахо.

Элегантный красавец-брюнет с синими глазами, спортсмен и плейбой, участник всевозможных ралли и мультигонок, Ришар Каррен-младший был единственным сыном одного из французских «королей электроники» и входил в число самых завидных женихов Европы.

Познакомилась Клодин с ним незадолго до того, как вышла замуж за Томми. Но — так уж получилось — пресса сразу связала их имена, объявив их чуть ли не помолвленными.

На самом же деле, хотя Ришар поначалу и принялся ухаживать за ней со всем присущим ему галльским пылом, их отношения очень быстро стали просто дружескими. Конечно, в них сохранилась толика шутливого флирта — общаться без этого с молодой красивой женщиной для Ришара было бы немыслимо — но оба знали, что это не всерьез.

Вскоре Клодин, разочаровав журналистов, вышла замуж за Томми — человека куда менее известного и фотогеничного, чем наследник семейства Каррен. Но их дружбу это не разрушило; порой они созванивались, реже — встречались.

Редкость их встреч объяснялась еще и тем, что Ришар был единственным человеком, к которому Томми ее не на шутку ревновал. Разумеется, он никогда бы не сознался в этом напрямую, но Клодин слишком хорошо его знала, чтобы не понимать, что он ревнует, удивлялась — ведь ясно же, что они с Ришаром всего лишь друзья! — и в то же время догадывалась, почему именно в этом молодом французе ее муж видел соперника. В нем были те черты, которые привлекли ее когда-то и в самом Томми — надежность и порядочность, чувство юмора и умение не терять бодрости духа даже в самой трудной ситуации.

Поэтому, щадя нежные чувства мужа, Клодин далеко не всегда соглашалась встретиться с Ришаром, когда он, оказываясь в Лондоне, звонил и уговаривал ее если не поужинать вместе, то хотя бы выпить по коктейлю в каком-нибудь баре.

«Но теперь — дудки, пусть поревнует», — с легким злорадством подумала она, вспомнив про запланированные Томми на следующей неделе маневры на местности, во время которых ей, по его мнению, полагалось скучать одной в гостинице.

Что ж, пусть он едет на свои маневры! А она — она будет рада тем временем посидеть с Ришаром где-нибудь в баре или в ресторане — поболтать, выслушать его рассказ о каком-нибудь ралли и посплетничать об общих знакомых. И то, что Томми об этом будет знать, возможно, заставит его вернуться к ней побыстрее.

На этот раз Клодин оказалась в гостинице даже позже мужа. Когда она вошла в номер, он уже сидел в кресле, в домашних джинсах, футболке и шлепанцах, и читал газету.

При виде нее вскинул голову.

— А, вот и ты! Привет! У-уу! — радостный вопль вырвался у него при виде бумажной сумки с логотипом китайского ресторана — одной из полудюжины сумок и пакетов, которыми Клодин была нагружена.

Она искренне верила, что вылезти из кресла и взять у нее из рук пакеты его заставило желание помочь, а не вид китайской жратвы. Но, поставив их на столик, он все же в первую очередь сунул нос в сумку с логотипом; увидев содержимое, просиял, и лишь после этого спросил:

— Ну, как дела?

— Я почти весь день в салоне красоты провела… — начала Клодин, проходя в спальню.

Она не оборачиваясь знала, что Томми идет следом, и действительно — стоило ей остановиться, как он тут же обхватил ее и прижал к себе.

— Ой-ой-ой-йй! — зарылся носом в волосы. — Как от тебя пахне-ет!

— Это персиком. Маска для волос сегодня была с персиковым маслом, — мурлыкнула Клодин, поворачиваясь поудобнее.

— А здесь уже не персик, здесь что-то другое… — все так же, носом, отодвинув волосы, Томми поцеловал ее в шею.

Рука его тем временем уже оказалась у Клодин под блузкой.

— А тут какое все гладенькое и мягкое! — пальцы щекотно погладили ее по животу.

— Рыжий, не хулигань, — рассмеялась она.

— Ты, наверное, устала, — шепнул Томми ей в ухо. — Давай я помогу тебе раздеться… за совсем-совсем небольшой гонорар: ты мне расскажешь, чем это от тебя так сладко пахнет… — снова поцеловал в шею, долгим чувственным поцелуем.

Клодин закинула руки назад и зарылась пальцами в его коротко, по-военному подстриженые волосы; повернула голову и, перед тем как встретиться с ним губами, шепнула:

— Настурцией…

«Хорошо, что здесь есть микроволновка», — подумала Клодин через полчаса. Китайский ужин, скорее всего, остыл, но вставать не хотелось ни ей, ни, насколько она могла судить, Томми.

Лежа на спине, он обнимал ее одной рукой, предоставляя ей полную возможность перебирать пальцами колечки рыжеватых волос у него на груди.

— А я сегодня дрался, — лениво сообщил он. — В смысле приемы всякие показывал.

«А я завтра буду», — чуть не ответила Клодин, но вместо этого сказала:

— А меня пригласили судьей на местный конкурс красоты.

— Ну да?! Как это?

Клодин начала подробно рассказывать про то, как у Луизы не хватало одного судьи, как она узнала ее и пригласила.

— …и там еще Ришар будет, тоже в жюри, — сказала она легко, словно между делом, и почувствовала, что грудь Томми… нет, не вздрогнула — наоборот, замерла на миг и лишь потом продолжила мерное движение вверх-вниз.

— Он что — здесь, в Айдахо? — переспросил он.

Клодин пожала плечами.

— Не знаю. Я с ним в прошлом месяце разговаривала — он тогда вообще не упоминал, что собирается в Штаты. Хочешь, могу позвонить, узнать.

— Да нет, не надо. Я так просто спросил.

— Я тебе билеты на конкурс принесла — и на эту субботу, и на следующую. И еще в эту субботу будет фуршет в честь финалисток — мы тоже приглашены.

— Ты же знаешь, не люблю я всякие такие мероприятия, — поморщился Томми.

— Ну, как хочешь, мне-то, как судье, в любом случае придется пойти, — лениво сказала Клодин, подумала: «Ну-ка, скоро он сообразит, что там будет и Ришар?»

Оказалось — через две секунды.

— Ладно, схожу — не одной же тебе идти, — вздохнул он и круто сменил тему: — А что там у тебя в сумке? Я только куриные крылышки заметил.

— Еще там есть яичный рулет, — охотно принялась перечислять Клодин, — и салат, и мидии в соусе, и рис…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «Неужели и я когда-то такой же молодой была?..»

В субботу Клодин приехала в «Тарелку» довольно рано.

Вообще-то конкурс должен был начаться в семь, и судей попросили собраться для инструктажа к шести. Но с утра ей позвонила Луиза, попросила приехать раньше — часика в три, как она выразилась, «помочь с конкурсом». Голос у нее был совершенно замороченный, на заднем плане слышались какие-то возгласы.

Клодин отказываться не стала — в конкурсах красоты она ни разу не участвовала, и ей интересно было посмотреть, как это мероприятие выглядит изнутри. Тем более что делать ей было особо нечего — несмотря на выходной день, Томми ушел ни свет ни заря, пообещав приехать прямо на конкурс.

Несколько минут она колебалась — надеть сразу бежевый костюм от Армани, в котором собиралась судить конкурс, или взять его с собой. В конце концов решила, что костюм слишком маркий, так что лучше надеть его в последний момент. А пока пусть будет наряд, подходящий на все случаи жизни: джинсы, легкий свитерок из шелкового трикотажа и кроссовки на высоком каблуке.

Так она и сделала, и, выезжая из военного городка, пребывала в отличном Настроении и чувствовала себя готовой ко всему.

Очень скоро Клодин поняла, что конкурс красоты — дело непростое, нервное и скандальное.

Началось все еще на улице. Едва она подъехала к культурно-развлекательному центру — современному круглому зданию из стекла и розоватого камня, действительно слегка смахивающему на летающую тарелку — поставила машину на стоянку и подошла к стеклянным дверям, как неподалеку возникла, словно из-под земли выросла, плотная высокая женщина лет пятидесяти, одетая во все черное, от туфель до шляпки. Она ничего не делала — просто стояла футах в десяти и хмуро смотрела на нее, но от этого взгляда Клодин стало как-то неуютно.

Дверь была заперта. Клодин постучала, оглянулась на женщину и забарабанила уже как следует. Из глубины вестибюля подошел охранник — молодой парень, здоровенный и кругломордый — и молча ткнул пальцем на висевшую со внутренней стороны двери табличку с надписью «Закрыто».

— Да, но меня Луиза Пейтон просила приехать! — заорала Клодин.

Охранник достал из кармана бумажку, взглянул на нее и спросил:

— А вы кто?

— Клодин Конвей.

— Кто-кто?

— Клаудина! — рявкнула Клодин.

— А-аа… — охранник отпер дверь. — Прошу вас!

Клодин шагнула вперед, как вдруг что-то толкнуло ее в спину так, что, влетев в вестибюль, она лишь чудом удержалась на ногах и не рухнула на пол.

— Пустите, пустите! — послышался пронзительный вопль.

Клодин обернулась. Женщина в черном пыталась протиснуться в дверь, охранник, преграждая ей путь, в свою очередь, пытался эту дверь закрыть.

— Мэм, я не могу вас впустить, — повторял он.

— А почему ей можно? — взвизгнула женщина.

— Членам семей конкурсанток запрещено здесь находиться.

— Но моя девочка… она такая беспомощная, я должна быть рядом с ней!

— Мэм, не надо меня толкать, я вас все равно не впущу! — охранник всем весом налег на дверь и щелкнул ключом. Женщина забарабанила снаружи по стеклу, но он, не обращая на нее внимания, обернулся к Клодин.

— Вы не ушиблись, мисс?

— Нет, все в порядке.

— Миссис Пейтон там, в зале, — указал он на дверь в конце вестибюля.

Луиза действительно была в зале — усталая и взъерошенная. На сей раз волосы у нее были растрепаны уже не благодаря стараниям парикмахера.

В зале было почти темно, горели только небольшие, похожие на свечи лампы вдоль стен да пара прожекторов над сценой. Стоя в проходе, она злобно выговаривала двум мужчинам в спецовках:

— А мне плевать, где вы его возьмете! К шести все должно сверкать, иначе я вам ни хрена не заплачу! И не вздумайте мне туфту снова подсовывать! — обернулась к Клодин. — Одну минутку! — и снова к мужчинам: — Ну чего встали?! Идите работайте!

Снова повернулась к Клодин и нервно улыбнулась.

— Слава богу, хоть один нормальный человек в этом бардаке.

— Вы говорили, что я могу чем-то помочь?

— Ой, да, да, да, да! — торопливо закивала Луиза. — Клодин, я тебя прошу — присмотри за девчонками! Они там, на втором этаже, наряды себе для дефиле подбирают — я хочу, чтобы хоть один взрослый разумный человек рядом был!

— Хорошо, — кивнула Клодин.

— Только ты им ни в коем случае не помогай и не подсказывай — они должны сами все выбрать, это часть конкурса.

— Ладно.

— По левой лестнице поднимись, и дальше там по коридору сама увидишь.

Клодин снова кивнула и пошла к выходу.

— И скажи девкам, чтобы не разбегались и к четырем были готовы прически и морды делать! — крикнула ей вслед Луиза. — Я их искать по всему зданию не собираюсь. У меня парикмахеры и визажисты не резиновые — на каждого и так по четыре фифы приходится.

Поднявшись на второй этаж. Клодин попала в длинный, плавно заворачивающий вправо коридор — судя по всему, он огибал все здание. По левую руку через равные промежутки виднелись двери с однообразными надписями: «12–18 месяцев», «3–6 месяцев», «2–4 года» — скорее всего, это были игровые комнаты для малышей разных возрастов.

По мере того, как она шла, впереди все отчетливее был слышен шум и возгласы, напоминающие крики дерущихся чаек. Внезапно очередная дверь ярдах в десяти от нее распахнулась и из нее в коридор вылетели, еле удержавшись на ногах, две сцепившиеся в яростной схватке молоденькие блондинки.

Клодин успела заметить, как одна из них — та, что повыше, шмякнула другую спиной об стену, но тут обзор закрыла целая толпа высыпавших из той же двери гомонящих девушек.

— А ну, прекратить! — гаркнула Клодин, подбегая — сама не поняла, откуда у нее прорезался такой командный голос. Девушки шарахнулись в стороны, и она, отпихнув плечом блондинку повыше, вклинилась между ними.

— Она меня ударила! — жалобно воскликнула, отделяясь от стены, вторая драчунья.

— Это мой купальник — мой! — взвизгнула из-за плеча Клодин высокая.

— Я его первая нашла!

— Ну-ка, обе перестали визжать! — гаркнула Клодин все тем же командным голосом. — Что тут происходит? — обвела взглядом притихших девушек и ткнула пальцем в смуглую изящную мексиканку. — Ты говори!

— Мы выбирали купальники для дефиле, — начала девушка. — Эффи и Элен понравился один и тот же…

— Я его первая увидела! — перебила блондинка повыше.

— Нет, я! — парировала вторая.

— Ой, смотрите, у Эффи кровь! — от растерянности тонким голосом сказала мексиканка.

— Где?! — блондинка пониже испуганно подалась вперед.

— На щеке…

Та провела пальцем по щеке и с ужасом уставилась на появившуюся на нем алую полоску. На щеке ее действительно виднелась крохотная, от силы четверть дюйма в длину, царапина с набухающей капелькой крови.

— Что я теперь делать буду?.. — рыдающим голосом пролепетала девушка. — Я… — глаза ее налились слезами, рот некрасиво распялился.

— Так, все! — Клодин схватила ее за плечи и слегка встряхнула. — Не смей реветь, а то глаза будут красные! Повернись лицом к стене, упрись в нее ладонями и сделай десять глубоких медленных вдохов! Ну!

Блондинка послушно повернулась к стене, а Клодин — к остальным девушкам.

— Кто уже выбрал? Ты? — указала на хорошенькую брюнетку, сжимавшую в каждой руке по купальнику.

— Я не знаю, который…

— Дай сюда, я их для тебя пока постерегу. А сама сходи вниз, найди миссис Пейтон и попроси у нее аптечку.

Девушка безропотно отдала купальники, Клодин перекинула их через руку, достала мобильник и набрала номер Луизы.

Ответила та сразу — рявкнула:

— Ну что там еще?

— Это Клодин. Луиза, я к тебе послала девушку — дай ей вату, перекись и жидкий пластырь.

— Что-нибудь случилось?

— Нет, ничего серьезного.

Выключив телефон, она взглянула на окружавших ее девушек:

— Ну что? Идите купальники выбирать, времени мало осталось!

— А вы кто? — нерешительно спросила высокая блондинка — не драчунья Элен, а другая, загорелая, с очень правильным, чуть надменным лицом.

— Клаудина! — уже второй раз за день назвалась Клодин своим псевдонимом.

— Та самая фотомодель, которая будет в жюри?

— Да. И… Элен! — вторая драчунья пыталась незаметно задним ходом выбраться из толпы.

— Да? — та остановилась.

— О каком купальнике шла речь? Об этом? — Клодин указала на зажатый в руке девушки бело-розовый купальник.

— Да…

— Хм!.. — на ее взгляд, в купальнике не было ничего, из-за чего бы стоило спорить. — Дай сюда. У тебя еще есть время выбрать себе другой, а Эффи сейчас будет занята.

Элен зло сощурилась, но купальник отдала. Точнее, сунула его Клодин так, будто он жег ей руки, и пошла обратно в комнату.

— Ну вот, а теперь тобой займемся, — Клодин подхватила под локоть Эффи. Девушка сумела не заплакать, но глаза у нее были совершенно несчастные.

— Как же я теперь на конкурс пойду с этой царапиной?! — прозвучало это так трагически, будто у нее внезапно образовался шрам в пол-лица.

— Все будет в порядке, — Клодин подавила в себе желание погладить ее по голове, как маленькую, обняла за плечи. — Пойдем. Где тут умыться можно?

Сама «хирургическая операция» заняла меньше минуты. Ватным тампоном Клодин смыла со щеки Эффи запекшуюся кровь, насухо вытерла и нанесла на царапину слой «жидкого пластыря».

— Все, — перехватила дернувшуюся к щеке руку девушки. — Нет, не трогай. И ни в коем случае не расчесывай.

Эффи повернулась к тянувшемуся вдоль стены туалета зеркалу.

— А эта щека все равно получается краснее той!

— До конкурса еще четыре часа. Пройдет. И к визажисту пойдем вместе — если ему что-то не так будет, я сама тебе макияж сделаю.

— Спасибо! — пискнула девушка.

В комнате, где конкурсантки выбирали купальники, по-прежнему царила сумятица.

Купальники висели на пяти длинных стойках, как в магазине. Девушки толпились вокруг стоек, между ними металась худенькая немолодая женщина, повторяя: «Аккуратнее, пожалуйста! Вешайте все на место!» Даже те из конкурсанток, кто уже определились с выбором, не торопились отходить от стоек — они либо давали советы соседкам, либо высматривали, не найдется ли что-то еще получше.

Молоденькие, хорошенькие… Стоя у окна, Клодин разглядывала их и оценивала, как если бы это были девушки, пришедшие к ней в агентство в надежде на карьеру фото-модели.

Больше всего здесь было блондинок, от рыжеватозолотистых до совсем светлых. Помимо уже знакомых ей Эффи и Элен, в глаза сразу бросилась еще одна — высокая и загорелая, та самая, которая спросила «А кто вы?»

Ничего не скажешь — она была действительно хороша собой: отличная фигура, безупречно правильное лицо, голубые глаза. Даже чуть опущенные уголки рта, придававшие лицу надменное выражение — и те ее не портили. «Возможно, будущая победительница», — подумала Клодин, про себя окрестив ее Злюкой; эффектнее, чем она, в этой комнате девушки не было.

И все же…

Вот именно, и все же — уж очень стандартной была ее красота, без малейшей «изюминки», которая делает лицо запоминающимся.

«Изюминка» была в другой девушке, для карьеры модели тоже не слишком подходившей, но по иной причине.

Хрупкая и изящная, с пышными пепельными волосами, она была похожа на эльфа. Треугольное личико с нежным румянцем смотрелось бы не более чем миленьким, если бы не глаза — именно они составляли его главную прелесть. Большие, лучисто-серые, они, казалось, сияли своим собственным внутренним светом, делавшем девушку не просто хорошенькой, но настоящей красавицей.

Увы, этой девушкой можно было любоваться лишь «вживую» — на фотографии она наверняка получилась бы куда менее выразительной, чем в жизни.

Кроме того, в числе конкурсанток были две афроамериканки. Одна, с обаятельной улыбкой, но коротковатыми ногами, едва ли могла претендовать на призовое место; зато вторая — высокая и стройная, слегка похожая на Наоми Кемпбелл — могла вполне.

Еще была мексиканка — та самая, которая первой заметила на щеке Эффи кровь — и девушка, которая тоже поначалу показалась Клодин мексиканкой, но приглядевшись, она поняла, что скорее всего это коренная американка.

Свою «фаворитку» Клодин определила почти сразу — ею стала та самая девушка, которую она посылала за аптечкой, худая, чуть ли не костлявая, с прямыми черными волосами и алебастрово-белой кожей. Она вся состояла из контрастов: аккуратный пряменький носик — и упрямый подбородок, рот чуть великоват — но улыбка чарующая. Зеленовато-голубые глаза, несколько бледно-золотистых веснушек на переносице… словом, если бы эта девушка пришла в их агентство в Лондоне, Клодин охотно дала бы ей шанс и предложила бы ее кому-нибудь как новое лицо для рекламной кампании.

В данный момент эта девушка изображала из себя Буриданова осла: в руках у нее были все те же два купальника, и она, стоя перед зеркалом, прикладывала к себе то один, то другой.

Собственно, купальники почти не отличались один от другого — одинаковый фасон, одинаковые декоративные пряжечки по бокам, одинаковые черные разводы, похожие на неровные мазки кистью. Только вот фон был разный — в одном случае белый, в другом — бирюзовый.

«Бирюзовый бери!» — мысленно подсказала Клодин. Конечно, черный с белым — сочетание классическое, но белый цвет начисто «убил» бы одно из преимуществ девушки — светлую кожу, а вот бирюзовый бы наоборот, подчеркнул.

Девушка еще немного помялась перед зеркалом и… направилась к Клодин.

— Простите, — смущенно улыбнулась она и протянула вперед обе руки с висящими на них купальниками, — я все никак не могу выбрать. Вы не могли бы мне помочь?

— Извините, — Клодин покачала головой. — Меня специально просили вам не подсказывать, — быстро повела глазами влево, в сторону бирюзового купальника. — Это должен быть целиком ваш выбор, я не имею права ничего говорить, — последнее слово она чуть заметно подчеркнула голосом, одновременно снова показав глазами налево.

Ну что, малышка, догадаешься?

— А-аа… извините, — вглядываясь ей в лицо, нерешительно сказала девушка. — Тогда я, наверное… возьму голубой.

— Ну и хорошо, — кивнула Клодин, мысленно добавив ей еще один плюс.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «Нет, ну зачем же хорошую идею до абсурда-mo доводить?!..»

В четверть седьмого Клодин, стоя у окна конференцкомнаты, где должен был проходить инструктаж для членов жюри, пила кофе, сделанный ею в стоявшей в углу кофемашине. Кофе получился хороший, но стаканчики были только бумажные, что портило половину удовольствия.

Кроме нее, в жюри входили: советник по культуре губернатора штата, директор местного телеканала, главный модельер фирмы «Лорелея» (той самой, в купальниках которой должны были дефилировать участницы), председатель отделения «Гринпис» Айдахо и местный священник. И — Ришар Каррен, которого все вышеуказанные сейчас сидели и дожидались.

Миз[17] Кроссвел, советница губернатора, дама лет пятидесяти с гладким породистым лицом и неприятно поджатыми губами, сидя на председательском месте, просматривала какие-то документы из лежащей перед ней папки. Гринписовец — тощий лохматый афроамериканец, заткнув оба уха наушниками плеера, подергивался в такт не слышимой никому, кроме него, музыке. Остальным делать было и вовсе нечего — они думали о чем-то своем, поглядывали друг на друга и при малейшем шорохе оборачивались к двери — не слышны ли оттуда шаги?!

Наконец шаги действительно послышались, и голос Луизы за дверью произнес:

— Сюда, пожалуйста.

Первой вошла сама Луиза, а за ней — Ришар, как всегда безупречно элегантный, в серо-стальном костюме, бледно-голубой рубашке и галстуке с красноватой искрой. Впрочем, наверное, он выглядел бы элегантно, даже если бы на него натянули отрепья.

— Господин Каррен… — любезно улыбнулась, вставая, советница губернатора.

— Вы, кажется, знакомы? — сказала одновременно Луиза.

В следующий миг он уже был рядом с Клодин, спросил еле слышно:

— Мы знакомы?

— Старью добрые друзья, — так же тихо ответила она.

— О! — на правах старого доброго друга он тут же, по французскому обычаю, расцеловал ее в обе щеки.

— Месье Каррен! — повторила миз Кроссвелл уже с некоторым нетерпением.

— Прошу прощения за опоздание! — вежливо улыбнулся ей Ришар; шепнул Клодин: — Если бы я знал, что ты здесь, я бы пришел на полчаса раньше!

— Прошу вас, проходите, садитесь! — миз Кроссвел повела рукой на место справа от себя.

— Ничего-ничего, я сяду здесь! — с этими словами он устроился на противоположном от нее конце стола; Клодин села рядом.

Пару секунд чиновница оторопело молчала — она явно не привыкла к неповиновению — но затем снова, насколько могла любезно, улыбнулась.

— Ну, раз все уже в сборе, то давайте начнем. Мы собрались здесь для того, чтобы…

— Слушай, я действительно ужасно рад тебя видеть, — шепотом сказал Ришар; поймав под столом руку Клодин, легонько сжал ее и погладил большим пальцем. — Вот уж сюрприз так сюрприз! Каким ветром тебя сюда занесло?

— У Томми командировка — тут недалеко, на военной базе. Вот он и уговорил меня с ним поехать, — так же шепотом ответила Клодин. — А ты сам-то здесь откуда?

— Отец купил полгода назад завод рядом с Бойсе. Собирается его модернизировать…

Слушая его, Клодин одновременно краем уха прислушивалась к «тронной речи» советницы губернатора, запоминая детали предстоящего мероприятия: всего будет пять подконкурсов — приветствие, дефиле, танец, «домашнее задание» и конкурс на эрудицию — оценки в них нужно присуждать по десятибалльной системе; восемь девушек, набравшие наибольшее количество баллов, войдут в финал, остальные получат памятные дипломы и наборы косметики…

— На следующей неделе я собираюсь полазать по пещерам — говорят, здесь есть интересные, — продолжал Ришар. — Не хочешь присоединиться?

Клодин хотела сказать, что подумает, когда он вдруг удивленно оглянулся на председательшу, которая начальственным голосом вещала: «…При выставлении оценок необходимо также руководствоваться принципом позитивной компенсирующей дискриминации[18]».

— Что это еще за заумь?!

— Это значит, что девушкам с темной кожей надо ставить оценки повыше, — «перевела» Клодин.

— Что?! — переспросил Ришар так громко, что миз Кроссвел запнулась.

— Простите, господин Каррен, вам что-то непонятно? — поинтересовалась она.

— Клодин… миссис Конвей только что объяснила мне, что вы предлагаете ставить конкурсанткам с темным цветом кожи более высокие оценки, чем девушкам европейского типа.

— Нет, что вы! — воскликнула чиновница. — Я ничего подобного не говорила! Но, разумеется, надо учитывать, что некоторые этнические группы в течении многих поколений подвергались дискриминации, и…

— Если у одной девушки ноги кривые, а у другой стройные, одна движется как колода, а другая порхает как птичка — то при чем тут дискриминация? — перебил Ришар. — Если кто-то кого-то в данном случае и дискриминировал, то разве что Господь Бог!

— Да, но… — попыталась возразить миз Кроссвелл и замялась, явно не готовая к такому повороту разговора.

— И я, гражданин Франции, — Ришар патетически возвысил голос, — страны, которая первой провозгласила принцип равенства, считаю неприемлемым для себя оценивать человека по расовым критериям!

У миз Кроссвел лицо пошло пятнами.

— Миссис Конвей, — буквально взмолилась она, — но хоть вы объясните месье Каррену, что позитивная дискриминация — это не расизм, это… это наоборот! Вы же американка, должны понимать!

— Я уже давно живу в Англии, — скромно заметила Клодин. На самом деле ее распирало от хохота, особенно при взгляде на Луизу, которая, сидя рядом с председательским местом, делала ей страшные глаза, безмолвно призывая вмешаться и урезонить нарушителя дисциплины.

Разумеется, ничего подобного Клодин делать не собиралась — возможно, остальные члены жюри и испытывали пиетет к советнице губернатора, но ей, а тем более Ришару на высокий пост миз Кроссвел было ровным счетом наплевать, и сейчас он откровенно развлекался.

— Да и сами девушки, я думаю, сочли бы за оскорбление, если бы узнали, что высокую оценку они получили не благодаря собственной красоте, а из-за принадлежности к определенной этнической группе! — все тем же патетическим тоном продолжал он. — Так что, по моему мнению, ваше предложение выглядит… — сделал короткую паузу, как актер перед эффектной репликой, — не совсем политкорректно.

Рот миз Кроссвел округлился буквой «о», и она на секунду застыла.

— Что?! — судя по всему, такие обвинения ей нечасто приходилось слышать. — Но…

— Я тоже считаю, что если мы будем учитывать расовую принадлежность участниц, это оскорбит их, — неожиданно вмешался священник. — В конце концов, все мы созданы по образу и подобию Божию!

— Вот! — воскликнул Ришар, вскочил и, подойдя к священнику, пожал ему руку. — Именно! Именно по образу и подобию Божию!

Когда он плюхнулся обратно на стул, Клодин все же решила вмешаться:

— Слушай, уймись! Кончится тем, что она тебя выгонит!

— Она — меня?! — Ришар иронически приподнял бровь. — Это после того, как мой отец инвестирует такие деньги в экономику штата?

И в самом деле — едва оправившись от потрясения, миз Кроссвел снова скроила на лице любезную мину.

— Разумеется, это было всего лишь предложение… И разумеется, каждый из вас волен голосовать сообразно собственным взглядам и своему вкусу. Средняя арифметическая оценка для каждой участницы…

— Ведешь себя как школьник! — шепнула Клодин, подтолкнув Ришара локтем.

— Извини, не смог удержаться! Такая дура — да еще с гонором!

Закончив объяснять про оценки, Миз Кроссвел принялась было рассказывать о том, как в следующую субботу будет проходить финал, но тут Луиза, подсунув ей часы, выразительно ткнула в них пальцем.

— А… да, мне тут напоминают, что конкурс вот-вот начнется. Так что давайте пройдем в зал.

Все дружно повскакивали с мест.

Ришар галантно отодвинул Клодин стул и, пропуская ее впереди себя в дверь, шепнул:

— Ты еще красивее стала — как тебе это удается?! Слушай, может, мне усики отрастить?

— Зачем? — попалась она на удочку.

— Ну, может, ты тогда в меня влюбишься, и мы с тобой вместе сбежим куда-нибудь в Антарктиду.

— Почему именно в Антарктиду?

— Там красиво! Но если тебе Антарктида не нравится, можно и в другое место, — просиял обаятельной лукавой улыбкой. — Я так понимаю, что насчет всего остального ты согласна?

— А ну тебя! — Клодин не выдержала и рассмеялась.

Публики в зале набилось битком, люди сидели даже на ступеньках в проходах. На сцене, прохаживаясь с микрофоном из стороны в сторону, балагурил плотный мужчина в пиджаке из серебряной парчи — Клодин знала, что это известный местный телеведущий.

— А сейчас несколько слов о жюри! — радостно воскликнул он. — Не спешите закидывать их помидорами — все это люди сведущие и компетентные, давайте дадим им шанс!..

— Сейчас он начнет вызывать вас поименно, — шепотом инструктировала Луиза, — как только назвал, проходите на свое место, поворачиваетесь лицом к залу и кланяетесь. Потом садитесь за стол, спиной к залу.

— Итак, поприветствуем членов жюри — главного модельера фирмы «Лорелея» Ивона Пальмера… — возопил ведущий.

Модельер, бледный мужчина в очках, вышел из-за боковой кулисы, прошел к своему месту, поклонился и сел. Из зала ему жиденько похлопали.

За ним последовал гринписовец. Следующей была очередь Клодин — она глубоко вздохнула и на миг зажмурилась, собираясь…

— Фотомодель, топ-менеджер модельного агентства «Лица» Клаудина! — провозгласил ведущий.

Клодин вышла из-за кулисы — походка изящная, спина прямая, на губах — легкая полуулыбка. На этот раз аплодисменты были куда громче.

Она покосилась в зал — в районе двадцатого ряда над небольшой группой людей реял транспарант «Мы любим Клаудину!», вместо слова «любим» было изображено сердечко. Именно оттуда и неслись аплодисменты. Показалось, что мелькнуло лицо Томми… да нет, не показалось — она узнала бы его в любой толпе. Фиона, Корделия…

Клодин знала, что теперь ей нужно поклониться и сесть, но не выдержала, вскинула руки в приветственном жесте — «группа поддержки» отозвалась радостными воплями и свистом — и лишь потом повернулась к залу спиной.

Еще через минуту на соседнее кресло приземлился Ришар.

— Тебе больше, чем мне, хлопали! — с шутливой завистью заметил он.

— Это люди с военной базы, — объяснила Клодин, проглядывая бумаги из лежавшей перед ней папки. — Как говорит одна из тамошних женщин: «Мы, жены офицеров — одна большая семья».

— А что это? — кивнул он на папку.

— Данные участниц. И таблицы, в которые надо проставлять оценки. У тебя тоже такая есть.

Ришар открыл свою папку и через секунду разочарованно протянул:

— Но тут же нет фотографий!

После жюри настала очередь участниц. Ведущий одну за другой представлял их; девушки выходили, кланялись — у каждой на запястье был прицеплен браслет с номером — и выстраивались на заднем плане в шеренгу.

Конкурсанток публика приветствовала куда громче и дружнее, чем жюри. Некоторые из зрителей аплодировали всем подряд, но много было и тех, кто специально приехал из других городов, чтобы поддержать своих землячек. Как правило, они сидели тесными группками, размахивали флагами и транспарантами и приветствовали своих избранниц радостным свистом.

Всего девушек было девятнадцать; самой младшей — семнадцать лет, самой старшей — двадцать четыре. Злюку на самом деле звали Кайра Махони, высокую афроамериканку — Розанна Паркер, а белокожую брюнетку, которая так понравилась Клодин — Марта Кройцах.

Потом девушки ушли за кулисы, и на сцену вышел мужчина в ковбойской шляпе и с гитарой. Лицо его было Клодин незнакомо, но, судя по тому, как его приветствовали зрители, в этом зале он был многим известен и любим.

Пока он одну за другой исполнял под собственный аккомпанимент забавные песенки в стиле кантри, она успела позвонить Томми. Договорилась, что после конкурса они встретятся прямо на фуршете, попросила передать привет Фионе и всем остальным и поблагодарить их за транспарант — и побыстрее закрыла и спрятала телефон. И так уже миз Кроссвелл посматривала на нее неодобрительно, хотя замечание сделать не решилась.

Первый конкурс был, казалось бы, самым простым. Он назывался «Приветствие».

За одну минуту — шестьдесят секунд — каждая конкурсантка должна была рассказать о себе. Причем рассказать не просто свою биографию, а о том, что является ее жизненным кредо, о чем она мечтает, каким видит свое будущее.

Порадовала Клодин ее «фаворитка» Марта Кройцах. Вместо обычного сухого «родилась… училась в школе… «, она рассказала, что они с мамой живут вдвоем, больше у них никого нет. Мама работает продавщицей в магазине одежды. Работа это тяжелая — весь день на ногах, и Марта мечтает, что когда-нибудь станет хорошо зарабатывать, тогда маме не придется работать. И еще — что они с мамой съездят в Диснейленд, это мечта на ближайшее будущее. Когда ей было девять лет, они собирались поехать туда втроем, вместе с папой, но не смогли — папа заболел и очень скоро умер. Весь прошлый год по вечерам, после занятий в колледже, Марта работала в пиццерии и копила деньги на поездку, для нее это было очень важно — не только как осуществление детской мечты, но и как возможность доказать самой себе, что судьбу иногда можно переспорить, взять ее в свои руки. И теперь осталось только дождаться маминого отпуска — и можно ехать.

Клодин не знала, сколько правды в этом рассказе, но прозвучал он так просто и трогательно, что за душу взяло. Поэтому Марте, единственной из всех конкурсанток, она поставила высшую оценку — десятку.

Пока на эстраде очередные артисты, на сей раз трио девушек в сверкающих серебряных платьях, исполняли блюзовые композиции, миз Кроссвел подвела итоги конкурса и передала их ведущему. Объявление оценок проходило под одобрительный свист и аплодисменты, крики и топанье ногами недовольных. Клодин невольно вспомнила шуточку ведущего про помидоры — а ну как действительно найдется какой-нибудь идиот?!

Но крики быстро стихли, а ведущий объявил очередной конкурс — дефиле в купальниках; не преминул добавить: «Любезно предоставленных фирмой «Лорелея».

Одна за другой, под ритмичную музыку, конкурсантки проходили взад-вперед по сцене, поворачивались, вскидывали вверх руки и делали пируэты — а когда музыка заканчивалась, устраивались в красивой позе на стоявшем на заднем плане длинном розовом диване.

Сложены почти все они были очень неплохо, но вот искусство красивой походки далось далеко не всем. Многие из девушек явно привыкли ходить в брюках, широким энергичным шагом, и невольно сбивались на него и сейчас.

— Эй! — глядя на очередную девушку, подтолкнула Клодин Ришара. — Кажется мне — или она действительно косолапит?

— Угу… — не отрывая глаз от сцены, промычал он. — А у предыдущей щиколотки были толстые, и двигалась она как марионетка — никакого изящества. О, а вот эта мне нравится! Дурочка, но миленькая!

— Почему дурочка? — Клодин взглянула на дефилирующую по сцене Эффи.

— У нее совершенно кроличья мордочка — без тени мысли. Но фигурка — м-мм! — он поцеловал кончики своих пальцев и лукаво покосился на Клодин. — И вообще, хочешь что-то узнать о девушке — спроси у папочки Ришара.

— Тоже мне, «папочка»! — рассмеялась она, но, поймав на себе взгляд миз Кроссвел, постаралась сделать серьезное лицо.

Какие именно артисты выступали после этого конкурса, Клодин так и не узнала. Едва последняя из конкурсанток, продефилировав по сцене, заняла свое место на переполненном девушками диване, она передала миз Кроссвел лист с оценками и поспешила за кулисы. Ей нужно было позвонить маме, а делать это на глазах у советницы губернатора категорически не хотелось.

За кулисами она еще прибавила ходу — времени было в обрез — и лишь забежав в туалет, перевела дух, одновременно нажимая кнопку быстрого набора.

Мама рассказала, что сегодня, по случаю субботы, они с папой водили Даффи в зоопарк. Ему там страшно понравилось, он не испугался ни тигра, ни даже гориллы. Днем он хорошо поспал, а вечером почти не шалил — только вынул из папиных ботинок шнурки и теперь не хочет показать, куда их спрятал. С Дино тоже все в порядке — он уже вполне освоился и прогнал забежавшего во двор соседского кота раза в три больше его самого.

— Мама, ты мне его вконец разбалуешь! — в который раз за последнюю неделю сказала Клодин. Реплика, само собой, относилась не к драчуну Дино.

Дверь за ее спиной открылась, в зеркале Клодин увидела, как вошли три девушки, и заторопилась:

— Мама, шнурки посмотри за диванными подушками.

— Смотрела!

— А в карманах? — девушки — Марта, Элен и Розанна — были уже одеты для танцевального конкурса, в нарядных платьях и туфлях на каблуках. Покосившись на Клодин, они остановились у дальнего зеркала и о чем-то негромко заговорили между собой.

— Тоже смотрела! — хихикнув, отозвалась мама.

— Да нет, не в его карманах, а вообще во всех, которые ему по высоте доступны — в папиной домашней кофте, которая на кресле висит…

— А, поняла! Бегу смотреть! Целую!

— Целую! — ответила Клодин и закрыла телефон; подойдя ближе к девушкам, принялась подкрашивать перед зеркалом губы. Интересно, о чем они там шушукаются?

Говорила в основном Элен; уловить удавалось лишь отдельные слова: «визажист… веснушки… крем…» Розанна, похоже, ей поддакивала, а Марта молча слушала.

Что?! — про себя вспылила Клодин. Никак эти «подруги» внушают девочке, что ей надо замазать тональным кремом веснушки?

Ну нет! Ни в коем случае! Следя краем глаза за девушками, Клодин спрятала помаду и достала из сумочки контурный карандаш — надо же чем-то руки занять! Но тут Элен и Розанна, слава богу, вышли, оставив Марту одну. Она с сомнением уставилась на себя в зеркало; вытянув шею, придвинулась к нему ближе.

— Не делай этого! — подойдя, сказала Клодин.

— Что?!

— Не замазывай ничем веснушки.

— Но визажист их почему-то не закрасил! — обиженно воскликнула девушка.

— И правильно сделал — они тебе придают дополнительный шарм и индивидуальность.

— Но они…

— Если они так сильно тебе мешают — припудри, но совсем чуть-чуть, — перебила Клодин. — Учти, с моего места они уже практически не видны, а зрители еще дальше сидят. А кремом не мажь ни в коем случае, тем более что неизвестно, как на него твоя кожа отреагирует. Поверь мне, я в этом деле разбираюсь, — взглянув на часы, она охнула и сорвалась с места; уже на ходу бросила растерянно смотревшей на нее Марте: — Удачи тебе!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «Ох уж эти мужчины… но при всех их недостатках без них жизнь была бы куда более пресной и тоскливой…»

Когда Клодин прибежала на свое место, ведущий уже объявлял правила танцевального конкурса, так что еще одного неодобрительного взгляда миз Кроссвел она все-таки удостоилась.

Конкурс этот, пожалуй, был самым сложным. На сцене начинала играть музыка, варианты могли быть самые разные — от фокстрота до ламбады и хип-хопа. Девушка должна была определить, что это за танец, и станцевать его. Возле боковой кулисы стоял наготове партнер — долговязый парень в расклешенных брюках и черной футболке, по словам ведущего, лучший танцор городской танцевальной студии — но какой ей достанется танец, парный или сольный, заранее девушка не знала. На все про все ей давалось примерно полторы минуты.

Почти сразу срезалась одна из афроамериканок — не Розанна, а вторая, пониже ростом. Вместо самбы она начала танцевать хип-хоп — зажигательно, акробатично, но увы — абсолютно не по делу. Лишь через полминуты, осознав свою ошибку, метнулась к партнеру, но едва они успели вместе сделать несколько па, музыка закончилась.

Клодин поставила ей шестерку — со второй попытки девушка все же правильно определила мелодию.

Хип-хоп достался Марте. Станцевала она его неплохо — похоже, занималась либо современными танцами, либо аэробикой.

Очень скоро Клодин стало ясно, что долговязый «лучший танцор местной студии», что называется, «заточен» на исполнение современных быстрых танцев, а вот бальные танцы — явно не его стихия. Танцуя фокстрот, парень вилял задом так, словно это была самба.

Но хуже всего он проявил себя, когда дело дошло до вальса.

Достался этот танец той самой хрупкой сероглазой блондинке, которая показалась Клодин похожей на эльфа. Когда зазвучала плавная изящная мелодия, и она, в бледно-голубом платье и босоножках на высоком каблуке, появилась на сцене, Клодин обрадовалась: и одежда, и сама внешность девушки — все как нельзя лучше подходило именно для вальса.

Все, кроме партнера.

Девушка подошла к парню, вскинула руку ему на плечо… и едва они сдвинулись с места, как стало ясно, что вальс он танцует не просто плохо, а отвратительно.

— Merde![19] — негромко выругался сквозь зубы Ришар, когда «лучший танцор», сделав неловкий шаг, заставил партнершу на миг потерять равновесие. Правда, от падения он ее удержал — но при этом наступил на ногу так, что лицо девушки исказилось от боли.

Тем не менее она продолжала танцевать. Несколько тактов все шло нормально, но потом… Клодин даже не удалось толком уловить, как это произошло — похоже, нога парня каким-то образом оказалась между ног девушки, та запнулась о нее, и они оба рухнули на пол.

Зал загудел, чуть ли не застонал.

Парень вскочил первым, протянул девушке руку — она встала куда медленнее; наметанным женским взглядом Клодин заметила разодранный на колене чулок.

Секунду она стояла в растерянности — музыка все еще играла — но затем неловко поклонилась и, прихрамывая, пошла за кулисы.

Музыка оборвалась, и на сцену вышел ведущий.

— Ну что ж — не повезло, со всяким бывает! — весело воскликнул он. В зале зароптали и затопали ногами. Не обращая на шум внимания, ведущий продолжал: — А теперь на сцену приглашается участница номер четыре! Поприветствуем ее!

Зазвучала новая мелодия, и из-за кулис выпорхнула очередная девушка.

— Черт возьми, — на сей раз в полный голос выругался Ришар. — Нет, так дело не пойдет. Девушке надо дать второй шанс — вы со мной не согласны?

— Но по правилам конкурса это не положено! — вскинулась миз Кроссвел.

— А мне плевать! Она же не виновата, что у этого… партнера, — на языке у него явно вертелось куда более крепкое словцо, — ноги из жопы растут!

— Но…

— Дать девочке протанцевать вторично в данном случае справедливо, — вмешался священник. — Тем более что семья Брикнеллов — мои прихожане, — добавил он извиняющимся тоном, — и мне было бы трудно объяснить матери Лейси, почему я не дал ее дочери второго шанса.

— Клодин, ты «за»? — обернувшись, Ришар порывисто сжал ее руку.

— Да, конечно!

— Ну, кто еще со мной? — привстав, он обвел взглядом оставшихся членов жюри.

— А что — действительно, пусть станцует! — отозвался гринписовец.

— Все! Четверо! — Ришар сорвался с места и исчез за кулисами.

Девушка на сцене благополучно закончила свой танец, за ней протанцевала еще одна — он все не возвращался. Еще одна — последняя… вот она уже заканчивает… Если Лейси Брикнелл решится на вторую попытку — то это должно произойти именно сейчас!

На сцену, пританцовывая, выбежал ведущий.

— Ох, насмотрелся я на наших красавиц, — улыбнулся он широкой, во все зубы, «голливудской» улыбкой, — и самого танцевать теперь тянет! Никак ноги не успокоятся! — наклонившись, сделал вид, что придерживает рукой вырывающуюся и подергивающуюся ногу. Выпрямился. — Нет, не хочет! Наверное, потому, что, хотя танцевальный конкурс закончился… но он не закончился! По просьбе нашего уважаемого жюри участнице номер семнадцать предоставляется второй шанс показать себя. Итак — поприветствуем участницу номер семнадцать.

В зале дружно захлопали.

Снова зазвучал вальс, и из-за кулис, плавно кружась в танце, появилась пара — мужчина и девушка. Лейси Брикнелл и Ришар Каррен.

Клодин невольно затаила дыхание, как делает человек, увидев нечто невыразимо прекрасное — настолько гармонично они смотрелись вместе. Мужественная красота Ришара еще больше подчеркивала хрупкость и изящество Лейси, светлое облачко волос, словно нимб, окружало ее нежное, озаренное внутренним светом лицо. Сияющими глазами она смотрела на него снизу вверх, а он говорил ей что-то и улыбался.

Наконец музыка смолкла. Зал взорвался аплодисментами, которые стали еще громче, когда Ришар, склонившись, галантно поцеловал девушке руку.

На свое место за судейским столом он вернулся через пару минут — обвел жюри победным взглядом и плюхнулся в кресло.

— Браво! — шепотом сказала Клодин.

— Очаровательное создание! — Ришар закатил глаза. — Ах, где мои семнадцать лет!

— Вообще-то ей двадцать два, — порывшись в папке, сообщила Клодин.

— Ну да? Никогда бы не дал ей больше восемнадцати.

— Двадцать два года, учится на юриста… отец — дорожный подрядчик, мать — прокурор.

— Кто-кто?!

— Прокурор.

— Заче-ем, — поморщившись, простонал Ришар. — Ну зачем ты меня спускаешь с небес на землю?..

— Кхе-кхе, — ненатурально кашлянула миз Кроссвел. — Господин Каррен, простите, что отвлекаю вас от, несомненно, важной беседы, — голос ее был полон елейного сарказма, — но я жду от вас оценки танцевального конкурса.

Оставшиеся два конкурса прошли без особых эксцессов.

На «домашнем задании» девушки продемонстрировали свои таланты в каком-либо виде искусства. Чуть ли не половина выбрали пение — правда, хлопали им скорее за старание, чем за мастерство. Марта исполнила гимнастический этюд с лентами; мексиканка Лаура Ното показала пару фокусов с платками, а молоденькая ирландка с каштановыми волосами — самая младшая из девушек — неплохо сыграла на скрипке.

Больше всего понравилась Клодин выступление коренной американки Эмили Лайтфут — в национальном костюме, под запись барабанной музыки, она исполнила этнической танец с притоптываниями и поворотами, предварительно объяснив, что женщины из племени северных шошонов танцуют его на свадьбах. Меньше всего — демонстрация «таланта» Розанны: вытащив на сцену огромный, выше человеческого роста, лист белого пластика, она нарисовала на нем спреем кособокого Микки-Мауса.

В конкурсе на эрудицию каждой девушке предлагалось ответить на три вопроса, восполняя, если придется, недостаток знаний остроумием. Вопросы были, по мнению Клодин, совсем несложные — прозвища покойных президентов, животные и растения — символы того или иного штата, даты крупных исторических событий. Тем не менее к остроумию конкурсантки прибегали довольно часто.

Едва конкурс закончился и ведущий начал представлять следующих артистов — «наших дорогих гостей, рок-ансамбль «Зеленое яблоко» — миз Кроссвел заторопила жюри:

— Давайте оценки! Сейчас я их отдам, и мы пойдем подводить итоги. Нам нужно в пятнадцать минут уложиться, пока этот рок-ансамбль выступает!

Собрав таблицы с оценками, она судорожно защелкала калькулятором, и когда ведущий объявил:

— Но прежде — оценки конкурса эрудитов… то есть эрудиток… — вскочила и протянула ему листок.

Вернувшись к столу, замахала руками, как фермерша, сгоняющая кур:

— Пошли, пошли скорее! — проходя мимо Клодин, пшикнула: — А вы чего стоите?

— Да-да, я иду, — ответила Клодин, сделала пару шагов и обернулась к сцене — ей хотелось дослушать оценки. Честно говоря, она не понимала, зачем нужно куда-то уходить, а не подвести итоги прямо здесь, в зале, но спорить не стала.

Добравшись до конференц-комнаты, члены жюри расселись на прежние места и миз Кроссвел снова уткнулась в свой калькулятор. Клодин тем временем занесла оценки последнего конкурса в табличку, которую она еще в самом начале расчертила на обложке папки.

— Эй! — обернулся к ней Ришар. — Так как насчет пещер — пойдешь?

— Если без ночевки, то пойду, — Клодин обвела кружочком семнадцатый номер. — Вот. Твоя Лейси проходит в финал.

— Откуда ты знаешь?

— Она по баллам получается на пятом месте, а проходят с первого по восьмое.

— А кто на первом?

— Кайра Махони. Высокая, загорелая — помнишь?

— Блондинка, что ли, вся из себя вот такая? — он скорчил надменную гримасу.

— Она самая.

Миз Кроссвел подняла голову.

— Вот что у меня получается. По сумме оценок в финал выходят… значит, так: номер одиннадцать — Кайра Махони, номер шесть — Элен Карсак…

Все это Клодин знала уже и без нее: в финал проходили четыре блондинки — Злюка, Элен, Эффи и Лейси, а кроме того Марта, Розанна Паркер, Лаура Ното и Мери О’Доннел — молоденькая скрипачка-ирландка.

— …и номер девять — Эмили Лайтфут.

— Что?! — вскинулась Клодин.

— Эмили Лайтфут, — повторила чиновница.

— А как же Мери О’Доннел?

— Она в финал не проходит.

— Но этого не может быть! — запротестовала Клодин.

— Миссис Конвей, — голос миз Кроссвел грозно напрягся, — хоть тут не надо затевать бессмысленные споры!

— Но у Мери суммарный балл выше, чем у Эмили! — в поисках поддержки Клодин оглянулась на Ришара.

— Насколько я знаю, Клодин хорошо считает, — отозвался тот. — Не думаю, чтобы она ошиблась.

— Эмили Лайтфут проходит в финал, — в голосе миз Кроссвел зазвенели стальные нотки. — Этот вопрос не обсуждается!

— Снова «позитивная дискриминация»? — наконец-то смекнула Клодин.

— Если хотите — то да!

— Ну как вы не понимаете, в нашем штате больше восьми процентов населения — коренные американцы, — увещевательным тоном произнесла директриса телеканала — молодящаяся бизнес-вумен в светлом льняном костюме. — И нам приходится с этим считаться… пусть даже у Мери О’Доннел оценки чуть выше.

— А вы не боитесь, что родители Мери обратятся в суд? Или в газеты? — откинувшись на спинку стула, спросил Ришар. — Короче, итоговый протокол конкурса я в таком виде подписывать не буду.

— И я тоже, — кивнула Клодин.

— Значит, обойдемся без вас! — выпалила теледиректриса. Миз Кроссвел под столом пихнула ее ногой и сказала чуть ли не умоляюще:

— Господин Каррен, как вы не понимаете…

Дверь открылась, и вбежала запыхавшаяся Луиза.

— Ну что вы тут?! Давайте быстрее, ансамбль уже заканчивает последнюю песню!

— Миссис Пейтон! — рявкнула миз Кроссвел, найдя, наконец, на ком сорвать настроение. — Выйдите, пожалуйста и не мешайте! И скажите Эрику, чтобы время потянул… анекдот какой-нибудь рассказал.

Луизу как ветром сдуло. В комнате наступила тишина.

— Мне кажется, — сказала Клодин, — есть вариант, который разрешит проблему.

Все лица повернулись к ней.

— А именно? — подозрительным тоном спросила миз Кроссвел.

— Можно сделать не восемь, а девять финалисток. Тогда Эмили Лайтфут войдет в список на законном основании.

— Это невозможно! — воскликнула теледиректриса.

— Почему?

— Потому что… — она запнулась.

— А как мы объясним это публике? — миз Кросвел по-прежнему смотрела так, словно ожидала какого-то подвоха.

— Никак, — отозвалась Клодин. — Они с удовольствием похлопают еще одной девушке. А если кто-то спросит, можно сказать, что у Мери и Эмили оценки почти одинаковые — разница меньше балла — и потому было принято такое решение.

— Ну… у кого-нибудь есть возражения? — чиновница обвела жюри взглядом.

Ришар пожал плечами:

— Меня этот вариант устраивает, — ехидно шепнул Клодин: — Миротворица!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «Я не я буду, если эту девочку не сманю в Лондон и не сделаю из нее звезду!»

Фуршет в честь финалисток должен был начаться сразу после конкурса, в полуподвальном этаже «Тарелки». Спустившись туда, Клодин обнаружила банкетный зал с уже накрытыми столами; на эстраде раскладывали ноты и настраивали инструменты участники джазового трио — пианистка, саксофонист и виолончелист.

Она остановилась у колонны, рассеянно глядя на лестницу, по которой спускались люди — нарядные, веселые и оживленные. Мелькнул Ришар — она хотела махнуть ему рукой, но вовремя заметила, что он разговаривает по сотовому телефону. Зато Луиза подошла без приглашения.

— Миз Кроссвел жаловалась, что вы с ней все время спорите, — заявление это сопровождалось отнюдь не осуждающей улыбкой.

— Хорошо, что я не ее подчиненная, — с усмешкой пожала плечами Клодин.

— А здорово получился конкурс, правда? — просияла Луиза и, не дожидаясь ответа, умчалась.

Клодин взяла с подноса проходившего мимо официанта бокал шампанского; решила, что допьет его и позвонит Томми — куда он запропастился?!

— Миссис Клаудина… — позвал сбоку полузнакомый голос.

— Миссис Конвей, — оборачиваясь, привычно поправила Клодин и улыбнулась Марте Кройцах. — Клаудина — это псевдоним.

— Миссис Конвей, я хотела вас поблагодарить за… — девушка замялась, — за все. И познакомить с мамой.

— Здравствуйте! — Клодин осторожно пожала хрупкую, почти бесплотную руку стоявшей рядом с Мартой маленькой высохшей женщины. — У вас очень красивая и милая дочка.

— Да, она у меня такая! — женщина с гордостью взглянула на дочь снизу вверх.

— Я как раз хотела с ней об этом поговорить… — Клодин обернулась к Марте: — Скажи, ты никогда не думала о карьере фотомодели?

Если поначалу мать и дочь показались ей совсем не похожими, то сейчас, когда на их лицах появилось одинаковое удивленное выражение, сходство стало несомненным.

Первой среагировала мать — протянула с сомнением.

— Но…

— Вы думаете, у меня может получиться? — перебила Марта.

— Я думаю, что да, — кивнула Клодин. — Но надо, конечно, попробовать.

— А вы сами тоже фотомодель? — вступила мать.

— Да. То есть теперь уже нет — у меня свое модельное агентство в Лондоне.

— В Лондоне? — переспросила миссис Кройцах с растерянностью, чуть ли не с испугом. — Это который в Англии[20]?

— Да.

В следующую секунду рядом из ниоткуда возник Ришар, подхватил ее под локоть.

— Эй, пойдем меренге[21] станцуем! — мимоходом одарил Марту с матерью улыбкой. — Покажем этим девочкам, что и мы, старики, еще на что-то годимся!

— Тоже мне, старик! — фыркнула Клодин. — Сейчас, подожди минутку, — достала из сумочки визитную карточку. — У тебя ручка есть?

— Вуаля! — он вынул из нагрудного кармана ручку с золотой монограммой — сплетенными буквами «Р» и «К» на колпачке.

Клодин обернулась к Марте и миссис Кройцах.

— Подумайте над моим предложением. Если у вас возникнут вопросы, я охотно отвечу, — написала на обратной стороне карточки номер своего мобильника. — Вот мой телефон.

Двигаясь рука об руку с Ришаром к эстраде, она попросила:

— Только давай безо всякой акробатики, ладно? Неудобно — мы же все-таки судьи! И потом, у меня юбка узкая.

— А что, судьи — не люди? — хохотнул он. — Ладно, не бойся, не буду, — махнул музыкантам рукой и, повернувшись к Клодин, сплел ее пальцы со своими. После этого ей оставалось только слушать музыку и следовать за ним.

Надо отдать ему должное — свое обещание он выполнил и самые рискованные фигуры вроде поддержки партнерши вниз головой делать не стал. И проползать по полу между ее ног тоже. Но в остальном вертел Клодин как хотел; начал, правда, с простых па, но чем быстрее становилась музыка — тем сложнее рисунок танца; Ришар то крутил ее как волчок, придерживая за кончики пальцев, то подхватывал на руки, то, обняв как в вальсе, в бешеном темпе кружился вместе с ней — то отступал, и Клодин приходилось на расстоянии угадывать и улавливать его движения.

Внезапно, подхватив за талию, он резко перегнул ее назад, так что головой она почти коснулась пола — и в этот момент музыка смолкла.

— Здорово, правда?! — сказал Ришар, выпрямляя ее и весело глядя сверху вниз.

— Ох-хх… — только и смогла Клодин ответить; попыталась отступить от него и покачнулась — теперь, задним числом, закружилась голова и ослабели ноги.

— Слышишь, как нам хлопают?! — он снова обнял ее за талию.

Действительно, с разных сторон раздавались нестройные аплодисменты. Клодин — noblesse oblige[22]! — улыбнулась и жестом победителя вскинула руку.

— Сейчас шампанского выпьешь — и будешь как новенькая! — увлекаемая Ришаром, она, закрыв глаза, сделала несколько шагов; голова все еще кружилась. И тут совсем рядом прозвучал знакомый голос:

— Могу я теперь получить обратно свою жену?

Она открыла глаза — да, это действительно был Томми, одетый в белый парадный мундир первого лейтенанта[23] американской армии. Выглядел он в нем просто обалденно, другого слова не подберешь.

— Да, конечно, — сказал Ришар, чуть подтолкнул Клодин, и она перешла в руки мужа.

Они с Ришаром поздоровались, пожали друг другу руки, при этом оба улыбались, но Клодин не оставляло ощущение, что вторая, свободная рука у каждого — у Томми, по крайней мере, точно — лежит на эфесе невидимой шпаги.

— Чего ты так долго не приходил? — спросила она, едва Ришар растворился в толпе.

— В форму переодевался. Я ее специально не надел сразу, на конкурс — хотел тебе сюрприз сделать.

— Тебе очень идет, — честно сказала Клодин.

Он с мрачноватым видом пожал плечами.

Вот мрачность ему не шла, это совершенно точно.

Слишком хорошо Клодин его знала, чтобы не понимать, что смотреть на их с Ришаром танец ему было не слишком приятно — как было бы неприятно ей самой, если бы, придя на вечеринку, она увидела Томми танцующим в обнимку с какой-то девицей.

Слишком хорошо он знал ее, чтобы не понимать, что хотя это был всего лишь танец, ничего личного, она теперь чувствует себя виноватой. Не то чтобы очень — тем более что и не за что — но все же…

И если при этом продолжает дуться — значит, обижен не на шутку.

Необходимо было срочно что-то делать, то есть мириться.

Клодин взяла его под руку, погладила пальцем запястье.

— Пойдем шампанского выпьем?

— Пойдем.

Они подошли к одному из столов. Пока официант разливал в высокие тонкостенные бокалы шампанское, Клодин положила на тарелочку несколько канапе, по привычке стараясь выбирать не слишком калорийные.

Томми по-прежнему молчал — правда, перед тем как сделать первый глоток, приподнял бокал, словно провозглашая тост в ее честь. Клодин благодарно улыбнулась, тоже отпила немного — и едва не поперхнулась, увидев, что к ней решительным шагом направляется та самая женщина, которая днем чуть не сбила ее с ног, пытаясь прорваться в «Тарелку».

По-прежнему вся в черном, с суровым лицом религиозной фанатички, она казалась настолько чуждой окружающей атмосфере праздника, что Клодин стало не по себе.

Томми положил ей на плечо руку.

— Что с тобой?!

— Ничего… сейчас…

Женщина подошла вплотную, спросила:

— Миссис Клаудина? — от нее, под стать облику, ощутимо пахнуло ладаном.

— Да…

— Я вам пришла спасибо за дочку сказать. Бог вам воздаст за доброе дело!

— Какую дочку? — слегка ошалело переспросила Клодин.

— Эффи мою. Эта мерзавка ей личико поранила, а вы помогли — так что она и в финал прошла и, дай Бог, первая будет… — лицо женщины вдруг словно треснуло, выпуская наружу любящую улыбку, — моя красавица, доченька моя. Благослови вас Бог! — она осенила Клодин крестным знамением, развернулась и скрылась в толпе.

Пару секунд Клодин смотрела ей вслед, потом перевела взгляд на Томми, ожидая, что он что-нибудь скажет — но он с непроницаемым лицом молча отправил себе в рот конвертик из салатного листа с крабовым мясом.

Не-ет, ну это уж слишком! Да, правда, она хотела, чтобы он чуть-чуть поревновал — нечего оставлять ее все время одну! — но не до такой же степени!

— Может, пойдем потанцуем? — предложила она.

— Я так, как Каррен, танцевать не умею! — буркнул Томми.

— А я второго такого танца бы и не выдержала, — рассмеялась Клодин, стремясь перевести все в шутку. — Мне сейчас хочется что-нибудь помедленнее и поспокойнее, вот как это, — кивнула на трио, наигрывающее медленный блюз, и кружащиеся рядом с эстрадой пары, в том числе — кстати о «мерзавке» — Ришара, танцующего с Элен.

Томми вздохнул, хмыкнул и… положил руку ей на талию, разворачивая и направляя в сторону эстрады.

Танцевал он действительно средненько. Тем не менее Клодин любила танцевать с ним, двигаться под музыку, чувствуя рядом его тепло, а на спине его сильную руку. В эти минуты, особенно если закрыть глаза, казалось, что она становится легкой, почти невесомой, и защищенной от всего плохого, что есть в этом мире.

— Так что это была за тетка? — спросил Томми через минуту.

Клодин открыла глаза.

— Сегодня днем две девчонки подрались из-за купальника, одна другой щеку поцарапала. А я их разняла и замазала царапину жидким пластырем. Так вот это ее мать была.

— Я, честно говоря, в первый момент подумал, что она какая-то… словом, не в себе.

— Я тоже, — подтвердила Клодин — и не выдержала, вместо всяких экивоков сказала в упор: — Слушай, ну чего ты ревнуешь?! Ты же знаешь, что мы с Ришаром… — она помотала головой.

— А как я могу не ревновать, — произнося эту привычную фразу, Томми наконец улыбнулся, — если ты такая возмутительно красивая, что… — он замолк на полуфразе, лишь глаза искрились весельем.

— Что — что? — переспросила Клодин.

— Не скажу!

— А все-таки?

Он пожал плечами, словно говоря «Ну, сама напросилась!», и принялся в подробностях нашептывать ей, чем он хотел бы с ней сейчас заняться. Через полминуты Клодин почувствовала, как к щекам приливает кровь, еще через минуту жар поселился и в животе.

— Может, смоемся пораньше? — поймав ее настрой, прищурился Томми. Если бы обстановка была менее официальной, а он сам — не в мундире, это предложение наверняка бы сопровождалось поцелуем в шею.

— Нет, нельзя. Скоро мэр приедет, будет речь говорить и все такое. Но… — сам собой всплыл в памяти диванчик в комнате, где девушки примеряли туфли. — Помнится, ты как-то хвастался, будто запросто можешь открыть любой замок?

— Ну, не любой, но…

Когда спустя полчаса они вернулись в зал, выяснилось, что мэр все еще не появился; ждали его с минуты на минуту.

Их маленькая эскапада обошлась без приключений, лишь под конец, когда они с Томми шли по кольцевому коридору обратно к лестнице, откуда-то сзади раздался женский голос — короткая невнятная реплика, металлический скрежет… и все затихло. Клодин обернулась — в обозримом пространстве коридора никого видно не было.

Похоже, их отсутствия никто и не заметил, только провальсировавший мимо Ришар (на сей раз его партнершей была Розанна), поймав взгляд Клодин, приподнял бровь и весело подмигнул. Догадался, шельмец!

Интересно, как? Она же ничуть не растрепана, и макияж поправила!

Мэр приехал еще через четверть часа. Говорил долго и нудно — из вежливости приходилось хлопать; поздравлял финалисток, выражал надежду, что в следующую субботу победит достойнейшая. Когда после него на сцене появилась миз Кроссвел, Клодин решила, что с нее довольно — тихонько оттянула Томми назад, к столу, и они под аккомпанимент голоса чиновницы выпили по коктейлю.

В гостиницу они приехали далеко за полночь.

— Завтра воскресенье, буду спать, спать, спа-ать! — сказал, вылезая из машины, Томми. — За всю неделю отосплюсь, аж часов до десяти!

— Я тоже, — поддержала Клодин.

Разбудило ее бодрое бренчание мобильника. Мельком взглянув на часы — всего восемь, какого черта?! — она взяла его и, поднеся к уху, нажала кнопку.

— Алло?

— Привет! — голос Ришара она узнала сразу и недовольно взвыла:

— Ну чего ты в такую рань трезвонишь! Я еще сплю!

— Извини, что я тебя разбудил, но мне позволили сделать всего один звонок.

— Что? — все еще не до конца проснувшись, переспросила Клодин.

— Я в полиции. Полчаса назад меня арестовали по подозрению в убийстве.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «Пусть передо мной хоть десять свидетелей выстроят — я все равно никогда не поверю, что Ришар способен ударить женщину!..»

— Ты что, шутишь?! — вырвалось у нее.

— Клодин, слушай меня внимательно, — перебил Ришар, — позвони моему отцу… только аккуратнее, ладно? Скажи, что мне нужен адвокат. Сейчас я нахожусь в полицейском участке Данвуда. — На заднем плане послышался мужской голос, и он ответил в сторону: — Да, я уже заканчиваю. Клодин?

— Да.

— Сделай это, пожалуйста, как можно быстрее.

— Хорошо, я все поняла, все сделаю, — вспомнила самое главное, что знала про американскую систему правосудия, и выпалила — скорее, пока не разъединили! — Пока адвокат не приехал, не отвечай ни на какие вопросы! Ришар, ты меня слышишь? Ришар!

Ответом ей была тишина.

Клодин медленно положила на тумбочку телефон и оглянулась на Томми — он встревоженно смотрел на нее, опершись на локоть; когда их глаза встретились, сдвинул брови и крутнул свободной рукой.

— Ришара арестовали за убийство, — ответила она на безмолвный вопрос.

— Что за бред?!

Клодин покивала — да, конечно, бред! — вслух же сказала:

— Он просил позвонить отцу, ему нужен адвокат.

Дотянулась до сумки и достала оттуда блокнот, который называла дневником и записывала в него какие-то пришедшие в голову мысли, события дня, если таковые заслуживали внимания, и адреса и телефоны не первоочередной важности. Туда же она в свое время записала и телефон Каррена-старшего, собиралась перенести в записную книжку — и забыла.

Перед тем, как набрать номер, посидела еще с полминуты, мысленно готовясь к разговору. Она, одна из немногих, знала, что значит предостережение Ришара «только аккуратнее!» — у его отца в последнее время были проблемы с сердцем, он собирался ложиться на операцию, но скрывал это от всех, кроме близких друзей.

Наконец набрала номер. Отозвался Каррен-старший почти сразу:

— Алло… сынок?

— Здравствуйте, мсье Каррен. Это Клодин говорит.

— Здравствуйте, Клодин, рад вас слышать! — в первый момент он действительно обрадовался, но тут же в голосе прорезалась тревога: — Что…

— Мсье Каррен, я звоню по просьбе Ришара! — перебила она — сразу, чтобы ни на миг не подумал о самом плохом! — Он арестован, ему нужен адвокат. Он сейчас в Данвуде, в полицейском участке.

— Что случилось, в чем его обвиняют?

— В убийстве.

— Но… — голос Каррена растерянно дрогнул, — этого не может быть. Ришар… он не…

— Мсье Каррен, — снова мягко перебила его Клодин, — я давно знаю Ришара и не сомневаюсь, что тут какая-то ошибка. Но ему нужен адвокат, и как можно скорее, — подумала, что ее собеседнику, наверное, требуется время, чтобы придти в себя, и предложила неуверенно: — Может быть, мне этим заняться?

Но Каррен за считанные секунды успел собраться и ответил решительно и деловито:

— Нет, Клодин, спасибо. У меня есть в Айдахо нужные связи, — секунду помедлил, словно колебался. — Ришар ночью оставил мне сообщение — сказал, что встретил вас там, на конкурсе. Вы все еще в Айдахо?

— Да, я недалеко от Данвуда, на военной базе, так что если что-то нужно…

— Возможно, понадобится. Я буду держать вас в курсе. И, Клодин…

— Да?

— Еще раз — спасибо вам.

Следующий раз телефон зазвонил через час.

Клодин встала, умылась, попыталась сделать завтрак, но все валилось из рук, так что в конце концов Томми, обняв за плечи, отвел ее и посадил в кресло; погладил по голове, сказал:

— Не мучайся ты так! Все образуется — разберутся и отпустят.

Она благодарно потерлась щекой об его руку.

Завтрак он приготовил сам: сварил кофе и запек в микроволновке несколько ломтиков ржаного хлеба с сыром.

Клодин выпила кофе и через силу склевала пару тостов — только чтобы его не обижать — и, когда раздался звонок телефона, сломя голову бросилась к тумбочке.

Незнакомый мужской голос спросил по-французски, с сильным акцентом:

— Могу я поговорить с мадемуазель Клодин?

— Да, это я! — ответила она по-английски.

— Меня зовут Захария Смит, — мужчина тоже перешел на английский, — я буду представлять интересы господина Каррена. Через сорок минут я буду в Данвуде. Вы не могли бы тоже подъехать туда?

— Да, конечно!

— В таком случае, встретимся у здания городского суда. Моя машина — вишневый «Рено».

— Хорошо, я выезжаю, — бросив трубку, Клодин лихорадочно помчалась одеваться. Поймала вопросительный взгляд Томми и объяснила на ходу:

— Это адвокат Ришара звонил. Просил меня приехать сейчас в Данвуд.

— Зачем?

— Не знаю. Просил — значит, наверное, надо. Я тебе позвоню.

Когда Клодин выехала на Баклер-плаза, главную площадь Данвуда, где друг напротив друга высились два здания-близнеца — мэрия и городской суд, вишневый минивэн «Рено» с тонированными задними стеклами уже стоял рядом с бутиком «Старое типи[24]».

За рулем сидел шофер в форменной фуражке.

Клодин собственного шофера не имела, поэтому была вынуждена припарковаться на боковой улочке, где бордюр не был выкрашен в желтый цвет[25], пешком вернулась на площадь и побарабанила пальцами в окно задней двери.

Дверь приоткрылась, оттуда высунулся брюнет лет сорока с острым подбородком и глубокими залысинами.

— Мадемуазель Клодин?

— Да.

— Прошу вас! — он распахнул дверь.

Клодин впорхнула в просторный салон — два ряда кресел лицом друг к другу — и присела напротив брюнета.

— Очень приятно. Я Захария Смит, — вежливо улыбнулся он.

— Клодин Конвей, — представилась Клодин и, еле выдержав церемонию рукопожатия, нетерпеливо спросила: — Что с Ришаром?

— Его скоро должны доставить в суд. Я попытаюсь добиться его освобождения под залог… возможно, под домашний арест, — произнося это, адвокат пристально разглядывал ее, но не как мужчина разглядывает женщину, а словно пытаясь оценить по каким-то своим критериям. — Как мне передали, господин Каррен — я имею в виду господина Каррена-старшего — очень высокого мнения о вас и считает, что вы заслуживаете полного доверия.

Хотя интонация была явно вопросительная, отвечать Клодин не стала, лишь пожала плечами — не говорить же «Да, это так».

— Насколько я понял, вы, как давняя подруга господина Каррена-младшего, — продолжал адвокат, — имеете на него определенное влияние.

— Это не совсем так, — мягко возразила она. — Я не подруга Ришара — мы с ним друзья[26], и дружим уже много лет.

Про влияние говорить ничего не стала, но подумала, что когда речь идет о серьезных вопросах, на Ришара едва ли кто-то может повлиять — кроме разве что его отца. Кто-кто, а она хорошо знала, что под личиной беззаботного плейбоя, интересующегося в основном ралли и девушками, скрывается человек с очень сильным и независимым характером.

Телефон зазвонил так неожиданно, что Клодин вздрогнула, только теперь заметив стоявший на столике рядом с креслом Смита компактный телефакс. Адвокат встрепенулся, как боевой конь при звуке трубы, и схватил трубку:

— Да!.. Да… Да, иду!

Взглянул на Клодин:

— Все, его привезли! Боюсь, вам теперь придется поскучать — это займет часа полтора, не меньше, — улыбнулся беглой жесткой улыбкой. — Скрестите за меня пальцы!

Прождать пришлось куда больше полутора часов.

Сначала Клодин просто сидела в минивэне, потом, чтобы скоротать время, вылезла из него и прогулялась по площади. Большинство магазинов оказались закрыты, и на замшевую детскую курточку в витрине «Старого типи» ей пришлось лишь облизнуться, зато удалось купить в аптеке бутылочку колы и пару детективных покетов; с ними она и вернулась в машину.

Прихлебывая колу, начала читать — оказалось, что это «крутой» детектив про неуязвимого героя, в одиночку сражающегося с целой бандой злодеев. Написан он был динамично и с юмором, так что она невольно увлеклась и опомнилась лишь услышав раздавшийся из встроенного в потолок динамика хриплый голос:

— Мисс, они уже идут.

Клодин взглянула в окно. На ступенях здания суда виднелись две фигуры, одна пониже, другая повыше — Ришар! Они быстро спускались, по тротуару наперехват им бежали трое человек, один из них придерживал на плече видеокамеру.

На последних ступеньках лестницы Смит с Ришаром разделились — адвокат развернулся навстречу репортерам, Ришар же быстрым ходом устремился через площадь к машине. Клодин открыла ему навстречу дверь — он рывком влез внутрь и рухнул на соседнее сидение.

Обернулся к ней, взял за руку и вымученно, одними губами, улыбнулся:

— Привет! Спасибо, что пришла!

Чувствовалось, что слова даются ему с трудом, да и вообще выглядел он плохо. И дело даже не в том, что был растрепан и небрит; Клодин видела его всяким — усталым, больным и избитым, но никогда — таким подавленным.

— Как ты? — спросила она сочувственно.

Ришар помотал головой.

— Не спрашивай. Все это было настолько мерзко… Они кружили вокруг меня, как волки, орали в три глотки, угрожали — требовали, чтобы я сознался. Совали мне фотографии ее разбитого лица…

Так его что — обвиняют в убийстве женщины? И это Ришара, человека, у которого рыцарское отношение к женщинам просто в крови? Бред, совершеннейший бред!

Спросить Клодин ничего не успела — дверь распахнулась, и появился Смит. Влезая, окинул их взглядом; нажал кнопку переговорного устройства:

— Эдди, в «Хэпмптон-Инн».

Машина тронулась с места еще до того, как он договорил.

— Почему вы не дали мне сказать, что я невиновен?! — угрюмо спросил Ришар.

— Потому что сейчас это было ни к чему, — устраиваясь поудобнее на сидении, ответил адвокат. — Я лучше вас знаю процедуру. У вас еще будет возможность заявить о своей невиновности, но сейчас речь шла только о том, чтобы побыстрее вытащить вас из камеры.

— Да, под домашний арест…

— Скажите спасибо, что хоть так. Обвинение более чем серьезное, обычно в таких случаях об освобождении под залог речи вообще не идет.

Дальше они ехали молча. Ришар по-прежнему сжимал в ладони кулак Клодин, и она чувствовала, что его мышцы словно сведены судорогой.

До отеля «Хэмптон-Инн», четырехэтажного здания из красноватого камня на окраине Данвуда, они добрались минут за десять. Стоявший за конторкой клерк уставился на Ришара как на привидение.

Едва войдя в номер, Ришар принялся судорожно раздеваться — ощущение было такое, что одежда жжет ему тело. Скинул прямо на пол пиджак, на ходу сошвырнул с ног туфли и, расстегивая рубашку, устремился в ванную. Через пару секунд из приоткрытой двери донеслось:

— Клодин, дай мне из шкафа джинсы и футболку какую-нибудь. И скажи горничной, чтобы унесла все это к чертовой матери! — из приоткрытой двери вылетели скомканные брюки и рубашка.

Вышел он из ванной лишь минут через сорок. В джинсах и футболке, гладко выбритый, с мокрыми, зачесанными назад волосами, он выглядел моложе своих лет. Но это был уже прежний Ришар — уверенный в себе, чуть ли не авторитарный, без малейших следов нервозности.

Он одобрительно кивнул, увидев заказанный Клодин на всякий случай завтрак, пожаловался в пространство:

— Они меня пичкали жутким суррогатным кофе, до сих пор во рту кислый вкус стоит.

— Отвратительный кофе в полицейских участках — своего рода традиция, — усмехнулся из кресла Смит.

Ришар сел за стол и пододвинул к себе яичницу, махнул рукой.

— Присоединяйтесь! Что я, один буду есть?

Адвокат не чинясь перебрался за стол, налил себе кофе и принялся одну за другой поглощать датские слойки с марципаном. Клодин тоже налила кофе себе и — полумашинально, как если бы это был Томми — Ришару, он поблагодарил кивком.

Ел он быстро и сосредоточенно, покончив с яичницей, придвинул к себе блинчики с апельсином. Клодин и раньше знала, что в ситуации, когда у нее кусок бы в горло не полез, Ришар наоборот, ест больше обычного. Сама она ограничилась одной маленькой слоечкой — конечно, тоже калории, но уж очень эта слоечка вкусно смотрелась.

Выпив вторую чашку кофе, Ришар вытер рот салфеткой и взглянул на Смита:

— Итак?

— Господин Каррен, прежде всего я бы хотел извиниться перед миссис Конвей, — отозвался тот, — но мне кажется, что дальнейший наш разговор должен проходить наедине. Я пригласил ее, думая, что вам нужна моральная поддержка — не знал, в каком состоянии вы будете…

Клодин, не дожидаясь дальнейших слов, встала.

— Я пойду. Позвоню вечером.

— Погоди! — Ришар перехватил ее за руку и притянул к себе, обернулся к адвокату. — Я понимаю, что вы имеете в виду — право адвоката не разглашать сведения, полученные от клиента, не распространяется на других лиц, и Клодин могут заставить свидетельствовать против меня, — Смит кивнул, подтверждая. — Но мне не в чем сознаваться, я никого не убивал… В общем, я хотел бы, чтобы она осталась, — взглянул на нее снизу вверх, — если у тебя, конечно, есть время.

— Если вы на этом настаиваете… — пожав плечами, протянул Смит. — Извините, мне нужно помыть руки, — встал и прошел в ванную.

Ришар, не отпуская руки Клодин, повернул голову и уткнулся виском ей в бок, пробормотал:

— Видишь…

Она ласково поерошила ему волосы.

Щелкнула задвижка ванной, и они отпрянули друг от друга, как застигнутые за поцелуем школьники. Смит вышел, потирая руки, спросил:

— Ну что — начнем?

— Да, — кивнул Ришар, перебираясь на диван. Клодин устроилась в кресле рядом с ним, Смит сел напротив, сказал:

— Прежде всего я хотел бы пройтись по основным этапам дела, — взял с журнального столика папку и раскрыл. — Вас обвиняют в том, что вчера, примерно в полночь, вы убили Элен Карсак…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «В большинстве мужчин до седых волос остается что-то мальчишеское, детское — может быть, за это мы, женщины, так их и любим…»

— Элен?! — ошеломленно переспросила Клодин: одно дело слышать такое про какую-то абстрактную девушку и совсем другое — про ту, с которой она только вчера разговаривала!

— Вы знакомы? — поинтересовался адвокат.

— Ну… это одна из участниц вчерашнего конкурса красоты. Это ведь о ней идет речь, да?

— Она самая, — мрачно кивнул Ришар и пояснил для Смита: — Клодин тоже была в жюри.

— А помимо конкурса? — спросил тот.

— Да… то есть нет, — поправилась Клодин. Вместо приличествующей случаю скорби ей еле удавалось сдержать истерический смех: должно быть, миз Кроссвел сейчас счастлива — финалисток снова восемь!

— Так да или нет?

— Я приехала в «Тарелку» часа в три — меня Луиза Пейтон попросила присмотреть за девушками, пока они выбирают купальники и обувь. В том числе там и Элен была, мы с ней обменялись парой фраз.

— О чем вы говорили?

— Она поцапалась с другой девушкой из-за купальника. В прямом смысле — то есть расцарапала ей щеку. Я их разняла, пользуясь авторитетом судьи, отобрала у Элен купальник и отдала той девушке. Это все.

— Она пыталась спорить?

— Нет.

— Хорошо, — кивнул адвокат. — Теперь вы, — обернулся к Ришару. — Вы были знакомы с Элен Карсак?

— До конкурса — нет. После конкурса, на фуршете, мы с ней немного потанцевали, потом поднялись на балкон на третьем этаже. Минут через пять я оттуда ушел, я она осталась. Целая и невредимая.

— И с тех пор ее никто живой не видел, — заключил Смит.

— Повторяю, я этого не делал!

— О’кей, давайте теперь вернемся немного назад. Кто кого пригласил на танец?

— Я ее.

— Кто кого пригласил на балкон?

— Она меня. Я даже не знал, что там есть балкон.

— С какой целью она вас туда пригласила?

— Сказала, что ей хочется подышать свежим воздухом, — невесело усмехнулся Ришар.

— Но на самом деле вы восприняли это как… м-мм… — адвокат коротко взглянул на Клодин, — предложение?

— Да. Я же не первый день на свете живу.

— То есть вы поднялись с ней на балкон, чтобы заняться сексом?

— Да, — Ришар пожал плечами. — Она была хорошенькой, вела себя весьма раскованно и… словом, с ней я не чувствовал себя соблазнителем невинной крошки.

— Вы поднялись на балкон, и?..

— И через несколько минут я оттуда ушел.

— Почему?

— Потому что я не люблю чересчур активных женщин — предпочитаю сам проявлять инициативу. А эта Элен… — он едва заметно поморщился, — после пары поцелуев буквально полезла ко мне в штаны.

— То есть вы хотите сказать, что сексуальных отношений с этой женщиной у вас не было?

— Я же говорю — нет.

— И с тех пор, как вы ушли с балкона, вы ее больше не видели?

— Нет.

Допрос длился часа два — адвокат переспрашивал, уточнял и требовал подробностей («Что именно она вам сказала — постарайтесь припомнить. А что вы ей ответили?») Клодин слишком хорошо знала Ришара, чтобы не понимать, каково ему, с его гордостью и самолюбием, терпеливо отвечать, тем более что некоторые из вопросов едва ли можно было назвать деликатными, но внешнее спокойствие не изменило ему ни разу.

Сама Клодин благодаря этим вопросам узнала то, о чем спрашивать Ришара было бы неудобно и бестактно — подробности гибели Элен.

Девушка была задушена, а перед тем избита. Полиция предполагала «преступление на почве страсти» — то есть пыталась доказать, что Элен отказала Ришару в его сексуальных притязаниях и он, разозлившись, решил ее «поучить», но не рассчитал сил.

Именно в этом его сегодня все утро убеждали сознаться — и именно эту версию предстояло теперь опровергнуть адвокату.

— Ну вот, на сегодня, пожалуй, все! — Смит захлопнул папку. — Завтра днем я, скорее всего, подъеду к вам со своим сыщиком. Возможно, к тому времени у меня уже будут новые материалы по делу.

— Хорошо, — кивнул Ришар.

— Если представители прокуратуры захотят с вами поговорить — неважно, вызовут они вас к себе или сами приедут сюда — скажите им, что будете разговаривать только в моем присутствии. Они могут начать давить на вас, скажут, что у них минутное дело — не слушайте, просто сразу звоните мне. Это ясно?

— Да.

— И, думаю, нет нужды объяснять вам, что до моего приезда вы не должны отвечать ни на один их вопрос — даже если они спросят, который час?..

Проводив адвоката, Ришар вернулся в комнату, спросил: — Наверное, ты тоже скоро уйдешь? — прозвучало это на редкость кисло.

— Наверное, — отозвалась Клодин.

— И никакого сочувствия к несчастному страдальцу? Неужели ты не захочешь утешить меня нежными поцелуями и страстными объятиями? — в глазах его блеснула искра прежнего юмора.

— Нет, — с невольно вырвавшимся смешком покачала она головой.

— А если так?… — подняв Клодин из кресла и приобняв, Ришар легонько коснулся губами ее губ, но когда попытался «углубить» поцелуй, она закрутила головой, высвобождаясь.

— Ришар, перестань! Ты же знаешь, на меня это не действует!

— Знаю. Но почему не попытаться еще раз?!

С картинно разочарованным вздохом он отпустил ее, и Клодин плюхнулась в кресло, доставая из сумочки сотовый: если там есть сообщения от Томми — значит, нужно поторопиться, если же нет, то можно позвонить ему, что она вот-вот выезжает, и посидеть здесь еще полчасика — а потом, для оправдания собственной безалаберности, заехать в ресторан и купить что-нибудь вкусненькое.

Сообщения были — целых три. Первое «Клодин, куда ты делась? Позвони мне!», второе, часа полтора назад: «Клодин, я ухожу на барбекю к Моури. Так что если ты меня слышишь — подъезжай прямо туда!» — третье же, судя по звучавшим на заднем плане голосам, он наговорил уже с вечеринки: «Клодин, ну куда ты пропала?! Давай, приезжай скорее!»

— Все, мне нужно бежать, — защелкнув телефон, сказала она.

— Надо — значит надо, — пожал плечами Ришар. — На вот тебе конфетку, — крутнул рукой, и на его ладони появилась конфета в блестящей обертке.

— Я так и не могу понять, как ты это делаешь.

— Волшебство! — он улыбнулся — почти весело и все-таки вымученно. — Завтра приедешь?

— Постараюсь. Скорее всего, да, — подумала: «Что-то я еще хотела у него спросить, когда уйдет Смит… что же это?!» — но мысль эта тут же улетучилась, спугнутая другой, куда более важной: «Три сообщения — это слишком! Нужно бежать бегом!»

К тому времени, как Клодин въехала на базу, уже стемнело. Стоило ей затормозить рядом с домом Фионы, как из калитки высунулся мужчина в шортах и майке.

— Вы к нам, мисс?

— Наверное! — улыбнулась Клодин.

— Это моя, моя! — крикнул откуда-то из темноты Томми, через секунду появился, обнял ее и чмокнул в висок; сказал:

— Ну наконец-то! Знакомьтесь — это Клодин, это Билл, — она пожала руку встретившему ее мужчине, и Томми, все так же обнимая, повел ее за дом.

Звяканье бутылок, гомон и смех Клодин услышала еще на полпути. Именно там, на заднем дворе, кипела жизнь!

На длинном гриле жарились ребрышки и стейки, шашлыки на палочках и ломти окорока, красные перцы и помидоры. Над ними колдовал пожилой мужчина с лопаточкой в одной руке и длинной двузубой вилкой — в другой. Остальные люди — десятка два, не меньше — толпились вокруг, некоторые сидели на крыльце и на расставленных как попало садовых стульях; тут и там виделись знакомые лица учредительниц «Клуба офицерских жен».

— Эй, а я жену привел! — перекрикивая всех, заорал Томми.

С разных сторон послышалось разнобойное «Привет!», «Присоединяйся» и даже (она отчетливо расслышала): «Ух ты! Действительно красотка!»; с крыльца сбежала Фиона, чмокнула ее в щеку и отступила на шаг, разглядывая.

— Какая ты шикарная! Давай я тебе передник дам, чтобы жиром не заляпалась!

— Не надо передник, — улыбнулась Клодин. Конечно, светлый льняной сарафан действительно стоило поберечь, но в машине со вчерашнего дня остались джинсы и свитерок. — Покажи мне лучше, где у тебя можно переодеться.

Когда через пять минут, уже в джинсах, она вышла на задний двор, веселье там продолжалось. Томми отсалютовал ей бутылкой с пивом, подошел и, обхватив за плечи, повел к грилю.

— Пойдем, я тебя сейчас вкусненьким угощу!

— Не говори ей! — отчетливо донеслось откуда-то сбоку.

«Интересно, что они собираются мне подсунуть?» — подумала Клодин, но, поскольку от родного мужа ничего совсем уж гадкого ждать не приходилось — все-таки муж! — приняла из его рук палочку с нанизанным на нее кусочками мяса.

Попробовала — мясо оказалось мягкое и нежное, и на вкус вполне ничего. Чтобы не разочаровывать замерших с выжидательным видом окружающих, спросила:

— А что это?

— Гремучая змея! — мрачно-торжественным голосом сообщил сбоку Билл.

К чести Клодин, она даже не поперхнулась.

— Да? А я думала, крокодил! — откусила с палочки еще кусочек мяса и демонстративно посмаковала. — Похоже очень.

— Гремучка эта к нам на полосу препятствий заползла, — ухмыльнулся молодой афроамериканец с выбритым черепом. — Здоровущая — больше четырех футов. Думала, небось, кого-то тяпнуть — а теперь мы ее ам-ам!

— Это ваш Томми ее прикончил! — азартно добавил Билл. — Ножом! С шести метров — точно в шею!

Томми скромно сиял рядом.

«Ох уж эти мужчины! — про себя рассмеялась Клодин. — Мальчишки!» Как ее муж умеет кидать нож, она знала и раньше, но, чтобы не портить людям удовольствие, промурлыкала:

— Мой геро-ой! — и наградила его нежным поцелуем. Томми в ответ притиснул ее к себе так, что дух захватило; за спиной кто-то зааплодировал.

Следующий кусок мяса она получила уже без подвоха — говядину на ребрышке, а к ней — завернутую в фольгу печеную картофелину весом в добрый фунт.

— Попробуйте — не пожалеете, — объяснил стоявший за грилем мужчина. — Это местная, айдахская, такой больше нигде нет.

Телефон в кармане джинсов запиликал, едва она отошла от гриля — то есть как раз «вовремя»: в одной руке — сочащийся соком кусок мяса, в другой — горячий фольговый шар, положить все это некуда, а Томми пошел за пивом. Зажав картофелину локтем той же руки, которой держала мясо, освободившейся рукой Клодин вытащила телефон, подумала: «Ну, если это Ришар, и по какому-то пустяку — мало ему не будет!»

Но голос в телефоне оказался женский — молодой и неуверенный:

— Миссис Конвей?

— Да!

— Я, наверное, невовремя…

— Ну что вы, Марта! — узнав наконец голос, отозвалась Клодин, елозя локтем, чтобы сдвинуть картофелину на новое место — прежнее напекло уже чуть ли не до ожога.

— Миссис Конвей, вы сказали, что если у меня будут вопросы, я могу вам позвонить…

— Да, я слушаю.

В десятке футов от нее обрисовался Томми с зажатыми в обеих руках бутылками. Клодин сделала страшное лицо и энергично закивала, показывая подбородком на картофелину. Вся эта пантомима означала: «Убери ее! Жжется!!!»

— Я не хотела бы по телефону — возможно, у вас найдется завтра время?.. — неслось из трубки.

Слава богу, ситуацию Томми понял мгновенно — в два шага оказавшись рядом, выхватил из-под ее локтя проклятую картофелину и приложил к обожженному месту холодную бутылку с пивом.

— …рядом с «Тарелкой» есть йогурт-бар — может быть, там?.. — щебетала Марта.

— Да, можно, — Клодин со вздохом облегчения переложила трубку поудобнее, кивнула Томми: «Спасибо!» — Во сколько?

— Как вам удобнее…

— Ну… в одиннадцать.

— Хорошо, значит, в одиннадцать! Спасибо вам большое! — радостно зачастила девушка. — Извините, что побеспокоила!

— До завтра!

— Это что — опять Каррен? — поинтересовался Томми, едва Клодин спрятала телефон. — Как он там? Завтра ты снова к нему пойдешь?

Наметанным слухом она уловила в его дружелюбном тоне нотки ревности — поэтому отвечать начала с конца, последний же вопрос проигнорировала вообще:

— Его днем отпустили под залог и под домашний арест. Настроение у него, сам понимаешь, не слишком хорошее, но держится. А звонил сейчас — нет, это не он, это одна девочка.

— Какая еще девочка?

— С конкурса. Я ее уговариваю попробоваться у нас в агентстве, мне кажется, она подойдет. Помнишь, брюнетка — та, что акробатический этюд показывала? Мы с ней завтра встречаемся, у нее какие-то вопросы ко мне возникли.

Душой Клодин не покривила ничуть, но про себя подумала, что раз уж завтра будет в Данвуде, то, конечно же, заедет и к Ришару — представить страшно, каково ему сейчас одному в четырех стенах!

Объяснение Томми, похоже, удовлетворило.

— Слушай, а чего ты эту картофелину так упорно держала? — ухмыльнулся он. — Могла бы отпустить — ну, упала бы она, ну и что? Зато тебе бы терпеть не пришлось.

— А-аа… знаешь, не догадалась! — она растерянно взглянула на него и хихикнула. — Как-то в голову не пришло.

— Ладно, пойдем ее съедим пополам. Картошка обалденно вкусная, только большая очень, тебе одной тут много. Давай вон там, слева на крыльце пристроимся…

И в этот момент, по ассоциации с его словами, Клодин вдруг вспомнила, что именно она хотела спросить у Ришара!

— Ээ… да, конечно!

Ну и что теперь — ждать до завтра? Или, может, позвонить ему — наверняка он еще не спит! Да, но делать это при Томми по меньшей мере недипломатично…

Решение пришло мгновенно.

Дождавшись, пока Томми поставит на ступеньку бутылки, Клодин сунула ему жареное ребрышко.

— Подержи минутку, я сбегаю руки помою, — показала запачканную мясным соком и жиром руку, — и бумажные тарелочки принесу — не хочу свитер заляпать.

— Будешь долго ходить — я сам твое мясо съем! — шутливо пригрозил он.

Торопливо вбежав в ванную, она выхватила из кармана сотовый. Ришар отозвался через пару звонков; кажется, он все-таки спал — голос, во всяком случае, был сонный.

— Привет, я на минутку, — шепотом сказала Клодин. — Я забыла спросить — а Элен так и нашли на балконе?

— Mon Dieu[27], ты опять об этом! — простонал Ришар; даже по телефону было понятно, что он поморщился. — Нет, ее нашли в коридоре, недалеко от лестницы.

— Левой или правой?

— Правой.

— Спасибо! Пока! — она спрятала телефон. Теперь предстояло побыстрее, пока Томми не заскучал в одиночестве, найти бумажные тарелки.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «Все-таки любовь — великая сила!»

На следующее утро после вечеринки Клодин решила пренебречь пробежкой и подольше поспать. Поэтому, честно встав и позавтракав вместе с мужем (ему — хлопья с молоком и кофе, ей — обезжиренный солоноватый творог с тостом из ржаного хлеба и тоже кофе), после его ухода она поставила будильник на полдесятого и снова залезла под одеяло.

Увы, ее планам не суждено было сбыться: в самый разгар сладкого сна в дверь требовательно забарабанили. Клодин взглянула на часы — без четверти девять, господи, ну какого черта?! — натянула халат и поплелась открывать.

Это оказалась Фиона — взволнованная, с газетой в руке.

— Ты уже слышала?

— О чем?

— Представляешь, одну из девушек с конкурса убили позапрошлой ночью!

— Да, я знаю.

— Тут написано, что полиция предъявила обвинение Ришару Каррену, — возбужденно частила Фиона. — И фотография есть — красивый парень! Он тоже был судьей на конкурсе, так что ты его видела. Непонятно только, почему его отпустили под залог — убийц же не положено отпускать?!

— Погоди, Фи, — перебила Клодин. — Прежде чем ты еще что-нибудь скажешь — послушай меня. Я Ришара знаю уже много лет. Он мой друг. И он не убийца, что бы здесь, — кивнула на газету, — ни писали.

— Но тут сказано, что у полиции есть веские основания…

— Говорить они могут все, что угодно, им же надо как-то объяснить, почему они вместо того, чтобы искать убийцу, привязались к невиновному человеку! — раздраженно огрызнулась Клодин. Вспомнила, что Фиона тут ни при чем, и добавила уже спокойнее: — Все это обвинение — такая же нелепица, как… как если бы речь шла о Томми.

— Но… и что теперь будет?

— Надеюсь, что полиция все же разберется. Но пока, как ты понимаешь, вся эта история меня не слишком радует. Так что давай поговорим о чем-нибудь другом.

— Да, так вот чего я к тебе шла, — с легкостью переключилась Фиона. — У нас девичник намечается. Завтра вечером, у меня дома, мы одни, без мужчин. Тем более что их на базе и не будет. Во всяком случае, твоего и моего. И мужа Тиш тоже. Они завтра с утра в горы, на маневры уезжают — и с концами до пятницы…

«Как «приятно» с утра пораньше узнавать такие вещи от посторонних людей, — подумала Клодин. — Томми, зараза, ни словом об этом не обмолвился — а ведь наверняка знал!»

— …Тиш обещала всем желающим погадать. У нее вроде бабка колдунья какая-то была и научила ее на картах таро гадать. Корди пирожные свои фирменные делает, безе с шоколадным кремом и орехами, — продолжала Фиона. — Дайана — мороженое…

Лишь привычный слух Клодин смог различить пробившиееся сквозь это вдохновенное перечисление брямканье ее мобильника.

— Извини, сейчас! — она метнулась в спальню. Этот номер знали всего несколько человек, по пальцам перечислить можно. Неужели что-то с Даффи?!

Но нервный женский голос, раздавшийся в трубке, на мамин ничуть не походил.

— Привет, Клодин! Ты уже слышала, какой ужас?

— Это ты про Элен? — Луизу она узнала сразу и, хотя никогда не предлагала ей называть себя по имени, но осаживать не стала.

— Да, и про Каррена!

— Ну вы же так и хотели — чтобы было восемь финалисток, — невесело пошутила Клодин.

Но Луизе было явно не до шуток.

— Да, но у меня теперь одного судьи не хватает! — воскликнула она.

Ну разумеется — именно это ее больше всего беспокоит!

— До субботы еще почти целая неделя — может, полиция за это время успеет найти убийцу.

— А ты что, считаешь, что это не он?

— Да конечно нет! — интересно, скольким еще людям ей придется объяснять, что Ришар этого не делал — не мог сделать, просто не мог!

— Может, действительно не он? — с сомнением протянула Луиза. — Ты… это, если что-нибудь новое узнаешь, тут же сообщи мне.

— Ладно, сообщу, — пообещала Клодин, не имея ни малейшего намерения этого делать. — Все, пока!

— Тоже про Каррена спрашивали? — сочувственно поинтересовалась Фиона, когда она вернулась в гостиную.

— Да.

— Так ты придешь?

— Куда? — за всем этим Клодин уже забыла, о чем шла речь.

— На девичник!

— Э-ээ… да, конечно! — все лучше, чем одной в номере сидеть…

— Тогда с тебя бутылка шоколадного ликера. Только выбирай погуще — мы им вместо сиропа будем мороженое поливать! Все, я побежала. Завтра часикам к восьми вечера подходи.

Когда Клодин добралась до йогурт-бара, Марта уже сидела за угловым столиком и, увидев ее, обрадованно заулыбалась.

— Я еще не заказывала — что вам заказать? — спросила она. Видно было, что ей изо всех сил хочется выглядеть взрослой и светской.

— Черный кофе и малиновое парфе.

— Со взбитыми сливками?

— Лучше не искушай! — усмехнулась Клодин. — Знаешь, сколько в них калорий?

Себе Марта заказала замороженный йогурт с орехами и кофе — по примеру Клодин, тоже черный, и, едва официантка отошла от столика, спросила:

— А вы до сих пор на диете? Вы же говорили, что больше не снимаетесь.

— Иногда снимаюсь — бывает, приглашают по старой памяти. Ну и кроме того, я боюсь, что если дам себе слабину, то очень быстро растолстею как бочка.

— Эта какая-то специальная диета? То есть один день одно полагается не есть, другой — другое… — неправильно поняв пристальный взгляд Клодин, девушка смутилась. — Вы извините, может быть, это слишком личный вопрос… но мне действительно хочется знать…

— Все в порядке, — Клодин успокаивающе похлопала ее по руке. — Мы для того и встретились, чтобы ты могла меня обо всем расспросить.

Вопросы Марта задавала неглупые (еще один плюс в ее «копилку»), если чего-то не понимала — переспрашивала. Клодин отвечала честно, не пытаясь скрыть те трудности, которые могли ждать девушку, решившую попробовать себя в модельном бизнесе.

Конечно, у фотомодели куда больше свободного времени, чем у женщины, которая всю неделю с утра до вечера работает в каком-нибудь офисе — но за это приходится платить и диетами, порой очень жесткими, и чувством голода, которое со временем становится ее привычным спутником. Нужно тратить время и деньги, причем немалые, на уход за лицом, телом и волосами: это все — «капитал» фотомодели, который необходимо беречь и холить.

А когда начинается съемка — то иногда приходится часами, раз за разом замирать в одной и той же, порой неудобной, позе или выполнять одно и то же движение. И улыбаться, и никому не показывать, что голова от яркого света уже раскалывается, а под ложечкой сосет и давит, потому что во рту со вчерашнего дня только зубная щетка побывала.

По репликам Марты и ее восхищенно распахнутым глазам Клодин быстро стало ясно, что в крови у девушки бурлит дух приключений и эти тяготы ее не пугают. Она явно всей душой жаждала поехать в Лондон и попытать там счастья — только вот мама ее была не слишком «за» эту поездку и предпочитала «синицу в руке», то есть хотела, чтобы дочь продолжала учебу и со временем стала учительницей младших классов, а не замахивалась на ненадежную профессию фотомодели.

В какой-то момент Марта воскликнула жалобно:

— Если бы это не так далеко было, не в Англии, а где-то поближе, мне было бы куда легче маму уговорить!

— Если у тебя хорошо пойдет дело, то уже через несколько месяцев она сможет приехать к тебе, — ответила Клодин.

Про деньги, необходимые на поездку и на первое время в Лондоне, Марта не сказала ни слова, но и без того было ясно, что они могут стать еще одним камнем преткновения. Стесненное материальное положение, в котором жила семья девушки, выдавали и ее дешевые сандалии, и простенькая, отнюдь не фирменная футболочка с бисером, и видавшая виды сумка.

Разговаривали они больше часа. К концу разговора у Клодин возникло ощущение, что так или иначе Марта сумеет переупрямить и уговорить маму.

Чем дальше тем больше она убеждалась в правильности своего выбора — девушка была очень перспективной. И дело не только во внешности — она совершенно очевидно была готова работать, не покладая рук, ради того, чтобы добиться успеха.

Расставшись с Мартой, Клодин пошла не к «Тарелке», где стояла ее машина, а в противоположную сторону — отсюда до Баклер-плаза было рукой подать, а увиденая в витрине «Старого типи» симпатичная детская курточка (как раз впору Даффи!) не шла из головы:.

На ходу набрала номер Ришара — отозвался он сразу и явно обрадовался.

— Привет! Ты приедешь?

— Да, минут через сорок.

— Постарайся поскорее. Вот-вот должен подъехать Смит со своим сыщиком, я бы хотел, чтобы ты тоже поприсутствовала. Да и вообще… — он не договорил, но Клодин поняла: «Мне невмоготу сидеть тут одному, запертому в четырех стенах!» — И знаешь что — купи по дороге яиц, чеснока и базилика.

— Зачем?

— Когда они уйдут, я тебя таким омлетом угощу, после которого ты бросишь мужа и останешься со мной навеки! — в голосе Ришара послышались прежние шутливые нотки.

— Не мечтай! — рассмеялась Клодин.

— Ну, мечтать никому не запрещено, — усмехнулся он в ответ. — А яйца и базилик ты все-таки купи. Тут совершенно не умеют делать омлет — с утра мне принесли какую-то безвкусную гадость, до сих пор отплеваться не могу.

— Ладно, куплю. Пока!

Увы, «Старое типи» снова оказалось закрыто. На этот раз на двери обнаружилась табличка с расписанием — из него следовало, что магазин работает все дни недели, кроме воскресенья и понедельника. Курточка из золотистой замши по-прежнему висела в витрине, хорошенькая — глаз не отвести!

«Что ж — не повезло, придется приехать еще раз», — со вздохом подумала Клодин, поворачивая обратно.

Теперь она шла медленнее, высматривая магазин, где можно было бы купить яйца и базилик. Но полоса невезения, похоже, продолжалась: улица пестрела магазинами одежды, обуви и сувениров, на глаза попался даже один книжный — не было лишь ничего похожего на зеленную лавку.

Клодин уже решила было спросить у кого-нибудь из прохожих, но тут, заглянув в боковую улочку, увидела там большой супермаркет.

Яйца она обнаружила сразу, чеснок тоже. А вот с базиликом возникла проблема: лежавшие на полке холодильника пучки выглядели вяловатыми, такому перфекционисту, как Ришар, могли и не подойти.

Перебирая их — может, внизу что-то посвежее найдется? — Клодин случайно бросила взгляд в зеркало, служившее холодильнику задней стенкой, и вдруг увидела молоденькую блондинку в светлом платье, которая, стоя за ее спиной, смотрела на нее в упор. Их глаза встретились — в следующий миг девушка резко метнулась в сторону и скрылась за стеллажом с консервами.

Наверное, Клодин и не обратила бы на нее внимания, если бы не это поспешное, чуть ли не паническое бегство, но сейчас в порыве любопытства кинула в тележку первый попавшийся пучок базилика и рысцой понеслась следом. Увы — за стеллажом уже никого не было.

Следующий раз она заметила эту девушку, расплачиваясь у кассы — та стояла перед стендом с газетами. Стояла спиной к залу, так что видно было лишь копну светлых волос да бледно-желтое платье с пышной юбкой, разрисованной цветочным узором, и скрещивающимися на шее узенькими лямочками.

Словно почувствовав на себе чужой взгляд, незнакомка быстро воровато оглянулась — и в ту же секунду ее загородила собой полная дама с тяжело нагруженной тележкой. Но этого короткого мгновения Клодин хватило, чтобы наконец узнать ее — это была Лейси Брикнелл, та самая девушка, с которой Ришар на конкурсе танцевал вальс.

Отойдя от супермаркета на десяток ярдов, Клодин достала из сумочки солнечные очки. Перед тем, как надеть, подержала перед глазами, словно проверяя, не запылились ли они — в темной блестящей поверхности линз, как в зеркале, легко было увидеть все, что творится сзади. Да, так и есть — у выхода из магазина опять мелькнуло светлое платье.

Больше она не оборачивалась, лишь порой поправляла очки, каждый раз убеждаясь, что Лейси по-прежнему держится шагах в десяти сзади.

Чем дальше, тем отчетливее в Клодин зрело желание поговорить с ней. Поэтому, когда до «Тарелки» оставалось совсем немного, она резко развернулась и остановилась, глядя на свою преследовательницу в упор. Та шарахнулась было в сторону, но тут же поняла, что это бесполезно, и медленно, мелкими шажочками начала приближаться. Казалось, какая-то сила, помимо ее воли, словно на веревке тянет ее вперед; вид у девушки был совершенно несчастный.

— Здравствуйте, миссис Клаудина, — подойдя, промямлила она. — Я… прошу прощения, может быть, вы знаете — это правда?

— Миссис Конвей, — автоматически поправила Клодин. — Клаудина — это мой псевдоним. Что — правда?

— Ну, про месье Каррена — будто он… будто его… ну… — она жалко улыбнулась.

— К сожалению, да — его подозревают в убийстве Элен. Но он этого не делал.

— Откуда вы знаете?!

— Любой мало-мальски знающий Ришара человек понимает, что это бред. Он никогда не смог бы ударить женщину, тем более — убить. Если бы мне сказали, что кто-то напал на Элен и Ришар, защищая ее, случайно убил его — я бы еще, может, и поверила. Но чтобы он сам, — Клодин помотала головой, — нет!

— Да, — всхлипнула Лейси. — Это не он… — выразительные серые глаза наполнились слезами.

Еще, чего доброго, расплачется прямо посреди улицы, и кто-нибудь подойдет узнать, в чем дело… Любое вмешательство было бы сейчас крайне нежелательно!

Клодин подхватила ее под руку.

— Лейси, пойдем, не стоит нам тут стоять. У меня машина здесь рядом.

Очутившись в «Хонде», девушка наконец дала себе волю — согнулась вперед, словно в приступе боли, и замотала головой, всхлипывая и причитая:

— Это не он, это точно не он! Он не мог!..

— Конечно, не он! — подтвердила Клодин, трогаясь с места.

— …Он меня взял за руку и сказал: «Мадемуазель, не надо вешать носик — тем более такой хорошенький. Сотрите с глаз слезки — и пойдемте танцевать!» И улыбнулся, — Лейси взглянула на нее и тоже жалобно улыбнулась сквозь слезы, — и мне сразу стало не больно… Это как чудо было, он… он…

— Да, он такой.

— Я не хочу, чтобы его посадили в тюрьму — это будет неправильно, несправедливо!

— Лейси, я очень надеюсь, что скоро истина выяснится…

— Вы не понимаете! — отчаянно выкрикнула девушка и вцепилась Клодин в локоть так, что машина вильнула.

— Осторожнее! Чего я не понимаю?

— Моя мама… она работает в таком месте…

«Мама твоя работает прокурором, — мысленно подтвердила Клодин. — А то, что тебя так расстроило, несомненно связано с Ришаром, и я очень — очень! — надеюсь, что ты мне это сейчас расскажешь.»

— Я случайно услышала вчера один разговор… На месте убийства Элен нашли бантик на резинке!

— Какой бантик?

— Голубой, бумажный! Как на подарки вешают.

Бумажный бантик? И только-то? Возможно, во взгляде Клодин отразилось удивление, потому что Лейси воскликнула еще отчаяннее:

— Вы не отсюда, вы не знаете! Семь… восемь лет назад у нас здесь был серийный убийца… вот он так делал, вешал на шеи девушкам эти голубые бантики… Понимаете, господин Каррен… он же тогда, давно, вообще не был в Айдахо!

— Понятно, — медленно кивнула Клодин.

Вот оно что, вот! Улика, указывающая на настоящего убийцу!

— Но они не включили его в число вещественных доказательств по делу. И никому про него не говорят.

— Как, почему?

— Не знаю. Кажется, там замешана политика… большая политика… — девушка помотала головой. — Только не спрашивайте меня, что это значит — я правда не знаю.

Пару минут они ехали молча. Лейси сидела сжавшись в комочек, вид у нее был по-прежнему несчастный.

Клодин не выдержала — дотянулась и потрепала ее по руке.

— Лейси, не огорчайся. Ты все сделала правильно — нельзя в угоду какой бы то ни было политике скрывать улики и сажать невиновного неловка в тюрьму.

— Мама говорит, что я идеалистка, — девушка шмыгнула носом, — и что если я хочу стать юристом, то должна, когда надо, уметь идти на компромисс. Только это же уже не компромисс получается, а просто подлость! А я считаю, что юрист прежде всего должен служить справедливости.

— Честно говоря, я тоже так думаю. Так что, выходит, мы с тобой обе идеалистки, — усмехнулась Клодин; повторила: — Ты все сделала правильно. И ты очень помогла Ришару.

Заметив на приборной панели пачку «Клинекса», Лейси вытащила пару платков, вытерла глаза и нос и спросила:

— Вы передадите адвокату господина Каррена то, что я вам рассказала?

— Да, обязательно.

— Только не говорите никому, что это я.

— Не скажу. А если Ришар спросит — ему можно?

Девушка молча покивала.

Найдя подходящее место, Клодин развернула машину. Этот маневр заставил Лейси удивленно оглядеться.

— А куда мы едем?

— Просто куда попало — я не хотела оставаться на стоянке и привлекать к нам внимание. Сейчас возвращаемся обратно в город.

— Вы меня в промзоне высадите. Я там до автобуса дойду. А то, если кто-нибудь узнает, что я с вами разговаривала…

— Ну и что тут страшного? — Клодин ободряюще улыбнулась. — Если кто-то спросит, скажи, что ты… м-мм… расспрашивала меня насчет работы фотомодели. И я, если меня спросят, буду говорить то же самое. Еще можешь сказать, что ты посоветовала мне зайти в «Старое типи» — там всякие вещи из замши продаются…

— Нет, ну зачем же в «Старое типи»! — чуть ли не обиженно возразила девушка. — Это для туристов магазин, там все очень дорого. Мы обычно ездим в магазин в резервации — там и выбор больше, и дешевле чуть ли не вдвое.

— Хорошо, пусть будет магазин в резервации, — согласилась Клодин.

На некоторое время в машине воцарилось молчание, пока Лейси не прервала его, сказав нерешительно:

— А можно я еще спрошу?..

— Что?

— Вы с ним… с господином Карреном правда когда-то были помолвлены?

— Нет, это все журналисты выдумали. Я когда с ним познакомилась, уже была помолвлена со своим будущим мужем. А с Ришаром мы просто друзья.

— Вы его сегодня увидите?

— Думаю, что да.

— Передайте ему, пожалуйста, что я ни на минуту… ни на секунду не поверила, что он убийца. Пожалуйста!

— Хорошо, передам, — кивнула Клодин.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «Очень неприятно чувствовать себя единственной дурой среди умных — когда все вокруг что-то знают, а ты нет…»

В «Хэмптон-инне» Клодин ждал неприятный сюрприз. Едва она свернула в коридор, ведущий к номеру Ришара, как внушительных размеров охранник, встав со стула, преградил ей путь.

— Сюда нельзя, мисс!

— Что значит — нельзя?

— Нельзя!

«К нему что, опять полиция нагрянула?» — подумала Клодин, поспешно доставая мобильник.

Но Ришар отозвался нормально, без напряжения в голосе:

— Ну куда ты запропастилась?

— Я здесь, но меня к тебе не пускают! — обиженно ответила она.

— Ах, да!

Через секунду дверь номера распахнулась, и он появился на пороге.

— Привет! — взглянул на охранника: — Реймонд, Клодин пропускай ко мне в любое время.

— Ясно, — пробасил тот, давая ей пройти.

— Репортеры замучили, — пожаловался Ришар, впуская Клодин в номер.

— Вот! — она вручила ему пакет с продуктами. — Все как ты просил.

— Проходи! — кивнул он в сторону гостиной. — Они уже здесь, — понес пакет на кухню — в отличие от «люкса» в Форт-Лори, в его апартаментах было и такое благо цивилизации, как кухня с электрической плитой.

При появлении Клодин оба сидевших в креслах у журнального столика мужчин встали — Захария Смит и пожилой человек с морщинистым лицом и седоватыми усиками.

— Миссис Конвей… мистер Дженкинс, — познакомил их адвокат.

— Проходи, садись, — появившийся в комнате Ришар, подавая пример, присел на диван. — Может, кофе?

— Не стоит, потом.

Выпить кофе Клодин и в самом деле была бы не прочь, но ей не хотелось мешать разговору. Поэтому она скромно пристроилась в уголке дивана.

— Ну что, продолжим? — Ришар откинулся на спинку и вытянул ноги.

— Итак, припомните, пожалуйста, подробнее, где… — начал было адвокат.

— Представляешь, тут почти шекспировская история, — Ришар с усмешкой обернулся к Клодин, — они нашли мой платок!

— Господин Каррен, смешного здесь мало — ситуация более чем серьезная! — заметил Смит.

— Все, все, больше не буду! Но должен же я ввести Клодин в курс дела!

— А где его нашли? — спросила Клодин.

— Им был, как кляпом, заткнут рот жертвы, — объяснил Дженкинс. — И сейчас господин Каррен должен вспомнить, каким образом платок мог попасть в руки убийцы.

— Я вышел с балкона, — начал Ришар, — достал платок и вытер рот — у нее была очень противная помада, с каким-то жирным привкусом. А потом… кажется, выкинул его куда-то. Во всяком случае, в карман обратно я его не совал — подумал, что испачкаю помадой подкладку.

— Попытайтесь припомнить точнее…

Клодин тем временем незаметно, из-под ресниц, наблюдала за Дженкинсом. Если бы ее попросили его описать, описание изобиловало бы приставкой «не»: немолодой, некрасивый, неприметный, невысокий — и все же сыщик определенно вызывал у нее симпатию. Уж больно у него были умные и цепкие глаза, и слушал он внимательно.

Закончив с платком — кое-как Ришару удалось вспомнить, что он бросил его в коридоре — Смит и Дженкинс начали новую серию вопросов, на сей раз касающуюся субботы: что именно Ришар делал в тот день, с кем встречался и разговаривал. Как Клодин поняла, целью этого было доказать, что он до фуршета нигде не пересекался и не общался с Элен.

То, что она сама собиралась сообщить адвокату, в том числе и сведения, полученные от Лейси, она решила придержать на потом, а пока послушать, что нового известно ему.

Как выяснилось — ничего, не считая пресловутого платка, подобрать который мог любой человек.

Поэтому не прошло и часа, как Смит изрек свое сакраментальное:

— Ну, думаю, что на сегодня все. Дженкинс? — сыщик покачал головой.

Адвокат хотел было встать, но Клодин остановила его:

— Извините… Я тоже кое-что хочу сказать… точнее, рассказать.

— Да? — он снова откинулся на спинку кресла.

— Дело в том, что в ту ночь я тоже была на третьем этаже.

Известие это, вопреки ее ожиданиям, не произвело на адвоката особого впечатления.

— Вот как? — отозвался он.

— Да, мы с мужем… в общем, мы решили подышать свежим воздухом, — Клодин скромно потупилась, хотя про себя хихикнула.

— Тоже на балконе? — невозмутимо спросил Смит.

— Нет, в одной из комнат. Но суть не в этом. Мы вышли оттуда примерно в четверть первого, пошли к лестнице, и тут я услышала позади, вдалеке женский голос. Обернулась — в коридоре никого не было, но он идет по дуге, и видно всего ярдов на пятнадцать.

— Что именно вы услышали?

— Я не разобрала слов. Короткая реплика, какой-то металлический скрежет — и все. Но это не могли быть Элен с Ришаром, потому что когда мы спустились вниз, он уже был там и танцевал с Розанной Паркер.

— Вот как?

В голосе адвоката по-прежнему не чувствовалось особого интереса. Возможно, он решил, что всю эту историю она выдумала, чтобы обеспечить Ришару алиби. Зато Дженкинс явно заинтересовался:

— А тот скрежет, о котором вы упомянули — это не могла быть сдвинутая с места стойка?

— Какая еще стойка?

— Вход на третий этаж был загорожен металлическими стойками с натянутой между ними лентой, — пояснил сыщик.

— А, ну да! — вспомнила Клодин. Им с Томми тоже пришлось пролезать под лентой. — Да, стойка вполне могла быть.

— Миссис Конвей, давайте поточнее определимся с местом. Из вестибюля наверх идут две лестницы. На третьем этаже они обе выходят в кольцевой коридор, — Клодин кивнула, подтверждая. — То есть если подняться по правой лестнице и пройти по коридору, то, спустившись по левой лестнице, можно снова оказаться в вестибюле.

— Совершенно верно.

— Где вы находились, когда услышали эти звуки?

— Мы вышли из комнаты… кажется, пятой от левой лестницы, повернули направо, сделали пару шагов и… я даже вздрогнула, так неожиданно это прозвучало.

— А голос — вы могли бы его опознать?

— Едва ли.

— Но хотя бы интонацию — крик боли, испуга…

— Нет, это был вообще не крик. Просто три-четыре слова, произнесенные женским голосом.

Дженкинс вопросительно обернулся к Смиту. Тот сидел с индифферентным видом, поверх застывшей на лице вежливой маски, казалось, было написано: «Хочешь спрашивать — валяй, я в этом участия не принимаю.»

Последовал короткий обмен взглядами, и адвокат любезно улыбнулся:

— Спасибо, миссис Конвей. Если у вас все…

— Не совсем, — перебила Клодин не менее любезно, ничем не выдавая кипевшего внутри возмущения: какого черта он ей не верит?! — Вам что-нибудь говорит словосочетание «голубой подарочный бантик»?

О, вот это действительно произвело впечатление — не хуже разорвавшейся петарды. Смит лишь резко дернул головой, зато Дженкинс вскинулся и подался вперед.

— Что-что?

— Голубой бумажный бантик, — повторила она.

— Да, но… — начал адвокат.

— Подожди, Зак! — перебил Дженкинс и нетерпеливо обернулся к Клодин. — Его что, нашли на теле?

— Нет, рядом.

— Но в материалах по делу об этом нет ни слова! — он бросил взгляд на лежавшую на журнальном столике папку.

— Да, его не включили в число вещественных доказательств.

— Но почему, во имя Господа?! — воскликнул Смит.

— Как я поняла, там замешана политика… большая политика… — повторила Клодин слова Лейси.

До сих пор Ришар лишь удивленно переводил глаза с нее на Дженкинса и обратно — похоже, как и сама Клодин часом раньше, был не в силах понять, почему обычный бумажный бантик вызвал такую бурю эмоций. Но, как ни странно, именно это, столь туманное сообщение заставило их со Смитом после секундного замешательства понимающе переглянуться.

— Так вот оно что-о! — протянул Ришар.

— Да, — медленно кивнул адвокат. — Да, это многое объясняет. В том числе и ваш поспешный арест, и слабые улики — ведь выиграть процесс для них не главная цель.

— До ноября месяца три — как раз…

— И газета сюда отлично вписывается, — добавил Дженкинс.

Клодин переводила взгляд с одного мужчины на другого, делая вид, что понимает, о чем они говорят. Показывать свою неосведомленность ей не хотелось, поэтому она решила, что спросит Ришара, о чем шла речь, потом, когда они останутся вдвоем.

— Миссис Конвей, насколько достоверны эти сведения? — адвокат наконец вспомнил и о ней.

— Мне так сказали. Больше я ничего не могу добавить.

— Кто сказал?!

Клодин с извиняющейся улыбкой покачала головой.

— Мистер Смит, извините, но на этот вопрос я вам ответить не могу. Человек, который мне все это рассказал, просил не выдавать его инкогнито.

Ришар рассмеялся так неожиданно, что они оба оглянулись.

— Ох, Смит! Помните, вы мне еще выговаривали, что присутствие Клодин при нашем разговоре неуместно, нарушает принцип конфиденциальности и так далее?!

Клодин покосилась на адвоката, в его ответном взгляде не было и толики смущения — лишь невозмутимая вежливость.

— Ну и где бы мы сейчас без нее были?! — продолжал Ришар. — Я ведь вам говорил, что у нее светлая голова и острый ум. — Перекатился на диване, чтобы дотянуться до нее, взял за руку и поцеловал тыльную сторону запястья. — Благодаря Клодин мы теперь по крайней мере знаем, в каком направлении нужно действовать.

— Пожалуй, да, — кивнул Смит, но все же не удержался — добавил скептически: — Если, конечно, мы не идем по ложному следу.

— Но мне-то ты можешь сказать, откуда у тебя эти сведения? — спросил Ришар, едва они остались одни. — Кого тебе понадобилось ради них прикончить?

Клодин на миг опешила, лишь потом поняв, что это шутка.

— Помнишь девушку, с которой ты танцевал на конкурсе? Ей еще партнер неудачный попался?

— Эту миленькую сероглазку? Помню, конечно!

— Я тогда тебе говорила, что ее мать — здешний прокурор…

— И что — ты ей позвонила и все это у нее выспросила?

— Не-а! — помотала головой Клодин. — Все наоборот — мы случайно встретились в городе, и она сама, первая ко мне подошла. Начала что-то говорить, я почувствовала, что она сейчас расплачется, и увела ее в машину. Там она все это мне и выложила — и про бантик, и про политику, и про то, что тебя хотят подставить. Оказывается, она ненароком услышала разговор матери, касающийся тебя, и мучалась, не знала, что делать.

— Бедная девочка…

— И еще она просила тебе передать, что с самого начала ни на секунду не верила, что ты убийца.

— Правда? — Ришар улыбнулся так, словно был растроган чуть ли не до слез.

— Только ты никому про нее не говори — она очень милая девочка, и я не хочу ее подвести.

— За кого ты меня принимаешь?!

— За человека, который обещал мне кофе и до сих пор не дал.

— Я тебе еще омлет обещал, какого ты никогда не пробовала! — встрепенулся Ришар. — Пойдем на кухню — я буду его готовить, а ты меня за это развлекать!

Взял Клодин за руку и подтолкнул в сторону кухни.

— А вообще ты чудо. Кстати, скажи мне, пожалуйста, чего они так всполошились из-за этого бантика?

— Баш на баш — а ты мне наконец объяснишь, что значат слова «большая политика»!

Крохотная кухонька была явно не предназначена для присутствия двоих человек; Клодин пришлось пристроиться в углу на металлической круглой табуретке — стильной, но крайне неудобной: даже ее не слишком объемистая задница на ней помещалась с трудом.

— Ну так что там с бантиком? — спросил Ришар, выставляя на рабочий стол три миски. (Зачем столько? Лично она бы обошлась одной!)

— Лейси сказала, что такие бантики оставлял на своих жертвах орудовавший лет восемь назад в этих краях серийный убийца.

— И чем дело кончилось — его арестовали?

— Понятия не имею, я про него никогда раньше не слышала. Завтра с утра схожу в библиотеку, посмотрю местные газеты, тогда буду что-то знать. Давай теперь ты — про политику, — потребовала Клодин.

— Имеются в виду выборы губернатора, которые состоятся в ноябре. Основные кандидаты — нынешний губернатор Страйкер и бывший заместитель прокурора штата Френк Гауэр. Сейчас, согласно опросам общественного мнения, у Страйкера имеется небольшой перевес, но он может легко сойти на нет, если станет известно, что человек, неоднократно гостивший в его доме, сын одного из спонсоров его избирательной кампании — убийца.

Слушая его, Клодин одновременно пыталась, вытянув шею, заглянуть ему за спину — что он там такое интересное делает?! Пока удалось подглядеть лишь, что в одной миске лежит мелко нарезанный базилик, в другой — яичные желтки, а в третьей — белки.

— То есть очень похоже, что мой арест — это на самом деле атака на губернатора, — продолжал Ришар. — Потому что обычно персону моего ранга, — прозвучало это очень мило и естественно, — не арестовывают без достаточных оснований, и уж тем более не ведут по вестибюлю отеля в наручниках — смотрите, вот он, преступник! Создается впечатление, что прокуратуре дано негласное указание во что бы то ни стало выставить меня виновным в глазах общественности. И статья эта в газете сюда отлично вписывается…

Заслушавшись его, Клодин забыла, что надо подсматривать, и опомнилась лишь услышав шкворчание вылитой на сковородку омлетной массы.

— А ты что — белки отдельно от желтков взбивал? — осмелилась спросить она.

— Естественно! — кивнул Ришар. — И вилкой — только вилкой, никакого миксера! Так вот, слушай — ты ее, кстати, читала?

— Нет…

— Губернатора там поминают раза три, не меньше. И фотографию моего отца с ним откуда-то выкопали.

— Ну, и что теперь будет?

— Вечером поговорю с папой. Думаю, что Страйкеру тоже не помешает обо всем этом знать.

Больше Клодин подсматривать за действиями Ришара не пыталась, все равно такой подвиг — взбивать белки отдельно от желтков, притом вилкой — это не для нее.

Вскоре наступил торжественный момент: сложенный вдвое и разрезанный пополам омлет был выложен на подогретые и натертые долькой чеснока тарелки. При этом Ришар сетовал, что сковорода не та — для настоящего омлета нужна чугунная, и сыр он бы предпочел французский, Грюйер-де-Комт, а не швейцарский Эмменталь — лучшее из того, что нашлось на кухне отеля.

У Клодин создалось впечатление, что на самом деле он плодами своего труда очень доволен, а все эти жалобы — лишь попытка набиться на комплимент. Поэтому, попробовав первый кусочек, она восхищенно воздела к потолку глаза.

— Ну как — вкусно? — нетерпеливо спросил Ришар.

— Потрясающе! — не покривив душой, подтвердила Клодин — и не удержалась, хихикнула: — Но Томми я все равно не брошу, не надейся.

— А я-то старался! — ухмыльнулся он.

Когда Клодин вернулась в Форт-Лори, Томми, как ни странно, был уже дома — если можно этим словом назвать номер отеля. Она думала, что он спросит, где она была, но он сказал лишь:

— А я тебя уже жду! Хотел заказать что-нибудь на ужин — но подумал, может, ты что-то привезешь.

— Увы, нет, — развела руками Клодин. На самом деле она действительно хотела по дороге купить что-нибудь, но засиделась у Ришара, а потом, взглянув на часы, заторопилась и забыла.

Он подошел, поцеловал. Клодин боялась, что он почувствует запах вина — у Ришара нашлась бутылка «Мари-Сесиль»[28], и они за разговором незаметно ее прикончили — но Томми не сказал об этом ни слова.

— А чего ты сегодня так рано? — спросила она; хотела пристроиться щекой у него на плече, но вовремя вспомнила, что еще с утра на него сердится.

— Мы завтра уезжаем — на те самые маневры, о которых я тебе говорил.

— Да, я знаю, мне Фиона уже сказала.

Сухости в ее голосе Томми предпочел не заметить. Притянул к себе, сказал, глядя сверху вниз:

— Плюнь ты хоть раз на свою диету — давай закажем сейчас что-нибудь повкуснее и бутылочку вина?

— Давай, — вздохнула Клодин. Говорить, что спиртного ей на сегодня уже хватит, она сочла недипломатичным — решила, что просто будет пить поменьше.

— Если б ты только знала, как мне этого всего будет не хватать… — продолжал Томми.

— Чего — этого?

— Ну… этого, — он обнял ее еще крепче. — Запаха твоих волос… твоих колючих взглядов, когда ты сердишься… твоих хрупких плечиков — иногда кажется, что чуть сильнее обниму, и что-то может поломаться…

— Чего это ты чуть ли не стихами заговорил?

— А может, я тебя соблазнить хочу? — заговорщицким полушепотом спросил он.

— Ну, попробуй! — рассмеялась Клодин и поняла, что ей больше не хочется на него сердиться.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «Шопинг — одно из самых больших удовольствий в жизни. Мужчинам этого, увы, не понять — что ж, их можно только пожалеть!»

Хотя с утра на улице было противно и пасмурно, встать все же пришлось: проводить мужа на маневры — долг любой хорошей жены.

Прощание продлилось недолго и обошлось без излишних сентиментов: Томми с отсутствующим видом пил кофе — видно было, что мыслями он уже там, на маневрах; услышав в окно бибиканье машины, встал, чмокнул Клодин в уголок рта, сказал: «Ну все, пока!» и вышел. Звонить не обещал — сказал, что постарается, но в горах они по большей части будут вне зоны приема.

Как ни велико было искушение после его ухода вновь забраться под одеяло, Клодин мужественно преодолела его: два дня подряд без пробежки — это безобразие и разгильдяйство. Подумала, правда, что лучше бы она отменила пробежку вчера, а не сегодня — вчера по солнышку пробежаться было бы куда приятнее, чем теперь, когда вот-вот пойдет дождь.

Дождь действительно пошел — как раз тогда, когда Клодин, добежав до ворот базы, повернула обратно. Так что вторую половину пробежки пришлось проделать навстречу холодному ветру с не менее холодными, хлещущими в лицо каплями, от которых не спасал даже надвинутый до самых глаз капюшон ветровки.

Когда она добралась до отеля, у нее уже зуб на зуб не попадал, и под душ она полезла не столько для того, чтобы смыть пот, сколько чтобы согреться. С той же целью, закутавшись в теплый махровый халат, сделала себе большую кружку крепкого горячего кофе.

По мере того как, свернувшись в кресле, Клодин понемногу прихлебывала его, казалось, кто-то мало-помалу стирает налипшую на мозги паутину, и вскоре она вспомнила, что с утра собиралась сходить в библиотеку и узнать побольше про того самого серийного убийцу.

В библиотеке общественного центра Форт-Лори народу почти не было — очевидно, в такую рань людям было не до книг. Лишь в углу сидел, обложившись книгами, какой-то очкастый подросток.

Изнывавшая от безделья пожилая библиотекарша встретила Клодин как родную: выдав диски с «Айдахо Стейт Джорнал»[29] семи — и восьмилетней давности, посоветовала ей сесть за крайний левый компьютер — там меньше дует — и предложила принести тепловентилятор.

Клодин охотно согласилась — согреться до конца ей не помогли ни кофе, ни надетый поверх водолазки толстый и длинный шерстяной свитер, и она жалела об оставшихся в Лондоне теплых ботиночках на меху, в которых в любую слякоть было тепло и уютно ногам.

Статей и заметок про «убийцу с бантиками», как его окрестили журналисты, в старых газетах оказалось довольно много. Некоторые, наиболее интересные она даже решила скопировать, чтобы потом более внимательно перечитать дома.

На счету у него было в общей сложности восемь жертв, все на юге Айдахо, но в разных округах, так что лишь после того, как он убил третью девушку, полиция осознала, что это серия. К делу подключилось ФБР, но найти его так и не удалось — он продолжал убивать, раз в два-три месяца, как правило, по четвергам или пятницам.

Нападал убийца обычно в сумерках, чаще всего на автомобильных стоянках или в парках, в одном случае — на проселочной дороге. Все жертвы были блондинки, все были изнасилованы и задушены, шею каждой обвивала тонкая резинка с прицепленным на ней голубым подарочным бантиком.

Один раз его, судя по всему, постигла неудача: девушка, на которую он капал в городском парке Твин-Фоллс[30], прогуливала там собаку — немолодого, но еще не растерявшего хватку скотч-терьера. Песик, незаметный в сумерках, шнырял где-то в кустах, но на шум борьбы примчался и без промедления вцепился в ягодицу преступника. Тот бежал, оставив на дорожке следы крови и вырванный зубами храброго пса клок джинсов.

Лица нападавшего девушка не видела — все произошло слишком быстро: в кустах раздался шорох, она обернулась и в следующий момент почувствовала толчок, что-то больно сдавило горло. Девушка пыталась отбиться, но сознание помутилось; очнулась она через несколько минут, лежа на дорожке, рядом никого не было, кроме надрывающейся от лая собаки.

Кровь преступника оказалась первой группы, как примерно у трети жителей штата, джинсы — самые обычные. Это были единственные, не считая пресловутых бантиков, улики, имевшиеся в распоряжении ФБР, притом ни у кого не было уверенности, что злоумышленник, отпугнутый собакой, и «убийца с бантиками» — одно и то же лицо.

Прекратились убийства так же внезапно, как и начались. Через три месяца после гибели восьмой жертвы все напряженно ждали, что преступник вот-вот нанесет очередной удар, но его так и не последовало.

Больше «убийца с бантиками» ни разу не дал о себе знать.

Что с ним случилось — заболел, умер, уехал за границу? Или просто испугался, что рано или поздно полиция выйдет на его след? Одни психологи утверждали, что это возможно, другие — что категорически исключено: серийный убийца может на время затаиться, но прекратить убивать он уже не в состоянии…

Очередной статьей — «круглым столом» психологов — Клодин так зачиталась, что даже вздрогнула, когда мобильник в ее сумке внезапно забрямкал. Перехватив укоризненный взгляд библиотекарши, она нажала кнопку; спросила шепотом:

— Алло?

— Клодин, привет, это Фиона.

— А, привет, Фи!

— Чего ты сипишь, ты что — простудилась?

— Я в библиотеке, тут нельзя громко говорить.

— Ты уже ликер купила?

— Нет еще, но сегодня куплю, я помню.

— Купи тогда еще бутылку «Бейлиса», только не шоколадного, а обычного — для фруктового салата. А то я сейчас специально в универмаг бегала — представляешь, нету!

— Хорошо, куплю, — кивнула Клодин. Она была уверена, что провела в библиотеке от силы минут сорок, но, взглянув на часы, с удивлением обнаружила, что уже почти полпервого. Это значило, что пора все бросать и ехать в Данвуд — Ришар наверняка соскучился и заждался.

Собрав диски, она подошла к стойке библиотекарши и попросила откопировать выбранные ею статьи.

— Хорошо, сейчас сделаю, — кивнула женщина. — Только, пожалуйста, выключите телефон — в библиотеке запрещено пользоваться сотовой связью.

— Больше мне никто звонить не будет, — заверила Клодин. Словно услышав ее слова, мобильник снова бойко забренчал.

Клодин бросила на библиотекаршу извиняющийся взгляд и выскочила в коридор, на ходу подумав: «Интересно, что ей на этот раз понадобилось — ром или бренди?»

Но номер, высветившийся на экране, оказался незнакомым, да и голос, осторожным полушепотом спросивший «Миссис Конвей?», был куда выше мягкого контральто Фионы.

— Я слушаю, — насторожилась Клодин.

— Это Лейси говорит. Лейси Брикнелл.

— Здравствуй, Лейси.

— Миссис Конвей, а вы правда хотите что-то замшевое купить? А то я сегодня собираюсь в магазин в резервации — если хотите, мы можем съездить вместе.

— А… да, с удовольствием. Когда?

— Вы можете через полчаса подъехать на автозаправку «Коноко» у северного выезда из города?

— Через час — раньше я не успею.

— Хорошо, давайте через час.

Едва Клодин подъехала к заправке, Лейси выскочила из офиса и побежала к машине, перепрыгивая через лужи. Одета она была по погоде — вельветовые джинсы заправлены в высокие сапожки наподобие ковбойских; довершали ансамбль куртка из желтоватой кожи и черное вязаное кепи.

— Здравствуйте, миссис Конвей! — от ее улыбки и распахнутых сияющих глаз в салоне, казалось, стало светлее. — Давайте мы на вашей машине поедем, а моя пока здесь постоит. Тут моя одноклассница работает, она за ней присмотрит.

Клодин кивнула — без дальнейших объяснений было ясно, что девушка по-прежнему боится, как бы кто-то не заметил их вместе и не доложил маме-прокурору.

Не прошло и нескольких минут, как стало ясно, что главное, ради чего Лейси пригласила ее с собой — это возможность поговорить на ту единственную тему, которая сейчас волновала девушку: о Ришаре Каррене.

О чем бы они ни начинали говорить — о собаках или кошках, автомобилях или современной моде, разговор каким-то непостижимым образом вновь и вновь возвращался к Ришару — к его характеру и привычкам, к ралли, в которых он участвовал, к его любимой еде и отношению к домашним животным. У Клодин даже не получалось сердиться, настолько забавной и трогательной Лейси при этом выглядела — по уши влюбленная и безуспешно пытающаяся это скрыть — лишь в голове крутилось: «Неужели и я в ее возрасте была такой же?!»

Миль через пятнадцать Клодин по указанию Лейси свернула на перекрестке направо, и вскоре впереди показался деревянный щит с надписью «Вы въезжаете на землю северных шошонов».

— Сейчас будет поворот на казино, нам туда, — сказала девушка.

Действительно, у следующей развилки виднелся указатель «Казино»[31], и не прошло и десяти минут, как они въехали на асфальтированную стоянку. Впереди виднелось большое здание с колоннами из белого камня, чтобы подойти к нему, нужно было пройти по выложенной цветными кирпичиками площади, с обеих сторон обрамленной одноэтажными домами с черепичными крышами. На одном была вывеска «Ресторан», на другом — «Магазин ремесел».

— Нам сюда! — кивнула на магазин Лейси. — А вон то, с колоннами — это казино.

Внутри магазин выглядел куда больше, чем снаружи. Стены из светлых сосновых бревен были увешаны домоткаными покрывалами и ковриками с цветным узором, замшевыми куртками, жилетами и юбками. На отдельном стенде красовались сумки, пояса… у Клодин просто глаза разбежались. В темной витрине с подсветкой поблескивали причудливые ожерелья и переливалось всеми цветами радуги что-то круглое и непонятное.

К ее удивлению, в магазине почти никого не было. Лишь у стенда с сумками стояла колоритная парочка: толстый краснолицый мужчина в светлом костюме и стетсоновской шляпе и тощая бледная рыжеволосая женщина лет пятидесяти в черном обтягивающем платье. Рядом терпеливо дожидалась молоденькая продавщица в бледно-желтой блузке и замшевой юбке.

Еще две продавщицы болтали о чем-то у дальней витрины.

— Привет, Нита! — Лейси помахала рукой, и одна из девушек, улыбаясь, устремилась к ним.

— Привет! Ты за сумкой? — понизила голос. — Подожди минутку, пока эти, — с неприязненной гримаской показала глазами на мужчину с женщиной, — не уйдут.

Ждать долго не пришлось.

— Просто наглость — драть такую цену за эту кустарщину! — с техасским акцентом воскликнула рыжеволосая женщина и, гордо вскинув голову, пошла к выходу. Мужчина, переваливаясь и вытирая лоб рукой, поплелся за ней.

— Это твоя подруга? — взглянув на Клодин, спросила Нита.

— Ты что, это же Клаудина, — Лейси возвысила голос, — знаменитая фотомодель из Англии!

Рыжеволосая затормозила так резко, будто налетела на невидимую стену, и, обернувшись, с любопытством уставилась на них.

— Она судила у нас конкурс красоты, — все так же громко продолжала Лейси, — а теперь попросила меня привезти ее сюда. — Бросила на Клодин заговорщицкий взгляд. — Она очень интересуется искусством коренных американцев.

— О да! — Клодин постаралась как можно лучше воспроизвести четкий английский выговор коммандера Кингсли Крэгга, бывшего начальника Томми. — У нас в Лондоне сейчас это весьма в моде, — надменно покосилась на подошедшую поближе техаску и отступила на шаг, как человек, не желающий случайных знакомств. — Для начала покажите мне, пожалуйста, замшевую курточку на мальчика лет двух, а потом мы займемся поясами и сумками…

Минут через двадцать краснолицый толстяк не выдержал: — Ты что — весь магазин скупить собралась?!

— Нет, но… — начала рыжеволосая.

— Давай уже расплачивайся, и пошли! — рявкнул он.

— Ладно, сейчас! — похоже, его спутница знала, когда стоит спорить, а когда нет — тем более что груда выбранных ею вещей уже целиком покрывала один из прилавков.

На соседнем прилавке высилась груда поменьше — вещи, отобранные Клодин.

Рыжеволосая шла с ней ноздря в ноздрю, не желая отставать ни в чем — стоило Клодин начать примерять жилет, как техаска потребовала, чтобы продавщица принесла ей такой же, на покупку же курточки для Томми отреагировала тремя детскими курточками разных размеров. Юбок она тоже купила сразу две, в то время как Клодин обошлась всего одной.

Еще Клодин выбрала себе пояс из нанизанных на три узких ремешка звеньев из золотистой тисненой замши, в середину каждого звена был вставлен янтарный кабошон — подумала, что с черным обтягивающим джемпером это должно смотреться просто великолепно; не забыла и про Томми — ему предназначались домашние тапочки-мокасины.

Следующими на очереди были сумки. Едва Клодин направилась к стенду, как рыжеволосая техаска не выдержала — опередив ее, промчалась туда же, схватила кирпично-красную торбу с бахромой и, вернувшись к «своему» прилавку, кинула ее поверх груды; надменно повела рукой:

— Посчитайте мне все это и упакуйте! — обернулась к толстяку: — Видишь, я уже заканчиваю!

Ушла она минут через десять. Когда за ней и ее спутником закрылась дверь, Лейси и Нита замерли, прислушиваясь; немного подождали — и разразились дружным смехом.

— По-моему, ей эта сумка по цвету не подходит, — сказала Клодин уже нормально, без утрированно-английского выговора, вызвав этими словами новый взрыв смеха, к которому, не выдержав, присоединилась и сама.

— Ловко вы ее! — сквозь смех пробормотала Нита. — Это ж надо было придумать — фотомодель из Лондона!

Лейси поперхнулась и, сделав ей страшные глаза, пнула локтем в бок.

— Теперь все это на место вешать придется, — не обращая на нее внимания, продолжала Нита. — Или вы действительно что-то для себя хотите?

— Вообще-то я все хочу, — улыбнулась Клодин. — Иначе для чего бы я выбирала?

— Да, вы же еще не знакомы, — силясь загладить faux pas[32] подруги, скороговоркой вклинилась в разговор Лейси. — Это Нита, мы с ней вместе в университете Бойсе учимся, на юридическом. А это миссис Конвей, она из Лондона, — от взгляда Клодин не ускользнул новый отчаянный пинок, на сей раз ногой.

— Ой, ты чего?! — дернулась Нита. И тут до нее дошло. — Из Лондона?! — обернулась к Клодин и обшарила ее с ног до головы быстрым взглядом. — Так вы правда фотомодель?!

— Угу. О, вот эта мне нравится! — Клодин сняла со стенда круглую светло-бежевую сумку из тисненой кожи, похожую на раковину, и понесла к прилавку.

Про себя хихикнула, услышав позади отчаянный шепот: «Что же ты мне сразу не сказала?!» — «Я говорила, но ты не слушаешь!»

— Миссис Конвей, не сердитесь, пожалуйста, на Ниту, — неловко попросила Лейси, едва они сели в машину.

— Я и не сержусь.

Настроение у Клодин действительно было преотличное. Как давно она не развлекалась шопингом — пожалуй, недели четыре, если не больше! Перед отъездом из Лондона было не до того, здесь, в Айдахо, тоже все время что-то мешало, и только теперь наконец удалось отвести душу.

Вещи были куплены просто шикарные — она уже предвкушала, как дома заново перемеряет их все перед зеркалом — причем обошлись ей сравнительно недорого: оказывается, в магазине резервации не нужно было платить налог штата. Кроме того, Нита сделала ей скидку, так что под конец Клодин решила купить еще большую овальную брошь с изображением совы — причудливое сочетание серебра, бисера, бирюзы и фарфора. Теперь эта брошь в бархатной коробочке лежала у нее в сумке и, что называется, грела душу.

— Нет, ну правда, миссис Конвей! — продолжала Лейси. — Нита — она вообще… бывает, что говорит, не подумав.

— Лейси, уверяю тебя, я ни на кого не сержусь. И пожалуйста, зови меня просто Клодин.

— Э-ээ… хорошо… Клодин.

Ожившая было в магазине, девушка явно снова погружалась в тоскливое состояние безнадежной влюбленности. Клодин это состояние было известно не понаслышке — когда-то, в далекой юности, ей и самой довелось его пережить — поэтому она не удивилась, услышав через минуту:

— Миссис Конвей… то есть Клодин… вы передали адвокату господина Каррена то, что я вам вчера рассказала?

— Да. Для него эта информация оказалась очень важной.

— А… господин Каррен что сказал?

— Что теперь для него многое стало ясно.

— А… — Лейси сглотнула и потупилась, — про меня он что-нибудь говорил?

Клодин на миг задумалась: придумать какие-то благодарственные слова — или сказать честно, что Ришар почти ничего не говорил, разве что сразу ее вспомнил и назвал «миленькой сероглазкой»?

— Знаешь что, — медленно начала она, — зачем мы в испорченный телефон играем; я сейчас еду к нему — хочешь, поедем вместе?

— Нет, ну что вы! — глаза девушки испуганно заметались, она взглянула на свою куртку. — Это неудобно, я… И я не одета!

— Ты вполне нормально одета.

— Но… и потом он, наверное, не один…

— Сейчас узнаем, — Клодин достала мобильник. — Вот, возьми его и придерживай возле моего уха, чтобы полиция не придралась[33], — нажала кнопку быстрого набора.

Голос у Ришара был недовольный и обиженный:

— Ну куда ты делась? Не звонишь и не звонишь!

— Мог бы и сам позвонить.

— Не хочу осложнять твою семейную жизнь, — даже по телефону было понятно, что он ухмыльнулся.

— Ты один?

— Нет, вызвал к себе дюжину стриптизерок и сижу на них любуюсь!

— Что, серьезно? — с него станется!

— Да нет, я один. Настолько один, что даже не обедал — без компании не хочется. Ты приедешь?

— Да, скоро. А что вообще нового?

— Ничего, кроме того, что пришли данные медицинской экспертизы, — сказал он настолько подчеркнуто безразлично, что Клодин сразу стало ясно: на самом деле что-то там не так.

— Ну, и?…

— Из них явствует, что большинство повреждений у Элен посмертные. То есть ее сначала кто-то задушил, а потом, уже мертвую, бил и уродовал. И они приписывают это мне — мне, представляешь?!

— Ришар, я скоро приеду, — попыталась она хоть как-то, хоть интонацией его успокоить. — Что-нибудь купить по дороге?

— Ничего не надо. Просто приезжай.

Клодин отняла телефон от уха и нажала кнопку отбоя.

— Ну вот — ты все слышала?

— Да, — кивнула Лейси; странно было видеть появившееся на ее хорошеньком нежном личике выражение решимости. — Только мне нельзя идти через вестибюль, там камеры стоят, — в свою очередь достала мобильник. — Сейчас я позвоню подруге, она меня впустит через служебный вход.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «Настоящий друг — это человек, который не только вовремя придет на помощь — но и понимает, когда ему лучше уйти…»

Проходя через вестибюль к лифту, Клодин старалась вести себя как обычно — то есть не торопиться и не всматриваться в лица слонявшихся по вестибюлю и сидевших в креслах людей, пытаясь определить, кто же из них полицейский. Может, тот немолодой мужчина со стаканчиком кока-колы? Или эта парочка?

Впрочем, в том, что в отеле непременно должны дежурить агенты в штатском, Клодин вовсе не была уверена. Зато насчет камер видеонаблюдения знала наверняка: две в вестибюле и по одной на каждом этаже, напротив лифта, чтобы фиксировать всех входящих и выходящих.

Дело в том, что в «Хэмптон-Инне» уже два года работала горничной подруга Лейси. За это время она успела изучить в отеле каждый закоулок, в том числе и то, что неприметная дверь на задней стороне здания, возле мусорных баков, камерами не оснащена — горничные и официанты бегают туда курить, и до сих пор никому еще не попало от начальства.

Именно через эту дверь Лейси и собиралась проникнуть в отель, после чего подняться по узкой «черной» лестнице к номеру Ришара. Клодин же терять было нечего, камера уже зафиксировала ее вчера и позавчера, поэтому она могла идти открыто, через вестибюль.

Ришар, небритый и мрачноватый, встретил ее словами:

— Ну слава богу, наконец-то! Сколько можно тебя ждать! — даже в простой черной майке и джинсах он ухитрялся выглядеть так элегантно, как если бы на нем был смокинг.

«Еще претензии какие-то! — обиделась про себя Клодин. — Что я ему — жена, что ли?!»

В отместку злорадно подумала, что у Томми мускулатура куда внушительнее, и, проходя в гостиную, достала телефон.

Лейси отозвалась сразу.

— Ну как, ты уже внутри? — спросила Клодин.

— Да, я на лестнице.

— Хорошо, жди! — обернулась к Ришару: — Отправь, пожалуйста, куда-нибудь ненадолго Раймонда.

Здоровяк-охранник по-прежнему дежурил в коридоре и поздоровался с Клодин как со старой знакомой.

— Куда?

— Ну-уу… за мороженым! Напротив отеля, на той стороне площади, есть ларек.

К чести Ришара, он не стал переспрашивать, зачем да почему — поинтересовался лишь:

— Ты какое хочешь?

— Эскимо. В апельсиновой оболочке.

Ришар прошел к двери, и через секунду Клодин услышала:

— Раймонд, сходите, пожалуйста, в ларек на той стороне площади и принесите эскимо в апельсиновой оболочке и вафельный стаканчик с орехами.

Охранник что-то неразборчиво ответил, и Ришар рассмеялся:

— Ничего, как-нибудь мы тут десять минут продержимся. Сдачу можете оставить себе.

Вернувшись, отрапортовал:

— Ну вот, он ушел. Могу я теперь узнать, зачем это?

— Сейчас Лейси придет. Не нужно, чтобы ее кто-нибудь видел.

Известие это вызвало у него почти такую же паническую реакцию, как раньше у самой Лейси:

— Ты что — я же небрит!

— Так иди брейся! — хладнокровно посоветовала Клодин.

Ришар несколько секунд ошалело смотрел на нее, потом метнулся к ванной, бросил на ходу:

— Найди мне пока в шкафу чистую рубашку!

— Не нужно, останься как есть.

— Почему?! — он недоуменно обернулся.

— Девочка тебя стесняется, а в майке ты выглядишь моложе и проще.

— Ты думаешь?

— Да.

Когда он скрылся в ванной, Клодин подошла ко входной двери, приоткрыла ее и прислушалась — вроде все тихо… Нажала на мобильнике кнопку повтора:

— Давай, бегом!

Вдали послышался быстрый перестук каблучков — ближе, ближе — и, выбежав из-за поворота, Лейси влетела в номер.

— Ну как — никто не заметил? — улыбнулась Клодин.

— Да, все в порядке, — закивала девушка, метнула глазами туда-сюда и растерянно уставилась на Клодин.

— Он бреется, — ответила та на невысказанный вопрос. — Сейчас выйдет.

Задвижка щелкнула, и появился Ришар. Лейси, только-только примостившаяся на краешке кресла, вскочила.

Миг — и он уже был рядом с ней; взял за руку.

— Спасибо, что пришла, не побоялась!

— Ничего, что я так, без приглашения?

Их фразы прозвучали одновременно, в унисон. Оба смущенно замолкли, после чего Ришар сделал новую попытку:

— Я… — начал он — и резко обернулся, услышав стук в дверь.

— Спокойно, детки, — усмехнулась Клодин. — Это Раймонд мороженое принес.

Именно что — детки!

До сих пор она невольно воспринимала Ришара как своего ровесника, а порой даже как человека старше себя. Но то, как он вел себя сейчас, заставило Клодин вспомнить, что ему двадцать семь лет — всего только двадцать семь. Несмотря на его уверенные манеры — мальчишка!

Она думала, что появление этой милой девочки слегка встряхнет его и заставит подтянуться (ходить целый день небритым — это уж слишком!); была уверена, что в присутствии Лейси он начнет «распускать перья», рассказывать всякие истории про гонки и регаты, которых у него в запасе было великое множество, обаятельно улыбаться и галантно за ней ухаживать.

Но с самого начала все пошло не так, и теперь она с неудовольствием ощущала себя матроной, оказавшейся в обществе подростков. Влюбленных подростков.

Для начала они совершенно по-детски запрепирались из-за мороженого — вафельного стаканчика с орехами. Ришар хотел уступить его Лейси, но она не соглашалась; кончилось тем, что они разрезали стаканчик пополам.

Клодин — назло всем — съела свое эскимо целиком. Доедала через силу: в горле першило и мороженого не хотелось, хотелось чего-нибудь горячего. Поэтому, презрев правила этикета (а что делать, если хозяину дома не до нее?!), она позвонила и заказала чашечку кофе.

Только тут Ришар вспомнил об ее существовании:

— А, кофе? Закажи, пожалуйста, и на нашу долю тоже, — в следующий миг его голос приобрел чарующе-бархатистые нотки: — Лейси, ты ведь пьешь кофе?

Вздохнув, Клодин перезвонила и попросила, чтобы принесли целый кофейник.

То, что Лейси влюблена в Ришара, было ясно давно — и теперь, оказавшись наконец в обществе своего кумира, она не видела никого и ничего, кроме него. Все, что бы он ни говорил, даже «Тебе кофе с сахаром?», казалось, имело для нее какой-то второй, тайный и очень важный смысл.

Открытием для Клодин было поведение самого Ришара — таким она его еще не видела. Судя по тому, как он смотрел на Лейси, как разговаривал и как порой смущался (он — смущался?!), эта провинциальная девочка каким-то непостижимым образом задела самые чувствительные струны его сердца. Более того — «градус» его увлеченности, если этот термин применим к человеческим отношениям, с каждой минутой возрастал.

Клодин было даже немного неудобно на него смотреть — казалось, она подглядывает за чем-то очень личным, интимным. При этом они с Лейси даже не прикасались друг к другу, лишь порой в разговоре Ришар брал девушку за руку и легонько поглаживал большим пальцем тыльную сторону ее ладони.

Разговор шел фактически ни о чем — о каких-то мелочах. Оказывается, Рокси — танцор, который уронил Лейси на конкурсе, на самом деле запнулся тогда нарочно — она в этом, во всяком случае, не сомневалась. Они учились вместе в школе, и он «доставал» ее чуть ли не с первого класса — вот и тут не упустил шанс сделать очередную гадость.

У Лейси была болонка, старенькая и очень любимая, а у Ришара — дома, во Франции — два ирландских волкодава (насколько Клодин знала, на самом деле волкодавов разводил его отец).

Оба они — и Ришар, и Лейси — не любили тяжелый рок и рэп, и оба любили ретро-музыку, например «Битлз»; оба считали, что инопланетяне когда-то прилетали на Землю, и оба не любили копченую рыбу. Вот только с фильмом «Титаник» произошла нестыковка: Ришар отозвался о нем нелестно, назвав «слезодавилкой», на что Лейси обиделась — она этот фильм обожала и смотрела раз десять. Впрочем, ребятишки быстро помирились на «Аватаре», который понравился обоим.

Какое-то время Клодин слушала этот бред, но потом отвлеклась и задумалась над тем, что сегодня вычитала в библиотеке. Кончилось тем, что она достала из сумки статьи, которые ей откопировала библиотекарша, и принялась просматривать их снова, уже не пробегая наскоро глазами, а более внимательно.

От этого занятия ее отвлек возглас Ришара:

— Клодин, ты слышишь?! Оказывается, Лейси в школе изучала французский!

— О, в самом деле?! — как положено в таких случаях, вежливо переспросила она.

— Да! — радостно подтвердила Лейси и, запинаясь, добавила по-французски: — Я говорю, но мало. У меня давно не быть шанса говорить с кем-нибудь по-французски.

Клодин кольнуло что-то похожее на ревность: ее великолепный парижский выговор был в свое время воспринят Ришаром как нечто само собой разумеющееся, школьный же французский этой девочки для него теперь чуть ли не перст судьбы.

Тем не менее она дружелюбно улыбнулась:

— Если много говорить, язык возвращается очень быстро, буквально за день-два.

Встретившись с Ришаром глазами, повела ими в сторону кухни; встала, прошла туда и позвала:

— Ришар, у тебя тут апельсинового сока нигде нет?

— Сейчас! — отозвался он и через несколько секунд появился собственной персоной.

— Я, пожалуй, пойду? — спросила Клодин без экивоков.

Слава богу, он не стал фальшиво уговаривать ее остаться — просто кивнул; пробормотал озабоченно:

— Но и она тогда может захотеть уйти!

— Ну, это уж от тебя зависит, — Клодин улыбнулась. — Угости ее омлетом. Он у тебя действительно здорово получается.

— Попробую.

Вернувшись в гостиную, она даже не стала садиться в кресло — оперлась о спинку и спросила:

— Лейси?

— А?! — отозвалась та.

— Скажи, пожалуйста, где здесь, в городе, можно купить хороший ликер?

— На Мейн-стрит, по правой стороне, не доезжая мэрии есть винный бутик, — начала объяснять девушка, — вы его легко найдете, у них на вывеске виноградная гроздь. А кроме того, ликеры продаются в «Арабелле». Помните, мы с вами в супере встретились — так вот там рядом, на углу, есть кондитерская «Арабелла»…

— Ты же не любишь ликер! — удивленно сказал, появившись с кухни, Ришар.

— Я сегодня на девичник иду.

— Вы что, уже уходите? — только теперь сообразила Лейси.

— Да, мне пора, — кивнула Клодин.

— Я, наверное, тоже тогда пойду? — вскочив, нерешительно спросила девушка — спросила не у нее, у Ришара.

— Останься! — он ласково провел ладонью по ее плечу. — Пожалуйста!

Этого легкого прикосновения хватило, чтобы Лейси снова опустилась на диван.

— Сейчас я провожу Клодин, и мы поужинаем вместе… — продолжал Ришар.

Клодин не стала тянуть время — взяла сумку и пошла к двери. Он догнал ее уже в прихожей, перед тем, как открыть дверь, легонько приобнял сзади и шепнул на ухо:

— Спасибо!

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «Вроде мы уже почти четыре года женаты, пора бы и привыкнуть — и все равно, когда он уезжает, так тоскливо становится!»

Согласно принятым в викторианскую эпоху правилам этикета, в гости полагалось приходить на двадцать минут позже времени, указанного в приглашении. Клодин, конечно, была женщиной современной и правил этих не соблюдала, но к Фионе решила придти в четверть девятого, чтобы не оказаться одной из первых.

Но уже без пяти восемь телефон на ее тумбочке взорвался требовательным звонком.

— Ты где?! — спросила Фиона. Если учесть, что позвонила она не на мобильник, а в отель, вопрос был по меньшей мере странный.

— Дома! — ответила Клодин. — То есть у себя в номере.

— Ты что — забыла про девичник?!

— Нет, но до тебя же всего пять минут езды!

— Ну так давай! Я думала, ты уже едешь.

Делать нечего — Клодин вылезла из покрывала, в которое закуталась для тепла, и принялась одеваться.

В коттедже Моури было уже полно народу и дым стоял коромыслом. В прямом смысле этого выражения — похоже, на кухне что-то сгорело, так что даже рядом со входной дверью ощутимо попахивало дымком.

Хозяйка дома, стоя в дверях, энергично размахивала журналом, пытаясь выгнать дым наружу. Позади нее была видна Дайана, тащившая по коридору большой напольный вентилятор.

— А, ну наконец-то! — завидев Клодин, обрадовалась Фиона. — Привет! Чего ты такая закутанная?

Объяснять, что ее познабливает, потому она и надела свитер, Клодин не стала, сказала просто:

— У меня в номере холодина — хуже, чем на улице. Согреюсь — сниму. Вот! — предъявила она пластиковую сумочку с двумя бутылками.

— Поставь их на кухне и проходи в гостиную.

Дайана за спиной Фионы включила вентилятор — он взвыл, как реактивный самолет — и, перекрикивая его, заорала:

— Вот так хорошо?

— Да, нормально! — обернулась Фиона. — Сдвинь только левее, а то кто-нибудь об него запнется.

На кухне, над здоровенной кастрюлей, содержимое которой источало запах бергамота и пряностей, с большими ложками стояли Корделия и Тиш, похожие на двух ведьм — белую и черную.

— Привет, девочки! Вот ликер! — поздоровалась Клодин.

— Привет! Ставь на стол, — откликнулась Корделия. Объяснила, не дожидаясь вопросов: — А мы пунш варим!

Клодин пристроила свою ношу на столе, и без того уставленном бутылками самых разных видов — от бренди и рома до красного вина и вермута.

— Я тебе сегодня самой первой гадать буду — на новенького! — посулила Тиш. — Все про тебя узнаю! — в ее белозубой улыбке мелькнуло нечто вампирское.

Ни малейшей радости при этом известии Клодин не испытала — не потому, что боялась, что карты расскажут о ней что-то лишнее, а просто не верила ни в какие гадания. Но что делать, придется потерпеть, ни к чему обижать человека.

Настроение у нее было куда ниже среднего. Если бы можно было сейчас все бросить и уйти в гостиницу, лечь, согреться и заснуть… но уходить нельзя — женщины могут подумать, что она чурается их общества, обида будет страшная.

Из головы не шли мысли о Ришаре. О Ришаре и о Лейси Брикнелл. Все-таки правильно ли она сделала, затащив к нему эту милую, доброжелательную — и по уши влюбленную в него девочку?

Теперь, задним числом, Клодин чувствовала себя чуть ли не сводней.

Конечно, она знала, что, несмотря на свою репутацию ловеласа, Ришар не из тех, кто способен скуки ради вскружить наивной девушке голову фальшивыми любовными признаниями, а потом бросить ее с разбитым сердцем. Нет, Лейси он действительно увлечен — и увлечен не на шутку. Но понятно же, что из их отношений ничего хорошего не выйдет.

Потому что, как ни крути, а провинциальная студентка — не пара наследнику одного из богатейших людей Франции. А значит, рано или поздно Ришар вернется в Европу — а Лейси останется здесь, в Айдахо…

«Раньше надо было думать, раньше!» — еще раз мысленно обругала себя Клодин.

Все это пролетело в ее голове во мгновение ока. В следующую секунду она уже весело улыбалась Тиш:

— Интересно будет послушать! Может, есть что-то, чего я и сама про себя не знаю?!

Длинный стол в гостиный был уставлен яствами, не имевшими ничего общего с диетой: аппетитные слоеные пирожки соседствовали с кремовым тортом, шоколадные пирожные — с песочным печеньем в форме цветочков. Кроме того, там стояли два пирога с вареньем и блюдо маршмеллоу[34].

Несколько женщин, сгрудившись вокруг журнального столика, что-то сосредоточенно рассматривали. Клодин подошла, привстав на цыпочки, заглянула через головы — оказалось, свежий номер «Плейгерл»[35].

— Надо было все-таки стриптизера вызвать… — мечтательно сказал кто-то рядом — покосившись туда, Клодин узнала Анну Клотвуд.

— Да, а как бы ты его на базу протащила? — вздохнула женщина напротив. — Караульные-то бдят, уже завтра мужу бы все известно стало.

— А если через забор? Или в багажнике провезти? В самом деле, ну что за дела — должны же у нас быть какие-то свои, маленькие женские тайны!

Клодин отошла и присела на диван. Журнал не слишком заинтересовал ее: красивых и хорошо сложенных мужчин разной степени раздетости она за свою карьеру фотомодели навидалась.

Интересно, как бы отреагировал Томми, если бы узнал, что она участвовала в вечеринке с мускулистым мачо-стриптизером? Наверняка посмеялся бы, спросил, кто лучше — он или стриптизер. И она, не кривя душой, ответила бы: «Конечно, ты!»

Ох, как подумать, что сегодня, когда она вернется в гостиницу, его там не будет. И ни завтра не будет, ни послезавтра…

Чтобы немного утешиться, Клодин достала мобильник — позвонить маме, узнать, как там Даффи.

Выяснилось, что очень даже неплохо: с утра мама показала ему, как собирать с куста малину, после чего минут сорок в доме было тихо — ребенок лакомился ягодами, измазал при этом всю мордашку. Днем они ходили в парк, и он играл с детьми; на ночь поел молока с печеньем, а теперь спит. И за весь день ничегошеньки не утащил, не разобрал и не спрятал!..

— Чего у тебя настроение плохое? — закончив отчет, спросила мама.

— С чего ты взяла? Я сейчас наоборот, на вечеринке… Вот, слышишь? — Клодин повернула телефон, чтобы мама могла услышать, как под радостный гомон Корделия и Тиш за две ручки вносят и торжественно водружают на стол огромную супницу, на этот вечер заменившую чашу для пунша.

— Ну, меня-то ты можешь не обманывать! — донеслось из трубки.

— Томми уехал, — жалобно созналась она. — До пятницы, на маневры.

— Ну и что?! Могла бы уж привыкнуть! Раз ты на вечеринке — так нечего киснуть, иди и веселись на всю катушку! — приказным тоном посоветовала мама. — Все, чао!

Словно в продолжение ее слов, перед носом Клодин внезапно появилась керамическая пиала, источавшая пряный парок.

Корделия сияла до ушей.

— Попробуй, как здорово пунш получился!

Клодин осторожно отхлебнула и чуть не поперхнулась: рома и бренди девочки явно не пожалели. Зато хватило всего нескольких глотков, чтобы мучавший ее озноб, словно по волшебству, исчез; казалось, все тело с головы до пят наполнилось жаром.

— Просто напиток богов! — похвалила она, возвращая Корделии пиалу; едва та отошла — сняла свитер и сунула его в угол дивана.

Гадание на таро оказалось вовсе не такой нудной тратой времени, как Клодин думала вначале. Конечно, Тиш несла всякую ахинею об ожидающем ее внезапном богатстве (откуда?!), о возможности в результате ошибочных умственных спекуляций ранить близкого человека и о том, что лучше до новолунья не принимать никаких серьезных решений.

Но всю эту чушь она вещала с таким серьезно-торжественным видом, что Клодин с трудом сдерживала смех. Да и продлилось испытание недолго — не прошло и пяти минут, как место за маленьким столиком напротив Тиш заняла другая «счастливица», а Клодин, все еще продолжая мысленно хихикать, отошла к большому столу.

Вообще после пунша все окружающее казалось куда забавнее, чем до того. Настолько, что она не поленилась налить себе вторую чашку. После этого, алчно поглядывая на шоколадное пирожное, приняла (хотя новолунье еще не наступило) серьезное решение: «Когда мне следующий раз на девичнике доведется побывать?! Кутить так кутить — и плевать на диету!»

Оказалось, что пирожное не из муки, а из безе — а значит, почти диетическое, поэтому, покончив с ним, Клодин положила себе на тарелку кусок торта, налила еще чашку пунша и присела рядом с гадальным столиком — послушать, что предсказывают другим.

Узнала, что у Дайаны (согласно пророчеству карт) будет двойня. Та смеялась и отмахивалась: «Да ты что, ну куда мне?! Двоих уже вырастила — хватит!»

Вспомнилась вдруг фраза, тоже показавшаяся теперь забавной: «У нас должны быть свои, маленькие женские тайны!» Интересно, а у нее есть какие-нибудь тайны от Томми — то, о чем он не знает? Клодин попыталась вспомнить — на ум не шло ничего, кроме Ришара с его перманентным флиртом и предложениями сбежать в Антарктиду… хотя это все, в общем-то, так невинно…

Подошедшая незаметно сзади Фиона хлопнула ее по плечу:

— Пенни за твои мысли!

— Да ну, — смутилась Клодин, и оттого ответила честно: — Я о «маленьких женских тайнах» думаю. Кто-то из девочек сказал это недавно — и до сих пор в голове вертится.

— Ну а как же без них — без тайн-то?! — рассмеялась Фиона. — А знаешь, какая самая главная? Что мужики, как бы они ни пыжились — они, мол, тут всем командуют и вообще самые умные! — без нас, может, с чем-то помаленьку и справляются, но плохо. Фантазии у них не хватает. Фантазии и авантюризма! Вот кто бы из них такой шикарный девичник придумал организовать?!

— Что поделать — у них есть свои недостатки… но и свои достоинства, — отозвалась Клодин, в который раз за сегодняшний вечер вспомнив Томми.

— Ладно-ладно, можешь своего лайми[36] не защищать — он у тебя действительно очень славный, — продолжала веселиться Фиона — похоже, она тоже уже хорошо приложилась к пуншу. — Пошли, поможешь мне мороженое разложить — мы его целый тазик наготовили!

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «А может, я выбрала себе не ту профессию, и на самом деле мне стоило стать частным детективом?!»

Проснувшись в среду утром, Клодин сразу поняла, что вчерашняя утренняя пробежка под дождем вкупе с мороженым — ну зачем было есть вторую порцию?! — не обошлись без последствий: в горле першило, а в носу щекотало — она, собственно, и проснулась оттого, что чихнула.

Болеть Клодин не любила, поэтому для начала пустила в ход самое простое средство — сказала самой себе: «А ну вставай, симулянтка! Нечего раскисать — все равно пойдешь на пробежку, не отвертишься!»

Иногда это помогало — главное было заставить себя встать, одеться и выйти за дверь, а потом тело постепенно разогревалось, и к возвращению домой от простуды не оставалось и следа. Но сейчас мысль о том, что придется вылезать из-под одеяла, отозвалась ломотой в костях, а одного взгляда в окно, на затянувшие небо серые тучи, хватило, чтобы понять, какая промозглая сырость царит снаружи.

Так что от идеи с пробежкой пришлось отказаться: для того чтобы бегать простуженной в такую погоду, нужно быть мазохисткой или самоубийцей. Тем не менее, пора было вставать. Кряхтя и постанывая, Клодин кое-как выползла из-под одеяла, доплелась до ванной и встала под душ — такой горячий, что едва можно было вытерпеть.

Хватило десяти минут, чтобы она почувствовала себя лучше — настолько, что, надев спортивный костюм, спустилась в вестибюль, узнать, нельзя ли где-нибудь раздобыть карту Айдахо. Вчера, на девичнике, при виде щедро украшенного марципановыми звездочками торта ей пришла в голову одна идея, для реализации которой карта была просто необходима.

— Что-то вы сегодня припозднились! — приветливо улыбнулась ей сидевшая за стойкой администратора пожилая женщина с серебристыми волосами, уложенными в стильную аккуратную прическу. Клодин видела ее на этом месте каждый раз, когда брала ключи от номера, и уже начала удивляться: не может же человек работать круглосуточно и без выходных!

— Нет, я сегодня не побегу, — помотала она головой.

— О, вы совсем простужены! — встревожилась женщина. — Как неудачно — ваш муж ведь только в пятницу вернется?

Клодин про себя хихикнула: вот уж поистине — одна большая семья, все все про всех знают! Вслух же, вздохнув, кивнула:

— Да, к сожалению.

— Хотите аспирин? — предложила администраторша. — И у меня еще тайленол есть и капли от насморка.

— Спасибо. Если можно, тайленол и капли, — средству от насморка Клодин особенно обрадовалась — от чихания уже болела голова. — И не найдется ли у вас карты Айдахо?

— Да, конечно — выбирайте, — женщина выложила на стойку пачку туристических карт с рекламами автозаправок и ушла в заднее помещение. Вернулась она через минуту, помимо тайленола и капель принесла еще баночку с желтоватым содержимым, выставила все это на стойку:

— Вот, возьмите, тут еще мед. Разводите его в кипятке и пейте понемножку — от горла хорошо помогает.

Капли от насморка оказалось поистине чудодейственным средством. Закапав их себе в нос, Клодин застыла, выпучив глаза и не в силах сдвинуться с места — больно было так, будто внутри, за переносицей, плещется кислота. Или кипяток. Но прошло минуты три, и она почувствовала, что боль отступает, а еще через минуту — что может дышать совершенно свободно. От насморка не осталось и следа.

После пары таблеток тайленола и чашки горячего кофе горло тоже почти прошло, в голове прояснилось — и, почувствовав себя совершенно здоровой, Клодин принялась за дело.

Разложив на кровати карту Айдахо и поглядывая в добытые вчера в библиотеке статьи, она отметила на карте кружочками все места нападений «убийцы с бантиками». Чуть подумала и добавила еще кружочек — там, где преступнику помешал храбрый скотчтерьер; последним кружком обвела Данвуд.

Закончив, встала, чтобы окинуть карту взглядом целиком, и застыла, не веря своим глазам: отметины на карте сложились в фигуру, напоминавшую бантик. Или бабочку, раскинувшую крылья от Твин Фоллс до Покателло. Не хватало лишь одного кружочка в самой середине, в «узелке» бантика — на карте это место приходилось на юг округа Блейн — чтобы фигура выглядела полностью завершенной.

Открытием требовалось с кем-то поделиться — не может же это быть просто так! Но с кем?

Дженкинс — вот кто подойдет лучше всего! Не скептически настроенный Смит, а именно Дженкинс с его проницательными глазами и умением слушать!

В первый момент Клодин обрадовалась, но потом вздохнула: представила себе, как рассказывает сыщику про сложившиеся в бантик отметины… увы, он может подумать, что она несет какую-то чепуху. Вот если бы удалось с ним встретиться, показать карту — пусть сам увидит…

Для начала она решила позвонить Ришару — узнать, как у него дела. Авось окажется, что Смит и Дженкинс собираются к нему сегодня заехать — тогда она бы тоже подъехала и, словно между делом, подсунула им результат своих изысканий.

К ее удивлению, по телефону никто не ответил. Прождав пару минут, Клодин снова набрала номер — опять ничего, кроме длинных гудков. Она уже хотела повесить трубку, когда раздался щелчок и незнакомый, явно не Ришара голос произнес:

— Алло?

— Алло… могу я поговорить с Ришаром Карреном? — осторожно спросила Клодин.

— Это вы, миссис Конвей? — только теперь она узнала Захарию Смита.

— Да.

— Он сейчас не может подойти, здесь полиция.

— Что-то случилось?

— Извините, я не могу больше говорить.

— Подождите! — вскрикнула Клодин. — Дайте мне, пожалуйста, телефон Дженкинса.

Адвокат скороговоркой пробормотал десять цифр — так быстро, что будь тут вместо нее человек с худшей памятью, он бы едва ли их запомнил — и отключился.

Она записала телефон сбоку карты и набрала его. Ответом были два гудка, щелчок… и тишина — ни тебе «Алло», ни предложения оставить сообщение после зуммера.

— Алло? — осторожно позвала Клодин. — Мистер Дженкинс?

— Я слушаю, — после короткой паузы отозвался голос в трубке — так внезапно, что она даже вздрогнула.

— Здравствуйте, мистер Дженкинс! Это Клодин говорит — Клодин Конвей, — обрадованно затараторила Клодин. — Помните, мы с вами встречались у Ришара Каррена?..

— Да, миссис Конвей, я слушаю, — голос в трубке слегка потеплел.

— Мистер Дженкинс, я сейчас звонила Ришару — мне ответил мистер Смит и сказал, что там полиция. Что-нибудь случилось?

— Да. Было нападение на еще одну девушку.

— Где, на юге округа Блейн? — выскочило у Клодин. В следующий миг ее пронзила страшная мысль: «Неужели Лейси?!», и она испуганно добавила: — Или здесь, в Данвуде? Что с девушкой, она жива?!

В трубке наступило напряженное молчание.

— Откуда вы знаете про округ Блейн? — медленно спросил наконец Дженкинс.

— Ну… я… — хотя собеседник не мог видеть, Клодин неловко пожала плечами: не говорить же ему про бантик! — Я прочитала в газетах о предыдущих нападениях, сопоставила с картой, и так получается, что… Может быть, мы просто встретимся, и я вам покажу?

— Хорошо, давайте. Где вы сейчас?

— В Форт-Лори.

— Вы знаете торговый комплекс у поворота на Руперт? На первом этаже есть итальянская закусочная, я могу быть там через час.

— Да, — обрадовалась Клодин — даже уговаривать не пришлось! — Да, конечно, я приеду.

Когда спустя час она вошла в закусочную, Дженкинс уже ждал ее и призывно помахал рукой из дальней кабинки.

На столе перед ним стояла тарелка с лазаньей.

— Что вы будете есть? — спросил он, едва Клодин села. Кивнул официантке — та подлетела через секунду:

— Да, мистер Дженкинс? — похоже, сыщик был здешним завсегдатаем.

Клодин заказала кофе — горло снова начало побаливать, и она надеялась, что горячее питье снимет боль. Есть ей не особенно хотелось, но за компанию попросила еще жареные креветки с салатом.

— У вас простуженный вид, — проницательно заметил Дженкинс.

— Есть немного, — вздохнула Клодин. — Ничего, пройдет.

— Да, так что насчет округа Блейн? Вы мне что-то хотели показать?

— Вот… — она достала из сумки карту и разложила на столе; провела пальцем поверх кружочков, обрисовывая форму бантика.

Дженкинс смотрел на пометки лишь несколько секунд, потом откинулся на спинку диванчика и невесело усмехнулся.

— Вот так работаешь всю жизнь… а потом приходит девчонка, дилетантка… — очевидно, он заметил что-то в лице Клодин — подался вперед и коснулся ее руки. — Не обижайтесь, я ни в коем случае не хотел вас задеть, наоборот… Видите ли, в свое время я работал в группе детективов, которая занималась этим делом. И лишь через год, когда у нас было уже шесть трупов, кто-то выдвинул предположение, что преступник обретается на юге округа Блейн. А вам для этого потребовался всего один день… Н-да, недаром господин Каррен говорит, что у вас светлая голова. Вы абсолютно правы, все нападения были совершены в городах, которые стоят на восемьдесят четвертом и восемьдесят шестом шоссе, — провел пальцем по двум линиям, под острым углом пересекающимся в районе «узелка», — или в нескольких милях от них.

Слушая его, Клодин мысленно ругала себя за тупость. В самом деле, что за чепуха с этим бантиком! Конечно же, все дело в дорогах — и слепой бы догадался! А она на каком-то дурацком бантике зациклилась, хорошо хоть вслух про него не сказала!

— До сих пор преступник ни разу вблизи перекрестка не засветился — это опять-таки косвенно доказывает, что он живет где-то неподалеку, — продолжал тем временем сыщик. — Но вчера вечером нападение произошло вот здесь, — палец его коснулся расположенного недалеко от пересечения двух шоссе городка под названием Аахерн. — И девушку он на этот раз выбрал совершенно другого типа по сравнению с предыдущими жертвами.

— Да, так что с ней? — вспомнила Клодин. — Она жива?

— Она в больнице. Врачи пока не разрешают с ней разговаривать — да она и не может говорить, повреждена гортань. Может быть, к вечеру полиции удастся с ней пообщаться и узнать что-то новое. Пока известно лишь, что преступник напал на нее на автостоянке — подобрался сзади и накинул на шею удавку. Но девушка вцепилась в удавку обеими руками и отчаянно сопротивлялась, В конце концов они налетели на стоявшую рядом машину, завыла сигнализация, и это спугнуло убийцу.

— Вот молодец! — обрадовалась Клодин. — А почему вы сказали, что на этот раз преступник выбрал жертву другого типа — она что, не блондинка?

— Нет, — Дженкинс покачал головой. — Девушку зовут Лаура Ното, и…

— Лаура? — с ужасом перебила Клодин. — Мексиканка?

— Вы что, знакомы? — она почувствовала, как сыщик напрягся.

— Да… то есть немного. Она одна из финалисток конкурса красоты, того же самого, в котором участвовала и Элен.

— Что?!

— Ну да, — кивнула Клодин.

Внезапно, словно спохватившись, Дженкинс пододвинул к ней тарелку:

— Вы забыли про креветки.

Сам принялся за лазанью; судя по отсутствующим глазам, ему нужно было поразмыслить над услышанным. Клодин послушно отправила в рот креветку, хотя и ее мысли были далеки от содержимого стоявшей перед ней тарелки.

Если Дженкинс прав и «убийца с бантиками» живет на юге округа Блейн, где-то возле перекрестка, то почему он в этот раз напал на девушку вблизи своего дома? И притом — не на блондинку!

Может, это просто совпадение и там вообще был другой преступник?

Последние слова она произнесла вслух.

Дженкинс покачал головой.

— Нет, Клодин… вы позволите мне вас так называть? — Клодин нетерпеливо кивнула. — На автостоянке найдены два голубых бантика — очевидно, во время драки они выпали из кармана преступника. И что самое интересное — бантики эти старые, выцветшие от времени примерно так же, как те, что хранятся у нас в архиве. Найденный рядом с Элен бантик был другой, новый — а эти, судя по всему, много лет лежали в каком-то укромном месте и сейчас снова извлечены на свет.

— То есть получается… — Клодин запнулась, — получается, что именно конкурс красоты спровоцировал преступника на новую серию убийств?

— Похоже на то.

— И возможно, опасность грозит всем его участницам?

Сыщик уставился на нее во все глаза; не сразу, медленно произнес:

— Да… Да, получается, что так.

— Надо их скорее предупредить! — Клодин подумала, что сейчас же позвонит Марте и Лейси. И Луизе, разумеется, Луизе — у нее есть телефоны всех остальных девочек!

Словно подслушав ее мысли, Дженкинс положил руку ей на запястье.

— Клодин, пожалуйста, ничего не предпринимайте. Я сам этим займусь. Вы же только навлечете на себя ненужные подозрения: первое, что вас спросят, это откуда вы знаете, что вчерашняя жертва нападения — Лаура Ното. А вы сами, наверное, понимаете, что о нашей с вами встрече…

— Да, разумеется, — кивнула Клодин. Подумала, что одного человека все-таки предупредит — потому что Ришар никогда ей не простит, если выяснится, что она знала об опасности, грозившей Лейси, и не сказала ему ни слова.

— Поезжайте к себе в Форт-Лори и примите что-нибудь от простуды. Лечитесь как следует, — глаза сыщика потеплели, — такую светлую головку, как у вас, нужно беречь!

— Если будут какие-то новости, вы мне сообщите? — робко спросила Клодин.

— Да. Обязательно.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «Не приведи Господь с такой матерью жить! Я бы точно не выдержала!..»

Аптека на первом этаже торгового комплекса оказалась закрыта. Как гласило висевшее на двери объявление, «по техническим причинам». Делать нечего — придется, проезжая через Данвуд, остановиться у какой-нибудь аптеки.

После этого Клодин собиралась поступить именно так, как советовал Дженкинс, то есть добраться до Форт-Лори, наприниматься лекарств: антигистаминные таблетки от насморка, тайленол от головной боли, сироп от горла и витаминные шарики — для общего состояния. Потом забраться под одеяло с одним из взятых с собой в отпуск толстых фантастических романов и больше ни о чем серьезном не думать и не вспоминать.

Но прежде всего — Ришар. Позвонить, предупредить — тогда совесть будет окончательно чиста.

На этот раз ответил он сам.

— Привет! Когда ты приедешь?

Вообще-то Клодин заезжать к нему не собиралась, но, кажется, для него ее приезд был чем-то само собой разумеющимся.

— Как дела?! — спросила она.

— Только недавно полиция убралась.

— А чего им было надо?

— Вчера в соседнем округе кто-то напал на девушку, и они всеми силами пытались доказать, что это сделал я, — с мрачным отвращением сообщил он. — Ходили вокруг меня кругами и талдычили, что признание облегчит мою участь.

— Но ты же из номера не выходил!

— Ну и что? Логика их не волнует. Ладно, не хочу об этом думать. Так когда тебя ждать? Я закажу фондю[37] — посмотрим, как местные повара его испортили!

— Ришар я… я, наверное, сегодня не приеду.

— Почему?! — огорченно встрепенулся он.

— У меня насморк и горло болит. Я собираюсь сейчас зайти в аптеку, а дальше прямым ходом ехать на базу и больше сегодня на улицу вообще не выходить.

— Ну во-от…

— Ришар, не обижайся! Я действительно простужена.

— Я понимаю… просто я очень ждал тебя сегодня, — он выразительно засопел, как обиженный ребенок.

Клодин машинально взглянула на мобильник, словно ожидая увидеть на дисплее его огорченную физиономию, но вместо этого увидела, что батарея почти совсем разряжена. А ей еще нужно предупредить его насчет Лейси…

— Может, заедешь ненадолго? — словно прочитав ее мысли, спросил Ришар. — Я тебя горячим шампанским напою…

— Чем?!

— Горячим шампанским. Мне мама его от простуды давала — очень хорошо помогает.

— Представляю, какая гадость!

— Да нет, довольно вкусно…

В разговоре наступила короткая пауза. Клодин уговаривала себя отказаться и ехать домой — между тем как ее «второе я» тоненьким голоском змея-искусителя нашептывало в ухо: «Давай заедем, а? Сама же знаешь, как его общество настроение поднимает. И шампанского этого горячего выпьешь — может, и впрямь поможет?»

— Ну так что? — спросил Ришар.

— Ладно, приеду. Только действительно ненадолго.

— Сейчас закажу шампанское, — обрадовался он.

В аптеке на стойке рядом с прилавком лежали газеты — Клодин взяла одну: возможно, там есть что-то о вчерашнем нападении. Кроме того, купила все нужные лекарства и мятные пастилки от горла — продавщица сказала, что они неплохо снимают боль.

Выйдя из аптеки, она обнаружила, что прямо перед ее «Хондой» припаркована полицейская машина. Двое полицейских, присев на капот, о чем-то между собой болтали, но едва она вышла, оба уставились на нее. Клодин ответила возмущенным взглядом: «Что за дела? Уберите свой драндулет, дайте отъехать!»

Взгляд не помог — вместо того, чтобы убрать машину, один из полицейских шагнул к ней со сладенькой улыбочкой:

— Миссис Конвей?

— Да.

— Вы не могли бы сейчас проехать с нами?

— Что случилось? Куда?

— С вами хочет поговорить мисс Армстронг, городской прокурор. Это не займет много времени. Прошу вас, — он указал на полицейскую машину, — потом мы привезем вас обратно.

Клодин несколько удивилась — до сих пор она считала, что городским прокурором здесь является мать Лейси, миссис Брикнелл. Что ж — в любом случае ехать придется, но, разумеется, не за решеткой на заднем сидении полицейской машины.

— Я предпочитаю ехать на своей машине, — сказала она.

— Но так не положено, — возразил второй полицейский.

Первый поморщился и качнул головой, как бы призывая своего напарника заткнуться.

— Хорошо, миссис Конвей, следуйте за нами.

Сел за руль и, дождавшись, пока его напарник обойдет машину и тоже усядется, тронулся с места.

Ехали они недолго, боковыми улицами. После нескольких поворотов Клодин окончательно потеряла направление, и когда полицейская машина, въехав на обрамленный с трех сторон высокими зданиями двор, затормозила, подумала, что выбраться отсюда самой ей будет сложно.

Вслед за вторым полицейским — первый остался за рулем — она проследовала к лифту. Они поднялась на шестой этаж; пройдя несколько коридоров, полицейский указал ей на ряд стоявших вдоль стены кресел:

— Подождите здесь, пожалуйста! — и скрылся за перегородкой из зеленоватого матового стекла.

Прошла минута, другая — он не возвращался. Что ж, выдерживать человека за дверью — прием старый, как мир. Но, как сказал в свое время Томми, на любой прием существует контрприем — фраза эта, правда, относилась к драке, но подходила и в данном случае.

Прождав ровно семь минут, Клодин встала и неторопливой походкой проследовала в туалет, где выложила на мраморную столешницу рядом с раковиной косметичку, газету и мобильник — вещи, необходимые для того, чтобы провести время с пользой и комфортом.

Прежде всего, взглянув на себя в зеркало, она подновила помаду; затем попыталась позвонить Ришару, сказать, что задерживается, но оказалось, что в этом здании сигнал мобильника не проходит. Наконец, просмотрев газету, нашла-таки заметку о вчерашнем нападении на Лауру — три коротких абзаца под броским названием «Спасительная сигнализация». По утверждению репортера, нападение произошло всего в трехстах ярдах от центрального полицейского участка города Аахерна; имя девушки не сообщалось, она была названа просто «19-летняя Н.».

Н-да, негусто… Клодин взглянула на часы и, достав из сумки авторучку, принялась решать обнаруженный на последней странице газеты кроссворд.

Вышла из туалета она через двадцать минут; по ее расчетам, этого времени должно было хватить, чтобы ее отсутствие обнаружили и принялись за поиски. И действительно, не прошла она по коридору и десятка шагов, как ее нагнал худощавый молодой блондин.

— Прошу прощения… миссис Конвей?

— Да.

— Почему вы ушли? Вас же попросили подождать!

— Я была в туалете, — кротко и безмятежно сообщила Клодин.

— Но вы же знали, что вас ждет мисс Армстронг!

— Если бы она меня действительно ждала, то не заставила бы сидеть в коридоре, — хихикая про себя, все так же безмятежно ответила Клодин. — Но раз она была занята, то и я сочла себя вправе пока что подновить косметику, — молодой человек аж задохнулся от возмущения. — А заодно и причесаться — у вас там очень удобное зеркало.

— Ну хорошо, пойдемте, она вас ждет.

Мисс Армстронг действительно ждала ее. И не она одна — у окна кабинета стоял здоровенный смуглый мужчина; из-за стоявшего на боковом столике экрана компьютера боязливо выглядывала молоденькая афроамериканка.

Но главной тут, конечно, была она — женщина лет пятидесяти в сером деловом костюме, восседавшая за массивным столом в форме фасолины. Короткая, почти как у мужчины стрижка делала ее квадратное лицо еще менее женственным; единственной красивой деталью на этом лице были глаза — большие и серые, точь-в-точь как у Лейси.

«Ей бы стилиста хорошего найти! — во внезапном импульсе жалости подумала Клодин. — Чтобы хоть на человека стала похожа, а не на бульдога в юбке!»

— Здравствуйте, миссис Конвей, — сухо сказала женщина. — Присаживайтесь, пожалуйста, у нас есть к вам несколько вопросов.

— Здравствуйте, — садясь, ответила Клодин. — Мисс Армстронг, если я не ошибаюсь?

— Да.

— Для нашего разговора мне потребуется адвокат?

— Честному человеку адвокат не нужен! — без спроса отозвался стоявший у окна смуглый мужчина.

— О, если бы это было так, то большинство адвокатов в одночасье лишились бы работы! — парировала Клодин и снова вопросительно обернулась к прокурорше.

— Думаю, что адвокат вам не понадобится, — ответила та.

— Ну что ж, в любом случае я оставляю за собой право при необходимости вызвать адвоката, — холодно улыбнулась Клодин. — А также обратиться в британское консульство.

— При чем тут консульство — вы же американская гражданка! — сердито напомнила мисс Армстронг.

— Да, но кроме того, я подданная Великобритании и жена английского офицера…

— Жена английского офицера — и якшаетесь с убийцей! — перебил стоявший у окна мужчина. — Интересно, а как ваш муж к этому относится? Или он ничего не знает о ваших похождениях? — по мере того, как он говорил, он подходил все ближе и ближе, так что до Клодин уже долетали брызги слюны.

«Хороший следователь и плохой — старо как мир!» — подумала она, вслух же огрызнулась:

— Что-то я пропустила — когда его успели осудить?

— Осудят, не сомневайтесь!

— Как раз о-очень сомневаюсь! — в открытую усмехнулась Клодин. — И… простите, вы не могли бы немного отодвинуться? — достав из сумки белоснежный батистовый платочек, демонстративно стерла со щеки невидимую каплю.

Мужчина от злости раздул ноздри, скулы аж закаменели. Кажется, он собирался что-то сказать…

— Чед! — бросила прокурорша, повела головой — этого хватило, чтобы он отошел обратно к окну.

«Здорово выдрессировала!» — несмотря на то, что они находились по разные стороны баррикад, мысленно похвалила Клодин.

— Миссис Конвей, — обратилась прокурорша к ней, — вы уже слышали о вчерашнем происшествии?

— Вы имеете в виду нападение на девушку?

— Кто вам рассказал об этом? — насторожилась мисс Армстронг.

— Ришар Каррен. А потом я еще в газете прочитала.

— Что именно Каррен вам говорил?

— Что полиция его допрашивала по этому поводу.

Еще произнося это, Клодин поняла, что совершает ошибку. Томми в свое время рассказывал ей о технике допроса и объяснял, что обычно человеку куда легче вообще не отвечать на вопросы, чем начать отвечать, а потом вдруг перестать. А ей сейчас придется поступить именно так — про Ришара больше нельзя говорить ничего. Эти люди сейчас могут придраться к любому слову, к любой случайной оговорке, исказив ее смысл и выискав в ней компромат на него.

— А что еще он сказал? — не унималась мисс Армстронг. Подавшись вперед, с напряженными глазами и чуть приоткрытым ртом она еще больше, чем раньше, походила на бульдога.

— Больше ничего.

— Что значит — больше ничего?!

— Это значит, что разговор был очень короткий, и разговаривали мы в основном на другие темы.

— Какие именно?

— Мисс Армстронг, — Клодин опустила глаза и аккуратно стерла платочком пылинку с ногтя, — прошу прощения, но я не обязана пересказывать вам содержание моих личных разговоров.

Наступившее в комнате молчание иначе как зловещим назвать было нельзя. У девушки за компьютером вид сделался еще более напуганный, чем раньше. Клодин подавила в себе желание подмигнуть ей и подбодрить взглядом.

— Что-о? — медленно переспросила наконец мисс Армстронг. Громила у окна угрожающе расправил плечи, словно собираясь шагнуть к Клодин.

— Может, мне все же стоит вызвать адвоката? — не обращая на него внимания, спросила она у прокурорши.

— А вы меня не пугайте! — вскинулась та.

— А вы что — боитесь адвокатов?

— Ну хорошо… Где вы сами вчера были в момент нападения?

— А в какое время оно произошло? — поинтересовалась Клодин. Детская ловушка, господа, детская… хотя против запуганного человека может и сработать. — Впрочем, неважно: я вчера весь вечер провела на девичнике.

— Где?!

— На девичнике. Это такая вечеринка — только для женщин. Началась она часов в восемь, и по крайней мере в полночь я еще была там.

— Кто-нибудь может подтвердить, что вы там были весь вечер и никуда не отлучались? — незаметно подойдя к столу, снова вступил в разговор смуглый мужчина.

— Все, кто там был… — начала Клодин. — Погодите-ка, вы что, подозреваете в этом нападении меня? Меня?!

— Вы удивитесь, на что порой способна женщина, чтобы спасти от закона своего любовника!

— Если вы насчет Ришара — так это не ко мне. В том смысле, что он мне не любовник.

— Да неужели?!

— А вот представьте себе! — огрызнулась Клодин, после чего, поняв, что мужчина нарочно ее провоцирует, глубоко Вдохнула и продолжила уже спокойнее: — Вечеринка проходила в военном городке. Наверное, вам нетрудно будет проверить, что я приехала туда в районе семи вечера и не выезжала до утра. Или вы всерьез считаете, что я а-ля Рэмбо перелезла через забор, пробежала сорок миль до Аахерна, напала на девушку — и так же вернулась обратно? — мысленно представив себе все это, она не смогла удержаться от смешка.

Ее собеседник принял смех на свой счет и вскипел окончательно:

— Вы мне тут балаган не устраивайте, отвечайте серьезно!

— Я и отвечаю серьезно. Это вы нелепые вопросы задаете.

— Хватит! — вдруг отрывисто рявкнула мисс Армстронг, хлопнув ладонью по столу. — Ладно… Чед, Лили — оставьте нас!

Мужчина шумно вздохнул, но послушно направился к выходу. Следом, вскочив из-за компьютера, поспешила и девушка.

Клодин с некоторым интересом ждала, что же будет дальше.

Долго ждать не пришлось.

— Миссис Конвей, я вас больше не задерживаю, — сказала мисс Армстронг, когда за ее сотрудниками закрылась дверь. — И… — опустила глаза, — прошу прощения за невыдержанность моего помощника.

Клодин уже хотела встать, когда прокурорша внезапно подалась вперед и добавила тихо, но яростно:

— Но я не прошу — требую: оставьте в покое мою дочь!

— Какую еще дочь?! — выследила все-таки, зараза!

— Лейси! Лейси Брикнелл!

Теперь оставалось лишь делать хорошую мину при плохой игре.

— Если девушка расспрашивает меня о профессии фотомодели, я не вижу основания ей не отвечать! — отрезала Клодин.

— А вы что — только об этом говорили?

— Да, в основном об этом. И успокойтесь, я не заманивала ее в модели — как раз наоборот, я считаю, что это дело не для нее.

— Почему?! — возмутилась прокурорша. — Вы что, находите ее недостаточно красивой?

Клодин с трудом удержалась от улыбки, но ответила вполне серьезно:

— Лейси очень красивая девушка. Но у нее такой тип красоты, что на фотографиях она получится хуже, чем в жизни.

— А куда она с вами ездила? — миз Армстронг явно неплохо владела техникой допроса и знала, что при внезапной смене темы допрашиваемому труднее сосредоточиться, чтобы придумать убедительную ложь.

— В магазин в резервации. Я присмотрела в «Старом типи» курточку для сына, обмолвилась об этом Лейси, и она сказала, что в резервации все намного дешевле.

— Но Лейси вчера вернулась в одиннадцатом часу! (О, вот как?) Где же она тогда была?

Клодин пожала плечами:

— На девичнике, где я провела весь вечер, ее совершенно точно не было, — внезапно разозлилась сама на себя: какого черта она вообще отвечает на эти вопросы?! — и спросила сердито: — Ну все? Я могу, наконец, идти?

Про себя посочувствовала Лейси: в двадцать два года жить с матерью, которая лезет во все ее дела и контролирует каждый ее шаг — это же с ума сойти можно! Неудивительно, что бедная девочка так запугана!

— Да, вы свободны, — сухо кивнула прокурорша.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «Вот уж от кого — от кого, а от Ришара я ничего подобного не ожидала! И после этого еще говорят о непредсказуемости женщин!..»

К тому времени, как Клодин добралась до «Хэмптон-Инна», чувствовала она себя далеко не лучшим образом, поэтому, выходя из машины, прихватила с собой пакет с лекарствами.

Ришар впустил ее в номер и, едва захлопнулась дверь, обнял, приподнял и закружил вокруг себя.

— Клодин! Клодин, Клодин, Клодин! — поцеловал в щеку. — Ну где ты так долго была, я же тебя жду!

Наконец, угомонившись, поставил на пол.

Клодин помотала головой, чихнула — и не могла не улыбнуться, такой он был растрепанный и сияющий.

— Что это с тобой?!

В ответ он снова обнял ее:

— Клодин, спасибо тебе за вчерашнее! За Лейси, за то, что привела ее.

— Мне этот визит, правда, вышел несколько боком, — усмехнулась Клодин. — Только что ее мамаша меня полчаса пытала, где ее дочь провела вчерашний вечер и почему пришла домой только в одиннадцатом часу.

— А как она тебя нашла? — удивился Ришар.

— Двое полицейских отловили меня у аптеки и препроводили в прокуратуру, — сбросив туфли, Клодин в одних чулках прошла в гостиную и забралась с ногами на диван, продолжая рассказывать: — Дальше — допрос по всей форме: мадам прокурор за столом, сбоку злобный громила величиной со шкаф… представляешь, они пытались повесить на меня вчерашнее нападение!

— Что?!

— Якобы я таким образом пыталась тебе помочь. Но по-моему, главное, что ей хотелось знать — это где Лейси провела вечер. Под конец она всех выгнала, а меня на эту тему мурыжить начала. Я не сказала — цени!

Глаза Ришара весело сверкнули:

— Что ж, если в результате всех этих выходок мадам прокурор лишится должности — надеюсь, ее утешит то, что ее дочери достанется один из лучших женихов Европы.

— Что?! — удивленно уставилась на него Клодин.

Он улыбался, но смотрел уверенно и… нет, похоже, не шутил.

— Ты что — серьезно?! — на всякий случай переспросила она.

— Ну конечно! — Ришар пожал плечами. — То есть предложение по всей форме я еще не делал, но не думаю, что Лейси мне откажет. Я хочу сначала, как положено, познакомить ее с папой. Он приедет в выходные — кстати, сказал, что будет рад тебя повидать.

Клодин ошарашенно смотрела на него, не зная, что сказать.

— Можешь меня поздравить, — мягко подсказал он.

— Да, конечно, поздравляю! И… ой! — в носу внезапно засвербело так отчаянно, что она зажмурилась, замахала рукой: «Не тронь, не тронь меня!» — и наконец оглушительно чихнула.

Все так же зажмурившись, перевела дух.

— Да, ты действительно здорово простужена, — сказал рядом Ришар.

— А ты думал, я вру? — Клодин нашарила пакет с лекарствами. — Дай воды, мне таблетки запить надо.

— Зачем тебе таблетки, только зря травиться — я же обещал, я сейчас горячее шампанское сделаю.

— Одно другому не помешает.

Оказалось, что горячее шампанское с добавкой сахара вовсе не такая гадость, как Клодин предполагала. Неторопливо потягивая глоточек за глоточком, она выпила целую кружку.

То ли от него, то ли от принятых ранее таблеток ей действительно полегчало, и когда принесли фондю, она не отказала себе в удовольствии окунуть в него пару ломтиков подсушенного хлеба. Ришар поначалу скривился и заявил, что, конечно же, это не настоящее фондю, а профанация: какое может быть фондю без грюйера или бофора[38], а тут ими и не пахнет! — но потом ел с аппетитом.

Словно по общему уговору, больше они о Лейси не говорили. Ришар пожаловался, что полицейские сегодня разбудили его ни свет ни заря, не дали толком позавтракать, а уходя, забрали его кроссовки — сказали, на экспертизу; Клодин рассказала о вчерашнем девичнике.

Лишь когда, поставив перед ней чашечку кофе, он присел рядом на диван, Клодин сказала задумчиво:

— Мне трудно представить себе тебя — и вдруг женатым.

— Это мало что изменит в наших отношениях, — отозвался он; обняв за плечи, ласково притянул ее к себе. — Разве что сбежать со мной в Антарктиду я тебя больше не позову — ну так ты же все равно не соглашалась, — глаза его весело блеснули: — Ну что, жалеешь теперь, что упустила свой шанс?

— А ну тебя! — рассмеялась Клодин.

— А если серьезно, то еще раз — спасибо тебе! — продолжал Ришар. — Если бы не ты, мы с Лейси, возможно, так и остались бы друг для друга незнакомцами.

Это последнее слово заставило Клодин вскинуться — только теперь она вспомнила, зачем, собственно, пришла сюда.

— Да, слушай — ты сегодня снова собираешься с ней встречаться?

— А в чем дело? — насторожился он.

— Я пару часов назад общалась с Дженкинсом. Мы с ним пришли к выводу, что, похоже, всем участницам конкурса грозит реальная опасность. Ты знаешь, на кого «убийца с бантиками» напал вчера вечером?

— Полицейские называли мне имя — Лаура Неро… что-то в этом роде.

— Ното, Ришар. Лаура Ното, — он по-прежнему смотрел с недоумением. — Та самая девушка, которая на сцене показывала фокусы, — напомнила Клодин.

— Смугляночка с глазами, как у Бемби?! — потрясенно ахнул он.

— Да.

— О, mon Dieu! Так вот чего они несколько раз переспрашивали, знаю ли я ее! Показали бы фотографию, я бы сразу вспомнил!

— Преступник подкрался сзади и накинул ей на шею удавку. Ей чудом удалось отбиться, но у нее повреждена гортань, она сейчас в больнице.

— О, mon Dieu! — повторил Ришар.

— Это я к тому, что не стоит, чтобы Лейси ходила в ближайшие дни одна по городу — особенно вечером.

Ришар рванул из кармана мобильник; вскочил и, не в силах усидеть на месте, нетерпеливо заходил по комнате:

— Реджинальд? Мне нужна машина с двумя людьми… Да, прямо сейчас… Пусть подъедут к отелю и позвонят, я их сам проинструктирую.

Бросил телефон на стол и обернулся к Клодин:

— Вот так. Одна она не будет.

Нельзя сказать, чтобы Клодин себя так уж плохо чувствовала, выйдя из «Хэмптон-Инна». Как раз наоборот — она себя вообще не чувствовала: собственное тело ощущалось будто чужое.

Пока она сидела у Ришара, все было нормально, и когда выходила из его номера — тоже. Но стоило ей спуститься на лифте и пройти через вестибюль — и на улицу Клодин вышла уже с ощущением, что она идет по облаку, которое слегка прогибается и пружинит под ногам, и при резком движении может оторваться от него и взлететь.

Болела она не первый раз и знала, что это чувство у нее почти всегда возникает при высокой температуре. Эх, жаль, не догадалась купить в аптеке еще и градусник! Но теперь все, заезжать больше никуда нельзя — нужно срочно, прямым ходом ехать домой, на базу; дальше может развезти еще хуже!

На стоянке ее качнуло, ударившись бедром о капот соседней машины, она судорожно подумала: «Зачем я приняла антигистаминные таблетки перед шампанским? Ведь знала же, что нельзя, что голова потом как ватой набита!»

Спустя некоторое время она обнаружила себя уже сидящей в «Хонде» и тупо глядящей на руль. Потребовалось некоторое время, чтобы сосредоточиться и вспомнить, что она собиралась ехать в Форт-Лори.

А может, вызвать такси — не дай бог, полиция остановит?.. С другой стороны, машину здесь оставлять не хочется… Ладно, как-нибудь!..

«В Форт-Лори… домой, в Форт-Лори», — несколько раз мысленно повторила Клодин, словно программируя саму себя — и нажала на газ.

Как ни странно, все прошло наилучшим образом. Саму дорогу Клодин, правда, помнила плохо, но, судя по тому, что на удивление скоро пришла в себя у ворот базы, двигалась она все это время в правильном направлении и машину вела ровно.

Доехав до отеля, она припарковалась и некоторое время сидела за рулем, тупо глядя в пространство. Наконец в один из коротких моментов просветления поняла, что если не встанет сейчас, то не встанет вообще — и, стиснув зубы, заставила себя вылезти из машины и кое-как установиться на подгибающихся, слабых, как макаронины, ногах.

В вестибюле за стойкой, как всегда, сидела дама с серебристыми волосами.

— Миссис Конвей, как вы себя чувствуете? — спросила она, когда Клодин подошла за ключом.

— Спасибо, уже лучше.

— Вам телефонограмма, — вытащила из-под стойки бумажку и прочитала: — Ваш муж просил передать, что он находится вне зоны приема и вернется в пятницу вечером.

— Вне зоны приема, — усмехнулась Клодин. — Опять — вне зоны приема… — наклонилась к администраторше, сказала таинственным полушепотом: — Он, знаете ли, всегда вне зоны приема, когда нужен — у него ра-бо-та!

Уже на лестнице подумала: «Зачем я это сказала? Теперь кто-нибудь может решить, что у нас в семье не все о’кей… А у нас все о’кей? Странные слова «о’кей» — что они значат? — но мысль эта тут же исчезла, вытесненная другой: — Еще четыре пролета — как же я поднимусь на них, когда тело весит тонну?!..»

Но все же поднялась. Вошла в номер, захлопнула за собой дверь; добралась до кровати и рухнула туда лицом вниз.

Очнулась Клодин непонятно когда — по ее внутреннему ощущению, с тех пор, как она в последний раз слышала человеческий голос, прошли долгие месяцы. За окном было темно, где-то неподалеку надрывался сотовый телефон, но прежде, чем она успела нашарить его, замолчал.

Перевалившись на кровати, она дотянулась до изголовья и включила свет.

Чувствовала она себя плохо, чтобы не сказать ужасно. Каждое движение давалось с трудом; насморк накатил с новой силой, так что дышать приходилось ртом, но главное — невыносимо болело горло, при каждой попытке сглотнуть будто кто-то впивался в него изнутри железными когтями.

Оказывается, она до сих пор была в уличной одежде, даже в туфлях — ступня об ступню Клодин стащила их и сбросила на пол; потом дотянулась до лежавшей рядом сумки и достала мобильник.

Перед глазами все плыло, но кое-как удалось разобрать, что ее ждет три сообщения. Первое оказалось от Ришара: «Привет! Как ты доехала? Позвони!»; второе от него же: «Клодин, позвони — я беспокоюсь!», и третье — от Дженкинса: «Клодин, когда сможете — пожалуйста, перезвоните мне».

Дженкинсу действительно стоило позвонить, и поскорее — узнать, удалось ли ему предупредить девушек. Но для этого нужно было что-то сделать с горлом; Клодин для проверки попыталась сказать «А-а» — сиплый звук, вырвавшийся у нее, мало походил на человеческую речь, невидимые когти же прошлись по горлу с такой силой, что она с полминуты лежала зажмурившись и пережидая боль.

«Ничего, ничего, — уговаривала она саму себя. — Сейчас встанешь, попьешь чего-нибудь горяченького — сразу станет намного легче. Давай — потихонечку, полегонечку… вот так, держись за спинку кровати…»

После выпитой маленькими глоточками чашки горячей воды с медом Клодин действительно почувствовала себя куда более сносно. Говорить было еще больновато, но терпимо, и голос, хоть и хриплый, не походил уже на воронье карканье.

Забравшись с ногами в кресло, она набрала номер Дженкинса и, дождавшись, пока на том конце провода молча сняли трубку, сказала:

— Здравствуйте, мистер Дженкинс!

— Алло… кто это? — отозвался тот.

— Клодин. Вы мне звонили недавно.

— Клодин? Я только сейчас вас узнал — ваш очаровательный акцент невозможно ни с чем спутать, но голос…

«Какой еще, к черту, акцент?!» — подумала Клодин, но вслух сказала:

— Да, горло чего-то к вечеру совсем разболелось. Мистер Дженкинс, вам удалось предупредить девушек?

— В этом уже нет нужды — вы видели сегодняшнюю вечернюю «Айдахо стейт ньюс»?

— Нет…

— Там на третьей странице опубликована статья под названием «Убийца вернулся за красавицами». В ней говорится, что «убийца с бантиками», судя по всему, открыл охоту на участниц конкурса красоты, а полиция вместо того, чтобы обеспечить их безопасность, бездействует. Газета вышла в четыре — думаю, уже с половины пятого телефоны у всех девушек звонят, не смолкая: каждый родственник и знакомый, прочитавший статью, наверняка считает своим долгом позвонить и предупредить.

— Ловко! Ваша работа?

— Ну что вы! — рассмеялся Дженкинс. — Автор статьи — известный в нашем штате журналист, специализирующийся на криминальных расследованиях. А где он раздобыл сведения… как вы, наверное, знаете, по закону журналисты не обязаны раскрывать свои источники информации.

— Да, я знаю, — кивнула Клодин, догадываясь, что одним из этих «источников», если не единственным, был сам сыщик. — Мистер Дженкинс, а…

— Друзья называют меня просто Дженк, — перебил Дженкинс.

— Дженк, а про Лауру есть что-нибудь новое? Как она себя чувствует?

— Да-да, я, собственно, ради этого вам и звонил. Ей уже лучше, и полиции удалось ее допросить. Говорить она не могла, писала ответы на бумаге. Но, к сожалению, никаких новых зацепок этот допрос не дал: она не видела нападавшего, помнит только, что у него были черные перчатки и от него пахло «Авиньоном».

— Чем?

— «Авиньоном». Это французская туалетная вода — мисс Ното работает в парфюмерном магазине и узнала запах.

— Никогда о такой не слышала…

— Я тоже, — согласился Дженкинс. — Клодин, у меня к вам есть один вопрос — постарайтесь вспомнить, в субботу ночью, когда вы с мужем возвращались с третьего этажа, стойка с лентой стояла на прежнем месте?

Клодин попыталась вспомнить — вот они поднимаются… Томми приподнимает ленту, чтобы ей удобнее было пролезть. А на обратном пути…

— Нет, — воскликнула она. — Нет, стойка была сдвинута, так что я не полезла под ленту, а прошла сбоку!

— Вы уверены?

— Да!

— Спасибо, Клодин, вы мне очень помогли. Не буду больше вам мешать — выздоравливайте!

Перед тем, как позвонить Ришару, Клодин перебралась из кресла на кровать, поставила на тумбочку еще чашку кипятка с медом — пока она поговорит, как раз остынет — и лишь после этого, откинувшись на подушку, набрала номер.

— Привет — отозвался знакомый голос. — Ты чего не звонишь?

— Я когда пришла, сразу вырубилась; только недавно проснулась, — честно объяснила Клодин. — Слушай, Ришар — у меня акцент есть?

— Какой еще акцент?

— Не знаю. Мне сказали, что у меня есть акцент…

— А ты знаешь, — чуть помедлив, с легким удивлением протянул он, — ведь действительно… я только сейчас обратил внимание. Четыре года назад, когда мы познакомились, ты говорила отрывисто, как все американки — а теперь у тебя выговор стал куда мягче и четче. То есть если бы я не знал тебя, то принял бы скорее за англичанку, чем за американку.

— Ну спасибо, — буркнула Клодин, сама не зная, почему ее так расстроило это известие.

— Ну пожалуйста. Как ты себя чувствуешь?

— Состояние средней паршивости. Температура, горло — всего понемножку.

— Да, я слышу, ты здорово хрипишь. Попроси мужа сделать тебе чай с мятой.

— Я свои лекарства у тебя не забыла случайно?

— Нет, ты их в сумку положила.

— Ладно, — вздохнула Клодин, — мне тяжело разговаривать. Пойду болеть дальше. Пока!

«Попроси мужа сделать чай!» Как же — разбежался он! «Вне зоны приема!» — повторила она самой себе и саркастически скривилась.

Оставался последний звонок — маме. Перед тем, как позвонить, Клодин выпила полчашки воды с медом. Бесполезно — маму обмануть было невозможно.

— Ты что — простужена? — спросила она сразу. — Чего у тебя голос такой?!

— Да, чего-то простыла.

— Пусть Томми сделает тебе чай с медом! (Да что они все, сговорились?!) Ах да, он же на маневрах! — это было произнесено таким тоном, словно будь он здесь, Клодин бы ни за что не заболела. — Ну, сделай тогда сама.

Следующие четверть часа занял мамин отчет о том, как Даффи провел день. С утра он вместе с дедушкой (то есть папой Клодин) посетил сарай, переделанный под мастерскую. Утащил тиски — прижимая к груди и пыхтя (шутка ли сказать — почти десять фунтов!) отнес их в заросли малины и попытался разобрать. Ничего не вышло, зато сорок минут в доме царила тишина. Еще он играл с соседской девочкой, подарил ей утащенную на кухне чайную ложку, ел творожную запеканку и спал в гамаке…

В какой-то момент, слушая, Клодин закрыла глаза — так было легче.

— Ты что, заснула там?! — тут же отреагировала мама.

— Нет, что ты!

— Что я, не слышу?! — несмотря на разделявшие их полторы тысячи миль, маму провести в очередной раз не удалось. — Ладно, иди, делай себе чай и ложись спать. Пока, целую!

Вспомнив слова Ришара, Клодин пошарила в сумке — действительно, лекарства были там. Она сунула в рот мятную пастилку, вытянулась на кровати и погасила свет — может, удастся заснуть.

Но сон не приходил. Вместо этого наступило то странное состояние, когда мозг, не в силах расслабиться и отрешиться от дневных забот, продолжает работать, выдергивая из памяти и перебирая обрывки случившегося за день.

Сдвинутая стойка… почему для Дженкинса это было важно? Может, потому, что именно этим путем пришел убийца? В самом деле — а как еще он мог появиться в кольцевом коридоре? Если бы Ришар кого-то встретил, спускаясь по лестнице, он бы, разумеется, об этом вспомнил. Разве что этот «кто-то» поднялся на третий этаж, пока они с Элен были на балконе… да нет, сомнительно: балкон совсем рядом с лестницей, они бы увидели мелькнувшую тень, тем более что целующиеся в «неположенном» месте парочки обычно держатся начеку.

Конечно, убийца мог уже находиться на третьем этаже, когда они пришли туда, а мог подняться наверх сразу после того, как Ришар вернулся в банкетный зал, но в воображении Клодин, словно кадры из триллера, замелькали другие картины…

…Часы бьют полночь. В полумраке по мраморной лестнице поднимается зловещая фигура в черном (почему-то представилось нечто вроде ниндзя, в обтягивающей одежде и с закрытым лицом). Отодвигает стойку и вступает на пустынный третий этаж (да, но какого черта его туда понесло?) Настороженно замирает, прислушиваясь к доносящимся из одной из комнат звукам (от этой мысли Клодин стало неловко) — и продолжает свой путь.

Но что это? — он останавливается! Впереди двое, мужчина и девушка — они поднимаются по лестнице, заходят на балкон; не видят его, зато он превосходно видит их; останавливается и ждет.

Проходит несколько минут. Ришар выходит с балкона и стремительно несется вниз (он всегда скачет через две ступеньки). И Элен остается одна…

Нет, что-то тут не складывается — преступник не мог знать, что Ришар уйдет! Но чего же он тогда ждал?

А если так? Черная фигура вновь пошла по коридору — и вновь остановилась, но на сей раз при виде выходящего с балкона Ришара. По мраморной лестнице гулко разносятся его шаги… все дальше, дальше. Преступник снова движется вперед — и натыкается на Элен.

Почему она не закричала, не попыталась убежать? Возможно, они знакомы — а может, этот человек выглядит совсем безобидным? Он говорит «Привет!» или, скажем, «Что такая красивая девушка здесь делает?», подходит к Элен вплотную — и внезапно хватает ее за горло (хотя нет, она тоже успевает что-то сказать, скорее всего, именно эту реплику они с Томми и слышали, направляясь к лестнице).

Хватает за горло, душит — она отбивается, во время борьбы они задевают металлическую стойку. Наконец девушка обвисает замертво. Преступник опускает ее на пол и… наотмашь бьет по лицу (хотя Клодин знала, что произойдет, но невольно вздрогнула). Еще раз и еще…

И опять-таки — почему вдруг?! Ни в одной газете восьмилетней давности не было написано, что он калечил своих жертв! Или, может, об этом не писали из сострадания к семьям погибших девушек?

Вопросы, вопросы… И ни на один из них пока нет ответа.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «Не люблю болеть! Унизительно зависеть от какого-то дурацкого насморка…»

Спала Клодин в ту ночь плохо.

Раз за разом ей снилось, что она бежит по темному пустому городу, освещенному редкими фонарями. Позади слышны шаги преследователя, а воздух вокруг горячий и густой, как сироп, и каждое движение дается с трудом. Убийца уже совсем рядом, накидывает ей на шею удавку — и душит, душит…

На этом месте она обычно просыпалась — кое-как осознавала, что рядом никого нет, а дышать трудно из-за насморка, делала пару глотков уже остывшей воды с медом и вновь откидывалась на подушку.

Засыпать не хотелось — ведь там, во сне, ее ждал убийца, но сил встать не было, а глаза закрывались сами, и в какой-то момент она снова оказывалась в жаркой и душной темноте, а позади гулко отдавались нагонявшие страх шаги…

Наконец, едва за окном забрезжил рассвет, Клодин собралась с силами и встала. Чувствовала она себя не лучше вчерашнего, даже хуже: горло болело зверски, а все тело было покрыто липким противным потом.

Постояв пару минут под теплым душем, она приняла лекарства и, закутавшись в теплый халат, вытянулась на кресле, надеясь, что рано или поздно они подействуют и ей станет легче.

Обычно по утрам она пила кофе — это подбадривало и придавало сил. Но сегодня кофе не хотелось категорически, до тошноты, а спорить с собственным организмом Клодин не собиралась — ему виднее.

Почти сразу снова навалился сон. Она попыталась бороться с ним, но глаза не открывались, словно кто-то положил на веки тяжелую горячую руку.

…Снилась карусель — под веселый перезвон колокольчиков она крутилась быстро-быстро, так что не рассмотреть было, кто на ней сидит. Но вот поехала медленнее, затормозила — и с нее горохом посыпались детишки. Маленькие, чуть старше Томми, одетые в одинаковые черные костюмчики и острые желто-черные колпачки, как у средневековых шутов, они подбежали к Клодин и обступили ее, весело галдя и позванивая венчавшими колпачки бубенчиками.

«Вы кто?!» — смеясь, спросила она. «Мы вопросы! Мы вопросы! Вопросы!» — раздалось с разных сторон, и почему-то у Клодин не появилось ни малейшего сомнения, что это действительно вопросы — те самые, над которыми она ломала голову.

Один из ребятишек выскочил вперед, к самым ее коленям, и, задрав вверх личико, воскликнул: «Но ведь это же все так просто, миссис Конвей!»

— Миссис Конвей! — звонкий испуганный голос раздался уже не во сне — наяву, и Клодин ошалело вскинула голову.

В дверях стояла молоденькая горничная в форменном белом переднике и голубой шапочке.

— Миссис Конвей, что с вами?! — с ужасом повторила она.

— Ничего. Я спала, — просипела Клодин.

— Ой, вы так страшно лежали с открытым ртом и хрипели! А можно я у вас уберу, или лучше попозже? Мисс Хартцог сказала, что вы заболели. Как вы себя чувствуете?

Все это она выпалила подряд, не делая пауз и не давая вставить хоть слово. На миг у Клодин возникло искушение отмахнуться от беспокойной девчонки — пусть уберет позже — и, воспользовавшись тем, что вроде бы ей стало немного получше (по крайней мере, не снится уже никакая муть про убийства), залечь в постель и еще поспать. Авось удастся и с нахальным «вопросом» в колпачке с бубенчиком разговор закончить: что значит «все просто»? — ну-ка объясни, коли знаешь!

Но хорошее воспитание взяло вверх.

— Пока еще не очень. Но, надеюсь, к завтрашнему дню уже легче будет.

— Я могу вам как-то помочь?

— Вы не могли бы раздобыть где-нибудь чашку чая?

— Да-да, конечно, — закивала горничная. — Сейчас! — сорвалась с места и исчезла за дверью.

Вернулась она через несколько минут. Принесла на подносике большую, расписанную розами чашку и, улыбаясь, поставила на столик.

— Вот! Мисс Хартцог как раз заварила свежий.

Чай был крепкий, красновато-коричневый — даже несмотря на насморк Клодин почувствовала его ни с чем не сравнимый горьковатый аромат. Странное дело — она никогда не любила чай, но сейчас этот запах показался ей самым упоительным на свете.

— Я тогда у вас потом пропылесошу, после всех, — продолжала тараторить горничная. — Вам сахар дать?

— Да, — прохрипела Клодин.

— Если еще что-то понадобится, позвоните мисс Хартцог, она мне скажет.

— Спасибо.

Когда девушка скрылась за дверью, Клодин кинула в чашку пару кусочков рафинада, осторожно сделала глоток и откинулась в кресле, смакуя эти ощущения — и аромат чая, и терпкое сладковатое послевкусие во рту, и горячую волну, прокатившуюся по горлу и мгновенно заставившую отступить угнездившуюся там боль. Боже, как хорошо!

Она пила не торопясь, мадаже ленькими глоточками — каждый из них, казалось, растекался по всему телу, наполняя его живительным теплом; порой с сожалением поглядывала на чашку — какая бы большая она ни была, все равно рано или поздно кончится.

И вдруг… это произошло именно «вдруг», пришедшая в голову мысль не стала результатом размышлений — просто возникла сам собой, словно тоненький голосок под звон бубенчика чирикнул над ухом: «Это разные люди!»

От неожиданности рука Клодин дрогнула, чуть не расплескав остатки чая. Она аккуратно поставила чашку на поднос, пытаясь сообразить — почему, откуда возникла эта идея.

А в самом деле, что связывает «убийцу с бантиками» и человека, убившего Элен и напавшего на Лауру Ното? Только одно — эти самые бантики!

Но что если второй человек — имитатор? Или даже не имитатор, а просто, собираясь убить Элен, заметил где-то голубой бантик (банкетный зал был обильно украшен всякой праздничной мишурой, там могли быть и бантики!), вспомнил события восьмилетней давности и решил подбросить его на место преступления — навести полицию на ложный след?

Чтобы подтвердить свою гипотезу, ей нужны были ответы на несколько вопросов, и с этим, несомненно, мог помочь Дженкинс. Достав из кармана мобильник — ох нет, совсем разряжен! — Клодин нетерпеливо набрала номер; едва на том конце провода сняли трубку, сказала, стараясь не хрипеть:

— Здравствуйте, Дженк!

— Здравствуйте, Клодин! — сразу узнал ее сыщик.

— Дженк, у меня телефон почти разряжен. Есть что-нибудь новое?

— Нет, пока нет. Как вы себя чувствуете?

— Более-менее сносно, — ответила Клодин и с удивлением поняла, что не кривит душой: чувствовала она себя действительно куда лучше, чем полчаса назад. — Я кое-что спросить хочу…

— Да, я слушаю.

— Дженк, тогда, восемь лет назад — бывали ли случаи, чтобы убийца бил своих жертв по лицу? В газетах об этом ничего нет — я подумала, может, об этом не писали из уважения к семьям погибших девушек?

— Да что вы, журналюг не знаете?! — воскликнул сыщик. — Какое уважение — их хлебом не корми, дай только что-нибудь этакое… кровавое написать! — продолжил уже спокойнее: — Нет, ничего подобного не было. Он обращался с девушками, если можно так выразиться, даже бережно. То есть насиловал, душил — но потом клал в такое место, где на них не могли случайно наступить или наехать, волосы им расправлял… бантик этот вешал.

— Но ведь Элен не была изнасилована?

— Нет, там не было даже намека на какие-то действия… сексуального характера, — Дженкинс говорил чем дальше, тем медленнее. — И одежда мисс Карсак, и белье — все было в полном порядке.

— И когда преступник напал на Лауру Ноте, он сразу накинул ей на шею удавку — то есть опять же хотел именно убить?

— Клодин, к чему вы клоните? Вы думаете, что убийца Элен — это не тот человек, за которым мы охотились восемь лет назад?!

— Мне кажется, что да. Я хочу еще кое-что проверить…

— Клодин… — перебил сыщик; на миг замялся, словно колеблясь, сказать ли, но потом продолжил: — Только пожалуйста, будьте осторожны, не рискуйте, вы же понимаете, это… это убийца!

— Дженк, не беспокойтесь, я не собираюсь делать ничего опасного, — очевидно, бедняга решил, что она, подобно героиням боевиков, полезет сама что-то разнюхивать и может попасть в лапы маньяка, откуда ее придется вызволять неустрашимому и непобедимому герою. Но она не такая дура, а неустрашимый герой… увы, он «вне зоны приема». — Просто хочу одну вещь уточнить… в общем, я вам перезвоню.

Собралась Клодин минут за пятнадцать, из которых пять минут заняло закапывание в нос «чудо-капель» и пережидание последующего приступа боли. Зато теперь она могла дышать нормально, а не ртом, как забегавшаяся собака.

Натянула голубой велюровый костюм, который мог сойти и за спортивный, но и по городку в нем пройтись было не стыдно; на ноги — кроссовки, на лицо — самый минимум косметики, и вышла из номера.

В конце коридора стояла тележка с полотенцами, из открытой двери рядом доносился вой пылесоса. Клодин прошла туда, постучала по косяку.

— Ой! — испуганно обернулась знакомая горничная и тут же рассмеялась. — Вы меня опять напугали.

— Я ухожу, вернусь часа через полтора. Вы не знаете, как работает библиотека в культурном центре?

— С девяти до двенадцати, а потом с четырех до шести, — без запинки отрапортовала девушка.

— Спасибо, — кивнула Клодин и улыбнулась, вспомнив предостережение Дженкинса и его просьбу «не рисковать». Не будет же она ему докладывать, что всего лишь собирается сбегать ненадолго в библиотеку!

Когда она спустилась вниз, администраторша с серебристыми волосами аж подскочила за стойкой.

— Миссис Конвей? Вы что, идете на… пробежку? — спросила она чуть ли не с ужасом — очевидно, ее сбил с толку костюм Клодин.

— Нет, что вы. Просто есть кое-какие дела.

— Как вы себя чувствуете?

«Спросить или нет, как это получается, что она и утром, и днем, и вечером дежурит?» — подумала Клодин, а вслух сказала:

— Спасибо, намного лучше. И спасибо вам за чудесный чай!

— Рада, что вам понравилось, — мягко улыбнулась женщина. — Мы с сестрой сами составляем смесь, добавляем туда чуточку кардамона. Да, чуть не забыла — вот, — выложила на стойку ключи от машины. — Вы их вчера в замке зажигания забыли.

— Да, я вчера совсем себя плохо чувствовала. Температура была и голова болела невыносимо, — про запитые шампанским таблетки Клодин предпочла не упоминать. — Сама не помню, как доехала.

— А сейчас вы сможете вести машину? А то, если вам нужно что-то купить, давайте я кого-нибудь из девочек пошлю!

— Нет, спасибо, я никуда не собираюсь ехать. Я в библиотеку иду, — кивнула Клодин на видневшееся сквозь стеклянную дверь здание культурного центра. — Потом вернусь и буду отлеживаться.

Как говорится, дорога в ад вымощена благими намерениями. Иными словами, хотя Клодин планировала провести в библиотеке всего час-полтора, на самом деле это заняло куда больше времени.

Для начала она просмотрела сборник статей по криминальной психологии, потом залезла в интернет и нашла довольно интересную монографию о построении информационной модели действий серийного убийцы.

Ученые расходились во мнениях — одни утверждали, что совершив несколько схожих преступлений, убийца под влиянием какого-то фактора может внезапно изменить свой «почерк», другие — что, несмотря на эти изменения, останутся какие-то признаки, благодаря которым связь с предыдущими убийствами будет очевидна. Но все сходились в одном: мотив преступлений остается неизменным, то есть сексуальный маньяк не превратится внезапно в «миссионера», охотящегося на женщин определенного типа лишь потому, что они, по его мнению, «посланницы дьявола».

«Вот оно! Вот!» — читая это, повторяла про себя Клодин — мнение ученых подтверждало ее гипотезу о двух разных людях: если «убийца с бантиками» насиловал своих жертв, то ни в убийстве Элен, ни в нападении на Лауру не имелось ни малейшего сексуального подтекста.

Оторвавшись наконец от компьютера, она взглянула на часы — боже, уже почти двенадцать. Незаметно для себя она просидела здесь больше двух часов. То-то голова побаливать начала — нет, определенно пора заканчивать.

Выйдя на улицу, Клодин заколебалась — с одной стороны, здравый смысл подсказывал, что и впрямь нужно идти в гостиницу и отлеживаться. С другой — с безоблачного неба светило солнце, громко и задорно чирикали воробьи, теплый, пахнущий травой воздух, казалось, сам вливался в легкие, а справа, всего минутах в десяти пешим ходом, виднелось здание универмага. Почему бы не сходить туда и не купить мед, лимон и чай — может, и еще какие-то «домашние» средства от простуды по дороге в голову придут.

И она решительно повернула направо.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «Иногда решение буквально на поверхности лежит — но понимаешь это лишь тогда, когда, изрядно поломав голову, до него додумаешься…»

В универмаге Форт-Лори Клодин успела побывать уже несколько раз, и каждый раз заново удивлялась, каким образом на сравнительно небольшой площади его владельцы ухитрились разместить такое количество всевозможных отделов и товаров.

Правда, проходы между стеллажами на первом, продуктовом этаже были узкими и не слишком удобными — двум тележкам не разойтись, а отделы на втором, промтоварном этаже выглядели совсем небольшими, но она уже успела убедиться, что там есть все, что ни спроси: гвозди, шурупы и отвертки мирно соседствовали с кружевным бельем, а детские игрушки — с военной амуницией.

С покупками Клодин справилась быстро. Помимо лимона и меда купила кока-колу — вспомнила, что, когда в детстве болело горло, мама давала ей ее подогретой. Еще купила упаковку «Эрл Грея»[39] и мысленно облизнулась, предвкушая, как, добравшись до дома, сделает себе полную кружку ароматного чая.

И тут ее осенило — зачем ждать возвращения в гостиницу? Почему бы не выпить чаю прямо здесь, в кафетерии — тем более что во рту пересохло, а голова по-прежнему болит; авось он поможет, как помог сегодня утром.

Увы, ее надежды были разбиты самым жестоким образом.

— Из горячего есть только кофе и шоколад, — предложила буфетчица, немолодая и неприветливая.

— Давайте шоколад, что ли, — вздохнула Клодин — кофе по-прежнему не хотелось.

Вздыхала она, как оказалось, зря, шоколад оказался — лучше не бывает: ароматный, густой, да еще посыпаный сверху молотыми орехами. Пристроившись на высоком табурете у стойки, Клодин неторопливо потягивала его — такое удовольствие она позволяла себе нечасто; даже прикрыла глаза, чтобы полнее ощутить запах и вкус.

«Внимание! Внимание! — заорал вдруг над головой громкоговоритель; от неожиданности она даже вздрогнула. — Только сегодня! В отделе косметики на втором этаже проводится акция «Красота в подарок» — каждый, кто купит товара на сто долларов, получит в подарок набор элитной косметики! Всего один день — не пропустите!»

«Да уж, представляю эту «элитную» косметику! — про себя усмехнулась Клодин. — Не приведи господь!»

Впрочем, это объявление натолкнуло ее на свежую мысль: косметический отдел… туалетная вода «Авиньон» — почему бы не поискать ее там, все-таки интересно, чем пахнет убийца! Так что, допив шоколад, она направилась к эскалатору, ведущему на второй этаж.

Объявление об «акции» особого ажиотажа не вызвало — возле прилавка косметического отдела стояли всего две женщины, да и те обсуждали что-то между собой, не обращая внимания на терпеливо ожидавшую рядом продавщицу. Поэтому, едва Клодин подошла к прилавку, перед ней как из-под земли выросла улыбчивая круглолицая девушка с красиво обрамлявшей лоб французской косой.

— Могу я вам чем-то помочь?

— У вас есть туалетная вода «Авиньон»? — спросила Клодин.

Девушка задумалась на секунду, после чего улыбнулась еще шире:

— Есть туалетные духи[40]. Сейчас, — отошла к высившейся за ее спиной тумбе с выдвижными ящиками, порылась в одном из ящиков — и, вернувшись, поставила на прилавок черную коробку. — Вот, пожалуйста. Восемьдесят девять девяносто.

Клодин взяла коробку в руки, незаметно принюхалась — та ничем не пахла.

— Вы для себя хотите или для мужа? — понизив голос, спросила продавщица.

— В каком смысле — для себя? — удивилась Клодин. — Разве это не мужской парфюм?

— Это унисекс. То есть и для мужчин и для женщин подходит, по идее. Но… у вас муж военный?

— Да. А в чем дело?

— Видите ли, — девушка подалась вперед и еще больше понизила голос, явно не желая, чтобы ее слышала другая продавщица, — там запах такой… сладковатый, мягкий, я бы сказала, интеллигентный. Он больше подходит для какого-нибудь университетского профессора или еще кого-то в этом роде. А военные, по моему опыту, предпочитают другие ароматы — порезче, с нотками цитруса или хвои. Я могу вам предложить…

— Нет-нет, меня интересуют именно эти духи, — остановила ее Клодин. — А попробовать их можно?

Девушка с извиняющейся улыбкой покачала головой.

— Если я открою упаковку, а вы потом не купите, заведующая меня просто убьет.

Клодин снова с сомнением покрутила коробку в руках. Ради сиюминутного любопытства выкидывать на ветер почти сто долларов…

— Но, если хотите, вы можете купить пробник, — видя ее колебания, сказала продавщица.

— Что? — переспросила Клодин — уж слишком хорошо это было, чтобы оказаться правдой! — Пробник?

— Да, сейчас я покажу, — девушка снова отошла к тумбе и достала крохотный, в мизинец размером флакончик в блистерной упаковке. — Вот, попробуйте аромат, и если понравится, тогда уже купите большой флакон.

Домой Клодин летела, как на крыльях, с трудом преодолевая искушение открыть флакончик прямо на улице — так ей не терпелось попробовать «духи для убийцы». Лишь на минуту остановилась возле «Хонды» — вспомнила про валявшийся с воскресенья на заднем сиденье льняной сарафан.

Когда она доставала его, на землю вывалилась папка. Клодин узнала ее сразу — это были сведения о конкурсантках. Тогда, перед фуршетом, она кое-как, сложив вдвое, запихнула ее в сумку, а на обратном пути, доставая косметичку, вынула папку и кинула на сиденье. Теперь она решила прихватить ее с собой в номер — возможно, среди этих сведений найдется что-то, что подскажет, почему преступник выбрал жертвами таких разных девушек, как Элен и Лаура.

— О, миссис Конвей! — когда она подошла за ключом, заулыбалась администраторша. — Я вижу, вам лучше!

— Да, намного лучше, — вежливо ответила Клодин, стараясь не выдавать снедавшего ее желания выхватить у своей собеседницы ключ и через ступеньку поскакать вверх по лестнице.

— Звонили насчет вашего чемодана.

— Какого еще чемодана?!

— Того, что потеряли в аэропорту, — неторопливо объяснила администраторша. Клодин захотелось пнуть ее ногой, чтобы говорила быстрее. — Его нашли и сегодня часам к шести привезут.

— Очень хорошо. Я буду у себя — позвоните мне, если потребуется где-то расписаться, — схватив, наконец, со стойки ключ, Клодин помчалась от нее со всей возможной стремительностью, которую позволяли правила приличия.

В номер она почти вбежала; кинула в кресло все, что было в руках, и достала из кармана вожделенный флакончик. Попыталась отрезвить себя: «Ну чего я дергаюсь, так ли уж важно, чем пахнет преступник?!» — но руки уже нетерпеливо теребили упаковку.

Открутив крышечку, она мазнула горлышком по запястью, поднесла его к лицу и входнула.

Духи пахли ладаном…

Потом, через несколько минут, Клодин постепенно различила в их аромате и нотку кедра, и ваниль, но в первый момент почувствовала лишь одно — отчетливый запах ладана.

И этот запах, казалось открыл в ее мозгу какую-то дверцу; мрачный женский голос произнес, словно наяву: «Эта мерзавка ей личико поранила!»

«Они совали мне фотографии ее разбитого лица…»

«Все повреждения носят посмертный характер…»

Клодин рухнула в кресло, согнулась и обхватила себя руками, пахнущее ладаном запястье оказалось у самого лица. Мысли лихорадочно метались, перебивая одна другую.

То, что пришло ей в голову, в первый момент показалось бредом. Да, показалось… но если предположить, что дело было именно так, то многие непонятные прежде детали головоломки сразу находили свое место, складываясь в единую картину.

Многие…

Вскочив, она схватила папку с данными конкурсанток; стоя на коленях, разложила бумаги на ковре и сама плюхнулась на живот — когда перед глазами было сразу несколько листов, было удобнее.

Выхватила одну из страниц, пробежала глазами — выбрала следующую, начала читать ее… внезапно болью прохватило голову, особенно лоб и переносицу, так что глаза заслезились. «Не сейчас, пожалуйста, только не сейчас! Мне надо додумать… додумать до точки!» — взмолилась Клодин, словно собственное тело могло слышать ее и понимать.

Странным образом ей вдруг стало лучше. Выбрав среди лежавших перед ней листов еще один, она положила его рядом с первым, прочла — и от избытка чувств ударила кулаком по ковру: «Вот оно! Да, вот!»

Номер Дженкинса Клодин набрала через четверть часа.

— Клодин, ну наконец-то! — заслышав ее голос, отозвался он. — Я уже начал беспокоиться — звонил несколько раз, а ваш сотовый не отвечает.

— Да, он у меня на зарядке стоит, — она глубоко набрала воздух, чтобы не было так страшно: а вдруг он не поверит, скажет, что все это лишь глупые фантазии?! — Дженк, послушайте… я, кажется, знаю, кто убийца.

— Что?!

— У меня нет прямых доказательств, но…

— Я слушаю.

— Прежде всего — насчет туалетной воды «Авиньон»: она пахнет ладаном, я специально купила и проверила. А теперь главное. Одна из участниц конкурса — Эффи Ларчмонт живет всего в трех милях от Аахерна, в городке Фиштейл-крик…

Говорила Клодин минут пять. Поначалу Дженк что-то переспрашивал и уточнял — потом слушал уже молча.

Убийца — мать Эффи, та самая женщина в черном…

Сумасшедшая мать — в данном случае это не фигура речи, скорее всего, у нее действительно что-то не в порядке с психикой. Поэтому «пораненное личико» (на самом деле — крохотная царапина на щеке) дочери стало для нее вполне достаточным поводом, чтобы наказать «мерзавку»-обидчицу — и уже после смерти изуродовать ей лицо.

И становится понятным, почему Элен спокойно подпустила к себе убийцу — она не ждала ничего плохого от женщины. А та задушила ее и спокойно вернулась вниз, в банкетный зал.

Следила ли миссис Ларчмонт за девушкой, когда та вместе с Ришаром пошла наверх, или просто наткнулась на нее, поднявшись зачем-то на третий этаж — сейчас об этом сказать нельзя. Зато нападение на Лауру Ното было уже вполне обдуманным шагом.

Клодин все гадала: каким образом преступник нашел ее, ведь адреса участниц конкурса не знал никто, кроме устроителей конкурса. Но если предположить, что преступник — миссис Ларчмонт, то это становится понятно: Аахерн — относительно крупный город, Фиштейл-крик куда меньше; наверняка его жители ездят по выходным в Аахерн за покупками, в том числе и в торговый центр, где работает Лаура.

Так что мать Эффи могла знать, где работает соперница ее дочери. Почему «соперница»? Дело в том, что теперешний конкурс красоты — уже третий, в котором участвуют обе девушки. На прошлогоднем окружном конкурсе корону победительницы завоевала Эффи, зато на состоявшемся полгода назад конкурсе на приз газеты «Звезда Покателло» первое место заняла уже Лаура, Эффи же досталось только третье.

Убить легко, вот что поняла миссис Ларчмонт, оставшись безнаказанной после первого убийства. Так почему бы не сделать это снова — и кто заслуживает смерти больше, чем подлая мексиканка, «укравшая» у ее дочери победу?!..

Клодин рассказывала и боялась, что Дженкинс не согласится, не поверит — или вообще не дослушает, скажет, что все это чепуха.

Но он дослушал до конца, и лишь когда она сказала: «Ну вот, пожалуй, и все», ответил:

— Клодин, то, что вы рассказали, звучит очень убедительно. Но вы же понимаете, что ни один судья не примет это даже как основание для обыска.

— Понимаю…

— С другой стороны, если бы я все еще работал в полиции и ко мне с подобной версией пришел мой напарник, я бы не стал с ходу отбрасывать ее, а начал бы искать более весомые улики в ее пользу.

— И вот еще что, — вспомнила Клодин. — Конечно, это уже больше из области домыслов, но… муж миссис Ларчмонт умер семь лет назад.

Объяснять Дженку дальше нужды не было.

— От-т оно ка-ак, — протянул он — и вдруг заторопился: — Клодин, послушайте, я постараюсь проверить все, что смогу — в управлении шерифа округа Блейн у меня есть кое-какие связи. И… я вам перезвоню.

— Хорошо, — кивнула Клодин.

Когда сыщик отключился, она тоже повесила трубку и, закрыв глаза, устало откинулась в кресле. Вот и все, она сделала все, что могла…

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «И вовсе ни к чему было занудничатъ — я и так знаю, что он прав. Но как хорошо, что он уже вернулся!»

Как она залезла в постель, Клодин не помнила. Но как-то залезла — судя по тому, что, очнувшись, обнаружила себя уже под одеялом.

Несмотря на это, ей было холодно — очень холодно. Каждый глоток воздуха, словно ледяной нож, обжигал горло, чтобы было теплее, приходилось дышать сквозь одеяло; от затылка по всей голове толчками разливалась тупая боль. «Кажется, я здорово разболелась», — подумала она перед тем, как снова отключиться.

«Бррям-м… бррям-м…» Ну что такое — только-только удалось согреться! «Бррям-м…» Выпростав из-под одеяла руку, она нашарила на тумбочке телефон и сняла трубку; хотела сказать «Да» — из горла вырвался лишь слабый сиплый звук.

— Миссис Конвей? — голос был женский, но соображать, кто это, у Клодин не было сил.

— Угу, — мычать с закрытым ртом получалось не так больно.

— Вы долго не отвечали, я даже забеспокоилась. Я вас не разбудила?

— Угу.

— Извините… Привезли ваш чемодан.

— Угу.

— Миссис Конвей, как вы себя чувствуете?

Надо бы было сказать «Не лучшим образом» или оптимистичное «Надеюсь, что к завтрашнему дню будет лучше», но выговорить такую длинную фразу Клодин была не в состоянии, поэтому честно прохрипела:

— Плохо.

На том конце повесили трубку, и она вздохнула с облегчением: никого не хотелось ни видеть, ни слышать, ни тем более с кем-то разговаривать. Но не прошло и минуты, как в дверь без стука ворвалась администраторша. И первое, что сделала — это включила в спальне свет.

Клодин зажмурилась: какого черта?! Глаза же режет! И вообще — кто ее звал?!

Женщина простучала каблучками к самой кровати и испуганно воскликнула:

— Ой! Как же это вы так, деточка?!

Как — «так»? Ну заболел человек, что тут особенного? Но пришлось открыть глаза и натянуть на лицо вежливую улыбку.

— Ничего страшного.

— Ой, у вас и голос совсем больной! Хотите, я вам врача вызову? — не унималась непрошенная доброхотна.

Вот этого Клодин как раз категорически не хотела. Она вообще не любила врачей. Понимала, что они могут помочь, была цивилизованным человеком — но, несмотря ни на что, в глубине души оставалось суеверное чувство, что стоит обратиться к врачу, и болезнь окажется действительно серьезной.

— Нет, не надо, — прохрипела она. — Это всего лишь простуда. Пройдет.

Женщина смотрела на нее с сомнением. Пришлось для убедительности снова улыбнуться и кивнуть:

— Завтра уже будет лучше.

— Я могу что-нибудь для вас сделать?

— Да… дайте мне, пожалуйста, лекарства со столика и сотовый телефон — он на полу возле тумбы стоит, заряжается. И стакан воды.

— Может, вы чаю хотите?

Клодин молча покивала — сил говорить больше не было.

— Я сейчас!

Вернулась она минут через десять — за это время Клодин успела отключиться и пришла в себя от стука ее каблучков.

Женщина поставила на тумбочку чашку — такую же большую, как утром, выложила таблетки и мобильник. Клодин подтянулась к спинке кровати и приняла полусидячее положение.

— Спасибо…

— Если вам еще что-то понадобится — звоните, не стесняйтесь.

— Хорошо… спасибо.

Это была самая тяжелая и бесконечная ночь в жизни Клодин. Она то забывалась коротким болезненным сном, то приходила в себя от боли в голове, в горле и во всем теле. Чай был давно выпит, но облегчения не принес, лишь на какое-то время горло стало болеть немного меньше.

Потом вдруг стало жарко — так жарко, будто ее варили в котле с супом. Пот тек по лицу, щипал глаза; хотелось стянуть с себя не только одежду, а саму кожу, но не было сил даже сбросить тяжелое, как свинцовая плита, одеяло.

В очередной раз забывшись, она проснулась от звонка мобильника, подтянула его к себе и нажала кнопку. Хотела сказать «Да?», но вместо слов из горла вырвалось болезненное карканье.

Впрочем, человек на другом конце линии не обратил на это внимания.

— Клодин? — воскликнул он. А-аа, Дженкинс…

— Угу…

— Вы извините, что я так поздно звоню. Просто хотел скорее сообщить — все подтвердилось! Вы слышите, все в точку! Клодин, вы — гений, понимаете?!

— Угу, — о чем он? Голова так болела, что не было сил ни соображать, ни даже слушать, но сыщик продолжал возбужденно долдонить:

— Я прямо из участка звоню. Она все еще дает показания, даже не стала особо запираться.

— Угу.

— Клодин, вы как-то странно отвечаете… у вас все в порядке?

Тут мычаньем было не отделаться, так что пришлось выговорить целую фразу:

— Болею. Температура, горло.

— Ох… извините, я не подумал… Ладно, выздоравливайте, а я завтра позвоню и все подробно расскажу. Спокойной ночи!

— Угу…

Ночь тянулась и тянулась; Клодин то отключалась, то вновь приходила в себя, то дрожала в ознобе, то обливалась потом. Подушка была уже вся мокрая.

Поначалу она уговаривала себя, что надо просто еще немного потерпеть — завтра ей наверняка уже станет лучше, а на следующей неделе она улетит в Мексику; оставит Томми записку, что-нибудь вроде «Я греюсь на солнышке — присоединяйся!», билет с открытой датой — и улетит… Потом — сдалась и думала лишь об одном: что утром (ведь наступит же оно когда-нибудь, это утро?!) попросит администраторшу вызвать врача — пусть он сделает что-нибудь, чтобы ей стало легче!

Наконец, в очередной раз придя в себя, Клодин увидела, что небо в просвете между шторами уже не черное, а серое. «Светает… наконец-то…» — подумала она и вновь отключилась.

Очнулась она потому, что кто-то тряс ее за плечи. С трудом открыла глаза — перед ними замаячила обеспокоенная физиономия Томми. Клодин сморгнула — физиономия никуда не исчезла.

Что — уже вечер?

— Что здесь происходит? — требовательно спросил он. — Что с тобой?

— Ничего, — прохрипела она. — Я простуженная.

— Вот черт! И давно ты так?

— Со вчера… Отойди, заразишься.

— Не бойся, — усмехнулся он, — у меня от любой заразы иммунитет есть. Ладно, сейчас мы тебя будем лечить, — приложил ей ко лбу ладонь — большую и приятно-прохладную, и Клодин с облегчением закрыла глаза.

Дальнейшие события она помнила урывками — и теплый душ, и махровый халат, который уютно окутал ее тело, и сопровождающиеся легким, но чувствительным потряхиванием слова Томми: «Не спи, не спи — тебе еще надо чаек вкусненький попить и таблетки принять!» (А что делать, если глаза сами закрываются?!)

«Вкусненький чаек» на поверку оказался несусветной гадостью — приторно-сладкой, кислой и терпкой одновременно; Клодин не знала, что он туда намешал, но бренди точно не пожалел.

После этого в ее воспоминаниях возник пробел — очевидно, ей все-таки было дозволено заснуть.

Проснулась она оттого, что над ее головой кто-то разговаривал, и первое, что увидела — пожилую администраторшу. Точнее, двух администраторш — стоя у кровати в одинаковых синих в белый горошек платьях, они смотрели на нее с одинаковым сочувственным выражением.

Клодин повернула голову — рядом на постели сидел Томми.

— У меня в глазах двоится, — пожаловалась она. — А ты почему-то все равно один!

— Я один, единственный и неповторимый, — весело подтвердил он. — Ну-ка, садись — сейчас будешь бульон пить!

— Откуда ты здесь взялся?

— Пришел.

Бульон она не помнила, но, наверное, выпила — иначе бы он не отвязался.

Когда Клодин следующий раз проснулась, то сразу поняла, что наконец-то пошла на поправку. Голова была ясной, горло почти не болело.

Рядом, поверх одеяла, в одних трусах спал Томми. Впрочем, он тоже почти сразу проснулся, лишь на несколько секунд отстав от нее.

— Ты что — услышал, как я глаза открыла? — шепотом спросила Клодин.

— Нет. У тебя ритм дыхания изменился. Как ты?

— Лучше.

Он потрогал ей рукой лоб:

— Вроде действительно температуры нет… — вздохнул: — Ты меня здорово сегодня напугала. Вхожу — в комнате ладаном пахнет, а ты бледная лежишь, глаза закрыты. Я тебя зову, трясу, а ты не просыпаешься, и голова, как у дохлой курицы, болтается.

— Это не ладан, это «Авиньон» — духи такие, — объяснила Клодин. — Да, — вспомнила она самое главное, чему даже не успела еще толком порадоваться. — Представляешь, я нашла убийцу!

— Какого убийцу?

— Того самого, из-за которого Ришара чуть не посадили. Помнишь бабищу в черном, которая к нам на фуршете подходила, ты еще сказал, что она не в себе? Так вот, это она Элен убила. Я догадалась по запаху духов, вот этих самых, «Авиньон», от нее ими пахло. И потом девочка, на которую она во вторник напала, тоже их учуяла. А у нее и мотив был, так что все сходилось. Вот! Я — гений! — на случай, если он до сих пор не понял и не проникся, сообщила Клодин.

Вместо того, чтобы похвалить ее, Томми засопел, как обычно делал, когда сердился.

— Так значит, вот чем ты все эти дни занималась?

— Да…

— А можно тебя спросить, когда ты последний раз ела?

— А что сегодня?

— Пятница.

Все еще пятница? Так что — получается, он приехал раньше, чем собирался?

— Вчера я выпила чашку шоколада.

— А ела — нормальную, горячую пищу? — переспросил Томми.

— Позавчера, — вздохнула Клодин, уже понимая, к чему он клонит.

— Знаешь, у меня такое ощущение, что тебе не тридцать лет, а от силы десять! — покачал он головой. — Не ешь, не лечишься — совершенно не заботишься о своем здоровье… (Так и есть, без нотаций обойтись не мог.) А если бы ты загнулась тут одна? Почему ты не позвонила Фионе? Она бы рада была помочь, ты же знаешь!

— Не хотела беспокоить. Думала, отлежусь.

— Так если бы ты отлеживалась! А то неизвестно где целыми днями болталась! И врача вызвать отказалась. Хорошо хоть миссис Миллет вчера вечером позвонила в штаб и попросила мне передать, что ты больна.

— Так вот почему ты раньше приехал! А кто такая миссис Миллет?

— Хозяйка нашей гостиницы. Она же администратор. Та самая, которая тебе бульон сварила, кстати.

— А я думала, ее мисс Хартцог зовут…

— Мисс Хартцог ее сестра, они близнецы.

Вот оно что! Клодин еле сдержалась, чтобы не хихикнуть — а она-то думала, что у нее в глазах двоится!

— А что касается того, что я, как ты выразилась, «приехал», — продолжал Томми, — так до шоссе, куда за мной джип прислали, мне от нашей стоянки еще добрых миль пятнадцать пришлось по горам топать!

У нее возникло ощущение, что он не столько жалуется, сколько еще немного и рисуется. Тем не менее такой подвиг заслуживал похвалы — поерошив коротенькие волосы у него на затылке, она мурлыкнула:

— Мой геро-ой!

— Вот-вот — с тебя все как с гуся вода! — Клодин покорно кивнула. — Ты упрямая и безответственная! — она снова кивнула. — И из меня веревки вьешь! — на сей раз кивать она не стала — это было бы недипломатично; потянулась к нему, поцеловала в уголок рта и потерлась носом об щеку.

Поцелуй Томми вытерпел, но занудничать не перестал:

— Сотовый твой сегодня чуть не лопнул от перенапряжения, — недовольно буркнул он, — все время какие-то мужчины названивали!

— А кто именно? — поинтересовалась Клодин.

— Мама твоя звонила — беспокоилась…

(Интересно, с чего это ее мама вдруг попала в число «каких-то мужчин»?!)

— …Я сказал, что ты уже выздоравливаешь. Каррен звонил, и его отец тоже.

— Он уже приехал?

— Не знаю. Еще Луиза — просила передать, чтобы ты завтра к шести тридцати подъехала. Я сказал, что ты перезвонишь, когда проснешься. И еще дважды звонил какой-то тип по фамилии Дженкинс — очень подозрительным тоном меня расспрашивал, кто я такой и где ты.

— Это сыщик, который на адвоката Ришара работает, — объяснила Клодин. — Он бывший полицейский.

— Оно и чувствуется. Во всяком случае, ощущение было такое, будто он не сомневается, что я тебе наставил фингалов под оба глаза, запер в комнате и отобрал телефон, а теперь всем вру, что ты заболела.

Клодин хихикнула, представив себе эту картину.

— А может, стоило? — вздохнул Томми.

— Что — стоило?

— Запереть тебя в комнате. Чтобы сидела дома, лечилась и оставила охоту на убийц тем, кому это положено. Хотя, — он кисло усмехнулся, — наверное, не помогло бы. Ты все равно все делаешь по-своему.

— Угу, — кивнула Клодин и придвинулась к нему ближе. Вжалась лицом в плечо, лизнула солоноватую кожу возле ключицы и удовлетворенно выдохнула:

— Ты!..

Это короткое слово вмещало в себя очень многое: «Наконец-то ты здесь, ты — единственный, кто меня понимает. Ты пришел, и теперь все будет хорошо. И хватит, наконец, читать мне дурацкие нотации — лучше просто обними!»

Он вздохнул и, обхватив рукой, притянул ее к себе; теплое дыхание щекотнуло ухо:

— А то, что ты самая умная, я и так знаю — можешь мне не объяснять!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «Господи, как я не люблю быть с ним в ссоре!»

…Она даже не пыталась запираться.

Когда миссис Ларчмонт предъявили фотографию Элен Карсак и спросили, знает ли она эту девушку, женщина не стала отнекиваться, не потребовала адвоката — просто ответила:

«Да, я прикончила гадину!» На первом допросе она говорила больше двух часов, рассказала и о том, как задушила Элен, и как напала на Лауру Ното — и как, за семь лет до того, убила собственного мужа, столкнув его с лестницы.

Казалось, она не видит в своих поступках ничего плохого — наоборот, в какой-то момент заявила, что по большому счету ее надо наградить, ведь она избавила общество от опасного преступника.

Именно так — потому что ее муж, Теренс Ларчмонт, и был тем самым «убийцей с бантиками».

О «хобби» своего мужа Дебра Ларчмонт знала давно — по крайней мере последние два года его жизни. Будучи женщиной ревнивой, она частенько обшаривала вещи мужа и однажды обнаружила в гараже тайник с «сувенирами» — сделанными «Поляроидом» фотографиями мертвых девушек и прядями их волос. И бантиками, их был целый пакет — одинаковых, из голубой с золотом бумажной ленты.

Но в полицию со своей догадкой Дебра не пошла. Мужу тоже не сказала ни слова. Зачем? Главное — что это не любовница, не какая-то финтифлюшка, которая способна увести его из семьи.

Довольно быстро она научилась «вычислять», когда ее муж был готов к очередному убийству: он плохо засыпал, по вечерам ходил мрачный, любая еда вызывала презрительную мину: «Вечно ты все не досаливаешь!» Наконец, обычно под уик-энд, он возвращался с работы позже обычного, веселый и с подарками — обязательно привозил что-то и «своей маленькой принцессе», как он называл Эффи, и любимой женушке. А на следующий день в газетах появлялась статья о новом преступлении «убийцы с бантиками».

Так продолжалось два года. Продолжалось бы и дольше, если бы не Эффи. «Маленькая принцесса» подрастала, ей было уже почти двенадцать — неровен час, о чем-то догадается и сболтнет подругам или еще как-то невзначай выдаст отца.

Дебра наконец решила поговорить с мужем — сказать, что все знает, и попросить больше этого не делать. Он выслушал и… нет, не испугался, не пообещал прекратить убийства — усмехнулся: «Ну, раз мне больше не надо от тебя ничего скрывать, теперь намного легче будет!»

Именно в тот день миссис Ларчмонт и решила скинуть своего мужа с лестницы. По ее словам, она вовсе не собиралась его убивать — всего лишь надеялась, что он сломает ногу или руку, а может, и позвоночник, и, лежа в гипсе, не в состоянии будет делать никаких «мерзких гадостей».

Но Бог рассудил иначе, и Теренс сломал не ногу, а шею. Что же до полученной после смерти мужа солидной страховки, то Дебра утверждала, что заранее ничего о ней не знала и восприняла ее как дар свыше.

Она вообще многие вещи объясняла Божьим промыслом — в том числе и убийство Элен.

На третий этаж в тот вечер миссис Ларчмонт поднялась по самой тривиальной причине: искала туалет; конечно, таковой имелся и на первом этаже, но там было накурено. Заметив валявшийся на ступеньках лестницы голубой бантик, подобрала его — вспомнился покойный Теренс.

И именно там, на третьем этаже, Дебра столкнулась с обидчицей дочери — что же это было, как не Божья воля?! Точнее, сначала увидела вышедшего с балкона чернявого макаронника с блудливыми глазами (почему-то она считала Ришара Каррена итальянцем), затаилась — мало ли что, все-таки мужчина… — а следом появилась и Элен.

И… направилась прямиком в туалет. Проходя мимо стоявшей в коридоре Дебры, окинула ее взглядом и пакостно усмехнулась, как часто делают молодые наглые девки при виде одетой «не по моде» женщины. Дальше все произошло само собой — словно что-то подтолкнуло миссис Ларчмонт вперед, опомнилась она лишь стоя над телом бездыханной Элен.

Вот, пожалуй, и все. Бантик? О, она выронила его где-то в коридоре и в тот раз даже не придала этому значения.

Таким образом, с Элен все произошло почти случайно. А вот нападение на Лауру Ното — дело другое, его миссис Ларчмонт действительно планировала.

За последние годы она хорошо изучила правила конкурсов красоты и знала, что финалисток обычно объявляют в порядке убывания баллов. Следовательно, если Лауру в конце первого этапа вызвали на сцену раньше ее красавицы-дочери, то и баллов она набрала больше.

А значит, могла опередить ее и в финале…

В прошлый раз, заняв на конкурсе «Звезды Покателло» третье место, бедняжка Эффи все глаза себе выплакала. И главная обида девочки была даже не в том, что она оказалась третьей — а в том, кого судьи выбрали победительницей: грязную мексиканку! (Да что в ней такого красивого — в этой черномазой продавщице?!)

И миссис Ларчмонт решила уберечь любимую дочку от новых слез и разочарований. Где работает Лаура, она знала, когда заканчивает работу — тоже. Казалось, предусмотрела все: надела брюки, темную неприметную куртку и черные перчатки, взяла с собой ремень от старой сумки — вместо удавки, даже прихватила бантики из «коллекции» покойного мужа, чтобы направить полицию на ложный след — пусть ищут своего «убийцу с бантиками», вреда ему с этого не будет.

Не ее вина, что мексиканская девка оказалась слишком верткой и сильной и сумела отбиться. Что ж — на все Божья воля, и в любом случае своей цели Дебра достигла: раз Лаура лежит в больнице, значит, в конкурсе участвовать уже не будет.

Поймите, то, что она делала — делала исключительно ради дочери. И ее не в чем обвинять, ведь защищать свое детище — долг любой матери!

Все это Клодин рассказал Дженкинс — она решила не комкать удовольствие, слушая всю историю по телефону, и встретилась с ним за два часа до конкурса, в той же самой итальянской закусочной, что и в прошлый раз.

— Вы думаете, она действительно не ведала, что творит? — спросила Клодин, когда он закончил.

— Несомненно, с ее психикой не все в порядке, — обтекаемо ответил сыщик. — Вопрос в том, достаточно ли она ненормальна, чтобы избежать суда. Так что ее наверняка ждет психиатрическая экспертиза, и, возможно, не одна. Но это сейчас уже не важно, вы свое дело сделали: нашли настоящего убийцу и очистили Каррена от всех обвинений.

— Мы, — Дженкинс вопросительно взглянул на нее, и Клодин уточнила: — Не я, а мы с вами, Дженк.

Сыщик усмехнулся и помотал головой:

— Вы знаете, Клодин, о чем я жалею сейчас? О том, что вы не здесь живете, что у вас муж, семья. Иначе, клянусь богом, я бы вас переманил к себе работать — любым способом и за любые деньги. Мы бы вместе такие дела раскручивали!..

— Увы, — покачала головой Клодин.

— Вот именно что «увы»… Кажется, Каррен говорил, что вы фотомодель?

— Да, но сейчас я почти не снимаюсь. Я совладелица модельного агентства.

— В любом случае вы зарываете свой талант в землю.

— Увы, — со вздохом повторила Клодин.

— Ладно, я понимаю, что все эти разговоры ни к чему не приведут. Так что не буду больше отнимать у вас время — вам уже, наверное, пора ехать.

Клодин хотела ответить: «Да, пожалуй» — на самом деле она надеялась до конкурса еще успеть заскочить в туристическое агентство, когда Дженкинс внезапно достал из кармана маленькую коробочку.

— Вот, это вам на память о нашем сотрудничестве, — похлопал Клодин по руке и встал. — Счастливо.

Она еле успела ответить: «Удачи!», как он уже скрылся за дверью.

Взяла коробочку, хотела открыть, но вовремя перехватила любопытный взгляд официантки. Якобы тщательно вытирая соседний столик, та на самом деле глазела на нее и наверняка была жутко разочарована, когда, вместо того чтобы посмотреть, что внутри, Клодин сунула коробочку в сумку.

Может, в другое время она бы и не стала так вредничать — но уж очень скверное было настроение.

Из дома Клодин уехала со скандалом. Ну, почти со скандалом.

Во всяком случае, Томми был весьма недоволен, не постеснялся высказать это вслух и договорился чуть ли не до того, что отберет у нее ключи от машины. Основным его аргументом было: «Я тебя не для того на ноги ставил, чтобы ты, недолечившись, неизвестно где болталась целыми днями!»

— Послушай, но ведь дело есть дело! — попыталась Клодин воззвать к его здравому смыслу. — Вспомни, я ни разу ни слова не сказала насчет твоих командировок, даже когда на девятом месяце беременности была: надо — значит надо! Помню, ты как-то совершенно простуженный поехал…

— Я — другое дело! — перебил он.

— Почему это?

«Потому что я — мужчина!» — так и читалось у Томми на лице, но вслух он этого сказать не посмел — лишь засопел сердито.

— Меня ждут люди, и я не могу их подвести, — продолжала Клодин.

— Но конкурс только в семь часов начнется, а сейчас еще четырех нет!

— Ну и что? Мне еще нужно встретиться с одним человеком, — про турбюро она ему говорить не хотела.

— Вот! Именно это для тебя самое главное, — мрачно буркнул он. — Это — а не какие-то там дела.

Сказал — и отвернулся к окну.

Клодин, конечно, могла бы возразить, но разговаривать со спиной не собиралась. Оделась, сказала:

— Ну ладно, я пошла. Встретимся на конкурсе.

— Не поеду я никуда! Я тебе там не нужен, — не оборачиваясь, ответил Томми.

Она пожала плечами, надеясь, что за оставшееся до конкурса время он поостынет и придет в себя, и ушла. И теперь ждала, что он позвонит, но он все не звонил, а самой ей ему звонить не хотелось.

Коробочку Клодин открыла в машине — там оказалась брошка, крохотный золотой пистолетик с накладкой из черной эмали на рукоятке; насколько она могла судить, миниатюрная копия настоящей «Беретты».

Погладив пальцем хорошенькую штучку, она прицепила ее на лацкан жакета.

Инструктаж для членов жюри был назначен на половину седьмого. Задержавшись в турбюро, Клодин слегка опоздала и чувствовала себя очень неловко, но, как выяснилось, зря: когда она вошла в конференц-комнату, там сидели только священник, гринписовец и представитель фирмы «Лорелея».

Дальше они сидели уже вчетвером. Клодин попробовала позвонить Луизе, но у той телефон все время был занят, пока без пяти семь она не появилась собственной персоной — влетела в дверь:

— Пойдемте скорей вниз!

Словно пастушья овчарка подгоняя их к лестнице, на ходу приблизилась к Клодин и воскликнула шепотом:

— Слышала, какой ужас?! У нас всего шесть финалисток осталось!

— Почему шесть? — спросила Клодин, прежде чем сообразила, что выбыла и Эффи — наверняка ей сейчас не до конкурсов.

— Ты что, не знаешь — мать Эффи Ларчмонт арестована! — подтвердила ее догадку Луиза. — Полиция считает, что это она задушила Элен. Так что Эффи не будет. И Лаура Ното в больнице. Вот и получается всего шесть девушек. А к нам губернатор должен приехать!

Какова связь между количеством конкурсанток и приездом губернатора, Клодин не поняла, но из вежливости переспросила:

— Ну да?

— Да, представляешь, вчера днем позвонили из его канцелярии и сказали, что он приедет. Раньше сообщить, конечно, не могли!

Внизу, за кулисами, обнаружились остальные члены жюри — Ришар и миз Кроссвел. Вроде бы они просто стояли и разговаривали, но у Клодин с первого взгляда возникло ощущение, что чиновница чуть ли не травкой стелется перед молодым французом, был бы хвост — завиляла бы.

Завидев Клодин, Ришар прервал разговор и устремился к ней.

— Привет. Ты как?

— Уже более-менее ничего, — улыбнулась Клодин. — Хорошо, Томми приехал, начал меня активно лечить, а то вчера с утра ощущение было такое, что вообще помираю, — перешла на французский. — Чего этой, — повела глазами на миз Кроссвелл, — от тебя надо?

— Чтобы я не говорил Страйкеру о наших с ней прежних разногласиях, — ответил Ришар на том же языке. — После того, как он внезапно решил посетить это мероприятие, мой рейтинг в ее глазах подскочил до небес.

— Он что — действительно из-за тебя приезжает?

— Скорее из-за папы. После того, как благодаря тебе, — он легонько коснулся губами ее руки, — с меня сняты все обвинения, он считает необходимым публично продемонстрировать, что мой отец был и остается его другом. Ну и кроме того, хочет завоевать дополнительные голоса в этом городе, где и мэр, и вся городская верхушка — сторонники Гауэра.

— Эй! — подлетела Луиза. — Вы чего тут в стороне стоите — сейчас жюри вызывать будут, готовьтесь!

Когда Клодин под нестройные аплодисменты шла на свое место, она метнула быстрый взгляд наверх, на двадцатый ряд. Увы, Томми там не было. Тем не менее она улыбнулась и приветственно махнула рукой — Фиона и прочие обитатели Форт-Лори не виноваты в его настроениях и капризах.

На этот раз в жюри было всего шесть человек — директор телеканала так и не пришла. Наверное, организаторы конкурса сочли, что когда судей больше, чем участниц, это плохо смотрится.

Губернатор появился во время второго конкурса — дефиле в вечерних платьях. К чести выступавшей в тот момент Кайлы, когда зрители вдруг стали озираться на центральную ложу, она и ухом не повела, даже не сбилась с ноги. Клодин решила поставить ей десятку.

— Папа приехал, — тоже взглянув туда, сообщил Ришар.

На сцену почти не смотрел — вместо этого шепотом рассказывал ей всякую всячину, в основном касающуюся Лейси и их матримониальных планов. Первое время Клодин опасливо косилась на миз Кроссвелл, но чиновница не позволила себе ни одного осуждающего взгляда в их сторону — судя по всему, решила просто не замечать никаких нарушений дисциплины, буде нарушителем является господин Каррен-младший.

Ришар рассказал, что через две недели вернется во Францию и Лейси поедет с ним. Чтобы соблюсти приличия, жить она пока что будет в Париже, в доме его бабушки, а поженятся они, скорее всего, в ноябре — это лучшее время для свадеб.

Вчера он наконец-то избавился от дурацкого домашнего ареста, смог выйти из отеля, и они с Лейси нанесли визит ее отцу. Он давно уже в разводе с мадам прокурор, весьма ее недолюбливает, и когда Лейси ненадолго вышла на кухню, дал Ришару понять, что тот прав, забирая девочку с собой прямо сейчас — иначе его бывшая жена за оставшиеся до свадьбы месяцы выпьет из нее всю кровь.

Сама мадам прокурор о планах дочери и об ее отношениях с Ришаром до сих пор ничего не знает, Лейси не решается ей об этом сказать. Когда разговор заходит о том, что это все равно рано или поздно придется сделать, глаза ее становятся совершенно несчастными. Ришар не раз говорил ей, что не надо бояться: она уже совершеннолетняя, и мать не в состоянии ей помешать — Лейси кивает, но видно, что ей не по себе.

Вчера, когда они вышли от ее отца, она созналась, что всю эту неделю должна была готовиться к конкурсу и говорила маме, что ходит в танцкласс репетировать. Благодаря этому ей удавалось проводить с ним все вечера, но эстрадный номер для конкурса она подготовить не успела и «домашнее задание» тоже. Ришар велел ей не переживать из-за пустяков — какое бы место она ни заняла, для него это не имеет ни малейшего значения.

«Домашнее задание» — танцевальную импровизацию на заданную музыку — Лейси действительно исполнила кое-как, не помогла даже ее врожденная грация. Еще хуже получилось с эстрадным номером — песенкой из популярного кинофильма. Поначалу все шло хорошо: голосок у нее был хоть и не сильный, но приятный — но в третьем куплете она забыла слова и сбилась. Начала куплет сначала, слов так и не вспомнила — не растерялась и, весело улыбнувшись, заполнила лакуну задорным «ля-ля-ля». Ей даже похлопали — не столько за исполнение, сколько за упорство и находчивость.

Ришар переживал за нее куда больше, чем хотел показать; пару раз даже еле слышно чертыхнулся и тут же исподтишка обвел взглядом жюри — не слышал ли кто.

На этот раз Клодин не стала ждать подведения итогов — после каждого конкурса она заносила оценки девушек в табличку и суммировала, вычисляя «текущий рейтинг» каждой из них. Перед последним конкурсом картина была для нее почти ясна, и, едва на сцене появился очередной ансамбль, она вскочила с места и побежала за кулисы — искать Луизу.

Обнаружилась та почти сразу, стояла и болтала о чем-то — о, вот кстати! — с ведущим.

— Луиза, какие кому будут призы? — подлетев, схватила Клодин ее за рукав.

— Первое место — корона победительницы и чек на десять тысяч, — охотно начала перечислять Луиза. — Корона — супер! Девушка сможет ее потом на свадьбу надеть, это диадема ручной работы с кристаллами Сваровски. Второе место — чек на пять тысяч и набор косметики по уходу за лицом и телом на основе молочной сыворотки и горных трав, это новая разработка моей лаборатории…

— А третье?! — нетерпеливо перебила Клодин.

— Все остальные финалистки получают наборы кремов для лица в подарочном чемоданчике.

— Давай пусть будет третий приз. Вот, — Клодин достала из сумки конверт, — и здесь есть где-нибудь компьютер, чтобы напечатать несколько слов?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Из дневника Клодин Конвей: «Проблема мужчин в том, что они не читают любовных романов…»

Сразу после последнего конкурса — каждой из девушек предлагалось продефилировать по сцене в образе героини какой-либо сказки, вместо сценических костюмов в их распоряжении были лишь разноцветные платки — Клодин совершила вопиющее нарушение дисциплины и субординации: вскочив с места, подбежала к миз Кроссвелл и через ее плечо взглянула на листки с оценками остальных судей.

— Что случилось, миссис Конвей?! — чиновница вскинулась так, будто в руках у Клодин была кувалда.

— Все в порядке… Вот мои оценки, — положила перед ней свой листок Клодин; обернулась к ведущему и, поймав его взгляд, кивнула.

— У нас радостная новость! — воскликнул тот. — Все мы знаем, что девушки, занявшие первое и второе место, получат призы. И какие призы! Я даже жалею, что я не девушка! — зал загудел от хохота. — Но сейчас выяснилось, что существует и еще один приз — его получит участница конкурса, занявшая третье место. Вот он! — на миг отступил к кулисам, и в его руке, словно по волшебству, появилась сумочка из серебряной фольги, украшенная большим золотым бантом (идея Луизы — «Пусть будет как можно больше блеска — публике это нравится!»)

Клодин на цыпочках вернулась на свое место.

— Посмотрим, что у нас тут… — продолжал ведущий. — Ага, чек на две тысячи долларов! — снова сунул руку в сумочку и вытащил карточку с золотым обрезом. — А вот и еще кое-что… — прочел с таким выражением, будто видит ее в первый раз: — О, да это приглашение на фотопробы в модельное агентство — не где-нибудь, а в самом Лондоне! — достал из сумочки конверт. — А вот и билет до Лондона! Ну что ж — теперь одной из красавиц Картофельного штата[41] остается только полететь туда и передать привет королеве!..

— Твоя работа? — шепотом спросил Ришар.

— Угу, — кивнула Клодин. — Третьей будет Марта Кройцах. Я эту девочку к себе хочу забрать.

— В смысле?

— В наше агентство. Боюсь загадывать, но мне кажется, из нее выйдет неплохая фотомодель.

— По-моему, она какая-то слишком костлявая.

— На фотографиях — самое то будет. И ты приглядись, какая у нее улыбка!

— А Лейси на котором месте? — не выдержал и все-таки спросил он.

— На пятом.

На этот раз подведение итогов прошло быстро, без споров и эксцессов. Миз Кроссвелл больше не пыталась в угоду «компенсирующей дискриминации» подтасовывать результаты — возможно, ее удовлетворило то, что Розанна Паркер заняла второе место, а Эмили Лайтфут — четвертое. Корону победительницы завоевала «Злюка» — Кайла Махони, ну а третьей, как Клодин и рассчитывала, стала Марта.

Объявление победительниц и вручение призов прошло с большим подъемом — девушки визжали и аплодировали друг другу, зрители тоже аплодировали и галдели, ведущий балагурил, Луиза, в синем вечернем платье, вручала призы — не при деле осталось только жюри.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал Ришар. — Встречу Лейси, мы с ней договорились, что после окончания конкурса перестаем конспирироваться. А ты бери мужа и спускайся вниз, в банкетный зал.

— Так мужа сегодня нету, — вздохнула Клодин — Ришар свой, перед ним можно не притворяться. В ответ на его вопросительный взгляд пояснила: — Он дома остался, мы поругались. Он меня отпускать не хотел.

— Чего так?

— Сказал, что я не долечилась, и…

— Вы что там, заснули?! — перебив ее, змеюкой зашипела миз Кроссвел. — Вставайте и кланяйтесь!

Сама она уже стояла лицом к залу и улыбалась крокодильей улыбкой.

— …Они потрудились на славу — поприветствуем их! — вещал ведущий.

Зрители захлопали, Клодин — делать нечего — встала и поклонилась, Ришар тоже. Сказал негромко:

— Все равно спускайся.

— Зачем?

— На банкет в честь губернатора.

— Меня туда не приглашали.

— Я тебя приглашаю, — отрезал он и, едва аплодисменты начали стихать, широким шагом устремился в сторону кулис.

Идти или не идти на банкет, вопрос не стоял — было ясно, что идти придется, не столько ради Ришара, сколько ради его отца. Вчера вечером он звонил, сказал, что приедет на конкурс (не говорил, правда, что с такой помпой и в такой компании) и очень хочет с ней повидаться. И уйти сейчас — значило обидеть его.

Поэтому Клодин, вздохнув, пошла в туалет — поправить макияж и сделать его поярче; в тех же тонах, что раньше, но уже не деловым, а вечерним.

На самом деле идти ни на какой банкет не хотелось, хотелось скорее поехать домой и помириться с Томми. Рассказать ему, что Ришар женится — возможно, он тогда наконец перестанет ревновать?

Или не мириться? Он ведь так и не появился — а мог бы! Может, еще придет?

За этими невеселыми мыслями и застала ее Марта — налетела в коридоре, в руке — серебристая «призовая» сумочка.

— Ой, миссис Конвей, а я вас всюду ищу!

— Привет! Что случилось? — спросила Клодин.

— Миссис Конвей, зачем вы это сделали?! — жалобно воскликнула девушка.

— Что я сделала?

Та оглянулась — нет ли кого поблизости — и перешла на шепот:

— Вы нарочно устроили так, чтобы я заняла третье место и получила этот приз! — потрясла сумочкой, держа ее наотлет, как если бы не хотела к ней лишний раз прикасаться. — Я сразу поняла!

— Марта… — Клодин на секунду устало прикрыла глаза: мало ей Томми, еще и тут объясняться приходится! — Не переворачивай все с ног на голову — третье место ты заняла совершенно по-честному. А я, когда это увидела — не забывай, я в судейской комиссии и все результаты вижу раньше, чем публика — так вот, когда я это увидела, то и придумала эту историю с призом, чтобы как-то… потактичнее передать тебе билет, который я для тебя сегодня купила.

— Не надо было мне ничего покупать! Мы с мамой сами справимся и с билетом, и со всем!

— Марта! — одним словом пресекла Клодин поток жалобно-возмущенных излияний.

— Что?

— Это не благотворительность.

— А что же?!

— Капиталовложение! — нашла она подходящее определение. — Пойми — я бы никогда себе не простила, если бы вдруг выяснилось, что ты из-за денег не смогла приехать.

— Но… — начала было Марта, но Клодин перебила ее:

— Ты должна радоваться, что я считаю тебя настолько перспективной, что готова оплатить тебе эту поездку. Радоваться, а не вставать в позу и не возмущаться на пустом месте! — она поняла, что уже почти кричит, и заставила себя сбавить обороты. — Ладно… прости, если вышло не очень удачно.

— Ну что вы, миссис Конвей! — замякала девушка, от возмущения в ее голосе не осталось и следа — похоже, полученная встряска пошла ей на пользу и прочистила мозги. — Это вы меня извините. Наверное, я… мне не стоило все это говорить. Просто там еще чек… ну, и…

— А что касается чека — то, если тебя так это волнует, отдашь мне эти деньги с первого гонорара, — улыбнулась Клодин.

Банкет в честь губернатора проходил в том же банкетном зале, что и фуршет в прошлую субботу. Но на этот раз вход на лестницу был перегорожен металлическими стойками с натянутой между ними лентой, а возле оставшегося узкого прохода дежурили двое здоровенных типов в черных костюмах. Всех подходивших к проходу они проверяли по списку.

Клодин в списке не оказалось. Спорить она не стала — отошла в сторонку, с облегчением подумала: «Вот и повод не идти!» Достала сотовый, собралась было набрать номер Ришара — из вежливости надо все-таки предупредить — но тут он сам появился внизу лестницы и, увидев ее, через две ступеньки взлетел наверх.

— Ну ты чего не идешь?

Вместо ответа Клодин пожала плечами и повела рукой в сторону охранников.

Бросив «Сейчас!», Ришар понесся вниз. Не прошло и тридцати секунд, как один из охранников поднес к уху рацию и, выслушав короткое распоряжение, обратился к ней:

— Миссис Конвей? Проходите, пожалуйста.

Когда она спустилась, Ришар уже ждал внизу и подхватил ее под руку.

Губернатора Страйкера — дородного мужчину с красиво уложенной гривой седеющих волос — Клодин узнала сразу, хотя никогда его не видела: именно на него была направлена и камера приткнувшегося у стены телерепортера, и почтительно-заинтересованные взгляды присутствующих.

Но Ришар провел ее мимо него, в дальний угол, шепнул заговорщицким тоном:

— Сейчас увидишь, что будет!

Возле одной из возвышающихся по периметру зала колонн стояли его отец, Лейси и какой-то невысокий сухощавый человек с загорелой лысиной. Когда они с Ришаром подошли ближе, оказалось, что и лицо его загорело до такого же кирпично-красного оттенка.

— А вот и наша Клодин! — дополняя ее персоной образовавшийся крут, возвестил Ришар.

— Привет! — радостно чирикнула Лейси.

— Здравствуйте, Клодин! — воскликнул Каррен-старший и, как истинный француз, расцеловал ее в обе щеки, после чего повернул лицом к загорелому мужчине:

— Познакомьтесь — это отец Лейси.

— Здравствуйте, мистер Брикнелл, — Клодин протянула руку, подумала: «Ну он-то, надеюсь, не станет меня целовать?!»

— Так это вы и есть добрый гений моей дочери? — пожимая руку, весело спросил тот; в ответ на ее вопросительно приподнятую бровь пояснил: — Лейси рассказывала мне, как вы познакомили ее с Ришаром.

— Познакомились они сами, — улыбнулась Клодин. — Я лишь помогла им снова встретиться.

Несмотря на доброжелательный тон, в глазах Брикнелла таилась настороженность, он словно безмолвно спрашивал: «Кто ты такая? Не принесешь ли ты несчастье моей дочери, не станешь ли ее соперницей?»

Чтобы развеять его сомнения, Клодин придвинулась ближе к Каррену-старшему, взяла под руку. Похоже, тот понял, в чем дело, и следующий его вопрос был:

— Клодин, а ваш муж сегодня не с вами?

— Нет, он только вчера вернулся с маневров и до сих пор отсыпается.

— Ваш муж военный? — спросил Брикнелл.

— Да, он командирован в Форт-Лори по линии НАТО. Через две недели мы с ним возвращаемся в Лондон… через Филадельфию — там, у моих родителей, сейчас гостит наш сынишка.

— И сколько ему?

— Скоро два, — «Ну что — убедился, что у меня семья и ребенок, и на жениха твоей дочери я никоим образом не претендую?!»

— Эй, ну давайте уже, может, а? — перебил их Ришар.

Держа под руку Лейси, он чуть ли не дрожал от нетерпения.

— Да! — улыбнулся Каррен-старший и достал из кармана темно-красный замшевый футляр с вытисненным сверху гербом; перекрестил его и передал сыну.

Только теперь Клодин сообразила, чего с таким нетерпением ждал Ришар.

Он открыл футляр, и Лейси тихо ахнула. Тут и правда было из-за чего ахнуть — кольцо с голубоватым бриллиантом, ограненным в форме капли, было сделано лет сто назад, но выглядело не старомодным — изысканным. Впрочем, подобные бриллианты из моды едва ли когда-нибудь выйдут.

— Давай руку, — улыбнулся Ришар, доставая кольцо из белого бархатного гнездышка. — Нет, не эту — левую.

Лейси смотрела на него снизу вверх, губы ее дрожали, словно она собиралась расплакаться.

— Ну давай же, — нетерпеливо повторил Ришар; секунда — и кольцо скользнуло на тоненький пальчик девушки. Приобняв за плечи, он поцеловал ее долгим глубоким поцелуем и обернулся к отцу с непривычной для Клодин немного смущенной улыбкой.

— Вот…

Каррен-старший обнял сына, похлопал по спине, Брикнелл тем временем целовал дочь. Затем настала очередь Клодин — пока Брикнелл пожимал Ришару руку, она поздравила и чмокнула в щечку Лейси. А заодно и самого Ришара, как только тот освободился.

Все улыбались, поздравляли друг друга, хлопали по плечам; отец Лейси, заметив официанта, махнул ему — через минуту тот принес поднос с шампанским.

— Надеюсь, вы не против, если церемония венчания пройдет в церкви Святой Матильды в Сен-Жан-де-Ренн? — спросил Каррен-старший. — В ней венчались уже пять поколений членов нашей семьи, и там же крестили Ришара. Считается, что она приносит нам удачу.

— Это очень красивая церковь, — добавил Ришар, — построенная в стиле «пламенной готики», — обернулся к Лейси: — Тебе понравится. Что?!..

Тут и Клодин, на долю секунды позже него, заметила, что девушка побледнела и неотрывно смотрит куда-то за ее плечо.

— Мама… — еле слышно прошелестела она. — Там…

Клодин обернулась. «Мадам прокурор», как величал ее Ришар, действительно стояла посреди лестницы и мрачно оглядывала зал. Дочери она пока не заметила, но это был лишь вопрос времени.

— Она знает, что я здесь, — дрожащими губами пролепетала Лейси.

— Не смотри туда, — шагнув вперед, Клодин своим телом загородила ее от ищущего взора мисс Армстронг и подтолкнула, заставив отступить за колонну.

Оглядела мужчин — похоже, все трое были в растерянности: не воевать же с женщиной, даже если та настроена затеять скандал!

— Я… — начал Ришар, Клодин прервала его взмахом руки и обернулась к Каррену-старшему:

— Месье Каррен, вы не хотите представить вашу будущую невестку губернатору? Только идите не посреди зала, а вдоль колонн.

Секунду тот непонимающе смотрел на нее, потом лицо его прояснилось.

— Да, конечно, — схватил Лейси за руку. — Пойдемте.

— Ты тоже иди, — подтолкнула Клодин Ришара и, схватив за рукав, оттянула Брикнелла за колонну. Взглянула на мисс Армстронг — та уже спустилась с лестницы и, все так же оглядываясь, двигалась через зал.

— Подойдите к ней и попытайтесь отвлечь. Главное, чтобы она не смотрела в сторону губернатора. Спросит про Лейси — да, где-то здесь, спросит про Ришара — уходите от ответа. Полминуты — этого достаточно.

Сама покамест направилась к столу с напитками и, выбрав высокий конический стакан с кофе-гляссе, обернулась, готовая стать «последней линией обороны».

Брикнелл все еще разговаривал со своей экс-супругой. Клодин глянула направо, в сторону губернатора и с облегчением заметила мелькнувшую в нескольких футах от него темную шевелюру Ришара.

Мисс Армстронг, поморщившись, отмахнулась от своего бывшего мужа и пошла дальше. Все, теперь ее выход! — Клодин двинулась вперед, слегка покачиваясь на высоких каблуках, как если бы хлебнула лишнего, с таким расчетом, чтобы их траектории непременно пересеклись. Что и произошло с подобающим случаю столкновением — хотя она и была намного худее мисс Армстронг, зато выше на голову, так что весила ненамного меньше.

— Пардон, — воскликнула она и светски-безмятежно улыбнулась. — О, мисс Армстронг, это вы?

— Вы не видели Лейси? — без обиняков спросила та.

— Лейси? Да, конечно, видела. Она заняла на конкурсе пятое место. Мне кажется, ее танец…

— А сейчас, где она сейчас? — в голосе прокурорши звучала сдержанная ярость.

— М-мм… — Клодин задумчиво огляделась. По губернатору ее глаза скользнули лишь мельком, но этого хватило, чтобы заметить и бокал с шампанским в его руке, и ту отеческую улыбку, с которой политические деятели — по крайней мере, на публике — смотрят на молоденьких девушек. Лейси стояла перед ним, Ришар — рядом, он тоже держал бокал.

— Кажется… Ой, мисс Армстронг, да вот же она! — Клодин кивнула в сторону губернатора. — Разговаривает с мистером Страйкером!

Прокурорша ринулась туда. Клодин — следом, готовая пустить в ход последнее средство: «споткнувшись», обдать ее содержимым стакана, который она по-прежнему сжимала в руке. Потом, конечно, можно выдать «Ах, простите! Я такая неловкая!» — но дело будет сделано, а липкий холодный душ с добавкой шоколадной крошки почти любого если не отрезвит, то задержит!

До губернатора оставалось уже шагов двенадцать, когда мисс Армстронг вдруг затормозила так резко, что «несчастный случай» с кофе-гляссе едва не произошел естественным путем.

Клодин обошла ее сбоку, чтобы видеть выражение лица — сжатые губы, злой прищур глаз, но в остальном — светски-бесстрастная маска. Молодец, взяла себя в руки! А теперь подумай, как скажется на твоей карьере, если ты сейчас, прилюдно, закатишь дочери (совершеннолетней!) скандал!

Похоже, и до мисс Армстронг это наконец дошло. Еще несколько секунд постояв, она двинулась в сторону от губернатора. Клодин тоже отошла к колонне, но следила за ней, как ястреб за кроликом.

Отходит дальше… дальше… с кем-то поздоровалась, даже любезную улыбку из себя выдавила… идет к лестнице! Поднимается по ступенькам — уходит!

Незаметно отсалютовав ей вслед стаканом с «химическим оружием», Клодин с чувством выполненного долга сделала первый глоток.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Из дневника Клодин Конвей: «Я никогда не стану изменять Томми или обманывать его. Но я женщина, и у меня, как и у любой из нас, могут быть свои, маленькие женские тайны…»

Каррен-старший нашел ее минут через десять. Возникнув словно ниоткуда, он внезапно коснулся ее плеча и, не успела она обернуться, уже стоял перед ней.

— Она ушла, — доложила Клодин. — Думаю, что уже не вернется.

— Спасибо вам! Я, признаться, в первый момент растерялся, но вы с блеском разрешили ситуацию.

— Это было несложно, — рассмеялась Клодин, невольно вспомнив заявление Фионы, что мужчинам не хватает фантазии и предприимчивости. Хотя в данном случае проблема была скорее в другом — в том, что они не читают любовных романов. Потому что ничего нового она не изобрела: похожая ситуация была описана в одном романе про времена регентства — только там, когда на пороге бального зала появился злодей-опекун, герой быстренько представил свою невесту не губернатору, а самому принцу-регенту.

— Ришар просил меня извиниться перед вами, — продолжал Каррен. — Они с Лейси уже уехали, он повез ее к отцу. Она, как может, пытается бодриться, но на самом деле очень нервничает и переживает из-за матери.

— Ее можно понять.

— Да. Завтра с утра я съезжу к мисс Армстронг, попытаюсь с ней поговорить, как-то наладить отношения. Все-таки семья есть семья.

— Может быть, лучше это сделать самому Ришару?

— Клодин, — Каррен улыбнулся, — вы что, беспокоитесь о моем сердце?

Клодин неловко пожала плечами — не хотелось говорить, что это именно так.

— Не бойтесь, — продолжил он, — хотя Ришар за меня переживает и наверняка наговорил вам всяких ужасов, не настолько уж я сильно болен. Нет, идти, конечно, надо мне — и потому что это будет приличнее: я — отец, она — мать, и потому что мы люди одного поколения, оба любим своих детей и, надеюсь, сможем понять друг друга.

— Наверное, вы правы. Тем более что Ришара она, возможно, до сих пор в глубине души воспринимает как… как потенциального подозреваемого, — задумчиво сказала Клодин.

— Вот именно, — кивнул Каррен. — Вы, как всегда, правы, — еще пару раз кивнул, но уже рассеянно глядя куда-то вниз, как делают обычно люди, отвечая собственным мыслям, и наконец поднял на нее глаза.

— Клодин, возможно, то, что я сейчас скажу, несколько запоздало и не к месту… тем более сегодня. Но я все же скажу. Вы знаете, о чем я давно уже жалею? О том, что когда вы были еще свободны, мой глупый сын упустил момент и не женился на вас.

Клодин опешила настолько, что не сразу нашла, что ответить. В голову лезли совершенно посторонние мысли: что он сейчас очень похож на Ришара… хотя так говорить неправильно, на самом деле это Ришар на него похож…

Промямлила, не зная, что еще сказать:

— Но… Лейси очень славная девочка. И очень любит Ришара. Ради него она даже не побоялась матери — он вам рассказывал, наверное?

— Да.

— И они так хорошо смотрятся вместе!

— Клодин, не уговаривайте меня, — легко, одним лишь прищуром глаз усмехнулся Каррен. — Я и сам понимаю, что Лейси очень милая девочка, ее невозможно не полюбить. Но…

— Кроме того, к тому времени, как мы с Ришаром познакомились, — нашлась наконец Клодин, — я была уже несвободна. И я очень люблю своего мужа.

— Что ж, одно могу сказать — ему повезло. Если бы не это, я так или иначе постарался бы, чтобы вы вошли в мою семью.

«Так или иначе? Он что — никак себя в виду имеет?» — испуганно подумала Клодин — к такому повороту она была совершенно не готова.

— Впрочем, для меня вы в любом случае навсегда останетесь близким человеком, — продолжал Каррен. — И потому я хочу подарить вам одну вещь. Понятно, что то, что вы сделали для Ришара, не окупить никакими деньгами и подарками — но все же… — он полез было в карман, но потом огляделся и кивнул в сторону украшавших зал кустов гибискуса в керамических кадках. — Давайте отойдем туда.

Да уж, отойти не помешает, подумала Клодин. Если сейчас на глазах у всех гостей он подарит ей хотя бы авторучку, то ее репутация в этом штате навеки провалится в тартарары. Не объяснять же всем и каждому, что между ними ничего нет и это всего лишь попытка отблагодарить ее за то, что она по счастливой случайности смогла вычислить убийцу!

Она твердо решила, что если подарком окажется что-то большее, чем памятная безделушка вроде пистолетика Дженкинса — отказаться. Разумеется, со всеми подобающими изъявлениями благодарности, но отказаться. Прежде всего — чтобы не объясняться потом с Томми, которому то, что его жена принимает дорогие подарки от посторонних мужчин, может не понравиться.

Которому это точно не понравится.

«Откажусь, непременно откажусь!» — мысленно повторила самой себе Клодин, с любопытством глядя на то, как Каррен достает из кармана футляр — больше, чем тот, в котором было кольцо для Лейси — как щелкает крышкой…

Она еле сдержала восхищенное «Ах!»

То, что находилось в футляре, никоим образом нельзя было назвать простенькой безделушкой на память. На вишневом бархате лежал браслет — и браслет великолепный: основу из розового золота оплетала ветка вьюнка с усыпанными мелкими бриллиантами листьями и с цветами из темно-пурпурных камней — гранатов или аметистов.

— Я подарил его жене в тот день, когда мы крестили Ришара, — сказал Каррен. — Теперь он ваш. Думаю, что и она бы это одобрила.

— Но, — опомнилась Клодин, — это же семейная реликвия! Он должен принадлежать Лейси.

Каррен мягко усмехнулся.

— Думаю, что Лейси в нашей семье не будет обделена драгоценностями. А этот браслет я хочу подарить именно вам. Так что не обижайте меня и берите. Или он вам не нравится?

— Нравится, очень… но… Вы понимаете, мой муж…

— Он может рассердиться, что вы принимаете подарки от другого мужчины?

— Нет, не рассердиться, но… почувствовать себя задетым. Тем более что вроде бы и повода нет — сегодня не мой день рождения, не годовщина нашей свадьбы… — она набрала побольше воздуха и решительно закончила: — Так что, не обижайтесь, пожалуйста, но я не могу принять такой дорогой подарок.

— Я не обижаюсь, — кивнул Каррен; одно движение пальцев, и крышка футляра захлопнулась. — И ни в коем случае не хочу вносить раздор в ваши семейные отношения. Но… — глаза его, точь-в-точь как у Ришара, вспыхнули веселыми синими искорками, — годовщина вашей свадьбы, если я не ошибаюсь, в декабре?

— Не ошибаетесь, — с полуслова поняв его, весело ответила Клодин; подумала — что за день такой странный: все подарки дарят, всем она нужна… прямо нарасхват!

Всем, кроме собственного мужа — эта непрошенная мысль ударила будто мокрой тряпкой по лицу.

Он так и не пришел. А ведь мог придти, мог!

— Что-то не так? — спросил Каррен.

— Нет-нет, все в порядке, — она бодро улыбнулась.

— Тогда пойдемте танцевать. Я полон решимости доказать вам, что с моим сердцем дела обстоят не так уж плохо!

Домой Клодин вернулась за полночь.

Томми не спал — сидел, развалившись в кресле; выражение лица непонятное, что-то вроде «А пошли вы все!»

— Привет, — сказала она.

— Ну, привет, коли не шутишь, — не вставая с места, ответил он.

В гостиной пахло спиртным. Когда Клодин подошла ближе, то поняла, что пахнет не столько в комнате, сколько от него самого. На журнальном столике стояла целая батарея пустых банок и бутылок из мини-бара.

— Бык! — в ответ на ее возмущенный взгляд сообщил Томми.

— Что?

— Коктейль. Называется «Бык». Две части пива на одну виски.

Да, смесь убойная, ничего не скажешь! Клодин пересчитала — четыре банки от пива, две плоских фляжечки от виски, каждая примерно по полпинты[42]. А, вот еще и русская водка — миниатюрная двухунциевая[43] бутылочка. Ни бокала, ни какого-либо другого сосуда для смешивания на столе не было — очевидно, Томми решил, что все смешается прямо в желудке.

Да что с ним случилось — он в жизни столько не пил! Или это назло ей?

— Красивая заколочка, — заявил Томми, ткнув пальцем на ее лацкан.

— Брошечка.

— А в чем разница?

— У брошки сзади застежка, а у заколки — длинная булавка.

— Буду знать.

Перед тем, как начать выяснять отношения и разбираться, что же тут произошло, Клодин решила переодеться, собиралась пройти в спальню, но не тут-то было — внезапно выбросив в сторону руку, Томми ухватил ее за подол и за ногу.

— Чего-то мы с тобой о неважных вещах говорим — коктейль, брошка… Давай поговорим о главном. Хочешь, я облегчу тебе задачу? — подтянул ближе, взглянул снизу вверх. — Скажи, ты хочешь от меня уехать?

«Откуда он узнал?! Ведь билеты лежат на дне сумки!» — подумала она, прежде чем поняла, что Томми имеет в виду отнюдь не отдых в Мексике, и переспросила растерянно:

— В каком смысле — уехать?

— Ну… развестись?

— Что-о?! — меньше всего Клодин ждала подобного вопроса, даже рот открыла от изумления. — Ты что — с ума сошел? Или просто пьяный?

Может, это очередное проявление его чувства юмора — вроде того как, когда они еще не были женаты, он чуть что говорил: «Ну так как — мы женимся или расходимся?»

— Выпил, да, — слегка заплетающимся языком чуть ли не с гордостью заявил Томми. — Потому что боялся. Никогда ничего не боялся — а тут боялся.

— Чего ты боялся?

— Узнать, что ты собираешься уйти от меня к Каррену. И что я, я сам в этом виноват.

— Ты что — с ума сошел? — повторила Клодин.

— А ты не собираешься, нет? — он пьяно помотал головой.

— И в мыслях ничего подобного не было! Слушай, ну что с тобой? Пойди прими холодный душ! — она решила дополнить совет действием: заставить его встать и отправиться в ванную, но стоило ухватиться за его майку, как Томми, ухмыляясь, потянул ее к себе, так что она плюхнулась к нему на колени.

— Упс!

— Пусти! И не смей на меня дышать — от тебя спиртным несет!

— Так ты правда не собираешься от меня уходить?

— Не собираюсь! — рявкнула Клодин и со злости что есть силы огрела его по бицепсу — чуть кулак себе не отбила, а Томми даже не вздрогнул. — И откуда ты вобще эту чушь взял?

— Ну а как же, — с тяжеловесной пьяной уверенностью начал объяснять он. — Всю эту неделю ты встречалась с Карреном; возвращалась домой поздно, довольная, вином от тебя пахло. Ты ему звонишь, он тебе звонит все время. При этом ты не из тех женщин, которые будут изменять мужу. («Хоть на этом спасибо!» — мысленно прокомментировала она.) Значит, если у тебя с ним что-то наметилось, то это по-серьезному, и мне все, отставка. И сегодня тоже… я тебе говорил не ехать, а ты уехала, на меня наплевала — встреча у тебя, видите ли!

— Да, встреча! — взорвалась наконец Клодин — довольно с нее этого пьяного бреда! Вскочила и встала перед ним, гневно уперев руки в бока. — Да, была! Только с Дженкинсом, а ни с каким ни с Ришаром! Мне было страшно интересно послушать про убийство — чем там дело кончилось! Или ты меня и к Дженкинсу тоже ревнуешь? Так учти, что ему под шестьдесят и он ниже меня на голову.

Перевела дыхание, давая ему возможность вставить реплику (и пусть только посмеет это сделать!). Но он молчал, глядя снизу вверх — как Клодин показалось, глядя недоверчиво, что взбесило ее еще больше.

— Нет у меня ничего с Ришаром и быть не может! — рявкнула она. — Я тебя, дурака, люблю, хотя ты этого совершенно не заслуживаешь, — мысль о том, что крик могут услышать в коридоре, заставила ее слегка понизить голос. — Завез меня черт знает куда, оставил одну, замучил своей дурацкой ревностью!

— А что я должен был думать — с этими твоими постоянными встречами и звонками? — наконец-то ожил Томми.

— Ничего! Ничего не должен был думать, — огрызнулась Клодин. — А не знаешь — так можно и спросить! Я что — от тебя когда-нибудь что-нибудь скрывала?! И вообще ты… ты… — развернулась и ушла в ванную; хлопнула дверью, но запирать не стала.

Несмотря на отповедь, которую она дала Томми, в глубине души ее покусывало чувство вины и жалости к нему.

С одной стороны, все его «аргументы» не стоили выеденного яйца. С другой… а если бы он встречался с другой женщиной, пусть даже, по его словам, вполне невинно — каково бы ей было? В качестве компромисса Клодин решила побыстрее с ним помириться — и пообещала самой себе, когда вылезет из душа, накормить его сытным ужином. Наверняка ведь пил, не закусывая!

Она думала, что Томми появится минуты через две, но он пришел лишь через пять — задержка, очевидно, объяснялась замедленной от алкоголя реакцией. Встал у дверцы душевой кабинки, поинтересовался:

— Эй, ты там?

— Да, — интересно, а где еще? В слив утекла?

— Знаешь, когда мы сюда ехали, я надеялся, что у нас будет нечто вроде второго медового месяца. Мне очень хотелось тебя порадовать…

«Да уж, порадовал — дальше некуда!» — мысленно огрызнулась Клодин и, включив воду сильнее, ступила под душ — слушать все это, стоя с намыленной головой, у нее не было ни малейшего желания. Вода потекла по волосам, по ушам, и объяснения Томми превратились в неразборчивое «Бу-бу-бу».

Промыв как следует волосы, она отступила к дверце.

— …работа затянула так, что я целые дни на тренировочном полигоне пропадал, — оказывается, он все еще продолжал свой монолог.

«Мне ли этого не знать!» — саркастически заметила про себя Клодин.

— Знаешь, у них другая программа подготовки…

— Дай ополаскиватель, — перебила она.

Через верх перегородки перевесилась рука с бутылкой ополаскивателя для волос, но бубнеж продолжался:

— …И тут как раз Каррен объявился. Я только имя его услышал, сразу…

Клодин приоткрыла дверцу кабинки:

— Послушай, если хочешь что-то сказать, то зайди внутрь — а то вода шумит, я половину не слышу.

Боже, зачем она это сказала? Впрочем, кто же мог знать, что Томми полезет в кабинку как был, не раздеваясь. Хорошо хоть не в ботинках!

Его футболка и джинсы мгновенно потемнели от воды. Не обращая на это внимания, он шагнул вперед.

— Тут дождик идет. Давай я тебя от него укрою, — и действительно, притянул ее голову к груди и накрыл ладонью макушку.

Это было так нелепо, что Клодин рассмеялась. Обняла его — все равно уже мокрый — и, вжавшись лицом ему в грудь, помотала головой.

— Рыженький… рыженький ты мой.

Спать они легли только в третьем часу ночи. Томми, уже протрезвевший, но под завязку сытый, мгновенно отключился, а Клодин не спалось — закинув руки за голову, она смотрела на пересекающую потолок светлую дорожку от уличного фонаря.

Давно уже они с Томми так долго не сидели вместе и не разговаривали, обычно всегда что-нибудь отвлекало — или Даффи, или телефон, или какие-то бытовые, домашние дела. А сегодня сидели и сидели — и не хотелось уходить спать, не хотелось, чтобы кончался этот вечер… или правильнее было бы сказать «ночь»?

Верная своему обещанию, Клодин подогрела в микроволновке большой пирог с почками — думала, этого хватит, но незаметно, за разговором Томми прикончил его целиком и разочарованно взглянул на пустую тарелку — пришлось подогреть и второй.

Она рассказала ему про миссис Ларчмонт — все, что узнала от Дженкинса — и про помолвку Ришара. Про лежавшие в сумке билеты в Мексику говорить не стала, подумала — может, все-таки лучше сдать их, подождать его и поехать вместе; хоть и меньше дней получится, но вдвоем.

Томми тоже рассказывал — в основном про давешние маневры в горах; наверняка как всегда приврал, выставляя себя в героической роли, но слушать все равно было интересно.

Под конец разговора глаза уже совсем слипались. Но теперь Томми мирно посапывал рядом, а Клодин как отрезало — сон все не приходил, и ничего не оставалось, кроме как смотреть в потолок, позволяя мыслям рассеянно скользить в свободном полете.

Кончилось тем, что Томми подтянул ее к себе, сказал сонным голосом:

— Только пожалуйста, не вздумай на волне своих сыщицких успехов примерять на себя карьеру частного детектива!

— А ну тебя! — отмахнулась Клодин и заерзала, устраиваясь поудобнее.

Опять он ее мысли без спросу читает, иначе как бы догадался, что именно об этом она сейчас и думала?! Не то чтобы всерьез — но помечтать же каждый имеет право!

ЭПИЛОГ

На четвертую годовщину свадьбы Клодин получила с посыльным тот самый браслет с бриллиантовыми листьями. Томми, увидев его, слегка скривился, но выражать недовольство не стал: праздник есть праздник.

Ришар стал очередным представителем семейства Каррен, женившимся в церкви Святой Матильды в Сен-Жан-де-Ренн. Оба родителя невесты присутствовали на свадьбе и смотрели на свою дочь с гордостью.

Через восемь месяцев у Лейси родились близнецы — то, что называется «королевский выбор»: мальчик и девочка. Чтобы поддержать жену во время родов, Ришар отказался от дальнейшего участия в авторалли через Западную Сахару и прилетел домой на частном самолете.

Психиатрическая экспертиза признала миссис Ларчмонт вменяемой. Ее судили и приговорили к двенадцати годам тюрьмы.

Клодин узнала это от Корделии — как ни странно, именно с ней, а не с Фионой она до сих пор продолжает переписываться по электронной почте.

Мужа Тиш перевели в Калифорнию. Она, естественно, поехала с ним и так и не узнала, что немного ошиблась в своем гадании: в семье Дайаны действительно родилась двойня, но не самой у Дайаны, а у ее дочери. У Фионы новое увлечение — пэчворк[44], ее лоскутное одеяло с мультяшными героями даже завоевало специальный приз на конкурсе штата.

Судьба Марты Кройцах сложилась удачно. Уже через два года после приезда в Лондон она вошла в топ-20 наиболее перспективных и востребованных английских фотомоделей. Ее мама тоже переехала в Англию, живет с ней и ведет ее хозяйство.

Даффи подрос, он уже бойко разговаривает и больше не пытается разобрать на составные части все, что видит — наоборот, теперь им овладела тяга к созиданию. Он обожает конструкторы и собирает из их деталей самые невероятные сооружения. На Рождество Томми подарил ему набор «Юный столяр». Клодин пыталась возражать: ребенок слишком мал для таких игр, но Томми заявил: «Ничего, пусть учится держать в руках инструмент!» На следующий день Даффи «отблагодарил» папу, приколотив его шлепанцы к буфету.

Современный женский роман

Мери Каммингс

Маленькие женские тайны

На что способны женщины, когда ситуация складывается не в их пользу?

На очень многое… Но как разобраться в преступлении, которое окутано «маленькими женскими тайнами»?

Как понять, кто преступник, а кто — жертва интриг?

Это по силам только… женщине.

ISBN 978-985-549-419-6

По вопросам реализации обращаться в «ИНТЕРПРЕССЕРВИС».

Тел. в Минске: (10375-17)-387-05-51, 387-05-55.

Тел. в Москве: (495)-233-91-88.

E-mail: interpress@open.by

http://www.interpres.ru

интернет-магазин OZ.by

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Темз Хаус — здание в Лондоне, где расположена штаб-квартира МИ-5.

2

Гардермуэн — аэропорт Осло.

3

Fletan au vin blanc (фр.) — палтус в белом вине.

4

Skaal! (норв.) — Будем здоровы!

5

«… ревность, зеленоглазое чудовище…» — В. Шекспир «Отелло».

6

Крейсерский катамаран — двухкорпусная парусно-моторная яхта, предназначенная для дальних морских походов и гонок в открытом море.

7

«Бушмилс» («Bushmills») — одна из самых известных марок ирландского виски.

8

О топ Dieu! (фр.) — О боже мой!

9

Ma pauvre petite! (фр.) — Моя бедная малышка!

10

Хэмпстед — пригород Лондона.

11

Мохито — коктейль из сока лайма, мяты и рома.

12

Бойсе — столица штата Айдахо.

13

Матсутаке — гриб, нечто среднее между сыроежкой и шампиньоном, встречается только в Америке и в Японии. В США их сбор ограничен — можно собирать от 2 до 12 грибов на человека (в зависимости от штата), за каждый сорванный сверх нормы гриб грозит крупный штраф.

14

Шошоны — одно из индейских племен, проживающих на территории штата Айдахо.

15

САС — Специальная авиадесантная служба Великобритании, по мнению многих экспертов — лучший спецназ в мире.

16

«Коренными американцами» в последнее время в США принято называть индейцев.

17

Миз (Ms.) — нейтральное обращение к женщине в англоязычных странах в том случае, если ее семейное положение неизвестно или она сознательно подчеркивает свое равноправие с мужчиной.

18

Компенсирующая дискриминация — распространенная в США политика предоставления льгот для представителей расовых и этнических меньшинств.

19

Merde! (фр.) — черт возьми! к черту!

20

Вопрос не столь праздный, как может показаться на первый взгляд. В США имеются города-тезки многих крупных европейских городов, в том числе Москва, Петербург и Одесса. Лондонов же целых четыре: в Калифорнии, в Огайо, в Техасе и в Кентукки.

21

Меренге — латиноамериканский танец.

22

«Noblesse oblige» — французский фразеологизм, буквально означающий «благородное происхождение обязывает». Переносное значение — «положение обязывает».

23

Первый лейтенант — воинское звание американских вооруженных сил, соответствующее лейтенанту сухопутных войск Великобритании.

24

Типи — жилище североамериканских индейцев; палатка из шкур, имеющая форму конуса.

25

Желтый бордюр тротуара означает, что парковка в этом месте запрещена.

26

Английское слово «girlfriend» — подруга — подразумевает скорее любовные, чем дружеские отношения и может быть переведено как «любовница» или «сожительница», в отличие от слова «friend», означающего дружбу в прямом понимании этого слова.

27

Mon Dieu (фр.) — Господи!

28

«Мари-Сесиль» — сорт французского полусухого вина.

29

«Айдахо Стейт Джорнал» — издающаяся на юге штата Айдахо ежедневная газета.

30

Твин-Фоллс — город в штате Айдахо, административный центр округа Твин-Фоллс.

31

Во многих индейских резервациях имеются казино, управляемые советом племени. Благодаря тому, что на резервации не распространяется юрисдикция штатов, где они территориально расположены, эти казино пользуются значительными налоговыми льготами.

32

Faux pas (фр.) — промах, ложный шаг.

33

В большинстве штатов США разговоры по мобильнику во время вождения автомобиля запрещены без специального приспособления, освобождающего руки водителя.

34

Маршмеллоу — похожие на зефир «воздушные» пастилки, сделанные из сахара или кукурузного сиропа с желатином.

35

«Плейгерл» — эротический журнал, аналог «Плейбоя», предназначенный для женской аудитории. В нем публикуются «пикантные» новости из жизни звезд и фотографии обнаженных мужчин.

36

Лайми — исторически сложившееся у американцев прозвище англичан.

37

Фондю — швейцарское и французское национальное блюдо, приготавливаемое из растопленного сыра и вина. Едят его из общего котелка, куда все едоки по очереди окунают наколотые на вилку ломтики хлеба, мяса или овощей.

38

Грюйер, бофор — сорта сыра.

39

«Эрл Грей» — один из самых известных сортов английского чая.

40

Производители парфюмерии часто выпускают один и тот же аромат в нескольких вариантах. Туалетные духи отличаются от туалетной воды большей концентрацией пахучих масел.

41

Картофельный штат — прозвище Айдахо.

42

Пинта — 0,475 л.

43

Унция — примерно 0,03 л.

44

Пэчворк — лоскутное шитье.

Content

Мери Каммингс
Маленькие женские тайны

Часть первая ЗЕЛЕНОГЛАЗОЕ ЧУДОВИЩЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Часть вторая МАЛЕНЬКИЕ ЖЕНСКИЕ ТАЙНЫ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ЭПИЛОГ

Примечания