Пирс для влюбленных

Елена Сергеевна Каплинская окончила сценарный факультет ВГИКа. По ее сценариям сняты короткометражные и полнометражные фильмы. С 1963 года выступает в жанре одноактной пьесы. Более всего ее привлекают образы людей труда, живущих по высоким моральным законам, предъявляющих к себе большие требования.

Ты самая любимая

Действующие лица

Тетя Люба.

Аксюша.

Отец.

Мать.

Действие происходит в ноябре 1941 года.

Комната, которая еще недавно была уютной. Теперь обеденный стол отодвинут в сторону и почетное место занимает железная печка-времянка, ее голенастая труба выведена в окно, и на нем, по морозным узорам и накрест приклеенным бумажным полоскам, растекаются черные струйки. Налево — входная дверь, направо — белые двустворчатые двери. Есть еще шкаф и письменный дамский столик, но все это отодвинуто в охваченную сумерками глубину. Возле времянки сидит тетя Люба, читает газету, подбрасывая в огонь щепки. На голове у нее полумужская шляпа, на плечи наброшен пуховый серый платок, большие ноги обуты в высокие фетровые боты. Возле тети Любы стоит на стуле потертый саквояж. У окна — Аксюша, в накинутом коротком узковатом пальтишке, в мальчиковых полуботинках.

Аксюша (барабанит по стеклу пальцами, напевает). «Москва моя, страна моя, никем не-по-бе-ди-мая…».

Тетя Люба. Ну и ну. Что за газеты теперь стали! (Читает.)

«Врагу под Москвой не сносить головы,

Защитников много у нашей Москвы,

Казах и туркмен, белорус и грузин,

Украинец, русский, таджик — как один

По вражеским полчищам станут разить,

Огнем и мечом их палить и рубить».

(Пожав плечами.) Не газета, а… сборник стихов.

Аксюша (напевает, не оборачиваясь). «Москва моя, ты самая любимая…».

Тетя Люба. Море поэзии в тот момент, когда немцы под Кубинкой… Ты помнишь, мы в Кубинке снимали дачу? Тебе было полгодика!

Аксюша напевает чуть слышно, без слов.

Тетя Люба. Аксюша, не пой так, пожалуйста, это у тебя нервное. (Вздохнула.) Я видела на рынке, как один мужчина менял хлеб на водку. Хлеб! И еще ходят слухи, что у нас не хватает танков.

Аксюша (с досадой). Ну где же это мама?!

Тетя Люба. Я бы с огромной охотой повидала сегодня твоего отца. Архитектор роет окопы… В этом есть тоже нечто забавное…

Аксюша. В этом нет ничего забавного!

Тетя Люба (подняв брови). Меня удивляет твой тон. Мне кажется, что это забавно. Надеюсь, что там не слишком сильно стреляют.

Аксюша (с тоской). Хоть бы мама скорее пришла!

Тетя Люба. А знаешь, Аксюша, чем взрослый отличается от ребенка? Разумной терпеливостью. Тебе надо постепенно себя к этому подготавливать. Сегодня тебе исполняется восемнадцать лет, а это значит, что всего лишь года через два ты станешь взрослой. Именно в этом возрасте я порвала с семьей и поступила на Бестужевские курсы.

Аксюша. Уже скоро одиннадцать. Вы останетесь у нас ночевать?

Тетя Люба. Очевидно. Я взяла с собой хлеб и сахар. Твой день рождения я всегда праздную с вами, не вижу никаких причин, чтобы отменить эту традицию.

Аксюша (резко). Мне очень жаль, но никакого праздника не будет.

Тетя Люба выпрямляется. Газета вздрагивает в ее руке.

(Взглянув на нее, неловко.) Без папы…

Тетя Люба. Бедная девочка, ты волнуешься. Восемнадцать лет… Я понимаю, хотелось бы танцевать в белом платье, а не глотать дым от этой вот буржуйки. (Небрежно указывает на печку.) Кстати, чем вы топите?

Аксюша. Пока что кухонным столом и старым буфетом.

Тетя Люба. Знаешь, потом можно будет разобрать сараи во дворе. (Улыбнувшись.) Я помню, как в восемнадцатом году мы по ночам ломали заборы… у купца Епишникова был отличный крепкий забор. Как видишь, у меня есть опыт, Аксюша. (Меланхолично.) Какие были светлые времена… Мы ели капустные котлеты и читали вслух «Материализм и эмпириокритицизм»…

Аксюша. «Были»! Почему это «были»?

Тетя Люба. А потому что у каждого есть в жизни молодость, и это самое лучшее время. Доживешь до моих лет и тоже будешь говорить «были». Про эту вот буржуйку и про… оду: «Огнем и мечом их палить и рубить».

Пауза.

Аксюша. Ну где же мама?

Тетя Люба. Надеюсь, что она успеет до одиннадцати.

Аксюша (с досадой). Ох, тетя Люба!

Тетя Люба. Ну что «тетя Люба»! Я всегда говорила Мите, что у твоей мамы легкий характер. У вас вода не замерзла?

Аксюша. Нет, мы кран не закрываем.

Тетя Люба. Давай поставим чайник.

Аксюша. Почему легкий характер?

Тетя Люба. Это не требует объяснения. Просто — легкий характер. И слабое здоровье.

Аксюша. Слабое? У мамы?

Тетя Люба. А вот это я сказала именно для тебя. Ее легкий и живой характер не позволяет заметить, какая она хрупкая.

Аксюша (неуверенно). Ничего подобного!

Тетя Люба. Ну вот начинается. Опять меня никто не слушает. Что за семейка! И в такие времена, когда немцы чуть ли не в Сходне, а газеты печатают много стихов.

Аксюша. Тетя Люба, перестаньте говорить про газеты. Я не разрешаю! Они поддерживают моральный дух, и в этом нет ничего забавного!

Тетя Люба. Детка, если я вижу в жизни забавное, мне этого никто не может разрешить или запретить. Я просто вижу — и все.

Аксюша (не слушая). Когда весь народ, весь, как один…

Тетя Люба. А в Сходне мы тоже снимали дачу. Помнишь?

Аксюша. И эти слухи, которые вы повторяете…

Тетя Люба. Ну хорошо! Ты меня убедила.

Аксюша. Неужели я тоже когда-нибудь сделаюсь старой и желчной… (Отворачивается.)

Тетя Люба (поникнув, глядит в огонь). На даче в Сходне у нас была дворняга — Дружок… Я отдавала ему косточки из супа… Дело кончилось тем, что Дружок принес нам шестерых щенят… (Взглянув на спину Аксюши.) Помнишь?

Аксюша. Нет.

Тетя Люба. Ох, этот переходный возраст!

Аксюша (в голосе решимость). Тетя Люба, я бы хотела, чтобы сегодня вы не оставались ночевать. Пожалуйста, не сердитесь.

Тетя Люба. Душа моя, ничего не выйдет. Я останусь.

Маленькая пауза.

Я взяла с собой хлеб и сахар. В восемнадцатом году мы тоже ходили в гости со своим хлебом. И никто никого не прогонял. Ты себе не представляешь, какие это были замечательные времена! (Помолчав.) Почему ты хочешь, чтобы я ушла?

Аксюша (делая над собой усилие). Здесь чаще бомбят. В вашем районе спокойнее.

Тетя Люба. Я стара, чтобы бояться бомбежек. И глуховата — очень кстати. И я была на фронте. Для меня уже нет ничего нового.

Аксюша (с тоской). А мамы все нет.

Тетя Люба. Терпение, Аксюша, терпение… Я тоже волнуюсь, но не показываю вида.

Аксюша (сморщившись). Ой, тетя Люба! Невозможно все время разговаривать! Давайте лучше читайте и… (Машет рукой.) Раз вы решили остаться.

Тетя Люба (улыбается снисходительно). Какое ты еще дитя, Аксюша. Это результат воспитания под стеклянным колпаком. И я тоже тебя баловала. Это был наш, так сказать, семейный психоз.

Аксюша резко подходит к шкафу, открывает дверцу и скрывается за ней, как бы разглядывая содержимое полок.

В свое время я говорила об этом с Митей. Нехорошо, когда в семье один ребенок. Но твой отец архитектор, и не только по профессии. Каждый его проект — для него своего рода дитя. Помнишь, как он нервничал, когда в каком-то там его здании гранит заменили мрамором? «Версаль! — кричал. — Княжеская купальня!» Я умирала со смеху. А когда построили, оказалось, что вместо строгости и простоты — ни дать ни взять дом купца Епишникова. Твой отец, Аксюша, как-то все видит заранее… Может быть, в этом и заключается талант.

Аксюша захлопывает дверцу шкафа и начинает рыться в ящиках письменного стола.

(Задумчиво.) Впрочем, этот «Версаль» теперь разбомбили. У Мити есть возможность, когда здание будут восстанавливать после войны, настоять на граните. (Вдруг.) Аксюша, я думаю, что вам лучше было бы эвакуироваться.

Пауза. Слышно только, как Аксюша роется в столе.

Что ты там ищешь, Аксюша? Впрочем, это смешной вопрос. Я просто говорю, что вы, очевидно, эвакуируетесь, как только Митя, то есть твой папа, вернется. Это самое разумное.

Аксюша с треском захлопывает ящик стола, вытаскивает несколько тетрадок и быстро бросает их в печку.

Что ты делаешь?!

Аксюша (сердито). Это мои дневники.

Тетя Люба (молниеносно выхватывает тетрадки, старательно топчет тлеющие искры). Что за кисейные жесты!

Аксюша. Отдайте, тетя Люба!

Тетя Люба. Глупости! Ты что, Чарской начиталась? Стыдись, ты ведь комсомолка!

Аксюша. Тетя Люба, отдайте сейчас же!

Тетя Люба. Я не хочу с тобой разговаривать! Ни слова больше! (Прячет дневники в саквояж.)

Аксюша (медленно, гневно). Тетя Люба, я не хочу, чтобы, со мной так поступали.

Тетя Люба (твердо). Получишь после войны.

Пауза. Аксюша отворачивается к окну. Плечи ее вздрагивают, похоже, что она плачет.

Ты же знаешь, — я ни за что не стану читать. В нашей семье… уважают друг друга. Я понимаю, что невозможно все забрать с собой. Я сохраню твои дневники, Аксюша…

Пауза.

(Ласково.) Деточка, ну не сердись. Ты потом меня простишь… Когда узнаешь, какое значение в жизни человека имеет прошлое…

Аксюша (не оборачиваясь). Ну ладно, тетя Люба… Я вам сейчас скажу. Все равно уж…

Тетя Люба (обрадованно). Скажи, скажи. То поешь, то плачешь… Эх, мне тоже было восемнадцать. Совсем недавно. И… наши молодые люди тоже уходили на фронт.

Слышится какой-то шум.

Аксюша (оборачивается). Мама! Наконец-то!

Дверь распахивается, входит человек лет сорока, лицо заросло бородой, темное пальто помято и запачкано, через плечо сумка с противогазом и тощий рюкзак. Это о т е ц.

Тетя Люба (встает). Митя!.. (Растерянно.) Вот кстати…

Отец (засмеявшись). Еще бы, тетя Люба!

Аксюша (бросившись к нему). Папа! (Обхватывает его, прижимается.)

Отец (чуть отведя голову назад). Эй-эй-эй, Пузырь…

Аксюша (глухо). Папа, папа…

Отец. Ну подожди, Пузырик, подожди…

Тетя Люба. Боже мой, Митя, брось этот рюкзак и этот ужасный противогаз. Не думаю, чтобы в ближайшие полчаса объявили химическую тревогу. (Берет чайник.) Аксюша, я давно говорила, что надо поставить чай. Но в этом доме никто меня не слушает. (Выходит.)

Отец (неуклюже проводит ладонью по волосам Аксюши). Ведь ты, плутовка, знала, что я постараюсь приехать в твой день. Ну скажи мне хотя бы «здравствуй».

Аксюша (отпуская отца). Здравствуй, папа.

Отец. Теперь скажи мне, где мама?

Аксюша. Пошла в магазин. Теперь такие очереди… Она должна вот-вот вернуться.

Отец. Как ты думаешь, я бы мог пойти ей навстречу?

Аксюша. Папа, как мне это не пришло в голову?! Пойдем вместе. (Быстро накидывает платок.) Или нет, ты лучше отдохни.

Отец (кладет на пол рюкзак). Вместе, вместе.

Идут к дверям.

Тетя Люба (входит с чайником). Мне кажется, или вы…

Аксюша. Мы идем встречать маму.

Тетя Люба (быстро загораживает дверь). Подождите, подождите, товарищи. Что такое? Как это — встречать? Куда встречать?

Отец. Мы пойдем к магазину.

Тетя Люба (решительно). Вы никуда не пойдете. Я вас не отпускаю.

Аксюша. Папа, я уже больше не могу…

Тетя Люба. Дети, я хочу, чтобы вы рассуждали, пользуясь законами элементарной логики.

Отец. Мы ее встретим — это вполне логично.

Тетя Люба. «А» — вы можете разминуться в переулках, «б» — если она в магазине, вас все равно туда не впустят без очереди, «в» — если бы она хотела, чтобы ее встретили, она сказала бы Аксюше.

Отец. «Г» — она просто не предполагала, что я сегодня приеду.

Тетя Люба. Ты думаешь, Митя, что она забыла о дне рождения вашего единственного ребенка? Она все предполагала. Ручаюсь. Я думаю, именно поэтому она и пошла туда!

Отец (быстро). Куда?

Аксюша (нетерпеливо). Да в магазин! Сказала, что будут что-то давать!

Отец. А, черт возьми, неужели нужно было обязательно сегодня…

Тетя Люба. Митя, позволь тебе напомнить один факт: когда после объявления войны люди бросились в магазины, ты не разрешил своей жене закупить ни лишнего килограмма крупы, ни пачки соли, ни пакетика конфет!

Отец. Ну и что же? У меня существует определенный взгляд на вещи, и он останется неизменным, пока существую я сам.

Тетя Люба. Ну конечно. Другие могли запасаться, а мы — зубы на полку.

Аксюша. Тетя Люба! Перестаньте!

Отец. Тихо, Пузырь. Не надо кричать, не надо волноваться. Тетя Люба… куда пошла Агния?

Тетя Люба. В сущности, я могла бы ничего этого не говорить. (Идет к печке и ставит чайник.) Я просто считаю, что было бы разумнее, если бы ты, Митя, почистился, помылся, мы бы накрыли стол и ждали ее здесь. По крайней мере так будет скорее. Но в этом доме, повторяю, никто меня не слушает.

Отец (подходит к ней, целует в щеку). В этом доме, тетя Люба, вам подчиняются беспрекословно.

Тетя Люба (отвернувшись). Я все-таки твоя единственная родная тетка.

Аксюша. Папа…

Тетя Люба. Принеси отцу таз!

Отец, обернувшись, заговорщицки подмигивает Аксюше, глазами показывает на дверь. Аксюша, махнув рукой, выходит.

Отец. Тетя Люба, в чем дело?

Тетя Люба. Появилось новое выражение: «Все нормально». (Вздохнув.) Меня удивляют только газеты.

Отец. Да, в газетах пока веселого мало.

Тетя Люба. Гм… Я бы этого не сказала.

Отец (скрыв улыбку). Я знаю, что у вас определенный взгляд на вещи.

Тетя Люба. Митя, ты вернулся совсем?

Отец. Нет.

Тетя Люба. Поедешь еще?

Отец. Нет. Скажите мне, Агния действительно…

Тетя Люба (решительно). Вам нужно срочно эвакуироваться.

Отец. А?

Тетя Люба (понизив голос). Вспомни тысяча восемьсот двенадцатый год.

Отец (улыбнувшись). Ну, мы до этого не допустим.

Тетя Люба. «Мы»?! (Конфиденциально.) Митя, я знаю, что делается на фронте. Все знаю.

Отец (превращая разговор в шутку). Я так и понял.

Тетя Люба. Митя, не будем ни о чем говорить при девочке, сегодня ее день рождения, и пусть он пройдет весело. Но завтра мы все обсудим серьезно.

Отец (задумчиво). Завтра…

Тетя Люба. Да. Вы не имеете права рисковать ее жизнью. Ведь ей еще только восемнадцать…

Аксюша (вносит таз). Папа, мойся. А я все-таки пойду. Удивляюсь, как мне не пришло в голову раньше.

Тетя Люба. А тебе не пришло в голову, что именины не могут быть без именинницы? Не говоря уж о том, что твой отец месяц рыл окопы и строил укрепления и теперь нужно за ним немного поухаживать. Давай полотенце!

Аксюша достает полотенце, держит перед отцом. В ее позе нетерпение. Отец снимает пальто, начинает умываться. Тетя Люба смотрит на них секунду, затем подходит к буфету, достает и расставляет чашки на столе.

Аксюша (очень тихо). Папа… мне нужно с тобой поговорить. Это замечательно, что ты все-таки приехал.

Отец (стряхивая с рук воду, выпрямляясь). А как же иначе? В жизни есть вещи, которые… важнее войны.

Аксюша. Нет, папа. Важнее войны сейчас нет ничего.

Отец. Что-что? Ну-ка, давай полотенце.

Аксюша. Именно об этом я и должна… я и хочу поговорить. То есть…

Отец. Подожди, Пузырь. Я вытираю уши. Ничего не слышу. (Отдает Аксюше полотенце.) Что ты сказала?

Аксюша (тихо, чтобы не услышала тетя Люба). Пойдем, папа, а? Встретим маму и… поговорим по дороге.

Тетя Люба (громко). Когда человек так стар и глуховат, как я, он догадывается обо всем, что делается у него за спиной. Митя, ты не сердишься, что я достала наши фамильные чашки с птичками? Они несколько легкомысленны, но, с другой стороны, как оказалось, отлично переносят бомбежки.

Отец. Прекрасно. И еще я попрошу вас поставить на стол баккара. Я кое-что принес. Баккара, те, на тонких ножках. (Аксюше, негромко.) Пойдем на минутку в кабинет. (Направляется к белым дверям.)

Аксюша (быстро забегает вперед). Нет, папа, туда нельзя!

Отец. Ну и ну!

Аксюша. Нет, там просто очень холодно и… недавно упала фугаска, рама вылетела, и балкон…

Отец (резкое движение). А книги?! А проект?! (Рывком распахивает дверь и исчезает в проеме.)

Аксюша и тетя Люба стоят не двигаясь. Пауза. Отец возвращается, тщательно закрывает двери.

Тетя Люба (бодро). Боже мой, на такие глупости теперь никто не обращает внимания. Митя, не будь мелочным.

Отец (обернувшись, устало). А чашки с птичками остались целы.

Тетя Люба. И баккара тоже, вот что удивительно.

Отец (берет свое пальто, решительно). Аксюша, пойдем. Встретим маму. (Тете Любе.) Я не могу больше ждать. В моем распоряжении всего несколько часов. Утром я отправляюсь на фронт.

Аксюша бросилась было к дверям, резко остановилась.

Тетя Люба (бокалы звякают у нее в руке). Митя! Ну разве можно так под руку… (Кричит.) У тебя же бронь!

Отец (направляясь к дверям). Да-да-да. Я вступил в ополчение.

Тетя Люба (подбегает к отцу). Погоди! Погоди сейчас же! Нельзя так рубить с плеча. Постой, я хочу тебе объяснить… Ой, батюшки, ты сбил меня с мысли. (С досадой топает ногой.) Все мужчины рвутся воевать — я это поняла еще в восемнадцатом году! (Схватывает отца за рукав.) Нет, я не хотела сказать… (Глаза наполняются слезами.) У тебя бронь, Митя… Ты архитектор!

Аксюша (вдруг). Тихо!

Все оборачиваются к дверям. Медленно, устало входит Мать. Ей лет тридцать восемь, беличья шубка перетянута мужским ремнем, плечо оттягивает тяжелый противогаз, в руках хозяйственная сумка. Увидев отца, протягивает сумку Аксюше, молча крепко обнимает его. Пауза. Тетя Люба незаметно отступает.

Мать (тихонько смеясь, откуда-то из-за плеча отца). Ах вы хитрецы… уже все в сборе.

Тетя Люба (громко). Еще бы! Без одной минуты семь!

Мать (так же). Эй, Аксюша. Чур не заглядывать в сумку раньше времени. (Чуть отступив, глядит в лицо отцу.) Там тебе подарок ко дню рождения.

Тетя Люба. Так я и знала!

Мать (тихо, счастливо). Приехал, приехал, Митя… вернулся…

Аксюша (с трудом отрывает взгляд от отца и матери, с ненатуральной веселостью раскрывает сумку). А я вот загляну! Стану я ждать… (Изумленно.) Мама! Шоколад?

Тетя Люба (негромко). И копченая колбаса…

Аксюша. И копченая колбаса! Мама! Что случилось с нашим магазином?!

Мать (держит отца за руки). Ничего. Просто объявили, что тебе исполняется восемнадцать.

Тетя Люба (глухо). Там есть еще и сливочное масло.

Аксюша. Да! Точно! (Изумленно смотрит на тетю Любу.)

Отец (осторожно снимает с головы матери платок). И у меня еще кое-что припасено в рюкзаке…

Мать (как бы очнувшись, радостно оглядывается). А вы уже накрыли на стол! И чайник кипит… Молодцы! (Идет к окну, опускает бумажную штору.) Зажжем канделябры! Начинается бал!

Тетя Люба зажигает коптилку, Аксюша и мать раскладывают на столе продукты.

…И сели они за стол, и пировали всю ночь до утра! И подано было сорок перемен. И ударили тут цимбалы, и литавры, и гусли, и балалайки, и мандолины…

Отец (Аксюше). Это был сводный международный оркестр.

Мать. И тогда вдруг засияла радуга и появилась фея. (Отцу.) Очаровательная фея. (Снова Аксюше.) И подарила принцессе волшебный перстенек. (Протягивает маленькую коробочку.) И сказала: носи его на здоровье, и будет у тебя тысяча женихов, миллион друзей, но… (шутливо грозит пальцем) только один папа и только одна мама.

Отец (Аксюше, доверительно). Фея купила перстенек в ювелирторге еще в мае, но это тайна.

Аксюша (глядя на колечко). Еще до войны…

Мать. Ах вы какие! Ничего нельзя от вас скрыть! (Вдруг.) Ну, сказка это или не сказка, что мы все вместе?..

Отец (быстро). А потом засияло северное сияние и появился… фей.

Мать. Фей?! Браво!

Отец. К сожалению, фей не умел колдовать. Зато ему каждый день выдавали в пайке по конфете. (Достает из рюкзака газетный кулек.) И он преподнес принцессе мешок конфет.

Аксюша. Папа, ну зачем это!..

Тетя Люба (взорвавшись). Боже мой, я больше не могу смотреть на это воспитание. (Роется в своем саквояже.) На вот тебе, Аксюша. По крайней мере не обморозишь руки. (Протягивает Аксюше меховую огромную муфту.) Количество теток в жизни человека не было установлено, зато они хоть вполне реальные.

Отец (тихо, матери). Мы с тобой поступили нетактично.

Мать (быстро). Но вы, тетя Люба, Аксюше приходитесь двоюродной бабушкой.

Тетя Люба (сердито). Ну да, как же!

Аксюша (неуклюже держит перед собой муфту). Тетя Люба, это… какой-то удивительный подарок… Я даже…

Тетя Люба. Вот выйдешь на улицу, засунешь в нее руки — и удивишься еще больше. Особенно когда двадцать восемь градусов мороза, как сегодня. Может, я и двоюродная бабушка, но муфта гораздо практичнее, чем перстенек.

Аксюша вдруг начинает хохотать. Она подносит муфту к лицу, стараясь скрыть свой смех, остановиться, но все хохочет. Все изумленно смотрят на Аксюшу.

Отец (загораживает Аксюшу плечом). Действительно, очень практичный подарок. Тетя Люба, вы нас переплюнули.

Тетя Люба (обиженно). Ну и выражения! Я никогда не слышала, чтобы твой отец говорил подобным образом. А он работал в сельской больнице, и пациентами у него были крестьяне.

Отец (быстро). Каюсь, тетя Люба, стыжусь.

Тетя Люба. Это оттого, что сейчас все посходили с ума. И ты, Митя, и ты, Агния…

Мать (звонко). Аксюша, перестань!

Тетя Люба (сердито пожав плечами). Вместо того чтобы поступать, как разумные люди…

Аксюша, вдруг резко повернувшись, выскакивает за дверь. Пауза.

Мать (растерянно). Ничего-ничего…

Тетя Люба (гневно). Хорошенькое «ничего»! Девочке исполняется восемнадцать лет. В таких условиях! (Громко топая, выходит вслед за Аксюшей.)

Мать. Митя… не говори мне сейчас ничего. Пожалуйста, ничего мне сейчас не говори. Ты же видишь, я ни о чем не спрашиваю… (Напряженно.) А, Митя?

Отец (секунду смотрит на нее, затем шутливо, с нежностью). А ну-ка, сознавайся, где ты была так долго?

Мать (опустив глаза). Я шла и думала — хорошо бы прийти, а ты уже дома…

Отец. Ты шла очень медленно…

Мать. Ты видел… заграждения за Кропоткинской?

Отец. Да.

Мать. Одного я не могу себе простить. Твой проект…

Отец (качнув головой). Ну, на такие мелочи теперь никто не обращает внимания.

Мать. Пропали два года работы…

Отец. Ничто не пропало, пока это… (прикасается пальцами к своему лбу) здесь.

Мать. Митя, смешно признаваться в любви после девятнадцати лет нашей…

Отец. Нет. Признайся! Ну признайся же наконец!

Тетя Люба (вводит за руку Аксюшу). Она уверяет, что эта муфта ей не пойдет. Моя дорогая, когда тебе было три года, у тебя была плюшевая муфточка на шнурочке через шею. И прекрасно шла! А это настоящий хорек. Настоящий!..

Аксюша (отцу и матери). Извините…

Мать (хлопает звонко в ладоши). Ну, быстро все за стол! Стынут наши сорок перемен!

Все садятся. Тетя Люба кладет перед собой свой хлеб и сахар.

Отец (ставит на стол бутылку водки. Матери). К сожалению, вот… только такое шампанское. А?

Тетя Люба. Я всегда говорила, что пить надо именно водку.

Мать. Тетя Люба, возьмите колбасы.

Тетя Люба (смотрит ей в глаза). Нет. У меня есть свой хлеб и сахар.

Отец. Что значит свой?

Тетя Люба. Только это и значит. В восемнадцатом году ходили в гости со своим хлебом, и было ничуть не менее весело.

Мать (робко). Это когда ничего другого не было, а когда есть…

Тетя Люба. …И мы тогда читали вслух «Материализм и эмпириокритицизм», а не разыгрывали глупые сказочки. И революция тогда была в опасности. Мы просто были серьезнее!

Мать. Тетя Люба, мы станем серьезными завтра. Правда, Митя?

Отец. Завтра… (Наливает водку в бокалы.) Конечно.

Тетя Люба. Завтра он…

Мать. Ай! Митя, ты перелил, перелил! (Быстро берет бокал, встает.) Аксюша, доченька. За твое будущее. А это значит — за победу!

Отец тоже встает. Молча чокается с матерью. Медленно поднимается Аксюша.

Тетя Люба (хлопотливо вскакивает, роняет вилку, бормочет едва слышно). «За победу», «за победу»… В газетах пишут стихами, разговаривают — речами…

Все чокаются, пьют.

Мать (оживленно). Ух ты! Ну, хлопцы, теперь держитесь, сейчас я захмелею. Митя! Знаешь, отчего мне весело? Наша дочь растет и хорошеет, и этому не может помешать война!

Отец (подает матери бутерброд). Ну конечно, дорогая. Ешь, пожалуйста.

Мать. Митя, Аксюша, знаете, отчего мне так весело? Оттого, что впервые за эти месяцы мне говорят: ешь, пожалуйста, оттого, что мы все здесь вместе и как будто вовсе нет никакой войны!

Тетя Люба. Митя, не давай ей, пожалуйста, больше водки.

Мать. А теперь пусть ударят и цимбалы, и балалайки, и гусли! И весь сводный международный оркестр! Три — четыре! (Запевает.) «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля…».

Отец (подхватывает). «Просыпается с рассветом вся советская земля…».

Тетя Люба. Вам нужно пить не водку, а валерьянку!

Мать. «Москва моя, страна моя…». (Встает, подбегает к репродуктору, висящему на стене.) Пусть включится и большой симфонический оркестр! Пусть все слышат! Пусть все знают! (Поворачивает регулятор.)

Раздается голос диктора: «…вога. Граждане, воздушная тревога. Граждане, воздушная тревога». Где-то возникают разноголосые гудки, воет сирена.

(Медленно возвращается к столу, садится.) Ну вот, Митя… А я хотела, чтобы иллюзии продлились до завтрашнего доя. Но… сейчас не время для иллюзий. Я это чувствую. (Напряженно.) Да, Митя?

Слышится стук во входную дверь, глухой голос: «Граждане, есть там кто? Выходите в убежище!» Пауза. Все сидят не двигаясь. Умолкают звуки гудков и сирен. Тишина.

(С оттенком горечи.) Он подумал, что мы тоже эвакуировались.

Тетя Люба (сердито). А мы их обманули. Купили билет и не поехали!

Отец (разливает водку). Стынут сорок перемен. Шампанское испаряется.

Мать (быстро). Мне больше не наливай.

Отец. Что? (Его рука замирает.)

Мать (пытаясь шутить). Приказ тети Любы. (Кладет ладонь на сгиб его руки. Тихо.) Митя…

Тетя Люба (Аксюше). Может быть, ты объяснишь, почему эта муфта тебе не пойдет? Хорек?

Аксюша (как бы очнувшись). А?

Тетя Люба. Хо-рек!..

Аксюша. Нет, просто муфта… очень нарядная, очень… ну, какая-то дамская.

Тетя Люба (оскорбленно). Моя милая, я никогда не была дамой. Никогда! Муфта — вещь первой необходимости, запомни эта!

Аксюша (покорно). Ладно.

Мать (отцу, тихо). Ты ведь утром уедешь?

Отец (избегая ее взгляда). Видишь ли… Не совсем утром, но…

Тетя Люба. Кстати, Митя, я хочу тебя обрадовать: «Версаль» разбомбили, когда будут восстанавливать, то ты сможешь настоять на граните.

Отец (улыбнувшись). Спасибо, тетя Люба. (Уже совсем серьезно, душевно.) Спасибо.

Мать. Митя… а как нам быть с Аксюшей?

Аксюша. Мама…

Тетя Люба (отцу). Распорядись, чтобы они эвакуировались.

Отец. Я могу распорядиться, чтобы эвакуировались и вы, тетя, но ведь вы, как мне кажется, вряд ли это сделаете…

Тетя Люба. А я глухая!

Вдалеке стучат зенитки.

Отец (тщательно подбирая слова). То, что сейчас происходит под Москвой, когда-нибудь историки оценят как решающее событие. Решающее.

Мать. Ты утром уезжаешь?..

Отец. Я не хочу, чтобы бои происходили на улицах Москвы. (Опустив глаза, вертит в руках бокал.) Здесь здания Казакова, Бове, Жилярди, Рериха, Щусева… Кроме того, я знаю, как медленно строятся дома…

Тетя Люба (вытаскивает из саквояжа коробку из-под лекарства, достает из нее огромную козью ножку, прикуривает от коптилки). Все мужчины рвутся воевать.

Мать (негромко, не отрывая взгляда от коптилки). Вас оденут в теплое, Митя?

Отец. Да.

Мать (так же). Ведь ужасные… холода. Нужно будет… Я просто не могу ничего придумать… Я сошью Аксюше валенки из одеяла…

Аксюша. Мама… мама, пожалуйста, не сердись… Мама… (отчаянно) мне дадут валенки!

Тетя Люба (поперхнувшись дымом). Где это дадут?

Аксюша (сбивчиво). Ведь вы же мне сами… ведь я тоже могу… Я пошла и сказала, что знаю немецкий язык… Мама, ну вы же меня сами заставили ходить в немецкую группу! Папа, ну скажи, что мне уже восемнадцать! Тетя Люба, но вы же сами были на фронте!

Тетя Люба. Что?! Дорогая, я тогда была взрослой! Мне было двадцать два года!

Аксюша. А я комсомолка!

Пауза.

Мать (медленно протягивает руку). Покажи мне… что у тебя есть… заявление…

Аксюша (быстро достает из кармана). Вот. Повестка военкомата.

Мать (негнущимися пальцами разворачивает листок, читает). Митя, посмотри… Митя! (Изумленно поднимает голову.) Это же почерк… Аксюша, это же почерк… Аксюша, это же твой почерк?

Аксюша. Они просто дали мне бланк. Там народу очень много, они не справляются. Сказали — пиши сама.

Тетя Люба. Вот вам! Плоды вашего воспитания. (Драматически протягивает руку.)

Мать (читает вслух). «Явиться… в шесть часов утра… иметь при себе…».

Аксюша. Папа… Я тоже не хочу, чтобы бои происходили на улицах Москвы. Здесь ведь и твои здания, папа…

Все, не двигаясь, сидят вокруг стола. Щелкает репродуктор. Размеренный голос произносит: «Угроза воздушного нападения миновала. Отбой. Угроза воздушного нападения миновала. Отбой». Медленное затемнение. Зажигается свет. Морозное утро. Штора на окне поднята. Возле окна стоит Мать.

Тетя Люба (сидит на прежнем месте, в руках держит муфту). «Дамская»! Ну и объяснение! Конечно, если в руках винтовка, то муфта… Муфта уже теряет свой смысл.

Мать (напевает едва слышно). «Москва моя… страна моя…».

Тетя Люба. Я надеюсь, что ей выдадут также рукавицы. Если она отморозит руки, то они будут всю жизнь распухать от холода.

Мать (так же). «Ты самая любимая…».

Тетя Люба. Перестань, пожалуйста, это у тебя нервное.

Мать. А?

Тетя Люба. И не стой у окна. Дует. Еще настоишься, когда будешь их встречать.

Мать. Выпейте еще чаю, тетя Люба.

Тетя Люба. Мне нужно пойти прикрепиться в вашу булочную.

Мать (не слыша). Вы сегодня побудете у нас?

Тетя Люба. Да. Мой дом разбомбило.

Мать. Что?! (Оборачивается.)

Тетя Люба. Хоть Аксюша и уверяет, что наш район спокойнее.

Мать (быстро). Тетя Люба, значит, вы останетесь со мной? Это хорошо, я рада… Что же вы раньше не сказали?

Тетя Люба. Я, милая моя, многих вещей еще не сказала. Я просто очень деликатный человек, хоть никто в этом доме меня не ценит.

Мать (ходит по комнате, кутаясь в шубу). Не знаю, не знаю, как я должна была поступить с Аксюшей…

Тетя Люба. Ну конечно, запереть в ванной комнате.

Мать (сморщившись). Не нужно так говорить…

Тетя Люба (непреклонно). И не давать ей читать газет, которые поддерживают боевой дух. (Громко.) Запереть в ванной и кормить копченой колбасой! Чтобы у нее не было никакой настоящей молодости! Ничего, что потом человек вспоминает всю жизнь.

Мать (останавливается). Выпейте еще чаю, тетя Люба.

Тетя Люба (вытаскивает из коробки козью ножку, закуривает). И скажи мне спасибо, что я им не объяснила, откуда взялась копченая колбаса.

Мать (растерявшись). Из магазина…

Тетя Люба. Нет, моя дорогая. Это донорский паек. Сдавать кровь очень полезно для твоего здоровья.

Мать. Откуда вы знаете?!

Тетя Люба. Видела тебя в очереди.

Пауза.

Мать. Тетя Люба… у вас есть еще такая? (Показывает на козью ножку.)

Тетя Люба. Еще чего! Пьешь, куришь… Нет у меня больше. Это мне один раненый навертел, я сама не умею.

Мать. Раненый?!

Тетя Люба. А почему такое изумление? Ты что же, не читаешь газет? И для чего ты стала донором? Для копченой колбасы?

Мать. Нет, я… я просто спросила… что за раненые, откуда?

Тетя Люба. Из госпиталя. Как раз напротив донорского пункта, Где я тебя углядела.

Мать. Значит, вы там работаете?

Тетя Люба. Представь себе, решила тряхнуть стариной. (Тушит самокрутку, встает.) Теперь, когда газеты полны стихов… Мне как-то не захотелось получать иждивенческую карточку. (Накидывает поверх шляпы платок, завязывает поплотнее.)

Мать молча, задумчиво смотрит на тетю Любу.

Занавес

Трое из миллионов

Пусть простится автору, что в основу сюжета пьесы положен случай, происшедший на фронте тысячу раз и рассказанный тысячу раз.

Действующие лица

Лейтенант.

Шофер.

Марта.

Они — Лейтенант и шофер — выходят одновременно из противоположных кулис, два человека среднего возраста, идут навстречу, как обычные прохожие на улице. Вот-вот минуют друг друга, почти не взглянув, но тот, что немного повыше, вдруг останавливается. Тут же останавливается и оборачивается второй.

Шофер. Товарищ лейтенант!

Лейтенант (смотрит). Да. Я так и подумал.

Шофер. Вот курьи ножки!

Лейтенант. Курьи ножки…

Пауза. Со слабой улыбкой приглядываются друг к другу.

Шофер (широко размахнувшись, протягивает руку). Ну, лейтенант…

Лейтенант (пожимает протянутую руку). Не шуми. Вон паренек как посмотрел. Лейтенант — и в старой кепке, в нечищеных ботинках! С этими вот… волосами. (На секунду снимает кепку, голова почти лысая.)

Шофер. Ну и ну! А когда это я вас, товарищ лейтенант, в чищеных ботинках видел? Тогда…

Лейтенант. Все равно. Не удивляй паренька.

Шофер (весело). Ну, чепуха, станет на нас паренек оглядываться! Тут кругом… есть на что поглядеть.

Лейтенант. Пожалуй, верно. (Улыбается.)

Шофер (мягко). А ладонь-то у вас… сухая.

Лейтенант. Да. Вот оно как.

Шофер. В порядке, значит?

Лейтенант (вдруг погрустнев). В полном…

Шофер. Что? Не так, что ль, чего я сказал?

Лейтенант. Все так.

Шофер. Значит, порядок. И хочется мне от радости орать, что старого, боевого…

Лейтенант. Ты как же, все шоферишь?

Шофер. Нет. Начальствую теперь. Над автопарком. В начальство вышел, курьи ножки.

Лейтенант. Курьи ножки…

Шофер. Вот что: рад я, товарищ лейтенант. Только говорить как-то не решаюсь. Знал бы причину моей радости тот паренек, может, действительно на нас оглянулся бы.

Лейтенант. Нет. Нас вон сколько кругом таких ходит.

Шофер. Да я говорю, знал бы он…

Лейтенант. Знать тут особенно нечего. Просто у тебя хорошая память.

Шофер. А у вас… лейтенант… а?

Лейтенант (оглядываясь). Стоим мы тут на самой дороге. Неудобно. Отойдем хоть в сторонку.

Шофер. Отойдем, ладно. Куда?

Лейтенант. Ну хоть сюда…

Пошел занавес. Шофер и лейтенант вместе с его движением медленно отступают в глубину сцены. Там видна тыльная часть платформы газика довоенного образца, с опущенным задним бортом. Над платформой — брезентовый навес в пятнах маскировочной окраски, на платформе — радиоустановка с микрофоном, раструб рупора. Возле газика — небольшой замаскированный костер, на котором кипятится котелок с чаем. Лейтенант и шофер, отступив в глубину сцены, опускаются возле костра. Слышна редкая перестрелка. Очевидно, затишье.

Шофер (заглядывая в котелок). Жаль немца-то. Хороший был парень. Как его… Гер… берт.

Лейтенант (руками обхватив колени). Герберт. Двадцать два года.

Шофер. Какие гады, а? В своего!

Лейтенант. В своего? Нет. В нашего Герберта.

Шофер. Может, и правда. Только он с ними в этих самых окопах вместе щи хлебал. Или чего они там едят по-немецки. И ведь он им — слова́, всю правду, а они — пулю… Хороший был парень этот Гер… берт.

Лейтенант (кашлянув). Ну как чай, кипит?

Шофер. Сейчас, товарищ лейтенант. (Вздохнув.) И еще я чего подумал: язык-то у них больно трудный. А как его привезли да послушал я… Прямо скажу, товарищ лейтенант, будто все я понимал, чего он им на солдатском языке говорит. Про жизнь, про будущее, опять же что пленных мы не убиваем. Вот все как есть я понимал, каждое слово нашего Гер… берта.

Лейтенант (нетерпеливо). Подбрось еще веток. До завтра, что ли, кипятку будем ждать?

Шофер. Да сейчас уж… согреетесь, товарищ лейтенант.

Лейтенант. Мне не холодно. Ненавижу безделье, ожидание.

Шофер. Да… интересно, кого теперь пришлют. Только, сдается мне, лучше, чем наш Гер… берт был…

Лейтенант (резко). Прекратить разговоры! (Задохнувшись, вдруг сухо кашляет.) Чертов дым… прямо в глотку.

Шофер (взглянув на него). Есть прекратить разговоры. (Снимает кепку, машет над костром, как бы разгоняя дым.)

Лейтенант (снова охватывает руками колени, опускает голову). Черт бы побрал это проклятое ожидание…

Шофер (осторожно). А я вот чего… представляю, будто это мы на рыбалке… с вечера еще… клев не начался… До войны я у одного начальника служил, большой был любитель на рыбалку ездить. Только одно смешно: нравится мне у костра песни петь. В пионерлагере еще эта привычка у меня выработалась. Но при рыбе петь нельзя. И теперь… тоже не запоешь. Так что с самого пионерлагеря при костре не удается мне песню завести. А хочется… эх как хочется…

Лейтенант (вдруг подняв голову). Тихо…

Входит Марта, в стеганом ватнике и брюках, заправленных в сапоги. На голове — пилотка. Вся одежда ей заметно велика, но аккуратно подтянута. Марта худенькая и чуть-чуть сутулится.

Шофер (вскакивает, негромко). Стой, кто идет?

Марта. Розетка. (Переводит взгляд на лейтенанта.)

Лейтенант (встает). Шнур. Слушаю вас.

Марта (вынимает из кармана и передает ему пакет). Вот.

Лейтенант (вскрывает пакет, пробегает глазами). Почему без сопровождающего?

Марта. Предпочитаю одна.

Лейтенант. Русская?

Марта. Там сказано.

Лейтенант. Немка?

Марта. Русская. Немка.

Шофер. Батюшки! Девчонка. Ну смеху…

Лейтенант (прячет пакет). Хорошо. Как прошли?

Марта. Без затруднений.

Шофер (улыбается). А по-немецки-то знаешь?

Марта. Да.

Лейтенант. Вас ознакомили?

Марта. Вполне.

Шофер. Сдается мне, будет большая удача. Как заслышат немцы-то девичий голосок, враз побегут сдаваться!

Лейтенант. Отставить.

Шофер. Есть отставить. Товарищ лейтенант, чай готов.

Лейтенант (Марте). Вы прибыли вовремя. Прошу к столу.

Марта. Я попросила бы без неуместных шуток.

Лейтенант (удивленно). Чай вскипел. Это серьезно.

Марта. У нас нет времени.

Лейтенант. На этом газике командую я.

Марта подходит к костру, садится. Шофер и лейтенант садятся возле нее.

Шофер (разливает кипяток в кружки, достает из вещмешка хлеб и сало). Сейчас мы настроение поправим…

Лейтенант (Марте). Волен зи брод, шпиг?

Марта (резко). Данке!

Шофер. Ого! (Покрутив головой.) И впрямь знает, курьи ножки!

Марта (вдруг обернувшись к нему, в упор). Что вы сказали?

Шофер. Я? Чего я?.. Это приговорка такая, курь…

Марта. Я расслышала. Не надо повторять.

Лейтенант. Итак: хлеб, шпиг. Кипяток. Называется — чай.

Марта. Предпочитаете поужинать перед работой?

Лейтенант. Да. Веселее идет.

Марта. Комфортабельные условия.

Лейтенант (протягивает ей толстый кусок хлеба). А как же. Почти передовая.

Марта (усмехнувшись). Почти…

Лейтенант вдруг закашливается, как бы снова поперхнувшись дымом.

Шофер (подает ему кружку). Запейте, товарищ лейтенант.

Лейтенант (пьет, Марте). Берите же хлеб.

Марта. Я сказала «спасибо». Это значит — не хочу.

Шофер. Ишь ты. А не мешало бы. Из фигуры один скелет.

Марта. Я хотела бы знать, мы будем работать или…

Лейтенант. Повторяю: на этом газике командую я.

Марта. Я знаю одного лейтенанта. Он командует ротой, чуть западнее нас.

Лейтенант (жестко). Значит, мы можем спокойно поужинать.

Марта. Да. Вы можете спокойно поужинать.

Близкий разрыв снаряда. Шофер, пригнувшись, быстро гасит костер. Еще разрыв. Лейтенант хватает Марту за плечи, прижимает к земле.

Шофер. Два… Три.

Разрыв снаряда. Тишина.

Марта (оттолкнув лейтенанта). Пожалуйста, без нежностей.

Лейтенант. Вечерний звон. Артиллерия почистила зубки.

Шофер. Ага. Хорошо, что не нами.

Марта (отряхивает телогрейку). Моему бы знакомому лейтенанту да ваши заботы.

Лейтенант (жестко). Вот что: ешьте быстро, и начнем.

Марта (встает). Начнем.

Лейтенант (быстро дергает ее за руку, заставляя пригнуться). Я не давал команды вставать!

Марта (от неожиданности покачнувшись, почти падает рядом с лейтенантом). Как вы смеете?!

Шофер (негромко). Ты, девушка, не кипятись. Пришла к нам — наша теперь. Лейтенант-то лучше разбирается, что к чему.

Марта. Вижу, вы здесь удобно окопались! Хлеб, сало, когда люди гибнут! Когда кругом…

Лейтенант. Отставить разговорчики! (Резко закашливается и, пригнувшись, старается подавить кашель.)

Шофер. Не кипятись, девушка. Ты откуда такая горячая?

Марта. Выбрали себе тихую позицию! Думаете, я с вами тут сидеть буду? Лейтенант — четырьмя колесами командует! Другие…

Шофер. Ты откуда, спрашиваю, девушка? Родом-то откуда?

Марта. Лейтенант, если сию минуту…

Лейтенант (выпрямляясь). Идите в машину! Ну!

Марта. Я…

Шофер. Подсадить, что ли?

Марта быстро взбирается в кузов.

Лейтенант. Все, конечно, вам ясно?

Марта. Да.

Лейтенант (берет с платформы газика рупор и моток провода). Готовьтесь. (Отходит.)

Шофер. Товарищ лейтенант…

Лейтенант. За руль. В случае чего…

Шофер. Товарищ лейтенант, вы же…

Лейтенант (продевая руку в моток провода). За руль!

Шофер (умоляюще). Товарищ лейтенант…

Лейтенант. Все! (Пригнувшись и разматывая провод, уходит.)

Шофер. Эх, курьи ножки…

Марта (обернувшись). Что?

Шофер. Да с рупором пошел! Чтобы голос от нас отвести, на ничейную землю.

Марта. Вам же было приказано: за руль.

Шофер. А ты молчи! «Чуть западнее нас…». Что ты понимаешь.

Марта. Вы на меня голос не повышайте. Я понимаю только одно: если бы я была здоровым и сильным мужчиной, как он, я бы… на опушечке не отсиживалась.

Шофер (сплевывает, в сердцах). Ты, видно, и вправду немка.

Марта. Да! Немка! И поэтому я говорить им буду!

Шофер (отступая). Ну… Ну…

Марта. Я сражаюсь как могу, и все должны, все! Все! Не должно быть покоя, хлеба, сала, пока вот так…

Лейтенант (быстро вбегает, вскакивает на платформу). Приготовились!

Шофер скрывается за платформой, там, где предполагается кабина газика.

Марта. Есть!

Лейтенант. Давай!

Марта (говорит в микрофон, издалека доносится ее голос, усиленный установленным рупором). Дойтше Зольдатен! Геноссен! Их бин айне дойтше… (Ее голос заглушается бешеной стрельбой автоматов.)

Лейтенант. Давай! Давай!

Марта. Варум зухен зи тот ин руссише вальдер?!

Разрыв снаряда. Потом ближе. Марта продолжает говорить в грохоте обстрела. Ее голоса почти не слышно.

Лейтенант (кричит). Стой! Рупор сняли! (Выпрыгивает из машины, бежит к кулисам.)

Шофер (выскакивает из-за газика). Куда?!

Лейтенант (на ходу). За руль! Пристрелят!

Шофер (догоняет его). Я… я пойду!

Лейтенант. За руль! Хочешь, чтобы и ее… как Герберта?.. За руль — и полный ход отсюда!

Марта (вскакивает, кричит). Дойтше зольдатен! Нихт шиссен!

Взрыв. Темнота. Тишина. Затем снова медленно возникает свет.

Платформа газика чуть сдвинута, как будто это уже другое место, другая стоянка после бешеной езды под обстрелом. На платформе, скорчившись, спит Лейтенант. Приткнувшись у колеса, сидят Марта и шофер.

Шофер. Вот так оно и приключилось с нашим Гер… бертом. Хороший был парнишка, хоть и немец.

Марта. Нельзя говорить «хоть». Это неправильно — «хоть».

Шофер. Эх, Марта, нам сейчас не до тонкостей. Гм…

Марта (опускает голову). Я помню только… Нет, я ничего не помню. Наверное, только так кажется. Какой-то высокий серый дом… коричневая тяжелая дверь с блестящей ручкой, звериная лапа держит шар… Я, кажется, спала. Отец меня нес на руках. Потом — смешная деревенька, солнце и снова ночь, лес… вот как сейчас. И все. Может быть, я сама все это придумала, когда родители рассказывали мне, как они перешли границу.

Шофер. Ага, вот, значит, чего. Партийные?

Марта. Конечно. Помню, как я пошла в первый класс и ребята смеялись. Я все слова коверкала. Дома мы говорили только по-немецки.

Шофер (сочувственно кивает головой). Ну и ну!

Марта. Как я хотела быть русской! Как не выносила этого смеха!

Шофер. Ты, Марта, говоришь так, будто ребята со зла…

Марта. Нет. Это на самом деле было смешно. Но я этого не понимала, пока не научилась говорить, как они. Как вы…

Шофер. Э, в разговоре ли дело…

Марта. И в разговоре тоже. Язык помогает понять. Поэтому я сейчас здесь.

Шофер. Много ли они поняли из того, что ты сказала?

Марта. У меня есть еще отличный помощник — жизнь. Жизнь подтвердит им мои слова. Тем, кто еще не понял.

Шофер (вздохнув). Выходит, ты русская. По всему выходит.

Марта. Нет. Это я только в школе мечтала. А потом… в июне, я стала немкой. Я виновата. Я виновата!

Шофер. Да что ты, Марта. И помнишь-то всего серый дом.

Марта. Виновата! Люди убивают друг друга! Немецкая Марта виновата перед русской Мартой!

Шофер. Ну ладно, ладно… на-ка вот, хлебушка поешь, успокойся.

Марта. Нет.

Шофер. Чего — нет? Чего ты тут мне фанатика представляешь? Теперь силенки нужны. Вот они — в нашем хлебушке.

Марта. Я не поэтому… я…

Шофер. Потом разберемся. Бери-ка, ешь. Оформляй скелет. Ну?!

Марта секунду смотрит на него, потом берет хлеб и начинает торопливо жевать.

(С жалостью глядя на нее.) Ты где в школе-то училась?

Марта (перестав жевать). В Ленинграде.

Шофер (встает). Гм… да. (Снимает с себя куртку, осторожно набрасывает на лейтенанта.)

Лейтенант закашливается во сне.

Марта (тихо). Что это… с ним?

Шофер. А ничего.

Марта. Он кашляет… как-то странно.

Шофер. Может, приснилось чего. Ты ешь, ешь.

Марта. Скажите…

Шофер. Чего сказать?

Марта. Он болен?

Шофер. Да нет.

Марта. Это что… он только сегодня так кашляет?

Шофер. Я не женщина. Внимания не обращал.

Марта. Странный какой кашель.

Шофер. Чудная ты, Марта. На фронте, в ситуации вроде разбираешься, а на кашель внимание обращаешь.

Марта. Чудно другое: скажем, на фронте умереть от воспаления легких.

Шофер. Нет у него никакого воспаления. Давай ешь и спать ложись. Недолго уж осталось…

Марта. Откуда вы знаете, что это не воспаление?

Шофер (хочет отойти). Прямо мушиная липучка.

Марта. Вернусь в штаб, доложу.

Шофер (быстро). Нечего докладывать. Нормально кашляет человек, и все. Воздух тут такой, болота кругом.

Марта. Вы не кашляете. Я не кашляю.

Шофер. Эх, курь… (Обрывает.) Иди, значит, в кабину. Все же там теплее.

Марта (настойчиво). Почему он кашляет?

Шофер. Ну кашляет! Имеет право! Иди в кабину.

Марта. Не пойду.

Шофер. Это почему же?

Марта. Не хочу. Имею право. Почему он не пошел?

Шофер. Ему там душно.

Марта. Что?

Шофер (растерянно и сердито). А, надоели вы с этими разговорчиками! Пойду и лягу, чем вас, чертей, уговаривать…

Марта. Скажите! Ну пожалуйста… (Негромко.) Очень прошу. Мне показалось, что-то я сделала не так.

Шофер (решившись, безнадежно махнув рукой). У него ранение было. Пол-легкого нету. Знают они, в штабе-то. Он там им голову заморочил, пока хоть сюда, на этот газик, добился назначения. В госпитале-то ему дали чистую. И не приставай ты больше. Ни ко мне, ни к нему… со своим знакомым лейтенантом. (Уходит за газик.)

Марта сидит неподвижно, дожевывая хлеб. Лейтенант снова закашливается, тихо стонет, пытаясь во сне натянуть повыше куртку. Марта, обернувшись, смотрит на него. Затем поднимается, подходит к платформе, снимает ватник и укрывает им лейтенанта. Сама остается в пестрой кофточке с короткими рукавами.

Лейтенант (в полусне). А?.. А?.. Кто?..

Марта. Я, товарищ лейтенант. Спите.

Лейтенант (двинувшись беспокойно). Сейчас… сейчас! (Кашляет.)

Марта (подтыкает покрепче под его спину ватник и куртку). Все… хорошо. Так… теплее?

Лейтенант (открывает глаза). Теплее.

Марта садится возле колеса, обхватив себя руками, пытается укрыться от ветра.

(Осторожно.) Вы… А вам… удобно?

Марта. Нет.

Лейтенант. Я… согрелся. Уже. Давайте поменяемся местами.

Марта. Я буду спать так.

Лейтенант. Я что-нибудь… крикнул? Во сне?

Марта. Нет.

Лейтенант (напряженно). Кашлял?

Марта (после паузы). Нет.

Лейтенант. Я больше не буду спать. Вы можете отдохнуть.

Марта. Хорошо.

Лейтенант. Это значит — ложитесь на платформе. А я посижу.

Марта. Мне удобно и здесь.

Лейтенант. Ладно. Будем считать, что это правда.

Марта. Считайте на здоровье.

Лейтенант (после паузы). Вам нужно побольше есть. Вы ослабеете. Сегодня вы ничего не ели.

Марта. Я ела. Оформляла скелет.

Лейтенант. А?

Марта. Я говорю, что наврала. У меня нет никакого знакомого лейтенанта. Кроме вас.

Лейтенант. А у меня есть мама, бабушка и три сестренки.

Марта. Можно мне вам что-то сказать?

Лейтенант. Да. Конечно, можно.

Марта. Я хотела, чтобы вы согрелись и спали спокойно. А вышло, что я вас разбудила.

Лейтенант. Я никогда не был соней. И даже теперь, когда люди научились спать на ходу…

Марта. Значит, у вас легкий сон. Или вы много о чем-то думаете, а это мешает спать.

Лейтенант. Нет. Просто я не устаю.

Марта. Как… совсем?

Лейтенант. Совсем.

Марта. И ни о чем не думаете?

Лейтенант. Ни о чем.

Марта. Разве так можно?

Лейтенант. На данном этапе ситуация предельно ясна. Нельзя уставать.

Марта. А я вот… думаю… Все время. Тут — окопы, и там — окопы. Тут люди говорят на моем языке, и там — тоже на моем. А между окопами — смерть. Люди разрушают города, топчут урожай, взрывают плотины — все, что создавали трудом, все, без чего людям плохо. А где-то там, в своем замке, сидит Гитлер.

Лейтенант (осторожно поворачивается, пытаясь увидеть лицо Марты). Ну, Марта… ну… (Очень мягко.) А что это на мне за ватник?

Марта молчит.

(Встает, спускается с платформы, берет ватник и накидывает на плечи Марты. Садится рядом.) Ситуация ясная. Он должен исчезнуть. А мы — остаться жить. (Высвободив руку из-под куртки, неловко проводит рукой по волосам Марты.) А теперь — спать. Идите ложитесь. А то вы устали.

Марта (замерев). А вы?..

Лейтенант. У меня еще будет время уставать. После войны.

Тишина. Они не двигаются. Потом вдруг слышится едва уловимый звук, как бы хрип, и далекий, усиленный громкоговорителем голос с сильным немецким акцентом: «Русские зольдаты, бросьте оружие… ваша ситуация плохо, сдавайся в плен и остается жить… иначе получается котел…» Марта и лейтенант резко вскакивают.

Марта. Дайте! Дайте мне микрофон!

Шофер (выбегая из-за газика). Товарищ лейтенант!

Лейтенант (бросаясь к рации). Сейчас…

Начинается резкая перестрелка.

Марта (вскакивает на платформу, хватает микрофон). Скорее!.. (Ватник падает с ее плеч.)

Лейтенант (шоферу). Жми к самому краю, к опушке! (Марте.) Пригнуться!!

Шофер. Есть! (Бежит за газик.)

Слышится шум взревевшего мотора. Перестрелка, которую покрывает голос: «Сегодня в пять ноль-ноль германские войска вошли в Ленинград церемониальным маршем…»

Марта (вскакивая, кричит). Врете! Врете!

Лейтенант. Пригнись! (Хватает ее за руку.)

Перестрелка становится оглушительной.

Марта (вырывая руку). Врете! Вре…

Резко обрываются все звуки. Абсолютная тишина. Марта медленно оседает на платформу. Лейтенант, замерев, смотрит на нее.

Закрывается занавес. Из-за кулисы неторопливо выходят Лейтенант и шофер.

Лейтенант. У нас в совхозе климат благодатный. Я уж и забыл, сколько у меня легких. Вот разве что ты припомнил. Оказывается, человек о человеке больше помнит, чем сам о себе.

Шофер. Как же нам забывать-то, товарищ лейтенант. (Улыбнувшись.) Сами видите, вон паренек на девушек оглядывается. А я так считаю: надо бы на вас.

Лейтенант. Нет. Пусть оглядывается на девушек. Только на девушек. (Приостанавливается.) Ну что, это сквер?

Шофер. Точно. Здесь, значит?

Лейтенант (оглядывается). Да. (Смотрит на часы.)

Шофер. Часто вы в город приезжаете?

Лейтенант. Не очень.

Шофер. Значит, совсем в сельские жители перешли?

Лейтенант. Пожалуй.

Шофер. Эх, курьи ножки! Теперь, значит, так: весь автопарк к вашим услугам. Если нужно чего — первым делом. Лично ко мне, раз я теперь начальствую.

Лейтенант (улыбнувшись). Обязательно. (Смотрит на часы.)

Шофер. И… детишек, значит, трое?

Лейтенант. Да. Три сестренки… (Вдруг, подтянувшись, делает шаг кому-то навстречу.) Вот.

Входит Марта. На ней широкий плащ, в руке — небольшая сумка с покупками. Увидев лейтенанта, радостно улыбается.

Шофер. Марта!

Марта (пристально смотрит на него, останавливается). Шофер… (Быстро протягивает лейтенанту сумку, затем этой же рукой обнимает шофера.) Шофер! Мой милый, хороший…

Лейтенант. Вот видишь, Марта… видишь…

Марта (оборачивается к нему. Видно, что второй рукав широкого плаща пуст и засунут в карман). И как же… мы теперь? Встретились — надо поговорить, надо.

Шофер (смотрит на пустой рукав). Вот, курь…

Марта. Курьи ножки! Курьи ножки!

Шофер. Фу ты… а я… помню, не нравилось тебе.

Лейтенант. Он все помнит, Марта. Все. (Радостно.) Как это чертовски здорово устроено — человеческая память.

Марта (рукой проводит по лицу). Курьи ножки…

Шофер. Привык, никак не отучусь.

Марта. Да не надо, не надо.

Шофер. А почему тогда… ты не велела?

Марта. Тогда… (Спокойно.) Мама у меня в Ленинграде… в блокаду… все бредила: «куриные ножки…» Я до сих пор не знаю, почему именно куриные ножки. Хотелось ей съесть куриную ножку, что ли…

Пауза.

Шофер. Я тут совсем рядом… совсем недалеко живу… А?

Марта. Даже если бы за тысячу километров. За миллион километров. Это не имеет значения.

Шофер. Значит, пошли?

Лейтенант. Пошли.

Марта. Пожалуй, я тоже кое-что вспомню, шофер!

Лейтенант. Он теперь начальник автопарка. В начальство вышел.

Шофер (с торжеством). Вот курьи ножки!

Марта (улыбнувшись). Ладно, потом разберемся.

Шофер. Пошли!

Марта (обернувшись к лейтенанту, берет его за руку; нежно, негромко). Ты не устал, дорогой?

Лейтенант (обнимает за плечи ее и шофера). Не устал, родная. Пошли.

Они уходят со сцены прямо в зрительный зал. Их не провожает луч прожектора, и они как бы растворяются, исчезают, смешавшись со зрителями.

Занавес

Глухомань

Действующие лица

Васята.

Софрон.

Лелька.

Все это произошло в сторожке путевого обходчика на одной из сибирских железнодорожных веток. Стоит сторожка на семнадцатом километре, между двумя отдаленными станциями, и живет в ней Васята — человек годам к шестидесяти и совсем не крупный могучий сибиряк. Обстановка в его доме нехитрая — стол да шкаф с тяжелыми резными дверками, да вешалка возле дверей, да ситцевая занавеска, отделяющая угол, в котором кровать. И телефон — для связи по линии. Ветреный осенний вечер. На столе, поблескивая боками, стоит пузатый самовар. У Васяты гость — Софрон, ровесник и старый приятель. Сидят они у стола и чаевничают. Неторопливо, как нетороплив их разговор.

Софрон. Ну так как же, Васята, насчет моей просьбы будет?

Васята. Пусто в кружке-то у тебя?

Софрон. Пусто.

Васята. Так давай, подплесну.

Софрон (протягивая кружку). Это можно.

Васята (наливая чай). Молочком забели да подсласти. Чего ж теперь делать, раз мы на чай в полных ста процентах перешли.

Софрон. Каждому возрасту — свой напиток. (Принимая кружку.) И заботы — опять же свои.

Васята. А заботы у нас с тобой, Софрон, одни и те же: как под кусточком-то, помнишь, ты меня спрашивал: «Жив ли, Васята?» Так и теперь: двадцать верст отмахал, приходишь да спрашиваешь: «Жив ли, Васята?»

Софрон (улыбнувшись). Ну тогда… тогда эвон как он из пушек жарил! Гляжу — вдруг из пыли да грому что-то прилетает да хрясь! Возле меня. А это котелок. Да на донышке — каша. Чей котелок-то, так и не узнали. Не нашлось хозяина, который кашу не доел. Вот я и спрашивал: «Жив ли, Васята?» Раз котелки пошли летать.

Васята. А теперь, значит, спрашиваешь с другой целью.

Софрон. Ну так как же… а?

Васята. Опять, что ль, подплеснуть?

Софрон. Подплесни, друг. И того и другого…

Васята. Насчет другого — и разговор другой. (Наливает чай.)

Софрон (чуть хрипловато). Я — что же. Я тебе старый друг. Вот при надобности и обращаюсь.

Васята. Знаешь ведь — Кешка вот-вот из армии придет. Пока оглядится парнишка…

Софрон. Он что, он молодой. Он быстро на свое место встанет.

Васята. А, однако, костюм ему гражданский нужен. Да полушубок. Да рубашки. Глядишь — и набежит расход.

Софрон. Я почему говорю: сбережения у тебя есть. Один живешь…

Васята (жестко). Один. Нету у Кешки матери. Только я один о нем и забочусь.

Софрон (смутившись). Не чай у тебя, а чифирь, право слово. (Взглянув на Васяту осторожно.) И уж тому, Васята, двадцать с лишком лет… привыкнуть бы тебе…

Васята. Не к чему привыкать. Изменить я ничего не могу, могу только не привыкнуть.

Софрон. Зачем себе поперек жизни становиться?

Васята. А уж это, Софрон, ты мне по привычке говоришь.

Софрон. Теперь уж по привычке. А раньше-то, раньше нужно было тебя переупрямить!

Васята. Это зачем же?

Софрон. А?

Васята. То-то. Вот и ты не знаешь.

Софрон (вздохнув). Моя вон пятерых родила, и ничего. А твоя единственного и… говорил я тебе, долго она собиралась. У нас уже трое бегало, когда Кешка твой родился. Чем проще, тем оно… спокойнее.

Васята. Нетерпеливый ты, Софрон. Все тебе спокойствие подавай. Да простоту: женился — роди, овдовел — женись. Торопился все ты меня спрашивать: «Жив ли, Васята?» А это «жив» очень по-разному звучать может. И каждый по-разному «жив»…

Софрон. Конечно, воля твоя. Сам в глухомань забрался, только я один ног к тебе не жалею. Только силы-то теперь убывают. Иду — а сторожка твоя все дальше и дальше от меня. И ты не молодеешь. А жизни ты только, как поезду, — зеленым флажком махнешь, она и промчится. (Перебивая себя.) Скорый-то не пропустишь?

Васята. Нет. В двадцать два ноль три. И звонок будет.

Софрон. Другое расписание теперь?

Васята. Тихо. (Прислушивается.) Показалось мне, Чернок тявкнул.

Софрон. Да нет. Васята, ну так как же с просьбой-то с моей будет?

Васята. Сказал же я, Софрон. Кешка вот-вот вернется, письмо написал, что или на этой неделе, или на той. Для этого случая специально деньги откладывал.

Софрон. На этой ли, на той ли — месяц, глядишь, и пролетит. Да дорога. Да в Москву завернет — как не поглядеть столицу. А я уж к тому времени обернусь. Как только Кешка заявится — сразу отдам. За мной не пропадет.

Васята. Лает! Лает Чернок, слышишь?

Софрон. Да нет!

Васята. Странно так — то тявкнет, то рычит… (Встает.)

Софрон (обидевшись). Если ты, Васята, и говорить со мной не хочешь…

Васята. Я же тебе все сказал. (Садится на место.)

Софрон. Да-а… не думал я, что вот так оно случится. Как Серега жениться надумал, Наталья моя и говорит: «Иди, значит, возьми у Васяты. Единственный ты у него друг».

Васята. И еще сказала: «Куда ему, сычу, в глухомани деньги девать».

Софрон. Васята!

Васята. Давай, чайку-то подплесну.

Софрон. Хватит. (Переворачивает кружку донышком вверх.)

Пауза.

Васята. А чего это Серега так сразу надумал жениться?

Софрон. Да не сразу. Они уж давно гуляют. Девушка хорошая, из приезжих, правда, учительница. Вот Наталья и хочет, чтобы свадьба была на весь поселок…

Васята. Надо было, значит, Сереге деньжат прикопить, раз такое событие готовилось.

Софрон. Кешка твой много думает? Вот так у них все, у молодых…

Васята. А им, молодым, может, и не надо на «весь поселок» свадьбу…

Софрон. Как это не надо?

Васята. Им любовь нужна да счастье.

Софрон. И торжество им нужно, торжественное бракосочетание. Чтоб на всю жизнь память.

Васята. О чем память-то, Софрон, о свадьбе? О человеке память должна быть, а не о торжестве.

Софрон. А торжество да праздник памяти человеческой помогают.

Васята. Вот я и говорю: надо было Сереге о таком торжестве и позаботиться.

Софрон (примирительно). Ну, Васята, если так рассудить: ты своему Кешке костюм желаешь справить, я своему Сереге — свадьбу. Каждый для своего старается.

Васята. А только я у тебя на Кешкин костюм не одолжаю.

Софрон (задевает рукой кружку, она резко звякает. Еле сдержавшись). Я к тебе за одолжением, а ты мне — попрек.

Васята. Ну, может, и попрек. А только мы с тобой жизнь начинали на своем. Некому было для нас на торжество занимать. И нехорошо молодых приучать на чужое надеяться.

Софрон. Да ты что, думаешь, я тебе не отдам, что ли?!

Васята (поспешно вскакивает). Рычит же, рычит Чернок-то! (Идет к дверям.)

Софрон. Ну выгляни, ну успокойся! (Сердито отворачивается.)

Васята выходит. Напряженная тишина. Софрон сидит, опустив голову, перебирая нетерпеливо пальцами по столу. Затем дверь распахивается и Васята вталкивает непонятную, закутанную в ватник не по росту фигурку в растоптанных и почерневших от грязи бурках, в нахлобученной на самые брови шапке-колпаке из вытертого меха. Сначала трудно определить, молодой это человек или старый, девушка или парень. Это — Лелька.

Васята (насильно тащит Лельку ближе к лампе). Ну-ну, не пугайся! Ишь, звереныш!

Лелька (хрипло). Да что я вас… трогаю, что ли? (Вырывается из рук Васяты.)

Васята. Смирно стой!

Лелька (пытаясь броситься к дверям). И вы меня не трогайте!

Васята (хватает Лельку на ходу и отталкивает на середину комнаты). Я сказал — на свет иди!

Лелька (съежившись). Что вы толкаетесь!

Васята. Снимай шапку!

Лелька. Я вас не трогаю, и вы меня не трогайте!

Васята. Вона! В сарай мой лезет, называется — не трогает! Что тебе нужно было в сарае?

Лелька. Не лезу я в ваш сарай! Возле сарая только…

Васята (Софрону). А говоришь, не лает Чернок! Исхрипелся весь. Он его в будке корягой припер.

Софрон. Сектант какой, что ли? (Встает, подходит к Лельке.)

Лелька (испуганно отмахиваясь). Сами вы сектант! Собственники!

Софрон (быстрым движением срывает с головы Лельки шапку). А ну покажись… Ого!

Васята. Да ты, оказывается, девка?

Лелька. Нет!!

Васята. А кудри-то?

Лелька. Отросли!

Софрон. Как это — отросли? Медведь ты, что ли? В лесу живешь?

Лелька. В лесу! Только не медведь. Хуже!

Софрон. Это кто же хуже?

Лелька. Человек!

Васята (внимательно разглядывая Лельку). Медведь — зверь неплохой…

Лелька. Да. Особенно потому, что сидит в зоопарке за решеткой, а не гуляет по аллейкам, как некоторый прогрессирующий вид обезьян.

Васята. Прог… Какой вид обезьян?

Лелька. Гомо сапиенс.

Софрон (Васяте). Тунеядка, что ли?

Лелька. Вот-вот. А может, и еще хуже.

Васята. Ты как здесь взялась?

Лелька. На персональном вертолете.

Васята. Да… больше здесь никаких путей сообщения нет. И поезда не останавливаются.

Софрон (Лельке). Покажи документы!

Лелька. Правильно. Шапку сорвали, документы требуете, стукнуть тоже можно. Ничего, со мной все можно. Не медведь.

Софрон. Сейчас покажи документы!

Лелька. И если окажется, что я тунеядка, валютчица или убийца, вот тут вы мною займетесь. Позвоните куда следует, и за мной пришлют вертолет или дрезину. Ну а если окажется, что я просто честный человек, вы пойдете спокойно спать. На боковую. (Вынимает паспорт, протягивает его Софрону.) Нате, смотрите. И можете сразу же забыть о моем существовании.

Софрон (берет и рассматривает паспорт). Так… ммм… прописка… город Воронеж… Далековато. На. (Отдает паспорт.)

Лелька (прячет паспорт). Могу следовать дальше. В свой город Воронеж.

Софрон (садясь обратно за стол). Следуй, конечно.

Лелька. Ни вертолета, ни дрезины. (Идет к дверям.)

Васята. Эй, девушка, погоди.

Лелька. Не беспокойтесь, не нарушу я ваш сарай. Возле стены только хотела от ветра немного прикрыться. Но теперь и это мне не надо.

Васята (загораживая ей дорогу). Ни вертолета, ни дрезины. Однако самовар под парами.

Лелька. Да ну? Расщедрились. Не здешний, видать?

Васята молча освобождает дорогу к двери и возвращается обратно к столу.

Софрон (Васяте). Самовар, — эта техника для нее устарела. У них в Воронеже небось одну «столичную» пьют.

Васята молча наливает в кружку чай. Лелька берется за ручку двери. Но приостанавливается. Пауза.

Подплесни и мне, пожалуй. (Протягивает Васяте кружку.)

Лелька (медленно). У нас в Воронеже… у нас в Воронеже… (Опирается плечом о дверь и закрывает глаза.)

Васята. До Воронежа твоего тысяча километров.

Лелька (открывая глаза). А?

Васята. До поселка отсюда, говорю, двадцать верст. А ночью — и того больше, смотря какой ты ходок.

Лелька. Мне в поселок не надо. Я по железной дороге.

Васята. Значит, за стол садись.

Лелька. Неловко вам, что обзывали, что шапку сорвали?

Васята. Согрейся на дорогу.

Лелька. Я? Согрейся? Не меня вы хотите согреть, а совесть свою. Ничего, переживете. Кто в теплой кровати спит, тому хорошо. Кто по шпалам топает, тому плохо. Значит, его дело. Просто и ясно.

Софрон. Ты чего же это прицепилась к нам?! Чаю тебе предлагают, а ты что в ответ?

Лелька. Ча-аю? Чаю надо было сначала предлагать! Сначала!

Софрон. Чего? Да кто ты такая, чтоб тебе особенно предлагать?

Лелька. Никто. (Тихо.) Не медведь. Моя шкура ничего не стоит…

Васята. До станции сто пятьдесят километров.

Лелька (усмехнувшись). А мне станция не нужна.

Софрон. Ишь ты! Думаешь поезд, как грузовик, на полдороге остановить?

Васята (не давая Лельке высказаться, указывает на Софрона). Вот он из поселка пришел. Двадцать верст всего. А и то обратно ночью не пускается. Переночует — и только утром. Шоссейки здесь нет, попутную машину не подхватишь.

Лелька. Не подхвачу. Ни здесь, ни там. Нигде.

Васята (достает из шкафчика кружку, наливает). Садись-ко. (Негромко.) Места у нас суровые, с непривычки может человек ошеломиться…

Пауза. Затем Лелька быстро подходит к столу, садится, обхватывает кружку обеими ладонями, начинает жадно, мелкими глотками пить чай.

Софрон (искоса взглянув на нее). Ну вот и ладно. Так как же, Васята?

Васята. А?

Софрон. Да я все насчет того же.

Васята (вздохнув). Что же, Софрон, воду в ступе толочь…

Софрон. За мной долго не задержится, не бойся. Это именно сейчас и к такому случаю не хватает. Лицом в грязь ударить не хочу. Знаешь ведь — если что не так, будет потом весь поселок косточки перемывать.

Васята. А чего не так? Купец ты какой, что ли?

Софрон. Я сына женю!

Кружка звякает в руке Лельки. Откинув голову, Лелька смотрит на Софрона.

Васята (медленно с расстановкой). На свадьбу приду. Подарок, какой надо, принесу. Совета да любви пожелаю. А насчет другого — и не проси, Софрон. Не надо это.

Софрон. Как?!

Васята (твердо). Не надо это.

Лелька вдруг роняет голову на стол. Ее плечи начинают беззвучно трястись не то от смеха, не то от рыданий.

Софрон (изумленно). Батюшки… (Васяте.) Припадочная, что ли?

Васята (осторожно дотрагивается до руки Лельки). Эй… девушка, эй…

Лелька (поднимает голову. Глаза сухие). Ошеломилась я. (Васяте.) Правильно вы сказали. Места у вас, говорите, суровые? (Софрону.) Сына жените? Он что у вас, маленький?

Софрон. Ты что болтаешь-то?

Лелька. Я до сих пор думала, что парни сами женятся. Так утверждал один мой знакомый… ваш земляк.

Софрон. Земляк? Откуда?

Лелька. Неподалеку. С разработок.

Софрон. А-а. Там наших, из поселка, никого нет.

Лелька. Какая разница… все вы тут одинаковые. Вообще… везде все одинаковые.

Софрон. Правильно. Везде люди.

Лелька. Я разве сказала — люди?

Софрон. Вот что, девушка: не нравишься ты мне. Чего ты злобствуешь? Паспорт у тебя чистый, а душа — грязная.

Лелька. Грязная? А очень может быть. Как вы сказали — а может, я сектантка, или тунеядка, или припадочная. Шапку сорвали. Документы потребовали. Это что же, чисто все, не грязно? А очень может быть, что стала у меня грязная душа. Но у вас — у вас ее вовсе нет!

Софрон. Ах, ты…

Васята (перебивая). Напрасно ты на него, девушка, говоришь. Другое что-то ты на него переносишь. Другое.

Лелька. Да. Говорю же — все вы тут одинаковые.

Васята. А документ я у тебя спросил — это потому, что много мы в наших краях разного повидали. Нет, не все одинаковые.

Лелька. Ну да. Если вы тут бездушные — обстоятельства виноваты, а не вы сами.

Васята. Значит, на разработках ты была? А как же сюда добралась?

Лелька. В эту сторону путь сообщения один. Пешком.

Софрон (подозрительно). А шоссейка?

Лелька (ядовито). Меня на машине укачивает. Предпочитаю железную дорогу.

Васята. Тут станции-то редко.

Лелька. А мне станции не нужны. Предпочитаю сторожки. Обогреют, чаем напоят. (Искоса взглянув на Васяту.) Судя по тому, как мне сегодня повезло…

Софрон (гневно). Брось, Васята, с ней разговаривать!

Лелька (обернувшись к нему). Значит, сына жените? А невесту тоже вы ему нашли?

Софрон. Наше семейное дело.

Лелька. И свадьбу зададите на весь поселок… Как принято.

Софрон. Уж как принято! (Отворачивается от нее.)

Васята (Лельке). На разработках, значит, не понравилось тебе?

Лелька. Нет.

Васята. По договору приезжала, по найму?

Лелька. Нет.

Софрон. Скажет она тебе. Нанялась, а потом сбежала. Подъемные получила — и обратно!

Васята (резко). Погоди, Софрон!

Лелька (очень вежливо). Нет, пожалуйста, не стесняйтесь. Я ему отвечу, ему будет интересно: на свадьбу я приезжала, на пышную свадьбу. Он бы от зависти умер, если б ту свадьбу увидал.

Софрон. Мы, девушка, сами крепко живем. Не завистливые.

Лелька. А?.. (Глядя куда-то в пустоту.) А я вот умерла…

Софрон (скрывая любопытство). А чего они там такое особенное устроили? Из обкома кто приезжал?

Лелька (так же). Не знаю… я на свадьбе не была…

Софрон. Тьфу ты. (Встает, уходит за занавеску.)

Васята (осторожно). Что ж ты, девушка, на свадьбу приезжала, а приглашена не была?

Лелька. Была я приглашена. Из самого Воронежа…

Васята. Кто ж тебя пригласил? Невеста? Подружки были и поссорились?

Лелька. Жених…

Васята. Значит, невеста не захотела, дело понятное. Ты вон какая ладная, кудри какие.

Лелька (поднимает голову, смотрит на Васяту). Жених. Жених меня приглашал. Крепко приглашал, еще как! В Воронеже. Так приглашал, что отказаться не смогла. С работы уволилась, билет сюда тоже недешевый… приехала и в самую подготовку к свадьбе попала…

Васята. Говори, говори, не останавливайся.

Лелька. Говорить я ни о чем не могу. Не для меня эта привилегия. Это только для тех, чью совесть закон да параграф определяют. Я-то что значу. Вот если закон да параграф нарушить — тогда берегись! А со мной можно как хочешь. И шапку сорвать и за дверь вышвырнуть. Из-за меня на стенку никто не полезет. Просто так я. Могу пешком по тайге топать, могу по шпалам. Никого не интересует. Все остальное для тех, кому повезет. Те и хозяева. Тем и разговаривать.

Васята. Та-ак…

Лелька. И ничего я не ладная. Получше меня девушки есть. На них и женятся. А мне: «Встреча наша с тобой, Лелька, была случайная…» Нет, ни на кого я не обижаюсь. Не отхватила себе места в жизни — ничего я не стою.

Васята. Та-ак…

Лелька. Вышла я, да пошла себе. Никто и не спросил — куда да как. И проводить-то никто не вышел. Будто нет меня.

Васята (кивает). Да. Коль человек без места да без работы, его будто и нет.

Лелька (усмехнувшись). Нет меня. «И встреча наша была случайная».

Васята. Дома-то, в Воронеже, небось ждут да волнуются.

Лелька. А! Ждут! Тоскуют дико! Двадцать пятое когда — через два дня? Так вот: соберется жилкомиссия. Ах, скажут, наша дорогая Лелечка пять лет на производстве у нас работала, три года в очередниках на площадь стоит. Должны мы ей сегодня ордер выдать, а она уволилась да уехала. Так подождем еще недельку-другую, может, обратно притопает. Пусть лежат для нее блага на блюдечке с голубой каемочкой! Вот как для меня все приготовлено. Будто где нет меня — там пустое место остается… Нет, не так все устроено. На самом деле пустое место — это я…

Звонок телефона.

Васята (подходит к аппарату, берет трубку). Семидесятый километр слушает… Есть. (Снимает с крючка ватник, фуражку, чехол с сигнальным флажком.) Ты, девушка, жди меня. Сейчас я вернусь. Пассажирский идет.

Лелька (вдруг приняв это как обидный намек на то, что пора уходить). Чего ждать-то, могу и уйти.

Васята. Уйти ты не можешь. Заблудишься. Пропадешь без людей. (Выходит.)

Пауза. Лелька протягивает руку, берет кусок хлеба со стола и торопливо откусывает.

Софрон (из-за занавески). Ты чего это там шебуршишь?

Лелька (быстро кладет хлеб обратно). Это я дышу. Дышать можно?

Софрон. Сказано тебе было — сиди. Смирно сиди.

Лелька. Спать я вам мешаю?

Софрон. Я не сплю. Не надейся.

Лелька. Вот сейчас я по ящикам шарю. Добро по карманам распихиваю. Мало что у меня паспорт в порядке. Как это вы паспорту можете доверять, если человеку не доверяете?

Софрон (грозно). Чего-о? Вот сейчас выйду!

Лелька. Может, у меня ножик припрятан. Чего от меня ждать.

Софрон. Молчи ты… кочерыжка! Ты еще до человека не выросла!

Лелька. Ничего, вы поможете.

Слышен звук приближающегося поезда. Затем резкий короткий свисток паровоза. Какой-то странный шум. И вдруг тишина, невнятные голоса. Дверь распахивается, и вбегает Васята.

Васята (задыхаясь от быстрого бега). Девушка… давай, скорее!

Лелька (резко). Я у вас кусок хлеба взяла.

Васята (нахлобучивает Лельке шапку). Скорее… поезд… стоит, остановился. Скорее! Тебя ждут! (Почти насильно приподнимает Лельку с лавки.) Беги!

Лелька. Что вы! (Отбиваясь.) Какой поезд?

Васята. Две минуты. Беги! Поезжай… домой. Успеешь!

Лелька. Не хочу я! Я уйду сейчас!

Васята (кричит). Поезд! Специально тебя ждет!

Лелька (вырвавшись из его рук). Не хочу! Не хочу!

Васята. Специально, понимаешь? (Отступает, тихо.) Специально… для тебя, Леля.

Лелька (потерявшись). Что — для меня?

Васята. Успеешь… на работу вернешься, квартиру получишь…

Лелька. Я… (Вдруг выворачивает карманы.) Не могу я! Все продала, хозяйке пальто отдала! Высадят меня все равно на первой же станции! Понимаете? Надо было раньше меня спросить! Что вы наделали!

Васята (бросается к шкафу, вытаскивает деньги, завернутые в бумагу). На! Скорее! На дорогу хватит! (Запихивает Лельке в карман.) Поезжай! Для тебя специально. Для тебя! Люди они — люди! Ждут!

Лелька. Я? Я?.. Да кто я!! Да как же вы мне…

Васята выталкивает ее за дверь, выбегает следом за ней. Резко отдергивается занавеска. Софрон застывает на месте. На одной ноге сапог, другая — в носке. В позе Софрона гнев и возмущение. Слышится свисток, затем стук двигающихся с места вагонов. Шум удаляющегося поезда. Медленно входит Васята. Вешает на крючок сигнальный флажок и, не снимая фуражки и ватника, садится на лавку.

Софрон (как бы давясь словами). Ты… что же это… сделал?

Васята. Успела…

Софрон. Что же ты… сделал-то, а?

Васята. Натянут на перегоне…

Софрон (кричит). Ты что же это!

Васята. Да-аа… (Устало.) Ложись-ка, Софрон… с рассветом небось уйдешь…

Софрон. Ты… поезд остановил. Деньги ей отдал!

Васята. Отдал… на дорогу.

Софрон. Все отдал?!

Васята. Кешка, конечно… неделя, да другая, да в Москву завернет… как не поглядеть столицу. Месяц и пролетит.

Софрон. Приблудной, посторонней… без возврата! Без возврата — увидишь!

Васята. За месяц зарплату отложу… да Кешка бездельничать не будет. Пусть на своем привыкает…

Софрон. Ай тебе — старый друг! И ты так со мной, так?! Ты, значит, на меня да на моих — плевать?

Васята. Да что ты, Софрон. Тебе обижаться не на что. Счастье у тебя в доме. Сына женишь. И сын у тебя крепкий… Как это — плевать? Зачем же так говоришь?

Софрон. Я ж к тебе двадцать верст шел! Я ж тебя просил, уговаривал! Я с тобой вместе воевал! И мне — вот?

Васята. Ложись-ка, Софрон. Нечего тебе расстраиваться. Счастье у тебя в доме.

Софрон. Ну не-ет! (Поспешно натягивает второй сапог.) Был я тебе друг, был. Не знал я, каков ты тут, в глухомани, сделался. (Срывает с вешалки полупальто, натягивает дрожащими руками.) Не за обидой я к тебе шел, не за обидой!

Васята. Ночь же, Софрон! Куда ты? Нельзя с гневом вот так уходить!

Софрон. Нет меня здесь, Васята! И не будет больше! И забудь про меня! И я про тебя забуду!

Васята. Охолони немного! Я больше тебя в убытке. Да в жизни всяко бывает. И мы с тобой в трудную годину одни как волки не выли…

Софрон. С друзьями мы были! Друзей нужно уважать! А ты мне — такую обиду! Сердце у меня горит! (Подходит к двери, берется за ручку.) Будто себя я потерял. И не пойму, что это, в груди вот здесь у меня ворочается. Огнем будто жжет, и страшно мне и тоскливо… Нет, не могу я на тебя глядеть. Эх, Васята! (Резко рванув дверь, выходит.)

Васята сидит на лавке, опустив голову. Потом встает, подходит к шкафу, закрывает дверцы, как бы в задумчивости стирает рукавом пыль с резьбы. Подходит к самовару, ладонями трогает его пузатые бока. Звонок телефона. Васята вздрагивает от неожиданности. Смотрит на телефон чуть изумленно. Снова звонок.

Васята (поднимая трубку). Семидесятый километр слушает… Да… (Лицо его становится виноватым.) Да… на две минуты… А?! Натянули?!.. Все равно, это, конечно… да, я понимаю… это, конечно… (Кладет трубку. Садится на лавку, медленно снимает форменную фуражку.) Разобраться надо… человек же, не медведь…

Занавес

Пирс для влюбленных

Действующие лица

Паромщик.

Мария.

Таня.

Петя.

Валентин.

Женщина.

Это просто речной дебаркадер. На нем неяркий фонарь на столбе, возле фонаря садовая скамейка. Направо видна дверь в домик паромщика, а там, где кончается стенка дебаркадера, предполагается пришвартованный паром. Паромщик упрямо называет дебаркадер пирсом. Дело к вечеру, сгущаются сумерки, горит фонарь. Его свет временами может быть ярче, временами слабее. На скамейке сидят старый Паромщик и Мария. Ей лет тридцать, она в толстом свитере, куртке и брюках, возле нее стоит туго набитый рюкзак. Мария нервна, порывиста, подвижна. Это человек в дороге, который задержался на минуту.

Паромщик. А ты, Мария, вышла замуж?

Мария (смеется). Значит, так: соседи спрашивали, подружки спрашивали, директора своей школы встретила — спросила, в райком зашла — поинтересовались. И ты, дед!

Паромщик. Вот-вот, скаль зубы-то. Конечно, если вышла. А не вышла — улыбки твои вид только, да и все.

Мария. Поезжай, дед, скорее на ту сторону и привези моего профессора.

Паромщик. «Поезжа-ай»! Ты мне не расписание. Паром — путь сообщения. Пути сообщения все по расписанию.

Мария (рассердившись). А ну-ка, покажи расписание.

Паромщик. Ого. Инспектор. Заучилась в своей аспирантуре. А Валька тебе ручкой «адью» сделал.

Мария (кивает). Правильно.

Паромщик. А вот и правильно. Потому что парень положительный, на должность в конторе вышел, все как полагается.

Мария (кивает). Правильно.

Паромщик. Я тебе и лучше еще рассчитаю: твоя мамка с тятькой сюда ходила целоваться, еще как пирс дощатый был. Значит, это год двадцать восьмой. Значит, сколько же?

Мария. Ну, дед, если ты сам расписание составлял, не знаю, как тебя люди не утопили еще. Считать не умеешь.

Паромщик. Не распоряжайся в государственном деле. Государство меня на этот пост поставило. И не сняло до сих пор. А директоров разных у нас в городе вон уже сколько полетело. Директор универмага полетел, директор гвоздильного полетел! Не соответствуют!

Мария (покоряясь). Правильно.

Паромщик. А как мамка твоя тятьку с этого пирса на фронт провожала, ты уже в косичках да в галстуке пионерском была. Лет тебе тридцать, Мария, не меньше. Если ты в девках еще, то смеяться уже черед пришел другим.

Мария. Черед пришел на тот берег отправляться, дед. Профессор там ждет, понимаешь? Профессор!

Паромщик. «Профессор»!.. Испугала. Что он мне, начальство?

Мария. Нет, не начальство. Он ученый. Профессор. Ты как, дед, профессоров не возишь? Только начальство?

Паромщик. Чего-о? Я людей вожу! По расписанию! Хоть начальство, хоть профессор — по расписанию! Про-фес-сор! Если профессор, так и расписания не может обождать?

Мария. Не может. Катер за нами вот-вот подойдет. Профессор и так на сутки задержался, телеграмму дал, что приедет прямо к катеру. Ну, непонятно?

Паромщик (покивав головой). Ты замуж-то вышла или нет?

Таня (вбегает). Дедушка… ой, задохнулась… Что же это… опоздала?

Паромщик (Марии). Вот, погляди. Задохнулась даже. (Тане.) Не ходил я еще.

Таня. Как же?

Паромщик. По расписанию.

Таня. А-а. (Вынимает зеркальце из кармана жакетика, оглядывает свою прическу.)

Паромщик. Что ж, значит, сегодня?

Таня. На почту звонил. Райка прибежала, сказала.

Паромщик. А свадьба-то когда?

Таня. Да ну, дедушка, вы уж скажете тоже.

Паромщик. Я тут, милая моя, на этом пирсе столько лет сижу, сколько тебе и на белый свет глядеть не пришлось. Все тут у меня были. Под наблюдением. Как на пирс ходить начнут — значит, дело ясное. Свадьба.

Таня. Дедушка, миленький, уже пора… по расписанию!

Паромщик. Расписание я один знать могу.

Таня. Ой, дедушка, так вы же и знаете, что пора!

Паромщик. Паром — имущество государственное, нельзя его туда-сюда гонять.

Мария. Паром, дед, для того и существует, чтобы туда-сюда.

Паромщик (взвиваясь). Ишь ты! Так бы тебе все растратить да размахать, как сама размахалась! То тебе в аспирантуру, то тебе в эту… мерзлоту! Сидела бы на месте — давно бы в Валькином-то доме хозяйкой ты была, а не другая!

Мария. А я, дед, на хозяйство побольше разлетелась.

Паромщик. Летай, летай! А паром пусть постоит. Целее будет.

Мария. Не удержится, дед, твое расписание. Жизнь заставит твой паром все скорее и скорее циркулировать.

Таня делает Марии предостерегающие знаки.

Паромщик. Паром без меня циркулировать не может.

Таня (быстро). Ой, дедушка, уж конечно, дедушка. Вот вы не едете и не едете. А как по расписанию будет пора, так сразу и поедете.

Паромщик. Ишь, медовушка. Ты уж свое дело знаешь. С тобой-то хлопот не будет. Как с Евдокимихой… Соседи, кажись, с вами?

Таня. В школе в одном классе учились.

Паромщик. Да нет, с мамашей ее. Все тоже ходили сюда на пирс, все как полагается. А парень-то возьми да и упрись. Молодой, мол, еще, а что на пирс ходил — это так просто. Ну, я тут уж как свидетель и выступил. Нет, говорю, на пирс так просто не ходят. Нет у нас правила такого. Я сам со своей старухой, царство ей небесное, тоже на пирс ходил. Тогда еще мостки просто были, бабы тут спозаранку белье стирали.

Таня (скрывая нетерпение). Значит, так и поженились Евдокимовы?

Паромщик (солидно). Сама видишь.

Мария. Ну а как он ее поколачивать стал, так ты уже, дед, в свидетелях не ходил?

Паромщик. Видать, ты, Мария, замуж не вышла. Злая ты бабенка.

Мария. Злая, дед, жизнь, когда человек думает, что ему где-то дорожку перегородили. Пусть ошибается, пусть что-то потеряет, но паром должен циркулировать.

Паромщик. А?

Пауза.

Таня (заискивающе). Дедушка, миленький…

Мария (другим голосом). Вот, слышишь, как она тебе, говорит? Это потому, что ты, ты, дед, этот паром двигаешь.

Паромщик. Ну я… так ведь я, конечно. (Встает.) По расписанию положено, вот и двигаю. (Уходит.)

Таня. Ой, спасибо вам. Он уж такой упрямый, уж такой упрямый. Еще днем, когда людей много… а вечером совсем работать не хочет.

Мария. Ничего, привезет сейчас вашего парня.

Таня (подходит к Марии). А я вас помню, вы меня, наверное, нет. Вы в десятом учились, а я в первом.

Мария (думая о чем-то своем). В первом классе все девочки кажутся одинаковыми.

Таня. А вы были самая красивая в десятом.

Мария. А?.. Возможно.

Таня. Скажите, а сейчас вы кто?

Мария (быстро оборачивается к ней). Вы спрашиваете, кто я?

Таня. Извините… Я слышала, в аспирантуре вы учились. Теперь вы кто?

Мария (после паузы). Как вас зовут?

Таня. Таня.

Мария. Танечка, моя специальность смешно называется. Я — мерзлотовед.

Таня. Ме-мерзлотовед?

Мария. Да. Мы занимаемся почвами вечной мерзлоты. (Очень тепло.) Видишь, какие бывают специальности.

Таня. Но там же… холодно, никого нет…

Мария. Конечно, сначала холодно и никого нет. Но появляются люди — и возникает жизнь. Видишь ли, Таня, нам совсем неплохо в наших теплых домах, и все же мы с интересом поглядываем на другие планеты. У человека всегда чешутся руки. Ему хочется делать и делать что-то новое.

Таня. Ох…

Мария (вглядываясь). Что-то там застрял наш дед.

Таня. А вы… вы не боитесь так… одна?

Мария. Я не одна.

Пауза.

Таня. Вы что же… ждете тоже кого?

Мария. Да.

Таня (осторожно). В гости?

Мария. Нет. Я жду одного ученого, профессора. Я выехала немного раньше, чтобы побывать здесь у родных. А дальше мы поедем вместе.

Таня. Профессора! Ой, как интересно! Значит, он старый, а тоже не боится.

Мария. Не все профессора старые.

Таня (всплескивая руками). Молодой! И профессор!

Мария (мягко). Не знаю. Мы незнакомы, к сожалению. Я читала его статьи. Очень толковые.

Таня. Ой, как интересно! А мой-то, мой все лесоруб да и лесоруб.

Мария. Трудная профессия. Но — красивая. Зеленая, снежная, пахучая.

Таня. Зе-зеленая? Это как же?

Мария. Люблю лес, Таня.

Таня. Так он же его рубит! И все.

Мария. Рубка лесу не вредит. Только рубить нужно с головой и с душой. Чтобы молодняк поднимался. Знаешь, Танечка, рубить лес должны только очень добрые и мудрые люди.

Таня (воспрянув духом, с хвастливой ноткой). А он бригадир. Лесной техникум кончил.

Мария. Ну вот видишь.

Таня. Ему даже Валентин Иванович, наш начальник конторы, обещал…

Мария (резко). Кажется, едут? Тихо!

Таня (шепотом). Он с моим Петькой всегда советуется…

Мария. Тихо!

Таня (совсем тихо, но не в силах остановиться). Говорит, ты — моя правая рука…

Мария (встает). Совсем темно, прямо не видно ничего.

Таня (идет за ней). Петьке уже обещал: в город переедет, квартиру дадут…

Мария (громко). Ну вот и приехали. (Вдруг делает шаг назад, чуть не наткнувшись на Таню.)

Слышатся голоса, и входят Валентин, Петя и Паромщик.

Валентин (он в шляпе, сапогах и плаще, в руках портфель). Ну, Петя, тут, кажется, целая делега… Маша!

Паромщик (бочком высовываясь вперед). А вот тебе, Валька, и мой сюрприз. (Указывает на Марию.)

Таня (с достоинством). С приездом, Петя.

Петя (тоже очень великосветски). А, Таня. Приятное совпадение.

Таня. Да вот, проходила мимо.

Петя (перекладывая чемоданчик из руки в руку). Если ты в город, можем пойти вместе.

Валентин (оборачиваясь к нему). Петя, захвати мой портфель, забрось по дороге. Все руки оттянул.

Петя. Можно. (Берет портфель.) Так я пойду.

Валентин. Гуляй. Завтра приедешь в контору — все оформим.

Петя (кивнув паромщику и Марии, повернулся к Тане). Пойдем?

Таня (смотрит то на чемоданчик, то на портфель, которыми заняты обе руки Пети). Можем пойти. Рядком. (Церемонно кивает остающимся и уходит.)

Петя уходит вслед за ней.

Валентин (Марии, очень душевно, с приветливой радостью). Ну что за встреча! В отпуск к нам?

Мария (хмуро). Проездом. (Паромщику.) Что ж, больше никого?

Паромщик (едко). Нету. И в песке поискал, не завалялся ли где твой профессор.

Валентин (Марии, радушно). Ну как жизнь? Вышла замуж?

Мария (глядя ему прямо в глаза). Вышла.

Паромщик прислушивается.

Валентин. Да ну… За кого?

Мария. За профессора.

Валентин. Вот это новость! А как фамилия?

Мария (не опуская глаз). Фамилия… Макарчик.

Валентин. Я что-то такое слышал. Поздравляю! Вот весь город-то небось трясется!

Мария (спокойно). Я уже обнаружила, что в нашем городе это самая актуальная проблема.

Паромщик (крутя головой). Пхи! Ездит, в аспирантуре обучается, голову морочит своими разговорами. Другие люди здесь у меня, на пирсе, как на ладони. Значит, этого профессора ты и ждешь? Сказала бы по-прямому: мужа. А то объясняет, гордится!

Валентин. Дед, будь другом, заберись-ка к себе, звякни там по телефону моим, что скоро буду.

Паромщик. Это могу. (Грозя Валентину пальцем.) Ох, Валька, хитер ты. Известно: с пирса скоро не приходят!

Валентин (сердечно смеясь). Дед, сделай милость, называй меня — Валентин Иванович. При людях хотя бы.

Паромщик. Я, Валентин Иванович, еще из памяти не выжил. Всех помню, кто на пирс сюда ходил, Валентин Иванович. Этот пирс — для молодых да для влюбленных, Валентин Иванович, а они все у меня по именам. Вот оно как, Валька. Но скажу, как желаешь: Валентин Иванович.

Валентин (примирительно). Ладно, ладно, дед. Пойми: положение обязывает. При Петьке хотя бы воздержался.

Паромщик. А, при Петьке… Значит, в контору его забираешь?

Валентин. Уже забрал. Пусть обоснуется парень, женится.

Паромщик. Вот это разговор.

Мария (паромщику, нервно). Дед, когда у тебя следующий рейс? Разумеется, по расписанию.

Паромщик (упрямо). Да. По расписанию. Видишь, дела у меня есть. (С удовольствием.) Сам начальник конторы Валентин Иванович поручение сделал. (Входит в свой домик.)

Валентин. А ну-ка, покажись, Маша, как ты выглядишь на замужнем положении?

Мария (пожимая плечами). Разве от замужнего положения люди меняются?

Валентин. Женщины — безусловно.

Мария. Становятся от этого умнее, глубже, добрее?

Валентин. Да просто меняются.

Мария. Ты имеешь в виду — в глазах окружающих?

Валентин (скрывая раздражение). А ты что-то не изменилась.

Мария. Меняться не входит в мои планы. Я бы хотела просто умнеть и добреть. Сама по себе.

Валентин. Ну и как? Удается?

Мария. А это я могу проверить только на окружающих.

Валентин. Когда мы разговаривали с тобой в последний раз, пять лет назад, ты плакала и упрекала меня…

Мария. Плакала? Не может быть.

Валентин. Да, и упрекала.

Мария. Ты не помнишь за что?

Валентин. За то, что я тебя не дождался.

Мария. Не совсем так.

Валентин. Но теперь-то все в порядке — ты тоже вышла замуж.

Мария. Для меня самое главное, что я стала кандидатом наук. Я! Лично я!

Валентин. Вот видишь, как тебе повезло.

Мария (опускается на скамейку, спокойно). Возможно. Ведь я за этим и ездила в аспирантуру. (Устало.) Ты что, посетил свои владения?

Валентин. Точно. (Улыбнувшись.) Знаешь, месяцами сижу в конторе и вот как раз на эти два дня выехал. (Взглянув на рюкзак.) Кажется, чуть-чуть не разминулись?

Мария. Разминулись.

Валентин (как бы не слыша). В Москву возвращаешься или как?

Мария. Или как.

Валентин. А когда в Москву?

Мария. Разве что случится командировка.

Валентин. На постоянно?!

Мария. В Москве нет почв вечной мерзлоты.

Валентин. Я когда-то тебе советовал…

Мария. Твои советы были чересчур деловыми.

Валентин (терпеливо). Машка, чудачка, ну сама подумай, о чем нам спорить. Живем, работаем, растем, как говорится, стареем… Все нормально.

Мария. Я видела — ты дом построил.

Валентин. Да, получил дотацию.

Мария. Все ненормально, Валя.

Валентин. Ты снова собираешься меня упрекать, говорить о прошлом?

Мария. Нет. Уж если этот разговор начался, то только о настоящем. Мне оно не нравится. Ох как не нравится, Валя.

Валентин. Маша, не ставь себя в смешное положение. Упрекать, обижаться… Да, у нас была общая молодость, но потом каждый остался сам по себе, у каждого свои дела, заботы… семья. Нужно как-то трезвее. В конце концов, мы вполне самостоятельные и… чужие люди, и по какому праву, например, я мог бы… предъявлять к тебе какие-то требования…

Мария. Ах вот как!

Валентин (мягко). Нас было тридцать человек в классе, и если бы теперь каждый из них…

Мария. Но со мной ты ходил на пирс!

Пауза.

Валентин (осторожно превращая все в шутку). Ты прямо как дед…

Мария (откидываясь на спинку скамейки). Отвратительный, упрямый старикашка. Этакий цербер любви.

Валентин (облегченно). Ну вот видишь.

Мария. Вижу, что ты пополнел.

Валентин. А?

Мария. У тебя бархатистые нотки в голосе.

Валентин. Да ну?

Мария. «Начальник конторы принимает по понедельникам и пятницам»…

Валентин. Ты заходила?

Мария. Нет.

Валентин. Ты себе представить не можешь, как я доволен, что у тебя там все в порядке.

Мария. Только у меня другой порядок, Валя.

Валентин. У тебя просто другая специальность.

Мария. Я видела твою жену. В халате и шлепанцах.

Валентин (встает). Маша, я хотел, чтобы мы с тобой поговорили наконец как люди. Мне уже надоела вся эта волынка. Пять лет твоя мать смотрит на меня с упреком. Каждый раз, когда ты приезжаешь, я боюсь встретить тебя на улице. Запомни: я ничего ужасного не сделал. Живу нормально, порядочно. Когда ты уезжала, ты сама сказала, что всякое может случиться и что ты…

Мария (быстро поднимаясь со скамейки). Погоди, Валя, ты плащ измазал. (Наклоняется, трет полу его плаща.) Ух как пахнет… смола. Золотистая… Только потом, если налипнет пыль, будет черное пятно. (Смотрит на него снизу вверх.) Конечно, всякое может случиться… Валечка, важно только, чтобы мы никогда, никогда не стыдились взглянуть в глаза друг другу… (Кладет руку ему на плечо.) И если придет другая любовь, напиши… сразу напиши…

Валентин (замерев). Я не написал, потому что…

Мария (ласково). И это было первое маленькое отступление…

Валентин. Я хотел сказать тебе на словах…

Мария. И сказал, что был вынужден… вынужден! Это было второе отступление, уже побольше…

Валентин. Маша…

Мария. Посмотри на меня… здесь такой темный фонарь… но на этом пирсе никто не нуждается в его свете… Здесь часто загораются совсем другие, совсем другие огни… С этого пирса начинаются дороги, и начинающие люди учатся не отступать сначала в любви, а потом и в чем-то другом…

Валентин. Погоди, Маша…

Мария. Нет, некогда, некогда, Валя!

Входит Женщина. Она средних лет, в плотно застегнутой кожаной куртке, за плечами рюкзак, в брюках и тяжелых ботинках. Увидев Валентина и Марию, деликатно останавливается, ставит рюкзак на землю и садится на него.

Валентин. Кто-то там… смотрит на нас.

Мария. Пусть, пусть! Ведь я…

Валентин (отступая от нее, трезво). Ну, Маша, нельзя же так.

Мария (гневно). Нельзя? Нет, нужно! Почему ты отдал свой портфель Пете?

Валентин. Что?

Мария. Почему ты отдал свой портфель Пете?

Валентин. Я ему доверяю!

Мария. Доверяешь выполнять за тебя какую-то работу?

Валентин (сорвавшись). Что за намеки! Мы разошлись с тобой давно, слышишь, и перестань за мной наблюдать!

Мария. Ведь у Пети такое же образование, как у тебя, и ты старше всего на пять лет. Разница только в том, что ты его начальник.

Валентин. Смотришь мой дом, ходишь в контору! Что тебе еще надо от меня? У тебя есть муж, этот, профессор Макарчик! И успокойся!

Мария (отчаянно). При чем тут муж?

Паромщик (быстро входит). Что? Что? Чего это вы тут?

Валентин (беря себя в руки). Ну, Маша, вот и ладно, все нормально.

Мария. Да, если мой муж, как я установила, самая актуальная проблема в этом городе.

Паромщик (ехидно). Еще проверим, какой это муж. Раз не приехал по расписанию. (Валентину.) Вот, Валька… (запнулся, увидев женщину), Иванович, Валентин, значит, Иванович, твоя-то на месте ждет. Спрашивала все: а где, а что? Беспокоится.

Валентин. Надо идти. (Маше, неловко.) Ну так что же, Маша…

Мария (остро). А почему ты ей не скажешь, чтобы она сняла шлепанцы, надела туфли и пришла на пирс?

Паромщик (в восторге). Пхи! Чего это замужним бабенкам на пирс бегать?

Валентин (изо всех сил пытаясь заключить мир). Всего тебе желаю хорошего, а твоей матери если понадобятся дрова или что — пусть ко мне обратится.

Мария. В приемные часы.

Валентин (с вынужденной радушностью). Зачем? Просто по-соседски. (Уходит.)

Паромщик (Марии). В аспирантуру ездила, а хорошим манерам вот у него, Валентина, значит, Ивановича, поучилась бы.

Мария (сердито). Давай, дед, осуществляй распятие. Скорее!

Паромщик. Да ты что здесь раскомандовалась?!

Женщина (встает, подходит к Марии). Простите, насколько я поняла… Мария Тимофеевна?

Мария. Да… (Вдруг испуганно.) Вы… (Оглядывается на деда.)

Женщина (понижая голос). Неожиданно шла обкомовская машина, и меня довезли по окружной, через мост. Простите за опоздание.

Мария (с трудом). Здесь… я…

Женщина (паромщику). Будьте добры, скажите мне ваше имя-отчество.

Паромщик (испуганно). Я?! Да дед я!

Женщина (улыбаясь). Мне как-то неловко вас так называть. Сама уже седая.

Паромщик (очень громко). А как же, есть это… имя-отчество, есть! Парфен Парфеныч! Правильно! Парфен Парфеныч я!..

Женщина. Парфен Парфеныч, у вас не найдется кружечки воды?

Паромщик. Есть! А как же! Чтобы у меня, у Парфен Парфеныча, значит… (Убегает.)

Женщина. Мария Тимофеевна, у вас есть несколько минут, чтобы как следует меня рассмотреть?

Мария. Обязательно сразу?

Женщина. Обязательно. Я вас уже рассмотрела. Полгода мы будем вместе работать. А я очень верю в первое впечатление.

Мария (взглянув на нее). Я лезу на стенку, когда чувствую себя бессильной.

Женщина. Ах, Мария Тимофеевна, ведь вы же ученый, вы-то должны знать, как медленно и трудно достигается даже самое малое.

Мария. Я бы хотела поплакать.

Женщина. Давайте. Только быстро. (Достает из кармана клетчатый мужской носовой платок.) Надо?

Мария. У меня есть.

Мария и женщина смотрят друг на друга и вдруг медленно, слабо улыбаются.

Женщина. Ну и ну. Что мне с вами делать? Вы везде разыскиваете вечную мерзлоту.

Мария. Я совсем не умею себя вести.

Женщина (деловито). Вы будете плакать?

Мария. Уже не успею. Дед сейчас вернется.

Женщина. Видите, я вас предупреждала.

Мария (вдруг громко, радостно). Замечательно! Ну как это замечательно, что именно вы — профессор Макарчик!

Паромщик вбегает с чайником и кружкой и, услышав слова Марии, останавливается.

Женщина. Парфен Парфеныч, ну что же вы, целый чайник! Я только глоточек хотела, горло промочить.

Паромщик (приходя в себя). Ну вы и промочите. (Хитро, наливая в кружку.) Попробуйте, попробуйте!

Женщина (пьет). Ох ты! Да это квас!

Паромщик. Своя, значит, фирма. У меня, у Парфен Парфеныча!

Женщина. Правильно, что принесли целый чайник. Целый чайник и выпью. Вот это квасок!

Паромщик (наливает). Первый — манит, второй — голову кружит, третий — с ног валит.

Женщина (пьет). Я остановлюсь на том, что голову кружит. Спасибо, Парфен Парфеныч. Вот это фирма!

Паромщик (торжественно). Теперь дозвольте мне вам один вопрос задать.

Мария (беспокойно). Дед, тебе мало своих? Совсем совесть потерял — человек в дороге, мимоходом, а ты и на него наседаешь.

Паромщик (резко оборачиваясь к ней). Ты там, Мария, тихо сиди! Выучилась, понимаешь, в аспирантуре, так целый вечер мне тут огород городишь! Беспорядок мне на пирсе делаешь! Сроду пирс таких разговоров не слыхал, какие ты тут сегодня наговорила!

Женщина (мягко). Парфен Парфеныч, сейчас подойдет катер за нами. Так что задавайте ваш вопрос, и я вам постараюсь ответить.

Паромщик (утихая). Расписание ей не подходит!.. Замужних баб велит на пирс таскать, а этот пирс для кого? Для влюбленных. Какая есть традиция, такая есть…

Мария. А за…

Женщина (перебивая). Как вы сказали? Пирс для влюбленных? А почему пирс? Пирс ведь бывает только на море.

Паромщик. Правильно. Как я на флоте служил — это еще в империалистическую, значит, было, — насмотрелся разных пирсов. Корабли от них отваливали в далекие плаванья. Ну и с нашего пирса тоже не близкие дорожки ведут. Для молодежи, выходит, самое главное место в нашем-то городе. Инженер один, который строил, говорил, мол, дебаркад… дебаркад… тьфу… Поэтому пирс.

Женщина (улыбается). Для влюбленных… Ну хорошо. Так какой у вас вопрос?

Паромщик (осторожно). Поскольку вы этак выразились — седая, мол, то и прочее… Так вот как с этим делом обстоит… вы, значит… замужняя?

Мария начинает беззвучно трястись от смеха.

Женщина (строго). Парфен Парфеныч, это для меня самый грустный вопрос. Видите ли, большую часть своей жизни я провожу на севере. Мой муж — ботаник, работает в Крыму, в Никитском саду. И у нас нет с ним другого выхода, как жить почти всегда в разлуке.

Паромщик. Ах ты, господи… Так что же… (Вдруг.) Нужно эту вечную мерзлоту прогреть. Чтобы сажать на ней можно было разные там… ботанические растения.

Женщина (взглянув на него, тепло). Это очень важно — то, что вы сейчас сказали!

Слышно, как к дебаркадеру подходит катер. Голоса. Гудок.

(Продолжает медленно, веско.) Вы очень мудро сказали: прогреть. Вот примерно за этим мы с Марией Тимофеевной и отправляемся туда.

Снова гудок катера. Мария встает, берет рюкзак. Паромщик неподвижно смотрит на женщину.

А ведь вы могли бы сказать: бросьте это дело и отправляйтесь к мужу, в Крым. (Протягивает ему руку.) До свидания, Парфен Парфеныч. Спасибо.

Паромщик осторожно пожимает ее руку. Мария, забрав рюкзак, идет к катеру. Паромщик быстро подхватывает рюкзак женщины и идет вслед за Марией. Женщина, улыбнувшись и покачав головой, уходит за ними. Слышно, как катер отчаливает.

Тишина. Затем возвращается Паромщик. Вбегает Таня, за ней входит Петя.

Таня. Ох, дедушка, успели!

Паромщик. А? Куда успели?

Таня. На паром. На ту сторону.

Паромщик. Не будет парома. Расписание все вышло.

Таня (указывая на Петю). Дедушка, миленький, свезите его.

Петя (с достоинством). Я могу и завтра.

Таня. Сегодня! Сегодня! Сегодня! Сегодня!

Паромщик (с интересом). Забыл? Паспорт?

Таня. Хуже! Хуже! Хуже!

Паромщик. А чего ж такое хуже может быть, без чего регистрироваться нельзя?

Петя (сурово). О регистрации и речи не было.

Паромщик. А, так вот оно как повернулось? (Выпрямляется.) Так я тебе новое заявление делаю, официально. На пирс ходил? Ходил. Значит, пожалуйте регистрироваться. В свидетели выйду! И не будет парома!

Таня. Дедушка, миленький, да отвезите вы его! Отвезите! Сейчас прямо, да поскорее! Не в регистрации тут совсем дело!

Паромщик (твердо). Ничего, бедная душа, не рвись. Есть кому за тебя вступиться.

Петя. Слышь, дед, за нее вступаться не надо. Требует она, чтобы я к себе в бригаду вернулся.

Паромщик. А?!

Петя. А я могу и завтра.

Таня. Сегодня! Сегодня! Сегодня!

Паромщик. Сегодня расписания нет! (Садится на скамейку и закидывает ногу на ногу.)

Таня (подходит к Пете). Ты завтра в контору пойдешь…

Паромщик. И пойдет. Повышение, значит, ему вышло. От самого Валентина Ивановича.

Таня (отчаянно). Лес должны рубить только очень добрые и мудрые люди! Это красивая профессия! Зеленая! Снежная! Пахучая!

Петя (терпеливо). Не пойду я завтра в контору.

Таня. Он тебя позовет… доверит тебе отчет за него писать… портфель… портфель попросит донести…

Петя (паромщику). На портфель этот она рассердилась. Дескать, в одной руке — чемодан, в другой — портфель, ее и под ручку-то не возьмешь.

Таня (бросаясь к паромщику). Дедушка, миленький. Ну и что ж, что расписание вышло! Нужно, чтобы паром… циркулировал! Дедушка, свези Петю на тот берег! Он же бригадир!

Петя. Ничего, я могу и завтра.

Таня. Не отступай, Петя, не отступай! Сегодня задержишься — завтра труднее будет!

Паромщик (соображая). Что же это… девки сами теперь на новую моду перешли — свадьбу откладывают?

Петя (сурово). О свадьбе никакой речи и не было.

Таня. Была! Валентин Иванович говорил! Квартиру тебе обещал! (Запнувшись, вдруг тихо.) В конторе ты ему нужен, а в лесу — всей стране!

Пауза.

Петя. Вот дурная…

Паромщик (встает). Значит, раз о свадьбе речи не было… выходит, новый рейс придется провести. Без расписания… (Идет к парому.)

Таня (облегченно). Ну вот и до свидания.

Петя (солидно). Значит, когда следующий раз приеду — как всегда.

Таня. Ага. Через Райку позвони.

Петя (протягивает руку). Бывай.

Таня (пожимает руку). Счастливенько.

Петя уходит. Таня делает несколько шагов за ним, вглядывается в темноту, поднимает руку, собираясь помахать на прощанье.

Петя (вдруг вбегает). Танюшка, иди на паром!

Таня. Ку-куда?

Петя. Со мной поедешь, там и свадьбу сыграем. Замуж за меня пойдешь?

Таня (кричит). Да ты что?

Петя. Сама же говорила… как это… зеленое, пахучее, снежное!

Таня. Так об этом и речи не было! Ты же мне и предложения не делал!

Петя. Я тебе там, там предложение сделаю! С этими… как их… с цветами! На пирс ходили? Ходили. И все честь честью.

Таня бросилась в сторону парома. Петя убегает за ней. Сцена некоторое время пуста, затем осторожно входит Валентин. Смотрит на пустую скамейку, обходит место, где стоял рюкзак Марии. Потом возвращается к домику паромщика, стучит в дверь.

Валентин. Дед, а дед! (Прислушивается. Как бы услышав звуки двигающегося парома, идет к фонарю. Смотрит на часы, недоуменно пожимает плечами. Наклоняется, начинает тереть полу плаща, испачканную в смоле.) Черт… налипнет же… (Махнув рукой, садится на скамейку.)

Слышится пение приближающегося паромщика: «Эх, тачанка-д-ростовчанка, да наша гордость и краса!..»

Паромщик (появляясь). «…Все четыре колеса!»

Валентин (ласково). Это что же, дед, без расписания? Сам себя катаешь?

Паромщик (он в странном настроении). Ага. Молодость свою.

Валентин (шутит). Не жалеешь, значит, государственное имущество?

Паромщик (садится рядом с ним на скамейку). Я жалею, Валентин, значит, Иванович, самое главное имущество в государстве. Вот чего экономить да беречь надо.

Валентин (все так же, в шутливом тоне). Чего ж это?

Паромщик. А люди.

Валентин (осторожно). Значит, вез кого-то?

Паромщик. Я так думаю — придется этот новый рейс в расписание вставить. Людям, понимаешь, надо — ходят, требуют… циркулировать.

Валентин. Расписание повесь. Расписания не знают. Вот и требуют.

Паромщик (строго). А ты, Валентин, значит, Иванович, учти: государство меня на этот пост поставило. И не сняло до сих пор. Значит, знаю, как нужно действовать. И расписание тут такое объявляю: если людям надо — везу! Если по-настоящему, понимаешь, надо!

Валентин (пропуская мимо ушей). Так ты кого вез, дед?

Паромщик. Петьку!

Валентин (заинтересовавшись). Забыл что-нибудь? Чего срочно так?

Паромщик. Он решил при своем остаться. К тебе не переходить.

Валентин. Ну-у? (Пожав плечом.) Жалко. Ничего, придет. Если, конечно, другого не подыщем.

Паромщик (быстро). И Таньку с собой взял. Сказал, свадьбу там сыграют. А она-то, она-то! В кофточке, как была! Да в босоножках. И поехала! Бегом! Ну, говорю, Петька, свадьбу быстрее играй, пока у тебя комары невесту не всю съели! А он…

Валентин (перебивает). Ладно, дед, это уже неинтересно. Ты мне вот что скажи… ты ведь тут был, все видел… (Запнулся, потому что подошел к главному, но продолжает легко, маскируя заинтересованность.) Мария отправилась? Муж ее приехал? Что-то она вроде крутила, насчет мужа, а?

Пауза. Валентин в ожидании смотрит на паромщика.

Паромщик. Муж… Значит, об этом у тебя беспокойство. Ладно. Скажу. (Медленно, веско.) Муж Марии… приехал. Все, как она сказала. Профессор Макарчик. Красивый такой… седой. Квас мой пил. И мы разговаривали. Таких людей на моем пирсе не было. У этого профессора… земля под ногами теплеет!

Валентин (откидывается на спинку скамейки). Ну вот и прекрасно. Раз замуж вышла — свои заботы, хлопоты, там детишки пойдут — семья. А то все как на иголках меня заставляла жить, претензии какие-то, додумалась сегодня этим вот пирсом меня упрекнуть. Что в юности на пирс мы с ней ходили. Каково, а? Ты давай расскажи всем, что Мария замуж вышла. Ладно, дед?

Паромщик (встает). Парфен Парфеныч я буду.

Валентин смотрит на него изумленно.

Ты мне сказал, Валентином, значит, Ивановичем тебя звать, а я Парфен Парфеныч. Дед — это я так, для молодежи. А тебе какой я дед. Ты уже и сам скоро в деды выйдешь. Теперь — второй вопрос. Поднимайся-ка, Валентин Иванович. Поднимайся, поднимайся.

Валентин, ошарашенный встает.

И иди к себе в дом-то. Дом у тебя хороший, жена тебя ждет, нечего тебе напрасно на пирсе болтаться! Этот пирс, знаешь, — это пирс для влюбленных. Иди, иди, Валентин Иванович. Гуляй. (Вытягивает руку, как бы раскрывая перед Валентином невидимую дверь.)

Занавес

Троллейбус

Действующие лица

Алла.

Дима.

Женщина.

Человек с газетой.

Первая студентка.

Вторая студентка.

Сцена представляет заднюю площадку троллейбуса с несколькими сиденьями, высоким ящиком кассы. Окошки покрыты густыми узорами мороза. Вечер, поэтому пассажиров не очень много. В течение всего действия троллейбус в движении, и время от времени на лица пассажиров падают яркие лучи света уличных фонарей.

На самом последнем сиденье, возле кассы, — Алла и Дима. Они, видимо, только что вошли. Перед ними — Человек с газетой. Развернув ее, он погружается в чтение.

Дима (берет Аллу за руку). Лапки закоченели? Сейчас мы их потрем, подуем, подышим…

Алла. В какой это сказке — дунул, плюнул и… Что произошло?

Дима. Мне в детстве не рассказывали сказок. Так я к ним и не привык.

Человек с газетой громко кашляет.

Алла (понизив голос). Смотри, это, наверно, волшебник. Днем он работает бухгалтером, чтобы замаскироваться.

Дима. Точно! Самая подходящая профессия для волшебника. Поэтому ими так часто интересуется ОБХСС.

Алла. Тише! Он услышит.

Дима. Плевать. Выйдет из троллейбуса, и больше ни он нас, ни мы его…

Алла. Да нет, я говорю, вдруг он услышит…

Дима, Учти, в нашем городе семь миллионов прохожих. Мало ли кто из них что услышит!

Алла. Ой, Димка…

Дима. Кстати, с кем из этих семи миллионов ты пропадала всю прошлую неделю?

Алла. Ты же знаешь.

Дима. Опять?!

Алла. Дима, мы обо всем поговорили. Я все сказала.

Дима. Хватило недели?

Алла. Он же не знал… и заранее купил билеты в театр. В «Современник». С нагрузкой… Вот мы и были два раза в театре. Не пропадать же билетам…

Дима. И ты ему это сказала? И он тебе поверил?

Алла. Я сказала, что… что иду с ним в последний раз.

Дима. Месяц тому назад он разорился на билеты в кино. Кажется, вы еще не были в цирке и в консерватории?

Алла (мягко). Дима, ну не сердись… Ты же должен меня понять…

Дима. Я не понимаю, неужели так трудно сказать кому-то «да» и кому-то «нет».

Алла. Кому-то… может быть. Но ведь это не «кто-то». Это ты… и он.

Дима. Можешь сказать мне «нет». Я не побегу за билетами в Большой театр.

Алла. Я тебе сказала «да»…

Дима. И целую неделю…

Алла (быстро). «Да» не нужно объяснять. А вот «нет»… Особенно если говорить это человеку, с которым дружил…

Дима (перебивает). Ну ладно. Я его не знаю, но раз ты с ним дружила, значит, он не дурак и сделает соответствующие выводы. Кончим этот разговор. Но я все-таки хочу тебя предупредить: если он еще раз выкинет что-нибудь подобное, учти, я превращусь в волшебника. И исчезну. Раз и навсегда.

Алла. Нет-нет. Больше он мне не позвонит…

Голос водителя (в микрофон). Октябрьская улица.

Алла быстро поднимает голову. Входит пожилая Женщина с чемоданом и узлом. На ней большой платок с кистями, повязанный поверх пальто.

Женщина (растерянно оглядывается). А до вокзала-то я доеду? Миленькие, скажите, до вокзала доеду, а? В эту сторону или наоборот?

Алла (поспешно). Доедете, доедете.

Женщина ставит чемодан на пол.

Дима. Если рейс не изменился.

Женщина. Как — изменился? (Подхватывает чемодан.)

Голос водителя. Следующая — техникум.

Женщина (поднимает голову, как бы в поисках микрофона, громко). Голубчик, скажите, до вокзала я доеду, а?

Голос водителя. Доедете, не волнуйтесь. Я вас предупрежу, когда будет остановка.

Женщина ставит чемодан, облегченно вздыхает.

Алла (напряженно). Дим, нам еще далеко?

Голос водителя. Следующая — техникум. Здесь готовят специалистов приборостроения. В здании техникума выступал с речью товарищ Фрунзе на собрании рабочей дружины. Рядом с техникумом находится комбинат бытового обслуживания, лучший в районе.

Дима. Ого!

Алла (беспокойно). Дима, давай выйдем.

Дима (шутливо). Оторвалась пуговица? Или сломался каблук?

Алла. Пойдем пешком!

Дима. Значит, не сломался. Но ты хочешь его сломать. Не рекомендую. Лучший в районе комбинат бытового обслуживания уже давно закрыт.

Алла. Давай выйдем, Дима!

Человек с газетой с шумом переворачивает лист и снова углубляется в чтение.

Дима (мягко). Зачем, Аллочка? Скажи. Ведь мороз.

Алла (смешавшись). Я люблю мороз…

Дима (улыбаясь). Это твоя единственная отрицательная черта. А я было уже начал пугаться, что ты — идеал без недостатков.

Женщина (уместив наконец чемодан и узел, роется в кармане, вытаскивая мелочь). Ох, что за цены такие неудобные: три копейки да копейка… поди отыщи эту копейку — и махонькая такая, и юркая, и без нее не обойдешься…

Дима (оборачиваясь). А вы, мамаша, три трехкопеечные да пять копеек суньте. Как раз будет.

Женщина. Три… да пять? Это как же?

Дима. А за чемоданчик. Он тоже едет.

Женщина. Ах ты, батюшки! Верно ведь! Извините, граждане.

Дима. Знаю, бывает.

Женщина. Все ведь я как — с внучком езжу. В руках вроде много, а платить не полагается. А он еще как крик подаст — весь троллейбус подпрыгивает. Голосистый у меня внучонок. (Перебирает на ладони мелочь.) Смотрите-ка! И как раз одни копейки попадаются, когда не надо! Три да одна… Вот так и выходит: мой внучонок с таким голосом бесплатно ездит. А чемодан стоит и молчит. Из головы у меня вон, что платить надо.

Голос водителя. Техникум!

Алла (пытается встать). Идем скорее, Дима!

Дима (удерживая ее). Доедем, Аллочка, пустяки остались!

Входят Первая и Вторая студентки, с папками, в модных высоких одинаковых шапочках.

Первая студентка. Этот? Точно?

Вторая студентка. Этот, этот. Я расписание наизусть знаю. И в стекло посмотрела.

Первая студентка. Ну, проверим. Воображаю, какая потеха!

Вторая студентка. Прекрати!

Голос водителя. Следующая — Косой переулок. Старинный район, который населяли когда-то персонажи драматурга Островского.

Алла (Диме, нервно). Не нужно было меня удерживать, не нужно…

Дима (прислушиваясь к голосу водителя). Погоди, Алла…

Голос водителя. Здесь еще сохранились домишки с показной роскошью фасадов и пудовыми воротами. За ними гнездилось стяжательство, мещанское презрение к достоинству человека и господствовал единственный кумир — деньги.

Первая студентка. Ух ты!

Вторая студентка. Ну что, я говорила?

Голос водителя. На углу Косого переулка стоит церковь постройки конца семнадцатого века, архитектурный памятник, охраняется государством.

Первая студентка. Он что, по конспекту чешет?

Вторая студентка. Про эту церковь он вчера не говорил… Смотри-ка, а я даже внимания не обратила. Стоит гриб, а, оказывается, конца семнадцатого века.

Первая студентка. Он, наверное, в выходной по маршруту лазает, выглядывает, где что. Или в библиотеке копается.

Вторая студентка. И охраняется государством. А мы на ней в четвертом классе углем писали: «Валя плюс Маня равняется любовь до гроба, дураки оба».

Дима. Аллочка, ну ты чего?

Алла отвернулась, перчаткой трет окно.

Женщина (задумчиво). Конечно, религия тут ни при чем. Руки народные эту церквушку строили. Сколько поколений прошло, а труд народный остался. По камушку небось складывали. Поэтому и охраняется государством.

Вторая студентка (женщине). Нет, тут больше. Тут не только труд. Тут творчество, произведение искусства, вечная красота.

Первая студентка. Есть предложение оплатить проезд, а потом продолжать разговор об искусстве.

Вторая студентка (достает из папки кошелек). У меня есть мелочь.

Первая студентка. Ладно, плати, раз ты меня заставила двадцать минут на морозе именно этот троллейбус дожидаться.

Женщина. И мне вот тоже… мне тоже билеты оторвите…

Дима. Аллочка, не обижайся. Я просто не хочу, чтобы ты отморозила нос.

Алла. А я хочу выйти. Понимаешь — выйти!

Дима. Я зазевался. Это водитель виноват — болтает без умолку.

Алла молчит и упрямо смотрит в окно.

Вторая студентка (берет у женщины с ладони мелочь). А-а, вот у вас есть копейка. Это мне сдачи, у меня девять, три трехкопеечные. (Опускает в кассу и отрывает билеты.)

Первая студентка. Можно занимать места?

Первая и вторая студентки садятся на одно из сидений.

Дима (Алле). Ну ладно, если хочешь, сойдем на следующей. Не понимаю, что за каприз. (Отворачивается.)

Женщина (опускает мелочь в кассу, отрывает билет). Ну вот, и на меня и на чемодан…

Дима (машинально, женщине). Еще копеечку.

Женщина. Еще?

Дима. Вы опустили десять и три — тринадцать копеек, а нужно четырнадцать.

Женщина. Да, конечно, тринадцать. Только ведь эту одну копейку я хотела опустить, а девушка…

Дима. Вы уже целую остановку все хотите опустить и все церемонитесь. Опустите, и дело с концом.

Женщина. Так ведь я же объясняю…

Дима (нетерпеливо). Ничего не надо объяснять. Стоите у нас над душой и объясняете, вместо того чтобы платить.

Женщина. Я заплатила!

Дима. Не надо ловчить. То вы насчет чемодана ловчили, теперь хоть одну копейку, но урвать у государства!

Алла оборачивается.

Женщина. Я… копейку… урвать…

Дима. Ну ладно, кончим разговор. Сегодня один копейку не положит, завтра второй… а людей в городе семь миллионов. Государство вам доверяет, а вы ловчите.

Первая студентка (оборачиваясь). В чем дело?

Дима. Ничего особенного. Она под шумок «забыла» опустить копейку.

Вторая студентка (оборачиваясь). Это мы у нее взяли. Сдачи.

Дима. Я что-то не заметил.

Первая студентка. А почему это вы должны все замечать?

Дима. А потому, что здесь нет кондуктора, чтобы за вами наблюдать.

Вторая студентка. А почему это за нами нужно наблюдать?

Дима. А потому, что не все еще поняли, что государство надеется на вашу честность.

Женщина (отступая). Я… копейку… урвать… (Опускается на краешек чемодана.)

Первая студентка (Диме). Знаете, оставьте громкие слова. А то тарахтите и слушаете только себя. Мы ж вам сказали, что взяли копейку сдачи.

Дима. А я не заметил!

Человек с газетой (не оборачиваясь, из-за листа). Я заметил.

Дима. Как это вы могли заметить что-нибудь, кроме своей газеты?

Вторая студентка (Диме). Послушайте, у вас что, плохое настроение?

Первая студентка (второй студентке). Оставь в покое его личную жизнь. Наверное, тоска зеленая.

Вторая студентка. Точно. Но дело в том, что он эту зеленую тоску возит с собой в троллейбусе и на других распространяет.

Первая студентка (негромко). Увидишь, он сойдет на Косом переулке.

Вторая студентка (вздыхает). Такой молодой…

Негромко смеются.

Дима (Алле). Даю тебе честное слово, я на самом деле не заметил.

Алла. Верю…

Голос водителя. Косой переулок.

Дима (встает). Ну, пошли.

Алла. Нет.

Дима. Что?

Алла. Мороз.

Дима. Ты же хотела!

Алла. Доедем. Пустяки остались.

Дима. Что с тобой сегодня?

Алла. Я вдруг подумала, что могу сломать каблук.

Голос водителя. Следующая — универмаг. Работает до девяти часов вечера. Есть продовольственный отдел. Возле универмага можно сделать пересадку на метро, троллейбусы третий, восьмой, автобусы сто двенадцатый и первый. Маршрут сто двенадцатого удлинен, он идет до Новых районов. На площади вчера открыт новый подземный переход.

Первая студентка (второй студентке). Я ошиблась. Не сошел.

Вторая студентка. Значит, он решил воспользоваться удлиненным маршрутом сто двенадцатого.

Смеются.

Алла (Диме, неожиданно оборачиваясь от окна). Тебе правда в детстве не рассказывали сказок? Почему?

Дима (пожимая плечами). Очевидно, моим родителям это не приходило в голову.

Алла. Ни разу? Ни одной сказки?

Дима. Не помню. Может быть, на меня они просто не производили впечатления. Жизнь намного интереснее сказок. И заметь, в ней не происходит никаких чудес.

Алла. Да. Лягушка не превращается в царевну. Чудище не оказывается зачарованным принцем…

Дима (подхватывает). Но зато аленький цветочек продается в любом цветочном магазине и стоит всего рубль. Вместе с глиняным горшком.

Алла. А я взрослая, Дима, но очень люблю сказки. Что же мне теперь делать?

Пауза.

Дима (тихо). Любить меня. Я реальный.

Женщина (вдруг). Я… копейку… урвать…

Первая студентка. Микрометры там разные, фотоэлементы, спектральные анализы ни к черту не годятся…

Вторая студентка. Что?

Первая студентка. Я думаю, какой бы прибор приспособить к этому троллейбусу.

Вторая студентка. К нашему троллейбусу?

Первая студентка. Вот-вот. Тебя не раздражает, что в него беспрепятственно может влезть такой… копеечник?

Вторая студентка. Это мысль. Сигнализатор с электроразрядом. Как схватится за поручень — его по лапе!

Смеются.

Первая студентка. Ну вот, а ты тройку по фотоэлементам схватила.

Вторая студентка. Случайно.

Первая студентка. Хотя тут фотоэлемент не подойдет. Реагирует только на внешние качества. Мы с тобой перекрываем световой луч точно так же, как этот. (Кивает в сторону Димы.)

Вторая студентка. Копеечник! Да, вот тебе случай, когда никакие приборы не определят дефекта… никакие приборы, кроме нас, людей.

Первая студентка. Утешайся. За тройку.

Вторая студентка. Ехидна. Не стоило даже показывать тебе этого водителя.

Первая студентка. Кстати, он молодой? Или старый?

Вторая студентка. Не знаю.

Первая студентка. А как же ты его узнала в лицо, когда троллейбус подходил? Ты сказала, что посмотрела в стекло.

Вторая студентка (упрямо). Не знаю.

Голос водителя. Универмаг.

Первая студентка (едко). Голос красивый.

Вторая студентка (сердито). Дело не в голосе!

Голос водителя. Следующая — вокзал. Внимание, кто спрашивал вок…

В тот момент, когда голос водителя обрывается, человек с газетой резко складывает газету и встает. И вдруг все пассажиры как бы от неожиданного толчка троллейбуса наклоняются в одну сторону.

Дима. Что такое!

Человек с газетой (Диме, останавливаясь возле него). Молодой человек, вы, возможно, запомнили, где находится лучший в районе комбинат бытового обслуживания?

Дима. А?

Человек с газетой. Так вот, я хочу вам дать совет запомнить это хорошенько. И если вы соберетесь сшить себе костюм или возникнет нужда в художественной штопке прожженного сигаретой пиджака, никогда, слышите — никогда не обращайтесь в этот комбинат. Дело в том, что я там работаю главным закройщиком. Упаси бог, вы не досчитаетесь одного сантиметра материи или кусочка нитки. А мы, то есть наш комбинат, дорожим своей репутацией. Нас наверняка оскорбит недоверие. Нанести обиду ничего не стоит. Но зато потом ее никакими силами нельзя взять обратно. Даже художественная штопка не может восстановить нормальную фактуру ткани. Прощайте. Я надеюсь, что больше никогда вас не встречу. (Хочет выйти, но двери закрыты.) Водитель! Выпустите меня!

Шум раскрывающихся дверей. Человек с газетой выходит. Пауза.

Первая студентка (как бы очнувшись). Мы стоим… Красный свет?

Вторая студентка (негромко). Нет, сейчас зеленый.

Первая студентка (тихо). И он… молчит. Водитель. Что-нибудь сломалось?

Снова толчок троллейбуса. Все пассажиры наклоняются в одну сторону, как будто троллейбус неожиданно тронулся.

Вторая студентка (настороженно). Что-то случилось.

Первая студентка. Да нет, уже едем.

Вторая студентка. Он никогда раньше так не дергал.

Дима (Алле). Неприятно. Этот с газетой все-таки подслушал наш разговор.

Алла (без выражения). Плевать. Вышел из троллейбуса, и больше ни мы его, ни он нас не увидит.

Дима (взглянув на нее). Я говорю, он все-таки подслушал.

Алла. В нашем городе семь миллионов прохожих, мало ли кто из них что подслушает.

Дима. Аллочка, учти, я парень простой и не люблю, когда зря лезут на стенку.

Алла. Я не лезу на стенку.

Дима. Вот так.

Пауза.

Первая студентка (второй студентке). Почему он молчит?

Вторая студентка. Кто?

Первая студентка. Твой водитель.

Вторая студентка. «Мой водитель»…

Дима. Что-то холодно. (Оглядывается.) Дует откуда-то.

Алла. Двери открыты.

Дима (громко). Эй, водитель! Двери! Двери забыл закрыть! Церкви семнадцатого века замечает, а что делается у себя под носом, не видит!

Алла (бесцветно). Замолчи, Дима.

Дима. Его же оштрафуют.

Алла (так же). А может, это не важно. Может быть, это совсем не важно.

Дима. Что?

Шум закрывающихся дверей.

Алла. А вот все это… копейка, штраф…

Дима (медленно поворачивается, внимательно смотрит на Аллу). Ты, кажется, что-то сказала?

Алла. Замолчи, Дима.

Первая студентка (второй студентке). У тебя нос покраснел. Дать пудру?

Вторая студентка. Дай лучше вон той девице. По-моему, у нее покраснело все лицо.

Первая студентка. Я бы на ее месте носила паранджу.

Дима (Алле). Что-что?

Алла. Я сказала: «Замолчи, Дима».

Дима. Мне это не понравилось.

Алла. Этого никто не любит.

Дима. Ты все-таки лезешь на стенку?

Алла. Да.

Дима. Не советую.

Пауза.

Первая студентка (дует на стекло и трет его перчаткой). Мы уже подъезжаем к вокзалу. А он молчит.

Вторая студентка. Собственно, он совершенно не обязан ничего говорить. Объявил остановку, и все.

Первая студентка. Ну, знаешь, зачем же мы тогда мерзли на остановке и пропустили шесть других троллейбусов?

Вторая студентка. Я тебя приглашала не на концерт. Просто человек умеет работать с душой.

Первая студентка (чуть смущенно). Интересно, что можно сказать о вокзале…

Вторая студентка. Что его построил архитектор Рерих. Что вокзал — не просто здание, а ворота города. Первый гостеприимный дом для пассажиров, последний привет для отъезжающих.

Первая студентка (глядя на вторую студентку). Это что, ты…

Вторая студентка. Это он сказал вчера.

Первая студентка. Интересно… а как же люди, все, которые ехали в троллейбусе? Как они на это реагировали?

Вторая студентка. Сначала стало тихо… А потом все, кто выходил, понимаешь, все как один почему-то говорили: «До свидания!»

Первая студентка. А сегодня? Он тоже это скажет?

Дима (Алле, резко, чуть громче). Ну ошибся! Случайно! Одной копейки не разглядел! Водитель этот меня сбил своими рассказами! Внимание отвлек! Живьем меня теперь есть? Ты разберись-ка, в какие времена вот так из-за копейки целое дело человеку пришивали? Что-то у тебя замашки старомодные! Попахивают одним коротеньким популярным словечком!

Алла (гневно). Замолчи, Дима!

Дима. Ты…

Голос водителя (немного хрипловатый, звучит иначе, резче, напряженнее). Вокзал. Кто спрашивал вокзал? Вам выходить.

Женщина. Ох… уже! (Вскакивает, схватывает узел, потом вдруг быстро подходит к Диме.) Молодой человек! Вы… вы вот насчет копейки… Не думайте, что я цену-то копейки не понимаю. Я лет-то с десяток по копейке на трудодень получала… По одной копеечке! В старых деньгах… (Неожиданно кладет руку Диме на плечо.) Вы вот расстраиваетесь… Теперь копейка, конечно, другая стала, и ваше беспокойство я поняла. Попервоначалу обиделась, а после… так я скажу: мало чего в жизни бывает. Ну и ладно. Уж не сердитесь на меня, глупую. Не будете? А?

Первая и вторая студентки оборачиваются.

Нужно, чтобы все теперь было хорошо… (Отходит, берет в другую руку чемодан.) До свидания… Поезжайте спокойно, граждане… (Выходит.)

Первая студентка (резко, стремительно встает). Пойдем!

Вторая студентка (растерянно). Это конечная остановка… Нам надо вернуться. Мы же проехали, чтобы послушать.

Первая студентка. Нет! За новый рейс надо платить! Вот в его присутствии!

Вторая студентка. Они сейчас выйдут…

Первая студентка (указывает на Диму). Он?! Он поедет спокойно! Слышала, что та женщина сказала? Он поедет спокойно! Его не надо упрашивать! (Идет к дверям.)

Вторая студентка (встает, идет за первой студенткой). Тогда скорее! Поможем ей хоть донести чемодан! (Проходя мимо Димы.) А тройку по фотоэлементам я исправлю! (Наклоняется и говорит прямо в лицо Диме.) Даю честное слово! (Выбегает вслед за первой студенткой.)

Алла (встает, говорит с трудом). Пошли…

Дима (медленно поднимается). Пошли? Как это понимать? После твоего «замолчи»? Я умею кидать мозгами. Парень неглупый.

Алла (тихо). Нет, ты глупый парень, Дима.

Дима (жестко). И все же — «пошли». Куда?

Алла. Мы должны выйти из этого троллейбуса. Это конечная остановка.

Пауза.

Дима. Так. Постой здесь, пожалуйста, пару минут. Пока я скроюсь за ближайшим углом. (Поворачивается и уходит.)

Алла растерянно делает шаг к дверям. Пауза.

Голос водителя. Осторожно! Я закрываю двери!

Алла (громко). Нет! Нет!

Голос водителя. Я закрываю двери.

Алла (поворачиваясь и глядя в ту сторону, где предполагается кабина водителя). Я должна выйти! (Покачнувшись как бы от толчка тронувшегося троллейбуса, садится на сиденье.)

Голос водителя. Куда выйти? Зачем?

Алла (отчаянно). Это конечная остановка!

Голос водителя (мягко). Да. Это конечная остановка. Это начало нового рейса. Улица, по которой мы едем, мне очень нравится. На ней горят розовые неоновые огни. Впереди на остановке нет ни одного пассажира. Мы не остановимся и не откроем дверей. Мы будем ехать и ехать вперед.

Алла (машинально прислоняется к окну, смотрит в узкую протертую в инее щелочку и вдруг резко). Мы сворачиваем! Мы сворачиваем с рейса! (Кричит.) Игорь!

Голос водителя (по-прежнему мягко). Да. Но что делать. Я везу тебя домой. Если б я мог, я довез бы до самого парадного. Но я всего лишь троллейбус. Я могу ехать только там, где есть провода.

Алла (встает). Не надо! Ведь тебе объявят выговор!

Голос водителя. Я не могу оставить машину. И не могу оставить тебя. Хоть я и обещал тебе больше не звонить. И не покупать билетов в театр.

Алла. Остановись! Открой двери!

Толчок как бы из-за остановки троллейбуса. Алла хватается за поручень.

Голос водителя (негромко). Если только… ты на самом деле хочешь уйти… извини…

Алла молчит.

Советская площадь. Тебе отсюда два шага.

Пауза.

Открыть двери?..

Алла стоит неподвижно.

Занавес

Он рядом

Действующие лица

Директор.

Журналист.

Лапшин.

Савин.

Гаврилыч.

Ручкина.

Юра.

Пенсионер.

Завеев.

Нитова.

Яша.

Автомобилист.

Картина первая

Кабинет директора завода. Два кресла, низкий столик. В креслах сидят Директор и Журналист.

Директор (взволнованно). Значит… тридцать лет назад…

Журналист. Да. К сожалению, он так и не узнал.

Директор. А вы совершенно случайно…

Журналист. Абсолютно. Я искал совсем другие материалы. И вдруг наткнулся на этот документ. Меня привлекла фраза: «За особые заслуги».

Директор. И вы точно установили, что заказ выполнялся на нашем заводе?

Журналист. Да.

Пауза.

Директор. За особые заслуги?

Журналист. За особые.

Директор. Как вы думаете, он знал, за что?

Журналист. Думаю, что нет.

Директор. Хотя ведь награда уже не успела…

Журналист. А если бы и успела?

Директор. Даже никогда не слышал, что завод выполнял такой заказ. Правда, я во время войны еще мальчишкой был.

Журналист. Может быть, кто-нибудь из старых рабочих? Вдруг кто-то помнит Потапова? Какой он был? Как работал? Как погиб?

Директор. Надо подумать… Подождите… У нас есть один старейший работник. Сейчас я вас с отделом кадров свяжу… (Поднимает трубку, набирает номер.)

Картина вторая

Из окна блочного пятиэтажного дома звучит музыка: с гнусавинкой поет музыкально-вокальный квартет. Жильцы дома вышли посидеть на скамеечках возле парадного. Стучит костяшками Компания доминошников. На одной из лавочек спит Яша.

Лапшин. Дубль! (Стукнул костяшкой.)

Савин. Мимо. (Сердито.) Голова пухнет. От этого пения.

Лапшин. Гаврилыч, будь другом, прикрути Юрку. Общественность просит.

Гаврилыч. Счас. Мигом. (Кладет костяшки, вылезает из-за стола, бежит к окну.)

Лапшин (вдогонку). За проволоку не запнись, Гаврилыч! Я там проволоку вчерась вокруг газона натянул!

Ручкина. А вот за границей вообще не полагается никакой проволоки. Прямо трава, и все.

Лапшин (с юмором). Трава?

Ручкина. Трава. И все.

Лапшин. Заграничная?

Ручкина. Местная. Которая растет.

Лапшин. Сама?

Савин (пресекая). Пусть растет.

Гаврилыч (у окна). Юрка, Юрк! Выгляни на минуточку!

Юра (появляется в окне). Ну?

Гаврилыч. Учишь?

Юра. Учу.

Гаврилыч. В какой институт?

Юра. Транспорта. Пятнадцать.

Гаврилыч. На место?!

Юра. Общественность?

Гаврилыч. Точно. Просит.

Юра. Каждый день. Не надоело?

Гаврилыч. У Савина голова пухнет. Ты знаешь, он инвалид, ему нельзя.

Юра. А мне в институт надо или нет?

Гаврилыч. Надо-надо. Раз третий год поступаешь.

Юра. Я без музыки не усваиваю. А с этой общественностью пять лет не поступлю.

Гаврилыч. Знаешь что? Я тебе наушники принесу. Наушники, а? Как же это мы раньше-то не догадались?

Лапшин. Ты куда, Гаврилыч?

Гаврилыч (убегая). Счас! Счас!

Савин. Подвижной старик. Все бегает, бегает.

Ручкина. Моторный.

Лапшин (с юмором). Вагон?

Ручкина. Человек. Который заводной, тот и моторный.

Лапшин. Кто тебе сказал?

Ручкина. Тренер. Только про Олега. Гаврилыча-то он не знает. Я Олежке не-се-ссер подкинула. К самолету. В эту, как ее… Оклахому самолет. А он не-се-ссер дома забыл.

Лапшин. Это там трава растет?

Савин (пресекая). Пусть растет. Голова пухнет.

Лапшин (кричит). Юрка! Выдерни музыку, абитуриент! Не видишь — человек спит!

Юра (высовываясь). Не человек, а Яшка!

Ручкина. Тебе Яшка — не человек? С ночной смены пришел! Дай отдохнуть!

Юра. Пусть в квартире спит!

Ручкина. Он на чистом воздухе привык! После ночной никогда в квартире не засыпает.

Юра. Замашки, как у лордов. А всего-навсего родственник чемпиона.

Лапшин. Выдерни музыку! Сколько раз тебе говорить!

Гаврилыч (бежит). Счас! Счас! Юра, на, держи наушники.

Юра. О-о, старомодные какие. Колеса.

Гаврилыч. Это ничего, слышимость есть. Как включишь, так будто тебе по уху дали. А окружающим — ничего.

Юра. Так им и надо, окружающим. А особенно этой общественности. (Возится с наушниками.) Тут не втыкается, Гаврилыч.

Гаврилыч. Не может быть.

Юра. Устаревший стандарт. Век номер девятнадцать.

Гаврилыч. Неправдоподобно.

Юра. Ну, сам взгляни.

Гаврилыч (смотрит в окно). Отсюда не видать. Дай-ка руку. (Кряхтит.) Дом гладкий… без карниза. В том доме… в щель ногу засунешь, и тама…

Юра (тянет его). Держи пятерку, не разменивай! (Исчезает.)

Лапшин. Гаврилы-ыч! Он в окно лезет.

Савин. Ты б в обход, Гаврилыч!

Гаврилыч. Долго… (Исчезает в окне; торжествующе.) Тама!

Лапшин. Прямо Брумель! Перемахнул ведь.

Ручкина. Семьдесят ему. Я паспорт в жэке видела.

Лапшин. Клевета.

Ручкина. А тебе пятьдесят девять! Я всех видала!

Музыка затихает. Слышен храп Яши.

Савин. О-о, хорошо. Тишина какая.

Лапшин (Ручкиной). Ты б подушку сыну вынесла, что ли. Ведь с ночной человек.

Ручкина. Он так привык. На пиджаке. Жарко ему.

Савин. Как человек привык, много значит. Так он и чувствует, так и себя ведет…

Лапшин. О, Гаврилыч появился! Привет! Общественность ждет!

Гаврилыч. Счас. Прыгаю.

Савин. Стой, Гаврилыч, хватит! В обход давай!

Гаврилыч. Долго. Я к общественности стремлюся! Ловите! (Прыгает и падает.)

Савин (приподнимаясь). Лежишь?

Лапшин. Поднимайся, поднимайся, Гаврилыч. Ты ведь не с ночной.

Гаврилыч (поднимается). Ну-ка, сосед, глянь, что у меня сзади, на брюках?

Савин. Как осколком садануло. Меня вот так под Харьковом. Спасибо, штаны ватные были.

Гаврилыч. У меня значительно тоньшее.

Лапшин. Пробоина насквозь.

Ручкина. И что-то белое видать…

Лапшин. А ты не гляди! Научилась в жэке!

Ручкина. Я гляжу из тех соображений, что у меня йод есть.

Гаврилыч (скромно). Белое это… ну, на это йоду не надо. Иголка с ниткой — достаточно.

Лапшин (кипя). Мало ей, что паспорта наши наизусть знает! Теперь берется за…

Гаврилыч (мирно). Ну-ну! Сидеть можно. (Садится.) Партия продолжается!

Лапшин. Теперь она берется за…

Савин (пресекая). Пусть берется. А мы не дадимся.

Лапшин. Гаврилыч, Юрка где? В окне не видать.

Гаврилыч. Лежит. В наушниках. В них сидя никак нельзя.

Лапшин. Приладил?

Гаврилыч. Дело несложное.

Савин. Ты у нас, Гаврилыч, со смекалкой. Молодец.

Гаврилыч. Сказал — дело несложное. Не стоит разговоров.

Ручкина. А у моего Олега телефон с наушниками есть. В его квартире стоит. Чтоб рукой трубку не держать. Очень удобно. Он с олимпиады привез.

Лапшин. Не с олимпиады, а с олимпийских игр.

Ручкина. Не спорю. Про которые в «Вечерке» писали.

Лапшин. Про эти игры пишут во всех газетах.

Ручкина. Не спорю. А я выписываю «Вечерку». Я утром читать газеты не могу.

Слышен звонок телефона.

Гаврилыч. Телефон! У вас звонит, Петровна!

Ручкина. Ой, батюшки, не добегу! Гаврилыч, миленький, он у меня на окне, с окна достань!

Гаврилыч. Счас! (Бежит.)

Ручкина. С крыльца, с крыльца! Он на этом, в кухне!

Гаврилыч. Ну, это просто. Хвать! Вон он. (Снимает трубку.) Алё?.. Нет, это не Яша. Счас матери трубку передам.

Ручкина (в трубку). У телефона?..

Лапшин. Гаврилыч, назад!

Савин. Отходи, Гаврилыч! Прикрывай тыл.

Ручкина (в трубку). Яша спит… Не могу, с ночной он. А кто говорит?.. Иванов?.. Нет, я не могу. С ночной он. До свидания… Что?.. Нет, не могу, спит он. (Отдает трубку.) На, Гаврилыч, трубку, на место положь.

Гаврилыч (кладет трубку). Счас. (Возвращается к столу.) Извините-простите.

Лапшин. Дубль! (Кладет костяшку.)

Савин. Где ты столько дублей берешь?

Лапшин. Со склада. По безналичному.

Гаврилыч. Счас-счас… А мы вота! (Стучит костяшкой.)

Лапшин. Эй, Гаврилыч! Ты так выиграешь, неровен час!

Гаврилыч радостно смеется.

Савин. Тут нужен тактический маневр…

Ручкина. Ой, забыла вам рассказать, какой мне нонче сон приснился. Будто встаю я компоту из холодильника попить, глядь, а вот на этом самом месте, возле окна, новенький автомобиль стоит. «Жигули».

Лапшин. Нет, ты видал, товарищ Савин, она и ночью разглядывает?

Ручкина. Приснилось мне! Приснилось.

Лапшин. «Жигули»?

Ручкина. Автомобиль.

Лапшин. А может, пиво.

Ручкина. Нет, компот.

Лапшин. И приснился?

Савин (пресекая). Пусть снится.

Ручкина. У моего Олега такой точно автомобиль! Был. До «мерседеса». А теперь «мерседес».

Гаврилыч. Твой Олег — механик классный. Кроме того, что чемпион.

Ручкина. А Яшка? Яшка что у меня — плохой?

Гаврилыч. Яшка — дело известное. Такого слесаря поискать.

Лапшин. Ну, всех перебрали?

Ручкина. У нас в роду все хорошие. Один к одному. Что отец у них был, у ребят моих. Просто героическая личность. Мы с ним знаешь где поженились? В цехе. Теперешние свадьбы что — без препятствиев. А у нас препятствия были. Во-первых, война.

Лапшин (с юмором). А во-вторых?

Ручкина. А во-вторых, стоим мы у станков: так — он, так — я. А взглянуть друг на дружку не можем. Было у тебя такое? Не было! У нас в душе любовь, у нас страсть, а в руках — снаряды. Не оторвешься. По пятнадцать часов друг дружку не видали. Кончали смену — тут же отдыхать оставались. Чтоб зря силы на дорогу домой не тратить.

Яша сладко храпит, переворачивается на другой бок.

Савин. Ну, это не очень препятствия. Препятствия — когда разлука.

Ручкина. А у нас разве не разлука? Тут человек, а не взглянуть, не подойти. Мы, значит, к мастеру: пожениться хотим, прямо, значит, в цехе согласны. Как на военном положении. А он: не до глупостев, говорит, сейчас. Вот тебе наша любовь, вот тебе наши страдания.

Гаврилыч. Эх, молодость, молодость. Жизненное начало…

Свет гаснет.

Картина третья

Комната заводоуправления. В креслах возле маленького столика сидят журналист и пенсионер.

Журналист. Благодарю вас, что помогли мне.

Пенсионер. Не в обиду будь сказано, не только вам. Но и себе. Поскольку работа, которая имеет цель, — это счастье. Счастье помогает человеку расцветать. Жить. Ценить себя. Словом, наполняет. Без этого — пустота. Я, знаете, не наделен счастьем отдыха. А только счастьем работы. В пенсионере качество утомительное. Но совсем не редкое. Поэтому от таких, как я, обычно бегают.

Журналист. Баш на баш. Я-то вас запряг не на шутку.

Пенсионер. Но я ведь кадровик. А это не профессия, это, скорее, качество.

Журналист. Знаете, некоторые считают, что это просто должность.

Пенсионер. Должность?! Заниматься людьми?!

Журналист. Все зависит от того, как ими заниматься. Вы мне показали класс.

Пенсионер. Честно говоря, это не совсем моя заслуга. У меня был прекрасный учитель.

Журналист. Учитель?

Пенсионер. Да. А вам разве кажется, что этому не учатся? (Засмеялся.) И я так думал. Мол, премудрости никакой, сиди, заполняй карточки, читай анкеты, клей фотографии… А учитель был.

Журналист. Расскажите, пока ждем Завеева.

Пенсионер. Рассказывать-то нечего. Как вы понимаете, я кадровиком не родился, попал случайно. А учитель был. Был! Ох какой.

Журналист. Простите, а как вы случайно попали?

Пенсионер. Спихнули меня.

Журналист. Не понял.

Пенсионер. Спихнули. (Делает жест.) Вот этак. Директор тогдашний и секретарь партбюро. Куда, говорят, мы его денем? Куда он нам такой? А в кадры посадим, пусть Голембе помогает. Големба — это и был мой учитель.

Журналист. Простите, что значит «такой»?

Пенсионер. Кто?

Журналист. Вы.

Пенсионер. А-а. У меня руки тряслись. Сильно так, знаете. Как у алкоголика. А я слесарь-лекальщик. Ну, с такими руками на завод вернулся, сами понимаете, слесарем они меня поставить не могли. Там точность нужна. Вот и спихнули в кадры. А там Големба.

Журналист. Постойте, почему у вас руки тряслись?

Пенсионер. От контузии. Так вот Големба…

Журналист. Вы были контужены?

Пенсионер. Да. Големба был человек старой гвардии.

Журналист. Где вы были контужены?

Пенсионер. Под Москвой.

Журналист. Когда?

Пенсионер. В октябре сорок первого.

Журналист. Вы… воевали?

Пенсионер. Да. В Московском ополчении.

Пауза.

Журналист (сердито). Вот это да! Через самое главное вы перескакиваете.

Пенсионер. Ну, знаете ли, должен быть порядок. Вы же спросили о Голембе. А это был человек еще из старой гвардии Дзержинского. Его земляк. Тоже польского происхождения. Тоже прошел каторгу, эмиграцию, революцию, гражданскую войну. Он много страдал и поэтому знал цену справедливости. Вот почему меня взволновала судьба Потапова. Понимаете? Человек не получил награду, которую заслужил.

Стук в дверь. Входит Завеев.

Завеев. Здравствуйте. Завеев я. Извините, что маленько задержался…

Пенсионер. В душ, вижу, заскочил.

Завеев. Да, я на монтаже, случается поползать, ну и измазался маленько.

Пенсионер. Познакомьтесь, Завеев, — это товарищ журналист…

Завеев. Я знаю. Вы насчет Потапова?

Журналист. Говорят, вы его ученик?

Завеев. Дяди Саши? Ну да. В сорок первом весной семь классов окончил, пришел на завод. (Засмеялся.) Вы, пожалуй, подсчитаете, что мне на пенсию пора?

Пенсионер. Не остри. Дело серьезное.

Завеев. Меня и поставили к нему в ученики.

Журналист. И долго вы были учеником?

Завеев. До самого конца. То есть до того, как дядя Саша погиб.

Журналист. Вы его хорошо помните?

Завеев. А как же. Бывало, такого леща даст, что ого-го.

Пенсионер (закашлял). «Леща»! Вспомнил.

Завеев. Ну, подзатыльник. Я вот своим ученикам подзатыльников не даю, так и наука не больно входит.

Пенсионер (кашляет). Рассказывай про другое. Другие качества давай.

Завеев. Это качество самое хорошее было. Я вот специалистом стал и его помню. А с теперешних учеников…

Пенсионер (кашляет). Да оставь ты свою педагогику!

Журналист. А как он выглядел? Молодой, старый, высокий, низкий, блондин?..

Пенсионер. Во-во. Давай об этом.

Завеев. Рыжий.

Журналист. Что?

Завеев. Рыжий был. Стеснялся. Всегда в шапке. Должно быть, нестарый еще. Но мне тогда все были старые, кто не ребята. Потом, знаете, с едой как было. Нас-то, подростков, подкармливали. По полконфеты к чаю давали. А дядя Саша полсупа еще своего отольет, половину пшенки отвалит. Я старался с ним в столовку ходить, подкарауливал. А когда он в закрытый цех перешел…

Журналист. Закрытый?

Завеев. Ага. Ему туда обед носили. Но он мне, как к двери подойдешь, хлебушка оттуда просовывал. А один раз — с колбасой… (Пауза.) Вот чудно. Сколько я в жизни потом разных колбас перепробовал, а тот ломтик помню. По вкусу даже… в юности-то она, память, видать, подзатыльником утрамбовывается.

Пенсионер. Опять!

Завеев (лукаво). А теперешние ученики…

Пенсионер (встал). Ну вот, я вас познакомил, я лучше пойду.

Журналист. Нет-нет, не уходите.

Пенсионер. Поймите, я этого Завеева с молодых лет насквозь знаю. Раз он начал, этому не будет конца. Он меня теперь завяжет морским узлом.

Журналист. А вы совсем, совсем не помните Потапова?

Пенсионер. Нет. Когда я слесарем был, мы в разных цехах работали. Потом — в интересующее вас время — я в ополчении был. А когда вернулся в кадры, он уже погиб. Остался единственный свидетель — Завеев. Вот он и обсуждает тут.

Завеев. Да пусть идет, пусть идет. Уйдет он, думаете? Его на пенсию проводили, а спросите, был ли хоть день, чтоб он на завод не явился? Тут как тут! Только зря государство пенсию на таких переводит. Он еще тут лет тридцать проторчит, как штык! И все будут к нему за помощью бегать.

Пенсионер. Ухожу! У-хо-жу! У-хо-жу! (Хлопает дверью.)

Журналист (сдерживая смех). Ну и зачем вы его прогнали?

Завеев. Рассказывать не дает. Все поправляет. А что я могу сделать, если дядя Саша «леща» давал?

Журналист. Видите ли… (Пауза.)

Завеев. Вижу. Но ничем помочь не могу. Было!

Журналист. Было-то не только это. Вот вы… про дверь начали, про закрытый цех…

Завеев. Он только так назывался, что закрытый. На самом деле во все дыры дуло. Дядя Саша по чертежу работал, так этот чертеж по всем углам носило. Бывало, зовет меня — лови!

Журналист. А что это был за чертеж? Он вам объяснял?

Завеев. Не-ет. Мне не до этого было. Я тогда сам к станку встал. Пятнадцать исполнилось.

Журналист. Вы тоже работали в закрытом цехе?

Завеев. Там никто не работал, кроме дяди Саши. Потому что там вместе с ним инженеры находились.

Журналист. Какие инженеры?

Завеев. Для которых он работал. Они чертеж этот летающий принесли. А один, знаете, был такой… в круглых очках. Дядя Саша мне про него однажды сказал: этот самый башковитый. Стойте, вот еще что я припоминаю: получили мы с завода выходной, в баньку сходить, и по дороге завернули с дядей Сашей, значит, в кино. Глядим хронику, боевой киножурнал. Глядим — а там вдруг показывают новое огнеметное оружие. И такое, надо вам сказать, впечатление — я обомлел весь. В зале народ аж к экрану подался — стулья хрястнули! После сеанса выходим, а у меня из глаз не идет, и вроде что-то знакомое я видел. Я и говорю: дядь Саш, балочки там такие, на твои с закрытого цеха похожие… Ну, тут он, значит, мне «леща» дал.

Журналист (встал). Значит, он знал… знал!

Завеев. Конечно. От настоящего рабочего тайн нет. Но дядя Саша кремень был. Показалось, говорит. Это после «леща»-то. Извини, говорит, стукнул тебя по ошибке. Теперь, говорит, ты самостоятельный рабочий и я должен тебя уважать. Мол, вровень мы с ним стали. И правда, это уж последний «лещ» был. Советы мне при работе давал, как сподручнее что делать, но как сотоварищу. Как равному. И так до самой его гибели было.

Журналист. А как он погиб, вы знаете?

Завеев. А как же? Письмо от старушки матери пришло. Под Москвой ее оккупант застиг. Она из Смоленска почти пешком шла. Ноги-то и отказали. Тем более что старушка пережила: дяди Сашина жена и дочка при обстреле Смоленска погибли. Она в письме просила дядю Сашу, чтоб за ней приехал, потому что ходить не может. Ему на заводе сразу отпуск дали, инженер этот в очках пропуск выхлопотал, и дядя Саша отправился… (Замолчал.) Я его до самых ворот заводских провожал…

Журналист. А дальше?

Завеев. А дальше… поезд разбомбило, дядю Сашу раненого в госпиталь отвезли, но он не выжил… (Полез в карман, достал письмо, сложенное треугольничком.) Вот, если хотите. Для вас принес.

Журналист (осторожно разворачивает, читает). «Уважаемый товарищ Завеев, сообщаю вам, не старайтесь насчет приезда, тяжелораненного Потапова вы уже не застанете. Так как у него наступил паралич рук и ног, принято решение (если он доживет до утра) отправить его в тыловой госпиталь. О дальнейшем сообщу. Медицинская сестра Нитова».

Завеев. И больше ничего.

Журналист. Но вы писали? Узнавали?

Завеев. Конечно. И профком заводской старался. Госпиталь-то полевой, переезжал, знаете. Потом пришло сообщение, что из списков выбыл и похоронен в братской могиле…

Журналист (медленно складывает письмо, шелестит листок бумаги). В братской могиле…

Завеев. А я его до ворот проводил. До заводских. Дядю Сашу-то моего. Думал, денька через три свидимся…

Картина четвертая

Снова в садике перед домом стучат костяшки домино. Мирно похрапывает Яша.

Гаврилыч. Эх, молодость, молодость. Жизненное начало…

Савин. А все-таки для любви самое главное препятствие — разлука.

Ручкина. Согласная. Но не обязательно — далекая. Близкая тоже может быть. Как у нас было. Только знаешь, что он рядом, а от станка не оторвешься.

Лапшин. Не оторвешься? От станка?

Ручкина. От него самого.

Лапшин. Значит, прямо без отрыва.

Ручкина. Без отрыва.

Лапшин. Олега и Яшку соорудили все же.

Савин (пресекая). Пусть без отрыва. Сыновья — что надо.

Ручкина. Понял? Это настоящего военного героя оценка. Он кровь свою за Родину пролил.

Савин. Я для таких слов не подхожу.

Гаврилыч. Ну что ты, у тебя ранение, ты — инвалид Отечественной войны, ты свой почет не умаляй.

Савин. Да брось, Гаврилыч, ну палец отстрелило, без пальца живу.

Гаврилыч. А вот тут уже вопрос, как живешь. Ты живешь так, что мы тебя уважаем. И твоему званию низко кланяемся.

Лапшин. В твоих обстоятельствах свободно могло голову отстрелить. Но отстрелило палец. Считай — наша удача. Почету от этого не меньше.

Гаврилыч. И на работу твою, прямо скажем, не всякий пойдет — мешки с деньгами возить. Случается, что и бандюги нападают, в газетах недавно случай описывали.

Савин. Ну, на меня за тридцать лет ни один не нападал.

Лапшин. Это, скажем прямо, бандюгам повезло. Если ты с ружьишком на фашистский самолет вышел, я представляю, в какой вид ты мазуриков можешь привести.

Савин. Ни разу случая не было. Мне как народному контролеру больше достается. Придешь на какую-нибудь стройплощадку, а там рамы брошены, краска разлита, батареи ржавеют под дождем. Возьмет обида, укажешь им — ну и наслушаешься. Иной раз думаешь: почище мазуриков народному добру угрожают…

Гаврилыч. Да, у людей хозяйский глаз должон быть. Без хозяйского глаза труд не убережешь…

Ручкина. Вот я теперь уже сомневаюсь насчет автомобиля… откуда автомобиль?

Лапшин (с юмором). Который «Жигули»?

Ручкина. Который мне приснился.

Лапшин. Во сне? Приснился?

Ручкина. Будто стоит. На этом вот самом месте.

Лапшин. На траве?

Ручкина. И ты будто возле него с кем-то шепчешься! Вот тебе.

Лапшин. Ай да баба! Ну до чего глазастая! Даже во сне не спит.

Савин (пресекая). Пусть не спит. Выкладывай очередной дубль.

Лапшин. Нету.

Савин. Возьми на базе. По безналичному.

Лапшин. Кончились на базе. Мимо.

Гаврилыч (стучит костяшкой). Тама!

Лапшин. Эй-эй, ты что? Обыграл. А? Обыграл!

Савин. С Гаврилычем лучше не связываться.

Гаврилыч радостно смеется.

Лапшин. И гогочет, как крокодил.

Савин. А замаскировался под колибри.

Гаврилыч заливается хохотом.

Лапшин. Не маши ушами-то, сквозняк сделаешь.

Савин. Стол качается. Сейчас с корнем выдернет.

Лапшин. Дубля не хватило! Наверное, он сглотнул.

Савин. Пойдем отсюда, Лапшин, неровен час — он еще на что-нибудь нацелится…

Звонок телефона.

Ручкина. Ой, Гаврилыч! Подай скорей трубку!

Гаврилыч (бежит). Счас! Счас! (Хватает трубку.) Але!.. Нет, не Яша это. Счас матери аппарат передам.

Ручкина (в трубку). У телефона?

Лапшин. Больше чтоб с Гаврилычем — ни-ни. За всю неделю ни разу не проиграл! Это как называется?!

Ручкина (в трубку). Нет, не могу, спит он… А кто говорит?.. Таранов?.. Нет, не могу. С ночной он. Спит. (Отдает трубку.) На, Гаврилыч, трубку на место положь.

Гаврилыч. Счас… Положить?

Ручкина. Положь, положь…

Гаврилыч (с сомнением). Значит, положить? Больше говорить не будешь?

Ручкина. О чем говорить? Нет, не буду.

Гаврилыч (колеблется). Так так… положить, выходит…

Ручкина. Да положь.

Гаврилыч. Счас. (Кладет трубку.)

Лапшин. Эй, Гаврилыч. Иди сюда.

Гаврилыч (немного грустно). Счас…

Савин. В последний раз.

Лапшин. Возможность даем. Как бывшие друзья. Восстанавливай репутацию, крокодил.

Яша всхрапнул, перевернулся на другой бок.

У Яши-то сон. Как у мамаши. В нее.

Ручкина. Ничего подобного. В отца он. И рыжий такой же. Как мой в молодости был.

Гаврилыч (задумчиво). Яшка слесарь замечательный… первый номер на заводе, можно сказать…

Лапшин. Ты, мамаша, правильно дружкам отпор даешь. Зарплата увеличивается — возможности растут.

Гаврилыч. (задумчиво). Все ж таки звонят. Значит, надо.

Лапшин. Им всегда надо. Известное дело, пока магазин не закроется.

Ручкина (взвилась). А ты что, моего Яшку выпимшим видел?

Лапшин. Твоего?

Ручкина. А чьего же? Вредный ты человек, Лапшин! Ты ничего в жизни угрожающего не видал, вот и чувств не понимаешь!

Лапшин. Чего-чего не видал?

Ручкина. Сам знаешь чего. Пятьдесят девять, а даже не воевал!

Савин. Ну, это не разговор. На личности не переходить.

Гаврилыч. Я сам тоже… не воевал.

Ручкина. С тебя какой спрос! Твое дело известное. А вот он мог бы.

Лапшин. «Мог»! Не тебе знать, поняла? Мог или не мог. У меня особой важности задание было! Нас, если на то пошло, к фронтовому положению приравнивали, ясно? Я на фронт работал! Своим трудом!

Савин. Товарищи, мы на отдыхе. Разговор замнем. Годы у нас такие, что никому ничего не списано. Все полностью мы выполнили. Почет — он не торт. Делить не надо. У всех у нас руки не в маникюре.

Лапшин. Дубль! (Стучит изо всех сил костяшкой.)

Гаврилыч. Гляди-ка, он опять дуплями кидается.

Савин. Это дело вкуса.

Лапшин. Я тоже выигрывать предпочитаю!

Ручкина (фыркнула). Особой важности задание…

Лапшин. Сказать какое?

Ручкина. Ну скажи, скажи.

Савин. Со-сед-ка. Не отвлекай.

Лапшин. А вот не скажу. Умри, несчастная!

Ручкина. Вот видишь, Дружок сидит чешется? И он про это твое задание сто раз слышал. Дружок, Дружок! Ну-ка, гавкни!

Лапшин. Нет, видели? Никакой секретности. Дом блочный, стены прослушиваются. Соседями.

Савин. И окна проглядываются.

Гаврилыч. Архитектурная особенность.

Ручкина. Да ну вас! Шутники. Мой бы, до ваших лет если б дожил, нипочем так не сдурел. Строгий был, уважаемый.

Юра (появляется в окне, энергично машет руками). Строгие вымирают. Естественный отбор. В современных условиях выживают юмористы.

Лапшин. Это еще что за голос?

Гаврилыч. Юрка это. Разминку делает. Для чередования кровообращения.

Юра. Гаврилыч! Засеки на секундомере — пять минут.

Гаврилыч. Счас!

Лапшин. Еще вякнет — я его системе йогов обучу.

Юра. Я спринтер, дядя Саш.

Лапшин. Догоню.

Юра. Ноги коротки.

Гаврилыч. Это понятно. У молодежи акселерация. У нас ее не было.

Ручкина. Акселерация… мне Олег говорил. Но забыла.

Лапшин. Это когда пятки далеко от души.

Юра. Но душа из наличии. (Исчезает.)

Ручкина. Ты, Юрк, с Лапшиным запросто не беседуй. Он особые важные задания выполнял, ты не гляди, что у него наград и орденов нету. Не дали ему почему-то.

Стук рассыпавшихся костяшек. Пауза.

Савин. Ну, соседка… Не ожидал я от тебя. Возьми-ка ты свои слова назад.

Ручкина (упавшим голосом). Почему это…

Савин. Не каждый солдат награды дождался, и не каждый за труд свой награжден. Заслуги их от этого не меньше.

Ручкина (упрямо). Ну, кто достоин, тот имеет. Ты Золотую Звезду носишь. Олег у меня — чемпион. У него медалей — полстенки.

Гаврилыч. А Яша?

Ручкина. Чего — Яша?

Гаврилыч. Без медалей.

Ручкина. За Яшку не беспокойся. Яшка получит. Что надо. У меня ребята стопроцентные. А без отца росли. Отец был бы доволен. Если б дожил. Если б не его геройская смерть.

Савин. Ну ладно-ладно. Тебя никто не обижает, и ты никого не обижай.

Лапшин (встал). Тучки что-то потянули. Надо с балкона раскладушку убрать. Стоит у меня кой-чего на балконе. Разгрузить, пожалуй, придется.

Гаврилыч. Давай, я помогу. Моментально.

Лапшин. Не надо. Сам обойдусь. (Уходит.)

Савин. Расстроился человек. А зачем? Какой в этом смысл?

Ручкина. Ну, мужики… чего я тут время теряю — просто изумляюсь. Будто у меня других интересов нет. (Уходит.)

Савин (вздохнул). Плечо что-то заломило. Пойду пройдусь. Пойдешь, Гаврилыч?

Гаврилыч. Нет, я… не в тех брюках. Не в прогулочных.

Савин. А-а. Выпало из памяти. (Уходит.)

Юра (выглядывает из окна). Раскипятились, старые паровозы! Из-за чего у них пошло, Гаврилыч? Из-за каких заслуг? Какие у них заслуги-то?

Гаврилыч (неожиданно громко). Стоп! Пять минут! Ровно!

Юра. Чего?

Гаврилыч. Засек на секундомере! Кончай разминку!

Юра. Странно. Что за звучок? Напугать собрался, Гаврилыч?

Гаврилыч. Берись за книжки! Надумал поступать — поступай! Что это, понимаешь, три года волынка!

Юра. Ты что… министр высшего образования, что ли?

Гаврилыч. Марш в наушники! И усваивай! Раз ихними заслугами тебе такая возможность предоставлена! Пошел в наушники! (Свистнул.) Дружок! Помоги абитуриенту!

Слышен лай.

Юра. Гаврилыч! Я маме… Гаврилыч! Гаври… (Исчезает в окне.)

Лай затихает.

Гаврилыч (смущенно). Молодец, Дружок. Спасибо за помощь. Один бы я не справился. Не та акселерация. Я тебе, Дружок, тут кое-что принес.

Тишина. Слышится мощный храп Яши.

(Подходит осторожно к Яше: шепотом.) Яша… тебе с завода звонили…

Яша моментально открывает глаза, садится.

Яша. Что? Кто?

Гаврилыч. С завода. По-моему. Судя по отдельным деталям.

Яша (покачиваясь). Счас. Счас. Проснусь.

Гаврилыч. Кваску… сбегать?

Яша, Нет. Сиди. Счас. Так… ффу… (Трясет головой, открывает глаза.) Ну, все. Сообщай.

Гаврилыч (деловито). Звонили два раза. Первый раз — Иванов.

Яша (кивнул). Сменный инженер.

Гаврилыч. Второй — Таранов.

Яша. Ого. Это уже главный механик. Где пиджак?

Гаврилыч (держит пиджак перед Яшей). Вот. Да куда ты… Той, той рукой лезь. Ага. Попал. В точку. Теперь другой…

Яша. Ты же понимаешь, зря не позвонит.

Гаврилыч. Конечно. Раз ты с ночной. Не побеспокоят. Если зря.

Яша. Раз, два, три — встали. Ну, прими поцелуй, Гаврилыч.

Гаврилыч. Извини, раньше разбудить не мог. Тут… присутствовали.

Яша. Ясно. Я под окном прокрадусь. (Пригибаясь, идет под окном.)

Гаврилыч (тоже пригнувшись, крадется с ним рядом). Позвони, что там. Не сообразив, не хватайся. Лучше пять минут подумать, чем двадцать напильником орудовать. А что тут состоится, беру на себя. Ты не волнуйся.

Яша (выпрямился). Поехали! (Уходит.)

Гаврилыч (вслед ему). На переходе гляди! Спросонья ведь… Насчет левого поворота! Не люблю я, когда эти машины налево поворачивают! Да еще на зеленый свет! Будто пешеходу вообще на другую сторону не надо! Ты гляди, Яша! Размышляй! (Помахал рукой, возвращается.)

В окне появляется Ручкина.

Ручкина. Гаврилыч, борща налить?

Гаврилыч (скромно). Это предложение… соблазн.

Ручкина. Будто и котлеты не соблазн.

Гаврилыч. Неудобно как-то. Я ж при исполнении…

Ручкина. Да какое там у тебя исполнение? Слесарь жэка. На полставки.

Гаврилыч. Сейчас действительно… Работа текущая. А когда заселялись, два раза потоп был. Два раза серьезная авария наступала.

Ручкина. Вспомнил… К обеду-то.

Гаврилыч. Кому-то надо было.

Ручкина (примирительно). Ну ладно, ладно. Сболтнула. Мало чего бывает, у меня другие, может, достоинства. Борщ, например, уже налит. Ты как, в дверь или в окошко предпочитаешь?

Гаврилыч. В дверь…

Ручкина (вдруг). Ой! А Яшка где?

Гаврилыч. Иду в дверь. Встречай.

Ручкина. Где Яшка? Я тебя спрашиваю? Опять парня мне разбудил? Он же с ночной! Заездить его хотите? Будто без него у них все ломается! На секунду нельзя глаз отвести, парню здоровье сохранить!

Гаврилыч. Честное слово, Петровна, чем хочешь клянусь. Клянусь и даже извиняюсь. Честно. Но ты пойми.

Ручкина. Я к тебе как к человеку! А ты в семью вторгаешься! По какому праву? Не будет тебе борща! Не будет!

Гаврилыч (рассудительно). Борщ тут ни при чем. Сама все равно целую кастрюлю не съешь!

Ручкина. Мое дело! Мой борщ!

Гаврилыч. Три литра.

Ручкина. А хоть и три!

Гаврилыч. Я не понимаю: мне в дверь идти или не идти?

Ручкина. Не будет тебе борща! Не будет!

Гаврилыч (убежденно). Ты зря. Борщ не виноват!

Картина пятая

В двух креслах возле столика сидят Журналист и Нитова.

Журналист. Значит, это вы Нитова? Медсестра?

Нитова. Бывшая. Служила в полевом госпитале.

Пауза.

Что это вы меня так разглядываете?

Журналист. Простите. Я думал, увижу строгую пожилую женщину в очках. Волосы с проседью и пучок. А все наоборот.

Нитова. Ну, проседь… (Смущенно улыбается.) Пошла, знаете, к парикмахеру на Новый Арбат… оказался виртуоз. Мне даже наш главный в коридоре замечание сделал, почему я не на читке пьесы? А я, говорю, не актриса, а бутафор. Тогда, говорит, снимите парик. Я вас всех перепутал.

Журналист (засмеялся). А вы?

Нитова. Ну, волосы у меня все-таки свои. Невзирая на парикмахера.

Журналист. Значит, вы бутафор, работаете в театре. Совсем не ожидал. Рисовалась, знаете, такая судьба с грустинкой, на стеклянном столике градусники и шприцы, белая косынка и низкие каблуки. И все наоборот.

Нитова. Ну, шприцы… я их в войну навидалась. В госпиталь совсем девчонкой пошла. Насмотрелась на раны и страдания. На операции и болезни. После войны сразу решила: хватит. Работу такую хочу, чтоб обслуживать праздник, а не боль. И пошла в театр. Курсы закончила. Стала бутафором. Больницы ненавижу. Как войну.

Журналист. А я вас искал, чтобы вы вспомнили… как раз войну.

Нитова. Ну, вспоминать — это другое дело. Это даже… долг наш, что ли.

Журналист. Взгляните сюда. Ваше письмо?

Нитова (взяла листок, смотрит). Кажется, мое. Да, мое.

Журналист. Вы не помните Потапова, о котором речь?

Нитова. Помню. Тут же написано. Паралич. Я за ним ухаживала. Скромный был дядька. Терпеливый.

Журналист. Но больше вы ничего не сообщили. Как обещали.

Нитова. А вот этого не помню, почему. Вероятно, началось наступление. Не до писем было. Я и матери по месяцам не успевала написать.

Журналист. А Потапова похоронили до наступления?

Нитова. Нет. Его увезли в тыл.

Журналист. Как?!

Нитова. Постойте, постойте… (Хватает конверт, шелестит бумага.) Боже мой! Я же тут пишу — «если доживет до утра…». Боже мой! Страшный смысл. А ведь он дожил. Полковник говорил — сердце стальное! И, потом, паралич у него был не органический, а от шока. Поэтому я так написала. Но кризис миновал. Как я могла так написать?..

Пауза.

Журналист. Хотите глоток воды?

Нитова. Неужели я… была такой в восемнадцать лет?

Журналист. Какой?

Нитова. Глупой. Безжалостной. Легкомысленной.

Журналист. В восемнадцать лет мы все немножечко такие.

Нитова. Но тогда была война!

Журналист. Не надо. Успокойтесь.

Нитова. Что с ним случилось? Расскажите мне, почему к вам попало это письмо? Я… сломала чью-нибудь судьбу? Говорите же!

Журналист. Нет. Нет. Нет. Сядьте. Не надо так.

Нитова. А как? Ведь сейчас мне не восемнадцать!

Журналист. Давайте поговорим. Поговорим обо всем. Спокойно.

Нитова. Потапов жив?

Журналист. Нет. (Пауза.) Но сведения о том, что он похоронен в братской могиле, получены из вашего госпиталя.

Нитова. Это ошибка! Ошибка!

Журналист. Не торопитесь. Подумайте.

Нитова. Я провожала его до вагона. Понимаете? Я это отлично помню. Носилки… Носилки нес мой жених. Нас уже двое, понимаете? Двое свидетелей! Я. И мой муж. Вызвать его сюда?

Журналист. Нет-нет. Зачем, раз вы это хорошо помните? Постойте. Что делать?.. Значит, так: надо узнать, в какой госпиталь его отправили…

Нитова. Я должна была написать им. Как обещала. Должна была.

Журналист. Послушайте…

Нитова. Восемнадцать лет — не оправдание. Иногда люди расплачиваются за них всю жизнь.

Журналист. Не вы же сообщили о… братской могиле.

Нитова. Не я! Но я могла сообщить правду!

Журналист. Всей правды мы, выходит, еще не знаем…

Картина шестая

Садик возле окна. Диалог Гаврилыча и Ручкиной продолжается.

Гаврилыч. Эй, погоди, погоди… Ну борщ, борщ-то при чем?

Ручкина. Мне надоело. В какой рубашке спал, в той и пошел. Ну имеет право человек хоть рубашку сменить?

Гаврилыч. Твой-то супруг много в чистых рубашках фигурировал?

Ручкина. Без сравнения.

Гаврилыч. Впрочем, я в женских делах… не берусь.

Ручкина. Не берись. (Помолчала.) Давай, я уж хоть тебе дырку зашью. Нельзя же в таких штанах прогуливаться.

Гаврилыч. Я больше сидеть стараюсь.

Ручкина. Ты усидишь, как же. Все тебе какая-нибудь прогулка, глядишь, и подвернется. (Протягивает ему из окна.) На-ка вот. Держи иголку, держи нитку. Вдень, покуда выйду.

Гаврилыч (пытается попасть в ушко ниткой). Да ну ее… ушко небось полмикрона, не более. Такие отверстия в быту непригодны… Тут без приспособления не выйдет.

Ручкина (выходит из парадного, идет к нему). Я тебе сейчас продемонстрирую. Что в быту пригодно. (Вдевает нитку.) Раз-два. Готово. Вот оно, приспособление, видал?

Гаврилыч. Уважаю.

Ручкина. Повернись. Этой, как ее… пробоиной.

Гаврилыч. Глаза закрой.

Ручкина. Сам закрой.

Гаврилыч. Стесняюсь. Войди в положение.

Ручкина. Такого приспособления нет — с закрытыми глазами шить.

Гаврилыч. Я лучше сам.

Ручкина. Повернись! (Силой поворачивает Гаврилыча.)

Гаврилыч. Зачем мне красота? Кто на меня смотрит?

Ручкина (угрожающе). Пришью к этому… к белому.

Гаврилыч. Ты разглядываешь! Это нечестно!

Ручкина. Ага. Любуюсь. (Шьет.)

Слышится звук подъезжающей автомашины, скрип тормоза.

Батюшки…

Гаврилыч. Ты это что?

Ручкина. Автомобиль…

Гаврилыч (жалобно). Неужели это иголкой…

Ручкина. Гляди, Гаврилыч! Автомобиль! Настоящий. Из моего сна.

Гаврилыч. Гляжу. (Смотрит.) Нормальные «Жигули». Новенькие.

Ручкина. Эта самая машина мне ночью приснилась. Возле нашего подъезда стояла… и Лапшин с ней шептался.

Гаврилыч. Лапшин? Шептался? Не может быть. Зачем ему с «Жигулями» шептаться?

Ручкина. Смотри, вылезает. Товарищ, вы кого ищете?

Появляется Автомобилист.

Автомобилист. Я-то? Я Лапшина сродственник.

Ручкина. Лапшина! (Села на лавочку.)

Автомобилист. Что так удивляетесь? Не может быть сродственников у Лапшина?

Ручкина. Слышь, Гаврилыч? Именно у Лапшина… Извините, а откуда вы с этим… с «Жигулями» этими?

Автомобилист (улыбается). Я-то? А в чем дело? (Идет мимо нее и Гаврилыча, направляется к парадному.)

Ручкина. Дело в том…

Лапшин (выбегает из парадного, тащит тяжелый ящик). Что тут, что тут? Ты чего рано приехал?

Автомобилист. Да как управились, Сашок…

Лапшин (прерывает). Ладно. Иди наверх.

Автомобилист. Не могу. Мне председатель сказал…

Лапшин (прерывает). Ладно. Знаю. Картонку поэтому сразу тащу. Помоги-ка…

Автомобилист (громко). Это мой телевизор! Сейчас загрузим. Освободилось место от помидо…

Лапшин (прерывает). Ладно. Пошли.

Оба тащат ящик.

Ручкина. Ну, Гаврилыч, слушай: машина эта была наяву. Ночью. И шептались они наяву.

Гаврилыч. Не может быть. О чем тут шептаться?

Ручкина. Да. Вот это вопрос.

Лапшин (негромко, Автомобилисту). Я тебе велел позднее приехать. Как стемнеет.

Автомобилист (негромко). Да не могу я до темноты дожидаться. Мне обратно надо. Председатель еле-еле до утра отпустил. Потому что овощ портился. В положение вошел.

Лапшин. Плевал я на твое положение. Понял? Плевал.

Автомобилист. Ну-ну, ты не очень. Яблок тебе привез, огурцов. Тоже от нас питаешься.

Лапшин. Не нужно мне твоих огурцов. В магазине куплю, как все.

Автомобилист (удивился). Что с тобой, Сашка?

Лапшин. Приезжаешь тут на «Жигулях», телевизор цветной увозишь… А кто ты есть? Простой колхозник, больше никто. На рынок огурцы возишь…

Автомобилист. Нельзя, что ли?

Лапшин. Можно! Можно!

Автомобилист. Так в чем вопрос?

Лапшин. Приезжай, я тебе сказал, ночью! Тут люди живут… заслуженные. Рабочие, вроде меня. Друг мой, Герой Советского Союза. Тоже рядом живет. У нас ни у кого «Жигулей» пока нет. И телевизор цветной не у каждого. Ты на рынок приезжаешь, деньги с них трудовые берешь, «Жигули» тебе в первую очередь без очереди продают, так приезжай хоть ночью, не совести меня перед этими людьми!

Автомобилист (опустил ящик, остановился). Сашка, ты сдурел. Не помнишь, сколько деревня твоя родная выстрадала. Мать на себе пахала, а тебя в железнодорожное депо отправила. Пусть, мол, хоть ему полегче. Забыл, как тебя в дорогу собирала?

Лапшин. А я на фронт эшелоны со снарядами водил. Знаешь, что такое по десять налетов за рейс? Одно попадание — и все на воздух! Я водил, кочегаром.

Автомобилист. Повел бы ты свой эшелон, если б мать тебе хлеба не взрастила? Куска в рот не вложила?

Лапшин. Я не про это! У матери «Жигулей» не было. Э, да что говорить. Что считать, чего не было, что теперь есть. Не сосчитаешь. Все одинаково для страны трудились, и пока у моих соседей того же, что у тебя, не будет, не появляйся тут на четырех колесах. Все. Или ты мне не брат.

Автомобилист. Псих.

Лапшин. Забирай свой телевизор и катись.

Автомобилист. Теперича только после уборочной вырвусь.

Лапшин. На рынок?

Автомобилист. На рынок. А что? Мы снабжению помогаем. Иногда везем, чего в магазинах нет. Мы всей страны кормильцы!

Лапшин. Не хвались. Не даром раздаете.

Автомобилист. Вы тоже не даром работаете!!!

Лапшин. Тише… перед соседями пройдем как люди… Осторожно. Ящик этот поворачивай. Еще трубку разобьешь. Племянники-то небось ждут покупку…

Тащат ящик мимо Ручкиной и Гаврилыча.

Ручкина. Гляди, Гаврилыч, телевизор несут…

Гаврилыч (рванулся). Подсобить?! Счас!

Ручкина. Эй! Нитку оборвал.

Лапшин (весело). Обойдемся, Гаврилыч. Ты шейся, шейся. Задраивай пробоину.

Ручкина. «Шейся», опять надо нитку вдевать.

Автомобилист. Ну, Сашок, прощевай.

Лапшин. Приветы там передавай, председателю громадное спасибо.

Автомобилист (официально, повернувшись к Ручкиной и Гаврилычу). В этом году постараемся собрать урожай, чтобы лицом не ударить.

Лапшин (всем). Сродственник мой из колхоза.

Ручкина. Очень приятно.

Автомобилист. И нам тоже очень приятно. Ну, привет, Сашок! Трудись! Води свои поезда в метро! Вози москвичей. И приезжих.

Лапшин. Не забывай. Заезжай временами.

Автомобилист. В отпуск ждем.

Лапшин. Отпуск зимой.

Автомобилист уходит. Хлопнула дверца машины, заработал мотор, машина отъезжает.

Ручкина (Лапшину). Что ж ты, сосед, мог бы угостить сродственника на дорогу. В крайнем случае у меня борщ есть. Пока до деревни доедет… Пообедавши веселее.

Лапшин. Ничего. Они теперь на индустриальной основе.

Гаврилыч. Это точно. Не как в старой поговорке — крестьянин спит, жито растет. Теперь повертишься. Нас, едоков, много, их — мало.

Звонок телефона.

Ручкина. Ой, Гаврилыч! Трубку хватай!

Гаврилыч (бежит к окну, достает телефон). Счас… Счас… Але! Слушаю!

Ручкина (подходит поспешно, дергает его за пиджак). Давай сюда. Давай мне.

Гаврилыч. Слушаю… кого?.. Это я, Яша! Слушаю тебя!.. Что случилось? Рассказывай.

Ручкина. Что, что случилось?

Гаврилыч (слушает). Так… в гидросистеме?.. Так… Нет, это ты зря, Яша… Ты подтяни сначала, подтяни… Так… Ну, молодец… Ага, все как я говорил… Ладно!

Ручкина. Ты долго будешь? Дай трубку!

Гаврилыч. Счас… Яша, тут мать требует… Ага… Ладно… Передам…

Ручкина. Дай трубку, тебе говорят! (Хватает трубку, слушает.)

Гаврилыч. Уже отсоединился.

Ручкина. Ты мне трубку не дал!

Гаврилыч. Авария там. Некогда ему.

Ручкина. А с тобой говорить есть когда? При матери, которая рядом присутствует!

Гаврилыч (скромно). Он мне звонил.

Ручкина. Тебе?! С какой такой стати?

Пауза. Входит Савин.

Савин. Сюда прошу, товарищи. Сюда.

За ним входят Журналист, Нитова, Завеев.

Журналист. Спасибо. Как удачно, что мы обратились прямо к вам. И оказалось, что вы лично его знаете.

Савин. Да-да. Да-да. Сейчас я вас… познакомлю.

Журналист. Это товарищ Нитова, бывшая медсестра. А это товарищ Завеев, бывший его ученик… Лучше будет, если вы нас представите как его друг.

Савин. Да-да. Сейчас. Сейчас. Я представлю, я познакомлю, все будет в порядке.

Нитова. Вы, пожалуйста, так не волнуйтесь, товарищ…

Савин. Не обессудьте. Немолод. И немного чувствителен.

Ручкина. Ой-ой-ой. Кажется, что-то будет. Интересное.

Лапшин. Погоди!

Журналист. Кто тут Потапов?

Савин. Гаврилыч! Поди сюда.

Гаврилыч. Зачем?

Савин. Надо, стало быть.

Журналист. Вы товарищ Потапов?

Гаврилыч. Комиссия, что ли?

Савин. Он, он Потапов.

Журналист. Товарищ Потапов, мы не комиссия. Просто мы пришли к вам, чтобы принести вам… черт возьми, я тоже волнуюсь.

Нитова. Мы долго вас разыскивали. Мы боялись ошибки. Одна ошибка произошла когда-то… И теперь мы хотели, чтоб все было без ошибки… Теперь все точно, мы уверены…

Журналист. Впрочем, мы действительно вроде комиссии. Только на общественных началах. И объединил ее один замечательный человек — Александр Потапов.

Пауза.

Гаврилыч. Это мой брат.

Ручкина. Слышь, Лапшин? У него, оказывается, есть брат!.. А?..

Лапшин. Погоди!

Журналист. Вот, товарищ Потапов, мы передаем вам. Это указ о награждении вашего брата. О котором он при своей жизни не узнал. Но эта награда по праву принадлежит тоже и вам.

Гаврилыч. Мне? Что вы…

Нитова. Да что там говорить! Пять лет человек содержал, поил, кормил больного брата. Ни разу, ни к кому не обратился за помощью… Не сообщил даже на завод. (Замолчала.)

Журналист (негромко). Возьмите, товарищ Потапов, этот указ ваш.

Ручкина (тихонько). Ой, вовремя я ему пробоину отремонтировала…

Завеев. Вот это… рамочка. Рамочку я выточил. Соответствующую. Эх, если б знал, что дядя Саша… рамочку… это он тоже меня обучил. И мастерству… (Голос прервался.) До ворот его проводил… думал, свидимся дня через три… Вот рамочка. Указ в рамочку вставьте. На стенку, что ли, повесить можно. На видном месте. Пусть все знают, что он… Держите. Если б мог, я б вас наградил…

Гаврилыч. Помилуйте, за что. Брат ведь… обычное дело… (Замолчал.)

Пауза. Все стоят вокруг Гаврилыча. В окне появляется Ю р а.

Юра. Гаврилыч! В наушниках что-то заело!

Все молчат.

Гаврилыч! Я опять не усваиваю. (Пауза. Изумленно.) Что это вы все стоите? Гаврилыч! Что с тобой?

Гаврилыч (вытер глаза). Счас… Счас, Юра…

Занавес

Иллюзорный факт

Действующие лица

Гаврилыч.

Ручкина.

Директор.

Ната.

Тавров.

Яша.

Журналист.

Буров.

Анюта Тимофеевна.

Первый рабочий.

Жена первого рабочего.

Второй рабочий.

Голубчик.

Кабинет директора. Журналист зашел попрощаться. Директор и Журналист ведут за столом беседу.

Журналист. А как у вас Гаврилыч?

Директор. Отлично. С ним одна история была…

Журналист. История?

Директор. Да. Со взрывом.

Журналист. Со взрывом? Со взрывом не надо.

Директор. Боитесь взрывов?

Журналист. Недолюбливаю.

Директор. Я думал, наоборот. Эффектно.

Журналист. Эти эффекты всем известны. Сначала пишут про взрыв, ликвидацию аварии, про чью-нибудь самоотверженность, а потом выясняется, что все произошло по чьей-нибудь вине. Вместо ура — караул, вместо гонорара — выговор…

Директор. Действительно, печальная картина.

Журналист. Не связываюсь. Мне и так хорошо. Без взрывов.

Директор. Абсолютно вас понимаю. Я тоже у себя взрывов не люблю. Но с Гаврилычем…

Журналист. Нет-нет, не рассказывайте.

Дверь открывается, быстро входит Тавров с какой-то бумагой.

Тавров. Иван Михайлович, поставьте срочно виньетку.

Директор (журналисту). Наш главный механик.

Тавров. Извините. Не ворвешься — не оторвешь, моральный кодекс производственника.

Директор. Два месяца как назначен. Старается еще. До этого был начальником цеха. (Таврову.) Я же сказал.

Тавров. Сказать можно одно, подписать другое.

Директор (журналисту). Кстати, у него в цехе Гаврилыч работал. Помните, Володя?

Тавров. Еще бы. Строгий выговор имею!

Директор (журналисту). Вот человек: от взысканий, как говорится, не просыхал. А вырос.

Тавров. Спасибо. Поливали вы меня. (Журналисту.) А вы интересуетесь той историей с Гаврилычем?

Журналист. Нет-нет.

Директор. Человек не любит взрывов.

Тавров. А у нас всякое бывает. Вот, например…

Затемнение.

* * *

Тот же директорский кабинет. Посередине, на стуле, сидит Гаврилыч. Возле него стоят Директор и Тавров.

Директор. Как его разорвало?

Гаврилыч. Не знаю. Я спиной стоял.

Директор. Ни с того ни с сего бабахнул?

Гаврилыч (вздохнув). Его не спросишь. Не человек.

Тавров. Но ты человек. Кроме тебя, никого в цехе не было. Все ушли на обеденный перерыв.

Гаврилыч. И я чуть не ушел. Уже у дверей был. Ну, дверь мне бац по физиономии. Прицельно.

Директор (достал платок, вытер лоб). Эх, я не дверь…

Тавров. Ты что делал с насосом?

Гаврилыч. А что с ним делать? Он же не газировку качает.

Директор. Почему ты в цехе остался?

Гаврилыч. Вентиляцию выключал. В целях экономии электроэнергии. (Полез в карман, тоже достал платок, высморкался громко, из кармана выпадает пачка «Беломора».)

Директор. Ты курил?!

Гаврилыч. Не имею привычки.

Директор. Может, все же закурил? И окурок, например, кинул…

Гаврилыч. Мне жизнь дорога. (Показал на синяк.) Что теперь люди обо мне подумают? С самой подозрительной стороны. Подумают, наотмечался. А факты не соответствуют истине. И бывают неправильные факты.

Директор. Какие?

Гаврилыч. Иллюзорные.

Директор. Как это?

Гаврилыч. Не берусь вскрыть.

Директор (вдруг). Постой-ка… А что значит «наотмечался»? Берешься вскрыть?

Гаврилыч (отвернулся). Нет, не смогу.

Пауза. Директор быстро взглянул на Таврова.

Тавров (ответил взглядом). А ну-ка, Гаврилыч… дыхни.

Гаврилыч. Отказываюсь.

Тавров. Начальство просит.

Гаврилыч. Иллюзорный факт!

Директор. Иллюзорный… Да что это с тобой вдруг?

Гаврилыч (волнуясь). Я в насосе не виноват. И жизни своих товарищей поведением не угрожал. Насос ко мне отношения не имеет. Присягу даю.

Тавров. Молчи уж. Что делать, Иван Михайлович? Приедет комиссия, а тут… слесарь, и объясняй им, что раньше ничего подобного не замечалось…

Директор. Что же я его, под стол спрячу?

Гаврилыч. Смело моту отвечать! В насосе не виноват! Стечение обстоятельств.

Директор. Импортное оборудование! За него страна валютой платит.

Гаврилыч. Но моя жизнь тоже дорога. И перед страной я не виноват!

Тавров. Да замолчи ты! Выкинул эпизод под занавес…

Гаврилыч (испуганно). Какой занавес?..

Тавров (отвернулся). На пенсию бы ушел как человек. А может, тебя как наставника использовали бы.

Гаврилыч. Сожалею. Но помочь не могу.

Директор (тяжело встал, пошел к телефону, набрал номер). Диспетчерская?.. Вызвали Ручкина?.. (Слушает.) Так… (Положил трубку. Таврову.) Не понимаю. Насчет матери Ручкина…

Тавров. А-а. Не подзывает его мать к телефону. Он с ночной. Обычная история.

Гаврилыч. Точно. Она…

Директор. Помолчи. Сиди и молчи, пока еще что-нибудь не взорвалось.

Гаврилыч. Понял. Молчу.

Затемнение.

* * *

Просцениум. Появляется молодой рабочий Голубчик, ему навстречу идет Ручкина.

Голубчик (поет). «Придет серенький волчок, и ухватит за бочок!»

Ручкина. Ты что, Кобзон?

Голубчик. «Баю, баюшки, баю, не ложися на краю». У меня родился сын.

Ручкина. Поздравляю, хотя не повезло мальчишке.

Голубчик (заинтересовался). А почему?

Ручкина. В плохую семью попал.

Голубчик. Значит, я не нравлюсь? Жаль. А я иду за молоком!!!

Ручкина. Все идут за молоком.

Голубчик. А я с сегодняшнего дня отец! Сегодня это событие. А дальше привыкну. И у меня не какая-нибудь там дочка. Я главнее папаш дочкиных.

Ручкина. А я главнее тебя. У меня два сына. И оба знаменитые.

Вбегают двое молодых рабочих.

Первый рабочий. Вот он! Мы тебя ищем, ловим возле палатки…

Второй рабочий. Как сквозь землю! Ты что делаешь?

Голубчик (гордо). Иду за молоком.

Второй рабочий. Нет, серьезно?

Голубчик. Точно. Спроси у кого хочешь.

Ручкина. Алиби.

Первый рабочий. Айда быстро на завод. У нас в цехе чепе…

Второй рабочий. Ты ничего не слышал, Голубчик?

Ручкина (быстро обернулась). А что случилось?

Первый рабочий. Где?

Ручкина. Ну ладно, выкладывай.

Голубчик. Вы про что? (Хочет скрыться.)

Второй рабочий (хватает его, подталкивает к выходу). Ножками, ножками, Голубчик. Быстренько.

Голубчик. Ребята, я желаю, чтоб было благородно. А вы меня куда-то тащите. Отмечать что ли?

Первый рабочий. Да ладно уж, наотмечались. Только мы на обед вышли — Гаврилыч насос рванул.

Пауза.

Голубчик. Ку-куда?

Второй рабочий. «Куда»… В окружающую среду! Хорошо, никого на участке не было. Не считая стекол. И Гаврилыча.

Голубчик. Гаврилыч?! При чем тут Гаврилыч? Это у меня сын родился!

Первый рабочий. Тихо ты!

Второй рабочий. Объясни ему. Отцу этому.

Первый рабочий. Мы отмечали. Так?

Голубчик (кивнул). Так.

Второй рабочий. Ты Гаврилыча вовлек?

Пауза.

Голубчик. Ку-куда?

Второй рабочий. Опять «куда»!

Первый рабочий. Он шел мимо, ты его вовлек!

Второй рабочий (веско). Не-доб-ро-воль-но.

Голубчик (пугаясь). Как?..

Первый рабочий. Он отбивался, а ты…

Второй рабочий. Мы свидетели.

Голубчик. Вы?!

Второй рабочий (отступая). В случае чего.

Первый рабочий (второму). Да ладно тебе. (Голубчику.) Ты сообрази: старик вовсе непьющий, ты к нему, он что, выпил? Или нет?

Голубчик. Не помню.

Ручкина. Что это вы плетете?! Давай по порядку. Что про Гаврилыча?

Первый рабочий. Тебе чего, девушка?

Ручкина. Я те дам «девушка»! А ну-ка выкладывай, что там с Гаврилычем?

Второй рабочий. Да что надо-то, тетя?

Ручкина. Я те дам «тетя»!

Первый рабочий. Ну вот и иди.

Голубчик (рванулся). Я за молоком иду!

Второй рабочий (хватает его, подталкивая). Давай, давай, Голубчик, ножками…

Ручкина. Стойте! Друзья-приятели! А то я вас сама остановлю.

Первый рабочий (разводит руками). Непонятно, чего ей надо…

Голубчик (предостерегающе). У ней два сына. И оба знаменитые.

Второй рабочий (примирительно). Значит, все в порядке. До свидания.

Ручкина. Я те дам «до свидания»! Стой смирно, отвечай на вопросы. Какой Гаврилыч, Потапов, что ли?

Пауза.

Первый рабочий. А вы кто, гражданочка?

Ручкина. Я?!

Второй рабочий (неуверенно). Личность вроде знакомая…

Ручкина (веско). Я Гаврилыча соседка! Поняли? И я вам покажу, как соседа моего забижать! Я вас на чистую воду выведу, отметчики. Я в этом деле разберуся, кто Гаврилыча довел. (Резко повернулась, уходит.)

Второй рабочий. Хлопцы… сдается мне, что это Яшки Ручкина мать…

Первый рабочий (упавшим голосом). Такая может быть и из народного контроля…

Затемнение.

* * *

Снова кабинет директора. Директор в изнеможении сидит за своим столом, подперев подбородок кулаками, и с тоской глядит на Гаврилыча. Тавров присел на краешек стула, вертит в пальцах сигарету. Гаврилыч стоит возле стула, держась за спинку руками.

Директор (вздохнул тяжко). Попробуй еще раз, Гаврилыч. Значит, когда все вышли из цеха, ты выключил вентиляцию…

Гаврилыч. А он разорвался.

Тавров. Стоп, стоп. Значит, ты выключил вентиляцию, а разорвался насос?

Гаврилыч. Аккурат так.

Тавров. Ну какое отношение имеет насос к вентиляции?

Гаврилыч. Сам удивляюсь.

Директор. Ты к нему подходил?

Гаврилыч. Ни боже мой.

Тавров. Отчего он разорвался?

Гаврилыч (твердо). Я выключил вентиляцию.

Директор. И в этот момент разорвался насос?

Гаврилыч. Факт.

Тавров. Чертовщина какая-то.

Гаврилыч. Я же говорю: бывает иллюзорный факт.

Директор. Теоретик. Философ, кувшинчик тебе в бок.

Тавров. Не волнуйтесь, Иван Михайлович…

Директор (хватает трубку телефона). Диспетчерская? Пришел Ручкин?.. А, ну наконец-то.

Гаврилыч (обрадованно). Я так и предполагал. В это время мать Ручкина в магазин направляется. Можно его разбудить.

Директор. Помолчи.

Тавров. Иван Михайлович, информация исходит только от Гаврилыча.

Директор. Пил?

Гаврилыч (поколебался). Глотнул.

Директор. Какая разница?

Гаврилыч. Есть. Еще какая.

Тавров. Ты лучше припомни, на какую кнопку нажал?

Гаврилыч (обижен). На какую надо.

Тавров (вскочил). Да ты другую кнопку нажал! Промахнулся! Нажал включение, а насос был не разгружен и разорвался!

Гаврилыч. Отрицаю.

Директор (Таврову). Володя, я его сейчас самого на клочки разорву.

Тавров. Не волнуйтесь, Иван Михайлович. Нам надо узнать, отчего насос разорвался. Так что давайте спокойно, по-человечески.

Директор (после паузы). Володя, ты все соображаешь, что говоришь?

Тавров. Я — все. Я нормально к человеку подхожу. Без силовых приемов.

Директор. А я что?

Тавров. Если хотите, за глаза вас ангелом не называют.

Директор. Как?! Как ты сказал?

Тавров. А как вы думали? В прошлом квартале за что мне выговор отвесили? Вы же знали, что не моя вина, смежники подвели!

Директор (встав). Выговор тебе за благодушие! Чтоб не ждал милостей от природы! Чтоб бегал, царапался! Чтоб с себя на смежников не сваливал!

Тавров. Для этого существуют другие службы! Коммерческая, материальщики, планово-производственная! Тоже зарплату получают и именно за это!

Директор. Ах, вот ты какой? Да я тебе еще один выговор влеплю — попадись только! От сих до сих в наше время не работают!

Гаврилыч осторожно отъезжает со стулом в сторонку.

Тавров. Можете влеплять. И уволюсь с удовольствием.

Директор (снижая голос). От меня уволишься без удовольствия. Иначе не гарантирую.

Гаврилыч. Можно я выйду?

Тавров (Гаврилычу). Ты с кем пил?

Гаврилыч. Я не пил.

Тавров. Ну глотнул?

Гаврилыч. Я уже сообщил.

Тавров. Так с кем именно?

Гаврилыч. Насос тут ни при чем.

Директор. Я вот вычту с тебя стоимость насоса.

Гаврилыч. Валюты не держу.

Директор. В рублях!

Гаврилыч. Я в насосе не виноват. Могу хоть с плакатом по территории пройти.

Тавров. Гаврилыч, пойми, надо же нам разобраться, в чем дело? Может, кто-то нарушил технику безопасности, может быть, имеются скрытые конструктивные просчеты, надо это выявить! А ты не хочешь помочь.

Гаврилыч. Хочу. Я со всей душой.

Тавров. Так расскажи, как дело было.

Гаврилыч. Никак. Я выключил вентиляцию.

Директор. О-ох!

Гаврилыч. Да! Это можно враз установить.

Тавров. Как?

Гаврилыч. Там должны быть мои отпечатки пальцев! (Поглядел торжествующе.) На кнопке!

Директор (опустился в кресло). Все, Володя. Вызывай Петровку тридцать восемь, служебных собак, криминалистов.

Тавров. Спокойно. Не волнуйтесь, Иван Михайлович.

Входит секретарша Ната. За ней — Яша и Буров.

Ната. Иван Михайлович, Буров и Ручкин.

Гаврилыч. Яша! Наконец-то! (Вскочил, кинулся к Яше.)

Буров. Полегче! Скачешь, будто только из ПТУ!

Гаврилыч. Кто тебя разбудил?

Яша. Мать в магазин ушла… (Директору.) Извините, Иван Михайлович, что замешкался.

Директор. Знаю, ты с ночной, отдохнуть не дали, но сам понимаешь, зря не вызовем.

Яша. Понимаю.

Директор (Нате). Где Анюта Тимофеевна?

Ната. В райкоме. Я туда позвонила, она скоро вернется.

Директор. Хорошо. Ну что же, товарищи, отправимся на место происшествия. Работать можете, Яша?

Гаврилыч. Он-то? Да он счас все обнаружит, всю правду.

Тавров. Я думаю, скорей всего, он не ту кнопку нажал.

Директор. Хватит нам голову морочить! То он глотнул чего-то, то…

Звонок телефона.

Ната (поднимает трубку). Дирекция… Кто говорит? Иван Михайлович, Ручкина!

Яша. Ой… Прорвалась! Иван Михайлович, вы извините… Словом, не обращайте внимания.

Директор (Нате). Меня нет.

Ната (в трубку). Его нет… Что?.. Спустился в цех… Что? А я не могу вслед за ним спуститься. Мое рабочее место здесь.

Директор на цыпочках идет к двери, за ним — Яша, Гаврилыч и Тавров.

Что?.. Нет, мне некого послать… Что?.. Нет, не могу ничего срочно передать в цех… Что? Нет, я не в курсе никакого дела… Извините. (Кладет трубку.)

Затемнение.

* * *

Уголок цеха. Возле растрескавшегося корпуса насоса стоят Директор и Буров. Тавров и Яша работают, отвинчивая болты креплений. В отдалении маячит Гаврилыч.

Директор. Этот насос у нас, значит, швед по национальности?

Тавров. Да, прибыл морем, через Ленинград.

Директор. Хороший новый насос. Да. Вот наш главный инженер знает, когда в отпуск уходить.

Тавров. Точно. В прошлом году авария котла — без него. Водопровод пробило — без него.

Директор. А это… персональное дело, помните?

Тавров. Тоже без него!

Директор. И то бюро райкома, когда план под угрозой был…

Тавров. Ага! Он в командировку уехал!

Директор. Вот везет человеку.

Входит Анюта Тимофеевна, секретарь парткома.

Анюта Тимофеевна. Кого это вы?

Директор (обернулся). Рачука, кого же еще. Остальные все на месте.

Анюта Тимофеевна. За меня еще не взялись с горя?

Директор. Вовремя явилась.

Анюта Тимофеевна. Если это называется вовремя. Ну и пейзаж. Как случилось-то?

Тавров. Похоже, насос был включен без разгрузки. По ошибке.

Гаврилыч (издалека). Анюта Тимофеевна! Не верь! Не было этого!

Анюта Тимофеевна (обернулась). Что? Не слышу. Поближе подойди.

Гаврилыч. Ни в коем разе. Я лучше крикну Яше. Яша! Масло проверь! Может, засор где?! Слышишь?!

Директор (вздрогнул). Да что ж это такое, мать честная! Гаврилыч! Ты долго здесь будешь болтаться?!

Анюта Тимофеевна. Полегче, полегче, Иван Михайлович.

Директор. А ты заступница.

Анюта Тимофеевна. Не заступница, а людей ущемлять не позволю.

Директор. А насосы рвать позволишь?

Анюта Тимофеевна. Не доказано, что это он.

Директор. А ты глазам веришь?

Анюта Тимофеевна. Бывает, что и не верю.

Директор. Факт налицо.

Анюта Тимофеевна. Бывает, что и факт…

Тавров. Иллюзорный?

Анюта Тимофеевна. Какой? Недослышала.

Тавров (Бурову). Похоже, что тут действительно масло… Вон как засорилось… А фильтры? В порядке?

Яша. Фильтры в заводской сборке. По всему — монтажники их даже не трогали. Болты без царапинки, покраска не нарушена. Придется разбирать.

Директор. Погоди. (Таврову.) Какие у нас гарантии? От фирмы? Разберем, а потом вся вина — наша?

Тавров. Надо в бумаги заглянуть. Не помню, что там.

Гаврилыч (издали). Разбирай фильтры, Яша! В них дело! Ни в чем другом!

Директор (резко обернулся). Ты уйдешь, в конце концов?!

Анюта Тимофеевна. Стоп, не кипятись, Иван Михайлович. Человек дело предлагает. Что мы, сами не можем отремонтировать? Машины стоят. Пока мы на фирму кивать будем да кому платить разбираться…

Директор. Ты, Анюта Тимофеевна, быстрая. А денежки из моего кармана, из заводского.

Тавров. Я сейчас подниму документацию. (Уходит.)

Анюта Тимофеевна. Денежки мы считать научились, а работу подзабываем. Гляди, пока ты размышляешь, с кого неустойку взять, у тебя люди без дела томятся. Это гораздо больший урон.

Директор. Теперь экономика — королева.

Анюта Тимофеевна. А король — человек. Рабочий.

Директор. Вот так поговоришь с тобой, сразу на душе легче.

Анюта Тимофеевна. Ты меня за этим срочно из райкома воротил?

Гаврилыч. Яша! Поди сюда! Я тебе присоветую!

Директор. Иди домой и проспись!

Яша кладет инструмент, направляется к Гаврилычу.

(Яше.) А ты работай, работай.

Яша (остановился, негромко). Иван Михайлович… Гаврилыч мастером моим был. Учитель вроде.

Пауза.

Директор. А-а… не знал.

Яша направляется к Гаврилычу.

Анюта Тимофеевна. Иван Михайлович, а у тебя… учитель был?

Директор. Нет. Своим умом дошел.

Анюта Тимофеевна. Похоже, что с умом у нас полное благополучие. Во всяком случае, никто не жалуется на его недостаток.

Яша (подошел к Гаврилычу). Чего, Гаврилыч?

Гаврилыч. Хошь, я тебе помогу?

Яша. Сам справлюсь. Зря, что ли, ты меня учил.

Пауза.

Гаврилыч. Ну да. А мне чего делать-то?

Яша (шепотом). Может, правда это… глотнул? С кем?

Гаврилыч. Не вскрою. И все. Ты вот что, скажи им, я с вами. Насос чинить.

Яша. Не скажу.

Гаврилыч. Яшка!

Яша. Ты не говоришь, и я не скажу.

Гаврилыч. Дело чести.

Яша. Ну ладно. Не беспокойся. До всего дойду.

Гаврилыч. Не дойдешь.

Яша. Ладно. Попробую. (Повернулся, идет к насосу.)

Гаврилыч (глядит ему вслед, затем громко). Яша! Яша!

Директор (вздрагивает, чуть не роняет чертеж, который он рассматривает вместе с Тавровым). О, нечистая сила! Тавров! Ты наведешь, наконец, порядок у себя в цехе?

Тавров (сердито). На руках его вынести, что ли? (Направляется к Гаврилычу.)

Затемнение.

* * *

Комната Ручкиной. Ручкина сидит у окна. На носу очки, в руках газета. Слышатся оглушительные звуки ансамбля «Скальды».

Ручкина (откладывает газету, набирает номер телефона). Юрка?.. Выруби музыку… Мне этот шум ни к чему. У меня переживания, понял? Делаю телефонное предупреждение: если не выключишь, пешком явлюсь и провода повыдергаю… Не спорь!.. Мой Олег в институт поступил без всякого шума, а он чемпион… Мог бы и не такую музыку устраивать! (Кладет трубку.)

Музыка становится тише.

(Вздохнула; взяла в руки газету. Читает.)

Входит Яша.

Яша. Привет, мам.

Ручкина. Что это?! Уже управился? Так быстро?

Яша (мрачно). Чем быстрей, тем хуже.

Ручкина. Так как же ты ушел? Почему?

Яша. Почему. Домой, к маме.

Ручкина. Неужели Гаврилыч натворил… ой, Яша?

Яша (молчит, переодевает рубашку). Я в кино иду.

Ручкина. В кино?!

Яша. На двадцать один. Начало сеанса. Как раз успею.

Ручкина. Ты ж не выспался! После ночной.

Яша. В кино компенсирую.

Ручкина. Лучше дома. В постели.

Яша. Нет. В кино удобнее. Во-первых, под картину враз засыпаешь. Во-вторых, спишь, а вроде как от культурной жизни не отстаешь. В-третьих, попробуй при девушке, например, в ресторане спать. Или в парке на лавочке. Обидится. А в кино можно. Еще сама потом содержание перескажет.

Ручкина. Сомневаюсь.

Яша. Насчет содержания?

Ручкина. Насчет девушки.

Яша. Уже дошло до тебя?

Ручкина. Дошло.

Яша. И эта не нравится?

Ручкина. Эта хуже всех.

Яша. Почему?

Ручкина. Вахтерша. Хорошая вахтерша должна быть душевная старушка, которая жизнь знает.

Яша. Ничего подобного. Душевные старушки пусть по лавочкам сидят. А тут надо на посту стоять.

Ручкина. Яша, эта вахтерша хуже всех.

Яша. Ты не знаешь, какие у нее достоинства.

Ручкина. У этой… как ее, прошлогодней, студентки, у Нины, прекрасные достоинства были. И то со мной не поладила.

Яша. И со мной тоже. А Валя ладит.

Ручкина. Валя?! Ты с ума сошел. Еще одна Валя! Хватит нам той, которая у Олега. Твоего брата окрутила совершенно насильно. Прямо на глазах. Не знаю, как я пережила.

Яша. А эта, думаешь, меня не может окрутить насильно?

Ручкина. Эта, Яш, слабовата. Вахтерша всего-навсего.

Яша. И я не чемпион.

Ручкина. Ну и хватит с меня одного. Хоть ты при матери сиди.

Яша. А ты все-таки, мама, сдерживайся. Чувство собственности укороти. Уже до чего дошла — директору звонить.

Ручкина. Я?! С чего взял? Это кто ж тебе наплел? Вахтерша эта ядовитая навыражалась?

Яша. Я в кабинете был.

Ручкина. Чего ж к трубке не подошел?

Яша. Насчет Гаврилыча звони не звони — завтра на завкоме разбирать будут.

Ручкина. Ах ты, батюшки… Как же он насос этот разорвал?

Яша. С насосом пока неясно.

Ручкина. А что там?

Яша. Фильтры тонкой очистки не сработали.

Ручкина. Почему?

Яша. Какая-то научная фантастика. Фильтры в заводском комплекте, прямо из-за границы поступили, в бумагах никакого указания нет. А масло грязное — значит, непорядок. Думали, думали, решили вскрыть.

Ручкина. Вскрыли?

Яша. Вскрыли. А они… пустые.

Ручкина. Как это — пустые?

Яша. Ничего нет. Фильтров нет, пластинок таких, через которые масло очищается.

Ручкина. Вот это да… Как же это до них Гаврилыч-то добрался?

Яша. Что ты, мам, глупости говоришь?

Ручкина. Глупости? Какие же это глупости? Знаешь, поговорка есть: осел опасен сзади, корова — сбоку, бык — спереди, а пьяный — со всех сторон! Тем более Гаврилыч абсолютно непьющий, мог ошалеть с непривычки. С пьющего худо-бедно спрос известный, а тут — невинно вовлеченный.

Яша. Мам, ну откуда у тебя обо всем такие разнообразные сведения?

Ручкина. Меньше говорю, больше слушаю.

Яша. Я тоже слушаю. Но почему-то безрезультатно.

Ручкина. Взял бы трубку, когда я звонила, был бы результат.

Яша. Мам, что ты еще выдумала?

Ручкина. Я?! Я бы такого не выдумала! Чтоб непьющего человека ловить и вино ему насильно вливать!

Яша. Что-о?

Ручкина. Я хотела, чтоб директор их к ответу потянул! А не Гаврилыча. Подумаешь — сына родил! А если ему удастся двойню родить — так он что, полцеха переловит? И всем на радостях вольет? Если общественность отпор не дает, такие манеры враз в традицию превращаются.

Яша. Кто это был-то, мам?

Ручкина. Да этот, как его… фамилия такая невинная. Стой, стой… Голубчик! Во замаскировался, а?

Яша (быстро надел пиджак). Ага. Ясно. Знаю.

Ручкина. Ты ему, Яш, как следует втолкуй. Я разрешаю. А то ведь у него в дальнейшем сын расти начнет.

Яша. Не беспокойся, мама. (Пошел к дверям. Остановился.) Мам, ты вот что: пойди в кино. На двадцать один.

Ручкина. Не собиралась.

Яша. Соберись. Это в клубе. Без пяти у кассы! (Уходит.)

Ручкина (подходит к телефону, набирает номер). Юрка?.. Можешь включать музыку. Если другие жильцы тебя не исколотят.

Затемнение.

* * *

Квартира, в которой живет первый рабочий. Он сидит за столом, перед ним на разложенном листе газеты лежит раскрытая школьная тетрадь. В смежной комнате блаженно спит Голубчик, по-детски подложив кулак под щеку.

В дверях появляется Жена первого рабочего.

Жена. Ты его уберешь или нет?

Первый рабочий. Так он же спит.

Жена. Пусть уходит.

Первый рабочий. Слушай, ну как спящий человек может уйти?

Жена. Мне нет дела.

Первый рабочий. Легче всего указания давать. А куда его деть?

Жена. В окошко выкини.

Первый рабочий. Сама выкини.

Жена. Я его, что ли, на нашу постель положила?

Первый рабочий. А куда человека положить? На коврик в передней?

Жена. Положи его в троллейбус. И пусть катится домой.

Первый рабочий. У человека жена в роддоме.

Жена. На своей постели я желаю спать сама!

Первый рабочий. Он на моей половине спит.

Жена. Ты что, совсем сдурел?

Первый рабочий (положил ручку). Настя, чего ты пристала? Видишь, я сочинение пишу?

Жена. Я спать хочу, понял?

Первый рабочий. Ну если негде, если негде, что я могу поделать?!

Жена. Негде?! Нет, видали? Квартира есть, спальня есть, кровать есть — и негде! Да с какой стати этот Голубчик на моей подушке развалился?

Первый рабочий (резонно). Если ты родишь, я к нему поеду и развалюсь, он мне слова не скажет! Как друг!

Жена. Я рожу?! Хватит с меня одного. Вчера в школе колбу кокнул.

Первый рабочий. А ты за ним получше гляди! Мать называется!

Жена. А ты — отец! Сочинение он пишет! Сочинением думаешь отделаться? Забирай своего Голубчика, нечего ему на моей кровати торчать!

Первый рабочий. Мне он не мешает.

Жена. «Не мешает»! Это что же, ты его на всю ночь думаешь приволок?

Звонок в передней.

Вот. Славка уже небось с тренировки возвращается. (Уходит в переднюю.)

Первый рабочий (пишет). «Мой любимый литературный герой…».

Жена (появляется в дверях). Еще один явился.

Входит Яша.

Яша. Добрый вечер.

Первый рабочий. Ручкин? Чего тебе?

Яша. Не догадываешься?

Первый рабочий. Это ерунда. Чистая ерунда.

Яша. Ты думаешь?

Первый рабочий. А что такого? У человека радость…

Яша. Пировали-веселились.

Первый рабочий. Да что такого… проспится…

Яша (после паузы). Имею один вопрос. Вы Гаврилыча заставили выпить насильно?

Первый рабочий. Мы это… мы, значит, так… одним словом, вино у Голубчика было… вообще-то неизвестно откуда.

Яша. В роддоме выдали. Дальше.

Первый рабочий. Серьезно? Теперь выдают? Настя, слышишь?

Жена. Меня не вмешивай.

Яша. Не валяй дурака.

Первый рабочий. А что такого? Было вино — нормальное дело, по событию. Как в жизни.

Яша. Дальше.

Первый рабочий. Ну, этот Гаврилыч, значит, идет. Не надо ему нашей трассой, где мы, значит, обосновались, а идет. Раз идет с замечанием. Кончай, мол, ребята. Голубчик ему объясняет, как качественному. Нет. Два идет: кончай, мол, этот стадион! Голубчик опять объясняет. Никакого эффекта. К труду призывает. Ручкин, войди в положение, сколько можно? Не понимает старикан. Значит, думаем, угостить надо. Ну, мы и… угостили.

Яша. А он? Поблагодарил?

Первый рабочий. Да это как-то… не определить. Потому что кашель помешал. Глаза, значит, вылупил — и кашляет.

Яша (подошел к столу). Что ты пишешь?

Первый рабочий. «Мой любимый литературный герой». Сочинение.

Яша. И кто? Любимый герой?

Первый рабочий. Не знаю еще. Надо сынка спросить. Вот придет с тренировки.

Яша. Чистый лист бумаги есть?

Первый рабочий. Найдется.

Яша. Садись пиши. Я продиктую.

Первый рабочий. Насчет Гаврилыча?

Яша. Насчет любимого героя.

Первый рабочий (взял ручку). Это можно. Сделаем.

Яша (диктует). «Прошу освободить меня от работы во вверенном вам цехе, так как я не достоин быть рабочим. К этой должности по своим моральным качествам не подхожу».

Первый рабочий. Сдурел?

Яша. Голубчик у нас сколько на заводе работает?

Первый рабочий. Молодой еще… с полгода…

Яша. А мы вместе с тобой вроде поступили? И Гаврилыч нас с тобой по первым шагам, по цеху провел. Вот как бы ты мог Голубчика повести.

Первый рабочий. Знаешь что, пошел ты… Ты какое право имеешь мне диктовать?!

Яша. Какое право? Сказать или сам догадаешься?

Первый рабочий. Ты кто, директор? Или, может, министр?

Яша. Они тебе не продиктуют. А вот я с тобой на одной должности. На равных. Вот это и есть мое право. Поэтому я и заявляю: работать с тобой рядом, терпеть тебя таким — не хочу. Уходи из нашего цеха. С нашего завода уходи. И если попадутся тебе настоящие люди, они тебя отовсюду прогонят. Так и знай: прогонят — значит, люди. Пить с тобой будут — значит, мусор. Самый что ни на есть!

Первый рабочий. Да я не хуже других работаю, знаешь это?! Не хуже других семью имею! Вот у меня сын — в спортивной школе грамоту получил! (Бросился к серванту, открыл дверцу, роется, оттуда падают детские игрушки и среди них странное сооружение из круглых пластинок.) По своим моральным качествам я могу такого сына воспитать?!

Яша (наклонился резко, поднимает игрушку). Что это?

Первый рабочий. Где? Это? Вот-вот, пожалуйста, на это взгляни. Тоже вещественное доказательство. Это он луноход построил! Он, может, у меня генеральным конструктором будет. Я, по-твоему, не достоин?!

Яша. Из чего построил? Откуда ты эти пластинки взял?

Первый рабочий. Какие?

Яша. Вот эти! Эти!

Первый рабочий. Эти… (Берет луноход в руки.) А-а, это осушители.

Яша. Где взял? На заводе, я спрашиваю?

Первый рабочий. Что орешь, что орешь? Не видишь — человек спит? Голубчик, ты спишь?

Яша (поймал его за рубашку). Говори! С завода принес? Эти пластинки?

Первый рабочий. А что, нельзя?

Яша. Отвечай на вопрос! Сколько у тебя этих пластинок? Давай все сюда!

Первый рабочий. Да что ты прилип? Что я кабель унес, деталь или дефицит какой?

Яша. Знаешь, что это? Это фильтры!

Первый рабочий. Это? Это осушители.

Яша. Фильтры! Это фильтры тонкой очистки! Из-за них разорвало насос!!!

Затемнение.

* * *

Кабинет директора. Журналист порывисто встает, отодвигает стул и отмахивается от Директора и Таврова.

Журналист. Нет-нет, хватит. Так я и знал. Сейчас выяснится что-нибудь такое, этакое, по-ни-ма-ете ли, известный вздох, покачивание головой, полуулыбка со знанием дела, дескать, мол, знакомая небрежность… Я же просил!

Директор. При чем тут небрежность? Мы вам рассказываем о людях.

Тавров. Во всяком случае, интересные люди раскрываются в деле. И вообще, если человека не интересует то, чем он занимается, — жизни нет.

Директор. Ну, а у нас на работе коллизии. Ничего, мы не пугаемся.

Журналист. Ишь, как вы меня уговариваете. Думаете, моя работа без коллизий? Короче, кому выговор? Кому взыскание? Кому на вид?

Директор (посмотрел на Таврова). Не скажу больше ни слова.

Журналист (Таврову). А вы? Вскрывайте подноготную.

Тавров. Я? Я тут вообще ни при чем. Иван Михайлович, так как решим с виньеткой?

Директор. Я же сказал: сделайте как следует. Два дня срока.

Тавров. Техническая идея рождается не так, как ребенок. В смысле сроков.

Директор. Точно. Ее можно поторопить. И потом, рожать коллективно. Пусть КБ поможет.

Тавров. Можно коллективно, можно частями. Нужна только виньетка.

Директор. Излишества потом.

Тавров. Соберу совещание.

Директор. Давай. Я загляну.

Журналист. Минутку, а Гаврилыч? С ним-то как кончилось?

Тавров (директору). Может, у вас в кабинете соберемся?

Директор. Еще чего. Пусть у тебя курят.

Журналист. Если подумать, Гаврилыча, конечно, обидели. Хоть извинились?

Тавров. Ну, я пошел. (Журналисту.) До свидания. Заглядывайте к нам. Когда никаких событий не будет. Мы вам график покажем. Годовой отчет. Музей трудовой славы у нас есть. Да, вот еще что интересно: знамена на вечном хранении у нас поглядите. Бархатные.

Директор. Давайте, я вам пропуск подпишу.

Журналист. Кто вам сказал, что я уходить собираюсь?

Директор. А что сидеть зря?

Журналист. Как это — зря? Чаю хотя бы предложили.

Директор (нажал кнопку селектора). Ната, у вас есть чай?

Голос Наты. У меня?! Да что вы, Иван Михайлович. Сходить в буфет?

Директор. Сходите. И принесите сюда, товарищу журналисту. (Посмотрел искоса на журналиста.) А мы с Тавровым сию минуту спустимся в цех…

Журналист. Ошибаетесь. Со мной эти шутки не пройдут. Валяйте уж до конца. Не чужой все-таки.

Затемнение.

* * *

Комната завкома. Здесь идет заседание, присутствуют почти Все действующие лица, кроме Журналиста.

Гаврилыч. Главное доказано, что я вентиляцию выключал. В целях экономии электроэнергии. (Первому рабочему.) Говори, как с фильтрами дело было?

Первый рабочий. Я слово даю, что никак. Я думал, это осушители.

Буров. У тебя какой разряд?

Первый рабочий. Четвертый.

Буров. Сколько классов окончил?

Первый рабочий. Семь.

Буров. Грамотный еще? Или стерлось?

Голубчик. Он сочинения за сына пишет!

Буров. Это мы все пишем. Независимо от технической грамотности.

Гаврилыч. Позвольте слово. Я по-шведски тоже не люблю читать.

Буров. Но ты и домой с завода ничего носить не любишь. Налегке идешь.

Гаврилыч. Я холостой. Почти на пенсии. Материальное положение хорошее, поскольку за насос теперь с меня не вычтут, как Иван Михайлович опасался.

Директор. Обожди выступать, Гаврилыч.

Гаврилыч. Счас. Ладно.

Первый рабочий. Товарищи! Слово даю, на этих фильтрах никаких надписей не было! Мешки такие, пакеты вроде полиэтиленовые — и все. Как обычно осушители упаковывают. Стандарт такой имеется. Не первый раз.

Анюта Тимофеевна. Да зачем ты брал их? Первый рабочий. Так ведь все равно на выброс? Монтажники с упаковкой сняли, тоже решили — осушители. И выбросили. Пакеты красивые, цветные. Дай, думаю, для сынка…

Анюта Тимофеевна (Таврову). Как это получилось, Владимир Антонович?

Тавров. Насос в морской упаковке пришел. Монтажники и решили, что это новый тип осушителей. Они обычно вкладываются внутрь, чтобы оборудование в пути не ржавело. А потом выбрасываются.

Первый рабочий. Надписей не было! Если бы надписи были… ну хоть по-шведски, что ли!

Тавров. Вообще-то… коробки фильтров выглядели собранными. Завинчены, покрашены заводским способом. И в бумагах никакого упоминания, что пластинки отдельно вложены. Монтажники вполне могли в заблуждение впасть.

Гаврилыч. Все! Виновных нет! Факт, но иллюзорный!

Буров. Обожди. Есть факт другой: один глядит, ничего не видит. Приходит Гаврилыч, приходит Яша, глянули и сообразили.

Гаврилыч (поспешно). Талант. У него талант. Буров. Талант? Ну, не только. Грамотность — вот это что такое. Специалисту хоть ничего не пиши — поймет.

Первый рабочий. А там ничего и не было!

Анюта Тимофеевна. Тебе обязательно нужна надпись: «Не трогать»?

Директор. А где Ручкин? Почему его нет?

Пауза. Все оглядываются.

Тавров. Он с насосом возится. Просил освободить.

Директор. Ясно.

Буров. С насосом в тысячу раз возиться приятнее, чем с такими вот…

Гаврилыч. И еще я ему выражаю благодарность за то, что он меня реабилитировал.

Голубчик (негромко). Гаврилыч, а Гаврилыч… А как же я? Ну сглупил, признаю. Ну сглупил я…

Гаврилыч (негромко). Отойди от меня!

Звонок телефона.

Буров (берет трубку). Завком… Кто-кто?.. Да, здесь. (Директору.) Иван Михайлович, вас Ручкина спрашивает… Подойдете?

Директор. Конечно. (В трубку.) Слушаю. (Пауза.) Что?.. Как, кто разбудил?.. Да разве он… вторую смену?.. Я проверю… Минуточку-минуточку, волноваться-то зачем?.. Очень громко, трубка фонит… Кого к ответственности? Слов не разбираю… Не выспался?.. Еще после ночной?.. Хорошо… Хорошо… Хорошо… Немедленно… Немедленно… Немедленно спущусь в цех. (Кладет трубку. Обводит всех глазами.)

Гаврилыч. Прорвалась.

Анюта Тимофеевна посмотрела на Бурова.

Директор (снова схватил трубку, набрал номер). Ната? Это ты меня соединила?.. Только что?.. Ну так вот: объявляю тебе… замечание! (Бросил трубку.)

Анюта Тимофеевна. Остальным тоже, я думаю, достанется?

Директор. Не знаю, как решит завком, а о моих решениях узнаете завтра из приказа! Все ясно?

Тавров. Предельно.

Гаврилыч. Иван Михайлович, позвольте вопрос.

Директор. Ну?

Гаврилыч. Мне одно не ясно.

Директор. Что?

Гаврилыч. Как теперь будет с экономией электроэнергии? Вентиляцию на перерыв выключать?

Занавес

Автор и его герои

Настоящий сборник включает в себя семь одноактных пьес. Они принадлежат перу Елены Каплинской, чьи произведения ставятся на сценах театров, демонстрируются по телевидению и всегда привлекают внимание народных театров и самодеятельных коллективов.

В популярности пьес нет ничего удивительного. Театры и зрители с интересом встречают произведения, живо рассказывающие о нашей действительности. Е. Каплинская создает именно такие пьесы — большие, многоактные, как «Инженер», «И проснулся знаменитым», и другие, короткие, всего в один акт.

В самом деле: разве может не задеть душевные струны читателей и зрителей история Марии из пьесы «Пирс для влюбленных», молодой женщины с неустроенной личной судьбой, сохранившей внутреннее достоинство, нашедшей свое место в жизни и призвание в труде? Разве оставит их безразличными другой образ той же пьесы — удачливый молодой человек Валентин, маленький начальник с замашками большого бюрократа, черство-эгоистичный и самодовольный? Есть острота в столкновении мелочного, обывательского критиканства с поэтическим взглядом на жизнь в пьесе «Троллейбус». Есть стремление раскрыть сердечное благородство человека, показав, как герой «Глухомани», немногословный путевой обходчик Васята, в трудную минуту приходит на помощь тому, кто в ней действительно нуждается, приходит, не дожидаясь просьб, не спрашивая ни фамилии, ни адреса.

Автор чувствует себя свободно в сфере изображения обычных отношений людей, вглядывается в житейские перипетии, выпавшие на долю его героев, но волнуют его определенные мысли. Что такое верный путь в жизни? Что такое щедрое отношение к людям? Что такое подлинная доброта? Обо всем этом вместе со своими героями размышляет Е. Каплинская. И не только в тех произведениях, что впрямую привлекают внимание читателя к этической проблематике.

Пьесы «Он рядом» и «Иллюзорный факт» как будто относятся к числу так называемых «производственных»: их герои — рабочие, инженеры. Но при выяснении подробностей жизни рабочего Александра Потапова, в годы войны выполнявшего ответственные задания для фронта, при расследовании, по чьей вине случилась авария на заводе, автору важно не само расследование. Он отдает свое внимание раскрытию неписаных законов рабочей чести, утверждает высокую ценность трудовой самоотверженности рабочего человека. Таким образом определяется тематическое единство пьес, включенных в сборник. Они сведены под обложкой одной книжки не случайно, они дополняют друг друга, продолжают одна другую, воспринимаются как этапы разговора о жизни, о том, каким должен быть советский человек.

Это ощущение особенно укрепляют пьесы, где автор рассказывает о суровой военной поре. И это тоже не случайно. Патриотический порыв, в котором ненависть к врагу сливается с готовностью до конца отдать себя защите Родины, освещает образы матери, отца, Аксюши («Ты самая любимая»), весельчака-шофера, девушки-переводчицы («Трое из миллионов»). Автор укрупняет эти образы, делает героев носителями духовных качеств, присущих советскому человеку и в мирной жизни, но с особой полнотой раскрывшихся именно в испытаниях Великой Отечественной войны.

Впрочем, герои Е. Каплинской не забывают о войне и в мирные дни. О ней вспоминают в сторожке путевого обходчика сибиряки Васята и Софрон («Глухомань») и с азартом играющие в домино во дворе ничем неприметного блочного пятиэтажного дома персонажи пьесы «Он рядом». И воспоминания эти, как будто беглые, прочно связывают мирные будни с героическим прошлым. Эта связь, это свободное обращение со временем составляют отличительную черту мышления драматурга. В пьесе «Трое из миллионов» основное действие посвящено воинским подвигам, но начало и конец пьесы отражают современность. В пьесе «Он рядом» действие происходит в наши дни, но ее герои вспоминают прошлое, по крупицам собирают сведения о труде рабочего, в дни войны принимавшего участие в выпуске боевого оружия.

Связь прошлого и настоящего раскрывает преемственность поколений, заботу старших о молодежи.

О будущем думают герои пьесы «Ты самая любимая» и «Трое из миллионов» — о победе над фашизмом, в которой они ни минуты не сомневаются. Тетя Люба, вспоминая о своей молодости, о восемнадцатом годе, думает при этом о будущем своей племянницы Аксюши, добровольно идущей сражаться с врагом. Вероятно, не случайно почти во всех пьесах Е. Каплинской пожилые люди приходят на помощь молодежи или, если надо, сурово осуждают ее. Рядом с Марией и Валентином живет старик — паромщик Парфен Парфенович («Пирс для влюбленных»), рядом с Лелькой — Васята («Глухомань»), рядом с Димой и Аллой — человек с газетой, женщина («Троллейбус»). И хоть есть неожиданность в том, что простоватый и смешливый, услужливый старик Гаврилыч — «мотор», как его насмешливо называют, — оказывается учителем мастера «золотые руки» Яши Ручкина («Он рядом»), это закономерно. Автор любит в неприметном открывать важное, в каждом человеке ищет и старается найти хорошее.

Паромщик в «Пирсе для влюбленных» вначале аттестуется Марией как «отвратительный, упрямый старикашка», а к финалу оказывается сердечнейшим человеком, сразу принявшим сторону Марии в ее конфликте с Валентином. Смешная тетя Люба с ее раздражительным брюзжанием («Ты самая любимая»), о которой Аксюша говорит: «Неужели я тоже когда-нибудь сделаюсь старой и желчной», — на самом деле, как выясняется, прекрасный человек и ухаживает за ранеными в госпитале. Такие же черты обнаруживаются в нетерпимой, колючей Марте («Трое из миллионов») и на первый взгляд прижимистом Васяте («Глухомань»).

Характеры, которые разрабатывает драматург, весьма разнообразны и в социальном, и в возрастном, и в психологическом отношении. Но стоит отметить желание автора максимально выявить в образе несколько подчас контрастирующих черт. Это в первую очередь связано со стремлением сделать характеры персонажей более человечными. Она усложняет поведение героев, обусловливая его внутренними мотивировками, удачно пользуясь подтекстом. На нем, скажем, построено поведение Аксюши, которая готовится сообщить родителям неожиданную весть: девушка уходит на фронт («Ты самая любимая»). Так раскрываются взаимоотношения Лельки и Васяты («Глухомань»): Васята сопровождает сбивчивый рассказ Лельки нейтральными, как будто ничего не значащими словами: «Та-ак», «Та-ак», — но не упускает ни единой подробности.

Пьесы Е. Каплинской насыщены житейскими деталями и характерными мелочами. Последите за поведением героев пьесы «Он рядом», вслушайтесь в речь персонажей «Троллейбуса». Вглядитесь в портрет тети Любы («Ты самая любимая»): на голове — полумужская шляпа, на плечах — серый пуховый платок, на ногах — высокие фетровые боты, в руках — потертый саквояж. Вчитайтесь в описание квартиры, где происходит действие этой пьесы: «Комната, которая еще недавно была уютной. Теперь обеденный стол отодвинут в сторону и почетное место занимает железная печка-времянка, ее голенастая труба выведена в окно, и на нем, по морозным узорам и накрест приклеенным бумажным полоскам, растекаются черные струйки… Есть еще шкаф и письменный дамский столик, но все это отодвинуто в охваченную сумерками глубину». Все эти детали и мелочи поведения, разговора обстановки дают точное ощущение времени, среды, знания людей.

Стоит вспомнить беглый обмен репликами, происходящий между бывшими фронтовиками в самом начале пьесы «Трое из миллионов»:

«Лейтенант. Не шуми. Вон паренек как посмотрел… Не удивляй паренька.

Шофер. Ну чепуха, станет на нас паренек оглядываться! Тут кругом… есть на что поглядеть».

Е. Каплинская не согласна с шофером: вглядеться в прошлое, задуматься над происходящим на сцене — вот к чему призывает драматург. И пусть театр не пойдет вслед за автором в решении внешнего облика тети Любы, не будет стараться пунктуально выполнить ремарки, но зритель и исполнители обязательно поймут авторскую мысль.

Все, что автор хочет сообщить о своих героях, на что он намерен обратить внимание зрителей, прочитывается без труда. Звякнули бокалы в руке тети Любы при известии о том, что утром отец отправляется на фронт («Ты самая любимая») — это выдает волнение героини! Мать в той же пьесе дарит Аксюше в день ее восемнадцатилетия колечко — это память о недавнем мирном прошлом. В пьесе «Троллейбус» Дима с гордостью говорит о том, что ему в детстве не рассказывали сказок: он черств и душевно сух. В пьесе «Пирс для влюбленных» Валентин просит своего будущего подчиненного, паренька Петю, донести его туго набитый портфель до дому. Он желает, чтобы старик паромщик величал его Валентином Ивановичем, а на дверях конторы, где начальствует этот набирающий силу бюрократический сухарь, висит табличка: «Начальник принимает по понедельникам и пятницам». Мария, размышляя о жизненном пути этого человека, будет разглядывать пятнышко смолы на его плаще и скажет: «Золотистое… Только потом, если налипнет пыль, будет черное пятно»…

Таким образом, авторское отношение к героям и тема пьесы становятся предельно ясными. Можно сказать, что пьесы Е. Каплинской — это пьесы без загадок даже тогда, когда автор, как это происходит в «Иллюзорном факте» и «Он рядом», разрабатывает сюжет почти детективный и ставит перед собой да и перед зрителями довольно сложные задачи. В самом деле, в пьесе «Он рядом» автор стремится выяснить судьбу рабочего Потапова по свидетельствам знавших его людей. По воспоминаниям их мы узнаем не только героя, но и каждого из «свидетелей», особенно Гаврилыча. Однако все это как будто сложное композиционное построение «работает» на тему, каждый поворот сюжета без труда приводит к выявлению важных для драматурга мыслей. По внутреннему содержанию самая сложная из одноактных пьес Е. Каплинской все же проста и доходчива.

Все пьесы в той или иной мере строятся на сопоставлении или противопоставлении героев, потому что в их основе лежит спор, всегда обращенный к зрителю. Так, в пьесе «Троллейбус» мы встречаем мелочного, бездушного Диму, поэтически настроенную Аллу и влюбленного в жизнь, одержимого стремлением служить людям Игоря. И хотя Дима не встречается с Игорем (первый — пассажир троллейбуса, второй — его водитель), основной конфликт произведения завязывается именно между этими героями и представляет собой прямо-таки сшибку мировоззрений. А разве не противопоставлены друг другу Софрон и суровый, но добрый и отзывчивый Васята («Глухомань»)? В такой же примерно позиции находятся герои «Пирса для влюбленных»: Валентин, который «на должность в конторе вышел», и Мария, которая вышла на дорогу настоящей большой жизни. Не случайно, вероятно, у Ручкиной из пьесы «Он рядом» два сына: один — известный спортсмен, а другой, по всей видимости, особенно дорогой автору — рабочий. Но автор не ограничивается этими достаточно резкими противопоставлениями, часто прибегает к приемам, всячески усиливающим контрасты.

Так, судьба Марии, специалиста по почвам вечной мерзлоты, дополняется образом женщины-профессора, под руководством которой героине предстоит работать. Профессор Макарчик почти всегда живет в разлуке с мужем: она, мерзлотовед, — все время на севере, он, ботаник, — на юге… В той же пьесе «Пирс для влюбленных» рядом с Валентином и Марией, расставшимися главным образом из-за душевной черствости героя, разлученными силой житейских обстоятельств, Е. Каплинская выводит еще одну пару, которая оттеняет мысль произведения. Таня и Петя находят в себе силы преодолеть преграды, препятствующие их счастью, они хотят строить свою жизнь на доверии и взаимной дружеской поддержке.

Автор нередко прибегает к повторам. Лейтмотивом пьесы «Ты самая любимая» служит песенная строчка, определившая название произведения. Е. Каплинская четырехкратно повторяет один и тот же сюжетный ход, выражающий патриотическую идею пьесы. Отец, имеющий «бронь», неожиданно сообщает, что он вступил в ополчение и отправляется на фронт; слабая здоровьем мать становится донором, отдающим свою кровь раненым бойцам; поначалу малосимпатичная «паникерша» тетя Люба, как выясняется, самоотверженно работает в госпитале; наконец, Аксюша, которой сегодня исполняется всего восемнадцать, уходит воевать добровольцем… Таким образом каждый персонаж ясно включается в раскрытие единой темы.

Идейная и тематическая задача автора может быть и скрытой, как в «Глухомани», и явной, как в пьесах «Ты самая любимая», «Трое из миллионов», «Троллейбус». Автор ведет диспут с героями, со зрителями на важные и современные темы. Вряд ли мы ошибемся, сказав, что воспитательные цели пьес Е. Каплинской очевидны, что многие одноактные пьесы драматурга воспринимаются как облеченные в драматическую форму поучительные примеры. В какой-то мере Е. Каплинскую-драматурга можно сравнить с обаятельным героем ее пьесы «Троллейбус» — водителем Игорем, предупреждающим пассажиров (или зрителей?) о хорошем и плохом: о том, где «находится комбинат бытового обслуживания, лучший в районе», и о том, что за «домишками с показной роскошью фасадов и пудовыми воротами» когда-то «гнездилось стяжательство, мещанское презрение к достоинству человека и господствовал единственный кумир — деньги». Само собой разумеется, что драматург солидарен со своим героем: в своих пьесах он приветствует высокие принципы жизни и обличает то, что плохо и неизбежно уйдет в прошлое.

Особо следует отметить, что Е. Каплинская хорошо знает особенности зрительского восприятия: пьесы обладают напряженным сюжетом, изобилующим драматическими ситуациями, неожиданными поворотами. То же можно сказать и о способах, которыми автор раскрывает характеры героев. Ей равно удаются и патетические сцены и юмористические эпизоды. Последние встречаются почти во всех пьесах.

Ничего, что не исполнились надежды героини «Пирса для влюбленных»: Мария выбрала верный путь в жизни, не поступилась призванием, что дороже узко понимаемого личного счастья. Таня и Петр именно благодаря Марии сумели широко взглянуть на жизнь и свое место в ней. И даже в паромщике, этом «отвратительном, упрямом старикашке», под влиянием Марии просыпается чувство собственного достоинства: в финале он требует от Валентина, чтоб тот звал его не дедом, а как следует — Парфеном Парфенычем…

Это победа Марии. И вместе с тем автора.

А. Якубовский

Content

Пирс для влюбленных

Ты самая любимая

Трое из миллионов

Глухомань

Пирс для влюбленных

Троллейбус

Он рядом

Иллюзорный факт

Автор и его герои