Томас Майн Рид

Гаспар-гаучо. Затерявшаяся гора

Знак информационной продукции 12+

© ООО «Издательство «Вече», 2016

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2017

Сайт издательства www.veche.ru

Томас Майн Рид

Библиография Томаса Майн Рида

Книжные публикации

«Военная жизнь» (War Life, 1849)

«Вольные стрелки» (The Rifle Rangers, 1850)

«Охотники за скальпами» (The Scalp Hunters, 1851)

«Жилище в пустыне» (The Desert Home, 1852)

«В поисках белого бизона» (The Boy Hunters, 1853)

«Гудзонов залив» (The Young Voyageurs, 1854)

«Изгнанники в лесу» (The Forest Exiles, 1854)

«У охотничьего костра» (The Hunter’s Feast, 1855)

«Белый вождь» (The White Chief, 1855)

«В дебрях Южной Африки» (The Bush Boys, 1855)

«Юные охотники» (The Young Yagers, 1856)

«Квартеронка» (The Quadroon, 1856)

«Тропа войны» (The War Trail, 1857)

«Охотники за растениями» (The Plant Hunters, 1857)

«На невольничьем судне» (Ran Away to Sea, 1858)

«Оцеола, вождь семинолов» (Oceola, 1859)

«Морской волчонок» (The Boy Tar, 1859)

«Лесные бродяги» (The Wood Rangers, 1860) – переработка романа Г. Ферри

«Охотник на тигров» (A Hero in Spite of Himself, 1861) – переработка романа Г. Ферри

«Отважная охотница» (The Wild Huntress, 1861)

«Охотники на медведей» (Bruin, 1861)

«Мароны» (The Maroon, 1862)

«Дары океана» (The Ocean Waifs, 1863)

«Эндрю Деверел» (Andrew Deverel, 1863) – автор Ч. Бич, под ред. Т. Майн Рида

«Ползуны по скалам» (The Cliff Climbers, 1864)

«Белая перчатка» (The White Gauntlet, 1864)

«Пропавшая сестра» (Lost Lenore, 1864) – автор Ч. Бич, под ред. Т. Майн Рида

«Возвращение к цивилизации» (Left to the World, 1865) – автор Ч. Бич, под ред. Т. Майн Рида

«Молодые невольники» (The Boy Slaves, 1865)

«Всадник без головы» (The Headless Horseman, 1865)

«Бандолеро» (The Bandolero, 1866)

«Водой по лесу» (Afloat in the Forest, 1867)

«Охотники за жирафами» (The Giraffe Hunters, 1867)

«Вождь гверильясов и другие истории» (The Guerilla Chief and Other Tales, 1867)

«Жена-дитя» (The Child Wife, 1868)

«Беспомощная рука» (The Helpless Hand, 1868)

«Остров дьявола» (The Planter Pirate, 1868)

«Белая скво» (The White Squaw, 1868)

«Желтый вождь» (The Yellow Chief, 1869)

«В дебрях Борнео» (The Castaways, 1870)

«Одинокое ранчо» (The Lone Ranche, 1871)

«Перст судьбы» (The Finger of Fate, 1872)

«Смертельный выстрел» (The Death Shot, 1873)

«Кубинский патриот» (The Cuban Patriot, 1873)

«Сигнал бедствия» (The Flag of Distress, 1876)

«Гвен Уинн» (Gwen Wynn, 1877)

«Черный мустангер» (The Wild-Horse Hunters, 1877) – автор Ф. Уиттекер, под ред. Т. Майн Рида

«Золотой браслет» (The Cadet Button, 1878) – автор Ф. Уиттекер, под ред. Т. Майн Рида

«Гаспар-гаучо» (Gaspar the Gaucho, 1879)

«Королева озер» (The Captain of the Rifles, 1879)

«Американские партизаны» (The Free Lances, 1881)

«Охота на левиафана» (The Chase of Leviathan, 1881)

«Огненная земля» (The Land of Fire, 1884)

«Затерявшаяся гора» (The Lost Mountain, 1885)

«Переселенцы Трансвааля» (The Vee-Boers, 1885)

«Пронзенное сердце и др. истории» (The Pierced Heart and Other Stories, 1885)

«Без пощады!» (No Quarter! 1888)

Гаспар-гаучо

Глава I

Гран-Чако

Развернем карту Южной Америки.

Обратите внимание на слияние больших рек Саладо и Параны; Саладо берет начало в Андах и течет на юго-запад; а Парана устремляет свои воды с северо-запада на юго-восток.

Поднимемся по Саладо до города Сальты в древней провинции Тукуман. Перейдем на Парану и по ее притоку Парагваю доплывем до бразильского пограничного форта Коимбры. Соединим оба города кривой, обращенной выпуклостью к Андам, – и получится граница самой интересной и наименее исследованной страны не только американского материка, но и всего мира.

Область эта полна романтики в прошлом и таинственности в настоящем. Она и в XIX веке оставалась такой же терра инкогнита[1], как в те времена, когда десант с кораблей Мендозы[2], высадившийся на берегах Атлантического океана, и золотоискатели Пизарро – на берегах Тихого, тщетно пытались проникнуть в сердце материка.

Как же называется эта загадочная страна?

Гран-Чако[3].

Читателю, вероятно, знакомо это название, но знает он о Гран-Чако немного. Многого о нем не могли сказать даже пограничные жители. Соседство Гран-Чако приносило им одни лишь неприятности.

Принято думать, что испанцы во времена Колумба захватили всю территорию Америки и поработили краснокожих туземцев. На самом деле это ошибка историков.

Конквистадоры[4], ослепленные золотом и религиозным фанатизмом, действительно прошли с огнем и мечом большую часть Северной и Южной Америки. Но громадные области оказались совершенно недоступными. Сюда относятся: Навахоа[5], страна гуайкуру[6] в центре, Патагония[7] и Араукания на юге и обширные земли между Андами и реками Параной и Парагваем, называемые «Гран-Чако». Вся эта территория вплоть до нашего времени не только не колонизована, но даже не исследована. Десяток экспедиций, пытавшихся проникнуть в таинственную область, быстро свертывались и возвращались, опасаясь углубиться в Чако[8].

Также неудачны были попытки иезуитов[9] и францисканцев. Население Гран-Чако одинаково упорно сопротивлялось мечу и кресту.

Гран-Чако орошается тремя большими реками: Саладо, Вермейо и Пилькомайо; первые две – пограничные реки, а Пилькомайо пересекает Гран-Чако. Все эти реки берут начало в Андах, текут свыше тысячи миль параллельно друг другу на юго-запад и впадают в Парану и Парагвай.

Верхоние Саладо с городами Сант-Яго и Тукуман сравнительно рано изучено, но и оно было долго не безопасно для путешественников. К устью ее спускались лишь сильные военные экспедиции.

Верхние течения Вермейо и Пилькомайо мало любопытны. Это давно заселенные и колонизованные области Аргентины и Боливии[10]. Но в части своей, протекающей по Чако, они, подобно Саладо, являются загадкой для географов.

Также не исследован Пилькомайо, хотя он впадает в реку Парагвай против города Асунсиона – столицы республики Парагвай. Устье Пилькомайо образует обширную дельту; берега многочисленных рукавов болотисты и покрыты пышной растительностью.

Пилькомайо, по рассказам индейцев, течет по густотравной саванне, оживленной рощами пальм и группами других тропических деревьев. Одинокие горные пики, подобно готическим башням, маячат на горизонте. Река, сжатая высокими берегами, то несется стремглав, то разливается в болота с солоноватой водой.

Устье Пилькомайо находится на расстоянии ружейного выстрела от Асунсиона, первого города, основанного старыми испанскими поселенцами в Южной Америке. Но ни один парагваец не осмеливался побродить в его окрестностях. Население города знает о Чако не больше, чем в те дни, когда старый естествоиспытатель Азара[11] протащил свою «пирогу» на целых сорок миль вверх по бурному течению Пилькомайо и вернулся ни с чем.

Поселения существуют только у верховьев. В Чако нет ни одного города, основанного белыми.

Ни одному миссионеру не удалось построить там церковь.

Чем же объяснить такое предубеждение против этой местности? Ведь Гран-Чако – не бесплодная пустыня, подобно большей части страны Навахоа, равнинам Патагонии или скалам Араукании. Она не похожа на болотистые, непроходимые леса долины Амазонки и дельты Ориноко, периодически заливаемые водой.

Гран-Чако как бы создан для колонистов: обширные саванны с роскошной травой, тропические, преимущественно пальмовые, леса, прекрасный климат, плодородная, тучная почва. Чако походит на огромный пустынный парк…

Почему же земледельцы не заселили страну?

Ответ простой: она принадлежит охотникам.

Краснокожие, коренные властители этой области, сторожат подступы к ней. Воинственная индейская раса сохранила свою свободу и отразила все попытки поработителей.

По равнинам Чако с быстротой птицы носятся на горячих конях свободные туземцы. Подобно кентаврам[12], они ненавидят оседлую жизнь, кочуют по зеленым степям и благоухающим лесам, разбивая свои тольдо[13] там, где понравится. Кто им не позавидует?

Приобщимся к их жизни: заглянем в Гран-Чако…

Глава II

Парагвайский деспот

Итак, Чако остается неколонизованным и неисследованным. Но все же можно найти исключение. Если бы путешественник в 1836 году поднялся вверх по реке Пилькомайо, то, проплыв около тысячи миль от ее устья, он увидел бы невдалеке от берега дом, который мог быть построен только белым или, во всяком случае, цивилизованным человеком. Нельзя сказать, чтобы в архитектуре этого дома было что-нибудь особо внушительное или величественное: то было простое деревянное строение с бамбуковыми стенами и крышей из прутьев особой разновидности пальм, которую в тех местах называют «Шуберта», так как ее порослями постоянно кроются дома и шалаши. Но при всей своей простоте здание это было все же гораздо крупнее простых тольдо индейских обитателей Чако; кроме того, к нему примыкала большая веранда с колоннами, покрытая побегами и листьями той же пальмы; упомянем еще крепкие загородки для домашнего скота и обнесенные изгородями поля маиса, маниоки и других тропических растений. Все это свидетельствовало о терпении и культуре, на какие вряд ли пока способны туземцы.

В самом доме мы бы сразу наткнулись на новые доказательства присутствия белого человека. Мебель здесь была самодельная, но прочная, изящная и удобная: стулья и кресла из южноамериканского бамбука, называемого «сака» (canabrava); кровати из того же дерева с матрацами из мягкого испанского мха, покрытыми пончо[14]; циновки из волокон другого вида пальмы. Там и сям гамаки. Много книг, картины, писанные с натуры, нотные тетради, скрипка и гитара – все это говорило о домашнем быте, какого не знают американские индейцы.

В некоторых комнатах, а также на веранде посетитель мог бы заметить другие предметы, не слыханные у туземцев: здесь были чучела диких зверей и пресмыкающихся, птиц, препарированные бабочки и блестящие жуки, наклеенные на полоски пальмовой коры, образцы растений и минералов, оригинальные женские наряды местного производства. Такая коллекция могла принадлежать только натуралисту и этнографу. Хозяина звали Людвигом Гальбергером.

По имени видно, что он был немец. И в самом деле, Гальбергер родился в Пруссии, неподалеку от Берлина.

В том, что пруссак был натуралистом, ничего удивительного, конечно, нет; гораздо страннее то, что он поселился в таких отдаленных местах. Вокруг его дома не было ни одного цивилизованного поселения. Вплоть до самого города Асунсиона, то есть примерно на целых сто миль к востоку, здесь не жило ни одного белого. А на север, на юг и на запад до цивилизованных селений было впятеро дальше. Со всех сторон усадьбу окружала неисследованная пустыня, по которой странствовали только исконные ее хозяева – индейцы.

Чтобы объяснить, каким образом Людвиг Гальбергер поселился в такой глуши, необходимо рассказать кое-что о прежней его жизни, о том, что с ним случилось до того, как юн выстроил себе эту одинокую эстансию[15]. Тут придется вспомнить мрачного парагвайского диктатора – Франсиа[16], который четверть века с лишком держал свою прекрасную родину поистине в железной узде. С именем этого злобного тирана связано другое имя, пользующееся совсем иной репутацией. Я говорю об Амадее, или Эме Бонплане[17], известном всему миру друге знаменитого Гумбольдта, его товарище по странствованиям, помощнике и сотруднике в научных изысканиях, еще и поныне не превзойденных по размаху и глубине. Эме Бонплану принадлежит немало открытий, связанных с именем его великого друга, но по своей беспримерной скромности он всегда оставался в тени, доставляя всю славу энергичному и честолюбивому Гумбольдту.

Как ни уважаю я Эме Бонплана, но не могу здесь привести его полной биографии. Ограничусь тем, что напомню некоторые обстоятельства его жизни – обстоятельства, имеющие прямое отношение к герою нашей повести. Ведь не будь Эме Бонплана, Людвиг Гальбергер никогда не поселился бы в Южной Америке. Если прусский натуралист отправился по Ла-Плате и Парагваю, то сделал это, лишь следуя примеру французского ученого.

Расскажем же о приключениях Бонплана в этих прекрасных местах, а затем перейдем к событиям нашей повести.

Развязавшись со своими коммерческими делами, – они, видимо, достаточно тяготили его, – Бонплан поселился на берегу Рио-Параны, но не на парагвайской территории, а на противоположном берегу реки, в Аргентине. Устроившись здесь, он повел далеко не праздную жизнь, но временно забросил свое любимое занятие, увлекательное, но не слишком доходное, – изучение природы. Вместо него он отдался земледелию. Выращивал он, главным образом, «парагвайскую траву», «yerba de Paraguay»[18], из которой приготовляется «матэ», или парагвайский чай. Дело пошло отлично. По соседству жило мирное индийское племя гуарани. Бонплан ладил с соседями, применяя их труд на своих плантациях.

Бонплан быстро преуспел, но на его горизонте неожиданно показалась грозовая туча. Молва о хозяйственных опытах Бонплана дошла до парагвайского диктатора Хозе Франсиа, утверждавшего, что право выращивать «хербу» составляет монополию Парагвайской республики, вернее – его личную. Правда, дерзкий конкурент работал вне пределов Парагвая: плантация Бонплана лежала на территории Корриентеса, входившего в Аргентинскую конфедерацию. Но Хозе Франсиа считался с международным правом только тогда, когда оно опиралось на штыки; Аргентина же в то время не могла ему сопротивляться. И вот однажды в глухую ночь его личная гвардия, отряд знаменитых квартелеро, переправился через Парану, напал на чайную плантацию Бонплана и, перебив с полдюжины пеонов, захватил в плен самого хозяина и доставил в столицу Парагвая.

Правительство Аргентины, поглощенное внутренними распрями, не протестовало против такого разбоя: ведь Бонплан был француз, иностранец. Девять долгих лет томился он в парагвайском плену. Освободить его не удалось ни английскому представителю, ни специальной комиссии, посланной в Парагвай Французской академией. Конечно, будь пленник сыном какого-нибудь лорда или виконта, его вынужденное пребывание в Парагвае было бы очень кратким. На выручку ему послали бы целый корпус. Но Эме Бонплан был только скромным натуралистом, одним из тех незаметных и непритязательных людей, которые создают и накопляют для человечества драгоценнейшие знания, – и никто не избавил его от плена. Плен этот был не слишком суров: никто не стеснял Бонплана, так как диктатор верил его честному слову и, ценя выдающуюся ученость своего пленника, охотно пользовался его знаниями[19]. Но в конце концов ученого постигло новое несчастье, и этим несчастьем он был всецело обязан своему личному обаянию. Завоевав сочувствие и уважение парагвайцев, он возбудил в диктаторе зависть. И вот, как прежде, ночью его снова схватили, опять переправили через реку и высадили на аргентинской территории. Диктатор не оставил ему ничего, кроме носильного платья.

Бонплан поселился неподалеку от аргентинского города Корриентес, где вновь занялся земледелием. Там он жил со своей женой, уроженкой Южной Америки, и детьми, там и умер в глубокой старости.

Глава III

Охотник-натуралист

С жизнью Эме Бонплана имела много общего и судьба Людвига Гальбергера. Подобно Бонплану, он страстно любил природу и был прекрасным натуралистом; подобно ему избрал полем своих исследований Южную Америку. На берегах многоводной Параны, больше известной европейцам под неправильным названием Лаплаты, он нашел обширную область, совершенно не затронутую естествоиспытателями. До него здесь работал только испанский натуралист Азара, но это было в те годы, когда ни ботаника, ни зоология еще не стояли на научной высоте, – и труды Азары уже успели устареть.

Гальбергер, кроме того, был страстным охотником, и необъятные пампасы со своими пумами, ягуарами, страусами, мустангами и крупными оленями – «квазуты» – манили его и в этом смысле.

Подобно Бонплану, Гальбергер прожил в Парагвае девять долгих лет, но обосновался здесь добровольно и не в одиночестве. Как ни любил он природу и охоту, но сердце его не устояло перед иной любовью. Его пленили черные глаза парагвайской девушки, – глаза, казавшиеся ему ярче оперения самых нарядных птиц, прекраснее крылышек самых цветистых бабочек.

«El Guero» – белокурый, как называли Гальбергера смуглые туземцы, добился взаимности юной парагвайки и женился на ней. В то время ему было двадцать лет с небольшим, а ей всего четырнадцать.

«Какая молодая жена!» – воскликнет читатель. Но возраст в браке – дело расы и климата. В испанской Америке девушки созревают очень рано и нередко становятся женами и матерями до двадцати лет.

Больше десяти лет Гальбергер прожил в мире и ладу со своей молодой подругой. Дом его огласился детским лепетом; сначала родился сын, потом дочь. Мальчик был весь в отца, а девочка походила на мать. Позже в семье появился третий ребенок – племянник жены Гальбергера, сын умершей сестры сеньоры. Звали мальчика Чиприано.

Дом охотника-натуралиста стоял не в самом Асунсионе, а милях в двадцати от него, в кампо[20]. В город Гальбергер наезжал редко и только по делам. Дела эти были не совсем обычного характера. Немало птиц и зверей, бабочек и жуков, убитых и тщательно препарированных Людвигом Гальбергером, украшают теперь публичные музеи Пруссии и других европейских стран. Если бы не хлопоты по отправке экспонатов в Европу, наш охотник никогда б не появлялся на улицах Асунсиона.

Приехав в Южную Америку с очень скромными средствами, немецкий натуралист вскоре разбогател: приобрел большой участок земли, отстроился, нанял работников; все работники были из мирного, давно покоренного индейского племени гуано. Гальбергеру посчастливилось нанять и одного гаучо[21], по имени Гаспар. То был человек испытанной честности и мастер на все руки. У Гальбергера он жил на положении управляющего и доверенного.

Итак, Людвиг Гальбергер преуспевал, подобно Эме Бонплану; но и над ним спустилась грозовая туча, и притом надвинулась она с той же стороны.

Жена Людвига, очаровательная в четырнадцать лет, и в двадцать семь была достаточно красива, чтобы привлечь к себе внимание парагвайского диктатора. Для Хозе Франсиа «пожелать» всегда означало «получить», особенно, если предмет его вожделений находился в подвластной ему стране. Гальбергер это знал. Он заметил, что диктатор посещает его дом подозрительно часто. Диктатор воспылал нешуточной страстью. Спасти семью от развала можно было только немедленным бегством. B верности жены Гальбергер не сомневался. Да мог ли он усомниться в жене, когда она сама открыла ему глаза на надвигающуюся опасность?

Прочь из Парагвая! Куда угодно, – только отсюда! Таково было решение натуралиста, поддержанное и подругой его. Но принять это решение было легче, чем выполнить. Отъезд из Парагвая оказался делом не только трудным, но почти совершенно невозможным. Один из законов этой удивительной страны, – закон, изданный самим диктатором, – воспрещал всякому иностранцу, женатому на уроженке Парагвая, увозить ее за границу без разрешения главы исполнительной власти. Людвиг Гальбергер был иностранцем, жена его – уроженкой Парагвая, а главой исполнительной, как, впрочем, и всякой другой власти, был Хозе-Гаспар Франсиа.

Этот закон в корне менял и ухудшал положение. Добиваться разрешения на выезд с женой было не только безнадежно, но и безумно: это лишь ускорило бы катастрофу.

Итак, бежать… Но куда, в каком направлении? Бегство в парагвайские леса не спасет семью, а если и спасет, то ненадолго. В лесах этих всегда бродили парагвайцы, собиравшие хербу; все эти люди состояли у диктатора на жалованье, так что Гальбергер с женой оказался бы в лесу в таком же опасном положении, как и на улицах Асунсиона. Такая большая группа беглецов, как натуралист с женой, детьми и домочадцами, не могла остаться незамеченной; всех их, разумеется, переловили бы и выдали диктатору – и это тем вернее, что в основе всей внутренней политики Хозе Франсиа лежала искусная слежка и шпионаж. Жители то и дело доносили друг на друга всемогущему Эль-Супремо, как называли деспотического правителя.

Можно уплыть по реке, но этот способ бегства не легче, а, пожалуй, труднее первого. По всему течению, вплоть до аргентинской границы, Франсиа построил форты, так называемые «гвардиа», днем и ночью зорко охранявшие реку[22]. Ни одно судно, ни один утлый челнок не мог проскользнуть мимо них незамеченным. Подозрительных путешественников сейчас же схватывали и доставляли в Асунсион.

Припомнив все эти трудности, Людвиг Гальбергер сильно смутился. Он совсем было растерялся, как вдруг ему пришла в голову новая мысль, новый план спасения. Этот план не мог как будто не увенчаться успехом: Гальбергер решил бежать в Чако!

Всякому парагвайцу эта мысль показалась бы дикой. Бежать в Чако, спасаясь от Франсиа, – то же, что нырять в реку, укрываясь от дождя. Никто из граждан Асунсиона не мог переправиться через реку, омывавшую стены этого города. Всякий белый, пойманный индейцами на территории Чако, считался погибшим. Его ожидало либо копье индейца из племени тоба или гуайкуру[23], либо плен, который подчас хуже смерти.

Но Гальбергер и раньше безбоязненно переправлялся на другой берег реки, углубляясь далеко в Чако. Нередко он там охотился или ботанизировал. Его бесстрашие имело свои причины, о них нам придется рассказать.

Индейцы Чако иногда заключали с парагвайцами перемирия, во время которых индейцы переплывали реку и появлялись в городе, продавая меха, страусовые перья и другие свои товары. В одну из таких торговых экспедиций вождь племени тоба по имени Нарагвана, хлебнув, очевидно, лишний стакан рома, каким-то образом отбился от своей свиты и попался на зубок парагвайским мальчишкам, которые издеваются над пьяными не хуже парижских гаменов. По улице случайно проходил наш натуралист. Видя почтенного индейца, преследуемого мальчишками, он сжалился над несчастной жертвой и освободил ее от мучителей.

Протрезвившись и вспомнив об услуге, оказанной ему иностранцем, вождь тобасов поклялся в вечной дружбе своему великодушному защитнику, – и с тех пор Гальбергер мог свободно путешествовать по Чако.

Между тем оскорбленные тобасы прекратили всякие сношения с парагвайским правительством, нарушили перемирие и с тех пор уже не возобновляли его. Поездки в Чако стали для парагвайцев опаснее, чем когда бы то ни было. Но Людвиг Гальбергер знал, что на него враждебность индейцев не распространяется, и теперь, веря в дружбу Нарагваны, решил бежать в Чако – просить у него защиты.

Дом натуралиста, по счастью, был расположен у самого берега реки. Беглец дождался глубокой ночи и, взяв с собой жену, детей, слуг, необходимый скарб и верного Гаспара, который распоряжался всеми сборами, переправился через Парагвай и поднялся вверх по Пилькомайо. Он слыхал, что милях в девяноста вверх по течению этой реки раскинуто становище, или тольдерия, тобасов. Слух оправдался. К вечеру второго дня беглецы достигли лагеря, где нашли самый радушный прием. Нарагвана не только встретил Гальбергера, как дорогого гостя, но и помог ему выстроить новый дом и предоставил целый табун мустангов и много рогатого скота. Отсюда вместе с цриплодом образовались стада, которые паслись в его «корралях» в 1836 году, когда начинается действие нашей повести.

Глава IV

Ближайшие соседи

Новый дом охотника-натуралиста стоял невдалеке от реки. Выбирая место для усадьбы, Гальбергер позаботился о живописности, – и, в самом деле, трудно было бы найти более очаровательный пейзаж. Под окнами дома, вернее, перед пристроенной к нему верандой, расстилалась безграничная равнина. То была цветущая зеленая саванна, там и сям прерываемая зарослями акаций и пальм. Местами на лазурном небе, подобно резным камеям, вырисовывались прямые, гладкие стволы и изящные кроны одиноких пальм. То была не безнадежно ровная степь, как обычно, – но совершенно неправильно, – представляем себе мы пампасы и прерии. Нет, местность была холмистая, причем холмы и долины чередовались плавно, подобно морю в мертвую зыбь, когда на гребнях уже не видно пены.

Из окон дома всегда можно было наблюдать каких-нибудь диких животных. Проходили стада крупных оленей, паслись мелкие косули пампасов, двигались стаи южно-американских страусов. Страусы то выступали медлительно и спокойно, то стремительно бежали вперед, далеко вытягивая длинные шеи и распуская пышные хвосты. Быть может, они спасались от темной пумы или полосатого ягуара, притаившегося, как огромная кошка, в высокой траве пампасов. Иногда мимо дома пробегал табун мустангов; их гривы, и хвосты, не знакомые с ножницами, развевались на ветру. Вот они галопом поднимаются на холм… вот исчезают в долине… вот снова показываются на дальнем высоком холме…

Но Людвиг Гальбергер и его домочадцы встречали на равнине не только диких лошадей, но сплошь и рядом также – индейских всадников. Впрочем, наездники не всегда сидели на конях: нередко они стояли на крупах – и это на воем скаку!.. Ездить на лошадях стоя умеют и наши цирковые наездники, но у них лошадь галопирует по кругу, так что все искусство циркача сводится к тому, чтобы найти равнодействующую между центробежной и центростремительной силой. Пусть он попробует проскакать стоя по прямой – и тотчас свалится, как спелое яблоко с ветки! Индейцы Чако не нуждаются ни в цирковой арене, ни в вольтижировочном седле: они ездят стоя почти с такой же легкостью, как и в седле. Не мудрено, что их прозвали «красными кентаврами Чако».

Индейцы, с которыми сталкивалась семья Гальбергера, принадлежали к племени тоба. Их становище, или тольдерия, была расположено милях в десяти вверх по реке. Нарагвана уговаривал своего белого друга поселиться поближе к становищу. Но натуралисту это было неудобно. Для успешности исследований ему было необходимо жить, по крайней мере, за шесть миль даже от временной стоянки индейцев, а ведь тольдерия – это постоянное становище. Птицы и звери боятся индейских стрел, и в окрестностях лагеря их не сыщешь.

Как это ни странно, охотник, потерявший связь с цивилизованным миром, продолжал собирать свои коллекции. Спуститься с товаром по Пилькомайо Гальбергер не мог: нижнее, парагвайское, течение реки охранялось зоркими пограничниками диктатора. Но по этому пути Гальбергер не рассчитывал сноситься с цивилизованным миром; он думал связаться с Европой совсем по иному маршруту – и уже сделал необходимые приготовления для перевозки своих товаров сухим путем к Рио-Вермейо, чтобы, спустившись по этой реке до самого устья, проехать снова посуху до Параны и, переправившись через нее, попасть в Корриентес. Этот город находился в тесной торговой связи с Буэнос-Айресом. Таким образом Гальбергер задумал переслать коллекции в Европу, нигде не ступая на территорию, подвластную парагвайскому диктатору.

Нарагвана обещал ему не только конвой из лучших своих воинов, но и целую артель каргадоресов[24], которые доставят на себе товар. Носильщики эти были рабами племени тоба, ибо это аристократическое племя, подобно африканским кафрам и арабам, держит невольников.

С тех пор как натуралист обосновался на новом месте, коллекции его сильно разрослись. Если бы удалось их доставить в какой-нибудь европейский порт, за них можно было бы получить несколько тысяч долларов. Понятно, что Гальбергеру хотелось отправить их как можно скорее. Он уже сообщил Нарагване, что собирается отправить товар, и просил его приготовить караван. Вождь обещал немедленно приступить к делу.

Но с тех пор прошла уже целая неделя, а Нарагвана все еще не появлялся в усадьбе и никого не присылал. Индейцы перестали показываться в окрестностях фермы, где из туземцев остались только работники Гальбергера.

Все это было очень странно. Нарагвана почти никогда не пропускал недели, чтоб не навестить Гальбергера или не послать к нему кого-нибудь, а сын его, Агвара, очень привязанный к семье охотника, бывал у немцев каждые два-три дня.

Агвару всегда принимали радушно, хотя одному из членов семьи его посещения были не слишком приятны. Я говорю о Чиприано: юноше казалось, что молодой вождь слишком уж часто и нежно поглядывает на его хорошенькую кузину – Франческу. Но, кроме Чиприано, никто этого не замечал, и один только он радовался, что прошла уже целая неделя, а индейцев все не видно.

То, что индейцы так долго не показываются на ферме, было не совсем обычно, но особой тревоги не вызывало. Им уже случалось пропадать и на более долгое время, когда они отправлялись из становища на охоту или за кормом для скота. Таким образом, отсутствие вестей не смутило бы Гальбергера, если б не обещание Нарагваны помочь ему в перевозке коллекций.

До сих пор Нарагвана не нарушал своего слова. Что же случилось с ним теперь?

Гальбергер давно бы съездил в становище тобасов и узнал, в чем дело, но он боялся совершить бестактность. Хотя плантаторы высокомерно называют индейцев дикарями, но в вопросах чести и слова они щепетильны, настоящие джентльмены; зная это, Гальбергер ждал, что Нарагвана сам явится к нему.

Но прошла вторая неделя, а за ней и третья, – а от Нарагваны ни слуху ни духу. Натуралист серьезно обеспокоился не столько за себя, сколько за своего краснокожего покровителя. Не напало ли на тобасов какое-нибудь враждебное племя? Может быть, врага уже перебили мужчин, увели в плен женщин? Ведь в Чако живет много индейских племен, часто жестоко враждующих между собой. Как ни маловероятно такое предположение, в нем все же нет ничего невозможного.

И Гальбергер решил наконец отправиться в лагерь тобасов. Приказав оседлать коня, он вскочил в седло и тронул было поводья, когда услышал детский голосок:

– Отец, возьми меня с собой.

Это была тринадцатилетняя дочь.

– Отлично, Франческа! Едем! – согласился Гальбергер.

– Так погоди минутку: пусть оседлают моего пони.

Девочка бросилась к корралю, кликнула конюха и велела ему оседлать лошадку.

Через несколько минут оседланный пони уже стоял перед домом, и девочка села в седло.

Тут послышался другой, умоляющий голос – голос жены Гальбергера: она уговаривала мужа не ехать одному с девочкой…

– Людвиг, возьми с собой Гаспара! Кто знает, там, быть может, опасно.

– Дядя, лучше я поеду с тобой, – вызвался Чиприано и при этом пристально взглянул на двоюродную сестру, как бы говоря: «Без меня ты не поедешь в лагерь тобасов».

– Значит, можно ехать? – повторил Людвиг; он был старше сестры всего на два года.

– Нет, нельзя, – ответил отец. – Неужели, мой мальчик, ты оставишь мать одну? Кроме того, я задал вам с Чиприано на завтра урок. Бояться нечего, дорогая, – успокоил Гальбергер жену. – Ведь мы не в Парагвае; здесь до нас не дотянется старый плут Франсиа и его приспешники. А Гаспар занят по хозяйству. Да пустяки. Обыкновенная утренняя прогулка. Съезжу, увижу, что все в порядке, – и через два-три часа мы будем дома. Прощайте! Едем, Франческа!

Он трогает коня, Фрайческа легонько касается своего пони хлыстиком, и оба бок о бок отправляются мелкой рысью.

Оставшиеся стоят на веранде и глядят вслед. Взгляды их выражают разные чувства – разные и по характеру, и по силе. Людвиг кажется только немного раздосадованным тем, что его не взяли, но большего огорчения, по-видимому, не испытывает. Чиприано, наоборот, так огорчен, что вряд ли ему удастся как следует выучить урок. Что касается хозяйки, то в глазах ее светится не досада, а мучительное беспокойство. Эта дочь Парагвая, воспитанная в вечном страхе перед всемогуществом диктатора, не представляет себе места на земле, до которого не могла бы дотянуться рука Эль-Супремо. Она не верит, чтобы люди, восставшие против его желаний или капризов, могли избежать жестокой кары. С младенчества она наслушалась рассказов о безграничной власти деспота, о том, как беспощадно применяет он эту власть. Даже скрывшись в Чако, где покровительство вождя тобасов позволяет ей презирать злобу диктатора, она не слишком верит в свою безопасность. Теперь же, когда случилось нечто странное с Нарагваной и его племенем, страх ее удвоился. Взглядом она провожает мужа и дочь, сердце отяжелело, все тело пронизано предчувствием близкой опасности.

Юноши видят ее страх и пытаются успокоить, но напрасно. Вот уже скрылась за дальним холмом высокая шляпа мужа. Франчески уже давно не видно.

– Быть может, мы никогда не увидим их!

Глава V

Покинутое селение

Всю дорогу Гальбергер ехал легкой рысью, чтобы дочь могла за ним поспеть на своем пони. До становища индейцев он доехал без всяких приключений, но каково было его изумление, когда он увидел, что шалаши, сплетенные из бамбуковых и пальмовых ветвей, стоят на своих местах, но все – пустые…

Охотник слезает с коня, обегает стоянку, заходит в каждый шалаш, но нигде не встречает ни мужчины, ни женщины, ни ребенка… Ни в проходах между шалашами, ни на широкой площади, где старики собираются для отдыха и бесед, а молодежь для игр, – нигде ни души.

Он входит в большой шалаш совета, называемый «малокка», во и тут не застает никого. Ни в самом становище, ни на прилегающей равнине не видно никаких признаков жизни.

Гальбергер и удивился и испугался. Испуг его, пожалуй, был даже сильней удивления, ибо в этом запустении ему чудилось что-то недоброе. Но внимательно осмотревшись кругом, он понемногу успокоился, если не за себя, то по крайней мере за индейцев. Если бы, как он предполагал дома, на тобасов напало другое племя, оно перебило бы мужчин, а женщин и детей увело бы в полон. Такие случаи обычны среди краснокожих туземцев Северной и Южной Америки. Но теперь опасения рассеялись. Осматривая становище, Гальбергер не нашел ни крови, ни трупов… Разве это похоже на битву, после которой на равнине остаются мертвые тела и шалаши превращаются в золу?

Нет, шалаши стоят на месте, хотя в них и не видно домашней утвари. Не оставлено решительно ничего: это мало похоже на военный грабеж. Скорее, весь скарб вывезен спокойно и хозяйственно, как это всегда делают кочующие племена, снимаясь с места. Там и сям на земле валяются обрезки сыромятных ремней. Ясно, что вещи были упакованы и перевязаны.

Итак, с индейцами ничего дурного не случилось. Все же Гальбергер не мог побороть удивления и тревоги. С какой стати тобасы покинули стоянку? Куда могли они уйти? И не странно ли, что Нарагвана так бесцеремонно скрылся неведомо куда, не предупредив его, Гальбергера, о своих намерениях? Ясно, во всяком случае, что племя ушло не на охоту, не за кормом и не на войну. В любом из этих случаев оно оставило бы здесь женщин и детей. Нет, тобасы ушли отсюда всем племенем и, быть может, вовсе не собираются возвращаться на старые места.

Так размышляя, Гальбергер вскочил на коня. Дочь его, не слезавшая со своей лошадки, поехала за ним рысцой, глубоко удивленная всем виденным. Она еще ребенок, но испытала в жизни многое; знает, какими отношениями связан отец с племенем тобасов, и кое-что слышала о бегстве семьи из старого дома. Ей объяснили, что это было вызвано страхом перед Эль-Супремо, которым в Парагвае матери пугают детей. Она знала, что вождь тобасов – друг и защитник ее отца, и вполне разделяла беспокойство и страх Гальбергера.

Обменявшись с дочерью несколькими словами, Гальбергер уже возвращался домой, когда ему пришло в голову проследить, в какую сторону ушли индейцы из своего становища.

Ответить на этот вопрос нетрудно: для этого достаточно найти след, верховых коней и вьючных животных. След этот начинался не на том конце становища, с которого въехал охотник, а на противоположном; около мили тянулся он вдоль берега реки, а затем резко сворачивал в пампасы. До этого поворота и дальше совершенно отчетлив, хотя протоптан уже давно; дождя с тех пор не было, и следы копыт, выбитые быстрым галопом, просвечивают сквозь редкую траву. Тут же виднелась широкая полоса, протоптанная тяжелым шагом вьючных животных. Но, независимо от следов тобасов, дорогу указывали обломки и ненужные вещи, выброшенные в пути.

Добравшись до места, где след сворачивал от реки к пампасам, Гальбергер, наверное, поскакал бы домой, если бы его не удержало одно соображение. Ему случалось здесь охотиться, и он знал, что в каких-нибудь десяти милях тобасы наткнутся на приток Пилькомайо. И вот он задался вопросом, двинулись ли индейцы вверх по притоку или направились к большой реке. Солнце стояло в зените; до вечера было далеко. Гальбергер увлекся и позабыл обещание, данное жене, – вернуться через два часа домой.

Пришпорив коня и подозвав Франческу, он доскакал галопом до притока Пилькомайо. Блеснула широкая, но мелкая река, окаймленная топкими лугами. На болотистом грунте отчетливо отпечатались сотни лошадиных копыт. Даже не переправляясь на другой берег, Гальбергер заметил, что след продолжается не вверх по течению притока, а вдоль большой реки.

Он снова заколебался – не вернуться ли домой, с тем чтобы назавтра прискакать сюда с Гаспаром и выследить дальнейший путь индейцев? Но тут ему бросилось в глаза одно удивительное обстоятельство.

Это отпечатки копыт. Кругом видны были сотни других следов; почему именно этот привлек внимание охотника? Гальбергер знал, чему удивлялся. Здесь прошла подкованная лошадь, а индейцы своих лошадей не подковывают. Мало того: этот след был бы не так подозрителен, если бы он относился к тому же времени, что и прочие. Но нет, опытный взгляд охотника сразу отметил, что тобасы проехали по крайней мере три недели назад, тогда как всадник на подкованной лошади – на прошлой неделе.

Кто бы ни был таинственный всадник, он путешествовал один. Остается разгадать, был ли то индеец или белый. Но как мог белый проникнуть в эту область, запретную для всех бледнолицых, кроме Гальбергера и его родных? Если б не следы подков, охотник не усомнился бы, что запоздалый ездок – индеец.

Долго стоял охотник-натуралист у берега реки, разглядывая отпечатки подков и размышляя о странном всаднике. Наконец он решил переправиться вброд через приток и посмотреть, не поехал ли этот всадник по следу индейцев. Он уж пришпорил коня и кликнул Франческу, но тут с противоположного берега до них донеслись голоса, и они снова застыли на месте. Был слышен хохот и веселые восклицания; казалось, там резвилась целая компания веселых юнцов. Звуки быстро приближались.

Оба берега притока, а также и самой Пилькомайо, покрыты густой тропической растительностью – главным образом, невысоким кустарником, над которым возвышаются стройные пальмы. Веселые путники пробирались через такую заросль; они были скрыты листвой, и Гальбергер с дочерью их не видели.

На противоположном берегу, в том месте, где отпечатались следы индейцев, простиралась небольшая безлесная полоса в несколько квадратных акров. Должно быть, кусты здесь были вытоптаны дикими конями и другими животными, спускавшимися к реке на водопой. Отступая от берега, полоска луга вдавалась мысом в густой кустарник, и Гальбергер заметил, что след индейцев входит в кусты как раз в том месте, где заострялся этот мыс. Он не сомневался, что приближающаяся кавалькада выедет на открытый луг именно из этих зарослей.

Действительно, она уже приближалась. Странная то была кавалькада! Около тридцати всадников ехали попарно, причем двое передовых значительно опередили своих спутников. Надо заметить, что в отличие от своих лесных братьев индейцы пампасов и прерий далеко не всегда ездят гуськом. Такое построение слишком растягивает верховой отряд, так что он теряет связь и силу сопротивления. Поэтому индейцы прерий нередко передвигаются колоннами и развернутым фронтом.

Все всадники, кроме передовой пары, были одеты совершенно одинаково, и у лошадей их была одинаковая сбруя. Одежда на этих людях была самая простая и несложная: она состояла из набедренной повязки, ниспадающей от поясницы до середины бедер, точно такой, как у северных индейцев, но сделанной из другого материала. Вместо дубленой оленьей кожи обитатели Чако носят белую хлопковую ткань, красиво отделанную яркой шерстяной тесьмой. В отличие от своих северных братьев они не знают ни сапог, ни мокасинов[25]. Климат здесь настолько мягок, что обувь не нужна. Для защиты ступней от камней, шипов и колючек индейцы Чако подвязывают на ремнях толстые подошвы, но и то далеко не всегда, ибо чаще всего они не ходят, а ездят верхом.

Обнаженные нога всадников, пробиравшихся сквозь низкорослые заросли, были гладки, как полированная бронза, и стройны, словно вышли из-под резца Праксителя[26]. Туловища их были также обнажены, но не размалеваны ни мелом, ни сажей, ни киноварью, ни другими яркими и грубыми красками. Смуглая кожа, подобная бронзе или темной амбре, была совершенно чиста и лоснилась лишь мягким блеском здоровья. Никаких украшений, кроме бус из раковин или зерен местных растений, на всадниках не было.

Все они сидели на низкорослых, но стройных и крепких лошадках, чьи длинные хвосты и гривы не знали ножниц: варварский обычай подрезания хвостов еще не дошел до «варваров» Чако.

Индейцы Чако не употребляют седел. Они накрывают лошадь куском воловьей кожи или оленьей шкуры, а вместо узды им служит обыкновенный сыромятный ремень, обвязанный вокруг нижней челюсти лошади. Ни головного ремня, ни удил у них не бывает. Ремень дает всего один повод, и этого индейцу вполне достаточно, чтобы управлять конем.

Все всадники, приближавшиеся к реке, были очень молоды – ни одному из них еще не было и двадцати лет; волосы, только на лбу подстриженные челкой, свободно ниспадали на плечи. У некоторых они были так длинны, что концы их доходили до крупов коней.

Двое передовых резко отличались от своих спутников. Видно, недаром они ускакали вперед, оставив между собой и следующей парой тройной интервал. Один из них отличался от своих спутников только одеждой. Подобно им, то был индейский юноша, по виду моложе всех остальных. И все же в нем сразу можно было узнать вождя: так богата была его одежда, пошитая из самых красивых и редких тканей, известных индейцам Чако. Свободная туника из белой хлопковой ткани докрывала его туловище от плеч до половины бедер. На обнаженных до самых плеч руках блестел браслет литого золота. Ноги были голы, но под коленями их охватывали перевязи, расшитые раковинами и пестрыми бусами. На лбу у юноши красовалась такая же перевязь, утыканная высокими яркими перьями из хвоста гвакамайо, одной из великолепнейших пород южноамериканских попугаев. Но самой роскошной частью его одежды была манта – нечто вроде плаща или пончо. Подобно гаучосскому пончо, манта свободно висит за плечами, но только делается она не из шерстяной ткани, а из более дорогого материала. Плащ молодого индейца был из кожи молодой косули, выдубленной и выбеленной до мягкости и белизны лайковой перчатки: с лицевой стороны он был расшит пестрыми редкостными птичьими перьями, которые располагались сложными и прекрасными узорами.

Двое передовых резко отличались от своих спутников

Сложен юный вождь был так изящно и пропорционально, что, если б не темная кожа, его можно было б принять за самого Аполлона; зато всадник, ехавший рядом с ним, походил на сатира. То был белый, лет тридцати, высокий, плечистый и коренастый, с мрачным выражением лица. Одет он был, как гаучо: на ногах длинные шаровары, за плечами полосатое пончо, на голове шелковый тюрбан. Но то был не мирный земледелец, а коварный и жестокий негодяй, искушенный в обманах и предательствах, – Руфино Вальдец, известный всему Парагваю как приближенный диктатора Франсия и один из опаснейших его агентов.

Глава VI

Старый враг на новом месте

Если б охотник-натуралист знал, что случилось с племенем тобасов, если б он знал, какая кавалькада приближается к нему, он ни одной секунды не стал бы медлить на берегу реки. Нет, он сейчас же повернул бы коня, во весь опор помчался с дочерью домой и немедленно бежал бы из усадьбы со всей своей семьей. Но он не подозревал страшного удара, обрушившегося на него и на его близких, он не разглядел, еще приближающихся всадников, чьи громкие полоса доносились из-за реки.

В ту минуту они были далеко и нескоро должны были показаться на берегу. Сначала Гальбергер не собирался ни бежать, ни прятаться от всадников. Для такой беззаботности у него были все основания. Во-первых, с тех пор как он поселился в Чако, под покровительством Нарагваны, ничто не нарушало его покоя, и он проникся сознанием полной безопасности. А во-вторых, приближающиеся всадники были так веселы, что встреча с ними не предвещала ничего страшного. Конечно, это тобасы. Они возвращаются вместе со своим вождем в покинутое становище. Так думал Гальбергер…

Но что, если это не они, а какое-нибудь другое индейское племя – ангвиты или гуайкуру, враждующие с тобасами, стало быть, и с их союзниками? Снова вспомнил Гальбергер о внезапном исчезновении тобасов со старого становища – и тут же сообразил, что находится в добрых двадцати милях от дома, что с ним его дочь, а с ребенком гораздо труднее ускользнуть от врагов, чем одному. При этой мысли в его душу прокрался страх. Нет, страх не прокрался в душу, а сразу вспыхнул ярким пламенем. Кто знает, что за люди едут сюда? Нужно предпринять все возможное, чтоб избежать встречи. Не поскакать ли во весь опор домой? Или, спрятавшись в зарослях, выждать, пока индейцы не проедут мимо? Ведь если это действительна тобасы, можно будет выйти из под прикрытия и присоединиться к ним, а если чужие, то, пропустив их, незаметно пробраться домой.

Сперва Гальбергер склонялся к первому решению. Но, оглянувшись, он убедился, что безлесный берег, спускающийся к реке пологим склоном, весь, как на ладони, виден с противоположной стороны реки. Чтобы добраться до вершины холма и скрыться в лесу, требовалось время. Правда, подъем займет не больше двух-трех минут, но голоса все приближались: всадники сейчас выедут на опушку. Завидев беглецов, они, конечно, бросятся в погоню, и если это не тобасы, дело кончится схваткой. Будь Гальбергер один, он рискнул бы пуститься вскачь на своем горячем коне и, по всей вероятности, добрался бы домой целым и невредимым. Но ведь с ним Франческа, а ее крохотный пони не выдержит скачки по пампасам, не обгонит краснокожих кентавров. Волей-неволей пришлось отказаться от бегства…

Гальбергер вторично окинул взглядом берег и решил спрятаться. Еще раньше заметил он невдалеке густые заросли сумаха[27], увитые лианами и совершенно не проницаемые для взгляда. Трудно себе представить лучшее прикрытие…

И вот охотник-натуралист направил коня к зарослям и вместе с Франческой въехал под темный лабиринт ветвей и листьев. К счастью, отец с доверью сразу напали на тропинку, протоптанную тапирами, и исчезли в чаще. Быть может, им следовало, не задерживаясь, ехать дальше; но, пожалуй, и это не спасло бы их. Сомнения овладели охотником: что, если он скрывается от воображаемой беды, прячется не от врагов, а от друзей? И Гальбергер остановил коня на узкой прогалине, откуда можно было наблюдать переправу.

Отец велел девочке подъехать к нему вплотную и крепко сжать поводья, чтобы пони не шелохнулся. Но Франческа не нуждалась в указаниях. То была не городская девочка, привыкшая к безопасности и спокойной культурной жизни. Франческа выросла на лоне природы, среди полудиких племен и на своем коротком веку испытала немало опасностей. И теперь, сознавая серьезность положения не хуже отца, она вела себя осторожно и осмотрительно. Крепко сжимая поводья, она легонько трепала пони по холке, чтобы он не пугался и стоял смирно.

Прошло несколько минут – и отец с дочерью увидели то, чего ожидали. Из лесу выехал отрад индейцев. Всадники были еще далеко – по крайней мере в четверти мили, – но Гальбергер и его дочь разглядели, что это были индейцы. Франческа, более зоркая, чем отец, с первого взгляда определила, что это тобасы. Ей сразу бросился в глаза узорный плащ вождя, и она догадалась, на чьи плечи он накинут.

– Отец, – прошептала она, – это тобасы! Взгляни – во главе отряда скачет Агвара…

– Ну, тогда бояться нечего, – со вздохом облегчения ответил отец. – Мы можем выехать отсюда, Франческа. Должно быть, племя возвращается на старое пепелище. Не понимаю, где они так долго пропадали? Но сейчас все выяснится. Мы проводим их до лагеря, и, может, Нарагвана захочет сегодня же навестить нас. Во всяком случае… Это что такое? Клянусь, рядом с Агварой – какой-то белый. Кто б это мог быть?

Гальбергер и Франческа еще не тронулись с места. И вот они вновь застыли в седлах и впились взглядом в лицо белого человека.

– Отец! – воскликнула Франческа, – ведь это тот страшный человек, который бывал у нас в Асунсионе… Еще мама так не любила его… Это сеньор Руфино.

– Тс-с! – остановил ее отец. – Молчи, держи поводья крепче, не шевелись.

Мудрено ли, что натуралист сразу насторожился? Ведь он услыхал имя злейшего своего врага. Имя человека, который постоянно вредил ему, притеснял его, чем только мог, а под конец оскорбил и его жену, явившись к ней посланцем диктатора.

И вот теперь этот негодяй скакал во главе отряда тобасов, тех самых тобасов, которых Гальбергер всегда считал лучшими своими друзьями! Руфино Вальдец едет бок о бок с сыном старого вождя! Что может это означать?..

Сначала Гальбергер подумал, что Вальдец захвачен в плен тобасами. Но нет: белый всадник не связан, его не караулят… Напротив, он совершенно свободен и непринужденно беседует с юным вождем. Разговор, очевидно, секретный – иначе зачем бы им отделяться от отряда?

И снова Гальбергер теряется в предположениях, но не находит разгадки. Быть может, между Нарагваной и парагвайским диктатором снова заключен мир и восстановлен союз? Или Вальдец явился к тобасам для мирных переговоров? Это самое правдоподобное. Но в таком случае почему же Нарагвана покинул без всякого предупреждения старое становище? Скрыться так внезапно, не сказав ни слова! Право, это похоже на разрыв дружбы, на отказ в защите. Если тобасы заключат союз с парагвайцами, вряд ли они станут оговаривать неприкосновенность Гальбергера. Увы, выдача натуралиста будет одним из основных пунктов мирного договора! Но неужели Нарагвана способен на предательство? Нет, этого Гальбергер не допускал, и потому-то он изумился, увидав Вальдеца рядом с Агварой.

Во всяком случае, положение было угрожающим. Присутствие Вальдеца не предвещало ничего доброго. От этого человека можно было ждать любой мести, вплоть до убийства. Машинально сдерживая горячего коня, Гальбергер обсуждал свое положение, взвешивал все возможности… Мысли с невероятной быстротой проносились в его мозгу; внезапно он понял, что смерть близка. То было не предчувствие, а нечто худшее – полная уверенность в неизбежной и скорой гибели. Гальбергер вспомнил глубокую ненависть Вальдеца, вспомнил и о том, что человек этот – прославленный «растерю» (проводник, следопыт). Разве можно обмануть его, спрятавшись в кустах? Разве лошадь Гальбергера и пони его дочери не оставили следов на топком, прибрежном иле? Уж, конечно, ни Вальдец, ни индейцы не могут не заметить свежих отпечатков копыт. Нет, враги сразу увидят их и выследят беглецов в их убежище! Зачем, зачем они остановились на прогалине, а не ускакали по протоптанной тапирами тропинке! Время потеряно. Поправить роковую ошибку нельзя…

Охваченный смертельным ужасом, Людвиг Гальбергер склонился к самой луке седла и, прячась за листвой, неотступно следил за приближающимся отрядом. Чем ближе подъезжал к реке отряд, тем яснее становилось, что жизни охотника и ребенка грозит страшная опасность.

Глава VII

Руфино

Чтобы разрешить странную загадку и объяснить, «каким образом Руфино Вальдец очутился среди тобасов и дружески разговаривал с их юным вождем, нам придется вернуться назад и сообщить кое-что о самом Вальдеце и о его порочном господине. Придется также рассказать о причинах, по которым Нарагвана и его племя покинули свой старый лагерь, и обо всем том, что случилось с ними после ухода. Из всех этих событий самым серьезным была смерть Нарагваны, ибо старого кацика уже не было в живых: он скончался через несколько дней после своего свиданья с бледнолицым другом.

Последние свои минуты он провел не в покинутом становище; он умер приблизительно в двухстах милях от него, в самом сердце Чако. Там находилось древнее обиталище тобасов – их священный город и кладбище. Где бы и когда бы ни умер индеец этого племени, – пал ли он жертвой врага, погиб ли на охоте, скончался ли от болезни или старости, – соплеменники всегда переносят его тело в священный город и там хоронят, но не в могиле, а на высоком помосте, ибо таков обряд погребения племени тоба.

В священный город Нарагвана отправился не верхом, а на носилках, которые несли его верные воины! Внезапно заболев, старый вождь, предчувствуя близкий конец и желая умереть в том самом селении, где родился, приказал немедленно готовиться в путь. За ним двинулось все племя до последнего человека. Индейцы собрались в один день, и на следующее утро лагерь уже был в том самом виде, в каком через три недели его застал охотник-натуралист.

Если бы Гальбергер попал на берег притока Пилькомайо тремя неделями раньше, он был бы свидетелем одного из интересных зрелищ, которые нередко наблюдаются в южноамериканских пампасах, как, впрочем, и в прериях Северной Америки. Я говорю о переправе через реку целого индейского племени на пути от одного становища к другому. Мужчины пускаются вплавь или верхом; женщины и дети в кожаных челнах, которые у индейцев Чако называются «пелота». Тут же рядом плывут собаки. Над рекой разносится шум и крик, собачий лай, конское ржанье, детский плач; время от времени раздаются взрывы хохота – это веселится жизнерадостная молодежь. Но при последней переправе тобасов через реку никто не смеялся: все были удручены тяжкой болезнью вождя. И в самом деле, прибыв в священный пород, старик на второй же день скончался. Тело его было поднято на высокий помост и оставлено там, где уж давно белели кости древних кациков.

Все это совершилось так внезапно, что никто не успел сообщить о событиях Гальбергеру. Нарагвана умер в бреду и, по всей вероятности, потерял сознание задолго до конца. Смерть вождя – великое событие в жизни племени, и тобасы были объяты волнением. У индейцев, населяющих Чако, власть кациков не наследственная, а выборная. Сын Нарагваны – Агвара был любим всей молодежью, и потому его избрали преемником отца.

Если б Гальбергер и знал обо всех этих событиях, он все же не нашел бы в них никакого повода к беспокойству. Смерть Нарагваны не должна была отразиться на его отношениях с племенем тоба. Во всяком случае, она не могла повлечь ни разрыва, ни отчуждения. Действительно, причиной беды была не смерть старика, а другие, еще более зловещие, события тех же дней. Но, чтобы рассказать о них, нам необходимо еще раз заглянуть назад и перенестись в Парагвай, к диктатору Хозе Франсиа.

Потерпев неудачу в своих любовных искательствах и не зная, куда бежал Гальбергер с семьей, Франсиа поручил поиски одному из своих приближенных, человеку с дурной репутацией – Руфино Вальдецу. За поимку беглецов он назначил большую награду, но Вальдец и без премии взялся бы за дело, потому что ненавидел Гальбергера и с давних пор враждовал с гаучо Гаспаром. Итак, побуждаемый одновременно ненавистью и жадностью, он приступил к розыскам.

До него беглецов пытались проследить солдаты, но им ничего не удалось. Сначала Франсиа был уверен в быстром и полном успехе; никогда еще его помощникам не случалось терпеть неудачу и упускать людей, бегущих из страны. При необычайно тщательной охране границ, которая была установлена в Парагвае, побег казался невозможным. И только после того, как Вальдец безуспешно обыскал все уголки и закоулки парагвайской территории, Франсиа убедился, что Гальбергера с семьей в его владениях нет. Тогда диктатор разослал по всем соседним государствам своих агентов, приказав им продолжать поиски. Основываясь на нелепом законе, о котором мы уже упоминали, Франсиа думал, что, как бы ни обстояло дело с самим Гальбергером, он, во всяком случае, имеет право требовать у соседей выдачи его жены.

Несколько лет бился Вальдец над своей задачей, но не напал на следы беглецов. Он спускался по реке до самого Корриентеса, ездил и дальше, в Буэнос-Айрес и Монтевидео, к самому устью Лаплаты. Только одно не приходило ему в голову – направить поиски в Чако.

Да это и неудивительно. Подобно всем парагвайцам, Вальдец боялся вольных индейцев. Ни он, ни сам Франсиа не представляли себе, чтоб Гальбергер решился бежать в эту опасную область. Кто мог подумать, что белый человек найдет убежище в Чако? Ведь никто даже не подозревал о дружбе охотника-натуралиста с вождем тобасов.

Только в Коимбре после долгих бесплодных поисков Вальдец впервые услыхал о беглецах. Один индеец из Чако, пришедший в форт, рассказал ему, что поблизости от становища тобасов, на берегу Пилькомайо, поселился какой-то белый с женой, детьми и слугами. Описание индейца (он был не тобас, а из одного родственного им племени) подходило к приметам Гальбергера и его семьи; Вальдец сразу понял, что он на верном пути. Поспешно вернувшись в Парагвай, он рассказал все своему повелителю.

Эль-Супремо, придя в восторг от сообразительности своего клеврета, удвоил премию за поимку беглецов. Но предстояло преодолеть еще немало трудностей: ведь натуралисту покровительствовали тобасы! И вот как раз в это время в Асунсион пришла весть о смерти Нарагваны, и так как вражда между тобасами и Парагваем вспыхнула из-за личной обиды покойного, то Франсиа и решил, что наступил удобный момент для примирения. Точно так же думал и Вальдец. Ободренный надеждой на мир с индейцами, пылая злобою против Гальбергера и его верного гаучо, он заявил, что готов, рискуя своей жизнью, отправиться к тобасам, чтобы склонить их к новому мирному договору.

Вальдецу поручалось заранее оговорить пункт об обязательной выдаче белого охотника, так долго пользовавшегося гостеприимством и защитой покойного кацика.

Франсиа снарядил Вальдеца в путешествие, снабдил надлежащими средствами (золотая монета в ходу среди индейцев так же, как и среди белых), и посол, покинув город, поднялся по Пилькомайо до самого становища тобасов. Если бы эстансия Гальбергера стояла на самом берегу реки, дело приняло бы, очевидно, совсем иной оборот; но она находилась в стороне, и Вальдец не заметил ее. Становище индейцев он застал покинутым, но опытному следопыту нетрудно было проследить путь племени и нагнать его в священном городе.

Эти подковы коня Вальдеца отпечатались на прибрежном песке и бросились в глаза натуралисту и его дочери.

Глава VIII

Заговор негодяев

Вкратце сообщим об исходе переговоров Вальдеца с тобасами.

Мир был заключен без особых затруднений. На второй или третий день после смерти Нарагваны Вальдец приехал в священный город, где тобасы решили прочно обосноваться. Он застал индейцев в большом горе. Смягченные несчастьем, тобасы дружески встретили посла. Перемена вождя также была благоприятна для парагвайца. Лукавый Вальдец энергично и ловко повел дело и вскоре добился восстановления мирного договора. При этом немалую роль сыграли льстивые речи интригана, а также золото, которым снабдил его диктатор. Прежде всего он склонил на свою сторону старейшин. Но Вальдец не посмел заговорить о выдаче друга покойного кацика; он сразу понял, что старики не нарушат предсмертную волю Нарагваны. Последние связные слова, произнесенные им на земле, были просьбой защищать и охранять чужестранца.

Таково было положение в совете старейшин, и ловкий посол сообразил, что затрагивать этот щекотливый вопрос не только трудно, но и опасно. Но от плана своего Вальдец не отказался. Оставив в покое стариков, он сосредоточил свое внимание на юноше, от которого ждал надлежащего внимания и помощи. Юноша этот был Агвара. Прибыв в священный город тобасов, Вальдец быстро освоился с характеров нового кацика, изучил все его слабости и проведал о любви к Франческе Гальбергер.

Прислушайтесь к разговору, идущему сейчас между парагвайским послом и юным вождем тобасов, и вы поймете, что достойные приятели отлично сговорились.

– Девочку вы берите себе в полное владение, – заявил Вальдец, уже посвятив, очевидно, индейца в свои намерения. – Мой господин желает только отомстить за наш закон, нарушенный Гальбергером. Как вам известно, сеньор Агвара, один из наших законов воспрещает иностранцу, женившемуся на парагвайской женщине, увозить ее в чужие страны без разрешения президента. Этот человек не наш: это иностранец, гринго; он приехал из-за больших вод, а жена его родилась и выросла в Парагвае. А он увез ее ночью, как жалкий вор и грабитель…

Старик Нарагвана, конечно, не стал бы слушать подобные речи. Верный дружбе и слову, он никому не позволил бы чернить своего друга, отдавшегося к тому же под его покровительство.

Агвара, видно, был менее щепетилен в вопросах чести. Однако и он колебался и не давал послу решительного ответа.

– Чего вы хотите от меня, сеньор Руфино? – спросил он на ломаном испанском языке, которым владеют все индейцы Чако.

– Ничего, – усмехнулся посол. – Вы ничего не должны делать. Гальбергер, кажется, был другом вашего покойного отца, и вы боитесь вмешиваться в дело. В таком случае держитесь в стороне и не мешайте исполнению закона…

– Что ж вы предлагаете?

– Наш президент пошлет отряд солдат, которые арестуют беглецов и вернут их в Парагвай. Вы ведь обещали снова заключить с нами союз, а раз вы станете нашими союзниками и, надеюсь, верными друзьями, то вы не сможете скрывать наших врагов. Это было бы несправедливо. Если же вы выдадите их, то заверяю вас, что Эль-Супремо осыплет богатыми дарами все племя тоба – и прежде всего молодого кацика. Я не раз слышал, как он отзывался о вас в самых лестных выражениях…

Глаза юноши засверкали от удовольствия: он был честолюбив и жаден.

– Но вы потребуете, чтобы мы выдали всю семью? – снова заговорил он. – Отца, мать?..

– Нисколько, – прервал его злодей. – Я знаю, – продолжал он с отвратительной усмешкой, – я знаю, в этой семье есть цветок, которым юный вождь тобасов хотел бы украсить свой дом. Помню, помню, эта девочка – прехорошенькое создание. Впрочем, у нее есть двоюродный брат по имени Чиприано, и, говорят, он к ней неравнодушен. В Асунсионе ходили слухи, будто они обручены.

Агвара нахмурил брови. Его черные глаза метали искры.

– Чиприано никогда ее не получит! – воскликнул он со злобой.

– А как вы воспрепятствуете этому, дружок? – спросил искуситель. – Что вы предпримете, если они действительно расположены друг к другу? Ведь вы знаете, что ее отец – не только бледнолицый, но и гринго. Он заражен всеми расовыми предрассудками, которых не знаем мы, парагвайцы: мы ведь сами люди полуиндейской крови, чем и гордимся. Но он никогда не согласится отдать свою дочь краснокожему, сделать ее какой-то «скау», как он презрительно называет женщин вашего племени. Нет, он не отдал бы дочь даже самому могущественному кацику во всем Чако. Скорее он убил бы ее своими руками!

– Неужели? – побледнел Агвара.

– Безусловно, – подхватил Вальдец. – Останется ли этот человек под вашей защитой или вернется в Парагвай – сеньоёриты вам все равно не видать! Есть только один выход, чтоб она не стала женой Чиприано…

– Какой? – нетерпеливо прервал его индеец.

– Разлучить их. Мы захватим отца, мать и Чиприано, а вашу красотку мы оставим здесь.

– Но как же это сделать?

– Вы хотите сказать – как это сделать, чтобы не выдать вашего участия? – прошептал Вальдец.

– Да. Знайте, сеньор Руфино, что хотя я теперь вождь племени, но старики все-таки очень сильны… Если я обижу друга моего покойного отца, они могут мне навредить. Я не свободен, у меня связаны руки.

– Каррамба! Действовать вам вовсе и не нужно. Держитесь в стороне, но не мешайте нам. Все устроится очень просто. Мне нужно только ваше согласие. Не будьте для этого овечьего стада таким же заботливым пастухом, как ваш покойный отец. Позвольте натравить на него стаю парагвайских волков, и, ручаюсь, ярочка останется цела и невредима. Когда мы уйдем, явитесь вы со своими индейцами. «Защищать» старого барана будет поздно, но кто помешает вам подобрать блеющую овечку, спасти ее и доставить в безопасное место? Вы запрете ее, сеньор Агвара, в свое собственное тольдо, и никто не посмеет требовать у вас отчета в ваших поступках. Согласны?

– Говорите тише! – прошептал коварный индеец, подозрительно оглядываясь на спутников. – Они не должны слышать нашего сговора. Я согласен!

Глава IX

Кровавая рука

В ту самою минуту, когда юный кацик, забыв о совести, поддался искусителю, конь его вступил в поток. Зная, что вода здесь неглубока, а дно крепко, Агвара с Вальдецем спокойно продолжали путь. Индейцы следовали за ними и, не подозревая, в какой гнусный заговор вступил их вождь, по-прежнему шутили и смеялись, пока кони пенили копытами воду.

Многие ошибочно полагают, будто краснокожие обитатели Америки отличаются суровым и молчаливым нравом. Таковы, действительно, бывают некоторые старики, но и то далеко не всегда. Вообще же индейцы жизнерадостны, добродушны и любят всяческие развлечения. Индейская молодежь не менее весела, чем европейская. Почти все свое время она посвящает шумным играм. Вспомним, что именно у североамериканских индейцев мы заимствовали поло и ла-кросо; конскими скачками индейцы увлекаются не меньше англичан и превосходят их в стрельбе из лука.

Немудрено поэтому, что «золотая молодежь» тобасского племени, из которой состояла свита молодого вождя, не слушала, о чем говорил предводитель с бледнолицым, а забавлялась по дороге как умела. Немудрено и то, что Агвара, озабоченный переговорами с послом, не мешал им шутить и веселиться.

Так переправились они через реку. Но вот передние лошади вышли на берег, и поведение передовой пары всадников резко изменилось. Случайно взглянув на землю, парагваец как опытный следопыт сразу обратил внимание на отпечатки копыт. Он не мог не заинтересоваться ими: они были совершенно свежие; казалось, всадник проехал здесь минуту назад, и при том на подкованной лошади.

Не успел Вальдец как следует разглядеть след, как ему бросились в глаза отпечатки других подков, такие же свежие, но несколько меньших размеров. Парагвайцу не пришлось прибегать к советам юного вождя: привыкнув с самого детства к ремеслу следопыта, он не только заметил отпечатки подков, но и сразу узнал их.

Недаром в течение четырех лет Агвара посещал семью Гальбергера. Ему были известны все лошади, пасшиеся в корралях уединенной усадьбы. Завидев след крохотного пони, Агвара радостно вскрикнул и оглянулся, словно надеясь увидеть его юную владелицу. Но на берегу не было никого, кроме Вальдеца и индейцев, которые задержали коней в воде, чтобы не затоптать свежих следов.

А в это время Гальбергер и Франческа притаились в каких-нибудь двадцати шагах. Спрятавшись за пышной листвой, они все видели и слышали.

Спешившись и быстро осмотрев следы, Вальдец снова вскочил в седло, как бы собираясь тотчас броситься в погоню.

– Здесь было только двое всадников, – сказал он. – Это ясно. Вы думаете, это отец с дочерью?.. Какая жалость, что нам не удалось засвидетельствовать им свое почтение! Личное свидание упростило бы нашу задачу. Вы могли бы сразу посадить курочку в свой курятник, и наседка не успела бы даже захлопать крыльями и покудахтать. А я исполнил бы свое поручение гораздо скорее, чем надеялся.

– Каррамба! – продолжал он. – Вряд ли они далеко ускакали… Вы говорили, отсюда до усадьбы гринго двадцать миль? Если они не слишком торопятся домой, – хотя девочка, вероятно, спешит: ведь дома скучает ее дорогой Чиприано, – то мы успеем нагнать их на полпути. По-моему, нечего терять времени. Что скажете, мой друг?

Индеец не стал возражать. При одном напоминании о «дорогом Чиприано» Агвара побледнел и молча вскочил в седло, готовый тотчас броситься в погоню.

Заговорщики двинулись по следам. Еще раньше они успели заметить, что следы эти доходят только до воды, а затем сворачивают вдоль берега.

– Ага! – воскликнул Вальдец, натягивая поводья. – Здесь они остановились и повернули вверх по реке! Разве им в эту сторону ехать домой?

– Нет, – отвечал Агвара. – Их дорога лежит вниз по Пилькомайо, до самого становища. А потом…

– Тс-с! – прервал его парагваец и заговорил шепотом. – Вы ничего не слышали?.. По-моему, где-то звякнули удила. Я не удивлюсь, если наши друзья сидят вон там, в кустах. А ну-ка, постерегите берег, а я пойду на разведку.

– Как вам угодно, – покорно согласился юный кацик.

– Позвольте мне взять с собой двух-трех молодцов. Не то чтобы я боялся сойтись с этим гринго один на один: смешно было бы бояться слабосильного чудака в зеленых очках. Но на всякий случай лучше кого-нибудь захватить. Надо к тому же присмотреть за девочкой.

– Берите, кого хотите.

Вальдец подозвал двух передовых всадников. Они были несколько старше остальных и глядели суровее. Как ни мало прожил Вальдец у тобасов, но все же успел познакомиться кое с кем, а этих двоих знал довольно коротко. Подкупленные золотом, друзья и союзники, они готовы были для него на все.

Агвара кивнул и знаком подозвал двух намеченных индейцев. Вальдец что-то шепнул им, и все трое двинулись вперед.

Направив коня в заросли сумаха, Вальдец подъехал к опушке и с радостью убедился, что следы коня и пони уходят в чащу. Вот он достиг уже места, где Гальбергер свернул на протоптанную тапирами тропинку. Вот он двинулся по этой тропинке, раздвигая гибкие ветви своим длинным копьем. И не успели еще скрыться за ветвями едущие за ним индейцы, как оставшийся на берегу Агвара услышал в чаще ржание чужого коня. Быстрый топот копыт перешел в отчаянную скачку, засвистели и зашуршали ветви: Вальдец и его спутники продирались сквозь чащу.

Юный кацик и его свита стояли неподвижно, прислушиваясь.

Гневные мужские голоса. Отчаянный детский визг. Выстрел и… Девочка все еще кричит, но жалобно. Вот она умолкла… Ни звука…

Сердце Агвары отчаянно билось. Он не сомневался, кто беглецы. Но каков исход стычки? Неужели посол убил и отца и дочь? Или Гальбергеру удалось застрелить самого Вальдеца и обоих индейцев? Нет, этого быть не может… девочка кричала слишком жалобно. Но почему же она так внезапно смолкла?

Из зарослей приближался конский топот. Появились и всадники – четверо. Трое из них – те самые, которые только что расстались с Агварой, но какой у них странный вид: у парагвайца одна рука висит, как плеть, и кровь каплет с пальцев, в другой руке он держит стальное копье с обагренным кровью наконечником. Окровавлена грудь одного из юных тобасов: он еле держится в седле. С ними девочка. Голова ее обмотана плащом, который заглушает крики… Она сидит на своем пони, и второй невредимый индеец ведет его в поводу.

С первого взгляда Агвара узнал в девочке Франческу Гальбергер, хотя, чтоб признать пленницу, ему незачем было к ней приглядываться. Ведь только что он слышал ее голос.

– А отец? Что с отцом? – тихо спросил он подъехавшего Вальдеца.

– А вам не все равно? – с отвратительной усмешкой отвечал посол. – Отца я взял на себя, и дело чуть не обернулось плохо. Вот взгляните. – И он показал на свою бессильно висящую левую руку. – Взгляните уж и на это, – добавил он, поднимая окровавленное копье. – Как видите, и там и здесь кровь. Вывод, сеньор Агвара, можете сделать сами. Вот что касается вас, – прибавил он, кивая на девочку, закутанную в плащ. – Решайте: отвозить ли ее домой, к маме и очаровательному кузену, или ввести в ваш дом как будущую повелительницу тобасов?..

Недолго колебался юный кацик. Намек на «очаровательного кузена» распалил его гнев и ревность. И когда во главе отряда он двинулся обратно, за реку, с ним ехала пленницей Франческа Гальбергер.

Глава X

Гаспар-гаучо

По широкой волнистой равнине, простирающейся между усадьбой Гальбергера и покинутым становищем тобасов, ехал одинокий всадник. То был крепкий и здоровый, еще нестарый мужчина, широкоплечий и коренастый, но очень стройный, с мускулистыми и гибкими, как у пантеры, руками и ногами. Его смуглое, загорелое лицо дышало добродушием, но в то же время твердостью и решительностью. Прямой и открытый взгляд говорил о смелости и большом уме, а ловкая посадка изобличала прекрасного наездника. Он и лошадь, казалось, были спаяны в одно целое. Костюм его в цивилизованном краю показался бы странным. С плеч всадника спускался, покрывая бедра коня, шерстяной плащ в белых, желтых и красных полосках, – плащ, не скроенный и не сшитый, просто кусок ткани, надеваемый через голову. Это пончо – одежда, преобладающая на берегах Лаплаты, или Параны. Всадник был в широких белых шароварах, так называемых кальцонеро, покрывающих ноги почти до икр, и в самодельных сапогах, без шва: такой сапог представляет собой просто кожу, целиком содранную с конской ноги. Копыто служит каблуком, кожа с голени собирается в складки и одевает ступню, а выше нога покрыта той частью шкуры, которая у лошади облегает бедро. Весь сапог тщательно выдубливается и белится, а затем украшается узорной вышивкой, так что обувь получается очень удобная и приятная на вид. К каблукам прикрепляются шпоры с очень большими – несколько дюймов в диаметре – колесиками, и все вместе напоминает средневековые поножи.

На голове у всадника была широкополая шляпа с высокой тульей и целым султаном страусовых перьев, а под нею яркий платок, защищавший затылок и шею от знойных лучей южного солнца. Сбруя лошади вполне подходила к этому живописному и внушительному костюму. Седло, называемое «рекадо», состояло из нескольких попон, положенных одна на другую, причем самая верхняя – коронилла – была из яркой, искусно простеганной материи; уздечка из плетеного конского волоса была украшена серебряными гвоздиками, на которых висели колечки и кисточки; точно такие же украшения виднелись и на ремнях – грудном и шейном, к которому был прикреплен мартингал. Словом, и по костюму, и по сбруе в этом всаднике нетрудно было узнать гаучо. И в самом деле, то был гаучо – Гаспар-гаучо, герой нашей повести.

Как уже было сказано, он служил у Людвига Гальбергера, служил с тех пор, как охотник-натуралист поселился в Парагвае, и занимал у него должность управляющего, или, как говорят в тех местах, «мажордома». В южноамериканских усадьбах так называемый «мажордом» не носит ни черного фрака, ни белого галстука, ни мягких, неслышно ступающих туфель. Костюм его скорее напоминает кавалериста или флибустьера. Обязанность его требуют умения прекрасно ездить верхом, накидывать лассо, ловить диких жеребцов и объезжать их. Он должен быть мастером на все руки. Таким и был Гаспар, не боявшийся никакой работы и пользовавшийся неограниченным доверием Гальбергера.

Зная, что случилось на берегу притока Пилькомайо, читатель легко догадается, зачем Гаспар выехал из усадьбы в такой необычный час – после полудня. Ведь мы встречаемся с ним в тот самый день, в утро которого Гальбергер с дочерью отправился в стан тобасов. Они не вернулись вовремя, и беспокойство сеньоры, охваченной тяжелым предчувствием, передалось домочадцам. Не выдержав, она послала Гаспара на поиски.

Не только в области пампасов, но и во всей Южней Америке трудно было найти более подходящего для такого поручения человека. Равного Гаспару следопыта не было среди аргентинских гаучо, а его сообразительность и смелость стояли выше всяких похвал. С отъездом гаучо сеньора сразу успокоилась. Не такой человек был Гаспар, чтобы замешкаться в пути или не найти пропавших! Но на этот раз гаучо, нарушив свои правила, уклонился с прямого пути к стану индейцев, куда поехал хозяин с дочкой.

Дело в том, что он заметил страуса-самца, за которым шла самка. А между тем еще вчера Гальбергер велел ему непременно добыть для каких-то научных целей страуса – первого же страуса, какой попадется. И вот Гаспару попался великолепный экземпляр в самом пышном оперении. Страус этот был не так пуглив и осторожен, как другие, и гаучо решил потратить на него несколько минут. Отвязав от седла свою болу, он галопом пустился за страусом.

Конь у Гаспара, как и у всякого гаучо, был отличный, и, проскакав около мили, он достаточно приблизился к птицам, чтобы пустить в ход болу. Раскрутив ее над головой и выбросив шары вперед, Гаспар с удовольствием увидел, как стреноженный самец повалился на траву.

Подъехав к огромной связанной птице, гаучо для большей верности перерезал ей горло ножом, а затем распутал болу и повесил ее на старое место – на седло.

– Хотел бы я знать, – заговорил он, глядя на убитую птицу, – какая часть этого красавца нужна хозяину?.. А ведь в самом деле красавец! Право, я такого и не видывал… Но все-таки что же ему нужно? Может, один только хвост, а может, голова? Птица ведь тяжелая… Но что поделаешь. Раз ничего не известно, придется захватить всю тушу.

С этими словами он схватил страуса за ногу и подтянул его к коню, стоявшему совершенно неподвижно: гаучо приучают своих лошадей ждать хозяина на месте, так что ни привязывать, ни треножить их не приходится.

– Каррамба! – невольно воскликнул Гаспар, приподнимая птицу с земли. – Ну и тяжесть! Не легче четверти быка… Пожалуй, я напрасно спутался с проклятой птицей, но теперь поздно раздумывать. Времени терять нельзя! Ну-ка, сеньор авеструц, пожалуйте сюда…

И, взвалив страуса – гаучо называют эту птицу «авеструц» – на круп коня, он крепко привязал его веревкой.

Вот он снова в седле и оглядывается кругом, соображая, куда ехать. Ответить на этот вопрос было не так просто: убегая от охотника, страус сделал немало поворотов и петель. Хорошо зная окружающую равнину, гаучо все-таки потерял направление. Это было немудрено: пампасы очень однообразны – везде волнистые холмы и пальмовые рощицы. Ни одной значительной возвышенности, ни одной своеобразной детали.

Гаучо показалось, что он совсем сбился с пути, и уже проклинал себя, а кстати, и соблазнителя-страуса.

– Дурацкий страус, черт его побери! – воскликнул он, растерянно оглядываясь. – Жаль, что я не позволил этому долговязому болвану идти своей дорогой. Вот теперь и плутай из-за него. Нечего сказать, приятная история. Что же мне теперь делать? Я даже домой дороги не знаю… Хотя на что она мне? Разве могу я вернуться ни с чем? Уж придется порыскать, пока не найду пути.

И гаучо тронул коня и пустился на поиски. Он знал, что стан тобасов расположен к западу, и направил коня по солнцу. Вскоре он заметил на равнине предмет, который помог ему с точностью установить дорогу. Это было огромное дерево – «омбу», породы, которая у гаучо пользуется особым почетом за раскидистую прохладную сень, спасающую от жгучих лучей солнца. В тени омбу гаучо ставят свои ранчо[28]. Под деревом, которое встретилось Гаспару, никакого жилья не было, но Гаспар его узнал: охотясь, он часто отдыхал в его тени, покуривая сигарету.

Теперь он радостно улыбнулся: дерево отмечало как раз середину прямого пути от эстансии к становищу тобасов.

Гаучо уже знает, где он и куда надо ехать.

Он на прямой дороге – и гонит лошадь крупной рысью, чтобы наверстать потерянное время.

Дорога найдена, но Гаспар не доволен собою. Правда, он оказал услугу ученому, но ради этого задержался в пути и заставил ждать хозяйку. Возможно, что теперь он разъедется с Гальбергером и Франческой и вынужден будет вернуться домой один. Впрочем, за Гальбергера Гаспар не слишком боялся: зная его характер, он мог предположить, что охотник-натуралист встретил на пути какое-нибудь редкое животное или растение, увлекся охотой или наблюдением и совсем забыл обещание, данное жене.

Гаспар ехал спокойно, с минуты на минуту ожидая встречи с хозяином и все время оглядывая равнину, так как протоптанной дороги между эстансией и становищем не имелось и нетрудно было и разминуться.

Так доехал он до самого становища, но и там нашел только следы коня и пони, ясно отпечатанные на пыльном грунте.

Ни хозяина, ни Франчески, ни индейцев. Шалаши пусты, в проходах между ними ни души. Гаспар окаменел от изумления.

Но не такой он был человек, чтобы долго предаваться нерешительности и бездействию. Вот он скачет от шалаша к шалашу и обыскивает все становище, громко крича Гальбергера.

Ему отвечают лишь эхо да вой волков, подбирающихся к опустелому табору.

Гаспар, подобно Гальбергеру, определил, в каком направлении ушли индейцы, и, напав на след, держался его с большой настойчивостью. С отпечатками индейских коней смешивались следы лошади Гальбергера и пони Франчески.

Следы эти были настолько свежи и отчетливы, что потерять их казалось невозможным. Поэтому Гаспар пустил коня во весь опор. Проскакав около десяти миль, он очутился на берегу притока Пилькомайо. Здесь он долго кружил у самой воды, изумляясь множеству свежих отпечатков, поворачивая то туда, то сюда, стараясь разгадать, в чем дело.

Чтобы распутать бесконечные узлы и петли, ему пришлось призвать на помощь весь свой опыт и потратить немало времени. Но наконец ему удалось установить, что всадники, потоптавшись некоторое время на берегу, перешли реку вброд. Переправившись на другой берег, Гаспар убедился, что отряд ушел вверх по Пилькомайо. В нем явно была одна подкованная лошадь, но гаучо ни минуты не путал ее с лошадью Гальбергера: сама подкова была крупнее и шире, а гвозди загнаны в нее глубже. Следы пони, хотя от здесь и проходил, были затоптаны другими лошадьми.

Поразмыслив, Гаспар переправился обратно: ему хотелось разобраться в следах на ближнем берегу, а потом уже вернуться к прослеживанию отряда.

Вот он снова изучает бесконечно запутанные отпечатки множества копыт. Вот он наткнулся наконец на прямой след и двинулся к заросли сумаха. Вот он въезжает в эту заросль по тропинке тапиров и, проехав ярдов триста, попадает на прогалинку, освещенную косыми лучами заходящего солнца. И здесь ему представляется такое зрелище, что кровь его холодеет, а потом закипает, точно лава, а с губ срывается крик гневного изумления. Ибо видит он взнузданного и оседланного коня, неподвижно стоящего с опущенной почти до земли головой, касаясь мордой распростертого на земле человеческого тела, а в этом бездыханном теле гаучо с первого же взгляда узнал Гальбергера…

Конь неподвижно стоял у распростертого на земле человеческого тела

Глава XI

Молчаливый спутник

Прошла ночь. Солнце всходит над Чако и лучи его золотят стволы пальм, разбросанных купами вдоль берегов Пилькомайо. Не успел еще багровый диск всплыть над вершинами дерев, как из зарослей сумаха, где Людвиг Гальбергер напрасно скрывался от Вальдеца и его сообщников, выехало двое всадников.

Показались они не с того конца, откуда накануне проник в эти заросли Гальбергер, а полумилей выше по течению притока, где заросли покрывают весь склон, начиная от берега реки, и резко обрываются, уступая ровной степи. На склоне заросли редеют, и всадники могли бы ехать рядом, но один из них движется впереди, ведя лошадь своего спутника на сыромятном ремне, привязанном к удилам.

Так поднимаются они по склону, и вот перед ними уже просвечивает огромная безлесная равнина с кое-где разбросанными купами пальм.

Теперь между ними и открытой равниной лишь полоса кустов. Передний всадник привстает на стременах и, переводя взгляд с места на место, внимательно исследует всю равнину. Выражение лица его напряженное.

Вот он снова опускается в седло и едет кустарником: путь, очевидно, свободен. Однако, выбравшись из кустарника, он еще раз оглядывает степь.

Солнце уже поднялось над горизонтом, и лучи его бьют всаднику прямо в лицо, – лицо, смуглое от природы и мрачное от тревожных мыслей, но честное и открытое, ибо это лицо Гаспара-гаучо.

Но кто же его спутник? Несмотря на яркий утренний свет, узнать его нельзя, так как лицо его почти все закрыто нахлобученной на лоб широкополой шляпой. Голова его странно свешивается на грудь, чуть не касаясь ее подбородком. Широкий плащ до колен укутывает фигуру.

Лицо его спутника закрыто нахлобученной на лоб широкополой шляпой

Едучи за гаучо, ведущим его лошадь на длинном недоуздке, он не произносит ни слова, не делает ни малейшего жеста. Он сидит в седле неподвижно и только покачивается в такт шагам лошади. Даже руки его не шелохнутся – он не управляет поводьями, бессильно отдаваясь на волю Гаспара. Можно подумать, что это пленник, прикрученный к седлу ремнем или отказавшийся от всякой мысли о бегстве. Но Гаспар – человек мирный, разбоем он не занимается: с какой стати потащит он кого-нибудь за собой насильно?

Но, кто бы ни был неподвижный всадник, Гаспар не обращает на него внимания. Он с ним не заговаривает и даже не оборачивается к нему; гаучо пытливо оглядывает равнину, обшаривая глазами каждый кустик, каждую ложбинку. В то же время он бормочет вполголоса:

– Нет, возвращаться берегом нельзя. Кто бы ни были негодяи, совершившие гнусное дело, они, должно быть, вертятся где-нибудь у реки. Встреться я с ними, они, пожалуй, угостят меня тем же, что и его. Нет, лучше уж сделать крюк и поехать другой дорогой… Да я ведь знаю довольно короткий путь. Можно будет добраться до дому, ни разу не подъехав к реке. Если к этому грязному преступлению приложили руку тобасы, – а, как это ни тяжело, я склонен думать, что без них не обошлось, – то кое-кто из них отправится назад, в становище. Надо держаться от него подальше… Нелегко будет пробраться по открытому месту так, чтобы никто нас не заметил… Но пока что никого, кажется, не видать…

И снова гаучо испытующе вгляделся в равнину. Вздох облегчения вырвался из его груди: вдали он увидел стадо оленей, а неподалеку от них – выводок страусов; те и другие вели себя совершенно спокойно. Это хороший признак! Будь где-нибудь поблизости индейцы, звери и птицы почуяли бы их.

– Ну, кажется, все спокойно. Надо ехать. Времени терять нельзя: чем скорее будем дома, тем лучше… Ах, сеньора, бедная сеньора! Что-то она сейчас думает?.. А что с ней будет, когда мы вернемся?.. Уж не знаю, как и сказать ей. Наверное, лишится чувств. Да и немудрено… Едем: делать нечего. Может, по дороге и придумаю, как подготовить сеньору.

С этими словами он в последний раз оглядывает равнину и трогает коня, второй всадник следует за ним, все такой же немой, недвижный и безучастный.

Глава XII

Змея ползет обратно

Покуда гаучо и его молчаливый спутник стояли еще на опушке зарослей сумаха, к другому краю этих зарослей подъезжал одинокий всадник. Весь наряд его и сбруя коня – узда с удилами, грудной ремень, седло – указывали, что всадник этот не индеец. И в самом деле, подойдя ближе, мы узнали бы в этом раннем путнике Руфино Вальдеца. Блестяще выполнив свою миссию у тобасов и обделав вдобавок еще одно дельце, он возвращался теперь к диктатору, чтобы отчитаться перед ним и получить дальнейшие приказания.

Прошедшую ночь Вальдец провел в лагере индейцев, который и покинул еще до восхода солнца, хотя Агвара по особым соображениям не прочь был захватить его с собой в священный город. Хитрый парагваец, соблюдая свои интересы, сумел найти ряд отговорок. Агваре волей-неволей пришлось его отпустить. Ведь Вальдец был не пленник, а посол, да к тому же обещал скоро вернуться с драгоценными подарками.

Как ни радовался юный кацик своей пленнице, его смущала все же кровавая цена добычи. Возвращаясь к своему племени, он беспокоился, как встретят его старики. Что скажут они, когда узнают всю правду, когда услышат все подробности страшного дела? Всю вину, конечно, Агвара собирался взвалить на Вальдеца. Если б Вальдец остался с ним, Агваре не пришлось бы выдерживать первые объяснения с негодующими старцами: он выставил бы вперед парагвайца и предоставил бы ему успокаивать тобасов. Они кое-что слышали о старой вражде между Гальбергером и парагвайским послом, а тобасы, как и все индейцы, населяющие Чако, признают обычай кровавой мести.

Но Вальдец не пожелал остаться в отряде – и по тем же самым причинам, по которым Агваре так хотелось его задержать. Ни за что на свете не согласился бы он вернуться в священный город тобасов. Он был достаточно умен и слишком дорожил жизнью, чтобы показаться людям, которых оскорбил убийством их гостя. Вальдец отлично представлял себе ту бурю негодования, которую предчувствовал и юный кацик. Он понимал, в какое бешенство придут родные и друзья покойного Нарагваны, под чьим покровительством так долго и так спокойно жил мирный чужестранец. Обещая Агваре скоро вернуться, Вальдец лгал. Переезжая вброд приток Пилькомайо и на месте убийства, он с радостью думал, что никогда больше ни этих зарослей, ни злосчастного брода не увидит…

Довольный своим успехом, Вальдец не забывал и о предстоящем деле – деле, для которого незачем было подниматься далеко вверх по Пилькомайо. Как ни занят он был этими мыслями, как ни спешил к диктатору Парагвая, но ехал осторожно, озираясь на каждом повороте. Особенно пристально оглядел он безлесные берега реки и, только убедившись, что они безлюдны, пустил коня вплавь. Борясь с течением, он не смотрел на воду, взоры его были прикованы к тому берегу.

Но следов Гаспара он не мог разглядеть.

– Вряд ли эти разини уже успели сюда приехать за исчезнувшей парочкой, – пробормотал он. – Еще рано! Тревогу, я думаю, они подняли только ночью и теперь только выступают…

На берегу он осадил коня и с усмешкой взглянул на заросли сумаха.

– В сущности, – прошептал он, – надо поглядеть, что там делается. Кто его знает: а вдруг он?.. Девчонка так орала и билась, что я не успел проверить – до конца ли сделано дело? Если он жив, то, пожалуй, уполз… А может, его и нашли?.. Каррамба! Придется проверить. Это вопрос десяти минут или одного последнего удара…

С этими словами убийца пришпорил коня и въехал в заросли с того же места, что накануне. Так, спугнутый охотниками тигр, крадучись возвращается к растерзанной жертве.

Вот он углубляется в темную чащу и ощупью едет по тропинке тапиров. Он помнит эту тропинку хорошо, даже слишком хорошо, и, ни разу не сбившись с нее, выезжает на прогалину, которую помнит еще лучше, ибо это та самая прогалина, где каких-нибудь двенадцать часов назад он совершил убийство. Теперь она освещена слабым утренним светом.

Не слезая с коня, убийца обозревает почву, но, к величайшему своему изумлению, не видит ничего. На прогалине нет ни живого Гальбергера, ни его трупа.

Глава XIII

Человек, за которым не стоит гнаться

Руфино Вальдеца охватило бешенство. С уст его срывались восклицания изумления и досады. Но, вглядевшись пристальней в его лицо, мертвенно-землистое в утреннем освещении, мы различили бы на нем признаки страха.

– Тысяча чертей! – бормотал он, растерянно оглядывая траву. – Что это значит? Может ли быть, чтобы гринго выбрался отсюда? Может ли быть? Очевидно, может, если он выбрался. И конь его тоже. А мы-то, дураки, оставили ему коня. Ну, конечно, так и есть: он изловчился, влез на коня и поехал домой. Сейчас, должно быть, уже в эстансии…

Вальдец уже хотел было спрыгнуть наземь, чтобы внимательней разглядеть притоптанную траву и выяснить, действительно ли Гальбергер проявил такую невероятную живучесть. Но не успел он высвободить одну ногу из стремени и приподняться на другой, как до слуха его донесся своеобразный звук – такой подозрительный, что он снова уселся в седло и стал прислушиваться. Звук этот был негромок, но полон значения: конский топот в такой глуши!

– Отлично! – прошептал Вальдец. – Это конь Гальбергера.

Звук ослабевал, топот удалялся.

– Да, это его конь, – повторил убийца, продолжая прислушиваться. – Кому же на нем ехать, как не хозяину? Он удаляется, и довольно медленно. Впрочем, оно и немудрено. Ага, остановился… Что же мне теперь делать?

Вальдец еще раз прислушался и оглядел прогалину. Тут ему бросился в глаза новый просвет в чаще, тоже протоптанный тапирами. Как ни слаб был утренний свет, но на этой тропинке, выводившей из заросли не к броду, а в другом направлении, виднелись свежие лошадиные следы.

Вальдец, не теряя времени, кинулся по следам. Тропинка тапиров вела вверх по склону, в сторону от реки. Вальдец погонял коня, увязавшего в рыхлой почве. Теперь он забыл осторожность, думая только о том, как скорее настичь ослабленного раною врага и разделаться с ним.

Каково же было его изумление, когда, добравшись до пампы, он увидал не одного всадника, а двоих! Пусть один из них ранен и обессилен, зато другой далеко не таков. Этот здоровяк и силач – человек, которого Руфино Вальдец боится больше, чем ненавидит, хотя ненавидит всем сердцем.

Это Гаспар-гаучо, его давнишний соперник в любви, одержавший над ним верх в борьбе за сердце парагвайской красотки…

Боевой пыл убийцы сразу остыл. Вместо того чтобы броситься вперед и напасть на медленно удаляющихся всадников, он думал о том, как ускользнуть от них. Двое против одного! К тому же левая рука Вальдеца раздроблена пулей Гальбергера и висит на перевязи. Правда, Гальбергер не даст ему отпора. Он весь согнулся, с трудом держась в седле. И все же Вальдец не посмел бы напасть на этих людей, даже если б владел обеими руками. Уж не потому ли, что Гаспар когда-то пощадил великодушно его жизнь?.. Нет, не хотелось Руфино Вальдецу тягаться с Гаспаром-гаучо… И он так туго натянул поводья, что конь его прянул назад, словно наступил на змею.

Успокоив лошадь ободряющим шепотом, убийца спрятался в густом кустарнике. Он трясся мелкой дрожью, но глаз не сводил с врагов. Руфино вздохнул свободно лишь тогда, когда всадники нырнули в высокую траву пампасов. Тогда сердце его, освободившись от мучительного страха, забилось яростью.

– Каррамба! – воскликнул он. – Доброго пути, сеньоры! Желаю вам поскорее добраться домой. Ха-ха! Нечего сказать, весело будет в вашем гнездышке, когда там узнают, что пропал самый молоденький, самый нежный цыпленочек, любимец всего выводка!.. А скоро и всей вашей компании придется очистить старый курятник. Да, скоро – как только я попаду в Асунсион и вернусь оттуда с дюжиной наших квартелеро. Ого, тогда мы сведем кой-какие счеты. Если бы глупый мальчишка, сын Нарагваны, не был таким трусом, я бы расквитался с вами и теперь… Я бы вернулся домой не с пустыми руками, а с целым караваном пленников. Ну, ладно, теперь уже недолго ждать. Три дня – до Асунсиона – будь у меня конь посвежее, так добрался б я раньше, – да еще три дня на обратный путь с отрядом. Так и быть – кладем на все неделю. Клянусь, что если по истечении этого срока где-нибудь и будет разгуливать человек по имени Гаспар Мендес, то это будет не тот, чью голову, одну только голову я вижу еще вдали… Голова эта слетит с плеч, а если на них и удержится, то лишь для того, чтобы мне удобнее было затягивать лассо на шее!

– Но торопиться пока не надо, – продолжал он. – Что, если Гальбергер меня заметил? Вряд ли. Ну а все-таки… Да, тогда они смекнут, что не все еще кончено. На половине дороги я не остановлюсь… это они поймут – и не останутся на старом насесте. Но куда им теперь деваться? Агвара с ними порвал; пока девчонка у него, он их злейший враг. Впрочем, и помимо него легко завербовать сторонников среди тобасов. Стеклянные бусы и прочие побрякушки привлекут ко мне молодежь, а подарив кому следует десяток золотых монет – очарую и старцев. Бояться нечего. Неудачи быть не может… Раз тобасы на моей стороне, Гаспар не найдет в Чако убежища. Итак, продолжайте свой путь, кабаллеро. Через неделю мы побеседуем с вами на более коротком расстоянии и с более приятным, надеюсь, для меня результатом.

Бормоча это, Вальдец неотступно следил за двумя всадниками, пока они не скрылись в море высокой травы. Последним исчез страусовый султан на шляпе Гаспара, развевавшийся на ветру, словно вызов трусливому врагу.

Когда пропал и этот султан, Вальдец, убежденный, что враг его не видит, погрузился в раздумье. Очень многое казалось ему странным. Прежде всего, почему ученый охотник и слуга его ехали шагом? В пампасах шагом не ездит никто – особенно гаучо. Гаучо всегда скачет галопом, даже тогда, когда ему надо только отъехать от своего одинокого ранчо на полет камня, чтоб зачерпнуть воды в ручье.

– Ничего удивительного, – прошипел он наконец. – Вполне понятно, что они ползут, как улитки. Каррамба! Удивляюсь, как еще этот гринго держится в седле. Я был уверен, что с ним покончено: копье вышло между ребер… Должно быть, оно наткнулось на какую-нибудь пуговицу или пряжку… Какой же я дурак, что не осмотрел его тут же, на месте. Ну ладно, жалеть теперь уже поздно. В другой раз сделаю дело чище…

Успокоив себя этими рассуждениями, Вальдец задался вопросом, почему Гальбергер с гаучо не поехали кратчайшим путем, то есть через покинутый стан тобасов. Решив, что Гальбергер избегает встреч с индейцами, а потому избрал кружной путь, он круто повернул коня, выбрался зарослями к реке и во весь опор пустился в Асунсион через становище. Погоняя коня, он все же опасливо поглядывал по сторонам, не мелькнет ли широкополая шляпа со страусовыми перьями.

Глава XIV

А их все нет

Волнение и страх царили в эстансии Людвига Гальбергера. Всю ночь никто в доме не сомкнул глаз. Даже пришлые работники, индейцы из племени гуарани, проявили интерес к домашним делам хозяев. Все утешали жену Гальбергера.

С каждым часом тревога ее возрастала. Предчувствия еще с утра давили бедную женщину свинцовым гнетом. Она уже не сомневалась, что с мужем и дочерью случилось нечто ужасное. Если бы в дом внесли сейчас их трупы, она бы вовсе не удивилась.

Напрасно маленький Людвиг старался успокоить мать, напрасно выдумывал все новые и новые причины, которые могли бы задержать отца. Ему не удалось разгладить морщины на ее лбу, снять камень с ее сердца. Немногим больше успел и Чиприано, который и сам не находил себе места. Как ни любил Людвиг сестру, но Чиприано сильней дрожал за Франческу.

Молодость не унывает: как ни боялись юноши за пропавших, они бодрились.

– Пустое, мама! – с притворной веселостью говорил Людвиг. – Все будет хорошо. Утром, а может, и раньше они вернутся. Сколько раз экскурсии отца затягивались на ночь.

– Пустое, мама! – с притворной веселостью говорил Людвиг

– Но тогда он уезжал с Гаспаром, – безнадежно отвечала мать. – С Франческой он никогда не опаздывал…

– Ну, что ж, Гаспар и теперь, наверное, с ними. Нечего волноваться… Уж Гаспар-то найдет их! Ты как думаешь, Чиприано?

– Конечно, – поддержал его двоюродный брат. – Куда бы они ни попали, он непременно разыщет их следы. Гаучо различит самые слабые отпечатки, а тем более следы подков дядиной лошади…

– Следы-то он найдет, – вздохнула сеньора Гальбергер. – Но куда заведут его эти следы? Ах, боюсь…

– Не бойтесь, тетушка, – прервал ее племянник, – я, кажется, догадался, что их задержало.

– Неужели?.. – И в глазах сеньоры блеснула надежда.

– Вы знаете, – продолжал Чиприано, – с какой горячностью дядя набрасывается на всякое интересное животное или растение. В таких случаях он забывает все на свете. Очевидно, он натолкнулся на очень крупный и громоздкий экземпляр, который трудно сразу перевезти домой.

– Нет, нет, – прошептала сеньора, снова впадая в отчаяние, – этого быть не может!

– Почему же «нет»? – настаивал Чиприано. – Как раз вчера он при мне велел Гаспару во что бы то ни стало раздобыть ему страуса-самца. Не знаю, для каких целей… Уверен, что на пути к становищу или обратно дядя высмотрел страуса и погнался за ним, а Франческу оставил где-нибудь дожидаться. Вы поймите, тетя, что такое охота за страусом. Пока к нему подбираешься, он шествует медленно и торжественно… Кажется, так легко к нему подъехать и накинуть ему на шею лассо. Думаешь, две-три минуты – и готово. Немыслимо не уклониться в сторону. Вот дядя и увлекся: скачет милю за милей, ловит страуса, обо всем позабыв. А ведь надо еще вернуться к Франческе, чтобы вместе доехать домой. Немудрено, что их еще нет.

Все это звучало довольно правдоподобно, но сеньору Гальбергер не убедило.

– Нет, мой милый, – тоскливо отозвалась она, – этого быть не может. Ты забываешь, что за дядей поехал Гаспар. Если бы он его догнал, все трое давно уже были бы дома. Я знаю: они никогда, никогда не вернутся…

– Не говорите так, мама! – встрепенулся. Людвиг.

– Всем известно, как старик Нарагвана падок до рому. Часто он пьянствует по целым неделям. Должно быть, он и сейчас пьет – потому-то и не был у нас так долго и никого не присылал. А если он запил, то ни за что ни отпустит отца из становища, не со зла, а из каприза, самодурства. Разве я не прав?

– А Гаспар? Разве он задержит Гаспара? Да Гаспар и не посмеет остаться: я ведь велела ему возвращаться как можно скорее.

– А что же Гаспару делать? Если пьян вождь, то пьяно и все племя. Как ему вырваться? Нет, уже все трое просидят с индейцами до утра. Ну, не горюйте, тетя: к завтраку они будут здесь.

Ночь прошла в таких разговорах, а наутро предсказание Людвига не сбылось. Мать оказалась права. Прошел час завтрака, близился час обеда, а беспокойные любящие глаза, устремленные на равнину, не видели ничего, кроме диких и вольных зверей. В небе мрачная примета – кружила стая черных ястребов.

Солнце склонялось к западу, и тени удлинялись, когда в эстансии услышали конский топот; но всадник удалялся от усадьбы… Это был Чиприано: наскучив томительным ожиданием в обществе тетки и кузена, он оседлал коня и выехал на поиски Франчески, которая была ему дороже жизни.

Глава XV

Мучительное путешествие

За два часа до захода солнца гаучо и его немой спутник появились на горизонте усадьбы. Гаспар заметил желтое пятнышко дома с вершины большого холма, в трех милях от эстансии по дороге к становищу тобасов. Далеко объехав самый лагерь индейцев, Гаспар проделал последнюю часть пути по этой единственной дороге к дому. Целых восемь часов прошло с тех пор, как он выехал на заре из зарослей сумаха, покрывающих берег притока Пилькомайо, а между тем всадники проехали не больше двадцати миль. Обычно гаучо делал двадцать миль за каких-нибудь два часа или того меньше.

Но на этот раз у него были серьезные основания не торопиться. Во-первых, он не хотел, чтобы его заметили, а поэтому ехал петлями и зигзагами, пользуясь всеми встречными прикрытиями, прячась за каждой купой пальм или дубов.

Во-вторых, нельзя ехать быстрым аллюром с совершенно неподвижным, безжизненным спутником, который не только не управляет своим конем, но даже не держит поводьев, свободно свисающих с конской шеи. За всю дорогу странный спутник ни разу не подбодрил свою лошадь хлыстом, шпорами или окриком.

Вот путники поднялись на холм, с которого уже виден родной дом. Что же гаучо не торопит коня? Почему он не спешит? Наоборот, он туго натягивает поводья, и конь его застывает на месте, а вслед за ним, как послушный автомат, замирает и второй всадник.

– Я знаю, – бормочет гаучо, – как бьются сердца под этой крышей. Но скоро они сожмутся еще мучительней. Бедная вдова! Что скажет она, когда услышит… когда увидит?.. Пожалуй, грохнется без чувств…

Подумав немного, он продолжает:

– Солнце зайдет часа через два. Лучше подождать. Не следует привозить его засветло. Пусть она не сразу его увидит. Надо ее подготовить, смягчить потрясение… Каррамба! Какая сцена мне предстоит! Лучше ослепнуть, чем видеть все это. Лучше оглохнуть, чем слушать ее рыдания…

И Гаспар повернул коня к высокому омбу, стоявшему неподалеку от холма. Он остановился под тенью дерева, а за ним и второй всадник. Но гаучо спрыгнул с седла, привязал обоих коней к омбу и растянулся на земле, а спутник его сидел на коне и не шелохнулся.

Недолго пролежал Гаспар. Приложив ухо к земле, он уже через несколько минут услышал звуки, заставившие его сначала присесть, а потом вскочить. То был конский топот. Вскоре гаучо увидел и всадника.

– Чиприано! – воскликнул он и добавил: – Сеньора Гальбергер не может меня дождаться…

И в самом деле, от эстансии во весь опор мчался Чиприано. Он правил коня прямо на становище торбасов, оставив омбу примерно на триста ярдов в стороне.

Но проехать мимо дерева ему не пришлось.

Гаучо отвязал коня, вскочил в седло и поскакал наперерез.

– Гаспар! – взволнованно воскликнул юноша, завидев его. – Ну что? Какие новости? Неужели ты не нашел их?

– Спокойнее, сеньорито, – отвечал гаучо, подъезжая. – Я нашел одного.

– Одного? Но кого же?

– Вашего дядю… Но увы…

– Он умер, умер. Так я и знал. Но где же моя кузина? Жива она или умерла? Гаспар, скажи, что она жива. Умоляю тебя, скажи, что она жива.

– Крепитесь, сеньорито, будьте молодцом, как всегда. С вашей кузиной, наверно, не так уж и плохо. Найти ее мне не удалось, но я уверен, что она жива. Что же до дяди, то приготовьтесь к самому страшному. Ну, обещайте мне быть мужчиной, и едем.

С этими словами Гаспар повернул коня и поехал к омбу, а за ним двинулся онемевший от горя Чиприано.

Но как только юноша увидел безжизненного всадника под деревом, к нему вернулась способность речи, и гаучо стал свидетелем такого взрыва боли и ярости, какого не ожидал от бедного Чиприано.

Глава XVI

Мертвец

Еще раз закат окрасил в пурпур пампасы, а сеньора Гальбергер все еще ожидала своих близких: и пропавших, и ускакавших на розыски. Один за другим уезжали люди с усадьбы, но никто не вернулся.

И теперь, устремив взгляд на окутанную мраком степь, она волнуется и плачет. Мрачная ночь представляется ей бездонной пучиной, поглощающей всякого, кто осмелится в нее погрузиться. Мгла сковала степной простор, и женщине кажется, будто невидимая рука набросила на пампасы густой покров, чтобы скрыть от ее глаз дорогих ей людей, быть может, уже заснувших вечным сном…

Так стоит она на веранде об руку с сыном, и оба напряженно вглядываются в бесконечную даль. Ничего не разглядишь в этом черном хаосе ночи, но мать и сын не покидают веранды. Сеньора в полном отчаянии. Не видать ей мужа и Франчески! Кто знает, вернется ли племянник… Раз и опытному и энергичному Гаспару не удалось найти пропавших, что может поделать мальчик – Чиприано? Наверно, всех их захватил какой-то могучий враг, и все они погибли, попав в одну и ту же ловушку!

Как ни томительны были часы ожидания, сеньоре Гальбергер предстояло нечто худшее… Но сначала ей довелось пережить минуту радости, мимолетную, как солнечный луч, последний перед грозой.

Внезапно собака, лежавшая у ног Людвига, насторожилась и с громким лаем бросилась во двор.

Мать и сын, перегнувшись через барьер веранды, устремили взгляд на черную равнину. Вскоре до их слуха донесся лошадиный топот, прозвучавший для них музыкой надежды.

К эстансии приближались всадники; с громким криком выбежала сеньора Гальбергер в сад и остановилась за воротами, у тына. Невдалеке чернели силуэты всадников. Людвиг еле догнал мать.

Увы, их было не четверо, а только трое!

– Это, должно быть, отец с Франческой и Гаспаром, – трепещущим голосом проговорила сеньора, – Чиприано, верно, разминулся с ними. Но и он скоро вернется…

– Нет, – покачал головой Людвиг. – Я узнаю белую кобылу Чиприано.

– Неужели отстал Гаспар?

– Не думаю, – печально ответил Людвиг, сразу сообразивший, что дурные предчувствия оправдались. – Едут двое взрослых мужчин, а вслед третий всадник – Чиприано.

Долго гадать им не пришлось. Всадники остановились у тына. Лунный луч осветил лицо передового: то был Гаспар, в его спутниках сеньора узнала мужа и племянника.

Окинув взглядом лошадей, она убедилась, что Франчески нет.

– Где Франческа? – воскликнула она. – Где моя дочь?

Молчанье… Гаспар поник головой, а сам Гальбергер застыл, как изваянье.

– Что это значит? – спросила сеньора, подходя к гаучо, а потом к мужу. – Где Франческа? Что вы сделали с моим ребенком?

Но муж не ответил ни словом, ни жестом, ни взглядом. Сеньора Гальбергер растерялась:

– Людвиг, что ж ты молчишь? Людвиг, дорогой Людвиг, отчего ты не отвечаешь! Ах, я знаю, знаю – она умерла…

– Не она, а он! – раздался над ее ухом шепот.

Говорил Гаспар, соскочивший с коня и приблизившийся к жене натуралиста.

– Он? Кто «он»?

– Увы, сеньора, – ваш супруг и мой хозяин!

– Может ли это быть… – И дрожащими руками сеньора обняла колени безмолвного всадника.

Мертвое тело, прикрученное к седлу, слегка покачнулось. Шляпа Гальбергера упала на землю, и бледный луч луны осветил землистое лицо и стеклянные глаза.

С диким криком отпрянула женщина и без чувств рухнула на сырую траву.

С диким криком отпрянула женщина и без чувств рухнула на сырую траву

Глава XVII

По следам

Медленно тянутся часы. Снова близится к западу солнце, озаряя безбрежную равнину и зеленые пальмовые рощи. Великолепные олени и пятнистые косули неспешно бредут на водопой с обширных и спокойных пастбищ, почти никогда не оглашаемых конским топотом и лаем охотничьих свор. В Чако у оленей и косуль почти нет врагов, кроме темно-красной пумы и желтого ягуара, близких родственников льва и тигра – мощных хищников Старого Света.

Сейчас нам придется перенестись на лесную прогалину, расположенную в двадцати милях вверх по Пилькомайо, считая от становища тобасов, и, следовательно, милях в тридцати от усадьбы, еще недавно принадлежавшей Людвигу Гальбергеру. Не все домочадцы покойного остались в эстансии. Трое из них греются у костра, пылающего на прогалине. Один из них – сын убитого, другой – племянник. Нужно ли говорить, что третий – Гаспар-гаучо? С какой целью они покинули родной дом? Обстоятельства сами говорят за себя. Читатель уже понял, что друзья наши выслеживают преступников, убивших Гальбергера и похитивших Франческу.

Кто совершил злодеяние? Гаспар и юноши не могут ответить на этот вопрос и теряются в смутных догадках. Одно ясно – в черном деле участвовали индейцы. Следы, которые ведут вдоль берега Пилькомайо вниз по течению до притока, а затем сворачивают к месту преступления, оставлены индейскими лошадьми.

Но Гаспар не догадывается, к какому племени принадлежат эти индейцы. Впрочем, то была не единственная загадка, смущавшая следопытов. Среди множества отпечатков копыт они обнаружили следы подкованной лошади. Можно было предположить, что один из индейцев ехал на лошади, угнанной во время набега у белых колонистов. Но следы подков отпечатались на земле четырежды: самый старый след вел вверх по реке, самый, свежий – вниз по течению. К тому же он не обрывался на месте преступления, а шел дальше, по направлению к покинутому становищу.

Тот же след был найден на берегу притока, где совершилось убийство: он приводил к зарослям сумаха и продолжался по тропинке тапиров до роковой прогалины. Из всего этого явствовало, что всадник на подкованной лошади не только знал об убийстве, но даже принимал в нем участие.

Все эти подробности были открыты не юношами, а Гаспаром-гаучо. Но сделать из них выводы он не умел, так же как и его спутники.

После отъезда из эстансии трое путников только сейчас расположились привалом. А усадьбу они покинули незадолго до полудня, вскоре после похорон, состоявшихся рано утром: жаркий климат Парагвая не позволяет откладывать погребение.

Сеньора Гальбергер не задерживала мужчин дома. Она страдала не только как жена, но и как мать и сама отправила гаучо с юношами на поиски Франчески.

Нечего и говорить о том, с каким жаром принялись мужчины за поиски. Все трое готовы были пожертвовать жизнью, лишь бы вернуть Франческу.

До сих пор они придерживались следов похитителей, тщательно разбираясь во всех петлях и поворотах, «но плана действий еще не составили. Днем им было не до рассуждений. Но с наступлением темноты, когда поневоле пришлось прервать поиски, они улучили время для разговора. Между прочим, только сейчас они вспомнили, что следует позаботиться и о собственной безопасности. Негодяи, от рук которых пал Гальберберг, не остановятся и перед убийством его друзей…

И вот, устраиваясь на ночлег, путники действовали чрезвычайно осторожно. Костер они развели небольшой – лишь бы вскипятить мате, – да и тот разложили в ложбинке, чтобы не был виден издали огонь. К тому же как раз с той стороны, куда уводили следы убийц и откуда, следовательно, можно было ждать нападения, раскинулась пальмовая роща.

Прежде чем располагаться привалом, Гаспар тщательно осмотрел местность и, только убедившись в полной безопасности привала, принялся расседлывать коней, приказав предварительно юношам раскладывать костер.

Глава XVIII

Кто был всадник на подкованном коне

Сидя у костра и поджидая гаучо, юноши разговорились о горестных событиях. До этого момента они не успели даже вдуматься в двойное несчастье. Людвиг не догадывался, кто были преступники; но у Чиприано были некоторые подозрения. Теперь он поделился ими с двоюродным братом.

– К убийству причастны тобасы, – заявил он.

– Что ты, Чиприано! – воскликнул Людвиг. – Зачем им было убивать отца? Что побудило их к злодеянию?

– Кой-какие основания были, во всяком случае, среди тобасов есть один человек, извлекший выгоду из убийства.

– Один? На кого ты намекаешь?

– Я говорю об Агваре.

– Об Агваре? При чем он здесь? Зачем ему понадобилась жизнь моего отца?

– Зачем? Да для того, чтоб завладеть твоей сестрой.

Людвиг вздрогнул и в полном недоумении уставился на Чиприано.

– Что ты хочешь сказать, Чиприано?

– Я, кажется, ясно выразился. Ты был слеп, но я давно замечаю, что Агвара влюблен во Франческу.

Людвиг обомлел. Малонаблюдательный, он не обращал внимания на странное поведение Агвары, бросавшееся в глаза ревнивому Чиприано. И сейчас Людвиг не сразу поверил кузену.

– Уверен ли ты, Чиприано? – неуверенно спросил Людвиг. – Не померещилось ли тебе это все?

– Уверен, как в том, что меня зовут Чиприано. Я давно слежу за Агварой и однажды хотел поколотить этого наглого мальчишку, но дядя меня удержал. Он боялся, как бы это не повлекло ссоры с Нарагваной.

– А отец обо всем догадывался? Я хочу сказать: знал ли он об Агваре и Франческе?..

– Нет. Думаю, он ничего не подозревал, а мне не хотелось раскрывать ему глаза.

Как ни дики показались Людвигу слова двоюродного брата, он не мог не насторожиться. Но что бы юноша ни думал об Агваре, он никак не мог представить себе старика Нарагвану в роли предателя. Ведь он так долго был другом и покровителем отца.

– Не может быть! – снова воскликнул он. – Не может быть!

– Нет, так и есть… Я в этом убежден. Пожалуй, старый вождь ни в чем не виновен, но сын его способен на любую гнусность. Помяни мое слово, Людвиг! Это дело тобасов, и нам еще придется померяться с ними силами.

– Но куда они девались? Почему они внезапно исчезли, не предупредив отца! Право, все это очень странно…

– Вдумайся в то, что случилось, и ты многое поймешь. По-моему, все было решено заранее. Агвара уговорил отца позволить ему похитить Франческу, а старик, боясь встречаться с дядей, снялся вместе со всем племенем. Не сомневаюсь, что теперь они укрылись в глубине Чако, и нам нелегко будет их найти. Но Франческа с ними, и мы должны разыскать тобасов и отбить ее… Да, должны, хотя бы ради этого всем нам пришлось сложить головы. Не правда ли, кузен?

– Это наш долг, и мы его выполним, – решительно ответил Людвиг.

Тут к костру подошел Гаспар.

– Ну, сеньорито, пора ужинать, – прервал он беседу юношей.

С этими словами гаучо принялся за стряпню. Работа была несложная, так как почти весь ужин был приготовлен заранее и находился у путников в седельных сумках. Гаспар вытащил холодную баранью лопатку и хлеб. Овцы в Чако есть, – их разводят и сами индейцы, – а покойный охотник-натуралист не пренебрегал ни скотоводством, ни земледелием.

Оставалось только приготовить «парагвайский чай». Гаучо захватил с собой всю посуду, то есть железный котелок и три чашки из кокосовой скорлупы, называемые матэ (ибо это название не напитка, а посуды), и особые трубочки – «бомбиллы», сквозь которые парагвайцы тянут свой чай. Был у него и запас «хербы». Не хватало лишь молока. Но парагвайцы и без него охотно пьют свой любимый возбуждающий, но не опьяняющий напиток.

Подобно всем гаучо, Гаспар отлично варил парагвайский чай, и вскоре три мате наполнились кипящей жидкостью. Путники вставили в чашки свои «бомбиллы» и принялись тянуть чай, закусывая его бараниной с маисовым хлебом.

Для большей безопасности они погасили костер и теперь сидели у остывающей золы. За ужином Чиприано поделился с Гаспаром своими подозрениями. Для гаучо они не были неожиданностью: он и сам предполагал нечто подобное и давно уже наблюдал за сыном вождя, заглядывавшимся на дочь его дуэно – хозяина. Но он не допускал мысли о предательстве со стороны Нарагваны. Старый кацик, по его мнению, не способен на подлость. Подобно Людвигу, он терялся в догадках. В самом деле, зачем Нарагвана покинул насиженное гнездо? Объяснения Чиприано казались ему неудовлетворительными, но придумать что-нибудь другое гаучо не удавалось. Так все трое за вечер не пришли ни к каким выводам.

Подложив под голову седла и закутавшись в свои пончо, путники легли спать. Первым заснул Людвиг, потом Чиприано; как ни мучился он беспокойством и нетерпением, усталость взяла свое.

Один гаучо не смыкал глаз. Всю ночь ворочался он с боку на бок.

– На всем белом свете, – рассуждал он, – есть только один человек, желавший смерти моему хозяину. Да, такой человек существует, и зовут его Эль-Супремо…

С тех пор как мы бежали из-под его носа, он не перестает нас разыскивать. Но ведь прошло уже четыре года – срок достаточный, чтоб обо всем забыть. Но сеньор Хозе Франсиа злопамятен. Он никогда ничего не забывает… И уже меньше всего способен он простить обиду, нанесенную ему Гальбергером. Кто стал однажды этому человеку поперек дороги, тот ему враг до самой могилы. Право, я не удивлюсь, если окажется, что убийство подстроено диктатором. Странные следы подков… Подумать только: они отпечатались два раза в одном направлении и дважды в обратном. А свежий след оставлен не раньше вчерашнего дня… Пожалуй, вчера утром… Он ведет вниз по реке за старое становище. Как досадно, что я не свернул к становищу, чтобы рассмотреть его! Впрочем, успею и на обратном пути… Что же нас ждет впереди? С чем мы вернемся к сеньоре?..»

Долго бодрствовал гаучо, как древний астролог, вглядываясь в звезды, словно ища у них ответа на свои сомнения. Внезапно он вздрогнул и привстал.

– Найдено! – прошептал он. – Этим все объясняется: и убийство, и похищение, и все беды…

Как ни тих был шепот гаучо, но Чиприано расслышал его и тотчас же проснулся.

– Что случилось, Гаспар? – спросил он.

– Ничего, ничего, сеньорито. Москит укусил меня в нос, но я уже прихлопнул кровопийцу. Больше он меня не тронет.

Хотя гаучо и полагал, что ключ к тайне найден, он хотел до конца все обдумать, прежде чем посвящать юношей в свои соображения.

Чиприано снова заснул, а Гаспар продолжал развивать свою мысль:

– Франсиа напал на наш след. Удивляюсь, как этого не случилось раньше. Я всегда предостерегал сеньора, что благополучие наше держится на волоске… Нарагвана, к несчастью, всегда успокаивал его. Тобасы с парагвайцами были на ножах, и немудрено, что мой бедный хозяин всецело полагался на них. Но теперь положение круто изменилось. Вот почему тобасы, не предупреждая, покинули становище. Следы подков указывают на то, что им сопутствовал какой-то белый. Ни минуты не сомневаюсь, что то был посол Эль-Супремо. А кто мог быть этим послом? Кому диктатор поручил гнусное дело, если не…

Гаучо на правильном пути… Он уже знает имя убийцы натуралиста…

«Всадник на подкованном коне – отъявленный негодяй и наш старый знакомец – Руфино Вальдец. Негодяй! Это он убил хозяина. Головой ручаюсь, что он!»

– Какая досада, – вздыхает гаучо. – Отчего я вовремя не сообразил, кто наш враг… Вчера утром он возвращался один в Парагвай. Ах, какой я упустил случай! Как легко было свести счеты с сеньором Руфино… Но мир тесен: мы еще встретимся и померимся силами. Одному из нас суждено пасть в этой борьбе, и, надеюсь, счастье будет на моей стороне.

С этими словами Гаспар завернулся в пончо и закрыл глаза. Вскоре и он заснул.

Глава XIX

«Потерянный шар»

Путники, поставившие себе такую цель, как Гаспар и его юные приятели, не могут быть лежебоками. С первыми лучами утреннего солнца они уже были на ногах.

Вновь запылал костер, над огнем забурлила вода в котелке, и появились на сцену мате, бомбиллы, холодная баранина и маисовый хлеб.

Пока друзья наши завтракали, стало уже настолько светло, что можно было отправляться в путь. Оседлав коней, все трое двинулись вперед.

Следы по-прежнему вели вдоль берега Пилькомайо вверх по течению реки. Среди следов копыт время от времени попадались отпечатки подкованного пони, принадлежащего Франческе. Как и накануне, все время мелькали следы второй подкованной лошади, причем шли они и вверх по течению и вниз. Но в одном месте, милях в двадцати от брода, следы эти внезапно оборвались. Они кончались в роще альгаробии[29], где индейцы, очевидно, располагались привалом: на это указывала груда объедков и выжженные на земле круги, оставленные двумя кострами.

Здесь путники спешились; они решили задержаться, чтобы дать отдых усталым лошадям, с раннего утра бежавшим крупною рысью, а также чтобы обыскать место привала; ведь иногда случайная находка может пролить свет на таинственное преступление и дать нить для обнаружения преступников.

Но путники ничего не находили, кроме золы, погасших головешек и срезанных гибких ветвей лиан. Индейцы, очевидно, ими что-то перевязывали, но что именно – Гаспар-гаучо не установил. Попадались еще обглоданные кости да скорлупа страусовых яиц. Вопрос о том, кто делал привал в роще, разрешить не удалось. Гаучо сразу узнал, что здесь заночевали индейцы: кое-где трава была примята, а местами выщипана лошадьми. Но он не догадывался, к какому племени принадлежали эти индейцы.

Чиприано и Людвиг уже сели на лошадей, но Гаспар все еще бродил по прогалине, водя своего коня под уздцы.

Он обшаривал каждый куст, раскапывал золу, раздвигал высокую траву.

Надежда не обманула его. Он нашел в траве небольшой каменный шар, туго обтянутый бычачьей кожей. Размерами он напоминал шар для крокета. Но гаучо вспомнил не об этой игрушке – ее он никогда не видал, – а о шаре от «болы», без которой южноамериканский гаучо чувствует себя безоружным.

Однако веревки при этом шаре не было; не было и указания на то, что веревка оторвалась.

– Что это такое, Гаспар? – разом вскричали оба подростка, подъезжая к нему на своих конях.

– «Бола пердида».

– Ты хочешь сказать, что индейцы забыли, потеряли этот шар?

– Нет, сеньорито, я хочу сказать не это. Конечно, краснокожие потеряли его. Но я называю его perdida – «потерянным» – совсем по другой причине.

– Так почему же, Гаспар? – нетерпеливо спросил Людвиг, унаследовавший от отца пытливость ученого.

– Эту кличку ей дали мы, гаучо, а от нас ее переняли индейцы, – уклонился от прямого ответа Гаспар.

– А для чего этот снаряд? Я никогда о нем не слыхал.

– Никому из вас не пожелаю испытать на себе его действие. Смею вас уверить, сеньорито, это не игрушка, а самое страшное оружие: индеец на тридцать, шагов попадает им в цель не крупнее кулака; шар этот проломит лошадиный череп не хуже хорошей дубины из квебрахи.

– Но почему все-таки этот шар называют потерянным? – настаивал Людвиг.

Гаучо наконец соизволил объяснить:

– Обыкновенная бола, брошенная как следует, обматывается вокруг предмета, а такой шар, ударив, отскакивает. Поэтому он часто теряется. Вот его и называют «потерянным».

– Что же из этого следует? – спросил, в свою очередь, Чиприано, заинтересовавшийся шаром совсем с иной точки зрения.

– Очень много, – ответил Гаспар и загадочно улыбнулся.

– В самом деле? – оживились мальчики.

– Да, сеньорито. Из этого следует, что здесь стояли привалом не кто иные, как тобасы…

– Тобасы? – изумился Чиприано. – Почему ты так думаешь?

– А потому, что из всех индейских племен, живущих в Чако, «потерянным шаром», насколько я знаю, пользуются только тобасы. Только тобас мог метнуть этот шар, потерять его в траве. Ты прав, сеньорито, – продолжал он, обращаясь к Чиприано. – Кто б ни убил бедного Гальбергера, но кузину твою увез Агвара.

– Вперед, – взмолился Чиприано. – Людвиг, милый, нельзя терять ни минуты. Подумай, в чьих руках Франческа!

И всадники поскакали по следам, изо всей силы погоняя лошадей.

Глава XX

Тушканчики

Следопыты ринулись с большой горячностью, но очень скоро им пришлось замедлить скачку, а потом и вовсе остановиться. На пути встретилась неожиданная помеха, не столь удивившая, сколь раздосадовавшая их. То были распространенные в пампасах норы зверьков, называемых «бишача», или тушканчиков[30].

На пути встретилась неожиданная помеха

В местности, прилегающей к Паране, или Лаплате, вряд ли можно проехать пятнадцать – двадцать миль, чтобы не наткнуться на норы этих любопытных грызунов. Бишача в тех краях соответствует нашему кролику. Однако он гораздо крупнее кролика и относится к совсем другому роду и виду. Латинское его название – Lagostomus trichodactylus. Формой тела и головы это животное больше всего похоже на огромную крысу, и сходство это увеличивается длинным, волочащимся по земле хвостом. Но самое интересное в нем то, что, в отличие как от кролика, так и от крысы, задние лапы у нее трехпалые: потому-то оно и называется trichodactylus.

Норы у бишача устроены примерно так же, как и у североамериканских сурков (Arctomys Ludoviciana), более известных под названием «собачки прерий». Вся разница состоит в том, что бишача несколько крупнее американского сурка, а потому вырывает более глубокую нору. Но любопытно, что эти пампасские грызуны так же, как и «собачки прерий», делят свое жилище с птицей, с разновидностью совы, известной под названием Athene cunicularia. Разновидность эта состоит в довольно близком родстве с теми совами, которые обитают в норах у «собачек прерий». Является ли это сожительство добровольным, или совы вторгаются в норы силой, – установить трудно, хотя скорее верно последнее. В желудке северных сов зоологи не раз находили кости детенышей американских сурков. Отсюда можно заключить, что отношения сожителей не вполне дружеские.

В тех же норах нередко встречается третий сожитель – змея. Как с бишача, так и с «собачками прерий» селятся преимущественно змеи из породы гремучих. Несомненно, что и эти змеи иной раз достаются совам на обед.

Но любопытней всего то, что бишача стаскивают всякую заваль к своим норам, складывая ее у самого входа. Здесь иногда накапливается целая куча всякой всячины. Бишача подбирают палки, корни чертополоха, камни, комки засохшей глины, сухой навоз, кости – все, что только можно притащить домой. Дарвин[31] рассказывает: эти зверьки как-то подобрали на дороге часы, оброненные одним путешественником. Путешественник этот, заметив потерю, вернулся и обошел все норы бишача, надеясь найти часы в одной из куч. Расчет не обманул его.

Живут эти трехпалые грызуны в местах с жирной глинистой почвой и богатой растительностью. Родственные им «агути» водятся в сухих и бесплодных равнинах Патагонии, а бишача встречаются, главным образом, севернее, в плодородных пампасах. Чаще всего они селятся по опушкам знаменитых зарослей высокого чертополоха, – зарослей, которые можно назвать и лесами. Есть предположение, что они питаются корнями этих растений. Нередко роют они свои норы и близ «кардоналий», то есть порослей «кардона», или «испанского артишока», значительно отличающегося от южноамериканского чертополоха, но тоже относящегося к «просвирникам».

Любопытно отметить еще один факт. В Банда-Ориенталь, как называется местность, лежащая к востоку от реки Урагвая, бишача совершенно не водится, хотя ни климатом, ни почвою, ни растительностью область эта не отличается от мест, лежащих по правую сторону реки.

Таким образом, река Урагвай явилась как будто неодолимой преградой на пути движения бишача к востоку, а между тем их не остановила более широкая Парана: они живут по обоим ее берегам и даже в провинции Эртер-Риос (Междуречье), лежащей между Параной и Урагваем.

Приближаясь к «бискачере», наши следопыты обо всем этом не думали, а лишь досадовали на задержку. Пересекая бискачеру приходится ехать черепашьим шагом и с величайшей осторожностью. Норы здесь представляют собой нечто вроде подземных ходов, и при первом же неудачном шаге лошадь проваливается и вывихивает, а то и ломает ногу.

– Каспита! – сердито воскликнул гаучо, резко натягивая поводья.

Осмотрев местность и убедившись, что вперед бискачера тянется по крайней мере на полторы мили, а вправо и влево – покуда хватает глаз, он произнес еще несколько крепких слов.

– По этому полю, – добавил он, – не только галопом, но и приличным шагом не поедешь. Придется плестись. А если двинуться в объезд, то неизвестно, какой крюк получится. Пожалуй, миль десять, а то и двадцать. Похоже, что это самая большая бискачера, какую мне случалось видеть. Карраи!

Последнее проклятие было тем яростней, что, оглядевшись еще раз, гаучо так и не увидел конца бискачеры.

– Плохо, – продолжал он, – нам чертовски не везет. Вся местность изрыта норами. Ничего не поделаешь. Хоть все глаза прогляди, лучше не будет. Я думаю, самое правильное – пуститься напрямик.

– Я тоже так полагаю, – согласился нетерпеливый Чиприано.

– Едем, мальчики. Но будьте осторожны, глядите в оба… Каррамба! Как это я не догадался. Пустите меня вперед, а сами двигайтесь по моим следам.

С этими словами Гаспар тронул коня и начал осторожно пробираться между кучами мусора и зияющими отверстиями нор. Тушканчики совершенно не пугались всадников. Зверьки эти далеко не трусливы и очень любопытны. Стоя на задних лапках и вытянув мордочки, они, словно солдаты на часах, с выражением серьезнейшего внимания наблюдали за пришельцами. Тушканчики подпускали к себе на десять – пятнадцать ярдов и только тогда спасались своей крысиной походкой.

Такая беспечность, разумеется, стоит грызунам не дешево. В пампасах за ними специально охотятся. Мясо бишача очень вкусное, а на шкурки их большой спрос, в последние годы они вывозятся в Англию и другие европейские страны.

Не обращая никакого внимания ни на тушканчиков, ни на их сожительниц – сов, которые тоже сидели на «мусорных свалках», а завидев всадников, разлетались с криком в стороны, – следопыты, потратив целый час на медленную и осторожную езду, выбрались наконец на твердую землю.

Пришпорив коней, они пустились галопом, наверстывая потерянное время.

Глава XXI

Вывихнутое плечо

Когда при виде земляных нор Гаспар разразился бранью, он даже не подозревал, что в этот же самый час такая же точно бискачера оказывает ему огромную услугу.

Другие владения тушканчиков лежали в ста милях к востоку по дороге в Асунсион.

В тот день, когда гаучо со своими юными спутниками был задержан бискачерой, одинокий всадник скакал к реке Парагваю. До реки ему еще оставалось десять – двенадцать миль. По тому, как вспотел и тяжело дышал скакун, видно было, что всадник давно в пути. А он и не думал отдохнуть и все время подгонял коня шпорами и древком копья. Казалось, обезумевший ездок спасается от грозных преследователей.

Надо ли пояснять, что одинокий путник был Руфино Вальдец? Читатель помнит, куда и зачем он гнал коня: он торопился сообщить парагвайскому диктатору радостные новости и вернуться в усадьбу Гальбергера с отрядом наемных солдат, так называемых «квартелеро».

Торопясь отомстить и получить награду, Вальдец скакал во весь дух, и добрый конь измучился. Всадник не обращал на это внимания. Лишь бы ему добраться до Парагвая, а там пусть конь падет на берегу реки! Вальдец о нем не пожалеет…

– Еще двадцать миль до реки, – шептал Вальдец, – не больше. Спрашивается только, в каком месте течения я выеду. Близко ли к Асунсиону?.. Что-то не нравится мне эта дорога. Кажется, она протоптана не людьми, а скотом. Так можно и в сторону уклониться. Но скорее всего я переправлюсь вблизи какой-нибудь «гвардиа», а оттуда легко добраться до города.

Успокоив себя этим рассуждением, Вальдец покинул сомнительную дорогу и, соображаясь с вечерним солнцем, направился прямо на восток. Тень его неимоверно вытянулась, и казалось, что он преследует гигантского черного всадника.

Солнце село… Теперь уже не Вальдец гнался за своей тенью, а тень гналась за ним, ибо прямо с востока над горизонтом взошла луна. Стояло «время жатвы», и кампо в полнолуние было залито лунным сиянием, какого мы, северяне, не знаем.

Если б не луна, Руфино Вальдец был бы вынужден остановиться и провести в Чако лишнюю ночь. Но дорога была так отчетливо видна, и конец путешествия так близок, что всадник еще яростней пришпорил коня.

Вдруг конь припал на задние ноги и задрожал. Всадник нагнулся и сразу понял, что скачет по бискачере.

Углубившись в свои мысли и планы, он до сих пор не замечал этого. Но теперь сомнения не было. Со всех сторон возвышались мусорные кучи, и зияли отверстия нор; кругом слышался крик испуганных сов.

Вальдец натянул поводья, но конь рванулся и рухнул мордой на землю. В ту же секунду всадник услышал треск. Конь сломал себе ногу выше бабки. Сам Вальдец, падая с коня, вывихнул левое плечо и лишился чувств.

Долго лежал он под луной, не слыша совиного крика и не видя тушканчиков, с любопытством обступивших его.

Когда сознание к нему вернулось, он не мог еще шелохнуться и пролежал так полтора дня. Наконец, кое-как опершись на копье, он вскарабкался на охромевшего коня и печально, медленно потащился, как раненый с поля битвы.

На третий день добрался он до Асунсиона, где ему вправили вывих. Но для Гаспара Мендеса этот вывих был счастьем!

Глава XXII

Дерево-барометр

Отъехав от бискачеры, Гаспар вновь остановил коня, вглядываясь в землю. Заметив это, Людвиг и Чиприано тоже остановились, Гаучо с необычайным вниманием изучал следы.

– Нашел что-нибудь? – спросил Чиприано.

– Не нашел, сеньорито, а потерял…

– Что такое?

Пропали следы больших подков. Следы пони остались, а вторых подков след исчез.

Теперь уже все трое внимательно разглядывали почву, медленно разъезжая взад и вперед вдоль следов индейского отряда.

Гаучо не ошибся: следы крупных подков, действительно, оборвались.

– Теперь все ясно, – прошептал Гаспар, прекратив поиски.

– Что «ясно»? – спросил Чиприано.

– А помните, четвертый, самый свежий, след подков – тот, который через реку и пошел дальше на становище? Теперь ясно, что, кто б ни ехал на этом подкованном коне, белый или индеец, во всяком случае, он сопровождал отряд только до привала и, проведя там ночь, пустился обратно. Впрочем, все это не так уж просто. За спиной Агвары и его индейцев действует кто-то другой. Догадываюсь – кто…

Последние фразы гаучо произнес под сурдинку. Он еще не хотел делиться своими подозрениями насчет Франсиа и Вальдеца.

– Над этим пропавшим следом задумываться не стоит, – громко говорил он, пуская коня легкой рысью – Сейчас нам важна Франческа!

Около часа путники ехали, не меняя аллюра. Следы вели их вверх по Пилькомайо, то спускаясь к самой воде, то огибая холмы с крутыми прибрежными склонами. У одного из таких холмов Гаспар вновь осадил коня. Его занимал не холм и не конский след, а большое дерево со светло-зелеными листьями, стоявшее в стороне на равнине. Это была одна из разновидностей мимозы, из семейства бобовых[32], очень распространенной по всем горам и равнинам Южной Америки, особенно в Чако. Гаучо свернул с пути.

Подъехав к дереву вплотную, он сорвал с него пучок цветов, спешившись, принялся рассматривать цветы так подробно и внимательно, что в эту минуту его можно было принять за ботаника, определяющего род и вид нового растения.

Чиприано и Людвиг тоже спрыгнули с коней.

– Что там еще, Гаспар? К чему тебе эти цветы? – крикнул нетерпеливый Чиприано. – Время дорого!

– Правильно, сеньорито, – внушительно ответил гаучо. – Потому-то я и занялся цветами. Похоже, что нам придется свернуть со следа. Если дерево не лжет, то скоро нам будет не до индейцев: придется спасать свою шкуру.

– Что ты говоришь? – изумились мальчики.

– Подойдите сюда, сеньорито. Приглядитесь к цветам.

– Подойдите сюда, приглядитесь к цветам

– Ну что же? – пожал плечами Чиприано. – Я ничего особенного не вижу.

– А я вижу, – возразил Людвиг, усвоивший от отца кое-какие сведения по ботанике. – Листья свернулись, а в это время дня им надо бы распускаться. Это дерево – «уиней». Сегодня нам встретилось довольно много мимоз, но таких сморщенных цветов я на них не видел.

– А ну-ка, – сказал Гаспар, – последите немного за цветами.

К величайшему своему изумлению, Людвиг и Чиприано заметили, что венчики постепенно сжимаются, а пестики сморщиваются, словно увядая у них на глазах.

– Черт побери! – воскликнул Гаспар. – Если дерево не лжет – а на моей памяти оно ни разу не солгало, – то минут через двадцать налетит ураган и всех нас выбьет из седел. Честное слово, сейчас начнется «темпораль», или «тормента». Спрятаться негде… Можно в одну минуту задохнуться. Впрочем, я вспомнил поблизости одно местечко. Ну, мальчики, живо! Садитесь на коней и скачите. Положение серьезное. Не оплошайте…

Глава XXIII

Отряд похитителей

В ту самую минуту, когда следопыты свернули в сторону от дерева-барометра, в сорока или пятидесяти милях от них двигалась пампасами другая кавалькада. Это были преследуемые – Агвара с отрядом юных воинов. Они направлялись в священный город, где их ожидало все племя.

С тех пор как мы расстались с этим отрядом, в нем случилось немало перемен. Все индейцы были налицо, но один из воинов лежал поперек седла, словно мешок муки. Пуля Гальбергера оказалась смертельной. Обрывки «сипос» – ветвей лианы, найденные Гаспаром на месте привала, остались от куска, которым индейцы прикручивали к седлу убитого товарища.

Вальдеца с отрядом уже не было, но бок о бок с юным кациком ехала Франческа Гальбергер.

Связывать ее индейцы не стали. Они не боялись, что девочка убежит, да и сама она не помышляла о бегстве, понимая всю его безнадежность. Ее белокурые локоны растрепались, щеки побледнели, в глазах застыло выражение скорби. Казалось, она не смотрит, куда ее везут, но вся поглощена стараниями держаться в седле, чтоб не упасть и не быть растоптанной конями индейцев. Она молчала, плотно сжав губы.

Юный кацик был любезен и пытался завоевать расположение Франчески. Он то и дело заговаривал с ней, уверяя, что в случившемся виноват не он, а Вальдец. Разве тот не был старым врагом ее отца? Агвара слыхал это от самого Вальдеца. Вальдец кончил тем, что сбежал: значит, он боится возмездия. Если бы он доехал с отрядом до становища племени тоба, на него обрушилась бы кара…

Агвара не решался открыто назвать дочь Гальбергера своей пленницей. Он объяснил, что нельзя отвезти девочку немедленно к матери, так как враги тобасов, гуайкуры, выступили как раз на тропу войны, и отряду его поручена разведка. Проследив врагов, он должен вернуться с важными сведениями в становище племени; поэтому он и не может сейчас ехать в эстансию. Не бросать же девушку одну в пампасах! Поневоле приходится взять ее с собой. Скоро он, Агвара, отвезет ее в усадьбу к матери…

Всей этой ложью вождь обольщал и обманывал юную пленницу. Но она ему не верила и почти не слушала его. Франческа уже успела подметить влюбленность Агвары. Кроме того, она расслышала конец его разговора с Вальдецем. Вкрадчивые речи кацика только углубляли ее отвращение к нему. Не отвечая Агваре ни словом, ни взглядом, она сидела, потупившись, в седле. Бедная девушка была слишком подавлена, чтобы думать о будущем. Все ее мысли вращались вокруг убийства отца. Надеяться было не на что: ведь Нарагваны нет больше в живых.

Отряд продвигался вперед в мрачном молчании. Прекратились шутки, умолк смех. На сердце у всех было тяжело, лица выражали тревогу. Что скажет племя, когда увидит мертвого юношу? Что скажет оно, когда узнает все? Что теперь делать?

И вдруг это раздумье было прервано громким испуганным криком одного из всадников, ехавших в голове отряда.

Индейцы вскочили на спину коням и, выпрямившись во весь рост, напряженно вглядывались в равнину. Только убитый остался лежать поперек седла, да Франческа сидела неподвижно, равнодушная к новым бедам, которые могли над ней стрястись.

Глава XXIV

Ураган пыли

Отряд к тому времени уклонился от берега Пилькомайо и, сокращая петлю, образуемую излучиной, ехал напрямик равниной. Мыс, омываемый рекой, имеет двадцать миль в ширину и по всему своему характеру резко отличается от окружающей местности. Это была безлесная, бесплодная равнина, или «травесиа». В период дождей река разливалась и затопляла мыс, но под тропическим солнцем вода высыхала до последней лужицы.

В ту минуту, когда раздался тревожный крик, отряд ехал как раз посредине этой бесплодной равнины, и тревогу поднял один из старших и опытных воинов.

Его испугали предвестники стихийного явления, неизвестного в наших краях, но весьма обычного в Чако. Индеец заметил приближение урагана…

Товарищи передового всадника не видели пока ничего подозрительного. Яркое солнце освещало с безоблачного неба солончаковую равнину. Ни зверя, ни птицы. Только резкие удлиненные тени самих всадников на белесой солончаковой почве.

– Что там такое? – спросил наконец Агвара. – Что-нибудь неладно?

– Большая опасность, вождь, – отвечал индеец. – Вот гляди. – И он указал перед собой на горизонт. – Ты ничего не видишь?

– Ничего.

– Не видишь темной полоски над самой землей?

– Это, должно быть, просто туман над рекой.

– Нет, вождь, это не туман. Гляди, подымается. Скоро закроет все небо.

– Тогда это дым?

– Нет, не дым. Гореть здесь нечему.

– Так что же это такое? Ты говоришь, как будто знаешь.

– Да, я знаю. Это пыль…

– Пыль? Но не бояться же нам табуна мустангов. Или ты думаешь, что это скачут гуайкуры?

– Хуже. Если меня не обманывают глаза, это тормента.

Молодой кацик все понял.

– Тормента? – повторил он. – Ты думаешь…

Весь отряд облетело словечко «тормента». Каждый индеец понимал зловещее значение темной полоски над горизонтом.

– Это, наверное, тормента, – заявил индеец. – Я больше не сомневаюсь.

За время их разговора полоска выросла и расползлась. Цвет ее сильно изменился: теперь она стала темно-коричневой, напоминая знаменитый «лондонский туман». Но коричневый оттенок переходил в рыжий, как будто за этой завесой пылал пожар.

Сквозь плотную пелену начали прорываться красные отблески, подобные вспышкам молний, а над головами всадников по-прежнему синело безоблачное небо, светило яркое солнце, и воздух был спокоен.

Но тишина сгустилась, страшная, неестественная, и стояла томительная духота.

Не прошло десяти минут с тех пор, как передовой индеец заметил полоску на горизонте, – и на отряд налетел порыв ледяного ветра. Сила его была такова, что несколько человек свалилось с коней. Еще через несколько мгновений все кругом погрузилось во мрак. Столб пыли заслонил солнце, и диск его стал невидим – исчез, как при полном затмении, но гораздо стремительней.

Искать убежища или прикрытия было поздно, да и негде.

Весь отряд прекрасно знал, какой страшной опасности он подвергается. Страх и ужас охватил индейцев.

Среди панических воплей слышался один только твердый, спокойный повелительный голос – голос индейца, который первым заметил «полоску».

– Долой с коней! – кричал он. – Прячьтесь за ними, закрывайте лица попонами, не то ослепнете.

Совет этот был принят как боевой приказ. Мгновенно спешились и, сорвав с лошадей кожаные попоны, закутали ими головы. Потом укрылись за лошадьми, крепко держа их под уздцы, чтобы каждая лошадь защищала всадника с наветренной стороны.

Сам Агвара, схватив под уздцы лошадку Франчески, бросился с нею в тыл отряда, укрывшись за спинами прочих всадников. Он соскочил с коня и спустил девушку – ласково, бережно, как настоящий друг или брат. Кацик не терял надежды покорить сердце Франчески.

– Звезда моей жизни, – сказал он ей на наречии тобасов, – нам грозит небольшая опасность, но скоро она минует. Лежи спокойно, и с тобой ничего не случится.

С этими словами он сорвал со своих плеч вытканный из перьев плащ и, словно башлыком, окутал им голову и плечи девушки, посоветовав немедленно лечь на землю.

Франческа подчинилась, хотя смерч ее не беспокоил. Все было ей безразлично. Она не боялась ни ослепнуть, ни погибнуть.

А тормента разыгралась во всю свою страшную силу.

Под бешеными порывами ветра лошади припадали на задние ноги, отчаянно бились и ржали от ужаса и боли. Ветер крутил вместе с пылью песок, ветки и камни, причинявшие людям и лошадям серьезные повреждения. Наконец, он подымал с земли целые вихри едкой соли, разъедавшей глаза хуже табачного дыма. Если бы индейцы не замотали головы, многие из них непременно бы ослепли.

Ураган бушевал около часа. Ветер свистел индейцам в уши; кожу их сек песок; острые камешки ранили в кровь тело. Временами ветер усиливался до такой ярости, что людям трудно было устоять на месте и еще трудней – удержать коней. Поминутно сверкали молнии, беспрерывно грохотал гром. Наконец к ледяному ветру присоединился такой же холодный проливной дождь. Ураган налетел со стороны снежных Кордильеров.

Индейцы знали, что ливень предвещает окончание торменты. И в самом деле, она прекратилась так же внезапно, как началась. Сразу прояснилось, небо стало вновь безоблачным, словно никогда не знало туч. Солнце весело улыбнулось путникам. Только земля покрылась толстым слоем грязи: это осела пыль, смоченная дождем.

Тормента пронеслась.

Блистая свежее омытой бронзой кожи, юноши-индейцы встали на ноги и, сняв с себя кожаные попоны, накрыли ими лошадей.

Поскакали дальше. Многие были изранены камнями в кровь.

Тормента

Глава XXV

В поисках убежища

Вряд ли нужно пояснять, что смерч, захвативший тобасов на солончаковом мысу, был тот самый, о котором Гаспара предупредило дерево-барометр. Правда, индейцев отделяли от следопытов добрых полтора дня езды, но ураган покрыл это расстояние в каких-нибудь полчаса.

Гаучо не стал ждать торменты в открытом поле. Он знал поблизости место, где можно было укрыться. Ему уже приходилось заглядывать в эти края: однажды он здесь охотился с покойным Гальбергером, а еще раньше побывал тут, когда спасся бегством от гуайкуру, захвативших его в плен и уволокших вверх по Пилькомайо.

Охотясь, Гальбергер набрел в тех местах на любопытный грот и с пытливостью геолога подробно осмотрел его. Гаспар запомнил положение пещеры.

– Милях в четырех отсюда, – сказал Людвигу и Чиприано Гаспар, отъезжая от дерева-барометра, – там, где в Пилькомайо впадает ручей, я знаю отличную пещерку. Срежем, однако, путь, а то не поспеем.

Всадники пустились во весь опор: теперь уже нельзя было сомневаться, что приближается тормента. Это видно было не только по состоянию цветов мимозы, но и по темному облачку, появившемуся на горизонте. Гаучо сразу оценил значение облачка. Ураган налетел на следопытов так же внезапно, как и на индейцев. Сначала наступили томительное затишье и духота, потом поднялся ледяной ветер, небо почернело, и солнце померкло.

Но путники наши не испытали на себе всей ярости торменты. Ураган не успел еще развиться, когда они подъехали к обрывистому берегу «арройо» (ручей) и спустились на конях по откосу. Добравшись до воды, сделали сто ярдов вверх по течению ручья и с первым порывом ледяного ветра достигли зияющего входа в пещеру.

– Boвремя! – воскликнул гаучо. – В обрез поспели! – добавил он, спешиваясь и вводя коня под темные своды.

– Скорей, мальчики! – закричал он, когда Людвиг и Чиприано спрыгнули на землю. – Еще не все готово. От торменты так просто не спрячешься: она найдет, пожалуй, дорогу и в закупоренную бутылку. Каррамба! Вот она уже начинается…

Последние слова смешались со свистом ветра, который ворвался в пещеру с клубами пыли и ворохом сухих листьев.

Гаучо выглянул наружу: темно, хоть глаз выколи; лишь кое-где мрак раздирают молнии. Ветер рвал и метал; с треском ломались деревья. Ручей, омывавший подступ к пещере, клокотал. Долго стоять на месте не приходилось.

– Давайте сюда ваши пончо. Надо завесить вход.

Торопить юношей не пришлось. Они понимали, что такое тормента. Они переживали ее дома вблизи Асунсиона, когда она намела в комнаты целые кучи пыли сквозь щели и замочные скважины. Так у нас на севере метель запорашивает дома снегом, которого Людвиг и Чиприано никогда не видели…

Все три пончо были сорваны с седел и плотно занавесили вход в пещеру. Гаучо сшил их вместе, пользуясь крепким шипом кактуса вместо иглы и конским волосом вместо нитки. К своду пещеры пончо прикрепили остриями ножей, глубоко засевших в сланце, а снизу придавили тяжелыми камнями.

Только покончив с этим, путники вздохнули спокойней. Взглянув в последний раз на свою работу и убедившись в ее прочности, гаучо сказал мальчикам:

– Теперь можем не бояться, сеньоры, торменты.

Глава XXVI

Непрошеный гость

Путникам, погрузившимся в полный мрак, оставалось лишь сидеть или праздно расхаживать в пещере, пережидая ураган. Но Гаспар не склонен был так бессмысленно тратить время.

– Сеньорито, – заговорил он, отходя в угол, где стояли все три лошади. – Надо скрасить наше пребывание в этой гостинице. Для начала предлагаю поужинать. Целый день провели в бешеной скачке, гнали, коней во всю мочь, и лично я голоден, как волк. Сейчас я, кажется, и волка съел бы живьем. Что вы скажете, сеньорито, о хорошей бараньей лопатке?

Ответ был, конечно, восторженный.

– Но в потемках есть неудобно, – продолжал гаучо. – К счастью, у меня с собой огарок, и притом из самой замечательной пачки свеч. Во всяком случае, она обошлась мне очень дорого: я купил ее к похоронам покойной матери, и проклятые падре содрали с меня по пяти пезо за штуку, говоря, что освященную свечку дешевле продать нельзя. Заплатив так дорого, я счел себя в праве сохранить огарки. Не напрасно сунул я один из них в седельную сумку.

И, вытащив из сумки завернутый в замшу огарок, гаучо собрался высекать огонь.

В это мгновение он услыхал потрясающе неожиданный звук и застыл с кремнем и огнивом в руках.

Людвиг и Чиприано вздрогнули. Лошади зафыркали. Это был звук, от которого в степях, лесах и горах Южной Америки кровь стынет в жилах у всякого, кто его слышит – у человека, птицы или зверя. То был рев ягуара!

– Эль тигре! – глухо воскликнул Гаспар.

И через секунду рев повторился громче и протяжнее…

– Где он? – шепнули все трое.

Эхо пещеры подхватило рев хищника, а свист ветра и топот испуганных коней окончательно сбивали с толку. Где ягуар? Внутри пещеры или снаружи?

Следопыты заспорили, но ягуар взревел в третий раз – и всем показалось, что он находится под открытым небом. Четвертый рык – и в один голос решили, что хищник находится в самой пещере. Не успели путники утвердиться в этом мнении, как ягуар заревел в пятый раз, и что-то грузное шлепнулось в завесу из трех пончо. Ягуар рвался в пещеру.

Гаучо и мальчики бросились к коням, достали ружья и вернулись к выходу из пещеры. Гаспар засветил свой огарок, укрепив его на выступе камня: ягуар, подобно всем кошачьим, отлично видит в темноте, и, не зажигая света, люди лишь поставили бы себя в невыгодное положение.

Хищник искал убежища от торменты и наткнулся на плотную завесу, преграждавшую вход в его логово.

Гаспар и мальчики держали ружья наготове. При слабом свете огарка видно было, как вздуваются пончо под натиском ягуара.

– Не пристрелить ли его сквозь пончо? – предложил Чиприано. – Пожалуй, не промахнемся…

– Нельзя, – отвечал Гаспар. – Если мы его раним, но не убьем, он разъярится, и тогда…

Рев ягуара прервал гаучо. Зверь не намерен был дольше подставлять свою шкуру ветру торменты и страшным вихрям пыли. Он ринулся на завесу. Ножи выскочили из сланца, загрохотали разворошенные камни, вход в пещеру открылся. Порыв урагана задул свечу, и все погрузилось во мрак. Зверь уже не ревел, а храпел и фыркал, катаясь и барахтаясь по земле.

– Клянусь святым Яго, – воскликнул Гаспар, – он запутался в наших пончо! Ягуар в мешке. Стреляйте! Цельтесь по звуку.

– Он в мешке. Стреляйте!

Грянул залп из трех ружей и вслед за ними пистолетный выстрел: это Гаспар на всякий случай разрядил еще пистолет в ягуара.

Пули сделали свое дело. Во мраке пещеры воцарилась тишина. Только свистел ураган снаружи, и рокотал гром.

– Готово! – глубоко вздохнул Гаспар и, нащупав огарок, зажег его искрой, выбитой из огнива.

Огромный пятнистый зверь лежал, скрючив могучее тело и запустив когти в грубую толстую ткань, весь запеленутый в пончо. Ни одна из четырех пуль его не миновала, но легкие содрогания показывали, что агония еще не кончилась. Гаспар вытащил из-за пояса нож и всадил его в горло ягуару.

– Сам виноват, – провозгласил он. – Разве можно врываться к усталым путешественникам, когда они собираются ужинать?

Глава XXVII

Хозяин пещеры

Освободив тушу зверя от пончо, следопыты хотели вновь занавесить вход в пещеру, но в этом уже не оказалось необходимости. Тормента выдыхалась, пыль поредела; ветер, свиставший в ущелье, был последним отзвуком бури.

– Ну вот, – сказал гаучо, – теперь не ослепнем с открытым входом. Но, если я не ошибаюсь, вместо торменты к нам может забраться другой не слишком приятный гость.

– Кто же? – спросили Людвиг и Чиприано.

– Новый ягуар. Эти пятнистые красавцы – примерные супруги. Они всегда охотятся вдвоем: где самка, там, наверное, и самец. Мы разделались с самкой, и надо думать, что спутник ее бродит неподалеку и заглянет сюда.

Людвиг и Чиприано боязливо покосились на вход.

– Вряд ли стоит, – продолжал Гаспар, – снова натягивать плащи. Не думаю, чтобы «старик» запутался в них, как его «старуха». Это была случайность. Но, оставив вход открытым, мы не будем иметь ни минуты покоя. Здесь придется нам расположиться на всю ночь, и мы глаз не сомкнем: до утра – начеку.

– А почему бы не завалить вход? – спросил Чиприано, указывая на куски обломавшихся сталактитов, которыми был усеян пол пещеры.

– Мысль неплохая, – согласился Гаспар.

Размерами вход был не больше обыкновенной комнатной двери.

– Да, сеньор Чиприано, – решил гаучо, – так и сделаем.

Без лишних слов покатили к выходу самые крупные куски сталактитов: основание баррикады должно было быть особенно прочным. Но не успели они уложить дюжину «колбас», как услышали звук, заставивший их бросить работу: опять ягуар. На этот раз не рев, а храпенье и фыркание вроде того, какое издавала самка, катаясь по полу пещеры и барахтаясь в пеленах пончо. Но вскоре храп перешел в протяжное глухое урчанье, заключившееся отрывистым лаем. Так рычит и лает цепной пес, отмечая легкую тревогу, из-за которой, ему кажется, не стоит покидать конуру.

Сомнений не оставалось. Самец-ягуар в пещере!

– Тысяча святых и сто чертей! – пробормотал Гаспар. – Это «старик». Вот почему мы никак не могли догадаться, где «самка». Мы слышали перекличку четы ягуаров: она ревела снаружи, а он отвечал изнутри. Но где же усатый мошенник?

Все трое пристально вглядывались в недра пещеры, но в окружающем мраке ягуара не было видно. Слышен только храп и топот перепуганных коней.

– Ружья! – торопливо закричал Гаспар. – Скорее заряжайте ружья. Ножом с тигром не справишься. Скорей!

Мальчики схватились за ружья. Но увы! Они слишком хорошо знали, что и порох, и пули, и пистоны – все лежало в седельной сумке Чиприано… А как найти кобылу? Ведь она была не привязана и забилась со страху в глубь пещеры.

Чиприано взял огарок, и все трое отправились на розыски. Лошадь, как оказалось, укрылась между двумя выступами скалы. Припав на передние ноги, конь дрожал от страха. Тихо и осторожно путешественники подкрадывались к нему, и вдруг прямо перед собой, на выступе скалы они увидели желтую шкуру с черными пятнами и круглые глаза, в которых зловеще отражалось пламя свечи. То был ягуар!

Все трое застыли на месте. Чтобы добраться до лошади, Чиприано пришлось бы пройти мимо ягуара; он лежал на высокой глыбе, футах в шести над землей. Ягуар уже напружил мускулы и, казалось, собирался прыгнуть на людей. Инстинктивно друзья отступили назад, потеряв надежду достать ружья и схватив последнее, что у них оставалось, – ножи.

Людвиг шепотом предложил, бросив лошадей, убежать из пещеры. Ветер почти утих, и пыль больше не клубилась; но дождь еще лил, гремели раскаты грома, и ревел ручей, раздувшийся в бурный поток. Но Чиприано и Гаспар сочли невозможным отдавать лошадей на растерзание хищнику. Пешеходный переход в центре Чако равносилен плаванью в открытом море на самодельном плоту.

Недолго колебались наши путники. Отступая от разъяренного зверя, они постепенно достигли выхода из пещеры. Выглянув наружу, они увидели, что мирный ручей, протекавший на дне ущелья, превратился в глубокий клокочущий поток, несущий на вспененных валах выкорчеванные из земли деревья. Вода поднялась до самого входа в пещеру. Отступление было отрезано: с одной стороны – бурлит поток, а с другой – сторожит жертву ягуар.

Глава XXVIII

Спасены римской свечой

Вряд ли кто согласится, чтоб его заперли в клетку с бенгальским тигром. Положение не улучшится, если повелителя джунглей заменить грозой американских тропических лесов – ягуаром. Правда, ягуар уступает тигру в размерах и в силе, но для человека встреча с ним не менее опасна, чем с азиатским родичем. Ягуар-самец обычно бывает величиной с индийскую тигрицу, но сила его не пропорциональна размерам. Гумбольдт рассказывает про ягуара, растерзавшего коня на дне глубокого ущелья, а затем вытащившего свою добычу наверх. Подобие же факты отмечены фон-Чуди, Дарвином и д’Орбиньи.

Немудрено, что гаучо и юноши сильно испугались, увидав ягуара.

Кто знает, сколько времени ягуар пролежит на камне, держа трех людей под угрозой мгновенной смерти?.. Теперь они ясно различали грозного зверя. В пещере, правда, стоял полумрак, и в воздухе все еще носилась пыль, но горящие глаза хищника светились, как две яркие звезды. Видны были и огромные челюсти зверя. Время от времени он раскрывал с ревом пасть, обнажая кроваво-красное нёбо и два ряда белых зубов.

Ягуар непрестанно бил хвостом по камню, и на землю сыпались мелкие осколки сталактитов. При каждом рыке зверя кони храпели и бились и смертельном ужасе. Путники понимали, что им не удастся избежать неравной рукопашной схватки с хищником, причем они могли противопоставить страшным когтям и кликам ягуара лишь жалкие короткие ножи…

Несколько секунд они простояли в нерешительности. Сам Гаспар растерялся. Но смятенье длилось недолго. Не такой был человек гаучо, чтоб поддаться страху и отчаянью.

Ничего не объясняя Людвигу и Чиприано, он подошел к своему коню, находившемуся ближе всех от путников, и запустил руку в седельную сумку.

Он вытащил оттуда небольшой сверток в оленьей коже, перевязанный бечевкой. Развязав и развернув этот сверток, он показал мальчикам несколько маленьких палочек, похожих по форме на сигары, но с острыми и зазубренными, как у стрел, наконечниками.

Людвиг и Чиприано знали, что это за палочки. Недаром они выросли в Южной Америке, где, как и в Испании, бой быков является одним из любимейших народных зрелищ. То, что Гаспар вытащил из своего мешка, было дюжиной «тортерилий», или «римских свечей», которыми, как и бандерильями, пользуются пикадоры[33], чтобы разъярить быка и подготовить его к бою с матадором, наносящим смертельный удар. В молодости Гаспару приходилось выступать в Сан-Розарио в роли пикадора. Он всегда держал запас тортерилий, главным образом для того, чтоб забавлять тобасских подростков, постоянно заходивших в гости в эстансию Гальбергеров.

Еще в Асунсионе он заметил, как удивляет и радует индейцев всякий фейерверк, и потому, отправляясь с юношами в Чако, захватил с собой несколько тортерилий на случай встречи с каким-нибудь незнакомым племенем.

Но все это он объяснил мальчикам лишь впоследствии. Теперь им было не до разговоров. Но какую пользу собирался извлечь гаучо из своих тортерилий, ни Людвиг, ни Чиприано не понимали.

Долго ломать головы им не пришлось. Выхватив у Чиприано огарок, Гаспар, сжимая в руке связку тортерилий, двинулся к выступу, на котором распластался ягуар.

Зверь, напуганный, должно быть, выстрелами, не сходил с места. Заняв выжидательную позицию, он лишь рычал и фыркал.

Гаучо, медленно и осторожно подступив к хищнику, остановился шагах в шести от него, затем зажег тупой конец тортерильи и кинул ее в ягуара.

Глаз гаучо был верен, и рука тверда. Тортерилья вонзилась зверю в спину, как раз над правой лопаткой.

Почувствовав укол, ягуар вскочил с ревом боли и гнева. Римская свеча взорвалась и с шипеньем и свистом рассыпала целый град искр.

Ни секунды не задержался ягуар на выступе скалы, он, как бешеный, прыгнул вниз и кинулся к выходу, словно сам черт дернул его за хвост. Прыжок был так стремителен, что Людвиг и Чиприано, рванувшись в сторону, споткнулись о камни и упали. То же самое случилось с Гаспаром; огарок выпал у него из рук и, разумеется, погас.

Ягуар пролетел по пещере, словно яркая комета. Римская свеча, плывшая у него на спине, озарила огромные сталактиты на мрачных сводах пещеры. Они сверкали всеми цветами радуги. Но через мгновение все погрузилось в темноту: ягуар выбежал из пещеры.

Ягуар пролетел по пещере, словно яркая комета

До слуха спутников донесся плеск: хищник бросился в поток. Римская свеча погасла, и, несомненно, через несколько минут погасла и жизнь ягуара, ибо бороться с водоворотами и вспененными валами не мог даже этот могучий зверь.

Убедившись, что враг побежден и бояться больше нечего, Гаспар ощупью разыскал огарок и снова зажег его.

– Теперь, я думаю, – сказал он улыбаясь, – нас не потревожит ничье мяуканье, если здесь не осталось котят… Но их-то мы с легкостью перетопим. Что ж, сеньорито, пора, кажется, поужинать. Теперь уж никто не оторвет нас от нашей баранины.

Глава XXIX

Священный город

После ужина наши путники завернулись в пончо и улеглись тут же, в пещере. Ураган уже прошел мимо, но надвигались сумерки, а разлившийся ручей преграждал путь.

А в это время кавалькада индейцев подъезжала к священному городу тобасов.

Древнее становище раскинулось на берегу большого озера, покрытого бесчисленными островками, заросшими дынными деревьями. Казалось, купы зелени подымались прямо из самой воды.

Те же деревья окаймляли берега. Сплошные заросли лишь кое-где прерывались песчаными косами. А кругом на высокой и сухой почве равнины были рассыпаны рощицы стройных пальм то с веерной, то с перистой листвой.

На расстоянии трехсот или четырехсот ярдов от берега возвышался холм, единственный на много миль в окрестности. Он был виден издали из пампасов, и его темный усеченный конус придавал своеобразную прелесть ландшафту. Как ни круты были склоны холма, они поросли лесом до самой вершины, где кудрявились самыми крупными деревьями. На плоской вершине холма находилось кладбище. Торчали высокие помосты, на которых тобасы кладут своих покойников. Тут покоились сотни трупов в разных стадиях разложения. Некоторые были иссушены горячим ветром Чако и напоминали египетские мумии. Под самым холмом, между его подошвой й берегом озера, раскинулся «Священный город». Название это звучит торжественно, но на самом деле «город» представлял собою группу пальмовых и бамбуковых тольдо – шалашей, разбросанных без всякого плана и порядка. Каждый индеец сам облюбовывал место для своего жилища. Но все наиболее крупные постройки группировались вокруг центральной площади. В центре стоял большой шалаш, равный по размерам по крайней мере дюжине обыкновенных тольдо.

В этом шалаше, называемом малокка, никто не жил. Здесь собирался тобасский «парламент» – совет старейшин. Впрочем, точнее было бы назвать его конгрессом; образ правления тобасов, как мы говорили, республиканский, а не мoнархический.

В республике так называемых «дикарей» – тобасов – мы сталкиваемся с тем же самым противоречием, как и в других республиканских государствах, гордящихся своей цивилизацией. Пользуясь полной личной свободой, тобасы не признают права на свободу за другими или, во всяком случае, попирают его. Они держат рабов, и притом довольно многочисленных. Большинство рабов – индейцы родственных тобасам племен, взятые в плен во время стычек. Кроме краснокожих рабов, у тобасов имелись белые. Это тоже пленники, захваченные при набегах на поселения Сант-Яго, Сальто и Тукумана.

Рабы выполняют все черные работы. Они колют дрова, носят воду, ходят за скотом. Живут они отдельно от хозяев, в предместье, где шалаши имеют особую форму. Здесь они не так прочны, как тольдо самих тобасов, и больше похожи на палатки или вигвамы североамериканских индейцев. Чтобы построить такой шалаш, в землю вбивают по кругу несколько жердей, которые затем связываются у верхушек и накрываются шкурами. Североамериканские индейцы кроют свои шалаши буйволовыми шкурами, а рабы тобасов – конскими.

Может показаться странным, что белые не бегут от тобасов и влачат рабскую жизнь, хотя их не стерегут. Но люди эти и не стремятся на свободу. Прожив в плену долгое время, они привыкают к индейцам, перенимают их обычаи и не жалуются на свою судьбу. Надо сказать, что тобасы далеко не жестоки и пленников своих не притесняют.

От солончакового мыса, где Агвару с его отрядом застигла тормента, до священного города было всего двадцать миль.

Покинув мыс, тобасы углубились в плодородную саванну, поросшую высокой травой; кой-где зеленели пальмовые рощи.

Приближалась полночь, когда кавалькада, обогнув «Кладбищенский холм», въехала в тольдерию. Город, как и озеро, лежал к западу от холма.

Молодой кацик не без страха покосился на холм. Здесь лежало на помосте тело его отца. Будь Нарагвана жив, его сын не посмел бы захватить в плен дочь Людвига Гальбергера. И теперь юноше казалось, будто перед ним встает гневный и грозный призрак старого вождя.

Словно спасаясь от страшного видения, Агвара погнал коня и ускакал вперед, поручив предварительно одному из спутников присматривать за Франческой.

В городе, не останавливаясь около своего тольдо, Агвара объехал шалаши, стараясь не разбудить спящих соплеменников, и пробрался на окраину, к мрачной хижине, прислоненной к северному склону холма. Здесь Агвара спешился и, откинув конскую шкуру, закрывавшую вход, позвал:

– Шебота!

На пороге показалась женщина, если только можно назвать женщиной такую отвратительную старую ведьму.

Космы черных, несмотря на возраст, волос свисали на лоб. Кожа на лице была морщинистая и сухая, как у хамелеона. Глубоко запавшие темно-серые глаза сверкали, словно два угля. Прибавьте, что старуха была скрючена, как корешок, и перед вами будет полный портрет знахарки тобасского племени.

На дружеское приветствие кацика старуха не ответила ни слова. Она застыла на пороге в почтительной и покорной позе, скрестив на груди свои худые руки и ожидая, чтобы он заговорил первым. Слова Агвары прозвучали приказом.

– Шебота, я привез с собой пленницу, бледнолицую девушку. Ты возьмешь ее к себе в дом и будешь заботиться о ней. Скоро она будет здесь. Приготовься к приему гостьи.

Шебота только склонилась еще ниже в знак того, что приказание вождя будет исполнено.

– Никто не должен видеть ее, – продолжал Агвара, – никого не впускай в свое тольдо, кроме бледнолицего раба. Его бояться нечего. Но всех остальных прогоняй. Поняла, Шебота?

Старуха кивнула.

– Прощай, – сказал юный вождь и, вскочив на коня, поскакал навстречу отряду.

Так началась первая ночь, которую Франческа Гальбергер провела под кровлей своей тюремщицы-знахарки.

Глава XXX

После пыли – грязь

Еще задолго до того, как первые утренние лучи проникли в глубь пещеры, наши путники были уже на ногах.

Быстро приготовили они свой скромный завтрак. Баранина была съедена, и им пришлось приняться за другое угощение, захваченное из дому предусмотрительным Гаспаром. То было «шарки», то есть вяленое мясо.

Шарки – это мясо, разрезанное на длинные тонкие ломти и высушенное на солнце или над огнем. От жара постепенно из мяса выпаривается весь сок. После такой обработки оно сохраняется неделями и даже месяцами.

Этот способ консервирования распространен повсюду, где нет соли или добыча ее сопряжена с большими трудностями, как в Чако. Надо сказать, что солонина значительно вкуснее. В Европу с берегов Лаплаты под названием «вяленого мяса» вывозят обыкновенную солонину.

Говядину сушат не только в Парагвае, но и по всей испанской Америке, в Мексике и Калифорнии. Но здесь вяленое мясо называется «тазахо», а иногда «чечина».

Назвать вяленое мясо роскошным блюдом ни в коем случае нельзя. Ни для вкуса, ни для обоняния оно ничего привлекательного не представляет. Если оно недостаточно прогрето и высушено солнцем, то скоро начинает портиться. Однако при недостатке соли без вяленого мяса обойтись нельзя, а если приготовить его так, как это делается в Латинской Америке, то есть не жалеть лука, чеснока и чили – индейского перца, то «душок» становится незаметным. Вяленое мясо незаменимо при путешествиях по пустынным местам, где нет поселков, а следовательно, ни трактиров, ни лавок, а крепкие, легкие, сухие куски шарки очень удобны для переноски.

Быстро покончив с вяленым мясом и матэ, путники оседлали лошадей, вывели их из пещеры и двинулись в путь.

Вода в ручье спала около полуночи, и теперь он по-старому мирно журчал на дне ущелья. Путь был свободен. Гаспар, Чиприано и Людвиг выехали из ущелья и очутились на открытой равнине.

Тут их глазам представилось зрелище, которое удивило юношей, но спутника их привело в отчаяние. Вокруг расстилалась не сочная трава, а густая темно-коричневая грязь, в которой отражались багровые лучи восходящего солнца.

– Черт побери! – воскликнул гаучо. – Так я и думал!

– Как это странно, – заметил Людвиг.

– Ничего странного, сеньорито. Это можно было предвидеть.

– Но откуда взялась вся эта грязь? – допытывался Людвиг.

– Как – откуда? – ответил Чиприано, уже сообразивший, в чем дело. – Тормента нанесла на равнину сухую пыль, а потом прошел дождь…

– Совершенно верно, сеньор Чиприано, – поддержал его Гаспар. – Но это еще не самое худшее.

Юноши недоуменно взглянули на гаучо.

– Новая опасность, Гаспар? – спросил Чиприано.

– Нет, не опасность, но большая неприятность. Нам предстоит большая задержка.

– Это с какой стати?

– А как вы различите следы? Грязи набралось по крайней мере на дюйм. Тут не найдешь следов и от груженой повозки.

Юноши побледнели. Раз след пропал, похитителей не найти. Как искать их в безграничных степях Чако?

– Что ж, – сказал Гаспар, еще раз оглянув безграничное море грязи. – Вздохами беде не поможешь. Спустимся к реке, там, по крайней мере, мы своими глазами убедимся в несчастье, если, действительно, оно нас караулит.

И все трое пустились в путь: кони месили копытами грязь.

Всадники скакали крупной рысью и через полчаса очутились на берегу Пилькомайо, но не в том месте, откуда они свернули к пещере, а несколько выше, у устья притока. Гаспар не счел нужным возвращаться к дереву-барометру: по дороге от него к пещере он не заметил следов; стало быть, индейцы продолжали свой путь берегом.

Предчувствие Гаспара оправдалось: на берегу, как и повсюду, земля была покрыта толстым слоем грязи, быстро засыхавшей под знойными лучами солнца. Следы индейцев исчезли, словно их занесло снегом. Ни одна царапина, ни один отпечаток не указывали на то, что недавно вверх по Пилькомайо проехала кавалькада.

– Каррамба! – сердито воскликнул гаучо. – Так я и думал. Теперь мы слепы, как мул с завязанными глазами. Черт бы побрал эту проклятую торменту!

Глава XXXI

Риачо

Несколько секунд следопыты простояли в нерешительности, не зная, куда ехать и что предпринять.

Но гаучо так легко не падал духом. Не было никаких оснований предполагать, чтобы индейцы свернули здесь в сторону от реки. Поэтому Гаспар посоветовал двинуться в прежнем направлении, вверх по Пилькомайо, с тем чтобы принять окончательное решение на распутье. Итак, Гаспар дал коню шпоры, и все трое двинулись вперед.

Пустившись крупной рысью, они через несколько минут добрались до устья ручья. Он протекал в глубокой расселине. Здесь следопытов ждала радость. Нанесенный ветром песок был смыт с крутых откосов дождем, и на земле сохранились отпечатки копыт.

Гаспар был прав: индейцы действительно не сворачивали с дороги.

Но, выбравшись из оврага на равнину, Гаспар и юноши растерялись: до самого горизонта она была покрыта грязью. Как выяснить, поехали ли индейцы вверх по Пилькомайо, свернули ли вверх по ручью или, быть может, поскакали по голой степи, сокращая дорогу к какой-то неизвестной цели…

Оставалось только гадать. Покружившись по берегу ручья в поисках следов, гаучо вернулся к месту переправы.

– По-моему, можно спокойно продолжать путь берегом Пилькомайо. Я знаю местность миль на девяносто в окружности. Примерно в сорока милях река делает излучину; помнится, там древняя индейская тропа отступает от реки и пересекает мыс. Несомненно, краснокожие держались именно этого пути. Тропа широкая, удобная: индейцы постоянно по ней ездят. К тому же мыс покрыт солончаками, и там, пожалуй, нет такой отчаянной грязи. Кто знает, может, мы найдем следы этих разбойников.

Чиприано и Людвиг, разумеется, не возражали, и все трое поскакали дальше. Теперь им не приходилось задерживаться, рассматривая следы, и всадники во всю прыть погнали лошадей. Единственной помехой на пути были ручейки, впадавшие в Пилькомайо. Все они были настолько мелки, что лошади свободно переходили их вброд; но наконец всадники подъехали к глубокой и широкой речке с такими обрывистыми берегами, что переправа оказалась невозможной. То была одна из тех речек, называемых «риачо» и напоминавших луизианские «байу», которые наполняются водой лишь в дождливое время года, а жарким летом совершенно пересыхают.

С первого взгляда Гаспар понял, что перейти речку вброд не удастся. Оставалось только пуститься вплавь. Подобно всем пампасским лошадям, кони наших путников плавали не хуже выдры. Затруднение заключалось не в этом: берега речки были настолько круты, что лошади, очутившись в воде, не выберутся на сушу. Каменистые отвесные берега футов в шесть вышиной обрывались прямо в воду; нигде ни уступа, ни подъема; речка бурная и глубокая…

– Каррамба! – воскликнул гаучо. – Здесь не переправишься…

– Так где ж? – нетерпеливо спросил Чиприано.

– Невдалеке есть, кажется, брод, – ответил Гаспар. – Но, хоть убейте, не вспомню, где он. Эта проклятая тормента так спутала все карты, что ничего не разберешь… Дайте-ка осмотреться, – продолжал он, вглядываясь вдаль. – Этот брод должен быть выше… Ах да, вспоминаю – около него росло высокое дерево – квебраха[34]… Ага, вот и оно. И ветка с левой стороны сломана. Видите?

Всмотревшись, юноши заметили крону одинокого дерева со сломанным суком. До этого дерева было около двух миль, но и на таком расстоянии было сразу видно, что это квебраха (сокращенное quebra-hacha, или «сломай-топор»): так прозвано это дерево за его твердость и тяжесть его древесины.

– Вброд ли, вплавь ли, – сказал Гаспар, – но около этого дерева мы переправимся через риачо. Вперед, сеньорито!

И не теряя попусту слов, путники повернули лошадей и поскакали к квебрахе.

Глава XXXII

Даровой обед

Путешественники медленно продвигались к дереву, служившему им путеводной вехой.

Наконец, выбравшись на возвышенность, поехали быстрей, уже не опасаясь увязнуть в болоте.

– Мы легко перешли бы ручей вброд, – заметил Гаспар, – если бы не проклятый ураган. Вода не доходила нам до стремени, когда мы проезжали здесь полгода назад с несчастным Гальбергером. Сейчас нам придется пуститься вплавь. Ничего! Положимся на лошадей. Берега пологие, и мы не рискуем свалиться в поток. Здесь проходит индейская тропа.

Спутники слушали болтовню Гаспара.

– Каррамба! Я совсем позабыл.

– Что такое?

– Да здесь-то и можно выяснить, держимся ли мы правильного пути. Если краснокожие ехали к реке и переправились через приток, то должны сохраниться следы переправы. Мы сейчас их увидим.

Они доехали до квебрахи. Гаспар спешился, предложив спутникам последовать его примеру. Снова увидели приток и спуск, окаймленный мелким кустарником.

У брода расхаживала целая стая длинноногих белоснежных птиц с длинными черными клювами, голой шеей и красными зобами. Путешественники узнали в них «журавлей-солдат», обязанных своей кличкой красным шеям, похожим на воротники аргентинских пехотинцев.

– Браво! – с довольным видом воскликнул гаучо, рассматривая птиц. – Нам не придется выкупаться. Посмотрите: птицы едва замочили себе ноги; там, где прошел журавль, переберется, конечно, лошадь. Прекрасный брод!

– Там, где прошел журавль, переберется, конечно, лошадь

Все трое молча наблюдали за журавлями, спокойно разгуливавшими в воде. Они погружали длинные клювы в воду, хватали трепещущих рыб и ловко проглатывали их.

– Журавли завтракают, – усмехнулся гаучо. – Вернее, обедают, – добавил он, глядя на солнце. – Нам также не вредно поесть.

Гаспар многозначительно похлопал себя по животу.

– Значит, пообедаем, – продолжал он, – хотя, грустно сказать, у нас нет ничего, кроме сухого «шарки». О чем же я думаю? Мозги совсем не работают! Мы прекрасно пообедаем. Ну, сеньоры, прячьте лошадей в кусты, живо!

Он быстро отвел свою лошадь в сторону, спрятавшись за ней, как за щитом.

Мальчики последовали его примеру, ничего не понимая.

– Увидите, что будет, – торжествующе заявил гаучо.

Он привязал лошадь, достал лассо и намотал его на левую руку.

– Оставайтесь здесь и по возможности сдерживайте лошадей. Ни звука! – прошептал он и пополз, крадучись, как кошка, к броду.

Прошло десять минут. Гаучо исчез. Людвиг и Чиприано сгорали от любопытства. Журавли спокойно охотились за рыбой. Юноши привстали в стременах, стараясь увидеть Гаспара.

Вдруг журавли засуетились, подняв тревожный крик, некоторые испуганно оглядывались. Через мгновение раздался страшный птичий гам, и вся стая, хлопая крыльями, скрылась вдали.

Один только журавль остался в русле. Он бил по воде широко распростертыми крыльями. Лассо крепко обвилось вокруг его шеи. Сильной рукой гаучо тянул его к берегу.

Вскоре появился торжествующий Гаспар с птицей под мышкой.

– Поздравляю. Кроме шарки, которое заменит нам бифштекс, у нас будут рыба и дичь. Роскошно!

Гаспар вынул нож и вскрыл мешок под клювом, птицы, в котором оказалась масса свежей рыбы. Реки Южной Америки славятся разнообразием рыбы. В Амазонке и ее притоках насчитывается до трех тысяч различных видов. Часть этих наблюдений принадлежит Альфреду Уоллесу, описавшему южноамериканских рыб за десять лет до того, как Агассис впервые увидел Амазонку. Немало видов рыбы и в Лаплате. Но Гаспара это мало интересовало.

Он вычистил рыбу; десять минут спустя она уже жарилась, а через двадцать – «варилась» в желудках наших друзей.

Глава XXXIII

Неожиданное нападение

Гаспар пошутил, обещая обед из трех блюд. Шарки трудно считать мясом; журавль – несъедобная дичь. Обед свелся к одному рыбному – да и то из журавлиного зоба.

– У меня для вас хорошие новости! – воскликнул гаучо, уписывая рыбу.

– Какие?

– Мы на верном пути. Краснокожие, как я и думал, здесь проходили.

– Ты видел свежие следы?

– Угу! У брода кругом истоптано лошадьми. Следы совершенно отчетливы; я издали их заметил. Значит, назад нам возвращаться не придется. Посмотрим, что будет дальше. Возможно, что на том берегу мы сразу найдем продолжение следов. Давайте лучше не терять времени. В путь!..

Следопыты наспех позавтракали, вскочили на лошадей и спустились к броду.

Ручей был не таким мелководным, каким показался издали, когда в нем разгуливали длинноногие журавли. Лошади под тяжестью вьюков и всадников погружались по брюхо в воду, увязая в илистом дне.

Гаспар удивлялся. Ему не пришлось переживать ничего подобного, когда он проходил здесь последний раз. Тормента нанесла в поток кучи пыли, особенно густо осевшей у брода.

Переправа оказалась трудней, чем можно было думать вначале. Не успел Гаспар выехать на середину ручья, как лошадь его неожиданно остановилась, задрожав всем телом.

Гаучо оглянулся. Лошади мальчиков вели себя так же странно. Людвиг изумился поведению своего коня, Чиприано таращил глаза.

– Что случилось, Гаспар? – спросил Людвиг, заразившись тревожным настроением спутников.

– Угри! – крикнул гаучо.

– Угри? Ты шутишь?

– Мне не до шуток. Можем погибнуть! Каррамба! – воскликнул гаучо, чувствуя дрожь, пробегающую по всему телу, как от электрической батареи. – Мы окружены сотнями, тысячами электрических угрей. Пришпорьте лошадей. Скорее! Каждая потерянная минута грозит смертью.

Все трое вонзили шпоры в бока лошадей. Несчастные животные содрогнулись, но не тронулись с места. Электрические угри кишели вокруг, разряжая коням в ноги и в брюхо свои батареи. Лошади фыркали, тяжело дышали, покрытые белой пеной, хлопьями падавшей в воду.

Всадники чувствовали себя не лучше; ток, пропущенный через коней, поражал также их, вызывая весьма неприятные ощущения. Они отчаянно понукали лошадей, чувствуя приближение гибели.

Борьба с пассивностью животных длилась недолго. Кони вынесли Гаспара и Чиприано на берег.

– Спасены! – крикнул гаучо, но, оглянувшись, побледнел: Людвиг застрял в нескольких метрах от берега. Его лошадь отказывалась идти и медленно погружалась в воду. Юноша растерялся…

Гаспар понял, что без посторонней помощи и конь, и всадник погибнут. Лассо! Он взмахнул им и ловким движением заарканил Людвига. Через мгновение Людвиг вылетел из седла и, выкупавшись с головы до ног в ручье, очутился на берегу.

Оставалось только спасти лошадь. Гаспар еще раз закинул лассо. Петля обхватила шею коня и зацепилась за луку седла. Гаучо помчался вдоль берега. Лассо туго натянулось. Замученная угрями лошадь, шатаясь, взобралась на берег.

– Наконец-то! Все спасены!

Гаучо помчался вдоль берега. Лассо туго натянулось

Глава XXXIV

Под сенью альгаробий

Действие электрического тока проходит нескоро. И люди и кони ослабели. Людвиг совсем занемог. Волей-неволей пришлось остановиться. Один Гаспар не потерял своей жизнерадостности,

– В сущности, у нас впереди много времени, – утешал он спутников, – да и лошадям нужен отдых после трудного дня. Все равно пришлось бы сделать привал. Чем здесь плохо? Завтра пораньше тронемся в путь и наверстаем три-четыре потерянных часа. Надеюсь, ничего подобного с нами больше не приключится.

Гаспар напрасно волновался: никто с ним не спорил, но он считал своим долгом успокоить нетерпеливого Чиприано, печально согласившегося, что отдых необходим.

Привал сделали в нескольких стах метров от брода, в роще альгаробий. Деревья окружали пригорок, заросший свежей зеленой травой. Густая растительность защитила его от клубов пыли, поднятых торментой.

– Как раз подходящее место для лагеря, – заметил Гаспар.

Путешественники, осмотревшись, вернулись за лошадьми. Но увы! Седельный мешок с хербой, шарки, кукурузными лепешками и «военными припасами» пропал. Исчезли также котелок, мате и бомбиллы!

Хотели было отправиться на поиски, но, вспомнив, каких усилий стоило лошади Людвига выбраться из потока, кишевшего угрями, путешественники решили покориться судьбе. Драгоценный мешок лежал, наверное, на илистом дне риачо, и найти его было не легче, чем булавку в куче соломы.

К счастью, никому еще не хотелось есть, а Гаспар рассчитывал до захода солнца раздобыть что-нибудь съедобное.

Развели костер, чтобы просушить пончо и вымокшую одежду, и прилегли у огня отдохнуть. Усталость дала себя почувствовать.

Вскоре Людвиг заявил, что он чувствует себя хорошо.

Лошади также оправились и принялись щипать листья и стручки альгаробий – любимое лакомство всех жвачных животных в пампасах.

Гаспар пристально наблюдал за лошадьми.

– Из «кароба» можно сделать муку, – внезапно заявил он. – Так, говорят, питались отшельники. У них был неплохой хлеб из священных «акрид».

– Эй, Гаспар! – рассмеялся Людвиг. – Слушая тебя, можно подумать, будто мы путешествуем в евангельские времена. Дерево, дающее акриды, известно в ботанике и принадлежит к одному из видов акации; оно называется у арабов «кароб», отсюда, по-моему, и произошло слово «альгаробия».

– Слушая тебя, можно подумать, будто мы путешествуем в евангельские времена

Гаспар, довольный тем, что юноша оживился, поддержал разговор:

– Все это прекрасно, сеньор Людвиг, но я не обучался в школе и ничего не знаю про арабов. Зато я могу с уверенностью сказать, что хорошо приготовленные бобы альгаробии – совсем не плохое блюдо. В Сант-Яго и Тукумане, где я не раз бывал, все население только ими и живет, и я рассчитываю поужинать ими… Жалко, журавли не возвращаются. Неужто они перепугались? Будем надеяться, что голод заставит их пожаловать к нам в гости…

Гаспар умолк. Молчали и мальчики. Вскоре все мирно уснули, и только хруст стручков на зубах лошадей нарушал тишину.

Глава XXXV

Электрические угри

Гаспар первый проголодался и разбудил товарищей.

– Как бы нам раздобыть одного из плутов, что дожимали нас в ручье? – сказал он. – Ужин получился бы королевский…

– Что такое? – удивился спросонок Людвиг, поднимая голову. – Ты хочешь полакомиться электрическим угрем, Гаспар?

– Правильно.

– Ты считаешь его съедобным?

– Вполне. Вряд ли можно придумать что-нибудь вкуснее. Но угрей нужно уметь приготовить: сначала отрезают ту часть, которая, как говорят, сообщает им электрическую силу, и потом уже их жарят.

– Я никогда не видел их, Гаспар, – сказал Людвиг. – На что они похожи?

– Неужто ты ни разу не видел электрического угря? – удивился Чиприано.

– Нет. Отец часто о них упоминал и называл их «гимнотами». Это научное название. Реки Парагвая кишат ими, но мне не приходилось их видеть.

– А мне не раз, – объявил Чиприано, – и однажды при очень неприятных обстоятельствах.

– Как так?

– Расскажу, если хочешь.

– Слушаем.

– Возле деревни, где я родился и жил, пока не перебрался к дяде в Асунсион, был пруд, изобиловавший электрическими угрями. Мы, мальчишки, забавы ради спихивали в него собак и свиней, а затем наблюдали, как они в диком ужасе выбираются из воды. Каюсь, спорт был жестокий. Но однажды мы сделали нечто похуже: толкнули в пруд старую корову, привязав ее за рога к дереву. Ну и поплясала она! Электрические угри напали на нее со всех сторон, и она барахталась и корчилась, пока, обессилев, не исчезла под водой. Никогда не забуду мучительного выражения упрека в ее глазах, когда она тонула. Вместо того чтобы ее спасти, мы хохотали. Только теперь я понял, какие мучения она испытала…

– Что ж тут особенно неприятного для тебя? Детское озорство…

– Погоди, я еще не кончил… Мы поплатились за свою жестокость. Корова принадлежала нашему учителю и была у него единственной. Он всех нас высек, и так высек, что от угрей, думаю, я пострадал бы не больше.

– Опиши, Гаспар, электрического угря, – попросил Людвиг.

– Представь себе, сеньор Людвиг, обыкновенного угря – такого ты, наверное, видел – и увеличь его раз в десять в толщину, почти ничего не добавляя в длину, получится гимнот. Бывают, конечно, экземпляры и толще, и длиннее… Цвет кожи у них оливковый, бледнее на горле и на брюшке, с рассеянными повсюду красными крапинками. Определить точней окраску электрических угрей трудно, потому что они, подобно ящерицам, меняют ее в зависимости от возраста и от воды, в которой живут. Различают несколько видов, и мы столкнулись не с самым опасным. У них широкая голова, огромная зубастая пасть, плоский хвост и около шеи два плавника. Таких злых угрей, как сегодня, я никогда не видел. Наверное, тормента на них повлияла. Я часто переправлялся через поток, но мне и в голову не приходило, что в нем водятся электрические угри. А не мешает все-таки одного из них зажарить на костре…

– Но кто же их ест, Гаспар? – недоверчиво спросил Людвиг. – Насколько я знаю, на рыбном рынке этих угрей не продают…

– Тысячи людей едят их. В некоторых странах они в большом спросе. Их едят и белые, и индейцы. Краснокожие очень любят это блюдо. Некоторые племена предпочитают его мясу, рыбе, дичи и сделали из ловли электрических угрей постоянный промысел.

– Как же их ловят?

– Различными способами. Иногда угри всплывают на поверхность воды, и тогда их нетрудно поймать. Рыболов вооружается длинной зубчатой острогой и бросает ее в угря, как китолов – гарпун. Острога на веревке. Попав в угря, рыбак выпускает острогу и, чтобы не получить электрического разряда, хватается за веревку. Если веревка мокрая, ему не миновать электрического удара. Прелюбопытно, не правда ли? Только влажная веревка проводит электричество, а сухая – нет.

– Верно, – откликнулся Людвиг, – так говорил и отец…

– Как интересно, – вздохнул Чиприано.

– Еще страннее, – продолжал Гаспар, – что искрой, добытой из гимнота, как из огнива, можно разжечь костер. Об этом вряд ли кто знает.

– Не может быть, Гаспар, – встрепенулся Людвиг.

– Я видел собственными глазами, как это делал твой отец. На одной ботанической экскурсии мы с ним поймали такого угря. Сеньор Гальбергер пощекотал его какой-то проволокой, другим концом соединявшейся с щепоткой пороха, завернутой в ворох бумаги. Порох вспыхнул, и бумага подожгла разложенный костер. На его огне мы изжарили угря. Вот бы сейчас нам такого…

На этом разговор об электрических угрях оборвался. Стемнело; пончо и другие вещи высохли. Журавли не вернулись. Оставалось только снова уснуть.

Глава XXXVI

На пустой желудок

Никто не потревожил следопытов под тенью альгаробий. Людвиг и во сне боролся с гимнотами. Ему казалось, что они окружают его со всех сторон и увлекают на дно, в тину… Он вскрикнул в ужасе и проснулся, но ни Гаспар, ни Чиприано не услышали его вопля. Людвиг поворочался и снова заснул. Все трое поднялись свежими и бодрыми.

Утренний холодок пронизал путешественников. Немедленно развели огонь. Вскоре и холод заявил свои нрава. Есть было нечего. Бобы альгаробии никого не прельщали, да и приготовить их было трудно: вся посуда покоилась на дне ручья. Правда, бобы можно было испечь в золе, но Гаспар надеялся раздобыть что-нибудь более съедобное. Ранним утром, когда все звери и птицы промышляют себе корм, охотнику всегда найдется пожива.

Надежды гаучо оправдались. Лишь только солнце позолотило верхушки деревьев, вдали на равнине показались две большие птицы. Сквозь листья альгаробий ясно была видна их мерная походка в развалку.

– Виват! – воскликнул Гаспар. – Два страуса.

Птицы медленно направлялись к ручью; сейчас они подойдут к пригорку, на котором расположились следопыты. Все трое схватились за ружья. Гаспар прицелился сквозь чащу в ближайшую птицу – самца. Тот поднял голову, хрипло крикнул и умчался в равнину. Самка за ним. Гаучо изумился. Ведь птицы не могли заметить людей.

«Чего же они испугались?» – спрашивал он себя и вдруг понял: дыма костра! Страусы впервые видели голубой дымок, подымавшийся над деревьями.

– Карраи! – горестно крикнул гаучо вслед удалявшимся страусам. – Проклятый костер! Зачем он нам только понадобился? Из-за него мы лишились завтрака. Впрочем, нет. Погодите.

Страусы постепенно замедляли шаг. Наконец они остановились, разглядывая голубоватую струйку дыма скорее с любопытством, чем с тревогой. Успокоившись, огромные птицы вновь принялись за поиски пищи, но не так беспечно, как раньше. Теперь они все время оглядывались, готовые насторожиться при малейшем шорохе.

– Ружья нам не нужны, – сказал Гаспар, – я хорошо изучил нравы страусов: всполошившись, они несколько часов кряду ни за что не позволят к себе подойти. Погнавшись за ними на лошадях, мы потеряем целый день, – никакой завтрак того не стоит. Ничего не поделаешь. Закусим бобами.

– Ну нет! – мотнул головой гаучо, понаблюдав за страусами. – Нашел! Они от нас не уйдут.

– Каким образом? – спросил Чиприано.

– Мы подойдем к ним.

– Но как?

– Сейчас узнаешь. Здесь нам поможет Чиприано. Я пошел бы и сам, но слишком грузен для такого предприятия.

Мальчики решительно ничего не поняли, однако, зная, что Гаспар зря не болтает, покорно ждали дальнейших событий.

Глава XXXVII

Переодевание

Гаспар принялся за дело. Юноши с интересом наблюдали за ним. Он полез в свой мешок и вынул из него самую лучшую рубашку тончайшего полотна, с вышитой грудью и рукавами. Гаучо надевают такие рубахи на праздники и на «фанданго», когда собираются поплясать.

– Жалко праздничной «камизы» (рубахи), – проворчал он, – впрочем, ничего: выстираю, подкрахмалю – и все будет в порядке.

– Ну-ка, сеньорито, – обратился он к Чиприано, – сбрось с себя все и надень эту штуку.

Молодой парагваец, сняв «жакебу» и «кальцонеро», облачился в рубаху гаучо.

Гаспар обвязал шею Чиприано красным шелковым платком, спустив концы на грудь.

Затем, вытащив из костра обгоревшую веточку, вычернил ее порохом, обстругал на конце и прикрепил ремешком к переносице мальчика.

Еще несколько штрихов, и Чиприано превратился в журавля-солдата. Гаспар был уверен, что глупые страусы примут парагвайца за журавля. Индейцы Южной Америки всегда ловят страусов таким способом.

– Чудесно! – воскликнул гаучо, любуясь делом своих рук. – Если ты будешь действовать умно, – а в этом я не сомневаюсь, – то завтрак нам обеспечен. Ну, сеньорито, отправляйся.

Чиприано давно уже сообразил, что от него требуется, и горел желанием выполнить хитро задуманный план, но какое только взять оружие? Карабин, болу или лассо?

– Ружье, конечно, надежнее, – сказал Гаспар, – оно всегда выручит; но чем меньше мы произведем шуму, тем лучше. Кто знает, может, за нами следят краснокожие. Выстрелы их привлекут, а это будет некстати. Бери лучше болу или лассо.

– Мне все равно, – сказал Чиприано, не хуже Гаспара владевший болой или лассо.

– Тогда бери болу. Я знаю случай, когда лассо, соскальзывало с шеи страуса. Но стоит только накинуть на страуса болу, как он валится на землю. Возьми мою, она хороша; можно метать без промаха.

Болa гаучо отличались от обычных увеличенным расстоянием между шарами.

Спрятав под рубахой болу и ружье, Чиприано вышел на охоту; в дальнейшей помощи гаучо он не нуждался. Нужно было подойти как можно ближе к страусам, замахнуться болой и лишь на худой конец пустить в ход ружье.

Людвиг и Гаспар с интересом следили за парагвайцем.

Страусы успокоились и снова шествовали к ручью, привлеченные свежей зеленью.

Чиприано играл свою роль превосходно: то выставит ногу вперед, то остановится, опустив длинней клюв, как бы высматривая слизней и лягушек. Страусы его заметили, но ничуть не встревожились, приняв за птицу. Нередко страусы и журавли дружно промышляют себе пропитание на одной поляне. Журавль подошел шагов на двадцать к страусам. Они спокойно его подпустили. Вдруг одно из движений Чиприано показалось им подозрительным, и, вытянув шеи, они с изумлением уставились на него. Затем раздалось шипение самца, предупреждающее об опасности, и птицы обратились в бегство. Но бежать удалось только самке.

Бола со свистом стреножила самца и повалила на землю.

Бола со свистом стреножила самца и повалила на землю

– Браво! Браво! – вскричали Людвиг и Гаспар, бросаясь к поверженному страусу.

– Самку я мог бы пристрелить, – сказал «журавль», поспешив им навстречу, но подумал, что лучше все-таки избегать шума.

– Страусиха нам сейчас и не нужна, – заметил Гаспар, – этого красавца хватит на завтрак, обед и ужин по крайней мере на два дня.

Гаучо перерезал страусу горло и только тогда распутал на ногах его болу. С торжеством подняли огромную, весом с теленка, птицу и понесли на бивуак.

Глава XXXVIII

Страус

Вскоре под альгаробиями вкусно запахло жареной птицей. Гаспар выбрал на завтрак самые лакомые куски – грудку и ножки.

Чиприано переоделся.

За завтраком путешественники говорили о южноамериканских страусах, так называемых pea или авеструц.

Мальчики были знакомы с повадками страусов. Чиприано – по своему охотничьему опыту, а Людвиг – по книгам и по рассказам отца. Гаучо был всех осведомленней.

– В нашем краю, – сказал он, – встречается несколько пород страусов; из них я видел три. Самые маленькие – не крупнее индюков. Оперение у них темнее, чем у того страуса, которым мы завтракаем, ноги – короче и сплошь в перьях. Самки этих страусов кладут очень мало яиц. Как это ни странно, яйца эти не уступают по величине яйцам крупных пород, но испещрены голубыми пятнышками и более продолговаты. Я собирал их на равнинах Патагонии, когда участвовал в экспедиции с буэнос-айресской армией. Климат там гораздо суровее. Мелкие страусы – «avestruz petise», как их называют туземцы, – не водятся в жарких пампасах, а страусы из породы сегодня пойманного нами встречаются преимущественно в Чако – там, где намного теплее. Третья порода – нечто среднее между двумя первыми, но попадается очень редко. Не правда ли, Людвиг?

– Не знаю. Я что-то не слыхал о трех породах, хотя отец и говорил мне о «petise», встречающихся, как ты сказал, южнее, на берегах Рио-Негро.

– Лучше всего я изучил повадки крупных страусов, – продолжал гаучо. – Мне не верят, что несколько самок кладут яйца в одно гнездо, а я сам видел, как они соорудили такое общее гнездо и сносили в него яйца одна за другой. Иногда, правда, самки страусов кладут яйца где придется, посреди равнины. Не сумею этого объяснить. Наши гаучо уверяют, что эти заброшенные яйца – «хуачо», как мы их называем, – самка кладет нарочно поодаль от гнезда, чтоб приучить птенцов к добыванию пищи, но я ни разу не находил разбитых или расклеванных яиц. Мне кажется, самки разбрасывают яйца за неимением места в общем гнезде. Возможно, что их не подпускает к нему самец, тоже высиживающий яйца и ревниво их оберегающий.

– Неужели самцы страусов высиживают яйца? – спросил Людвиг.

– Иногда по пятидесяти яиц. Тогда он пыжится, как старый злой вельможа, и приближаться к нему опасно. Он шипит, дерется и сбивает с ног смельчака.

– Правда, что страусы плавают? – осведомился Людвиг.

– Как лебеди! Впрочем, не совсем так. У страуса, когда он плывет, все тело под водой, а на поверхности остается лишь голова и шея. Смешно наблюдать за ними, когда они целым стадом переплывают реку. Да, страус – птица забавная, но и полезная. Хорошо, что им числа нет в пампасах и эта парочка вышла нам навстречу.

Позавтракав, принялись седлать лошадей.

Времени не теряли. Коней навьючили обычным багажом, прибавив к нему остатки страуса, его должно было хватить еще дня на два.

Готово. Куда же ехать? Гаспар не успел проверить, есть ли следы у ручья. Об этом не забыли, но время ушло на другие занятия. Теперь не знали, куда направиться.

Лошадей вывели из рощи альгаробий и подошли к тому месту, где выбрались на берег из потока.

Нет сомнений: почва кругом истоптана копытами. Следы – те же, что и раньше. Но кто здесь проезжал?

Гаспар радостно вскрикнул.

– Что с тобой? – спросил Чиприано.

– Все в порядке. Мы напали на правильный след. Теперь я знаю путь краснокожих, как будто сам с ними ехал.

– Откуда ты это знаешь? – спросили мальчики, также внимательно изучавшие следы.

– Подойдите, – крикнул им Гаспар, – следы идут вниз по ручью! Значит, перейдя брод, индейцы поехали по этому берегу риачо, а затем свернули к большой реке. Нечего мешкать. Все ясно!

Чиприано и Людвиг были другого мнения: им хотелось остаться, пока они не найдут следов пони Франчески. Гаспар согласился подождать. Мальчики спешились. Гаучо взял под уздцы их лошадей. Вскоре обнаружили отпечатки маленьких копыт; печально на них взглянули и, вернувшись к Гаспару, вскочили на лошадей.

Не задерживаясь больше, следопыты направились вниз по течению.

Гаучо не унывал.

– Ну, друзья мои, теперь к салитралю[35]!

Солнце уже садилось, когда подъехали к месту впадения ручья в реку. Не слезая с коней, окинули взглядом солончаковое поле. Белая поверхность его была вся покрыта грязно-серым налетом. Даже проложенная по салитралю тропа была не безопасна.

Один Гаспар знал переход через салитраль. Возле излучины тропа сворачивала на запад, но сейчас ее нельзя было разглядеть на огромном безлесном пространстве, без единого камня или холмика, способного служить вехой. Река текла в болотистых солончаковых берегах, примыкавших к салитралю. Путь, без надежды найти тропу, казался бесконечным. Путники чувствовали себя моряками, отплывающими в открытое море в утлой лодчонке.

Быстро спускалась ночь. Приходилось отложить переправу через салитраль на завтра. Следопыты спешились и сделали привал.

Настроение у всех было подавленное. Мысль о предстоящем переходе через болото, которое многих уже засосало, приводила их в уныние. Редко ночь казалась Чиприано такой длинной.

Они не подозревали, что находятся на правильном пути и вскоре откроют след, который приведет их прямо к цели.

Глава XXXIX

Салитраль

Проснулись рано, позавтракали печеным мясом страуса и приготовились выступать.

Волей-неволей надо было пересечь бесконечную серую равнину – такую же неприветливую днем, как и вечером.

– Друзья мои, – сказал Гаспар, садясь в седло, – мы двинемся на запад и, держа путь по солнцу, во что бы то ни стало выберемся из салитраля. Иначе проблуждаем не одну ночь в проклятом болоте. Должен вам сказать, что мы рискуем, заблудившись, погибнуть от жажды, так как в салитрале нет питьевой воды. Но будем держать по солнцу – и все обойдется. Скорее в путь!

Поскакали рядом. По салитралю нет смысла ехать гуськом; кавалерийский эскадрон может здесь проехать развернувшись.

Копыта, запачканные в соли, оставляли белые отпечатки.

Гаучо беспрестанно поглядывал на солнце, боясь сбиться с пути.

Отъехали десять миль от последней стоянки. Гаучо так увлекся, высматривая на горизонте какое-нибудь деревцо или камень, означающий конец салитраля, что позабыл о солнце. Когда он вскинул глаза, солнце заволокло тучей, и на салитраль легла тень.

– Каррамба! – крикнул Гаспар, нахмурившись. – Счастье нам изменило.

– В чем дело? – спросил Чиприано. – Тебя беспокоит туча?

– Еще бы, сеньорито: мы пропали, если солнце не выглянет. На сегодня, по крайней мере, нужно оставить надежду. Туча затягивает весь горизонт.

Все трое с тревогой взглянули на восток.

– Увы! – воскликнул гаучо. – Мы заблудились…

– Почему? – удивился Людвиг, мало знакомый с пампасами.

– Потому что нельзя определить направление. Оглянись-ка и скажи, где восток и где юг. Ничего не разобрать. Вот почему мы заблудились и погибли… Будем теперь брести наугад, впотьмах, как слепые котята.

– Ничего подобного! – вмешался Чиприано, ехавший поодаль, о чем-то размышляя. – Ничего подобного, Гаспар, – весело повторил он. – Не придется нам брести наугад, как слепым котятам. В худшем случае умерим немного ход лошадей.

Людвиг и гаучо взглянули на него с удивлением. В особенности недоумевал Гаспар, не в силах догадаться, на что намекает парагваец.

– Оглянитесь-ка на тропу, проложенную нами, – она прямая?

– Да, – ответил Гаспар, – но только потому, что мы ехали по солнцу, и, если бы оно не скрылось, мы выбрались бы благополучно из этих проклятых мест. Но продолжай, сеньорито, я перебил тебя.

– Ничто нам не помешает ехать и дальше прямым путем, – заявил парагваец.

– Браво, Чиприано. Видно, ты знаешь пампасы лучше меня. Я не ревную: наоборот, горжусь, что ученик превзошел учителя.

Людвиг молча дивился словам двоюродного брата и радости гаучо.

– Вот что, друзья, – обернулся к ним Чиприано. – Двое, разъехавшись, остановятся, а третий, мысленно продолжив соединяющую их линию, поедет вперед. Время от времени повторяя этот маневр, мы сохраним однажды выбранное направление, тем более что благодаря соли отпечатки копыт видны издалека.

– Ты гений, Чиприано! – воскликнул Людвиг.

Не теряя минуты, Людвига выслали вперед; вторым тронулся Гаспар, а последним – Чиприано, выверяя на глаз прямизну пути.

Глава XL

Гуськом

На всякого незнакомого с положением вещей трое следопытов, гуськом продвигавшихся по салитралю с неравной скоростью, произвели бы странное впечатление. Казалось, что передний всадник спасается галопом от второго, а последний безнадежно отстает, понукая упрямую лошадь. Впечатление усиливалось тем, что Людвиг скакал молча, а Гаспар и Чиприано криком заказывали ему направление.

Вдруг Людвиг круто забрал влево.

– Правей! – заволновался Чиприано.

– Правей! – поддержал его удивленный Гаспар.

Людвиг, не обращая внимания на окрики, забирал левее.

Может, лошадь понесла, и он не в силах ее сдержать? Или ему стало дурно от продолжающегося действия электрических угрей? Гаспар и Чиприано терялись в догадках. Людвиг, проскакав еще триста ярдов, сорвал с головы шляпу и взмахнул ею, что-то возбужденно выкрикивая.

– Бедняга, – пробормотал Гаспар, – он не выдержал потрясенья и свихнулся! Каррамба! Еще один Гальбергер погиб. Лучше б ему умереть…

То же самое думал и Чиприано: брат его внезапно помешался.

Пришпорили коней, нагоняя злополучного юношу, но Людвиг надел шляпу, придержал коня и остановился, опустив голову. Что он предпримет?

Гаспар и Чиприано, подъехав ближе, сами чуть не обезумели – от радости… Впереди пролегала широкая тропа, вся изрытая белыми отпечатками копыт.

– Сюда, лентяи! – кричал им Людвиг. – Я сделал замечательное открытие.

Следы копыт, терявшихся вдали, принадлежали, вероятно, индейской кавалькаде.

Гаспар и Чиприано не смели высказать догадки вслух, но гаучо не выдержал:

– Браво! И ты, Людвиг, меня превзошел, да еще как! Теперь мы напали на верный след, и никакого солнца нам не понадобится до конца путешествия.

– А закончится оно, – добавил Чиприано, – в становище индейцев-тобасов, в палатке проклятого Агвары. О, как хотел бы я быть уже там!

– Терпение, друг мой, – посоветовал Гаспар. – Агвара не уйдет от тебя; мне почему-то кажется, что нам осталось немного пути. Дадим лошадям отдохнуть, а заодно посмотрим следы.

Все трое спешились и принялись изучать тропу. Она была истоптана лошадьми и людьми и вела на запад. Как попали сюда индейцы? До места остановки Людвига ничто не указывало на посещение салитраля такой массой народа.

– Краснокожие явились сюда как раз к началу торменты, – торжествующе сказал Гаспар, – она застигла их врасплох; здесь они отлеживались, пережидая бурю; вот следы тел. Теперь мы знаем в точности, сколько времени они провели здесь – от той минуты, когда мы проникли в пещеру и занялись тигром, до того как выбрались на свет. Видите, дорогу смочил дождик уже после ухода индейцев… Значит, они тронулись в путь, как только буря затихла. Итак, вперед. За ними!

Следопыты вскочили на коней и помчались бок о бок по индейской тропе.

Все трое спешились и принялись изучать тропу

Глава XLI

Найденный жемчуг

Все затруднения рассеялись. Путь лежал, как на ладони, блестя кристалликами соли, вырытыми из-под грязи и тины копытами индейских лошадей.

Индейцы ехали врассыпную: сбоку и сзади поверх других следов отпечатались следы копыт отставших лошадей. Гаспар вывел отсюда, что похитители почувствовали себя за чертой салитраля в безопасности: ведь индейцы Чако соблюдают в путешествии боевой порядок при малейшем намеке на близость врага. Возможно также, что после торменты наши путники стали более беспечными.

Как бы то ни было, но, окрыленные надеждой и отдохнувшие, они бодро поскакали вперед.

Вдруг Чиприано встрепенулся. Не в пример другим, смотревшим жадно вперед, он ехал с опущенной головой, ища на земле следы пони Франчески. Следы маленьких копыт легко было отличить среди прочих следов. Что-то блеснуло на дороге. Чиприано всмотрелся и увидал нитку жемчуга.

– Жемчуг Франчески!

Подоспел на крик Людвиг.

– Ожерелье сестры! – воскликнул он.

Чиприано нагнулся с седла и поднял драгоценную нитку. Жемчуг был цел, Франческо потеряла его потому, что раскрылся замочек. Вокруг ничто не говорило о насилии или падении. Копытца пони мирно отпечатывались на солончаковой почве.

Чиприано вскочил на коня. Тронулись дальше, ободренные находкой. Она казалась хорошим предзнаменованием.

На горизонте маячили высокие деревья с веерообразными верхушками. То были пальмы.

Солнце садилось.

Пальмы указывали на то, что салитраль подходит к концу; вдали зеленела свежая трава; тормента здесь не бушевала.

Выбравшись на твердую почву, остановились оглянуться на пройденный путь.

– Откуда ты взял, что нам недолго ехать? – спросил парагваец, припомнив восклицание Гаспара в минуту обнаружения индейских следов. – Какие были у тебя основания?

– Я слышал, как старый кацик Нарагвана рассказывал о месте погребения тобасов. Странно, что я не вспомнил об этом раньше; переутомился, и ослабела голова. Нарагвана говорил также, что где-то здесь расположено становище, куда индейцы приходят, почувствовав приближение смерти; есть в нем, конечно, постоянные жители. По словам Нарагваны, «город» этот лежит по ту сторону салитраля, и я уверен, что краснокожие едут сейчас туда. Старик рассказывал еще о холме над городом, похожем на миску, поставленную вверх дном. Лишь бы нам увидеть этот холм.

– Каррамба, да вот он! – воскликнул Гаспар, сощурившись и прикрыв глаза ладонью.

В нескольких милях смутно обрисовывалась возвышенность с плоской, как стол, вершиной.

– Едем прямо к холму, – предложил Гаспар.

В эту минуту закатное солнце выглянуло из-за туч.

– Можешь и не светить: опоздало, – усмехнулся гаучо, – очень благодарны, но в услугах твоих не нуждаемся. Лучше бы вовсе не показывалось.

– Почему так? – спросили в один голос Чиприано и Людвиг, с удивлением прислушивавшиеся к странному монологу. – Чем тебе мешает солнце?

– Тем, что оно появилось не вовремя.

– Да в чем же дело?

– Нас могут увидеть, а это совсем не желательно. Представьте, что на холме разгуливает или ждет свидания какой-нибудь индеец… Ба, что за чушь я несу! Без бинокля он ничего не разберет, а до этой штучки тобасы еще не дошли… Но место слишком открытое, и возможны встречи. Укроемся до темноты, вот здесь лучше всего.

Всадники направились к группе деревьев, обсуждая положение. Судя по рассказам старого вождя, они находились в окрестностях священного селения тобасов. Все сводилось к тому, когда и откуда удобнее проникнуть в становище. Поведение старого кацика было весьма подозрительно, но Людвиг все еще верил в дружбу Нарагваны и был убежден, что вождь, узнав об убийстве бледнолицего друга и похищении его дочери, не откажется наказать виновных, даже если бы они принадлежали к его собственному племени.

Людвиг предлагал въехать в индейский «город» открыто, положиться на великодушие Нарагваны. Чиприано, наоборот, советовал действовать осторожно.

Гаучо, один из преданнейших друзей Нарагваны, также в нем усомнился. Наконец осторожность следопыта взяла верх, и он потребовал, чтобы выждали под прикрытием, пока не стемнеет.

Спешились и сели возле лошадей, не разводя огня. Говорили шепотом. В роще было тихо. Только верещали макаки на верхушке самого большого дерева.

Глава XLII

В становище тобасов

Мрак завладевал Чако. Огромный красный диск повис над горизонтом. Своеобразный холм, господствовавший над становищем тобасов, отбрасывал тень на равнину, на много миль к востоку. Окружавшие озеро пальмы отражались в блестящей, как зеркало, воде, изредка морщившейся от набегавшего ветерка. В озере плавали большие утки и черные лебеди, а по берегу и на островках бродили розовые фламинго, журавли-солдаты и другие голенастые птицы.

Мир и тишина в становище тобасов. У тольдо играют дети, на порогах сидят молодые девушки, погруженные в различные занятия: одни плетут из волокон пальм корзины, другие – циновки или гамаки. Женщины готовят на жаровнях ужин или выжимают мед из сот диких пчел, принесенных только что вернувшимися в тольдерию охотниками.

Группы мужчин стоят на площади, около малокка. Всадники загоняют стада в коррали. Тобасы – племя скотоводческое, и рогатый скот – овцы и козы – считаются их главным богатством. Они пополняют его воинственными набегами на территорию враждебных племен или бледнолицых. Охота также входит в круг их любимых занятий, но наивно, конечно, называть их дикарями. Выходцы из Перу, бежавшие в эпоху, когда «детей Солнца» истребляли Пизарро и его конквистадоры, привили индейцам зачатки своей древней цивилизации. Многие перувианцы укрылись в Чако от жестоких испанских завоевателей, и от них тобасы и другие племена научились ремеслам. Индейцы прядут, ткут и окрашивают ткани не хуже европейских кустарей. Они владели многими техническими навыками и довели до высокого совершенства искусство вышивки перьями, так восхищавшее грубых солдат Кортеца и Пизарро.

В Южной Америке этим чисто индейским искусством занимаются многие племена, но все они уступают тобасам Гран-Чако.

Во главе тобасов стоит кацик. Временами эта должность переходит по наследству от отца к сыну, но в большинстве случаев кацика выбирают воины и вожди по своему усмотрению.

Связанной с этим неуверенностью и страхом за переизбрание объяснялась тревога Агвары, вернувшегося в становище с пленницей Франческой Гальбергер. Прошло уже три дня, но Агвара не мог успокоиться. Он сделал все, чтобы скрыть от племени события, соединенные со смертью отца девушки, но кое-какие подробности все же стали известны. Табосы знали, что естествоиспытатель пал от руки убийцы. Подозревали бледнолицего Вальдеца – на основании сообщения, сделанного Агварой старцам племени, собравшимся на совет в малокку. Но Франческу Агвара отнюдь не объявил пленницей, объясняя ее пребывание в становище тем, что невежливо сразу отослать ее домой.

– Это я сделаю при первой возможности, – заявил коварный Агвара старейшинам, потребовавшим у него отчета.

Франческа была поручена заботам Шеботы – знахарки, пользовавшейся в племени большим авторитетом, но всецело подпавшей под влияние Агвары. Не осмеливаясь взять пленницу в свое тольдо, молодой вождь рассчитывал, что время и Шебота поработают на него.

Времени, по его расчетам, было сколько угодно. Кто мог выследить похитителей Франчески и освободить ее? Отец девушки убит; ее мать, брата и Чиприано, соперника Агвары, ждет участь худшая, чем смерть. Руфино Вальдец перед отъездом проболтался о своих намерениях, и возможно, что сеньора Гальбергер с уцелевшими членами семьи находится сейчас на пути в Парагвай под конвоем. «Прекрасная добыча, – думал молодой вождь, – от меня не ускользнет. Надо воздерживаться от грубого насилия, чтоб не навлечь на себя гнев племени». Любимый молодежью, Агвара не пользовался достаточным уважением старейшин и вынужден был считаться с общественным мнением. Плохо ему придется, если народ узнает правду. Сопровождавшие его молодые индейцы пока что молчат в интересах своей безопасности, но некоторые обстоятельства уже всплыли в искаженном виде на свет, явно опорочивая молодого кацика. С каждым часом улик становилось больше, и росло недовольство среди почтенных старых индейцев – друзей Нарагваны. Белые друзья отца осиротели по вине Агвары. Начались под сурдинку толки о необходимости расследовать убийство Гальбергера и сообщить о нем в Парагвай. Тобасы, заключившие мирный договор с диктатором, смело могли предъявить ему обвинение в не достойных для парагвайского уполномоченного действиях.

Кацик знал о глухой молве, и его мысли о завтрашних наслаждениях омрачались страхом за будущее. Необузданная страсть завела его в опасный тупик. Назревавшая буря могла лишить его прав кацика.

Глава XLIII

Индейская красавица

Над пленницей также повисла опасность, хотя и другого рода: ей грозила ревность.

Франческу ревновала к Агваре индеянка Насена, дочь вождя, уважаемого всеми не меньше Нарагваны. Отец ее, подобно кацику, спал непробудным сном на высоком помосте.

Насена – красавица с бронзовой кожей. На смуглых щеках пробивается яркий румянец. Андалузки, кичащиеся своей голубой кровью, не могли бы не завидовать красоте ее сложения.

В тот вечер она сидела на берегу озера, на срубленной пальме. Живописный наряд индеянки отражался в тихой воде.

Насена полонила сердце Агвары задолго до того, как он стал кациком. Голубые глаза белой девушки не успели его околдовать, когда он влюбился в нее. Она приглянулась ему еще девочкой. Индеянки расцветают рано.

Насена была единственной подругой сына Нарагваны, и он изменил ей! Другая будет женой вождя племени тобасов, а она…

Она вскочила с болезненным стоном. В голосе ее прозвучало такое отчаяние, как будто у нее раскололось сердце, но лицо оставалось напряженным и злобным, как у самки ягуара, раненной стрелой охотника.

– Дух вод! – воскликнула Насена, протягивая руки и запрокинув голову. – Услышь мою мольбу! Ответь мне! Станет ли она его женой?

Сердце подсказало ей ответ.

– Да! Да! Он привез ее, чтоб на ней жениться! Он лгал в совете старцев! Он – воплощенная ложь! Где его клятвы, произнесенные устами, целовавшими меня? Нарушены и попраны… Любовь отдана другой. Она станет его владычицей, а я буду прислуживать ей. Но этому не бывать. Нет, Дух вод. Лучше обручиться с тобой! Прими меня в свои объятия…

Кто мог бы подумать, что индеянке было всего пятнадцать лет?

– Почему не сейчас? – бормотала Насена. – Мне нечего ждать: я знаю все. Прыжок со скалы – и конец моим страданиям…

Молча глядела она на утес, нависший над озером. Сколько раз она во время купанья прыгала с него, стараясь вынырнуть подальше! Теперь она больше не вынырнет…

Лицо Насены вновь исказилось злобным упорством.

– Нет, Дух вод. Еще не время! Насена не боится. Дочери вождя тобасов смерть не страшна. Я успею призвать ее, но раньше – отомщу: пусть сначала погибнет предатель, а потом, Дух вод, ты возьмешь и меня. Отомстив, Насена не будет цепляться за жизнь.

Уронив голову на грудь, девушка застыла…

За ее спиной послышались шаги; она обернулась. К ней подходил высокий и мужественный юноша-индеец, судя по одежде, один из приближенных воинов вождя. Это был ее брат.

– Сестра, – сказал он, заглядывая ей в глаза, – ты чем-то огорчена. Я хотел бы знать – чем?

– Ошибаешься, – ответила девушка, притворяясь спокойной. – Я любовалась озером… Какой прекрасный вечер! Даже птицы ему радуются…

– Но ты разучилась радоваться, Насена. Я это заметил и знаю причину твоей печали…

Она вспыхнула, но промолчала.

– Я не требую объяснений; мне все ясно, кроме одного. Отвечай вполне искренно. Я спрашиваю тебя как брат, Насена.

Девушка пугливо на него покосилась.

– Что хочешь ты знать, Каолин? – спросила она.

– Он обесчестил тебя?

– Как мог ты это подумать? – крикнула она, покраснев до корней волос. – И это спрашивает брат! Насена не пережила бы позора… Если ты говоришь об Агваре, то знай: я любила его и люблю до сих пор. Он отвечал мне горячими клятвами. А теперь я убедилась, что он меня обманывал.

– Он посмеялся над тобой! – воскликнул в бешенстве Каолин. – Над моей сестрой, над дочерью вождя тобасов, равной ему по крови! Агвара раскается, и очень скоро. Время пока не настало, но час его пробьет. Довольно, Насена! Ни слова никому. Будь терпелива и жди. Клянусь, ты будешь отомщена.

Каолин ушел, оставив девушку на берегу озера.

Насена опустилась на пальмовый ствол и дала волю слезам.

Рыдания ее облегчили. Она подняла голову. В глазах ее засветилась надежда.

– А если я ошибаюсь? А вдруг он верен мне? Что, если я его оклеветала и толкнула Каолина на преступление, которое повлечет за собой кару и раскаяние? Как добраться до истины? Шебота знает все и расскажет мне. Я щедро ее вознагражу. Она обещала со мной встретиться сегодня ночью на холме. Поскорей бы узнать…

Насена не договорила, но чуть не сказала: «Горькую правду».

Искра надежды тлела и не могла разгореться в ее душе.

Глава XLIV

Высокое кладбище

С последними лучами заходящего солнца трое всадников потихоньку выскользнули из пальмовой рощи и двинулись вперед, покинув умолкших птиц.

Было еще достаточно светло, чтобы ехать прямо на высокий холм, господствовавший над священным городом тобасов. За два-три часа они добрались до крутого ската возвышенности. Уже светила полная луна, и путники из осторожности подъехали к самому обрыву и укрылись в его черной тени. Оставаться здесь долго они не собирались. Надо было действовать.

Все еще не зная о смерти Нарагваны, Людвиг настаивал на немедленном въезде в становище, оно должно было быть недалеко: у подошвы холма путники набрели на широкую утоптанную дорогу – верный знак близости селения. Но Чиприано сомневался, можно ли открыто явиться к индейцам, а Гаспар, как и прежде, решительно возражал против такого плана.

– Вы боитесь потерять время, сеньор Людвиг, – говорил он, – но вспомните старую пословицу: «Кто спешит, приходит последним». Что выиграем мы, если теперь же въедем в город? Ночью все равно ничего не предпримешь. Индейцы рано встают и рано ложатся, так что, кроме собак, мы там никого не увидим. Каррамба! Нечего сказать, приятная будет встреча. На нас набросятся десятки голодных псов, и хорошо еще, если они не стащат нас с коней. Утром все будет по-другому: люди защитят нас. Но днем ли входить или ночью – во всяком случае, надо соблюсти осторожность. Не стоит появляться всем сразу, сначала пустим на разведку кого-нибудь одного, и пусть он нам скажет, что делается в городе. Да и кроме того, прежде чем соваться к индейцам, не мешает оглядеть их город. Мне кажется, он лежит по ту сторону холма. Почему не взобраться на плоскую вершину и не выждать рассвета? Мы как следует разглядим все улицы и освоимся с городом. Если ничего опасного мы не заметим, то смело явимся к тобасам. Очень возможно, нет оснований прятаться, но, во всяком случае, надо въехать днем.

Чиприано сразу согласился с гаучо, да и Людвиг не возражал против его рассуждений. Решили подняться на холм и дождаться там утра.

– На вершине у них должно быть кладбище, – сказал Гаспар, взглядывая наверх. – Нарагвана, помню, говорил мне, что кладбище на холме, а другого здесь нет. Стало быть, есть и тропа, по которой индейцы носят мертвых на кладбище. Но она, я думаю, на другом скате, – там, где город. Впрочем, и здесь, вероятно, есть дорожка. Ну-ка, поищем ее.

Предположение гаучо подтвердилось. Шагах в пятидесяти путники заметили в лесу, одевавшем склоны холма, темный проход. Проход этот был узок, но земля на тропе хорошо утоптана. В самом низу рос высокий древовидный хлопчатник, «сеиба», согнутый и как бы надломленный рукой человека. Проход намечался между этим хлопчатником и гигантским «пита» из рода агав, чьи жесткие листья, усеянные колючками, почти преграждали дорогу.

– Ну, вот и дорожка, – сказал гаучо, поворачивая коня. – Берегите головы, друзья, – прибавил он, указывая на пита. – Как бы этот зеленый часовой не расцарапал вам щек.

– Ну, вот и дорожка

И, низко пригнув голову, он въехал на тропинку. Чиприано и Людвиг последовали за ним.

Через четверть часа они поднялись на холм, и тут глазам их открылось необычайное зрелище. Сама вершина – круглое плато в триста – четыреста ярдов диаметром – не представляла ничего удивительного. Холмы в форме усеченного конуса – далеко не редкость в Южной Америке; их там называют «меза»[36]. Но на этой вершине высились какие-то странные сооружения, разделенные широкими проходами. Сооружения были двухэтажные, деревянные, ни дать ни взять – леса, возведенные для постройки.

Это были помосты, на которых тобасы хоронят своих покойников, если не всех, то знатных и «сильных» людей.

Под косыми лучами луны помосты отбрасывали длинные черные тени, резко выделяющиеся на гладкой земле.

Путники остановились, разглядывая эти странные усыпальницы. Помосты держались на бревнах-стояках из пальмы «сосоуоl». Нижние платформы их состояли из уложенных в ряд стволов бамбука, а верхние, служившие крышей, – из листьев другой разновидости пальмы, называемой «куберта».

– Да, – сказал Гаспар, – это, конечно, то самое кладбище, о котором говорил мне Нарагвана. Неплохое место для отдыха от жизненных треволнений! Пусть бы и меня похоронили здесь. Лишь бы друзья время от времени чинили мой катафалк: ведь, чего доброго, эта штука развалится и придавит мои бедные кости…

С этими словами он тронул коня и поехал между помостами через кладбище. Мальчики последовали за ним. С западного края холма надеялись увидеть индейский город.

Но на половине дороги гаучо вдруг придержал коня: ему бросился в глаза высокий, совершенно свежий помост. Кругом еще валялись стружки и обрубки. Впрочем, помост этот не слишком интересовал Гаспара: ему пришло только в голову оставить здесь лошадей, а самим пойти дальше пешком.

Все трое соскочили с коней и привязали их к угловым стоякам помоста, а затем осторожно и бесшумно двинулись вперед, пробираясь между деревьями. Вот и скат холма. Внизу раскинулся город тобасов. Между ним и холмом простиралось тихое озеро, и серебряные лучи луны играли на его глади.

В ночной тиши было слышно, как в «священном городе» лают собаки, мычат коровы, ржут лошади. Но людских голосов не доносилось. Над шалашами не видно было дымков, нигде не светились огни. Город спал. Путникам оставалось расположиться на ночлег и ждать утра.

Собираясь устроиться поудобней, вернулись к лошадям – взять седла. Гаспар, однако, решил, что посреди кладбища ночевать не годится.

Во-первых, если лошади чего-нибудь испугаются и рванутся, то легко развалят хрупкую постройку, к которой привязаны; во-вторых, земля здесь крепко утрамбована, так что спать на ней чересчур жестко. Гаучо улыбалась ночевка на мягкой, душистой траве, покрывавшей западный склон холма, откуда виден был город. Там росла также высокая дикая смоковница, под ветвями которой можно было с комфортом улечься. Ветви эти склонялись до самой земли и пускали в нее корни: южноамериканская смоковница родственна индийскому баниану; ее широкая и густолиственная сень укрывает не только от ночной росы, но и от вражеского глаза.

Не теряя времени, путники отвязали лошадей и двинулись к скату холма.

Разводить костер было бы неосторожно; пришлось обойтись без ужина. К счастью, на последней стоянке путники успели как следует закусить страусовым мясом и теперь не чувствовали голода. Привязав коней к дереву и подложив под голову седла, расположились на покой.

Но как обойтись без дозорного? В первую очередь вызвался дежурить Гаспар. Юноши улеглись на траве, завернулись в свои пончо и пожелали друг другу спокойной ночи.

Глава XLV

Узнанный покойник

Едва мальчики уснули, как Гаспар выскользнул из-под ветвей смоковницы и, крадучись, пошел в глубь кладбища. Ему хотелось еще раз осмотреть свежий помост, от которого он только что отвязал лошадей. Какое-то предчувствие подталкивало гаучо: в помосте чудилась ему разгадка непонятного. Делать к тому же было нечего. Осмотр поможет скоротать время.

Еще привязывая коня к стояку помоста, Гаспар заметил на нем глубокие зарубки. По ним, несомненно, взбирались наверх друзья и родные покойника, приходившие сюда почтить его память и умилостивить дух его жертвами… Гаучо решил воспользоваться этими зарубками, чтобы взобраться на помост и осмотреть его площадку.

Подкравшись к деревянной постройке, он на секунду остановился. То, что он задумал, было не безопасно. Что будет, если его здесь поймает какой-нибудь индеец? Ведь тобасы чтут могилы предков и жестоко карают всякого, кто нарушит покой мертвецов. Поднимаясь на помост, Гаспар рисковал жизнью.

Но не такой он был человек, чтобы свернуть с полпути. Не для того он пришел к помосту, чтобы уйти ни с чем.

И гаучо решительно подошел к стояку и полез по зарубкам вверх.

Полная луна ярко освещала платформу сбоку, и гаучо сразу разглядел человеческое тело, запеленутое с ног до головы в разные ткани. По очертаниям сразу было видно, что человек этот – рослый мужчина, а одежда, оружие и сбруя, разложенные кругом, показывали, что при жизни он занимал в племени тобасов высокое положение. Здесь были и копья, и щиты, и лассо, и бола, и так называемый «потерянный шар». Все это оружие частью лежало вокруг трупа, частью висело на жердях, поддерживающих крышу. Здесь же были размещены части конской сбруи: «рекадо», «каронилла», «херга», удила и шпоры с огромными колесиками – словом, полная гаучосская сбруя, вероятно, в захваченная при набеге на поселение белых.

Перед Гаспаром лежало, несомненно, тело кацика, и притом кацика выдающегося: слишком уж много ему положили разных предметов обихода. Кроме боевого и охотничьего снаряжения, кроме конской сбруи на помосте были разложены части одежды и всяческие украшения: золотые браслеты, ожерелья и пояса из бус, головные повязки с яркими цветными перьями. Всего роскошней была расшитая птичьими перьями «манта», покрывавшая все тело покойника.

Все эти вещи не могли, конечно, удивить Гаспара Мендеса. Подобные могилы он видел у арауканских индейцев, родственных племенам Чако. «Как странен, – подумал гаучо, – обычай, заставляющий выбрасывать прекрасные, ценные вещи на кладбище, где они разрушаются от дождя и ветра. Какая нелепость!»

Гаспар хотел было спуститься, но снова заколебался. Он задержался, нерешительно поглядывая то на стояк с зарубками, то на площадку и покойника. В эту минуту яркая луна освободилась от облачной дымки и осветила не замеченный до сих пор предмет, сразу опознанный гаучо. Он увидел войлочную тирольскую шляпу, а эта шляпа, как он отлично помнил, когда-то принадлежала его хозяину и была подарена им престарелому вождю тобасов. Предчувствие не обмануло! Гаспар открыл лицо мертвеца и увидел – Нарагвану.

Луна освободилась от облачной дымки и осветила не замеченный до сих пор предмет, сразу опознанный гаучо

Глава XLVI

Гаспар падает духом

– Нарагвана умер! – прошептал гаучо, глядя на простертое у ног его тело. – Умер!.. Но действительно ли это Нарагвана?..

Гаспар снова нагнулся и приподнял край расшитого перьями плаща. Вновь увидел он лицо, изборожденное морщинами, иссушенное знойными ветрами Чако, – лицо с крепко обтянутыми кожей скулами, с пустыми, невидящими глазницами, где когда-то сверкала пара угольно-черных острых глаз.

– Да, это старый вождь, – вздохнул гаучо. – Ничего не поделаешь, – умер и уже высох, как мумия. Умер он, конечно, от старости… Но от чего бы он ни умер, худшего для нас случиться не могло. Карраи! Чертовски не везет!

Облегчив душу этим восклицанием, Гаспар выпрямился на помосте, глядя уже не на труп и не на погребальную утварь, а вдоль – в сторону смоковницы, под ветвями которой отдыхали его юные спутники. Луна освещала его лицо, искаженное мучительной тревогой.

Такого волнения Гаспар не переживал с тех пор, как нашел в прибрежных зарослях убитого Гальбергера. Словно повязка упала с его глаз. Он внезапно прозрел. Всю дорогу следопыты думали о Нарагване, все надежды свои возлагали на одного Нарагвану. И вот Нарагвана – мертв и бессилен!..

– Кто, кроме старого вождя, сможет нам помочь, если даже захочет? Боюсь, что никто! Тысяча чертей! Плохо дело! Хуже, пожалуй, не бывало…

Гаспар изучал открытое лицо Нарагваны с таким вниманием, с каким привык склоняться лишь над таинственными следами, оставленными на траве пампасов неведомым всадником. Гаучо вникал в путаницу событий.

– Да, – бормотал он, – теперь я все понимаю. Он умер две-три недели назад. Понятно, почему индейцы так внезапно покинули старое становище. Понятно и то, почему Нарагвана не известил нас. Он ни в чем не повинен. Власть перешла к его сыну. Чего ждать от ослиной головы и змеиного сердца? Уж, конечно, не защиты и не пощады! Я знаю, он по уши влюблен в нашу девочку… Тем хуже для бедняжки. А как мы вырвем ее у него?

– Плохо дело! То, что он похитил ее и привез сюда, – продолжал свой монолог гаучо, – вполне естественно: раз умер отец, кто мог помешать ему сделать так, как он хочет. Странно только, что ему удалось в тот самый день столкнуться с хозяином так далеко от нашего дома. Можно подумать, он рыскал давно вокруг эстансии, подглядывая, кто куда едет. Но подозрительных следов вблизи дома я не заметил… Да и у старого становища свежих следов не было, – кроме отпечатков подкованного коня, а их-то и не оказалось в наших владениях, со стороны становища, во всяком случае. Впрочем, он мог подъехать и с другой стороны, а с индейцами встретиться позже у брода. Ладно, вернемся, разберу все как следует…

– Вернемся, – повторил он вдруг совсем в ином тоне. – Вернемся ли мы, это еще вопрос! И вопрос сомнительный… Однако что я замешкался? Какой от этого прок? Если б старик был жив, с ним бы стоило еще разговаривать, а чем скорее распроститься с мертвым, тем лучше. Прощай, Нарагвана. Спокойной ночи, приятного сна!..

Гаспар-гаучо не упустил бы случая пошутить даже перед лицом смерти. С улыбкой подошел он к стояку и соскользнул на землю.

Но чем ближе подходил он к дереву, под которым спали мальчики, тем серьезнее и мрачнее становилось выражение его лица. Казалось, он сомневался, возвращаться ли ему.

– Жаль будить их, – шептал гаучо, – да еще с такой ужасной новостью. Но ничего не поделаешь: не сказать – нельзя. Теперь все переменилось, надо строить, новые планы, действовать совсем по-иному. Да, хороши бы мы были, если б прямо явились к индейцам… Вот уж действительно не везет.

Глава XLVII

Дурные вести

Думая, что мальчики спят, Гаспар ошибся. Спал только Людвиг, разбитый усталостью и еще не вполне оправившийся после приключения с электрическими угрями. Чиприано же не мог заснуть. Теперь он тихонько расхаживал под деревом и ждал гаучо, недоумевая, куда и зачем тот исчез. Гаспар узнал во тьме силуэт юноши.

– Где ты был, Гаспар? – спросил Чиприано.

– Гулял по кладбищу.

– И обнаружил что-то неладное.

– Почему ты так думаешь, сеньорито?

– Вижу по твоему лицу.

Луна светила гаучо прямо в лицо, и юноша заметил его беспокойный взгляд.

– Что там такое? – повторил он. – Новая опасность? Ну же, Гаспар, говори! Все равно ведь придется сказать.

– Скажу, скажу, мой мальчик, но только обоим сразу. Надо бы разбудить Людвига. К сожалению, ты догадался: я увидал такое, что сам теперь не рад… Но дело, может, и не так уж плохо, как мне показалось.

Взволнованный, Чиприано подбежал к Людвигу и тряхнул его за плечо. Юноша вскочил, как ужаленный, спрашивая, в чем дело. Тогда Гаспар полушепотом рассказал, что он видел на кладбище. Все трое погрузились в глубокую задумчивость, соображая, как теперь быть. Ясно было одно – необходимо действовать немедленно.

Не прошло и нескольких минут, как в самом деле пришлось действовать. Гаспар смекнул, что место ночлега не безопасно. Одна из лошадей, напуганная метнувшейся совой, громко зафыркала и забила копытом. А что, если лошади заржут в ответ на ржание, доносящееся из города? Ведь тогда их услышат индейцы.

– Обмотаем коням морды, – предложил Гаспар, – а еще лучше – уведем их на скат холма, по которому мы поднялись на кладбище. Кстати, если придется удирать, оттуда спуск короче. Ну, сеньорито, берите херги.

И он обмотал своей хергой морду коня. Мальчики – тоже. Затем все трое взяли коней под уздцы и, отведя их на противоположный конец кладбища, привязали в густых кустах.

– Здесь место надежное, по крайней мере до утра, – сказал Гаспар. – Завтра двинемся, куда угодно. Но помните, мальчики, если нам придется удирать, то ставкой в скачке будет наша жизнь. Теперь Нарагваны уже нет, и никто не защитит нас от волка, который украл нашу овечку и держит ее крепко…

Последние слова так обескуражили юношей, что гаучо круто переменил тон, воскликнув:

– Каррамба!.. Жив Нарагвана или умер, а Франческу мы отнимем теперь же! Это можно сделать и без старика. Кажется, я нашел способ…

По правде сказать, Гаспар морочил своих юных спутников. Ничего он не придумал. Все надежды его рухнули со смертью старого вождя. Теперь ему было ясно, что Нарагвана не принимал ни в убийстве, ни в похищении никакого участия. Ясно было и то, что в этом преступлении повинен Агвара. Обратиться к нему за помощью, просить его, чтобы он освободил девочку, было бы нелепо. Что же делать? Как быть?

На лихорадочные вопросы Чиприано гаучо отвечал уклончиво:

– Терпение, сеньорито! Дай немного приглядеться и сообразить, тогда я с удовольствием расскажу тебе все. А пока пойдемте отсюда. Проведем лучше ночь на том конце кладбища, у дороги в город. Я убежден в существовании такой дороги. Оттуда мы увидим и услышим все, происходящее на равнине, а если кто сюда и пожалует, то заметим его вовремя и успеем спрятаться. Идемте. Да не шумите, а то как бы нам не разбудить Нарагвану.

Глава XLVIII

Гаспар задумывает маскарад

Предположение гаучо оказалось правильным: с западной стороны холма спускалась к городу дорога. Так как склон здесь был крутой и каменистый, она все время вилась зигзагами, но была много шире тропинки, по которой взбирались на холм наши путники. Да и немудрено: тропинка вела в пустынную степь, а дорога соединяла кладбище с городом. По ней тобасы носили всех своих мертвецов. Перед самым плато была выбоина, быть может, протоптанная многими поколениями индейцев. Сколько похоронных процессий прошло по ней между двумя уступами, подобно массивным воротам, отмечавшими вход на кладбище!

Прежде всего гаучо подвел мальчиков к дереву, под которым собирались раньше устроиться на ночлег и где лежали пончо, ружья и прочие вещи. Захватив оружие и пожитки, путники начали искать дорогу в город и нашли ее очень легко: к ней сходились все тропинки кладбища. Найдя дорогу, остановились в тени одной из нависших глыб, стороживших вход на кладбище. Гаспар выбрал неподалеку плоский камень и усадил на нем мальчиков.

Камень этот занимал очень выгодное положение. С него был виден весь город, а кроме того, и дорога до первого поворота. Таким образом, сидя на нем, путники могли заметить всякого, кто стал бы подниматься на кладбище. Дорога была ярко освещена луной, и пройти по ней незамеченным не мог никто. Камень, наоборот, лежал в тени. Снизу рос невысокий кустарник.

Устроившись на камне, Гаспар стал медленно, осторожно отвечать на расспросы спутников. В сущности, у него был не настоящий план действий, а только смутная идея.

– Да, – говорил он, – нам, кажется, остается только один путь. Если взяться за дело как следует, удача обеспечена. По-моему, мы все-таки добьемся своего.

Гаспар умолк, как бы соображая. Юноши прекратили расспросы, не желая ему мешать. Наконец гаучо поднял голову и сказал очень странную вещь:

– Один из нас должен стать индейцем.

– Стать индейцем? – воскликнул Людвиг. – Что ты хочешь сказать, Гаспар?

– Я говорю, что кому-нибудь из нас надо переодеться индейцем и пробраться в город.

– Да, понимаю. Но ведь это опасно, Гаспар…

– Разумеется, – отвечал гаучо. – За такую проделку индейцы способны размозжить человеку череп дубиной, а пожалуй, и сжечь на медленном огне. Но теперь ведь все для нас опасно – так почему же не рискнуть? Если мы этого не сделаем, опасность не уменьшится. А переодеться индейцем я могу. Надеюсь сыграть эту роль отлично; некоторый опыт, как вы знаете, у меня уже есть. Точно таким способом я в свое время спасся от гуайкуру, когда они захватили меня в плен, и если б я тогда плохо притворялся, то вряд ли бы вы сейчас разговаривали со мной.

– Как же ты сделал это? – спросил Людвиг.

– А очень просто. Костюм я занял у одного плюгавого индейца, который как раз меня сторожил. Сначала, правда, пришлось «занять» у него дубину и вернуть ее не совсем приятным для него способом. Дурак был сам виноват, что спал, когда я занял у него дубину; он спал и тогда, когда я возвращал ее; спит, наверное, и теперь, когда она уже возвращена, только покрепче прежнего. Затем я переоделся в его тряпье и щеголял в нем целую неделю, пока не добрался до самого Парагвая. А костюм оказался мне к лицу. Настолько к лицу, что я совершенно свободно прошел в нем по всему становищу гуайкуру, и никто меня не задержал. В сумке у этого разини я нашел немного красок и вымазал себе кожу. Если бы мне удалось сделать то же самое теперь, я бы вывел из города пленницу.

– Гаспар, – воскликнул Чиприано, – сделай это и требуй, чего хочешь в награду!

– Спаси сестру, – взмолился Людвиг, – и мать тебе ни в чем не откажет!

– Та-та-та, – укоризненно закачал головой гаучо. – О чем это вы говорите, мальчики? Вы предлагаете мне взятку за спасение дочери Гальбергера? Нет, Гаспар Мендес не таков! Каррамба! Все мы сейчас плывем на одном плоту и либо вместе спасемся, либо вместе утонем. Впрочем, не утонем, а выплывем…

Глава XLIX

Ночная странница

Но как же выполнить дерзкий план?

– Если бы здесь был хоть один тобас, – сказал Гаспар, – я бы сумел его уговорить поменяться со мной костюмом, как в свое время того гуайкуру. Но тобаса у нас нет. Что ж, если занять костюм невозможно, подумаем, нельзя ли его смастерить. К счастью, на костюм тобаса материала идет немного, а шить и вовсе не приходится. Набедренную повязку я сделаю из рубахи, а на плечи накину пончо, и все будет отлично.

– А цвет кожи, Гаспар?

– Правильно, – кивнул гаучо, – если я оставлю кожу, как она есть, она непременно меня выдаст. Хотя о бронзовом загаре достаточно позаботилось солнце. Многие тобасы не темнее нас с вами, сеньорито. Но тело, безусловно, придется подчернить. Хорошо, что я захватил с собой немного краски. После случая с гуайкуру я без краски из дому не выезжаю, можете мне поверить… А пончо делу не повредит. Вы знаете, тобасы сами ткут пончо или снимают их с бедного гаучо, неосторожно углубившегося в пампасы.

– Неужели, Гаспар, – с сомнением в голосе спросил Людвиг, – тобасы ничего не заметят? При солнечном свете они заметят, что ты накрашен.

– При солнце – конечно. Но днем я им не покажусь. Если уж идти в город, то в сумерки. Я думаю сделать это завтра вечером, сразу же после захода солнца. Индейцы будут загонять скот в коррали и вряд ли станут вглядываться в прохожих.

– Допустим, – продолжал Людвиг, – ты вошел в город, и никто на тебя не обратил внимания. Что ж ты предпримешь дальше?

– Это уж будет зависеть от обстоятельств, сеньорито. От обстоятельств и от удачи. Гаспар Мендес не такой человек, чтобы запустить руку в осиное гнездо без уверенности, что там можно достать немного меду.

– Так, значит, ты уверен в себе? – с новой надеждой воскликнул Чиприано.

Ему показалось, что гаучо чего-то не договаривает, скрывает какую-то часть своего плана.

– Конечно, уверен, – ответил Гаспар. – Иначе нам оставалось бы только сесть на коней и ехать домой.

– Никогда! – отчаянно выкрикнул Чиприано. – Скорее сам пойду в город и сложу там голову!

– Успокойся, мой мальчик, – промолвил Гаспар. – Незачем тебе идти в город и гибнуть там. Если судьба не подведет меня снова, это будет совершенно излишне. Впрочем, план у меня несложный: надо лишь разыскать индейцев, которым я в свое время оказывал кое-какие услуги. Одного, например, я вылечил от болезни. Если бы не мое лекарство, он бы переселился в поля счастливой охоты, а его туда не тянуло… Правда, лекарство было не моего изготовления, я взял его у хозяина; но больной все же поклялся в вечной дружбе. Судя по всему, на него можно рассчитывать. Это самый честный индеец, какого я встречал. К тому же он человек влиятельный, что-то вроде помощника вождя у племени тоба…

– У меня есть тоже знакомый тобас, – прервал его Людвиг. – Если удастся его найти, он непременно поможет. Это брат Насены – Каолин.

Чиприано пристально взглянул на кузена. Ему показалось странным не то, что Людвиг вспомнил о девушке и ее брате, а то, что сначала он произнес имя девушки, как будто она занимала в его мыслях первое место. Но так оно и было, хотя юный натуралист держал это в глубочайшей тайне.

Не замечая подозрительного взгляда Чиприано, Людвиг продолжал:

– Ты ведь помнишь, мы с Каолином всегда были друзьями. Он часто ходил со мной, вернее – брал меня с собой, удить рыбу. Я уверен, он не побоится Агвары и нам поможет.

– Тем лучше, – вмешался Гаспар. – Если мой пациент окажется ненадежным, можно будет поговорить с Каолином. А покуда спрячемся здесь до завтрашнего вечера. За это время приготовим маскарадный костюм. Когда стемнеет или немного раньше, я проскользну в город и буду бродить по улицам, пока не найду своего приятеля. Его высокий рост и широкие плечи сразу бросаются в глаза.

Увлеклись обсуждением подробностей плана. Но не прошло и пяти минут, как смутно послышались шаги. Кто-то взбирался на холм. Как ни легка была походка, но шаги явно приближались. Пешехода не было видно – на него падала тень уступа. Но вот он вошел в полосу лунного света. Перед путниками выросла стройная девичья фигура в легких и просторных белых одеждах.

Луна в упор осветила лицо, прекрасное, как сама молодость.

Гаспар и Чиприано, сразу узнав девушку, промолчали; один только Людвиг прошептал:

– Насена!

Глава L

Жадная ворожея

Людвиг чуть слышно произнес имя девушки. Он хотел еще что-то сказать, но гаучо выразительно сжал руки ему и Чиприано.

Все трое затаили дыхание.

Насена остановилась, всматриваясь во мрак, словно поджидала кого-то. Потом осторожно скользнула дальше, как молодая лань, услыхавшая зов матери.

– У нее свидание с возлюбленным, – заметил гаучо, когда Насена прошла мимо. – Нас это не касается, – продолжал он, не подозревая о страданиях Людвига. – Вернется она той же дорогой, тогда мы с ней и поговорим. Но где же герой? Очень уж долго он заставляет себя ждать! Будь я на его месте… Ага! Вот, где она должна встретиться.

Девушка подошла к одному из погребальных помостов.

Насена прислушалась. Ни звука, ни шороха. Она позвала сперва робко, потом громче:

– Шебота!

– Вот так возлюбленный, – пробормотал Гаспар, а Людвиг облегченно вздохнул.

– Что-то неладно, – изумился гаучо. – На что понадобилась ей старая ведьма в такой поздний час?

Снизу донеслось кряхтенье вперемежку с кашлем. Кто-то, по-видимому, человек, полз по-звериному, на четвереньках. Молодая индеянка, стоявшая на нижней площадке погребального помоста, насторожилась.

Ворожея, ворча и поминутно останавливаясь, подползла к Насене. Луна освещала хилое тело, худые, жилистые руки, безобразные морщины и узкие недобрые глаза колдуньи. Тем очаровательней казалась стройная фигура девушки с прекрасным бронзовым лицом и одушевленным страстью взглядом.

Молчание длилось несколько минут. Знахарка запыхалась и не могла отдышаться.

– Насена хочет говорить с Шеботой? – сказала она наконец. – О чем?

– Зачем спрашиваешь, Шебота? Ты же знаешь…

– Я знаю, что сестра Каолина любит молодого кацика. Это ни для кого не тайна… Для меня тоже…

– Не говори так. Я думала, никто не знает, но…

– Знают все, – перебила ее знахарка. – Что ж тут худого? Насена прекрасна. Самая красивая девушка нашего племени. Ей нечего бояться соперниц. Золотые косы и голубые глаза той, что спит в хижине Шеботы, ей не страшны. Насена ревнует к бледнолицей пленнице? Напрасно.

– Шебота, дорогая, – страстно воскликнула девушка, – можешь ты приворожить Агвару? Я одарю тебя браслетами, ожерельями… Озолочу тебя.

– Шебота верит в щедрость Насены. Насена получит волшебное средство. Шебота даст ей… Смотри!..

Старуха вынула из-за пазухи закупоренный роговой флакон.

– Капля этой жидкости, – сказала она, – подчинит воле Шеботы биения сердца Агвары. Он полюбит ту, которую ему укажет Шебота. Я укажу Насену.

– Благодарю тебя, бабушка Шебота! Всю жизнь буду тебе признательна!

– Не стоит тратить слов, – прохрипела знахарка. – Шебота предпочитает подарки, с нее довольно того, что ты обещала. Но обещания часто не выполняются. Необходим задаток. Что даешь ты мне сейчас?

Девушка сняла с шеи массивное золотое ожерелье, расстегнула мгновенно браслеты, осыпанные жемчугом и дорогими каменьями, – некогда украшавшие руки бледнолицых сеньорит Сант-Яго или Сальты, – и протянула сверкающие драгоценности Шеботе.

Но жадной ведьме было мало. Она указала на оставшиеся на шее украшения, на головную повязку и на расшитый пояс. Знахарка, получив все, чего желала, временно удовлетворилась в расчете на будущие блага.

Драгоценности исчезли в складках ее одежды.

– У Шеботы есть и другие снадобья, – прошамкала она. – Шебота может погрузить человека в такой сон, от которого он никогда не очнется. Если средство не поможет, и Агвара…

– Но ты ведь сказала, что оно наверняка подействует? – перебила ее Насена. – Разве ты сомневаешься, бабушка Шебота?

– В нашем деле ничего не знаешь наверняка, – возразила колдунья, – особенно трудно с любовным приворотом. Любовь – самая своенравная страсть. Сама понимаешь…

Колдунья подготовляла Насену к тому, что чары ее не вернут ей любви Агвары.

– Если Насена захочет, то Шебота усыпит бледнолицую навсегда.

Эти слова колдунья прошептала почти беззвучно. Девушка с негодованием отшатнулась.

– Прочь! – воскликнула она. – Никогда! Разве бледнолицая виновата в измене Агвары? Ей не за что мстить. Другое дело – он; его покарает мой брат…

– Ага! Твой брат, – проворчала знахарка, обиженная неудачей своего предложения, – пусть же Каолин, тебе помогает.

Старуха сделала вид, что уходит.

– Ты как будто не нуждаешься больше во мне?

– Зато мне ты нужна! – крикнул Гаспар и, выбежав вперед, схватил старуху за руку.

Молодую индеянку, почти лишившуюся чувств от испуга, поддержал Чиприано.

– Бабушка Шебота, – сказал гаучо, – теперь мой черед поговорить с тобой.

Старуха вырывалась, звала на помощь. Гаспар зажал ей рот ладонью:

– Потише, старая. С нами шутки плохи! Вперед, – обратился он к юношам, – на другой скат холма. И девушку прихватите.

– С нами шутки плохи! Вперед, на другой скат холма. И девушку прихватите

Гаучо бесцеремонно взвалил колдунью себе на плечи, а Насену бережно понес Людвиг. Индеянка узнала приятелей Каолина.

– Не бойся, Насена, – прошептал Людвиг, – я друг твоего брата… Мы не дадим тебя в обиду.

Глава LI

Неожиданная союзница

Гаспар, с Шеботой за плечами, направился через кладбище. На противоположном склоне холма он сбросил свою ношу, как вязанку хвороста. Чиприано принес лассо. Гаучо обкрутил им ворожею и обмотал ей голову пончо, завязав его узлом на затылке. Затем он поволок старуху к ближайшему погребальному помосту и привязал концом лассо к стояку.

Спутники Гаспара изумленно наблюдали за его действиями. Насена льнула к Людвигу, не помышляя о бегстве. Она уже не боялась.

Гаспар обратился к ней на наречии тоба:

– Девушка, ты знаешь нас. Мы знаем тебя и твою сердечную тайну. Твой разговор с Шеботой мы подслушали от слова до слова. Из всего, что тебе наобещала старуха, она в состоянии выполнить одну только вещь: избавить тебя от соперницы. Она убьет ее снотворным питьем.

Насена содрогнулась.

– Ты хорошо поступила, с негодованием отвергнув ее предложение. Но у нас к тебе другое предложение. От него ты наверняка не откажешься.

Насена слушала, затаив дыхание.

– Ты можешь избавиться от соперницы, не причинив ей ни малейшего вреда. С твоей помощью мы спрячем ее так, что Агвара никогда ее не увидит. Ты должна нам помочь.

– Да, ты поможешь нам! – воскликнул Чиприано.

– Дорогая Насена, – вкрадчиво проговорил Людвиг, – я уверен, ты нам не откажешь. Вспомни только: она мне сестра. Ведь у тебя самой есть брат.

Индеянка чутьем поняла, чего от нее добиваются. Ее заветное желание сбывалось, но из женской хитрости она притворилась, что не угадывает намерений своих собеседников.

– Насена может помочь вам?

– Помоги освободить бледнолицую, – сказал напрямик Гаспар. – Скажи, ее держат в плену?

– Да.

– Где она? – спросил гаучо.

Чиприано задрожал, опасаясь ответа: «В тольдо кацика».

Но Насена указала на ворожею:

– Вот кто присматривает за белой девушкой.

– Ну и отлично, – оживился Гаспар, – лучшего и пожелать нельзя. Значит, сейчас, когда Шебота связана, пленница остается без надзора?

– К сожалению, нет, – вздохнула индеянка.

– Как так? – воскликнул Гаспар, – кто же ее караулит?

– Мужчина. Белый мужчина, похожий на вас. Давнишний пленник племени тоба. Он – раб Шеботы и сторожит бледнолицую, когда ворожея уходит из тольдо.

– Тоже не чудо, – усмехнулся гаучо, – положительно нам везет. Лишь бы этот белый не переродился за долгие годы в индейца. Я знаю такие случаи. Так ты говоришь – раб Шеботы? Мы вернем и ему свободу. Даже возьмем его с собой. Ты поняла, Насена?

– Поняла.

– Поможешь?

– Согласись, – встрепенулся Чиприано.

– Согласитесь, сестричка Насена, – взмолился Людвиг.

Насена указала на знахарку:

– Месть ее страшна. Если я выполню вашу просьбу… Шебота…

– Не тронет волоса на твоей голове, – закончил за нее Гаспар, – она до тебя не дотронется. Почтенной старушке предстоит длинное путешествие в нашем обществе, если, конечно, ты поможешь нам освободить бледнолицую. Соглашайся, моя милая.

Девушка просияла. Страшную ворожею увезут, соперница исчезнет, и – кто знает? – быть может, Агвара вернет ей свою любовь…

Насена подробно описала месторасположение тольдо Шеботы, где содержалась пленница.

– Передай белому человеку, – сказал ей Гаспар, – что пришел конец его рабству. Скажи ему, что соплеменники обещают вернуть его на родину. Узнав об этом, он не откажет нам в помощи.

Насена заколебалась.

– Боюсь, что откажет.

– Но почему?

– Разум белого человека помутился много лет тому назад. Все мы боимся Шеботы, но он – больше всех. Она наказала ему строго-настрого караулить пленницу. Он не посмеет ослушаться. Мне не только не удастся увести бледнолицую, но даже поговорить с ней.

– Каррамба! – воскликнул Гаспар. – Дело осложняется. Ты говоришь, что без разрешения Шеботы он не допустит тебя к пленнице?

– Убеждена, что нет.

– В таком случае все пойдет к черту. Что же делать?

Гаучо размышлял, зажав кулаками виски. Людвиг, Чиприано и Насена молчали.

Наконец Гаспар хлопнул себя кулаком по лбу:

– Придумал!

Людвиг и Чиприано не успели опомниться, как он подскочил к ворожее.

Гаспар размотал пончо на голове знахарки. Еще стягивая его узлом, он обратил внимание на странный предмет, висевший у колдуньи на шее, и нащупал ожерелье из человеческих зубов. Шебота носила его, чтобы внушать ужас к своей особе: оно было эмблемой могущества ворожеи.

Сняв зловещее украшение, Гаспар вновь закутал голову Шеботы в пончо и вернулся к своим.

– Вот, – сказал он, протягивая ожерелье Насене, – покажи это бледнолицему в знак того, что Шебота тебя послала. Если он не окончательно спятил, ты увидишь бледнолицую.

Девушка улыбнулась, принимая ожерелье. Насена предвидела, как оно подействует на полоумного раба Шеботы.

Индеянка кивнула и удалилась легкой, упругой походкой, характерной для женщин ее расы.

Гаучо и мальчики глядели ей вслед, пока стройная фигурка не исчезла за краем плато. Они доверяли индеянке. Судьба подарила им союзницу в лице влюбленной девушки.

Глава LII

Обманутый тюремщик

Далеко за полночь. Луна скрылась. В индейском городе мрак и тишина. Все спит. На улицах ни души.

Тольдо Шеботы, наполовину вросшее в землю, стоит поодаль от других шалашей, за густолиственными деревьями, у подошвы холма.

Только в этом шалаше мерцала толстая восковая свеча. Красноватое пламя в продымленном воздухе жилья освещало странные предметы.

Здесь было все необходимое для ремесла ворожеи: скелеты и шкурки обезьян, змеиные кожи, сушеные ящерицы, зубы аллигатора, ягуара, хоботки тапира и «тамануара» (муравьеда), чучел птиц, земноводных и рыб.

Все это украшало стену против открытого входа. Прохожие, видя атрибуты колдовства, проникались невольным уважением к могуществу Шеботы. Наибольшее впечатление производил человеческий череп. Под ним скрещивались две берцовые кости.

Свеча озаряла лицо молоденькой девушки – Франчески Гальбергер.

Одна в мрачном обиталище колдуньи, она полусидела на «натре» – камышовой кровати индейцев. Золотистые пряди волос рассыпались по волчьей шкуре, покрывавшей ложе.

Свеча, догорая, потрескивала. Франческу душило отчаяние, но минутами она забывалась – не в силах бороться с мучительными мыслями. Ей все мерещился предсмертный взгляд отца… Он лежит на земле… Над ним – Вальдец с окровавленным копьем…

Ее угнетали не только свежие воспоминания: будущее полно тревоги. Что будет с ней? Что станется с ее матерью, с братом, с Чиприано?

Франческа сознавала, какая опасность им грозит. Вальдец – в дружбе с тобасами и с их вождем. Где он теперь? Вернулся ли в Парагвай или отправился непосредственно в усадьбу, чтобы завершить захватом матери свой черный замысел, начатый убийством отца?

Девушку одолевает дрема, но страшно уснуть… Сегодня тревожнее, чем когда-либо… Шеботы нет… Почему?.. Впервые вещунья так долго не возвращается в свое тольдо. Уж поздно… Где она?

Пленница не помышляет о бегстве. Ей все равно не ускользнуть. На пороге сидит страж – человек белой расы, пленник тоже, когда-то тяготившийся неволей. Может, он и потерял рассудок от тоски? Однако он примирился с долей раба Шеботы и служит ей, как верный пес.

Франческа даже не пыталась разжалобить караульщика. Пуститься в путь одной нельзя, а безумец в проводники не годится.

Девушка думает о другом: что, если в хижину войдет повелитель Шеботы и ее раба? Она боится Агвары!

Молодой кацик ничем не обидел ее. Он всегда с ней любезен, вкрадчив, внимателен, но что-то мешает Франческе поверить в его искренность. Кажется, вот-вот он сбросит маску. Ведь Агвара один из вдохновителей убийства ее отца…

Шаги. Франческа испуганно вскочила. Шаги ли это? Скорее шорох сухих листьев. Нет, к шалашу подходит кто-то чужой. Франческа знает семенящую поступь Шеботы, привыкла к ее кряхтенью и воркотне. Кто же это? Кому, кроме самой ворожеи, может понадобиться ее шалаш глубокой ночью? Тольдо Шеботы является чем-то вроде святилища для всего племени. Оно объявлено табу, то есть под запретом: никто не смеет к нему подойти без вызова ворожеи или без ее разрешения – никто… кроме Агвары.

Пленница омрачилась при мысли об этой привилегии Агвары, которая держит ее под постоянным страхом. Это, несомненно, он!

Франческа насторожилась. Сердце бьется, грудь вздымается. Она переводит дыхание… Нет, шаги немужские: легкие и упругие. Нет, это не Агвара…

С порога тольдо послышался мягкий женский голос. Незнакомка обратилась к полуидиоту-караульщику. Он ответил на ее приветствие, спрашивает что ей нужно.

– Я хочу поговорить с бледнолицей девочкой.

– Нельзя! Шебота запретила… Не пущу…

– Но она приказала мне войти. Она сама послала меня к бледнолицей. Бабушка Шебота занята и не придет до завтра.

– Откуда мне знать, что это так? – недоверчиво спросил раб Шеботы, обнаружив редкую для идиота сообразительность. – Я не говорю, что ты лжешь, но все-таки не верю. Бабушка Шебота не даст поручения вздорной девчонке, как ты.

– Ты меня знаешь?

– Да. Ты сестра Каолина, первая красавица племени тоба. Зовут тебя Насеной.

– Так ты мне веришь, надеюсь? Сестра Каолина не может лгать.

– Ах! Красавицы – все обманщицы…

Какие-то смутные воспоминания промелькнули в его мозгу.

– Нет, не могу, – возвысил он голос, – не могу тебе поверить, хоть ты и сестра Каолина и красавица…

– Поверишь: гляди!

Она поднесла к его глазам ожерелье Шеботы.

– Вот что дала мне бабушка Шебота в знак того, что я в праве говорить с бледнолицей. Она приказала мне с ней повидаться. Ну?

Недоверие раба рассеялось. Шебота берегла ужасный талисман, как зеницу ока, выпускала его из рук лишь в случае крайней необходимости. Рассуждать было нечего.

– Входи.

Глава LIII

Освобождение

Насена и раб говорили на языке тоба. Франческа, зная несколько слов, поняла, что индеянка добивается свидания с нею. Что нужно ей от нее в такой час? Девушка встречала Насену в старой тольдерии, но никогда не заговаривала с ней. Сестра Каолина ее чуждалась и не посещала в эстансии. Последнее время индеянка при встречах кидала на нее косые взгляды. Франческа недоумевала. Она никогда и ничем не обидела сестры Каолина. Странно! Брат ее, Людвиг, дружил с Насеной, а та дичилась ее.

Франческа не ждала от ночной гостьи ничего хорошего.

Насена вступила в тольдо не только не враждебная или надменная, но с мягкой сочувственной улыбкой на устах. Индеянка сжалилась над пленницей и перестала видеть в ней соперницу. Девушка была так трогательно беспомощна, что вспыхнувшая было в Насене ревнивая злоба погасла.

– Хочешь освободиться? – спросила Насена.

– А ты здесь при чем? – ответила Франческа, не веря дружелюбной улыбке.

– Насена может тебя освободить, если ты пожелаешь…

– Если я пожелаю? Насена смеется надо мной! – усмехнулась пленница, невольно перенимая напыщенную, с нашей точки зрения, манеру индейцев – называть собеседников в третьем лице. – Конечно, хочу! Каким образом думает Насена меня освободить?

– Я верну бледнолицую ее родичам.

– Они далеко… За сотни миль отсюда… А Насена сама проводит меня?

– Нет, бледнолицая ошибается: за ней пришли ее друзья, они близко.

Пленница встрепенулась… Луч давно погасшей надежды блеснул в ее глазах.

– О ком говорит Насена?

– О белокуром Людвиге, о смуглом парагвайце – твоем двоюродном брате и Гаспаре-гаучо. Они тебя ждут в окрестностях тольдерии, у подошвы холма. Насена с ними сговорилась и обещала тебя привести. Бледнолицая сестра моя, – нежно проговорила Насена, взяв Франческу за руку, – доверься Насене: она тебя не обманывает. Ты вернешься к брату, к друзьям и к тому, кто ждет нетерпеливей всех…

Пленница изумилась. Кто посвятил Насену в ее тайну? Как могло это случиться? Чиприано не мог ее выдать.

Франческа забыла, что индеянка многие годы была близкой соседкой и сама, с прозорливостью своей расы, догадалась, что девушка неравнодушна к двоюродному брату.

Насена предлагала побег. Так хочется поверить индеянке!

– Бледнолицая сестра моя, доверься Насене

– Благодарю тебя, Насена. Ты назвала меня белой сестрой. Разве могла бы ты говорить так ласково, если б хотела мне зла? Я пойду за тобой куда укажешь. – И Франческа протянула индеянке руку.

Девушки направились к порогу. А сторож? Насена о нем забыла. Вдруг он не выпустит их? Франческа поняла причину ее замешательства. Они зашептались. Насена решила идти напролом, еще раз сыграв на талисмане Шеботы. Караульщик тяжко дышал на пороге. Бедняга страдал астмой. В груди его что-то свистело и клокотало.

Индеянка и Франческа, держась за руки, подошли к задыхавшемуся рабу.

– Я забыла тебе сказать: бабушка Шебота требует бледнолицую к себе; я провожу ее.

– Ни шагу из тольдо! – прохрипел страж. – Шебота убьет меня, если я позволю уйти бледнолицей.

– Но бабушка мне велела ее привести.

– Откуда я знаю?

– Скоро же ты забыл, что я тебе показывала. – И Насена подала ему талисман.

Раб Шеботы взял ожерелье.

– Оно самое, – сказал он, с такой силой потряхивая связкой зубов, что они защелкали, как кастаньеты, – но я не пущу бледнолицую. Жизнь мне еще дорога!

– На что тебе жизнь без свободы? – шепнула ему Франческа на его родном, испанском, языке.

Раб вздрогнул и протер глаза, как бы очнувшись от долгого сна.

– Свобода, говоришь ты? Давно это было… Я больше не тот… Я тень человека…

– Свобода тебя воскресит, – сказала ему Франческа, стараясь придать своим словам возможно большую убедительность.

– А бабушка Шебота? – тупо пробормотал опустившийся пленник.

– Забудь о ней. Я – твоя соотечественница и подруга по несчастью. На выручку мне пришли друзья. Они здесь, близко.

– Каррамба! – воскликнул раб.

Родная речь в устах Франчески настолько его потрясла, что в тусклом сознании всплыло даже это энергичное проклятие испанцев.

– Возьми меня с собой.

– Охотно.

И дочь Гальбергера вывела из тольдо своего тюремщика, робкого и покорного, как овечка.

Насена молчала, восхищаясь присутствием духа Франчески. Она шла вперед, знаками указывая путь.

Глава LIV

Ворожея в плену

Как только Насена ушла в индейский город, гаучо и его спутники решили спуститься с холма, но не большой дорогой, соединявшей кладбище с тольдерией, а узкой тропинкой, которой поднялись на платой индеянка успела сговориться с Гаспаром. Она сообщила ему о событиях, взволновавших племя, а он научил ее, как действовать в случае удачного похищения Франчески. Назначили место встречи по ту сторону холма.

Насене было хорошо знакомо огромное дерево – сеиба и тропинка, на которой ее поджидали. Еще девочкой бегала она сюда – поиграть под сеибой. Здесь было излюбленное сборище молодежи тобасов для прогулок по равнине, в пальмовые рощи. Здесь же скрещивались две дороги на кладбище: кратчайшая и более крутая – обходная, о которой Гаспар не подозревал. Он знал положение сеибы и путь к ней: большего и не требовалось; индеянка же могла прийти любой из двух дорог. Лишь бы она привела Франческу.

Всех спокойней был Людвиг, уверенный в Насене, но радость его в связи с близким освобождением сестры омрачалась смутной тревогой: по каким мотивам Насена вызвалась освободить его сестру? Она не дружила ни с ним, ни с Франческой. Индеянка способствует бегству пленницы из ревности, назло Агваре?

Людвиг, однако, умолчал о своих подозрениях. Оседлали лошадей.

– Черт возьми! – ворчал гаучо, размахивая поводьями. – Скорей бы уехать отсюда: здешний климат нам вреден, хоть место высокое и воздух горный. В хорошенькую мы попадем ловушку, если смуглянка изменит и предаст! На равнине можно, по крайней мере, рассчитывать на быстроту лошадей. Спустимся пока что.

Гаспар передал поводья своего коня Чиприано.

– Подержи, сеньорито, пока я схожу за Шеботой. Наделала хлопот старая ведьма. Нам – обуза, и лошади – лишний груз, хоть весит старуха не больше, чем мешок с костями.

– Ты серьезно берешь ее с собой, Гаспар? – спросил Чиприано.

– Как же иначе, друг мой? Не успеем мы тронуться – ворожея кинется в город. Сам понимаешь, что из этого выйдет! Погоня! Можно, конечно, оставить ее здесь связанной, но завтра же утром ее хватятся и придут сюда.

Гаучо задумался: как обезвредить Шеботу?

– Почему не оставить ее в колючей чаще привязанной к дереву? – спросил Чиприано. – Ее не так сразу найдут в густой листве. Рот старухе завяжем…

– К чему напрасно мучить бабушку-ворожею… Толку от этого все равно не будет… Индейцы, хотя и ходят с обнаженным торсом, продираются, как змеи, среди колючих кустов. К тому же ты забываешь собак. Их целая свора, с великолепным нюхом. Они почуют знахарку, пропахшую пряными снадобьями, за полмили.

– Правильно, – сказал Чиприано, – они ее найдут.

– Еще ужасней будет, если никто не набредет на старуху, – заметил жалостливый Людвиг.

– Что за миндальничание! – удивился Чиприано. – Нам это было б на руку.

– Нет, ты подумай, Чиприано, каково ей придется. Прикрученная к стволу, без всякой надежды на избавление, она умрет медленной смертью от голода и жажды. Мне старуха противна так же, как и вам, но мы не в праве ее казнить или обрекать на пытку.

– Я этого и не предлагаю, сеньор Людвиг, – сказал гаучо. – В таком поступке, по-моему, нет необходимости. Привязывать Шеботу к дереву не только жестоко, но и бесполезно, я уже объяснил – почему. В результате мы сами окажемся прикрученными к колу или с поджаренными пятками. Есть один только способ разделаться с знахаркой, если мы окончательно решили не брать ее с собой.

– Какой же? – спросил Чиприано, видя, что Гаспар колеблется.

– Размозжить ей голову или проткнуть горло. Индейцы рано или поздно обнаружат ее тело; зато Шебота им ничего не разболтает. Впрочем, сеньорито Людвиг на это никогда не согласится…

– Ни за что на свете! – воскликнул мальчик, содрогнувшись.

– Значит, придется забрать ее с собой. Я готов посадить ее на круп своей лошади и обещаю быть галантным в пути. Если ты ревнуешь, Людвиг, я охотно ее тебе уступлю. Ведь твой конь навьючен меньше моего. На обратном пути, переправляясь через риачо, где потонули мешки с провизией и порохом, сбросим ее электрическим угрям. Пусть разряжают на ней свои батареи!

Не будь положение так серьезно, юные спутники Гаспара не упустили бы случая посмеяться над грубоватой шуткой, но оба были слишком взволнованны. Людвиг лишь слабо улыбнулся, а Чиприано, мучительно беспокоившийся о Франческе, нетерпеливо передернул плечами.

– Волоки ее сюда, Гаспар, – сказал парагваец, взяв поводья. – Поспешим спуститься на равнину.

Гаспар не нуждался в понуканиях. Проверив, исправно ли взнуздана и оседлана его лошадь, он направился к Шеботе. Вернувшись с ней через мгновение, он поместил ее за лукой и вскочил в седло. Прикручивать ворожею к седлу, чтоб проехать всего полмили, как будто не стоило. Но Гаспару пришлось раскаяться в минутной лени. На склоне холма, на верхушках деревьев, между которыми вилась тропинка, заночевала целая стая круглохвостых обезьян. Топот копыт разбудил их, и они подняли ужасающий рев. Лошади испугались и шарахнулись. Конь Гаспара споткнулся и рухнул на землю.

Гаучо поднялся, оглушенный падением: конец прогулке с Шеботой. Знахарка исчезла!

Глава LV

Опустевшее тольдо

Ничего чудесного в исчезновении бабушки Шеботы не было. Удивительно было лишь проворство дряхлой ворожеи. Шлепнувшись на траву, она не вскрикнула и сразу же на четвереньках скользнула в кусты. Холм зарос тернистым кустарником, даже собака сквозь него не продралась бы. Старая индеянка ползла так бесшумно, что путники даже по шороху не могли догадаться, в каком направлении она скрылась.

Шебота изучила каждую пядь земли на склонах холма. Все лазейки и тропки ей были известны. На первой же прогалинке она выпрямилась, насколько ей позволяли сутулые плечи. Оглядевшись, она мгновенно сообразила, где находится, и заковыляла с необычной для нее скоростью в город через кладбище.

Надо сказать, что Шебота на людях притворялась старше, чем была: нарочно горбилась, шамкала и семенила… Теперь, когда никто ее не видел, в порыве-мстительности и злобы она спешила…

Гаспар у нее отобрал не только связку зубов, но и все украшения Насены с целью вернуть их девушке.

Шебота без передышки вскарабкалась на холм. Вот и плато! Старуха пробежала ряды погребальных помостов, чувствуя себя, как дома, в этом поселке мертвецов.

Она не боялась погони: враги были слишком заняты своими делами… Не зная плана гаучо, ворожея о нем догадывалась. У бледнолицых не могло быть другой задачи, кроме освобождения дочери Гальбергера. Они отпустили в город Насену: значит, она согласилась помогать им. Нужно принять меры, пока не поздно!.. Как одержимая, бежала старуха вниз к тольдерии.

Вот и шалаш. Бабушка Шебота вскрикнула от изумления: раба на пороге нет! Она позвала его – никакого ответа. Старуха вошла в свое тольдо.

Читатель поймет ее бессильную ярость: тольдо пусто, огарок свечи тускло озаряет колдовскую утварь…

Но Шебота и не сомневалась, что шалаш покинут; она лишь воочию хотела убедиться в этом. Старуха вернулась на порог и вперила во тьму воспаленные глаза. В груди ее клокотала злоба. Долго кликала она раба, не получая ответа. Он предал хозяйку или дал себя провести!

Молча побрела Шебота к тольдо, где спал Агвара.

Ночи под тропиками теплые; вход в только не завешивается. Шебота заглянула внутрь, прислушиваясь. Агвара спал.

– Сын Нарагваны, проснись! – крикнула знахарка.

– Шебота? – пролепетал молодой вождь, разбуженный хриплым голосом вещуньи. – Что случилось? – спросил он, высовываясь из гамака.

– Вставай, Агвара, и торопись. Знай: враги близко, и в племени – измена! Тебя и Шеботу предали.

– Нас предали? – метнулся спросонок Агвара. – Кто, когда? О ком ты говоришь?

– Успеешь узнать, вождь. Скажу одно – бледнолицая пленница бежала.

– Бежала? – Агвара выскочил из гамака и бросился к выходу. – Ты говоришь, она бежала? Ты не лжешь, бабушка Шебота?

– Пойдем ко мне, сам увидишь!

– К чему проверять тебя, если ты меня не морочишь. Выкладывай все скорей.

Шебота, задыхаясь, рассказала обо всем, что случилось с ней и с Насеной, добавив свои догадки о побеге белокурой девчонки: пособницей была сестра Каолина, а прислужник знахарки не только не задержал беглянку и ее союзницу, но и сам с ними исчез. Клетка пуста: ни птички, ни тюремщика.

Старуха знала место, где девушки встретятся со всадниками. Она подслушала разговор гаучо с Людвигом и Чиприано, несмотря на пончо, плотно обматывавший ей голову. Уловив словечко «сеиба», она поняла, что свидание состоится под этим деревом.

Кацик в детстве резвился с Насеной в тени сеибы, лазал на могучее дерево, прятался в его ветвях…

Но сейчас ему не до прошлого… В бешенстве, как безумный, вырвался он из тольдо и велел седлать коня.

Между тем ворожея подняла на ноги приближенных Агвары. Индейцы выводили лошадей из корралей. Вождь приказал преследовать беглянок…

Агвара не стал дожидаться свиты. Вскочив на коня, он помчался один по тропке, огибавшей холм, к сеибе.

Глава LVI

Опять в плену

Трудно себе представить бешенство Гаспара, обнаружившего исчезновение Шеботы. Правда, ни сам гаучо, ни лошадь его не пострадали, но несчастье все же свершилось… Ночной лес огласился проклятиями.

Старуха благополучно скрылась. Нечего было и думать о преследовании сквозь колючую, цепкую чащу.

Руганью в пустоту делу не поможешь. Надо было заботиться о собственной безопасности…

– Тысяча чертей! – ругнулся он напоследок, поднимая лошадь и вскакивая в седло. – Кто мог предвидеть, что старуха окажется такой проворной? Но шутки в сторону. Все шло так гладко и вдруг обернулось так плохо, как никогда. Мешкать не приходится, скорее к хлопчатнику!

Гаспар пришпорил коня, и трое всадников спустились по склону холма.

Лишь подъехав к сеибе, гаучо сообразил, что место это отныне не безопасно… Ведь с тех пор, как они договорились с Насеной, произошло столько всяких печальных событий. Гаучо предложил ехать широкой тропой в тольдерию. Опасности это не представляло, так как дорога была хорошо объезжена и видна даже ночью, а преимущество заключалось в том, что индеянка с Франческой встретятся им на полпути.

Всадники сделали краткую, остановку под сеибой направили лошадей на городскую тропу.

Днем или в ясную лунную ночь вы бы увидели с плоской вершины холма, как с двух сторон движутся по тропе навстречу друг другу две группы: Гаспар с мальчиками и пешая – Насена с освобожденными: прислужником Шеботы и дочкой Гальбергера. Девушки шли впереди, мужчина отставал шагов на тридцать. Насена вела белокурую девушку за руку. Тех и других разделяла полумиля. Еще несколько минут – и они встретятся! Уже возможно было окликнуть друг друга, но они двигались безмолвно, боясь выдать свое присутствие врагам.

Индеянка шепотом ободряла Франческу. Вдруг топот копыт… Звук приближается. Кто-то мчится галопом.

Остановились. Прислушались. Всадник настигает.

Кто это выехал ночью из города? Гнаться за ними мог только Агвара!

Насена старалась себя успокоить. Когда они вышли из тольдо Шеботы и крались по задворкам индейского города, там царствовали мрак и тишина; все спали. Кто ж разбудил кацика и сообщил ему о бегстве пленницы?

Но гнался за ними Агвара – один, без спутников. Совсем издалека доносился конский топот: это скакали всадники – друзья и сверстники молодого вождя, которых он не захотел дожидаться. Он стремился настигнуть девушку до ее встречи с друзьями.

Агвара скакал во весь опор по хорошо знакомой дороге и бурей налетел на отставшего раба Шеботы.

– Где бледнолицая?

Ошарашенный страж замедлил с ответом, но Агвара уже услышал встревоженные голоса. Он тронул поводья и проскакал дальше, ударом макана повалив беглого пленника.

Насена не ошиблась: она узнала властный голос Агвары, слышала звук удара маканой по голове сумасшедшего раба и топот дальней кавалькады. Крепче сжав руку Франчески, она соображала, что делать.

Кацик настиг девушек, прежде чем индеянка приняла какое-либо решение.

Нагнувшись в седле, он прохрипел в лицо Насене какое-то на наречии тобасов проклятие, сбил ее ударом кулака с ног, и не успела она опомниться, как Агвара уже мчался с Франческой поперек седла обратно в тольдерию.

Глава LVII

Счастливого пути

Агвара что есть силы погнал коня, но кто-то уже откликнулся на дикие вопли девушек. Встречные всадники подъезжают к Насене, а Франческа, слыша топот их коней, сильнее бьется в руках индейца, призывая Людвига, Чиприано и Гаспара.

Подмога мчалась в полном мраке, не знакомая с местностью. Ветви хлестали всадникам в лицо, колючки раздирали тело.

Если б не стоны Франчески, никакое упрямство не заставило б их продолжать погоню.

Вряд ли им удалось бы настигнуть вождя, но слепой случай погубил Агвару. Он поравнялся с местом, где лежал поперек тропы сбитый им с ног прислужник Шеботы. Раб валялся в беспамятстве. Агвару это мало трогало: он готов был его растоптать. Однако лошадь испуганно фыркнула и шарахнулась в сторону. Не успел индеец опомниться, как чьи-то сильные руки вырвали у него поводья и схватили его за горло. То были Гаспар и Чиприано.

Кацику грозила смерть или плен, но ловкой змеиной уверткой настоящего индейца он выскользнул из рук Чиприано и юркнул в кусты, сбросив Франческу на землю.

Людвиг и Чиприано подхватили девушку, шепча ей ласковые слова.

– Счастье снова нам улыбнулось, – заявил Гаспар, – но теперь не время для поцелуев и поздравлений: надо бежать! Нас стало четверо, индеец оставил нам своего маленького мустанга… Вперед!

Чиприано подсадил Франческу на лошадь кацика, отличавшуюся исключительной выносливостью; мальчики тоже вскочили в седла, и все помчались к пампасам.

Гаспар отказался захватить оглушенного ударом маканы полоумного раба: он был бы только помехой. Так же решительно отверг он просьбу Франчески и Людвига отыскать Насену.

Вдруг послышался голос индеянки; на чистейшем кастильском наречии она произнесла:

– Счастливого пути!

Гаучо привстал в стременах, крикнул: «Прощай, красавица!» – и долго, еще продолжалась бешеная скачка на взмыленных конях в бескрайных степях.

Глава LVIII

Друзья или враги?

Радость вновь посетила уединенную эстансию. Франческа вернулась живой и невредимой. Свидание с детьми, которых она считала погибшими, заставило сеньору Гальбергер забыть на время о потере мужа.

Молодежь рассказала ей обо всем происшедшем.

Вдова Гальбергер поняла всю глубину разыгравшейся трагедии и убедилась, что опасность еще не миновала для нее и для близких.

Она больше не сомневалась, чья рука нанесла страшный удар, знала и убийцу и подстрекателя. Франческа подтвердила соображения гаучо относительно Вальдеца.

Но диктатор Парагвая был не из тех людей, которые отступают на полпути. Он не откажется от преследования семьи Гальбергеров: или же сам нагрянет в эстансию, или подошлет кого-нибудь из своих клевретов. Каждую минуту с востока могли нагрянуть парагвайцы, а с запада – тобасы, во главе с кациком.

Радость беглецов омрачилась: эстансия перестала быть для них надежным убежищем. Что делать? Они ломали себе голову. Куда бежать? Во всем Чако нет уголка, до которого не дотянется диктатор или индейский вождь.

Четыре дня длилось путешествие из священного города тобасов в эстансию. Скакали днем и ночью, отдыхая лишь по два-три часа в сутки. Агвара со своими воинами, несомненно, снарядил погоню, а потому сразу по прибытии в усадьбу Гаспар начал сборы к бегству. С помощью индейцев он поймал свежих мустангов и мулов и оседлал их, но куда, собственно, ехать – не знал. Впервые в жизни гаучо растерялся.

Гаспар, чтобы не отвлекаться суетой и шумом предотъездных сборов, отошел подальше от дома на свободе обдумать положение. Поднявшись на небольшой холм, огляделся кругом. Его внимание привлекла дорога на старую тольдерию, расположенную к югу от эстансии. Враги могли ударить с востока и с запада: в том и другом случае они появятся с берегов Пилькомайо. На обширной густотравной равнине не видно было ни единого живого существа. Все птицы и звери попрятались от почти отвесных лучей полуденного солнца. Только вдали парил гриф, показавшийся Гаспару дурным предзнаменованием. Гаучо омрачился бы еще сильнее, если бы знал, за чем наблюдает гриф. С трех сторон, по разным дорогам, к эстансии приближались группы всадников. Первая группа двигалась к старой тольдерии от берега Пилькомайо; вторая ехала туда же, спускаясь по реке, а третья скакала прямо через пампасы на эстансию.

Первые всадники ехали цепью, по двое; их было человек сорок – пятьдесят. Строй, мундиры и вооружение выдавали правительственных солдат. То были парагвайские наемники под командой Руфино Вальдеца, собравшегося навестить Гальбергеров и довести до конца поручение диктатора.

С противоположной стороны скакали тобасы, предводительствуемые Агварой. Кацик набрал около ста человек друзей и сторонников, вооруженных болами и копьями. Они бросились в погоню, как только поймали лошадей, но беглецам удалось все же значительно опередить их. Индейцы мчались во весь опор, подстрекаемые взбешенным Агварой, поклявшимся не только вернуть пленницу, но и отомстить устроителям ее побега.

Третий отряд, приближавшийся с запада прямо к дому, также был тобасский. В отличие от всадников Агвары, он состоял из мужчин зрелого возраста, но возглавлял его молодой индеец. С ним рядом скакала девушка: это Каолин с Насеной преследовали Агвару.

Племя, узнав, что, вопреки голосу большинства и увещаниям старцев, кацик бросился в погоню за бледнолицыми, возмутилось. Совет, спешно созванный в малокке, сверг Агвару и выбрал на его место Каолина. Насена принимала в перевороте горячее участие. Грубость, с которой Агвара швырнул ее на землю, убила в ней последнюю, еще теплившуюся искру любви к бывшему кацику и вдохновила на месть.

Надо сказать, что Агвара, увлеченный преследованием белокурой беглянки, не подозревал о своем низложении и о снаряженной за ним самим погоне.

Каолин, выбрав кратчайшую дорогу через пампасы, скакал наперерез Агваре – к самой эстансии.

Первым из троих Гаспар заметил группу Каолина, хотя меньше всего ожидал появления врага с той стороны. Он выследил всадников по направлению полета грифа и по теням, мелькавшим в траве.

– Карраи! Мы пропали. Замешкались на свою голову. Сейчас они будут здесь!

Людвиг и Чиприано бросились на крик Гаспара к холму. Бежать было поздно; сопротивляться – еще бессмысленней. Все трое молча наблюдали за приближением погони, уверенные, что Агвара жестоко отомстит им за свой позор.

Представьте себе их радостное изумление, когда во главе отряда они увидели Каолина с Насеной – с той самой Насеной, которая великодушно вывела Франческу из шалаша бабушки Шеботы и ночью на глухой тропе пожелала им доброго пути.

Привет друзьям и защитникам!

Глава LIX

Возмездие

Новый кацик был человек решительный и в эстансии пробыл ровно столько времени, сколько требовалось, чтоб ознакомиться с положением вещей. Бросив несколько энергичных фраз своим воинам, он вскочил на коня и помчался по направлению к старой тольдерии. Враг, кто бы он ни был, мог появиться только оттуда…

Гаспар вызвался сопровождать Каолина, строго-настрого приказав Чиприано и Людвигу не покидать в эстансии сестру и мать.

Каолин держал путь напрямик через пампасы. Насена, не пожелавшая остаться в усадьбе, ехала рядом с братом. Девушка не могла успокоиться, пока обидчика не постигнет кара.

Между тем настроение спутников Каолина сильно поднялось. Выезжая из родного города, они рассчитывали иметь дело только с низложенным кациком и его молодыми воинами. Теперь они уже знали, что предстоит встреча с более опасным, а главное – ненавистным врагом. Все, несмотря на мирный договор, питали злобу к Вальдецу и гнали взмыленных коней, чтобы скорее сразиться с парагвайцами.

Каолин направлялся прямо к старой тольдерии, хотя и не собирался доезжать до нее. Целью его в данную минуту было достигнуть скалистой гряды, господствовавшей над долиной Пилькомайо. С каменного гребня открывался широкий вид на реку и на покинутое становище. Через ущелье, переехавши эту гряду, можно было выехать к тольдерии. Но, доехав до ущелья, они в него не углубились.

Скомандовав индейцам остановиться, Каолин соскочил вместе с гаучо и полез на кручу.

Оба отряда находились на равном расстоянии от покинутого становища и направлялись прямо к нему. Каолин и гаучо наблюдали за тем, как они с разных сторон, пробираясь между тольдо, выехали на площадь и столкнулись лицом к лицу перед малоккой. Остановились. Несколько мгновений, очевидно, ушло на преодоление взаимного недоверия. Но замешательство длилось недолго. После короткого разговора предводители группы сблизились. Воины пожимали друг другу по-братски руки. Дружеские отношения установились. Те и другие смешались, словно намеревались сделать привал в тольдерии.

Каолин и гаучо хотели было спуститься в ущелье, чтобы защитить вход в него, видя мирное оживление на площади, они не покинули своего наблюдательного поста.

Разведчики задержались на утесе вплоть до захода солнца, окрасившего в пурпур долину Пилькомайо.

Густой туман поднялся с реки и окутал старую тольдерию. Но не успела спуститься тьма, как они увидели, что конный отряд, разбитый на две колонны, покидает тольдерию; одни всадники вооружены копьями и над головами их реют пестрые значки: это, конечно, квартелеро. В сумеречном освещении можно было различить двух начальников: одного – в плаще, вытканном из перьев, и другого – в форме парагвайского офицера. Это были Агвара – соперник Каолина и старый смертельный враг Гаспара – Руфино Вальдец.

После этого разведчики уже не стали задерживаться на горе: Гаспар боялся упустить старинного противника, а Каолин – оскорбителя сестры.

Бросились вниз, к своим «бравос», и тщательно укрыв их в ложбине, неподалеку от щелистого прохода, сами стали в засаду, охраняя тропу взятыми наперевес копьями.

Сейчас молодой индеец отомстит за поруганную сестру! Она стоит тут же, немного поодаль, нахмурив брови и сжав губы, словно готовясь быть зрительницей печальной, но неизбежной сцены… Вот ущелье огласилось звонким топотом. Из-за выступа скалы выползает лента кавалькады.

Впереди едут Агвара и Руфино Вальдец.

В глазах гаучо, стоявшего позади Каолина, потемнело; комок подступил к его горлу при виде убийцы добряка Гальбергера. Его опередил Каолин. Легкий стон – и Агвара соскальзывает с коня, пронзенный копьем. Та же участь постигла Вальдеца.

Его опередил Каолин

Парагвайцы в замешательстве останавливаются. Они еще ничего не понимают, но до них доносится боевой клич индейцев тоба, и целый дождь бол сыплется со скалы.

Квартелеро поворачивают коней и несутся обратно к пампасам; даже в старой тольдерии не делают передышки, а скачут прямо к Пилькомайо и переправляются на парагвайский берег, оставив на территории индейцев десяток убитых и раненых во время беспорядочного отступления.

Индейцы Агвары, потеряв вождя, не имели оснований ссориться с единоплеменниками.

Ни одна рука не поднялась, чтобы отомстить за молодого кацика, ибо старики недаром низложили легкомысленного предводителя, сообщника Вальдеца.

Глава LX

Заключение

Соединенный индейский отряд, отдохнув сутки в старой тольдерии, отправился в священный пород. К нему примкнула сеньора Гальбергер с семьей, Гаспаром и батраками – индейцами-гуано. Вдова больше, чем когда-либо, нуждалась в дружбе и покровительстве племени тоба. Уединенная эстансия не стала служить надежным убежищем.

Каолин оказал бледнолицым в тольдерии самое широкое гостеприимство, которым им не пришлось злоупотребить, так как вскоре до них дошли вести о смерти Франсиа, наводившего при жизни страх далеко за пределами Парагвая.

Но, даже мертвый, он долго оставался пугалом с той разницей, что жители называли его вместо Эль-Супремо – Эль-Дефунто…

Вдова Гальбергера решила, что может беспрепятственно вернуться на родину, но Гаспар был другого мнения. Он боялся, что ей поставят в вину избиение солдат в ущелье, и советовал поселиться в Аргентине, на родине гаучо, где условия были благоприятней.

Она согласилась с доводами Гаспара и совершила трудное путешествие, покрыв тысячи миль дикой степи и переправившись через множество рек. Каолин и Насена с воинами сопровождали бледнолицых до реки Саладо вблизи города Сан-Розарио. Отсюда Каолин возвратился в священный город без сестры. Насена, горячо любившая брата, рассталась с ним ради того, кто был ей еще дороже – ради Людвига, которому удалось вытеснить из сердца индеянки воспоминание об Агваре.

На Сальдо, между Сан-Розарио и немецкой колонией, раскинулась новая большая эстансия с корралями для скота и «ганадериа», то есть обширным сараем для сена и соломы. Она принадлежит сеньоре Гальбергер, но хозяйство ведут ее сын и племянник. Чиприано женился на Франческе, Людвиг на Насене.

Переждем еще несколько лет и заглянем в шумный и счастливый дом аргентинских скотоводов: он огласился детским смехом. Дети Чиприано и Людвига еще не подозревают о буйной жизни полудикого края – с его хищными столкновениями и первобытной романтикой, а родители давно успокоились, поглощенные мирным хозяйством.

Затерявшаяся гора

Глава I

Без воды

– Mira! El Cerro Perdido! Затерявшаяся гора! Смотрите, да вот же она!

Всадник, чей неожиданный возглас нарушил царившее вокруг молчание, ехал на серой в яблоках лошади во главе многочисленного каравана, бок о бок еще с двумя джентльменами. За ними следовали телеги, прикрытые черной парусиной. То были огромные длинные повозки, неуклюжие, тяжелые, нагруженные и заваленные массою разнообразных вещей. Каждую такую повозку с трудом тащила восьмерка мулов. Повозки эти представляли собой настоящие передвижные дома, жилища целых семей путешественников. Мулы, тащившие повозки, запряжены были так, что образовалась атайя, то есть вереница, длинной линией тянувшаяся до самого арьергарда. Несколько пастухов, которые гнали огромное стадо рогатого скота, замыкали собою столь необычный караван.

Все были верхом, даже пастухи и погонщики мулов. Путешествие, подобное тому, которое они предприняли, трудно было бы совершить иначе. Они направлялись из мексиканского города Ариспы и проезжали по огромным пустынным равнинам, которые тянутся вдоль северной границы штата Сонора. Равнины эти называются льяносами.

Караван почти целиком состоял из рудокопов. Об этом без особенного труда можно было догадаться по одежде большей части этих людей, а главным образом, по их багажу, состоящему из шахтерских инструментов и машин, странные формы которых обращали на себя внимание даже под грубой парусиной, прикрывавшей телеги.

Караван почти целиком состоял из рудокопов

Словом, это был многочисленный отряд рудокопов-рабочих, которые под руководством своих хозяев переходили от одной истощившейся залежи к другой, недавно открытой. Залежь эту они должны были разрабатывать сообща. Жены и дети сопровождали их, потому как горняки отправлялись в отдаленную часть Сонорской пустыни[37], где им предстоит прожить долгие месяцы, а возможно, и годы.

За исключением двух всадников, белокурые волосы которых выдавали их принадлежность к саксонской расе, все остальные были мексиканцами, и притом не чистой крови, о чем можно было судить по тому, что лица их были всевозможных оттенков, начиная от цвета китайской бумаги до медно-красного цвета кожи туземцев-дикарей. Некоторые из рудокопов были настоящие, кровные индейцы из племени опатов, одного из тех племен, которые известны под именем мансос, то есть племени, побежденного и принявшего отчасти цивилизацию, вследствие чего они стали походить на своих диких родичей так же мало, как домашняя кошка походит на тигра.

Некоторое различие в костюме уже с первого взгляда указывало на разное общественное положение и место, занимаемое каждым путешественником. Рудокопы – рабочие и помощники машинистов, заведовавшие землечерпальными машинами, – выделялись своею многочисленностью. Немало было тут возниц, управлявших повозками, были также аррьеросы и мозосы, в обязанности которых входило навьючивать поклажу на животных; кроме того, в отряде находились вакеро, или пастухи, и несколько человек из личной прислуги обоих саксонцев.

Всадник, восклицанием которого начинается наш рассказ, резко отличался от своих спутников как костюмом, так и общественным положением. Это был золотоискатель, или, по-мексикански, гамбусино, один из тех гамбусино, коих здесь пруд пруди. Люди эти обладают каким-то особенным, переходящим по наследству от отца к сыну даром отгадывать присутствие в недрах земли того желтого металла, который так ценится нами и так часто приводит к гибели. Имя этого гамбусино было Педро Висенте. У него был какой-то чужеземный тип лица, который не сразу забывается. Казалось, что его черные глаза могли так же пытливо заглянуть в глубь вашей души, как они умели проникать в недра земные.

Этот самый Педро Висенте за несколько недель до того времени, когда начинается наш рассказ, открыл залежь, куда теперь направлялся караван. Он поспешил заявить о своей находке властям Ариспы для того, чтобы ее записали на его имя, это по местным законам обеспечивало ему исключительное право владеть золотоносною жилою. Судя по этому, мы могли бы счесть гамбусино начальником каравана, но в данном случае мы бы сильно ошибались. Средства не позволяли ему предпринять самому разработку залежи, на что, к слову сказать, требовались довольно большие затраты, и он вынужден был уступить свои права на залежь богатому торговому дому «Вилланева и Тресиллиан», получив за это известную сумму наличными и выговорив себе по контракту некоторую долю в будущих барышах.

Так как предприятие казалось довольно выгодным, то «Вилланева и Тресиллиан» забросили свою старую залежь, не приносившую им больших доходов, и отправились в путь, забрав с собою не только своих рабочих, которые пошли в сопровождении жен и детей, но и все, что нужно для золотодобычи, то есть землечерпальные машины, орудия для добывания и промывки руды, лотки для получения оставшихся после промывки золотых песчинок и самородков и, сверх того, всю наиболее необходимую для обыденной жизни утварь.

Это их караван остановился в льяносах, когда Педро закричал: «Взгляните! Вот Затерявшаяся гора!»

Восклицание гамбусино главным образом относилось к его компаньонам. Один из них, дон Эстеван Вилланева, человек лет пятидесяти, был мексиканец. Благородные и надменные черты лица указывали на его андалузское происхождение. Другой компаньон, высокого роста, худощавый и белокурый, был англичанином из Корнуолла, звали его Роберт Тресиллиан. После смерти жены он покинул отечество, чтобы попытать счастья в Мексике.

В ту минуту, о которой мы говорим, все путешественники, от первого до последнего, имели вид мрачный и озабоченный. Достаточно было взглянуть только на лошадей и мулов, чтобы понять причину их беспокойства. Бедные животные находились в очень жалком состоянии: на их исхудалых боках можно было пересчитать все ребра; вытянутые шеи были опущены, у ослабевших животных не было сил даже поднять голову.

Они шли с большим трудом. Глубоко запавшие глаза, вывалившиеся из пересохших ртов языки, – все это указывало на мучившую их неутолимую жажду. Несчастные животные в продолжение уже трех дней не получали воды, а скудная растительность льяносов, которая попадалась до сих пор, не могла доставить им хотя сколько-нибудь сносного корма.

Это был период засухи в Соноре. В продолжение уже нескольких месяцев в этом месте не упало ни одной капли дождя, и даже ручьи, попадавшиеся путешественникам, столь обильные водою в обыкновенное время, – даже те совершенно иссякли. Поэтому было неудивительно, что животные дошли до полного истощения и что их хозяева находятся в сильной тревоге. Еще сутки-другие такого пути означали смерть, если не для всех, то для большинства.

Услышав восклицание гамбусино, его спутники уже не скрывали вздоха облегчения, – слишком сильным было их душевное беспокойство. Они хорошо знали, что близость горы обещала корм животным и воду для всех. Педро очень подробно описал им Затерявшуюся гору как конечную цель пути, и ее подножие – как наиболее удобное место для лагеря. Он рассказывал об этом месте, как о маленьком Эдеме. А на одной из вершин гамбусино обещал показать богатейшие залежи золота, известные пока только ему одному. У подножия Затерявшейся горы им нечего было опасаться недостатка в корме для лошадей и вьючных животных или недостатка в воде, как это было до сих пор, так как здесь находился источник ключевой воды. Кроме того, там же синело озеро, берега которого представляли собой превосходнейшие пастбища. Трава на них всегда была густая, сочная и расстилалась вокруг вечнозеленым изумрудным ковром.

– Вы уверены в том, что это Затерявшаяся гора? – спросил дон Эстеван, устремив глаза на видневшуюся на краю горизонта одинокую возвышенность, на которую ему указал Педро.

– Так же, сеньор, – ответил Педро, немного задетый за живое, – как и в том, что мое имя Педро Висенте. Да и как же мне не знать здешних мест, когда моя мать не одну сотню раз рассказывала мне историю моего крещения? Бедная женщина никак не могла примириться с тем, что этот обряд обошелся ей страшно дорого. Подумайте-ка, сеньоры, двадцать серебряных песо[38] и две восковые свечи!.. Две огромные свечи из самого белого воска! И все это для того только, чтобы я мог унаследовать имя и дарования моего отца, который, подобно мне, был всего лишь бедным гамбусино!..

– Хорошо, Педро! Не сердитесь, – смеясь возразил дон Эстеван, – все это давно уже пора забыть, так как вы теперь настолько богаты, что можете больше не жалеть о пустяках, коих стоило ваше крещение.

Дон Эстеван говорил чистую правду. Со времени своей счастливой находки Педро стал богатым человеком.

Кто видел его месяца три назад, тот не узнал бы: настолько изменилась к лучшему его внешность. Раньше он был бледен, худ и ходил чуть ли не в рубище; его грязная и изорванная одежда еле держалась на нем; вместо лошади у него была какая-то измученная, еле живая кляча, достойная соперница Россинанта. Теперь он восседал на породистом коне, покрытом богатой попоной; на него было больно глядеть из-за блестящих позументов, составляющих необходимую принадлежность той живописной мексиканской одежды, которую носят ранчеро.

– Довольно шутить, – нетерпеливо прервал их Роберт Тресиллиан, – гора, находящаяся перед нами, это и есть Затерявшаяся гора, да или нет?

– Да! – лаконично ответил проводник, еще более обиженный сомнением в его топографических познаниях, которое позволил себе выразить даже после его слов чужестранец. И это в адрес Педро, знавшего все закоулки Сонорской пустыни!

– В таком случае, – продолжал Тресиллиан, – чем скорее мы там будем, тем лучше. Я полагаю, что гора находится от нас на расстоянии десяти миль.

– Вы можете, кабальеро, смело накинуть миль двадцать и прибавить к этому еще несколько метров, – сказал Педро.

– Как? Двадцать миль! – с удивлением воскликнул англичанин. – Я не могу в это поверить!

– Если бы вы, сударь, – хладнокровно сказал гамбусино, – так же часто путешествовали по льяносам, как я, то не говорили бы так. Расстояния в здешних местах никогда не бывают такими, какими они нам кажутся издали.

– Хорошо! – сказал англичанин. – Коль это говорите вы, я верю. Вы достаточно и столь успешно проявили свои способности в качестве золотоискателя, что…

Этот комплимент приятно польстил самолюбию гамбусино.

– Тысяча благодарностей, дон Роберт! – ответил он, отвесив глубокий поклон. – Вы можете мне верить на слово, сеньор, потому что я не говорю наугад и могу даже вычислить расстояние в ярдах. Уже не в первый раз, сеньоры, я замечаю, что вы сомневаетесь в моем знании местности. Так знайте, что прежде, чем решиться сделаться вашим проводником, мне пришлось самому несколько раз побывать здесь и подробно изучить местность. Я отлично помню, что здесь должна находиться большая пальма, которую вы видите вон там, слева от вас.

С этими словами Педро указал Роберту Тресиллиану на высокое дерево, гладкий длинный ствол которого оканчивался венчиком длинных листьев блестящего стального цвета. То была пальма из семейства юкка, величиною своею превосходившая все экземпляры этой породы, которые так часто попадаются в льяносах.

– Если вы, сударь, – добавил гамбусино, желавший во что бы то ни стало войти в доверие к англичанину, – все еще сомневаетесь в правдивости моих слов, то не угодно ли вам подойти поближе к пальме? На ее коре вырезаны две буквы: «П» и «В» – рукою вашего покорнейшего слуги Педро Висенте. Это маленькое напоминание о себе я оставил, когда был здесь три месяца тому назад.

– Я вам верю без доказательств, – ответил Тресиллиан, усмехнувшись при слове «напоминание». Ему показалась забавным это памятка в пустыне!

– В таком случае, сеньоры, позвольте вам доложить, что максимум того, что мы можем сделать, – это достигнуть горы до захода солнца.

– Хорошо, Педро! – дружеским тоном сказал дон Эстеван. – Не следует терять времени. Будьте так добры отъехать немного назад и отдать приказание продолжать путь. Велите погонщикам мулов подстегнуть, насколько это возможно, животных.

– Я весь к услугам вашей милости, – ответил гамбусино, высоко приподняв над головою свою шляпу с широкими полями и отвесив поклон обоим компаньонам.

Он пришпорил коня и галопом поскакал к арьергарду каравана. Не доезжая немного до телег, он почтительно поклонился небольшой группе лиц, которых мы еще не представили нашим читателям, но которые были едва ли не самыми интересными из всего отряда. Две особы из этой группы принадлежали к прекрасному полу. Одна была женщина лет тридцати пяти, в молодости, должно быть, отличавшаяся редкой красотой, следы которой были заметны еще и теперь. Другая была прелестной девушкой, почти дитя. Судя по ее сходству с первой спутницей, она, должно быть, была ее дочерью. Ее великолепные черные глаза сияли, как звезды, под короной черных с синеватым отливом волос. Маленький ротик с пухлыми губками был словно создан для поцелуев. Никогда еще испанская мантилья не покрывала более восхитительной головки. Девушку звали Гертрудой, а ее мать была сеньора Вилланева. Они ехали в повозке, похожей на паланкин (по-мексикански litera), какими пользуются местные знатные дамы для путешествия по слишком узким и неудобным для верховой езды дорогам.

Повозка была выбрана как наиболее приятный и наименее утомительный способ передвижения. Везли ее два прекрасных мула, которыми управлял молодой мексиканец.

Четвертым лицом в группе был сын Роберта Тресиллиана – Генри. На вид ему было лет девятнадцать. Это был красивый, высокого роста юноша с белокурыми волосами и изящными, словно точеными, чертами лица, в которых, однако, не было ничего женственного.

Его внешность поражала мужеством и решимостью, а высокий рост указывал на недюжинную силу и необычайную ловкость. Он немного наклонился в седле, чтобы удобнее было вести разговор с прекрасными путешественницами, которые откинули полог своей повозки. Их беседа казалась очень оживленной. Вероятно, молодой человек говорил о приятном известии, которое только что сообщил проводник, так как молодая девушка слушала его с восхищением и глаза ее блестели от удовольствия.

Затерявшаяся гора была уже перед ними. Нечего было бояться недостатка в воде. Страдания рудокопов скоро должны были закончиться. Караван приободрился.

– Anda! Adelante! Вперед! – крикнул Педро Висенте.

Погонщики мулов подхватили этот крик, разнося его все дальше и дальше до последнего человека из арьергарда; повозки тронулись с места и двинулись в путь при непрерывном щелканье бичей и скрипе колес.

Глава II

Койоты

К несчастью для ариспийских рудокопов, не только их караван находился в этот день в Сонорской пустыне.

В то время, когда рудокопы заметили к северу от себя возвышенность, на которую им указал Педро, называя ее Затерявшейся горой, в это самое время, по какому-то странному совпадению, другие люди также приближались к горе, но с противоположной стороны. Последние, похоже, не видели ее – отчасти потому, что находились еще слишком далеко, а отчасти также оттого, что им мешала некоторая неровность почвы.

Этот второй караван нисколько не походил на первый, который мы только что описали нашим читателям. Во-первых, он был гораздо многочисленнее, хотя издали мог показаться малочисленным, так как занимал меньшее пространство из-за отсутствия телег, вьючных животных и всякого багажа. С новыми пришельцами не было жен и детей. Их отряд состоял исключительно из всадников, вооруженных с ног до головы, причем у каждого за спиной находилась в седле сумка с провизией и тыквенная бутылка с водой.

Одежда их была довольно простая. У большинства таковой служили полотняные леггинсы и мокасины, то есть длинные штиблеты из оленьей кожи, и сверх того серапе – шерстяное одеяло для защиты от ночных холодов.

Людей, отличавшихся своим костюмом от остальных, было не более полудюжины. Казалось, они пользовались некоторым влиянием среди своих товарищей, а один из них, более других увешанный знаками отличия и воинскими украшениями, по-видимому, был их вождем.

Знаки, указывавшие на его высокое положение, не имели ничего общего с привычными военными шевронами. Обладатель их носил эти знаки прямо на коже. Гремучая змея, нарисованная у него на шее, с приподнятой головой и хвостом, с длинным жалом, высунутым из открытой пасти, как бы для того, чтобы ужалить невидимого врага, скручивала свои кольца и извивалась в длинных изгибах на его обнаженной, медно-красного цвета груди: посреди круга, образуемого змеею, можно было заметить и другие знаки, страшные и вместе с тем странные. Среди них были отвратительная жаба, тигр и пантера, более или менее верно нарисованные, и, наконец, в центре круга, на самом видном месте, был изображен символический знак, известный всем и везде, – грубо нарисованный белой краской череп с двумя перекрещивающимися костями. Пучок перьев развевался на голове незнакомца, физиономия которого была свирепа и отвратительна.

Излишним было бы говорить, что этот субъект был индеец. Он и его товарищи принадлежали к племени, славившемуся среди всех индейских племен своей жестокостью, к племени волков-апачей или койотов, названных так вследствие своего нравственного сходства с койотом, этим шакалом Нового Света.

Отсутствие женщин и детей, а также какого бы то ни было багажа указывало на то, что койоты собрались в какую-то военную экспедицию. Их экипировка и боевая раскраска еще более подтверждали эту мысль. Они были вооружены ружьями, пистолетами и копьями, которые, по всей вероятности, уже пронзили насквозь не одного мексиканца. У некоторых даже были винтовки и револьверы сравнительно новых образцов, так как цивилизация пригодилась дикарям, по крайней мере, хотя бы для того, чтобы значительно увеличить число известных способов отправлять на тот свет врагов. Сверх того у каждого за поясом висел страшный нож для скальпирования.

Они двигались правильным строем, по два в ряд, а не гуськом, по индейскому обычаю. Уже давно индейцы прерий и пампасов оценили преимущества военной тактики своих врагов-бледнолицых, а также то обстоятельство, что последние везде отдают предпочтение кавалерии. Все индейские племена сумели хорошо воспользоваться уроками военного искусства, которое преподали им белые, и в местностях, лежащих к северу от Мексики, в штатах Тамаулипас, Чиуауа и Сонора неоднократно случалось, что команчи, навахо и апачи атаковали мексиканцев по всем правилам военного искусства и обращали в бегство своих многочисленных обескураженных врагов.

Краснокожим не пришлось, как рудокопам, в течение трех дней проезжать по безводной пустыне, и они нисколько не страдали от жары, так как отлично были знакомы с местностью и знали все пресные источники с водой и все места, удобные для лагерных стоянок. Они имели основание не беспокоиться о жажде во время путешествия, так как им приходилось ехать вдоль берегов реки, известной на географических картах под названием Рио-Сан-Мигель, которую мексиканцы называют Оркаситас. Таким образом, они находились в наилучших условиях для того, чтоб иметь успех в своем предприятии.

За час до захода солнца они увидели перед собой Затерявшуюся гору. Индейцам она не была известна под названием Cerro Perdido: они ее знали под именем Наухампа-Тепетль (то есть Гора, похожая на сундук).

Но койоты очень мало думали о географии или этнографии; они помышляли о грабежах и убийствах: единственной целью их экспедиции было разрушение какого-нибудь селения опатов или белых, расположенного на берегах Оркаситас. Однако когда они заметили Затерявшуюся гору, другая мысль заняла их на время. Следовало решить вопрос: не благоразумнее ли достигнуть подножия горы до наступления ночи? Мнения разделились – одни стояли за этот план, другие были против него. Наухампа-Тепетль находилась, по-видимому, на расстоянии не более десяти или двенадцати миль, до озера нужно было пройти вдвое больше. Но коренные жители страны, в особенности дикари, привыкают к этим обманам зрения и вычисляют расстояние весьма точно. К тому же койоты были здесь не в первый раз. Разногласие возникло между ними из-за заботы о лошадях, которые были порядком утомлены после пятидесяти миль пути.

Койоты были здесь не в первый раз

Лошади их были мустанги, то есть дикие лошади прерий, отличающиеся, несмотря на свой небольшой рост, силой и выносливостью; но они уже сделали достаточно большой переход за день, и следовало опасаться, что мустанги окончательно выбьются из сил, прежде чем достигнут горы. Благоразумнее было дать им отдохнуть и расположиться лагерем у Наухампа-Тепетля на следующий день около полудня.

К тому же заключению пришел, без сомнения, и вождь дикарей, так как он спрыгнул на землю и стал привязывать своего коня. Сомнение было разрешено. Этот маневр вождя был равносилен приказанию, и все спутники Эль-Каскабеля (Гремучей Змеи) тотчас последовали его примеру.

Следуя обычаю, индейцы сперва занялись своими мустангами, а затем только позаботились о себе. Они набрали дров и разложили большой костер, но не для того, чтобы греться, а для того, чтобы приготовить себе пищу. Для ужина у них имелись негодные для верховой езды кони, которых они вели с собой в поводу. Дело мясника не требовалось много времени: один удар ножом в горло лошади – и вот уже туша разрезается, и огромные куски мяса, насаженные вместо вертелов на палки, погружаются в пламя и вскоре превращаются в жаркое, на вид довольно аппетитное.

Затем любители конского мяса собрали под соседние деревья свои остальные съестные припасы, которые, надо признать, имели не менее привлекательный вид. Это были, во-первых, стручки альгаробии и сладкие ядра еловых шишек, которые они поджарили на огне, как бобы, а во-вторых, плоды кактусов разных пород. Лучшие плоды получают из кактусов породы питагайя, высокие обнаженные стволы которых у вершины окружены венком ветвей, издали делающие их похожими на гигантские канделябры. Вся степь была усеяна этими растениями странной формы. Таким образом койоты среди пустыни сумели приготовить себе ужин, не забыв при этом и десерта. Поужинав, они стали готовить к завтраку на следующий день блюдо, до такой степени любимое апачами, что одно из апачских племен, племя мескалеро, сделало его своей постоянной пищей и даже получило свое название от названия этого растения – мескаля.

У ботаников оно известно под названием мексиканского алоэ, которое в изобилии растет в пустыне. Способ приготовления пищи из алоэ менее сложен, чем это можно было бы предположить. Вот как поступили койоты. Они нарвали сперва довольно большое количество мескаля, затем отрезали у каждого растения его расходящиеся лучеобразно от сердцевины твердые, длинные, как шпаги, листья и сняли с сердцевины кожицу. Тогда открылась беловатая, яйцевидной формы масса. Она и употребляется в пищу.

Между тем как одна часть индейцев занималась этими приготовлениями, другие выкопали яму, дно и бока которой выложили гладкими камнями. Затем туда набросали горячих угольев, оставив их гореть до тех пор, пока они не превратились в золу. Когда яма хорошенько нагрелась, туда потихоньку опустили куски мескаля, плотно завернутые в шкуру лошади, убитой для ужина.

Краснокожие положили вместе с растениями несколько кусков мяса с кровью, сверху присыпав все землей. Они закрыли отверстие этой первобытной печи толстыми кусками дерна, чтобы сохранить в ней теплоту на всю ночь, и ушли в надежде на следующий день отлично позавтракать.

Затем они завернулись в свои серапе и, не боясь быть застигнутыми врасплох в этой пустыне, где они знали малейшие закоулки, спокойно легли спать, имея вместо постели сырую землю, а вместо полога – звездное небо.

Они никак не предполагали, что на расстоянии нескольких часов езды от их лагеря расположен другой – лагерь врагов их племени, врагов на этот раз слишком малочисленных для серьезного сопротивления. Знай они это, они не стали бы помышлять об отдыхе; они вскочили бы на своих мустангов и в карьер помчались бы по направлению к Затерявшейся горе.

Глава III

«Вода! вода!..»

Между тем рудокопы с большим трудом, при щелканьи бичей, с криками: «Anda, mula maldita! Ну! Вперед же, проклятые мулы!» – приближались к Затерявшейся горе. Они едва продвигались, так как мулы, терпя в течение долгого времени недостаток в воде, ослабли и с трудом тащили тяжелые повозки, а вьючные животные изнемогали под своей поклажей.

Увидев гору с того места, где Педро остановился, рудокопы подумали то же самое, что и Роберт Тресиллиан. А именно: они вообразили, что их проводник ошибался, считая длину оставшегося им пути в двадцать миль. Люди, которые, подобно рудокопам, проводят всю свою жизнь под землей или, подобно морякам – на море, часто плохо могут судить о том, что относится к поверхности земного шара. Но возницы телег, погонщики мулов и другие отлично знали, что гамбусино не обманывал их.

Скоро все пришли к тому же заключению, так как по прошествии одного часа оказалось, что они нисколько не стали ближе к горе, а по прошествии другого часа едва заметно было, что расстояние уменьшилось.

Незадолго до захода солнца они настолько были близки к горе, что ясно могли различить ее очертания и даже рассмотреть в подробностях.

Затерявшаяся гора имеет вид огромного катафалка; форма горы удлиненная, вершина ее неровная, так как горизонтальная плоскость то тут, то там поросла деревьями, силуэты которых выделяются на голубом фоне неба. Невероятная вещь – вершина горы кажется шире, чем ее основание; это происходит оттого, что ее крутые бока образуют как бы непрерывный ряд карнизов, многие из которых составляют отвесные утесы. Этот вид, однако, вовсе не внушает печали, так как все эти бесчисленные пропасти покрыты зеленью всюду, где только есть хоть немного земли для того, чтобы растение могло пустить там корни.

В длину, почти точно с севера на юг, Затерявшаяся гора занимает примерно четыре мили и составляет немного более одной мили в ширину, высота ее около пятисот футов. Этого мало для горы вообще, но вполне достаточно для того, чтобы заслужить это название среди необозримых открытых равнин, где всякий холм возвышается одиноко и издали заметен в пустыне.

– С какой стороны находится озеро, сеньор Висенте? – спросил Роберт Тресиллиан, ехавший вместе с доном Эстеваном и гамбусино во главе каравана.

– С южной, – ответил Педро, – и это большое счастье для нас, так как в противном случае нам пришлось бы сделать, по крайней мере, одну лишнюю милю.

– Вот как?! А я полагал, что вся гора имеет в длину не более четырех миль.

– Это совершенная правда, сеньор, но местность вокруг горы усеяна огромными обломками скал, среди которых мы с нашими повозками никогда бы не проехали. Я полагаю, что эти обломки скатились с горы; но я никогда не мог понять, как это они могли откатиться на несколько сот метров от подножия. А ведь я всю свою жизнь занимался изучением строения гор.

– И ваши занятия пошли вам впрок, – прервал его дон Эстеван. – Но оставим в покое на время геологические диспуты. Меня беспокоит теперь нечто другое.

– Что же? – спросил Тресиллиан.

– Я слышал, будто индейцы несколько раз посещали Затерявшуюся гору. Кто знает, может быть, мы идем им навстречу?

– В этом нет ничего невероятного, – пробормотал гамбусино.

– Даже в подзорную трубу, – продолжал дон Эстеван, – я не замечаю никакого признака присутствия этих людей; но дело в том, что гора видна нам только с одной стороны, и мы не знаем, что делается с другой. Надо предусмотреть все, включая опасность. Я того мнения, что несколько человек, у которых лошади покрепче, должны отправиться на рекогносцировку. Если бы по ту сторону показалось значительное количество краснокожих, то, будучи предупреждены, мы могли бы построить корраль и защищаться в нем.

Дон Эстеван был старый воин. Прежде чем заняться добыванием золота, он провел не одну кампанию против трех больших индейских племен, враждебных мексиканцам, – против команчей, апачей и навахо. Поэтому гамбусино не раздумывая одобрил его план и просил только позволения участвовать в рекогносцировке. Выбрано было ему в спутники полдюжины храбрецов, лошади которых имели еще достаточно сил, чтобы дать своим седокам возможность ускользнуть от дикарей, в случае если бы последние пустились в погоню.

Генри Тресиллиан был в числе этих храбрецов-разведчиков. Он сам вызвался при первых же словах дона Эстевана, так как не боялся за своего коня: он знал, что у Крузейдера – так звали коня – хватит сил, чтобы доставить хозяина куда угодно и унести от какого угодно врага.

Крузейдер был великолепным арабским скакуном. Вороная, без малейшей отметинки, масть, тонкие мускулистые ноги, сильное и стройное тело и необыкновенная понятливость делали его конем совершенно необыкновенным.

Генри любил его как друга. Все лошади в караване выглядели больными, измученными и полумертвыми от жажды; Крузейдер же, казалось, нисколько не страдал от недостатка воды. Можно было даже предположить, что молодой господин поделился с ним своим последним глотком.

Несколько минут спустя лазутчики, получив необходимые инструкции, поскакали галопом.

Роберт Тресиллиан не возражал против того, чтоб его сын отправился на рекогносцировку. Он сам радовался храбрости, которую выказывал Генри при всяком удобном случае, и теперь долго провожал его нежным взглядом.

Еще одни глаза долго следили за молодым человеком с выражением страха и вместе с тем гордости. То были глаза Гертруды Вилланева. Она гордилась тем, кого избрало ее юное сердце, но вместе с тем нежная ее душа содрогалась при мысли об опасностях, которым он беспрерывно подвергался.

Двадцать минут спустя весь караван пришел в смятение. Животные, раздувая ноздри, поднимали головы, вдыхали в себя воздух и судорожно поводили ушами. Рогатый скот отвечал мычанием на ржание лошадей и рев мулов. Что за суматоха! Что за оглушающий шум! Голос мажордома[39], взявшего на себя обязанность смотреть за караваном, перекрывал все голоса.

– Guarda la estampada! Смотрите, чтобы не произошло беспорядка! – кричал он изо всех сил.

Животные, страдавшие жаждой, почувствовали близость воды. Уже не требовалось удара бича, чтобы заставить их идти вперед – туда, вдаль. Возницы с трудом сдерживали животных.

Скоро все перешли на галоп. Это была какая-то бешеная скачка. Мулы и лошади, вьючные животные с повозками летели как попало, производя шум и грохот, с которым ничто не могло сравниться.

Тяжелые повозки катились с быстротою молнии, и так как ближе к горе почва была усеяна камнями, иногда такой величины, что колеса поднимались в воздух, а телеги так наклонялись, что женщины и дети, сидевшие в них, пронзительно кричали, каждую минуту ожидая, что они опрокинутся. По счастью, – каким-то чудом, так как возницы не были в состоянии управлять мулами, – телеги сохраняли равновесие во время скачки по этому каменному лабиринту, так что никто не получил серьезных повреждений. Не стоит, конечно, говорить о нескольких незначительных ушибах.

При такой езде понадобилось немного времени, чтобы добраться до озера.

Путешественники, увлеченные этим вихрем, скоро увидели перед собою необозримое пространство воды, озаренное последними лучами заходящего солнца и окруженное зелеными прериями.

Разведчики, не открывшие ничего подозрительного, еще даже не спешились у подножия горы. Они были изумлены, завидев караван, но у их товарищей не было времени на объяснения. Животные продолжали свою беспорядочную скачку и остановились, только когда ворвались в воду.

Животные ворвались в воду

Тогда не стало слышно бешеного мычанья, ржания и рева; все принялись пить, пить без конца.

Глава IV

«Глаз воды»

На следующий день, как только на голубом небе заблистала заря, дикие животные, обитавшие на Затерявшейся горе, увидели сверху зрелище, подобного которому они еще никогда не видели в этом пустынном месте. Впервые повозка появлялась вблизи этих скал, удаленных от городов и постоянных лагерных стоянок и даже от всех торговых путей.

Единственные белые, заглядывавшие сюда иногда, были охотники или одинокие золотоискатели, которые заходили на короткое время. Краснокожие, в особенности апачи, гораздо охотнее останавливались здесь, так как озеро, расположенное у Затерявшейся горы, лежало на пути их набегов на поселения белых, расположенные вдоль берегов Оркаситас.

Мексиканцы, высланные накануне на рекогносцировку, действительно обнаружили множество следов, указывавших на то, что индейцы бывали здесь, но не смогли открыть чего-либо нового и подозрительного, что внушало бы серьезные опасения. Никаких свежих следов не было видно ни на траве прерии, ни на песке, который образовывал вокруг озера как бы серебряный пояс, кроме следов красного зверя[40], приходившего сюда на водопой.

Таким образом, рудокопы расположились лагерем в полной безопасности; однако они не пренебрегли малейшими предосторожностями, необходимыми в пустыне. Дон Эстеван участвовал слишком во многих походах, чтобы допустить какую-нибудь оплошность.

Шесть повозок, поставленные одна за другой со связанными оглоблями, образовали овальный корраль, то есть ограду, настолько просторную, что за ней могли поместиться все путешественники. В случае нападения эту ограду можно было укрепить, присоединив сюда тюки и ящики с багажом.

Что же касается лошадей и других животных, то их просто-напросто привязали к кольям за корралем. После страданий, испытанных ими в течение предшествовавших дней, у них не могло возникнуть желания убежать с этих обильных пастбищ.

Костры, разложенные с вечера, ночью погасли, так как их не поддерживали. Зачем? Летом не боятся прохлады. Но жены рудокопов с наступлением утра опять развели огонь, чтобы приготовить завтрак.

Педро Висенте встал раньше всех, но не для того, чтобы принять участие в этих кулинарных приготовлениях, которые он глубоко презирал. Если он поднялся в такой ранний час, то по иным причинам, о которых полагал до поры до времени никому не сообщать. Он с вечера предупредил своего обычного спутника по охоте, Генри Тресиллиана, что с появлением зари думает взобраться на гору, чтобы поискать там дичь – зверей или птиц.

Гамбусино, заслуженный охотник, взял на себя обязанность снабжать дорогою караван свежим мясом; но до сих пор ему еще не представлялось случая сдержать свое обещание, так как даже то малое количество дичи, на которое он рассчитывал в дороге, вследствие засухи перекочевало в другие места.

Надо было наверстать потерянное время. Педро по опыту знал, что на этой покрытой деревьями вершине горы, откуда стекал ручей, снабжавший озеро водою, водились птицы и четвероногие животные. Он сообщил молодому англичанину, что им могут встретиться там бараны и антилопы, может быть, даже медведи, но что они наверняка найдут там диких индейских петухов, перекликающихся между собою тем звонким криком, от которого произошло их мексиканское название guajalote.

Надо ли было ему объявлять о своем желании раньше других овладеть горой? Генри Тресиллиан не имел никакого повода подозревать что-либо. Он ничуть не догадывался, что у гамбусино была другая, более важная, причина, чтобы предпринять это восхождение на гору. Сам Генри был большой любитель охоты и естественной истории, поэтому он с радостью ухватился за мысль сопровождать Педро. Затерявшаяся гора, без сомнений, приберегла для него много диковинок, которые станут и щедрой наградой за трудность восхождения. Если же говорить все начистоту и если бы не было слишком нескромным открыть нашим читателям сокровеннейшие мысли молодого англичанина, то мы должны были бы добавить, что он предпринял это восхождение с тайным намерением принести сеньорите Гертруде, если удастся, какой-нибудь редкий цветок для ее коллекции, или птицу с блестящими перьями, или другой какой трофей, за который он был бы награжден очаровательной улыбкой прекрасной дамы сердца.

Вследствие всех этих причин в ту самую минуту, когда Педро вылез из-под повозки, под которой он провел ночь, закутавшись в одеяло, Генри Тресиллиан откинул угол палатки и явился совсем уже одетый. На нем был английский охотничий костюм, который очень шел ему. Можно было подумать, что он со своей сумкой через плечо и двуствольным ружьем в руках собирается пострелять фазанов где-нибудь в своем поместье или куропаток где-то на полях Европы, а не идет в чащобы, в которых вряд ли до него бродили благородные охотники.

Что касается гамбусино, то на нем был тот же живописный костюм, что и вчера; вооружен он был штуцером самой лучшей системы и той небольшой короткой шпагой, которую в этой местности называют «мачете», а иногда также кортантой.

Так как обо всем у них было условлено еще с вечера, то они наскоро поздоровались и отправились на поиски завтрака. Вскоре одна из жен рудокопов любезно предложила им по чашке шоколада и по маисовой лепешке, называемой по-мексикански tortilla enchilada. Они наскоро выпили предложенный им шоколад, проглотили несколько кусков сухих и твердых, словно сделанных из кожи, маисовых лепешек, составляющих необходимую принадлежность мексиканского обеда, и потихоньку выскользнули из корраля.

Педро горел нетерпением отправиться в путь. Причиной его нетерпения было, без сомнения, желание увидеть то место на Затерявшейся горе, место золотоносной залежи, открытое им во время прежних скитаний. Но его явно что-то тревожило и угнетало; он был мрачен и рассеян; обыкновенно довольно разговорчивый, он угрюмо молчал. Генри безмолвно следовал за ним.

Восхождение на Затерявшуюся гору началось тотчас же после того, как они вышли из лагеря. Восхождение это можно было совершить, не иначе как только карабкаясь по крутому подъему ущелья, обычно промытого водами находившегося на вершине горы источника, который бури и зимние дожди часто превращали в поток. Во время нынешней засухи это было каменистое крутое место, почти вертикально подымавшееся от равнины к вершине между двумя высокими скалистыми стенами. Посередине протекал ручей, в котором теперь было очень мало воды.

– Уф! – произнес Генри. – Я предпочел бы взобраться по веревочной лестнице.

– Подъем действительно довольно крут, – ответил Педро, – но это единственное место, откуда можно подняться прямо на вершину.

– Разве нет другого пути? – спросил Генри.

– Ни малейшего. С других сторон Затерявшаяся гора представляет собою не что иное, как нагроможденные друг на друга скалы. Это как бы естественная крепость, созданная по капризу природы и защищенная со всех сторон целым рядом пропастей, доступных только для птиц. Даже антилопы не могут взобраться туда, и если мы встречаем их там наверху, то они или родились там, или добрались тем же путем, что и мы.

– Да это настоящая козья тропа, – сказал Генри, который забавлялся, наблюдая, как камни катились из-под его ног. Надо было идти зигзагами, чтобы не упасть.

– Будьте осторожны, сеньор! – закричал Педро, заметив, как смело его спутник шагает по скользким камням. – Будьте осторожны: малейшее сотрясение может повлечь за собою большой обвал, и если обломки покатятся из-под ваших ног, то они могут обрушиться на лагерь и там кого-нибудь задавить.

Молодой человек побледнел при мысли о последствиях, которые могло иметь его безрассудство. Генри тут же представилось, что их друзья уже подверглись по его вине величайшей опасности.

– Успокойтесь! – сказал ему гамбусино. – Если бы случилось какое-нибудь несчастье, то мы бы наверняка услышали.

– Ах! Вы меня испугали, – произнес Генри, – но вы правы, надо за собой следить.

Восхождение продолжалось.

Через некоторое время охотники поднялись почти на высоту пятисот футов и очутились на ровном лесистом месте. Пройдя по нагорной равнине расстояние в триста или четыреста метров, они очутились на лужайке. Взойдя на нее, мексиканец воскликнул:

– El ojo de agua!

Выражение el ojo de agua (глаз воды) мексиканцы употребляют для обозначения какого-нибудь источника или, по крайней мере, места, откуда источник выходит из-под земли. Генри Тресиллиан знал уже это выражение и тотчас понял, что хотел этим сказать его спутник. Почти посреди лужайки, журча, из расщелины скалы вытекал родник, чистый, как хрусталь, и образовывал небольшой круглый водоем, откуда брал начало впадавший в озеро ручей, по течению которого охотники шли до сих пор.

Гамбусино взял бизоний рог, висевший у него на ремне через плечо, и наклонился к источнику.

– Я не могу противостоять искушению, – сказал он. – Несмотря на огромное количество воды, которое я выпил вчера после продолжительной жажды, мне кажется, что я никогда не напьюсь досыта.

Рог был наполнен и в ту же секунду опорожнен.

– Восхитительно! – произнес Педро, снова наполнив рог.

Рог был наполнен и в ту же секунду опорожнен

Генри последовал его примеру; чаша, вынутая им из сумки, была из серебра. Золотая и серебряная посуда – вообще не редкость у владельцев россыпей в Соноре.

В ту минуту, когда они хотели снова пуститься в путь, они услыхали хлопанье крыльев и увидели на краю лужайки несколько больших птиц, важно расхаживавших одна за другой; птицы эти время от времени наклонялись, чтобы проглотить насекомое или поклевать травяных семян. Это были индейские петухи, о которых говорил Педро. Они были так похожи на своих родичей, которых мы часто встречаем на птичьем дворе, что Генри без труда узнал их, находя, однако, что они гораздо красивее своих домашних родственников.

Старый петух открывал шествие; он выступал с достоинством, чрезвычайно гордясь своим высоким ростом и блестящими перьями, которые под лучами восходящего солнца отливали всеми цветами радуги. Окруженный индюшками и индюшатами, он имел вид султана в серале.

Вдруг петух поднял голову и тревожно вскрикнул.

Слишком поздно! Почти одновременно грянуло четыре выстрела, и старый петух, а вместе с ним три его подруги растянулись на земле. Остальные птицы улетели с дикими криками и с громким хлопаньем крыльев.

По-видимому, им впервые приходилось иметь дело с такими хитрыми убийцами.

– Для начала это довольно недурно, – произнес гамбусино. – Что вы скажете на это, дон Генрико?

– Я не желаю ничего другого, как только продолжать в том же духе, – ответил Генри, отлично знавший, что прекрасные перья индейских петухов будут достойно оценены Гертрудою. – Но что мы станем с ними делать? – добавил он. – Не можем же мы таскать их с собою?

– Зачем? – возразил мексиканец. – Оставим их тут, на земле; мы подберем их на обратном пути. Ах да! – с живостью добавил он. – Здесь должны быть волки и шакалы, и мы по возвращении можем найти одни только перья. Спрячем-ка их в безопасное место.

На это потребовалось немного времени. В мгновение ока ножки птиц были связаны вместе, охотники повесили птиц на самую высокую ветвь какой-то питагайи. Хитер был бы тот шакал, который достал бы индюшек! Какое животное могло бы взобраться по длинному колючему стволу этой породы кактуса?

– Наши птицы в безопасности, – произнес гамбусино, снова заряжая ружье. – В путь! Надо надеяться, что нам, кроме того, попадется хороший представитель семейства четвероногих. Но придется долго ходить, так как наши выстрелы должны были напугать всю дичь в окрестности.

– Поверхность вершины не так велика, – сказал Генри. – Далеко ходить не придется.

– Она больше, чем вы думаете, сеньор, потому что представляет собою непрерывный ряд холмов и долин в миниатюре. Поспешим, голубчик, так как у меня есть основательные причины желать как можно скорее достигнуть противоположной стороны вершины.

– Что за причины? – спросил молодой англичанин, пораженный беспокойством, отразившимся на лице Педро, а также тем, что таинственный тон гамбусино не был притворным. – Могу я узнать их? – добавил он.

– Разумеется, можете. Я бы уже сказал о них как вам, так и другим, если бы был уверен в своих предположениях, но я не желал без достаточного основания распространять тревогу среди рудокопов. Кроме того, – проговорил он как бы про себя, – может быть, это был вовсе и не дым…

– Дым! – повторил Генри. – Что это вы хотите сказать?

– Я говорю о том, что я видел вчера в то время, когда мы прибыли к берегам озера.

– Где вы видели?

– На северо-востоке, довольно-таки далеко от нас.

– Но допустим даже, что это был дым. Какое нам до этого дело?

– Вы ошибаетесь, сеньор. В этой части света дым имеет громадное значение. Он может указывать на присутствие опасности.

– Опасности? Вы смеетесь надо мной, сеньор Висенте!

– Нисколько, голубчик. Ведь не бывает же дыма без огня, не правда ли?

Генри сделал головой ироническое движение, обозначавшее, что эта истина всем известна.

– Далее, – продолжал Педро, – огонь в льяносах могли разложить только индейцы. Теперь, я надеюсь, вы меня поняли?

– Разумеется, понял. Но я полагаю, что в той части Соноры, где мы теперь находимся, можно встретить только индейцев опатов, нравы которых совсем не дики и на которых мы привыкли смотреть как на наших друзей с тех пор, как они изменили своим обычаям и приняли цивилизацию.

– Селения опатов находятся довольно далеко отсюда, и притом в стороне, противоположной той, где я видел дым. Если я не ошибаюсь, то огонь, дым от которого я видел, разложили вовсе не опаты, а люди, похожие на них только цветом кожи.

– Вероятно, также индейцы?

– Апачи.

– Это было бы ужасно, – пробормотал молодой англичанин, достаточно долго живший в Ариспе и потому знавший, какой кровавой репутацией пользуется это племя.

– Надеюсь, однако, – сказал он немного громче, – что они довольно далеко от нас.

– Я бы желал этого от всего сердца, – ответил Педро. – Если бы они напали на наш караван, то многим из нас грозила бы большая опасность быть оскальпированными. Но, голубчик мой, не станем пугаться, пока не убедимся, что нам действительно грозит опасность. Как я уже вам сказал, я не вполне убежден в высказанном мною предположении. Суматоха началась почти в ту же минуту, когда мне показалось, что я вижу дым, и я должен был сосредоточить свое внимание на том, что происходило в караване. Когда я снова взглянул на то место, я ничего уже не мог разглядеть.

– Может быть, это была пыль, поднятая ветром? – сказал Генри.

– Дай-то Бог! Я несколько раз посматривал ночью на горизонт, но не заметил ничего подозрительного. Однако несмотря на все это, я не могу быть спокойным. Это выше моих сил!.. Когда побываешь в плену у апачей хотя бы только один час, то поневоле с трепетом в душе путешествуешь по местности, где грозит опасность встретиться с ними. Что касается меня, то у меня есть основательные причины не забывать о своем пребывании у них в плену. Взгляните-ка!

Мексиканец поднял одежду и показал своему спутнику выжженный у него на груди череп.

– Вот что сделали со мной апачи. Вы видите, они и не думали о моей смерти. Они только имели намерение превратить меня в мишень для стрельбы, чтобы показать свою ловкость. Я сумел вовремя убежать и спас, таким образом, свою жизнь. Понимаете ли вы теперь, дорогой мой, почему я горю нетерпением поскорее достичь такого места на этой вершине, с которого я мог бы проверить свои опасения? А, дьяволы! Если б они были у меня в руках, с каким удовольствием я отомстил бы им!

Говоря это, охотники шли, однако, все вперед, хотя подвигались с трудом, так как попавшийся им хворост и лианы загораживали путь. Неоднократно они встречали следы красного зверя, и, проходя по какому-то песчаному месту, Педро указал своему спутнику на следы, оставленные животным из семейства диких баранов, называющихся по-мексикански «карнеро».

– Я был уверен, что они нам попадутся, – сказал он. – Не будь я Педро Висенте, если весь караван не попробует сегодня жареной баранины. Однако не надо терять драгоценного времени. Пора начинать охоту… Но что это такое?..

На некотором расстоянии от них только что послышался шум, похожий на тот, который производит животное, взрывая копытом землю. Шум этот скоро повторился еще несколько раз. Его сопровождало какое-то сопение.

Гамбусино нагнулся, положил Генри на плечо свою руку, чтобы помешать тому двигаться, и прошептал ему на ухо:

– Это карнеро. Так как зверь сам идет под наши выстрелы и не старается уйти от нас, воспользуемся этим.

Генри только того и желал, чтобы разрядить оба ствола своего ружья.

Охотники стали тихонько подкрадываться к дичи, прячась за деревьями, и скоро достигли другой лужайки, где паслось стадо животных, которых с первого взгляда можно было принять за оленей. Генри Тресиллиан сделал бы, может быть, эту ошибку, если бы он не заметил у них вместо оленьих рогов – бараньи. Это были дикие бараны, которые настолько же отличаются от наших домашних, насколько борзая собака отличается от таксы.

Их ноги не были коротки, хвост не был толст, а шерсть не была пушиста.

У них была гладкая и мягкая кожа, стройные ноги, мускулистые и гибкие, как у лани.

Стадо состояло из самцов и самок. Один старый баран обладал спирально загнутыми рогами, более толстыми, чем рога других баранов, и притом такими длинными, что невольно возникал вопрос, каким образом их владелец мог прямо держать свою голову под такою тяжестью. Он, однако, подымал ее еще с большой гордостью. Это он ударял ногою и вбирал в себя воздух с шумом, что был услышан доном Педро. Он еще раз повторил этот маневр, но его подстерегали, и сквозь листву на него уже был наведен ружейный ствол.

Блеснули два огонька, раздались два выстрела, и старый баран упал мертвым на землю. Другие животные оказались более счастливыми. Две пули Генри скользнули по их рогам, как по стальной броне, и они благополучно удрали целыми и невредимыми.

– Черт побери! – вскричал гамбусино, приподнимая свою добычу. – Нам нынче не повезло. Это даром потерянный выстрел.

– Как так? – удивленно переспросил молодой англичанин.

– Как можете вы меня об этом спрашивать, сеньор? Черт возьми, какое зловоние!

Генри, приблизившийся было к барану, убедился, что Педро прав. Баран испускал отвратительный запах, – гораздо хуже, чем пахнет от козла.

– Невыносимо! – в свою очередь сказал он.

– Что за безумие даром потратить пулю на животное, которое нельзя есть! – продолжал гамбусино. – Ведь, собственно говоря, я убил его не из-за шкуры, не из-за его феноменальных рогов, а потому что не обратил внимания, что это за животное!

– О чем же вы думали? – спросил Генри.

– О дыме!.. Отправимся-ка в путь: что сделано, того уже не поправишь. Не станем больше толковать об этом и предоставим убитого барана шакалам. Чем скорее они его уничтожат, тем будет лучше… Тьфу!.. Идемте поскорее отсюда!

Глава V

Волчий пир

Если белые встали с зарею, то краснокожие поднялись еще раньше, потому что они точно так же, как и звери, чаще совершают свои грабежи ночью, чем днем. К этому присоединилось еще желание достигнуть Наухампа-Тепетля до наступления жары. Во-первых, дикари были далеко не равнодушны к удобствам, а, во-вторых, для успеха предприятия требовалось, чтобы их лошади находились в хорошем состоянии, поэтому они решили не утомлять их ездою по полуденной жаре. Вот почему койоты были на ногах уже задолго до рассвета. Они двигались в полумраке, точно красноватые призраки, сохраняя глубокое молчание не потому что боялись обнаружить перед врагами свое присутствие (они были уверены, что они одни), а потому, что таков уж был их обычай.

Первым их делом было поставить на новое место лошадей, съевших уже всю траву вокруг кольев, к которым они были привязаны; вторая их мысль была о том, как самим позавтракать. Для этого, благодаря вчерашним приготовлениям, им стоило только приподнять крышку оригинальной печи, чтобы достать оттуда вполне готовое кушанье.

Пять или шесть индейцев взяли на себя эту не особенно приятную работу. Они сначала сняли пригоршнями прокаленные и дымящиеся куски дерна. Земля, превратившаяся в горячую золу, требовала более осторожного обращения, но дикие повара знали, как ее удалить, и скоро под нею показалась обуглившаяся лошадиная шкура, которую, однако, нельзя было еще вытащить на свет божий. Одним ударом ножа кожа была разрезана, и от вкусного кушанья распространился по всей округе аппетитный запах.

Действительно, это была отличная еда, как на наш вкус, так и на вкус дикарей: не говоря о конском мясе, которое некоторые любители находят очень вкусным, если оно известным образом приготовлено, – мескаль и сам по себе может сойти за очень приятное блюдо. Он не похож по вкусу ни на одно из известных нам кушаний. Он немного напоминает по цвету и по сладковатому привкусу вареный в сахаре лимон, но он тверже лимона, и цвет его гораздо темнее. Когда его едят в первый раз, то на языке ощущаются как бы уколы тысячи маленьких жал; испытываешь неподдающееся точному определению ощущение, не имеющее в себе ничего приятного, пока к нему не привыкнешь. Но это ощущение скоро проходит, и все те, кто из любопытства отведал мескаля, весьма скоро начинают ценить его по достоинству. Многие высокопоставленные мексиканцы смотрят на него как на блюдо, составляющее предмет роскоши, и его продают очень дорого в Мехико и в главных городах Мексиканской республики.

Мескаль – любимое блюдо апачей. Как только распорядители лаконично произнесли слово «готово», вся толпа койотов с жадностью набросилась на горячее еще кушанье и, не заботясь об ожогах пальцев, рта, принялась с остервенением уписывать его. Скоро не осталось ни крошки, и если лошадиная шкура не подверглась опасности быть съеденной, то только потому, что дикари наелись досыта; но если бы они были голодны, то съели бы и ее с аппетитом. На этот раз они ее предоставили своим четвероногим тезкам – шакалам.

После этого пиршества дикари принялись за курение. У индейцев Америки, к числу которых принадлежали койоты, употребление табака вошло в обычай. Оно существовало там задолго до открытия Америки Христофором Колумбом. У каждого койота оказалась своя трубка для курения и кисет, наполненный более или менее хорошим табаком. Курили они, по обыкновению, молча; когда трубки были выкурены и положены на прежнее место, дикари поднялись, отвязали своих лошадей, тщательно сложили веревки, предназначенные для связывания пленных, захватили свой скудный багаж и по общему сигналу вскочили на лошадей. Затем, как и накануне, они выстроились по двое в ряд в длинную колонну и пустились в путь рысью.

После этого пиршества дикари принялись за курение

Лишь только последний краснокожий оставил лагерную стоянку, как животные сбежались толпою, чтобы занять их место. Этими новыми пришельцами были волки, которые жалобно выли всю ночь. Привлеченные запахом мяса убитой лошади, они только ждали отъезда дикарей, чтобы принять участие в пиршестве.

Вскоре койоты перестали видеть Затерявшуюся гору. Это было следствием постепенного уклона местности. Впрочем, путь был им так хорошо знаком, что они нисколько не беспокоились об этом и не старались отыскать гору снова.

Чтобы сберечь силы своих мустангов, они ехали умеренной рысью; к тому же им нечего было спешить, так как у них было достаточно времени, чтобы прибыть к горе до наступления жары.

Вопреки своему обыкновению, они на этот раз громко разговаривали друг с другом и смеялись во все горло. Они хорошо выспались, еще лучше позавтракали и совсем не боялись никакого нападения. Несмотря на это, более по привычке, они машинально поглядывали вокруг себя и обращали внимание даже на мелочи.

Вдруг они увидели мельком то, что навело их на размышления. Это была стая птиц с черными перьями. Что же здесь необычайного, и почему появление этих птиц могло возбудить подозрение индейцев? Причина заключалась в том, что птицы, летевшие над их головами, были коршуны двух видов, галлинацы и зопилоты, эти знаменитые подметальщики улиц в Мехико, которые, вместо того чтобы описывать концентрические или спиральные круги, как это они обыкновенно делают, быстрым летом направлялись в какое-то определенное место, куда их, по-видимому, привлекала какая-нибудь падаль.

Их было такое бесчисленное множество, что они образовывали на небе длинную черную полосу, и все они летели друг за другом в одном направлении, и именно в том самом, которого держались индейцы, то есть к Наухампа-Тепетлю.

Что привлекало коршунов к Затерявшейся горе?

Этот вопрос сильно занимал койотов. Они могли разрешить его не иначе как одними догадками. Очевидно, там должно было находиться что-нибудь покрупнее, чем труп антилопы или дикого барана, иначе коршуны не полетели бы так. Нисколько не возбуждая в дикарях беспокойства, это зрелище подстегнуло, однако, их любопытство, и они поехали поскорее.

Когда Затерявшаяся гора снова очутилась у них на виду, они вдруг остановились. Какой-то красноватый столб подымался с южной стороны горы. Не был ли это расстилавшийся над озером туман, в котором отражались солнечные лучи? Нет, это было что-то совсем другое. Их зоркие глаза узнали в этом столбе дым костра, и дикари тотчас же догадались, что другие путешественники предупредили их и разбили лагерь у подножия Наухампа-Тепетля.

Но что это были за путешественники? Опаты? Вряд ли. Опаты, – индейцы мансос или рабы, как о них презрительно отзываются другие индейские племена, разбойничающие в пустыне, – народ трудолюбивый, они спокойно живут в своих селениях и занимаются только земледелием и скотоводством. Никакого основания не было думать, что это миролюбивое племя забрело так далеко от своих жилищ. Да и зачем пришли бы они туда? Вероятнее всего, что это был отряд белых, искателей того блестящего металла, за которым они охотятся повсюду, даже во владениях индейцев, в пустыне, где часто находят вместо золота мучительную смерть.

– Если это бледнолицые, то мы накажем их за дерзость.

Таково было решение, принятое койотами.

Пока они рассматривали подымавшийся столб дыма, чтобы по нему определить число зажженных костров, а отсюда уже предположить, сколько было людей, которые разложили эти костры, другой дым, – вернее говоря, беловатый дымок, похожий на крохотное облачко, – поднялся с вершины горы и почти моментально рассеялся в воздухе. Хотя дикари ничего не услыхали, однако они заключили, что причиною дыма был ружейный выстрел. В разреженной атмосфере льяносов зрение имеет перевес над слухом: звуки слышны лишь на довольно близком расстоянии. Находясь от горы в десяти милях, индейцы с трудом услыхали бы даже пушечный выстрел.

Они еще пребывали в нерешительности, когда второе облако дыма взвилось в другом месте горы и рассеялось, как и предыдущее. На этот раз краснокожие вполне поняли, в чем дело. Лагерь белых расположен был на берегу озера, а на вершине горы находились охотники. Но что за люди были эти белые? Вот этого-то не знали койоты. Может быть, это был отряд рудокопов, а может быть, регулярное мексиканское войско, и это сильно меняло дело. Не то чтобы они боялись встречи с солдатами, совсем нет – их племя часто имело стычки с мексиканскими войсками, но в таком случае им пришлось бы действовать совершенно иначе. Если бы они были уверены в своем первом предположении, то прямо поскакали бы к лагерю и смело напали на него, между тем как во втором случае им необходимо было пустить в дело военную хитрость.

Поэтому, вместо того чтобы продолжать путь всем вместе, как прежде, они разделились на два отряда, из которых один поехал направо, а другой налево, чтобы окружить лагерь бледнолицых с обеих сторон.

Если огромные коршуны, заслонившие собою небо, летели к Затерявшейся горе с целью устроить себе там пир на славу, то индейцы понимали: их надежда имела основание.

Глава VI

Ндейцы

Мы оставили наших охотников в ту минуту, когда они быстро удалялись от старого барана, павшего под выстрелами дона Педро.

Генри не разделял мнения своего товарища. Он находил, что спирально загнутые рога карнеро стоили того, чтобы взять их; поэтому, хотя, строго говоря, этот трофей по правилам охоты и не принадлежал ему, он решил забрать рога с собою на обратном пути. Какой эффект производили бы эти гигантские рога, отделанные в старинном английском стиле!

Взгляд, брошенный на гамбусино, мгновенно разрушил все эти замыслы. Мексиканец казался час от часу все более и более озабоченным, и Генри, знавший причину этой озабоченности, стал так же чувствовать сильную тревогу. И тот и другой хранили молчание. Оба были заняты прокладыванием дороги среди заграждавших путь лиан и ветвей. Все эти препятствия замедляли их путь; поэтому всякий раз, когда Педро приходилось пускать в дело свой мачете, он произносил энергичные проклятия, число которых соответствовало количеству срубаемых при этом ветвей.

Останавливаясь, таким образом, чуть ли не на каждом шагу, охотники употребили более часа на то, чтобы пройти расстояние меньше одной мили. Наконец они выбрались из чащи и достигли противоположного края вершины горы. Там перед ними открылись безграничные просторы льяносов, и они могли охватить взором пространство, по крайней мере, миль в двадцать к северу, западу и востоку. Им не понадобилось долго смотреть, чтобы открыть то, что их интересовало. С вершины легко можно было заметить густой вихрь желтоватого цвета.

– Теперь это уже не дым, – произнес гамбусино, – а пыль, поднятая толпою всадников, которых тут, наверно, несколько сотен!

– Может быть, это дикие мустанги, – сказал Генри.

– Нет, сеньор, на этих мустангах сидят верхом всадники, в противном случае пыль, поднятая ими, совсем бы иначе ложилась… Это индейцы!

Педро быстро повернулся по направлению к лагерю.

– Черт побери! – воскликнул он. – Что за глупость была разложить огонь! Лучше было бы уж совсем не завтракать!.. Это я виноват, так как я должен был предупредить их. Теперь уж поздно об этом думать. Индейцы, без сомнения, уже заметили этот дым, а также и дым наших выстрелов, – добавил он, качая головою. – Ах, дорогой мой, мы с вами сделали хуже, чем ошибку!

Генри ничего не отвечал. Да и что бы он мог ответить?

– Какое несчастие, что я не попросил дона Эстевана одолжить мне его подзорную трубу, – продолжал Педро, – впрочем, я достаточно хорошо вижу простым глазом, чтобы убедиться, что мои опасения, к несчастию, начинают сбываться. Наша охота окончена, сеньор, и нам придется вступить в битву до захода солнца, а может быть, даже до полудня!.. Смотрите! Вот они разделились…

В самом деле, облако пыли и темная масса, находившаяся под ним, отделились друг от друга; очертания сделались резче, определеннее; теперь можно было более явственно отличить лошадей, всадников и оружие, сверкавшее на солнце.

– Это индейцы, едущие на войну, – произнес гамбусино тихим голосом. – Если это апачи, то да защитит нас небо! Я точно не знаю, что означает этот маневр; они увидели дым наших костров и думают, вероятно, напасть на нас врасплох, сразу с двух сторон. Поспешим назад, в лагерь. Нельзя терять ни одной минуты, даже ни одной секунды!

На этот раз охотники недолго пробыли в дороге. Они пробежали, задыхаясь, весь тот путь, который прорубили в чаще; пробежали мимо карнеро, мимо источника, мимо индюшек, висевших на их питагайе, не останавливаясь и даже не думая о том, чтобы захватить с собою убитую дичь.

Все в лагере рудокопов находилось в движении. Мужчины, женщины и дети – все были на ногах и все за работой. Одни поливали водою иссохшие колеса телег, другие чинили упряжь и седла; третьи занимались тем, что выпускали лошадей на свежие пастбища, и, наконец, некоторые снимали кожу с быка и рубили его на куски.

Женщины и молодые девушки находились около костров, на которых готовили пищу; вооружившись маленькими палочками, они взбивали ими варившийся в глиняных горшочках шоколад. Другие, стоя на коленях, растирали между двумя камнями вареные маисовые зерна, из которых приготовляются маисовые лепешки.

Дети играли на берегу озера. Они вошли по лодыжку в воду и рылись в грязи, как утята. Те из них, которые были постарше, смастерили себе удочки из палок, веревок и загнутых булавок и пытались ловить рыбу. Хотя озеро было расположено в пустыне, однако оно изобиловало рыбками серебристого цвета. Ручей, впадавший в озеро, почти пересыхавший летом, был притоком Оркаситас; по временам он становился довольно многоводным, так что рыба могла пробраться в него из реки.

Посреди корраля были разбиты три палатки: одна – четырехугольная, очень большая, и две другие – поменьше, их форма напоминала собою колокол. Средняя, большая, была занята доном Эстеваном и сеньорой Вилланева; палатку, расположенную справа от нее, занимала Гертруда со своею служанкой-индианкой, а расположенную слева занимали Генри Тресиллиан и его отец. Теперь все три палатки были пусты. Роберт Тресиллиан вместе с мажордомом осматривал лагерь; его сын, как мы уже знаем, сопровождал Педро, а все семейство Вилланева прогуливалось по берегу озера, на котором ветер поднимал легкую зыбь.

Гулявшие предполагали уже вернуться обратно, как вдруг восклицание, раздавшееся с вершины оврага, произвело во всем лагере тревогу.

– Индейцы!

Каждый с любопытством поднял голову.

Педро и Генри Тресиллиан показались на вершине отлого нависшей над лагерем скалы; они еще раз повторили свое восклицание и, соскочив со скалы, пустились вниз с горы, рискуя сломать себе шею. Когда они благополучно скатились с горы, встревоженная толпа забросала их вопросами, на которые они могли ответить одним только словом:

– Индейцы!

Отстранив от себя докучавшую толпу, они поспешили туда, где их ожидали Вилланева и его компаньон, успевший уже присоединиться к своему товарищу.

– Где вы видели индейцев, дон Педро? – спросил Роберт Тресиллиан.

– В льяносах, к северо-востоку.

– Уверены ли вы, что это индейцы?

– Да, уверен, сеньор. Мы видели вооруженных всадников, которые не могут быть не кем иным, как только краснокожими.

– На каком приблизительно расстоянии находятся они от нас? – спросил дон Эстеван.

– Когда мы их заметили, они были на расстоянии около десяти миль – может быть, даже больше, чем десять, – и они еще не успели намного приблизиться сюда, потому что мы потратили всего с полчаса, чтобы спуститься с горы.

Прерывистое дыхание охотников и их раскрасневшиеся лица указывали на быстроту, с которой они бежали. Их обратный бег был настоящими скачками с препятствиями.

– Это большое счастье, что вы их увидели на таком далеком расстоянии, – снова начал дон Эстеван.

– Ах, сеньор! – сказал Педро. – Они довольно далеко от нас, но они скоро будут здесь. Они заметили наше присутствие и скачут, чтобы окружить нас. Такой легкой кавалерии недолго сделать десять миль по хорошей ровной дороге.

– Что же вы посоветуете нам делать, дон Педро? – спросил старый воин, с озабоченным видом крутя ус.

– Прежде всего, – ответил гамбусино, – не следует оставаться на этом месте. Как можно скорее снимемся с лагеря. Через час, может быть, уже будет поздно.

– Объясните, пожалуйста, Педро! Я вас не понимаю: сняться с лагеря? И куда перенести его?

– Туда, на вершину, – ответил проводник, указывая на Затерявшуюся гору.

– Но мы не сумеем втащить туда наших животных, и у нас не хватит времени, чтобы перенести туда весь наш багаж.

– Стоит ли беспокоиться об этом! Мы можем считать себя счастливыми, если нам удастся спасти самих себя.

– Стало быть, вы полагаете, что следует все это кинуть?

– Да, сеньор! Все, если понадобится. Я сожалею, что не могу посоветовать ничего лучшего, но другого выхода нет, и нам придется прибегнуть к этому средству, если мы дорожим своей жизнью.

– Как! – вскричал Роберт Тресиллиан. – Оставить все, что у нас есть: наш багаж, наши машины и даже наших животных? Это было бы непоправимым несчастьем! Наши люди храбры и отлично вооружены; мы сумели бы постоять за себя.

– Невозможно, дон Роберт, невозможно. Насколько я мог заметить, краснокожих приходится, по крайней мере, десять против каждого из нас, и мы наверняка будем разбиты. Далее, если бы мы и смогли сопротивляться им днем, то ночью они нашли бы способ сжечь нас, бросая в нас головни и смоляные факелы. Наш багаж так сух, что вспыхнет, как спичка, при малейшей искре. Мы должны защищать женщин и детей; только там, наверху, они могут быть в безопасности.

– Но кто вам сказал, – не унимался Роберт Тресиллиан, – что эти индейцы нам враги? Может быть, это отряд опатов?

– О нет, это не опаты! – вскричал гамбусино. – Эти индейцы снаряжены в военный поход, и я почти уверен, что это апачи.

– Апачи! – повторили все окружающие тоном, обнаружившим тот ужас, который внушали эти страшные дикари всем обитателям Соноры.

– Это не опаты и не мансос, это индейцы другого племени, – продолжал Педро, – они едут из владений апачей, у них нет с собою ни поклажи, ни женщин, ни детей, и я ручаюсь, что они вооружены с ног до головы, так как отправляются в какую-то военную экспедицию.

– В таком случае, – нахмурив брови, мрачно произнес дон Эстеван, – нам нечего ждать от них пощады.

– Нам нечего ждать даже какого бы то ни было снисхождения с их стороны, – добавил гамбусино. – Мы даже не имеем права надеяться на это после того, как поступили с ними капитан Перес и его товарищи.

Каждый из рудокопов знал, на что намекал Педро. Мексиканские солдаты незадолго до того произвели разгром целого отряда апачей, обманув их обещанием заключить с ними мир. Это была настоящая резня, совершенная с поразительной жестокостью и с поразительным же хладнокровием, – резня, каких, по несчастью, насчитывается довольно много в летописях пограничных войн.

– Я уверен, – твердо произнес гамбусино, – что нам угрожает нападение апачей, которые многочисленнее нас. Было бы безумием ожидать их тут. Взберемся на гору, заберем с собой все, что только можно унести, и оставим все остальное.

– Вы уверены, что там мы будем в полной безопасности? – спросил Тресиллиан.

– Как в хорошо защищенной крепости, – ответил Педро. – Никакая крепость, построенная человеческими руками, не выдержит сравнения с Затерявшейся горой. Двадцать солдат могли бы там защищаться против нескольких сотен и даже, может быть, тысяч человек. Мы можем поблагодарить Бога за то, что нам встретилось такое надежное убежище и так близко от нас.

– Нечего колебаться, – сказал дон Эстеван, перекинувшись несколькими словами со своим компаньоном. – Мы многое теряем, оставляя здесь поклажу, но другого выхода не видно. Приказывайте, сеньор Висенте, мы будем вам повиноваться во всем.

– Я могу отдать только одно приказание, – воскликнул гамбусино, – все наверх!

При команде Педро во всем лагере, за четверть часа перед тем совершенно тихом и спокойном, поднялись тревога и суета, которых невозможно описать. Каждый бегал и суетился, тут и там раздавались крики и плач. Матери собирали вокруг себя детей и со слезами прижимали их к своей груди. Им уже мерещились занесенные над головками детей индейские копья и ножи.

Все произошло так внезапно, что рудокопы сначала не знали, за что приняться; когда же они наконец немного пришли в себя, дело пошло у них на лад, и все дружно поспешили к ущелью, которое открывало путь к вершине горы.

Скоро весь крутой склон ущелья снизу доверху был покрыт людьми.

Крутой склон ущелья снизу доверху был покрыт людьми

Со своею обычною предусмотрительностью рудокопы прежде всего позаботились поместить в безопасное место своих жен и детей. Они приняли все необходимые предосторожности для того, чтобы последние беспрепятственно добрались до вершины; однако даже и при этом те не раз падали на каменистой тропе, разбивали себе колени и обдирали руки. Но в спешке они не замечали ран в ушибов.

Когда женщины без серьезных потерь достигли вершины горы, мужчины поспешили обратно к корралю. Им жаль было оставлять свое имущество врагу, и они пытались спасти все, что только было можно.

Сначала, опасаясь за свою жизнь, они действовали очень осторожно и не отходили далеко, но когда один из посланных для наблюдения за окрестностями с вершины, вернувшись, сообщил, что краснокожих еще не видать, рудокопы поняли, что у них есть возможность спасти хоть часть своего добра.

– Забирайте прежде всего боевые припасы и провиант! – кричал Педро Висенте, пользуясь своими полномочиями. – Это необходимо на случай осады. Затем заберем все, что сумеем, – орудия, машины, веревки, парусину; но начать надо с пороха и съестного.

Ему повиновались беспрекословно. Немного спустя ущелье представляло еще более оригинальный вид: толпа людей, тяжело нагруженных, беспрестанно двигалась с равнины на вершину горы и обратно. Они трудились в поте лица, подымались вверх, спускались вниз и снова без отдыха подымались, каждый раз принося на гору новые тюки добра. Новая партия отправлялась только по приказанию распорядителя. Это перетаскивание имущества было похоже на хорошо организованный конвейер. Одни, добравшись до лагеря, снимали с повозок добро, выбирали наиболее ценные вещи и связывали их, чтобы легче было унести. Другие проворно развязывали тюки, открывали коробки, выбрасывая все содержимое, чтобы воспользоваться упаковочным средством. Очень скоро в коррале ничего почти не осталось, кроме орудий, машин и самих повозок.

Если бы Гремучая Змея и его воины могли предвидеть, что хозяева лагеря сами так его обчистят, они предпочли бы заморить своих мустангов, но поскорее доехать. Впрочем, индейцы и так двигались вперед довольно быстро; караульные, поставленные рудокопами, не замедлили дать знать об их приближении. Рудокопы забрали напоследок еще кое-что из вещей, в том числе две небольшие круглые палатки, после чего поспешили взобраться на гору.

Несколько человек все же замешкались на равнине. Это были хозяева лошадей, которые с печалью в сердце расставались с преданными животными. Лошадей никак нельзя было увести с собой. Разве могли они пробраться по тропинке, годной для коз, антилоп или же для тех, у кого есть когти? В какие руки попадут несчастные кони? Какая участь их ждет?

О том же думали возницы и погонщики мулов, которые также любили вверенных им животных.

Но времени терять было нельзя. Пора было прощаться. Послышались восклицания: «Лошадка, лошадка моя милая! Прощай, мой верный мул, и да хранит тебя Бог!» К этим нежным словам они добавляли тысячи проклятий в адрес тех, кто вынуждал их разлучиться со своими любимцами.

Педро был взволнован чрезвычайно. Все его будущее зависело от успешной эксплуатации открытой им золотоносной залежи, и теперь, на его глазах, надежды эти внезапно рухнули. Даже если допустить, что рудокопы избегнут смерти, все самые дорогие машины будут наверняка разрушены врагами, и кто знает, окажется ли фирма «Вилланова и Тресиллиан» в состоянии возместить такие потери. Эти мысли приводили Педро в ярость. Но делать было нечего, и он последовал за остальными на вершину горы. Товарищи Педро были уже довольно далеко, за исключением Генри Тресиллиана. Последний никак не мог расстаться с Крузейдером. Стоя подле своего коня, он ласково гладил его рукой по лоснящейся шкуре. Слезы бессилия текли из глаз молодого человека. Увы! Он ласкал Крузейдера в последний раз!.. Благородное животное как будто понимало своего господина: оно смотрело на него своими большими умными глазами и жалобно ржало.

– Мой славный Крузейдер, – бормотал молодой англичанин, – мой бедный друг. Знать, что я должен расстаться с тобою и что ты достанешься какому-то презренному краснокожему… О, это жестоко, очень жестоко!..

Крузейдер ответил на эти слова жалобным ржанием. Без сомнения, он разделял печаль своего господина, которого так любил!

– Пусть поцелуй будет нашим последним прощанием, – произнес Генри, прикладывая свои губы к шелковистой морде Крузейдера.

И он ушел, широко шагая, стараясь побороть душевное волнение.

Рудокопов уже не было видно, когда Генри Тресиллиан вступил в ущелье. Нельзя было терять времени, но молодой англичанин, не сделав и ста шагов, обернулся. Он услыхал топот скачущей лошади. Не одинокий ли это индеец? Нет, это был Крузейдер, не желавший расставаться со своим господином. Достигнув начала крутого подъема, славный конь пытался вскарабкаться по нему. Но все его усилия были напрасны. Всякий раз, когда он ставил передние ноги на камни, камни начинали осыпаться, и он падал на колени. Он несколько раз начинал все сначала, и все его попытки сопровождались жалобным ржанием, которое до слез трогало Генри Тресиллиана.

Молодой человек быстро продолжал свое восхождение, чтобы не видеть этого мучительного зрелища, но на середине подъема остановился, чтобы бросить последний взгляд на своего верного друга. Крузейдер неподвижно стоял на том же месте; он отказался от мысли последовать за своим господином и временами громко издавал печальное ржание, свидетельствовавшее о его горе и отчаянии.

Глава VII

Гремучая Змея

Наверху обрыва Генри Тресиллиан нашел своего отца и дона Эстевана. Они руководили оборонительными работами. Мужчины набирали повсюду в пути камни и подавали их товарищам, находившимся на площадке. Они образовали цепь, так что можно было принять их за повстанцев, устраивающих баррикаду. По словам Педро, Затерявшаяся гора сама по себе могла заменить самую сильную крепость и устояла бы против любой артиллерии. Эти камни предназначались для другого: они должны были служить метательными снарядами в случае нападения краснокожих.

Каждый работал с таким усердием, что скоро на краю оврага образовался парапет в форме подковы. Что бы ни случилось, мексиканцы теперь могли быть уверены, что у них не будет недостатка в средствах защиты.

Что касается остальных рудокопов, они вместе с женщинами и детьми помогали на лужайке убирать в безопасное место все, что только можно было унести из лагеря. Некоторые, еще не оправившись от волнения, ходили взад и вперед и с жаром обсуждали положение дел; другие, более храбрые и спокойные, приводили в порядок неприбранные ящики и тюки, разбросанные на земле, и спокойно ждали дальнейших событий.

Сеньора Вилланова и ее дочь, окруженные прислугой, составили отдельную группу. Молодая Гертруда пристально смотрела на то место, где появлялись поднявшиеся на гору люди, и взглядом словно спрашивала о чем-то вновь прибывших. Она заметно беспокоилась. Ей сказали, что Генри Тресиллиан не ушел из корраля вместе со всеми, и она боялась, как бы он не опоздал и не подвергся какой-либо опасности.

Никто еще не думал раскидывать палатки и располагаться в них; все еще надеялись, что дело кончится ложной тревогой и что скоро можно будет избавиться от всякого страха.

Так как мнение гамбусино относительно того, к какому племени принадлежали индейцы, было основано, в сущности, только на предположениях, дон Эстеван послал его снова в разведку. На этот раз он доверил ему свою подзорную трубу и условился о сигналах. Один ружейный выстрел должен был означать, что враги не направлялись уже более к Затерявшейся горе; два выстрела означали, что они близко: три – что нечего более бояться; четыре – что, наоборот, это шайка из враждебного племени, намеревающаяся расположиться лагерем. Из этого можно было бы, пожалуй, заключить, что Педро уносил с собою целый арсенал оружия, тогда как с ним был только его штуцер да два пистолета старой системы и средней дальнобойности; присоединившийся к нему по пути на гору Генри Тресиллиан пожелал сопровождать его; он был вооружен, как мы помним, двуствольным ружьем.

Условившись обо всем, два разведчика направились к узкой тропинке.

Проходя мимо Гертруды и ее матери, Генри обменялся с ними несколькими словами.

– Успокойтесь, – сказал он им, – мы здесь в безопасности, и нам положительно нечего бояться.

Гертруда наивно восхищалась каждым проявлением смелости своего друга. Она находила, что он проявил героизм, оставаясь один на равнине, и необычное поведение Крузейдера казалось ей вполне естественным. Она лучше, чем кто-либо, знала, как молодой англичанин любит свою лошадь и какими заботами он ее окружил; она сама полюбила красавца Крузейдера, который так нежно брал сахар из ее руки и который так же гордо гарцевал в диких льяносах, как и на улицах Ариспы; она охотно отдала бы все, что имела, чтобы уберечь его от краснокожих.

Педро и его спутник через несколько минут достигли того места вершины, которое должно было служить им наблюдательным пунктом. Они тотчас же увидели, что индейцы уже очень близко.

– Выстрелите два раза, голубчик, – сказал гамбусино, настраивая подзорную трубу. – Постарайтесь сделать промежуток после первого выстрела, чтобы они не могли ошибиться в том, что мы хотим им сообщить.

Едва смолкло эхо выстрелов, как Педро вскрикнул:

– Карамба! Я не ошибся! Это апачи!.. И хуже того – койоты, самые кровожадные, самые страшные из всех индейцев! Скорей, скорей, – продолжал он, не оставляя наблюдения, – возьмите мои пистолеты и выстрелите еще два раза.

Выстрелы последовали один за другим. Дикари остановились, взглянули в сторону стрелков и, по-видимому, начали совещаться. Их движения уже можно было различить простым глазом; благодаря своей подзорной трубе Педро рассмотрел одну деталь, которая вызвала у него гневное восклицание.

Благодаря своей подзорной трубе Педро рассмотрел одну деталь, которая вызвала у него гневное восклицание

– Por todos demonios esta el Cascabel! Клянусь всеми дьяволами, это Гремучая Змея! – вскричал он.

– Гремучая Змея! – повторил Генри, менее заинтересованный этим странным именем, чем видом самого гамбусино. – Вы его знаете, Педро?

Гамбусино снова посмотрел в трубу.

– Да, – продолжал он тем же тоном, – это, конечно, он! Я ясно вижу на его груди безобразную мертвую голову, послужившую образцом для той, которой он наградил меня. Это та самая шайка краснокожих, предводительствуемая Гремучей Змеей, которая поступила со мною так, как я вам рассказывал сегодня утром, дон Генрико. Горе нам, если мы попадем в их руки. Мы будем преданы ужасной смерти! Гремучая Змея будет упорно нас осаждать, чтобы голодом принудить нас к сдаче.

– Но если мы сдадимся тотчас же, – сказал с насмешкой Генри, – может быть, он будет милостив?

– Милостив, он!.. Берегитесь подобной мысли! Можно ли серьезно об этом говорить! Или вы забыли резню Переса?

– Никоим образом.

– Ведь эти койоты, изменнически убитые капитаном Пересом, составляли часть того племени, которое мы видим перед собой. Гремучая Змея об этом помнит, и, насколько это будет зависеть от него, мы поплатимся за виновных!

Сказав так, гамбусино замолчал. Он передал подзорную трубу Генри и оставался некоторое время погруженным в свои мысли, обдумывая возможные средства выйти из такого трудного положения, которое многие другие, может быть, нашли бы совершенно безнадежным. Но если ярость была известна дону Педро Висенте, то отчаяния он не знал.

Индейцы, предводительствуемые Гремучей Змеей, снова направились на северо-восток; другое племя дикарей обогнуло гору по направлению к северо-западу.

– Если мои расчеты меня не обманывают, – сказал Генри Тресиллиан, – число этих апачей доходит по крайней мере до пятисот.

– По моему подсчету, приблизительно столько же, – ответил гамбусино. – Что мы можем сделать против такого количества?

– Подождать ночи, напасть на них врасплох и пройти, – сказал Генри со всем пылом юности.

– Было бы безумием пытаться это сделать, сеньор, – сказал Педро Висенте, – во-первых, потому, что на этих индейцев трудно напасть врасплох; а во-вторых, нам нужно защищать женщин и детей, нас же так мало. Нам нужно беречь те немногие силы, какие у нас есть.

– Так вы советуете нам бегство? – сказал Генри.

– Почему же нет, если бы оно было возможно? – отвечал гамбусино. – Нельзя считать бесчестьем бегство перед врагом, который так подавляет нас своею многочисленностью. К несчастью, бегство для нас так же невозможно, как и сражение.

– Невозможно? Почему?

– Ах, сеньор, – возразил Педро с недовольным жестом, – разве вы забыли, что мы бросили наших лошадей и что нельзя спастись пешком в пустыне? Предположим даже, что нам удастся присоединиться к ним, но ведь вы не хуже меня знаете, в каком состоянии мы их оставили.

– Тогда, – сказал Генри Тресиллиан, – нам остается только защищаться на этой площадке!

– Вот именно, сеньор, об этом-то и нужно дать знать как можно скорее.

– Ну что ж, если нападение невозможно… Недурно будет показать этим проклятым дикарям, что они так просто до нас не доберутся.

Глава VIII

Нападение

На площадке дон Эстеван не оставался в бездействии. Бывший военный, привыкший к отчаянным схваткам, он беспрепятственно принял начальство над войском, и его признанный авторитет при теперешних обстоятельствах мог оказать лишь самое полезное влияние.

Указав женщинам и детям наименее опасное место, он с большим хладнокровием готовился к защите: велел зарядить ружья, раздать заряды и устроить нечто вроде арсенала, где порох и пули могли сохраниться от сырости.

Как внимательный военачальник дон Эстеван прежде всего постарался определить положение, чтобы быть в состоянии судить о слабых пунктах и осмотрительно и осторожно распределить посты.

По его мнению, относительная многочисленность индейцев не могла сама по себе внушать особые опасения. Восемьдесят решительных и хорошо вооруженных человек в такой недоступной позиции, какую занимали рудокопы, могли не бояться врага, даже более многочисленного, чем койоты, а импровизированная крепость имела приблизительно такое количество защитников.

Эти люди, можно бы сказать, эти авантюристы, большею частью привыкшие к опасности во всех ее формах, сами почувствовали необходимость сомкнуться и доверить свою участь предусмотрительности и осторожности одного. Они, как по наитию, поняли необходимость дисциплины в присутствии внезапно появившихся врагов, которые казались весьма опасными, поскольку заимствовали оружие и тактику у регулярных войск. Таким образом, власть дона Эстевана была признана как бесспорная необходимость.

Рудокопы, построив сильную баррикаду из камней, которая должна была им служить и защищающим парапетом, и арсеналом для ядер, казалось, должны были только терпеливо ждать сигналов гамбусино, но трудно быть терпеливым в подобном случае.

Несколько секунд после двух последних выстрелов были полны томительного ожидания. Кто эти индейцы? Какие у них намерения? Едва звук третьего выстрела замер вдали, как четвертый положил конец всякой неизвестности. Вопрос был решен.

– К несчастью, это апачи! – сказал Эстеван своему товарищу.

Но опасность была большей, чем предполагал дон Эстеван. Педро скоро должен был дать знать ему об этом.

– Койоты! – закричал ему гамбусино, как только приблизился настолько, чтобы быть услышанным. – Шайка Гремучей Змеи! – прибавил он тише, подходя.

Присутствующие переглянулись с испугом. Эти слова не нуждались в комментариях.

Действительно, нельзя было ждать пощады от родственников и друзей воинов, перебитых капитаном Пересом. Что за дело было койотам до того, что жители Ариспы и сами рудокопы глубоко порицали этот варварский поступок? Со времени этого преступления бледнолицые, кто бы они ни были, стали для индейцев заклятыми врагами, которых следовало безжалостно истреблять.

Лицо дона Эстевана невольно омрачилось.

– Стало быть, – сказал он, – вы уверены, дон Педро, что перед нами шайка Гремучей Змеи?

– Я в этом уверен, – отвечал тот. – Я так близко видел этого разбойника, что узнал бы его из тысячи, да и ваша подзорная труба дала мне возможность различить даже его тотем – эмблему, которую он носит на своей груди и которой украсил мою.

Подобно тому как служители некоторых фламандских церквей отдергивают занавеси, закрывающие дорогие картины, чтобы показать их путешественникам, так и Педро распахнул свою рубашку и явил своим собеседникам татуировку, которую уже показывал Генри Тресиллиану. Каждый слышал об этом характерном знаке предводителя койотов, и теперь никто уже не сомневался, что имеет дело с Гремучей Змеей и его шайкой.

Когда рудокопы пришли в себя от первого, вполне естественного волнения, дон Эстеван, с тем спокойствием, которое его никогда не покидало, объяснил им положение дел. Начальник понимал, что надобно прежде всего не допустить паники и предохранить от всякого подобного чувства людей, положившихся на его опытность. Поэтому он выказал совершенную уверенность в успехе, но не скрыл возможных и даже неминуемых трудностей осады, которая только начиналась.

Впрочем, естественная крепость, занимаемая рудокопами, была так неуязвима, что открытого нападения можно было не опасаться. Если же, однако, Гремучая Змея отважился бы на это, его встретили бы достойно.

Рудокопы были хорошо вооружены. Им нечего было бояться недостатка в боевых и съестных припасах, если только расходовать их предусмотрительно, а источник, находившийся тут же, дарил им свежую воду.

Не убаюкивая себя иллюзиями, можно было надеяться, что, несмотря на численное меньшинство осажденных, могло представиться благоприятное обстоятельство, которое позволило бы им напасть на дикарей или попросту убежать от них.

Надежда так сильно укоренилась в человеческом сердце, что даже в такие критические часы, которые переживали рудокопы в начале этой осады, большая часть из них предвидела уже освобождение. Каждый, не скрывая от себя опасностей, имел решимость презирать их и надежду победить.

Чтобы наблюдать движение врагов и не быть замеченными ими, защитники площадки скрылись за своим парапетом. У них перед глазами была часть льяносов, в виде треугольника, по сторонам находились перпендикулярные скалы, окружавшие площадку; почти весь лагерь заключался в этом пространстве.

Прошел еще почти час до прибытия индейцев.

Лошади и мулы, предоставленные самим себе у подножия Затерявшейся горы, казалось, не думали удаляться. Не зная будущего, которое их ожидало, они мирно паслись на лугу или купались в речке. Они наслаждались отдыхом, который вполне заслужили после нескольких долгих дней тяжкого пути.

Немного подальше неподвижно стояло стадо антилоп, пришедших утолить жажду и выкупаться, но испуганных видом повозок на том месте, где накануне еще ничего не было, и потому готовившихся убежать при малейшем шуме.

Напротив, коршуны не имели сомнений; вид больших белых повозок привлекал их, и эти птицы целой стаей опустились на ограду корраля. Одни оспаривали друг у друга остатки быка, убитого рудокопами на завтрак, другие бродили вокруг четырехугольной палатки, которая не была унесена, садились на открытые ящики, с любопытством рассматривали разбросанные вещи и казались настоящими владельцами лагеря.

Вдруг произошла перемена одновременно среди всех животных, крылатых и четвероногих, домашних и диких. Антилопы понюхали воздух и умчались, как туча стрел, пущенных из невидимых арбалетов. Коршуны полетели, но не удалились, а только поднялись на среднюю высоту и парили над лагерем, махая своими широкими черными крыльями. Наконец, лошади, мулы и рогатый скот, внезапно обезумевшие, забегали взад-вперед со ржанием или ревом.

– Что такое с ними? – спросил Генри Тресиллиан.

– Они почуяли краснокожих, – отвечал гамбусино. – Мы сейчас увидим эту проклятую породу.

В самом деле, в это время краснокожий всадник в сопровождении многих других выезжал со стороны треугольника, который был виден осажденным, а спустя немного времени другая колонна начала развертываться с противоположной стороны. Оба войска растянулись приблизительно на расстоянии мили от Затерявшейся горы, как будто индейцы решились не подходить к ней. Но мексиканцы знали, что это только маневр, чтобы лучше окружить лагерь.

– Если бы они знали наверняка, где мы находимся, – прошептал Педро, – они не тратили бы впустую время и силы. Они, вероятно, воображают, что мы в состоянии сопротивляться им на равнине, и хотят окружить нас с двух сторон.

Никто не отвечал ему. Сцена, происходившая перед ними, поглощала всеобщее внимание. Со своего места они не упустили из виду ни одного движения неприятеля.

Несметный кордон всадников медленно растекался вокруг Затерявшейся горы. Уверенные в том, что добыча не может ускользнуть, койоты не торопились. Их оружие и щиты сверкали на солнце, как блестящая чешуя. Как будто две огромные допотопные змеи двигались навстречу одна другой.

Еще не было видно арьергарда, когда средние части обеих колонн соединились на середине полукруга, который они описали.

Сколько было индейцев? Рудокопы не знали этого наверняка, но они увидели их уже достаточно, чтобы оценить данный гамбусино совет – уклониться от неравной битвы.

Койоты повернулись лицом к неприятелю правильно и дружно, точно солдаты, исполняющие маневр перед своим генералом, после чего они остановились, и пять или шесть индейцев, выйдя из рядов, начали разговаривать и жестикулировать.

Дон Эстеван не мог ничего понять по их жестам; он передал свою зрительную трубу Педро, которому были лучше известны обычаи краснокожих.

– Гремучая Змея советуется со своими помощниками, – сказал гамбусино. – Наши повозки приводят их в замешательство… Без сомнения, они воображают, что имеют дело с солдатами, и они слишком осторожны, чтобы попытаться напасть на лагерь налегке.

Гамбусино угадал верно, если только говорить наверняка значит угадывать. Неожиданный вид повозок был причиной внезапной остановки индейцев.

Эти хозяева пустыни, эти владельцы льяносов не всегда проходят по своим владениям без труда и опасностей, и коварство их племени вошло в пословицу. Они действуют всегда с величайшей предусмотрительностью. Повозки, присутствие которых так сильно их удивило, могли принадлежать обыкновенным путешественникам, рудокопам, торговцам или эмигрантам, но могли принадлежать и военным, а при сомнении всегда лучше остерегаться.

Гремучая Змея приказал своему войску остановиться и созвал начальников, чтобы условиться с ними относительно лучшего способа нападения на бледнолицых. У индейцев главный предводитель не имеет абсолютной власти: он должен даже на войне предлагать свой план на обсуждение и не действовать без согласия других.

Койоты легко решили вопрос относительно присутствия мексиканских солдат. Не задумываясь, они дали отрицательный ответ: никакой стражи не было вокруг корраля, не видно было нигде никакого мундира. У солдат были бы часовые. Между тем окрестности казались пустынными, а лошади, мулы и рогатый скот были оставлены без присмотра.

Это обстоятельство могло бы показаться странным всякому другому, но не койотам, которые отлично знали, что их приближение наводит ужас не только на белых, но и на принадлежащих белым животных, так что они иногда срываются с привязи. К чему же было беспокоиться? Они убедились, что не ошибаются, думая, что это стоянка не военных, а штатских, в противном случае животные были бы более дисциплинированы, и солдаты стояли бы уже под ружьем.

Лагерь был окружен, оставалось напасть на неприятеля.

По данному знаку краснокожие зашевелились. Ряды их сгущались по мере того, как они стягивали свой круг, чтобы замкнуть в него всех животных, иначе они могли упустить их, а между тем добыча была завидная.

Нечего было и думать напасть на лагерь днем. Бледнолицые, вероятно, уже давно заметили индейцев и приготовились к отпору. Незаметно было следа их, но что же в этом удивительного? Они скрылись за повозками, а постоянное движение животных взад и вперед мешало их видеть.

Такое поведение белых указывало на их намерение защищаться. Одной причиной больше, чтобы подходить с особенной осторожностью, даже, может быть, было бы лучше совсем оставить мысль о немедленном нападении. В темноте будет легче победить врагов, силу которых индейцы не знали.

Индейцы приблизились еще немного, стараясь постоянно держаться на расстоянии выстрела; к их великому удивлению, сколько ни смотрели они повсюду – между повозками, под колесами, в промежутках между тюками, сложенными рудокопами для укрепления корраля, – они не заметили никакого присутствия человека. Это было непонятно.

В своем изумлении они были готовы увидеть во всем этом колдовство.

Наухампа-Тепетль фигурирует во многих индейских легендах. Найти у подножия горы, посещаемой сверхъестественными силами, лагерь, снабженный всевозможными вещами, которые могли принадлежать только белым, от повозок и большой четырехугольной палатки до ручных животных, указывающих на присутствие человека, и совсем никого не увидеть в этом лагере – ни мужчин, ни женщин, ни детей, – это было делом необыкновенным, даже возбуждающим беспокойство. Никогда с индейцами не случалось ничего подобного.

Одну минуту они, казалось, готовы были отступить перед этой тишиной. Но их вождь недолго разделял общий испуг. Он не был суеверен и, подумав, сказал себе, что если не видно белых, то только потому, что они скрылись в какой-нибудь засаде, которой нужно опасаться.

Гремучая Змея посмеялся над своими воинами, сказал им несколько ободряющих слов, потом приказал сделать еще несколько шагов вперед и стрелять. Они повиновались. Индейцы прицеливались так ловко, что пули их мушкетов оставляли заметные знаки на повозках и особенно на палатке, которую они считали главным убежищем бледнолицых, но ничто не шелохнулось в коррале. Ни одного выстрела! Ни одного крика! Ни одного стона! Ни малейшего звука не получили они в ответ!

Пули их мушкетов оставляли заметные знаки на повозках и особенно на палатке

Глава IX

Облава

Койоты уже готовы были прийти к заключению, что лагерь этот – мираж, как вдруг их осенила мысль, что бледнолицые, каким-нибудь образом узнав о приближении врагов, решили укрыться на Наухампа-Тепетль. Некоторые индейцы, знавшие топографию местности, вслух выразили мнение, что белым удалось достигнуть вершины горы. Иначе нельзя было объяснить их полное исчезновение.

Найдя решение занимавшей их задачи, койоты обратили свои взгляды к площадке. Но это им ничего не объяснило. Они никого не увидели там. Дон Эстеван запретил рудокопам показываться. Гремучая Змея, будучи слишком хитер для того, чтобы попасться в такую ловушку, решил быть поосторожнее. Зачем начинать сражение? Белые, запертые наверху, не могли от него уйти.

Однако вождь краснокожих страшно рассердился на самого себя, на свою медлительность, на свои бесполезные предосторожности и в особенности на тех, которые, спасаясь от него, помешали исполнению его намерений. Он дал себе слово заставить их дорого поплатиться за это первое обманутое ожидание. Теперь ему придется вести осаду, а это задержит его экспедицию на берега Оркаситас, может быть, даже заставит его отказаться от этого проекта. Впрочем, разграбление лагеря было бы для него достаточным вознаграждением. Путешественники, обладающие шестью огромными повозками, большой палаткой и таким количеством лошадей, мулов и рогатого скота, должны иметь при себе множество драгоценных вещей!..

Между тем вместо того, чтобы отдать приказание тотчас же завладеть добычей, Гремучая Змея продолжал действовать с еще большей осторожностью, чем всегда. Теперь он не мог ничего потерять от замедленности действий, а излишняя поспешность могла повредить ему при захвате животных. Эти последние, приютившись между двумя скалами, были готовы убежать при малейшей тревоге и взапуски ржали и ревели.

– Оставьте при себе только арканы! – закричал Гремучая Змея своим воинам.

Койоты исполнили приказание. Вооруженные копьями воткнули их в землю, а имевшиеся ружья положили их на траву и освободили себя и лошадей от всего, что их стесняло. Когда они опять сели в седла, у них оставалась только веревка, намотанная на левую руку и заменявшая им лассо. Опасаясь внезапного нападения, половина индейцев осталась на страже около временно оставленного оружия.

Прочие воины сомкнули свои ряды, но животные рудокопов в сильнейшем страхе все сразу устремились в одну точку. Беспорядок был полный, и эхо повторяло, как раскаты грома, стук нескольких сотен копыт. Лошади краснокожих, в свою очередь, пугались и встали на дыбы; благодаря этому благоприятному обстоятельству часть преследуемых животных с Крузейдером во главе промчалась, как ураган, мимо индейцев и опрометью устремилась в льяносы.

Койоты уже заметили это великолепное животное, выделявшееся среди других своей мастью цвета черного дерева. Они бросили вслед ему несколько лассо, но ремни лишь скользнули по блестящим бокам Крузейдера, который при виде открытого поля бросился с громким ржанием вдоль луга, как бы торжествуя свою победу. Крики досады раздались ему вслед.

Тем не менее индейцы достигли многого. Они наконец усмирили своих мустангов и без труда завладели теми животными, которых им раньше удалось окружить. После этого они бросились преследовать убежавших, и так как им приходилось иметь дело с усталыми животными, то они не замедлили догнать их.

Вскоре все лошади были собраны и приведены пленными в лагерь, кроме одного Крузейдера. Дикари долго гонялись за ним, но лошадь Генри, с поднятой головой, с развевающимися гривой и хвостом, не бежала, а летела. Каждый ее скачок увеличивал расстояние, отделявшее ее от врагов, и Генри, не терявший ее из вида, начал надеяться, что ей удастся спастись от краснокожих.

Однако партия еще не была выиграна благородным животным: койоты все еще были слишком близко к этой прекрасной арабской лошади, дававшей им такие очевидные доказательства своей ценности. Они погоняли своих мустангов всевозможными средствами, побуждая их ударом ноги и лассо: но все было тщетно: Крузейдера нельзя было догнать, и вскоре он превратился в черную точку на горизонте.

Дикари мало-помалу утомились бесплодной погоней, Гремучая Змея последним отказался от нее и с досадой вернулся назад.

Крузейдера нельзя было догнать

Генри Тресиллиан, счастливый и гордый неожиданным результатом, радостно воскликнул:

– Как я доволен! – обратился он к Педро. – Теперь уж Крузейдера нельзя поймать. Мне больше ничего и не нужно, что бы там ни случилось! Мой красавец Крузейдер был великолепен в этой бешеной скачке. У него у одного больше ума, чем у всех его преследователей!

– Это просто невероятно, – отвечал гамбусино, разделявший восторг англичанина. – Я за всю свою жизнь не видел ничего подобного. Какая лошадь! Это не лошадь, это – птица, это – демон!..

Индейцы, держа пленных животных на арканах, взяли опять свое оружие, чтобы напасть на лагерь. Какое разочарование! В нем не оказалось имущества, как не было и людей; он был совершенно разграблен, опустошен! Открытые ящики, распакованные тюки, пустые повозки доказали дикарям, что отсюда унесено все, что только было драгоценного. Здесь оставались лишь совершенно негодные для индейцев предметы, так как машины рудокопов не имели для них никакой цены.

Теперь они еще более жалели о своей медлительности и клялись отомстить за понесенную неудачу. Правда, их месть могла осуществиться не сразу, так как действия белых доказывали, что они предполагают спокойно продержаться в своей неприступной крепости. Но сокровища, собранные наверху, никуда не уйдут и рано или поздно попадут в руки осаждающих.

С этим утешительным убеждением краснокожие расположились лагерем. Они связали захваченных лошадей вместе со своими, развели костры, которые еще тлели, – одним словом, расположились, как люди, решившиеся на продолжительную осаду.

В этот день был бык на ужин. Что обещало такой пир, какие нечасто у них бывали. Хорошее продовольствие редко можно встретить в стране апачей, а голод часто; немудрено, что они с увлечением занялись едой. Видя их прожорливость, можно было думать, что они хотят вознаградить себя за прошедшие и будущие невзгоды.

Порывшись в повозках, они нашли маленький бочонок с чингаретой, спиртным напитком, добываемым из того самого мескаля, до которого они такие охотники. Индейцы сами не умеют гнать спирт, но спиртное очень уважают.

Бочку с алкоголем вытащили на середину корраля, откупорили, и целый вечер вокруг нее индейцы исполняли дикие танцы и опустошали тыквенные бутылки, издавая такие крики и делая такие телодвижения, что лагерь, населенный утром человеческими существами, казалось, был теперь занят толпой бесноватых. Это была настоящая фантасмагория. В темноте сходство было еще разительнее: медно-красные призраки, прыгавшие при свете смолистых ветвей, казались выходцами из ада.

Глава X

Расплата Педро

Была полночь. Тяжелое облако, предвещавшее бурю, надвигалось из Калифорнии, закрывая луну своим покрывалом. Было совершенно темно на горе и в долине. Дикари спали или, по крайней мере, прекратили свою оргию, так как не слышно было более их диких криков. Всюду царствовала тишина, нарушаемая временами шорохом пролетевшей птицы, храпом плененных лошадей, которых беспокоило новое соседство, лаем шакалов, рыскавших за добычей, и свистом ночных птиц, скользивших над поверхностью озера.

Однако не все спали как у краснокожих, так и у белых. Два рудокопа стояли на часах около своего парапета, а отряд индейских часовых охранял вход в овраг. Около них, но ближе к горе, ходили, разговаривая, два человека. Один из них был Гремучая Змея, другой – его первый помощник; оба были заняты исследованием местности, чтобы убедиться в том, что осажденные не могут спуститься в темноте и напасть на них.

Гремучая Змея после долгих размышлений пришел в беспокойство. Нельзя сказать, чтобы он сожалел о начатом предприятии: добыча, которую он рассчитывал найти на Наухампа-Тепетль, стоила того, чтобы ради нее вести осаду. Осмотр корраля убедил его, что караван должен был приблизительно состоять из сотни человек с женщинами и детьми, между которыми были и важные особы, на что указывала la litera. Какие неисчислимые богатства должны быть там и какое возмездие! Смерть для мужчин, плен для женщин. Было чем удовлетвориться Гремучей Змее!

Но именно эти размышления и указали ему, что успех вовсе не так уж обеспечен, как он думал сначала. Можно было предположить, что рудокопы послали гонцов в свои войска, чтобы дать знать о своем опасном положении, а в ожидании помощи считают за лучшее выдерживать осаду на Затерявшейся горе. Судя по всем их приготовлениям, они должны были заметить индейцев издалека; у них было время подумать обо всем, а в таком случае подкрепление могло прийти на помощь гораздо раньше, чем краснокожие получат удовлетворение от осады. Если даже предположить, что белые не позаботились об этом, то, во всяком случае, осада будет продолжаться долго, в этом не было и тени сомнения для Гремучей Змеи.

Судя по ничтожному количеству провизии, оставшейся в лагере, рудокопы должны были взять с собой на площадку съестных припасов вдоволь; притом находящийся вблизи источник обеспечивал их водой, да и дичь, которую они могли иметь на горе, поддержала бы их. Весь вопрос состоял в том, послали ли они гонца.

Мы знаем, что по непонятной забывчивости, в волнении от неожиданности, ни дон Эстеван, ни гамбусино, никто из людей каравана не подумал об отправке гонца. Но Гремучая Змея не мог этого даже предположить.

В то время как два дикаря рассуждали таким образом, стоявшие наверху часовые сменились. Дон Эстеван, знавший по опыту, что краснокожие никогда не нападают на неприятеля раньше полуночи, берег своих лучших людей для этого момента. Полуночная смена находилась под начальством Педро Висенте и Генри Тресиллиана.

Трудно было рассчитывать, чтобы индейцы напали на рудокопов в первую же ночь, и, по мнению гамбусино, нападение должно было состояться спустя какое-то время.

– Зачем им начинать приступ? – сказал Педро. – Это не в их интересах. По их мнению, они держат нас, как в мышеловке, а они не из тех людей, которые бросаются в море за рыбой, ведь она все равно не минует их сетей.

Педро несколько месяцев был водолазом. Без сомнения, воспоминание об этом времени внушило ему упомянутое сравнение, известное у моряков.

– Ах, – продолжал он, кладя руку на большой камень, лежавший перед ним, – я хотел бы видеть, как они пойдут на приступ с Гремучей Змеей впереди! Это дало бы мне прекрасный случай расплатиться. К несчастью, он этого не сделает. Нельзя сказать теперь, что я держу его в своей власти!..

– Посмотрим же, что они теперь делают! – перебил Генри.

– Посмотрим, но не будем показываться. Если взойдет луна, они станут стрелять в нас, и я отнюдь не уверен, что их выстрелы до нас не долетят.

Трое мужчин легли ничком и приблизили головы к краю скалы. Нельзя было разглядеть ни малейшего предмета ни на равнине, ни на озере – так темно было кругом. Ни одного звука не было слышно, ни одного движения не было заметно в коррале, хотя, разумеется, дикари сторожили свою добычу.

Гамбусино вынул из кармана портсигар, взял одну сигару и закурил. Его товарищи сделали то же самое, с тою только разницей, что сигара у молодого англичанина была настоящая гаванская.

Несколько минут спустя Педро, случайно подняв глаза, заметил нечто, что заставило его бросить сигару, и сказал вполголоса:

– Луна!

Это была еще только бледная точка на черном небе, но было видно, что скоро она должна показаться.

Вдруг луна вышла из-за облаков во всем своем блеске. Это произошло мгновенно, и тотчас же, как в театральной декорации, все приняло другой вид, и льяносы можно было видеть насколько хватит глаз. Лагерь, озеро, часовые – все до малейших подробностей стало видно мексиканцам.

Педро поразило одно обстоятельство: два человека тихо прохаживались около входа в овраг, как раз под ним. Хорошо знакомый череп ясно вырисовывалась на бронзовой груди одного из дикарей.

– Какая удача! Гремучая Змея! – пробормотал гамбусино с восторгом.

Не размышляя больше, он схватил винтовку, прицелился и недрогнувшей рукой спустил курок.

С горы раздался выстрел; крик боли и ярости доказал, что Педро попал в цель – дальнобойность его винтовки была просто изумительна.

С горы раздался выстрел

Осажденные видели, как Гремучая Змея сделал прыжок назад, упал на руки своего изумленного спутника – но и только. Луна скрылась за новым облаком так же внезапно, как и показалась, и опять наступила полная темнота.

Дон Эстеван и его люди, внезапно разбуженные выстрелом гамбусино, прибежали со всех ног. Они опасались нападения.

– И вы серьезно думаете, что Гремучая Змея убит? – спросил дон Эстеван, когда узнал в чем дело.

– По крайней мере, это очень вероятно, – спокойно отвечал Педро.

– Мы уверены, что видели, как он упал, – прибавил Генри Тресиллиан. – Он, вероятно, убит наповал.

– Если его гнусная жизнь не окончена, – продолжал Педро, – стало быть, можно жить с пулей в груди, так как я попал в самую середину этого жуткого черепа, представлявшего отличную мишень. Правда, я не ожидал такой удачной и в особенности такой быстрой расплаты.

– По вашим словам, нельзя сомневаться, что ваш выстрел действительно попал в Гремучую Змею! – сказал ему дон Эстеван.

– Если бы это не был он, – сказал гамбусино, – я бы не стрелял. Мой выстрел был довольно смел из-за большого расстояния, но я доверяю своей винтовке.

– Очевидно, вы попали в него, – возразил дон Эстеван, – вы и Генри не могли оба ошибиться. Однако кто знает, убит ли он?.. Он, может быть, только опасно ранен?

– Не угодно ли вашей милости держать со мной пари? – спросил Педро. – Я готов поставить сто против одного, что в этот час Гремучая Змея сделал свой последний шаг или, вернее, свой последний пируэт, так как последнее выражение больше подходит к такому скомороху и шуту.

Прежде чем его собеседники успели ему ответить, гамбусино поспешно прибавил:

– Не держите со мной пари, ваша милость, – слишком поздно. Педро Висенте не такой человек, чтобы держать пари наверняка. Вы слышите?

Из лагеря донеслись крики ярости и похоронные вопли. Очевидно, краснокожие оплакивали смерть своего предводителя. Их пение из невнятных жалоб и плачевных стонов переходило в настоящий рев. Точно настоящие койоты принимали участие в этом диком концерте. Минутами более резкие ноты, свирепые звуки голоса прерывали рыдания. Это был военный клич апачей, которые клялись воздать око за око и зуб за зуб убийце Гремучей Змеи.

Этот адский шум продолжался без перерыва более часа. Внезапно его сменила тишина, не предвещавшая ничего хорошего.

Мексиканцы спрашивали себя: не попытаются ли индейцы в слепой ярости пойти теперь же на приступ во что бы то ни стало? Темная ночь, по-видимому, должна была благоприятствовать их намерениям.

Дон Эстеван, резюмируя свою мысль, отвел в сторону своего товарища, его сына и дона Педро.

– Умер Гремучая Змея или только опасно ранен, во всяком случае, выстрел Педро произвел мастерски. Он дает нам надежные шансы на спасение. Такого вождя невозможно тотчас заменить; что бы ни делали наши враги, теперь они менее сильны; им недостает порядка и доверия; ярость не может заменить опытности, но она может побудить к беспорядочным нападениям; поэтому надо быть настороже более, чем когда-нибудь. Генри, устройте караулы на парапете и прикажите всем быть как можно внимательнее.

После такого важного события все белые встали; они ходили взад и вперед – от бивуака, расположенного около источника, к караульному посту у оврага – и шепотом обсуждали вероятность нападения. Они все обратились в слух и хотя не слыхали ничего подозрительного, но это их не успокаивало. Они знали, что индеец может бегать, ходить, лазить тихо, как кошка, может пробираться, как пресмыкающееся, между кактусами и камнями оврага. Неприятель мог неожиданно появиться на площадке. Следовательно, нужно было приготовиться встретить его, и хотя Педро уверял, что бояться нечего, что площадка доступна только со стороны оврага, однако белые считали нужным принять меры для отражения всякой попытки.

Они перебросили через парапет обломок скалы. Громадный камень скатился вдоль оврага, увлекая за собой тысячу других камней; он разбивал все на своем пути, но не встретил ни одного живого существа, и эхо донесло из глубины оврага только ясный звук его падения.

По приказанию дона Эстевана вскоре бросили другую глыбу, потом последовали третья, четвертая и т. д. с небольшими промежутками. Так мексиканцы убедились, что единственная дорога, по которой можно было добраться до площадки, все еще была свободна.

Никакое существо не могло бы спастись от этих глыб в узком и единственном проходе оврага.

Приняв эти предосторожности, дон Эстеван отослал часть своих людей в бивуак, чтобы напрасно не утомлять их, а сам удалился в свою палатку, успокоив предварительно женщин и рассказав им обо всем случившемся. Часовые менялись до утра.

На рассвете белые увидели на дне оврага только кучу глыб со множеством обломков. Этого необычного обстрела, очевидно, было довольно, чтобы удержать врага на почтительном расстоянии в продолжение всей ночи.

Дальше, на равнине, караульные койотов все еще стояли, точно бронзовые статуи, но в коррале никого не было. Гремучая Змея действительно умер. Воины отнесли его в палатку бледнолицых. Вход в нее был открыт; тело Гремучей Змеи, обращенное лицом к восходящему солнцу, было положено на большую подставку. Красный круг, темнее в середине, чем по краям, величиною с пулю, легко заметный с горы при помощи подзорной трубы, показывал, что гамбусино попал вождю апачей прямо в сердце.

Когда солнце показалось на горизонте, койоты снова начали надгробное пение, с большей последовательностью и методичностью, чем ночью.

Они собрались в лагере под руководством колдуна-врача, своего церемониймейстера, взялись за руки и исполнили вокруг палатки, где Гремучая Змея спал вечным сном, мистический танец медленными и мерными шагами, сопровождая его криками и заклинаниями. У них это называется танцем мертвых.

Когда последний акт этой бесконечной церемонии был исполнен, они все повернулись к вершине горы и, потрясая оружием, угрожали своим невидимым врагам; их проклятия были ясно слышны на площадке.

Как ни были тщетны эти демонстрации, они производили глубокое впечатление на тех, к кому были обращены, так как показывали, что если осажденные оставят гору, то неминуемо погибнут.

Глава XI

Крузейдер не пропал

Пустыни великой страны апачей заселены племенами койотов. Одни из них представляют собою существа низменные, гнусные, стоящие на самой низкой ступени человеческого рода; другие – люди с гордой осанкой, высокого роста, преисполненные мужества и силы – храбрые индейские воины. Отряд Гремучей Змеи состоял из этих последних; частые набеги их наводили ужас на мексиканцев, поселившихся в тех краях.

Если до похоронной пляски золотопромышленники могли еще думать, что смерть Гремучей Змеи изменит что-нибудь в намерениях индейцев, то угрожающее поведение краснокожих во время этой адской церемонии рассеяло все сомнения на этот счет. Осада была продолжена с еще большим упорством, в чем рудокопы имели случай убедиться в тот же день.

Покончив с похоронным обрядом, койоты собрали всех мулов и лошадей, за исключением мустангов, навьючили на них найденную в лагере ничтожную добычу и привязали так, чтобы получилось легко управляемое стадо. Толпа конных и вооруженных индейцев удалилась по направлению к своим землям, гоня впереди себя эту огромную живую массу. Из забранных животных осаждающие сохранили лишь рогатый скот. Их страшило, очевидно, большое количество голодных ртов, так как пастбища вокруг озера были недостаточны для прокорма большого стада и, кроме того, им хотелось отвести в безопасное место ту часть добычи, без которой они могли обойтись.

Лишь только дон Эстеван убедился, что нападения краснокожих бояться нечего, он приступил к устройству бивуака.

Так как предстояла долгая осада, то надо было принять все меры к тому, чтобы причинить осаждающим как можно больше хлопот.

Десятка толковых людей было достаточно для наблюдения за парапетом. Остальные, разбившись на небольшие отряды, с жаром принялись за работу. Надо было торопиться, так как огромная туча, затмевавшая луну во всю предыдущую ночь, снова приблизилась и остановилась над горой. Темные, свинцового цвета, облака заклубились на горизонте, и постоянно усиливавшаяся духота предвещала близкую грозу.

Вскоре лужайка приняла чрезвычайно живописный вид. Вокруг поставленных накануне палаток, как бы по мановению волшебного жезла, поднялся ряд хижин и шалашей. На горе рудокопы нашли необходимый для этого материал, начиная с бревен больших, поваленных ураганом деревьев, в количестве достаточном для постройки целого селения, и кончая соломой для крыш, на что пошла трава, в изобилии покрывавшая луговину.

Каждый работал по мере сил, и в то время как мужчины рубили новые деревья, обтесывали их на бревна для своих домов и вбивали в землю сваи, женщины изготовляли из гибких ветвей плетенки для стен, а дети рвали высокую траву для крыш.

Гроза разразилась лишь на другой день к вечеру. Как бы в вознаграждение за долгую засуху, пошел ливень – настоящий потоп. Масса черных, носившихся по небу туч, ежеминутно бороздимых яркими бесчисленными молниями, сплошь покрывала небо. Гром грохотал непрерывно, то отдаваясь глухо вдали, то разражаясь страшным треском и как бы собираясь уничтожить гору. При ослепительном блеске молний озеро казалось расплавленной золотой массой, и крупные капли дождя золотыми брызгами высоко рассыпались по его поверхности.

Ручей на равнине почти мгновенно превратился в бешеный поток, разбивавший все преграды, уничтожавший все на пути своем и шумно стремившийся через луг. Канава в овраге превратилась в непрерывный пенистый водопад.

И при всем том не было ни малейшего ветерка. Это было большим счастьем для мексиканцев, так как, не устроившись еще вполне прочно на своем возвышении, они, наверное, сильно бы пострадали от ужасного тропического урагана.

Как мы уже сказали, койоты под усиленным конвоем отослали весь скот каравана в свои земли. Приближавшаяся гроза вынудила их оставить повозки. Зная способ пользования ими бледнолицыми, они хотели последовать их примеру на время непогоды, которая могла продлиться несколько дней. Но утрата добычи вследствие урагана их все-таки беспокоила. Это был самый верный их барыш, и если дождь повредит его, то все предприятие не окупит, пожалуй, издержек. К тому же у них были и особые причины спешить с отправкой составленного накануне конвоя.

Лишь только гроза разразилась над льяносами, краснокожие попрятались под просторные парусиновые верхи повозок; сбившись там насколько возможно теснее, прижимаясь друг к другу, они заполнили все пространство и все-таки не уместились все. Их было так много, что некоторые вынуждены были прятаться под скалами, возвышавшимися над равниной.

Что же касается рудокопов, то все они были хорошо защищены. Как людям, привыкшим ко всякого рода работам, им недолго было устроить себе удобные бивуаки. Первые капли дождя застали их в новых жилищах. Начата была также постройка сараев для хранения имущества и съестных припасов, не менее необходимых для выдерживания осады, чем запасы боевые.

Одна из двух палаток была освещена, и в ней собралось большое общество. Вилланева, его жена и дочь, Роберт и Генри Тресиллиан, Педро, мажордом, инженеры и их помощники вели оживленный разговор. О чем они говорили? Но о чем же могут говорить осажденные, как не о своем положении? Дон Эстеван излагал товарищам свои надежды. Он полагал, что смерть Гремучей Змеи принесла им большую пользу, хотя преемник Гремучей Змеи, Эль-Зопилот, то есть Черный Ястреб, был так же жесток и враждебен к белым, как и предшественник его (дон Эстеван, встречавшийся уже с ним в военных походах, мог утверждать это заведомо), но не имел такого авторитета у своих людей, как Гремучая Змея, так часто водивший их на битву или на грабеж.

После перенесенных волнений все нуждались в отдыхе, и разговор не был долгим.

Вскоре по окончании грозы мирный сон заставил всех позабыть печальную действительность.

Лишь часовые бодрствовали, как и в прошлую ночь, причем менее опытные из них были в первых сменах. Закутавшись в непромокаемые плащи, под проливным дождем, они мерно, широкими шагами ходили взад и вперед перед парапетом из камней. Каждая золотистая молния, как среди бела дня, вырисовывала перед ними лощину, ведущую к равнине, превратившуюся в водопад, и деревья на возвышенности, залитые водой.

У подошвы Затерявшейся горы краснокожие часовые были также на своих постах, подвергаясь, однако, большей опасности из-за грозы – обвалам. Стражи уже не так тесно окружали гору – трое или четверо из них были раздавлены.

Лишь к утру гроза начала стихать; громовые удары раздавались реже, дождь перестал.

Стражи уже не так тесно окружали гору

Хотя в такую погоду провести ночь на дворе и не особенно заманчиво, Генри Тресиллиан все-таки пошел в караул в тот же час, что и накануне. Его очередь еще не подошла, но в льяносах ему показалась какая-то черная точка, смутно напоминавшая лошадь, появлявшаяся и исчезавшая во время грозы. Не был ли то Крузейдер? Генри хотел это выяснить. Всю долгую бессонную ночь он не сводил подзорной трубы с того места, где, как показалось ему, он видел своего любимого коня. И лишь при последней молнии убедился, что не ошибся. Крузейдер не попался в плен и не пропал. Он сумел найти озеро и стоял близ него, не двигаясь с места, вне досягаемости индейских выстрелов.

Генри видел его лишь мельком, во время молний, но сквозь тишину и спокойствие, сменившие бурю, до него долетало несколько раз хорошо знакомое ржание, и, когда взошла заря, он увидел на противоположном от индейского стана берегу озера своего красавца Крузейдера, который, повернув голову к лощине, как бы приветствовал своего господина.

Глава XII

Нежданный враг

Генри Тресиллиан радостно вскрикнул, увидев при первых солнечных лучах своего верного коня, который всем своим видом, казалось, говорил: видишь, господин мой, я не забыл и не бросил тебя!

Для молодого англичанина было очень радостно видеть, что конь сумел отыскать в этой пустынной равнине следы его пребывания, и в случае снятия осады можно было надеяться отыскать, в свою очередь, и Крузейдера. Но к этой радости примешивалось некоторое беспокойство. Генри ежеминутно ожидал, что вот-вот появится отряд краснокожих всадников и погонится за Крузейдером.

Последний, по-видимому, разделял опасения своего господина, так как казался взволнованным и недоверчиво посматривал то на гору, то на повозки, к которым индейцы привязали своих мустангов, – тех самых, с которыми он не захотел иметь никакого дела. Как бы то ни было, но инстинкт предостерегал его от приближения к корралю.

Весь западный берег озера, заросший густым камышом и кустарником, скрывал Крузейдера от взоров краснокожих, пока те оставались в коррале; но лишь только они пойдут купать своих мустангов, то неминуемо увидят его. Что же будет тогда? Крузейдер, одержавший победу один раз, будет ли так же удачлив и в другой? Несмотря на быстроту его, не успеют ли враги опередить, окружить и поймать его в лассо?

Генри Тресиллиан был внезапно оторван от своих размышлений глухим шумом, доносившимся с другого конца бивуака, именно со стороны женской палатки. Слышны были мужские голоса, говорившие разом, и, кроме того, крики женщин и детей; все это свидетельствовало о каком-нибудь чрезвычайном событии.

Но что же случилось?

Первою мыслью Генри и часовых было, что индейцы сумели взобраться на гору с другой стороны. Только они одни могли произвести такой переполох. В криках слышался самый несомненный испуг.

Среди общего шума Генри расслышал даже голос Гертруды, звавшей его на помощь:

– Генри! Генри!..

Вместе с Педро он бросился на этот зов.

Еще не добравшись до лагеря, гамбусино увидел детей рудокопов, карабкавшихся как можно выше на деревья, и вскоре понял причину этого.

– Бурые медведи! – крикнул он Генри.

В глубине лужайки стояли два гигантских медведя; один из них поднялся на дыбы. Это действительно были бурые медведи, самые страшные из всех диких животных.

Бурый медведь, которого не должно смешивать с американским, предпочитающим человеческому мясу пчелиный мед, известен в естественной истории под именем гризли.

При полном развитии рост этого медведя от головы до конца хвоста около трех метров; шерсть его желтовато-белого цвета, порою с коричневым отливом. Он имеет удлиненную морду, широкую, около шестнадцати дюймов, голову и вооруженную чрезвычайно сильными зубами челюсть; но главная его сила заключается в страшных когтях – когтях острых, как бритва, достигающих у взрослого животного нередко семи дюймов в длину.

Тигр Ост-Индии и лев Сахары не так ужасны, как бурый медведь в излюбленных им местах.

Животные эти так мало страшатся своих врагов, что, не задумываясь, нападают на десятки людей или лошадей и часто повергают в смятение чрезвычайно укрепленный стан, безнаказанно причиняя величайшие опустошения.

Неудивительно было, что мексиканцы заволновались.

Медведи, по-видимому, не обнаруживали желания проникнуть в бивуак и напасть на обитателей его. Им, казалось, доставляло удовольствие созерцать вызванный их появлением переполох и хотелось позабавить своих противников.

Самец, стоя на задних лапах, поводил во все стороны передними; самка попеременно то поднималась, то опускалась, как бы собираясь вместе с ним выкидывать номера. Зрелище это было бы очень забавно, если бы комедия вскоре не сменилась трагедией.

Бурый медведь часто пускается на хитрости со своими врагами. Лишь после продолжительного блуждания вокруг жертвы гнев его достигает высшей точки; но тогда горе тому, кто находится вблизи его лап. Бывали случаи, что он одним ударом убивал лошадь или быка.

Сеньора Вилланева спряталась у себя в палатке. Она громко звала дочь, но Гертруда храбро оставалась у входа, возле отца и Роберта Тресиллиана, в то время как многие, кто был гораздо старше ее, бегали, растерянные и дрожащие, она едва ли была бледнее обыкновенного.

Генри Тресиллиан бросился к ней, чтобы защитить.

– Спрячьтесь, Гертруда, умоляю вас! – сказал он.

Вместо ответа девушка указала на корсиканский кинжал, с которым никогда не расставалась.

Генри все же заставил Гертруду войти в палатку, взяв слово, что она не будет больше выходить.

За это время несколько человек успели взяться за ружья.

– Не стреляйте! – воскликнул гамбусино, видя, что они готовились уже спустить курки. – Они могут…

Но было уже поздно! Последние слова Педро потонули в раскате выстрела.

Медведь-самец, поднявшийся было на дыбы, опустился на все четыре лапы. Пуля попала в него, но рана была неглубока. Нетерпеливым движением он повернул голову и стал лизать свою рану. Окончив эту процедуру, он снова принял первоначальное положение, покачивая головою и рыча с яростью и болью.

Не обнаружив ни малейшего поползновения к отступлению, он и самка вдруг разом покинули свое место и быстро бросились в середину бивуака.

Опустившись на одно колено, гамбусино прицелился

Нападение это совершилось так внезапно, что один несчастный ребенок, упавший в припадке испуга с дерева, не имел возможности спастись. Самка хватила его лапой по голове, и он остался на месте. Охваченные яростью рудокопы обступили ее, а ружейные пули так и впились в ее густую шерсть.

Разом грянуло от восьми до десяти выстрелов – и самка была убита.

Один из врагов был побежден, но оставался еще самый страшный.

Он направился прямо к палатке сеньоры Вилланева, которую защищали дон Эстеван, Роберт Тресиллиан, Генри и гамбусино. Несмотря на малочисленность, бойцы имели при себе кроме ружей еще ножи и пистолеты. Не двигаясь с места, они храбро ожидали врага.

Педро живо скомандовал:

– Дайте мне выстрелить первому, сеньоры, и когда медведь обернется лизнуть свою рану, то метьте все под левую лопатку.

Опустившись на одно колено, гамбусино прицелился. Момент был самый подходящий. Огромное животное находилось уже на расстоянии лишь десяти футов от палатки, когда грянул выстрел Педро. Как он и предвидел, раненый медведь, как и в первый раз, обернулся лизнуть рану, и движение это оставило открытой левую лопатку. Четыре ружья одно за другим выпустили свои восемь пуль в эту цель, и все удачно: в шкуре животного образовалось зияющее отверстие величиною почти в человеческую голову.

Ножи, пистолеты и вновь заряженные другими рудокопами ружья не пришлось пускать в ход. Медведь издох, прежде чем эхо всех этих выстрелов смолкло.

Описанная нами сцена произошла гораздо скорее, чем мы успели рассказать ее. В действительности с момента появления животных на лужайке и до падения их обоих мертвыми посреди бивуака прошло лишь несколько минут.

Исход, однако, мог быть и совсем другой. Обыкновенно борьба с бурыми медведями кончается менее счастливо, известны многочисленные случаи, когда под лапами разъяренного зверя погибала чуть ли не половина лагеря.

Все пули рудокопов попали в цель благодаря близкому расстоянию, с которого они стреляли, так как крепкая и густо обросшая шкура бурых медведей почти непроницаема для пуль, и бывали случаи, что, получив с полдюжины ран, звери удалялись как ни в чем не бывало.

Все поспешили к телу несчастного ребенка.

– Это Паблито Роайс, – раздался женский голос.

И все участливо воскликнули:

– Бедный, бедный Паблито!

Отчаянию матери не было границ. Невозможно было оторвать ее от тела сына; с пылкостью женщин своей страны она рвала на себе волосы, оглашая воздух криками. Безумная любовь к ребенку побуждала ее желать собственной смерти.

Все сочувствовали ей от чистого сердца.

Во время этой тревоги на лугу ничего нового не произошло. Индейцы, без сомнения, поняли причину выстрелов, доносившихся до них. Как только все стихло, Генри убедился, что Крузейдер был на том же месте. Больше этого молодой Тресиллиан и не мог пожелать. Похоже, краснокожие еще не заметили коня. Но это не могло продолжаться долго; злополучное ржание красавца Крузейдера неминуемо привлечет их внимание, и они не замедлят пуститься за ним в погоню. Вскоре Генри с прискорбием увидел, как человек пятьдесят краснокожих всадников степенно и организованно вышли из корраля и начали развертывать свой фронт, чтобы окружить коня.

Крузейдер прекрасно видел их, но продолжал есть траву, как бы не замечая опасности и желая лишь получше набить себе брюхо после столь длительного поста. На расстоянии нескольких шагов от него находился ручей; казалось, конь ни о чем больше не мечтал: вода и трава – вот и все, чего он мог желать.

Койоты приближались. Крузейдер не двигался с места.

Неужели же, устояв в первый раз, он легко попадет теперь им в руки? Сердце Генри сжалось.

– На этот раз, – сказал один из его товарищей по караулу, – конечно, Крузейдер будет взят.

– Как знать… – возразил Педро, возвращавшийся из бивуака. – Я буду очень удивлен, если Крузейдер попадется в такую грубую ловушку. Скорее, он сыграет какую-нибудь шутку с краснокожими… Вот, погодите.

Действительно, дикари, появившиеся, в свою очередь, вблизи ручья, с радостью увидели, что он был превращен ливнем в непроходимый поток, окруженный настоящей пропастью.

Все теснее и теснее суживался круг индейцев. Крузейдер должен был очутиться, по-видимому, между ними и потоком, и им оставалось сделать лишь несколько шагов, чтобы завладеть конем. Они были уверены, что ни одно животное, одаренное самым обыкновенным инстинктом, не рискнет броситься в шумящие воды потока из-за гораздо меньшей опасности – быть пойманным.

Но они ошибались в этом. Увидев себя уже почти в руках индейца, руководившего этой вылазкой, Крузейдер сделал великолепный прыжок, бросился в самую середину волн, исчез в облаках рассыпавшейся вокруг него брызгами пены и немного спустя очутился на другом берегу. На мгновение он остановился, отряхнул гриву и пустился по направлению к большому соседнему лесу, где и скрылся окончательно.

– Ну, что я вам говорил?! – вскричал Педро. – Крузейдер одурачил их. Этот конь – просто сущий бес. Никогда бы он так спокойно не стоял там, если бы не был уверен, что только он один может перебраться через наполнившийся от дождя ручей.

Генри Тресиллиан не сходил со своего поста. С сильно бьющимся сердцем переживал он эту новую победу своего коня. Когда он увидал, как одураченные индейцы понуро повернули к своему лагерю, глубокий вздох вырвался из его груди.

Глава XIII

Жизнь на затерявшейся горе

Вслед за описанными нами событиями наступил период относительного спокойствия, во время которого обе стороны наблюдали друг за другом.

Осаждавшие, не помышляя, по-видимому, о приступе, в то же время не оставались бездеятельными. С возвышенности видно было, как они ходили взад и вперед, исчезая и появляясь вновь. Можно было подумать, что им доставляло удовольствие прогуливаться вокруг горы. Но с какой целью? Это-то и старались узнать осажденные.

Подобного рода дозоры происходили главным образом ночью и почти беспрерывно.

С высоты горы, когда позволял ночной свет, дон Эстеван и товарищи его следили за этими таинственными передвижениями.

Индейцы с необыкновенным вниманием осматривали гору со всех сторон.

– Если бы мы не были уверены, – сказал однажды вечером дон Эстеван, – что наша крепость, за исключением оврага, неприступна со всех сторон, то можно было бы подумать, что эти дьяволы еще не отказались от мысли забрать нас здесь.

– Их движения вокруг горы имеют двойную цель, – сказал гамбусино, – узнать, не смогут ли они взобраться наверх или, еще скорее, не сможем ли мы сойти. Перспектива продолжительной осады выводит их из терпения; но ничего, пусть продолжают. Со своей стороны, в ожидании лучшего, я хочу лишь одного, чтобы хоть один из этих негодяев прошелся поближе к моему штуцеру.

– Это едва ли возможно, – сказал Генри Тресиллиан, – смерть вождя послужила им уроком.

– Как знать?.. – возразил, усмехаясь, гамбусино. – Видя нас такими спокойными, им не нынче, так завтра захочется же наконец подойти ближе хотя бы для того, чтобы нам слышнее были их ругательства. Вот этим-то моментом и надо будет воспользоваться, чтобы уложить несколько человек. Главное, надо предоставить им на некоторое время возможность думать, что они могут рассчитывать на безнаказанность.

Как бы в подтверждение слов Педро Висенте, в ту же минуту два-три индейца, отделившись от отряда, приблизились к горе и остановились на порядочном расстоянии. Очевидно, они о чем-то сильно спорили между собою, так как шум их голосов долетал до площадки.

Гамбусино, знакомый со всеми местными наречиями, стал прислушиваться, сделав знак своим товарищам соблюдать самое строгое молчание. Спустя несколько секунд он объяснил, в чем было дело.

– Эти собаки, – сказал он, – зная Затерявшуюся гору так же прекрасно, как и ваш покорный слуга, справляются, нет ли кроме оврага еще какой-нибудь тропинки, по которой мы под покровом темной ночи могли бы ускользнуть, вот почему в продолжение нескольких дней с таким неослабным вниманием они следят за нами. Но вот, кажется, двое из них в пылу разговора забыли об осторожности. Не время ли теперь, дон Генри, испробовать силу нашего оружия? Вы метьте в правого, – добавил он, – а я возьму левого, и постараемся хорошенько…

Вскоре среди тишины грянул двойной выстрел, и оба индейца скатились со своих коней. Затем послышался галоп испуганных животных и те же самые крики, которыми сопровождалась смерть вождя.

– Ревите, – философски произнес гамбусино, – рев койотов не воскрешает мертвых.

Педро Висенте угадал: главной целью наблюдения дикарей за горой было желание убедиться в том, что у осажденных не было возможности бежать, а поэтому совершенно бесполезно было рассеиваться вокруг и расходовать силы, которыми они располагали.

Скоро, впрочем, появилось доказательство тому. Подняв трупы двух убитых дикарей, индейцы вернулись в свой стан и, кроме как у входа в овраг, больше уже нигде ие ставили часовых.

На другой день с утра, после завтрака, состоявшего из медвежьего окорока и разных консервов, дон Эстеван нашел нужным осмотреть возвышенность и убедиться, не было ли тут поблизости еще бурых медведей и не угрожал ли мексиканцам переполох, подобный вчерашнему.

Предводительствуемые главным инженером, мексиканцы сильными взмахами топора и заступами проложили тропинки сквозь густой лесок и дошли до такого места, куда никогда еще не ступала нога человека.

Множество незнакомых птиц, завидя их, улетали в испуге; из травы и переплетавшихся между собой ветвей показывались странные животные. Под травой и мхом, главным образом, скрывались пресмыкающиеся: мокрицы, огромные ящерицы, необыкновенно странные рогатые лягушки и изрядное количество гремучих змей, называемых так по причине шума, производимого трением их покрова при разгибании колец.

Они скользнули под сухие листья, но напрасно старались убежать незамеченными. Их выдавал звонкий шорох, и рудокопы беспощадно убивали их. Педро дошел в своих шутках даже до того, что бросал их мертвыми по направлению индейского лагеря, чтобы напомнить индейцам бывшего их вождя и неожиданную его смерть.

Четвероногие попадались тоже нередко; время от времени охотники убивали про запас то антилопу, то дикую козу, не говоря уже о более скромной дичи, как зайцы и кролики.

Большие волки и шакалы также водились в этой чаще, едва ли замеченные до этих пор каким-нибудь заблудившимся разведчиком. Их также не пощадили, и коршуны на некоторое время были обеспечены добычей.

Но сколько ни искали вокруг, ни один медведь, ни черный, ни бурый, не показывался из берлоги.

Неужели же те два медведя были единственными представителями своего рода?

Охота продолжалась целый день, сопровождаясь различными случайностями; они готовились уже засветло вернуться в бивуак, как вдруг двойной сигнал гамбусино и его товарища Генри Тресиллиана, бывших все время во главе охотников, показал, что случилось что-то важное.

Их поспешили догнать и увидели на лужайке новую пару медведей.

Поднявшись на дыбы, звери стояли у входа в чащу, темное отверстие которой выделялось в каменистой массе. Непрерывные выстрелы из ружей и карабинов встревожили их; однако они не обнаруживали никакого опасного намерения и не двигались от входа в пещеру, готовясь укрыться при первой тревоге.

Так, по крайней мере, предполагал Педро Висенте и просил дона Эстевана запретить стрелять.

Все приготовили было уже оружие и теперь вопросительно смотрели на гамбусино.

– Вот опасные соседи, – сказал дон Эстеван, – которых надо уничтожить как можно скорее. Сознавать их пребывание в этих местах не особенно утешительно, и если мы сейчас же не избавимся от них, то беспрестанно будем меж двух огней. Не находите ли вы, Педро, что общий залп…

– Быть может, это и удалось бы, – прервал его гамбусино, – но предположите вдруг, сеньор, что мы не раним их насмерть – а это при непроницаемости их шкуры очень возможно, – и что, по крайней мере, одно из этих животных ускользнет от нас и бросится прямо на бивуак, где подобного визита не ожидают.

– Вы правы, – согласился дон Эстеван. – Но не можем же мы удалиться с мыслью, что оставили в живых подобных зверей?

– Конечно, нет, – сказал Педро, – нужно избавиться от них, но с возможно меньшим риском. С вашего позволения, на сей раз это уже будет мое дело; я попрошу лишь, чтобы все удалились и взобрались бы на эти деревья. А затем не допускайте ни одного крика и предоставьте мне действовать.

Часть возвышенности, на которой они находились, была на расстоянии не более четырехсот метров по прямой линии от края горы, выходившего против стана апачей. Гора эта по направлению к равнине представляла собой плоскость слегка наклонную, но ровную, как огромная металлическая плита. Сверху донизу почти все было голо; это были бесплодные скалы без трещин. Лишь на верхнем краю, в расщелине, где скопилась земля, наклонившись вперед, росло дерево, главная ветвь которого высотою в шесть футов могла выдержать тяжесть человека.

Когда все охотники разместились по деревьям, очутившись вне опасности, гамбусино зарядил оба ствола и мерным шагом направился к медведям.

Как это легко представить себе, все взоры были прикованы к смелому охотнику, очевидно, рисковавшему своей жизнью, готовясь к опасному подвигу.

Оба медведя, все еще стоявшие на задних лапах, казалось, сами были смущены такой смелостью и медленно пятились назад, все-таки глухо, яростно рыча и непомерно вытягивая свои неумолимые когти.

Педро Висенте по-прежнему приближался спокойным и размеренным шагом. Не доходя шагов пятидесяти до медведей, он начал ругать их, и на брань эту они отвечали все более и более усиливавшимся рычанием.

Он подошел еще ближе и с особенным наслаждением стал швырять в них камни.

Это было уж слишком. Разъяренные чудовища грузно опустились на передние лапы, в продолжение нескольких секунд втягивали в себя воздух, и беспощадная погоня, спровоцированная гамбусино, началась.

Несмотря на то, что последний бежал со всех ног, эти на вид столь неповоротливые животные не отставали от него, и, что больше всего беспокоило спрятавшихся на деревьях мексиканцев, Педро, не предусмотрев отступления, направлялся прямо к пропасти.

Между тем он сбрасывал с себя на бегу по очереди какую-нибудь часть костюма и кидал ее за собою, чтобы отвлечь животных и тем хотя бы немного опередить их. Медведи на несколько мгновений останавливались, обнюхивали вещи, затем пускались еще быстрее со все усиливавшимся яростным рычанием.

На расстоянии шести метров от края возвышенности Педро Висенте остановился, обернулся и, прицелившись, выпустил оба заряда.

В ответ на этот двойной выстрел медведи заревели от боли. Они оба были ранены и с невыразимой яростью устремились на Педро; в один момент мексиканцы увидели, что гамбусино бросил ружье и кинулся к склонившейся ветви описанного нами дерева. С ловкостью обезьяны он схватился за нее и очутился наверху, между тем как оба медведя с разбегу пронеслись под ним по крутому краю утеса и рухнули вниз.

Он бросил ружье и кинулся к склонившейся ветви

Раздался взрыв восторга. В одно мгновение Педро Висенте соскочил с дерева и наклонился за своим оружием.

Спустя минуту мексиканцы, подавшись вперед, смотрели вместе с гамбусино на дно пропасти.

К их величайшему удивлению, оба чудовища, хотя и раненные пулями гамбусино, были только оглушены своим странным падением. Они отряхивались внизу откоса, как промокшие собаки. Потеряв под ногами почву, они упали навзничь, свернув, как ежи, голову между передними лапами, и в виде огромных клубков, почти невредимыми скатились кубарем вдоль края утеса. Очутившись внизу, они встали на ноги, поводя головой, как бы намереваясь снова начать тот путь, который они только что прошли не по своей воле.

Пораженные мексиканцы стояли перед Педро Висенте; дон Эстеван энергично пожимал его руку, а тот, повернувшись к равнине, лукаво заговорил:

– Внимание! Спектакль еще только начинается, и нам, пожалуй, нескоро еще придется увидеть конец его. Смотрите, – прибавил он, указывая пальцем на обоих медведей, – смотрите, сеньоры: эти шутники, едва оправившись от падения, уже чуют свежее мясо, – если только так может быть названо мясо дикарей, – и идут искать пищи в стан койотов.

Действительно, оба медведя, окончательно разъяренные, увидев стан индейцев, бросились туда и в мгновение ока пролетели разделявшее их расстояние.

Солнце, быстро склонявшееся к горизонту, мало-помалу угасало и наконец скрылось в разом наступившей ночи. Осажденные увидели лишь начало последовавшей сцены. И только по многочисленным в течение по крайней мере четверти часа непрерывным выстрелам внизу и по испуганным возгласам и крикам, смешанным со страшным ревом, они угадывали ход совершавшейся у подножия горы драмы.

Когда все стихло, они направились к бивуаку, где всю ночь шли толки о подвиге гамбусино.

Дон Эстеван осмотрел, по своему обыкновению, караулы. Спустя несколько минут наступила такая тишина, что никто бы не сказал, что на горе и в этой пустыне обитали люди, готовые по первому знаку кинуться друг на друга.

Педро Висенте, засыпая, думал о том, что медведи, должно быть, сослужили хорошую службу и что, наверное, они уложили, по крайней мере, с полдюжины индейцев.

Глава XIV

Тяжкий жребий

На другой день, с раннего утра, мексиканцы снова пустились в путь для окончания начатых розысков. Речь шла о том, чтобы, с одной стороны, убедиться, что возвышенность свободна от всяких опасных гостей, с другой же – навести справки о какой-нибудь помощи, которая могла бы представиться в случае вынужденного долгого пребывания в осаде.

Как и всегда, отрядом командовали дон Эстеван, Генри Тресиллиан и гамбусино.

Последний, с виду беспечный, на самом же деле зорко следивший за всем окружающим, старался если не ободрить не подверженного никаким страхам дона Эстевана, то внушить ему некоторую надежду.

С обычной своей проницательностью он заметил, что время от времени признанный начальник рудокопов, превратившихся в осажденных солдат, бросал безутешные взгляды в направлении палатки, где были сеньора Вилланева и ее дочь.

Не страшась ничего, готовый ко всему, что бы ни случилось, Эстеван Вилланева терял свое обычное спокойствие при мысли о жене и дочери Гертруде и о страшной участи, быть может, ожидавшей их в более или менее близком будущем, если не удастся ускользнуть от осаждающих.

Гамбусино старался ободрить его, указывая на те средства, которые помогут им еще долго продержаться.

На Затерявшейся горе оставалось много дичи и растительности, начиная со знаменитого мескаля, качества которого были известны Педро, и кончая различными сортами мескита, в длинных обвисших стручках которого содержались легко растиравшиеся зерна, годные для приготовления хлеба или приятных на вкус и питательных лепешек, не говоря уже о ядрах еловых шишек, которыми в жареном виде пренебрегать тоже не следовало.

Что касается плодов, то горная возвышенность предоставляла разновидности кактуса и между ними питагайя, плоды которого несколько напоминают вкус европейских груш.

Генри Тресиллиан мимоходом сорвал несколько штук, радуясь, что может сделать сюрприз сеньоре Вилланева и прелестной дочери ее.

Дон Эстеван, не перестававший быть озабоченным, соглашался с гамбусино относительно возможности выдержать долгую осаду; но его страшили бедствия, предстоявшие его людям.

Редко бывает, чтобы привыкшие к деятельной жизни работники, очутившись вдруг взаперти на небольшом пространстве и зная о возможности освободиться, не начали бы безумствовать. Эти-то опасения и преследовали дона Эстевана, и, направляясь к бивуаку, он высказывал их.

– В конце концов, – сказал он, – незачем питаться одними иллюзиями, и я, прежде всего, не допускаю вероятности, даже возможности, какой-либо помощи извне, а между тем только это и могло бы принести нам пользу. В наших обстоятельствах помочь может лишь случай, а случайности не должны приниматься в расчет. Вы согласны с этим, Педро? Самая важная ошибка была сделана нами, когда, застигнутые врасплох приходом апачей, мы не позаботились отрядить несколько человек в Ариспу, чтобы дать знать властям о положении, в какое мы попали.

– Сеньор, – живо возразил гамбусино, – не говорите мне об этой ошибке! Не прошло еще и двух суток с того времени, как мы оказались замкнутыми на этой возвышенности, и она предстала пред нами со всеми непоправимыми своими последствиями; это самый страшный упрек, не перестававший мучить меня. Я никак не могу постичь, как всем нам прежде всего не явилась мысль о такой простой и необходимой мере, лишь только близость индейцев стала очевидна. Я уже двадцать раз собирался сказать вам то, что вы сказали сейчас, и если я не сделал этого, то только потому, что не видел никакой возможности поправить эту непростительную оплошность. Однако не может же быть, чтобы в Ариспе не догадались сами разузнать о нас. Ведь у вас там остались друзья, и в конце концов там должны вспомнить о вас. Несомненно, Затерявшаяся гора очень заброшенное место в пустыне. Однако же и не рассчитывая на какую-либо счастливую случайность, все-таки было бы ошибкой не поднять мексиканский флаг на самой высшей ее точке. Как я только что сказал, можно предположить, что в городе, не получая от нас известий, удивятся и захотят наконец узнать, где мы. Допуская это довольно смелое предположение, ибо при нашем отъезде никто не мог и не должен был предвидеть того, что случилось с нами, я нахожу, что национальный флаг привлечет внимание разведчиков гарнизона Ариспы, если там решат, что мы в опасности.

– Вы правы, Педро, – отвечал Эстеван. – На нашей палатке тотчас же по прибытии в бивуак будет вывешен флаг. Но разве не позорно для храбрых людей довольствоваться бездеятельностью на глазах этих краснокожих разбойников?

– Ведь вы все-таки не можете действовать, сеньор. Если бы тут были одни мужчины, я бы сказал вам: попробуем! Хотя я все-таки уверен, что мы остались бы на месте. Эти негодяи внизу вооружены не хуже нас и такие же хорошие стрелки, как и большинство наших людей. Кроме того, у них над нами преимущество: у них есть лошади, а следовательно, они могут каждую минуту укрыться от наших выстрелов. Если бы мы могли у выхода в овраг найти полсотни таких коней, как Крузейдер, я первый посоветовал бы вам скомандовать атаку, и держу пари сто против одного, что мы пробились бы сквозь ряды этих негодяев. Вы ведь воевали с апачами, дон Эстеван, и знаете, что в пустыне человек без коня – пропащий человек.

– Я полагал, – прервал Генри со всем пылом молодости, – что отважный белый стоит десяти таких краснокожих.

– Когда-то это было так, – отвечал гамбусино, – но теперь – нет. На наше несчастье, они, по нашему примеру, приучились к войне и почти привыкли к дисциплине. Во всяком случае, не беспокойтесь, дон Генри; как они ни бдительны, мы все-таки попытаемся доставить им хлопот.

– Вы надеетесь, что они в конце концов отступят?

– На это я не смею рассчитывать, сеньор, – отвечал гамбусино. – Койоты терпеливы, как коршуны: они умрут от голода в ожидании последнего вздоха добычи, на которую посягают.

– Послушать вас, Педро Висенте, нам остается только покориться и умереть, – возможно, позже, но все-таки умереть.

– Совсем нет, – живо возразил гамбусино. – Вы предводительствуете храбрыми людьми, дон Эстеван. Они надеются, что вы выведете их из этого положения; пусть же они ни на одну минуту не усомнятся в этом, и пусть в конце концов их надежда не окажется тщетной.

– Но как же поддержать, а в особенности – как оправдать такое доверие? – спросил дон Эстеван.

– Да, как быть? – проговорил гамбусино, ударяя себя по лбу. – Ответ на это я ищу и до сих пор еще не нашел. Но я найду, сеньор; в этом мозгу должна зародиться мысль о способе освобождения. Может явиться случай, который подскажет нам средство к спасению.

Беседуя таким образом об опасностях своего положения, разведчики вернулись в бивуак, где первым их делом было водрузить на горном хребте флаг – национальное трехцветное знамя с сидящим на дереве орлом посередине.

Отныне каждый ехавший с юга путешественник должен был заметить это развевавшееся в воздухе знамя и понять, что на вершине Затерявшейся горы происходит что-то особенное.

Конечно, осажденные ошиблись бы, рассчитывая на близкую помощь, но они не хотели также и сбрасывать ее со счетов. А пока, ввиду того что противник не мог проникнуть к ним иначе, как со стороны оврага, нельзя ли было изловить их часовых или попытаться проделать еще какую-нибудь смелую штуку, нагнав суеверный ужас на дикарей?

Дон Эстеван, боявшийся за нравственное состояние своих людей при продолжительной осаде, конца которой нельзя было и предвидеть, полагал, и конечно, справедливо, что хорошо было бы беспрестанно беспокоить осаждавших с какой-нибудь укрепленной позиции.

Но от теории до практики и от проекта до осуществления его – очень далеко. Думая наказать врага, не накажут ли они самих себя и притом без малейшего результата?

Молодой и пылкий Генри Тресиллиан настаивал на частых вылазках, надеясь рядом счастливых ударов утомить и сразить врага.

Первым их делом было водрузить на горном хребте флаг

Но на все эти предложения Педро Висенте покачивал головою.

– Вы забываете, – повторял он, – что, если дело будет на равнине, ночью ли, днем ли, мы попадем в руки к этим дикарям; здесь есть женщины и дети, не имеющие возможности следовать за нами и которых вы не захотите бросить… (конечно, Генри никого не хотел бросать). Вы забываете, наконец, простите за повторение, что койоты имеют лошадей и что, даже если допустить частный успех нашей атаки, противники наши все-таки достаточно многочисленны.

Дон Эстеван, осторожный по природе, как и все действительно храбрые люди, признал благоразумие этих слов.

– К несчастию, вы правы, сеньор Висенте.

И после минутного молчания он продолжил:

– Все, что у меня есть самого дорогого на свете, находится здесь, на этом неприступном возвышении, где мы, найдя, благодаря вам, убежище, еще относительно счастливы. Но, не говоря уже о том, что мысль увидеть свою жену и дочь в руках апачей причиняет мне страшные мучения, я не могу также забыть и этих преданных людей, последовавших за нами, которые вместо ожидаемого богатства могут обрести самую ужасную смерть. Моя совесть говорит мне, что, раз мы привели их сюда, мы должны также и вывести их отсюда. Согласны ли вы со мной, Тресиллиан?

– Разумеется, – отвечал англичанин. – Как и вы, сеньор, я считаю это нашей непременной обязанностью: сначала их спасение, а потом уж, если возможно, и наше.

Затем как истинный англичанин, невольно вспомнив о неудавшемся дорогом предприятии, он продолжал, указывая негодующим жестом на стан индейцев:

– Между нами и верной удачей стоят лишь эти негодяи-апачи. Сразу или поодиночке, но надо их уничтожить. Пусть не говорят, сеньор Висенте, что открытые вами прииски представляют лишь мертвый капитал потому только, что случаю захотелось поставить против нас этих волков Соноры.

Ничем больше нельзя было задеть гамбусино, как этими словами.

Потеря открытого им богатства выводила его из себя, и, угрожая дулом ружья в направлении стана апачей, он воскликнул:

– О, если бы существовал хоть какой-нибудь шанс на уничтожение этих дикарей, то Педро Висенте первый попросил бы начать битву! Но я не вижу ни одного, сеньор. Надо бы придумать что-нибудь такое, что спасло бы нас или хотя бы подало надежду на спасение. Давайте же думать! Ради бога, придумаем что-нибудь!

– Не в этой же тюрьме, – вскричал Генри, – может представиться какая-нибудь удача! А там, внизу – кто знает? Счастье часто бывает на стороне смелых…

– Как я ни уважаю вашу храбрость, сеньор, – прервал гамбусино, – позвольте еще раз напомнить вам, что вылазки против сильного и многочисленного врага могут иметь успех лишь тогда, когда можно надеяться на вовремя подоспевшую помощь извне или, по крайней мере, когда они застают осаждающих врасплох. Но как же, однако, напасть на людей, стоящих настороже, к которым мы можем подойти только с одной стороны, когда им заранее известно, откуда мы выйдем?

– Тогда, – резко воскликнул Генри, все еще одержимый своей навязчивой мыслью, – по-вашему, нам остается только спокойно сложить руки, пока не истощатся наши запасы, и ждать, чтобы койоты, ободренные нашей трусостью, напали на нас, уже обессиленных и даже не способных дорого продать свою жизнь?!

– Я не говорю этого, сеньор, и, проповедуя вам терпение, сам чувствую, как кипит бешенство в душе моей, когда вижу отсюда, как эти псы нахально корчат нам рожи, будучи вне наших выстрелов. Но, черт возьми, никогда не поздно сделать глупость, но разумнее подождать, чтобы ее сделал другой. Разве враги наши не подают нам пример терпения? И не думаете ли вы, что они остались там, внизу, для своего удовольствия, как и мы здесь, наверху?

Между тем день проходил за днем, а эти напрасные споры не приводили ни к чему. Время от времени, благодаря ловкости гамбусино и храбрости молодого Тресиллиана, мексиканцы, рискуя жизнью, снимали часовых в лощине; но павшие вскоре сменялись новыми воинами.

Зопилот, наученный горьким опытом, научился необыкновенно искусно размещать часовых вне досягаемости выстрелов в светлые ночи; кроме того, он расставлял их в таком количестве, что напасть и справиться с ними, прежде чем поднимется весь стан, не было никакой возможности.

В своем невольном бездействии, на которое вынуждала мексиканцев бдительность дикарей, они нашли себе если не занятие, то, по крайней мере, развлечение. Под начальством инженера они работали над изготовлением двух пушек – да, двух пушек!..

В одну из своих предыдущих экспедиций инженер открыл почти на поверхности довольно богатые залежи руды.

Под искусным руководством нетрудно сделать из рудокопов литейщиков и даже кузнецов; надеясь на успех, каждый всей душой предался работе.

По правде сказать, это было только развлечение, доставленное инженером своим молодцам, чтобы как-нибудь скоротать бесконечно тянувшиеся часы убийственной осады; для некоторых же это было уверенностью в спасении.

Наиболее мечтательные из них мысленно присутствовали уже при сцене, которая должна была, может быть, положить конец их бедствиям. Расплавляя медь и изо всех сил работая молотом, они заранее представляли уже пальбу этих орудий, быстрый полет ядер, внезапное падение их с треском в индейский лагерь, пожар, ужас и смерть, рассеиваемые осколками и т. д.

Педро Висенте, допуская все-таки, что в известный час пушка может сыграть существенную роль, не преминул определить услуги будущей артиллерии до самых точных размеров.

Однако надо было продолжать раз начатое предприятие, и можно было надеяться, что несколько удачно направленных пушечных выстрелов наверняка помешают изрядному числу койотов присутствовать при развязке, которая, как они думали, будет счастлива лишь для них одних.

Между тем однажды утром донесшиеся с равнины радостные крики привлекли вдруг внимание осажденных, и по далеко не приятному для них поводу.

Толпа индейцев больше чем в двести человек явилась, чтобы присоединиться к отряду Зопилота.

Она состояла, с одной стороны, из воинов, которым поручено было вначале проводить и поставить в безопасное место отнятый у мексиканцев скот, с другой же – из людей, приведенных в качестве подкрепления.

Призвав эту новую толпу, Зопилот, следовательно, не имел ни малейшего намерения снять осаду.

Событие это стало предметом оживленных разговоров во всем лагере.

В палатке дона Эстевана, где собрались Тресиллиан, инженер, мажордом и Педро Висенте, все лица были мрачны, ибо присутствовавшим представилось сомнительное до этих пор будущее не только безрадостным, но и зловещим.

Гамбусино объявил между тем, что из этого, по-видимому, важного события не следует делать слишком мрачных предзнаменований.

– Сеньор, – сказал он, обращаясь к дону Эстевану, – будьте уверены, что эта шайка негодяев появилась ненадолго и скоро исчезнет, и с завтрашнего дня, быть может, положение наше станет таким же, как и вчера, – ни лучше ни хуже.

При этих словах все насторожились, не исключая Генри Тресиллиана и Гертруды, беседовавших в эту минуту обо всем, кроме апачей.

– Что же, по-вашему, сеньор гамбусино, доставит нам эту относительную удачу? – спросил дон Эстеван.

– Ведь не нас же, – отвечал Педро Висенте, – искала сначала шайка Гремучей Змеи. Переправляясь по этим пустыням, грабитель, несомненно, имел лишь одну цель: грабеж какого-нибудь селения белых на берегах Оркаситас. Надеясь на большую выгоду, эти дети дьявола свернули с пути, чтобы осадить нас здесь. Но дикари, а койоты в особенности, упрямы, как ослы; те, что недавно прибыли, выслушав приказания нового вождя, будьте уверены, отправятся для тех самых целей, которым помешала наша встреча с первыми, и все пойдет по-старому. Эти волки, идя в поход, – продолжал он, – уверены в своей силе; и как ни грустно наше положение, но оно, может быть, все-таки лучше участи тех несчастных, которых эти чудовища собираются грабить.

Как бы ни был близок к смерти или, по крайней мере, к серьезной опасности человек, в душе его всегда останется все-таки запас сострадания к другим. Эстеван и друзья его с грустью думали о тех своих соплеменниках, которым угрожали индейцы и которым они не могли ничем помочь, так же, впрочем, как и самим себе.

После вызванного довольно вероятными предположениями Педро Висенте молчания первым заговорил дон Эстеван.

– Есть одна ужасная вещь, – сказал он, – неизвестная нашим людям, но сказать о которой скоро заставит необходимость; это то, что охота не доставляет нам больше мяса, а съестные припасы уменьшаются. Скоро придется урезать порции.

– Прикажите это сейчас же, – сказал Роберт Тресиллиан, – и все безропотно подчинятся. Не мы ли должны подавать пример?

– Вы правы, мой друг, – возразил дон Эстеван. – Но чему ни вы, ни я не можем помешать, – это тому, что за уменьшением порций люди наши угадают голод, а в заключение – все более и более приближающуюся смерть.

– До тех пор, – заметил инженер, – всегда еще будет время повергнуть людей в отчаяние. Лучше умереть, бросившись вперед, чем подвергнуться пыткам и быть привязанными этими гнусными скотами к позорному столбу.

– Несомненно, – сказал гамбусино, – но…

– Но что?! – воскликнули все кругом.

Педро Висенте спокойно, не моргнув, выслушал все посыпавшиеся на него вопросы и, когда водворилось молчание, начал:

– Одно меня удивляет, – сказал он, – что эти дьяволы, прослывшие необычайными хитрецами, до сих пор не притворились уходящими и не укрылись ночью в каком-нибудь местечке, чтобы сначала ободрить нас, а затем, когда мы покинем наше убежище, атаковать. И нельзя ручаться, что эта уловка в конце концов не могла бы нас обмануть! Право, я не узнаю их, но теперь наша очередь проучить их. В нашем теперешнем положении, с голодом в перспективе, самое худшее безумие может оказаться разумным действием. И это безумие, дон Эстеван, теперь самое время пустить в ход.

– Браво! – воскликнули все.

Гамбусино выждал, когда все опять замолчат, и самым отчетливым голосом медленно произнес следующие слова:

– У нас осталось только одно средство поправить огромную ошибку, которую все мы сделали вначале, забыв отрядить в Ариспу нескольких курьеров: одному из нас, в темную ночь, надо попытаться убежать и пробраться за помощью в Ариспу – единственное место в мире, откуда она может явиться к вам. Вот что необходимо. Один из нас должен постараться обойти часовых и пробраться через овраг. Взявшийся за это дело имеет девяносто шансов из ста остаться там навсегда. Я прибавлю, что благодаря моему знакомству со страной и индейскими наречиями я имею право требовать себе это поручение, и если предложение мое будет одобрено доном Эстеваном, то никому другому я не уступлю этой чести.

Дон Эстеван встал и, решительно отклонив услуги гамбусино, отсутствие и потеря которого повредили бы всем, объявил, что попытка эта все-таки должна быть сделана, и немедленно.

– Сеньоры, – сказал он, – мой зять, полковник Реквеньес, командует, как вам известно, в Ариспе уланским полком, и Педро Висенте совершенно прав: один из нас или, еще лучше, двое должны дать ему знать о нас и привести сюда его эскадроны.

Генри Тресиллиан выступил вперед и решительным голосом произнес:

– Я готов.

При этих словах яркий румянец покрыл нежные щеки Гертруды. Было ли это удивление перед мужеством Генри или страх, что предложение его будет принято? Несомненно, оба чувства слились в одно.

Дон Эстеван отклонил предложение молодого человека, как и вызов гамбусино, но по другим причинам: Генри был такой же солдат, как и все, и не имел более других права на предпочтение.

У него зародилась более справедливая мысль, и, обращаясь ко всем присутствующим, особенно же к Педро Висенте, он спросил:

– Не можете ли вы сказать мне, сколько наших могло бы отправиться в Ариспу, не рискуя сбиться с пути?

– По-моему, – отвечал гамбусино, – среди наших аррьеросов и вакеро любой в состоянии добраться до Ариспы, если удастся проскользнуть на равнину не замеченным апачами.

– Если так, – воскликнул дон Эстеван, – то пусть решает сама судьба! Что вы думаете об этом, Тресиллиан?

– Я полагаю, Вилланева, – отвечал Тресиллиан, – что те, на кого падет жребий, раз они храбры, в чем я не сомневаюсь, могут и должны рискнуть собою. Удастся им – мы спасены, если же нет – наша участь не лучше; они умрут, только немного раньше остальных. Мы должны все испытать жребий – я и сын мой, как и прочие наши товарищи, исключая, впрочем, на первый раз, людей женатых.

Даже при самом сильном отчаянии нужно очень мало, чтобы вызвать луч надежды. В одно мгновение все лица прояснились.

Молодой Тресиллиан со всей горячностью своего возраста настаивал, чтобы жребий был брошен тотчас же. Но дон Эстеван счел необходимым предупредить людей, пожелавших тянуть жребий, заключавший в себе вероятную смерть, и решено было отложить жеребьевку до следующего дня.

Тем временем стали обсуждать, кто же способен дойти до Ариспы; на другой же день этих людей собрали, чтобы объяснить им, чего от них ожидают.

Ни один из них не сделал ни малейшего возражения; никто не пытался освободиться от этого опасного поручения.

Видя, что Роберт Тресиллиан и сын его готовы подвергнуться тем же опасностям, что и все, многие охотно соглашались последовать примеру гамбусино, который сам вызвался накануне и, как милости, просил права почти наверное пожертвовать своей жизнью.

Для жребия были взяты зерна еловых шишек соответственно количеству согласных на опасное поручение людей; два ореха были помечены углем, и вся масса опущена в сомбреро[41].

Теперь все зависело от судьбы. Два меченых зерна были «выигрышными» в этой оригинальной лотерее.

Мужчины столпились вокруг дона Эстевана, и с завязанными глазами каждый из них по очереди подходил и опускал руку в шляпу, которую тот держал за края.

Сцена была захватывающая. Каждый вынутый орех сопровождался глухими восклицаниями; но ожидать пришлось недолго: не прошло еще и половины людей перед своеобразной урной, как оба роковых ореха были уже вынуты.

Двое, на которых пал жребий, были погонщик мулов и погонщик быков, – храбрейшие в этой толпе искателей приключений. Привыкнув ко всем случайностям пустыни, они уже заранее, едва вступив в льяносы, готовились, в случае надобности, пожертвовать жизнью. Их участь должна была решить ближайшая ночь.

Заметим, между прочим, что еще до ее наступления одно из предсказаний гамбусино сбылось.

Индейцы, внезапное прибытие которых произвело на возвышенности такое удручающее впечатление, снова двинулись в путь по направлению к реке Оркаситас, и осажденные не без любопытства следили за длинной вереницей, пока не потеряли ее из виду.

Глава XV

Роковая развязка

– Вряд ли удастся нашим двум смельчакам отправиться нынче ночью, – сказал дон Эстеван гамбусино.

– Может быть, сеньор, – возразил Педро Висенте, – пустыня изменчива, как море. Глядя на это безграничное пространство, озаренное палящим солнцем, на это безоблачное небо, можно рассчитывать на очень хорошую, даже слишком хорошую для нашего проекта ночь. Но Бенито Ангуэс и Джакопо Барраль готовы на все и неустрашимы. Пусть только поднимется туман в льяносах, что бывает в это время года нередко, и обоим нашим товарищам, уже знакомым с местностью, удастся совершить трудную переправу мимо апачей, а затем идти прямо. Туман же, как нам известно, сеньор, друг бегства.

– Да простит нас Бог! – вскричал дон Эстеван. – Но, посылая их на это дело, мы искушаем милосердие Его. Я решил, что совесть моя неспокойна, так как нет уверенности. Я бы в тысячу раз охотнее согласился быть сам на месте Ангуэса и Барраля.

– В этот час, сеньор, – сказал гамбусино, – было бы почти преступно думать о чем-либо другом, кроме общего спасения. – И коротко добавил: – Судьба вынесла уже свой приговор.

На некотором расстоянии от бивуака оба избранника думали лишь о том, чтобы приготовиться и снарядиться в путь. Окруженные своими товарищами, они прощались с ними и с удивительным спокойствием ожидали условленного часа.

Это не было ни покорностью судьбе, ни равнодушием с их стороны – они последовали роковому решению и не принадлежали уже более себе.

– Все, что я могу обещать вам, – говорил Барраль, – это то, что мы даром не дадимся в руки койотов.

Ангуэс же, в свою очередь, указывая на револьвер, говорил:

– В этом инструменте есть нечто, что заставит подпрыгнуть с полдюжины апачей. Если мы не пройдем – вина не наша; не забывайте только считать выстрелы.

– Полдюжины твоих, полдюжины моих, – шутил Барраль, – итого двенадцать, и ни одним меньше. А потом, в случае надобности, в свою очередь, можем умереть и мы.

Целый день осажденные провели в наблюдении за небом, страх и надежда чередовались между собою.

Несомненно, что палящее солнце не предвещало ничего хорошего. Наконец небольшие испарения заволокли горизонт. Это могло означать, что ночь будет облачной и темной.

После обеда тучи вдруг соединились и прорвались над горой настоящим потоком, заливая огонь в кузницах, вокруг которых шла работа.

Ливень, однако, продолжался лишь несколько минут, и небо приняло вскоре свою прежнюю ясность.

Когда солнце быстро скрылось за горизонтом, друг за дружкой стали появляться южные созвездия, и, хотя ночь была безлунная, звездный свет позволял осажденным различать индейских часовых, стоявших неподвижно на обычных местах, протянувшись, как живая цепь, между основанием оврага и лагерем Зопилота.

Лишние сутки не представляют особой важности в положении осажденных; но нетерпение их не допускало больше отсрочек. Они решили, что если попытка освобождения не произойдет в ту же ночь, то все кончено. Приговор произнесен. Зачем же ожидать, что следующая ночь должна быть милостивее и благоприятнее?

Слово «милостивее» означало темнее и таинственнее.

Несмотря на это, все были на ногах. По некоторым признакам гамбусино предсказывал перемену атмосферы. Проливной дождь насытил землю, и достаточно будет простой ночной прохлады, чтобы сырость образовала густой туман.

Вид неба подавал некоторую надежду.

Действительно, около полуночи поверхность озера, до тех пор довольно бурная, сделалась спокойной и ровной, как скатерть, и медленно, точно дым, выходящий из кратера потухающего вулкана, стали подниматься испарения.

Мало-помалу туман усилился, скрыл под своими мягкими клочьями озеро, перешел на берега, распространился по льяносам, окутал стан краснокожих, скользнул, подымаясь вверх, по склонам горы и протянулся до возвышенности, где позади каменного парапета в него взволнованно вглядывались мексиканцы.

Там были все: мужчины, женщины и дети, скрытые туманом, ожидали торжественного часа, и почти невозможно было говорить, так как даже на очень близком расстоянии друг от друга приходилось повышать голос, чтобы быть услышанным.

Дон Эстеван призвал Бенито Ангуэса и Джакопо Барраля и пожал каждому из них руку.

– Минута настала, – сказал он, – и более благоприятной погоды трудно было бы и пожелать. В такую ночь можно пройти. Да сохранит и направит вас Господь, друзья мои!

Оба уходивших не испытывали никакого волнения и, обнявшись с некоторыми из окружавшей их толпы, объявили, что готовы проникнуть в овраг.

У каждого из них на широком ремне была сумка со съестными припасами, бутылка воды, смешанной с небольшим количеством водки; на поясе висели револьвер и кистень. Другого оружия они не пожелали брать. Прежде всего им нужна была свобода движений.

Бесшумно вскарабкавшись на утес, они исчезли в тумане.

Осажденные, перегнувшись за парапет, старались следить за ними взором, и если не посылали им вслед горячих пожеланий, то лишь потому, что дон Эстеван приказал соблюдать самую строгую тишину.

Ничто не нарушало безмолвия этой непроницаемой ночи.

Ангуэс и Барраль шли так осторожно вдоль тщательно изученного ими оврага, что ни один камешек не шевельнулся под их ногами.

Со времени своего плена на Затерявшейся горе осажденные провели много беспокойных ночей, но такой они не знали до сих пор.

В лице их товарищей, ушедших во мрак, рождалась надежда на освобождение.

Прошла еще четверть часа, как Ангуэс и Барраль скрылись из виду.

Что за счастье, если утром, с восходом солнца, снизу горы не донесется ни крика призыва, ни малейшего стона!

Прошел час – ничто не нарушало ночной тишины.

Дон Эстеван, сжимая руку Роберта Тресиллиана, с сердцем, преисполненным волнения, быть может, даже надежды, тихо шептал слова благодарности по адресу тех, которых считал в это время невредимыми в пустынных льяносах.

Наклонившись вперед и наполовину перевесившись за парапет, Педро Висенте пытался, казалось, читать сквозь густую мглу.

Мало-помалу, по мере того как проходило время, страшный, убийственный гнет беспокойства уменьшился. Рудокопы вздохнули свободнее. Они мысленно видели уже двух направляющихся к Ариспе людей, которые вернутся вскоре в сопровождении уланов полковника Реквеньеса, как вдруг со стороны оврага донесся шум, сначала смутный, перешедший вскоре в вопль, послышались учащенные выстрелы, неистовые крики, прерываемые ржанием лошадей и гортанными возгласами дикарей, обнаруживших вылазку и собиравшихся у оврага.

Среди этого зловещего шума раздались друг за другом сухие и частые выстрелы револьверов. Гамбусино мог сосчитать их.

Никогда еще осажденные не чувствовали так ясно всего ужаса своего положения. Свирепые крики дикарей раздавались, как погребальный звон, и в довершение ужаса они слышали замиравшие крики прощания, которые посылали их несчастные товарищи.

Сам гамбусино, обыкновенно такой бесстрастный, не мог удержаться от вопля отчаяния.

– Проклятье! – воскликнул он. – Они видят впотьмах, как кошки! Нам уже не придется возобновить попытку. Это было бы безумием!

Исход им же самим вызванного предприятия привел его в уныние.

Между проектом и осуществлением его прошли только сутки, и снова мексиканцам оставалось лишь покориться судьбе.

Не оставалось сомнения – Бенито Ангуэс и Джакопо Барраль, настигнутые индейцами, защищались с геройским хладнокровием.

Стая койотов у подошвы Затерявшейся горы бросилась на этих храбрецов, и ничем, ничем – увы! – нельзя было помочь им.

На возвышенности все, разбитые от усталости или, скорее, волнения, старались заснуть; но зрелище, представившееся взорам осажденных при восходе солнца, заставило запылать сердца бешенством.

На том же самом месте, где апачи совершали свои сопровождавшиеся ревом похоронные пляски вокруг трупа Гремучей Змеи, был воздвигнут позорный столб.

Вскоре койоты привязали к нему человека, в котором рудокопы узнали Бенито Ангуэса.

С несчастного была сорвана одежда, а на груди намалевана зловещая эмблема племени – череп и две скрещенные кости.

Со скрученными над головой руками, со связанными ногами, с выдающимися ребрами, несчастный погонщик мулов повернул голову к Затерявшейся горе, как бы надеясь на помощь оттуда.

Тогда дикари отошли и, избрав мишенью грудь пленника, начали поочередно стрелять, пока вытатуированнный череп не превратилась в зияющую рану.

Дикари отошли и, избрав мишенью грудь пленника, начали поочередно стрелять

Смерть давно освободила уже злополучного погонщика мулов от мучений, а опьяневшие от крови и бешенства койоты все еще стреляли.

В конце концов для вящей жестокости они привязали Джакопо Барраля поверх трупа товарища и с той же ловкостью и ревом снова начали свои упражнения. Затем двое из них скальпировали мертвых; потрясая над головами кровавыми скальпами, они приблизились, насколько позволяла осторожность, к Затерявшейся горе и размахивали этими страшными трофеями перед глазами бессильных мексиканцев.

Незадолго до заката солнца осажденным представилось утешение. Ангуэс и Барраль сдержали слово. Ни одна пуля их револьверов не пропала даром, и, сверх того, хорошо послужили еще и кистени.

Индейцы хоронили пятнадцать человек. Гибель двух Маккавеев[42] Затерявшейся горы обошлась им дорого.

Глава XVI

Чудесный прыжок

Целый день на возвышенности Затерявшейся горы царствовало уныние.

Почти мгновенный переход от надежды к отчаянию захватил и сильнейших. Теперь делать больше нечего, – вот что говорили все друг другу.

Дон Эстеван понял, что надо дать другой оборот этим безнадежным мыслям, которые он не без основания считал опасными.

Как ни была славна мученическая смерть Бенито Ангуэса и Джакопо Барраля, но она все же не могла, конечно, способствовать рассеянию мрачных мыслей; а этому он считал необходимым противодействовать.

Предпринять новую попытку было бы бесполезно. Кроме того, койоты теперь уже настороже и не преминут удвоить бдительность, так что с этой стороны не было никакой надежды. Всякая мысль об этом должна была быть оставлена.

Но человек утопающий, даже при самой полной уверенности в неизбежности своей гибели, должен бороться до конца, хотя бы и посреди океана.

Вот это и сказал себе дон Эстеван, и такую именно решимость хотел пробудить он в сердцах подавленных бедою рудокопов.

Пример Барраля и Ангуэса, с которыми апачи справились лишь ценою потери пятнадцати своих соплеменников, разве это не достойный пример?

Пасть, но на грудах неприятельских трупов – вот последняя надежда, которая не обманет.

И тут ему в который раз помог гамбусино со своей неистощимой энергией.

– Сеньор, – сказал гамбусино, указывая, что в лагере все обсуждали подробности недавней казни, – в настоящее время остается лишь одно: объявить прямо всем этим людям, что им не придется умереть такой ужасной смертью.

– Чем же вы их убедите в этом, Педро?

– Чем, сеньор? Я собрал бы их как можно скорее и объявил, что, когда настанет час, мы найдем средство умереть все вместе, не отдавая больше ни одного скальпа этим собакам-индейцам.

Дон Эстеван с удивлением смотрел на гамбусино. На что еще мог он рассчитывать?

– Я не так безумен, как вы, по-видимому, думаете, сеньор, – возразил тот, – корабль никогда не отдается в руки неприятелю, пока имеется на нем порох. Когда вся надежда потеряна, командир дает приказ зажечь фитиль и взорвать его.

– Но разве мы на корабле? – спросил дон Эстеван.

– Почти что так, сеньор. Пороха у нас достаточно. Если мы не найдем нового средства направить в Ариспу вестника, не может быть ничего легче, как в последнюю минуту заложить под парапет оврага мину. Хорошенько подготовив место, стоит только затем привести туда врага. Мы можем добиться этого, сделав вылазку с единственной целью вызвать погоню за нами апачей, и потом, отступая, мало-помалу, увлекать их за собою. Очутившись на возвышенности, мы взорвем их вместе с собой. Чем бы то ни было, сеньор, но необходимо загладить впечатление, вызванное казнью наших бедных товарищей.

Нарисованная гамбусино перспектива смерти с нанесением погибели врагу там, где он надеется найти победу, подняла упавшее было мужество.

Все снова ободрились при мысли, что жизнь женщин и детей не будет уже в руках дикарей, и, когда ударит последний час, все падут вместе, так сказать, рука об руку, на ложе из трупов койотов.

Как человек ловкий дон Эстеван рассудил, что надо воспользоваться этим хорошим настроением, и объявил, что положение далеко еще не безнадежно, что ресурсы Затерявшейся горы, быть может, не так истощены, как это предполагалось, и что, если предпринять генеральную охоту, непременно найдется какая-нибудь дичь, а следовательно, и возможность продолжать сопротивление.

Охота была назначена на следующий день, с восходом солнца.

Уверенность, что они не попадут в руки койотов, внушила осажденным нечто вроде эйфории. К мысли о смерти все уже привыкли, как и ко всякой другой, и, раз признав ее, больше о ней не думали.

На другой день, с рассветом, все отправились в путь, кроме людей, необходимых для караула, – и охота началась.

Как и предвидел дон Эстеван, она не была бесплодна. Настреляли много дичи, хотя и не особенно «изысканной» – дело дошло до волков и шакалов, но теперь не приходилось быть уж очень разборчивыми.

Почти около полудня шедшие во главе дон Эстеван, оба Тресиллиана, инженер и гамбусино услыхали вдруг необычный шум в чаще и увидели убегавшего со всех ног великолепного барана.

Что за неожиданная находка! Это, несомненно, был последний представитель того стада, которое Педро Висенте и Генри Тресиллиан встретили в самом начале осады, служившего изо дня в день таким большим подспорьем для осажденных.

Во всяком случае, то был молодой, могучий и стройный самец с плотными мускулами, с длинными загнутыми рогами, и он не мог ускользнуть от охотников, так как бежал по прямой линии к краю возвышенности, со стороны, противоположной индейскому стану, то есть к пустыне.

А раз он очутился там, то справиться с ним можно было легко, перерезав ему дорогу.

Возбужденные страстным желанием овладеть этой добычей, охотники не в состоянии были больше ждать. Пять-шесть выстрелов грянули, не попав, однако, в животное, которое, добежав до края пропасти, разом остановилось, оперлось на сильные и тонкие ноги и заглянуло вниз.

Вдруг, поджав передние ноги, с быстротою молнии оно ринулось вперед и исчезло на глазах изумленных охотников.

Что за прыжок!

Что за прыжок!

Обезумевшее животное бросилось, очевидно, бессознательно в пропасть и теперь, должно быть, лежало под скалой уже мертвым, раздавленным, разбитым, со сломанными костями.

С особенным чувством, смешанным с разочарованием и любопытством, охотники приближались к краю возвышенности.

Впереди всех бежал гамбусино.

В этом событии он усматривал нечто достойное размышления. Остановка животного у самого края пропасти заставила его сильно призадуматься. Прежде чем броситься вперед, оно колебалось и действовало, конечно, обдуманно. Под влиянием страха обезумевшее животное может броситься в пропасть, но не останавливаясь и не всматриваясь сначала, куда оно бросается. Тут же случилось наоборот: оно остановилось, несмотря на пули, свистевшие вокруг, и прыгнуло, рассчитав высоту и расстояние прыжка.

Придя к краю возвышенности, гамбусино растянулся во весь рост и стал смотреть вниз. Появлявшиеся один за другим охотники следовали его примеру. На скалах, составлявших склон Затерявшейся горы, не было, по крайней мере, видно следов крови на камнях.

Вдруг, бросив взгляд на равнину, Педро не удержался от крика и, вскочив, протянул руки вперед по направлению к горизонту.

Все посмотрели вслед за его движением и увидели вдали дикого барана, бежавшего с быстротой пущенной из индейского лука стрелы.

Что все это значило?

Разве мыслимо, чтобы животное после страшного падения с высоты пятисот футов убегало таким образом?

Что касается гамбусино, то лицо его озарилось улыбкой. В уме его, искавшем средства к освобождению, зарождался какой-то план.

Но решив, что новое разочарование может повлечь за собою непоправимые последствия, он выждал, пока удалились его изумленные товарищи, притворился даже идущим за ними; когда же нашел возможным незаметно вернуться обратно, Педро приблизился к краю, очень внимательно осмотрел склон Затерявшейся горы, измерил хребет скалы по всей высоте и длине; еще раз, свесив голову, лег ничком, изучая малейшие неровности; затем, после этого внимательного и продолжительного осмотра, он направился к бивуаку с радостью во взоре, проговорив:

– Ну, мы, может быть, еще и не совсем погибли!

Когда он вернулся на бивуак, уже наступила ночь, и, приближаясь к палатке дона Эстевана, он был крайне удивлен долетавшими оттуда взрывами довольно оживленного спора.

Гамбусино вошел и, по обыкновению, был приглашен принять участие в совещании.

В эту минуту говорил Генри Трессилиан, доказывая, что неподвижное пребывание на возвышенности – хуже смерти, особенно если перед глазами такой пример, как смерть двух товарищей, которые, прежде чем уступить силе, уложили пятнадцать человек.

Приход Педро Висенте если и не охладил спора, то все-таки вызвал некоторое смущение. Каждый из них знал, что он решительный враг подобных попыток.

Поставив на угол палатки свой карабин и заняв свое обычное место, он почтительно выслушал переданное доном Эстеваном краткое содержание только что происходившего разговора, затем, на приглашение высказать свое мнение, проговорил:

– Все это, сеньоры, очень хорошо, но теперь у меня есть кое-что получше.

– Да объясните же, в чем дело! – вскричали все. – Говорите! Да говорите же! Что за весть принесли вы?

Все взоры, не исключая дона Эстевана и Генри Тресиллиана, были устремлены на гамбусино, который, отчетливо произнося каждое слово, проговорил:

– Быть может, спасение.

– Или вы способны творить чудеса, сеньор гамбусино? Хорошо, назовите же нам ваше средство, – сказал инженер.

– Оно до того простое, – отвечал Педро Висенте, – что я не понимаю, как мы не подумали об этом раньше. Так как эти негодяи мешают нам отрядить курьера в Ариспу через главные ворота, то мы пошлем его окольным путем, то есть со стороны горы, противоположной оврагу и не охраняемой индейцами.

Присутствующим показалось, что Педро Висенте одержим галлюцинациями.

– Да ведь это прыжок в пятьсот футов! Вы не подумали об этом, друг мой? – сказал дон Эстеван.

– Вы предлагаете нам последовать примеру дикого барана? – разом проговорило несколько голосов.

– Именно, – сказал Педро. – Только и осталось – последовать примеру дикого барана.

И он продолжал далее:

– С завтрашнего дня, с рассветом, если вы согласитесь следовать за мной, сеньоры, я лучше объясню вам свое решение, и вы сами увидите, что если план мой и полон трудностей, то все-таки, при некоторой ловкости и энергии, он выполним. Кроме того, на этот раз рискну собой уже я. Все, о чем я прошу, господин инженер, это выдать мне, если возможно, пятьсот футов веревок. Целиком или частями, – добавил он, улыбаясь, – это все равно.

Инженер объявил, что такой веревки у него нет, а есть самое большее – футов в четыреста.

Таким образом, не хватало еще ста футов. Как же добыть их?

Предложили связать вместе несколько лассо, но и этого было бы недостаточно. Может быть, хватит, если разрезать на тонкие полосы полотно палаток и затем скрутить их вместе? Во всяком случае, надо было попробовать.

Среди этих перекрестных разговоров, где каждый предлагал свое, гамбусино сделал знак, что хочет говорить.

– Нечего напрасно беспокоиться, – промолвил он, – материала на веревки здесь немало, и нам стоит только нагнуться и собрать его.

– Где же это? Из чего вы сделаете их? – кричали кругом.

– Вот из чего, – отвечал гамбусино, отбрасывая ногой кучу сухих листьев, на которых сидел.

Это были листья мескаля, волокна которых, как у конопли, действительно могут идти на нитки и на очень крепкие веревки.

Дерево это, кормившее мексиканцев, выходит, могло еще предоставить им возможность отправиться за помощью в Ариспу.

На Затерявшейся горе мескаля было вполне достаточно.

Если активно приняться за дело, можно выполнить его к вечеру другого дня, и было решено, что с рассветом, между тем как на бивуаке пойдет работа, дон Эстеван и товарищи последуют за гамбусино, который на месте объяснит им свой способ побега.

С утра все уже были за работой. Женщины собирали упавшие несколько дней назад листья мескаля, так что можно было немедленно употреблять их в дело, свежие не годились для данной цели.

Вооруженные толстыми деревянными колотушками, наскоро сделанными и обтесанными топором, мужчины неутомимо сбивали сухие листья со стволов деревьев, чтобы отделить волокна; другие скручивали их в тонкие нитки, которые, будучи крепко связаны, в свою очередь, принимали вид прочных веревок.

Надежда вернулась, а вместе с ней и мужество. Наиболее беспечные – и те принялись за работу.

В то время как каждый старался, таким образом, изо всех сил, дон Эстеван в сопровождении обоих Тресиллианов, инженера и гамбусино отправился исследовать край Затерявшейся горы, обративший на себя накануне внимание Педро Висенте благодаря исчезновению дикого барана.

Все направлялись туда в большом волнении.

Результатом этой зарождавшейся второй попытки, все шансы которой они готовились теперь взвесить, по-прежнему должен стать уланский полк полковника Реквеньеса.

Гамбусино был прав: он объяснил прыжок дикого барана и на примере умного животного доказывал, что спуск, хотя бы и чрезвычайно опасный, может все-таки быть совершен и человеком. Перегнувшись вперед, со всею смелостью людей, которым некогда думать об опасности, дон Эстеван и его спутники осматривали малейшие неровности стены, следуя указаниям Педро Висенте, излагавшего свои доводы с поразительной ясностью человека, вполне уверенного в своем деле.

Начиная шагов за тридцать от верхнего края, эта сторона Затерявшейся горы постепенно переходила в ряд маленьких скалистых уступов или, скорее, выступов, перпендикулярных к стене и чрезвычайно узких, благодаря чему они должны были быть совершенно невидимы с равнины, представляя, однако, достаточно места, чтобы стать на них. С помощью веревки можно было спускаться с уступа на уступ. Начиная с последнего из них, на расстоянии приблизительно пятисот футов от поверхности, голая и совершенно гладкая скала спускалась к льяносам с легким наклоном, по которому обезумевший от погони дикий баран мог соскользнуть, быть может, даже скатиться вниз.

На высоту этого последнего перехода, несомненно, следовало обратить самое серьезное внимание; но с прочно укрепленной веревкой, которую у последнего уступа будут держать двое, человек ловкий и хладнокровный мог бы пробраться. В общем, спуск был опасный и, вероятно, трудно исполнимый, но с надеждой на Бога… Кто ничем не рискует – ничего не получает.

Словом, в заключение гамбусино рассказал, что размышления о чудесном бегстве дикого барана внушили ему мысль последовать тем же путем.

Дон Эстеван и его спутники были изумлены такой проницательностью.

Устремив взгляды вдаль, в каком-то опьянении, они уже не думали о трудностях этого спуска в пятьсот футов, который предстояло совершить, прежде чем выбраться в льяносы.

В минутном восторге каждый их них готов был отправиться сейчас же, среди белого дня, забыв о зорких глазах индейцев.

Осматривая пространство льяносов, взгляд Педро упал вдруг на черную подвижную точку, все увеличивавшуюся, казалось, по мере приближения к горе. Он указал на нее своим спутникам.

Генри Тресиллиан сразу узнал Крузейдера.

– Это конь! – воскликнул он. – Право, не говорит ли он, появляясь в такую минуту: вы ведь знаете – если я нужен, я готов?

Уже несколько раз во время своих прогулок Генри замечал в том же самом месте своего коня и заключил из этого, что, избрав его своим местопребыванием, храбрый Крузейдер нашел там, должно быть, и безопасное убежище, и более вкусную пищу.

Он не удивился теперь, увидев его там, но обстоятельство это внушило ему внезапное решение.

– На этот раз, – сказал он, – и уже без всякого жребия отправлюсь я. Дело идет о спасении всех.

Это неожиданное вступление вызвало минутное молчание.

– Вы? – спросил дон Эстеван. – Почему же именно вы, мой юный друг, а не другой? Не Педро Висенте, который сейчас только просил этой чести для себя?

– Ты, Генри?! – вскричал Роберт Тресиллиан. – Ты, дитя мое?!

– Да, я, сеньор, я, отец мой, – возразил смелый молодой человек, – и исключительно по той причине, что никто здесь не может иметь столько шансов на успех, как я. Очутившись внизу, благодаря сигналу, хорошо известному Крузейдеру, лишь я один могу заставить его прибежать. Вам известно, сеньоры, что у апачей нет мустанга, который мог бы соперничать с Крузейдером, а так как вы полагаете, что в Ариспу должны отправиться двое, то вот вам они: Крузейдер и я! Именно мы с ним, если только все не сговорится против нас, можем добраться до Ариспы.

Тронутый этой смелой речью, гамбусино приблизился к молодому человеку и, крепко пожав ему руку, сказал:

– Позвольте же, по крайней мере, мне идти с вами, Генри. Я уверен, что сумею направить вас прямо на Ариспу, тогда как вы…

Генри Тресиллиан не дал договорить ему.

– Не беспокойтесь, – сказал он, – и не отговаривайте меня. Если бы надо было идти пешком, Педро, я бы не смел равняться с вами или, скорее, мы пошли бы вместе; но ведь вы знаете, что Крузейдер позволит оседлать себя только мне одному.

– А если вы не найдете его у подножия горы?

– Я найду его. А если этого вдруг не случится, – сказал Генри Тресиллиан, – ну, тогда я буду вас ждать внизу, сеньор Педро, и мы отправимся вместе.

Каждый почувствовал, что молодой человек прав. Кто же еще, кроме Крузейдера, может быстро домчать гонца до Ариспы?

Роберт Тресиллиан, гордясь своим сыном, сжал его в объятиях. Что же касается дона Эстевана, то, соглашаясь, он невольно вспомнил о своей Гертруде, которой известие это причинит, конечно, сильное волнение.

Лишь один инженер испытывал укоры совести. Он говорил себе, что надо будет свершиться чуду, чтобы веревка при таком трудном деле не лопнула, не истерлась или же, при почти неизбежном трении, не перерезалась о край какой-нибудь скалы. Но имел ли он право высказать все это, не смея предложить ничего лучшего?

Было решено, что отъезд состоится в ту же ночь, и они повернули обратно к бивуаку.

Лишь только исследователи добрались до лагеря, как, запыхавшись, прибежал один рудокоп.

Он рассказал, как, стараясь с товарищем сдвинуть с места скалистую глыбу, препятствовавшую прокладке дороги, которую инженер велел сделать им почти у самого края возвышенности, со стороны, противоположной оврагу, – они были поражены, увидев, как глыба эта внезапно опустилась и исчезла, провалившись в пропасть с таким страшным треском, точно грянул ряд выстрелов.

Удивленные, испугавшись сначала, они вскоре пришли в себя и вместе с товарищами расчистили вход в яму.

Они открыли, таким образом, отверстие естественного колодца, который, судя по времени, за какое долетали до дна брошенные камни, был, должно быть, чрезвычайно глубок.

У этого зияющего отверстия они и вынуждены были остановиться, и товарищи послали его известить об этом открытии инженера.

Пещеры попадаются в горах нередко. Но при том состоянии духа, в котором находились осажденные, малейшая новость принимала размеры целого события. Во всяком случае, надо было посмотреть, в чем дело.

Инженер с живейшим интересом выслушал рассказ рабочего. Собрав тотчас же наиболее искусных из своих людей, он велел им взять с собой все, что могло бы понадобиться для спуска в колодец – имевшееся количество веревок, цепи, даже корзину, способную выдержать тяжесть нескольких человек; и, снабженный всеми бывшими в его распоряжении средствами для подземного изыскания – лампами, электрическими приборами и прочим, – инженер отправился со своими людьми к месту открытия, где немедленно велел приготовиться к спуску.

В нескольких метрах от устья колодца, которое он велел расширить, поставили столб, обмотали вокруг него все имевшиеся веревки и цепи, прочно прикрепили к канату корзину, в которой могли поместиться пятеро, и инженер первый вошел в нее; за ним последовали помощник мастера и три рудокопа, вооруженные заступами и грузилами.

Чтобы иметь возможность ориентироваться в темноте, инженер приказал зажечь лампы, и спуск начался осторожно, без спешки и задержек.

Колодец был глубок. Через каждые пятьдесят футов инженер с видимым удовольствием удостоверялся в этом. Спустя некоторое время корзина коснулась земли.

Инженер и спутники его очутились в каком-то месте, довольно обширном, продолговатой формы, но замкнутом со всех сторон скалами. И ни одного выхода! По крайней мере так показалось инженеру на первый взгляд.

Приказав все-таки исследовать стены, он взялся за это и сам, изо всей силы ударяя по ним ручкой заступа.

Вдруг он вздрогнул. Ему показалось, что за одним из ударов последовал менее глухой звук. Не ошибся ли он? Инженер потребовал тишины, и все молоты опустились. Лишь один его заступ ударял в скалу, и, действительно, все согласились, что удар производил продолжительный звонкий отзвук. Опыт был повторен три раза и с тем же успехом. Сомнений больше не могло быть: за этой стеной, по-видимому, должна была существовать подземная галерея.

Сначала пробовали пробить скалу ломом, потом чрезвычайно сильными ударами кирки, и по мере продвижения отзвук становился все более и более ясным.

Весь подавшись вперед, инженер размышлял. Голова его кружилась. То, что он предполагал, осуществилось!

Вдруг кирка его, вместо того чтобы упереться в стену, прошла насквозь. Не без труда удалось ему вытащить ее. Приблизив лампу, он увидел, что стена была пробита.

Расширить трещину было уже нетрудно. Все взялись за дело. По мере увеличения отверстия работавшим показалось, что на них пахнуло свежестью.

Вскоре отверстие наконец было увеличено настолько, что дало возможность пройти одному человеку.

Инженер с лампой в руке проник первый; остальные последовали за ним.

Галерея горизонтально уходила вглубь сквозь скалистую породу. Они не ошиблись: там был приток свежего воздуха. Они чувствовали его на своих разгоряченных трудной работой лицах, и шедшему впереди инженеру привиделась даже полоска света.

Просвет постепенно увеличивался.

Инженер не мог сдержать торжествующего крика, увидев сквозь отверстие переплетавшийся кустарник – бесконечно тянувшиеся необъятные льяносы.

Глава XVII

Между небом и землей

План гамбусино упростился самым чудесным образом. Открытие колодца и галереи устранило все затруднения. Наружный спуск в льяносы, сократившийся теперь самое большее до ста пятидесяти футов, сам по себе не был опасен. За Генри не приходилось уже больше бояться, если только ничто не возбудит подозрений апачей.

Как это и требовалось, наступившая ночь не была ни очень темной, ни чересчур светлой и вполне благоприятствовала побегу. Инженер, дон Эстеван, Роберт Тресиллиан, его сын Генри, гамбусино и несколько избранных рудокопов проникли в пещеру, спустились на дно колодца и дошли до конца галереи, открывавшейся в пустыню.

Несмотря на то, что все благоприятствовало предприятию, провожавшие испытывали сильное волнение.

Гамбусино отыскал впотьмах руку Генри и крепко пожал ее.

– Сеньор, – проговорил он, – еще не поздно, позвольте мне идти; ночь благоприятна, и, допустив, что конь ваш и не придет на мой зов, у меня остается еще достаточная часть ночи, чтобы успеть до рассвета скрыться с глаз дикарей.

– Благодарю вас, сеньор Висенте, – возразил молодой человек, – тысячу раз благодарю! Но только я один могу быть уверен, что найду внизу моего храброго Крузейдера. Он ответит лишь мне одному, и, когда над льяносами взойдет солнце, я буду благодаря ему гораздо далее по пути к Ариспе, чем человек пеший, хотя бы им были вы.

Гамбусино видел, что настаивать бесполезно.

Настал час разлуки. Генри бросился в объятия к отцу, потом к дону Эстевану.

Он не хотел упоминать имени Гертруды. В эту решительную минуту ничто не должно было омрачать его мужества. Разве от его хладнокровия и энергии не зависит теперь спасение всех?

Когда он очутится внизу, сдержанный свист даст знать остающимся у отверстия галереи, что он прибыл благополучно и ступил в льяносы; два свистка послужат сигналом опасности и требованием, чтобы как можно скорее поднимали его обратно.

Начался спуск.

С бесконечными предосторожностями люди опускали веревку, – слишком медленно, по мнению молодого человека, и чересчур быстро, на взгляд остававшихся у отверстия галереи. Они чувствовали, что он погружается в неизвестность и что каждый фут разматываемой веревки приближает его к опасности, быть может, даже к смерти…

Наконец Генри Тресиллиан коснулся земли.

Первым делом его было прислушаться. Под звездным небом, расстилавшимся над этой частью пустынной Соноры, царствовала торжественная тишина. Тогда Генри дал сигнал, извещавший об окончании спуска, и направился прямо к тому месту льяносов, где он видел своего Крузейдера. Ему нужно было только добраться до коня и дать знать умному животному, что это он, его господин, тут, в пустыне, отыскивает его. А очутившись верхом, он, чтобы скрыться от взоров индейцев, сделает крюк и, как молния, помчится по направлению к Ариспе.

В то время как он шел таким образом, инженер объявил, что в случае надобности можно будет осветить равнину по пути Генри на расстоянии одной мили.

Гамбусино вдруг быстро схватил его за руку.

– Избави вас Бог! Этот неожиданный свет в такую минуту скорее может погубить, чем спасти его. Пока Генри не будет в безопасности, не надо предпринимать ничего такого, что могло бы вызвать подозрение апачей.

Мексиканцы прислушивались, задерживая дыхание, но ни малейшего шума не долетало до них.

– Сеньоры, – сказал гамбусино, – сама тишина эта уже служит доказательством того, что в настоящую минуту дон Генри вне опасности.

В то же мгновение до слуха их донесся свист, слабый, как дуновение, но с особенными переливами.

– Или я очень ошибаюсь, – сказал Педро, – или молодой человек сейчас звал своего Крузейдера.

Вступив в льяносы, Генри Тресиллиан пустился на запад. Полярная звезда указывала ему путь.

Пройдя расстояние метров в четыреста, молодой англичанин действительно решил, что пора уже призвать Крузейдера, как он делывал это раньше.

Если бы, как было условлено, лошадь не ответила на призыв, то после трех бесплодных попыток Генри Тресиллиан должен был вернуться обратно, взяться за петлю веревки и с помощью ожидавших его добраться до галереи.

О блаженство! С первого же зова до слуха его донеслась вскоре мерная лошадиная рысь.

Не могло быть сомнений: Крузейдер понял, что его зовут.

Уже с меньшей осторожностью, чем в первый раз, Генри Тресиллиан свистнул вторично. Спустя несколько секунд он почувствовал на лице своем горячее дыхание Крузейдера. Обрадовавшись, что снова нашел своего господина, благородный конь положил к нему на плечо свою голову; забыв, что каждая минута драгоценна, молодой англичанин обхватил обеими руками эту голову и поцеловал ее.

Итак, они встретились. И конь, и всадник были готовы. Генри накинул на Крузейдера уздечку, которую Педро догадался сунуть ему почти в самый последний момент, и одним прыжком очутился на смелом коне, помчавшемся вперед, как стрела.

Склонившись на шею Крузейдера, Генри с восторгом чувствовал его безумный полет. Он дышал полной грудью.

Отец и друзья его, склонившись у края галереи, все еще прислушивались к малейшему шороху пустыни, но гамбусино больше не сомневался в успехе.

– Ваш сын теперь на коне, сеньор, – обратился он к Роберту Тресиллиану, – я готов поклясться в том. Слышите?

Крузейдер только что радостно заржал. Это признак того, что он нашел своего господина.

Роберт Тресиллиан, слишком взволнованный, чтобы взвесить эти доводы, все еще силился проникнуть взором в густой мрак, окутавший льяносы.

В эту минуту гамбусино сказал что-то на ухо инженеру.

Вдруг со сверкающим блеском ракеты сноп электрического света озарил на несколько секунд целый угол равнины.

Более удачного момента нельзя было выбрать.

Генри предстал вдруг перед своим отцом и товарищами как бы в блеске молнии. Верхом на Крузейдере он мчался по дороге в Ариспу.

Сноп света, на мгновение упавший на льяносы, осветил лишь известное пространство, потом опять все погрузилось во мрак. Если бы индейцы даже и заметили что-то, они все-таки не успели бы отдать себе отчета в том, что для них представилось бы лишь непонятным феноменом. Кроме того, сноп света шел со стороны Затерявшейся горы, противоположной их стану.

Сноп света – и опять все погрузилось во мрак

Но луча этого было достаточно, чтобы успокоить отца и друзей всадника.

– Спасен! Генри спасен! – вскричал отец его, отирая слезы.

– И спасет, в свою очередь, нас! – сказал гамбусино. – На этот раз у него есть все шансы. Он победит, а значит, мы спасены.

Между тем в эту ночь никто не спал на возвышенности. Каждый из осажденных строил массу предположений.

Все почти были уверены, что Генри Тресиллиан имел возможность убежать, но уверенность эта не была еще все-таки полной.

Он отправился в путь благополучно; прибудет ли он так же счастливо и в Ариспу?

Вот о чем с горечью думали на возвышенности люди, находившиеся в почти безысходном положении и потому боявшиеся верить надежде.

Вопрос о плене или свободе обсуждался также и начальниками.

Дон Эстеван невольно был огорчен слезами Гертруды, мужество которой с отъездом Генри истощилось.

Роберт Тресиллиан делал невероятные усилия, чтобы казаться спокойным, но под этой бесстрастной наружностью скрывались невыносимые страдания.

Лишь один гамбусино рассуждал благоразумно.

– Сеньоры, – говорил он, – больше, чем когда-либо, мы имеем основание надеяться. Дон Генри мчится по направлению к Ариспе, на пути своем он не встретит дикарей, направившихся к реке Оркаситас. Следовательно, людей бояться нечего. Голод? Жажда? Так разве он не обеспечен запасами на целых пять дней? Итак, прибыв в Ариспу, он увидится с полковником Реквеньесом. На этой же неделе полковник во главе своего полка явится сюда. Следовательно, нам остается лишь двенадцать дней терпения. К тому же, – прибавил он, обращаясь преимущественно к Роберту Тресиллиану, – мы не слышали ни малейшего шума, способного встревожить нас, а койоты, как вам известно, не забирают в плен без своих зловещих воплей. Повторяю, все обстоятельства складываются благоприятно для нас.

– Значит, вы думаете, Генри спасен? – прошептала Гертруда.

– Сеньорита, – отвечал гамбусино, – я не только думаю, но готов поклясться в том.

Люди, испытанные судьбой, всегда недоверчивы. Если и предположить даже, что Генри прибудет в Ариспу цел и невредим, то кто может поручиться за успех его предприятия?

Полковника Реквеньеса могло и не быть там, и – кто знает? – быть может, узнав о враждебных намерениях индейцев против колоний на реке Оркаситас, он отправился именно туда, чтобы разрушить их планы.

– А если бы даже и так? – возразил гамбусино, всегда на все находивший ответ. – Разве оставляют построенный в степи город совершенно без войска? Я прекрасно помню, что перед нашим отъездом говорилось в Ариспе о возмущении индейцев якви, живущих в стране Гуайямы. Затем, если предположить, что полковник Реквеньес и отправился в поход против индейцев, остаются еще жители Ариспы и работники на гасиендах и в окрестностях. Разве я сам не слыхал, как говорили, что брат сеньоры Вилланева, дон Ромеро, в состоянии вооружить триста добровольцев и в случае нападения может защищаться в своей гасиенде собственными силами, не рассчитывая на помощь извне?

– Совершенно верно, Педро Висенте, но ведь это не солдаты.

– Что вы говорите? – возразил гамбусино. – Ну, хорошо. Предположим самое худшее, что только возможно, – отсутствие полковника с его уланами. Для меня несомненно в таком случае, что дон Ромеро во главе своих добровольцев отправится в льяносы, и тогда будем кое-что значить и мы, ибо к нам присоединятся солидные всадники, по крайней мере, на таких же хороших конях, как и у апачей. А раз настанет эта минута, клянусь, дон Эстеван, вам не придется увидеть, что я побоялся спуститься и уложить, в свою очередь, столько этих разбойников, сколько позволит мне запас зарядов.

При виде такой уверенности нельзя было не приободриться, особенно когда ее обнаруживал тот, кто показывал себя до сих пор таким осторожным и рассудительным человеком.

По мере того как шло время, исчезала и уверенность, внушенная Педро Висенте; опять явилось сомнение и обуяло людей, у которых голод убавил не только терпение, но энергию и даже нравственную силу.

Глава XVIII

Полковник Реквеньес

В Ариспе, как и предполагал гамбусино, очень интересовались экспедицией, и отсутствие всяких известий о ней вызывало живейшие опасения.

Отъезд каравана, собравшегося под начальством дона Эстевана, возбуждал большой интерес и вместе с тем некоторое беспокойство. Но присутствие и содействие Педро Висенте, славившегося по всей провинции неустрашимостью и глубоким знанием пустыни, успокаивало самых боязливых.

Однако отсутствие от них каких-либо вестей начинало казаться чрезвычайным.

Дон Эстеван обещал прислать в Ариспу гонцов, как только отыщет местонахождение рудника, которое было известно одному гамбусино.

Уже прошло около месяца, как должно было прийти известие, а оно все не приходило.

Гонцы и всадники, рассылаемые полковником Реквеньесом от Ариспы, поочередно возвращались назад, не находя ни малейшего следа рудокопов.

Полковник знал, что шайки индейцев свирепствовали в Соноре; разведчики донесли ему даже, что некоторые селения у Оркаситас, среди них большое село Накомори, были разграблены краснокожими. Но он не имел права распоряжаться вверенным ему войском для оказания помощи частным предпринимателям, которые на свой страх и риск с большою смелостью проникали часто в самый центр индейских земель.

Опытность дона Эстевана и умение гамбусино ориентироваться долго успокаивали его. К тому же на основании одних лишь догадок он не решался пуститься со своим войском наудачу в необъятную пустыню.

Он объяснил это дону Юлиано Ромеро, богатому помещику из окрестностей Ариспы, родному брату сеньоры Вилланева, тоже обеспокоенному отсутствием известий и явившемуся за справками к начальнику гарнизона.

– А! Это вы, дон Юлиано! – воскликнул полковник Реквеньес, когда тот был введен адъютантом. – Нечасто вижу вас здесь, сеньор. Не стану спрашивать, каким ветром занесло вас сегодня в Ариспу, так как догадываюсь о причине вашего приезда.

– Да, полковник, – отвечал дон Юлиано, – я не скрою от вас, судьба зятя меня страшно беспокоит. Я уже не сомневаюсь теперь, что с ним случилось какое-нибудь несчастье и с каждым днем мои опасения увеличиваются. Клянусь вам, я желал бы лучше услышать о какой-нибудь катастрофе, тогда, по крайней мере, можно было бы прийти на помощь, а не довольствоваться одними предположениями. Может быть, вам известно что-нибудь? Если да – умоляю вас, говорите скорее.

– Я знаю не больше вашего, – отвечал полковник Реквеньес, – и тоже начинаю отчаиваться. Уже несколько дней, как я обсуждаю препятствия, которые мог встретить на своем пути Эстеван; я говорил себе, что голод, жажда, быть может, болезнь, могли задержать экспедицию, заставить уклониться от прямой цели в поисках воды или съестных припасов. Но с такой энергией и таким знанием пустыни, как у Педро Висенте, можно справиться с этими препятствиями. Надеюсь, вы не поддадитесь панике, дон Юлиано? Ну, так я скажу вам, что боюсь другого, самого худшего.

– А именно?

– Индейцев, – сказал полковник Реквеньес.

– Индейцев! Шайки их, конечно, попадаются в Соноре, но из этого еще не следует, чтобы они могли напасть на многочисленный и хорошо вооруженный караван.

– Вы ошибаетесь, мой друг. У апачей царит сильное возбуждение после жестокой и бессмысленной резни, учиненной капитаном Жилем Пересом, и индейцы, разъезжавшие некогда небольшими партиями, бродят в настоящее время многочисленными отрядами с единственной мыслью о мщении. Я не говорю, что экспедиция попала в их руки, но подозреваю, что она окружена, быть может, осаждена, и, доведенные до последней крайности, наши родственники или уже сдались, или закончат тем, что сдадутся.

– Подумайте хорошенько о том, что вы говорите, полковник! – вскричал дон Юлиано в сильном волнении. – Моя сестра и племянница во власти этих неумолимых разбойников!

– Быть может, не все еще погибло, сеньор, – сказал полковник Реквеньес. – Я знаю Вилланева и уверен, что, даже захваченный врасплох, он сумеет защититься. Если бы это зависело только от меня, я давно уже был бы в пустыне. Но, скажите на милость, имею ли я право оставлять без защиты город и распоряжаться правительственным войском для оказания помощи частным лицам, не зная даже хорошенько, в опасности ли они и где именно находятся?..

– Предприятие Эстевана, – отвечал дон Юлиано, – имеет исключительное значение. Вам вовсе не понадобится, полковник, оставлять Ариспу без защиты: мои работники к вашим услугам; они вооружены и на конях. Все распоряжения мною сделаны, и я могу даже сегодня привести их к вам.

– Когда войску приказывают отправляться в поход – отвечал полковник, – то должно знать, куда направить его, сеньор. А этого я не знаю. Вы согласитесь со мной. Сам Эстеван, отправляясь, не знал в точности того места, куда гамбусино хотел привести его. Последнему же нелегко было объяснить это на словах, а карты Соноры еще не существует. Мы можем пойти теперь направо, в то время как окажется, что они пошли налево. Сонора – это почти бесконечность, и мои разведчики не могут помочь мне. Я не сомневаюсь, что Эстеван де Вилланева с товарищами осаждены индейцами. Но где? Скажите мне это, сеньор, и я сейчас же велю седлать лошадей, невзирая на то что без согласия правительства не имею на это права.

Дон Юлиано Ромеро молчал несколько минут, затем проговорил:

– Полковник! Ваши колебания, ваши укоры совести при мысли, что вы без определенной цели могли бы завести в пустыню людей, которыми вы командуете, мне понятны. Что же касается меня, то никакие соображения не могут больше удержать меня, и с завтрашнего дня я отправляюсь с моими прекрасно вооруженными работниками в путь. Что бы ни случилось – это лучше той неизвестности, которая угнетает меня.

– Вы правы, дон Юлиано, – сказал полковник. – И хотя я не имею права рисковать всем полком, но могу и даже обязан оказать вам содействие двумя-тремя эскадронами. Помочь вам – это уже определенная цель, за которую я не боюсь ответственности. Цецилио, – прибавил он, обращаясь к своему ординарцу, – передайте, пожалуйста, майору Гарсиа, что мне тотчас же нужно поговорить с ним.

Молодой офицер удалился, но почти тотчас же вернулся обратно.

В ту же минуту на площади поднялся необычайный шум.

– Послушайте, – сказал молодой офицер, – вы ждете посыльных, полковник, и мне кажется, это прибыл один из них.

Полковник и дон Юлиано бросились к окну.

К большой площади Ариспы приближался бледный, утомленного вида всадник в одежде, покрытой пылью. Конь его, весь белый от пены, казалось, изнемогал. Всадник, чувствуя, вероятно, что, ступив на землю, он лишится сил, указал рукой на дом командующего войсками. При этом жесте он поднял голову.

Всадник, чувствуя, вероятно, что, ступив на землю, он лишится сил, указал рукой на дом командующего войсками

Полковник узнал его и, лихорадочно стиснув руку дона Юлиано, воскликнул:

– Ради бога! Или меня обманывают мои глаза, или этот всадник – Генри Тресиллиан!

Да, это был действительно он, только что прибывший наконец в Ариспу после пятидневной стремительной скачки по пустыне. Несчастный молодой человек был еле живой. Целые сутки ему нечем было подкрепиться: фляжка была пуста и припасы истощились.

Увидев в окне полковника, он мог только вынуть из кармана доверенный ему Эстеваном де Вилланевой запечатанный конверт и, что было красноречивее всяких слов, протянуть его офицеру.

Чрезвычайно взволнованный, как и дон Юлиано, полковник сжал молодого человека в своих объятиях.

Какие вести привез Генри? Цел ли еще караван? Или он один пережил страшное несчастие?

Все еще окруженный толпой, Генри добрался до дому, сошел с коня и бросил повод улану, присланному полковником.

– Могу ли я понадеяться на вас, – сказал он, – что вы хорошенько присмотрите за этим благородным животным?

– Как на самого себя, сеньор, – отвечал солдат. – Конь – прежде всего. Это закон.

Генри Тресиллиан сунул ему в руку нечто, могущее еще больше поощрить его, и вошел в дом.

Полковник и дон Юлиано выбежали к нему навстречу.

– Конечно, вы с дурными вестями? – спросил помещик.

– Они действительно не особенно хороши, – отвечал Генри, – но лучше всего вы определитесь, когда полковник прочитает письмо, присланное доном Эстеваном.

Полковник взял письмо, быстро сломал печать и начал читать вслух:

«Дорогой брат!

Если Бог когда-нибудь благоволит, чтобы вы прочитали это письмо, то, стало быть, Он сжалился над нами. Мы в тяжелом положении, которое ухудшается с каждым днем: мы осаждены среди пустыни койотами, самым жестоким из всех апачских племен. Храбрый молодой человек, который вручит вам это письмо, сообщит вам все подробности нашего положения, которое за время отъезда его может лишь ухудшиться. Знайте только, что жизнь наша зависит от вас одного, и, если вы нам не поможете, нам остается только одно – умереть.

Эстеван».

– Именем самого дорогого для меня на свете, мы спасем их, если еще не поздно! – вскричал полковник. – Можете ли вы, молодой человек, быть нашим проводником?

Но тут он заметил, что обессиленный усталостью и голодом вестник почти замертво упал в кресло, безжизненно свесив голову.

Попросив своего ординарца возможно скорее приготовить закуску, полковник заставил молодого Тресиллиана проглотить несколько глотков французской водки. Постепенно юноша начал приходить в себя.

– Простите нас, сеньор, – сказал полковник, – что из-за страшной вести, которую вы привезли нам, мы забыли о вашем положении. Ради бога, не говорите больше ни слова, пока не оправитесь вполне.

В эту минуту вошел слуга, неся на подносе холодное мясо, фрукты и бутылку вина.

Генри Тресиллиан с жадностью принялся за еду. Утолив первый голод, он вспомнил, что там, на Затерявшейся горе, тоже начинают голодать. Обращаясь к полковнику Реквеньесу, он проговорил:

– Сеньор! Вы читали письмо дона Эстевана, и если хотите спасти его, то идемте. Простите, что я потратил столько времени на разговоры.

Полковник с чисто военным добродушием успокаивал его.

– Кушайте, молодой человек, – сказал он, – и при этом вы можете дать нам все нужные сведения. Кроме того, нам нужно еще время на необходимые сборы, и раньше рассвета мы отправиться не можем.

– Прежде всего, – прервал его дон Юлиано, – где именно находятся наши друзья?

– В относительной безопасности, – отвечал Генри, – если бы были съестные припасы; но в данную минуту все источники должны быть истощены. Знаете ли вы, сеньоры, часть пустыни, называемую Затерявшейся горой?

– Я уже не в первый раз слышу это название, – сказал полковник Реквеньес.

– Я видел ее, – продолжал дон Юлиано. – Так это та тайная цель, к которой вел вас гамбусино?

Тут Генри Тресиллиан рассказал все, что произошло с ними: рассказал о жажде, с которой приходилось бороться, о том, как удачно пришла экспедиция к озеру и Затерявшейся горе и, благодаря гамбусино, могла укрыться там, когда открылось вдруг присутствие индейцев, и в таком количестве, что нечего было и думать о защите на равнине.

– Каковы могут быть силы койотов? – спросил полковник.

– Около пятисот человек, – отвечал Генри, – но, по всей вероятности, к ним присоединилась теперь другая шайка числом в двести всадников, собиравшаяся сделать набег на берега Оркаситас в расчете разграбить плохо защищенные селения.

– Совершенно верно! – сказал полковник. – Эти негодяи с некоторого времени слишком уж нагло нападают на колонистов, пора их хорошенько наказать. Что же касается Эстевана, – прибавил он, – то я вижу, что обстоятельства требуют правильно организованного похода, для чего пригодятся и ваши люди, дон Юлиан. Сможете ли вы, сеньор Тресиллиан, провести нас кратчайшим путем? Нам дорога каждая минута.

Молодой англичанин улыбнулся.

– Господин полковник, – сказал он, – я ехал пять дней по прямой от Затерявшейся горы среди таких препятствий, которых нельзя избежать; но для войска они будут непроходимы, и вам придется идти в обход. Если же через семь дней мы не увидим развевающегося на вершине Затерявшейся горы мексиканского флага, то вы можете свалить всю вину на меня.

– Хорошо – отвечал полковник, – я вам очень благодарен. Ваш отец, сеньор, по справедливости может гордиться таким сыном. А теперь, – прибавил он, обращаясь к дону Юлиану, – соберите две сотни своих самых сильных работников, и с рассветом соединимся за Ариспой.

– Можете положиться на меня, – сказал дон Юлиано Ромеро и быстро удалился.

Гасиенда его находилась на некотором расстоянии от города, и, чтобы собрать к назначенному часу своих людей, ему необходимо было торопиться.

По уходе его полковник велел позвать караульного офицера и приказал как можно скорее собрать штаб уланского полка.

Молва о приезде молодого англичанина быстро разнеслась по городу и стала предметом всеобщих разговоров.

Появление юного гонца на еле живом коне дало пищу воображению и, как это часто случается, было истолковано почти верно. Название Затерявшейся горы уже носилось в толпе, с быстротой молнии распространилось известие, что караван Вилланева и Тресиллиана почти в руках дикарей.

Крики: «Индейцы! Индейцы!», повторявшиеся все чаще и чаще, раздавались по всему городу, и, когда на перекрестках зазвучали трубы улан, все уже знали, что полк отправляется в поход.

Ввиду суматохи некоторые вообразили даже, что апачи угрожали и городу.

В эту ночь никто в Ариспе не ложился спать, и, когда с рассветом уланы полковника Реквеньеса с молодым Тресиллианом и полковником во главе двинулись по большой площади, раздались нескончаемые приветственные крики.

Прекрасно вооруженные, на добрых конях, снабженные всем необходимым, эскадроны продефилировали перед начальством, прежде чем пуститься в далекий путь. За ними следовал обоз – телеги со съестными припасами, водой и фуражом, походные повозки для раненых.

Неподалеку от Ариспы дон Юлиано Ромеро с двумя сотнями своих работников в живописных костюмах вакеро и ранчеро присоединился к колонне правительственных войск, внутри которой двигалось несколько орудий.

Дон Юлиано присоединился к полковнику Реквеньесу, Генри Тресиллиану, успевшему совершенно оправиться после нескольких часов здорового сна, и главным офицерам полка, и все войско быстро двинулось вперед, по направлению к Затерявшейся горе.

Глава XIX

Последняя попытка

На десятый день после отъезда Генри засевшие на вершине Затерявшейся горы стали очевидцами зрелища, которое еще более увеличило их нравственные и физические страдания.

После полудня на горизонте показалась длинная вереница всадников, оказавшихся краснокожими.

Это были койоты, возвращавшиеся из экспедиции на берега Оркаситас.

По мере того как они медленно подвигались вперед, так как каждый всадник был тяжело нагружен добычей, тревога мексиканцев возрастала.

Жители осажденного города, пока у них есть провиант, не думают о роковом исходе. Артобстрел сам по себе менее страшен, чем недостаток провизии. Но когда появляется страшный призрак голода со всеми его ужасными последствиями, тогда прощайте, энергия и мужество, которые до тех пор еще поддерживали осажденных!

Прибывшие койоты, которые, к слову сказать, прекрасно знали положение осажденных, старались пройти как можно ближе около горы, но так, чтобы выстрелы винтовок и больших карабинов не могли нанести им вреда.

Мексиканцам теперь не только хорошо были видны фигуры страшных дикарей, но слышны были и громкие крики радости, которыми хвастливые краснокожие давали знать об одержанной победе.

Между двумя отрядами всадников шли белолицые пленники – мужчины, связанные попарно, в изорванной одежде, с окровавленными ногами. Женщин здесь не было ни одной, их апачи везли на своих мустангах, перекинув через седло.

Далее несколько дикарей с громкими криками гнали отбитый у побежденных скот.

Жалобные стоны пленников и дикие вопли краснокожих, почти поголовно пьяных, производили тяжелое и в то же время зловещее впечатление на осажденных.

Во время нападения краснокожим удалось найти несколько бочонков с водкой, часть которых была распита тут же на месте, и попробовавшие огненной воды дикари бесновались, как безумные.

Тяжелое нравственное состояние, в котором находились осажденные, еще более усугубилось от этого печального зрелища.

Прошло десять дней, а вместо ожидаемого подкрепления, на скорое прибытие которого все так надеялись, они видели перед собой только дикарей, которые, издеваясь над ними, показывали им бледные, изможденные тела пленников, которых мучили у них на глазах, точно желая показать, что и их ожидает та же самая участь.

Педро Висенте, несмотря на то что был гораздо привычнее ко всякого рода лишениям и опасностям, чем рудокопы, – и тот не мог сохранить необходимого в таких случаях хладнокровия. Стоя на краю площадки, он осыпал руганью проходивших мимо апачей, дерзко гарцевавших на своих мустангах на глазах у осажденных.

Сеньора Вилланева и дочь ее Гертруда не выходили более из своей палатки. Увы! Несмотря на их горячие молитвы, помощь не появлялась! Не было ни малейшего признака, по которому можно было бы предположить, что друзья близко! Женщины в период отчаяния видят все в более мрачном свете, чем мужчины. Они думали, что Генри Тресиллиану не удалось достигнуть Ариспы, и если он не был застигнут шайкой апачских наездников, то погиб в борьбе с одной из тысяч опасностей, которые преподносит на каждом шагу пустыня неосторожному смельчаку.

Напрасно гамбусино доказывал им, что вооруженный отряд не может перейти пустыню так же скоро, как одинокий всадник, имеющий вдобавок такую лошадь, какая была у Генри, и поэтому нет оснований говорить, что все потеряно. Виною всему была последняя проделка койотов, которая довела отчаяние и уныние осажденных до крайней степени.

Последние силы истощились, и осажденные не говорили уже: «Что надо делать?», а спрашивали: «Сколько еще времени осталось до конца?»

Но, несмотря на это, позади бруствера и на площадке были вырыты ловушки. Гамбусино взялся поджечь их в нужную минуту, когда после вылазки удастся заманить дикарей на то место, где они приготовлены.

Дон Эстеван, все время сохранявший обычное спокойствие и хладнокровие, тоже начал отчаиваться и, указывая Педро Висенте на фитиль, проведенный к месту, где заложили мину, сказал:

– Вот наша последняя надежда… и чем скорей, тем лучше.

– Дон Эстеван, – почти грубо отвечал гамбусино, – я вас не узнаю!

И затем, обращаясь к Тресиллиану, прибавил:

– Может, вы тоже думаете, что пробил наш последний час?

– Ты хочешь знать, что я думаю? – отвечал англичанин. – Я готов на все; но прежде чем умереть, мы должны хорошенько отомстить за себя.

– Мы отомстим, будьте уверены; краснокожим чертям недешево достанутся наши скальпы, если только у них будет кому эти скальпы снимать! – воскликнул гамбусино. – Все готово, и если мы должны умереть, то ведь их жизнь в наших руках.

Пройдя как можно медленнее мимо горы, новая шайка индейцев достигла лагеря Зопилота, где после того весь вечер раздавались громкие, приветственные, торжествующие крики.

На ночь койоты зажгли большие костры, и безмолвие пустыни нарушалось только гортанными криками часовых.

На площадке большинство мужчин спало. Одни только стражники бодрствовали в обществе сильных и энергичных мужчин, не потерявших еще уверенности в успехе поездки Генри Тресиллиана; они считали необходимым держаться во что бы то ни стало, не прибегая до последней минуты к страшному средству – гибели вместе с осаждающими.

Двое из этих людей прошедшей ночью совершили один из тех смелых подвигов, которые почти превосходят границы человеческой храбрости.

Это были двое друзей Ангуэса и Барраля, двух мучеников первой попытки к спасению.

Заметив, что индейские часовые стоят по двое на некотором расстоянии вокруг подошвы горы и что к двоим последним, более отдаленным, можно приблизиться, если спуститься с площадки дорогой, избранной Генри, они решили, как только настанет ночь, отомстить за мученическую смерть своих товарищей.

Еще днем они сговорились с тремя рудокопами, которые вызвались помочь им в смелом предприятии. Рудокопы должны были спустить их в долину в том же месте, откуда ушел Генри Тресиллиан. Спустившись вниз, смельчаки предполагали обогнуть гору, укрываясь за ее выступами; затем, с ножами в зубах, проползти расстояние, отделявшее их от часовых, и одним прыжком кинуться на избранные жертвы. Весь исход предприятия зависел от той быстроты, с которой оно будет выполнено.

Они страшно рисковали и шли почти на верную смерть.

Подвиг был совершен, но положение не изменилось

Но умереть, отомстив убийцам, – такая смерть стоила всякой другой, да кроме того, разве не имели они возможности покончить с собой прежде, чем попадут в руки дикарей?

Но их смелая вылазка увенчалась успехом. С той ловкостью, на которую способны только люди, проведшие всю свою жизнь в охотничьих приключениях, подползли они к ближайшим часовым-индейцам и, прежде чем те успели заметить их и поднять тревогу, вонзили свои ножи по самую рукоятку в грудь краснокожих. Индейцы молча, как подкошенные, свалились на землю. Затем мексиканцы так же осторожно вернулись к месту, где их ждали товарищи, и минуту спустя уже были подняты на площадку.

С первыми проблесками зари осажденные могли видеть обоих часовых, лежавших на спине, их окружала группа дикарей, взбешенных и в то же время пораженных этим необъяснимым случаем.

Когда дон Эстеван узнал о ночном похождении своих людей, он не посмел наказать их за нарушение дисциплины, воспрещающей покидать лагерь без разрешения начальника. Дон Эстеван сделал вид, что ему ничего не известно, хотя в душе был очень благодарен смельчакам, подвиг которых должен был иметь громадное нравственное влияние на осажденных. Но тем не менее гамбусино поручено было принять меры, чтобы подобные попытки не повторялись, и объяснить людям, что это могло бы открыть дикарям путь, которым мексиканцы пробрались в долину.

Ангуэс и Барраль были отомщены. Геройский подвиг был совершен, но положение не изменилось.

Стало только двумя индейцами меньше – вот и все. Но их оставалось еще более чем достаточно, чтобы заменить выбывших и победить защитников крепости, если подкрепления не подойдут.

Одиннадцатый день прошел так же монотонно, но с еще большей тревогой, чем предыдущие.

По мере того как время приближалось к вечеру, надежда на прибытие помощи начинала сменяться всеобщим разочарованием.

Неведение, в котором находился Роберт Тресиллиан относительно участи своего сына, мрачные предположения, зарождавшиеся вследствие этого как у отца, так и у остальных, доводили нетерпение и возбуждение до высшего накала, каждый предлагал самые невозможные планы.

Один только гамбусино сохранял хладнокровие и слышать не хотел о неудаче.

– Зачем приходить в отчаяние раньше времени? – говорил он. – Кто может сказать наверняка, где теперь подкрепление, которого мы ждем? Оно и не могло прийти раньше. Мало ли что могло их задержать? Большой отряд не может идти так скоро, как вы думаете. Я, по крайней мере, уверен, что Генри благополучно доехал в Ариспу, и теперь к нам идет помощь, которая скоро будет здесь. Если не через двенадцать, а через четырнадцать дней – я беру самый большой срок – помощь не придет, тогда и я соглашусь с вами, но не раньше. Тогда и взлетим на воздух вместе с нашими врагами. Только представьте себе, что будет, если мы сделаем так, как вы хотите? На другой же день после того приедет Генри и в награду за перенесенные им труды и опасности найдет не нас, а наши трупы, правда, вместе с трупами наших врагов… Но ему-то от этого будет не легче. Сеньоры, терпение – тоже в своем роде доказательство храбрости, хотя и в самой слабой степени, а в нашем положении оно необходимо. Кроме того, двадцать четыре, даже двадцать восемь часов, право, вовсе не так уж много, чтобы нельзя было подождать, пока они пройдут!

Золотые слова. Те, к кому гамбусино обращался с этими мудрыми речами, не усомнились бы в их справедливости, если бы они видели и знали, что происходило в это время в степи, милях в двадцати от Затерявшейся горы.

Глава XX

Вечер одиннадцатого дня

– Так, значит, эта груда утесов, эта гранитная цитадель, которая видна там вдали, и есть Затерявшаяся гора? – спросил Реквеньес у Генри Тресиллиана.

– Она самая, полковник, – отвечал молодой англичанин, который ехал рядом и служил проводником.

– Наконец-то, – сказал офицер со вздохом облегчения. – Знаете, молодой человек, я начинал уже отчаиваться! Но скажите мне, пожалуйста, – так как вы уже совершили раз это путешествие, – на каком расстоянии, по вашему мнению, мы находимся от нее? Я охотно держал бы пари, что милях в двадцати.

– И вы были бы правы, полковник. Когда мы здесь проходили (я узнаю это место по малорослой пальме, на коре которой гамбусино Педро Висенте вырезал свою метку), я помню, как он говорил, что от этого места до подножия горы ровно двадцать миль.

Позади обоих собеседников в полном порядке двигался полк улан. Немного дальше добровольцы дона Юлиано следовали менее стройными рядами, но все же это были молодцы, как на подбор, природные наездники.

Затем бесшумно катилась по песчаному грунту легкая артиллерия.

Наконец, на некотором расстоянии трусил последний эскадрон улан, составляя арьергард.

Несмотря на препятствия или, скорее, на трудности, мешавшие движению многочисленной колонны, отряд полковника Реквеньеса спешил как только это было возможно.

Но придут ли они вовремя? Этот вопрос задавали себе и полковник, и Генри.

Затерявшаяся гора виднелась на горизонте, но расстояние было еще слишком велико, чтобы видеть лагерь индейцев.

– Молодой человек, – сказал полковник, обращаясь к Генри Тресиллиану, – вот мы почти уже у цели и этим обязаны исключительно вам. Но странно: с самого момента нашего отъезда из Ариспы я не испытывал такой безотчетной грусти, как теперь.

– О чем же вы думаете, полковник? – спросил дон Юлиано, присоединившийся к ним в эту минуту. – Разве мы не подходим теперь к месту, куда стремились столько дней?

– Кто знает… – грустно проговорил полковник Реквеньес.

– Как «кто знает»? Что вы такое говорите, полковник? Разве вы боитесь, что не одолеете этих индейских собак?

– Я не этого боюсь, – возразил Реквеньес. – Но ответьте мне на следующий вопрос, дон Юлиано! Я последние часы все время думаю об этом. Уверены ли вы, что наши друзья в этот час все еще находятся на площадке горы? Как вы думаете: не пришлось ли им сдаться, поневоле, конечно?

– Я уверен, сеньор, что они не сдались, – живо возразил Генри Тресиллиан.

– Вы уверены, мой молодой друг, – мягко проговорил полковник, – но на каком основании говорите вы так? Со времени вашего отъезда оттуда прошло одиннадцать дней, а вы сами нам говорили, что уже тогда положение было почти отчаянное.

– Позвольте мне, полковник, – продолжал Генри Тресиллиан, – воспользоваться на некоторое время вашей подзорной трубой.

– Пожалуйста, – отвечал полковник Реквеньес, – но расстояние слишком велико, чтобы можно было рассмотреть защитников, даже в том случае, если бы они все еще находились на горе.

– Да я не их ищу, – сказал Генри.

– Так кого же? – вместе вопросили полковник и дон Юлиано.

Генри Тресиллиан, не отвечая, приложил к глазу подзорную трубу. Вдруг он издал радостный крик и вслед за тем передал трубу полковнику Реквеньесу.

– Слава богу! – воскликнул он. – Они еще там!

– Как вы это узнали? – спросил полковник. – Каким образом могли вы определить отсюда, что они еще там?

– Посмотрите направо, полковник: разве вы не видите на самой верхушке горы точно черту, вырисовавшуюся на небе? Это национальный мексиканский флаг, который дон Эстеван велел поднять на самой высокой точке площадки. Флаг все еще там, смотрите, направо, на самом краю горы! Для других это, конечно, не могло бы служить указанием, но для меня это значит все. У нас был уговор с доном Эстеваном, что флаг будет спущен только тогда, когда им придется покинуть гору.

– Как вы это узнали? – спросил полковник

– Клянусь небом, вы правы, молодой человек! И если это не иллюзия, то мне кажется, что я даже различаю и орла, который отсюда кажется точкой. Ах! Значит, мы еще не опоздали и успеем спасти наших друзей и к тому же накажем этих пиратов Соноры.

Известие это почти в ту же минуту распространилось по всему отряду от первых рядов до арьергарда. Энтузиазм был всеобщий.

Недаром, по крайней мере, проехали они такое расстояние по пустыне под палящими лучами солнца.

Без всякого приказания отряд стал быстрее двигаться вперед.

Воинственный трепет пробежал по всем рядам. Каждый на ходу осматривал свое оружие, курки пистолетов и пробовал, свободно ли вынимаются сабли и кинжалы из ножен и чехлов.

Это было приблизительно около полудня одиннадцатого дня, в то самое время как там, на вершине Затерявшейся горы, отчаяние осажденных достигло высшей точки.

Полковник Реквеньес по характеру своему принадлежал к числу людей, которые больше всего боятся поступить опрометчиво. Он еще раз объехал ряды, осматривая на ходу как людей, так и лошадей. Во время этого объезда полковник не упускал случая посоветоваться со старшими офицерами и просил каждого из них свободно высказать свое мнение.

Когда весь отряд был таким образом осмотрен, полковник приказал остановиться и собрал офицеров на военный совет. Предстояло обсудить, не следует ли, как только отряд подойдет на пушечный выстрел, начать битву с дикарями, хотя бы только обстреливая их позиции из орудий.

Подобный вопрос согласовался с мнением большинства, когда командир спрашивал каждого из них поодиночке. Поверхностный наблюдатель подумал бы, что полковник одного мнения с ними, на самом же деле это было не так. А если вопрос и был сформулирован именно в таких выражениях, то только затем, чтобы доказать офицерам необходимость умерить свой воинственный пыл. Против обычая, отвечать на вопрос должен был не младший офицер, а майор, которого почему-то раньше полковник не спрашивал.

Майор, старый солдат, поседевший в боях за свою тридцатилетнюю службу, не замедлил с ответом.

– Полковник, – сказал он, – не следует забывать, что апачи, палатки которых вы только что видели в подзорную трубу, еще не подозревают о нашем приходе, и для того, чтобы раздавить их сразу, с возможно меньшим уроном, лучше всего захватить их врасплох, а вовсе не давать им знать пушечными выстрелами, что мы пришли. По-моему, прежде чем нападать, надо постараться окружить их незаметно, так, чтобы они не могли догадаться о нашем приближении, и в то же время отрезать им путь к отступлению.

– Господа, – объявил полковник, обращаясь к остальным офицерам, – я прихожу к заключению, что советом почтенного майора не следует пренебрегать, и лучше всего будет, если мы сделаем именно так, как он говорит. Против можно сказать только одно, что этим общая атака будет отсрочена на несколько часов. Но, по-моему, лучше промедлить несколько часов для того, чтобы идти потом наверняка, с уверенностью в успехе.

– Полковник прекрасно меня понял, – продолжал старый солдат, – я так же горяч, как и другие; но нам гораздо лучше будет маневрировать, когда станет темно. А до тех пор, пока свет дает нам еще возможность ориентироваться, расположим наших людей группами таким образом, чтобы образовать полукруг, оба конца которого сомкнутся затем у Затерявшейся горы. Апачам, таким образом, нельзя будет даже убежать, и мы захватим их, как в мышеловке.

Небольшая речь майора заслужила всеобщее одобрение, а полковник, в восторге от того, что так легко удается исполнить свое тайное желание, произнес в заключение:

– Теперь нам незачем пока идти вперед, и мы должны остановиться здесь. Впрочем, несколько часов отдыха только удвоят силы людей и лошадей.

Сам Генри, несмотря на свою торопливость, еще большую, чем у всех остальных, что и понятно, сдался в ответ на такие разумные доводы.

По приказанию полковника офицеры галопом выехали немного вперед и стали осматривать позиции. Затем, когда был выработан общий план, командиры эскадронов направились к своим частям. Полк улан раскинулся полукругом, радиус которого должен был уменьшаться по мере приближения к Затерявшейся горе.

Движение вперед предполагалось начать с наступлением ночи.

Судя по словам Генри Тресиллиана, койотов было приблизительно до пятисот человек. Если же к ним присоединились и те, которые участвовали в экспедиции на реке Оркаситас, в чем не было ничего невозможного, то общее число краснокожих могло доходить до шести или до семи сотен человек.

Столько же приблизительно было и в отряде наступающих, следовательно, победа была верная, даже полная, в особенности если осажденным на горе удастся принять участие в битве и громить сверху дикарей, которых уланы и добровольцы замкнут железным кольцом и оттеснят к оврагу.

Мексиканские солдаты и отряд дона Юлиано с лихорадочным нетерпением ожидали наступления ночи.

Глава XXI

Битва и освобождение

Вто время как офицеры уланского полка под предводительством командира вырабатывали план военных действий на следующий день, защитники Затерявшейся горы предавались отчаянию.

Большинство из них уже не сомневалось в печальном исходе. Мужественный молодой человек погиб в пустыне, а гарнизон Ариспы, не зная, что с ними происходит, и не думает идти на помощь к погибающим.

Несмотря на это, дон Эстеван де Вилланева, Роберт Тресиллиан, инженер и гамбусино Педро Висента не переставали осматривать горизонт с юга.

Именно оттуда должна была прийти помощь; оттуда и ждали ее все, хотя с каждым часом надежды было все меньше.

– Солнце скрывается за горизонтом, – сказал дон Эстеван, – и, если наши друзья не придут сегодня, нам останется только одно: как можно дороже продать свою жизнь, так как оставаться дольше в том же положении немыслимо. Запасы почти истощены, если не считать скудного остатка, которого едва хватит для того, чтобы продлить наши страдания еще на один день. Скоро мы увидим, как изнуренные женщины и дети будут умирать с голоду.

– Мы сегодня похоронили троих, – проговорил скорбно Роберт Тресиллиан, – они умерли, разумеется, не от излишества в пище… – И затем добавил: – Я не о них сожалею. Для них это все же лучше, чем стать добычей койотов и коршунов, как это случится с нами.

Гамбусино, тоже сильно ослабевший от лишений, вздрогнул при этих словах и почти с раздражением сказал:

– Нет, сто раз нет! Мы еще не имеем права думать, что то, чего вы боитесь, должно непременно случиться, сеньор. Генри не погиб. Мы не имеем права сомневаться в успехе его предприятия. Целых десять дней я стараюсь доказать вам это, а вы не хотите меня слушать.

– Что мне слушать? – возразил Роберт Тресиллиан. – В этой безмолвной и угрюмой пустыне, где мой сын… И он жестом указал на южный горизонт.

– Невозмутимость этой пустыни меня убивает, – продолжал он, – и что бы теперь ни говорили вы и дон Эстеван, а по-моему, для нас только один исход – спуститься в долину и кинуться очертя голову на лагерь Зопилота.

В ответ на это дон Эстеван произнес решительным голосом:

– Тресиллиан прав. Мне временами даже кажется, что вы просто бредите, Педро Висенте. Если мы будем сидеть здесь до тех пор, пока совершенно ослабеем, эти разбойники убьют нас, как беззащитных детей. Что касается меня, я объявляю, что предпочитаю смерть этому безвыходному положению.

Гамбусино топнул ногой, но ничего не ответил. Из всех осажденных только они с инженером еще не отчаивались.

Расчет его был следующий: пять дней нужно Генри Тресиллиану, чтобы добраться до Ариспы; семь дней – для того, чтобы отряду полковника Реквеньеса пройти то же расстояние в обратном направлении. Еще один день на непредвиденные задержки, хотя, собственно говоря, одного дня на это даже еще мало.

Но из остальных никто и мысли не допускал возможности каких-нибудь задержек, хотя они обычны во время путешествия. Не истек еще даже и одиннадцатый день, как уже и самые благоразумные начали терять последнюю надежду.

Гамбусино, видя, что нечего надеяться их убедить, потребовал, чтобы все собрались на совет.

– Дон Эстеван, – начал он, когда все были в сборе, – если завтра в это же время там ничего не будет видно, – и он протянул руку, указывая на юг, – тогда делайте, что хотите, и я первый исполню ваше приказание, какое бы оно ни было; но, прошу вас, подождите до завтра.

– Завтра, – прошептал Роберт Тресиллиан, – но ведь завтра у наших рудокопов не хватил сил поднять оружие, может быть, даже идти. Знаете, что говорили два часа тому назад те двое смельчаков, которые с опасностью для собственной жизни отомстили за Ангуэса и Барраля? «Если завтра ничего не будет нового, мы опять слезем вниз, но на этот раз мы пойдем за обедом». Если вы хотите меня выслушать, Вилланева, то, как только настанет ночь, прикажите инженеру бомбардировать лагерь дикарей. Для нас это будет сигналом к смерти, но, по крайней мере, смерти почетной, с оружием в руках.

– Я даю вам еще два часа и ни одной минутой больше, Педро Висенте. Как только пройдут эти два часа, я поступлю, Роберт, по вашему совету, – отвечал Эстеван тоном, не допускавшим возражения.

Гамбусино умолк.

В эту минуту солнце почти касалось горизонта нижним краем своего огромного диска.

Гамбусино взобрался на один из высоких и широких известковых камней парапета, иногда служивших ему обсерваторией.

Вдруг ему показалось, что вдали как будто блеснуло что-то металлическое. Направив туда подзорную трубу, он оставался в этом положении несколько секунд, не произнося ни слова. Потом, опустившись на колени, он передал трубу дону Эстевану. Тот, взглянув на гамбусино, увидел, что по бронзовым щекам его катились крупные слезы.

– Что случилось? – спросил он. – Что с вами, Педро Висенте? Что значат эти слезы?

Гамбусино провел рукой по глазам и, указывая рукой на полускрывшийся за горизонтом диск заходящего солнца, проговорил сдавленным голосом:

– На этот раз вы не скажете, что я брежу: вот они!

– Они? Кто?! Что вы там увидели, сеньор гамбусино?

– Я видел блеск оружия при последнем отблеске дня, – отвечал он глубоко взволнованным голосом. – А чье может быть это оружие, как не уланов полковника Реквеньеса?

Известие это вызвало общее волнение. Все стали возле гамбусино. Подзорная труба в несколько минут прошла по всем рукам; а когда солнце скрылось за горизонтом, как в пропасти, ни для кого на площадке уже не оставалось сомнений: мексиканское регулярное войско находилось в нескольких милях, готовое кинуться на шайку койотов.

Роберт Тресиллиан пытался пронзить взором быстро сгущавшуюся ночную тьму. Гамбусино, угадав его мысли, сказал:

– Если бы не Генри, там не было бы никого. Храбрый, храбрый молодой человек! Вы должны отдать мне должное, сеньор: я не усомнился в нем ни на одну минуту.

На площадке, как на палубе судна с перебитым рангоутом, когда возрождается надежда при виде показавшегося вдали паруса, рудокопы обнимались.

Дни горя и нужды были забыты; забыт был голод. Стоит ли говорить о таких пустяках, когда помощь близка?

Сейчас же начался совет. Следует ли подать о себе весточку прибывшим? Апачи их, очевидно, еще не успели заметить, потому что даже с горы, возвышавшейся на пятьсот футов над равниной, приближающихся можно было различить только по блеску оружия.

– Почему бы, – говорил Роберт Тресиллиан, – не пустить в дело электричество и не осветить лагерь Зопилота, чтобы точнее указать на него Реквеньесу? Разве Генри не объяснил им, чем в долгие часы осады рудокопы, по указаниям инженера, заполняли свое время?

Мысль эта едва не была приведена в исполнение, и инженер предлагал даже пустить в дело и обе свои пушки, но, к счастью, гамбусино, как человек вообще очень осторожный, успел уговорить их не делать этого. Это могло бы только повредить планам полковника Реквеньеса, который, по всей вероятности, рассчитывал захватить индейцев врасплох. Разумеется, нужно быть наготове и ждать, пока войска приведут в исполнение задуманный ими план. Тогда, и только тогда, могут заговорить пушки инженера. Из них, конечно, придется стрелять по лагерю, который раскинулся вокруг палатки Зопилота. Индейцы будут застигнуты врасплох, и пушки натворят чудес. Тогда и понадобятся фонари, чтобы осветить поле битвы.

Совет гамбусино приняли без возражений. Безмолвие было торжественно, нарушаясь по временам только криком перекликавшихся индейских часовых.

Рудокопы, вытянувшись во весь рост и прильнув ухом к земле, уверяли, – так хотелось им верить, – что слышат топот мексиканской кавалерии.

Первые часы ночи прошли в лихорадочном нетерпении, которое не давало уснуть даже вконец ослабевшим рудокопам, женщинам и детям.

Педро Висенте с карабином в руке находился среди группы, состоявшей из дона Эстевана, Роберта Тресиллиана, инженера и старших рудокопов, повторяя каждому, что они не должны первыми начинать битву, поскольку наверняка с полковником Реквеньесом рядом находится Генри – не мог же он не заметить средь бела дня мексиканское знамя, развевавшееся на вершине горы? А раз так, то он уверен, что как атака кавалерии, так и вылазка осажденных должны начаться в одно время, и, конечно, рассчитывает, что ему предоставят право быть инициатором и руководителем боя.

Таким образом прошли еще два часа, в течение которых ничто не нарушило ночного безмолвия.

Неописуемое волнение подняло дух у всех, и даже самые слабые ощущали прилив сил.

– Терпение, – говорил им гамбусино, – дадим время полковнику Реквеньесу устроить все, чтобы захватить индейцев сонными и отнять у них возможность спастись бегством. Может быть, осталось ждать всего несколько минут, и тогда наступит наш черед. Разве не приятно будет поймать в их же собственную западню всех этих красных чертей, которые смотрят на нас, как на верную добычу?..

Гамбусино не успел окончить речь, как вдруг страшная ружейная пальба разбудила эхо долины, и почти в то же время треск ружей был перекрыт густым ревом пушек Реквеньеса.

Вопли ужаса, возгласы испуга, смешанные с криками боли, поднявшиеся вслед за тем в лагере койотов, застигнутых во время сна, доказали осажденным, что выстрелы Реквеньеса попали в цель.

Атака шла с той стороны, откуда, как были уверены индейцы, им не грозило ни малейшей опасности. Все это время они даже не ставили там часовых. Теперь вся эта орда металась в паническом ужасе.

Но положение их еще более ухудшилось, когда сноп электрического света, направленный с вершины горы, осветил лагерь индейцев, подставляя его под удары невидимых нападающих, которых инженер позаботился оставить в тени.

Как и предвидел гамбусино, самые храбрые собрались вокруг палатки Зопилота.

Теперь настало время пустить в дело пушки инженера, и они выбросили, очень кстати, двойной залп картечи в обезумевшую толпу индейцев.

Даже самые неустрашимые из них кричали от страха:

– Бледнолицые – колдуны: они могут заменять ночь днем и зажигать солнце, которое освещает лагерь!

Один только Зопилот, уже сидя на лошади, сохранял некоторое хладнокровие. Несмотря на царивший беспорядок, он пытался собрать воинов около себя, но пушки Реквеньеса и инженера вырывали все новые и новые жертвы, расстраивая в то же время ряды сомкнувшихся было индейцев.

Вдруг Зопилот бешено закричал.

В снопе электрического света, расширявшемся по мере удаления от горы, он только что заметил отряд мексиканских солдат, двигавшихся под прямым углом к утесу.

Появление врага, по-видимому, вернуло храбрость индейцам, которые до тех пор толпились беспорядочной кучей, пораженные суеверным страхом. В одно мгновение вскочили они на лошадей и, издав воинственный клич, уже готовились ринуться на эскадрон Реквеньеса, когда Зопилот остановил их отчаянным жестом.

Под тремя другими снопами электрического света справа, слева и позади показались три других отряда улан; замыкая круг, они двигались вперед в полном боевом порядке. Дальше с карабинами в руках стояли перед озером люди дона Юлиано; они стерегли единственный проход, через который индейцы могли попытаться спастись бегством.

С первого же взгляда Зопилот понял, что битва проиграна: индейцы попали под перекрестный огонь и, если не удастся спастись бегством, погибнут все до единого.

В одну минуту в голове его созрел смелый план. Одной половине людей он приказал остаться в арьергарде, чтобы встретить лицом к лицу врагов с долины, а с другой половиной кинулся на штурм оврага.

Арьергарду было поручено прикрывать нападение на гору, на которую он смотрел как на единственное средство к спасению.

Если бы ему удалось овладеть верхней площадкой, из осаждающего он обратился бы в осажденного. Но это было не так уж плохо, и следовало, во всяком случае, сделать попытку. В одно мгновение половина шайки помчалась к оврагу.

На вершине горы была полная тишина, равно как и в узком и крутом проходе, который вел туда.

Прижавшись друг к другу, воины Зопилота лезли вверх, толкая один другого в слепой ярости. Осажденные позволили им подойти довольно близко и заполнить овраг.

Но как только первые индейцы достигли камней парапета, почва вдруг вздрогнула в одно и то же время над их головами и под ногами на всем протяжении подъема. Глыбы утесов и громадные камни, катившиеся лавиной в эту траншею, набитую осаждающими, давили своей тяжестью, удесятеренной скоростью падения несчастных индейцев. Вслед за грудой камней началась стрельба в упор. Ни один выстрел не пропадал даром, каждая пуля находила жертву.

Койоты, стиснутые в этом узком месте, держались стоя, опираясь один на другого, и лишь через несколько минут невыразимой сумятицы оставшиеся в живых, между которыми находился и Зопилот, снова выбрались на равнину, где попали в стальные клещи отряда полковника Реквеньеса.

Почва вздрогнула в одно и то же время над их головами и под ногами

Тогда, видя, что всякое сопротивление бесполезно, Зопилот, тяжело раненный в правую руку обломком скалы, и оставшиеся при нем люди сложили оружие. Неподвижно, склонив на грудь голову, ожидали они решения своей участи.

В эту минуту взошло солнце, ярко освещая кровавую сцену.

На равнине, между горой и мексиканцами, эскадроны которых сомкнулись и образовали непроницаемый полукруг, лежали на земле многочисленные трупы койотов, а немного дальше виднелись остатки лагеря индейцев, почти совсем уничтоженного огнем артиллерии.

Восход солнца приветствовали громкими криками рудокопы с горы и бледнолицые пленники Зопилота, которых мексиканские кавалеристы, к счастью, вовремя заметили в этой ужасной свалке и выпустили из лагеря.

Из семисот воинов Зопилота едва только двести пятьдесят человек остались в живых после битвы. Победители начали с того, что связали их по двое, скрутив руки за спиной, и поручили людям дона Юлиано их караулить.

Когда покончили с этим и очистили овраг от загромоздивших его трупов, осажденные спустились вниз.

Невозможно описать трогательные сцены, которыми сопровождалось окончание битвы и встреча осажденных со своими освободителями. Роберт Тресиллиан дрожащими руками прижал к себе сына, которого считал погибшим. Потом молодой человек подошел к Гертруде, глаза которой, несмотря на бледность лица, лучились счастьем и гордостью за возлюбленного.

Иногда слышится резкий свисток локомотива

Глава XXII

Санта-Гертрудес

Когда рудокопы снова вернулись в лагерь, покинутый ими много дней тому назад, то были приятно удивлены, найдя все вещи в целости и сохранности.

Повозки, машины, инструменты – все это оказалось не тронутым индейцами. Койоты даже не дали себе труда уничтожить бесполезные для них предметы.

Это было неожиданным счастьем, так как дикари, очевидно, не знали ценности дорогих машин и инструментов.

Что касается лошадей и мулов, то взамен брошенных рудокопами при нападении индейцев они получили их еще больше из захваченной уланами добычи.

Два дня спустя почти все следы битвы исчезли. Мертвых похоронили, и в то время как полковник Реквеньес, возвращаясь в Ариспу, вел с собою пленных апачей, участь которых должна была там решиться, дон Юлиано со своими добровольцами проводил в деревню Накомори отбитых у краснокожих пленных женщин, детей и несколько человек мужчин.

Теперь всякая опасность раз и навсегда была устранена. Являлась даже надежда, что, если взяться поискуснее, удастся сделать Зопилота своим союзником. Рана его оказалась настолько серьезной, что пришлось тут же, на поле битвы, сделать ампутацию руки. Он стал негоден для войны, а поэтому можно было надеяться, что индеец станет уступчивее.

Удался ли этот проект? Смирилась ли перед грозной перспективой безжалостного и беспощадного укрощения несговорчивая гордость и природная ненависть апачей к бледнолицым? Как бы там ни было, доступ к Затерявшейся горе, в которой инженер устроил отлогие галереи, представляется теперь, три года спустя, далеко не трудным. На вершине ее вырос целый город, защищаемый крепостью более грозной, чем все те, которые когда-либо возводились рукою человека.

Издали виднеются трубы многочисленных фабрик, дым которых стелется по воздуху. Иногда слышится резкий свисток локомотива, так как железная дорога связывает новый город с Ариспой.

Кругом не осталось ничего от былого дикого вида. Парусные суда скользят по озеру, богатому всевозможной рыбой. Вдали расстилаются сочные и обширные пастбища, день ото дня захватывающие все большую площадь некогда дикой пустыни. Многочисленные стада находят для себя здесь обильную пищу.

Открытие первой золотоносной жилы доказало, что в горе имеется золото, и добыча его идет тем больше, чем глубже проникают люди в недра земли. Затерявшаяся гора стала Золотой горой.

Состояние четверых компаньонов громадно. Вначале товарищество состояло только из трех лиц, но теперь их четверо. Эстеван, Роберт Тресиллиан и инженер отменили заключенное с гамбусино условие и сделали его своим компаньоном в знак благодарности за оказанные им услуги в тяжелые дни осады.

Но разбогател не один гамбусино. Из рудокопов, находившихся на горе во время индейского штурма, никто не был забыт – все они получили награду по заслугам.

У каждого из них есть свой коттедж, доказывающий, что владелец его пользуется известным достатком. По общему их желанию поставлен памятник Бенито Ангуэсу и Джакопо Баррелю, убитым койотами в роковую ночь.

Это каменная пирамида без украшений, на одной из сторон которой начертаны имена обоих мучеников; она окружена решеткой, внутри которой с трогательной заботой выращиваются самые редкие цветы.

На площадке возвышается замок элегантной архитектуры, на вершине которого развевается национальный флаг; это крепость и замок в одно и то же время, откуда дальнобойные пушки могли бы, в случае надобности, обстреливать равнину во все стороны.

Понемногу явились торговцы и поставщики. Открылись лавки и магазины; образовались улицы, открылась школа и даже типография, где почти тотчас же поместилась и редакция процветающего журнала. Все предвещает блестящее будущее только что народившемуся городку.

В центре города, как и во всех поселениях Мексики, находится Plaza Mayor (Главная площадь), обсаженная деревьями, имеющая вид прямоугольника. На одной из этих сторон была воздвигнута элегантная капелла с колокольней и четырехугольной башней, как большинство мексиканских капелл.

Уже три года подряд город Санта-Гертрудес празднует день избавления рудокопов от смерти.

На площади движется пестрая толпа, среди которой, как бы оправдывая предсказания полковника Реквеньеса, видны несколько апачей, одетых в богатые серапе ярких цветов. Ранчеро и вакеро с соседних гасиенд, в живописных национальных костюмах, сопровождают жен и детей в праздничных одеждах. Среди всей этой пестроты то и дело мелькает красивая форма улан, стоящих лагерем неподалеку от города.

Фабрики сегодня закрыты, и обыватели покинули свои дома. Слышится нескончаемый говор веселящейся толпы, перекрываемый гулом колоколов капеллы.

В этот день совершается крещение первенца Генри Тресиллиана и Гертруды Вилланева, которое празднуют с таким торжеством и радушием жители города, названного, по единогласному желанию участников экспедиции, именем молодой и храброй девушки.

Довольство читается на всех лицах и скоро уступает место восторгу, когда показывается на ступенях церкви, в волнах кружев, ребенок, которого полковник Реквеньес и сеньора Вилланева только что приняли из купели.

За ними идут дон Эстеван, дон Юлиано Ромеро, Роберт Тресиллиан, потом инженер и Педро Висенте, весь сияющий, под руку с молодым отцом. Разве счастье его молодого друга не есть в то же время и его счастье?

Тогда начинаются нескончаемые приветствия и крики «ура», которые все усиливаются по пути прохождения кортежа.

Когда начнутся увеселения, в них примет участие и гамбусино, который на Крузейдере, сделавшемся его другом, рассчитывает взять первый приз. Толпа приветствует появление благородного животного, слышатся громкие крики: «Виват, Крузейдер!»

На Главной площади, в импровизированном павильоне, убранном ветвями и огромными букетами цветов, играет оркестр улан.

А когда настанет ночь, когда фонарь маяка, построенного инженером на крайней точке площадки горы, осветит окрестность на целые мили кругом, обитатели Санта-Гертрудеса, вернувшись в свои дома, станут вспоминать былые невзгоды.

Всем людям свойственно именно в самые счастливые минуты вспоминать опасные приключения, пережитые ими в недавние времена.

Примечания

1

Терра инкогнита (terra incognita) – непознанная земля (лат.).

2

Диего де Мендоза (1503–1575) – один из испанских конквистадоров, завоевателей Южной Америки. В 1535 году он проник в глубь материка и основал поселение на месте теперешнего Буэнос-Айреса. Однако утвердиться ему там не удалось, и в 1542 году он отступил к берегам Параны.

3

Гран-Чако, или Чако (chaku – «охотничья земля» на языке кечуа) – пустынная территория между предгорьем Анд и руслами рек Парагвай и Парана, разделенная между Аргентиной, Боливией и Парагвайской республикой. Северное Чако, принадлежащее Парагваю, представляет болотистую равнину, поросшую хвойным кустарником и островками пальмовых рощ и лесов. В южном Чако степи (пампасы) чередуются с солончаками. В деле исследования и колонизации Чако европейцы встретили сопротивление со стороны сильных индейских народов. Борьба продолжалась до конца XIX века. В результате многовековой войны исчезли целые индейские нации (например абиноны). Немалые жертвы понесли и победители. Покорившиеся индейцы тысячами гибли на плантациях и в рудниках. Первыми сдались гуарани, которые являются родоначальниками метисов Парагвая. Среди выдержавших натиск белых кочевой народ тоба.

4

Конквистадоры («завоеватели») – так называются первые испанские войска, высаженные в Америке.

5

Навахоа (Navajoa) – земли индейского племени навахо (navajo) в Северной Америке.

6

Гуайкуру – индейское племя, живущее в Бразилии, на границе Парагвая.

7

Патагония – территория на юге Южной Америки, входящая в состав Перу и Аргентины, заселенная патагонцами и арауканами.

8

Для исследования Чако был предпринят целый ряд экспедиций, начиная с 1721 года, когда иезуит Габриэль Патино поднялся по реке Пилькомайо, но был прогнан индейцами тоба. В 1882 году в Чако погиб путешественник Крево, а в 1890-м – Джон Иодж и Олаф Шторм. Множество экспедиций вернулись с половины дороги, не будучи в силах преодолеть пороги реки.

9

Среди миссионеров, явившихся в Южную Америку, наибольших успехов добились иезуиты. Иезуиты убеждали «укрощенных», как они называли христиан-индейцев, бросить кочевой образ жизни, устраивали земледельческие колонии и насаждали скотоводство. С 1610 по 1768 год было обращено около 700 000 индейцев, большинство из племени гуарани. За каждого обращенного иезуиты платили королю по одному пиастру, за что им предоставлялась полная свобода в управлении общинами. Иногда миссионеры уступали своих индейцев для крепостных работ. Дисциплина в иезуитских колониях царила самая суровая; было введено телесное наказание; беглецов силой возвращали обратно. Фактически индейцы из миссий были обращены в рабство. Каждое семейство получало надел земли и скот, но лишь во временное пользование, причем все излишки поступали иезуитам. Иезуиты стремились основать в Южной Америке среди индейцев нечто вроде теократии. Особенно прочно было их владычество в южной части Парагвая.

10

Аргентинское Чако больше исследовано и гуще заселено, чем парагвайское. В нем обосновались европейцы-колонисты, преимущественно итальянцы и шведы, и между прочим, немцы с Волги, среди которых много толстовцев. Они культивируют сахарный тростник высокого качества. В Чако работают сахарные заводы.

11

Азара – известный естествоиспытатель, проведший несколько месяцев в 1788 году на берегах Параны, изучая местную флору и фауну.

12

Кентавры – в греческой мифологии быстроногие существа, наполовину люди, наполовину кони.

13

Тольдо – шатер; индейские шалаши в Южной Америке называются «тольдо», а поселения – «тольдериями».

14

Пончо – плотная ткань из шерсти оленя-гуанако, изготовляющаяся в Аргентине.

15

Эстансия – усадьба, ферма скотовладельца.

16

Хозе Франсиа (1766–1840) – парагвайский диктатор, с 1814 по 1840 год управлявший Парагваем. Во время испанского владычества Парагвай был подчинен правительству, находившемуся в Буэнос-Айресе. Когда началась война за освобождение, город Асунсион, восставший отдельно, отказался соединиться с остальными провинциями под началом Буэнос-Айреса. Пользуясь смутой, царившей в Аргентине, власть над Парагваем захватил Хозе Франсиа – иностранец, француз по отцу, метис-креол – по матери, теолог и юрист. Франсиа создал из Парагвая совершенно обособленный мир; он не допускал парагвайцев к участию в войне за освобождение, не посылал уполномоченных на конгрессы, не заводил ни торговых, ни дипломатических сношений с другими государствами. Противник иезуитов, но продолжатель их политики, он был одновременно и светским, и духовным диктатором Парагвая; он объявил себя главой парагвайской церкви и порвал всякую связь с Римом. Франсиа установил строгую монополию на торговлю лесом, парагвайским чаем и другими местными продуктами. Он запретил вывоз золотой и серебряной монеты, вынудив парагвайцев вести с иностранцами исключительно меновую торговлю. До Франсиа народное образование было в руках духовенства. Изгнав большинство католических священников, Франсиа ввел обязательное обучение, с чисто военной дисциплиной: дети созывались барабаном, и ответственность за уклонявшихся лежала на местных властях. Однако читать грамотным парагвайцам было нечего, так как после иезуитов первая типография была открыта лишь в 1844 году. Хозе Франсиа раскинул по всей стране сеть шпионажа и сыска. Он внушал такой страх, что парагвайцы не осмеливались произносить его имя. Они называли его «Еl Supremo» (самый высший, главный), «Еl Perpetuo» (бессмертный) и, когда он умер, – «Еl Defunto» (усопший).

17

Эме Бонплан (1773–1858) – врач и натуралист, прибывший с экспедицией Гумбольдта в Америку и обосновавшийся в Парагвае.

18

Йерба (Yerba de Paraguay) – вечнозеленый кустарник с небольшими белыми цветами (Ilex paraguariensis из семейства падубовых, заключающих около 180 видов, преимущественно африканских). Плод – костянка. Гуарани называли «падуб саа», что значит – «растение»; испанцы неправильно перевели «саа» как уеrbа (трава), хотя падуб – не трава, а куст или деревце, высотой с апельсинное, но с более тонкими ветвями. Бонплан обнаружил в Парагвае три вида йерба. В листьях йерба содержится кофеин, и они употребляются для изготовления особого сорта чая – мате (mate – «тыква» на языке кечуа). Область распространения йерба – от морского побережья до реки Парагвая и Аргентины; но эксплуатируется падуб только на юге Бразилии и в Парагвае. Лучшей йерба считается парагвайская. В старинных иезуитских миссиях и на образцовых плантациях йерба культивируется, но вся масса чая получается из дикого падуба, растущего в лесах. Чтобы легче было собирать листья, парагвайцы беспощадно рубят целые деревья. За сбором листьев «йербаторы» отправляются в длинные путешествия по лесам. Добытые листья высушиваются на медленном огне и толкутся в порошок.

19

Эме Бонплан, по приказанию диктатора Франсиа, прожил девять лет на чайной плантации Церни по реке Паране, между селениями Санта-Мария и Санта-Роза, основанными иезуитами.

20

Кампо – равнина; в Южной Америке словом «саmро» обозначаются также степные или луговые участки.

21

Гаучо – аргентинский крестьянин. В период нашего рассказа «гаучо» мало отличались от индейцев. Большей частью они были метисами и унаследовали внешний облик своих индейских родичей. Высокие, крепкие, со смуглой кожей, жесткими черными волосами и с резкими чертами лица, они напоминали арауканцев. Неустрашимые гаучо не сходили с лошадей, занимаясь преимущественно охотой. Полевые работы они предоставляли обычно женщинам. Жили они в жалких и грязных лачугах, но щеголяли в вышитых панталонах (кальцонеро), плащах (манта) из шкуры гуанако, в тонких сапогах со шпорами, а шляпы украшали перьями. Гаучо были любителями петушиных боев, скачек и азартных игр. Подобно тому, как гаучо вытеснили индейцев, сами они были вытеснены иностранными рабочими гринго (gringo – от исп. griego, эмигрант, говорящий по-гречески). Во время междоусобных войн гаучо группировались в Аргентине около Факундо Квироги, генерала, прославившегося избиением туземцев.

22

Во времена Франсиа в речной полиции, которая должна была задерживать иностранцев и не допускать контрабандной торговли, служили индейцы племени паягуа, долго боровшиеся за свою независимость, но в конце концов покорившиеся белым. В период войн за независимость паягуа были перебиты.

23

В районе Чако кочевали так называемые мбая, или «злые», принадлежащие к нации гуайкуру. Остатки мбая, этого могучего некогда племени, жили около бразильской границы и держались по-прежнему обособленно. Однако они значительно «обыспанились», так как во время былых набегов мбая всегда щадили женщин и детей, угоняли их в плен и принимали в свой народ.

24

Каргадорес (cargadores) – носильщики, от слова cargo (груз).

25

Мокасины – индейские сапоги без каблуков.

26

Пракситель – античный греческий скульптор (Афины), живший в IV веке до нашей эры.

27

Сумах – «уксусное дерево» из группы лимонных (Rhus typhina); плоды сумаха ядовиты.

28

Ранчо – крестьянский двор, усадьба, хутор.

29

Альгаробия – засухоустойчивое растение, напоминающее по виду акацию. Растет она на песках; плод – стручок.

30

Бишача, или тушканчик – небольшой зверек, принадлежащий к отряду грызунов и напоминающий сурка, с той разницей, что он не погружается в зимнюю спячку. Подобно луговой собачке, тушканчик роет в песчаной почве подземные норы с коридорами, идущими спиралью, причем кольца расширяются по мере углубления. Норами тушканчиков пользуются змеи и совы. Они кишат также ядовитыми пауками. Днем их можно издали заметить, потому что около входа обглодана растительность, но ночью всадники, едущие по саванне, рискуют провалиться в нору тушканчика.

31

Чарльз Дарвин (1809–1882) – знаменитый натуралист и физиолог, произведший переворот в естествознании своим трудом «Происхождение видов». В тридцатых годах Чарльз Дарвин участвовал в экспедиции в Южную Америку.

32

Современные классификации растений выделяют все разновидности мимозы в особое семейство (Mimosaceae), смежное с семейством бобовых (Leguminosae),

33

Пикадор – вооруженный пикой всадник, который во время «боя быков» сражается с быком. Испанские бои быков привились в Латинской Америке и, в частности, в Аргентине.

34

Квебраха – одна из разновидностей дуба; из орешков (паразитов квебрахи) добывается дубильный экстракт, употребляемый в кожевенной промышленности.

35

Слово «salitral» означает – селитряное поле. Название это неправильно дано солончакам Чако, так как даже примеси селитры в соли нет. Сероватый налет состоит из гипса и сернокислого поташа. Когда дожди смывают его, салитрали покрываются густой растительностью, большей частью «jumen», из семейства «солончаковых». Но в периоды засухи влага испаряется, растительность высыхает, и солончаки снова оголяются.

36

Меsа – по-испански значит «стол»; мезой в Мексике называют плоскогорья, а также отдельные холмы с плоскими вершинами.

37

Сонорская пустыня (пустыня Хила) – песчано-каменистая местность в районе американо-мексиканской границы на территории американских штатов Аризона и Калифорния, и мексиканских штатов Нижняя Калифорния и Сонора, к северу от Калифорнийского залива. Одна из самых жарких и крупных пустынь Северной Америки.

38

Песо – мелкая мексиканская монета.

39

Мажордом – так называется в Мексике и Южной Америке вожак каравана мулов.

40

Красный зверь – наиболее ценный для охотников зверь (медведь, лисица, лось, соболь и др.).

41

Сомбреро – шляпа с широкими полями.

42

Маккавеи – иудейские борцы за веру, восставшие против ига сирийских греков, вели борьбу с войсками Антиоха Епифана из неприступных горных убежищ.

Content

Томас Майн Рид
Гаспар-гаучо. Затерявшаяся гора

Библиография Томаса Майн Рида

Гаспар-гаучо

Глава I Гран-Чако

Глава II Парагвайский деспот

Глава III Охотник-натуралист

Глава IV Ближайшие соседи

Глава V Покинутое селение

Глава VI Старый враг на новом месте

Глава VII Руфино

Глава VIII Заговор негодяев

Глава IX Кровавая рука

Глава X Гаспар-гаучо

Глава XI Молчаливый спутник

Глава XII Змея ползет обратно

Глава XIII Человек, за которым не стоит гнаться

Глава XIV А их все нет

Глава XV Мучительное путешествие

Глава XVI Мертвец

Глава XVII По следам

Глава XVIII Кто был всадник на подкованном коне

Глава XIX «Потерянный шар»

Глава XX Тушканчики

Глава XXI Вывихнутое плечо

Глава XXII Дерево-барометр

Глава XXIII Отряд похитителей

Глава XXIV Ураган пыли

Глава XXV В поисках убежища

Глава XXVI Непрошеный гость

Глава XXVII Хозяин пещеры

Глава XXVIII Спасены римской свечой

Глава XXIX Священный город

Глава XXX После пыли – грязь

Глава XXXI Риачо

Глава XXXII Даровой обед

Глава XXXIII Неожиданное нападение

Глава XXXIV Под сенью альгаробий

Глава XXXV Электрические угри

Глава XXXVI На пустой желудок

Глава XXXVII Переодевание

Глава XXXVIII Страус

Глава XXXIX Салитраль

Глава XL Гуськом

Глава XLI Найденный жемчуг

Глава XLII В становище тобасов

Глава XLIII Индейская красавица

Глава XLIV Высокое кладбище

Глава XLV Узнанный покойник

Глава XLVI Гаспар падает духом

Глава XLVII Дурные вести

Глава XLVIII Гаспар задумывает маскарад

Глава XLIX Ночная странница

Глава L Жадная ворожея

Глава LI Неожиданная союзница

Глава LII Обманутый тюремщик

Глава LIII Освобождение

Глава LIV Ворожея в плену

Глава LV Опустевшее тольдо

Глава LVI Опять в плену

Глава LVII Счастливого пути

Глава LVIII Друзья или враги?

Глава LIX Возмездие

Глава LX Заключение

Затерявшаяся гора

Глава I Без воды

Глава II Койоты

Глава III «Вода! вода!..»

Глава IV «Глаз воды»

Глава V Волчий пир

Глава VI Ндейцы

Глава VII Гремучая Змея

Глава VIII Нападение

Глава IX Облава

Глава X Расплата Педро

Глава XI Крузейдер не пропал

Глава XII Нежданный враг

Глава XIII Жизнь на затерявшейся горе

Глава XIV Тяжкий жребий

Глава XV Роковая развязка

Глава XVI Чудесный прыжок

Глава XVII Между небом и землей

Глава XVIII Полковник Реквеньес

Глава XIX Последняя попытка

Глава XX Вечер одиннадцатого дня

Глава XXI Битва и освобождение

Глава XXII Санта-Гертрудес

Примечания