Генри Хаггард

Люди тумана. Бенита, или Дух Бамбатсе

© ООО «Издательство «Вече», 2017

* * *

Хаггард Генри Райдер

Библиография Генри Райдера Хаггарда

[герои серий: *А – Аиша, *А.К. – Аллан Квотермейн]

«Рассвет» (Dawn, 1884)

«Голова ведьмы» (The Witch’s Head, 1884)

«Копи царя Соломона» (King Solomon,s Mines, 1885) *А.К.

«Она» (She. A History of Adventure, 1886) *А

«Джесс» (Jess. A Tale of the Boer War, 1887)

«Аллан Квотермейн» (Allan Quatermain, 1887) *А.К.

«Завещание мистера Мизона» (Mr. Meeson’s Will, 1888)

«Месть Майвы» (Maiwa’s Revenge, 1888) *А.К.

«Полковник Кварич» (Colonel Quaritch, V.C., 1888)

«Клеопатра» (Cleopatra, 1889)

«Жена Аллана» (Allan’s Wife, and Other Tales, 1889) *А.К.

«Беатрис» (Beatrice, 1890)

«Мечта Мира» (The World’s Desire, 1890) – соавтор Эндрю Лэнг

«Эрик Светлоокий» (Eric Brighteyes, 1891)

«Нада» (Nada the Lily, 1892)

«Дочь Монтесумы» (Montezuma’s Daughter, 1893)

«Люди тумана» (The People of the Mist, 1894)

«Сердце мира» (Heart of the World, 1895)

«Джоанна Хейст» (Joan Haste, 1895)

«Колдун» (The Wizard, 1896)

«Доктор Терн» (Doctor Therne, 1898)

«Ласточка» (Swallow: A Tale of the Great Trek, 1899)

«Черное Сердце и Белое Сердце, и др. истории» (Black Heart and White Heart, 1900)

«Лейденская красавица» (Lysbeth. A Tale of the Dutch, 1901)

«Жемчужина Востока» (Pearl-Maiden: A Tale of the Fall of Jerusalem, 1903)

«Стелла Фрегелиус. История трех судеб» (Stella Fregelius: A Tale of Three Destinies, 1903)

«Братья» (The Brethren, 1904)

«Аиша: Она возвращается» (Ayesha: The Return of She, 1905) *А.

«Путь духа» (The Way of the Spirit, 1906)

«Бенита» (Benita: An African Romance, 1906)

«Прекрасная Маргарет» (Fair Margaret, 1907)

«Короли-призраки» (The Ghost Kings, 1908)

«Желтый бог, африканский идол» (The Yellow God; an Idol of Africa, 1908)

«Хозяйка Блосхолма» (The Lady of Blossholme, 1909)

«Утренняя Звезда» (Morning Star, 1910)

«Перстень царицы Савской» (Queen Sheba’s Ring, 1910)

«Красная Ева» (Red Eve, 1911)

«Махатма и заяц» (The Mahatma and the Hare: A Dream Story, 1911)

«Мари» (Marie, 1912) *А.К.

«Дитя Бури» (Child of Storm, 1913) *А.К.

«Ожерелье Странника» (The Wanderer’s Necklace, 1914)

«Священный цветок» (The Holy Flower, 1915) *А.К.

«Дитя из слоновой кости» (The Ivory Child, 1916) *А.К.

«Кечвайо Непокорный, или Обреченные» (Finished, 1917) *А.К.

«Вечная любовь» (Love Eternal, 1918)

«Луна Израиля» (Moon of Israel: A Tale of the Exodus, 1918)

«Когда мир содрогнулся» (When the World Shook, 1919)

«Древний Аллан» (The Ancient Allan, 1920) *А.К.

«Суд фараонов» (Smith and the Pharaohs, and Other Tales, 1920)

«Она и Аллан» (She and Allan, 1921) *А, *А.К.

«Дева Солнца» (The Virgin of the Sun, 1922)

«Дочь Мудрости» (Wisdom’s Daughter, 1923) *А

«Хоу-Хоу, или Чудовище» (Heu-Heu, or The Monster, 1924) *А.К.

«Владычица Зари» (Queen of the Dawn: A Love Tale of Old Egypt, 1925)

«Сокровище Озера» (The Treasure of the Lake, 1926) *А.К.

«Аллан и боги льда» (Allan and the Ice Gods: A Tale of Beginnings, 1927) *А.К.

«Мэри с острова Марион» (Mary of the Marion Isle, 1929)

«Валтасар» (Belshazzar, 1930)

Люди тумана

Глава I. Грехи отцов падают на детей

Наступила ночь. В холодном январском воздухе стояла такая тишина, что ни одна веточка обнаженных буковых деревьев не шевелилась; луговая трава была покрыта тонким белым слоем снега, на котором резко выделялись темные ели, окаймлявшие дорогу.

В тот вечер, с которого начинается наш рассказ, на этой дороге стоял молодой человек, посматривавший нерешительно вправо и влево. Вблизи виднелись величественные железные ворота фантастического вида, поддерживаемые каменными столбами, на вершине которых стояли грифы из черного мрамора, державшие в лапах щиты с гербом, украшенным девизом – «Per ardua ad astra»[1]. За воротами шла широкая дорога для экипажей, по краям которой темнели вековые дубы. В конце дубовой аллеи, почти в полумиле от проезжей дороги, возвышалось большое старинное здание, заметное издали, благодаря возвышению, на котором оно стояло.

Молодой человек долго и серьезно смотрел на здание, глядевшее на него с холма, и лицо его подернулось дымкой печали. Он был довольно красив, хотя, казалось, с него уже слетело все очарование юности. Сумрачный, суровый вид, стройная фигура, атлетическое телосложение, средний рост – таким был на вид Леонард Утрам – так звали молодого человека.

Пока Леонард медлил на дороге, не решаясь, по-видимому, при всем своем желании, пройти в желанные ворота, послышался шум колес экипажей, отъезжавших от подъезда большого здания.

«Должно быть, аукцион кончился, – скорее бы разделаться со всеми!» – подумал он и хотел удалиться, но один из экипажей был уже у ворот, и Леонард поспешил спрятаться в тень от каменного столба ворот, чтобы не быть замеченным на открытой дороге. У самых ворот экипаж остановился, и кучер, соскочив с козел, стал поправлять что-то в упряжи, так что Леонард мог разглядеть седоков: жену и дочь соседнего сквайра, и слышать их разговор. Он хорошо знал этих дам: с младшей ему часто приходилось встречаться на местных балах.

– Как дешево шли вещи, Ида, – произнесла старшая из дам, – подумать только, что старинный дубовый буфет пошел всего за десять фунтов. Это старинная вещь, и я уверена, что цена ему, по меньшей мере, пятьдесят фунтов. Я продам наш и поставлю его в столовой. Давно уже я мечтала о таком буфете!

Дочь вздохнула и отвечала немного резко:

– Мне так жаль Утрамов, что нет никакого дела до этого буфета, даже если бы вы приобрели его за два пенса. Какое страшное разорение! Подумать, что это старинное поместье куплено евреем! Том и Леонард совершенно разорены; говорят, им не останется ни одного пенса. Я чуть не заплакала, увидав, как продавали ружья Леонарда!

– Очень печально, в самом деле, – рассеянно отвечала мать, – но если он и еврей, то что же из этого? У него есть титул и, говорят, он страшно богат. Думаю, что он скоро совсем поселится в Утраме. Кстати, милая Ида, я хотела бы, чтобы ты излечилась от привычки называть молодых людей просто по имени. Я говорю это не о тех двоих, которых мы, без сомнения, не увидим больше никогда!

– А я, наоборот, надеюсь, что увидим, – смело отвечала Ида, – и по-прежнему буду звать их просто по имени. Вы не запрещали подобного до их разорения, и я люблю их обоих. Зачем вы взяли меня на этот ужасный аукцион? Вы знали, что я не хотела ехать. Теперь я буду расстроена целую неделю… – и экипаж отъехал, так что Леонард не мог ничего более слышать. Выйдя из тени, он, перекрестив удалявшийся экипаж, проговорил громко: «Благослови вас Бог за ваше доброе сердце, Ида! Дай Бог вам счастья!»

– А теперь надо закончить с другим делом! – прибавил он, зашагав вдоль дороги.

Ярдах в ста далее по дороге видны были еще одни ворота, гораздо менее величественные, чем те, которые вели к Утрам-Холлу. Леонард прошел через них и очутился перед дверьми четырехугольного каменного здания, построенного с большим вкусом. Это был дом приходского священника, занимаемый преподобным и достоуважаемым Джеймсом Бичем, которому здание это подарил отец Леонарда, старый школьный товарищ священника.

Леонард позвонил у входа и, заслышав отдаленный звук звонка, невольно спросил себя, какой прием он встретит теперь в этом доме?

До сих пор его принимали очень сердечно, но сейчас обстоятельства изменились. Он уже не занимал в обществе положения второго сына сэра Томаса Утрама, владельца Утрам-Холла. Он был теперь нищим, бездомным бедняком, сыном злостного банкрота и самоубийцы. Беззастенчивые слова старой дамы из экипажа пролили свет на многое, чего он ранее не замечал. Он вспомнил известную поговорку – дружба следует за счастьем, – значение которой стало ясно ему только теперь. Пришли ему на память и часто слышанные им в церкви слова Священного Писания: «имущему дается, а от неимущего отнимается и то, что он имеет».

Впрочем, хотя он и бедняк, но все-таки обладает еще сокровищем, которое Провидение может дать человеку в юности – любовь перелестной женщины, которой он отвечал взаимностью.

У преподобного Джеймса Бича была дочь по имени Джейн, пользовавшаяся репутацией красивейшей и очаровательнейшей девушки во всей округе. Леонард и эта девушка, знавшие друг друга со школьных лет, были влюблены, и, когда молодой человек сделал Джейн предложение, оно было принято с восторгом.

Целью этого посещения Леонардом дома священника было увидеть Джейн и обговорить все с ее отцом относительно брака. Надо сказать, что его обручение с молодой девушкой не было официально объявлено.

Конечно, со стороны ее родителей не встречалось никакого препятствия браку: хотя Леонард и был младший сын, но все хорошо знали, что он должен наследовать после своей матери состояние в 50 тысяч фунтов, или более. Кроме того, Провидение дало крайне слабое здоровье его старшему и единственному брату Томасу. Но сэр Томас Утрам пользовался репутацией гордого человека и едва ли взглянул бы благосклонно на брак Леонарда с дочерью мистера Бича. Ввиду этого родители Джейн, узнав о сделанном ей Леонардом предложении, решили воздержаться от всяких внешних проявлений радости из-за того, что дочь их пленила такого блестящего молодого человека, по крайней мере, до тех пор, пока Леонард не добьется самостоятельного положения в обществе.

Очень часто впоследствии они хвалили себя за предосторожность; тем не менее они признавали Леонарда обрученным женихом своей дочери. В общем, дело это не было секретом ни для кого, исключая, может быть, самого сэра Томаса. Со своей стороны, Леонард не давал себе труда скрывать что-либо от него, но отец и сын так редко встречались друг с другом и отчуждение между ними было настолько велико, что сын не считал нужным говорить отцу о предмете, столь близком его сердцу, не видя пока необходимости в этом.

Преподобный Джеймс Бич был здоровый мужчина внушительного вида. Никогда он не выглядел более здоровым и внушительным, как в тот вечер, когда Леонард пришел к нему. Он стоял перед камином в гостиной, держа в обеих руках огромную старинную серебряную чашу в таком положении, что со стороны можно было бы подумать, что он только что осушил ее содержимое. В действительности он искал клеймо на дне сосуда, все время расхваливая жене и детям – у Джейн был брат – ценность и красоту старинной вещи.

Блеск серебра бросился в глаза Леонарду, когда он вошел в комнату; в серебряном сосуде, которым восхищался мистер Бич, он узнал одну из вещей, принадлежавших семье Утрамов.

Неожиданное появление молодого человека произвело различное впечатление на всех находившихся в комнате. Мистер Бич, опустив чашу, в молчаливом изумлении стал смотреть на него. Жена его, маленькая живая женщина, круто повернувшись в своем кресле, как на пружинах, воскликнула: «Боже, кто бы мог подумать!», тогда как сын, крепкий молодой человек, одних лет с Леонардом и его школьный товарищ, произнес: «А, дружище, вот не ожидал тебя увидеть сегодня». Только Джейн, прелестная девушка высокого роста, с густыми каштановыми волосами, сидевшая у огня на низеньком стуле и уделявшая мало внимания лекции отца о старинной вещи, выразила живое удовольствие при появлении Леонарда. Радостно вскочив со своего места и покраснев, она бросилась к нему со словами: «О, Леонард, дорогой Леонард!»

Мистер Бич обратил свои очи на дочь и произнес внушительно одно только слово: Джейн! – таким тоном, в котором счастливо сочетались отеческий упрек и дружеское предостережение. Джейн внезапно остановилась, словно вспомнив недавний урок. Тогда мистер Бич, поставив чашу на стол, приблизился к Леонарду с широкой улыбкой сострадания и протянутой рукой.

– Как вы поживаете, мой милый? – произнес он. – Мы не ожидали…

– Видеть меня при настоящих обстоятельствах? – перебил его Леонард. – Я узнал, – продолжал он, – что аукцион, отсроченный на три дня, не закончен и сегодня!

– Да, Леонард, совершенно верно. Сначала была назначена трехдневная распродажа, но аукционер нашел, что за это время он не может покончить со всем делом. Стоимость такого древнего дома, как Утрам-Холл, конечно, должна быть огромна! – И мистер Бич сделал рукою широкий жест.

– Да! – сказал Леонард.

– Гм… – продолжал мистер Бич после паузы, которая начинала становиться неловкой. – Все-таки вас можно поздравить с тем, что, в общем, вещи продавались хорошо. Не всегда случается, что такие коллекции редкостей дорого оцениваются на публичных аукционах, хотя для самих владельцев они и представляли большую ценность. Да, они продавались очень хорошо, главным образом, благодаря многочисленным покупкам нового владельца поместья. Вот, например, эта чаша, купленная мною… гм… как маленькая память о вашей семье, стоила мне всего десять шиллингов за унцию!

– В самом деле? – холодно отвечал Леонард. – Я всегда думал, что она стоит пятьдесят!

Наступила новая пауза, во время которой все присутствующие, за исключением мистера Бича и Леонарда, один за другим поднялись со своих мест и оставили комнату. Джейн ушла последней со слезами на глазах, как заметил Леонард, когда она проходила мимо него.

– Джейн! – произнес значительно ее отец, когда молодая девушка была уже у двери. – Позаботься вовремя одеться завтра к обеду. Вспомни, что у нас будет молодой мистер Коген!

Вместо ответа на это замечание Джейн ушла, хлопнув дверью. Очевидно, предстоявшее прибытие гостя не было особенно приятно для нее.

– Да, Леонард, – продолжал мистер Бич, когда они остались одни, тоном, выражающим участие, но который все же страшно резал ухо его слушателя, – печальное событие, печальное. Но что же вы не сели?

– Потому что меня никто не приглашал! – отвечал Леонард, беря стул.

– Гм… – продолжал мистер Бич, – кажется, мистер Коген ваш друг, не правда ли?

– Знакомый, а не друг! – сказал Леонард.

– В самом деле? Если не ошибаюсь, вы учились с ним в одном колледже?

– Да, но я не испытывал к нему особой симпатии!

– Предубеждение, мой дорогой, предубеждение, – небольшой грех, конечно, но все же вам следует бороться с ним. Правда, вполне естественно, что вы не можете тепло относиться к человеку, который будет на днях собственником Утрам-Холла. Ах, как я уже сказал, все это очень печально, но для вас большое утешение в том, что по продаже всего можно будет покрыть полностью долги вашего несчастного отца. А теперь скажите, не могу ли я сделать чего-нибудь для вас или вашего брата?

Леонард подумал, что каковы бы ни были проступки его отца, все же едва ли намек на них был уместен в устах мистера Бича, обязанного всем на свете его доброте. Но он не стал ничего говорить в защиту своего отца, – это было бесполезно, а перешел прямо к собственным делам.

– Да, мистер Бич, – сказал он серьезно, – вы можете оказать мне большую услугу. Вы знаете жестокое положение, в которое попали я и мой брат, без всякой вины с нашей стороны: наш старый дом продан, наши средства исчезли, и наше честное имя запятнано. В настоящее время у меня осталось всего 200 фунтов, сохраненных мною. У меня нет профессии, и я не могу даже закончить своего образования, не имея средств заплатить за пребывание в колледже!

– Плохо, должен сказать, очень плохо, – пробормотал мистер Бич, потирая подбородок. – Но при настоящем положении дел чем же я могу помочь вам? Вы должны уповать на Провидение; оно никогда не покидает достойных!

– Вы можете помочь мне, – отвечал взволнованно Леонард, – оказав мне доверие объявлением о моей помолвке с Джейн!

Мистер Бич сделал движение рукою, как бы отмахиваясь от надоедавшего ему сумасшедшего.

– Подождите, – продолжал Леонард, – я знаю, что прошу многого, но слушайте. Хотя все и обстоит мрачно, но у меня осталась вера в себя. С той поддержкой, которую даст мне любовь вашей дочери, и зная, что для получения ее руки я должен буду сначала достичь того положения, какого достойна Джейн, я совершенно убежден, что буду способен собственными силами преодолеть все трудности!

– Ну, я не могу больше слушать такой вздор! – вскричал гневно мистер Бич. – Леонард, это наглость! Конечно, все отношения, существовавшие до сих пор между вами и Джейн, должны прекратиться. Помолвка! Я не слыхал ни о какой помолвке. Мне известно, что между вами и Джейн были действительно какие-то детские глупости, но я не придавал им никакого значения!

– Вы, кажется, забыли, сэр, – сказал Леонард, с трудом сдерживая раздражение, – что не далее как шесть месяцев тому назад между вами и мною был разговор по этому поводу, во время которого было решено, что я не буду говорить ничего моему отцу до получения степени!

– Повторяю вам, что это наглость, – отвечал энергично мистер Бич, уклоняясь от прямого ответа. – Как?! Вы, не имеющий ничего на свете, кроме имени, которое ваш отец… ну, запятнал, – употребляю ваше же выражение, – вы просите у меня руки моей дорогой дочери? Вы настолько эгоистичны, что не только хотите разрушить ее счастье, но и увлечь ее в бездны вашей бедности. Леонард! Я никогда не ожидал этого от вас!

Леонард не мог больше себя сдерживать:

– Вы говорите неправду. Я просил у вас не руки вашей дочери, а только обещания ее, когда я стану достойным этой чести. Но теперь все кончено. Я уйду, как вы того требуете, но прежде скажу вам все как есть. Вы желаете воспользоваться красотой Джейн, чтобы залучить этого еврея. О ее счастье вы не думаете, рассчитывая просто на его деньги. Она мягкого характера, и очень возможно, что вам удастся ваш замысел, но это не принесет вам счастья. Вы, обязанный всем нашей семье, теперь, когда несчастье обрушилось на нас, лишаете меня единственного сокровища, которое еще оставалось у меня. Разрывая связь, о которой все знали, вы толкаете нас еще глубже в грязь. Пусть будет так, но я уверен, что такое поведение найдет должное возмездие, и придет время, когда вы будете горько раскаиваться в том, что так поступили с вашей дочерью и отвернулись от меня в несчастье. Прощайте!

С этими словами Леонард, повернувшись, оставил комнату и жилище мистера Бича.

Глава II. Клятва

Артур Бич, брат Джейн, стоял в передней, ожидая выхода Леонарда, но последний прошел мимо него, не сказав ни слова, и захлопнул за собой дверь. На дворе шел снег, но не такой густой, чтобы затмить свет луны, пробивавшийся сквозь чащу елей.

Леонард пошел по аллее к воротам и внезапно услыхал глухой шум за собой. Он обернулся с неудовольствием, думая, что за ним следует Артур Бич. В эту минуту он был совсем не намерен продолжать разговор с кем-либо из мужчин этой семьи. Но неудовольствие его превратилось в радость, когда он очутился лицом к лицу не с Артуром Бич, а с самой Джейн, лицо которой никогда не казалось ему таким прекрасным, как сейчас, при падавшем снеге и лунном свете. Впоследствии, когда бы ни думал Леонард о ней, – а это случалось часто, – в его воображении вставал образ прелестной высокой девушки, с каштановыми волосами, слегка припорошенными снегом, с тяжело поднимавшейся от волнения грудью и большими серыми глазами, с состраданием глядевшими на него.

– О, Леонард! – взволнованно проговорила она. – Почему вы ушли, не попрощавшись со мной?

Он смотрел на нее молча, прежде чем отвечать, и что-то в его сердце сказало ему, что он в последний раз смотрит на любимую девушку.

Наконец он заговорил, и слова его были весьма прозаичны:

– Вам не следовало идти по снегу в этих тонких ботинках, Джейн. Вы можете простудиться!

– Я хочу, чтобы это случилось, – с отчаянием отвечала она, – я хочу простудиться насмерть; по крайней мере, тогда моя тревога исчезнет. Пойдемте в беседку; никто не подумает искать нас там!

– Как вы пойдете туда? – спросил Леонард. – Отсюда до беседки сто ярдов, и снег засыпал все дорожки!

– О, ничего, что снег! – отвечала она.

Но Леонард думал иначе, однако тотчас нашел выход из затруднительного положения. Убедившись сначала, что на аллее никого не было, он наклонился и без всяких объяснений и извинений, подняв Джейн на руки, как ребенка, пошел с нею по дорожке к беседке. Она была тяжела, но он желал, чтобы этот переход продолжался как можно дольше.

Вот они оба в беседке. Леонард поцеловал Джейн в губы и уселся у ее ног. Затем, сняв свое пальто, он набросил его на плечи девушке.

За все это время Джейн не произнесла ни слова. Бедная девушка почувствовала себя настолько счастливой на руках у любимого человека, что ей больше ничего не было нужно.

Леонард первый прервал молчание.

– Вы спросили меня, почему я ушел, не простившись с вами, Джейн? Это потому, что ваш отец отказал мне от дома и запретил иметь что-либо общее с вами!

– Почему же? – спросила девушка, заломив в отчаянии руки.

– Разве вы не догадываетесь? – отвечал он с горьким смехом.

– Да, Леонард! – простонала она, сочувственно пожав ему руку.

– Быть может, лучше прямо сейчас выяснить все, – произнес снова Леонард, – это может устранить различные недоразумения. Ваш отец отказал мне от дома потому, что мой отец растратил состояние. Грехи отцов падают на детей, как видите. Сделал он это с большей, чем обычно, решительностью и быстротой потому, что желает выдать вас замуж за молодого мистера Когена, ростовщика и будущего владельца Утрама!

Джейн вздохнула.

– Знаю! Знаю! – сказала она. – О, Леонард, я ненавижу его!

– В таком случае, лучше не выходить за него! – отвечал он.

– Я скорее умру! – решительно произнесла она.

– К несчастью, не всегда можно умереть, когда хочешь!

– О, Леонард, не будьте таким ужасным, – вскричала она. – Что будет с вами и что мне теперь делать?

– Меня ждет, вероятно, очень печальная судьба, – отвечал он, – но, в конце концов, все зависит от вас. Смотрите, Джейн! Я люблю вас, охотно пошел бы на смерть за вас, и если вы будете верны мне, то я всегда останусь верен вам. Счастье пока отвернулось от меня, но я могу снова вернуть его, это вопрос времени, однако, быть может, не одного года!

– О, Леонард, конечно, я сделаю все, что могу. Я уверена, что вы любите меня не больше, чем я вас, но только вы не можете понять, как они все настраивают меня против вас, особенно папа!

– Хорошо, Джейн, – сказал Леонард, – дело вот в чем: или вы должны положить конец их настояниям, или отказаться от меня. Послушайте: через шесть месяцев вам будет двадцать один год, и тогда никакие силы на свете не могут принудить женщину выйти замуж против ее желания, или помешать ее замужеству с избранным ею человеком. Затем, вы знаете мой клуб в городе. Письма, адресованные туда, всегда дойдут до меня, а ваш отец вряд ли сможет помешать вам написать письмо и опустить его в почтовый ящик. Если вы будете нуждаться в моей помощи или захотите, так или иначе, быть со мной, то вам достаточно написать мне, и я вас увезу и женюсь на вас тотчас же, как только вы достигнете совершеннолетия. Если, с другой стороны, я не получу от вас никаких известий, то буду знать, что вы не нашли нужным мне писать, или могли бы написать только то, что мне было бы тяжело читать. Вы меня поняли, Джейн?

– О да, Леонард! Но как безотрадно вы смотрите на все!

– Мои обстоятельства так же безотрадны, моя милая: притом я должен быть откровенным – ведь это у меня последняя возможность говорить с вами!

В этот момент резкий голос раздался в ночной тишине; то был голос мистера Бича, звавшего издали дочь:

– Джейн! Где ты?

– О Боже! – сказала она. – Это мой отец зовет меня. Я вышла через заднюю дверь, но, должно быть, мама зашла в мою комнату и увидела, что я вышла. Целый день она не спускает с меня глаз; что мне делать?

– Вернуться домой и сказать им, что вы прощались со мной. Это не преступление; не убьют же вас за это!

– Они сделают хуже! – отвечала Джейн, – и, внезапно обвив руками шею Леонарда, она спрятала свое прекрасное лицо у него на груди, горько рыдая и приговаривая:

– О, милый, милый, что я буду делать без вас?

При виде этой скорби, Леонард забыл горькие мысли и, смешивая свои слезы со слезами Джейн, принялся целовать и утешать ее. Наконец, Джейн оторвалась от Леонарда, так как мистер Бич продолжал звать ее все настойчивее.

– Я забыла, – пробормотала она, – вот мой прощальный подарок для вас, Леонард; сохраните его на память обо мне! – и, вынув из своего лифа маленький пакет, она отдала его Леонарду.

Еще раз они склонились друг к другу; последний поцелуй, – и в следующий миг она исчезла в темноте, скрывшись из глаз Леонарда на всю жизнь, хотя в его памяти она осталась навсегда.

«Прощальный подарок… сохраните его на память обо мне!» – эти слова звучали в его ушах печальным пророчеством.

Тяжело вздохнув, он открыл пакет и рассмотрел его содержимое при слабом свете луны: то был переплетенный в кожу молитвенник, ее собственный, с ее именем на заглавном листе и короткой надписью внизу; в боковом кармашке переплета лежал локон каштановых волос, перевязанный шелковинкой.

– Грустный подарок! – сказал сам себе Леонард, и, надев свое пальто, еще теплое от плечей Джейн, пошел к воротам и вскоре исчез в темноте, направив свои стопы к сельской гостинице. Он скоро подошел к ней и, войдя в общий зал, прошел в маленькую комнату, примыкавшую к нему. Когда Леонард вошел, в комнате не горела лампа, но было довольно светло от яркого огня в камине, перед которым в высоком кресле сидел его брат, задумчиво смотревший на огонь.

Томас Утрам был старше Леонарда двумя годами, более слабого телосложения, чем его младший брат, с мечтательным выражением лица, большими задумчивыми глазами и нежным, как у ребенка, ртом. Он был хорошо образован, начитан, с утонченным вкусом.

– Это ты, Леонард? – сказал он, рассеянно взглянув на брата. – Где ты был?

– У пастора! – отвечал его брат.

– Что же ты там делал?

– Ты хочешь знать?

– Конечно. Видел Джейн?

Леонард рассказал ему все, что произошло в доме у мистера Бича.

– Что же, ты думаешь, она будет делать? – спросил Том, когда его брат окончил свой рассказ.

– По моему мнению, она сделает то, чего можно ожидать от любой женщины на ее месте, то есть бросит меня!

– Ты, кажется, дружище, невысокого мнения о женщинах. Я мало знаю их, да, вероятно, и не узнаю более; но мне всегда казалось, что в том-то и состоит достоинство их пола, что они умеют быть твердыми в подобных исключительных обстоятельствах!

– Ну, это мы увидим. Я полагаю, что женщины думают более всего о своих собственных удобствах, чем о счастье кого бы то ни было. Но, слава богу, вот нам несут ужин!

Так говорил Леонард, несколько цинично и, быть может, не совсем искренно.

Несмотря на свое кажущееся удовольствие при виде ужина, он едва притронулся к нему. В самом деле, молодой человек был достоин сострадания. Он стал жертвой страшного разорения; поступок отца, запятнавшего честь всей семьи, бросил тень и на него. Наконец, новое несчастье поразило его: ему позорно было отказано от того дома, где он до сих пор был самым желанным гостем; и в довершение всего он расстался с женщиной, которую горячо любил, расстался при таких обстоятельствах, которые делали эту разлуку почти наверняка окончательной.

Леонард обладал даром понимания человеческого характера и таким благоразумием, которого трудно было ожидать от влюбленного молодого человека. Он хорошо знал, что основной чертой характера Джейн было стремление покоряться обстоятельствам и неспособность преодолевать препятствия. Благоразумие же подсказывало ему, что покорность отцу со стороны Джейн будет самым лучшим для нее выходом. В самом деле, что он, Леонард, может теперь предложить ей, и не сон ли все его мечты о будущем благополучии? Как ни грубо мистер Бич высказал свои мысли, все же он, пожалуй, прав в том отношении, что он, Леонард, эгоист и наглец; в самом деле, разве не эгоизм и не наглость предлагать женщине связать с ним свою судьбу при настоящем положении его дел?

Когда со стола было убрано и они очутились снова одни в комнате, Том спросил у брата, печально курившего трубку:

– Что мы будем делать сейчас, Леонард?

– Ляжем спать, я полагаю! – отвечал тот.

– Слушай, Леонард, – произнес его брат. – Не бросить ли нам последний взгляд на наше старое жилище?

– Если ты хочешь, Том, но это будет тяжело!

– Одной неприятностью больше, одной меньше – безразлично, дружище! – произнес Том, положив свою тонкую руку на плечо брата.

Оба вышли из дома и через четверть часа ходьбы очутились у замка. Снег перестал идти, и ночь была светлая. Тем не менее она скрывала от глаз посторонних тот беспорядок, который царил в Утрам-Холле после аукциона, придавая ему днем самый безотрадный вид.

Никогда старый дом не выглядел более величественным, никогда более красноречиво не говорил о прошедшем двум братьям, лишившимся своего наследственного владения. Они в молчании обошли вокруг дома, с любовью вглядываясь в каждое хорошо знакомое дерево, в каждое окно, и, наконец, подошли к главному входу. Скорее машинально, нежели сознательно, Леонард повернул ручку двери. К его удивлению, она открылась. Очевидно, в суматохе аукциона никто не позаботился запереть ее.

– Войдем! – сказал Леонард.

Братья вошли и стали переходить из одной комнаты в другую, пока не добрались до большой залы, – обширной, отделанной под дуб комнаты, с большим окном. Цветные стекла этого окна были покрыты изображениями гербов мужских и женских представителей разных поколений рода Утрамов. Два стекла оказались свободны от рисунков: на них должны были находиться гербы Томаса Утрама и его жены.

– Они не будут заняты теперь, Леонард! – сказал Том, указывая на свободные стекла. – Интересно, не правда ли, чтобы не сказать – печально?

– Не знаю, – отвечал его брат, – я думаю, что эти Когены тоже будут кичиться каким-либо гербом, если они купят его!

Оба брата замолкли и при лунном свете, падавшем через цветные стекла, глядели на памятники былого величия – гербы и портреты многих умерших представителей рода Утрамов, смотревшие на них со стен.

– Per ardua ad astra, – сказал Том, рассеянно читая семейный девиз, замененный некоторыми членами рода другим – «за честь, дом и любовь».

– Per ardua ad astra – «через тернии к звездам и за честь, дом и любовь», – повторил Том. – Если в девизах можно искать утешение, то скорее всего в этих двух: ваша любовь разбита, наш дом отнят и наша честь запятнана. Но нам остается еще – «борьба и звезды»!

В то время как Том говорил это, на лице его отразился энтузиазм.

– Леонард, – воскликнул он, – почему бы нам не восстановить былое? Будем же руководствоваться только этим девизом, более древним, – Per ardua ad astra!

– Я верю, что он обещает одному из нас счастье. Отчего не попробовать, – отвечал Леонард. – Если мы падем в борьбе, то все-таки звезды останутся у нас, как и у всего человечества!

– Леонард, – проговорил его брат почти шепотом, – хочешь ли ты произнести вместе со мною клятву? Это, может быть, детская мысль, но при некоторых обстоятельствах в таких-то мыслях и скрывается мудрость!

– Какую клятву? – спросил Леонард.

– Вот какую: поклянемся, что покинем Англию и будем искать богатства на чужбине, чтобы иметь возможность выкупить наш родовой замок, что мы до тех пор не вернемся сюда, пока не достигнем своей цели, и что одна смерть может положить конец нашим стремлениям!

Леонард, помедлив одно мгновение, отвечал:

– Если Джейн потеряна для меня, то ничто не может помешать мне произнести эту клятву!

Затем Том, в сопровождении своего брата, направился в середину зала, где на большом пюпитре лежала старинная Библия. Положив руки на Священную Книгу, он начал произносить слова клятвы громким голосом, не оставлявшим никакого сомнения в серьезности его намерений и полным веры в себя.

– Клянемся этой Священной Книгой и Богом, создавшим нас, что оставим этот дом, принадлежавший нам, и никогда больше не взглянем на него до тех пор, пока он опять не станет нашим. Клянемся, что будем стараться достичь этой цели нашей жизни, пока смерть не уничтожит нас, и пусть позор и нищета поразят нас, если мы, будучи в здравом уме и полные сил, откажемся от этой клятвы. В этом помоги нам, Боже!

– В этом помоги нам, Боже!

– В этом помоги нам, Боже! – повторил Леонард.

Так в доме своих предков, перед лицом Творца и перед портретами умерших представителей рода, Томас и Леонард Утрамы посвятили себя великой цели.

Быть может, как сказал один из них, их замысел казался просто детской мыслью, но при всем том он был трогателен.

На следующий день они отправились в Лондон, где прожили несколько дней, но ни одной строки не пришло от Джейн Бич; плохо ли, хорошо ли, но цепь клятвы, произнесенной Леонардом, обвилась вокруг его шеи.

Три месяца спустя оба брата приближались к берегам Африки, к земле Людей тумана.

Глава III. Семь лет спустя

– Сколько времени, Леонард?

– Семь часов, Том.

– Уже семь? На заре я умру, Леонард!

– Ради бога, не говори так, Том. Если ты все время будешь думать о смерти, то действительно умрешь!

Больной глухо засмеялся.

– Не в словах дело, Леонард. Я чувствую, что моя жизнь угасает, как догорающий огонь. Мой ум еще совершенно ясен, но тем не менее я умру на заре. Лихорадка совсем изнурила меня. Я бредил, Леонард?

– Немного, дружище! – отвечал Леонард.

– О чем я говорил?

– Больше всего о доме, Том!

– О доме! У нас его нет, Леонард. Он продан. Сколько времени мы находимся на чужбине?

– Семь лет!

– Семь лет! Да! Ты помнишь, как мы прощались с нашим старым домом в ту зимнюю ночь после аукциона? Помнишь, что мы тогда решили?

– Да!

– Повтори это!

– Мы поклялись, что будем стараться разбогатеть, чтобы выкупить Утрам, и что одна только смерть может освободить нас от этой клятвы. Мы поклялись, не достигнув нашей цели, не возвращаться в Англию. Затем мы отправились в Африку. В течение семи лет мы старались обрести богатство, но у нас едва хватает средств, чтобы поддерживать свое существование!

– Леонард! Теперь ты единственный наследник нашей клятвы и нашего древнего имени, по крайней мере, через несколько часов будешь им. Я старался исполнить мой обет до самой смерти. Ты освободишься от клятвы, когда достигнешь цели, или умрешь. Борьба досталась мне в удел, быть может, ты достигнешь звезды. Будешь ли ты стремиться к нашей цели, Леонард?

– Да, Том!

– Дай мне руку в знак этого, дружище!

Леонард Утрам наклонился к умирающему брату, и оба они пожали друг другу руки.

– Теперь я засну; я утомлен. Но ты не бойся, я проснусь перед… концом.

Едва последние слова слетели с его уст, как глаза закрылись, и он впал в оцепенение или сон.

Леонард сел на пустой бочонок от джина, заменявший стул. Шум бури доносился в кафрскую хижину, построенную из травы и веток, где братья нашли себе приют. Ветер проникал в нее через сотню отверстий, колебля пламя лампы и поднимая со лба больного волосы. Время от времени дождь принимался ливмя лить, и вода через травяную крышу хижины стекала на земляной пол. Леонард подошел к двери хижины или, скорее, к низкому полукруглому отверстию, служившему дверью, и отодвинул доску, прикрывавшую его. Хижина их стояла на склоне большой горы, у подошвы которой было море кустарников, а кругом виднелись фантастические очертания гор. Черные облака закрывали лунный диск, но по временам небо прояснялось; тогда окружающая местность открывалась во всей ее необъятности и ужасающей пустынности.

Леонард закрыл дверное отверстие и, вернувшись к своему брату, пристально посмотрел на него. Несколько лет тяжелых трудов и лишений не стерли с лица Томаса Утрама его удивительной красоты, но отпечаток смерти был сейчас на нем.

Леонард вздохнул и, пораженный какой-то мыслью, отыскал кусок зеркала. Поднеся его близко к свету лампы, он стал всматриваться в свои собственные черты. В зеркале отражался красивый человек, с бородой, загорелый, со смелым взглядом, присущим тому, кто привык к постоянным опасностям, кудрявыми волосами и широкими плечами; не особенно высокий, но с мощным телосложением. Хотя он был еще молод, но мало юношеского осталось в его облике; конечно, труд и борьба наложили на него отпечаток, закалив его. Лицо имело доброе выражение, но большинство людей предпочли бы видеть дружбу в этих проницательных черных глазах, нежели искру вражды. Леонард был опасный враг, и его долгая борьба со светом заставляла его иногда видеть врагов там, где они не существовали.

Несколько часов просидел Леонард в задумчивости у постели брата, всматриваясь в его лицо, которое то оставалось спокойным и бледным, то вспыхивало и казалось тревожным.

Наконец, Томас Утрам открыл глаза и посмотрел на Леонарда, но последний знал, что брат его видит не таким, каким он был на самом деле. Глаза умирающего пытливо глядели на него, и Леонард чувствовал, что тот видит в его лице что-то такое, что не могло быть видно никому другому. Этот испытующий взгляд был так странен, что Леонард не мог его выдержать и окликнул брата, но не получил ответа, а большие глаза умирающего продолжали читать в той книге, которая скрыта для живых, но совершенно понятна для умирающих.

Зрелище смерти всегда страшно; страшны последние вспышки жизни, эта борьба с телом духовного и вечного начала, назовем ли мы его душою, или как-нибудь иначе.

Леонард видел смерть в самых ужасных ее проявлениях, однако никогда не чувствовал такого ужаса, как теперь. Что прочел брат или дух брата на его лице?

Леонард постарался подавить в себе страх.

– Мои нервы расшатаны, – подумал он. – Он умирает. Как я вынесу зрелище его смерти?

Порыв ветра потряс хижину, вырвав часть веток, из которых состояла крыша. Тонкая струя дождя прорвалась через образовавшееся отверстие и упала на лоб больного; капли дождя, подобно слезам, скатились по его бледным щекам. Тогда странный взгляд больного принял более естественное выражение, губы приоткрылись.

– Воды! – пробормотал умирающий.

Леонард дал ему пить, одною рукою поднеся кружку к его рту, а другой поддерживая голову умирающего. Том сделал два глотка и затем внезапным движением своей ослабевшей руки выбил кружку, которая упала на пол.

– Леонард, – сказал он, – ты добьешься успеха!

– Успеха в чем, Том?

– Ты станешь богат, выкупишь Утрам и продолжишь наш род, но этого достигнешь ты не один. Женщина поможет тебе!

Затем его мысли несколько смешались, и он пробормотал:

– Как поживает Джейн? Слышал ли ты о ней?

При этом имени лицо Леонарда смягчилось, но тотчас же сделалось суровым и озабоченным.

– Я не слыхал ничего о Джейн, дружище, все эти годы, – отвечал он. – Вероятно, она или умерла, или вышла замуж!

– Слушай, – отвечал Том, оправляясь от своего забытья. – Я скоро умру. Ты знаешь, что умирающие иногда видят далеко. Мне снилось, или я прочел на твоем лице, вот что: ты умрешь в Утраме. После моей смерти останься на этом месте некоторое время. Останься здесь, Леонард!

Ослабев, Том опрокинулся навзничь, и в это время сильный порыв ветра потряс хрупкую хижину, разрушив восточную стену. Кобра, скрывавшаяся в густых ветвях, которыми были покрыты стены хижины, с мягким шорохом упала на пол, на расстоянии не более фута от лица умирающего; вытянувшись на полу и зашипев, она высунула свой гибкий язык и раздула в бешенстве пасть. Леонард отскочил назад и схватил лежавший вблизи лом, но прежде чем он успел ударить змею, пресмыкающееся опустилось на пол и, скользнув своим чешуйчатым телом по лицу умирающего, спряталось опять в ветвях. Но Томас Утрам не видел ничего и не шевелился, даже когда тело отвратительного пресмыкающегося скользнуло по его лицу. Тяжелое, порывистое дыхание указывало на скорую развязку. На душе у Леонарда сделалось чрезвычайно тяжело; он обнял брата и в первый раз за многие годы поцеловал его в лоб.

Умирающий открыл глаза. На востоке занималась заря. Вершины гор загорались пламенем.

Томас Утрам при виде этого, поднявшись на колени, протянул руки к восходящему солнцу, шевеля губами. Затем он упал на грудь Леонарда, и все было кончено.

Глава IV. Похороны

Долго Леонард сидел у тела брата. Наступил день. Круглый диск солнца поднялся высоко над горами.

Буря затихла, и если бы не было обломков полуразрушенной хижины, то с трудом можно было бы поверить, что она недавно свирепствовала. Насекомые принялись за свое стрекотанье; ящерицы выползали из щелей скал; омытые дождем цветы горных лилий резко бросались в глаза своею яркою окраской.

Леонард продолжал сидеть с выражением горя на лице, когда на него сверху упала какая-то тень. Он взглянул вверх и заметил коршуна, реявшего над местом смерти.

Схватив свое заряженное ружье, Леонард вскочил на ноги. Птица приближалась, описывая круги в воздухе. Леонард схватил ружье, прицелился и выстрелил. Выстрел гулко раздался в тишине, и звук его был повторен эхом в горах. Птица некоторое время оставалась неподвижною в воздухе и затем тяжело рухнула на землю, ударившись своим могучим клювом о камни.

– Итак, я еще могу убивать, – проговорил про себя Леонард, заметив результат своего выстрела. – Убивай, чтобы не быть самому убитым, – таков закон жизни!

После этого он повернулся к телу брата, закрыл ему глаза и сложил крестом на груди его исхудалые руки.

– Где же, однако, эти кафры?[2] – громко произнес он, внезапно вспомнив о своих слугах, которых что-то долго не было видно.

– Эй, Оттер, Оттер!

Эхо повторило в горах эти слова, но на зов Леонарда никто не явился. Он вторично окликнул своих слуг, но тоже безрезультатно.

– Хоть и нельзя уходить отсюда, – произнес Леонард, – однако надо посмотреть, в чем дело.

Поднявшись на колени, он протянул руки к восходящему солнцу

Покрыв тело брата красным одеялом, чтобы защитить от коршунов, он решил обойти скалы, окаймлявшие маленькое плато, на котором стояла хижина. За ними плато продолжалось, и шагах в пятидесяти от скал, в склоне горы, было углубление, образованное выветриванием мягкой породы камня. В этом углублении, или гроте, кафры – их было четверо – спали и тут же имели обыкновение разводить огонь для приготовления пищи. Но в это утро огонь не горел, и в гроте никого не было видно.

«Еще спят», – подумал Леонард, направляясь к гроту. В следующий момент он громко позвал:

– Оттер, Оттер! – и сильно толкнул лежавшую у входа в грот массу.

Но она не двигалась, хотя толчок был достаточно силен для того, чтобы разбудить самого ленивого дикаря, погруженного в глубочайший сон. Леонард стал всматриваться в лежавшего и в следующий момент отпрянул назад, воскликнув:

– Боже! Это Чит – мертвый!

В это время глухой голос раздался из глубины грота, голос Оттера, проговорившего по-голландски:

– Я здесь, баас[3]. Пусть баас развяжет меня; а то я не могу шевельнуться!

Леонард вошел в глубину грота и увидел Оттера со следами страшных побоев на лице и на всем теле, связанного по рукам и ногам. Вынув нож, Леонард перерезал связывавшие Оттера веревки и вывел его из грота. Это был карлик-кафр, ростом немногим более 4 футов, найденный братьями умиравшим с голоду в пустыне. Взятый ими, он служил верой и правдой в течение нескольких лет. Братья окрестили его Оттер[4], во-первых, потому, что его настоящее имя европейцу почти невозможно было выговорить, а во-вторых, из-за его необыкновенного умения плавать, почти равнявшегося способностям того животного, имя которого ему дали. Лицо его безобразно, но в этом безобразии не было ничего отталкивающего. Несмотря на свой маленький рост, Оттер, имел необыкновенно большую голову, длинные руки и огромный нос. Все члены его тела доказывали большую физическую силу.

– Что случилось? – спросил Леонард по-голландски.

– Вот что, баас. Прошлой ночью эти три негодяя, базуто, твои слуги, задумали убежать. Мне они ничего не сказали и были так осторожны, что, хотя я и следил даже за их мыслями, однако ни о чем не мог догадаться. Дождавшись, пока я крепко заснул, они связали меня, так что могли взять ружье бааса Тома, которое ты поручил мне, и другие вещи. Скоро я понял их намерение, и мое сердце кипело от бешенства. Связав меня, собаки-базуто стали смеяться мне в лицо, ругая меня и говоря, что я могу теперь умереть с голоду вместе с моими глупыми белыми господами, которые, ища повсюду желтого железа, по своей глупости, нашли его очень мало. Затем они поделили между собой все ценные вещи, и перед тем, как уйти, каждый из них подходил ко мне и бил по лицу, а один прижег мне нос горячей головней!

Все это я терпеливо переносил, да когда Чит взял ружье бааса Тома, а другие хотели привязать меня к скале, я не мог более терпеть. Бросившись на Чита, я с силою ударил его своею головою в середину тела, так что он отлетел в сторону и хлопнулся о скалу, не произнеся ни звука! А! Они забыли, что если мои руки крепки, то голова еще крепче. Тогда двое других бросились на меня, и я, имея руки связанными, не мог защищаться. Боясь, что они скоро убьют меня, я со стоном упал на землю и притворился мертвым. Думая, что они покончили со мною, базуто поспешно ушли, опасаясь, что вы услышите шум и будете догонять их. В этой поспешности они даже оставили ружье и многие другие вещи. Вот и все. Я думаю, баас Том будет рад, что я спас его ружье. Когда он узнает об этом, то забудет свою болезнь и скажет: «Молодец, Оттер, твоя головка крепка!»

– Баас Том умер, – отвечал Леонард с печальной улыбкой. – Он умер на рассвете на моих руках. Лихорадка убила его, как других инкузис![5]

Оттер, услышав печальную весть, опустил голову на грудь и некоторое время не произносил ни слова. Наконец он взглянул на Леонарда, и последний заметил две слезы, скатившиеся по лицу карлика.

– Как? – воскликнул он. – Ты умер, мой отец, храбрый, как лев, и красивый, как девушка! Да, ты умер, мои уши слышали это, и если бы не твой брат, баас Леонард, то я убил бы себя, чтобы последовать за тобою!

– Пойдем, – сказал Леонард, – я не могу оставлять его надолго!

Леонард вернулся к телу своего брата. Оттер шел за ним. Приблизившись к телу Томаса Утрама, Оттер сделал рукою приветственный знак, проговорив:

– Начальник и отец, когда ты жил на земле, ты был добрый и храбрый человек, хотя немного вспыльчивый и иногда капризный, как женщина. Теперь ты удалился с этого света и улетел, подобно орлу, к солнцу. Живя там, ты будешь еще храбрее, еще лучше и терпеливее к тем, кто менее чист, чем ты. Отец и начальник! Приветствую тебя. О, если бы тот, кого ты назвал Оттером, мог служить тебе и инкузи – твоему брату – в жилище Высочайшего, если такое существо, как я, может войти туда! Что же касается собаки-базуто, который хотел украсть твое ружье, то я убил его в счастливый час. Он будет твоим рабом в доме Высочайшего. Ах! Если бы я знал, то послал бы лучшего человека. Слава тебе, отец мой! Прощай, и пусть твой дух будет милостив к нам, которые любят тебя!

Проговорив это, Оттер отошел от тела и, обмыв свои раны, принялся за приготовление пищи. После обеда Леонард и Оттер перенесли тело Тома в грот, убрав оттуда труп базуто, который Оттер без церемоний спрятал в расщелине скалы. Леонард остался у тела брата, а Оттер, взяв с разрешения Леонарда ружье Тома, ушел на охоту, надеясь подстрелить горную козу.

Леонард, отпуская карлика, приказал ему к вечеру вернуться назад.

– Где мы будем рыть могилу, баас? – спросил, уходя, Оттер.

– Она уже готова, – отвечал Леонард. – Умерший сам ее вырыл, подобно многим здесь. Мы похороним его в последней яме, вырытой им в поисках золота. По правую руку от того места, где стояла хижина. Она достаточно глубока!

– Да, баас, хорошее место, хотя, быть может, баас Том не так бы тщательно работал, если бы знал, для чего она послужит; кто знает, чему служат наши работы? Но эта дважды обваливалась, когда баас рыл ее…

– Я уже устроил все, – сказал коротко Леонард. – Ступай и будь здесь за полчаса до заката солнца, по крайней мере. Да, если можешь, то принеси еще горных лилий. Баас Том любил их!

Карлик поклонился и вышел.

– А, – начал он говорить сам с собой, направляясь к подошве холма, где надеялся найти дичь, – ты не боишься мертвых, а живых тем более. Однако, Оттер, баас Том мертвый теперь так страшен, он, который при жизни был так мил! Чит не выглядел страшным, только еще безобразнее. Но ведь Чита убил ты, а бааса Тома убило небо, положивши на него свою печать. Что теперь будет делать баас Леонард, когда его брат умер и базуто убежали? Идти рыть золото, найти которое так трудно, а найдя, нельзя долго сохранить? Но тебе-то что до этого, Оттер? Что тебе за дело до того, что делает баас? Смотри, вот следы козы!

День выдался чрезвычайно жаркий. В это время стояло лето в Восточной Африке, или, скорее, осень, пора лихорадок, гроз и ливней, в течение которого только люди, дешево ценившие свою жизнь, могли жить в этих широтах, ища золото, со скудными запасами пищи и почти не находя возможности найти себе приют. Но искатели счастья не особенно ценят жизнь, как собственную, так и чужую. Они делаются фаталистами, быть может, бессознательно, полагая, что, кому суждено, тот умрет, а остальные останутся живы, несмотря ни на что.

Когда Леонард Утрам, его брат и два их товарища по приключениям услышали от туземцев об одном месте в горах, богатом золотом и находящемся номинально на Португальской территории, у ближнего рукава Замбези, то с помощью двух ружей и собаки они получили концессию от хозяина этой территории на разработку руды. Несмотря на нездоровое время года, они не отложили своего мероприятия из опасения, что кто-нибудь другой за три ружья и за две собаки убедит начальника территории отнять у них концессию в его пользу. Поэтому они трудолюбиво принялись за работу, и сначала счастье сопутствовало им. Им попалось даже несколько самородков. Надежды их окрепли, но сначала один из компаньонов, по имени Аскью, заболел лихорадкой и умер, а за ним погиб и второй компаньон – Джонстон. После этого Леонард хотел было уже бросить дело, но, словно по воле судьбы, на следующий же после смерти Джонстона день они нашли золото в таком значительном количестве, что Томас, надеясь вскоре достичь богатства, и слышать не хотел о прекращении работ.

Тогда они перенесли свое жилище на более возвышенное и здоровое место и остались. Но в один несчастный день Томас Утрам, заблудившись на охоте, провел ночь на болоте. Неделю спустя он заболел лихорадкой и через три недели умер, как мы видели.

Все эти события и многие другие проносились в уме Леонарда, сидевшего долгие часы у тела умершего брата. Никогда еще он не чувствовал себя таким одиноким, таким покинутым и несчастным. Теперь на свете у него нет друга, если не считать слуги Оттера. Несколько лет он уже не был в Англии; самые близкие родственники не заботились более о нем и его брате, изгнанных, странствующих по чужим странам; его школьные товарищи, вероятно, забыли о его существовании.

Там, на родине, было еще одно существо. Джейн Бич. Но с той памятной ночи семь лет он ничего не слыхал о ней. Два раза он писал ей, но не получил никакого ответа на свои письма. Более он не возобновлял своих попыток писать, будучи самолюбивым человеком. Вместе с тем он догадывался, почему она не могла ему отвечать. Как он сказал своему брату, Джейн или умерла, или, что было всего вероятнее, вышла замуж за мистера Когена. Однако когда-то они любили друг друга, да он и теперь еще любит ее, или, по крайней мере, думал так. Действительно, все эти тяжелые годы изгнания, трудов и беспрестанных поисков ее образ и память о ней жили в его сердце как далекий сладкий сон, полный мира и красоты, хотя у него остался от нее последний подарок – молитвенник и локон волос. Пустыня не такое место, где люди могут забыть свою первую любовь. Да, он был один, совершенно один, среди диких стран и грубых, необразованных людей и дикарей. А теперь что он будет делать? Здешнее место истощено. Тут действительно было наносное золото, но Леонард знал, что оно находится не в земле, но в жилах кварца, скрытых в горной породе. Чтобы извлечь богатство оттуда, нужны машины и капитал. Кроме того, слуги его, кафры, исчезли, избегая тяжелой работы и лихорадки, а других и не найти в это время года. Очевидно, остается одно: вернуться в Наталь и приняться за какое-нибудь другое дело.

Здесь Леонард вдруг вспомнил о своем обете – искать до тех пор, пока он не добьется своей цели или не умрет. Очень хорошо, он исполнит свое обещание. Затем он вспомнил любопытное предсказание умирающего, что он достигнет богатства.

Конечно, это был не более как бред. Столько лет его брат безуспешно стремился к своей цели, восстановлению чести их древней фамилии; неудивительно, что в час смерти он увидел, что цель эта достигнута, хотя и другим. Однако как странно он смотрел на него! С каким убеждением он говорил! Все это, конечно, не может иметь никакого значения; он, Леонард, дал несколько лет тому назад клятву и еще в прошлую ночь обещал стремиться к выполнению этой клятвы. Поэтому, худо или хорошо, но он должен действовать до конца.

Таким размышлениям предался Леонард, сидя у тела своего брата, товарища его детских игр и друга.

Время от времени он вставал со своего места и прохаживался около грота. После полудня воздух сделался еще более знойным, и большая туча собиралась на горизонте.

– Вечером будет гроза, – проговорил Леонард, – как только Оттер придет, надо будет похоронить тело, а то придется ждать до завтра!

Наконец, за полчаса до захода солнца, Оттер появился у входа в грот. На плечах его была привязана убитая коза, а в руках он держал большой пучок ярких горных лилий.

Двое мужчин похоронили Томаса Утрама в вырытой им самим могиле, и раскаты грома заменили для него погребальное пение.

Глава V. Оттер дает совет

Когда погребение было окончено и Томас Утрам успокоился навеки в своем постоянном земном жилище, его брат, взяв молитвенник, подаренный ему некогда Джейн Бич и составлявший, по правде говоря, всю его библиотеку, прочел над могилой погребальную службу, окончив свое чтение при блеске молнии. Затем он и Оттер вернулись в грот и поужинали, не произнеся ни слова. После ужина Леонард обратился к карлику:

– Оттер! Ты человек надежный и ловкий. Я хочу тебе рассказать одну историю и спросить тебя кой о чем.

«Во всяком случае, – добавил он про себя по-английски, – в подобных вещах его суждение столь же важно, как и мое».

– Говори, баас, – ответил карлик, – мои уши открыты!

– Оттер! Умерший баас и я приехали в эту страну около семи лет тому назад. До отправления нашего сюда мы были богатыми людьми, старейшинами на нашей земле, но потеряли наши краали[6], скот и земли; они были проданы, и другие взяли их, а мы стали бедными. Да, мы, бывшие жирными, стали тощи, как быки в конце зимы. Тогда мы сказали один другому: здесь у нас нет более дома, позорная бедность обрушилась на нас, мы – разбитые корабли, люди, не имеющие никакого значения; однако, будучи благородной крови, мы не можем здесь зарабатывать пропитание трудом, подобно обыкновенным людям, иначе и простые, и благородные будут смеяться над нами. Большой каменный крааль отнят у нас: другие занимают его, чужие женщины хозяйничают в нем и их дети бегают по нашей земле; мы должны уехать!

– Кровь есть кровь, – прервал Оттер, – а богатство ничто! Отчего ты, отец мой, не выгнал этих чужестранцев и не взял обратно твой крааль?

– В нашей стране этого нельзя сделать, Оттер: богатство там значит больше породы. Если бы мы сделали это, то подверглись бы еще большему позору. Одно богатство могло бы возвратить нам наш дом, а у нас его не было. Тогда мы поклялись друг другу, умерший баас и я, что поедем в эту дальнюю страну искать богатства, с которым мы могли бы вернуть наши земли и крааль, чтобы оставить их после себя своим детям!

– Прекрасная клятва, – сказал Оттер, – а здесь вы поклялись бы иначе, и сталь решила бы спор о краале, а не желтое железо!

– Мы приехали сюда, Оттер, и семь лет работали усерднее самого последнего из наших слуг; путешествовали там и тут, смешивались со многими народами, изучили несколько языков, и что же мы нашли? Баас Том – могилу в пустыне, а я – скудную пищу, которую может дать пустыня, не более. Богатства мы не приобрели, Оттер, а я поклялся или достичь его, или умереть, и еще в прошлую ночь обещал брату исполнить свою клятву!

– Это хорошо, баас; клятва есть клятва, и честные люди должны исполнять ее. Но здесь нельзя добыть богатств; ведь золото большею частью скрыто в этих скалах, которые слишком тяжелы, чтобы увезти их, а кто может достать золото из скал? Этого не сделать нам, даже если лихорадка и пощадит нас. Нам надо уйти отсюда куда-нибудь в другое место!

– Слушай, Оттер. Это еще не все. Умерший баас перед своей смертью видел в будущем, что я найду золото с помощью женщины, и просил меня остаться здесь некоторое время после его смерти. Скажи теперь, Оттер, ты, вышедший из народа, знающий толк в снах и видениях, и сам сын толкователя снов, было это действительное видение или фантазия больного?

– Не знаю, – отвечал Оттер. – Наверное, дух, или голос кого-то, оплакивающего умершего!

– Мы здесь единственные плакальщики! – сказал Леонард; и едва он произнес эти слова, как пронзительный вой опять огласил воздух. Как раз в это время луна вышла из-за облаков, и при ее свете они увидели того, кто производил странные звуки. Шагах в двадцати от них, на противоположном склоне холма, скорчившись на камне и закрыв лицо руками, в полном отчаянии, сидела высокая женщина изнуренного вида.

Шагах в двадцати от них, на противоположном склоне холма, скорчившись на камне и закрыв лицо руками, сидела высокая женщина

С изумлением Леонард направился к ней, сопровождаемый карликом. Женщина была так поглощена своим горем, что не слышала и не видала их приближения. Даже когда они совсем близко подошли к ней, она не заметила их, так как лицо ее было закрыто худыми руками. Леонард с любопытством посмотрел на нее. Это была женщина старше средних лет, очевидно, когда-то красивая, и для туземки с очень светлой кожей. Кудрявые волосы ее начинали седеть, руки и ноги были тонки и хорошей формы. Более Леонард ничего не мог разглядеть, так как лицо она закрыла руками, а фигура была обернута рваным одеялом.

– Матушка, – сказал он на диалекте сизуту, – что с тобою, о чем ты плачешь?

Женщина, отняв руки от своего лица, с криком ужаса вскочила на ноги. Взгляд ее упал сначала на Оттера, стоявшего прямо перед ней, и при виде его крик замер на ее губах, – она окаменела от ужаса. Вид ее был так странен, что карлик и его господин с молчаливым удивлением смотрели на нее, ожидая, что будет дальше.

Женщина первая прервала это молчание, заговорив глухим голосом, полным суеверного ужаса и обожания, и опустилась на колени:

– Наконец ты пришел требовать от меня ответа, – сказала она, обращаясь к Оттеру, – о, ты, имя кого Мрак, кому я была назначена в замужество и от кого в молодости убежала?! Тебя ли я вижу во плоти, господин ночи, король крови и ужаса, а это твой жрец? Или я грежу? Нет, я не грежу; убей меня, жрец, и пусть мой грех будет очищен!

– Кажется, – сказал Оттер, – мы имеем дело с сумасшедшей!

– Нет, Джаль, – отвечала женщина, – я не сошла с ума, хотя недавно была близка к этому!

– Но меня не зовут ни Джалем, ни Мраком! – отвечал с раздражением карлик. – Перестань говорить глупости и скажи белому господину, откуда ты, а то я устал от этого разговора!

– Если ты не Джаль, черное существо, то это очень странно, так как Джаль имеет такой же вид, как у тебя. Но, может быть, ты не хочешь, облекшись в плоть, признаться в этом мне. Ну, тогда делай, как хочешь. Если же ты не Джаль, то я безопасна от твоего мщения, а если ты Джаль, то прошу тебя простить грех моей юности и пощадить меня!

– Кто такой Джаль? – с любопытством спросил Леонард.

– Не знаю, – отвечала женщина, внезапно переменив тон. – Голод и утомление смутили мой ум, и я говорила вздорные слова. Забудь их и дай мне есть, бледнолицый, – прибавила она жалобным голосом, – дай мне есть, я умираю от голода!

– У нас сильный недостаток в пище, – отвечал Леонард, – но мы поделимся с тобой, чем можем. Следуй за мною, матушка! – и он повел ее к гроту.

Оттер дал ей пищи, и она принялась есть, как человек, голодавший долгое время, с удовольствием, но и с усилием. Покончив с едой, она посмотрела на Леонарда своими смелыми черными глазами, проговорив:

– Скажи, белый господин, ты работорговец?

– Нет, – отвечал он хмуро, – я раб!

– Кто же твой господин – этот черный человек?

– Нет, он только раб раба. У него нет господина, а есть госпожа, которую зовут Судьбою!

– Самая худшая из всех и в то же время самая лучшая, – сказала старуха, нахмурившись, – она вновь смеется и к ударам примешивает поцелуи!

– Удары ее я хорошо знаю, а поцелуи – нет, – отвечал мрачно Леонард и прибавил другим тоном: – Что же с тобой случилось, матушка, как тебя зовут и что ты ищешь, бродя одна в горах?

– Меня зовут Соа, и я ищу помощи для той, кого люблю и кто теперь находится в горестном положении. Хочешь, господин, слушать мой рассказ?

– Говори, – сказал Леонард.

Женщина, сев на землю перед ним, начала свой рассказ.

Глава VI. Рассказ Соа

– Господин, я, Соа, служанка белого человека, купца, живущего на берегах Замбези в четырех днях пути отсюда. У него есть дом, построенный им несколько лет тому назад.

– Как имя белого человека? – спросил Леонард.

– Черный народ зовет его Мэвум, а бледнолицые – Родд. Он хороший господин и не простой человек, но у него есть один недостаток – по временам он пьет. Двадцать лет тому назад, или больше, Мэвум женился на белой женщине, дочери португальца, жившего у бухты Делагоа[7]. Она была прекрасна, ах, как прекрасна! После женитьбы он поселился на берегах Замбези, сделался купцом и выстроил там дом, от которого теперь остались одни развалины. Здесь его жена умерла от родов; да, она умерла на моих руках, и я воспитала ее дочь Хуанну, ухаживая за ней от колыбели и до настоящих дней.

После смерти своей жены Мэвум стал сильно пить. Когда он не пил, то это был ловкий и хороший торговец; по временам он собирал на большие суммы слоновую кость, перья, золото и активно занимался разведением рогатого скота. Тогда он говорил, что хочет оставить пустыню и уехать за море, в неизвестную мне страну, откуда приезжали англичане.

Дважды он отправлялся со мной и с Хуанной, своей дочерью, моей госпожою, которую черный народ прозвал Небесною пастушкой, приписав ей дар предсказывать дождь. Однажды Мэвум остановился в городе Дурбан, в Натале, и, напившись пьяным, в один месяц прожил все свои деньги, в другой раз он потерял вновь нажитое им состояние при переправе через реку, когда лодку опрокинул гиппопотам, и золото со слоновой костью потонуло. В последнюю поездку он оставил свою дочь в Дурбане, где она прожила три года, изучая те вещи, которые знают белые женщины, так как она очень умна, так же умна, как добра и прекрасна. Года два тому назад она вернулась назад в поселение, доехав на судне до бухты Делагоа, где ее встретил Мэвум.

Раз моя госпожа сказала своему отцу, что ей наскучила их уединенная жизнь в пустыне и что она хочет ехать за море в страну, которую она называла домом. Он послушался ее, так как Мэвум очень любил свою дочь, и сказал, что сделает так, но что до этого он хочет отправиться в путешествие по реке для закупки в одном месте большого количества слоновой кости. Она была против этого, говоря: поедем, наконец, мы уже достаточно богаты. Отправимся в Наталь и поедем за море. Но он ничего не хотел слушать, так как был очень упрямый человек.

На следующее утро он отправился за слоновой костью и леди Хуанна, его дочь, плакала, хотя она и бесстрашна, оставшись одна. Кроме того, она не любила быть вдали от отца, не имея возможности следить за тем, чтобы он не напивался.

После отъезда Мэвума прошло двенадцать дней. Я и моя госпожа сидели в поселении, ожидая его возвращения. У моей госпожи есть обыкновение, одевшись поутру, читать какую-то священную книгу, в которой написаны законы того Высочайшего, которого она почитает. Поэтому наутро, тринадцатого числа, она сидела на веранде дома и читала эту книгу, а я занималась приготовлением пищи. Вдруг я услыхала шум и, выглянув через забор, окружавший сад и весь дом, кроме веранды, увидала много людей – белых, арабов и мулатов; один из них был верхом, а остальные пешком; за ними тянулся длинный караван рабов с веревками на шее.

Подойдя ближе, эти люди стали стрелять в жителей поселения; некоторые были убиты, многие взяты в плен, а другие убежали – те, кто был на полевых работах и видел приближение работорговцев.

Со страхом глядя на все это, я увидела, что моя госпожа, все еще с книгой в руках, побежала к забору, за которым я стояла. Но когда она достигла его, человек, сидевший верхом на муле, преградил ей дорогу, и она, обернувшись, посмотрела на него, прислонившись спиной к забору. Тогда я спустилась с забора и, спрятавшись за банановыми деревьями, стала смотреть в щель забора.

Человек, сидевший на муле, был стар и толст, с седыми волосами и желтым морщинистым лицом. Я знала его раньше и слышала о нем: много лет он был ужасом этой страны. Черный народ зовет его «Желтым дьяволом», а португальское имя его Перейра; он имеет свое жилище в уединенном месте в одном из устьев Замбези. Сюда он собирает своих рабов, и сюда дважды в год приезжают торговцы и отвозят рабов на рынки.

Этот человек посмотрел на мою госпожу, в ужасе прислонившуюся к забору, и, засмеявшись, вскричал по-португальски: «Вот славная добыча! Должно быть, это та Хуанна, о красоте которой я столько слышал. Где ваш отец, моя голубка? Уехал по торговым делам, не правда ли? А, я это знал; иначе, может быть, я бы и не отважился приехать сюда. Но с его стороны нехорошо оставлять в одиночестве такое милое существо. Хорошо, хорошо, он занят своим делом, а я должен приступить к своему; ведь я тоже купец, моя голубка, торгующий черными птичками. Птички с серебристыми перьями не часто попадались мне, и я должен побольше сделать для вас. Здесь есть молодые люди, которые за такие глаза, как у вас, дадут много. Не бойтесь, моя голубка, мы скоро найдем вам супруга!»

Так говорил Желтый дьявол в то время, как моя госпожа испуганно смотрела на него, а слуги работорговца громко смеялись его злым словам.

Наконец, она, казалось, поняла, о чем он говорил, и я увидела, что моя госпожа медленно подняла свою руку к голове. Я догадалась о ее намерении. Она носила в своих волосах спрятанный там страшный яд, малейшая крупица которого, попав на язык, тотчас же убивает человека. Секрет этого яда я открыла ей; моя госпожа постоянно имела яд при себе на тот случай, если ей будет угрожать худшее, чем смерть. Тогда в ужасе я прошептала ей через щель забора на древнем языке, которому я ее учила, – языке моего народа: «Удержи свою руку, госпожа: пока ты жива, ты можешь еще освободиться, а от смерти нет освобождения. Будет еще время употребить яд, когда самое худшее станет угрожать тебе!»

Она услышала меня, и, слегка наклонив свою голову, опустила руку. Тогда Перейра снова заговорил:

– Теперь, если вы готовы, мы можем отправляться; до моего гнезда восемь дней пути, а кто может сказать, когда придут покупатели за моими черными птицами? Не хотите ли вы что-нибудь сказать перед отправлением, моя голубка?

Тогда госпожа впервые заговорила с ним:

– Я в вашей власти, но не боюсь вас; знайте, что в случае необходимости я могу ускользнуть от вас. Только я скажу вам следующее: ваше злодейство навлечет смерть на вашу голову, – и она бросила взгляд на тела убитых работорговцами, на пленников, на которых были надеты цепи и деревянные колодки, и на дым, поднявшийся над ее домом, подожженным злодеями.

Одно мгновение португалец казался испуганным, затем громко засмеялся и, перекрестившись по обычаю этого народа для защиты от проклятия, произнес:

– Как! Вы пророчествуете, моя голубка! Вы говорите, что можете ускользнуть, если захотите. Ну, мы это посмотрим. Приведите другого мула для леди!

Мул был приведен, и Хуанна, моя госпожа, села на него. Затем работорговцы пристрелили тех из рабов, которые, по их мнению, не имели никакой цены; кожаные плетки опустились на черные спины, и караван двинулся к берегам реки.

Когда он скрылся из вида, я вышла из своего убежища, отыскала тех из поселенцев, которым удалось ускользнуть от рук злодея, и просила их пойти с оружием по следам Желтого дьявола, чтобы при удобном случае освободить мою госпожу, которую они любили. Но они боялись сделать это, да и многие из старшин были взяты в плен. Они только плакали о своих умерших родственниках и сожженных краалях.

– Трусы! – сказала я им. – Если вы не хотите идти, то я одна пойду. По крайней мере, пусть кто-нибудь из вас пойдет вверх по реке и, отыскав Мэвума, расскажет ему о том, что произошло в его доме!

Они обещали мне это, и я, взяв одеяло и немного пищи, отправилась следом за караваном работорговцев. Четыре дня я шла за ними, пока, наконец, у меня не вышла пища и силы не оставили меня. На утро пятого дня я не могла больше идти и, взойдя на вершину скалы, долго следила за извивавшимся по равнине длинной лентой караваном. В середине его были два мула, и на одном из них сидела женщина. Тогда я убедилась в том, что еще ничего не случилось с моей госпожой, так как она была еще жива.

С горы я увидела вдали маленький крааль. Собрав последние силы, я пошла к нему. Жителям его я сказала, что убежала от работорговцев, и они приняли меня ласково. От них я узнала, что несколько белых людей из Наталя искали в этих горах золото, и весь следующий день я провела в поисках, думая, что они могут помочь мне, так как хорошо знаю, что англичане не любят работорговцев. Вот, наконец, господин, я пришла сюда с большим трудом и прошу тебя освободить мою госпожу из рук Желтого дьявола. О, господин, я кажусь бедной и жалкой; но скажу тебе, что если ты освободишь ее, то можешь получить большое вознаграждение. Да, я открою тебе то, что скрывала всю мою жизнь, даже от моего господина Мэвума. Я открою тебе тайну сокровищ моего народа, «детей тумана»!

При этих словах Леонард, молча и внимательно слушавший рассказ Соа, поднял голову и посмотрел на нее, думая, что горе помутило ее рассудок. Однако на лице женщины выражалось только сильное волнение, но не сумасшествие.

– В своем ли ты уме, матушка? – сказал он наконец. – Ты видишь, что я один здесь со слугой, так как три моих товарища, о которых люди из крааля говорили тебе, умерли от лихорадки, и я сам поражен ею. Как же ты просишь меня отправиться в этот лагерь работорговцев, местонахождения которого ты даже не знаешь, чтобы одному освободить твою госпожу, если действительно у тебя есть госпожа и твой рассказ верен? Как не подумать, что ты не в своем уме?

– Нет, господин, я не сошла с ума, и то, что я говорила тебе, правда до последнего слова. Конечно, я прошу большой вещи, но хорошо знаю, что вы, англичане, можете сделать любые дела, если вам хорошо заплатить. Постарайся помочь мне, и ты получишь хорошее вознаграждение. Даже если тебе и не удастся помочь мне и ты останешься жив, то все-таки получишь награду, хотя не так много, может быть, но все-таки больше того, что мог бы когда-нибудь получить!

– Не говори больше о вознаграждении, – раздраженно прервал ее Леонард, которого задел скрытый сарказм слов Соа. – Вот лучше не можешь ли ты вылечить меня от лихорадки? – прибавил он, смеясь.

– Я могу это сделать, – спокойно отвечала она, – завтра утром я буду лечить тебя!

– Тем лучше! – сказал он с недоверчивой улыбкой. – А теперь скажи мне, куда же увезли твою госпожу? Вероятно, то гнездо, о котором говорил португалец, находится в тайном месте? Сколько дней тому назад она была увезена?

– Сегодня идет 12-й день, господин. А место гнезда – тайна, вот все, что я знаю. Открыть ее – дело твоей мудрости!

Леонард подумал немного, и внезапная мысль осенила его. Обратившись к карлику, который в молчании слушал разговор Соа с Леонардом, он сказал ему по-голландски:

– Оттер, тебя когда-то уводили в рабство?

– Да, баас, это было десять лет тому назад!

– Как это случилось?

– Вот как, баас. Я охотился на Замбези с воинами одного племени – это было после того, как мой собственный народ прогнал меня, потому что, по их словам, я был слишком безобразен, чтобы быть их начальником, на что имел право по рождению. В это время Желтый дьявол, тот самый человек, о котором говорит эта женщина, с арабами напал на нас и увлек в свое убежище, чтобы ждать здесь покупателей рабов. В тот день, когда последние прибыли, я убежал вплавь, а все остальные, оставшиеся в живых, были увезены на кораблях в Занзибар![8]

– Можешь ли ты найти дорогу к этому месту?

– Да, баас, хотя найти место очень трудно, так как дорога к нему идет болотами. Кроме того, место это скрыто и защищено водою. Всем рабам во время последнего дня пути были завязаны глаза. Но я поднял повязку при помощи носа, – ах, мой большой нос очень хорошо служил мне в этот день – и следил за дорогой из-под повязки, а Оттер никогда не забудет дороги, по которой прошли его ноги. Вот почему я и смог по той же дороге вернуться назад!

– Ты мог бы отсюда найти это место?

– Да, баас. Я пошел бы вдоль этих гор, десять дней или более, пока бы не достиг южного рукава Замбези ниже Люабо. Затем мне было бы нужно еще один день следовать вниз по реке, а после этого два дня по болотам, и я пришел бы к месту. Но это неприступное убежище, баас, и там много людей с ружьями, есть даже большая пушка!

Леонард снова подумал и, обратившись к Соа, спросил ее:

– Ты понимаешь по-голландски? Нет? Я должен тебе сказать, что узнал кое-что об этом гнезде от моего слуги. Перейра сообщил, что от дома твоего господина восемь дней пути, так что твоя госпожа три или четыре дня находится в гнезде, если она только увезена туда. Затем, насколько я знаю обычаи работорговцев этих мест, они не начнут выводить рабов еще целый месяц, пока не прекратятся муссоны. Поэтому, если я не ошибаюсь, времени еще довольно. Заметь, матушка, что я не обещаю еще ничего: сначала я должен подумать!

– Да, белый человек, ты сделаешь все, если узнаешь вознаграждение. Но про это я скажу тебе завтра, после того, как вылечу тебя от лихорадки. А теперь, пожалуйста, черный человек, укажи мне место, где я могла бы спать: я очень утомлена!

Глава VII. Леонард клянется кровью Аки

На следующее утро Леонард проснулся рано от тревожного сна, так как лихорадка начинала сильно мучить его, но Соа встала еще раньше, и когда он вышел из грота, то первое, что увидел, была ее высокая фигура, склонившаяся над стоявшим на огне котелком, содержимое которого она по временам помешивала.

– Доброго утра, белый человек! – сказала она. – Вот здесь то, что вылечит тебя от болезни, как я обещала! – И она сняла с огня котелок.

Леонард понюхал: жидкость пахла отвратительно.

– Это скорее способ отравить меня, матушка! – сказал он.

– Нет, нет, – отвечала она с улыбкой, – выпей половину теперь и половину в полдень, и лихорадка больше не будет тебя беспокоить!

Как только жидкость остыла, Леонард выпил половину ее, сильно сомневаясь в успехе лечения.

– Хорошо, матушка, если грязь есть доказательство добродетели, то твое средство окажется хорошим! – проговорил он.

– Оно хорошо, – важно говорила она, – многие были спасены им на краю смерти!

Благодаря ли средству Соа, или по другой причине, но Леонард уже с наступлением ночи стал себя чувствовать гораздо лучше, а дня через два он был здоров.

Вскоре после того, как Леонард выпил лекарство, он увидел Оттера, спускавшегося с холма с большим убитым животным на плечах.

– Старуха принесла нам счастье, – проговорил карлик, положив на землю свою добычу. – Кусты опять полны дичью. Я только вышел сегодня, как убил молодую жирную куду[9], и там их еще много.

Из принесенной Оттером добычи был приготовлен завтрак, после которого Леонард опять заговорил с Соой.

– Матушка, – начал Леонард, – прошлую ночь ты просила меня отважиться на великое дело, обещая мне за это вознаграждение. Ты говорила, что мы, англичане, можем много сделать за золото, а я бедный человек, ищущий богатства. Ты просишь меня рискнуть моей жизнью; ну, так скажи мне, за какую цену ты предлагаешь мне сделать это?

Соа несколько минут молча смотрела на него и потом ответила:

– Белый человек, слыхал ли ты когда-нибудь о моем народе, «детях тумана»?

– Нет, только знаю, что он есть. Что же дальше?

– Вот что: я, Соа, была дочерью Верховного жреца этого народа и убежала оттуда много лет тому назад, после того, как была назначена для жертвоприношения богу Джалю, который имеет такой же вид, как этот черный человек! – указала она на Оттера.

– Это очень интересно, – сказал Леонард, – продолжай!

– Белый человек, этот народ – великий народ. Он живет в Стране тумана, на возвышенностях, под сенью снежных горных вершин. Мои соплеменники ростом больше других людей и очень жестоки, но женщины их прекрасны. О происхождении моего народа я не знаю ничего; оно затеряно в прошедшем. Он почитает древнюю каменную статую, имеющую вид карлика, и приносит ему в жертву кровь людей. У подножия статуи находится пруд с водой, а к нему примыкает пещера. В этой пещере, белый человек, живет тот, изображение которого мой народ почитает, – Джаль, имя которого – Ужас!

– Ты хочешь сказать, что карлик живет в пещере? – спросил Леонард.

– Нет, белый человек, не карлик, но священный крокодил, которого они называют змеем, громаднейший крокодил и самый старый, так как он жил там с самого начала мира. Этот змей пожирает тела тех, кого приносят в жертву черному существу!

– Все это очень любопытно, – заметил Леонард, – но я не вижу, какую же пользу можно извлечь из всего этого?

– Белый человек, жрецы детей тумана приносят в жертву своему богу не только жизнь детей, но и такие безделки! – И, освободив внезапно свою руку, она показала изумленному Леонарду рубин или камень, казавшийся рубином, необычайной величины и ослепительного блеска.

– У твоего народа много таких камней, Соа? – спросил Леонард. – Где же они находят их?

– Да, белый человек, они много находят их в сухом ложе реки, хотя, конечно, такие большие попадаются редко, в одном месте, известном только жрецам; вместе с такими они находят еще другие камни прекрасного голубого цвета!

«Должно быть, сапфиры, – подумал Леонард, – их обыкновенно находят вместе!»

– Они откалывают их каждый год, – продолжала она, – и самый большой из камней, найденный ими, привязывают ко лбу той женщины, которая избирается в жены богу Джалю. Затем, еще до жертвоприношения, они снимают камень со лба и прячут его в тайном месте, где сложены все камни, бывшие у всех предыдущих жертв. Глаза Джаля также сделаны из этих камней. Легенда в моем народе, белый человек, гласит, что Джаль, бог смерти и зла, убил свою мать, Аку, в давно минувшие времена. На том месте, где он убил ее, находят красные камни, это ее кровь, и голубые – ее слезы, которые она проливала, умоляя его о пощаде. С тех пор кровь Аки приносят в жертву Джалю и будут приносить до тех пор, пока Ака не вернется снова принимать поклонение от страны!

«Прекрасный пример из мифологии, – проговорил про себя Леонард, – наши старые друзья – мрак и заря в африканской интерпретации, я полагаю».

– Слушай, матушка, – обратился он снова к Соа. – Этот камень, если он драгоценный, стоит нескольких унций золота, но есть другие камни, так похожие на него, что неопытный человек может спутать их, и те камни имеют очень маленькую цену. Конечно, очень может быть, что этот камень, а также и другие, о которых ты говоришь, настоящие рубины; во всяком случае, я бы хотел достать их. Но скажи мне, какой у тебя план? Как я могу добыть эти рубины?

– Белый человек! – отвечала она. – Если ты согласишься помочь мне, я тут же дам тебе этот камень. Пообещай мне только предпринять освобождение моей госпожи! Я вижу по твоим глазам, что ты исполнишь обещание, раз дашь его! – и она, замолчав, смело посмотрела на него.

– Очень хорошо, – сказал Леонард, – но, принимая во внимание риск, я нахожу цену недостаточной. Как я сказал тебе, этот камень может ничего не стоить. Ты должна предложить что-нибудь получше, матушка!

– Верно, белый человек, я судила о тебе правильно, – отвечала с усмешкой Соа, – конечно, ты мудро рассудил: за маленькое вознаграждение – малое дело. Вот какую плату я предлагаю тебе. Если тебе удастся освободить мою госпожу из когтей Желтого дьявола, я, от ее имени и от своего собственного, обещаю привести тебя в страну моего народа и укажу средство достать все другие бесценные камни, спрятанные там!

– Хорошо, – сказал Леонард, – но почему ты обещаешь не только от своего имени, но и от имени твоей госпожи?

– Без нее ничего нельзя сделать, белый человек, мой народ великий и сильный, а у нас нет средств покорить его войною. Здесь хитрость должна служить нам оружием!

– Ты должна говорить яснее, Соа. Я не могу победить народ великий и сильный, а у нас нет средств покорить этот народ хитростью, и какое отношение ко всему этому имеет мисс Родд, твоя госпожа?

– Это ты узнаешь со временем, белый человек, после того, как освободишь ее. До тех пор губы мои будут закрыты. Скажу тебе только, что у меня есть план, и этого довольно, больше я ничего не скажу. Если ты откажешься, то я обращусь за помощью к другим!

Леонард подумал немного и, видя, что она решила ничего более не объяснять, сказал:

– В таком случае хорошо. Но я не знаю, согласится ли твоя госпожа исполнить данное тобою от ее имени обещание?

– Я отвечала за нее, – сказала Соа, – она никогда не откажется от моего слова. Белый человек, я открыла тебе очень важную тайну, и если ты отправишься вместе со мной в страну моего народа, то мне будет угрожать смерть, если я буду разоблачена. Я рассказала тебе это и предложила подарок потому, что видела твою нужду в деньгах, и была уверена в том, что, не имея надежды на получение денег, ты бы не захотел рисковать жизнью в таком опасном деле. Но я так люблю мою госпожу, что готова рискнуть моей жизнью, ах, я отдала бы шесть жизней, если бы имела их, чтобы только спасти ее от позорного рабства. Ну, белый человек, мы говорили достаточно. Ты согласен?

– Что ты скажешь на это, Оттер? – спросил Леонард, задумчиво пощипывая свою бороду. – Ты слышал этот удивительный рассказ? Дай мне совет: ты человек ловкий!

– Я слышал весь рассказ, баас, – отвечал Оттер, – что касается моей ловкости, то я, может быть, ловок, может быть – нет. Мой народ говорил, что я ловок, и это было одной из причин, почему он не хотел меня своим вождем. Если бы я был только ловок, они бы это перенесли, как и мое безобразие; но так как я был и ловок, и безобразен, то они не захотели такого вождя. Они боялись, что я могу сделать весь народ безобразным!

– К чему ты говоришь все это? – сказал Леонард, понимавший, однако, что карлик говорил так с целью дать ему самому время обдумать свой ответ. – Дай мне совет, Оттер!

– Баас, что я могу тебе сказать? Я не знаю цены этого красного камня. Я не знаю, откуда эта женщина, о которой сердце мне не говорит ничего хорошего; не знаю, правду ли она говорит, или лжет о том далеком народе, живущем в тумане и почитающем бога такого же вида, как я. Нигде еще не поклонялись мне, как богу, и, если есть такая страна, то я бы хотел отправиться туда. Что касается освобождения ее госпожи из гнезда Желтого дьявола, то я не знаю, как это сделать. Скажи мне, сколько человек Мэвума было взято в плен с твоей госпожой?

– Человек пятьдесят! – отвечала Соа.

– Хорошо, – продолжал карлик, – если мы освободим этих людей и если они храбры, то можем кое-что сделать, но, во всяком случае, все это не наверное, баас. Впрочем, если ты думаешь, что цена хорошая, то мы можем попробовать. Это будет все-таки лучше, чем сидеть здесь. Никто не может знать, что случится. От судьбы не уйдешь.

– Хорошая пословица! – сказал Леонард.

– Соа! Я принимаю твое предложение, хотя безумно было бы надеяться на успех. Теперь мы заключим с тобой письменный договор, во избежание каких-либо недоразумений. Возьми немного крови из горла козы. Оттер, смешай ее с порохом и горячей водой; это заменит нам чернила!

Когда Оттер занялся этим, Леонард стал искать бумагу, которой, однако, не нашлось ни одного клочка. Последний запас бумаги, оставшийся у него, был унесен бурей в ночь смерти его брата. Тогда он вспомнил о молитвеннике, подаренном ему Джейн Бич. Чистый листок, на котором стояла подпись Джейн, он не хотел портить, поэтому решил писать поперек заглавного листа. Вот что он написал мелкими буквами на первом листе молитвенника:

Договор между Леонардом Утрамом и Соа, туземной женщиной.

I. Означенный Леонард Утрам обязуется употребить все свои силы для освобождения Хуанны, дочери мистера Рода, взятой в рабство неким Перейрой, работорговцем.

II. В вознаграждение услуг названного Леонарда Утрама, означенная Соа сим обязуется, за свой счет и от имени названной Хуаны Родд, провести его в некоторое место в центре Юго-Восточной Африки, населенное племенем, известным под именем «народа тумана», здесь помочь ему овладеть большим количеством рубинов, употребляемых в религиозных церемониях названным племенем. Сверх сего, названная Соа обязуется, от имени упомянутой Хуанны Родд, что последняя будет сопровождать ее в путешествии и будет исполнять среди этого народа ту роль, в какой окажется необходимость для успеха дела.

III. Названные лица взаимно обязуются продолжать дело до тех пор, пока названный Леонард Утрам не убедится, что оно безнадежно.

Заключено в горах Маника, Восточная Африка, 9 мая 18… года.

Окончив этот документ, Леонард громко прочел его и от всей души рассмеялся сам над собой.

Пересказав содержание документа Оттеру, он спросил мнение карлика.

– Очень хорошо, баас, очень хорошо, – отвечал тот, – удивительны эти белые люди! Но, баас, как эта старуха может ручаться за других?

Леонард стал задумчиво пощипывать свою бороду. Карлик коснулся самого слабого места в документе. Но Соа избавила его от затруднения, сказав спокойно:

– Не бойся, белый человек, моя госпожа исполнит то, что я обещала от ее имени. Дай мне перо, чтобы я могла сделать мой знак на бумаге. Но сначала ты должен поклясться этим красным камнем, что будешь стараться исполнить то, что написано тут!

Леонард засмеялся, поклялся и подписал документ, а Соа сделала свою метку. Оттер скрепил бумагу в качестве свидетеля, и дело было окончено. Рассмеявшись снова над всем этим, Леонард, написавший документ скорее в шутку, чем из каких-либо других побуждений, положил молитвенник в свой карман, спрятав также и большой рубин.

Старуха следила за тем, как исчез камень, с выражением торжества на своем злом лице, затем радостно воскликнула:

– А, белый человек, ты взял его и теперь ты мой слуга до конца. Поклясться кровью Аки – настоящая клятва, и горе тому, кто нарушит ее!

– Да, я взял твой камень, – сказал Леонард, – и выполню свою клятву, но нечего говорить о крови Аки, когда мы рискуем нашей собственной кровью. А теперь нам лучше готовиться к отправлению!

Глава VIII. Отправление

Прежде всего надо было позаботиться о пище, и Леонард приказал Оттеру нарезать ломтями козье мясо и положить его на скалы для сушки под палящими лучами солнца. Затем они рассортировали свое имущество и выбрали то, что можно было взять с собой. Увы! Его было немного. По одеялу на каждого, по паре сапог, немного лекарств, два самых лучших ружья с запасом снарядов, компас, бутылку для воды, три ножа, гребень и маленький железный котелок – все-таки значительная тяжесть для двух мужчин и одной женщины, решившихся идти через горы, равнины и болота.

Этот багаж был разделен на три части, причем Соа досталась самая легкая, а Оттеру наиболее тяжелая.

– Ничего, – сказал карлик, – я мог бы нести все три узла в случае необходимости! – И, зная силу карлика, Леонард не счел его слова за хвастовство.

Все вещи, которые они решили не брать с собой, были зарыты в гроте вместе с горными инструментами. Леонард взял также и все добытое им золото – около ста унций. Одну половину его он спрятал вместе с рубином в своем поясе, а другую отдал Оттеру. Сначала он хотел оставить золото в гроте, но потом вовремя вспомнил, что золото ведь может пригодиться, тем более среди португальских и арабских работорговцев.

Вечером, когда все вещи были уложены и луна показалась над горизонтом, Леонард прикрепил свой узел себе на плечи ремнями. Оттер и Соа последовали его примеру. Для того, чтобы избежать дневного зноя и опасности натолкнуться где-нибудь на работорговцев, решено было путешествовать ночью, при свете луны.

– Следуйте за мной через несколько минут, – сказал Леонард Оттеру, – я побуду на могиле брата!

Через четверть часа они тронулись в путь навстречу новым опасностям, а быть может, и смерти. Впрочем, Леонард бодро смотрел в будущее. В самом деле, разве не исполнилось предсказание его брата? Разве к нему не пришла женщина и не дала ему драгоценный камень, который, если только он настоящий рубин, сам по себе – целое состояние?

Мы не будем следовать шаг за шагом за Леонардом Утрамом и его спутниками. Целую неделю они уже шли по ночам, как и предполагали. Они взбирались на горы, проходили болотами, переплывали реки, то голодая, то имея обильные запасы пищи, которую находили в изредка попадавшихся им бедных краалях.

На восьмую ночь они остановились на склоне высокой горы. Луна зашла, идти далее было невозможно; кроме того, они были утомлены долгим путешествием. Завернувшись в свои одеяла, чтобы защитить себя от ночного холода, они легли под тенью нескольких кустарников, рассчитывая проспать до зари.

На рассвете Оттер разбудил Леонарда.

– Смотри, баас, – сказал карлик, – мы шли правильно. Внизу большая река, а там вдали, вправо, море!

Оттер был прав. Действительно, в нескольких милях от них по большой равнине, покрытой кустарниками и переходившей постепенно в болото, шел тот рукав Замбези, которого они хотели достичь.

– Около пяти часов пути отсюда, – продолжал карлик, – горы приближаются к реке. Туда-то нам и надо идти, чтобы достичь того большого болота, возле которого и находится гнездо Желтого дьявола!

После полудня путники отправились дальше и к ночи, еще до восхода луны, очутились у изгиба горы, примыкавшего к берегу реки. Взошедшая вскоре луна осветила удивительно безотрадную картину. В обширном полукруге, образованном изгибом гор, текла река, усеянная зелеными островами. Низменный берег реки переходил в громадное болото, имевшее в ширину от одной до двадцати миль и заросшее камышом. Запах гнили носился в воздухе над этим местом, наводившим ужас своей пустынностью и разрушением. Однако оно жило своею собственной жизнью. Стаи диких уток летели с моря, чтобы искать здесь пищи; аллигаторы и гиппопотамы плескались в воде; выпь кричала в камышах, и отовсюду раздавалось кваканье тысячи лягушек.

– Там проходит дорога работорговцев, – сказал Оттер, указывая на одно место на горном берегу реки, – или, по крайней мере, раньше она проходила там!

– Выйдем на эту дорогу, – ответил Леонард, – мы можем немного пройти по ней и затем расположиться на ночлег!

Путники дошли до указанного карликом места, где Оттер стал, точно гончая собака, рыскать по кустам. Через несколько минут он поднял руку и свистнул.

– Так я и думал, – сказал он, когда его спутники подошли ближе, – тропинка та же, что была и раньше. Смотри, баас!

С этими словами Оттер раздвинул один из кустов, под которым оказался разложившийся труп женщины с ребенком.

– Умерла не более двух недель тому назад, – флегматично произнес карлик. – Да! Желтый дьявол оставляет за собой такие следы, что по ним нетрудно найти дорогу!

Соа стала внимательно всматриваться в скелет.

– Одна из женщин Мэвума, – сказала она, наконец, – я узнаю это по костям ног!

После этого пошли далее и часа через два достигли такого места, где тропинка упиралась в реку.

– Что теперь делать, Оттер? – спросил Леонард.

– Здесь рабов сажают в лодки, – отвечал карлик, – перед этим они «выпалывают сорную траву», то есть убивают слабых и больных, чтобы не возиться с ними. Пойдем туда, посмотрим, там, наверное, есть лодки!

Леонард и Соа пошли по указанному Оттером направлению.

– Есть одна лодка, – сказал карлик, остановившись в одном месте, – и «сорная трава» лежит здесь по-прежнему!

Леонард, подойдя ближе, увидел ужасную картину. На небольшом открытом пространстве лежали сложенные в кучу тела человек сорока мужчин, женщин и детей, недавно умерших. Вблизи виднелись другие кучи костей, страшно белевших при лунном свете – следы прежних жертвоприношений. Первая куча мертвецов лежала вблизи заросшего мохом места, где были видны следы лодок, очевидно, недавно только отчаливших отсюда.

При виде костей несчастных жертв зверства работорговцев в душе Леонарда вспыхнуло сильное желание встретиться лицом к лицу с Желтым дьяволом, издевавшимся над кровью и агонией беззащитных, и отомстить ему за это, если можно.

– Мы должны остановиться здесь до утра, стало уже темно! – сказал Леонард.

Путники расположились на ночлег на этой Голгофе, в этом ужасном месте, покрытом костями, из которых каждая вопияла к небу о мщении.

В гигантских камышах шумел ночной ветер, придавая клубам тумана фантастические очертания. По временам лягушки поднимали свой концерт, затем снова замолкали; цапля кричала вдали, когда аллигатор или гиппопотам разрушали ее гнездо, а с высоты доносился шум крыльев диких уток, летевших к океану! Но в воображении Леонарда все эти голоса природы сливались в один хор, раздававшийся из кучи костей, хор скорбных звуков, летевших со стоном к небесам и вопиявших: «Боже, доколе беззаконие будет царить на земле, доколе Твоя рука будет бездействовать?»

Когда темнота прошла и солнце показалось во всем своем блеске, путешественники поднялись, стерли ночную росу с волос и принялись за скудный завтрак. Затем они молча направились к лодке, спустили ее в воду, и Леонард с Оттером взялись за весла.

В этом путешествии по реке оказала им большую услугу превосходная память карлика. Без него они не могли бы сделать ни одной мили, так как река дробилась на бесчисленные лагуны и естественные каналы, прорезанные течением воды в густой чаще тростника. Не было никакой возможности отличить один канал от другого. Тем не менее карлик уверенно показывал дорогу. Десять лет тому назад он был в этих местах и все же вел Леонарда безошибочно. По временам попадались новые каналы, не существовавшие прежде, но, подумав немного, Оттер указывал, по какому следовало ехать.

Так они двигались вперед большую часть дня, пока к вечеру не достигли места, где отдельный канал, которым они следовали, разделялся на два рукава, принимавших один северное, а другой южное направление.

– Как теперь ехать, Оттер? – спросил Леонард.

– Ну, баас, я и сам не знаю. Вода изменила свое течение: здесь была прежде земля, и дорога шла прямо.

Это была большая опасность; один неверный шаг – и они могли заблудиться в этом лабиринте.

После долгого размышления Оттер предложил, наконец, ехать по левому рукаву, но Соа, до сих пор молчавшая, посоветовала взять вправо. Леонард сначала не согласился, но она настаивала, и лодка поехала в новом направлении. Пройдя ярдов 300 и не видя ничего, Оттер хотел посоветовать повернуть назад.

– Подожди, белый человек, – произнесла вдруг Соа, своими быстрыми глазами внимательно оглядевшая поверхность воды. – Что это там? – указала она на что-то белевшее в тростниках ярдах в сорока впереди.

– Перья, я полагаю, – отвечал Леонард, – однако поедем туда и посмотрим!

– Это бумага, баас! – сказал Оттер, когда они подъехали близко к заинтересовавшему их белому предмету. – Кусок бумаги на тропинке!

– Сними его поосторожнее! – сказал Леонард, с невольно забившимся сердцем при виде куска бумаги в подобном месте.

Когда Оттер положил на скамейку лодки снятый им с тростника кусок бумаги, Соа стала внимательно разглядывать его.

– Это лист из Священной Книги, которую читала моя госпожа, – произнесла, наконец, она с убеждением. – Я узнаю ее. Моя госпожа вырвала один лист и укрепила на тростнике, как знак для того, кто бы пошел по ее следам!

– Очень вероятно, – отвечал Леонард. – Тебе пришла очень хорошая мысль поехать по этому направлению. – Затем, нагнувшись к листу бумаги, он прочел следующие стихи, которые еще можно было разобрать:

Ибо Он приникнул со святой высоты Своей, с небес призрел Господь на землю,

Чтобы услышать стон узников, разрешить сынов смерти…

Сыны рабов Твоих будут жить, и семя их утвердится пред лицем Твоим.

– Гм… – произнес Леонард про себя, – тексты весьма соответствуют нашему положению. Верящий в приметы счел бы это за хороший знак!

Через час они достигли конца острова.

– Ага, – сказал Оттер, – теперь я снова узнаю дорогу. Это тот самый рукав. Если бы мы не вошли в него, то, вероятно, так бы и не попали на правильную дорогу!

– Скажи, Оттер, – спросил Леонард, – ты убежал из лагеря работорговцев, как же это ты сделал, – в лодке?

– Нет, баас. Баас знает, что я силен. Мой дух, давший мне безобразие, одарил меня зато силой, а если бы я был так же красив, как ты, но не имел силы, то я был бы теперь или рабом, или мертвым. Со скованными цепями руками я убил того, кто был приставлен стеречь меня, и взял у него нож. Затем я разорвал свои цепи; смотри, баас, у меня до сих пор остались от них рубцы. Затем, когда другие подбежали, чтобы убить меня, я бросился в воду и нырнул, так что они более не видали меня. После я плыл этой дорогой, останавливаясь по временам на островах, иногда же бежал вдоль берега, где тростники настолько густы, что меня никто не мог увидеть. Через четыре дня я был уже в безопасности!

– Чем же ты питался все это время?

– Кореньями и птичьими яйцами!

– А крокодилы не пробовали съесть тебя?

– Да, баас, однажды, но я ловок в воде. Я вскочил на спину водяной змеи и через глаз вонзил нож в ее мозг. Ах! Мой дух тогда был со мною. Затем, вымазавшись кровью крокодила, я спокойно поплыл далее, и аллигаторы более не трогали меня, принимая по запаху за своего брата.

– Скажи, Оттер, а теперь разве ты не боишься возвращаться в эти места?

– Немножко, баас; ведь мы идем в тот ад, о котором говорите вы, белые люди. Но куда идет баас, туда охотно последую и я. Кроме того, мне хотелось бы взглянуть еще раз на Желтого дьявола, чтобы убить его этими руками!

И карлик, подняв весло, зарычал в ярости:

– Убить его! Убить его! Убить его!

– Тише! – сказал с досадой Леонард. – Ты хочешь напустить на нас арабов, что ли?

Глава IX. Гнездо желтого дьявола

Солнце зашло, и трое путешественников, как и в предыдущую ночь, расположились на острове, ожидая восхода луны. Найдя пару диких утят, они хотели развести костер, чтобы приготовить себе ужин, но Леонард отклонил эту мысль.

– Это опасно, – заметил он, – огонь могут заметить издали!

Пришлось ограничиться скудным ужином из сушеного мяса и сырых утиных яиц.

Хорошо, что они приняли эту предосторожность, так как, едва мрак сгустился, послышался шум весел, и несколько лодок проплыли мимо них. Люди, сидевшие в этих лодках, перекликались по временам на арабском и португальском языках.

– Ложитесь на землю и не шевелитесь! – прошептал Оттер. – Здесь работорговцы будут приставать со своими лодками!

Леонард и Соа последовали его совету, а работорговцы, усердно гребя против течения, прошли ярдах в сорока от них и повернули к берегу.

– Дорогу, товарищи! – кричал один из работорговцев, выезжая на своей лодке вперед. – Место остановки близко, и там есть ром для тех, кто заслужил его!

– Надеюсь, что они не остановятся здесь! – сказал тихо Леонард.

– Тсс… – прошептал Оттер, – они причаливают, я слышу!

Действительно, ярдах в двухстах от них работорговцы пристали к берегу. Вскоре два ярких языка пламени показали, что они развели костры.

– Нам лучше уйти отсюда, – произнес Леонард, – если они заметят нас, то…

– Они не заметят нас, баас, если мы будем лежать тихо! – возразил Оттер. – Подождем здесь. У меня есть другой план. Слушай, баас… – и он зашептал что-то на ухо своему господину.

Леонард согласился на предложение карлика, и они остались на прежнем месте. От костров к ним доносился шум пьяной оргии работорговцев. Через час Леонард поднялся на ноги; его примеру последовал Оттер, проговорив:

– Я пойду ближе, баас. Я могу двигаться, как кошка!

– Куда вы хотите идти, белый человек? – спросила Соа.

– Поближе к ним, чтобы подслушать их разговор. Я понимаю по-португальски. Оттер, возьми нож и револьвер, но ружья не бери!

– Хорошо, – сказала женщина, – будьте только осторожны. Они – ловкий народ!

– Да, да, – ответил Оттер, – но баас тоже ловок, да и я такой же. Не бойся за нас, мать!

Осторожно крадясь по камышам, Леонард и карлик двинулись вперед. Когда они уже были ярдах в двадцати от костров, Леонард оступился и попал ногою в болото, устроив сильный шум. Несколько работорговцев, услышав всплеск воды, вскочили на ноги, но Оттер тотчас зафыркал, подражая голосу молодого гиппопотама.

– Морская корова, – произнес один работорговец по-португальски, – огонь испугает ее, и она не тронет нас!

Леонард и Оттер, выждав некоторое время, подкрались к кусту, вблизи которого сидели работорговцы. Леонард мог ясно слышать каждое слово из разговора негодяев. Их было двадцать два человека. Один, их предводитель, по-видимому, был чистокровный португалец, а остальные – мулаты и арабы. Все они пили из оловянных кружек ром и многие из них были уже полупьяны; по крайней мере, языки их развязались.

– Проклятие отцу нашему, дьяволу, – произнес один мулат, – что ему вздумалось как раз сейчас отправить нас с лодками! Мы можем пропустить потеху!

– Какую потеху? – спросил предводитель банды. – Еще три или четыре дня птиц не будут сажать в клетки: покупателей еще ждут, да и здесь говорят об английском крейсере, – чтоб ему провалиться в преисподнюю, – который снует у устья реки!

– Нет, я не про то говорю, – отвечал мулат, – немного удовольствия смотреть на продажу вонючих негров; я говорю о продаже с аукциона белой девушки, дочери англичанина-купца, захваченной нами недавно. Вот красотка – для счастливой собаки! Я никогда не видал ничего подобного, – что у нее за глаза, что за характер!

– Ну, вам нечего думать о ней, – усмехнулся вожак, – она слишком дорога для таких молодцов, как вы; кроме того, глупо тратить много денег на девушку, белую или черную. Когда будет аукцион?

– Он был назначен в ночь перед отправлением партий, но теперь говорят, что он состоится завтра ночью. Скажу вам, почему Желтый дьявол спешит с этим делом: он боится ее, думая, что она принесет ему несчастье, и хочет скорее отделаться от нее. Ах! Старик забавник любит шутки. «Все мужчины братья, – сказал он вчера, – черные и белые; поэтому все женщины сестры». На этом основании он хочет продать ее, как негритянку. Ха, ха, ха! Дайте, братец, рому, дайте рому!

– Может быть, он еще отложит этот аукцион, и мы можем поспеть вовремя, – заметил вожак, – во всяком случае, за здоровье этой девушки! Кстати, догадался ли кто-нибудь спросить пароль? Я сам забыл это сделать.

– Да, – отвечал мулат, – прежнее слово «Дьявол»!

Так они говорили около часу, частью о Хуанне, частью о других вещах. Когда работорговцы совершенно опьянели, разговор их сделался настолько возмутительным, что, прислушиваясь к нему, Леонард едва мог лежать спокойно. Наконец, один за другим негодяи погрузились в крепкий сон, и все стихло. Работорговцы не поставили часового, так как здесь на острове не ожидали никаких врагов.

Тогда Оттер приподнялся на руках, и его лицо при слабом свете луны загорелось огнем дикого торжества.

– Баас, – прошептал он. – не сделать ли нам это? – И он провел рукой по горлу.

Леонард задумался на одно мгновение. Его ярость была сильна, однако он содрогался при мысли об убийстве спящих людей, хоть они и были злодеи. Кроме того, разве возможно было сделать это без шума! Некоторые из негодяев могут проснуться, страх отрезвит их, и тогда борьба с ними будет немыслима.

– Нет, – шепотом отвечал он, – иди за мной; мы лучше спустим в воду их лодки.

– Хорошо, хорошо, – сказал Оттер.

Крадучись, как змеи, они проползли около сорока ярдов к тому месту, где к низкому дереву были привязаны лодки – три челнока и пять широких плоскодонных барок с оружием и провизией работорговцев. Отвязав лодки, они легко оттолкнули их, – и флотилия работорговцев двинулась вниз по течению, чтобы исчезнуть вскоре из виду в ночном мраке.

Сделав это, Леонард и Оттер пошли назад. Путь их проходил шагах в пяти от негодяя мулата, говорившего с вожаком о Хуанне. Леонард посмотрел на него и хотел ползти дальше. Уже Оттер был шагах в пяти впереди, как вдруг луна выступила из-за облаков, и свет ее упал на лицо работорговца. Он проснулся, поднял голову и увидел Леонарда. Последнему нельзя было медлить – или тогда все пропало: подобно тигру, вцепился он в горло мулата и сильно сжал его в своих руках, прежде чем тот мог вскрикнуть. Произошла короткая борьба, и в руке Леонарда сверкнул нож. Оттер не успел еще подойти к своему господину, как все было кончено так быстро и тихо, что ни один человек из банды не проснулся, хотя один или два из них шевелились и бредили в тяжелом сне.

Леонард, целый и невредимый, вскочил на ноги и вместе с Оттером поспешно направился к тому месту, где осталась Соа.

Женщина, посмотрев на запачканную кровью куртку Леонарда, лаконично спросила:

– Сколько?

– Один! – отвечал Оттер.

– Я бы хотела, чтобы все, – свирепо промолвила Соа, – но вас только двое!

– Скорее в лодку, – сказал Леонард, – они сейчас погонятся за нами!

В следующую минуту они уже плыли по реке, удаляясь от острова. Сначала лодка была направлена поперек реки к противоположному берегу, отстоявшему от острова ярдах в 800, чтобы можно было скрыться в тени берега. Когда они приблизились к последнему, Оттер, положив весла, весело рассмеялся.

– Чего ты смеешься, черный человек? – спросила Соа.

– Взгляни туда, – отвечал карлик, указывая на какой-то предмет, плывший по течению реки и почти скрывшийся из виду. – Это плывут лодки работорговцев с оружием и провиантом. Мы пустили их по течению, баас и я. Там на острове спят двадцать два человека, все, за исключением одного. Что они найдут, когда проснутся? Они увидят, что очутились одни на островке среди большой реки, переплыть которую не осмелятся, если бы даже и могли, из боязни аллигаторов. Никакой пищи они не могут найти на острове, не имея ружей; утки ведь не станут дожидаться того, чтобы их схватили голыми руками. У берега будут собираться сотнями аллигаторы, чтобы стеречь их. Мало-помалу они придут от голода в бешенство, станут кричать, но никто не услышит их, тогда они начнут нападать один на другого и, наконец, погибнут все жалким образом, от рук своих же или от челюстей аллигаторов; погибнут, погибнут все! – закончил Оттер и снова засмеялся.

Леонард не мог порицать его: разговор негодяев все еще слышался ему, и он не чувствовал сострадания к ожидавшей их страшной судьбе.

Чу! Слабый звук пронесся по тихим водам реки, звук, скоро перешедший в вопль ужаса и бешенства. Очевидно, работорговцы, проснувшись, заметили, что какой-то таинственный враг был вблизи них, убив одного из их товарищей. Вскоре крики перешли в вой: конечно, они увидели, что лодок нет и они очутились в западне. Леонард и Оттер с противоположного берега реки могли видеть тени испуганных людей, бросавшихся туда и сюда в поисках своих лодок. Но они исчезли и более не вернутся. По мере того, как они двигались вперед, крики становились все менее слышными, и, наконец, полная тишина водворилась во мраке ночи.

Тем временем Леонард рассказал Соа то, что он узнал из разговора работорговцев.

– Далеко ли нам еще ехать, черный человек? – спросила старуха, когда Леонард кончил свой рассказ.

– На закате солнца завтра мы будем у ворот гнезда Желтого дьявола! – отвечал карлик.

Два часа спустя они нагнали лодки работорговцев, пущенные ими по течению. Большинство из них были связаны вместе, они плыли мирной группой.

– Нам лучше пустить их ко дну! – сказал Леонард.

– Нет, баас, – возразил Оттер, – они могут еще понадобиться, если нам удастся благополучно уйти из гнезда Желтого дьявола. Кроме того, может быть, там найдется пища, в которой мы нуждаемся!

Совет был основателен, и Леонард принял его. Взяв лодки на буксир, на заре трое путников пристали к берегу. Обыскав лодки работорговцев, они, к своей величайшей радости, нашли в них большие запасы пищи, не исключая и жареного мяса, спиртных напитков, сухарей, хлеба и нескольких апельсинов и бананов. Только те, кому приходилось в течение нескольких недель обходиться совсем без мучной пищи, могут понять их радость. Они нашли в лодках и другие вещи: ружья, тесаки, боевые припасы и, что всего лучше, ящик с платьем, принадлежавший, очевидно, вожаку, или вожакам, банды. Между прочим, здесь находилось форменное платье, богато расшитое золотыми шнурами, высокие сапоги и шляпа с пером. Затем тут было несколько длинных арабских одеяний и тюрбанов – парадные костюмы работорговцев. Но самою ценною находкой оказался кожаный кошелек с сотней английских соверенов и 12–15 португальскими золотыми монетами – «честным заработком» предводителя негодяев.

– Ну, баас, – сказал Оттер, – вот мое слово: мы должны переодеться в эти платья!

– Зачем это? – спросил Леонард.

– Чтобы работорговцы приняли нас за своих собратьев.

Ценность этого предложения была настолько очевидна, что оно было немедленно принято. Переодетый в платье работорговца, с пистолетами за шелковым поясом, Леонард смело мог быть принят за одного из самых свирепых охотников за рабами. Оттер, нарядившись в арабский костюм, который пришлось ему обрезать снизу, выглядел тоже внушительно.

Свое собственное платье они спрятали в камышах вместе с лодками на тот случай, если им посчастливится вернуться обратно. Кошелек с деньгами Леонард положил в свой карман. Он не чувствовал никаких угрызений совести, присвоив деньги работорговца, так как хотел употребить их не на свои собственные нужды, а для успеха дела.

Далее дорога шла вдоль болот и состояла из таких троп, которые мог разыскать только человек, часто бывавший в этих местах. Но Оттер не забыл однажды пройденного им пути.

Ввиду необходимости поспеть к ночи к гнезду Желтого дьявола, они двигались вперед, несмотря на палящий зной. Ни одного живого существа не попадалось им навстречу, хотя там и сям вдоль дороги, в кустах, валялись трупы рабов.

Наконец за час до заката солнца они приблизились к жилищу Желтого дьявола. Гнездо было устроено следующим образом. Оно располагалось на острове в 10–12 акров, из которых пригодны для обитания были только акра четыре с половиной. Остальное было болото, заросшее высоким камышом. Болото это, начинаясь от большой лагуны на северной и восточной окраинах острова, примыкало к ряду низких строений, которые на этих фасах считались достаточно защищенными обширным водным пространством.

На южной и западной сторонах вид лагеря был иной: здесь местность была сильно укреплена не только природой, но и рукой человека. Прежде всего, вокруг этих двух фасов шел канал, не особенно широкий и глубокий, но из-за вязкого дна доступный для переправы только в лодках. На внутреннем берегу этого канала сооружен был вал, по гребню которого шел крепкий забор, обсаженный кустами алоэ и других колючих растений.

Таков был внешний вид этого места. Внутри же он делился на три основные части. Восточная представляла самое гнездо, длинное деревянное строение с большим мощеным двором впереди и к западу от него. Здесь были еще два строения: навес на столбах, примыкавший к тому месту, где выгружались лодки с рабами, и далее к северу, почти составляя продолжение самого гнезда, но отдельно от него, стояла крепкая каменная постройка – магазин. Вокруг описанных строений виднелись соломенные крыши хижин туземного типа, занятых, очевидно, работорговцами низшего слоя – арабами и мулатами.

Вторая часть, расположенная к западу от первой, представляла собою лагерь рабов. Она занимала всего около акра, и единственным зданием в ней были четыре навеса, подобных тому, в котором продавались рабы, но только большей длины. Здесь рядами лежали рабы, прикованные к железным брусьям, шедшим вдоль навесов. Этот лагерь был отделен от первой части глубоким каналом, в 30 футов ширины. В одном месте через этот канал был перекинут подъемный мост простого устройства, соединявший лагерь рабов с гнездом. Лагерь рабов, подобно гнезду, был окружен также высоким валом, обсаженным колючими растениями. На этом валу, вблизи ворот лагеря рабов и небольшой, примыкавшей к ним сторожки, стояла шестифунтовая пушка, дуло которой было направлено на лагерь рабов, – грозное предостережение для его обитателей. Вообще, при устройстве гнезда были приняты все предосторожности как против восстания рабов, так и против нападения внешних врагов.

Наконец, третью часть владений Желтого дьявола составлял сад, расположенный за лагерем рабов. Он также был окружен каналом и земляными валами, но не так сильно укреплен, как первые две части гнезда.

Глава X. Леонард составляет план действий

Дорога, по которой шли Леонард и его спутники, привела их к окраине главного, южного канала, на противоположном берегу которого виднелись ворота, ведшие в гнездо. Но Оттер не повел Леонарда к тому месту, где их могли бы заметить часовые, на вопросы которых они едва ли могли бы ответить удовлетворительно, несмотря на свой маскарадный костюм. Поэтому они, не доходя до ворот ярдов 500, свернули в густой кустарник, покрывавший берег канала. Пройдя через него, они, наконец, очутились у поверхности воды, почти напротив юго-западного угла лагеря рабов, под тенью колючих кустарников вала.

– Слушай, баас, – тихо сказал карлик, – путешествие окончено; я привел тебя к жилищу Желтого дьявола. Остается теперь взять его или освободить оттуда девушку!

Леонард печально посмотрел на гнездо. Возможно ли двум мужчинам и одной женщине взять это укрепленное место, с десятками отъявленных злодеев? Удастся ли даже проникнуть туда? Издали это казалось возможным, а вот теперь принятая им на себя задача представилась в ином свете. Однако нужно было предпринять что-нибудь, иначе их труды пропадут даром, и бедная девушка, освободить которую они пришли, будет отдана на позор или доведена до самоубийства.

– Вот что, Оттер, – произнес, наконец, Леонард. – Я проделал длинный путь и теперь не отступлю назад. Никогда я еще не делал этого; не сделаю и теперь, хотя и знаю, что верная смерть угрожает мне!

– Все в руках будущего, – отвечал Оттер, – однако надвигается ночь, и нам пора подумать, как действовать. Смотри, баас, вот большое дерево, затененное другими деревьями. Влезем на него, чтобы посмотреть на лагерь!

Леонард согласился и, взобравшись легко на вершину дерева, они увидели, как на ладони, весь лагерь. Оттер указывал Леонарду подробности, которые он знал хорошо, прожив некоторое время пленником в лагере.

На дворе гнезда было видно множество людей разных национальностей в странных костюмах; то были торговцы «черной костью». Их было более ста человек, из которых некоторые гуляли группами, куря и разговаривая, другие забавлялись разными играми, наконец, третьи просто шли по своим делам. Одна из групп – вожаки, судя по богатству костюмов – стояла около магазина; эти люди старались заглянуть внутрь здания сквозь защищенное решеткой окно, на уровень которого они поднимались, садясь на плечи друг другу. Это забавляло их некоторое время, пока, наконец, их не разогнал внезапно появившийся какой-то толстый старик.

– Это Желтый дьявол, – сказал Оттер, – а эти люди смотрели на девушку, имя которой Небесная Пастушка. Она заперта там и выйдет оттуда, только когда наступит час ее продажи. Эти люди покупатели!

Леонард не произнес ни слова: он изучал местность. Забил барабан, и появились люди с широкими оловянными мисками, от которых шел пар.

– Это несут пищу для рабов, – снова заметил Оттер. – Сейчас им будут раздавать ее!

Люди, несшие миски, в сопровождении нескольких надсмотрщиков с трехконечными бичами в руках, перейдя двор, подошли ко рву с водой, отделявшему лагерь рабов от гнезда, и крикнули часовому опустить мост. Когда это было сделано, люди, несшие миски и сопровождаемые каждый еще двумя помощниками, из которых один нес деревянную ложку, а третий воду в большом сосуде, начали обходить навесы. Человек, державший деревянную ложку, хватал ею порции и швырял рабам пищу прямо на землю, как кидают кость собаке, а раб, несший сосуд, лил рабам воду в деревянные баки.

Вдруг группа людей, обносивших рабов пищей, остановилась, и надсмотрщики стали о чем-то говорить.

– Раб болен! – пояснил Оттер.

Рослый белый человек с бичом начал наносить удары какой-то черной массе, лежавшей без движения под навесом; наконец, заметив, что его удары не производят на лежавшего раба никакого действия, перестал бить и что-то громко крикнул. После этого два араба направились к сторожке, и, взяв оттуда инструменты, подошли к несчастному созданию, очевидно, женщине, и, сняв с ее ног кандалы, освободили от цепей, которыми она была прикована к железному брусу. Затем они поволокли тело к высокому валу и, взойдя по короткой лестнице на его вершину, сбросили тело в канал.

– Вот как Желтый дьявол хоронит своих мертвых и лечит больных! – произнес Оттер.

– Я достаточно видел, – сказал Леонард и начал поспешно спускаться с дерева. Его примеру последовал Оттер, но с гораздо большим хладнокровием.

– Ах, баас, – сказал карлик, когда они спустились на землю, – ты, однако, малодушен; сердца же тех, которые были в лагере рабов, крепки, да и, в конце концов, лучше быть в желудке рыбы, чем в руках работорговца. Как! Кто делает эти вещи? Разве не белые люди, твои братья, которые, делая все это, произносят много молитв Великому Человеку на небе?

– Дай мне вина! – произнес вместо ответа Леонард, который был не в состоянии сейчас защищать блага цивилизации в том виде, в каком она практиковалась в Африке. Он с ужасом думал, что судьба несчастной рабыни может ожидать и его.

Сделав несколько глотков из бутылки с вином, Леонард некоторое время молча сидел, поглаживая бороду и глядя на сгущавшийся мрак своими соколиными глазами.

– Поди сюда, Соа! – произнес он наконец. – Мы пришли в это место по твоей просьбе. Посоветуй же теперь, что делать дальше. Как освободить твою госпожу из лагеря?

– Освободите рабов, и пусть они убьют своих господ! – лаконично отвечала старуха.

– Я сомневаюсь, что у этих рабов много мужества! – заметил Леонард.

– Здесь, должно быть, около пятидесяти людей Мэвума, – возразила Соа, – они будут драться хорошо, если дать им оружие!

Леонард посмотрел на Оттера, ожидая дальнейшего развития плана.

– Мой Дух говорит мне, – сказал карлик, – что огонь – надежный друг, когда врагов много. Тростник здесь сух, а морской ветер начнет дуть еще до полуночи. Кроме того, можно зажечь и все эти дома. Однако разве у войска могут быть два предводителя? Ты наш предводитель, баас. Говори, и мы исполним твою волю. Здесь один совет так же хорош, как и другой. Пусть судьба говорит твоими устами, баас!

– Очень хорошо, – сказал Леонард. – Вот мой план. Мы должны войти в гнездо, пока еще довольно темно. Я знаю пароль – «Дьявол», и, может быть, часовой пропустит нас без дальнейших расспросов, увидев наши костюмы. Если же он задержит нас, то мы должны будем убить его, соблюдая полную тишину!

– Хорошо, – ответил Оттер, – но как быть с этой женщиной?

– Мы оставим ее в кустах. В лагере же она может только помешать нам!

– Нет, белый человек, – прервала его Соа, – я пойду с вами. Моя госпожа там, и я хочу видеть ее!

– Как хочешь! – отвечал Леонард и затем продолжал развивать свой план: – Проникнув в ворота, мы должны идти по краю канала, отделяющего гнездо от лагеря рабов. Если мост будет поднят и мы не сможем опустить его, тогда нам остается переплыть канал, обезвредить часового и проникнуть в лагерь рабов, где мы попытаемся некоторых освободить и пошлем их через сад в тростник, чтобы поджечь его. Тем временем я смело войду в гнездо, поздороваюсь с Перейрой, выдав себя за работорговца, прибывшего с товаром к устью реки; скажу, что хочу купить рабов и прежде всего попрошу белую девушку. К счастью, у нас есть порядочно золота. Вот мой план пока; остальное надо предоставить случаю. Если удастся мне купить девушку, – хорошо, если же нет, то я постараюсь вырвать ее оттуда каким-либо иным способом!

– Пусть будет так, баас, – сказал Оттер, – а теперь нам надо поужинать: ведь ночью нам понадобится вся наша сила. После этого мы пойдем к воротам и попытаем счастья!

В девять часов они, осторожно крадясь по кустам, вышли снова на дорогу и берегом канала пошли к воротам. Дойдя до того места, где привязывались лодки и барки, они остановились. Из гнезда до них доносился шум пирушки, а из лагеря рабов – стоны несчастных пленников. Мало-помалу небо несколько прояснилось.

– Тут есть лодка, – сказал Леонард. – Нам лучше немного проехать в ней; она может облегчить нам возвращение из гнезда.

Едва он успел произнести эти слова, как послышался шум весел, и мимо них проехала лодка, направляясь к воротам.

– Кто идет? – раздался окрик часового на португальском языке. – Отвечай живей, или я буду стрелять!

– Не спеши так, глупец, – отвечал часовому грубый голос. – Самый лучший из друзей, честный купец, по имени Ксавье, едущий со своей плантации рассказать вам о хороших новостях!

– Виноват, сеньор, – отвечал часовой, – в этой темноте не рассмотришь даже и такого рослого человека, как вы. Но какие же у вас новости? Есть покупатели?

– Сойди вниз и помоги нам привязать эту проклятую лодку; потом я расскажу тебе все!

Часовой быстро сбежал по ступенькам лестницы, ведшей от ворот к пристани. Человек, назвавший себя Ксавье, продолжал:

– Да, покупатели есть, но не думаю, что они придут в эту ночь из-за ветра, а завтра ты увидишь, как будут выгружать черных птиц. Один, впрочем, прибыл из Мадагаскара, капитан-иностранец, здоровый француз или англичанин, точно не знаю, по имени Пьер. Я послал ему свой привет, хотя самого его и не видел. В своей записке я извещал его, что сегодня ночью будет очень интересный аукцион, что было весьма великодушно с моей стороны, так как этот капитан может быть очень серьезным соперником!

– Он приедет сюда, сеньор? Я спрашиваю об этом потому, что тогда надо пропустить его!

– Не знаю; ответил, что приедет, если будет возможность. Но скажи, как идут дела с английской девушкой? Сегодня ночью она будет продана?

– О, да, сеньор, в двенадцать часов будет большое собрание. Как только она будет куплена, патер Франциско повенчает ее со счастливым человеком. Старик настаивает на этом. Он сделался суеверным и говорит, что выдаст ее замуж самым настоящим образом!

Ксавье громко засмеялся.

– Я приехал за этой девушкой, – произнес он, – думаю, что мне удастся купить ее за сто унций золота.

– Сто унций золота за девушку! Это большая сумма, сеньор, но вы богаты, не то что мы, бедняки, подвергающиеся такому же риску, но получающие мало барышей.

Гребцы между тем привязали лодку к пристани и вынули из нее багаж; что было в нем – Леонард не мог разглядеть. Ксавье вместе с часовым поднялся по лестнице, сопровождаемый двумя лодочниками, и ворота сейчас же снова были заперты, как только эти люди прошли в них.

– Хорошо, – прошептал Леонард, – мы кое-что узнали, по крайней мере. Ну, Оттер, я – Пьер, французский работорговец из Мадагаскара, а ты – мой слуга; что касается Соа, то она гид или переводчик, или все, что хочешь. Мы пройдем в ворота, но настоящий Пьер не должен проникнуть через них. Поэтому надо устранить часового, который бы впустил его. Как ты думаешь, Оттер, кто это сделает лучше, ты или я?

– Мне пришло в голову, баас, что мы можем последовать примеру этого Ксавье. Я могу что-нибудь оставить в лодке, и часовой должен помочь мне взять это оттуда, пока ты уже будешь в воротах, а затем… я ловок, силен и не люблю шума!

– Ты должен действовать ловко, точно и без шума. Малейший крик – и все пропало!

Подкравшись к лодке и отвязав ее от пристани, все трое сели в нее и спустились тихо по течению ярдов на пятьдесят от пристани. Затем они повернули лодку назад, и игра началась.

– Что это, дурак, куда ты идешь? – громко сказал Леонард Оттеру на ломаном арабском языке, слывшем за туземное наречие в этих местах. – Поезжай к берегу, тебе я говорю, к берегу! Проклятый ветер и эта тьма! Стой теперь, безобразная черная собака! Должно быть, это те ворота, о которых говорилось в письме, так или нет, женщина? Зацепи за пристань багром!

Окно в воротах открылось, и раздался обычный окрик часового.

– Друг, друг, – отвечал Леонард по-португальски, – иностранец, приехавший засвидетельствовать свое почтение вашему предводителю, дону Антонио Перейра, и поговорить с ним о деле!

– Как ваше имя? – подозрительно спросил часовой.

– Пьер мое имя; собака – имя моего слуги, а эту старуху можете называть, как хотите!

– Какой пароль? Никто не входит сюда, не сказав пароль! – заявил часовой.

– Пароль? Ах, что стояло в письме дона Ксавье – «враг»? Нет; да, вспомнил – «Дьявол». Я из Мадагаскара, где есть еще спрос на то добро, которым вы богаты. Ну, впустите нас, мы не можем сидеть здесь всю ночь и пропустить аукцион!

Часовой начал отпирать ворота, но внезапно остановился, все еще что-то подозревая.

– Вы не похожи на наших и говорите по-португальски, как проклятый англичанин!

– Да, на это я не могу надеяться; ведь я сам проклятый англичанин, т. е., собственно, сын англичанина и креолки, родившийся на острове Маврикий. Кстати, попрошу вас быть поучтивее, а то я очень горячий человек!

Наконец, часовой, ворча, открыл одну половину ворот, и Леонард стал подниматься по ступенькам лестницы, ведшей от пристани к воротам. Пройдя через ворота, он внезапно обернулся и ударил по лицу сопровождавшего его Оттера.

– Как, собака! – сердито крикнул он. – Ты забыл вынести бочонок с коньяком, мой маленький подарок дону Антонио! Ступай и вынеси его живей!

– Виноват, господин, – отвечал Оттер, – но я мал, и бочонок тяжел для меня одного. Не удостоишь ли ты помочь мне, так как старуха тоже слабосильна?

– Ты, кажется, принимаешь меня за носильщика, предлагая мне тащить по лестнице бочонок?! Вот что, дружище, – продолжал Леонард, обращаясь к часовому, – если вы хотите заслужить маленький подарок и выпить, то помогите ему втащить бочонок. У него есть кран, и вы можете после попробовать его содержимое!

– Слушаюсь, сеньор! – уже весело отвечал часовой и стал спускаться по лестнице к пристани.

Леонард и карлик переглянулись. Затем Оттер пошел вслед за часовым, держа руку на эфесе арабской сабли, а Леонард и Соа остались наверху, томительно ожидая, что произойдет дальше.

– Где же бочонок? Я не вижу его! – донесся до них голос часового.

– Наклонись, сеньор, наклонись, – отвечал Оттер, – он на корме. Позволь, я помогу тебе!

После этого наступила минутная пауза, затем Леонард и Соа услышали звук удара и шум от падения чего-то тяжелого в воду. Затем все смолкло. Через несколько секунд Оттер был возле них, и при слабом свете фонаря у ворот Леонард мог разглядеть только его блестевшие глаза и раздувавшиеся ноздри.

– Удар был быстрый и сильный; человек тот замолк навеки, – прошептал карлик, – как баас приказывал, так и было сделано!

Глава XI. Храбрость Оттера

– Помоги мне запереть ворота! – сказал Леонард карлику.

В следующую минуту большой железный засов был задвинут на свое место, и Леонард, повернув ключ, положил его в карман.

– Зачем баас запер ворота? – прошептал Оттер.

– Чтобы настоящий Пьер не мог пройти через них. Второй Пьер был бы лишним в нашей игре. Теперь мы должны добиться того, чего хотели, или погибнуть!

Крадучись, они пошли вдоль вала, пока не достигли навеса, обращенного задней стороной ко рву, отделявшему гнездо от лагеря рабов. К счастью, здесь их не заметил никто, а собак в жилище Желтого дьявола совсем не было: они шумят в самое неудобное время, поэтому похитители рабов и не любят этих животных.

Конец навеса, за которым они притаились, был шагах в десяти от подъемного моста, представлявшего единственный способ сообщения с лагерем рабов.

– Баас, – сказал Оттер, – позволь мне пройти вперед. Мои глаза видят в темноте, как глаза кошки. Я посмотрю, может быть, мост опущен?

Не дожидаясь ответа, карлик пополз вперед на руках, не производя ни малейшего шума. Несмотря на свое белое платье, он не мог быть увиден издали, скрытый густой тенью от навеса и кустов вдоль канала.

После ухода Оттера прошло пять минут, и десять минут, а он все еще не возвращался. Тогда Леонард начал беспокоиться, не случилось ли с ним чего.

– Пойдем, посмотрим, в чем дело! – шепнул он Соа.

Выйдя к другому концу навеса, в ярде от него они увидели лежавшие на земле одежду и оружие Оттера, но самого карлика не было видно.

– Черный человек покинул нас! – в отчаянии произнесла Соа.

– Никогда! – отвечал Леонард, недоумевая, зачем понадобилось Оттеру снимать одежду. Очевидно, он пошел в воду. Но для чего ему надо было делать это?

Леонард посмотрел на канал. Он разглядел, что на противоположном берегу его поднимался от воды ряд ступеней, наверху были ворота, а на нижней ступени сидел человек, державший возле себя ружье. Ноги его были всего на расстоянии нескольких дюймов от поверхности воды. Очевидно, это был часовой.

В следующее мгновение Леонард заметил, что под ногами часового появилась рябь на воде, сверкнуло что-то вроде стали, и какой-то маленький черный предмет направился к ногам часового, который, полусонный, мурлыкал что-то себе под нос. Еще мгновение – и часовой словно по волшебству исчез со ступенек в глубине воды, поверхность которой пришла в сильное волнение на минуту или более.

Появилась рябь на воде, сверкнуло что-то вроде стали, и какой-то маленький черный предмет направился к ногам часового

Видя все это, Леонард догадался о том, что случилось. Оттер, подплыв под водою к часовому, схватил того за ноги и увлек за собой в глубину. Вскоре Леонард заметил, что карлик поднялся на ступени с ножом в руке и, пройдя через ворота, исчез в сторожке на верху вала. Прошла еще минута, послышался скрип канатов, и подъемный мост опустился, открыв трем смельчакам доступ в лагерь рабов. Черная тень появилась снова, на этот раз на мосту.

– Идем! – прошептал Леонард своей спутнице. – Этот герой Оттер утопил часового и опустил мост. Да! Возьми-ка его оружие и платье!

В этот момент к ним подошел сам Оттер.

– Скорее переходи, баас, пока они не заметили, что мост спущен, – произнес карлик, – дай мне мое платье и оружие!

– Вот они! – отвечал Леонард, и в следующую минуту все трое, перейдя мост, стояли на валу.

– Скорей в сторожку, баас, в ней никого нет; там находится ворот!

Войдя в сторожку, Оттер схватил рукоять ворота и начал ее вертеть, напрягая могучие мускулы, и мост был снова поднят.

– Теперь мы в безопасности на некоторое время, баас, – произнес карлик, – однако мне надо одеться. Извини меня, баас, что я, такой безобразный, появился перед тобой без одежды!

– Оттер, – сказал Леонард, – ты сделал великое дело, но это еще не все. Теперь надо идти к рабам. Посвети мне и покажи дорогу. Здесь мы ведь в безопасности, не правда ли?

– Да, баас, сюда никто не может попасть, разве только после штурма, но там есть большое ружье, которое можно поворачивать. Направим его на гнездо на всякий случай.

– Я не имею никакого понятия о пушках! – сказал с сожалением Леонард.

– Зато я знаю кое-что, белый человек, – вмешалась Соа, – у Мэвума, моего господина, есть в поселении маленькая пушка, и я часто помогала ему стрелять из нее, подавая сигнал лодкам на реке; многие из людей Мэвума, находящиеся здесь, также знают толк в этом деле!

– Отлично! – сказал Леонард.

По тропинке, шедшей вдоль гребня вала, они подошли к платформе, на которой стояла пушка. Это было шестифунтовое заряжающееся с дула орудие. Леонард, взяв банник, всунул его в дуло орудия.

– Заряжено, – произнес он, – повернем его кругом!

Когда это было сделано, они направились к маленькой хижине, стоявшей вблизи. Тут были спрятаны, на случай восстания рабов, боевые припасы – картечь и порох.

– Зарядов достаточно, – заметил Леонард, – этим господам не приходило в голову, что пушки могут стрелять во все стороны. Ну, Оттер, веди нас скорее к рабам!

– Надо сначала захватить инструменты, – отмычки для оков. Они, вероятно, в сторожке! – проговорил карлик.

Взяв необходимые инструменты и фонарь, они подошли к первому навесу с рабами. Посреди него шла дорожка, по обеим сторонам которой тянулись железные брусья с прикованными к ним рабами. Под этим навесом было около двухсот пятидесяти человек.

Несчастные пленники лежали на мокрой земле, мужчины и женщины вместе, стараясь забыться во сне; впрочем, большая часть их бодрствовала, стоны неслись отовсюду.

Завидев свет, рабы перестали стонать и, как собаки, заползали по земле, ожидая ударов. Они думали, что пришли их поработители. Некоторые из несчастных, подняв вверх свои закованные руки, умоляли о пощаде, но большинство, не имея никакой надежды на улучшение своей участи, хранили глубокое молчание. Нельзя было без сострадания смотреть на их искаженные ужасом лица и дрожавшие фигуры.

Соа обошла первый ряд рабов, внимательно всматриваясь в их лица.

– Ты не видишь никого из людей Мэвума? – с беспокойством спросил ее Леонард.

– В этих рядах их нет, белый человек; освободим этих и посмотрим следующий навес!

– Не надо делать этого, мать, – сказал Оттер, – эти только выдадут нас!

Тогда они прошли к следующему навесу – их было всего четыре, – и здесь Соа остановилась возле второго человека с краю, который спал, положив свою голову на скованные руки.

– Питер! Питер! – окликнула его Соа.

Раб проснулся и дико огляделся кругом. Это был красивый молодец лет тридцати.

– Кто зовет меня моим старым именем? – спросил он хриплым голосом. – Нет, я грежу; Питер умер!

– Питер, – сказала снова женщина, – проснись, сын Мэвума, это я, Соа, пришедшая спасти вас!

Раб громко вскрикнул и стал трястись всем телом, но остальные пленники не обратили на это внимания, думая, что его наказывают плетью.

– Тише, – сказала Соа, – или мы погибли. Освободи его, черный человек, это старшина из поселения и храбрый человек!

Оковы были сняты с Питера, и он, подпрыгнув высоко от радости, бросился к ногам Оттера, чтобы поцеловать их.

– Перестань, глупец, – сурово сказал карлик, – лучше покажи нам других людей Мэвума, да живее, а то скоро опять будешь на цепи!

– Здесь их около сорока человек, – сказал Питер, оправившийся от волнения, – кроме того, несколько женщин и детей. Остальные умерли, кроме госпожи, которая находится там! – показал он рукой на гнездо.

Пройдя вдоль навеса, Оттер, по указанию Сои, освобождал от цепей людей Мэвума. Пока карлик снимал с них железные наручники, Соа объяснила план действий Леонарда Питеру, к счастью, весьма толковому малому. Он быстро понял положение дел и помог Леонарду сохранить тишину и порядок.

– Ну, – обратился Леонард к Сое, – теперь пора действовать. Я должен уйти. Вы можете освободить остальных людей Мэвума. Теперь половина двенадцатого, и мне нельзя терять ни одной минуты. Оттер, скажи, как послать людей зажигать тростник, – через сад?

– Нет, баас, я думаю, их лучше послать той же дорогой, по которой я убежал отсюда. Но для этого надо уметь плавать!

– Они все родились на берегах реки и умеют плавать! – сказала Соа.

– В таком случае четверо из них должны плыть по каналу к тому месту, где я убил часового. Может быть, путь их будет прегражден деревянными сваями, они гнилые, но если они крепки, то люди должны перелезть через них. После этого они очутятся в болоте, покрытом густым тростником. Дойдя до того места, где солнце восходит и откуда сильнее всего дует ветер, они должны поджечь тростник. Сделав это, они могут уйти за огонь и ждать, что будет. Если нас постигнет удача, они найдут нас здесь, если же мы будем убиты, то они могут убежать. Но захотят ли идти эти люди?

Соа, шагнув вперед, вызвала четверых человек, к которым обратилась со следующими словами:

– Вы слышали слова этого черного человека? Повинуйтесь ему, и если кто-нибудь из вас не послушается его, то… – И Соа произнесла такое ужасное проклятие, что Леонард с удивлением посмотрел на нее.

– Да! И если я останусь жив, то перерву тому глотку! – прибавил Оттер.

– Не к чему угрожать, – отвечал один из выбранных Соа людей, – мы сделаем все это ради нас самих, а также вас и нашей госпожи. Мы поняли, что надо делать; но чтобы зажечь тростник, нужен огонь!

– Вот спички, – сказал Оттер.

– Но мокрые спички не загорятся, ведь мы будем плыть.

– Глупец, разве вы поплывете, держа голову под водой? Привяжите их к волосам!

– Хорошо, – продолжал тот же поселенец, – если нам удастся живыми добраться до тростников, то когда их надо зажечь?

– Как только дойдете до конца их, а это ведь нелегко. Прощайте, мои дети. Если вы посмеете не исполнить то, что вам поручено, то лучше вам умереть прежде, чем снова увидеть мое лицо!

Через две минуты четыре человека тихо плыли по каналу.

– Опусти мост, – произнес Леонард, – пора отправляться!

Оттер опустил мост, объяснив его несложный механизм Соа, Питеру и прочим людям Мэвума.

– Ну, матушка, – обратился Леонард к Соа, – освободи остальных людей, кого можно, и зорко смотри, чтобы вовремя опустить мост, как только мы или твоя госпожа приблизимся к нему. Если мы на заре не вернемся сюда, значит, – мы или убиты, или в плену, и тогда действуй сама!

– Слышу, господин, – отвечала Соа, – ты храбрый человек, и удача встретит тебя или неудача, но красный камень уже заслужен тобою!

Еще минута, и Леонард с Оттером ушли.

Перейдя через мост, который опять был поднят за ними, они вернулись назад к тому же месту, откуда наблюдали за лагерем раньше, под тень навеса. Затем, пробежав несколько шагов по открытому пространству, они очутились около ворот, откуда, не торопясь, направились к навесу, где и производилась продажа рабов. Под навесом не было никого, но они увидели перед верандой самого гнезда большое и шумное сборище людей.

– Слушай, Оттер, – прошептал Леонард, – мы должны идти к этим господам. Зорко следи за мною, делай то, что буду делать я; держи наготове свое оружие, и если дело дойдет до борьбы, то убей меня, как врага. Пуще всего нам не надо попадаться в плен!

Леонард говорил спокойно, но сердце у него сильно билось. Вблизи от них было сборище всякого сброда: португальцев, арабов, мулатов и черных людей различных племен, каких Леонард никогда еще не видывал при всей своей опытности. Порок и корыстолюбие были написаны на лице у каждого. Это было сборище демонов, притом самых ужасных. Негодяи, большинство которых были уже пьяны, стояли спиной к ним, смотря на веранду, на ступенях которой стоял окруженный группою избранных друзей, одетых в роскошные костюмы, человек, в котором Леонард угадал с первого взгляда дона Перейру, даже если бы Оттер не шепнул ему:

– Смотри, баас, это Желтый дьявол!

Эта замечательная личность, стоявшая здесь во всем своем великолепии, заслуживает более подробного описания. Это был толстый старик лет семидесяти, убеленный почтенными сединами. Его маленькие черные глаза, острые, яркие, но холодные, метались по сторонам, избегая взоров других людей. Желтый цвет лица Перейры оправдывал данное ему прозвище. На его морщинистых щеках кожа отвисла; рот был широк и груб, а жирные пальцы беспрестанно сжимались, как будто хватая деньги. Он был роскошно одет и, подобно своим товарищам, почти пьян.

Таков был внешний вид Перейры, главы работорговцев этой части африканского берега. Не видя его лица, на котором лежал отпечаток всевозможных гнусных пороков, честный человек не мог бы поверить, в какие бездны зла может пасть человек. Недаром про Перейру говорили, что увидеть его – значит, понять дьявола и его дела.

Глава XII. Аукцион…

В тот момент, когда Леонард и Оттер подходили к группе негодяев, Желтый дьявол собирался произнести спич, и глаза всех работорговцев были обращены на него, так что никто не слышал шагов вновь прибывших людей.

– Дайте, пожалуйста, дорогу, друзья мои, – сказал громко Леонард на португальском языке. – Я хочу поздороваться с вашим начальником!

Десятки людей повернулись к ним.

– Кто вы такой? – вскричали они, глядя на чужие лица.

– Если вы будете любезны дать мне дорогу, то я буду весьма счастлив объяснить это! – отвечал Леонард, пробираясь через толпу.

– Кто это там? – закричал Перейра грубым, жестким голосом. – Подать его сюда!

– Пропустите нас, вы слышали слова дона, пропустите, друзья! – говорил Леонард.

Толпа расступилась, и Леонард с Оттером прошли вперед, провожаемые подозрительными взглядами.

– Привет вам, сеньор! – сказал Леонард, очутившись перед верандой.

– К черту ваш привет! Кто вы такой, во имя сатаны? – грубо ответил Перейра на обращенное к нему приветствие.

– Ваш скромный собрат по почтенной профессии, – сказал спокойно Леонард, – пришел засвидетельствовать свое почтение и устроить маленькое дельце!

Так ли это? Вы что-то похожи на англичанина; а кто этот урод? – И он показал на Оттера. – Я полагаю, что вы шпионы, и если это так, то, клянусь всеми святыми, я еще расправлюсь с вами!

– Вот забавная история, – отвечал, смеясь, Леонард, – вообразить, что один человек и черная собака отважились проникнуть в главную квартиру господ, подобных вам, не будучи вашими собратьями! Впрочем, я думаю, среди вас находится благородный дон, я разумею сеньора Ксавье, который может поручиться за меня. Разве он не посылал записки капитану Пьеру, прибывшему из Мадагаскара? Ну вот, капитан Пьер имел честь принять это предложение и прибыл сюда не без затруднений, но теперь он начинает думать, что лучше бы ему остаться на своем судне!

– Это правда, Перейра, – сказал Ксавье, громадного роста португалец с примесью негритянской крови и зверским лицом, тот самый человек, следом за которым Леонард с Оттером и Соа прошли в ворота. – Я говорил вам об этом!

– Лучше бы вы оставили его в покое, – прорычал в ответ Перейра. – Мне не нравится вид вашего приятеля. Может быть, он капитан английского военного судна, переодевшийся в наше платье!

При словах «английское военное судно» шепот ужаса пронесся по собранию. Негодяи знали хорошо эти проклятые суда и их ненавистные команды, которые не любят профессии работорговцев.

Дело принимало серьезный оборот, и Леонард увидел, что надо действовать решительно. Как бы потеряв терпение, он закричал грубо:

– Черт вас побери всех с вашими подозрениями! Говорю вам, что мое судно с товаром стоит в гавани. Я полу-англичанин, полу-креол и такой же хороший человек, как каждый из вас. Смотрите, дон Перейра, если вы или кто-нибудь из ваших товарищей осмелится сомневаться в правдивости моих слов, пусть выступит вперед, и я живо перерву ему глотку! – И, произнеся эти слова, Леонард, грозно нахмурившись, сделал шаг вперед, положив свою руку на эфес сабли.

Такие слова моментально произвели свое действие. Перейра немного побледнел, так как, подобно большинству жестоких людей, он был страшным трусом.

– Успокойтесь, – произнес он, – я вижу, что вы добрый малый. Я хотел только испытать вас. Как вы знаете, мы должны соблюдать большую осторожность. Дайте вашу руку, и добро пожаловать! Я вам верю, а старый Антонио ничего не делает наполовину!

– Быть может, вам лучше еще испытать его немного, – проговорил молодой человек, стоявший рядом с Перейрой, когда Леонард хотел принять приглашение Желтого дьявола, – пошлите за рабом, и пусть он даст нам наше обычное доказательство, т. е. собственноручно зарежет его; это самое лучшее!

Перейра замялся было, но Леонард снова нашелся.

– Молодой человек, – вскричал он с большей яростью, чем прежде, – я перерезал горло большему числу людей, чем те, которых вы хлестали бичами. Но если вы хотите доказательства, то я вам могу его дать. Идите сюда, молодой петушок, идите! Здесь достаточно светло, чтобы пощипать у вас перья!

Работорговец побледнел от бешенства, но, видя атлетическую фигуру и смелые глаза Леонарда, остановился в нерешительности, рассыпавшись в угрозах и грязных ругательствах.

Трудно сказать, чем могла бы окончиться вся эта сцена, но Перейра поспешил прекратить ссору.

– Тише! – загремел он своим могучим голосом, встряхнув в бешенстве седыми волосами. – Я принял этого человека, и он будет нашим гостем. Неужели моих слов недостаточно для такого молодого горлопана, как ты? Заткни свой безобразный рот, или, клянусь святыми, я закую тебя в цепи!

Работорговец повиновался. Быть может, он сам был рад удобному случаю избежать борьбы с Леонардом. Как бы то ни баю, но, бросив на последнего злобный взгляд, он, замолчав, отступил назад.

Восстановив тишину, Перейра подозвал Леонарда, пожал ему руку и приказал рабу принести вина для нового гостя. Затем он обратился к собранию со следующей речью:

– Дети мои, мои дорогие товарищи, мои верные, испытанные друзья! Наступил печальный для меня момент, когда я, ваш старый предводитель, должен проститься с вами. Завтра гнездо не увидит более Желтого дьявола, и вы должны найти себе другого главу. Увы! Я постарел, не могу больше стоять на высоте своей задачи, а торговля теперь не та, что была прежде, благодаря этим проклятым англичанам и их крейсерам, шныряющим повсюду в наших водах, чтобы отнимать у честных людей плоды их дел. Около пятидесяти лет я был связан с делом. Думаю, что туземцы этих мест вспомнят обо мне не с гневом, о нет, но как их благодетеля. Ведь разве около двадцати тысяч их молодежи не прошло через мои руки, не было избавлено мною от проклятия варварства и не было послано изучать блага цивилизации и мирные искусства в домах добрых и снисходительных господ? Иногда, не часто, но по временам, в наших маленьких экспедициях проливалась кровь. Я сожалею об этом, но что поделаешь? Этот народ так упрям, что не может понять, как хорошо для него покориться моей власти. Когда нам мешали в нашем добром деле, приходилось сражаться. Мы все хорошо знаем горечь неблагодарности, но должны переносить ее. Таково испытание, посылаемое нам Небом, и вы, мои дети, должны всегда помнить об этом!

Итак, я удаляюсь теперь с теми скромными сбережениями, какие мне удалось собрать за свою трудовую жизнь. Удаляюсь, чтобы провести закат своих дней в мире и молитвах. Но мне надо устроить еще одно маленькое дельце. Во время нашего последнего путешествия на наше счастье к нам в руки попала дочь проклятого англичанина. Я привез ее сюда и, в качестве ее покровителя, просил вас собраться сюда, чтобы выбрать среди вас ей супруга, как велит сделать мне мой долг. Я не могу взять ее с собой, так как вблизи Мозамбика, куда я переселюсь, ее присутствие у меня могло бы подать повод к неприятным вопросам. Вот почему я и решил великодушно передать ее другому.

Но кому отдать эту драгоценность, эту жемчужину, эту прелестную, милую девушку? Находясь среди столь ужасных господ, как вы, разве я могу поставить одного выше другого и объявить его более достойным девушки? Я не могу сделать этого и должен предоставить все случаю: я знаю, что Небо выберет лучше меня. Поэтому тот, кто сделает мне самый щедрый подарок, получит эту девушку, чтобы она услаждала его своей любовью. Сделает подарок, – заметьте, а не заплатит цену!

Быть может, будет лучше всего установить, что размер подарка будет определен обычным путем, посредством состязания в унциях золота, если вам угодно.

Еще одно условие, мои друзья. В этом деле все должно быть сделано, как следует: церковь должна произнести свое слово, и тот, кого я изберу, будет обвенчан с девушкой, здесь, в нашем присутствии. Разве у нас нет под рукою священника, и неужели мы на найдем для него занятия?

Теперь, дети мои, пора приступить к делу. Эй, вы, приведите английскую девушку!

Речь Перейры прерывалась возгласами самого иронического свойства, а объявление о предстоявшей церемонии бракосочетания было встречено взрывом грубого смеха.

После этого шум прекратился, и все стали ждать появления Хуанны.

Через несколько минут показалась фигура, одетая в белое. Ее сопровождало несколько человек.

Легкими, быстрыми шагами женщина прошла по открытому пространству, освещенному лунным светом, смотря прямо перед собою, пока, наконец, не подошла к веранде, где и остановилась. Здесь в первый раз Леонард увидел Хуанну Родд. Она была высокого роста, чрезвычайно стройная, темные волосы завязаны узлом на затылке ее прекрасной головы. У нее были замечательно тонкие черты и прекрасный цвет красивого округлого лица, но замечательнее всего были глаза, цвет которых менялся от серого до голубого оттенка, в зависимости от падавшего на них света. Леонард увидел, что они были велики, прекрасны, бесстрашны, но вместе с тем нежны. Одета она была в роскошное арабское платье, а на ногах – сандалии.

Остановившись перед верандой, Хуанна заговорила чистым, приятным голосом:

– Что вам еще нужно от меня, дон Антонио Перейра?

– Голубка моя, – отвечал негодяй грубым и насмешливым тоном, – не огорчайтесь вашей неволей. Я обещал вам найти супруга, и вот все эти любезные господа собрались здесь для того, чтобы я мог сделать между ними выбор. Теперь ваш брачный час настал, моя голубка!

– В последний раз прошу вас, – заговорила снова девушка. – Я беззащитна и никому из вас не сделала зла. Позвольте мне уйти, умоляю вас!

– Позвольте уйти! Как? Кто же может тронуть вас, моя голубка? – отвечал старый сатир. – Я ведь сказал, что хочу отдать вас супругу!

– Я никогда не пойду к избранному вами супругу, дон Антонио, – сказала Хуанна серьезным, твердым голосом. – Будьте уверены в этом, вы все! Я не боюсь вас, зная, что Бог поможет мне, а теперь, обратившись к вам в последний раз с просьбой, я в последний раз предостерегаю вас, дон Антонио, и ваших злодеев-товарищей также. Прекратите ваши беззакония, не то вас ждет Божий суд. Смерть с небес висит над вашей головой, убийца, а после смерти – мщение!

Так она говорила, не громко, но с таким убеждением, с такой твердостью и достоинством, что сердца самых отчаянных негодяев тревожно забились. В конце своей речи Хуанна впервые взглянула на Леонарда, и глаза их встретились. Он наклонился вперед, слушая ее, и в своей скорби и тоске забыл удержать на своем лице то беспечное выражение, которое ему следовало хранить по разыгрываемой им роли. В этот миг у Леонарда было лицо английского Джейнтльмена, благородное и открытое, хотя немного и суровое.

Во взгляде Леонарда, обращенном на Хуанну, было что-то, заставившее ее задержать свои глаза на молодом человеке. Мягко посмотрела на него девушка, как бы желая заглянуть в его душу, и Леонард вложил в свой ответный взгляд всю свою волю, все свое горячее сердечное желание показать ей, что она может считать его своим другом.

Они до сих пор никогда не встречались. Она даже не подозревала о его существовании, а в наружности Леонарда, одетого в костюм работорговца, было, по-видимому, мало отличия от окружающих его негодяев. Однако ее утонченные отчаянием чувства прочли то, что было написано в его глазах, и прочли правильно. С этого момента Хуанна знала, что она не одна среди этих волков, что есть, по крайней мере, один человек, который спасет ее, если это будет возможно.

Еще раз она взглянула в его лицо, не опасаясь возбудить подозрения окружающих, которые были удручены ее страшным предсказанием.

Больше всех был смущен тот, к кому она обращала свою речь.

Суеверный ужас овладел Перейрой. Задрожав от страха, он бессильно откинулся на спинку своего кресла, с которого поднялся перед своей речью, прекрасного кресла черного дерева с инкрустацией из слоновой кости.

Сцена была такова, что Леонард никогда не мог забыть ее. Лунный диск ярко сиял на небе, и облитая лунным светом, среди массы злых лиц, одиноко стояла прекрасная девушка, гордая, презиравшая своих врагов, даже будучи в их руках.

На несколько минут после слов Хуанны водворилось глубокое молчание, настолько полное, что Леонард мог слышать мяуканье котенка, спустившегося по ступенькам веранды и приближавшегося к ногам Хуанны. Молодая девушка, наклонившись, взяла на руки маленькое создание и прижала его к своей груди.

– Отпустите ее! – раздался наконец голос из толпы. – Она колдунья и принесет нам несчастье!

Эти слова, казалось, пробудили Перейру от оцепенения. С отвратительным проклятием он вскочил со своего кресла и, спустившись со ступенек веранды, подошел к своей жертве.

– Черт вас возьми, проклятая шлюха! – закричал он. – Вы думаете напугать меня вашими угрозами. Пусть Бог окажет вам помощь, если может. Желтый дьявол здесь сам бог. Вы так же в моей власти, как это животное. – И, выхватив из рук Хуанны котенка, он бросил его на землю. – Видите, Бог не помогает котенку, не поможет и вам. Ну, пусть все взглянут на то, что хотят купить!

С этими словами Перейра, схватив на груди Хуанны белое платье, разорвал его.

Поддерживая одной рукой разорванное платье, молодая девушка начала другой искать что-то в своих волосах. Ужас охватил Леонарда при виде этого. Он знал тайну о яде. Неужели сейчас она прибегнет к нему?

Глаза их снова встретились, и во взгляде Леонарда было предостережение. Хуанна распустила темные волосы, которые рассыпались вокруг ее плеч, прикрывая до пояса разорванное платье, но более ничего не сделала. Однако Леонард заметил, что правая ее рука была сжата: в ней-то и была скрыта смерть.

Указав на свое разорванное платье, молодая девушка еще раз обратилась к Перейре, проговорив:

– В ваш последний час вы вспомните об этом.

В это время к ней подошли рабы, чтобы исполнить волю своего господина, но все собравшиеся закричали:

– Оставьте ее. Мы видим, что девушка прекрасна!

Тогда рабы отступили, а Перейра не произнес ни слова.

Возвратившись на веранду, он стал у своего кресла и, взяв в руку пустой стакан вместо молотка аукциониста, заговорил снова:

– Сеньоры, я хочу предложить вам прекрасный выигрыш, по своей ценности превосходящий все, что имеется в продаже. Выигрыш этот – белая девушка англо-португальской крови. Она очень хорошо воспитана и набожна; что же касается ее послушания, то об этом я не могу ничего сказать. Дело ее будущего супруга научить ее этому. О красоте ее мне нет нужды распространяться; вы сами можете судить об этом. Взгляните на эту фигуру, волосы, глаза. Видели ли вы что-нибудь подобное? Выигрыш этот достанется тому из вас, кто сделает мне самый щедрый подарок. Да, в тот же момент он может взять ее вместе с моим благословением. Но я ставлю такие условия: тот, кого я одобрю, должен быть законным образом обвенчан с ней патером Франциско, – и, повернувшись, он указал на человека с несколько меланхолическим взглядом, стоявшего вблизи и одетого в разорванную местами рясу священника.

– Этим я исполню свой долг по отношению к этой девушке, – продолжал Перейра. – Еще одно слово, сеньоры: мы не будем тратить время на пустяки и начнем состязание прямо с унций!

– Серебра? – спросил какой-то голос.

– Серебра! – Нет, конечно. Глупец, разве здесь идет речь о продаже негритянки? Золота, братец, золота! Тридцать унций золота и притом уплата сейчас же!

В толпе послышались разочарованные голоса, и несколько негодяев воскликнули:

– Тридцать унций золота! Что же делать нам, беднякам?

– Что вам делать? Работать усерднее и сделаться богатыми, конечно, – отвечал Перейра. – Неужели вы могли думать, что такие призы для бедняков? Ну-с, аукцион открыт. Начальная цена тридцать унций. Кто прибавляет за белую девушку Хуанну? Кто прибавит, кто?

– Тридцать пять, – сказал человек низенького роста, худой, с чахоточным кашлем, годившийся более для могилы, нежели для женитьбы.

– Сорок, – вскричал другой, чистокровный араб, с мрачным выражением лица, желавший, очевидно, прибавить к своему гарему новую гурию.

– Сорок пять! – отвечал его противник.

Тогда араб предложил пятьдесят, но маленький человек увеличивал свои ставки. Предложив шестьдесят пять, араб прекратил надбавки, решив, очевидно, обождать с гурией.

– Она моя! – закричал чахоточный.

– Подожди немного, дружок, – заговорил гигант-португалец Ксавье, – я сейчас только начну… семьдесят пять!

– Восемьдесят, – сказал низенький человек.

– Девяносто, – прокричал третий.

– Девяносто пять, – отвечал Ксавье.

– Сто пять! – торжествующим тоном проговорил Ксавье.

Тогда его противник отступил с проклятием, и толпа зашумела, думая, что выиграл Ксавье.

– Пристукните, Перейра! – сказал португалец, посматривая с деланной небрежностью на свой приз.

– Подождите немного, – вмешался Леонард, – я начну теперь. Сто десять!

Толпа снова загудела, так как состязание становилось интересным.

Ксавье посмотрел на Леонарда и сжал в ярости кулаки. Он был очень близок к пределу той суммы, которую мог предложить.

– Ну, – закричал Перейра, облизывая от удовольствия свои губы, так как цена уже превысила ожидавшуюся им сумму на двадцать унций, – я пристукну красотку чужестранцу Пьеру. Ксавье, взгляните на девушку, и прибавьте еще. Право, она идет очень дешево. Только помните: кредита не будет ни на одну унцию. Плата сейчас же!

– Сто пятнадцать! – сказал Ксавье с видом человека, делающего последнее усилие попытать счастья.

– Сто двадцать, – ответил спокойно Леонард, хотя он предложил последнюю имевшуюся в его распоряжении унцию и, если бы Ксавье прибавил еще, то должен был бы прекратить состязание или предложить в уплату рубин Соа. Конечно, он сделал бы это с удовольствием, но, пожалуй, никто не поверил бы, что камень таких размеров – настоящий рубин.

Тем не менее ни одна черточка на лице Леонарда не выдала его волнения: напротив, спокойно повернувшись к слуге, он приказал подать себе бутылку с вином и сам наполнил свой стакан. Леонард знал, что его противник следил за ним. Прояви он малейшее волнение – и все пропало.

Между тем зрители издали возгласы одобрения, а Перейра заставлял Ксавье прибавить еще. Одно мгновение португалец колебался, взглянув на Хуанну, которая, бледная, молча стояла, опустив голову на грудь.

Со стаканом вина в руке Леонард повернулся к своему противнику.

– Вы прибавите еще, сеньор? – спросил он.

– Нет, черт с вами! Берите ее! Я не дам больше ни одной унции ни за нее, ни за какую другую женщину на свете!

Леонард только улыбнулся и посмотрел на Перейру.

– Белая девушка, Хуанна, – начал тот медленно, – переходит к чужестранцу Пьеру за сто двадцать унций золота. Ксавье, не теряйте ее. Смотрите, пожалеете после. Я спрашиваю вас в последний раз! – И он поднял вверх стой стакан.

Ксавье сделал шаг вперед и хотел что-то сказать. Сердце Леонарда сильно забилось, но внезапно португалец раздумал и отвернулся.

– Кончено! – прокричал Перейра, стукнув стаканом о ручку своего кресла с такой силой, что осколки стекла полетели в разные стороны.

Глава XIII. Полночное бракосочетание

– Кончено! – сказал снова Перейра. – Теперь, друг Пьер, прежде, чем мы узаконим это дело при помощи нашей святой церкви, быть может, вы отдадите золото. Вы помните, что дело шло на наличные.

– Конечно, – отвечал Леонард. – Где эта черная собака, мой карлик? А, вот он! Собака, дай золото. Если у тебя его недостаточно, то вот еще! – и, сняв свой пояс, из которого он предварительно вынул рубин, Леонард швырнул его Оттеру.

– А теперь, сеньоры и товарищи, – продолжал он, – выпейте за здоровье мое и невесты; надеюсь, что мы еще будем иметь дела с вами. Я заплатил довольно дорого за эту девушку, но что же делать? Люди нашей профессии должны быть готовы удовлетворить свои прихоти, чтобы сделать веселее нашу краткую жизнь!

– Зато она будет лучшего мнения о вас, а вы о ней, – произнес чей-то голос. – За здоровье капитана Пьера и его невесты! – и они выпили, громко крича в пьяном весельи.

Между тем Оттер, подобострастно приблизившись к Перейре, стал пригоршнями класть золотые слитки и монеты на чашку весов, которые держал в руках Желтый дьявол. Наконец, все золото, имевшееся у Леонарда, было положено на весы блестящей грудой.

– Немного не хватает до ста двадцати унций, – сказал Ксавье, – я беру девушку!

– Баас, – тихо сказал Оттер, – у тебя есть еще золото? Тут не хватает до полного веса!

Леонард беззаботно посмотрел на чашку с золотом, которая, колеблясь, стояла почти вровень с другой чашкой весов.

– Сколько угодно, – сказал он, – но сюда будет достаточно вот этого!

С этими словами, сняв со своего пальца кольцо с печатью, он бросил его на весы. Исключая рубин, это была последняя ценная вещь, которую он имел при себе. Чашка с золотом опустилась.

– Хорошо, – сказал Перейра, потирая от удовольствия руки при виде такого богатства. – Принесите мне кислоты, чтобы испытать золото. Не обижайтесь, чужестранец Пьер, но ведь есть негодные люди, которые выдают медь за золото!

Исследовав качество золота и найдя его хорошим, Перейра, обратившись к патеру, произнес:

– Ну, отец, приступайте к своему делу!

Патер Франциско выступил вперед. Он был очень бледен и казался сильно испуганным. Леонард, при взгляде на него, с удивлением увидел, что лицо патера отличалось тонкостью черт и дышало добротой.

– Дон Антонио, – сказал священник мягким, почти девическим голосом. – Я протестую против вашего приказания. Судьба бросила меня в вашу среду, и я принужден был видеть много зла, но сам его еще не делал. Я напутствовал умирающих, ухаживал за больными, утешал угнетенных, но еще не принимал участия в кровавых подвигах. Я пастырь нашей святой церкви и если повенчаю этих двоих, то они будут мужем и женой до самой смерти. Я не хочу призывать благословение церкви на этот позорный акт. Я не хочу делать этого!

– Вы не хотите делать этого, бритый изменник? – прорычал Перейра в бешенстве. – Разве вы хотите последовать за вашим братом? Смотрите, мой друг, или вы исполните мое приказание и повенчаете этих двоих людей, или… – Перейра произнес страшную угрозу.

– Нет, нет, – сказал Леонард, желая воспользоваться удобным случаем избежать участия в отвратительном глумлении над святыней. – Оставьте его в покое. Что значат молитвы обманщика? Сеньора и я обойдемся без них!

– Я вам говорю, чужестранец, что вы должны жениться на девушке, а этот плакса повенчает вас. Если вы этого не сделаете, то я удержу золото и девушку. Что же касается его, то он может выбирать. Эй, рабы, принести бич!

Нежное лицо Франциско покрылось розовой краской.

– Я не герой, чтобы вынести это, – произнес он, – я исполню ваше приказание, дон Антонио, и да простит мне Бог этот грех. Слушайте меня вы, Пьер и Хуанна! Я сделаю вас мужем и женой, соединю вас при помощи таинства, святость которого не уменьшится теми ужасными обстоятельствами, при которых оно будет совершено. Вам, Пьер, я советую оставить ваши злодеяния, любить и оберегать эту женщину, не то проклятие Неба обрушится на вас. Вы, Хуанна, надейтесь на Бога, Бога сирот и угнетенных, который воздаст вам за переносимые вами невзгоды, и простите меня!

После этого патер попросил дать ему воды для освящения и кольцо.

– Вот кольцо, – сказал Перейра, взяв из золотой кучи кольцо Леонарда. – Это мой свадебный подарок!

Вода была налита в сосуд, и священник освятил ее.

Затем он предложил Леонарду стать рядом с девушкой и попросил толпу отступить несколько назад. Все это время Леонард наблюдал за Хуанной. Она не произнесла ни слова, и лицо ее было спокойно, хотя глаза говорили ему об ужасе и отчаянии, которыми было полно ее сердце.

Раз или два она подносила свою сжатую правую руку ко рту, но опускала, не коснувшись губ. Леонард понимал хорошо ее мысли и, чтобы предотвратить роковой исход, решился заговорить с ней, рискуя быть разоблаченным.

Повинуясь указанию священника, он стал, улыбаясь, рядом с нею. Затем, продолжая улыбаться, он взял в руку волну темных волос молодой девушки, как бы любуясь ею, и нагнулся к ней, сделав вид, что хочет поцеловать ее. Бледная и суровая стояла Хуанна, и рука ее еще раз поднялась к устам.

– Стойте! – шепнул ей Леонард по-английски. – Я пришел освободить вас. Перенесите этот фарс, он не имеет никакого значения. Затем, когда я скажу вам, бегите по подъемному мосту в лагерь рабов!

Она поняла, и рука ее опять опустилась.

– Эй, друг Пьер, что это вы там шепчете? – спросил подозрительно Перейра.

– Я говорил невесте, как она прекрасна! – отвечал беспечно Леонард.

Хуанна окинула его притворным взглядом ненависти и гнева, и затем церемония началась.

Молодой священник был одарен прекрасным, звучным голосом и при свете луны совершал венчание так торжественно, что даже негодяи, стоявшие вокруг, прекратили свои шутки и замолкли. Все было сделано правильно, хотя Хуанна и не ответила ничего на обычные вопросы. Бесстыдный Перейра с нахальной любезностью руководил церемонией. Наконец, руки новобрачных были соединены, кольцо надето на палец Хуанны, произнесено благословение, и все было кончено.

В течение всего этого времени Леонард стоял как во сне. Ему казалось, что они действительно обвенчаны. Но когда церемония кончилась, он пробудился от своих мечтаний; фарс был сыгран, теперь надо было уходить.

– Ну-с, дон Антонио, – сказал он Перейре, – теперь я должен попрощаться с вами. Моя лодка…

– Глупости, – перебил его работорговец, – вы останетесь здесь ночевать!

– Благодарю вас, но мне нельзя, – отвечал Леонард. – Завтра я могу вернуться, чтобы устроить маленькое дельце. У меня есть поручение купить человек пятьдесят за хорошую цену!

Говоря это, Леонард взглянул на восток и увидел густые облака дыма, поднимавшиеся вдали. Наконец, тростники были зажжены. Люди Мэвума сделали свое дело, и пламя скоро будет замечено. Надо было уходить, пока не поздно.

– Ну, если вы должны, так нечего делать, – отвечал Перейра, причем Леонард заметил, что негодяй как будто даже доволен его уходом. Впоследствии Хуанна объяснила ему, что Желтый дьявол был напуган ее предсказанием, что тот, кто возьмет ее, погибнет. Суеверно ожидая исполнения этого предсказания, Перейра был рад уходу покупателя: иначе, если бы тот умер в гнезде, могли бы подумать, что он убил его с целью завладеть золотом и девушкой.

Попрощавшись с Перейрой, Леонард повернулся, чтобы идти, сопровождаемый Оттером и Хуанной, которую он вел за руку. Леонард хотел сначала идти к воротам, затем быстро свернул к подъемному мосту, где должны были ждать его Соа и люди Мэвума, вместе с которыми предполагал скрыться из гнезда.

Но едва он успел сделать несколько шагов, как гигант-португалец Ксавье, стоявший до сих пор в глубокой задумчивости, подошел к нему.

– По крайней мере, я должен разок поцеловать ее за мое беспокойство! – сказал он, и, схватив Хуанну за талию, притянул к себе.

Тогда Леонард, забыв всякую осторожность, со сжатыми кулаками бросился на негодяя и ударил его по лицу с такой силой, что тот упал на землю, увлекал за собой Хуанну.

В следующее же мгновение молодая девушка была на ногах и стояла возле Леонарда. Ксавье также поднялся с земли и со страшными проклятиями обнажил свою саблю.

– Следуйте за мной! – сказал Леонард Хуанне и Оттеру и, не прибавив более ни слова, бросился бежать.

Взрыв смеха из толпы раздался ему вслед.

– Вот храбрец! Это французский фокусник! – кричали работорговцы. – Бьет безоружных, а сам боится сражаться!

Эти люди завидовали чужеземцу и с удовольствием увидели бы его смерть.

– Остановить его! – раздалось несколько голосов, и с десяток негодяев бросились за ним, как собаки, преследующие дичь.

Леонард мог бы убежать от них, так как бегал очень быстро, но ни Хуанна, ни Оттер не могли поспеть за ним; он замедлил шаги и вскоре увидел перед собой работорговцев, некоторые из которых держали в руках ножи.

– Стой, трус! Стой и сражайся! – закричали они, размахивая оружием перед его лицом.

– Хорошо! – отвечал Леонард, остановившись и оглядываясь вокруг.

Не далее чем в тридцати ярдах от него был подъемный мост, который, как показалось Леонарду, начал немного колебаться, словно собираясь опуститься. Оттер и Хуанна стояли возле Леонарда, на которого уже бежал со зверским окровавленным лицом гигант-португалец с саблей наголо, изрыгая ругательства.

– Оттер, – быстро проговорил Леонард, выхватывая свою саблю, – стань сзади меня, чтобы, когда я буду драться с этим, остальные не бросились на меня, а вы сударыня, – обратился он к Хуанне, – бегите к мосту. Соа и ваши люди там!

Едва он успел произнести эти слова, как Ксавье был уже около него. Яростно замахнувшись, он хотел нанести удар Леонарду, но последний отпрыгнул назад, и удар пришелся по воздуху. Еще два раза Ксавье пытался ударить своего противника саблей, но оба раза Леонард повторял свой маневр, отступая к подъемному мосту, который теперь был от него не далее, как в двадцати ярдах. Но когда португалец бросился на него в четвертый раз, англичанин не мог повторить своего приема, так как сзади него уже были работорговцы.

Ксавье размахнулся и нанес страшный удар. При лунном свете Леонард увидел, как сверкнула сталь, но парировал удар саблей. При ударе стали о сталь посыпались искры, и на землю полетели обломки сабель.

– Продолжай, баас, продолжай, – сказал Оттер, – обе сабли сломались!

Леонард увидел, что Оттер говорил правду. Португалец швырнул в сторону свое сломанное оружие и схватился за нож.

У Леонарда не было ножа, а о револьвере в этот момент он не вспомнил. С обломком сабли в руке он бросился на Ксавье, который ринулся ему навстречу. Противники ударились друг о друга, как два ядра. Леонард нанес Ксавье один удар своим обломком сабли, отбросив его затем, как бесполезную вещь. Однако этот обломок оказал ему хорошую услугу: попав в правую руку португальца, он парализовал ее на одно мгновение, вследствие чего Ксавье уронил свой нож. После этого противники схватились друг с другом без всякого оружия.

Дважды гигант португалец поднимал англичанина с земли, но ему не удавалось бросить его оземь, как он того хотел.

Дав португальцу время истощить силы, Леонард, сделав быстрое движение, поставил свою правую ногу за левой ногой Ксавье и с силой толкнул своего врага в грудь. Потеряв равновесие, гигант упал на землю с глухим стуком, как срубленное дерево, увлекая за собой и Леонарда, который, однако, упал на противника.

С мгновение португалец лежал тихо, тяжело дыша. Леонард огляделся: шагах в восьми от них лежал нож; кто овладеет им, тот выиграет эту смертельную игру. Ксавье, собравшись с силами, уже сжимал его в своих страшных объятиях. Он также видел нож и мог схватить его. Чтобы лишить своего врага возможности овладеть ножом, Леонард сделал движение и закрыл своим телом нож от глаз Ксавье. Но для этого ему пришлось ослабить давление на грудь противника, чем тот и воспользовался, чтобы поднять спину с земли. Толпа, увидев это, заликовала, думая, что чужеземец ослабел.

– Нож! Дайте нож! – прохрипел Ксавье, и несколько человек бросились исполнять его приказание.

Но Оттер с обнаженной саблей загородил им дорогу. Его черное лицо подергивалось от волнения, глаза сверкали, и плечи вздрагивали.

Оцепеневшей при виде ужасной борьбы Хуанне карлик казался чем-то вроде черного гнома, скорее сверхъестественным существом, нежели человеком.

– Кто коснется ножа – умрет, – проговорил он по-арабски, протянув вперед свою длинную руку с обнаженной саблей. – Пусть эти петухи дерутся, господа!

После слов Оттера никто не смел приближаться к ножу.

Не получив оружия, Ксавье сделал страшное усилие и освободил свою правую руку, которой сжал горло противника. Леопард напряг все свои силы, и, наконец, ему удалось опять повалить Ксавье на спину, но гигант со страшной силой сжимал его горло. Кровь застучала в его висках, и он чуть не лишился чувств. Собрав последние силы, Леонард ударил португальца кулаком правой руки в лоб так тяжело, что голова гиганта стукнулась о каменистую почву. Еще один страшный удар – и Леонард почувствовал, что его горло свободно и воздух ворвался в легкие. Теперь он мог бы схватить нож, но в нем уже не было надобности. Португалец, широко раскинув руки, судорожно вытянулся и затих.

Пока зрители с удивлением смотрели на ужасный исход борьбы, Хуанна, помня наставления своего избавителя, повернувшись, побежала к подъемному мосту. Оттер же, подскочив к Леонарду, поднял его с земли.

– Вот хороший удар! – вскричал карлик. – Он мертв, клянусь духом моей матери, хоть сталь и не коснулась его. Очнись, баас, очнись: хотя борова уже нет, но свиньи еще остались!

Леонард мало-помалу пришел в себя. Посмотрев вокруг, он увидел Хуанну, стоявшую у моста, по-видимому, в раздумье, бежать ей, или стоять на месте.

– Господа, – прохрипел Леонард, обращаясь к окружавшим его работорговцам, – я сражался, и победа осталась за мной. Теперь дайте мне спокойно уйти вместе с девушкой. Жив ли этот человек?

Работорговцы обступили тело Ксавье; среди них находился и патер Франциско, который, став на колени, осмотрел португальца.

– Бесполезно ухаживать за ним, он мертв! – проговорил священник, встав с колен.

Работорговцы посмотрели на Леонарда с удивлением, смешанным с ужасом: кто бы мог подумать, что такой силач, как Ксавье, мог быть убит ударом кулака? Они не учли, что не трудно убить так человека, голова которого лежит на камне.

Однако удивление их перешло в ярость. Ксавье был их любимцем, и они не хотели оставить неотомщенной его смерть. С угрозами и проклятиями они подступили к Леонарду.

– Назад! – произнес он. – Дайте мне дорогу. Я честно сражался с вашим другом; видите, я даже не воспользовался вот этим! – прибавил он, внезапно вспомнив о своем кольте, и направил на них дуло револьвера.

При блеске стали пыл работорговцев несколько уменьшился, и они расступились.

– Быть может, вы дадите мне вашу руку, батюшка? – сказал Леонард, обращаясь к Франциско, стоявшему возле него. – У меня немного повреждена нога!

Франциско исполнил эту просьбу, и Леонард направился к Хуанне, а Оттер шел сзади с обнаженной саблей.

Не успели они сделать и десяти шагов, как Перейра, наскоро посоветовавшись с одним из своих помощников, быстро выступил вперед.

– Схватить этого человека! – закричал он. – Он убил уважаемого дона Ксавье, нанеся ему предварительно оскорбление. Он должен поплатиться за это!

Десяток негодяев бросились вперед исполнять приказание своего главаря, но пистолет и сабля Оттера охладили их усердие.

Леонард увидел, что положение становится серьезным, но внезапная мысль пришла ему в голову:

– Хотите вы бежать из этого места, батюшка? – быстро спросил он священника.

– Да, – ответил Франциско, – здесь настоящий ад!

– В таком случае, как можно скорее ведите меня к мосту. Я слаб и измучен, но там будет помощь!

В это время подъемный мост, находившийся от него не далее чем в десяти ярдах, с треском опустился.

– Бегите туда, Хуанна Родд! – закричал по-английски Леонард.

Молодая девушка повиновалась, помедлив немного. Казалось, взгляд ее говорил: как я могу оставить вас?

– Ну, батюшка, теперь скорей к мосту! – прибавил Леонард и, опираясь о плечо священника, прихрамывая, пошел вперед.

– Измена! – заревел Перейра. – Остановить его! Кто опустил мост?

Один из работорговцев бросился на Леонарда. Это был тот самый молодой человек, которому Леонард предлагал драться перед аукционом. В его руках был нож, которым он уже замахнулся, чтобы ударить Леонарда в спину, но Оттер, охранявший своего господина, взмахнул саблей, и работорговец рухнул на землю с раскроенным черепом.

– Взять мост и удерживать его! – заревел снова Перейра.

– Поднимите мост! Поднимите! – вскричал в свою очередь Оттер, с саблей и пистолетом в руках отгоняя наседавших на него работорговцев.

Подъемный мост был поднят с такой быстротой, что Леонард и Франциско, которые еще не успели его пройти до конца, покатились на землю, очутившись, наконец, в лагере рабов.

– Оттер! – вскричал Леонард. – Боже мой! Они убьют его!

Вместо ответа карлик, выстрелив из своего пистолета, с громким криком, подобно дикой кошке, подпрыгнул в воздух и схватился за железные цепи поднимавшегося в это время моста. Один из врагов попробовал было схватить его за ноги, но он с такой силой ударил его ногой по лицу, что тот полетел в воду. В следующий момент он был вне досягаемости врагов и быстро карабкался вверх. Два-три ножа и несколько пуль были пущены ему вслед, но неудачно.

– Ага, Желтый дьявол, – вскричал карлик, – посмотри назад: там виден другой дьявол, еще желтее и злее тебя!

Перейра со всей компанией обернулся, и в ту же минуту громадный столб пламени с шумом вырвался из болота. Тростники разгорелись, и ветер разносил пламя.

Вместо ответа карлик, выстрелив из своего пистолета, с громким криком, подобно дикой кошке, подпрыгнул в воздух и схватился за железные цепи

Глава XIV. Месть

– Измена! Измена! – заревел Перейра. – Тростники горят. Этот колдун погубил нас!

– Ха-ха-ха! – захохотал Оттер в своем убежище. – Измена! Измена! А что, если рабы освобождены, что, если ворота заперты?

При этих словах Оттера толпа застыла от ужаса, смотря то на карлика, то на приближавшееся пламя. Наконец негодяи обрели снова дар речи.

– Это враг! Убить его! На штурм лагеря! К воротам! – раздались крики на разных языках.

Для большинства работорговцев это были последние их крики на земле, так как в тот же момент над валом показалось пламя, сопровождаемое гулом выстрела, и шесть фунтов картечи врезались в толпу, проложив в ней широкую дорогу. Пораженные ужасом негодяи бросились бежать.

Очутившись в лагере рабов, Леонард и священник нашли Хуанну, стоявшую в безопасности около сторожки, среди группы людей ее отца.

– К орудию! – вскричал Леонард. – К орудию! Стрелять в них!

В это время он увидел Оттера, предоставленного собственной участи, и закричал от ужаса. Но карлик спасся, как мы видели, и спустился с моста целый и невредимый.

Опираясь на Оттера и Франциско, Леонард в сопровождении Хуанны пошел вдоль вала к тому месту, где стояла пушка. Но у орудия уже находилась Соа с несколькими из людей Мэвума, державшая в руках запальный шнур. Она дернула за шнур и отскочила назад при откате орудия, точно была настоящим артиллеристом.

– Ага! – произнес Оттер. – Старуха не ленится. Она искусна, как мужчина!

В следующую минуту они помогли зарядить пушку, а Соа бросилась на колени перед Хуанной, целуя ей руки.

– Ну, передохнем пока! – сказал Леонард, опускаясь на землю в страшном утомлении. – Эти дьяволы пошли за своим оружием. Они, вероятно, сейчас атакуют нас. Соа, опусти ниже дуло орудия! – Затем он приказал всем освобожденным рабам вооружиться, чем попало, так как в сторожке нашлось всего два ружья.

В следующую минуту работорговцы с воем начали наступать, таща за собой длинные доски, с помощью которых они надеялись перейти канал.

– Смотрите! – сказал Леонард. – Они хотят открыть огонь. За вал все! – И, схватив стоявшую вблизи Хуанну, он поставил ее за укрытие. Едва он успел это сделать, как град пуль посыпался на них. Несколько человек, не успевших спрятаться за вал, были убиты или тяжело ранены. Осыпав врагов пулями, работорговцы стали приближаться к лагерю, переходя группами открытое пространство. Заметив это, Леонард подал команду стрелять; и опять картечь произвела страшное опустошение в их рядах. Пораженные ужасом работорговцы отбросили всякую мысль о штурме лагеря, думая только о спасении собственной жизни. Большинство врагов бросились теперь к воротам, стремясь найти спасение в бегстве. Но ворота были заперты, а сломать их было нелегко. Однако, схватив ствол дерева, работорговцы пытались с его помощью разбить ворота. Снова раздался выстрел из орудия в массу негодяев, столпившихся у ворот. Большинство их разбежалось, пытаясь укрыться в гнезде; человек десять продолжали разрушать ворота, а после нескольких выстрелов из ружей Леонарда и Оттера, последовали примеру своих товарищей.

– О, смотрите, смотрите! – воскликнула Хуанна, указывая на восток.

Зрелище было действительно необыкновенное. Густые тростники, высотою от 12 до 15 футов, горели далеко к востоку от гнезда, и море пламени бушевало, уничтожая все перед собою.

– Дома и навес скоро сгорят, и тогда они должны будут выйти на открытое место, где мы и уничтожим их! – сказал Леонард.

– Мы должны быть осторожны, баас, – сказал Оттер, – а то навесы для рабов сгорят также со всеми находящимися в них людьми!

– Боже! Я не подумал об этом! – отвечал Леонард. – Батюшка, – обратился он к Франциско, – если вы хотите сделать доброе дело, возьмите несколько людей с ведрами с водой и тушите искры, падающие на навесы!

Священник взялся за это дело и, работая без устали в течение двух часов, спас навесы с рабами от пожара.

К восходу солнца от гнезда оставались одни развалины, а обитатели его, не находя спасения в горевших зданиях, то бросались в болото, то, подходя к лагерю рабов, просили пощады, но были безжалостно убиты Оттером.

Наши друзья, за исключением карлика, страшно утомились и нуждались в отдыхе, но Оттер все еще кипел желанием мстить, для чего, выпросив у Леонарда разрешение взять с собой нескольких людей Мэвума, пошел уничтожать тех врагов, которые еще были живы. Тем временем Леонард и другие, достав воды, помылись и вообще привели себя в порядок, а затем сели завтракать. К концу завтрака вернулся Оттер, цел и невредим, хотя пяти людей из числа взятых им недоставало.

– Все кончено? – спросил Леонард у карлика.

Оттер кивнул головой.

– Некоторые убиты, другие убежали, – сказал он, – но они для нас уже не опасны, так как не посмеют вернуться сюда. Но это еще не все, баас. Мы взяли одного из них живым. Посмотри на него, баас!

Леонард перешел по мосту через канал и подошел к группе людей, ходивших с Оттером к гнезду. Среди них лежал на земле какой-то белый человек, издававший стоны ужаса и страха. Когда он поднял голову, то Леонард увидел, что это был сам Желтый дьявол.

– Где вы его нашли, Оттер? – спросил Леонард.

– В магазине, баас, и твое золото с ним, а также много ружей и пороху. У него не хватило духу поджечь порох и покончить со всем!

В это время Перейра, не замечая еще Леонарда, попросил воды.

– Дайте ему крови, – мрачно сказал один из освобожденных рабов, – всю жизнь он пил ее, пусть напьется в последний раз!

Леонард попросил Франциско дать ему воды, и тогда Перейра, заметив его, начал молить о прощении.

– Антонио Перейра, – отвечал сурово Леонард, – вы получите только справедливое возмездие, не более!

– Баас, – вмешался Оттер, – отдайте его нам: он – наш мучитель и теперь принадлежит нам!

– Как! – завыл Перейра. – Я буду отдан этим черным собакам? Пощады! Пощады! Франциско, просите за меня! Исповедуйте меня! Я знаю, я убил вашего брата, я должен был сделать это. Просите за меня! – и, катаясь по земле, он старался обнять ноги Леонарда.

– Я не могу исповедывать вас, – сказал, содрогаясь, священник, – но я буду молиться за вас!

В это время туземцы яростно бросились на Перейру, но Леонард остановил их, сказав:

– Я не допущу здесь ваших диких жестокостей. Пусть этот человек будет расстрелян, но не более!

Очевидно, однако, Перейре не суждено было погибнуть от руки человека, так как, едва Оттер коснулся его, он, побагровев, всплеснул руками и со стоном рухнул на землю.

Леонард посмотрел на него: он был мертв, умер от страха смерти; ужас прекратил биение его злодейского сердца.

– Пастушка верно предсказывала, – вскричал Оттер, – что небо похитит его от нашего мщения. По крайней мере, теперь он уже не будет делать зла!

– Оттащите его прочь! – сказал Леонард с содроганием. Повернувшись к карлику, он прибавил: – Оттер, возьми этих людей и освободи остальных пленных, затем забери боевые припасы, ружья и провиант из склада оружия и снеси их к воротам. Мы должны скорее уходить отсюда, а то убежавшие работорговцы могут вернуться сюда со свежими силами!

Такая судьба постигла, наконец, Антонио Перейру, Желтого дьявола.

Глава XV. Разочарование

Наступило утро, и путешественники расположились лагерем в том скрытом в тростниках месте, где были спрятаны Леонардом и Оттером лодки, захваченные ими у работорговцев. Сотни освобожденных рабов были перевезены на другой берег реки, снабжены всем необходимым и затем предоставлены собственной участи, так как взять их с собой не представлялось никакой возможности.

Когда освобожденные пошли своей дорогой, Оттер, проводив их глазами, сказал Леонарду:

– Ну, мы сделали наше дело в гнезде, поговорили с Желтым дьяволом и его бандой, баас! Что же, пойдем мы теперь искать золото, настоящего желтого дьявола?

– Я предполагаю, что да, Оттер, – отвечал Леонард. – Если только Соа сдержит свое слово. Но речь идет не о золоте, а о рубинах. Во всяком случае, сначала мы должны отправиться в поселение ниже Сены, отвести этих людей назад и узнать что-нибудь о Мэвуме!

– Так, – сказал, помолчав немного, Оттер. – Пастушка, как называли ее поселенцы, желает, конечно, разыскать своего отца. Однако, баас, не желаешь ли выкупаться в реке, чтобы печаль оставила тебя?

Леонард последовал этому совету и вернулся после купания совсем другим человеком, так как холодная вода всегда производила на него волшебное действие. Теперь он чувствовал себя вполне нормально, так как, за исключением легкого вывиха на ноге и царапины на горле в том месте, где схватил его Ксавье, он не поплатился более ничем за памятную ночь, проведенную в гнезде Желтого дьявола. Среди добычи, найденной в лагере, оказалось несколько перемен платья, в которое Леонард и поспешил переодеться, скинув с себя португальскую форму. Теперь он был одет как обыкновенный английский колонист, довольно неуклюже, но удобно.

Между тем и Хуанна окончила свой туалет с помощью Соа, воспользовавшейся этим временем, чтобы рассказать своей госпоже историю встречи с Леонардом Утрамом. Но нарочно или по забывчивости, только она ни слова не упомянула о соглашении, существовавшем между ними.

Окончив свой туалет, молодая девушка вышла прогуляться, направившись по узенькой тропинке через тростниковую заросль. Едва она успела сделать несколько шагов, как столкнулась лицом к лицу с Леонардом.

Протянув Леонарду руку, она любезно улыбнулась ему:

– Доброе утро! – сказала Хуанна. – Надеюсь, вы хорошо спали и нет никаких плохих новостей?

– Я провел восемь часов в состоянии совершенного оцепенения, – отвечал он смеясь, – а новостей нет никаких, кроме тех, что я освободил этих бедняг – рабов. Думаю, что наши друзья, работорговцы, достаточно уже пользовались нашим обществом и едва ли последуют за нами!

Она, побледнев немного, отвечала:

– Вероятно, так. По крайней мере, я довольно натерпелась от них. Кстати, мистер Утрам, я должна поблагодарить вас за эту громадную услугу, которую вы оказали мне, – При этом ее глаза упали на золотое кольцо, блестевшее на ее пальце. – Это кольцо принадлежит вам, – прибавила она, – и я должна вернуть его вам!

– Мисс Родд, – сказал медленно Леонард, – мы пережили вместе с вами очень странные приключения. Не сохраните ли вы это кольцо на память о них?

– Я должна поблагодарить вас за эту громадную услугу, которую вы оказали мне

Первым ее побуждением было отказаться. Пока она будет носить это кольцо, мысль об ужасной сцене ее продажи и еще более ненавистной пародии на брак будет постоянно с ней. Однако когда слова отказа уже были готовы слететь с ее уст, какое-то неизвестное чувство, скорее, инстинкт, почти суеверие, удержало ее от этого.

– Вы очень любезны, – сказала она, – но это ваше фамильное кольцо. Вы не можете отдавать его случайным знакомым!

– Да, это мое фамильное кольцо, но если вы взглянете на герб и девиз, то увидите, что они похожи в своем значении; вот почему я могу дать его даже «случайному знакомому». Читайте. «За дом, честь и любовь», – сказал Леонард.

Хуанна при слове «любовь» покраснела, сама не зная почему.

– Хорошо, я буду носить кольцо, если вы желаете этого, мистер Утрам, на память о наших приключениях, пока вы не потребуете его обратно, – смущенно проговорила она, – но в этих приключениях есть одна подробность, – прибавила она другим тоном, – я разумею отвратительный и негодный фарс, в котором мы вынуждены были принимать участие. Большинство свидетелей этой позорной сцены умерли и не могу более говорить о нем, а вы должны заставить вашего слугу-карлика молчать; я сделаю то же по отношению к патеру Франциско. Пусть он будет забыт нами обоими!

– Конечно, мисс Родд, – сказал Леонард, – если только такая странная вещь может быть забыта. А теперь, не угодно ли вам пожаловать к завтраку?

Она наклонила голову и прошла мимо него с красными лилиями в руке.

– Странно! Какую власть может иметь она над этим священником, – сказал Леонард, – и как может заставить его молчать? Что касается меня, то я бы с удовольствием обошелся без его общества. Странная девушка!

Вернувшись на место стоянки, Леонард застал священника, дружески беседующего с Хуанной.

– Кстати, батюшка, – внезапно обратился он к священнику, – как вы знаете, я отправил этих рабов, предоставив им возвратиться самим по своим домам, так как взять их с собой было невозможно. Каковы же ваши планы? Вы относились к нам до сих пор хорошо, но я не могу забыть, что застал вас в дурной компании. Быть может, вы желаете возвратиться к ней, и в таком случае, ваш путь лежит к востоку! – И Леонард указал рукой по направлению к гнезду.

– Я не удивляюсь, сеньор, что вы не доверяете мне, – сказал Франциско, причем его бледное девическое лицо покрылось краской, – так как обстоятельства говорят против меня. Но уверяю вас, что хотя я и вступил в компанию Антонио Перейры по собственному желанию, однако не с дурной целью. Чтобы долго не распространяться, сеньор, скажу вам, что у меня был брат, который, совершив преступление, бежал из Португалии и поступил в шайку Перейры. С большим трудом я нашел его здесь и был с удовольствием принят в гнезде, так как я могу и ухаживать за больными, и напутствовать умирающих; ведь злодеи, сеньор, в конце концов, тоже люди. Я убедил моего брата вернуться со мной, и мы составили план бегства, но Перейра узнал об этом, и мой брат был повешен. Они не тронули меня ради моего сана, но стали возить с собой пленником в свои экспедиции. Вот и вся история. Теперь, с вашего позволения, я бы хотел следовать с вами, так как у меня нет денег и я не могу идти один по этой пустыне, хотя и боюсь, что по своему слабосилию не в состоянии оказать вам помощь, а в моих услугах, как священника, едва ли вы будете нуждаться, будучи другого вероисповедания.

– Очень хорошо, – отвечал холодно Леонард, – но, пожалуйста, поймите, что мы еще окружены многими опасностями и предательство может погубить нас. Поэтому предупреждаю вас, что в случае, если я открою что-либо подобное, мой ответ будет короток!

– Не думаю, чтобы вам нужно было предупреждать об этом батюшку, мистер Утрам, – проговорила с негодованием Хуанна. – Я обязана ему многим; если бы не его советы, меня бы уже не было в живых. Я ему глубоко благодарна!

– Если вы ручаетесь за него, мисс Родд, то, конечно, этого достаточно. Вы лучше меня знаете его! – отвечал медленно Леонард, мысленно сопоставляя разницу в оценке услуг патера и его собственных.

Окончив завтрак, наши путешественники поплыли вверх по реке в лодках, похищенных у работорговцев. В каждую лодку сели лучшие гребцы из поселенцев. Считая женщин и детей, всего было 60 человек.

Вечером они прошли мимо того острова, на котором оставили без лодок компанию работорговцев, но не могли увидеть на нем ни малейшего признака жизни и так и не узнали, погибли ли эти люди или спаслись.

Через час они расположились на отдых на берегу реки. Сидя около костра, Хуанна рассказала Леонарду о тех ужасах, которым она подвергалась во время своего путешествия с караваном работорговцев. Она вспомнила, как, вырывая из Библии листы, она укрепляла их в тростнике, с целью облегчить отцу его поиски. «Все это было что-то вроде кошмара, – говорила она, – а что касается отвратительного фарса с браком, то я не могу равнодушно вспоминать о нем».

Франциско, молча сидевший до сих пор, заговорил:

– Вы говорите, сеньора, – сказал он, – об этом «отвратительном фарсе с браком», разумея, вероятно, церемонию, которую я совершил над вами и сеньором Утрамом, будучи принужден к тому Перейрой. Мой долг сказать вам обоим, что как ни необычен этот брак, однако я не могу считать его фарсом. Я верю, что вы законные муж и жена до тех пор, пока смерть не разлучит вас, если только, конечно, Папа не расторгнет брак, так как только он один может сделать это!

При этих словах священника Хуанна вскочила со своего места, и Леонард заметил, что грудь ее тяжело дышала, а глаза пылали гневом.

– Просто невыносимо, что я вынуждена слушать такую ложь! – сказала она. – Если вы будете снова повторять ее в моем присутствии, отец Франциско, то я совсем не стану говорить с вами. Я отвергаю этот брак. Перед началом церемонии мистер Утрам шепнул мне проделать этот фарс. Если бы я думала иначе, то предпочла бы проглотить яд. Если есть какое-нибудь оправдание этому браку, значит, я была обманута и вовлечена в ловушку!

– Виноват, сеньора, – возразил священник, – но вы не должны так горячиться. – Сеньор Утрам и я делали только то, что были вынуждены сделать!

– Полагая, что отец Франциско прав, – сказал саркастически Леонард, – чему я не верю, неужели вы, мисс Родд, думаете, что подобный факт устраивал бы меня более, чем вас? Если бы я хотел «обмануть вас» и вовлечь в ловушку, то сделал бы это, не связывая самого себя; ведь даже такой ничтожный человек, как я, не возьмет себе в жены женщину после пяти минут знакомства. Говоря откровенно, я предпринял ваше освобождение по побуждениям, ничего общего не имеющим с матримониальными соображениями!

– Могу я узнать, что это за побуждения? – спросила Хуанна все тем же оскорбленным тоном.

– Разумеется, мисс Родд! Прежде всего я должен объяснить вам, что я не странствующий рыцарь. Я просто бедный искатель приключений, настойчиво ищущий богатства вследствие особых, лично меня касающихся причин. Когда эта женщина, – Леонард указал на Соа, – пришла ко мне с превосходным рассказом о бесценном сокровище, которое обещала в том случае, если я возьмусь за дело вашего освобождения, и даже уплатила мне вперед камнем значительной стоимости, то, не имея в виду ничего лучшего и находясь в полном отчаянии, я согласился. Мало того, я заключил с ней письменное условие, которое она подписала как за себя, так и за вас!

– Я не имею ни малейшего понятия о том, на что вы намекаете, и никогда не уполномачивала Соа подписывать за меня документы. Не могу ли я глянуть на это условие?

– Разумеется, – отвечал Леонард и, встав, отправился к своим вещам, откуда возвратился с фонарем и молитвенником.

Хуанна, поставив фонарь рядом с собой, открыла молитвенник. Первое, что бросилось ей в глаза, была подпись на заглавном листе:

«Джейн Бич» и внизу торопливо сделанная надпись: «Дорогому Леонарду от Джейн. 23 января».

– Переверните! – сказал он поспешно. – Документ на другой стороне!

Она заметила и надпись, и смущение, отразившееся на его лице. Он не заметил, что она прочла посвящение. Кто такая была Джейн Бич и почему она называла мистера Утрама «дорогим Леонардом»? В этот момент – так странно устроены сердца женщин – она чувствовала предубеждение против этой Джейн Бич. Перевернув лист, она прочла условие, потом, окончив чтение, подняла голову, и на лице ее появилась улыбка, в которой, впрочем, было более гнева, чем удовольствия.

– Поди сюда, Соа, – произнесла она, – скажи мне, что значат все эти глупости относительно рубинов и «народа тумана»?

– Госпожа, – отвечала Соа, садясь перед Хуанной, – это не глупости. Язык, которому я научила тебя, когда ты была маленькой, – язык этого народа. Рассказ о сокровищах верен, хотя до сих пор я скрывала его от тебя и твоего отца, Мэвума, так как он пошел бы на поиски за этими сокровищами и погиб бы из-за этого. Слушай, госпожа! – и она рассказала все то, с чем уже раньше познакомила Леонарда.

– Скажи, Соа, – спросила Хуанна, – чтобы найти эти сокровища, необходимо мое путешествие в страну?

– Я не вижу другого средства! – отвечала старуха.

– Ну, что же, если это так, – ответила Хуанна, – я помогу вам!

– Мы выступим завтра в путь очень рано, и с вашего позволения я вернусь к себе! – сказал Леонард, быстро вскакивая со своего места.

Хуанна с невинным видом наблюдала за ним, и, когда он проходил мимо, она при свете костра заметила, что лицо его было подобно грозовой туче. «Я рассердила его, – подумала она, – и очень рада этому. Что за нужда была освобождать меня за деньги? Но он странный человек, и не думаю, что я вполне поняла его. Любопытно, кто такая эта Джейн Бич. Может быть, это ей-то и нужны деньги!»

Затем она проговорила громко:

– Соа, поди сюда и, пока я раздеваюсь, расскажи мне снова все о твоей встрече с мистером Утрамом: скажи, что он говорил, не забывая ничего. Ты поставила меня своими словами, Соа, в неловкое положение, этого я тебе никогда не прощу. Расскажи мне, так как я могу помочь ему добыть сокровища народа тумана.

Глава XVI. Недоразумения

После вышеописанного разговора отношения между Леонардом и Хуанной обострились, хотя в путешествии им постоянно приходилось сталкиваться друг с другом.

Хуанну охватило сильное желание узнать точно, кто такая была Джейн Бич. С этой целью она стала расспрашивать Оттера, но карлика, по-видимому, вовсе не интересовала Джейн Бич. Он заметил только, что, вероятно, это одна из жен бааса, живущих в большом краале за морем.

Такой оборот дела заинтересовал Хуанну, а упоминание Оттера о «большом краале», где жил раньше Утрам, возбудило ее любопытство, и она стала расспрашивать Оттера о подробностях прошлой жизни его господина.

Карлик весьма охотно удовлетворил ее желание, говоря, что его господин был одним из богатейших и могущественнейших людей во всем свете, но что потерял свои владения из-за происков негодных женщин, после чего приехал в эту страну искать счастья.

До последнего дня путешествия Хуанне не представлялось случая поговорить с Леонардом. Она догадывалась, что он нарочно избегал ее, постоянно садясь в первую лодку с Оттером, предоставляя ей с Франциско и Соа вторую. По отношению к священнику она была необычайно любезна, разговаривала с ним целыми часами, словно он был ее подругой. В самом деле, в характере Франциско было что-то женственное; сама внешность его говорила об этом, а нежное телосложение, изящные руки и черты лица еще более усиливали это впечатление. Лицом он немного походил на Хуанну, и если бы переодеть его в ее платье, то в темноте можно было принять его за нее, хотя она была выше ростом.

Был чудный вечер. Путешественники тихо плыли в лодке мимо поросшего камышом берега.

Молодая девушка запела матросскую песню, которую хором подтянули гребцы.

– Я не совсем понимаю, – сказал Леонард, где вы могли изучить музыку!

– Кажется, мистер Утрам, вы принимаете меня за настоящую дикарку, но и живя на Замбези, я могла получать книги и многое узнать у европейских торговцев, путешественников и миссионеров. Кроме того, мой отец – хорошо воспитанный и очень образованный человек, научивший меня многому. Затем я три года училась в школе в Дурбане, где не зря провела время.

– Да, это объясняет все. Скажите, вы любите жизнь среди дикарей?

– Я до сих пор жила довольно хорошо, но это последнее приключение разочаровало меня. О! Оно было ужасно! Нервная женщина сошла бы с ума на моем месте. Но, повторяю, до сих пор мне эта жизнь нравилась. Общение с природой – лучшая подготовка к общению с людьми, если только вы чувствуете симпатию к ней. Но теперь я хотела бы поехать в Европу, посмотреть цивилизованный свет, но, вероятно, это никогда не случится. Во всяком случае, прежде всего я должна разыскать своего отца! – закончила она, вздохнув.

Леонард не сказал ничего и погрузился в задумчивость.

– А вы, мистер Утрам, какие надежды возлагаете на будущее?

– Я! – горько воскликнул он. – Подобно вам, мисс Родд, я жертва обстоятельств. Как я уже говорил вам, я бедный искатель приключений, ищущий богатства, и большого богатства!

– Зачем же это? – спросила она. – Есть ли в этом смысл – рисковать жизнью из-за богатства?

– Есть! – и молодой искатель приключений рассказал о разорении своего отца.

Мало-помалу разговор коснулся и Джейн Бич. Хуанна старалась расспросить подробнее своего собеседника об этой девушке, о ее наружности и пр.; наконец, прямо спросила:

– Скажите, вы сильно ее любили?

– Да, я ее очень любил!

Большая разница существует между «люблю» и «любил», но Хуанна не обратила на это внимания. Он сказал ей, что любил Джейн Бич и, конечно, сейчас еще сильнее любит ее. Откуда она могла знать, что образ этой далекой и ненавистной для нее Джейн Бич давно вытеснен из его сердца другим, – с чертами некоей Хуанны.

Дрожь снова охватила ее, губы побледнели. Только теперь она поняла, что полюбила этого человека с самой первой встречи. Под влиянием этой-то, хотя и не осознанной до конца любви, она дурно обошлась с ним раньше. Для нее была ужасна мысль о комедии церемонии бракосочетания с этим человеком. Еще обиднее было узнать, что он взялся за ее освобождение не ради нее самой, а в надежде приобрести богатство. Подумав немного, она заговорила твердым тоном:

– Мистер Утрам, я весьма обязана вам, что вы мне рассказали об этом. Ваши слова сильно заинтересовали меня, и я серьезно надеюсь, что рассказ Соа о сокровищах окажется правдивым и что вы отыщете их с моей помощью! А теперь прошу вас простить мою резкость, грубость и мои горькие слова!

Во время своей речи Хуанна начала стягивать кольцо Леонарда с пальца, но тотчас же оставила это намерение. Это был его подарок, единственное звено между нею и человеком, который был для нее потерян. Неужели ей нужно расстаться с ним?

Леонард смотрел ей в лицо, с удивлением слушал ее милые слова. Он видел, что она страдает. Он любил ее. Может быть, и она отвечала ему тем же – и в этом разгадка ее странного поведения? Он хотел раз и навсегда выяснить этот вопрос; хотел сказать ей, что Джейн Бич не более, как нежное воспоминание, и что она, Хуанна, для него сделалась всем на свете.

Через несколько минут они были на берегу. Во время остановки раз или два он пробовал поговорить с ней откровенно, но она сразу же становилась холодной как мрамор. Он не мог понять ее, начал побаиваться, и его гордость забила тревогу.

Глава XVII. Смерть мэвума

Наконец путешественники прибыли к развалинам поселения, которое оставили арабы несколько недель тому назад. К счастью, разрушения оказались вблизи не такими большими, как казалось вначале. Внутри дома, правда, выгорели; но стены их были целы, а многие хижины туземцев совершенно не тронуты. Леонард послал вперед людей сказать туземцам о возвращении Пастушки, – весть быстро облетела соседние краали, и жители их толпами стекались к лагерю путешественников. С ними были и те сто людей Мэвума, которые не попали в плен к Перейре. Все они вышли навстречу Хуанне. Встреча девушки была самой трогательной. Мужчины, женщины и дети бежали навстречу; мужчины приветствовали ее радостными криками и поднятыми вверх руками, а женщины и дети целовали ей платье и руки.

Нетерпеливо отстранив женщин, Хуанна стала расспрашивать мужчин, не слыхали ли они что-либо об ее отце. Но они отвечали отрицательно. Некоторые из них отправились вверх по реке на поиски его в тот самый день, когда она была захвачена в плен, но до сих пор еще не вернулись.

История взятия и разрушения лагеря работорговцев тем временем была рассказана туземцам освобожденными пленниками, и волнение достигло апогея. Оттер, видя удобный случай воспеть славу своего господина, метался взад и вперед среди толпы, потрясая копьем и распевая по зулусскому обычаю хвалебный гимн Леонарду.

– Слушайте! – говорил он. – Слушайте! Смотри на него, народ, и удивляйся!

Воздайте хвалу тому, кто сокрушил силу угнетателя!

Воздайте хвалу ему, пастырю Пастушки, которую он увел из дома злодея!

Воздайте ему хвалу, дети Мэвума, в его руках жизнь и смерть!

– Воздайте ему хвалу!

Никогда еще о таких подвигах не было слышно на этой земле!

Воздайте хвалу ему – избавителю, возвратившему вам ваших детей!

– Да, воздайте ему хвалу! – сказала стоявшая возле него Хуанна. – Воздайте ему хвалу, дети моего отца, так как без него никто из нас не увидел бы дневного света!

Как раз в это время появился Леонард, слышавший слова Хуанны. Все поселенцы бросились к нему навстречу.

– Хвала тебе, пастырь Пастушки! – кричали они. – Хвала тебе, избавитель!

С этого дня Леонард стал известен у туземцев под именем «Избавителя».

Вечером того же дня, когда Леонард, Хуанна и Оттер сидели за обедом в доме Мэвума, с беспокойством рассуждая о судьбе мистера Родда и удивляясь, отчего о нем нет до сих пор никаких известий, они услышали шум среди туземцев на дворе. В тот же момент вбежал Оттер с криком: «Мэвум прибыл!»

Все тотчас вскочили со своих мест и во главе с Хуанной выбежали во двор, где шесть человек держали носилки, на которых лежал мужчина, покрытый одеялами.

– О! Он умер, – сказала Хуанна, внезапно останавливаясь и прижимая руки к сердцу.

На одно мгновение Леонард подумал, что она права, но прежде, чем он успел сказать что-либо, с носилок послышался слабый голос, просивший туземцев нести осторожнее, и Хуанна бросилась вперед с криком: «Папа! Папа!»

Носильщики внесли мистера Родда в дом и поставили носилки на пол. Леонард увидел перед собою высокого красивого мужчину лет пятидесяти; судя по всему, он был близок к смерти.

– Хуанна, – с трудом произнес мистер Родд, – это ты? Значит, ты спасена? Слава богу! Теперь я могу умереть спокойно!

Мы не будем передавать всех подробностей последовавшего затем бессвязного разговора между отцом и дочерью. Скажем только, что Леонард узнал все подробности о случившемся с мистером Роддом несчастии.

По-видимому, мистера Родда постигла неудача в поисках слоновой кости. Не желая, однако, возвращаться с пустыми руками, он решил подняться далее вверх по реке, но также безуспешно. Он уже возвращался домой, как встретил людей, посланных Соа, и услышал от них страшную новость о похищении его дочери Перейрой.

Стояла ночь, когда он получил это известие, и было слишком темно для того, чтобы продолжать путь. Но, под влиянием винных паров, он решил сразу же отправиться за дочерью, несмотря на ночную темноту. Напрасно его люди указывали ему на опасность путешествия ночью. Он не обратил на их советы никакого внимания, и они тронулись в путь. Однако путешествие их продолжалось недолго: вскоре они услышали проклятия и шум, вслед за которыми их господин исчез, и они не могли найти его до самого рассвета. Тогда только они увидели, что находились на краю небольшой, но крутой скалы, и у подножия ее лежал Мэвум, – не мертвый, но без чувств, с тремя ранами и со сломанной правой ногой. Несколько дней они ухаживали за ним, пока наконец он не приказал отнести себя домой на носилках.

Леонард осмотрел раны мистера Родда и нашел их смертельными. Однако он еще был жив.

На следующее утро умирающий послал за Леонардом. Войдя в комнату, Леонард увидел его лежавшим на полу; голова его покоилась на коленях у дочери, а патер Франциско молился возле него.

– Мистер Утрам, – сказал умирающий, – я знаю историю взятия лагеря и освобождения моей дочери. Это было самое смелое дело, о котором я когда-либо слышал, и только сожалею, что меня не было с вами!

– Не говорите об этом, – сказал Леонард. – Быть может, вы слышали также, что я сделал это из известного расчета!

– Да, мне говорили об этом, но вас порицать тут не за что. Если бы только старая дура Соа посвятила меня в тайну этих рубинов, я сам давно бы отправился на поиски. Ну, по крайней мере, я надеюсь, что вам удастся добыть их. Но у меня нет времени говорить о рубинах, так как смерть уже висит надо мною. Теперь слушайте, товарищ, что я вам скажу. Я нахожусь в безвыходном положении и страшно беспокоюсь, не за себя, конечно, – не велика важность, если свет избавится от такого бесполезного человека, как я, – а за свою дочь. Что станет с нею? Я не оставлю ей ни цента. Эти проклятые работорговцы отняли у меня все. Мне остается только поручить дочь вашему попечению. Я слышал, что вы оба проделали брачную церемонию, там, в лагере работорговцев, и не знаю, как устроятся ваши отношения с Хуанной после моей смерти. Но что бы ни случилось, я полагаюсь на вашу честь английского Джейнтльмена, я могу доверить ее только вам. Дайте мне слово, что вы будете смотреть за ней; а если ей будет угрожать самое худшее, то у нее есть яд для защиты. Ну, что же вы скажете?

Леонард задумался, причем умирающий с беспокойством следил за ним.

– Я беру на себя очень тяжелую ответственность, – наконец произнес он, – но пусть будет так. Я буду заботиться о ней так, как если бы она была моей женою или дочерью!

– Благодарю вас! – сказал мистер Родд. – Я верю вам!

Леонард взял руку, которую протянул ему с видимым усилием мистер Родд и которая тяжело упала снова, как рука мертвеца.

Тем же вечером мистер Родд спокойно скончался, и на другой день состоялись его похороны, причем Франциско совершал погребальную службу. После этого прошло три дня, и Леонард не начинал разговора с Хуанной относительно продолжения путешествия, решив не заикаться об этом, пока она сама не заговорит. Наконец Хуанна обратилась к нему с вопросом:

– Мистер Утрам, когда вы предполагаете отправиться в это путешествие?

– Право, не знаю. Я совсем не уверен, что вообще когда-либо отправлюсь. Это зависит от вас. Вы знаете, что я ответствен за вас, и моя совесть не позволяет мне вовлекать вас в такие экскурсии!

– Пожалуйста, не говорите так, – отвечала она. – Я должна вам сказать, что сама решила отправиться туда!

– Однако вы без меня не можете отправиться! – сказал он с улыбкой.

– Неправда, – смело возразила Хуанна, – я могу отправиться и одна, и Соа будет указывать мне дорогу. Вот вы не можете идти без меня, если только Соа говорит правду. Плохо это или хорошо, но мы пока действовали вместе, мистер Утрам, и не к чему теперь пытаться идти разными дорогами!

Сейчас отношение Леонарда к священнику значительно улучшилось. Он понял теперь, что Франциско был человек честный, с благородными намерениями; естественно, что в затруднительных случаях Леонард начал обращаться к нему за советами. Франциско спокойно выслушал рассказ Леонарда и посоветовал ему отправиться на поиски сокровища вместе с Хуанной, да и сам выразил желание присоединиться к ним.

Глава XVIII. Coa показывает зубы…

Прошло три месяца с того дня, как Хуанна объявила свое непоколебимое решение сопровождать Леонарда в поисках сокровищ «народа тумана».

Был вечер, и путешественники расположились на отдых на берегу реки, протекавшей по большой пустынной равнине. Среди них было трое белых: Леонард, Франциско и Хуанна, а остальные – туземцы: 15 поселенцев под предводительством Питера, того самого, который был освобожден из лагеря Перейры, карлик Оттер и старая нянька Хуанны – Соа.

В течение 12 недель уже путешествовали они, следуя указаниям Соа, и двигались к северо-западу. Сначала они плыли вниз по реке в лодках в течение десяти дней. Затем, оставив главное русло реки, три недели поднимались по его притоку Мавуэ, на протяжении нескольких миль омывавшему подошву горной цепи, носившей название Манганджа. Вскоре встреченные ими на реке пороги заставили их продолжать путешествие пешком.

Опасности речного путешествия были велики, но их нельзя и сравнить с тем, что пришлось им пережить за время долгого пути по неизвестной стране, грозившей самыми разными опасностями. Равнина тянулась за равниной, пустыня за пустыней и, казалось, этому не будет конца.

Мало-помалу климат становился холоднее: они перешли часть неисследованного плато, отделявшего Южную Африку от Центральной. Пустынность этой местности была так ужасна, что носильщики начали роптать на то, что их ведут на край света, где они найдут свою смерть. В одном только отношении путешествие по этой стране имело преимущество: благодаря возвышенности места нечего было бояться лихорадки, и путешественники не рисковали заблудиться, так как, по словам Соа, следуя вдоль берега реки, можно было попасть на территорию народа тумана, где находятся источники Замбези.

Мы не будем вдаваться в описание бесчисленных приключений, с которыми путешественники имели дело на каждом шагу, их встреч с дикими животными и однажды даже с дикарями. Столкновение с последними окончилось для наших друзей благополучно благодаря огнестрельному оружию, с которым туземцы этих мест еще не были знакомы.

Наконец они достигли границы страны «народа тумана». Прямо перед ними, не далее мили, возвышался громадный утес, или скалистая стена, тянувшаяся поперек равнины как гигантская ступень, на расстояние, какое только можно было окинуть глазом, и имевшая высоту от 8000 до 10 000 футов. С высоты этого плато стекала река с чередой прекрасных водопадов.

Прежде чем путешественники закончили свой ужин, взошла луна, и при ее свете три европейца стали осматривать это грозное естественное укрепление, с удивлением спрашивая себя, неужели они должны взбираться на эту твердыню и какие ужасы ожидают их за нею? В душе они уже сожалели, что решились на такое безумное путешествие.

Леонард взглянул вправо, где шагах в пятидесяти от него их черные спутники возились около костра. Они молчали и, очевидно, также были удручены мыслью о предстоящих опасностях.

В это время Соа подошла к ним и сказала:

– Избавитель, несколько месяцев тому назад, когда ты рыл золото у могильной горы, я заключила с тобой договор и обещала провести тебя в страну, где можно достать драгоценные камни, если ты освободишь мою госпожу. Ты спас мою госпожу, ее отец умер, и теперь настало время исполнить свое обещание. Если бы на то была моя Юля, я никогда бы не исполнила его, так как, уже заключая условие, я хотела обмануть тебя. Но моя госпожа отказывается слушать меня. «Нет, – говорит она, – то, что ты обещала от моего имени, должна исполнить, иначе, Соа, между нами все будет кончено!»

Тогда, Избавитель, чтобы не расставаться с тою, кого я любила и воспитала с детских лет, я уступила. И вот теперь вы стоите у границ страны моего народа. Скажи, Избавитель, ты намерен перейти их?

– Для чего же я пришел сюда, Соа? – ответил он.

– Ну, я не знаю. Ты пришел сюда, чтобы удовлетворить безумное желание твоего сердца. Слушайте: то, что я тебе рассказывала, верно, но я тебе еще не сказала всей правды. За теми горами живет народ высокого роста, сильный народ, у которого есть обычай приносить иностранцев в жертву своим богам. Идите туда, и они убьют вас!

– Прекрасно! Однако я прошел сотни миль не для того, чтобы накануне достижения своей цели повернуть назад. Ты можешь оставить меня одного, если угодно, но я пойду. Я не хочу быть одураченным!

– Никто из нас не хочет быть одураченным, мистер Утрам, – кратко заметила Хуанна, – по крайней мере я предпочту умереть, чем вернуться назад ни с чем. А ты, Соа, скажи же, наконец, что мы должны сделать, чтобы примирить с тобою твоих очаровательных соплеменников? Вспомни, – прибавила она, сверкнув глазами, – что я не позволю шутить над собою, Соа. В этом деле интересы Избавителя совпадают с моими, его гибель – моя гибель!

– Твоя воля – моя воля, госпожа, – отвечала Соа, – я люблю тебя одну в целом свете, а остальных ненавижу! – прибавила она, посмотрев на Леонарда и Оттера. – Слушай! У моего народа есть закон, по крайней мере, он был, когда я еще жила среди него, сорок лет тому назад. По этому закону всякий иностранец, перешедший границу летом, приносится в жертву матери Аке, а явившийся зимою – ее сыну Джалю, так как жители Туманной страны не любят иностранцев. Но моему народу было предсказано, что Ака-мать и Джаль-сын вернутся в страну, которой они некогда правили, в человеческом образе. Ака будет иметь такой же вид, как у тебя, госпожа, а Джаль – вид этой черной собаки карлика, которого я в своем безумии и приняла за божество, увидев впервые. Когда мать и сын вернутся в страну, короли ее должны будут сложить свою власть, а жрецы Змея будут служить им. С богами в страну вернутся мир и счастье, которые не прекратятся никогда. Госпожа, ты знаешь язык моего народа; я в детстве обучала тебя ему, ты знаешь также песню, священную песнь возвращения, которую будет петь Ака, когда она вернется в свою страну. Я научу тебя, что нужно делать потом!

На следующее утро, на заре, Леонард проснулся от шума, поднятого его спутниками-туземцами. Подойдя к ним ближе, он догадался о причине его: два бушмена[10], подкравшись к лагерю путешественников, стащили несколько мелких вещей и пытались скрыться с ними, но были пойманы. Негодники выли от страха, пока их не успокоили, подарив им несколько пустых патронов и зернышек бус. Когда наконец было восстановлено спокойствие, Оттер, при помощи одного из людей Мэвума, знавших язык бушменов, стал расспрашивать дикарей о стране, лежавшей за скалистой стеной. Они отвечали, что сами никогда не осмеливались проникнуть туда, но слышали о ней от других. По их словам, страна эта холодна и чрезвычайно туманна; в ней живут рослые люди, одевающиеся в звериные шкуры и приносящие иностранцев в жертву Змею, которого они боготворят, а всех своих красивейших девушек отдают в жены богу. Вот и все, что они знают об этой стране, так как те немногие, которые проникали туда, никогда не возвращались обратно. Очевидно, это заколдованная страна.

Увидев, что у этих людей больше нельзя ничего узнать, Леонард отпустил их; бушмены убрались с чрезвычайной поспешностью. Затем он приказал поселенцам готовиться к выступлению. Но здесь возникло новое затруднение. Переводчик повторил рассказ бушменов своим товарищам, среди которых он произвел немалый эффект. Поэтому носильщики, выслушав приказание Леонарда, вместо того, чтобы складывать вещи путешественников, после короткого совещания в полном составе подошли к Леонарду.

– В чем дело, Питер? – спросил он у их вожака.

– Избавитель, – начал тот, – мы не хотим идти туда на верную смерть! Правда, и назад трудновато идти, но все же лучше: хотя немногие из нас могут вернуться живыми к своим хижинам, но если мы пойдем туда, – указал он на скалистую стену, – то все умрем, принесенные в жертву дьяволу дьяволами!

Леонард задумчиво пощипал свою бороду и наконец сказал:

– В таком случае, Питер, мне кажется, ничего более не остается сказать, кроме – прощайте!

Питер поклонился и пошел прочь со сконфуженным лицом, но Хуанна остановила его. Вместе с Оттером и другими она молча слушала разговор и теперь впервые заговорила.

– Питер, – кротко сказал она, – когда ты и твои товарищи были в руках Желтого дьявола, кто освободил вас?

– Избавитель, Пастушка!

– Так. А теперь, должно быть, мои уши обманывают меня и я слышала, что ты и твои братья, спасенные Избавителем от позора и лишений, хотите покинуть его в минуту опасности?

– Ты слышала верно, Пастушка! – отвечал печально Питер.

– Хорошо. Идите, дети Мэвума, моего отца, покиньте меня в нужде, так как знайте, что я, белая женщина, пойду одна с Избавителем туда, куда вы боитесь ступить. Идите, дети моего отца, и пусть мир будет с вами, если это возможно. Как вы знаете, я верно предсказала гибель Желтого дьявола; теперь я предскажу вам, что немногие из вас увидят снова свои краали, и ты, Питер, не будешь в числе их. Те же, которые целы и невредимы вернутся домой, будут покрыты позором!

Эта горячая речь заставила одуматься поселенцев, и они все изъявили желание идти за Хуанной хоть на край света.

Глава XIX. Конец путешествия

Через час путешественники начали восхождение на скалистую стену, что оказалось еще более трудным, чем они предполагали. Дорог здесь не было никаких, так как те, кто жил за этой естественной крепостью, никогда не выходили за нее, а многие жители равнин почти никогда не отваживались подниматься по ее скалам. За неимением других дорог путешественники следовали вдоль реки, падающей с грохотом вниз четырьмя большими водопадами. Восхождение оказалось настолько трудным, что Леонард хотел уже отказаться от попыток взойти на скалистую стену и, следуя вдоль ее подошвы, постараться найти какую-либо иную дорогу, но Оттер, с ловкостью кошки взбиравшийся по отвесным скалам, с помощью веревки помог преодолеть наиболее опасные места, так что поздно вечером путешественники наконец очутились на вершине стены. Ночь провели они плохо, страдая от холода, сырости и страшного ветра, пронизывавшего их до костей. Утром вся равнина оказалась покрытой туманом, который не исчез и к девяти часам, но они решились продолжать свое путешествие под руководством Соа, следуя к северу по восточному берегу реки. Целый день шли они, блуждая в тумане, как привидения, и ориентируясь лишь глухим журчанием реки. За это время они не встретили ни одного живого существа, кроме большого стада быков с прекрасной белой шерстью. Одно из этих животных было убито Леонардом, так как их запасы еды истощились. Путешественники решили остановиться на ночлег вблизи того места, где было убито животное. Но в то время, как они снимали шкуру со своей добычи, произошло новое происшествие, которое никак не могло способствовать поднятию их духа. Во время заката солнца небо несколько прояснилось – по крайней мере, красный диск стал виден сквозь туман, и они внезапно заметили гигантскую фигуру человека, одетого в козью шкуру, с большим копьем в руке и висевшим на бедре луком. Хуанна первая заметила его и с ужасом указала Леонарду на видение, в торжественном молчании наблюдавшее за ними. Леонард, держа наготове ружье, бросился к тому месту, где стоял неизвестный, но тот тут же исчез в тумане. Не успел Леонард вернуться к Хуанне, как в воздухе что-то просвистело и ударилось о землю вблизи него: нагнувшись, Леонард увидел большую стрелу с зазубренным острием и красными перьями на конце. Подняв ружье, он сделал выстрел в том направлении, откуда была послана стрела, и приказал своему маленькому отряду приготовиться к защите, но никто больше не появлялся. Ночь путешественники провели без сна, ожидая нападения и дрожа от холода. Они поняли, что Соа говорила правду и что легенда бушменов о великанах, покрытых шкурами, – не измышление дикарей.

Наконец наступило утро, пасмурное и туманное. Путешественники были едва живы от холода и подавлены. Некоторые из носильщиков уже открыто сожалели, что поддались словам Пастушки и раздумали вернуться, но сейчас никто из них не осмелился бы сделать и шага назад; кроме того, Леонард объявил им, что он предаст смерти всякого, кто выкажет ему малейшее неповиновение.

Промокшие до костей, голодные и дрожавшие от холода, они продолжали свой путь по неизвестной стране. Соа, становившаяся с каждым часом все злее, гордо выступала впереди в качестве проводника. Целый день шли путешественники, не встретив ни человека, пустившего в них стрелу, ни кого-либо из его товарищей, пока наконец надвигавшийся мрак не заставил их остановиться. Леонард и Оттер пошли разыскивать подходящее место для ночлега, где бы они могли раскинуть единственную имевшуюся у них палатку, в которой спала Хуанна. Вдруг Оттер, громко вскрикнув, указал Леонарду на что-то, видневшееся ярдах в ста перед ними.

– Смотри, баас, там дом, каменный дом, а на крыше растет трава!

– Глупости, – сказал Леонард, – просто куча камней. Впрочем, пойдем, посмотрим!

Осторожно приблизившись, они увидели, что это был действительно дом или подобие его, построенный из громадных необработанных камней, покрытый стволами маленьких деревьев и сверху дерном, на котором зеленела трава. В доме были два оконных и одно дверное отверстие, завешенные бычачьими шкурами. Леонард позвал Соа и спросил, что это такое.

– Это, без сомнения, дом пастуха, стерегущего стада короля и жрецов. Очень может быть, что здесь живет тот самый человек, который пустил вчера стрелу!

Убедившись, что внутри постройки никого нет, путешественники вошли. Каменные стены из необтесанных камней, покрытые плесенью, земляной пол и убогая обстановка жилища дикаря – все это было малопривлекательно, однако путешественники обрадовались возможности провести ночь под крышей. Бесчисленные насекомые беспокоили их, но все это были пустяки в сравнении с тем, что им пришлось уже испытать.

Прошла тяжелая ночь, проведенная путешественниками на мокрой земле, и, наконец, настало утро. На этот раз, к их большой радости, туман рассеялся, и они могли ясно разглядеть местность, среди которой находились. Они стояли на громадной равнине, понемногу возвышавшейся и оканчивавшейся у подножия величественной цепи гор со снеговыми вершинами. Нижние склоны горы были покрыты лесами, среди которых виднелись просветы.

Оттер взглянул вдаль своими ястребиными глазами и спокойно сказал, обращаясь к Леонарду:

– Взгляни, баас. Старая ведьма не солгала нам. Вон там виден город народа тумана!

Взглянув в направлении, указанном карликом, Леонард разглядел то, что сначала не заметил: перед ними в широкой излучине горной цепи, у ее подошвы, виднелось множество домов, построенных из серого камня и покрытых зеленым дерном.

– Да, это крааль великого народа, – продолжал Оттер. – Крепкий крааль. Взгляни, баас, как он превосходно защищен: сзади него такие горы, через которые никто не может перейти, а вокруг его стен течет река!

Некоторое время путешественники молча смотрели на открывшуюся перед ними картину. Им казалось странным, что они достигли этого пресловутого города. Какой то прием они встретят за его стенами?

К полудню они приблизились к городу еще на пятнадцать миль и могли уже хорошо разглядеть его. Дома стояли вдоль улиц и были построены по тому же плану, что и хижина, в которой они провели ночь два дня тому назад. Среди всех построек выделялись по своей величине два здания, стоявших непосредственно под навесом горы. Одно из них было окружено оградой, а другое, расположенное на возвышенности, имело вид римского амфитеатра. На дальнем конце этого амфитеатра стояла громадная каменная масса, имевшая грубое подобие человеческой фигуры.

– Что это за здания, Соа? – спросил Леонард.

– Нижнее – дворец короля, белый человек, а верхнее – храм Глубоких вод, расположенный на том месте, где река берет начало в недрах гор!

– А что это за громадный камень по ту сторону храма?

– Это, белый человек, статуя бога, вечно охраняющего город своего народа!

– Это, должно быть, большой бог! – заметил Леонард, намекая на размеры статуи.

– Он действительно велик, – отвечала она. – И мое сердце наполнилось страхом при одном взгляде на него!

Сделав двухчасовую остановку, путешественники снова тронулись в путь, и вскоре им стало ясно, что их заметили. На дороге, по которой они шли, показались люди, одетые в козьи шкуры, с копьем в руках, луком и рогом. Подпустив путешественников ярдов на 600, один из этих людей пустил в них стрелу и, протрубив в свой рог, – вероятно, сигнал, – исчез. Подойдя ближе к городу, они увидели группы вооруженных людей, переправлявшихся в лодках и на паромах через реку. Вскоре все они выстроились четырехугольником, пустым внутри, и весь полк, состоявший приблизительно из тысячи вооруженных людей, двинулся навстречу нашим друзьям.

Положение становилось критическим.

Глава XX. Возвращение Аки

Леонард обернулся и посмотрел на своих спутников.

– Что теперь делать? – сказал он.

– Мы подождем, пока они не подойдут ближе к нам, – отвечала Хуанна, – затем я и Оттер пойдем навстречу им; я знаю ту песню, которой меня научила Соа. Не бойтесь, я хорошо знаю свой урок, и если все будет правильно, то они подумают, что мы – их исчезнувшие боги; по крайней мере, так говорит Соа!

– Да, если все пойдет правильно… А если нет?

– Тогда прощайте, – отвечала Хуанна, пожав плечами. – Во всяком случае, мне надо приготовиться к эксперименту. Соа! Отнеси мой узел за те вон камни! – показала она рукою. – Да! Я и забыла: мистер Утрам, вы должны одолжить мне ваш рубин!

Леонард отдал ей рубин, подумав, что, вероятно, он никогда уже не увидит его более и что вскоре кто-нибудь из великого народа стащит его. Во всяком случае, нечего было думать о рубинах, когда вопрос стоял о спасении их собственной жизни.

Взяв драгоценный камень, Хуанна побежала за груду камней, лежавших на равнине, вместе с Соа, которая несла в руках узел.

Через десять минут Соа вышла из-за камней и окликнула путешественников. Подойдя ближе, они увидели интересное зрелище. За камнями стояла Хуанна в белом арабском платье, с открытой шеей и плечами. Прекрасные волосы ее были распущены, доходя почти до колен, а надо лбом, сверкая, как красный глаз, сиял большой рубин, искусно прикрепленный Соа при помощи ленты.

– Взгляните на богиню и воздайте ей поклонение! – сказала Хуанна с комической торжественностью, хотя Леонард видел, что она дрожала от волнения.

– Я не совсем понимаю, что вы хотите делать, но вам ваша роль идет! – заметил он, ослепленный блеском ее красоты.

Хуанна покраснела немного, увидев восхищение в его глазах, и, обратившись к карлику, проговорила:

– Ну, Оттер, ты также должен приготовиться. Помни, что Соа говорила тебе. Что бы ты не увидел и не услышал, не открывай рта. Иди рядом со мной и делай то же, что и я, – вот и все!

Оттер, поворчав, стал «готовиться», для чего ему пришлось снять куртку и панталоны и остаться совсем нагим, за исключением пояса, прикрытого мучей, – местным костюмом жителей Страны тумана.

– Что все это значит? – спросил Питер, подобно своим товарищам дрожавший от страха.

– Это значит, Питер, – сказала Хуанна, – что Оттер и я олицетворяем собою богов этого народа. Если они нас примут за них – хорошо; если же нет – тогда мы погибли. Если мы будем признаны богами, остерегайтесь выдать нас малейшим неосторожным словом. Будьте благоразумны и молчаливы и делайте то, что мы время от времени будем говорить вам, если хотите остаться в живых!

Питер с удивлением отступил назад, а Леонард и Франциско посмотрели на приближавшихся воинов народа тумана.

Медленно, в молчании приближались они, и их мерные шаги глухо раздавались в воздухе. Наконец, шагах в полутораста от наших друзей они остановились. Насколько мог разглядеть Леонард, среди них не было ни одного человека ниже 6 футов. В наружности их не было ничего ни красивого, ни отталкивающего, а большие глаза обладали выражением страшного спокойствия, спокойствия архаической статуи. Все они были, по-видимому, хорошо дисциплинированны, делясь на простых воинов и офицеров, в руках у которых, кроме оружия, была труба, сделанная из рога дикого быка.

Полк молча стоял, глядя на группу чужеземцев или, скорее, на груду камней, за которыми они спрятались. В центре полка, построенного, как мы говорили, в виде пустого внутри четырехугольника, стояла группа людей, где особенно выделялся своей могучей фигурой молодой воин, которого Леонард принял за вождя или короля. Позади него стояли ординарцы и советники, а впереди – три пожилых человека с жестоким выражением лица. Эти люди были обнажены до пояса и не имели при себе иного оружия, кроме ножей, прикрепленных к поясу. На груди их была вытатуирована голубой краской голова гигантского змея. Очевидно, это были лекари или жрецы.

Пока путешественники наблюдали, король, или вождь, отдал какой-то приказ своим приближенным, передавшим его офицерам. Последние, приложив к своим губам рожки, протрубили какой-то сигнал.

Полк все еще продолжал стоять спокойно, глядя на камни, за которыми стояли наши друзья, а три жреца приблизились к королю, или вождю, и стали с ним совещаться.

– Теперь пора! – сказала взволнованно Хуанна. – Если они атакуют нас, все погибло: выпустив только раз тучу своих стрел, они убьют всех нас. Пойдем, Оттер!

– Идите, если вам угодно, Хуанна, – произнес Леонард. – Если что-нибудь случится, я постараюсь отомстить за вас прежде, чем сам буду убит. Идите и простите меня!

– За что мне вас прощать? – сказала она, глядя на него сияющими глазами. – Разве вы не подвергались ранее величайшей опасности ради меня?

– Да, иди, Пастушка, – заметила Соа, которая до сих пор внимательно смотрела на трех стариков в середине полка. – Здесь нечего бояться, если только этот глупец карлик будет держать свой язык за зубами. Я знаю свой народ и скажу тебе, что если ты споешь ту песню, которой я научила тебя, то они объявят тебя и черного человека богами своей земли. Но торопитесь: солдаты скоро будут стрелять!

Соа была права: раздалась команда, и солнце засверкало на остриях тысячи стрел, направленных на путешественников.

В этот момент Хуанна вскочила на большой камень и встала на нем во весь рост, освещенная яркими лучами солнца. При виде ее по рядам воинов пронесся шепот смущения. Громкий голос снова произнес команду, и стрелы воинов опустились к земле.

Тогда Оттер, прикрытый только мучей, вскочил на камень и стал рядом с Хуанной, и шепот солдат перешел в громкий крик удивления и страха.

Одно мгновение странная пара стояла вместе на камне, затем Хуанна соскочила с него; ее примеру последовал Оттер, и они вместе направились к воинам. Шагов двадцать Хуанна прошла в молчании, держа карлика за руку, а затем внезапно запела дикую, но мелодичную песню, которой ее научила Соа:

Я спала; плакали вы обо мне?

Я спала, но проснулась, мой народ;

Я не умерла, ибо никогда не могла умереть.

Теперь я вернулась.

Взгляните на меня, восставшую ото сна;

Взгляните на меня, странницу, имя которой – Рассвет!

Воины со страхом и удивлением прислушивались к пению прекрасной женщины, приближавшейся к ним легкими шагами; ее вид напомнил им о древнем предсказании.

Подойдя близко к первым рядам, Хуанна остановилась, прекратив петь.

– Что же вы не приветствуете меня, дети моих детей? – спросила она.

Солдаты с ужасом смотрели один на другого, и Хуанна увидела, что ее слова были поняты, так как ряды воинов вдруг раздвинулись, и из-за них показались три старика, сопровождаемые вождем. Остановившись перед Хуанной в нескольких шагах, старший из них, которому было, по-видимому, лет девяносто, заговорил среди воцарившегося молчания, обращаясь к молодой девушке:

– Кто ты, женщина или дух?

– Я женщина и дух в одно и то же время! – отвечала она.

– А тот, кто с тобою, – продолжал трепещущий жрец, показывая на Оттера, – он Бог или мужчина?

– Он Бог и мужчина вместе!

– А те – указал жрец на спутников Хуанны, – кто они?

– Это наши доверенные и слуги, люди, а не духи!

Три жреца стали совещаться между собою, в то время как вождь с восхищением смотрел на прекрасную девушку. Старший из жрецов заговорил снова:

– Ты сказала нам на нашем собственном языке о таких вещах, которые долго были скрыты, хотя, быть может, о них еще помнят. Или, прекраснейшая, ты лжешь, и в таком случае вы все будете отданы на съедение Змею, против которого вы богохульствовали, или вы действительно боги, и тогда вам следует воздать поклонение. Скажи нам твое имя и имя твоего карлика!

– Среди людей я слыла под именем Небесной Пастушки, а его звали Оттером, живущим в воде, но, кроме этих, мы имеем другие имена!

– Скажи мне их, Пастушка!

– В далеком прошлом я называлась Блеском, Зарей, Дневным светом; он – Молчанием, Ужасом, Мраком. Но в самом начале мы имели другие имена. Быть может, вы знаете их, служители Змея?

– Быть может, знаем! – отвечали те. – А знаете ли вы?

– Эти священные имена в течение целых столетий были произносимы изредка в полном мраке и с покрытою головою, – смело отвечала Хуанна, – а теперь в час возвращения их можно произнести громко, при свете дня, с поднятыми вверх глазами. Слушайте, дети Змея, вот наши первоначальные имена: Ака – мое имя, мать Змея, Джаль – имя того, кто сам Змей! Ну, узнаете теперь нас?

Когда эти слова слетели с ее уст, вопль ужаса раздался в толпе воинов, и старший из жрецов закричал громким голосом:

– Падите ниц, дети Змея! Воздайте поклонение, копьеносный народ, живущий в тумане! Ака, бессмертная королева, вернулась к нам; Джаль облекся в человеческую плоть. Олфан! Сложи власть: она принадлежит ему. Жрецы, раскройте перед ними двери храмов, воздайте поклонение Матери и честь – Богу!

Все воины пали ниц как один человек, громко крича:

– Ака, Мать жизни вернулась; Джаль, мрачный бог, облекся во плоть. Воздадим поклонение Матери и честь – Богу!

Хуанна и Оттер стояли на ногах; все остальные лежали, распростершись на земле, за исключением, впрочем, вождя, по-видимому, не обнаруживавшего желания сложить свою власть в пользу карлика, независимо от того, был ли он богом или человеком. Оттер, с изумлением следивший за тем, что происходило перед его глазами и не понимавший ни слова, обратил внимание Хуанны на то, что один вождь стоял на ногах. Великан, заметив, что карлик указал на него копьем, принял этот жест за изъявление гнева новоявленного божества. Суеверие взяло в нем верх над гордостью, и он, подобно другим, опустился на колени.

Когда приветственные крики замолкли, Хуанна заговорила снова, обращаясь к старейшему из жрецов:

– Встань, дитя мое, – (это дитя, надо сказать, могло быть ее прадедом), – и вы все встаньте, копьеносные воины и слуги Змея, и слушайте мои слова. Вы признали меня теперь, по моему лицу, священному имени и этому красному камню, что блестит у меня на лбу. В давние времена моя кровь пролилась и превратилась в такие камни, которые вы ежегодно приносили в жертву тому, кто мой сын и кто убил меня. Теперь его царствование кончено. Конечно, он бог, но снова любит меня, как сын, и с почтением преклоняет колена предо мной! Теперь проводите нас в город!

Проговорив эту речь с большим достоинством, Хуанна вместе с Оттером стала медленно отступать назад к куче камней, за которой стояли ее спутники, и пела все время, пока шла.

Глава XXI. Безумие Оттера

Хуанна и Оттер вернулись к своим спутникам, которые, лежа за камнями, с изумлением наблюдали за всем происходящим. С души их свалилось тяжелое бремя, когда они увидели, что целый полк рослых людей простерся ниц перед молодой девушкой и карликом.

– Что случилось? – спросил быстро Леонард, когда Хуанна вернулась к своим спутникам. – Ваш замысел, кажется, имел успех?

– Отошлите этих людей назад, и я все скажу вам! – отвечала Хуанна.

Когда Леонард исполнил это, молодая девушка разразилась истерическим смехом.

– Вы должны с большим почтением относиться к Оттеру и ко мне, – сказала она наконец, – потому что мы действительно боги, – не возмущайтесь, Франциско; я начинаю сама верить в это. Уверяю вас, что они вполне признали нас за богов после пятиминутного разговора. Слушайте! – и она передала своим спутникам все, что произошло.

Пока она говорила, полк начал двигаться уже не четырехугольником, а по ротам. Рота за ротой проходила мимо путешественников мерным шагом. Хуанна с Оттером опять стали на камне, и воины, проходя мимо них, бросали в воздух копья с криками: «Слава Матери! Слава Змею!» – и удалялись по направлению к городу. Наконец последние скрылись из глаз наших друзей.

Воины, проходя мимо них, бросали в воздух копья с криками: «Слава Матери! Слава Змею!»

– Прекрасно, – сказал Леонард, – чем дальше, тем лучше, Хуанна! Вы самая смелая и ловкая девушка в мире! Большинство молодых женщин на вашем месте забыли бы все и в критическую минуту упали бы в обморок!

– Я только, как попугай, повторяла то, чему меня научила Соа, – скромно отвечала Хуанна, – я знала, что при малейшей ошибке с моей стороны буду убита, а это изощряет память. Скажу также, что если тот Змей, о котором они так много говорили, хоть немного похож на изображенных на груди у жрецов, то я не имею желания ближе познакомиться с ним. Я ненавижу змей. Если кого и надо нам благодарить, так это Соа!

– Я с удовольствием сделаю это, – сердечно сказал Леонард, пришедший в самое лучшее расположение духа. – Соа, ты сказала нам правду и хорошо сделала свое дело, благодарю тебя!

– Разве ты принимал меня за лгунью? – отвечала старуха, устремив свои мрачные глаза на лицо Леонарда. – Я говорила тебе правду, Избавитель, что мой народ примет Пастушку и твою черную собаку за своих богов. Но разве я не говорила тебе также, что остальным угрожает смерть? Если не говорила, то скажу теперь. Тебя не назвали богом, Избавитель, ни этого Плешивого, – так туземцы звали Франциско из-за его тонзуры – и твоя черная собака предаст вас своим тявканьем. Когда ты увидишь челюсти Змея, ты вспомнишь, что Соа говорила тебе правду, Избавитель. Быть может, белый человек, в его желудке ты найдешь те красные камни, которые ищешь!

– Молчать! – сказала с негодованием Хуанна, и Соа отступила назад, как побитая собака.

– Проклятая старуха! – произнес с содроганием Леонард. – Это настоящий черный Иона в юбке, но если мне суждено попасть в желудок змея, то, надеюсь, я встречу и ее там!

– Я, право, не знаю, что с ней сделалось, – заметила Хуанна. – Воздух ее родины, очевидно, произвел на нее дурное действие!

– Ну, однако, все в руках судьбы, – сказал Леонард, – а пока мы должны сами принять меры к тому, чтобы исход дела был для нас благоприятен. – Оттер, слушай меня! – И Леонард дал подробные указания карлику, как себя вести в роли бога.

Затем, позвав Питера и его товарищей, он сказал им, что замысел удался, Оттер и Пастушка приняты народом тумана за богов, но для спасения всех необходимо не подавать ни малейшего повода усомниться в божественности Пастушки и Оттера.

Поселенцы быстро поняли смысл заговора и рассказ Леонарда.

Затем все направились к городу. Впереди шли двое белых мужчин, затем Хуанна с Оттером, сопровождаемые Соа, и наконец поселенцы. Через час они были на берегу реки, напротив города, к которому их подвезли на лодках. На другом берегу реки уже ждали жрецы с двумя носилками, приготовленными для Хуанны и Оттера. Тысячи жителей толпились здесь и, когда божественная чета вступила на городскую почву, все простерлись ниц с глубоким благоговением, разразившись криками приветствия.

Хуанна и Оттер не обратили на это никакого внимания. С подобающим их божественному происхождению достоинством они сели в носилки, и кортеж тронулся. Сзади шли Леонард, Франциско и другие.

Солнце уже было на закате, но путешественники могли еще достаточно ясно разглядеть город и его население. Улицы были крайне грубо вымощены, дома стояли далеко один от другого, окруженные садами. В городе имелись винные лавочки и большая торговая площадь. Женщины были гораздо красивее мужчин, с прекрасными большими глазами и величественной походкой.

Перейдя торговую площадь, кортеж подошел к воротам нижнего из группы больших зданий, виденных нашими друзьями с равнины; у дверей здания стояли жрецы с факелами. На дворе бил фонтан, и все здание отличалось грубой роскошью отделки. Судя по трону, стоявшему во дворе под навесом и сделанному из черного дерева и слоновой кости, здесь должно было быть жилище короля, о чем путешественники и узнали впоследствии. Жрецы указали помещения для вновь прибывших: поселенцам в одном углу, Леонарду, Франциско и Соа – в другом, а Хуанне и Оттеру две отдельных комнаты во внутренней части дворца. Такое размещение было неудобно для наших друзей в том отношении, что они были отделены друг от друга, но пришлось смириться.

После ужина Леонард, прежде чем идти спать, выглянул во двор и немного встревожился, увидев у каждой наружной двери, ведущей в помещение, занятое путешественниками, часовых; перед дверьми Хуанны и Оттера стояли жрецы с факелами в руках. Когда Леонард хотел пройти мимо них, чтобы навестить Хуанну, они молча загородили ему дорогу большими копьями, и он вынужден был оставить свою попытку.

– Зачем стоят жрецы перед дверьми Пастушки, Соа? – спросил Леонард.

– Они охраняют богов! – отвечала та. – Без воли богов никто не может войти!

– Скажи, Соа, – спросил Леонард, – ты не боишься, что тебя узнают здесь?

– Много лет прошло с тех пор, как я убежала отсюда, Избавитель, и не думаю, что буду открыта, разве только жрецы узнают мою тайну посредством волшебства!

На следующее утро Леонард поднялся на заре и в сопровождении Франциско вышел во двор. На этот раз солдаты не пытались остановить его, но жрецы по-прежнему стояли перед дверью Хуанны. Хуанна, услышав шум, вышла и приказала впредь беспрепятственно пропускать к ней ее спутников.

После этого путешественники вошли, и за ними закрылся занавес двери.

– Я так рада видеть вас, – сказала Хуанна. – Вы не знаете, как страшно мне было одной пробыть всю ночь в этой большой комнате. Я боюсь этих величественных жрецов, стоящих у дверей. Женщины, приносившие мне вчера пищу, все время бродили около и выли, как собаки. Это было ужасно!

– Очень жаль, что вы остались одни, – сказал Леонард. – Но вы должны попытаться устроиться иначе. Соа, по крайней мере, может спать с вами. А где Оттер? Надо навестить его! Я хочу посмотреть, как чувствует себя бог!

Хуанна подошла к двери и сказала жрецам, что она со своими слугами должна быть допущена к Змею. Они после некоторого колебания дали ей дорогу, и все четверо вошли во дворик, в котором не было видно ни одного человеческого существа. Войдя в примыкавшую к нему комнату, они увидели любопытное зрелище. В громадном кресле под балдахином сидел Оттер с самым яростным видом. Четыре жреца, распростершись ниц перед ним, лежали на полу, бормоча молитвы.

– Здравствуй, баас! – вскричал он, вскакивая со своего места при виде Леонарда. – Здравствуй, Пастушка!

– Идиот! – отвечал по-голландски Леонард самым смиренным тоном и преклоняя колени. – Если ты не вспомнишь, что ты бог, то я отплачу тебе за это, когда мы останемся одни. Вышли этих людей. Пастушка переведет им твои слова!

– Вон, собаки, – вскричал Оттер, – вон и принести мне пищи. Я хочу говорить с моим слугой, имя которому баас, и с моей матерью!

– Вот слова Змея, которые он произнес на священном языке! – сказала Хуанна, переведя слова Оттера жрецам.

Четверо дикарей встали и, низко нагнувшись, попятились задом из комнаты. Как только они ушли, Оттер оставил свой трон с возгласом бешенства, заставившим прочих разразиться смехом.

– Смейся, баас, смейся, если хочешь, – сказал карлик, – ты никогда не был богом и не знаешь, что это такое. Что ты думаешь, баас? Всю ночь я просидел на этом большом стуле, а эти проклятые собаки жгли под моим носом вонючие курения и бормотали чушь. Еще час – и я бросился бы на них и убил бы их, так как ничего не ел, и голод делает меня безумным!

– Тс… – сказал Леонард, – я слышу шаги. Живее на свой трон, Оттер! Хуанна, станьте рядом с ним, а мы опустимся на колена!

Едва они успели сделать это, как занавес был откинут и вошел жрец, неся деревянный сосуд, покрытый материей. Медленно подполз он к трону с головою, почти касавшейся его колен. Затем, внезапно выпрямившись, он протянул сосуд, провозгласив громко:

– Мы принесли пищу, о Змей! Ешь и будь удовлетворен!

Оттер взял сосуд и, сняв покрывало, жадно взглянул на его содержимое, но был страшно разочарован.

– Собачий сын! – вскричал он на своем собственном языке. – Разве такую пищу надо подавать мужчине? – И, нагнув вниз сосуд, он показал его содержимое.

Там находилось немного овощей и водяных растений в сыром виде. В середине их лежал прекрасный рубин, согласно ли какой-нибудь религиозной традиции или для украшения – неизвестно. Леонард с удовольствием посмотрел на драгоценный камень, но карлик, под влиянием эгоистических требований желудка и забыв о том, что его господин совершил далекое путешествие в поисках таких камней, пришел в страшную ярость. Схватив рубин, он швырнул его в лицо жрецу.

– Разве я угорь, – заревел он, – чтобы питаться травой и красными камнями?

Тогда жрец, устрашенный странным поведением божества, поднял рубин, присутствию которого он приписывал гнев бога, и убежал вон из комнаты.

Хуанна и Франциско разразились неудержимым смехом, и даже Соа соизволила улыбнуться; но Леонард не смеялся.

– О, последний представитель поколения ослов, – горько сказал он, – что ты сделал? Ты швырнул жрецу в лицо драгоценный камень, и он уже никогда не будет приносить их опять!

Однако взглянув на жалкого голодного карлика, он простил его, заставив только съесть принесенную пищу.

Но едва Оттер покончил с едой, как за дверями раздались шаги и в комнату снова вошли жрецы, во главе которых на этот раз находился тот старик, с которым Хуанна говорила при первой встрече с детьми тумана. Его звали Нам.

Случайно Леонард стоял в это время возле Соа и заметил, что она, взглянув в лицо старого жреца, с трепетом отступила назад за трон.

Нам распростерся ниц перед богами и затем стал произносить речь, содержание которой Хуанна постепенно переводила своим спутникам. Жрец изъявлял горькое сожаление о том, что Змею было нанесено оскорбление поднесением среди пищи красного камня, известного под именем крови Аки. Человек, сделавший это, должен был поплатиться своею жизнью. Он должен был понимать, что после того, как Мать и Змей примирились между собою, подносить Джалю эти камни – значит напоминать ему о совершенном некогда грехе. Такой безумный поступок мог навлечь проклятие на всю страну. Пусть Змей будет спокоен. Уже отдано приказание спрятать эти камни в самое сокровенное место, и это сделал тот самый человек, кто совершил преступление. Если он вернется живым оттуда, то его убьют, но он не вернется из того места, куда его послали, и в стране нельзя будет найти ни одного камня, который бы напоминал Матери о прошедшем.

– О, Оттер, мой друг, – произнес про себя Леонард, – если я не отплачу тебе за это, то имя мое не Утрам!

– Но довольно говорить о камнях, – продолжал Нам, – я пришел сказать о более важной вещи. Этой ночью в храме будет собрание всего племени, за час до восхода луны, чтобы Мать и Змей могли принять бразды правления над страною в присутствии всего народа. В надлежащее время жрецы проводят в храм богов и их слуг!

Хуанна наклонила голову в знак согласия, и жрец повернулся, чтобы уйти, но прежде чем сделать это, он спросил снова, все ли идет так, как боги желают.

Хуанна велела ему выдавать всем ее слугам пищу и, кроме того, приказала принести рубины, так как Змей прощает нанесенное ему оскорбление, а она хочет «посмотреть на свою кровь, пролитую ею много лет тому назад».

– Увы! Это невозможно, Матушка! – отвечал с сожалением жрец. – Все камни, красные и голубые, сложенные в кожаных мешках, скрыты вместе с оскорбителем в таком месте, откуда их невозможно достать. Других же в это время года нельзя добыть, так как они лежат глубоко в земле, покрытой теперь снегом. Летом, когда солнце растопит снега, их можно найти, если только ваши глаза желают видеть их блеск!

Хуанна не ответила ничего, и жрец вышел. Леонард громко выругался, да и все были в унынии. Что касается Оттера, то, узнав о том, что он наделал, он заплакал от горя.

– Кто же мог знать это, баас?! – простонал он. – Вид зеленой пищи привел меня в бешенство! Теперь все погибло, и я должен еще несколько месяцев быть богом, если только они не откроют, кто я на самом деле!

– Ничего, Оттер, – сказал наконец Леонард, почувствовав сострадание к карлику при виде его искреннего горя. – Ты потерял эти камни, ты и найдешь их потом как-нибудь. Кстати, Соа, отчего ты спряталась, когда вошел старый жрец?

– Потому что это мой отец, Избавитель! – отвечала она.

Леонард свистнул: возникло новое осложнение. Что, если Нам узнает ее?

Глава XXII. Храм Джаля

В большом смущении Леонард попрощался с Хуанной, обещая вскоре вернуться, и пошел навестить поселенцев, которых он не видел еще с вечера.

Он нашел их в довольно хорошем теплом помещении, причем у них оказалось много пищи. Однако настроение у них было довольно печальное, и они умоляли Леонарда не оставлять их одних, говоря, что каждую минуту ожидают смерти. Он успокоил всех как мог, обещав вскоре вернуться и напомнив, что жизнь их зависит от веры в божественность Пастушки и Оттера.

Остаток дня прошел довольно тяжело. После первого возбуждения, вызванного их странным положением, наступила реакция, и все чувствовали себя в угнетенном состоянии духа. Молча сидели они в большой комнате, часам к десяти погрузившейся в полнейший мрак. За дверями слышались монотонные голоса жрецов, бормотавших молитвы. Наконец, Леонард встал, не будучи в состоянии переносить все это более, объявив, что хочет пройтись. Подойдя к большим воротам во дворе дворца, он стал смотреть сквозь них.

Туман немного рассеялся, и шагах в ста от дворца он увидел двери храма, гигантские стены которого имели высоту футов 50 или более. Там шли приготовления к церемонии, и громадная толпа народа теснилась у дверей, в которые все время входили жрецы и воины. Более он ничего не мог узнать, так как ворота дворца были заперты и часовые не хотели его пропустить. До захода солнца стоял он здесь и, наконец, вернулся к своим спутникам.

Прошел еще час. Занавес над входом в комнату был внезапно отдернут, и появились двенадцать жрецов со свечами в руках во главе с Намом. Простершись ниц перед Хуанной и Оттером, они молча лежали на полу.

– Говорите! – сказала наконец Хуанна.

– Мы пришли, о Мать и о Змей, – сказал Нам, – вести вас в храм, чтобы народ мог взглянуть на своих богов!

– Хорошо, веди! – отвечала Хуанна.

– Но сначала надо облачить тебя, Матушка, – сказал Нам, – так как вне храма созерцать тебя никто не может, кроме жрецов!

С этими словами он подал ей платье, которое один из его помощников вынул из большого кожаного мешка. Это платье было очень любопытно. Спереди оно застегивалось на пуговицы, сделанные из рога, и было соткано из мягкой шерсти черного козла. У него были рукава и глухой капюшон с двумя отверстиями для глаз и одним для рта. Хуанна удалилась, чтобы надеть этот отвратительный наряд, и вскоре появилась снова, имея вид средневекового монаха. Затем жрецы дали ей в руки по белой и красной лилии, и весь ее туалет был, по-видимому, окончен. Затем они подошли к Оттеру и повязали ему лоб бахромой из шерсти, закрывавшей его глаза, а в руки дали скипетр из слоновой кости, очевидно, весьма старинной работы, в виде змея, стоявшего на хвосте.

– Все готово! – сказал Нам.

– Ждите нас, – ответила снова Хуанна. – Но пусть с нами пойдут все наши слуги, кроме этой женщины, которая будет здесь ждать нашего возвращения!

Хуанна говорила так потому, что Соа просила не брать ее в храм, на что Хуанна и согласилась, посоветовавшись с Леонардом, заметившим, что, вероятно, она имеет основания для этой просьбы.

– Они пойдут также, – отвечал Нам, – и для них все приготовлено! – И сардоническая усмешка скривила его сморщенное лицо, пока он говорил.

Леонард встревожился, спрашивая себя, что же могло быть для них приготовлено?

Затем все вышли во двор, где стояли вооруженные воины с парой носилок. Здесь же были и испуганные поселенцы с оружием в руках, так как их окружало около пятидесяти вооруженных воинов.

Хуанна и Оттер заняли места на носилках, сзади Леонард построил свой маленький отряд, став во главе его вместе с Франциско. Оба они держали в руках ружья и револьверы за поясом, которые у них никто не отнял, не зная, что это оружие. Затем они тронулись в путь, окруженные жрецами, размахивавшими зажженными факелами и распевавшими гимны, пока они шли, а впереди и сзади процессии шли ряды воинов, на копьях которых также горели факелы. Пройдя ворота дворца, процессия вступила на площадь, затем подошла к дверям храма, широко распахнувшимся перед ними.

Здесь Хуанна и Оттер сошли со своих носилок, и факелы погасли.

Леонард почувствовал, что его взяли за руку и повели неизвестно куда. Он едва мог разглядеть лицо ведущего его жреца, настолько густ был мрак. По доносившемуся до него шуму он догадался, что и остальных вели подобным же образом. Раз или два он слышал поселенцев, издававших восклицания ужаса или жалобы, за которыми следовал шум борьбы, произведенный, без сомнения, жрецами или солдатами, принуждавшими к молчанию нарушавших тишину. Вскоре Леонард догадался, что они вступили в какое-то закрытое пространство, так как воздух стал спертым и шаги их гулко отдавались.

– Должно быть, мы в туннеле! – прошептал он Франциско.

– Молчи, собака, – прошипел ему в ухо жрец. – Молчи, здесь священное место!

Они не поняли значения слов в этот момент, но тон, которым они были произнесены, сделал понятным их смысл. Леонард замолчал и только крепче сжал рукой дуло ружья. Он начинал опасаться за свою безопасность. Что это за место, куда их вели, быть может – тюрьма? Хорошо, они вскоре узнают это, и даже в худшем случае невероятно, что эти варвары причинят какой-либо вред Хуанне. Туннелем, или коридором, они шли шагов полтораста. Сначала пол этого коридора постепенно понижался, затем стал ровным и наконец переходил в подъем, имевший ступени. Этих ступеней Леонард насчитал шестьдесят одну, высотою дюймов в десять каждая. Поднявшись на верх лестницы, они через семь шагов вступили опять в туннель, настолько низкий, что, проходя его, должны были нагнуть головы. Выйдя из этого туннеля через узкое отверстие, они очутились на платформе, сделанной также из камня, и почувствовали веяние холодного ночного воздуха.

Мрак был так густ, что Леонард не смог бы сказать, где он находился, но где-то далеко под ногами слышалось журчание воды, сливавшееся со смешанным звуком, таким, будто тысячи людей шептались между собою. По временам до него доносился также шелест, напоминавший шум листьев в лесу или шуршание платьев множества женщин. Чувство неизвестности, журчание воды и присутствие громадной толпы народа было в высшей степени странно и ужасно; казалось, будто бесчисленный сонм духов окружал их, следовал за ними и угрожал им, говоря без слов, касаясь их без рук.

У Леонарда возникло сильное желание громко вскрикнуть, так велико было напряжение нервов, обыкновенно довольно крепких, и он не один чувствовал такое желание. Вдруг он услышал где-то внизу истерические голоса нескольких людей и сердитый возглас жреца, приказывавшего молчать. Рыдания и смех перешли в страшный визг, за которым послышался шум борьбы, падение чего-то тяжелого, стон, и снова невидимые толпы народа шептались и шуршали платьями.

– Кого-то убили, – пробормотал Франциско на ухо Леонарду. – Кого только?

Леонард вздрогнул, но не ответил ничего, так как рука жреца угрожающе закрыла ему рот.

Наконец тягостное молчание было нарушено, и послышался голос старого жреца Нама. Среди царившей тишины было ясно слышно каждое слово, но слова жреца доносились откуда-то издали, и звук их был тих и слаб. Вот что он говорил, как сообщила им после церемонии Хуанна:

– Слушайте меня, вы, дети Змея, древний народ тумана! Слушайте меня, Нама, жреца Змея! Прошло много поколений с начала времен, так говорит легенда, как Мать-богиня, которую мы издревле почитаем, спустилась к нам с неба вместе со Змеем, своим сыном. Пока она была в стране, совершилось страшное преступление, мрак убил дневной свет, и тот ушел отсюда, мы не знаем, как и куда. С этого времени страна стала землей тумана; народ ее начал блуждать в тумане, и тот, кому имя Мрак, стал править над ним, отвечая смертью на его молитвы. Но в наказание за преступление Змей должен был лишиться человеческого облика и удалиться в священное место, где, как знаем мы и знали наши отцы, его символ обитает вечно в воде, требуя себе в жертву людей!

Но прежде чем убийство было совершено, Мать дала обещание своему народу. «Я умру от руки того, кого родила, так назначено судьбою, – сказала она, – но оставлю вас не навсегда, и не вечно Змей будет нести наказание, состоящее в лишении права облечься в человеческую плоть. Много поколений пройдет, и, наконец, мы вернемся править нашей страной снова. Занавес тумана будет снят с вашей страны, и вы будете велики на земле. До тех пор избирайте себе королей, и пусть они правят вами. Мало того, не забывайте почитать меня и наблюдать за тем, чтобы алтарь Змея был постоянно влажен от крови и чтобы он не терпел лишений в той пище, которую любит. А вот знак, по которому вы узнаете, что час забвения наконец наступил!

Я вернусь к вам в виде прекрасной белой девушки, а Змей из-за своего греха – в виде черного и отвратительного лицом карлика, фигура которого находится в вашем храме. Так мы вернемся к вам снова, и вы узнаете нас, когда мы скажем вам наши священные имена, которые отныне и до часу нашего возвращения не должны быть произносимы громко.

Но берегитесь, чтобы лживые и обманчивые боги не появились среди вас, так как тогда на вас обрушатся несчастья и солнце скроет свое лицо».

Так, дети тумана, говорила Мать тому, кто был ее главным жрецом в те отдаленные времена. И вот теперь наступило назначенное время, и мне, его преемнику, в своем старческом возрасте удалось увидеть исполнение обещанного. Народ тумана, бессмертные боги, имена которых священны, снова явились править своими детьми. Они пришли вчера, и вы сами слышали, как они громко назвали священные имена.

Леонард стоял молча на одном месте некоторое время, затем быстро шагнул вперед, чтобы узнать, где он находится. Но едва он успел сделать шаг, как почувствовал, что его правая нога встретила пустое пространство, и он чуть-чуть не свалился неизвестно куда.

Удержав, однако, равновесие, он отодвинулся назад к Франциско, шепнув ему, что при каждом неосторожном движении он рискует своей жизнью. Ночной мрак начал немного проясняться благодаря восходившей луне. Уже ее лучи осветили небо и верхушки гор, и тени все больше сгущались.

Теперь Леонард мог различить, что слева от него высилась какая-то черная масса и что далеко внизу виднелось что-то вроде тени на поверхности бурлившей воды. Некоторое время он смотрел на эту воду, пока глухое восклицание Франциско не заставило его снова взглянуть вверх. В это время лунный диск вышел из-за стен храма, и постепенно перед ним открылось удивительное зрелище.

Глубоко внизу стояло громадное здание без крыши, открытое с востока, занимавшее около двух акров[11] пространства и окруженное громадной стеной, футов 50 или более высоты. Здание это имело вид римского амфитеатра, все ступени которого были заняты сотнями людей, мужчин и женщин. На западной стороне храма возвышалась громадная статуя высотой футов 70 или 80, высеченная из массива скалы. За этим колоссом, не далее ста шагов от него, поднимались горы с покрытыми вечным снегом вершинами.

Этот страшный колосс был похож на громадного карлика с безобразным лицом, сидевшего с протянутыми вперед руками, но с согнутыми локтями. Статуя стояла на платформе, так же высеченной из скалы; не далее как в четырех шагах от ее основания виднелся внизу круглый бассейн, имевший в поперечнике около сорока ярдов, в котором кипела и бурлила, как в котле, вода. Откуда она била и куда текла потом, этого разглядеть было нельзя, но Леонард открыл впоследствии, что здесь-то и брала начало река, берегом которой они шли так много дней. Выйдя из бассейна подземными ходами, пробитыми водой в скалах, она двумя потоками окружала городские стены, снова соединяясь на равнине внизу в один поток. Между ступенями, расположенными рядами вокруг бассейна, и подножием статуи стоял алтарь, или жертвенный камень. На передней стороне этого алтаря лежал связанный человек, в котором Леонард узнал короля Олфана, а рядом с алтарем стояли жрецы с обнаженной грудью, вооруженные ножами. Среди них была видна кучка поселенцев, дрожащих от страха. Опасения их были небезосновательны, так как один из них был уже мертв. Это был тот человек, нервы которого не выдержали; он громко вскрикнул в темноте и был задушен.

Этот страшный колосс был похож на громадного карлика с безобразным лицом, сидевшего с протянутыми вперед руками

Все это Леонард разглядел потом. Задолго до того, как лучи луны скользнули по амфитеатру, они осветили громадную голову идола; и здесь, на ее поверхности, на высоте семидесяти футов от земли и около ста от уровня бурлившей в бассейне воды, сидела на троне из слоновой кости сама Хуанна. С нее был снят черный балахон, вместо которого надели белоснежное платье, низко вырезанное на груди и перетянутое в талии поясом. Темные волосы были распущены, и в каждой руке она держала лилии, белую и красную, а на лбу блестел, как красная звезда, рубин. Она сидела спокойно, но глаза ее были широко раскрыты от ужаса. Сначала лунный луч блеснул на драгоценном камне, потом осветил бледное прекрасное лицо, затем белоснежные руки и грудь, ее белое платье и наконец голову демона, на которой стоял трон.

Когда луна осветила и нижние части статуи, Леонард увидел Оттера. Карлик, совсем без одежды, кроме пояса и бахромы на лбу, сидел также на троне, держа в руке скипетр из слоновой кости. Трон его, сделанный из черного дерева, был расположен на коленях колосса, футов на сорок ниже того места, где сидела Хуанна.

После этого Леонард разглядел, где находились они с Франциско. Миг, когда он все заметил, мог стать последним в их жизни. Они стояли в обществе двух жрецов Змея на кисти правой руки идола, образовавшей маленькую платформу с площадкой не более шести футов, на которую они взошли, пройдя через туннель, сделанный в руке идола. Здесь стояли они, не защищенные ни оградой, ни какой-либо подпоркой, а перед ними с обеих сторон на глубине девяноста футов виднелась поверхность воды, а в 50 футах – скалистая платформа. В первый момент Леонард, разглядев свое местонахождение, чуть не потерял сознание, но усилием воли устоял на месте, опершись на ствол ружья. Внезапно он вспомнил о Франциско и поспешил открыть глаза, которые сомкнул, чтобы не глядеть на зиявший в глубине водяной бассейн. Хорошо, что он вовремя вспомнил о патере. В то время как Леонард взглянул на него, священник уже потерял сознание от ужаса и, опустившись на колени, качался взад и вперед. С быстротою мысли Леонард схватил Франциско за рясу и таким образом удержал его от падения.

Два жреца Змея, спокойно стоявшие на платформе, как будто под ногами их была твердая земля, увидав все происходившее, не пошевельнулись. Леонард заметил только, что на их лицах сверкнула злобная радость, и сердце его тоскливо сжалось. Что, если они ждут сигнала сбросить его вниз? Это могло случиться. Он уже видел немало их обрядов, чтобы понять, что религия, исповедуемая ими, требовала крови и человеческих жертвоприношений. Он вздрогнул и снова чуть не потерял сознание и, не будучи в состоянии стоять на ногах, сел, опершись спиною о большой палец идола.

Глава XXIII. Как Хуанна покорила Нама

Еще царило молчание, и луна поднималась все выше и выше, освещая все большее и большее пространство; наконец ее лучи скользнули по поверхности воды, и весь амфитеатр был освещен ею.

Тогда издали снова раздался голос Нама, стоявшего в сопровождении трех помощников на платформе левой руки колосса.

– Слушайте, вы, живущие в тумане, дети Змея! Вы видели ваших древних богов, ваших отца и матерь, вернувшихся назад управлять вами и вести вас всех к миру, богатству, могуществу и славе. Вы видите их теперь при этом свете и на этом месте, на котором только позволено вам глядеть на них. Скажите, верите ли вы в них и принимаете ли их? Отвечайте все до одного, громким голосом!

Могучий рев раздался в ответ на слова жреца.

– Верим и принимаем!

– Хорошо! – сказал Нам, когда шум затих. – Слушайте вы, высокие боги, Ака и Джаль! Преклоните ваши уши и удостойте выслушать вашего жреца и слугу, говорящего от имени ваших детей, народа тумана. Царствуйте и управляйте нами! Примите власть и жертвы и живите в жилище королей. Мы возвращаем вам управление над всей землею; жизнь каждого человека в ваших руках; вам принадлежат все стада скота, город и его войско. В вашу честь алтари будут обагряться кровью, крики жертв будут музыкой для ваших ушей. Вы будете смотреть на того, кто издавна сторожит страшное таинственное место, и он будет ползать под вашими ногами. Как вы правили нашими отцами, так управляйте и нами, согласно издревле установленным обычаям. Слава тебе, о Ака, и тебе, о Джаль, наши бессмертные король и королева!

Все собрание загудело вслед за жрецом:

– Слава тебе, Ака, и тебе, Джаль, наши бессмертные король и королева!

Затем Нам заговорил снова:

– Выведите вперед прекрасную девушку, назначенную для Змея, чтобы он мог посмотреть на нее и взять себе в жены. Выведите также и ту, которая двенадцать месяцев тому назад была обручена с каменным изображением, чтобы она простилась со своим господином!

За его словами возле идола послышался шум, и с каждой стороны его показалось по одной женщине, которых вели за руку жрецы к небольшому пространству между подножием статуи и краем бассейна. Девушек поставили одну по правую сторону от алтаря, а другую – по левую. Обе они были высоки ростом и отличались красотою женщин народа тумана. Одна, стоявшая вправо от алтаря, была совершенно обнажена: только пояс из козлиной шкуры и роскошные распущенные волосы прикрывали ее наготу. На голове был надет венок из красных лилий, подобных тем, которые жрецы дали Хуанне. Стоявшая слева от алтаря была, наоборот, одета в черное платье, на котором было вышито изображение кроваво-красного змея; голова его находилась на ее груди. Леонард заметил, что лицо этой женщины было искажено ужасом и вся она дрожала, тогда как другая, с венком на голове, имела веселый и немного надменный вид.

На одно мгновение обе женщины замерли неподвижно у алтаря. Затем, по знаку Нама, увенчанная цветами была выведена к алтарю и трижды склонила колени перед идолом или, точнее, – перед Оттером, который молча смотрел на девушку, решительно не понимая значения происходившей на его глазах церемонии. Как оказалось впоследствии, он не мог бы действовать более мудро, по крайней мере, в интересах невесты, так как здесь молчание служило знаком согласия.

– Взгляните, бог принимает ее! – вскричал Нам. – Красота девушки приятна для его глаз. Стань в стороне, Сага, благословенная, чтобы народ мог посмотреть на тебя. Привет тебе, жена Змея!

Торжествующе улыбаясь, девушка отошла назад к своему месту у алтаря и повернула к народу свое горделивое лицо. Тогда толпа загремела:

– Привет тебе, невеста Змея! Привет тебе, благословенная избранница бога!

После этого была приведена вторая женщина, одетая в черное платье, и, подобно первой, совершила обряд преклонения перед идолом.

– Долой ее, чтобы она могла найти своего господина в его жилище! – вскричал Нам.

– Долой, ее дни кончены! – заревела толпа.

Затем, прежде чем Хуанна успела вмешаться и могла произнести хоть одно слово, – она одна понимала слова Нама, – два жреца стащили с несчастной платье и одним взмахом сильных рук швырнули ее далеко в бассейн с бурлившей водой. С криком упала несчастная в воду, и тело ее стало швырять из стороны в сторону бурными волнами. Вся толпа, наклонившись вперед, наблюдала за нею. Леонард, нагнувшись, также смотрел вниз.

Вскоре вода под ногами идола зашумела, и затем показалась голова громаднейшего крокодила, величиною не меньше, чем грудь самого крупного человека. Глаза чудовища были величиною с кулак, желтые челюсти подобны пасти льва, и с нижней из них свешивались клочья белого мяса, придававшие ему вид бородатого козла. Кожа гигантского пресмыкающегося, имевшего в длину не менее пятидесяти футов, а в толщину – 4, была покрыта наростами, словно грибы или лишаи покрывали ее, как мох старую стену. Действительно, по внешнему виду чудовище напоминало вымерших животных древности.

Услышав шум в воде, пресмыкающееся выползло из пещеры под ногами идола, где оно скрывалось, чтобы найти свою обычную пищу, состоявшую из человеческих жертв, время от времени перепадавших ему. Подняв свою отвратительную голову и посмотрев вокруг, чудовище наконец нашло девушку и в одно мгновение исчезло с нею в глубине бассейна.

Пораженный ужасом, Леонард откинулся назад и взглянул вверх на Хуанну. Она согнулась в своем кресле, и ее глаза были закрыты, – оттого ли, что она была без сознания, или просто сомкнуты, чтобы не видеть ужасного зрелища. Затем Леонард взглянул на Оттера. Карлик, глядя пристально на воду, спокойно сидел, подобно каменному изображению, поддерживавшему его.

– Змей принял жертву, – вскричал снова Нам. – Змей взял ту, которая была его невестой, чтобы жить с ней в его священном жилище. Продолжим дальше жертвоприношение. Возьмите Олфана, бывшего короля, и принесите его в жертву. Сбросьте вниз белых слуг матери. Схватите рабов, которые стояли перед нею на равнине, и принесите их в жертву. Выведите вперед пленных и принесите их в жертву. Совершим жертвоприношение, установленное обычаем при короновании королей, чтобы бог, имя которому Джаль, был успокоен, чтобы он мог слушать просьбы своей матери, чтобы солнце светило нам, чтобы земля наша была плодородна и чтобы мир был внутри наших стен!

Так кричал жрец, и Леонард почувствовал, что кровь стынет в его жилах и волосы на голове поднимаются дыбом, так как, не понимая слов жреца, он догадался об их ужасном значении. Он взглянул на двух жрецов, которые жадно смотрели на него. Тогда мужество снова вернулось к нему. По крайней мере, у него есть ружье, и он будет сражаться за свою жизнь.

В это время жрецы внизу уже схватили Олфана, чтобы положить его могучее тело на жертвенный камень, но вдруг Хуанна заговорила в первый раз, и глубокое молчание воцарилось в храме.

– Слушайте, дети тумана! – начала она, и ее звучный голос слабо, но совершенно ясно был слышен всем среди ночной тишины. – Слушайте меня, народ тумана, и вы, жрецы Змея. Ака и Джаль вернулись на землю, и вы вернули им управление; в их руках находится теперь жизнь каждого из вас. Как было сказано в древнем предании, мать оделась красотою, символом жизни и плодородной земли; сын – чернотою и безобразием, символом смерти и зла, рассеянного по земле. Теперь вы хотите принести жертвы Джалю согласно старому обычаю, чтобы он был успокоен и слушал просьбы своей матери, чтобы земля была плодородна. Не этим Джаль будет успокоен и не из-за жертвоприношения людей Ака будет упрашивать его, чтобы счастье царствовало в стране!

– Слушайте! Старый закон уничтожен, и мы даем новый закон. Теперь час примирения, теперь жизнь и смерть должны идти рука об руку, и после долгих лет сердца Аки и Джаля сделались кроткими; они уже не жаждут людской крови, как приношения своему величию. Отныне вы будете приносить им плоды и цветы, а не жизнь людей. Смотрите, в моей руке я держу зимние лилии, белую и красную, одна бела, как снег, другая имеет цвет крови. Красную, выросшую на крови жертв, бросаю прочь, а белый цветок любви и мира кладу себе на грудь. Он уничтожен, старый закон. Смотрите, он падает в жилище Змея, его родину; а новый закон расцветает над моим сердцем и внутри его. Так ли, мои дети, народ тумана? Принимаете вы или нет мое прощение и любовь?

Толпа смотрела, как красный цветок, снятый и брошенный руками Хуанны, упал на поверхность воды. Затем, как один человек, все взглянули вверх и увидели на груди Хуанны белый цветок. Движимые общим чувством, тысячи людей встали со своих мест с криком, подобным шуму ветра.

– Прошел день крови и жертв, настал день мира! Благодарим тебя, Мать, и принимаем твое прощение и любовь! – Затем все снова замолкло, и люди уселись на свои места.

Тщетно жрецы громко протестовали; несколько выстрелов, уложивших 2–3 жрецов, убедили и их, – и они должны были покориться.

Верховный жрец Нам был уничтожен. В первый раз в течение всей своей жизни он должен был признать над собою господ в лице тех самых богов, которых он провозгласил.

– Пусть будет так! – сказал он. – Старый обряд уничтожен и вводится новый!

Тогда помощники его развязали бывшего короля Олфана, и он поднялся с камня смерти.

– Олфан, – закричала сверху Хуанна, – мы, взявшие у тебя власть, отдаем тебе жизнь, свободу и честь. В благодарность за это служи нам верно, или ты будешь лежать снова на этом камне. Клянешься ли ты нам в верности?

– Навеки! Клянусь в том вашими священными главами! – отвечал Олфан.

– Хорошо. Мы поручаем тебе командование войском этого народа, наших детей. Прими под свою власть офицеров и солдат. Прикажи тем, кто привел нас сюда, отвести нас обратно в наше жилище и поставь около нас стражу, чтобы никто не беспокоил нас. А вы, наш народ, пока прощайте. Идите с миром спокойно жить под сенью нашего могущества!

Глава XXIV. Рассказ Олфана о рубинах

Выйдя на свежий воздух по туннелю, Леонард увидел, что Хуанна и Оттер, заняв свои места на носилках, уже направлялись ко дворцу.

У ворот дворца их встретил Олфан с сотней офицеров и солдат, поднявших копья в знак приветствия при их приближении.

– Олфан, слушай наше приказание! – сказала Хуанна. – Не позволяй ни одному жрецу Змея войти в ворота дворца. Мы даем тебе власть над их жизнью и смертью. Поставь стражу у каждой двери и войди с нами!

Бывший король поклонился и отдал несколько приказаний, услышав которые, мрачные жрецы с ропотом отступили назад. Затем Хуанна и ее спутники прошли во двор и вступили в тронную комнату, где Хуанна провела предыдущую ночь. Здесь для них была приготовлена пища Соа, смотревшей внимательно на всех вошедших и особенно на Леонарда и Франциско, словно она не ожидала увидеть их снова живыми.

– Слушай, Олфан, – сказала Хуанна, – мы сегодня ночью спасли тебе жизнь, и ты поклялся нам в верности, не так ли?

– Да, королева, – ответил воин, – и я буду верен моей клятве. Это сердце бьется для тебя одной. Жизнь, которую ты мне возвратила, – твоя, и я для тебя живу и умру за тебя!

Произнося эти слова, он смотрел на нее с таким выражением, в котором, как показалось Хуанне, к суеверному чувству обожания примешивалось другое чувство, чувство восхищения мужчины женщиной. Не начал ли он подозревать, что она совсем не богиня? Время покажет, но пламя, горевшее в его глазах, встревожило Хуанну.

– Не бойтесь, – продолжал Олфан, – тысяча человек будут охранять вас днем и ночью. Могущество Нама сокрушено, и теперь все ваши слуги могут спать спокойно!

– Хорошо, Олфан! Завтра утром мы снова будем говорить с тобою, так как у нас много чего, о чем надо переговорить. А пока зорко смотри!

Гигант, поклонившись, ушел, и они наконец остались одни.

После ужина по просьбе Леонарда Хуанна перевела все то, что было сказано в храме; внимательней всех отнеслась к ее рассказу Соа.

– Скажи, Соа, – обратился к старухе Леонард, когда Хуанна окончила свой рассказ, – ты не ожидала, что мы вернемся из храма живыми, не правда ли? Вот почему ты и осталась здесь?

– Нет, Избавитель! – отвечала она. – Я думала, что все вы будете убиты; это бы случилось, если бы не Пастушка. Но я осталась здесь потому, что тот, кто хоть раз видел Змея, не захочет смотреть на него снова. Много лет тому назад я была невестой Змея, и если бы я не убежала, Избавитель, то моя судьба была бы такой же, как той, которая умерла сегодня ночью!

– А, теперь я не удивляюсь, что не пошла! – сказал Леонард.

– О, баас, – вмешался вдруг Оттер, – зачем ты не застрелил главного колдуна? Тогда это было бы легко сделать, и теперь он не был бы жив. Он сошел с ума от ярости и злодейства, и я скажу тебе, что он погубит нас всех, как только будет в состоянии это сделать!

– Да, лучше было бы сделать так, – сказал Леонард, пощипывал свою бороду, – но я не смог. Кстати, Оттер, на будущее помни, что имя твое – Молчание. Счастье, что народ тумана не понимает тебя, а то бы это погубило всех нас. Что такое, Соа?

– Ничего, Избавитель, – отвечала она, – только я думаю, что Нам – мой отец и что ты хорошо сделал, не застрелив его, как советует эта черная собака, которую называют богом!

– Я должна лечь в постель, – сказала Хуанна слабым голосом, – у меня кружится голова. Я не могу забыть ужасов того отвратительного места. Спокойной ночи, господа!

На следующее утро Леонард проснулся около девяти часов, так как заснул не ранее 4 часов утра. Франциско уже встал, был одет и по обыкновению молился. Когда Леонард оделся, они пошли в комнату Хуанны, где приготовили для них завтрак. Здесь они нашли Оттера, который был несколько не в духе.

– Баас, баас, – сказал он, – они пришли и не хотят уходить!

– Кто? – спросил Леонард.

– Женщины, баас! Та, которая была мне дана в жены, и с нею много других женщин, ее служанок. Их больше двадцати, и все рослые. Ну что я с ними буду делать, баас?

Леонард, как мог, стал успокаивать беднягу. Тем временем Хуанна, немного бледная, вышла из своей комнаты, и все сели за завтрак. Но не успели они окончить его, как Соа доложила о приходе Олфана. Хуанна приказала впустить его, и бывший король явился перед ними.

– Все благополучно, Олфан? – спросила Хуанна.

– Все, королева! – отвечал он. – Нам и его триста приверженцев сегодня на заре держат совет в жреческом доме. В городе большое смущение и много толков, но сердца народа легки, так как вернулись к нему его старые боги, принесшие с собой мир!

– Хорошо! – сказала Хуанна и стала задавать Олфану наводящие вопросы; из его ответов она постепенно узнала много подробностей о народе тумана.

По-видимому, это был очень древний народ, издавна живший на одной и той же туманной возвышенности. Он существовал не совсем изолированно, так как по временам вел войны с соседними племенами. Но с представителями этих племен дети тумана никогда не заключали браков, а пленных приносили всегда в жертву богам при религиозных церемониях. Реальное управление общиной сосредоточено было в руках общества жрецов Змея, звания которых переходили по наследству, и исключения из этого общего правила были крайне редки. Совет жрецов избирал короля, а когда они были недовольны одним королем, то приносили его жертву богами и избирали другого. Таким образом отношения между государством и церковью были здесь довольно натянутыми, но до сих пор, как заявил со скрытой яростью Олфан, церковь одерживала верх.

Король был в руках жрецов простым орудием, органом исполнительной власти. Если ему не удавалось умереть естественной смертью, то конец его был почти всегда один: его приносили в жертву, если погода портилась или «Джаль гневался».

Страна была обширна, по крайне редко населена. Способных носить оружие людей в ней насчитывалось всего около четырех тысяч человек, из которых около половины жило в большом городе, а остальные занимали деревни, рассеянные по склонам гор. Причиной малонаселенности страны был обычай человеческих жертвоприношений, сделавший власть жрецов неограниченной, а их самих – богатейшими людьми во всей стране, так как они избирали жертвы для заклания на алтарь богов и имущество их конфисковали «на нужды храма».

Дважды в год устраивались торжественные празднества в храме Джаля: одно в начале весны, другое осенью, после жатвы. Во время каждого из этих празднеств приносилось множество человеческих жертв, из которых половину закалывали на камне, а половину бросали в бассейн на съедение Змею. Весенний праздник посвящался Джалю, а осенний – Матери-богине. В праздник Джаля приносились в жертву одни женщины, а в праздник богини – одни мужчины. На съедение же Змею поступали также преступники. У жрецов много других обрядов, говорил Олфан, и они могут увидеть их во время весеннего праздника, который наступит через день.

– Его не будут праздновать! – сказала горячо Хуанна.

На вопрос Леонарда о том, куда делись красные камни и тот, кто оскорбил бога, принеся ему один из таких камней, Олфан ответил:

– Большинство из них брошено в реку, господин, и оттуда их никто не может вытащить. Таких было три полных кожаных мешка. Но самые лучшие камни, – продолжал Олфан, – спрятанные в маленький мешок, были привязаны на шею того человека, который согрешил, и вместе с ним опущены на веревках в то место, где живет Змей, чтобы он вечно сторожил их. Этот человек, конечно, уже съеден Змеем!

Олфан ушел, но после полудня вернулся снова, чтобы доложить о приходе Нама и двух старших жрецов. Хуанна приказала впустить их, и те вошли. Вид у них был самый смиренный, головы низко опущены, но эта маска смирения не обманула Леонарда, заметившего пламя ярости, игравшее в их мрачных глазах.

– Мы пришли, о боги, – сказал Нам, обращаясь к Хуанне и Оттеру, сидевшим рядом на креслах, сделанных в виде тронов, – мы пришли попросить ваших повелений, так как вы дали нам новый закон, который мы не понимаем. Через два дня будет праздник Джаля, и приготовлено пятнадцать женщин, чтобы принести их ему в жертву, чтобы утихла его ярость и чтобы души их он мог считать в числе своих слуг и отвратил свой гнев от народа тумана, дав ему хорошую погоду. Этот обычай существует уже много лет в стране и, как только его не соблюдали, солнце не светило, хлеба не росли и скот не плодился. Но теперь, о боги, вы дали новый закон, и я, который все еще ваш слуга, пришел сюда просить ваших приказаний. Как будет идти празднество и какие жертвы должны быть принесены вам?

– Празднество пройдет таким образом, – отвечала Хуанна, – вы должны нам принести в жертву по быку и по козлу каждому; та же жертва должна быть принесена Змею, да не кровь людей. Кроме того, мы назначаем празднество днем, а не ночью!

– Хорошо! – сказал смиренно, но с выражением ядовитого сарказма Нам. – Ваши слова – закон! – Поклонившись до земли, старик вышел, сопровождаемый своими спутниками.

– Этот дьявольский жрец меня бесит! – сказала Хуанна, переведя присутствующим слова Нама.

– О, баас, баас, – подхватил Оттер, – зачем вы не убили его сегодня ночью? Теперь он наверное бросит нас Змею!

В это время Соа вышла из-за тронов, где она скрывалась, пока в комнате находился Нам.

– Не хорошо собаке, выдающей себя за бога, угрожать жизни того, кого она обманула! – произнесла угрожающе старуха. – Быть может, настанет час, когда истинный бог отомстит ложному рукою своего верного слуги, которому ты угрожаешь смертью, подлый карлик! – И прежде чем кто-либо успел ответить, Соа оставила комнату, бросив злобный взгляд на Оттера.

– Эта ваша служанка бесит меня, Хуанна, – сказал Леонард, – в одном я уверен: что мы не должны позволять ей проникать в наши планы; она и так знает довольно!

– Я не могу понять, что стало с Соа, – сказала Хуанна, – она так изменилась!

Глава XXV. Жертвоприношение по новому обряду

Наступил день праздника Джаля. Согласно приказанию Хуанны, празднество должно было происходить днем, а не ночью. В сопровождении жрецов и воинов Хуанна и Оттер прибыли в храм. По-прежнему амфитеатр наполняли тысячи людей, но на этот раз боги заняли места не на своих высоких тронах, а у подошвы идола, почти на краю бассейна. Леонард, Франциско и поселенцы стояли сбоку. День был пасмурный и холодный, и снег падал крупными хлопьями со свинцового неба.

Как и раньше, Нам открыл праздник речью.

– Народ тумана! – вскричал он. – Вы собрались здесь, чтобы чествовать праздник Джаля по древнему обычаю, но боги вернулись к вам, как вы знаете, и в своей мудрости изменили обычай. Пятнадцать женщин были приготовлены для жертвоприношения. Сегодня утром они встали, радуясь и ликуя, что назначены Змею, но их радость обратилась в печаль, потому что боги не хотят принимать их, выбрав новые жертвы. Привести их сюда!

Помощники жрецов вывели из-за идола двух упиравшихся быков и двух козлов. Они были убиты, за исключением одного козла, который, вырвавшись из рук своих преследователей, с громким блеянием бросился вниз к амфитеатру и стал скакать с одной скамьи на другую среди собравшегося народа. Эта сцена была настолько комична, что даже мрачные и молчаливые дикари начали смеяться.

Праздник потерпел полное фиаско.

– Конечно, народ тумана! – сказал Нам, указывая на убитых животных. – Жертвоприношение совершено, праздник Джаля прошел. Пусть Мать молит Змея, чтобы солнце сияло и плодородие благословило землю!

Таким образом празднество на этот раз окончилось почти за десять минут, тогда как прежде оно занимало большую часть ночи: каждую жертву убивали с известными церемониями. Ропот неодобрения раздался с заднего конца амфитеатра, ропот, перешедший вскоре в рев. Народ, озверевший от частых и кровавых зрелищ, снова и снова жаждал крови.

– Вывести женщин! Пусть их принесут в жертву Джалю по старому обычаю! – вопила яростно толпа в течение, по крайней мере, десяти минут.

Тогда Нам лукаво проговорил:

– Народ тумана! Боги дали нам новый закон, по которому следует вместо мужчин и девушек приносить в жертву быков и козлов, и вы сами приняли этот закон. Отныне это священное место должно обратиться в скотобойню. Пусть будет так, мои дети!

Возбужденная его словами толпа закричала: «Крови, крови!» Послышался шум, раздались угрожающие крики. Король предложил удалиться Хуанне и ее спутникам. Поднявшись со своего места, девушка пошла к туннелю в скале, сопровождаемая другими.

Не всем удалось беспрепятственно достичь входа в туннель, так как разъяренная толпа, сопровождаемая двумя жрецами, прорвав цепь солдат, ворвалась на платформу и смешалась с маленьким отрядом спутников Хуанны.

Вход в туннель закрывался дверью, которую Олфан и Леонард поспешили укрепить, как только нашли, что все прошли в нее, оставив снаружи завывавшую в ярости толпу. Затем все поспешили ко дворцу, включая Олфана, оставшегося за дверью, чтобы наблюдать за действиями черни.

Вдруг донесся яростный рев, перешедший в крик торжества, за которым последовало молчание.

– Что такое? – тихо спросила Хуанна, но в этот момент, откинув занавес, в комнату вошел Олфан с печальным лицом.

– Говори, Олфан! – сказала она.

– Народ приносит жертвы по-прежнему, королева! – отвечал он. – Не все мы прошли через ворота; двое из наших черных слуг, смешавшись с толпою, были схвачены, и теперь их приносят в жертву Джалю и других с ними!

Леонард выбежал на двор и сосчитал поселенцев. Действительно, двоих недоставало.

На обратном пути он встретил уходившего Олфана.

– Куда он идет? – спросил Леонард у Хуанны.

– Охранять ворота. Он говорит, что не ручается за солдат. Верны его слова о поселенцах?

– Увы, да. Двоих не хватает!

Хуанна закрыла лицо руками.

С этого часа началось для них самое страшное испытание, продолжавшееся около пяти недель.

Приближалась весна, время таяния снегов. В этой холодной туманной стране от раннего или позднего наступления теплой погоды зависела жатва. Стоило только весне запоздать на несколько недель, и жителям грозил голод, так как злаки не успевали созреть. Праздник Джаля и был установлен для того, чтобы обеспечить раннее наступление весны и хорошую жатву. Хуанна и Оттер уничтожили отвратительные церемонии этого праздника, и народ тумана с мрачным суеверием следил за результатами этого нововведения. Если погода будет лучше обыкновенной, тогда хорошо, но если она ухудшится, тогда…

Леонард и Хуанна с беспокойством следили за погодой, но не видели ничего утешительного: каждое утро густой туман, как облако, висел над землею, а ночью дул холодный ветер.

Озлобление жителей по отношению к спутникам Хуанны выражалось все резче и резче, так что те уже не осмеливались выходить из своих помещений. К Хуанне и Оттеру пока относились с почтением.

Это была страшная жизнь. Они ничего не могли делать, им нечего было читать. Большую часть дня Леонард и Хуанна проводили, изучая язык народа тумана и беседуя на этом языке. Когда тема разговоров истощалась, они рассказывали друг другу различные случаи из своей прошлой жизни или даже сочиняли сказки, как дети или пленники. В самом деле, они были пленниками, которым к тому же угрожала смерть.

Они хорошо узнали друг друга за эти пять недель, но ни одного нежного слова не было произнесено между ними. Леонард никогда не забывал, что Хуанна доверена ему ее отцом, и тщательно скрывал от нее свои чувства.

Так они жили бок о бок, влюбленные друг в друга, однако как брат с сестрой.

Но Соа не была счастлива. Она чувствовала, что ее госпожа уже не доверяла ей больше. День за днем она проводила вблизи их, со все возраставшей ревностью наблюдая за Леонардом.

Что касается Франциско, то он был уверен, что все они скоро погибнут, и искал утешения в религии, почти все время проводя в молитве.

Оттер также верил, что час их смерти близок, но, как истый фаталист, не особенно беспокоился из-за этого. Наоборот, несмотря на отговоры Леонарда, он начал развлекаться, прикладываться часто к сосуду с вином. Когда Леонард стал предостерегать его, карлик ответил довольно сердито.

– Сегодня я – бог, баас, а завтра могу быть падалью! Пока я бог, дай мне пить и веселиться. Всю мою жизнь женщины проклинали меня за мое безобразие, а теперь моя жена считает меня великим и прекрасным. К чему же горевать? Скоро и так наступит конец. Уже Нам точит нож для наших сердец. Пойдем, баас, со мною и будем веселиться, если только Пастушка позволит!

– Ты принимаешь меня за такую же свинью, как ты сам! – сказал сердито Леонард. – Хорошо, делай как хочешь, но берегись пива и вина. Теперь ты начал говорить на их языке, а когда пьян, то становишься болтлив, не думая, что здесь шпионы. Эта девушка Сага – внучка Нама, а ты одурел от нее. Будь осторожен, а то ты будешь причиной смерти всех нас!

– Это случится все равно, баас, так будем же пока смеяться, баас, – возразил мрачно Оттер. – Неужели же я должен сидеть здесь до тех пор, пока не умру?

Леонард, пожав плечами, ушел. Он не мог порицать карлика, который прежде всего был дикарь и смотрел на вещи с точки зрения дикарей, несмотря на усилия Франциско просветить его.

Но самое худшее было еще впереди. В течение первой недели поселенцы, испуганные страшной участью двух своих товарищей, не отваживались выходить за ворота дворца, но мало-помалу, наскучив однообразием своей жизни, приняли приглашение нескольких туземцев, которые разговаривали с ними у ворот дворца, и без позволения Леонарда вышли на улицы. Вернулись они в свое помещение ночью пьяными, двоих не оказалось с ними. Когда они протрезвели, Леонард стал расспрашивать их об участи пропавших товарищей, но они не могли ничего толком ему объяснить. Два пропавших поселенца так и не вернулись, а товарищи их в этот раз уже не слушали приглашений туземцев. Но все эти предосторожности не помогли. Вскоре ночью пропали неизвестно куда еще три человека, исчезли сквозь запертые и охраняемые двери. На том месте, где они спали, лежали их ружья и вещи, но сами они исчезли без следа. Когда было сказано об этом Олфану, он, став очень серьезным, сказал, что во дворце есть тайные ходы, которые известны, однако, только жрецам. Возможно, что эти люди были похищены через них.

Глава XXVI. Последний из поселенцев

В день исчезновения трех поселенцев Нам пришел «воздать честь богам», что он делал еженедельно, и Леонард, успевший к этому времени достаточно научиться местному языку, спросил у него, куда девались пропавшие слуги.

Жрец со свирепой улыбкой ответил, что боги, конечно, знают, куда делись их собственные слуги, и что, вероятно, они нашли нужным устранить их.

Затем, обратившись к Хуанне, он спросил, когда Матери будет угодно войти в соглашение со Змеем, чтобы солнце светило и можно было бы сеять, так как народ ропщет, опасаясь голода.

Конечно, Хуанна не могла дать никакого удовлетворительного ответа на этот вопрос, и поселенцы были размещены в другом месте. Несколько ночей оставшиеся в живых провели спокойно, но на третью ночь двое из них были похищены таким же таинственным образом, как и их товарищи. Один из оставшихся поселенцев клялся, что, проснувшись ночью, он увидел, как в их комнате раскрылся пол и из образовавшегося отверстия просунулись чьи-то длинные руки, схватившие одного из его товарищей. После того отверстие опять закрылось. Леонард внимательно осмотрел каменный пол комнаты, в которой спали поселенцы, но не мог ничего обнаружить. После этого ни один из них, за исключением Оттера, не обращавшего ни на что внимания, не смог спать спокойно. Леонард и Франциско поочередно охраняли сон друг друга, лежа у дверей в комнату Хуанны. Что касается оставшихся в живых поселенцев, то невозможно описать охвативший их ужас. Горько упрекали они Леонарда, заманившего их в эту дьявольскую землю, и проклинали тот час, когда они впервые увидели его лицо. Гораздо лучше было бы, говорили они, оставаться в руках Желтого дьявола, так как это был все же человек, а здесь живут колдуны, злые духи в человеческом образе.

Вскоре вождь поселенцев Питер, которого они все любили и уважали, сошел с ума от ужаса и бегал взад и вперед по двору дворца, выкрикивая проклятия в адрес Леонарда и Хуанны. Бывшие во дворе солдаты и женщины с любопытством наблюдали за ним. Эта страшная сцена продолжалась несколько часов, так как его товарищи не хотели вмешиваться, думая что он одержим духом и наконец несчастный покончил с собой. Напрасно Леонард просил оставшихся в живых воздерживаться от спиртных напитков и быть всегда настороже; они не послушались его совета, и один за другим исчезали таинственным образом, пока, наконец, никого из них не осталось.

Питер, которого они все любили и уважали, сошел с ума от ужаса…

Никогда не мог Леонард забыть того чувства, которое овладело им, когда на пятый день их заключения, войдя утром в комнату поселенцев, из которых оставалось только двое, он нашел помещение пустым. На полу лежали два одеяла и заботливо положенные неизвестной рукой в виде Андреевского креста два жреческих ножа.

Оцепенев от ужаса, Леонард вернулся в тронную комнату.

– О, что еще такое? – спросила Хуанна, которая уже поднялась с постели. Глаза молодой девушки смотрели с ужасом, и губы дрожали.

– Только то, – отвечал он печально, – что двое последних наших слуг исчезли, и вот что осталось вместо них! – показал он найденные им ножи.

Тогда наконец Хуанна не выдержала.

– О, Леонард, Леонард! – сказала она, горько плача. – Ведь это были слуги моего отца, которых я знала с детства, и я привела их к этому страшному концу. Не можете ли вы придумать, как бы уйти из этих мест, иначе я умру от страха. Я не могу спать более. Я чувствую, что за мною ночью следят, хотя не могу сказать – кто. Прошлой ночью мне казалось, что кто-то двигался вблизи занавеса, где вы с Франциско спали, хотя Соа говорит, что это фантазия!

– Это невозможно, – сказал Леонард, – Франциско караулил. Да вот и он сам!

Франциско вошел в комнату с растерянным лицом.

– Утром, – едва мог произнести он, – очевидно, кто-то входил в тронную комнату, где мы спали прошлой ночью. Все ружья исчезли, наши и поселенцев!

– Боже, возможно ли это? – вскричал Леонард. – Ведь вы же караулили ночью!

– Должно быть, меня усыпили на некоторое время, – отвечал священник, – это ужасно; мы теперь без оружия!

– О, неужели нет выхода? – спросила Хуанна.

– На это нет никакой надежды, – мрачно ответил Леонард. – У нас здесь нет друзей, кроме Олфана, но у него мало власти, так как жрецы склонили на свою сторону офицеров и солдат, которые боятся их. Да если нам и удалось бы бежать отсюда, что мы будем делать без оружия, без слуг? Все, что нам остается, это, скрепя сердце, надеяться на лучшее. Конечно, правы те, кто говорит, что от поисков сокровищ никогда не бывает добра, но я все-таки надеюсь остаться в живых и найти их!

– Как, Избавитель, – раздался сзади него насмешливый голос, – ты все еще хочешь получить эти красные камни, ты, чья кровь вскоре сделается красной, подобно этим камням?! Поистине жадность белого человека велика!

Леонард оглянулся. Это говорила Соа, слышавшая их разговор и глядевшая на него с выражением крайней ненависти в своих мрачных глазах. Внезапная мысль пришла ему в голову: не этой ли женщине они были обязаны своими несчастиями? Каким образом из всех слуг Хуанны только она одна уцелела?

Он стал расспрашивать Соа, и та не могла удержаться от выражения ненависти к нему, похитившему любовь ее госпожи, хотя и сказала, что неповинна в исчезновении поселенцев. Наконец она заявила, что госпожа должна выбирать между нею и Избавителем.

Пусть госпожа предоставит его жрецам и доверится ей, – и она спасет ее!

Нечего говорить, что одна мысль о таком спасении возмутила девушку, и она стала упрекать Соа. Но старуха была непреклонна. Леонард уже вытащил уцелевший у него револьвер и хотел убить ее. Однако Хуанна остановила его. Тогда он велел принести Франциско веревку, чтобы связать Соа.

Франциско пошел и тотчас же вернулся в сопровождении Оттера. Месяц ужасного беспутства наложил свою печать даже на железную натуру карлика. Его блестящие черные глаза были красны, руки дрожали, и он даже не мог твердо идти.

– Ты опять был пьян, глупец! – сказал Леонард. – Ступай прочь; мы здесь в горе, и не нужно нам пьяниц. А теперь, Франциско, дайте мне эту веревку!

– Да, баас, я был пьян, – смиренно отвечал карлик, – надо выпить перед тем, как идти на смерть!

– Слушай, – сказал Леонард, – пока ты веселился, последние из людей Мэвума исчезли и вот что осталось вместо них! – И он указал на ножи.

– Вот как, баас, – отвечал, сильно икнув, Оттер, – ну, мы от этого не много потеряли, на них было мало надежды. Однако я хочу стать снова мужчиной, чтобы собственноручно задушить этого колдуна Нама!

– Скоро тебя самого задушат, Оттер! – сказал Леонард. – Смотри, перестань пьянствовать, а то я буду бить тебя!

– Я уже трезв, баас, на самом деле. Прошлой ночью я был пьян, но сегодня ничего не осталось, кроме сильной боли здесь! – и он хлопнул рукой по своей большой голове. – Зачем ты хочешь связать эту старую корову Соа, баас?

– Она грозит нам своими рогами, Оттер. Она говорит, что предаст нас. Слушай, – продолжал Леонард, – мы должны сторожить эту женщину днем и ночью. Твоя очередь наступит сегодня – авось это удержит тебя от пьянства!

Связав Соа самым надежным образом, они положили ее в угол тронной комнаты, и весь день Франциско и Леонард сторожили ее. Старуха не оказала никакого сопротивления, когда ее связывали, и не произнесла ни одного слова. Очевидно, после взрыва бешенства наступила реакция и в утомлении, откинувши голову назад, она заснула или сделала вид, что спит.

День прошел без каких-либо особенных происшествий. Олфан как обычно посетил их и сообщил, что волнение в городе все усиливалось. Невиданная ранее продолжительность холодной погоды приводила народ в ярость, которая должна была вскоре вылиться в ту или иную форму насилия. Жрецы прилагали все усилия, чтобы разжечь страсти; однако непосредственной опасности еще не было.

После заката солнца Леонард и Франциско вышли во двор посмотреть состояние погоды, но ничего утешительного не увидели: небо было такое же, как и прежде, – пасмурно, и дул пронзительный, холодный ветер.

Возвратившись во дворец и строго наказав Оттеру неослабно наблюдать за Соа, они завернулись в свои одеяла, чтобы немного отдохнуть. Хуанна уже была в постели, поставленной по другую сторону занавеса, у которого спали они, так как боялась спать одна. Вскоре они заснули, ведь ужас должен был уступить наконец место необходимому отдыху, и скоро глубокая тишина наступила во дворце, нарушаемая только стражей во дворе.

Среди ночи Леонард открыл глаза, услышав чьи-то шаги, и тотчас же протянул руку к занавесу, чтобы убедиться в безопасности Хуанны. Она была там, и ее пальцы инстинктивно сжали его руку. Тогда он взглянул в другую сторону и увидел причину своего беспокойства. В дверях комнаты стояла невеста Змея, Сага, с зажженным факелом в одной руке и сосудом в другой. Красивая молодая женщина выглядела чрезвычайно живописно при свете факела, озарявшего ее благородную фигуру.

– В чем дело? – спросил Леонард.

– Все благополучно, баас, – отвечал Оттер, – старуха под крепким надзором. Сага принесла мне воды, вот и все. Я просил ее об этом, так как внутри меня бушует пламя и голова сильно болит. Не бойся, баас, пока я на часах, я не буду пить пива!

– Держись подальше от своей жены, – ответил Леонард. – Скажи ей, чтобы она ушла прочь!

После этого Леонард снова заснул. На рассвете его разбудил Оттер, громко окликнувший его печальным голосом:

– Баас, иди сюда!

Леонард, вскочив с постели, подбежал к тому месту, где находился Оттер, и увидел, что Соа исчезла. Веревка, которой она была связана, валялась на полу.

– Негодный! – вскричал Леонард, схватив Оттера за плечи. – Ты заснул, и она убежала. Теперь мы погибли!

– Да, баас, я заслужил это. Однако мне совсем не хотелось спать, пока я не выпил воды. Я никогда не спал на часах, баас!

– Оттер, – сказал Леонард, – твоя жена опоила тебя сонной водой?

– Может быть, баас. Но куда же ушла старуха?

– К Наму, своему отцу! – отвечал Леонард.

Глава XXVII. Отец и дочь

Пока Леонард и Оттер говорили о внезапном исчезновении Соа, еще более интересный разговор происходил ярдах в трех от них, в секретной комнате, устроенной в толще стены храма. Действующими лицами этой сцены были Нам, верховный жрец, Соа, служанка Хуанны, и Сага, жена Змея.

Нам в это утро проснулся рано, задолго до рассвета, так как беспокойные мысли не давали ему спать. Сидя один в своей маленькой комнате, он предавался размышлениям. Действительно, ему было о чем подумать. Те самые боги, служению которых он посвятил всю свою долгую жизнь, явившись теперь в образе людей, разрушают весь религиозный церемониал, без которого его должность – пустое место, его могущество – миф, и сами ведут себя враждебно по отношению к нему. Да действительно ли они боги? Во внешности их не было ничего особенно божественного: Хуанна могла быть просто прекрасной женщиной, а Оттер, по словам шпионов Нама, был обыкновенный карлик, довольно разнузданного характера. Против божественности этих лиц говорило и то обстоятельство, что с прибытием их в стране вовсе не водворилось благополучие; наоборот, погода установилась такая дурная, какой уже давно не наблюдали ранее. Так размышлял Нам, когда его думы были прерваны стуком в дверь.

– Войди! – сказал он, накидывая на свои плечи козью шкуру.

Вошел жрец с зажженным факелом в руке, так как в комнате не было окон, а за ним две женщины.

– Кто это? – спросил Нам, указывая на вторую женщину.

– Это служанка Аки, отец! – отвечал жрец.

– Отведи ее в сторону и наблюдай за ней. Ну, Сага, рассказывай. Во-первых, какова погода?

– Очень пасмурно, отец, солнца не видно из-за густого тумана!

– Я догадывался об этом по холоду, который чувствуется здесь! – и он плотнее закутался в свое платье. – Еще несколько дней и… – Жрец остановился и затем продолжал. – Скажи мне о Джале, твоем господине!

– Джаль такой же, как и был: весел и немножко пьян. Он говорит на нашем языке плохо, однако в последний раз, выпив, запел песню, в которой говорится о подвигах того, кого они называют Избавителем. В этой песне говорилось о том, как он избавил богиню Аку от плена, – так, по крайней мере, поняла я эту песню!

– Может быть, ты неверно поняла? – отвечал Нам. – Скажи, внучка, ты все еще почитаешь этого бога?

– Я почитаю бога Джаля, а мужчину, жителя вод, ненавижу! – пылко проговорила Сага.

– Вот как! Всего два дня тому назад ты говорила мне, что любишь его и что нет такого бога, как этот мужчина, и нет такого мужчины, как этот бог!

– Это правда, отец, но теперь, когда он оттолкнул меня, сказав, что я надоела ему, и стал ухаживать за моею собственной служанкой, я требую жизни этой служанки!

Нам мрачно улыбнулся.

– Быть может, ты требуешь также жизни бога?

– Да, – отвечала она безо всякого колебания, – я хотела бы видеть его мертвым, если это возможно!

Нам опять улыбнулся.

– Однако, внучка, у тебя характер точь-в-точь такой же, какой был у твоей бабки, моей сестры. Та заставила принести в жертву трех мужчин, которые возбудили ее ревность. Ну, а что нужно этой женщине?

– Она была связана по приказанию Аки, и Джаль стерег ее. Но я напоила сонным питьем Джаля и, развязав ее, секретным ходом привела сюда, так как она желает говорить с тобой.

– Но ведь я не понимаю ее языка!

– Она, отец, понимает наш. Если бы она родилась у нас, и то не могла бы говорить лучше!

Удивленный Нам позвал жреца и приказал ввести чужестранку.

– Ты хочешь говорить со мною? – спросил он Соа.

– Да, господин, но не в присутствии их. То, что я скажу тебе…

Нам замялся.

– Не бойся, господин! – сказала Соа, читая его мысли. – Видишь, я безоружна.

Тогда он приказал присутствующим уйти и, когда дверь за ними закрылась, вопросительно посмотрел на Соа.

– Скажи мне, господин, кто я такая? – начала она, снимая покрывало со своей головы и поворачивая лицо к свету факела.

– Как я могу знать, кто ты, чужеземка! Однако если бы я случайно встретил тебя, то подумал бы, что ты нашей крови!

– Господин, я действительно вашей крови. Обрати свой ум назад и подумай, не припомнишь ли ты о своей дочери, которую ты любил много лет тому назад и которая из-за происков твоих врагов была выбрана в невесты Змею! – И Соа остановилась.

– Продолжай! – сказал Нам тихим голосом.

– Быть может, ты припомнишь, господин, что, побуждаемый любовью и страданием, ты, в ночь жертвоприношения, помог этой дочери избегнуть челюстей Змея!

– Я припоминаю кое-что, – отвечал осторожно жрец, – но мне говорили, что та женщина, на которую ты намекаешь, подверглась мщению бога и умерла во время своего бегства!

– Это неправда, господин. Я твоя дочь, а ты не кто иной, как мой отец. Я узнала тебя, как только увидела тебя в лицо!

– Докажи это и берегись, если ты лжешь! – отвечал он. – Покажи мне тайный знак и шепни мне на ухо секретное слово!

Тогда, подозрительно оглядевшись вокруг, Соа подошла к нему и сделала несколько движений рукой по столу, а затем, наклонившись вперед, прошептала что-то на ухо Наму. Едва она кончила, как старик поднял голову и на его глазах выступили слезы.

– Здравствуй, моя дочь! – сказал он. – Я думал, что одинок и никого из моих близких нет на земле. Здравствуй! Твоя жизнь была обещана Змею, но, забывая свои обеты, я буду покровительствовать тебе, хотя бы это стоило мне жизни!

И отец с дочерью обнялись с показной нежностью – зрелище, поразившее бы всякого, кто знал характеры их обоих.

Выйдя на минуту из комнаты и отпустив Сагу и жреца, Нам вернулся к своей дочери и просил объяснить ему причину ее присутствия в свите Аки.

– Прежде всего, отец, ты должен дать мне клятву, – сказала Соа, – иначе я не скажу тебе ни слова. На крови Аки ты должен поклясться, что не сделаешь ничего против жизни той королевы, вместе с которой я прибыла сюда. Что касается других, ты можешь делать, что тебе угодно, но ее не должен трогать. Ведь та, которую любишь ты, любит ее, а также потому, что этим ты достигнешь еще больших почестей!

– Разве я мог бы поднять руку против богов, дочка? Клянусь тебе в этом кровью Аки, и если я нарушу свою клятву, то пусть Джаль поступит со мной так же, как поступил некогда с Акой!

После этого Соа, хорошо знавшая, что подобную клятву невозможно было нарушить, рассказала отцу всю свою жизнь с момента побега из Страны тумана, изложив вкратце все обстоятельства, и с большими подробностями описала свою жизнь с Хуанной, пленение последней работорговцами и историю освобождения молодой девушки Леонардом, закончив описанием прибытия Хуанны в Страну народа тумана.

Старый жрец, выслушав эти необычные разоблачения, был не то что поражен ими, как громом, он был совершенно убит, так что некоторое время не мог произнести ни слова. Наконец он разразился гневными криками и хотел немедленно предать смерти обманщиков. Однако Соа уговорила его поступать осторожнее.

– Лучше сегодня явись к богам, – говорила она, – и смиренно проси их изменить погоду, чтобы солнце сияло. Затем скажи им, что до твоих ушей дошли странные слухи через Сагу и других женщин, слышавших слова бога Джаля, из которых оказывается, что он вовсе не бог, но что ты этому не веришь. Наконец скажи, что если завтра утром небо не прояснится, то ты убедишься в том, что слухи верны, и в таком случае они должны быть приведены в храм для суда над ними по народному обычаю!

Затем она посоветовала умертвить карлика, Питера и Избавителя и отдать Хуанну в жены королю, которая с этих пор станет послушным орудием в руках его, Нама. Во время же суда народного, когда ярость народа обратится на обманщиков, нужно заменить Хуанну Франциско, одев его в ее платье: народ издали не признает обмана. А затем спрятать на время Хуанну и выдать ее замуж.

– Замысел хорош, дочка! Однако все в руках судьбы. Пусть же все идет так, как назначено ею. А теперь следуй за мною, я тебе укажу место, где ты с удобством можешь расположиться. После завтрака я пойду говорить с этими богами, которых ты выпустила на нас!

Это утро прошло довольно тяжело для четырех несчастных пленников во дворце. В течение нескольких часов они сидели вместе в тронной комнате, почти не говоря ни слова, подавленные несчастьями и ужасом. Франциско, стоя на коленях, молился, Леонард и Хуанна, сидя рука об руку, смотрели на него, тогда как Оттер, подобно беспокойному духу, бродил взад и вперед, проклиная Соа, Сагу и всех женщин. Наконец он исчез за дверями, чтобы напиться пьяным, как думал Леонард.

Но карлик думал о мести, а не о пьянстве. Спустя несколько минут после его ухода Леонард, услышав шум и визг на дворе, выбежал из комнаты и увидел там курьезное зрелище. На земле, окруженная группой других женщин, смеявшихся над ее положением, лежала стройная Сага, невеста Змея. Над нею стоял ее повелитель и господин, бог Джаль; запустив левую руку в ее длинные волосы, в правой он держал ременную плеть и наносил ей, несмотря на плач и просьбы, жестокие удары.

– Что ты делаешь? – спросил Леонард.

– Учу свою жену, баас, – отвечал, тяжело дыша, Оттер, – что не хорошо опаивать сонным питьем бога, – и, нанеся последний жестокий удар своей жертве, прибавил: – Пошла вон, ведьма; чтобы я не видел более твоей безобразной рожи!

Женщина встала и ушла с плачем, произнося проклятия, а карлик вернулся вместе с Леонардом в тронную комнату.

Там они застали посланного от Нама, пришедшего просить аудиенции.

– Пусть он войдет. – сказала, вздохнув, Хуанна, садясь на один из тронов, тогда как Оттер влез на другой.

Войдя в комнату и склонившись смиренно перед Хуанной и карликом, Нам заговорил:

– О боги, я пришел от имени народа просить у вас совета. Неизвестно почему, но несчастья готовы обрушиться на страну: солнца не видно, и народ боится, что будет голод. Мы просим вас утешить нас от избытка вашей мудрости.

– А если мы этого не сделаем, Нам?

– Тогда народ просил вас соизволить прибыть в храм завтра через час после восхода луны, чтобы он мог говорить с вами моими устами.

– А если нам надоел ваш храм и мы не пойдем туда, Нам? – спросила Хуанна.

– Тогда, по приказанию народа, Ака, мы приведем вас туда. Такое приказание не может быть не исполнено! – ответил медленно верховный жрец.

– Берегись, Нам, – сказала Хуанна. – Здесь произошли странные вещи, которые вопиют о мщении. Наши слуги исчезли подобно теням, а на их месте мы находим оружие, которое носите вы, – и она указала на ножи жрецов. – Завтра ночью мы придем в храм, но я снова повторяю тебе, – берегись, так как нашему долготерпению может прийти конец.

– Вы лучше нас знаете, куда делись ваши слуги, о Ака, – сказал жрец, молитвенно простирая вперед руки, тоном, дерзость которого не была прикрыта смирением, – так как такие истинные боги, как вы, сами можете охранять своих слуг! Мы благодарим вас, о боги, за ваши слова и молим пощадить нас, так как угрозы истинных богов ужасны. А теперь мне надо вам сказать еще об одной вещи. Я прошу у вас правосудия, о боги. Моя внучка, Сага, невеста Змея, была жестоко избита каким-то злодеем здесь, – во дворце, очевидно: я встретил ее избитую и плачущую. Прошу вас наказать этого злодея смертью или плетьми. Прощайте, о высокие боги!

Леонард посмотрел на смиренно склонившегося перед тронами жреца, и его охватило желание последовать совету Оттера и бить его, так как он знал, что жрец пришел звать их на суд, а затем, может быть, приговорить к гибели. У него оставался еще револьвер, а широкая грудь жреца была слишком заметная цель, чтобы в нее можно было бы промахнуться; но тотчас же его взяло сомнение: к чему это кровопролитие? Место Нама займут другие, которые, конечно, отплатят насилием за насилие. Нет, пусть он уйдет спокойно, и свершится то, что предрешено судьбой.

Глава XXVIII. Хуанна кривит душой

День клонился к вечеру. Как и в предыдущие дни, погода была пасмурная и туманная; даже выпал град. После полудня туман, как всегда, был рассеян сильным ветром, дувшим с гор, но никакой перемены погоды к лучшему нельзя было ожидать.

После захода солнца Леонард подошел к воротам дворца и взглянул на храм, около которого уже собралась толпа народа, ожидавшего какого-то важного события. Некоторые из толпы, заметив его, приблизились к воротам и, сжав кулаки, посылали проклятия.

– Вот предзнаменование того, что ожидает нас сегодня ночью, – сказал Леонард Франциско, который последовал за ним. – Дела наши очень плохи, дружище! Я не особенно беспокоюсь за себя, но у меня разрывается сердце при мысли о Хуанне. Чем все это кончится?

Возвратившись в тронную комнату, они увидели, что Оттер, бывший в течение последних двадцати четырех часов совершенно трезвым, сидел, скорчившись, на полу в позе кающегося грешника, а Хуанна, погруженная в размышления, ходила взад и вперед по комнате.

– Что нового, Леонард? – спросила она, когда они вошли.

– Ничего, только там идут большие приготовления, – он кивнул по направлению к храму, – и чернь воет у ворот.

Последовало продолжительное молчание, прерванное приходом Олфана, на лице которого были видны следы сильного беспокойства.

– Что случилось, Олфан? – спросила Хуанна.

– Королева, – печально ответил тот, – в городе большое волнение, народ жаждет вашей крови. Нам сказал вам, что вас просят прийти в храм для переговоров с народом. Увы! Я должен вам сообщить иное: сегодня ночью состоится суд над вами перед Советом старейшин.

– Мы догадывались об этом, Олфан. Ну, а если приговор будет против нас, тогда что?

– Увы! Тогда, королева, все вы будете брошены в бассейн на съедение Змею.

– Не можешь ли ты защитить нас, Олфан?

– Не могу, королева! Солдаты действительно находятся под моей командой, но здесь они не послушаются меня, так как жрецы нашептали в их уши, что если солнце не покажется, то следующей зимою они все умрут с голоду. Извини меня, королева, но раз вы боги, то зачем вам нужна моя помощь? Ведь я простой человек. Разве боги не могут сами защитить себя и отомстить своим врагам?

Хуанна безнадежно посмотрела на Леонарда.

– Я думаю, нам лучше открыться ему! – сказал он по-английски. – Наше положение безвыходно. По всей вероятности через несколько часов он узнает, что мы обманщики. Пусть лучше он узнает правду из наших уст. Он – человек честный. Кроме того, нам он обязан жизнью, хотя его жизнь подверглась опасности также из-за нас. Мы должны довериться ему и попытать счастья. Если нас постигнет неудача, то все равно у нас было их уже много.

Хуанна некоторое время раздумывала; затем, подняв голову, спросила:

– Олфан, мы одни? То, что я хочу сказать, не должно быть подслушано никем.

– Мы одни, королева, – отвечал он, оглядевшись кругом, – но эти стены имеют уши.

– Олфан, подойди ближе!

Когда он исполнил это, то Хуанна, нагнувшись вперед, заговорила с королем почти шепотом:

– Ты не должен меня звать более королевой! Я не богиня, а только смертная женщина; этот же человек, – указала она на Оттера, – не бог, а просто черный карлик.

Она остановилась, ожидая эффекта, который должны были произвести ее слова. Выражение удивления пробежало по лицу короля, но оно было вызвано скорее ее смелостью. Затем он улыбнулся.

– Быть может, я раньше догадывался об этом! – ответил он. – Однако я все еще должен звать тебя этим именем: ведь ты королева всех женщин. Разве есть другая столь прелестная, великая и смелая? По крайней мере здесь таких нет! – И король склонился перед нею с такой изысканной любезностью, которая была бы впору европейцу.

– Я очень рад узнать из твоих собственных уст, королева, – продолжал Олфан, – что ты не богиня, а смертная женщина, так как богини от нас далеки и мы должны почитать их издали, а смертных женщин мы можем любить! – И он снова наклонился.

– Честное слово! – сказал Леонард сам себе. – Король выступает в качестве моего соперника. Но, конечно, это абсурд. Бедная Хуанна!

Что касается самой Хуанны, то она вскочила и лицо ее покрылось румянцем. Появилось новое осложнение, но как бы неприятно оно ни было, нельзя было обнаруживать свое неудовольствие.

– Слушай, Олфан, – сказала она, – теперь некогда заниматься пустыми разговорами, так как еще до рассвета я могу умереть и очутиться вдали от всякой любви и почитания. Вот наша история: мы пришли в вашу страну за теми красными камнями, которые вы называете кровью Аки и которые у белых людей имеют большую цену и служат для украшения их женщин. Вот почему я, как женщина, побудила Избавителя предпринять это путешествие, и вот теперь из-за моего безумия жизнь наша в опасности.

– Извини меня, королева, – сказал смущенно Олфан, – но прежде чем ты окончишь свой рассказ, я хотел бы спросить, кто для тебя этот белый человек?

– Он мой супруг! – смело сказала та.

Олфан печально поник головой, но искра сомнения закралась в его душу, так как образ жизни Хуанны, до мелочей известный ему, противоречил ее ответу. Видя, что он не верит ей, Хуанна прибавила:

– Он мой супруг, и этот человек, – указала она на Франциско, – исполняющий у нас обязанности жреца, повенчал нас согласно нашим обычаям шесть месяцев тому назад, а Оттер был свидетелем брака.

– Ты говоришь, что Избавитель – твой супруг, королева, и эти люди подтверждают это, исключая самого твоего господина. Скажи мне: ты любишь его и стала бы сожалеть, если бы он умер?

Хуанна сделалась красной как рубин, который был привязан над ее лбом, однако отвечала:

– Да, я люблю его, и если бы он умер, то и я бы умерла также!

Леонард с трудом подавил восклицание, готовое сорваться с его губ, так как теперь Хуанна явилась ему совершенно в ином свете, чем ранее.

– Я слышал твой ответ, королева, – сказал Олфан тоном глубокого разочарования, – не угодно ли тебе окончить свой рассказ?

– Дальше остается недолго рассказывать, – сказала Хуанна, подавив вздох облегчения, когда затруднительный допрос был окончен. – Женщина Соа, моя служанка, принадлежит к вашему народу. Она дочь жреца Нама и убежала отсюда сорок лет тому назад после того, как была избрана в невесты Змею.

– Где же она теперь? – спросил, оглядевшись вокруг, Олфан.

– Мы не знаем; прошлою ночью она исчезла подобно прочим нашим слугам.

– Быть может, Нам знает, где она, и тогда вы скоро увидите ее. Продолжай, королева!

– После того как Избавитель и я были обвенчаны, Соа, бывшая моей нянькой много лет, рассказала нам о великом народе, своих братьях, среди которых она желала бы умереть.

– Пусть ее желание исполнится! – вставил Оттер.

– Она и научила нас, чтобы нам легче было добраться до красных камней, разыграть роль богов.

Король закрыл глаза, как бы не желая созерцать красоту, принадлежавшую, как теперь он узнал, этому белому чужестранцу, который сидел рядом с Хуанной.

– Разве я не говорил, что власть моя мала, королева? – отвечал он довольно мрачно. – Кроме того, как могу я помогать тем, кто пришел в эту страну, чтобы обманывать нас, и навлекли гнев богов на их детей?

– Но ведь мы спасли твою жизнь, Олфан, и ты поклялся нам в верности.

– Если бы вас не было, королева, то моя жизнь и не подверглась бы опасности, а в верности я поклялся богам, а не смертным, которым отомстят истинные боги. Как же я буду помогать вам?

– Но мы были друзьями, Олфан. Ты поможешь нам ради меня!

– Ради тебя, королева, – горько сказал он, – ради той, которая говорит, что этот человек ее муж и что она до смерти любит его. Нет, это значит просить слишком многого. Если бы ты не была замужем и захотела благосклонно взглянуть на меня, короля этой земли, тогда, конечно, я умер бы за тебя. Но теперь! Нет ли у тебя других причин тому, чтобы я рисковал своей жизнью для тебя и твоих людей?

– Во имя дружбы, которую ты должен считать священной; кроме того, помогая нам, ты победишь Нама, иначе последний, погубив нас, погубит и тебя!

Олфан, подумав немного, ответил:

– Поистине твой ум велик, королева, и смотрит далеко во мраке вещей! Ты могла бы быть королевой! Я человек иной расы, чем ты, дикий вождь дикого племени, имеющий весьма мало мудрости. Однако я научился следующим вещам: никогда не нарушать обещания, никогда не покидать друга и никогда не забывать оказанной услуги. Итак, королева, хотя ты не можешь для меня быть кем-либо, пока этот человек жив, я все-таки готов отдать за тебя свою жизнь. Что касается других, то скажу только, что не трону и не предам их. А теперь я пойду поговорить с некоторыми из вождей, моих друзей, которые ненавидят жрецов, чтобы, если дело дойдет до суда, иметь их голоса в вашу пользу, так как без хитрости ничего нельзя сделать. В скором времени я вернусь, чтобы проводить вас в храм. Пока прощайте – и, поклонившись, король вышел.

После ухода короля несчастные искатели приключений решили на всякий случай поделить между собою яд, который носила в волосах Хуанна. Все взяли, только карлик отказался.

– Сбереги это для себя, баас, – сказал он. – Как бы ни умирать, но только не так. Я не люблю этих средств, от которых люди корчатся и делаются зелеными. Нет, нет. Лучше встретиться с челюстями Змея.

Тогда Леонард взял и этот кусочек себе.

Глава XXIX. Испытание богов

Едва Хуанна успела спрятать остатки своего смертоносного средства, как в комнату вошел Нам. После обычных приветствий, которые на этот раз были еще многочисленнее, чем обычно, он вкрадчиво заметил, что луна взошла на ясном небе.

– Это значит, что нам пора отправляться! – угрюмо сказал Леонард.

Хуанна надела свое подобие монашеского платья, а Оттер красную бахрому и шапку из козьего меха, и они вышли из дворца, у ворот которого встретили Олфана и воинов, а также множество жрецов, которые должны были идти впереди и сзади них. Заняв свои места, все двинулись с большой торжественностью к храму, куда вошли уже через другие двери. На этот раз Хуанна и Оттер должны были занять места на удаленной от идола части платформы вблизи бассейна. На этой же платформе было поставлено полукругом еще около тридцати сидений, предназначенных, очевидно, для старейшин.

Когда Хуанна и Оттер сели, а Леонард и Франциско поместились сзади них, Нам выступил вперед и обратился со следующей речью к Совету старейшин и народу:

– Старейшины народа тумана! Я передал ваши желания священным богам, удостоившим недавно облечься в человеческую плоть и посетить свой народ; милостивые боги согласились явиться сюда, чтобы поговорить с ними о беде, угрожающей стране. Вот они лицом к лицу с вами и со всем большим собранием своих детей. Будьте любезны поэтому сообщить богам, что вы хотите от них, чтобы они могли ответить нам своими собственными устами или через меня, их слугу.

Нам замолчал и после паузы, во время которой народ сердито роптал, поднялся один из старейшин, произнесший следующее:

– Мы хотели узнать у вас, о Ака и о Джаль, почему лето покинуло эту страну. Теперь нам предстоит очень печальное будущее, так как вместе с зимним снегом к нам придет голод. Ты, о, Ака, и ты, о Джаль, изменили нашу религию, запретив жертвы, предназначенные для весеннего праздника, и с тех пор весна не наступила. Мы спрашиваем у вас об этом потому, что народ, посоветовавшись, просил сообщить вам нашими устами, что он не хочет иметь богов, убивающих весну. Скажите, о боги, и ты, Нам, говори также, чтобы мы могли узнать причину этих бед; а у тебя, Нам, мы хотим узнать, как ты провозгласил таких богов, чье дыхание убивает солнечный свет?

– Вы спрашиваете меня, о народ тумана, – отвечала Хуанна, – почему зима мешает пробуждению весны, и я отвечу вам на это в немногих словах. Это случилось из-за вашего непослушания и жестокости ваших сердец, о мятежные дети. Разве вы не принесли в жертву кровь людей вопреки нашему запрещению? Разве наши слуги не были тайно похищены и преданы смерти для удовлетворения вашей страсти к убийству?

Тогда старейшина, говоривший раньше, снова поднялся со своего места и проговорил:

– Мы слышали твои слова, о Ака, и они очень неутешительны, так как жертвоприношения в обычаях страны, и до сих пор от этого не происходило с нами ничего дурного. Если же здесь было оскорбление вам, то в нем виноваты жрецы, а не народ. В их руках находится вся власть. Что касается ваших слуг, то мы не знаем ничего о них и постигшей их судьбе. Теперь, Нам, отвечай на обвинение богов и вопросы народа, так как ты глава жрецов и провозгласил этих богов за истинных, поставив их управлять нами.

Нам выступил вперед, чувствуя себя довольно тревожно, так как хорошо знал, что его обвинители не будут церемонится с ним и что его жизнь или, по крайней мере, власть висит на волоске.

– Дети тумана, – начал он, – ваши слова остры, но я не жалуюсь на это, так как вы узнаете, что моя ошибка была весьма важна. Совершенно верно, что я начальник слуг богов, равно как слуга народа; по-видимому, оказывается, что я обманул как богов, так и народ, хотя и против моей воли. Слушайте; вы знаете, как явились к нам воплощенные боги, как мы приняли их теперь. После долгих наблюдений, к крайнему моему стыду, – увы! – я убедился, что они не истинные боги, а негодные обманщики, вздумавшие занять место богов.

Он остановился, и рев ярости и удивления пронесся над амфитеатром.

– Вот наконец развязка! – шепнул Леонард на ухо Хуанне.

– Да, развязка, – отвечала она, – но я ожидала ее, а потому смело встретим приговор судьбы.

Когда шум утих, оратор из старейшин снова заговорил, обращаясь к Наму:

– Это очень важные слова, Нам, и если только ты докажешь правдивость их, мы можем поверить, что бывают настолько преступные люди, что осмелились назвать себя богами. Но, быть может, Нам, тебе хотелось бы устранить тех богов, которые угрожали тебе смертью.

– Я был бы слишком смел, если бы решил бросить страшное обвинение этим чужестранцам, не имея на то достаточного основания! Слушайте, вот правда о тех, кого мы почитали как богов. Имя прекрасной женщины – Небесная Пастушка, как она сама нам говорила; она жена белого человека по имени Избавитель, а карлик – «живущий в водах» – их слуга, вместе с другим белым человеком и прочими. Живя в дальней стране, эти люди и женщина случайно узнали историю нашего народа, – как, я вам скажу сейчас, – узнали, что мы находим на земле известные красные и голубые камни, которыми пользуемся для наших религиозных церемоний. Среди белых людей эти камни имеют чрезвычайно высокую цену. Будучи искателями приключений, жаждущими богатства, они решились украсть их. С этой целью Пастушка изучила наш язык и способ разыграть роль Аки, а собака-карлик осмелился принять священное имя Джаля. Я буду краток: они совершили свое путешествие, а остальное вы знаете. Но ни одного из камней, которых желали, они не получили, так как тот камень, который носит на лбу Пастушка, был принесен ею самою.

Затем, о дети тумана, когда у меня возникли сомнения относительно этих богов, я послал шпионов наблюдать за ними во дворце. Такими шпионами была женщина, данная в жены карлику, и ее служанки. Кроме того, я приказал схватить их черных слуг и бросить Змею, полагая, что если они имеют власть, то могут защитить своих слуг. Но, как известно, эти люди не нашли защиты. Тем временем женщины, которым я поручил следить за богами, донесли мне, что карлик вел себя как подлая собака и, когда напивался пьяным, что случалось очень часто, распевал о своих подвигах, совершенных вместе с Избавителем в других странах, хотя всего, что он говорил, они не могли мне сообщить, так как он плохо еще говорит на нашем языке.

Когда эти рассказы дошли до моих ушей, о народ тумана, то у меня исчезли последние сомнения, но все-таки я не имел бесспорных доказательств обмана этих людей. Тогда я попросил богов просветить меня, и они исполнили мою молитву. Среди спутников этих людей была женщина, которая вчера пришла ко мне и призналась во всем. Сорок лет тому назад она убежала из нашей страны, я не знаю, по какой причине, унеся с собою наши тайны. Она рассказала этим людям легенду о наших богах и научила их, каким способом можно обмануть нас и достать те красные камни, которых они хотели. Но теперь сердце ее раскаивается в совершенном ею зле, и я представлю ее вам, чтобы вы могли судить обо всем сами. Вывести вперед эту женщину!

После слов Нама наступило молчание, и вся масса народа стала нетерпеливо ждать появления свидетельницы. Два жреца вывели ее перед судьями.

– Говори, женщина! – сказал Нам.

– Я происхожу из народа тумана, – заговорила Соа, – о чем вы можете судить по моему виду и выговору. Я дочь жреца, и сорок лет тому назад, когда была молода и прекрасна, убежала из этой страны по причинам, касающимся только меня. Направившись к югу отсюда, я путешествовала в течение трех месяцев, пока не пришла в одну деревню, стоявшую на берегу могучей реки, где и прожила двадцать лет, зарабатывая себе пропитание как знахарка. В это время в деревню прибыл белый человек, жена которого, родив дочь, умерла. Я сделалась воспитательницей этой девочки. Моя воспитанница сидит теперь перед вами, и ее зовут Пастушка.

Прошло еще двадцать лет, и я захотела вернуться на родину, чтобы умереть среди своего народа, для чего рассказала о моей стране и ее богатствах Пастушке и ее мужу Избавителю, так как боялась путешествовать одна. Затем я преступно объяснила им, как они могут выдать себя за богов народа тумана, вернувшихся согласно легенде в свою страну. Будучи жадными, они согласились на это, надеясь достать красные камни.

Соа кончила рассказ, и Леонард, наблюдавший за толпою, шепнул Хуанне:

– Говорите скорее, если думаете что-либо сказать. Теперь они поражены и молчат, но в следующую минуту зашумят, и тогда…

– Народ тумана, – закричала Хуанна, воспользовавшись минутой наступившего за словами Соа молчания, – вы слышали слова Нама и той, кто была моей служанкой! Они осмелились говорить, что мы не боги. Мы не снизойдем до оправданий пред вами. Но смотрите, небо накажет вас голодом, мором и междоусобной войной, которые будут свирепствовать среди вас до тех пор, пока не исчезнет весь народ. Вы умертвили наших слуг, оказали нам неповиновение, вот почему, как я уже говорила, солнце не светит и лето не приходит. Довершите ваши преступления до конца, если хотите, и заставьте богов пойти по той же дороге, по которой прошли их слуги!

Что касается слов этой низкой рабыни, то она не сказала главного, именно, что она дочь Нама и убежала отсюда потому, что сорок лет тому назад была избрана в невесты Змею и потому достойна смерти. Еще одно слово Наму, ее отцу. Если его рассказ верен, то он сам себя осудил, так как несомненно он знал все с самого начала из уст своей дочери Соа!

Да, зная правду, он осмелился поставить над страной богов, которых считал ложными, надеясь этим увеличить свою славу и власть, а когда это не удалось ему, то не постыдился громко заявить о своем бесстыдстве. Я сказала все, народ тумана. Теперь судите нас, и пусть судьба завершит ваш приговор, так как мы отказываемся от вас.

Хуанна кончила свою речь и отвернула лицо, пылавшее негодованием. Сила ее красноречия и красоты была настолько велика, что гробовое молчание водворилось среди ее необузданной аудитории, между тем как Соа отступила назад, а Нам, видимо, струсил.

– Это ложь, народ, – вскричал он голосом, дрожавшим от ярости и страха, – моя дочь призналась мне только сегодня утром!

Его слова вывели толпу из оцепенения; тотчас же поднялся невообразимый шум.

– Его дочь! Он говорит, что это – его дочь! Нам сознается в своих преступлениях! – кричали одни.

– Долой ложных богов! – ревели другие.

– Не трогать их: это истинные боги, которые могут наслать на нас несчастья! – говорила третья партия, среди которой Леонард заметил Олфана.

Наконец, когда шум стал мало-помалу затихать, оратор старейшин снова обратился к народу:

– Народ тумана! Успокойтесь и слушайте меня! Вы избрали нас в судьи этого дела и потому должны слушаться того приговора, который мы постановим. Мы не скажем ни слова о том, боги или нет эти чужестранцы, назвавшие себя Акой и Джалем. Но если они ложные боги, то, конечно, Нам виновен вместе с ними.

Слушатели громко выразили свое одобрение, и Леонард заметил, что верховный жрец задрожал от страха.

– Однако, – продолжал оратор, – они сказали нам устами той, которая сидит перед нами, что, по их приказанию, солнце перестало светить из-за нанесенного им оскорбления. Значит, по их же приказанию, оно может и снова показаться. Поэтому пусть они нам дадут знамение или умрут, если только они смертные, потому что бессмертных мы не можем убить. Знамение это состоит в следующем: если завтра на заре туман рассеется и солнце покажется из-за той горы, тогда мы будем почитать их. Если же утро завтра будет снова холодное и туманное, то истинные они боги или ложные, но мы свергаем их с вершины статуи в бассейн, чтобы Змей рассчитался с ними или они рассчитались со Змеем. Вот наш приговор, народ тумана, и Нам приведет его в исполнение, после чего его самого будут судить.

Большинство народа громко изъявило свое одобрение приговору, а меньшинство, несогласное с первыми, молчали, не смея высказать своего мнения громко.

Тогда Хуанна снова поднялась со своего места и проговорила:

– Мы слышали ваши слова и обсудим их. Завтра на заре вы увидите нас здесь! Но помните, мы жестоко отплатим за вашу нечестность! Олфан, уведи нас отсюда!

Олфан выступил вперед со своими воинами, и процессия вернулась обратно во дворец при полном молчании народа. Во дворце они были ровно в 10 часов, как заметил Леонард по своим часам.

– Теперь давайте есть и пить, – сказал Леонард, когда они очутились одни в тронной комнате, – нам надо собрать все наши силы на завтра!

– Да, – ответила Хуанна с печальной улыбкой, – давайте есть и пить, так как завтра мы умрем.

Глава XXX. Искупительная жертва Франциско

– Чувствуете ли вы какую-нибудь надежду на благоприятный исход? – спросила Хуанна у своих спутников, когда они закончили ужин.

– Если солнце не покажется завтра, мы умрем! – отвечал Леонард, покачав головой.

– На это мало надежды, баас, – простонал Оттер. – Сегодняшняя ночь такая же, как и предыдущие. Неудивительно, что этот народ, живя в таком климате, жесток и кровожаден.

Хуанна закрыла лицо руками и затем сказала:

– Они не говорили, что тронут вас, Франциско, и вас Леонард, так что, быть может, вы уцелеете.

– Сомневаюсь в этом, – ответил Леонард, – да и, откровенно говоря, я предпочту умереть, если вы погибнете.

– Благодарю вас, Леонард, – ласкою произнесла она. – Но ведь это не поможет никому из нас. Что они сделают с нами? Столкнут с вершины статуи? – И она вздрогнула.

– Кажется, таково их любезное намерение, но по крайней мере нам незачем подвергаться этому, оставаясь в живых. Сколько времени действует ваш яд, Хуанна?

– Самое большое полминуты, я думаю, даже и меньше. Ты решительно отказываешься от него, Оттер? Подумай: другой конец ужаснее.

– Нет, Пастушка, – отвечал карлик, став теперь в ожидании неизбежной опасности снова храбрым, решительным и спокойным, каким он был и раньше до того времени, как принялся искать утешения в пьянстве, – нет, когда наступит время, я спрыгну в воду добровольно и попробую еще сразиться с тем великаном, который живет в воде. А теперь пойду приготовить то оружие, которым буду сражаться! – С этими словами он встал и отправился готовить свое оружие.

Франциско последовал его примеру, желая найти место, где бы он мог спокойно помолиться, и таким образом Леонард и Хуанна очутились одни.

В течение нескольких минут он молча смотрел на нее с печальным, серьезным выражением на лице, освещенном светом факела, и глубокий стыд и раскаяние овладели им. Кровь этой девушки была на его руках, и он ничем не мог помочь ей. Благодаря своему эгоизму, он увлек ее за собою – и вот теперь наступает неизбежный конец. Он ее убийца, убийца женщины, которая для него все на свете, девушки, вверенной его попечению ее умиравшим отцом.

– Простите меня, – сказал он наконец голосом, похожим на рыдание, положив свою руку на ее пальцы.

– В чем мне вас прощать, Леонард? – ласково отвечала она. – Теперь, когда все кончено, я, оглядываясь назад, вижу, что мне надо просить у вас прощения, так как я часто обижала вас.

– Глупости, Хуанна; благодаря моему преступному безумию вам угрожает смерть в начале вашей молодости и в расцвете красоты. Я ваш убийца. Хуанна. – И он замялся немного, но затем продолжал: – Теперь мне надо высказаться, время идет; хотя я часто клялся не говорить вам об этом. Я люблю вас! – и Леонард признался, как с первого взгляда у него в сердце вспыхнула любовь к Хуанне и иссякла любовь к Джейн Бич.

Едва он кончил, Хуанна медленно повернулась к нему, протянула руки и положила голову на его грудь.

В первый момент Леонард был поражен. Он едва мог верить своим чувствам. Затем, придя в себя, он нежно поцеловал ее.

Тогда Хуанна, выскользнув из его объятий, сказала:

– Слушайте, Леонард: скажите, все ли мужчины слепы или вы один составляете исключение в этом отношении? Неужели то, что мне доставляло столько мучений в последние пять или шесть месяцев, оставалось незамеченным вами? Леонард, вы не один почувствовали любовь в лагере работорговцев. Но вы быстро охладили мое безумие, рассказав мне историю Джейн Бич, и, конечно, после этого я стала скрывать мои чувства даже с большим, по-видимому, успехом, чем ожидала сама. Конечно, я и теперь не уверена в том, что поступаю правильно, открывая вам их сейчас, так как, хотя вы и говорите, что Джейн Бич умерла и похоронена в вашем сердце, но в один прекрасный момент она может воскреснуть. Я не верю, что люди забывают свою первую любовь, хотя и стараются по временам убедить себя в обратном.

– Нельзя ли оставить Джейн, моя дорогая? – отвечал он с некоторым нетерпением, так как слова Хуанны восстановили в его памяти другую любовную сцену, разыгравшуюся среди английских снегов более семи лет тому назад.

– Я, конечно, готова оставить ее теперь и навсегда!

И она зарыдала на груди Леонарда, как испуганное дитя, затем впала в глубокий сон – или обморок. Поцеловав ее в лоб и положив в постель, он вышел в соседнюю комнату, где находились Франциско и Оттер.

– Посмотри, баас! – сказал карлик, вынимая из-под платья какой-то предмет. Это был страшный и удивительный инструмент, составленный из двух жреческих ножей, тех самых, которые жрецы оставили, похитив двух последних поселенцев. Ручки этих ножей Оттер закрепил неподвижно при помощи ремней, причем получилось страшное оружие около двух футов длины, отточенные части которого были направлены в противоположные стороны.

– Что это такое, Оттер? – рассеянно спросил Леонард, думавший сейчас о других вещах.

– Это кушанье для крокодила; я прежде видал, что его братья ловились на эту удочку в болотах Замбези, – отвечал карлик. – Конечно, он захочет съесть меня, но я приготовил для него другое блюдо. Да! Я в одном уверен: если он пойдет на меня, то будет хороший бой, кто бы ни остался победителем.

Затем он принялся прикреплять длинный ремень к рукояткам ножей и после этого намотал его вокруг своего тела, спрятав концы ремня длиной около тридцати футов и ножи под своим платьем.

– Теперь я снова мужчина, баас, – сказал он решительно, – я покончил с пьянством и прочими глупостями, которыми занимался в часы моего безделья, а теперь пришло время сражаться. Ну, я останусь победителем, баас. Вода – мой дом и я не боюсь крокодилов, как бы велики они ни были, так как раньше убивал их. Вот ты увидишь, баас, увидишь.

– Я боюсь, что не смогу сделать это, Оттер – отвечал печально Леонард, – но желаю тебе, мой друг, удачи. Если ты выйдешь невредим из бассейна, то они будут думать, что ты действительно бог и, если ты только решишь отказаться от пьянства, можешь управлять ими до глубокой старости.

– Мне не доставит это удовольствия, если ты умрешь, баас, – отвечал карлик с тяжелым вздохом. – Клянусь тебе, баас, если я останусь жив, отомщу за тебя. Не бойся, баас. Если я буду снова богом, то убью их всех одного за другим, и когда они будут все мертвы, то убью себя и приду к тебе.

– Это очень любезно с твоей стороны, Оттер! – сказал Леонард с легким смехом; в этот момент занавес двери раздвинулся и появилась Соа в сопровождении четырех вооруженных жрецов.

– Чего тебе надо, женщина? – вскричал Леонард, инстинктивно бросаясь к ней.

– Назад, Избавитель, – сказала она, подняв руку и обращаясь к нему на диалекте сизуту, которого ее спутники не понимали. – Меня охраняют, и за моей смертью быстро последует твоя. Кроме того, тебе ни к чему убивать меня, так как я приношу надежду на жизнь той, которую ты любишь, и на твою собственную. Слушай: солнце завтра утром не покажется; уже теперь туман сгущается и будет держаться до тех пор, пока Пастушку и карлика не свергнут с вершины статуи; ты же и Плешивый будете оставлены в живых до осеннего жертвоприношения, когда вас принесут в жертву вместе с другими.

– Зачем ты рассказываешь нам это, женщина? – сказал Леонард. – Мы сами все знаем. Если у тебя нет ничего лучшего сказать, то уходи вон, предательница, чтобы мы не видели более твоего ненавистного лица.

– Мне надо еще кое-что сказать тебе, Избавитель. Я еще люблю Пастушку, как ты, а также тот Плешивый любит ее. Послушай меня: двое должны умереть на заре, но среди этих двух Пастушки не будет. Утро будет туманное, статуя высока, и только немногие жрецы увидят жертву, закутанную в черное платье… Что, если найти ей заместителя, похожего на нее фигурой, ростом и чертами лица? Со стороны никто не заметит обмана.

Леонард остолбенел.

– Кого же найти? – спросил он.

Соа медленно протянула руку и указала на Франциско.

– Вот человек! – сказала она. – Если его одеть в платье Аки, то кто отличит его от пастушки? Река и Змей не вернут обратно тех, кого они проглотили.

Леонард, пораженный ужасным предложением, взглянул на Франциско, который стоял, не понимая ни слова из разговора Соа с Леонардом, происходившего на неизвестном ему языке.

– Скажи ему! – проговорила Соа.

– Подожди немного, – печально ответил он. – Предположим, что все уладится; что же станет с Пастушкой?

– Она будет спрятана в темнице храма в его платье и под его именем, – указала она снова на Франциско, – пока ей не удастся убежать или вернуться снова править народом. Мой отец посвящен в этот план и не будет препятствовать его исполнению из любви ко мне, а также, если говорить откровенно, потому, что он сам находится в опасности и надеется с помощью Пастушки спасти свою жизнь, так как, пережив жертвоприношение, она будет считаться бессмертной богиней.

– И ты думаешь, что я доверю ее тебе одной, злодейка и клятвопреступница, а также нежным чувствам твоего отца? Нет, лучше ей умереть, покончив раз и навсегда со всеми страхами и мучениями!

– Я этого не говорила, Избавитель! – отвечала спокойно Соа. – Ты будешь взят вместе с ней, и если она будет жить, то ты также не умрешь. Разве этого не достаточно? Эти люди пришли взять тебя и Плешивого в темницу; они возьмут тебя и Пастушку, вот и все. Теперь поговори с ним. Быть может, он не согласится.

– Франциско, подите сюда, – сказал серьезным тоном Леонард по-португальски и рассказал священнику все, в то время как Соа следила за ним своими бегающими глазами. Во время разговора патер сделался мертвенно-бледен и сильно дрожал, но не успел Леонард закончить, как он оправился, и Леонарду показалось, что лицо патера озарилось сиянием.

– Я согласен, – сказал он твердо. – Таким образом мне дано будет спасти жизнь сеньоры и искупить мой грех!

– Франциско, – пробормотал Леонард, который от волнения не мог говорить громко, – вы святой и герой. С радостью я очутился бы на вашем месте, но это невозможно.

– Кажется, здесь два героя и святых, – кротко сказал Франциско, – но к чему говорить это? Обязанность каждого из нас умереть за нее, и я думаю, что будет гораздо лучше, если я один умру, оставя вас живым, чтобы любить и утешать ее.

Леонард задумался на одно мгновение.

– Кажется, иначе ничего не сделать, – сказал он наконец, – но Боже мой! Как я могу довериться этой женщине – Соа? Если же ей не довериться, то Хуанна умрет.

– Вы не должны беспокоиться об этом, – отвечал Франциско, – в конце концов она любит свою госпожу; она предала нас ведь только из ревности к ней.

– Затем другой вопрос, – сказал Леонард, – как мы поступим с Хуанной? Если она угадает наш замысел, то у нас ничего не получится. Соа, пойди сюда.

Леонард сказал ей о согласии Франциско и о своих опасениях, что Хуанна ни за что не согласится содействовать их плану.

– Я взяла с собою то, что устранит все затруднения, Избавитель, – отвечала Соа, – так как предвидела их. Вот здесь, – показала она маленькую бутылочку, которую вынула из своего кармана, – та самая вода, которую Сага дала пить твоей черной собаке в ту ночь, как я убежала от тебя. Смешай немного этой воды с вином и попроси Пастушку выпить. После этого питья она впадет в глубокий сон, который будет продолжаться не меньше шести часов.

– Это не отрава? – подозрительно спросил Леонард.

– Нет, это не отрава. Какая нужда отравлять того, кто будет мертв на заре?

Тогда Леонард сделал все, что она говорила. Приготовив сонное питье, он вошел в комнату Хуанны и застал молодую девушку крепко спящей на своей большой постели. Подойдя к ней, он нежно коснулся рукою ее плеча, проговорив:

– Проснись, моя дорогая!

Она приподнялась на своей постели и открыла глаза.

– Это вы, Леонард? – спросила она. – Мне снилось, что я снова девочка и учусь в Дурбанской школе и что пора вставать, чтобы идти в церковь. О! Я вспоминаю теперь: разве уже заря?

– Нет, дорогая, но скоро будет, – отвечал он, – выпейте, это вам придаст мужества.

Она взяла питье и осторожно выпила его.

– Какой неприятный вкус у этого питья! – сказала она и медленно откинулась на подушки, а в следующую минуту снова крепко заснула.

Леонард подошел к занавесу и позвал Соа и других. Они все вошли в комнату Хуанны, включая жрецов, которые остались близ двери, тихо разговаривая между собой и, по-видимому, не обращая внимания на то, что происходило.

– Снимите это платье, Плешивый, – сказала Соа, – я дам вам другое.

Он повиновался, и пока Соа одевала крепко спавшую Хуанну в платье священника, вынул из кармана своего платья дневник, на чистой странице которого поспешно написал несколько слов. Затем, закрыв книжку, он подал ее Леонардо вместе со своими четками.

– Пусть сеньора прочтет то, что я написал здесь, – сказал он, – но не ранее, как я умру. Дайте ей также эти четки на память обо мне. Много времени я с ними молился за нее. Быть может, после моей смерти она будет носить их, хотя она и протестантка, и иногда молиться за меня.

Леонард, взяв четки и книжку, положил их в свой карман, затем, быстро повернувшись к Оттеру, наскоро объяснил ему значение всего происходившего.

Тем временем Соа надела на Франциско черное платье Аки. Белое платье Хуанны он не надел: оно осталось на молодой девушке, скрытое от взоров священническим платьем.

– Кто узнает со стороны, что это не она? – торжествующе спросила Соа и затем, подавая Леонарду большой рубин, снятый со лба Хуанны, прибавила: – Это, Избавитель, принадлежит тебе. Не потеряй камень: ты много перенес, чтобы заслужить его.

Леонард, взяв камень, хотел сначала швырнуть его в усмехавшееся лицо старухи, но затем, сообразив о бесполезности такой выходки, спрятал его в карман вместе с четками.

– Пойдем! – продолжала Соа. – Ты должен нести Пастушку, Избавитель. Я скажу, что это Плешивый, которому стало дурно от страха. Прощай, Плешивый. В конце концов ты храбрый человек, и я уважаю тебя за этот поступок. Закрой капюшоном свое лицо, и если ты хочешь, чтобы Пастушка была жива, то не отвечай ни слова, что бы тебя не спрашивали; старайся также не кричать, как бы ни был велик твой страх.

Франциско подошел к постели, на которой лежала Хуанна, и поднял над нею свою руку, как бы благословляя ее. Прошептав несколько слов молитвы или прощания, он, обернувшись, сжал Леонарда в своих объятиях, поцеловал и благословил его также.

– Прощайте, Франциско, – сказал Леонард дрожащим голосом, – конечно, Царство Небесное создано для таких, как вы.

– Не плачьте, мой друг, – отвечал священник, – в этом Царстве я надеюсь встретить вас и ее!

Так друзья расстались.

Франциско поднял над нею свою руку, как бы благословляя

Глава XXXI. Белая заря

Подняв Хуанну на руки, Леонард вышел из ее спальни в тронную комнату, где остановился в нерешительности, не зная, что дальше делать. Соа, шедшая впереди его с факелом в руке в сопровождении четырех жрецов, подошла к той стене комнаты, у которой она лежала связанная в ту ночь, когда Оттер был усыплен Сагой.

– Плешивый в обмороке от страха: он трус, – сказала она жрецам, указывая на ношу в руках Леонарда. – Откройте тайный выход.

Один жрец выступил вперед и нажал на камень в стене, который подался, открыв достаточно широкое отверстие, чтобы просунуть руку и нажать на скрытый за стеною механизм. После этого часть стены повернулась как на шарнире, открыв ряд ступеней, ведущих в узкий коридор. Соа спустилась первая, держа в руке факел таким образом, чтобы оставить Леонарда с его ношей в тени. За нею шли жрецы, за которыми следовал Леонард. Когда последний остался в коридоре, один из них опять нажал секретный механизм и тайный выход был заперт.

– Так вот как это было сделано! – подумал про себя Леонард, тщательно наблюдавший за процедурой открывания и запирания секретного входа.

Оттер, следовавший за Леонардом, видел все это также издали. Когда стена снова стала на свое место, он обратился к Франциско, который, сидя на постели, был погружен в молитву или размышления.

– Я видел, как они открыли отверстие в стене и прошли через него. Конечно, наши товарищи – поселенцы – прошли так же этой дорогой. Не попытаться ли и нам сделать это?

– К чему, Оттер? – отвечал священник. – Этот выход ведет только в храмовую темницу; если мы пойдем через него, то все будет открыто и главным образом этот обман! – указал он на одетое платье Аки.

– Это верно, – сказал Оттер. – Ну, в таком случае сядем на троны и будем ждать, пока они не придут за нами.

Усевшись в большие кресла, они стали ждать. Франциско перебирал в уме молитвы, а Оттер стал петь песни о своих подвигах, главным образом о взятии лагеря рабов, чтобы «оживить свое сердце», как он объяснил Франциско.

Через четверть часа занавес раздвинулся, и в комнату вошла толпа жрецов во главе с Намом.

– Теперь молчи, Оттер! – прошептал Франциско, нахлобучив на лицо капюшон.

– Здесь сидят боги, – проговорил Нам, махнув своим факелом в сторону двух фигур, спокойно сидевших на своих тронах. – Сойдите, о боги, чтобы мы могли отвести вас в храм, где вы сядете на возвышенном месте, откуда можете наблюдать сияние восходящего солнца.

Оттер и Франциско, не говоря ни слова, сошли с тронов и заняли место в носилках. Тотчас же их быстро понесли. Когда они были вне ворот дворца, Оттер выглянул из-за занавеса носилок, надеясь заметить какую-нибудь перемену в погоде, но тщетно: туман был гуще обыкновенного. У одних подземных ворот храма их встретил Олфан с воинами.

– Прощайте, королева, – шепнул король на ухо Франциско, – я отдал бы свою жизнь, чтобы спасти вас, но мне не удалось. Но я отомщу за вас Наму и всем его слугам.

Франциско не ответил ничего, но, поникнув головой, поспешил вперед. Вскоре они очутились в голове идола, где ни один из них еще не был ранее. Поверхность головы идола имела в окружности около восьми футов и не была ничем защищена с краев. Трона из слоновой кости, на котором сидела некогда Хуанна, не было. Вместо него стояли два деревянных стула, на которые должны были сесть жертвы. За ними стали Нам и три других жреца. Нам стал таким образом, чтобы его товарищи не видели фигуры Франциско, которого они принимали за Пастушку.

– Держи меня, Оттер! – прошептал Франциско. – Силы покидают меня, и я упаду!

– Закрой глаза и откинься назад; тогда ты не будешь ничего видеть. Приготовь также свое средство, так как уже пора.

– Оно готово, – отвечал священник. – Да будет прощен мне этот грех, так как я не могу перенести предстоящего ужаса живым.

Оттер ничего не ответил и принялся наблюдать за тем, что происходило внизу. Храм был окутан туманом, точно дымом, сквозь который он едва мог различить черную движущуюся массу собравшегося народа, в течение целой ночи ожидавшего здесь развязки трагедии. Шум толпы доходил до него подобно журчанью воды. За ним стояли четыре жреца в торжественном, величественном молчании, устремив глаза на серую мглу.

Это было ужасное положение, и даже такой неустрашимый человек, как карлик, почувствовал себя жутко. Что же касается Франциско, то, отдавшись весь горячей молитве, быть может, он не так страдал, как ожидал сам.

Таким образом прошло около пяти минут. Затем снизу из тумана раздался голос, произнесший следующие слова:

– Наверху ли те, кто называют себя Акой и Джалем, жрец?

– Наверху! – ответил Нам.

– Теперь час рассвета, Нам? – продолжал тот же голос.

– Нет еще! – отвечал Нам, всматриваясь в снежный пик, возвышавшийся за храмом на тысячи футов.

Весь народ вместе с Намом стал с напряженным вниманием смотреть на восток, ожидая разрешения мучившей всех загадки, истинные ли боги были перед ними или ложные; эти минуты напряженного молчания были настолько ужасны, что Оттер, не выдержав, запел зулусскую военную песню. Громче и громче раздавался его голос, он даже стал притоптывать босыми ногами по каменной платформе, тогда как народ с суеверным ужасом смотрел на него. «Конечно, он бог, – думали некоторые, – если поет так громко перед тем, как попасть в зубы Змея».

Минуты напряженного молчания были настолько ужасны, что Оттер, не выдержав, запел

– Он бог, – закричал один голос снизу и его повторили многие, пока наконец не водворилось молчание. Тогда и Оттер перестал петь и взглянул на небо. Увы! Рассвет наступил, но снега, покрывавшие горы, оставались бледными, как лицо мертвецов.

– Белая заря! Белая заря! – закричали в толпе. – Долой ложных богов! Бросить их Змею!

– Все кончено, – шепнул Оттер на ухо Франциско. – Ну, принимай теперь средство и прощай, друг!

Священник, услышав это, сложил свои тощие руки и поднял к небу измученное лицо, на котором светились только глаза.

Снизу опять раздался прежний голос:

– Красная заря или белая, скажите вы, стоящие наверху!

– Теперь совсем рассвело, и заря белая! – ответил Нам.

– Скорей! – шепнул Оттер Франциско.

Тогда священник поднес к своим губам руку, как бы желая принять свое смертоносное средство, но спустя мгновение опять опустил ее, со вздохом шепнув Оттеру: «Не могу, это смертный грех. Они должны убить меня, а я сам не могу!»

Но прежде чем карлик успел что-либо сделать, природа, более снисходительная, чем его совет, сделала для Франциско то, что он не решался сам сделать. Внезапно он впал в бесчувственное состояние: лицо его покрылось смертельной бледностью, и он медленно опрокинулся назад. Нам поспешил поддержать его и, зная, что Франциско дурно, стал держать его за плечи.

– Заря белая! Вы видите это вашими глазами! – раздался голос снизу. – Вы, стоящие наверху, столкните вниз ложных богов, согласно приговору народа тумана.

Оттер, услышав это, понял, что настала пора ему действовать. Быстро оглянувшись, он увидел, что Нам и другой жрец схватили бесчувственное тело Франциско, уже готовые сбросить его вниз, а два других жреца протянули руки к нему самому. Едва они успели коснуться карлика, как он, схватив ближайшего из жрецов за туловище своими могучими руками, прыгнул вместе с ним вниз, со словами «Пойдем вместе!».

Жрец издал отчаянный крик, и толпа с удивлением увидела, как карлик и его жертва исчезли в бушующей воде. Вслед за ними полетело безжизненное тело Франциско с быстротою стрелы в воду, где и исчезло навеки.

Между тем Оттер выпустил жреца из своих железных объятий и, плывя под водой, направился прямо к северной стороне бассейна, где, как он заметил, было менее быстрое течение и где скалистый берег, свешиваясь над водой, скрывал его от взоров сидевших наверху людей. Схватившись за выступ скалы, он перевел дыхание и осмотрелся: все было хорошо, он не был ранен. Жрец, который был тяжелее, упал первый и защитил его от удара о поверхность воды.

– Здесь, – сказал сам себе Оттер, – я могу пробыть несколько часов и меня никто не увидит. Но еще надо иметь дело со Змеем. – И он, поспешно схватив оружие, сделанное им из двух ножей, распутал часть ремня, который был закреплен вокруг его туловища. Затем он снова оглядел поверхность воды. В самом центре бассейна, где вода образовала водоворот, еще было видно крутившееся тело жреца, но Франциско он нигде не заметил.

«Ну, если отец крокодилов здесь и проснулся, то сейчас, конечно, получит свою добычу, – подумал Оттер. – Надо ждать здесь и посмотреть, что будет».

В это время сверху раздался такой оглушительный шум толпы, занимавшей амфитеатр, что на несколько мгновений им был заглушен даже рокот бушевавшей воды.

«Что это там произошло?» – подумал Оттер.

Причина шума была в том, что внезапно белая заря сменилась красной и пики гор окрасились в пурпур. Многие стали кричать, что казненные были истинные боги. Но Нам ловко уверил их, что чудо оттого и произошло, что, когда казнили обманщиков, настоящие боги сняли свое проклятие с народа тумана и дают свет.

С этим объяснением одни согласились, другие нет, но открытого протеста не было высказано, и собрание разошлось в беспорядке. Только жрецы и несколько любопытных остались у краев бассейна, чтобы наблюдать, что происходило в его глубине.

Тем временем Оттер увидел то, что заставило его забыть о странном шуме наверху. Оглядев окружности скалистой стены бассейна, он увидел круглое отверстие пещеры, расположенной непосредственно под основанием идола и имевшей в диаметре около восьми футов. Нижний край этой пещеры находился выше уровня воды в бассейне дюймов на шесть; оттуда текла тонкая струя воды. Из отверстия пещеры показалось гигантское ужасное пресмыкающееся – предмет поклонения народа тумана. Нырнув с необыкновенной быстротой в глубину, оно снова появилось на поверхности воды близ тела жреца, который готов был уже пойти ко дну. Подняв над водою свою страшную голову и разинув ужасную пасть с могучими челюстями, чудовище схватило жертву за середину туловища и исчезло под водой. Оттер видел затем, как пресмыкающееся исчезло со своей добычей в пещеру.

Глава XXXII. Как Оттер сражался со змеем

Тщательно прячась за выступами скалистых стен бассейна и держа в руке длинный нож, Оттер подплыл к отверстию пещеры. Здесь он заметил по течению воды, что главный поток входил в бассейн ниже пещеры, а последняя была лишь второстепенным каналом, через который река текла во время разлива.

Поднявшись на руках в устье пещеры, Оттер быстро скользнул вовнутрь, чтобы не быть замеченным со стороны амфитеатра. Впрочем, так как его одежда почти вся была смыта водою, его черное тело никто не смог бы заметить на темном фоне скал.

Очутившись внутри пещеры в совершенной темноте, Оттер, благодаря своей способности, нередко встречающейся у дикарей, видеть в темноте, вскоре мог удовлетворительно ориентироваться в пещере. Последняя имела вид трубы, пробитой течением воды в твердой скале. На дне ее струился поток воды не глубже шести дюймов, по обоим сторонам которого лежали мелкие камни, или, скорее, крупный песок. Как далеко шла пещера, он пока не мог разглядеть, а также не заметил и ее страшного обитателя, хотя на песчаном дне пещеры заметны были громадные следы лап пресмыкающегося и в воздухе стоял отвратительный запах.

«Куда же этот дьявол ушел? – подумал Оттер. – Он должен быть близко, а между тем я не вижу его. Быть может, он лежит где-нибудь дальше». – И, продвинувшись на шаг или два, он начал всматриваться во мрак пещеры.

Теперь он заметил кое-что, сначала ускользнувшее от его глаз. Это был странный камень, лежавший на дне пещеры футах в восьми от ее входа и имевший высоту футов в шесть над ложем ручья, протекавшего по дну пещеры.

– Должно быть, здесь крокодил спит! – размышлял Оттер, продвигаясь еще немного вперед и разглядывая камень, а в особенности какой-то треугольный предмет, лежавший на нем и еще что-то под ним.

– Должно быть, это другой камень, – подумал опять Оттер, – но отчего же он не унесен водой и что это под ним? – И он сделал еще шаг вперед. Оттер всмотрелся в этот предмет и чуть не упал от ужаса, когда увидел, что то, что он принимал за второй камень, было головой жителя вод; у него светились мрачным огнем два страшных глаза. Под ним лежало тело того жреца, которого Оттер увлек за собой в бассейн.

«Может быть, я подожду, пока он съест его! – размышлял карлик, знавший привычки крокодилов. – После этого я нападу на него, когда он заснет после еды». – И остановившись на этой мысли, он продолжал стоять, наблюдая за зеленым огнем, вспыхивавшим и угасавшим в глазах чудовища.

Сколько времени стоял так Оттер, он сам не знал; только после нескольких минут ожидания он стал сознавать, что эти глаза приобрели над ним власть, притягивая его к себе какой-то неведомой силой.

Пораженный ужасом, он хотел убежать, чтобы скрыться от этих дьявольских глаз. Увы! Было слишком поздно!

В отчаянии Оттер упал на песок и закрыл со стоном свое лицо руками.

«Это дьявол с колдовством в глазах! – подумал он. – Как мне, простому карлику, сражаться с царем дьяволов, принявшим вид крокодила?»

Даже теперь, когда он не смотрел на крокодила, Оттер чувствовал, что глаза чудовища притягивали его к себе. Однако мужество и рассудок снова вернулись к карлику.

– Оттер, – сказал он сам себе, – если ты будешь лежать так, то колдовство скоро сделает свое дело. Этот дьявол проглотит тебя, как кобра птицу. Да, он проглотит тебя, и его желудок будет твоей могилой. Это неподходящий конец для того, кого называли богом. Подумай только: если бы твой господин, Избавитель, увидел тебя, скорчившегося здесь, как жаба перед змеей, как он стал бы смеяться: «О! Я считал храбрым этого человека; он сам говорил много о том, как он будет сражаться с жителем вод, а теперь я вижу, что он – подлая собака и трус».

Карлику казалось, что эти слова действительно говорил ему Леонард, смеявшийся над его трусостью.

Вскочив на ноги, Оттер крикнул:

– Никогда, баас! – так громко, что эхо отразило слова от стен пещеры. После этого с ножом в правой руке он бросился на своего врага.

Крокодил, ждавший, что он упадет без чувств, подобно всем жертвам, на которых он устремлял свой ядовитый взгляд, услышал этот крик и пробудился из своего кажущегося оцепенения. Он поднял голову, огонь запылал в его мрачных глазах; его длинное туловище начало шевелиться. Все выше и выше он поднимал свою голову, наконец быстро сполз с камня и двинулся навстречу карлику, ступая так тяжело, что пещера, казалось, дрожала под ногами чудовища.

Оттер снова вскрикнул от ярости и страха, и этот звук, казалось, привел животное в еще большую ярость.

Оно разинуло свою гигантскую пасть и продвинулось вперед, по-видимому, чтобы схватить карлика, но последний сделал быстрый прыжок и всунул двойной нож прямо в раскрытую пасть чудовища, направив один конец своего оружия к мозгу крокодила, а другой вонзив в язык. В ту же минуту Оттер почувствовал, что челюсти гигантского пресмыкающегося сомкнулись, не причинив, впрочем, вреда его руке, так как между его зубами были большие промежутки, в один из которых и попала рука Оттера. После этого Оттер бросился на песок и лег, оставив нож в пасти чудовища.

Оно разинуло свою гигантскую пасть

Сначала оно затрясло своей страшной головой: Оттер наблюдал, еле дыша, причем от зловонного дыхания чудовища ему чуть не стало дурно. Дважды оно открывало свою пасть, но тотчас же вынуждено было сомкнуть челюсти.

«Ну, теперь он раздробит меня на куски своим хвостом!» – подумал Оттер, но чудовище в агонии, казалось, забыло о существовании своего врага. Оно билось на полу пещеры, тяжело дыша, и, наконец, быстро кинулось вон из пещеры, увлекая за собою карлика, у которого к поясу был прикреплен один конец длинного ремня, привязанного, как мы уже говорили, к рукояткам ножей. При этом движении крокодила весь ремень распутался, и карлик, несколько раз перевернувшись и ударившись о стены пещеры, которые были, к счастью, гладкими, очутился вместе с крокодилом в глубине бассейна.

Если бы на месте карлика был другой человек, то, конечно, он бы погиб, но карлик мог плавать, как рыба, или, лучше сказать, как то животное, именем которого был назван.

Дважды раненое чудовище опускалось на дно бассейна на страшную глубину, увлекая карлика за собой. Кровь била ключом изо рта и ноздрей пресмыкающегося, окрашивая воду.

Крокодил нырнул в третий раз к устью одного из подземных русл реки, и здесь Оттер обрадовался тому, что был привязан к крокодилу, так как, уже утомившись, он бы сам не смог преодолеть силы течения воды.

Наконец животное снова показалось на поверхности воды, и Оттер взглянул вверх, где увидел массу народа, наблюдавшего за ними с большим волнением. Впрочем, Оттер не имел возможности долго заниматься наблюдениями, так как в это время крокодил впервые сообразил, что человек вблизи него был причиной его страданий. Своими челюстями он не мог кусаться и старался ударить карлика хвостом, но Оттер нырнул, избегая удара. Дважды карлику удался этот маневр, но на третий раз он почувствовал, будто его тело разлетелось на куски от страшного удара и глаза выскочили из орбит; вслед за тем он потерял сознание.

Очнувшись, Оттер увидел себя на дне пещеры, рядом с ним лежал Змей – мертвый, скорченный в страшных предсмертных судорогах. Очевидно, при последнем издыхании крокодил устремился в пещеру, где он жил в течение столетий, увлекая за собой и Оттера.

Карлик взглянул снова на мертвое чудовище, и сердце его забилось от гордости: перед ним лежал распростертым ужас народа тумана, его бог, убитый благодаря его ловкости и отваге.

«Если бы баас мог видеть это! – подумал карлик. – Увы! Он не может этого сделать!»

Затем Оттер, оторвав почти перетертый между челюстями крокодила конец ремня, захватил с собой его, оставив ножи в пасти чудовища, откуда их было невозможно вытащить – так глубоко вошли они в кости и мускулы головы пресмыкающегося. Обмыв раны в воде, Оттер решился найти другой выход из пещеры, чтобы выйти на свежий воздух, где бы он мог дождаться наступления вечера. Он боялся, что люди, толпившиеся у краев бассейна, увидя его, закидают стрелами. Сообразив, что вода в пещере должна была иметь какой-либо вход, Оттер пошел во мраке, прислушиваясь к журчанию. На своем пути он все время натыкался на груды костей, остатки жертв, пожранных чудовищем в течение многих лет. Среди этих страшных следов пиршества оказался еще совершенно целый скелет, одетый в платье жреца. По-видимому, человек этот умер не более пяти недель назад. Увидев на скелете совершенно целый костюм из козьего меха, Оттер, дрожавший от холода, поспешил надеть его на себя. Под платьем скелета лежал какой-то мешок, сделанный из бычьей кожи.

«Быть может, он прятал здесь свою пищу, – подумал Оттер, – хотя, вряд ли кто-либо, собираясь посетить жителя вод, стал бы запасаться пищей. Однако теперь она, конечно, испортилась, и мне лучше уйти отсюда. Только коршун может оставаться дольше в этом жилище смерти! – И Оттер поспешил вперед, держась рукой за стенки пещеры, в которой царил совершенный мрак. Карлик боялся двух вещей: упасть в какую-нибудь расщелину пещеры, а во-вторых, опасался встречи с другим крокодилом. – Без сомнения, – думал Оттер, – дьявол был женат».

Но Оттер не попал ни в расщелину и не встретил другого крокодила: очевидно, житель вод был старый холостяк.

После получасовой ходьбы карлик, к своей необычайной радости, заметил перед собой свет, на который и бросился вперед, вскоре очутившись на противоположном от входа конце пещеры, почти совершенно загроможденном глыбами льда, между которыми журчала вода. Проползя скважинами между льдин, он очутился на краю непроходимой пропасти в задней части города, а перед ним поднимался к небу громадный ледник, от которого ярко отражалось солнце.

Глава XXXIII. В западне

За несколько часов до того, как Оттер очутился на свежем воздухе после победы над крокодилом, Леонард был в совершенно ином месте, а именно, в секретном коридоре дворца с Хуанной на руках, сопровождаемый Соа, которая вела его неизвестно куда.

Пройдя через различные туннели и после многочисленных поворотов, которые Леонард постарался запомнить, Соа привела его наконец в комнату, пробитую в скале и, очевидно, предназначенную служить для них прибежищем, так как в ней стояла кровать, покрытая меховыми одеялами, и стол, на котором стояли кушанья. По знаку Соа Леонард положил Хуанну на постель, после чего старуха поспешила накрыть ее лицо одеялом от посторонних взоров. Леонард почувствовал, что его захватили сзади, и в то время, как два жреца держали его за руки, третий, по указанию Соа, отбирал от него револьвер и охотничий нож.

– Ты, подлая собака, – сказал Леонард Соа, – берегись, я тебя убью!

– Убить меня, Избавитель, значило бы – убить себя самого и кое-кого другого. Эти вещи взяты от тебя потому, что такие игрушки не для капризных детей. Обыщи его карманы! – прибавила она, обращаясь к четвертому жрецу.

Последний исполнил ее приказание и выложил все, что имел Леонард при себе, на стол: часы, дневник Франциско и его четки, большой рубин и наконец кусочек яда, завернутый в лоскуток козлиной кожи. Соа взяла последний предмет и, осмотрев его, произнесла:

– Как, Избавитель, ты позаимствовал лекарство, которое принесет тебе мало счастья, если ты примешь его? – и подойдя к маленькой нише, сделанной в стене комнаты, она взяла что-то оттуда; Леонард узнал мешочек, который Хуанна прятала в своих волосах.

– Теперь ты не можешь причинить себе вреда! – сказала Соа по-португальски. – Позволь сказать тебе еще одну вещь: пока ты будешь спокоен, все пойдет хорошо, но если ты сделаешь попытку убежать или причинить кому-либо из нас насилие, тогда тебя свяжут и поместят отдельно и этим ты навлечешь смерть на Пастушку. Остерегайся же этого, белый человек, и веди себя смирно, вспомни, что теперь пришел мой черед, и ты вполне в моей власти!

– Я понимаю это, мой почтенный друг! – отвечал Леонард, стараясь овладеть собой. – Но не знаю, на что ты намекаешь, да я и не забочусь ни о чем, лишь бы известная особа находилась в безопасности!

– Не бойся, Избавитель, она в безопасности. Как ты хорошо знаешь, я ненавижу тебя, и если оставила в живых, так только потому, что без тебя она могла бы умереть. Поэтому не опасайся за нее, не делай никакой попытки насилия по отношению ко мне или моему отцу, когда мы одни будем посещать тебя, так как все устроено таким образом, что место нахождения Пастушки не может быть никем открыто, и тот момент, когда ты поднимешь против нас руку, будет началом ее гибели. А теперь я должна оставить тебя, чтобы посмотреть, что делается в храме. Если она проснется прежде, чем я вернусь, постарайся не пугать ее. Прощай! – И Соа оставила комнату вместе с сопровождавшими ее жрецами; тяжелая дверь захлопнулась за ними.

После этого Леонард взял со стола свои вещи и положил их снова в карманы, за исключением револьвера и ножа, которые были унесены Соа. Затем, отодвинув одеяло с лица Хуанны, стал смотреть на молодую девушку. Она спала глубоким и безмятежным сном; даже улыбка играла на ее лице. Тяжело вздохнув, Леонард стал осматривать комнату, в которой они находились. В ней было двое дверей, – одна, через которую они вошли, и другая – такой же прочности. Ниша, из которой Соа взяла яд, была открыта. В сущности, то была не ниша, а сквозное отверстие в скале, имевшее вид амбразуры, обращенной узкой частью внутрь комнаты. Это отверстие привлекло внимание Леонарда своей необычной формой и также потому, что через него к нему доносились какие-то звуки. Прежде всего Леонард различил шум текущей воды; затем до него донеслись голоса толпы, то усиливающиеся, то замолкавшие. Наконец он понял, где они находились. Они, очевидно, были спрятаны в стене храма в непосредственной близости от бассейна, лежавшего перед храмовым колоссом, а крики, доносившиеся до него, издавал народ, следивший за судьбой Оттера и Франциско.

В течение часа раздавались голоса, за которыми наконец последовало молчание, прерываемое только журчанием воды.

Тогда Леонард, догадываясь о печальной судьбе, постигшей Оттера и Франциско, с тяжелым сердцем, полный самых мрачных дум, взял стул и сел вблизи постели Хуанны.

Молодая девушка еще спала под влиянием сонного питья. Наконец бледное лицо ее покрылось краской, она открыла глаза и села на постели.

– Где я? – спросила она, недоумевающе оглядываясь вокруг. – Это не та постель, на которой я раньше спала. О! Все кончено?

– Успокойтесь, дорогая, я с вами! – сказал Леонард, взяв ее за руку.

– Я это вижу. Но где же другие и что это за ужасное место? Разве мы заживо похоронены, Леонард? Это место похоже на могилу!

– Нет, мы только в плену. Подите сюда, скушайте и выпейте сначала что-нибудь, тогда я расскажу вам все!

Она встала и впервые обратила внимание на свое платье.

– Что это? Это платье Франциско! Где же он сам?

– Кушайте и пейте! – повторил он.

Она машинально исполнила его просьбу, смотря в его лицо удивленными и испуганными глазами.

– Теперь, – произнесла она, – скажите мне. Я не могу выносить этого дольше. Где Франциско и Оттер?

– Увы! Хуанна, они умерли! – ответил он торжественно.

– Умерли! – простонала она, ломая руки. – Франциско умер! Но почему же мы еще живы?

Леонард рассказал весь план спасения, придуманный Соа.

Выслушав это, Хуанна вскочила на ноги и устремила на собеседника свои сверкающие глаза.

– Как вы смели сделать это? – вскричала она. – Кто дал вам право на это? Я считала вас мужчиной, а теперь вижу, что вы трус!

– Хуанна, – сказал Леонард, – вам не к чему говорить так. Все было сделано ради вас, а не для кого-либо другого!

– О, конечно, вы так говорите, но я думаю, что вы сговорились с Соа умертвить Франциско с целью спасти вашу собственную жизнь. Между нами все кончено. Я больше никогда не буду разговаривать с вами!

– Вы можете сделать это, если вам угодно, – отвечал Леонард, почувствовав крайнее раздражение, – но я буду говорить с вами. Смотрите, вы сказали мне слова, за которые, будь вы мужчиной, я постарался бы отомстить вам, но так как вы женщина, то я могу только ответить на них, а затем умываю руки. Вы должны узнать, когда к вам вернется здравый смысл, что я с радостью занял бы место Франциско. Но это было невозможно, так как если бы я вздумал надеть на себя платье Аки, то меня тотчас же узнали бы и вы поплатились бы за мое безумие. Мы все хорошо понимали это, поэтому, посоветовавшись, решились сделать так, как я уже вам говорил. Я согласился на то, чтобы вас перенесли сюда с тем только условием, что буду сопровождать вас для вашей же безопасности. Ну, а теперь я сожалею об этом: лучше бы мне пойти вместе с Франциско. Тогда, быть может, я нашел бы покой вместо тех обидных слов и упреков. Впрочем, не бойтесь, вероятно, я скоро последую за ним. Я знаю, что вы любили этого человека, этого героя; знаю также, что вы, случайно или намеренно, сделали все, чтобы, влюбив его в себя, нарушить покой его души. Поэтому я извиняю ваше поведение, которое при всем моем снисхождении сделалось совершенно невыносимым!

Он замолк и посмотрел на нее, сидевшую на краю постели с закушенными губами и поглядывавшую на него с выражением любопытства на лице, на котором отражались поочереди скорбь, гордость и гнев. Даже в этот момент Хуанна думала не о Франциско и его жертве, а о человеке, перед которым она сидела и которого она никогда так не любила, как теперь, когда он говорил с нею так горько, платя ей ее же монетой.

– Я не могу состязаться с вами в резкости и грубости, – сказала Хуанна, – поэтому и не буду возражать вам. Однако, быть может, когда к вам вернется рассудок, то вы вспомните, что моя жизнь касается только меня и что я никому не давала позволения спасать ее за счет другого.

– Что сделано – то сделано! – отвечал мрачно Леонард, раздражение которого еще больше усилилось. – В другой раз я не буду делать ничего подобного без вашего согласия. Кстати, мой бедный друг просил вам передать эти вещи! – И он подал ей четки и дневник. Он написал кое-что для вас на последней странице книжки и просил вас, если вам удастся избежать смерти, взять эти вещи на память о нем и не забывать его в ваших молитвах!

Хуанна взяла дневник и, повернув его к свету, открыла наугад. Первое, что бросилось ей в глаза, было ее собственное имя, так как в дневнике заключалось изложение чувств священника к Хуанне со дня их первой встречи и благочестивых стараний его преодолеть свою слабость. Поспешно перечитав дневник, она открыла наконец последнюю страницу, где Франциско признавался в своей любви к ней, которую он должен был скрывать из-за своего сана.

Хуанна расплакалась, читая предсмертные строки несчастного. Как раз в это время открылась дверь, и в комнату вошел Нам в сопровождении Соа.

– Избавитель, – сказал престарелый жрец, лицо которого и смущенные глаза носили отпечаток различных чувств, – и ты, Пастушка; я пришел, чтобы поговорить с вами. Как видите, я один, за исключением этой женщины, – указал он на Соа, – но если вы сделаете какое-либо насилие над ней, это послужит сигналом для вашей смерти. С большим трудом и немалым риском для самого себя я спас жизнь Пастушки, устроив так, что вместо нее был принесен в жертву белый человек, ваш спутник!

– Жертвоприношение было совершено? – прервал его Леонард, сгоравший от любопытства, узнать, что случилось.

– Я буду откровенен с тобой, Избавитель, – ответил верховный жрец, которому Хуанна перевела вопрос Леонарда. – Я знаю теперь, что Пастушка и карлик не боги, а такие же смертные, как и мы; ты знаешь, что я осмелился оскорбить истинных богов, подменив избранную ими жертву. Жертвоприношение было совершено, но с такими знамениями, что я поставлен в тупик. Народ тумана поражен также, и никто не знает, что и думать обо всем этом. Белый человек, твой спутник был сброшен в бесчувственном состоянии в воду, когда показалась заря, бывшая серой; карлик же, твой слуга, не дожидаясь того, чтобы его столкнули, сам прыгнул вниз, увлекши за собой одного жреца!

– Браво, Оттер! – вскричал Леонард. – Я знал, что ты умрешь молодцом.

– Он умер действительно молодцом, Избавитель! – сказал со вздохом Нам. – Таким молодцом, что многие клянутся, что он бог, а не человек. Едва они исчезли в воде, – продолжал жрец, – как произошло такое чудо, о котором никогда не было слышно в нашей стране: белая заря превратилась в красную, быть может, потому, как я крикнул для успокоения народа, что ложные боги встретили свою гибель.

– В таком случае истинные боги должны быть удивительно слепыми, – заметила Хуанна, – видя, что я, которую ты осмеливаешься назвать ложной богиней, еще жива!

Этот аргумент заставил Нама замолкнуть на одно мгновение, однако он нашелся, что ответить Хуанне.

– Да, Пастушка, ты еще жива, – сказал он со странным ударением на слове «еще». – И если вы не будете безумствовать, – продолжал он, – то долго останетесь в живых оба, так как я вовсе не желаю вашей крови, стараясь провести в мире мои последние дни. Слушайте же конец моего рассказа. Пока народ с изумлением наблюдал за изменением зари, оказалось, что карлик, твой слуга, Избавитель, не был мертв в воде. Да! Можно было видеть, Избавитель, как громадный житель вод носился туда и сюда по бурлившей воде, а вместе с ним карлик, которому Змей не причинил никакого вреда. Как этот человек мог плавать вместе со Змеем, этого никто не может сказать!

– Браво, Оттер! – снова произнес Леонард, обдумывая про себя объяснение чуда, которое он, конечно, не хотел открыть Наму. – Ну, чем же все кончилось?

– Этого никто не знает, Избавитель! – сказал в недоумении жрец. – Наконец житель вод опустился на дно вместе с карликом, но затем снова всплыл и вошел в пещеру, в свое жилище. Изо рта его шла кровь. Но вошел ли карлик вместе с ним или нет, я не могу сказать, так как никто не мог этого разглядеть, а отважиться и войти в пещеру, чтобы узнать правду, никто не смеет!

– Мертв он или жив, но он хорошо сражался! – сказал Леонард. – А теперь, Нам, что тебе надо от нас?

Этот вопрос, казалось, немного смутил жреца: он не мог прямо сказать о причине своего посещения, заключавшейся в том, чтобы разлучить Леонарда и Хуанну, по возможности, не применяя насилия.

– Я пришел сюда, Избавитель, – отвечал он, – рассказать вам, что случилось.

– То есть, – заметил Леонард, – сказать мне, что ты умертвил моего лучшего друга и того, кто у вас был ранее богом. Благодарю тебя, Нам, за эти новости, а теперь я беру на себя смелость спросить, какие у тебя дальнейшие намерения относительно нас?

– Поверь мне, Избавитель, я хочу спасти вашу жизнь. Если другие были принесены в жертву, то в этом не моя вина: в настоящее время страна в смятении и полна самых тревожных слухов. Я не знаю сам, что может случиться в течение ближайших дней, а пока вы должны оставаться здесь. Это жалкое место для жилья, но зато тайное и безопасное. Впрочем, здесь еще другая комната, которой вы можете пользоваться; быть может, ты уже видел ее? – и положив руку на что-то, казавшееся задвижкой, Нам открыл вторую дверь, которая вела в комнату несколько большего размера.

– Посмотри, Избавитель, – продолжал жрец, делая шаг вперед, чтобы войти в комнату, и затем отступая назад, как бы желая из учтивости дать пройти вперед Леонарду, который почти машинально вошел, совершенно забыв о характере своего хозяина и о назначении этого жилища. Когда же он вспомнил об этом и, быстро повернувшись, хотел уйти назад, тяжелая дверь с шумом захлопнулась перед самым его лицом, и он остался в западне.

Глава XXXIV. Последний аргумент Нама

Одно мгновение Хуанна стояла в безмолвном изумлении: проделка Нама была совершена так быстро, что она едва могла осознать ее результат.

– Теперь, Пастушка, – начал вкрадчиво Нам, – мы можем свободно поговорить, так как слова, которые я скажу, не годится слушать посторонним ушам!

– Мерзавец, – отвечала она с негодованием, но затем, понимая бесполезность упреков и резкостей, прибавила: – Говори, я слушаю тебя!

Нам рассказал свой план выдать ее замуж за короля.

– Народу мы объявили, – закончил он, – что ты была богиней, но из любви к Олфану отказалась на время от своей божественности и облеклась во плоть, чтобы провести немного лет с тем, кого ты полюбила!

– В самом деле, – сказала Хуанна, – а что, если я откажусь подчиниться этому плану, который, я думаю, мог выйти только из головы женщины?! – И она указала на Соа.

– Ты права, Пастушка, – ответила Соа, – я составила этот план, чтобы отомстить, – прибавила она пылко, – тому белому вору, который любит тебя; пусть он увидит тебя отданной другому, дикарю!

– Но разве ты никогда не думала о том, Соа, что я могу иметь свои собственные желания?

– Конечно, но даже прекраснейшая из женщин не может всегда иметь то, что ей случится пожелать. Знай, Пастушка, что все должно быть сделано так ради тебя самой и ради моего отца. Олфан любит тебя; в эти смутные времена отцу и жрецам необходимо приобрести поддержку короля, расположение которого будет приобретено в тот же день, когда он получит надежду на тебя. Наконец для тебя самой, Пастушка, хотя бы ты и желала выйти замуж за человека твоего племени, лучше стать королевой, чем погибнуть жалким образом!

– Я думаю иначе, Соа, – спокойно ответила Хуанна, понимавшая, что ни жалобы, ни просьбы не помогут ей, – я предпочту умереть! – И она протянула руку к своим волосам, но остановилась, не найдя там яда.

– Ты предпочитаешь умереть, Пастушка, – сказала с холодной усмешкой Соа, – но это не так-то легко сделать; я отобрала у тебя во время сна яд!

– Я могу уморить себя голодом, Соа! – сказала с достоинством Хуанна.

– Это потребует времени, Пастушка, а сегодня ты станешь женой Олфана! Конечно, необходимо, чтобы ты сама дала согласие на брак с ним, так как этот вождь в своем безумии объявил, что он может жениться на тебе, только получив согласие из твоих уст и в присутствии свидетелей!

– В таком случае я боюсь, что этот брак не состоится! – сказала Хуанна с горьким смехом, чувствуя омерзение к этой негодной женщине, которая, в своей необузданной любви, хотела спасти жизнь своей госпожи ценою ее позора.

Между тем Соа сказала, что, если она не исполнит ее плана, умрет Избавитель! – с этими словами жрец и его дочь оставили Хуанну одну. Несколько долгих часов провела молодая девушка в мрачной комнате, до которой, кроме журчанья воды, не доходило никаких других звуков.

В эти часы перед ней пронеслись все приключения, испытанные ею в течение последних шести месяцев; но ужас всего перенесенного бледнел перед тем, что еще ждало ее впереди. День проходил с томительной медлительностью; когда начали сгущаться ночные тени, к ней снова вошел Нам в сопровождении Соа.

– Мы пришли, Пастушка, за ответом! – произнес жрец, вставляя в стенную скобу принесенный им светильник. – Соглашаешься ли ты или нет взять в супруги Олфана?

– Не соглашаюсь! – ответила Хуанна.

– Подумай еще, Пастушка!

– Я думала, и вот мой ответ!

При этих словах Хуанны Нам схватил ее руку, говоря:

– Поди сюда, Пастушка; я тебе покажу кое-что! – и он подвел ее к той двери, которая вела в комнату Леонарда.

В то же самое время Соа, погасив светильник, оставила комнату, заперев за собою дверь, так что Нам и Хуанна остались в полном мраке.

– Пастушка, – сурово сказал Нам, – ты сейчас увидишь того, кого называешь «Избавителем»; но помни, если ты крикнешь или даже скажешь громко одно слово, он умрет!

Хуанна не ответила ничего, хотя сердце ее тревожно забилось. Прошло пять или более минут, и внезапно в верхней части двери, ведущей в комнату Леонарда, образовалось отверстие, через которое Хуанна могла видеть то, что делалось в соседней комнате, сама при этом оставаясь невидимой, так как там было светло, а она находилась в полном мраке. Вот что увидела Хуанна в соседней комнате: между пятью жрецами лежал на полу связанный Леонард рядом с каким-то отверстием. Шагах в двух от двери стояла Соа, на которую жрецы устремили глаза, видимо, ожидая ее приказания.

Когда Хуанна посмотрела на эту сцену, отверстие в двери снова закрылось, и Нам проговорил:

– Ты видела, Пастушка, что Избавитель связан; видела также отверстие в полу тюрьмы. Тот, кого бросят в это отверстие, Пастушка, попадет в пещеру Змея, откуда нет возврата ни для кого. Через это отверстие мы бросаем пищу жителю вод в известное время года, когда нет жертвоприношений. Выбирай, Пастушка, одно из двух: или добровольно выйди замуж за Олфана сегодня ночью, или смотри, как на твоих глазах Избавитель будет брошен Змею. В последнем случае все равно выйдешь замуж за Олфана, хочешь ли ты этого или нет, – все равно. Что ты скажешь на это, Пастушка?

Хуанна, подумав немного, решилась еще сопротивляться, думая, что вышеописанная сцена была проделана только для того, чтобы испугать ее.

Тогда Нам, открыв отверстие в верхней части двери, шепнул одно слово на ухо Соа, которая, в свою очередь, отдала какое-то приказание жрецам. Хуанна увидела, что связанного Леонарда положили вблизи отверстия в полу так, что его голова свесилась внутрь этого отверстия и одного движения достаточно было, чтобы он был сброшен вниз, в пещеру Змея.

– Развяжите его, – слабо произнесла Хуанна, – я выхожу замуж за Олфана!

Выступив вперед, Нам снова шепнул что-то Соа, после чего та приказала жрецам оттащить в сторону Леонарда, те исполнили это с видимой неохотой. В то же время дверное отверстие опять закрылось.

– Я сказала «развяжите его», – повторила Хуанна. – А он лежит на полу, как срубленное дерево, не имея возможности пошевелиться!

– Нет, Пастушка, – возразил Нам, – быть может, ты раздумаешь, и тогда придется его снова связать, а это сделать не так-то легко, так как он силен и отважен. Слушай, Пастушка: когда Олфан придет просить твоей руки, ты не должна говорить ему ничего о том человеке; он его считает мертвым. Если же ты хоть слово скажешь о нем, то он сейчас же умрет. Ты поняла меня?

– Понимаю, – отвечала Хуанна, – но, по крайней мере, надо снять повязку с его рта!

– Не бойся, Пастушка, это будет сделано после того, как ты поговоришь с Олфаном. А теперь скажи, когда тебе угодно будет принять его?

– Когда хочешь. Чем скорее все будет кончено, тем лучше!

– Хорошо! Дочь моя, – обратился Нам к Соа, только что вошедшей в комнату. – Зажги, пожалуйста, огонь и попроси короля Олфана, который ждет за дверью!

Соа пошла исполнять приказание своего отца, а Хуанна, будучи не в силах совладать с охватившим ее ужасом, опустилась на кровать, закрыв руками лицо. На мгновение в комнате водворилась тишина; затем дверь снова открылась, и перед Хуанной появился король Олфан, сопровождаемый Соа.

– Берегись, Пастушка, – шепнул Хуанне Нам, – одно слово – и Избавитель умрет!

Глава XXXV. Будь благородным или низким!

Некоторое время Хуанна молча смотрела на лицо Олфана, на котором, однако, не могла прочесть ничего, так как король, подобно всем своим соплеменникам, привык скрывать чувства под маской торжественного спокойствия. Он стоял перед нею, опершись на древко копья, с опущенной головой и устремив свои темные глаза на ее лицо, бесстрастный, неподвижный. Свет факелов, падая на него, освещал его богатырскую стройную фигуру, отражался на ожерелье из слоновой кости – символе королевской власти, запястьях и кольцах, на глянцевитой шерсти его платья из коровьей шкуры и блестящих локонах черных волос, подвязанных узкой белой лентой, цвет которой являл резкий контраст с оливковым цветом его лица и груди.

– Говори, Олфан! – произнесла наконец Хуанна.

– Мне сказали, королева, – начал Олфан низким, звучным голосом, – что ты хочешь говорить со мной. Разумеется, я, как и всегда, повинуюсь тебе. Королева, я узнал, что твой супруг, которого ты любила, умер, и поверь мне, сочувствую тебе. В этом постыдном деле я не принимал участия. Смерть его, а также и другого белого человека и карлика произошла по вине этого жреца, который клялся, что был доведен до этого криками народа. Королева, они все ушли через горы на небо, а ты, как слабая голубка, прилетевшая издали, из южного климата, сделалась добычей орлов народа тумана!

– Но всего несколько часов тому назад я считал тебя тоже мертвой вместе с тысячами людей, и думал, что твое прекрасное тело было сброшено Намом на заре с вершины статуи. Скажу тебе, что, видя это, я, воин, плакал и проклинал самого себя за то, что хотя и король, но не имел возможности спасти тебя. После того этот человек, верховный жрец, пришел ко мне и рассказал всю правду, а также сообщил придуманный им план для спасения твоей жизни, для упрочения моей власти и его собственной безопасности. Выйди за меня замуж!

Хуанна быстро сообразила свое положение. Оно было отчаянным. Нам и Соа стояли по обеим сторонам от нее, причем последняя держалась вблизи той двери, за которой лежал связанный Леонард. Она знала, что стоило ей сказать одно слово правды королю, и Леонард умрет. Поэтому оставалось одно – согласиться для виду сделаться женой Олфана. Хотя ей и казалось постыдным обманывать этого честного человека, единственного их друга среди народа тумана, но обстоятельства не позволяли стесняться.

– Олфан, – сказала она, – я выслушала тебя, и вот мой ответ: я согласна взять тебя себе в супруги. Ты знаешь мою историю; знаешь, что тот, кто был моим господином, умер сегодня, – здесь Соа одобрительно улыбнулась на эту ложь, – и что я любила его. Поэтому надеюсь, ты будешь настолько снисходителен, что предоставишь мне несколько недель, чтобы я могла оплакать свое вдовство прежде, чем перейду от него к тебе. Больше я ничего не скажу тебе, но, конечно, ты поймешь скорбь моего сердца и все то, чего я не высказала!

– Пусть будет так, как ты желаешь, королева! – ответил Олфан, целуя ей руку, причем его хмурое лицо засияло от счастья. – Ты перейдешь ко мне тогда, когда будет угодно тебе, но я боюсь, что в одном отношении ты должна согласиться со мной!

– Что это такое, Олфан? – спросила с беспокойством Хуанна.

– Только то, королева, что обряд должен быть совершен сейчас же. Это необходимо по многим причинам, о которых ты узнаешь завтра. Кроме того, таково было мое соглашение с Намом, закрепленное клятвой на крови Аки, а такой клятвы я не могу нарушить!

– О нет, нет! – сказала Хуанна в отчаянии. – Подумай, Олфан, как могу я, супруг которой умер не далее шести часов тому назад, обручиться с другим человеком на его могиле? Дай мне хоть несколько дней!

В это время вмешался в разговор Нам.

– Пастушка, – сказал он, – теперь нечего терять времени в пустых разговорах. От этой церемонии зависит большее, чем ты думаешь, – жизнь многих людей, быть может, наша собственная и особенно жизнь того, о ком теперь не годится говорить! – и как бы случайно Нам повел глазами на дверь соседней комнаты.

Олфан подумал, что жрец намекает на его собственную жизнь, но Хуанна и Соа хорошо понимали, что речь идет о Леонарде.

– Ты слышала эти слова, королева, – сказал Олфан, – они верны. Теперь опасные времена, и если наш замысел будет исполнен, то я должен принести клятву вождям и совету старейшин в том, что ты вернулась на землю снова, чтобы стать моей женой!

– Хорошо, – в отчаянии ответила Хуанна, – но неужели я, будущая королева этого народа, буду обвенчана тайно? Я желаю иметь, по крайней мере, свидетелей. Позови нескольких вождей, которым ты доверяешь, Олфан; иначе наступит время, когда меня не станут считать настоящей королевой, и никого не будет, кто бы мог восстановить мою честь!

– Этого нечего бояться, королева, – отвечал Олфан с легкой улыбкой, – однако твое желание вполне законно. Я позову трех из моих вождей, людей, которые не предадут нас! – и он повернулся, чтобы пойти за ними.

– Не оставляй меня, – удержала его Хуанна, – я верю тебе, но этим двум нет. Я боюсь быть одной вместе с ними!

– Здесь ни к чему свидетели! – воскликнул Нам угрожающе.

– Пастушка просит свидетелей, и они будут! – ответил запальчиво Олфан. – Старик, довольно ты играл мною; до сих пор я был твоим слугою, а теперь хочу быть твоим господином. Несколько часов тому назад твоя жизнь была в моих руках, когда белая заря превратилась в красную! Я пощадил тебя потому, что ты поддел меня на эту приманку! – указал он на Хуанну. – Ну, нечего класть руку на рукоять ножа; ты забываешь, что у меня есть копье. Твои жрецы за дверьми, я это знаю, но там и мои вожди, которым я сказал, где нахожусь; если я исчезну, как многие здесь исчезли, то за мою жизнь ты ответишь, Нам, так как власть твоя поколеблена. А теперь повинуйся мне. Прикажи этой женщине позвать того, кто стоит на страже у двери; нет, не шевелись, – прибавил он, направив острие своего копья на обнаженную грудь жреца. – Прикажи ей подойти к двери и позвать жреца. Я сказал – к двери, а не за нее, или берегись!

Нам струсил: его орудие сделалось его господином.

– Повинуйся! – сказал он Соа.

– Повинуйся! – повторил Олфан.

Рыча, как волчица, женщина подошла к двери и, приоткрыв ее, свистнула.

– Спрячься, госпожа! – сказал Олфан.

Хуанна отошла в неосвещенный угол комнаты, и в этот момент раздался голос у открытой двери, произнесший:

– Я здесь, отец!

– Теперь говори! – сказал Олфан, приближая копье на дюйм ближе к сердцу Нама.

– Сын мой, – сказал жрец, – пойди к выходу, которым вошел король, ты найдешь там трех вождей; позови их сюда!

– И смотри, не говори ни с кем по пути! – шепнул Олфан на ухо Наму.

– И смотри, не говори ни с кем по пути! – повторил Нам.

– Слушаюсь, отец! – сказал жрец и ушел.

Минут через десять дверь снова отворилась, и чей-то голос произнес:

– Вожди здесь!

– Позови их сюда! – сказал Нам.

Трое рослых, вооруженных копьями вождей вошли в комнату. Один из них был брат короля, а двое других – его избранные друзья.

– Братья, – обратился Олфан ко вновь вошедшим, – я послал за вами, чтобы сообщить вам в тайне и просить вас быть свидетелями брачной церемонии. Богиня Ака, брошенная сегодня в бассейн Змея, вернулась на землю женщиной и хочет сделаться моей женой; не спрашивайте ни о чем, – прибавил он, заметив удивление на лицах вождей – а теперь, жрец, делай свое дело!

Впоследствии Хуанне все это происшествие казалось сном, которого она даже не могла в точности припомнить. Кажется, она стояла рядом с Олфаном, причем Нам бормотал молитвы и заклятия, призывая имена Аки и Джаля. Больше она ничего не могла припомнить. Ей на ум пришла другая брачная церемония, совершенная Франциско в лагере работорговцев над нею и Леонардом. Странная ирония судьбы: ей пришлось принимать участие в двух драмах, в одной из которых Леонард должен был пройти церемонию брака, чтобы спасти ее, а во второй она должна была сделать то же самое для его спасения.

Наконец все было кончено, и еще раз Олфан склонился перед нею, поцеловав ее руку.

– Привет, Пастушка! Да здравствует королева народа тумана! – воскликнул он; вожди повторили его слова.

Хуанна пробудилась от своего оцепенения. Что теперь делать? Казалось, все было потеряно. Но внезапно ее осенило:

– Правда, что я королева, Олфан?

– Да, госпожа!

– И как королева народа тумана, имею власть, не правда ли, Олфан?

– Даже над жизнью и смертью! – отвечал тот важно. – Впрочем, если ты присудишь к смерти кого-либо, то должна дать ответ мне и Совету старейшин. Все в этой стране твои слуги, и никто не смеет ослушаться тебя, включая религиозные дела!

– Хорошо! – сказала Хуанна и, обратившись к вождям, повелительно произнесла: – Схватить этого жреца по имени Нам и эту женщину!

Олфан удивленно посмотрел на нее, и вожди стояли в нерешительности, но Нам не медлил и сделал быстрый шаг к двери.

– Подожди немного, Нам, – сказал король, заграждая ему путь копьем, – конечно, королева имеет свои причины для этого, и ты узнаешь их. Держите их, вожди, раз королева приказала так!

Три человека бросились на Нама и Соа. Старый жрец, выхвативший было свой нож, вскоре покорился, но с Соа сладить было не так-то легко: она визжала и кусалась, как дикая кошка, порываясь подойти к двери Леонарда и крикнуть что-то находившимся внутри ее жрецам.

– Под угрозой вашей смерти не позволяйте ей подходить к двери, – сказала Хуанна, – сейчас вы узнаете причину этого!

Тогда брат короля схватил Соа и, бросив ее на кровать, стал вблизи нее, приставив острие своего копья к ее горлу.

– Теперь, королева, – сказал Олфан, – твоя воля исполнена и, быть может, ты объяснишь нам все?

– Король, слушайте вы, вожди! – отвечала Хуанна. – Эти лжецы сказали вам, что Избавитель умер, не правда ли? Он не умер, а лежит связанный в соседней комнате, но если бы я сказала вам слово об этом, он бы умер. Олфан, знаешь ли ты, как было получено мое согласие стать твоей женой? В этой двери открылось отверстие, сквозь которое я увидела своего супруга связанным, с закрытым ртом над отверстием в полу тюрьмы, которое ведет неизвестно куда.

«Соглашайся, или он умрет», – сказали они, и я ради моей любви согласилась. Вот в чем состоял их замысел, Олфан: женить тебя на мне, отчасти потому, что та женщина, бывшая моей нянькой, не желает моей смерти, отчасти потому, что Нам хотел воспользоваться мной, чтобы спасти себя от народного гнева. Не думай, однако, Олфан, что ты удержал бы меня надолго; после того, как ты послужил его цели, ты бы умер тайно, как человек, знающий слишком много!

– Это ложь! – сказал Нам.

– Молчать! – ответила Хуанна. – Отворите эту дверь, и вы увидите, лгала ли я!

– Подожди немного, королева! – сказал Олфан, казавшийся крайне удрученным всем происшедшим. – Если я понял тебя правильно, твой супруг жив. А потому ты говоришь, что слова и клятвы, которыми мы обменялись, не значат ничего и ты не моя жена?

– Это так, Олфан!

– В таком случае я готов сделаться злодеем и допустить его смерть, – медленно сказал король, – знай, госпожа, что я не могу отказаться от тебя!

Хуанна побледнела как смерть, поняв, что страсть этого человека ускользнула из-под ее контроля.

– Я не могу отказаться от тебя! – повторил он. – Разве я поступал нехорошо с тобой? Разве я не говорил тебе: согласись или откажи, но, раз согласившись, ты не должна брать своих слов назад?! Королева, ты обручена со мной. Те клятвы, которые ты принесла, не могут быть нарушены. Теперь слишком поздно: ты моя, и я не позволю тебе уйти к другому, хотя бы этот другой был твоим супругом до меня!

– А Избавитель? Неужели я должна сделаться убийцей своего супруга?

– Нет, я буду защищать его и найду средство выслать из этой страны!

Хуанна, пораженная отчаянием, молча стояла, как вдруг резкий смех Соа подействовал на нее, как удар бича, и молодая девушка заговорила снова:

– Король, до сих пор ты хорошо поступал со мной. Останься же благородным до конца. Ты говоришь, что любишь меня. Скажи же, если бы моя жизнь зависела от одного твоего слова, разве ты не сказал бы его? То же самое случилось и со мной. Я сказала это слово и на один только час обманула тебя. Неужели ты, столь великодушный, свяжешь меня этой клятвой, данной мною для того, чтобы спасти моего возлюбленного от власти этих собак? Если так, то, значит, я ошиблась в тебе, думая, что ты скорее погибнешь, нежели будешь настолько низок, что принудишь беспомощную женщину быть твоей женой, женщину, единственное преступление которой состоит в том, что она обманула тебя для спасения жизни своего супруга!

Хуанна остановилась и, сложив молитвенно руки, умоляющими глазами смотрела на смущенное лицо короля, но видя, что он молчит, прибавила:

– Скажу тебе еще одно, король. Конечно, ты сильнее меня и можешь взять меня силой, но тебе не удержать меня при себе, и тот час, когда ты захочешь овладеть мной, будет моим последним, а ты будешь иметь запятнанную честь и мертвую невесту!

Олфан хотел отвечать, но Соа, боявшаяся, что жалобы Хуанны преодолеют его страсть, заговорила:

– Не дай себя одурачить, король, пустыми речами женщины, фальшивыми угрозами. Она не убьет себя; я знаю ее слишком хорошо. Когда ты женишься на ней, то она скоро полюбит тебя, так как мы, женщины, относимся с почтением к тем, кто господствует над нами. Избавитель же – ее супруг только по имени; я жила с ними несколько месяцев и знаю все. Возьми ее, король, теперь, сейчас, или будешь всю жизнь оплакивать ее потерю и собственное безумие!

– Я не хочу отвечать на ложные слова этой рабыни! – сказала, гордо выпрямившись, Хуанна. – И будет более достойно тебя, король, не слушать их. Я сказала все. Теперь делай, что хочешь. Будь велик или ничтожен, будь благороден или низок, как научит тебя твоя душа!

И внезапно опустившись на пол, она принялась горько плакать.

– Будь велик или ничтожен, будь благороден или низок, как научит тебя твоя душа!

Дважды король глядел на нее и дважды отворачивался, как бы не смея более смотреть; наконец он заговорил, устремив свои глаза на стену.

– Встань, королева! – печально сказал он. – Перестань плакать; тебе нечего бояться меня. Я всегда жил для того, чтобы исполнять твою волю, но спрячь свое лицо от меня: мое сердце разбито, и я не могу смотреть на то, что потерял!

Все еще плача, но удивленная тем, что дикарь мог быть так великодушен, Хуанна поднялась с полу и несвязно проговорила слова благодарности, в то время как вожди с изумлением смотрели на нее, а Соа издевалась и проклинала всех.

– Не благодари меня! – кротко сказал Олфан. – Ты, которая читаешь в сердцах всех, верно прочла в моем сердце. Ну, а теперь, покончив с любовью, пойдем воевать. Женщина, в чем секрет этой двери?

– Найди его сам! – прорычала Соа. – Зная ключ, ее легко открыть, Олфан, так же, как и женское сердце. Если не найдешь ключа, то надо овладеть входом силой, так же как и женской любовью, Олфан. Конечно, ты, столь искусный в добывании невест, не нуждаешься в моих советах для открытия двери, потому что ты не слушал моих слов относительно женщин, Олфан, и мог смягчиться при виде женских слез, которые ты бы осушил поцелуями!

Хуанна, слыша это, в первый раз сказала себе: ее отношения с Соа разорваны, что бы ни случилось впоследствии. Немногие женщины могли бы простить то, что она перенесла из-за нее.

– Направь-ка на нее копье, товарищ! – сказал Олфан.

Только почувствовав прикосновение стали, Соа перестала смеяться и открыла секрет двери.

Глава XXXVI. Как Оттер вернулся из пещеры змея

Очутившись на дне ледника, Оттер осмотрелся кругом.

Он стоял на краю пропасти, опускавшейся тремя ступенями, общая высота которых была не менее трехсот футов. Насколько он мог видеть, было совершенно невозможно спуститься ни на одну из этих ступеней без помощи веревки. Рассмотреть более Оттер не мог, так как шагах в четырехстах от входа, ведущего в пещеру, склоны гор, покрытые снегом, отличались такой крутизной, что он не отважился довериться им.

Усевшись на землю, карлик стал обдумывать свое положение.

Вечер еще был далек, и смельчак понимал, что было бы безумно пытаться ускользнуть через бассейн до наступления темноты. Перед ним круто поднималась гора, склоны которой были покрыты глыбами льда. Однако кое-где виднелись полосы земли с росшими на них деревьями, кустарниками и даже цветами. Проголодавшись, Оттер пошел искать какой-нибудь пищи среди этой бедной растительности.

Взобравшись на склон горы, он вскоре нашел те растения, которые ему принесли жрецы в тот несчастный день, когда из-за его безумия рубины были убраны прочь.

Подкрепившись этой жалкой пищей и найдя большой сук, заменивший ему палку, он продолжал карабкаться по склону горы, пока наконец не достиг перевала, где и остановился в изумлении: сзади него глубоко внизу лежал город Страны тумана, опоясанный рекой, точно блестящей лентой.

Над его головой могучий пик на тысячи футов возносился вверх, оканчиваясь на самой вершине чем-то похожим на человеческий палец, обращенный к небу. Перед ним зрелище было еще интереснее: снежные поля с черными расщелинами скал, лежавшие одно ниже другого и переходившие постепенно в поля, покрытые растительностью.

Первое из этих снежных полей лежало в полумиле от того места, где стоял Оттер, и ниже его на несколько сот футов.

Между краем перевала и этим полем простиралась громадная пропасть с такими стенами, что ни одно животное не смогло бы ступить здесь ногой. Со дна этой пропасти поднималась скала, служившая ложем для ледника, соединявшего обе стены пропасти своеобразным мостом через нее.

Поверхность этого моста была довольно отлога, а местами довольно крута. Однако Оттер не мог разглядеть, прерывался ли ледяной мост в каком-нибудь месте на ширину хоть нескольких ярдов.

Желая узнать это, карлик взял один из обломков скал, гладких от постоянного трения об лед, и столкнул его вниз по поверхности ледяного моста. Камень быстро покатился вниз, изменяя свою скорость в зависимости от крутизны склона, по которому он скользил, но нигде не останавливаясь. Приблизившись к самой узкой части моста, он понесся вниз со страшной быстротой и в одном месте, очевидно, встретил пустое пространство, о ширине которого трудно было судить. Камень как бы повис в воздухе, но через мгновение продолжал свой путь по снежному полю и, наконец, остановился.

– Вот если человек сядет на такой камень, то ему можно безопасно перейти через этот мост! – сказал сам себе Оттер. – Однако немногие согласятся на такое путешествие, разве что верная смерть будет позади их!

Решив сделать вторую попытку, он взял другой камень, более легкий, и пустил его вниз по ледяному мосту. Достигнув самого узкого места, этот камень исчез.

Карлик повторил свой опыт в третий раз, выбрав самый тяжелый камень, какой только мог сдвинуть. На этот раз камень, подобно первому, благополучно миновал расщелину моста.

«Страшное место, – подумал Оттер, – лучше, если мне не придется ехать на таком каменном коне!»

С этими словами Оттер пошел обратно в пещеру, где решил провести ночь, чтобы с рассветом попытаться искать выхода через горы, примыкавшие к противоположному концу туннеля.

С этой целью он отошел на несколько шагов от входа в пещеру и сел вблизи хвоста мертвого крокодила. Спустя некоторое время пустынность этого места навела на него ужас. Он пытался заснуть, но не мог. Ему казалось, что глаза мертвого крокодила смотрят на него из глубины пещеры и что мертвецы, жертвы чудовища, шепчут один другому рассказы о своей страшной гибели. Ужас все более и более овладевал Оттером.

Чтобы успокоиться немного, Оттер начал громко говорить сам с собой. Вдруг он испуганно вскочил; волосы встали на его голове дыбом, зубы застучали, и самый нос, как он говорил впоследствии, похолодел от ужаса: он услышал или ему показалось, что сверху раздался голос его господина, звавшего его по имени.

Карлик задрожал при звуке этого голоса. Только громкое «дурак», которым его обозвал Леонард, несколько привело его в себя. Однако из осторожности он все-таки спросил:

– Если это ты, баас, то отчего ты говоришь из воздуха? Подойди ближе ко мне, чтобы я мог коснуться тебя и успокоиться!

– Я не могу этого сделать, Оттер, – отвечал тот, – я связан и нахожусь в тюрьме над тобой. Здесь, в полу, есть отверстие и, быть может, ты взберешься ко мне!

Теперь карлик начал понимать положение дел. Встав на ноги и подняв палку, он, к своему удовольствию, достал до потолка пещеры, на котором скоро отыскал и отверстие.

Поспешно привязав ремень к средней части палки и сделав в ремне петлю, достаточную для того, чтобы поставить ногу, карлик швырнул палку в отверстие и стал дергать ремень.

– Готово, ремень держится крепко! – прошептал сверху Леонард. – Взбирайся теперь, если можешь!

Через минуту карлик был уже возле Леонарда.

– У тебя есть нож, Оттер?

– Да, баас, мой маленький; больших уже нет, я расскажу тебе, как все это вышло!

– Подожди пока с твоими рассказами, Оттер; мои руки связаны за спиной. Разрежь узлы и дай мне нож, чтобы я мог освободить ноги!

Оттер повиновался, и Леонард вскочил на ноги, с облегчением выпрямившись.

– Где Пастушка, баас?

Леонард рассказал Оттеру о коварной проделке Нама.

– Не лучше ли нам убежать, баас? Я нашел выход в горы!

– Как же мы можем убежать, оставив Пастушку, Оттер? Лучше, когда жрецы вернутся сюда, схватим их и завладеем их ножами, чтобы иметь какое-нибудь оружие. А затем подумаем, что дальше делать. Мы можем взять у них также ключи!

– Да, баас, сделаем так. Ты возьмешь палку; она крепка!

– А что же у тебя будет? – спросил Леонард.

– Я в две минуты сделаю себе оружие! – и, отвязав ремень от палки, Оттер начал копошиться над ним.

– Я готов, баас! – произнес карлик. – Где мы встанем?

– Здесь, – ответил Леонард, подводя его к двери. – Мы спрячемся в тени по обе стороны двери и, когда они войдут и, закрыв дверь, станут смотреть, где я, набросимся на них. Только, Оттер, все это надо сделать без шума!

Когда они встали по своим местам, Оттер шепотом рассказал Леонарду о своем бое с крокодилом.

Едва карлик успел кончить рассказ, как открылась дверь, и в комнату вошло двое жрецов, из которых один нес в руке светильник. Не подозревая ничего, он повернулся, чтобы закрыть дверь. В это время Леонард, выйдя из тени, ударил его по голове палкой с такой силой, что жрец был оглушен, если не убит, и, не издав ни звука, повалился на пол. В то же время Оттер, искусно накинув петлю на шею второго жреца, крепко затянул ее, и жрец также упал на пол.

Потом они овладели ножами и ключами жрецов.

Почти вслед за этим вторая дверь в комнату открылась, и через нее вошли Хуанна, Олфан, Нам, Соа и трое других мужчин.

На одно мгновение воцарилось молчание. Затем один из спутников Олфана воскликнул:

– Смотрите: бог Джаль вернулся и уже требует себе жертв! – и указал на лежавших на полу жрецов.

На лицах вошедших отразилось сильное смущение, даже Олфан и Нам были поражены тем, что казалось им чем-то вроде чуда, тогда как Леонард и Хуанна смотрели друг на друга; три вождя глядели на Оттера, как на духа. Однако одно существо в этой компании не растерялось, – то была Соа. Пользуясь тем, что вождь, под надзором которого она находилась, зазевался, она молча отступила в тень и исчезла в ту дверь, в которую вошли все. Через минуту Оттер, заслышав какой-то шум за дверью, подошел к ней, чтобы открыть ее. В то же время и Олфан хватился Соа.

– Где женщина, дочь Нама? – вскричал он.

– Кажется, она ушла и заперла нас здесь, король! – ответил спокойно Оттер.

Подойдя к обеим дверям, все убедились, что они были действительно заперты.

– Это ничего не значит; здесь есть ключи, – сказал Леонард.

– Они не помогут нам, Избавитель! – отвечал Олфан. – Эти двери запираются толстыми каменными засовами, толще моей руки. Теперь эта женщина ушла за жрецами, которые скоро будут здесь, чтобы убить нас, как крыс в клетке!

– Скорее! Нечего терять время! – сказал Леонард. – Взломаем двери!

– Да, Избавитель, – насмешливо сказал Нам. – Бейте их вашими кулаками, пронизывайте камни вашими копьями; они, конечно, ничего не стоят перед вашей силой!

Глава XXXVII. «Я вознагражден, королева!»

Положение было ужасно; Соа ушла, конечно, для того, чтобы позвать на помощь жрецов и отомстить Леонарду, Оттеру и, наконец, Олфану. Верная смерть угрожала всем запертым в комнате; необходимо было поскорее выбраться из нее. В течение часа они пытались взломать двери, но безуспешно: их ножи и копья только царапали дерево дверей, не поддавшихся их усилиям. Также безуспешна была и попытка прожечь их огнем; не добившись ничего, они сами чуть не задохнулись в дыму.

– Неужели ничего нельзя сделать? – спросил наконец Леонард. – Если так, то наша игра, кажется, проиграна!

– Баас, – сказал Оттер, – мы можем спуститься вниз, в то отверстие, через которое я поднялся сюда. Житель вод мертв, я собственноручно убил его, и теперь его нечего бояться. Внизу же идет туннель, ведущий на склон горы. На вершине этого склона начинается ледяной мост, по которому можно добраться до прекрасной страны.

– Ради неба, пойдем туда! – вмешалась Хуанна.

– Я видел этот мост, – сказал Олфан, между тем как его вожди изумленно смотрели на человека, победившего Змея, – но никогда не слыхал, чтобы кто-либо осмелился поставить на него свою ногу!

– Через него можно переправиться, хотя и с большой опасностью, – возразил Оттер, – по крайней мере, лучше сделать эту попытку, нежели остаться здесь, чтобы быть убитыми колдунами!

– Я думаю, нам лучше отправиться туда, Леонард! – сказала Хуанна. – Если надо умереть, то лучше на свежем воздухе. Только что же делать с Намом? Кроме того, может быть, Олфан и вожди предпочтут остаться здесь?

– Нам, во всяком случае, пойдет с нами, – ответил сурово Леонард, – нам надо свести счеты с этим господином; что касается Олфана и вождей, то они должны сами решить этот вопрос!

– Что ты хочешь делать, Олфан? – спросила Хуанна, заговорив впервые с королем после сцены в другой комнате тюрьмы.

– Кажется, королева, – ответил он, опустив глаза, – я поклялся защищать тебя до последнего и сделаю это с тем большей готовностью, что теперь моя жизнь для меня ничего не значит. Мои же товарищи, я думаю, подобно тебе, предпочтут умереть на воздухе, нежели ожидать здесь смерти от руки жрецов?

Все три вождя утвердительно кивнули головами в знак согласия со словами короля. После этого, захватив с собой запас пищи, оказавшийся в изобилии в комнате, все спустились в пещеру Змея.

– Оттер, – спросил у карлика Леонард, очутившись в пещере, – ты не видал здесь рубинов?

– Там, возле жителя вод, лежит какой-то мешок, баас, – ответил беспечно карлик, – но я не позаботился заглянуть в него. Что за нужда теперь для нас в красных камнях?

– Теперь нет, но они могут пригодиться впоследствии, если мы уйдем отсюда!

– Да, баас, если мы уйдем отсюда, – ответил Оттер, думая о ледяном мосте, – мы можем захватить его по пути!

Как раз в это время был спущен Олфаном и вождями Нам, озиравшийся не без ужаса, так как до сих пор ни он и никто другой из его собратьев не осмеливался посетить священное жилище бога Змея. После него спустились вожди, и наконец последним сошел Олфан.

– Нам надо спешить, Избавитель, – сказал король, – дверь сейчас будет открыта! – и сию же минуту все услышали сильный треск наверху. Оттер дергал за ремень, пока, наконец, палка не скользнула по отверстию в полу и не упала к его ногам.

– Нечего им оставлять это, чтобы они могли последовать за нами, – сказал он, – все еще может пригодиться нам!

В это время голова одного из жрецов показалась над отверстием. Нам, воспользовавшись этим, поспешил крикнуть:

– Ложные боги убежали через туннель в горы; вместе с ними и лже-король. Преследуйте их и не бойтесь: житель вод мертв. Не думайте обо мне и убейте их!

С криком ярости Оттер, ударив его по лицу, повалил навзничь, но дело было уже сделано, и голос сверху ответил Наму:

– Мы слышим тебя, отец! Сейчас возьмем веревки и спустимся вниз!

После этого все двинулись вперед. Проходя мимо мертвого крокодила, на одно мгновение остановились посмотреть на гигантское пресмыкающееся.

– Этот карлик – действительно бог! – сказал один из вождей. – Ни один человек не мог бы сделать ничего подобного!

– Вперед, – сказал Леонард, – нам нельзя терять времени!

Пройдя мимо крокодила, они натолкнулись на груду костей.

– Где же мешок, Оттер? – спросил Леонард.

– Здесь, баас! – ответил карлик, вытащив что-то из-под разложившегося трупа несчастного жреца, оскорбившего новоявленного бога и опущенного за это в пещеру к Змею.

Леонард взял мешок и, развязав ремень, которым он был перевязан, посмотрел внутрь. Оттер держал над ним светильник. В глубине мешка сверкали красным и голубым светом драгоценные камни.

– Это великое сокровище! – сказал Леонард с восторгом. – Наконец-то счастье вернулось к нам!

– Сколько весу в мешке? – спросила Хуанна, когда все поспешили вперед.

– Около семи-восьми фунтов, я думаю! – ответил он, все еще полный восторга.

– Семь или восемь фунтов драгоценных камней, прекраснейших в целом свете! В таком случае, отдайте мне мешок. Мне нечего нести, а вам надо иметь теперь обе руки свободными!

– Верно! – ответил Леонард, отдавая ей мешок.

Через двадцать минут они достигли устья туннеля и, пройдя между глыбами льда, очутились на склоне горы. Но в это время облака закрыли луну, как часто случалось в Стране тумана в начале весны, и в наступившей темноте было бы безумно начинать восхождение на гору, рискуя заблудиться и сломать себе шею среди бесчисленных расщелин и пропастей.

После недолгого совещания было решено закрыть вход в туннель или, лучше сказать, проходы между глыбами льда, загромождавшими устье туннеля, оказавшимся под рукою материалом: кусками мерзлого снега, щебнем и немногими большими камнями, которые, к счастью, удалось найти вблизи. Пока они были заняты этим делом, в туннеле послышались голоса жрецов, становившиеся все громче и громче. Можно было каждую минуту ждать нападения; однако его не последовало, и голоса жрецов вскоре умолкли.

– Что же они решили делать? – сказал Леонард. – Войти на гору по другой тропинке и отрезать нам путь?

– Не думаю, Избавитель, – ответил Олфан. – Я не знаю такой тропинки. Думаю, они пошли за тяжелыми брусьями, чтобы при помощи их сломать ледяную стену!

– Однако такая тропинка есть, король! – сказал один из вождей. – В дни моей молодости я часто лазал по ней, разыскивая подснежные цветы для той, за которой я тогда ухаживал!

– Вот что, Пастушка, – сказал Олфан, подумав немного, – мы возьмем этого человека в проводники и вернемся через горы в город, где можем найти друзей среди воинов и дать битву жрецам!

– Нет, нет, – страстно воскликнула Хуанна, – я скорее умру, чем вернусь назад в то страшное место, где все равно буду, в конце концов, умерщвлена. Иди туда, если хочешь, Олфан, и предоставь нас нашей судьбе.

– Этого я не могу сделать, королева, из-за моей клятвы, – гордо ответил он. – Но слушай, мой друг, – обратился король к одному из вождей. – Ступай по той тропинке, о которой ты говоришь, если только можешь сделать это в темноте, и найди нам помощь. Затем скорее возвращайся на это место, где я и два твоих товарища будем держаться против жрецов. Быть может, ты не найдешь нас живыми; в таком случае, вот что поручаю я тебе: если мы умрем, говори везде, что боги оставили страну из-за того, что с ними дурно поступили и подняли народ против жрецов. Только тогда можно будет покончить с ними раз и навсегда!

Не сказав ни слова, вождь пожал руку Олфану и двум своим товарищам, поклонился Хуанне и исчез во мраке. После этого все опустились на землю у входа в туннель и ждали, что будет. Здесь им принесли большую пользу платья жрецов из козьего меха, благоразумно захваченные Оттером у тех жрецов, на которых напали он и Леонард в тюрьме над пещерой, так как холод усилился до того, что, встав с места, они вынуждены были согреваться ходьбой взад и вперед.

– Леонард, – сказала Хуанна, – вы еще не знаете, что произошло после того, как Нам запер нас в отдельную комнату? – И она рассказала ему все. Когда она кончила, Леонард встал и, взяв за руку Олфана, произнес:

– Король, благодарю тебя! Пусть судьба отнесется к тебе так же, как ты отнесся ко мне и моим близким!

– Не говори больше ни слова, Избавитель, – ответил поспешно Олфан. – Я исполнил только долг и мою клятву, хотя иногда это и тяжело!

Вскоре, взглянув вверх, они заметили, что снежные вершины гор начали краснеть от приближающейся зари, и как раз в это же время в туннеле снова послышались голоса и сквозь щели в грубом ледяном сооружении, заграждавшем вход, заблестели огни. Очевидно, жрецы, взяв необходимые орудия, явились снова. Вскоре глухие удары о ледяную стену доказали верность этого предположения.

– Скоро рассветет, Избавитель, – спокойно сказал Олфан. – Я думаю, что вы можете теперь начать восхождение на гору!

– А что же нам делать с этим человеком? – указал Леонард на Нама.

– Убить его! – проговорил Оттер.

– Нет, нет пока! – отвечал король. – Возьми это, – и Олфан протянул Леонарду копье третьего вождя, оставленное им, – и захвати с собой жреца. Если нас осилят, то вы можете купить свою жизнь ценою его жизни; если же мы отбросим жрецов и нам удастся уйти, то сделайте с ним, что будет вам угодно!

– Я хорошо знаю, что сделаю! – пробормотал Оттер, сверкнув глазами на жреца.

– А теперь прощайте! – продолжал Олфан тем же спокойным тоном, которым говорил все время. – Принесите сюда еще льда или камней, если можно, товарищи; стена трещит!

Леонард и Оттер молча пожали руку короля, но Хуанна не могла расстаться с ним таким образом. Она была ему благодарна за его доброту.

– Прости меня, – пробормотала она, – я причинила тебе горе, за которым, боюсь, последует смерть!

– Горе не поможет ничему, королева, а смерть я охотно встречу, поверь мне. Отправляйся же, и пусть счастье сопутствует тебе. Желаю тебе уйти с теми блестящими побрякушками, которых ты желала. Да будешь благословенна ты со своим супругом, Избавителем, долгими годами взаимной любви. Когда же состаришься, то вспоминай иногда того дикого человека, который любил тебя, когда ты была молода, и который положил свою жизнь для твоего спасения!

Хуанна выслушала, и слезы полились из ее глаз; затем внезапно схватив руку гиганта, она поцеловала ее.

– Я вознагражден, королева, – нежно воскликнул он, – и, быть может, твой супруг не приревнует. А теперь скорее отправляйтесь!

Пока король говорил, небольшая часть стены под ударами жрецов обрушилась, и из отверстия показалось лицо жреца. Олфан с криком поднял копье и метнул его. Жрец упал, а в это же время подошли вожди с камнями, которыми и заложили отверстие.

Тогда трое наших друзей, повернувшись, побежали вверх по склону, причем Оттер с проклятиями гнал перед собой Нама, наделяя его ударами кулака, пока наконец тот не свалился со стоном на землю. Никакими усилиями Оттер не мог заставить его встать на ноги.

– Вставай, подлая собака! – сказал Леонард, угрожая ему копьем.

– В таком случае, ты должен развязать мои руки, Избавитель, – ответил жрец, – я очень слаб и не могу идти по горам со связанными за спиной руками. Конечно, вам нечего бояться старого и безоружного человека!

– Я думаю, что теперь нечего бояться, – пробормотал Леонард, – хотя в прошлом нам доводилось сильно бояться тебя! – и, взяв нож, он развязал связывавшие руки Нама веревки.

В это время Хуанна обернулась и посмотрела назад. Далеко внизу она могла различить фигуры Олфана и его товарищей, стоявших плечом к плечу один возле другого, и даже видела блеск лучей солнца на остриях их копий. Еще ниже она увидела поросшие травой крыши земного ада, города Страны тумана, и бесконечную равнину за ним, по которой, извиваясь змеей, протекала река. Там же виднелись и громадные стены храма, и черный колосс, на верху головы которого она сидела в тот страшный час, когда тысячи людей приветствовали ее, как богиню, и откуда ее друг, Франциско, был низвергнут вниз на ужасную смерть.

Когда Нам, шепча проклятия, подошел к ней, награждаемый неутомимым Оттером ударами в спину, Хуанна, потеряв из виду Олфана и его товарищей, присоединилась к своим спутникам и все они продолжали в полной безопасности путь, пока наконец не достигли края перевала и не увидели ледяной мост, ведший к снежным полям внизу.

Глава XXXVIII. Торжество Нама

– Куда же мы пойдем? – спросила Хуанна. – Неужели мы должны спуститься в эту пропасть?

– Нет, Пастушка, – отвечал Оттер. – Посмотри, перед тобой мост! – И он указал рукой на ледяную ленту, соединявшую оба края бездны.

– Мост, – проговорила с ужасом Хуанна. – Как, эта скользкая и крутая, как крыша дома, полоса льда – мост? Да на нем не может устоять и муха!

– Смотри сюда, Оттер, – сказал Леонард, – или ты шутишь, или сошел с ума! Как же мы можем перейти через это место? Не успеем сделать и десяти ярдов по этому мосту, как разобьемся!

– Вот как, баас: мы должны сесть, каждый из нас, на один из этих плоских камней, которые лежат здесь, и тогда камень перевезет нас на противоположную сторону пропасти. Я знаю, я пробовал это!

– Ты хочешь сказать, что переходил через пропасть?

– Нет, баас, но я послал вниз три камня. Два перелетели благополучно, а третий исчез. Я думаю, что там, в мосту, дыра, но мы должны рискнуть. Если камень достаточно тяжел, то он перелетит через перевал; если же нет, – тогда мы провалимся вниз и навеки успокоимся!

– Боже! – сказал Леонард, потирая лоб рукой. – Неужели нет другого пути?

– Я не вижу, баас, и думаю, что нам лучше перестать разговаривать и приготовиться, а то ведь жрецы за нами. Если ты посторожишь наверху перевала, чтобы не было нечаянного падения, я пойду за камнями, которые перенесут нас!

– А что делать с этим человеком? – сказал Леонард, указывая на старого жреца, лежавшего лицом вниз на снегу, по-видимому, в полном изнеможении.

– О, мы должны задержать его еще немного, баас; если жрецы придут, то он может быть нам полезен. Если же они не придут, то я поговорю с ним перед нашим отправлением. А теперь он спит и не может убежать!

Тогда Леонард пошел на вершину перевала, находившуюся ярдах в двадцати от того места, где они стояли, а Оттер стал искать нужные камни.

Тем временем Хуанна, повернувшись спиной к ледяному мосту, на который она едва отваживалась взглянуть, села на камень и, чтобы отвлечь свои мысли от предстоявшего ей нового и ужасного испытания, развязав мешок, стала любоваться лежавшими в нем камнями. Она выбрала наиболее крупные камни и разложила их на обломке скалы возле себя. Вскоре перед нею лежало такое сокровище, о котором никогда не мечталось ни одной белой женщине.

Созерцая это сокровище, Хуанна забыла все на свете, кроме необычной красоты и бесконечной ценности камней, которые были добыты для Леонарда с ее помощью.

Между тем старый жрец, подняв голову, некоторое время смотрел на нее холодным и жестоким взглядом и наконец стал медленно перекатываться по снегу по направлению к ней, избегая малейшего шума.

Полюбовавшись на свое сокровище, Хуанна уложила камни снова в мешок и, крепко завязав его, хотела надеть себе на шею. В этот момент чья-то сухая старческая рука мелькнула перед ее глазами и вырвала у нее мешок. С громким криком молодая девушка вскочила на ноги и увидела, что старый жрец, захватив мешок, побежал прочь с необыкновенной быстротой. Оттер и Леонард, услыхав ее крик и думая, что жрец хотел убежать, поспешили наперерез ему. Но он и не думал бежать. Шагах в сорока от того места, где сидела Хуанна, над пропастью свешивался маленький выступ скалы. К этому-то месту и направился Нам. Остановившись на краю выступа над пропастью, он обернулся лицом к своим преследователям.

– Если вы сделаете еще шаг, – закричал он, – я брошу этот мешок туда, откуда вам никогда не достать его. На этих скалистых стенах нельзя поставить ноги, а на дне пропасти – вода!

Леонард и Оттер остановились, дрожа за судьбу драгоценных камней.

– Слушай, Избавитель, – продолжал Нам, – ты пришел в нашу страну за этими вещицами, не правда ли? Найдя их, ты хотел бы уйти с ними? Но прежде, чем уйти, ты хотел бы убить меня за то, что я доказал, что вы обманщики, и хотел принести вас в жертву тем богам, которых вы оскорбили. Но ведь красные камни теперь у меня в руках, и если я выпушу их из своих рук, то они исчезнут для тебя и всего света навеки. Скажи теперь, поклянешься ли ты оставить мне жизнь и позволишь ли мне мирно вернуться домой за то, что я отдам тебе назад эти камни.

– Да, да, клянемся! – сказал Леонард, не в состоянии скрыть своего беспокойства. – Иди сюда, Нам, и мы дадим тебе спокойно уйти; но если ты бросишь камни вниз, то и сам последуешь за ними!

– Вы клянетесь в этом! – сказал презрительно жрец. – Ты дошел до того, что соглашаешься пожертвовать местью в угоду твоей жадности, о белый человек с благородным сердцем! Ну, я выше тебя: хоть я и не благороден, но хочу пожертвовать своей жизнью, для того чтобы обмануть ваши желания. Как? Неужели можно допустить, чтобы священное сокровище народа тумана было украдено двумя белыми ворами и их черной собакой? Никогда! Я хотел вас убить всех, но мне это не удалось; и теперь я очень рад, видя, что могу нанести вам удар сильнее, чем сама смерть. Да разразится над вами проклятие Джаля и Аки, бездомные собаки! Живите изгнанниками, умрите в нищете, и пусть ваши отцы, матери и дети плюнут на ваши кости, как я это делаю. Прощайте!

И погрозив кулаком своей незанятой руки, он плюнул в них, затем внезапным движением опрокинулся и полетел в пропасть, унося с собой сокровища.

И погрозив кулаком своей незанятой руки, он плюнул в них…

Некоторое время все трое, пораженные происшедшим, молча стояли на одном месте, устремив глаза на выступ скалы, с которого исчезла почтенная фигура старого жреца. Наконец Хуанна, рыдая, упала на снег и стала упрекать себя, что по ее вине Леонард сделался нищим.

Леонард, хотя и был огорчен потерей, стал утешать ее. В это время Оттер прикатил два камня: один побольше, для девушки и Леонарда, другой, поменьше, для себя.

Но теперь – другая беда: Хуанна ни за что не соглашалась сесть на камень, чтобы совершить опасный переход. Ее спутникам еле удалось убедить ее.

– Послушай, Пастушка, – говорил карлик, – я привяжу тебя и Избавителя друг к другу для безопасности и сам покажу вам дорогу!

С этими словами Оттер оттащил оба камня на самый откос пропасти и, связав веревкой талии Леонарда и Хуанны, стал готовиться к переходу через ледяной мост.

– Ну, Избавитель, – проговорил он, – когда я перейду через мост, вы оба должны лечь на камень и слегка оттолкнуться копьем. Тогда, прежде чем вы успеете опомниться, уже будете возле меня!

И Оттер лег на камень лицом вниз с легким смехом, хотя Леонард заметил, что как бы ни был силен его дух, слабая плоть все же давала себя знать, и он заметно дрожал.

– Теперь, баас, – сказал карлик, схватившись длинными руками за края камня, – когда я скажу, толкни слегка камень и тогда увидишь, как может летать черная птица. Нагнись ко мне, баас!

Леонард повиновался, и карлик шепнул ему:

– Я хотел только сказать, баас, на тот случай, если мы более не встретимся, так как несчастные случаи происходят на самых безопасных дорогах, что я очень сожалею о том, что вел себя свиньей в Городе тумана, но пьянство и женщины портили лучших людей, чем я. Не отвечай мне, баас, а толкни камень, а то я уже начинаю бояться.

Положив руку на камень, Леонард легонько его толкнул. Камень начал двигаться, сначала очень медленно, затем все быстрее и быстрее и, наконец, со свистом понесся по скользкому ледяному пути. Достигнув подошвы первого склона, он поднялся на легкий подъем следующего, но так медленно, что Леонард подумал, будто он остановился. Однако он перевалил через хребет и исчез на несколько секунд в неглубокой впадине, образованной поверхностью льда, откуда опять вылетел на вершину второго, более длинного поля с весьма крутым спуском. Отсюда камень понесся с быстротой стрелы, пока не достиг самой узкой части ледяного моста, казавшейся издали серебристой нитью; оттуда, внезапно поднявшись в воздух, через секунду уже продолжал свое движение по ледяному пути, пока наконец не остановился.

Леонард посмотрел на часы: время, занятое переходом, не превышало пятидесяти секунд, а расстояние было не менее полумили.

– Посмотрите, – сказал он Хуанне, которая все это время сидела, закрыв глаза руками, чтобы не видеть страшного путешествия, – он на той стороне, цел и невредим! – И Леонард показал на фигуру, которая, казалось, весело танцевала на снежном поле.

В то же время слабый звук достиг его ушей, так как среди окружающего безмолвия звуки могли далеко распространяться. Это, очевидно, кричал Оттер.

– Поезжай, баас, это легко!

– Я рада, что он цел, – слабым голосом сказала Хуанна. – Теперь мы должны отправиться вслед за ним. Возьмите, Леонард, мой платок и завяжите, пожалуйста, мне глаза; я не могу иначе – Затем она призналась, что часто дурно поступала с Леонардом, и чистосердечно попросила прощения. Конечно, ее спутник от души простил ее.

Затем он повел молодую девушку к плоскому камню, но здесь Леонард услышал глухой звук чьих-то шагов по снегу и, обернувшись, увидел бежавшую к ним Соа, почти нагую, с раной от копья в боку и с безумным выражением в глазах.

– Ступай прочь, или… – И он поднял выразительно свое копье.

– О Пастушка, – умоляющим голосом воскликнула старуха, – возьми меня с собой, я не могу жить без тебя.

– Скажи ей, чтобы она шла прочь, – сказала Хуанна, узнав голос Соа, – я не хочу ее больше видеть.

– Слышишь, Соа, – сказал Леонард. – Подожди, как дела там? – указал он рукой по направлению к туннелю. – Говори правду.

– Я не знаю, Избавитель; когда я была там, Олфан и его брат еще держались у входа в туннель и не были ранены, но один вождь был мертв. Я пробежала мимо них и вот что получила! – показала она на рану в боку.

– Если они еще немного продержатся, к ним может подоспеть помощь! – проговорил про себя Леонард. Затем, не говоря ни слова, он лег вместе с Хуанной на широкий камень лицом вниз.

– Сейчас мы отправимся, Хуанна! – проговорил он. – Держитесь крепче за край камня правой рукой и не отнимайте руки, а то мы оба можем соскользнуть с него!

– О, возьми меня с собой, Пастушка, возьми с собой, я не стану больше злобствовать, а буду служить тебе по-прежнему! – отчаянным голосом закричала Соа, и крик ее гулко отдался в горах.

– Держитесь крепче! – сквозь зубы проговорил Леонард и, отняв свою правую руку от талии Хуанны, при помощи копья слегка оттолкнулся от выступа скалы сзади него. Камень, вздрогнув, медленно и величественно начал двигаться вниз по ледяному пути.

В течение первой секунды он, казалось, еле-еле двигался, затем в следующую, когда движение его сделалось более ощутимым, Леонард услышал шум за собой и почувствовал, что за его ногу ухватилась человеческая рука. Последовал толчок, из-за которого они чуть не слетели с камня, но Леонард крепко схватился за передний край камня, и в это время рука перестала тащить его за ногу, хотя он и чувствовал еще ее на своей щиколотке.

Глава XXXIX. Переправа по ледяному мосту

Приподняв осторожно полову, Леонард взглянул через плечо, и ему стало все ясно. В своей безумной любви к госпоже, которую она предала и оскорбила, Соа хотела броситься на камень, – чтобы отправиться вместе с ними, – как только он начал двигаться.

Но было слишком поздно и, почувствовав, что она скользит вперед, Соа в отчаянии ухватилась за то, что подвернулось ей под руку, а именно, за ногу Леонарда. Теперь она должна была сопровождать их в ужасном путешествии, но, тогда как они катились вниз на камне, ее волокло вниз за ними на груди.

Искра сострадания вспыхнула в груди Леонарда, когда он заметил ее страшное положение, но делать было нечего; к тому же он был отвлечен опасностью, угрожавшей Хуанне и ему самому. Со все возраставшей быстротою они мчались вниз по длинному скату, приближаясь к первому подъему, ярдах в десяти от вершины которого движение их замедлилось. Леонард ожидал остановки камня. Но этого не случилось, и они достигли верхушки подъема, спустившись с которого попали в ледяную выемку, и наконец очутились в начале склона ярдов в четыреста или пятьсот длиною и настолько крутого, что человек не мог бы стоять на нем, если бы даже поверхность склона и не была скользкой. Ширина ледяного моста здесь быстро уменьшалась, а вскоре, по-видимому, мост совсем прерывался.

Они продолжали мчаться вниз, рассекая воздух. Уже была пройдена половина, две трети пути; наконец Леонард взглянул вперед, и мороз пробежал у него по коже. Ширина моста в том месте, где они находились, не превышала размеров небольшой комнаты; ярдах в шестидесяти далее она суживалась до того, что их камень почти покрывал ее, а с обеих сторон под ними зияли бездонные пропасти. Но это было еще не все: в самом узком месте ледяная лента прерывалась на ширине десяти – двенадцати футов и затем дальше продолжалась на более низком уровне, поднимаясь круто к тому снежному хребту, на котором цел и невредим сидел Оттер. Холодный пот прошиб Леонарда. Вот уже перед его глазами провал. «Помоги, Боже!» – прошептал он, и камень, оставив ледяной путь, понесся в воздухе. Но, прежде чем они достигли противоположного края провала, Леонард услыхал нечеловеческий крик и почувствовал такой сильный толчок, что не мог удержаться за камень, который выскочил из-под него, а он, ударившись об лед, продолжал нестись по его гладкой поверхности. Леонард почувствовал, что ледяная поверхность жжет его, как раскаленное железо, но его ногу уже выпустила державшая ее рука, и затем он более ничего не помнил, так как потерял сознание. Придя в себя, он услышал голос Оттера, кричавшего ему:

– Лежи спокойно, баас, не шевелись ради своей жизни; я приду к тебе!

Леонард совсем очнулся, и слегка приподняв голову, увидел то положение, в котором он находился.

«Помоги, Боже!» – прошептал он, и камень, оставив ледяной путь, понесся в воздухе

Им оставалось преодолеть всего около пятидесяти футов ледяной поверхности, но на протяжении этих пятидесяти футов лед был так гладок и поверхность его так круто подымалась вверх, что ни один человек не мог бы взобраться по ней. Под ними склон продолжался на 30–40 ярдов, пока наконец не встречал соответствующего подъема, ведущего к прорыву моста.

На этой ледяной поверхности они и лежали, распростершись плашмя. Сначала Леонард удивился, отчего они не соскользнули назад на дно откоса, где бы они, конечно, погибли, так как выбраться оттуда было бы невозможно без особых приспособлений. От этого спасла их счастливая случайность.

Когда бесчувственные тела Леонарда и Хуанны вынеслись по инерции вверх по подъему, то, конечно, стали скользить назад в соответствии с законами тяготения и разбились бы вдребезги, если бы их не задержало копье, рукоятка которого была соединена со связывавшим их талии ремнем. Острие этого копья застряло в расщелине льда.

Все это понял Леонард постепенно; он увидел также, что Хуанна была мертва или без чувств: он не мог пока сказать точно.

– Что ты хочешь делать? – спросил он Оттера, который был на краю ледяной пропасти в пятидесяти футах над ними.

– Подожди, баас, дай мне время подумать! – И на одну минуту Оттер, присев на льду, задумался.

– Нашел! – сказал он затем и, сняв с себя платье из козьего меха, стал резать его на куски дюйма два шириной и около двух с половиной футов длиной. Связав крепкими узлами эти куски, он получил довольно сносную веревку достаточной длины.

Затем заострив конец своей палки, он глубоко укрепил ее в земле и снегу на краю ледяного откоса и привязал к ней импровизированную веревку, по которой быстро спустился к Леонарду.

– Разве Пастушка умерла, баас? – спросил он, посмотрев на побледневшее лицо Хуанны и ее закрытые глаза. – Или она только спит?

– Я думаю, что она только в обмороке, – отвечал Леонард, – но, ради неба, Оттер, действуй проворнее, а то я замерз на этом льду. Что ты теперь думаешь делать?

– Вот что, баас, обвязать вокруг твоего пояса сделанную веревку, затем развязать ремни, связывающий тебя с Пастушкой, и вернуться на вершину склона, откуда я могу ее поднять наверх, так как ремень очень прочен и она будто легко скользить по льду, а ты последуешь за ней!

– Хорошо, – сказал Леонард.

Когда все это было сделано, Леонард, поддерживая одной рукой безжизненное тело Хуанны, другой держался за древко копья, не решаясь схватиться за самодельную веревку, по которой Оттер с большим трудом взбирался вверх по льду, держа в зубах ремень. Замерзшему на льду Леонарду казалось, что прошли часы прежде, чем Оттер поднялся на вершину склона и крикнул ему отпустить Хуанну.

Леонард повиновался, и карлик, сидя на снегу и упершись ногами в край ледяного моста, стал тянуть молодую девушку наверх. Леонард с облегчением вздохнул, когда увидел ее наконец распростертою на снегу.

Затем Оттер, поспешно развязав ремень от талии Хуанны и сделаь петлю, кинул ее Леонарду, который надел ее на свои плечи. Вынув копье из расщелины, в которой оно стояло, он начал свое восхождение. Первые движения причиняли ему мучительную боль, – и неудивительно, так как кровь из ран, полученных при скольжении, приморозила его члены ко льду, и он мог встать с большим трудом. Собрав всю свою энергию, он стал подниматься по самодельной веревке, а Оттер тащил его за ремень.

Хорошо, что карлик благоразумно бросил Леонарду вторую веревку, так как вдруг палка, к которой была прикреплена веревка из кусков платья, выскочила из того места, где она была закреплена, и покатилась вниз вместе с веревкой. Карлик, громко вскрикнув, чуть было не бросился вперед, но удержался и стал крепко держать длинный ремень, на котором и повис Леонард, раскачиваясь как маятник, на гладкой поверхности льда.

– Мужайся, баас, – сказал Оттер, крепко державший веревку, – когда я буду тянуть вверх, старайся подняться! – И он потянул вверх ремень, причем Леонард старался зацепиться на льду коленями, пятками и свободной рукой.

Увы! Держаться было не за что; он находился словно на гладкой поверхности стекла с наклоном в шестьдесят градусов.

– Подожди немного, баас, – сказал карлик, изнемогавший от усталости, – постарайся сделать во льду острием копья маленькое гнездо и, когда я потяну, помогай мне тянуть тебя, опираясь на копье!

Леонард сделал это, не говоря ни слова.

– Ну! – сказал карлик, и Леонард был вытащен вверх по скату на два фута. Этот процесс пришлось повторить несколько раз, пока, наконец, он не поставил свою левую руку на нижнюю ступень, вырубленную Оттером во льду. Еще одно последнее усилие, – и Леонард, дрожащий, как испуганное дитя, лежал на краю ледника.

Испытание было кончено, опасность миновала, но зато ценой каких усилий!

Нервы Леонарда были совершенно расшатаны; он не мог держаться на ногах, лицо окровавлено, ногти обломаны, и одна из костей ног обнажилась от трения о лед, не говоря уже об ушибах. Состояние Оттера было немногим лучше: руки его были изрезаны веревками, и он был страшно утомлен. Меньше всех пострадала Хуанна, потерявшая сознание с самого начала движения по ледяному мосту; она не получила даже ушибов после падения с камня, так как была легче Леонарда. Кроме того, толстая одежда из козьего меха предохранила ее от ранений, исключая небольшие царапины и ушибы. Она не знала ничего, равно как и о смерти Соа.

– Оттер, – пробормотал Леонард дрожащим голосом, – ты не потерял бутылку с вином?

– Нет, баас, она цела!

– Слава богу! Поднеси ее к моим губам, если можешь!

Карлик дрожащей рукой протянул ему бутылку, и Леонард сделал несколько глотков.

– Что случилось с Соа, Оттер?

– Я не мог точно разглядеть, баас; я был слишком испуган, более даже, нежели катясь сам на камне. Но я думаю, что ноги ее задели за край пропасти, и она свалилась. Это хороший конец для нее, злой старой коровы! – прибавил он довольным тоном.

– А для нас был очень близок худой конец, – отвечал Леонард, – но мы все-таки избежали его. За все рубины на свете я не хотел бы пройти опять той дорогой!

– И я также, баас. Да! Это было ужасно! А теперь, – прибавил он, – не пора ли нам разбудить Пастушку и уходить отсюда?

– Да, – сказал Леонард, – хотя я не знаю, куда же мы пойдем. Во всяком случае, недалеко, я еле двигаюсь!

Подойдя к Хуанне, которая лежала, завернутая в козий мех, Оттер влил ей в горло немного туземного вина, а Леонард стал растирать ее руки, после чего она вскоре быстро пришла в себя и, видя лед перед собой, закричала.

– Возьмите меня отсюда, возьмите; я не могу этого сделать, Леонард, не могу!

– Все уже кончено, дорогая! – отвечал он, познакомив Хуанну со всеми обстоятельствами их опасного путешествия.

Затем Оттер собрал их небольшой багаж, состоявший главным образом из ременной веревки и копья, и они побрели вверх по снежному склону. В двадцати – тридцати ярдах впереди лежали два камня, на которых они ехали по мосту, а возле них еще два, которые были пущены вперед Оттером в предшествующее утро.

Когда они достигли вершины склона, Оттер, обернувшись назад, сказал:

– Взгляни, баас, на той стороне стоят люди!

Он был прав. На далекой окраине пропасти виднелись фигуры людей, которые, казалось, махали оружием и что-то кричали. Были ли это жрецы, осилившие сопротивление Олфана и преследовавшие их, или солдаты короля, победившие жрецов, – ничего нельзя было рассмотреть.

После этого путешественники начали спускаться с одного ледяного поля на другое, и только большой пик над ними напоминал им о близости Страны тумана. После четырех остановок, вызванных их страшным утомлением, к вечеру они очутились наконец ниже снеговой линии в мягком и теплом климате.

– Я должна остановиться, – сказала Хуанна, когда солнце стало садиться, – я не могу больше идти!

Леонард в отчаянии посмотрел на Оттера.

– Вон там большое дерево, баас, и вода около него! – сказал карлик. – Это хорошее место для ночлега; здесь тепло, и мы не будем страдать от холода. Да, нам везет. Подумайте, как мы провели прошлую ночь!

Они подошли к дереву, и Хуанна в полном изнеможении опустилась на землю, прислонившись спиной к его стволу. Леонарду с трудом удалось уговорить ее проглотить немного пищи и глотнуть вина, после чего она впала в оцепенение.

Глава XL. Прощание Оттера

Нечего и говорить о том, что наступившая ночь была одной из самых ужаснейших, какие только приходилось проводить Леонарду. Несмотря на свою крайнюю усталость, он не мог спать: его нервы были слишком потрясены. Кроме того, раны сильно беспокоили его, и хотя климат местности был мягок, но со снежных гор дул холодный ветер, и они даже не могли развести огня, чтобы согреться и прогнать диких животных, завывавших невдалеке от них.

Едва ли кто-либо попадал в более отчаянное и безнадежное положение, чем Леонард и его спутники в эту ночь: безоружные, выбившиеся из сил, без пищи и почти без одежды, в неизвестной им местности среди пустынь Центральной Африки. Если бы они не надеялись на помощь, то должны были бы погибнуть от голода, челюстей львов или от копий туземцев.

Наконец ночь пришла и наступила заря, но Хуанна проснулась тогда, когда солнце было уже высоко на небе. Леонард подполз к ней на близкое расстояние – ходить он уже не мог, и увидел, что она блуждающими глазами посмотрела на него и сказала что-то о Джейн Бич. Она была в бреду. Что же можно было сделать? Осталось только ждать смерти.

Несколько часов Леонард и Оттер провели в безмолвном ожидании. Наконец Оттер, лучше всех перенесший невзгоды предыдущего дня, взяв копье, – подарок Олфана, – сказал, что пойдет на поиски дичи. Леонард кивнул ему головой, хотя трудно было ожидать чего-либо от охоты только копьем.

К вечеру карлик вернулся с пустыми руками, заявив, что хотя дичь и встречалась, но убить ему ничего не удалось, как и ожидал его господин. Страдая от голода, провели они ночь, поочередно присматривая за Хуанной, которая все еще бредила. На заре Оттер опять ушел, оставив Леонарда, который снова не мог заснуть, как и в прошлую ночь, и лежал, скорчившись, подле Хуанны и закрыв лицо руками.

До полудня карлик вернулся к Леонарду, радостно сообщив, что, кажется, есть надежда на спасение.

– Что такое, Оттер? – спросил он.

– Там идет какой-то белый человек и с ним более сотни слуг, баас! – сказал карлик. – Они поднимаются на склон горы!

– Ты, должно быть, сошел с ума, Оттер! – возразил Леонард. – Скажи, во имя Аки и Джаля, что здесь делать белому человеку? Только я и Франциско были настолько глупы, что забрались в эти места! – И Леонард, закрыв глаза, заснул.

Оттер посмотрел на него, затем, значительно хлопнув себя рукой по лбу, снова отправился вниз по склону. Спустя час Леонард пробудился при звуке многих голосов, и чья-то рука сильно встряхнула его.

– Проснись, баас, – говорил карлик, расталкивая своего спавшего господина, – я привел сюда белого человека!

Леонард, подняв голову, увидел перед собой окруженного вооруженными носильщиками и другими слугами английского Джейнтльмена средних лет, с круглым добродушным лицом, загоревшим на солнце, с глубоко сидящими темными глазами, в один из которых был вставлен монокль. Незнакомец с состраданием смотрел на Леонарда.

– Как вы поживаете, сэр? – спросил он приятным голосом. – Насколько я мог узнать от вашего слуги, вы в незавидном положении. Ба! Да тут есть дама!

Леонард в бреду произнес вместо ответа несколько бессвязных фраз.

– Ахмет, – сказал тогда незнакомец, обращаясь к стоявшему рядом арабу, – пойди к первому мулу и возьми для этого господина хинина, шампанского и пирожков из овсяной муки; он, кажется, нуждается в этом; вели также носильщикам разбить мою палатку здесь возле воды, да живей!

Прошло сорок восемь часов, и благодушный незнакомец сидел на походном стуле возле входа в палатку, внутри которой лежали две фигуры, закутанные в одеяло и сладко спавшие.

– Должно быть, они скоро проснутся! – проговорил про себя незнакомец, вынув из глаза монокль и изо рта трубку. – Хинин и шампанское хорошо подействовали на них. Но что за бессовестный лгун этот карлик; одну вещь, кажется, он хорошо делает – это ест. И что эти господа здесь делали? Я знаю пока одно: что не видел никогда мужчины более благородного вида или более прекрасной девушки! – И, набив снова свою трубку и вставив в глаз монокль, незнакомец закурил.

Десять минут спустя Хуанна внезапно села на своем ложе, так что незнакомец не мог быть замечен ею. Дико оглядевшись вокруг и наконец увидев Леонарда, лежавшего у другой стенки палатки, она подползла к нему и, принявшись целовать его, заговорила:

– Леонард! Вы живы еще, благодарение Богу. Мне снилось, что мы оба умерли. Слава богу, что мы живы!

Мужчина, к которому она обратилась с этими словами, проснулся также и отвечал ласками на ее поцелуи.

– Клянусь святым Георгом! – произнес незнакомец. – Это довольно трогательно! Должно быть, они супруги или собираются пожениться. Во всяком случае, пока мне лучше уйти на время!

Когда через час путешественник вернулся к палатке, он нашел молодую пару на солнце. Мужчина и девушка помылись и оделись в ту одежду, которая была в их распоряжении. Приподняв свой шлем, он подошел к ним, и они встали при виде его.

– Позвольте представиться! – произнес незнакомец. – Я английский путешественник, совершающий маленькую экспедицию за свой счет, за недостатком других занятий. Мое имя – Сидни Уоллес!

– Меня зовут Леонард Утрам, – ответил Леонард, – а это молодая леди – мисс Хуанна Родд!

Мистер Уоллес снова поклонился. «Итак, они не были женаты!» – подумал он.

– Мы весьма обязаны вам, сэр, – продолжал Леонард, – вы спасли нас от смерти!

– Вовсе нет, – отвечал мистер Уоллес, – вы должны благодарить вашего слугу, карлика, а не меня: если бы он не увидал нас, мы прошли бы в миле или более левее вас. Меня привлек этот большой пик над нами, кажется, высочайший во всей цепи гор Биза-Мушинга. Я хотел подняться на него, прежде чем вернуться домой через озеро Ньясса, Левингстонию, Кленшайр и Килиману. Но, быть может, вы не откажитесь сообщить мне, как вы очутились здесь? Я слышал кое-что от вашего карлика, но его рассказ несколько фантастичен!

Леонард передал вкратце историю своих приключений мистеру Уоллесу, который, по-видимому, не поверил ни одному его слову.

Впрочем, выслушав спокойно рассказ Леонарда до конца, Уоллес поднялся со своего места, сказав, что пойдет поохотиться немного.

До захода солнца он появился снова и, подойдя к палатке, попросил извинения у Леонарда за свою недоверчивость.

– Я был там, – сказал он, – на той дороге, которой вы шли, видел ледяной мост и камни, рассмотрел ступени, сделанные во льду карликом. Все так, как вы мне говорили, и мне остается только поздравить вас, что вам удалось благополучно перенести самые страшные опасности, о которых я когда-либо слыхал! – и он протянул руку, которую Хуанна и Леонард сердечно пожали.

– Кстати, – прибавил путешественник, – я послал людей исследовать пропасть на протяжении нескольких миль, но они донесли мне, что нет ни одного места, которым можно бы было спуститься в нее, и я боюсь поэтому, что драгоценные камни потеряны навеки. Сознаюсь, что я хотел бы проникнуть в Страну тумана, но мои нервы недостаточно крепки для перехода через ледяной мост, да и камни не могут скользить вверх по скату. Кроме того, вы уже достаточно натерпелись всего и, должно быть, хотите вернуться в цивилизованные страны. Поэтому, отдохнув здесь дня два, мы можем отправиться в Килиману, до которой отсюда три месяца пути!

Вскоре они отправились в путь, но описывать подробности этого путешествия не входит в нашу задачу. Мы сделаем исключение лишь для одного происшествия, случившегося на миссионерской станции Блэншайр; Леонард и Хуанна обвенчались по обряду своего вероисповедания.

Когда молодая девушка во время обряда венчания стояла рядом со своим возлюбленным в маленькой церкви Блэншайрской миссии, ей невольно пришло на память, что она венчается уже в третий раз и только теперь по своей доброй воле. В ее памяти встала дикая сцена венчания в лагере рабов и другой обряд бракосочетания, совершенный в тюрьме храма над нею и благородным дикарем Олфаном.

В тот же вечер мистер Уоллес увидел Оттера, печально смотревшего на маленький дом, в котором остановились Хуанна и Леонард.

– Тебе грустно, что твой господин женился, Оттер? – спросил путешественник.

– Нет, – отвечал карлик. – Я рад этому. Несколько месяцев он бегал за нею и мечтал о ней и вот теперь, наконец, получил ее. Отныне она должна мечтать о нем и бегать за ним, и у него будет время подумать и о других, кто так же сильно любит его.

Еще месяц продолжали они свое путешествие и наконец благополучно прибыли к Килиману. На следующее утро мистер Уоллес отправился в почтовую контору, где его ожидали письма, а Леонард и Хуанна вышли погулять, пока еще солнце не особенно жгло. Во время этой прогулки им пришло в голову, что они не должны более злоупотреблять любезностью мистера Уоллеса, а между тем у них не было в кармане ни одного пенни. Когда они медленно двигались вперед по обширным африканским пустыням, довольствуясь в изобилии попадавшейся дичью, любовь и поцелуи заменяли им все на свете. Но теперь они приближались к цивилизованным странам, где без денег было невозможно жить.

– Что нам делать, Хуанна? – спросил печально Леонард. – У нас нет денег на то, чтобы добраться до Наталя, и нет кредита, чтобы занять где-нибудь!

– Мне кажется, мы должны продать большой рубин, – отвечала она со вздохом, – хотя мне очень жаль расставаться с ним!

– Никто здесь не купит такой камень, Хуанна, да он, может быть, и не настоящий рубин!.. Может быть, Уоллес даст мне безделицу, хотя мне не хотелось бы просить у него! Я, впрочем, должен признаться вам, что у нас не один рубин, а целых пять!

– Откуда, Леонард? Ведь Нам захватил все!

– Нет, кое-что, по счастью, уцелело!

И Леонард рассказал Хуанне о своей находке, достав рубины из своего полого пояса.

Хуанна с восторгом рассматривала камни.

– Знаете, Леонард, больше всего удручало меня сознание, что из-за моего легкомыслия мы лишились сокровищ, из-за которых пришлось перенести столько мук. Теперь у меня свалилась с души огромная тяжесть. Эти камни так прекрасны, что, наверно, мы получим за них много денег. Покажите их мистеру Уоллесу и посоветуйтесь с ним, как лучше поступить. Он так хорошо относится к нам.

– Да, вы правы, я, пожалуй, так и сделаю.

После прогулки они сели за завтрак, к концу которого вернулся из города мистер Уоллес.

– Я принес хорошие новости, – проговорил он, – через два дня здесь будет пароход, так что, расплатившись с моими людьми, я смогу отправиться на нем в Аден[12], а оттуда домой. Конечно, вы также поедете со мной, так как подобно мне, вероятно, достаточно пробыли в Африке. Здесь несколько номеров «Таймс», просмотрите их, миссис Утрам, пока я буду читать свои письма!

Хуанна взяла номера газеты и начала рассеянно пробегать их, хотя слезы на глазах едва позволяли ей разбирать буквы. Внезапно взгляд ее упал на имя «Утрам», напечатанное на первой странице.

– Леонард! – вскричала она вне себя от удивления. – Послушай, что здесь написано:

Если Леонард Утрам, второй сын сэра Томаса Утрама, баронета, бывшего владельца Утрам-Холла, находится, по слухам, в последнее время в Восточной Африке, на территории к северу от бухты Делагоа, или, в случае его смерти, его законные наследники обратятся к нижеподписавшимся, то он или они услышат весьма важные известия, касающиеся его или их материального положения.

Томсон и Тернер, Альберт-Корт, 2, Лондон.

– Вы шутите, Хуанна? – спросил Леонард.

– Взгляните сами! – ответила она.

Он взял газету и прочел несколько раз объявление.

– Прекрасно, – сказал наконец Леонард, – я уверен только в одном, что никто так не нуждается в хороших известиях, касающихся материального благосостояния, как я, у которого в данную минуту, кроме рубина, быть может, нет ничего. Я не знаю даже, как мне быть с любезным приглашением гг. Томсона и Тернера: разве послать им письмо и до получения ответа жить в кафрской хижине?

– Не беспокойтесь об этом, дружище! – сказал Уоллес. – У меня есть с собой достаточно наличных денег; они в вашем распоряжении!

– Мне совестно злоупотреблять вашей любезностью! – отвечал, покраснев, Леонард. – Быть может, это объявление не значит ничего или меня ждет наследство в пятьдесят фунтов, хотя я не знаю, кто мог оставить мне даже и такую сумму. Как же я расплачусь с вами?

– Пустяки! – сказал Уоллес.

– Хорошо, – прибавил Леонард, – нищие должны спрятать в карман свою гордость!

Через два дня из города сообщили им, что направляющийся на север пароход подходит. Тогда Оттер, последнее время не говоривший ни слова, торжественно приблизился к Леонарду и Хуанне с протянутой вперед рукой.

– Что такое, Оттер? – спросил Леонард, помогавший в это время Уоллесу укладывать его охотничьи трофеи.

– Ничего, баас; я пришел сказать «прости» тебе и Пастушке, вот и все. Я хочу уйти прежде, чем увижу, как паровая рыба увезет вас прочь!

Леонард и Хуанна так сроднились с Оттером, что даже во время приготовления к отъезду в Англию никому из них в голову не пришла мысль о возможности расстаться с ним.

– Почему же ты хочешь уходить? – спросил Леонард.

– Потому что я – безобразная старая собака, баас, и не могу быть полезен вам там! – кивнул карлик по направлению к морю.

– Кажется, ты намекаешь на то, что не хочешь оставить Африки даже на время? – сказал Леонард с плохо скрытым огорчением и тревогой. – А я взял тебе билет на пароход!

– Что говорит баас? – медленно спросил Оттер. – Баас взял мне место на паровой рыбе?

Леонард утвердительно кивнул головой.

– В таком случае, я прошу прощения, баас! Я думал, что ты покончил со мной и хочешь бросить меня, как сломанное копье!

– Значит, ты хочешь ехать, Оттер? – сказал Леонард.

– Хочешь ехать?! – с удивлением воскликнул карлик. – Разве ты не мой отец и моя мать и разве то место, где будешь ты, не мое место? Знаешь ли, баас, что я теперь хотел сделать? Я хотел влезть на вершину дерева и следить за паровой рыбой, пока она не исчезнет на краю света; затем я взял бы эту веревку, так хорошо мне послужившую среди народа тумана, накинул бы ее себе на шею и повесился бы на том дереве. Ведь это самый лучший конец для старых собак, баас!

Леонард отвернулся, чтобы скрыть слезы, выступившие у него на глазах; привязанность карлика тронула его более, чем он хотел показать. Заметив его волнение, Хуанна переменила разговор.

– Я боюсь, что тебе там покажется очень холодно, Оттер, – сказала она. – Мне рассказывали, что это страна туманов и сырости, и там нет ни твоих земляков, ни твоих землячек, ни кафрскаго пива. И мы будем, вероятно, бедны, и жизнь у нас будет не слишком легкой.

– Тумана я довольно навидался за последнее время, Пастушка, – отвечал карлик, – но я был счастлив и в тумане, потому что был с баасом. Нужду я также знаю, и в нужде я также был счастлив, ибо я был с баасом. Однажды у меня была жена и вволю пива, но тогда я был несчастлив, ибо они отстранили меня от бааса, и он знал, что я перестал быть его верным слугою Оттером, а превратился в скота. Поэтому, Пастушка, не нужно мне больше ни жен, ни пива.

– Оттер, дурак ты этакий, – резко вмешался Леонард, – перестань молоть чепуху и ступай поешь хорошенько, потому что много дней тебе не придется проглотить и куска.

– Баас прав, – ответил карлик, – к тому же, я голоден, ибо от горя я ничего не ел два дня. Теперь я по горло наемся, дабы у меня было что отдать Черной Воде, когда она в гневе примется качать меня.

Эпилог. Конец приключений

Прошло недель шесть, и у подъезда дома № 2 на Альберт-Корт в Лондоне остановился экипаж. Движение этого экипажа сопровождалось замечаниями и возгласами юных и легкомысленных граждан Сити, ибо на козлах, в прескверно сшитом платье и слишком маленькой коричневой шляпе, восседало весьма странное, черномазое и курносое существо.

Преследуемый насмешливыми комментариями мальчишек, кеб остановился у подъезда, и тут Оттер слез с козел таким оригинальным способом, который, вероятно, был свойственен уроженцам Центральной Африки, но очень испугал разбежавшихся ребят.

Из кеба вышли Леонард и Хуанна, значительно поздоровевшие после морского путешествия. Хуанна теперь была настоящей красавицей в своем хорошеньком сером костюме и широкополой черной шляпе со страусовыми перьями.

Войдя в контору, Леонард спросил, принимают ли господа Томсон и Тернер?

– Мистер Тернер принимает, сэр, – отвечал клерк почтенной наружности. – Мистер Томсон же умер уже лет сто тому назад!

Тут он приметил Оттера и в остолбенении уставился на него.

– Так потрудитесь доложить мистеру Тернеру, что джентльмен желает переговорить с ним, – сказал Леонард.

– Сию минуту, сэр, – сказал старый конторщик, продолжая в упор смотреть на Оттера. – Он назначил вам этот час, сэр?

– Нет, – ответил Леонард, – но скажите ему, что я явился по объявлению, напечатанному вашей фирмой несколько месяцев тому назад в «Таймс».

Конторщик удивленно взглянул на него. Неужели это был пропавший мистер Утрам? Этот человек, которого так долго разыскивали, жил в Африке, родине карликов и всяких необычайностей. Он еще раз посмотрел на Оттера и поспешно вышел.

Вскоре он вернулся.

– Мистер Тернер просит вас и леди пожаловать к нему. А этот… джентльмен… также желает сопровождать вас?

– Нет, он подождет здесь, – сказал Леонард.

Конторщик подал Оттеру высокую табуретку, на которую карлик уныло вскарабкался, а затем ввел Леонарда и Хуанну в кабинет мистера Тернера.

– С кем имею я честь говорить? – спросил любезный, тучный господин, вставая из-за стола, заваленного бумагами. – Прошу вас сесть, сударыня.

Леонард вынул из кармана номер «Таймс» и протянул со словами:

– Это вы напечатали это объявление?

– Да, мы, – кивнул юрист, пробежав заметку глазами. – Вы привезли мне сообщение о мистере Леонарде Утраме?

– Да. Это я сам, а эта леди моя жена.

Юрист вежливо поклонился.

– Это в высшей степени кстати, – сказал он, мы почти потеряли надежду… но, конечно, необходимы некоторые доказательства вашей личности…

– Я могу доставить их к полному вашему удовлетворению, – коротко сказал Леонард, – но пока не можете ли вы допустить, что я действительно то лицо, за которое выдаю себя, и не сообщите ли, на что вы намекаете в этом объявлении?

– Разумеется, это вполне возможно, – кивнул юрист. – Покойный сэр Томас Утрам, как вам наверное известно, имел двух сыновей, Томаса и Леонарда. Леонард, второй сын, был помолвлен… или имел какие-то близкие взаимоотношения с одной девицей… право, я позабыл ее фамилию, но вы, может статься, подскажете ее мне?..

– Вы имеете в виду мисс Джейн Бич? – спокойно спросил Леонард.

При этом имени Хуанна обернулась и с глубоким, почти яростным интересом стала слушать их разговор.

– Именно. Ее звали Джейн Бич. Простите мою забывчивость. Ну, когда дела сэра Томаса расстроились и он умер, то мистер Леонард Утрам и его старший брат Томас эмигрировали в Южную Африку. В том же году мисс Джейн Бич вышла замуж за одного из наших клиентов, мистера Когена, отец которого купил с аукциона имение Утрамов.

– Неужели! – вскричал Леонард.

– Вскоре после этого, – продолжал юрист, – мистер Коген, или лучше сэр Джонас Коген, унаследовал это имение после смерти своего отца. Два года спустя он и сам умер, оставив все свое имущество дочери Джейн, предоставив своей вдове определенный пожизненный доход. Но через месяц после его смерти умерла и маленькая Джейн, а девять месяцев спустя за ней в могилу последовала и ее мать, леди Коген, урожденная Джейн Бич.

– Так! – глухо произнес Леонард, закрывая лицо руками. – Продолжайте, сэр.

– Леди Коген оставила довольно странное завещание. Она завещала дом и поместье Утрамов, вместе с большей частью своего личного имущества, достигавшего суммы в сто тысяч фунтов, своему старому другу Леонарду Утраму или его наследникам, а в случае не обнаружения этих лиц – своему брату. Завещание это не было оспорено; поэтому, если вы Леонард Утрам, то я поздравляю вас с обретением вашего родового поместья и значительного капитала.

Несколько минуть Леонардъ не мог говорить от волнения.

– Я докажу вам, что это я, – сказал он наконец, – то есть, докажу это prima facie[13]; а затем вы можете удостовериться в истине моих показаний обычными способами.

И он представил множество подтверждений своей личности, которых мы не станем приводить здесь. Юрист молча слушал, время от времени делая заметки в своей записной книжке.

– Полагаю, – сказал он, когда Леонард окончил свой рассказ, – что получил предостаточно доказательств, чтобы не сомневаться в том, что вы мистер Леонард Утрам, или, лучше сказать, сэр Леонард Утрам, так как ваш старший брат Томас умер. Вы до такой степени убедили меня в этом, что я не колеблясь вручу вам письмо от покойной леди Коген, которое она отдала мне на хранение вместе со своим завещанием, хотя я попрошу вас по прочтении возвратить его пока мне. Кстати, вам верно интересно будет узнать, – продолжал мистер Тернер, направляясь к несгораемому шкафу, вделанному в стену, и отпирая его железную дверцу, – что мы разыскивали вас больше года. Мы даже послали за вами человека в Южную Африку, и он напал на ваш след где-то в горах, к северу от бухты Делагоа, где, по слухам, вы с вашим братом и еще двумя приятелями искали золото. Он добрался до этого места ночью девятого мая прошлого года.

– Именно в этот день я ушел оттуда, – сказал Леонард.

– Он нашел следы вашей стоянки и три могилы. Сначала наш представитель счел вас всех умершими, но впоследствии он встретился с туземцем, по-видимому сбежавшим от вас, который рассказал ему, что один из братьев был при смерти во время его побега, но другой был еще здоров, хотя он не знал, куда вы потом девались.

– Мой брат Томас умер первого мая; сегодня как раз годовщина его смерти, – сказал Леонард.

– После этого всякий след ваш пропал, но я все-таки продолжал печатать объявления, так как исчезнувшие всегда каким-то образом объявляются, чтобы получить свое богатство, и… результат вам известен. Вот письмо, сэр Леонард.

Леонард взял документ и глядел на него, обуреваемый странными чувствами. Это было первое письмо, когда-либо полученное им от Джейн Бич и в то же время последнее.

– Прежде чем я распечатаю его, мистер Тернер, – сказал он, – для моего собственного удовлетворения я попрошу вас сравнить почерк адреса с другим образцом, который попал ко мне, – и, вынув из кармана потертый молитвенник, прощальный подарок Джейн, он открыл его на первой странице и указал юристу на надпись, положив рядом с нею конверт.

Мистер Тернер сравнил то и другое.

– По-видимому, слова эти написаны тем же почерком, – сказал он. – Почерк леди Коген так своеобразен, что в нем трудно ошибиться, хотя я и не эксперт. Но для того, чтобы снять с вас всякую ответственность, с вашего позволения я сам распечатаю письмо, – и он разрезал конверт ножом из слоновой кости, вынул письмо и подал его Леонарду.

Письмо было следующего содержания:

Мой дорогой Леонард!

Я могу так назвать вас теперь, ибо я уже более не жена кому бы то ни было, и знаю, что вы для меня воистину самый дорогой человек, все равно, живы ли вы, или умерли, как мой муж и мой ребенок.

Завещание, которое я подпишу завтра, докажет вам (если вы живы, как я полагаю), насколько сильно мое желание, чтобы вы снова вошли во владение вашим родовым поместьем, которое судьба отняла у вас. С величайшим удовольствием я завещаю вам его, и делаю это со спокойной совестью, ибо покойный муж предоставил все в мое полное распоряжение, сам не имея близких родственников, в случае уже совершившегося несчастья, смерти его дочери, нашего единственного ребенка.

Дай вам Бог прожить долго и воспользоваться состоянием, которое мне удалось возвратить вашему семейству, и да владеют Утрамом ваши дети и внуки на многия лета!

А теперь, оставив этот предмет, я перейду к другому: мне нужно кое-что объяснить вам и попросить у вас прощения.

Возможно, Леонард, что, когда вы будете читать эти строки, я буду уже давно позабыта вами, как я этого заслуживаю, и вы будете любить другую женщину. Впрочем, я выразилась не точно и чувствую это: вы никогда не позабудете меня совсем, Леонард, как вашу первую любовь, и другая женщина никогда не будет для вас совершенно тем же, чем была я; по крайней мере, так я думаю в моем самомнении и тщеславии.

Вы спросите, какое объяснение возможно после моего поступка с вами, после оскорбления, нанесенного мною собственной моей любви. Однако я имею сказать кое-что на этот счет.

К этому браку, Леонард, меня приневолил мой покойный отец, который бывал иногда очень жесток. Я знаю, что сознаться в этом, значит обнаружить свою бесхарактерность. Пусть так, я никогда не скрывала сама от себя свое малодушие. Но верьте мне, все-таки я боролась насколько могла. Я даже писала вам, но мое письмо перехватили; и я призналась во всем мистеру Когену, но он был упрям и необуздан и не слушал мои мольбы. Так я вышла за него, Леонард, и была счастлива с ним, ибо по отношению ко мне он был олицетворением самой доброты. Но все-таки с этого часа моя жизнь оборвалась.

Теперь прошло более шести лет с той ночи, когда мы прощались в снегу, и конец близок, потому что я умираю. Богу угодно было взять мою маленькую дочку и этот последний удар оказался свыше моих сил. Я иду к ней и буду ожидать ту минуту, когда я снова увижу ваше незабвенное лицо.

Вот все, что я хотела сказать вам, дорогой Леонард.

Простите и, прибавлю я эгоистично, не забывайте меня.

Джейн.

Леонард положил письмо на стол и опять закрыл лицо руками, чтобы скрыть волнение, в которое привело его глубокое, чистое чувство, сквозившее в каждом слове этого послания.

– Могу я прочитать письмо, Леонард? – спокойно спросила Хуанна.

– Да, можете, дорогая, если вам так хочется, – отвечал он, смутно чувствуя, что лучше разъяснить это дело тотчас ж и тем предупредить будущие недоразумения.

Хуанна пробежала письмо два раза и заучила его лучше, чем «Отче наш», и никогда не позабыла ни единого слова. Потом она молча передала его юристу.

– Вероятно, – начал мистер Тернер, желая прервать тягостное молчание, – вы доставите мне нужные документы на днях, и тогда завещание войдет в силу. А пока, так как вы, вероятно, нуждаетесь в деньгах, я ссужу вас некоторой суммой, – и, выписав чек на сто фунтов, он вручил его Леонарду.

Полчаса спустя Леонард и Хуанна были одни в комнате отеля, но до сих пор они едва обменялись и парой слов.

– Разве вы не видите, Леонард, – заговорила наконец разгоряченно его супруга, – что с вами произошло недоразумение? Пророчество вашего умиравшего брата было подобно изречениям Дельфийского оракула, его можно было понимать двояко, и, конечно, вы дали неверное объяснение. Вы оставили Могильную гору днем раньше, чем следовало. Вам предсказано было, что вы вернете Утрам при помощи Джейн Бич, а не меня! – И она грустно усмехнулась.

– Не говорите так, дорогая, – сказал печально Леонард. – Это причиняет мне боль…

– Как же иначе могу я говорить, прочтя это письмо? – отвечала она. – Какая женщина может соперничать с мертвой? Теперь мне придется всю жизнь быть обязанной ее щедрости. О! Если б я только не потеряла этих рубинов, если б я их не потеряла!

История умалчивает, как поступил Леонард в этой неожиданной, хотя и вполне естественной, ситуации.

Прошла еще неделя, и Леонард вместе с Хуанной очутились снова в большой зале дома Утрамов, где несколько лет тому назад зимней ночью он произнес с братом клятву. В этой зале все было оставлено на прежних местах; об этом позаботилась Джейн. По-прежнему на пюпитре лежала древняя Библия, над которой они с братом произнесли клятву, на стенах, как и прежде, висели портреты предков, спокойно смотревшие на него. Неприкосновенным осталось и окно с рисунками геральдических щитов, покрытых девизами – «за любовь, дом и честь» и «per ardua ad astra». Он снова владел домом и восстановил свою честь. Он преодолел лишения и опасности, и звездная корона принадлежала ему.

Чувствовал ли Леонард себя вполне счастливым, когда смотрел на знакомые ему семейные реликвии? Быть может, не совсем: там, на кладбище, была могила с надгробием из белого мрамора.

Была ли счастлива Хуанна? Она хорошо знала, что Леонард искренно любит ее, но – увы! Ей было горько сознавать, что ее усилия пропали и она была лишена награды за них, которая досталась другой, показавшей себя если не лживой, то слабой. Она была уверена в том, что постоянно, днем и ночью, будет чувствовать в этом доме присутствие женской тени, тени бледной красивой женщины, которая будет стоять между ней и сердцем ее супруга.

Одним словом, сейчас, в час полного благополучия, Леонард и Хуанна поняли справедливость французской поговорки, что фортуна никогда не дарит обеими руками, а, отдавая одной, любит отнимать другой рукой.

Прошло около десяти лет, и сэр Леонард, уже член парламента и лорд-наместник своего графства, в первое майское воскресенье выходил из церкви в сопровождении жены, самой красивой женщины во всем графстве, и троих или четверых детей, мальчиков и девочек, здоровых и прелестных. Посетив одну могилу, лежавшую близ алтаря, они пошли домой через зазеленевший парк и ярдах в ста от двери Утрам-Холла остановились у входа в жилище, известное под именем «крааля», которое имело вид пчелиного улья и было построено из соломы и жердей руками одного Оттера.

Греясь на солнце у входа в хижину, сидел сам карлик, работая с ножом в руке над кучей молодых ясеневых деревец, из которых он делал метлы.

– Здравствуй, баас! – сказал он, когда приблизился к нему Леонард. – Баас Уоллес уже здесь?

– Нет, он придет к обеду. Помни, что тебя ждут, Оттер!

– Я не опоздаю, баас, в этот день всех дней!

– Оттер, – вскричала маленькая девочка, – ты не должен делать метлы в воскресенье, это нехорошо!

Оттер засмеялся в ответ на эти слова и обратился к Леонарду на языке, который понимали только они одни.

– Что я говорил тебе много лет тому назад, баас? – сказал карлик. – Разве я не сказал, что, так или иначе, ты станешь богат и большой крааль за морем будет снова твоим, и дети чужеземцев не будут бегать в нем? Вот, мои слова исполнились! – и он показал рукой на детей. – Да, я, Оттер, бывший во многих случаях глупцом, оказался хорошим пророком! Отныне я не стану больше пророчить, дабы не потерять славу моей мудрости!

Несколько часов спустя обед в большой зале окончился. Все слуги ушли, включая Оттера, который, одетый в белую куртку, стоял за стулом своего господина. Гостей нет, за исключением мистера Уоллеса, только что вернувшегося из новой африканской экспедиции и сидящего с улыбкой и вечным моноклем в глазу. Хуанна одета в парадный костюм, и на груди ее сверкает огромный рубин.

– Зачем ты надела сегодня красный камень, мама? – спрашивает ее старший сын Томас, явившийся к десерту с двумя сестрами.

– Тише, милый, – говорит она, между тем как Оттер подходит к алтарю с прикованной цепью Библией, держа в руке стакан вина.

– Избавитель и Пастушка, – произносит он на диалекте сизуту, – в этот день, одиннадцать лет тому назад, баас Том умер там. Я, пьющий вино один раз в год, пью в память бааса Тома и за нашу счастливую встречу с ним в золотом доме Великого Духа! – и, выпив залпом стакан, Оттер бросает его позади себя, и он разлетается вдребезги.

– Аминь, – говорит Леонард. – Теперь ваш тост, дорогая!

– Я пью в память Франциско, который умер, чтобы спасти меня, – тихо говорит Хуанна.

– Аминь, – повторяет ее муж.

На мгновение воцаряется тишина, потому что Леонард не провозглашает никакого тоста. Но маленький Томас поднимает свой стакан и кричит:

– А я пью за Олфана, короля детей тумана, и за Оттера, который убил священного Змея и которого я люблю больше всех их. Мама, позволь Оттеру принести копье и веревку и рассказать нам историю о том, как он тащил тебя и папу по ледяной горе.

Бенита, или Дух Бамбатсе

Предисловие

Быть может, читателям будет небезынтересно узнать, что автор предлагаемого повествования считает его фабулу основанной на фактах, имевших место в действительности.

Лет двадцать пять или тридцать тому назад нам пришлось слышать об одном бродячем торговце, посетившем земли, лежащие за Келимане[14], туземные обитатели которых рассказывали ему о легендарных сокровищах, зарытых там приблизительно в шестнадцатом веке португальскими путешественниками, впоследствии убитыми. Предприимчивый торговец сделал попытку обнаружить клад при помощи гипнотизера. Согласно этому рассказу, ребенок, игравший роль медиума в гипнотическом эксперименте, находясь в состоянии транса, подробно описал мучения и смерть несчастных португальцев, мужчин и женщин, двое из которых нырнули с вершины большой каменной глыбы в Замбези. Хотя этот ребенок знал только английский язык, он, как уверяли рассказчики, повторил по-португальски все те молитвы, которые злополучные европейцы обращали ввысь, и пропел все те гимны, которые они пели. Мало того, он описал, как зарывали клад, а также его местонахождение столь подробно, что торговец и гипнотизер получили полную возможность немедленно приступить к отысканию клада. Однако результаты оказались плачевными: река размыла яму, где находились сокровища, и унесла их. На месте осталось всего несколько золотых монет, в том числе венецианский дукат времен дожа Алоиза Мочениго. После этого мальчик, будучи загипнотизирован вновь (всего он подвергался этой процедуре восемь раз), обнаружил то место, где мешки лежат и доныне, но, прежде чем бледнолицый мог возобновить свои раскопки, нагрянули туземцы, и компания, едва не поплатившись жизнью, была вынуждена удирать во все лопатки за пределы этих земель.

Необходимо добавить, что вождь племени, правивший этими землями тогда, когда разыгралась португальская трагедия, объявил клад священным, прибавив, что в случае посягательства на него стране грозят неисчислимые несчастья.

Благодаря этому на протяжении ряда поколений клад оставался нетронутым, пока потомки вождя не были по причине войны отброшены от реки. От нескольких их представителей торговец и услышал вышеприведенное сказание.

Глава I. Признания

Чудная, чудная была эта ночь! Воздух не колыхался; черные клубы дыма из труб почтового парохода «Занзибар» низко стлались над поверхностью моря, точно широкие плавающие страусовые перья, которые одно за другим исчезали при свете звезд. Бенита Беатриса Клиффорд (это было полное имя молодой девушки, названной первым именем в честь своей матери, а вторым – в честь единственной сестры своего отца) стояла, лениво опершись на перила, и мысленно говорила себе, что по такому морю всякий ребенок, умеющий хоть немного грести, мог бы пуститься в челноке и благополучно доплыть до берега.

Но вот высокий молодой человек лет тридцати, куривший сигару, подошел к ней. Она немного подвинулась, желая дать ему место возле себя, и в этом движении было нечто, что могло бы дать постороннему наблюдателю, находись здесь таковой, основание заключить, что отношения между ними были дружескими или еще более близкими. С секунду он колебался, и выражение сомнения, даже печали показалось на его лице; словно он считал, что многое зависело от того, примет ли он это безмолвное приглашение или откажется от него, и не знал, как поступить.

И действительно, многое зависело от этого, а именно судьба их обоих. Если бы Роберт Сеймур прошел мимо Бениты и докурил свою сигару в уединении, наше повествование имело бы совсем другой конец, а вернее, кто может сказать, чем бы оно закончилось! Заранее предначертанное чудовищное событие, таившееся под покровом этой знаменательной ночи, произошло бы, оставив известные слова непроизнесенными.

Едва он сделал шаг вперед, чтобы пройти дальше, Бенита заговорила своим низким, приятным голосом:

– Куда вы направляетесь, мистер Сеймур, в курительную комнату или в салон потанцевать? Один из офицеров только что сообщил мне, что сейчас собираются устроить танцы, – прибавила она, – ведь море до того спокойно, что мы можем вообразить, будто находимся на берегу!

– Ни туда, ни сюда, – ответил он. – Курительная набита битком, там слишком душно, а дни, когда я танцевал, уже прошли. Я просто собирался походить после сегодняшнего обильного обеда, а потом усесться в кресло и заснуть. Но, – тут голос говорившего оживился, – как вы узнали, что это я? Ведь вы не обернулись ко мне.

– У меня есть не только глаза, но и уши, – ответила она с легким смехом. – И после того как мы около месяца пробыли на одном пароходе, я должна знать вашу походку.

– Я что-то не могу припомнить, чтобы кто-нибудь прежде узнавал ее, – промолвил он скорее про себя, чем вслух. Затем подошел к перилам и облокотился по соседству с девушкой. Его сомнения исчезли. Судьба высказалась…

Некоторое время оба молчали; наконец Сеймур спросил свою соседку, не пойдет ли она потанцевать. Бенита покачала головой.

– Почему нет? Вы ведь любите танцевать и танцуете просто превосходно. Кроме того, к вашим услугам много офицеров, в особенности капитан… – он замолчал, не докончив своей речи.

– Я знаю, – сказала она, – танцевать было бы приятно, но… мистер Сеймур, не сочтете ли вы меня глупой, если я скажу вам кое-что?

– Раз уж до сих пор мне и в голову не приходило считать вас таковой, то на каком же основании я должен прийти к подобному заключению теперь? В чем дело?

– Я не могу идти танцевать, потому что мне страшно, да, невыносимо страшно…

– Страшно? Что же вас страшит?

– Сама не знаю, но, мистер Сеймур, у меня такое чувство, как будто все мы находимся на краю какой-то ужасной катастрофы, как будто скоро должна произойти большая перемена, результатом которой будет новая и незнакомая жизнь. Это чувство овладело мной за обедом – вот почему я вышла из-за стола. Совершенно неожиданно я посмотрела вокруг себя, и все сидящие, за малым исключением, преобразились в моих глазах.

– Я тоже преобразился? – с любопытством спросил Сеймур.

– Вы? Нет! – ему показалось, что она добавила чуть слышно: – Слава Тебе, Боже!

– А вы сами?

– Не знаю. Я не смотрела на себя. Я наблюдала за другими, но не за собой. Я всегда такая.

– Несварение, – задумчиво произнес Сеймур. – Мы едим здесь чересчур много, сегодняшний же обед был слишком продолжителен и плотен. Его тяжесть и внушила мне мысль походить.

– Чтобы после этого отправиться спать.

– Да, сначала моцион, затем сон. Мисс Клиффорд, это правило и… смерти. Со сном заканчивается мысль, поэтому некоторым из нас ваша катастрофа крайне желательна – ведь ее наступление означает долгий сон и отсутствие мыслей…

– Я сказала, что сидевшие изменились в моих глазах, но не говорила, что они перестали думать. Быть может, они думали больше, чем обыкновенно.

– В таком случае нам надо помолиться об отвращении от нас катастрофы. Я прописываю вам углекислоту с содой. В такую погоду весьма трудно предположить подобную вещь. Взгляните туда, мисс Клиффорд, – прибавил он с воодушевлением, указывая рукой на восток, – взгляните!

Глаза Бениты устремились по направлению вытянутой руки Роберта, и она увидела огромный диск африканской луны, выползавший из недр горизонта. Вся видимая поверхность океана сразу засеребрилась; широкая, колышущаяся серебряная дорога протянулась от луны к ним. Мягкий, приятный свет лился на гигантский пароход, рельефно очерчивая его заостренные мачты и ясно выделяя мельчайшие детали его снастей. Проникая дальше, этот свет обнаруживал выступавшую то там, то здесь окаймленную пеной береговую полосу, покрытую растительностью. При этом освещении даже круглые хижины африканских краалей сделались слегка видимыми – как, впрочем, сделались видимыми и другие вещи, например, сама стоявшая пара. Ее можно было теперь рассмотреть вполне отчетливо.

Мужчина был румян, с чистой кожей, с белокурыми волосами, в которых уже начала пробиваться седина, что в особенности было заметно на усах; бороды у него не было. Его аккуратно выбритое лицо не отличалось особой красотой, несмотря на тонкость черт, так как этим чертам не хватало правильности: скулы выдавались слишком высоко, подбородок же был очень мал; недостатки эти до известной степени искупались выразительными и веселыми серыми глазами. Что же касается остального, то он был широкоплеч, хорошо сложен, и во всем его облике улавливались хорошо знакомые черты, присущие истому англичанину. Такова была внешность Роберта Сеймура.

При лунном свете находившаяся рядом с ним девушка выглядела красивой, хотя в действительности этим эпитетом ее можно было наградить, разве что приняв во внимание ее фигуру – гибкую, округленную и своеобразно грациозную. Ее чужестранный облик был необычен: темные глаза, несколько великоватый и очень подвижный рот, белокурые волнистые волосы, широкий лоб, приятное и временами какое-то молящее выражение лица, обыкновенно задумчивое, но часто озаряемое внезапной улыбкой. В общем, женщина, которую нельзя назвать красавицей, но чрезвычайно привлекательная, обладающая какой-то притягательной силой.

– Наконец-то Африка близко, – сказала она.

– Нахожу, что слишком близко, – ответил Сеймур. – Будь я капитаном, я держался бы подальше от берега. Африка удивительная, полная неожиданностей страна. Мисс Клиффорд, вы не сочтете меня нескромным, если я спрошу вас, почему вы едете в Африку? Вы никогда не говорили мне об этом.

– Нет, не говорила, потому что это печальная история, но, если хотите, я расскажу. Хотите?

Сеймур утвердительно кивнул головой и придвинул два палубных кресла, поместив их в уголке между бортом и одной из поднятых на палубу шлюпок.

Здесь молодые люди уселись, по-прежнему обращая взоры на водную ширь, и Бенита приступила к рассказу.

– Вы знаете, что я родилась в Африке, – сказала Бенита, – и жила там до тринадцати лет. Кстати, оказывается, я до сих пор не забыла зулусского наречия; сегодня днем я говорила на нем. Мой отец был одним из первых натальских поселенцев. Его же отец был священником – младший сын линкольнширских Клиффордов. Они и теперь еще считаются у себя в округе важными персонами. Но я не думаю, чтобы им было известно что-нибудь о моем существовании.

– Я знаю их, – отозвался Роберт Сеймур. – В ноябре прошлого года я охотился в их владениях, и как раз в это время мне на голову свалилось банкротство, – вздохнул он. Но, пожалуйста, продолжайте.

– Мой отец поссорился со своим отцом, из-за чего – не знаю, и эмигрировал. В Натале он женился на моей матери, мисс Феррейра; ее звали, как меня и ее собственную мать, – Бенитой. Она была одной из дочерей Андреаса Феррейры, наполовину голландца, наполовину португальца, женившегося на англичанке. Я хорошо помню его – такой красивый старик, с темными глазами и бородой цвета железа. По тем временам он был богат, то есть владел большими участками земли как в Натале, так и в Трансваале и имел огромные стада. Так что, вы видите, я наполовину англичанка, на четверть голландка и на четверть португалка, – полное смешение народностей! Отец с матерью ладили плохо.

Мистер Сеймур, рассказывая вам всю свою фамильную историю, я не нахожу нужным скрывать от вас какие-либо детали, а потому скажу откровенно: отец мой пил, и хотя чувствовал к жене страстную привязанность, тем не менее она ревновала его. Кроме того, он играл в карты и проиграл большую часть ее приданого, так что после смерти старика Феррейры они оказались без средств. Однажды ночью между ними произошла ужасная сцена, во время которой выпивший отец, выйдя из себя, ударил мать.

Надо вам сказать, что моя мать была очень гордая и решительная. После удара она повернулась к нему и – я слышала это сама – сказала: «Я никогда тебе этого не прощу; между нами все кончено». На следующее утро мой отец, уже трезвый, просил у нее прощения, но она ничего не ответила, хотя он уезжал куда-то на две недели. Когда он уехал, она приказала запрячь капский фургон, уложила вещи, взяла кое-какие сбережения и отправилась со мной в Дурбан.

По прибытии в Дурбан моя мать поместила деньги в банк, чтобы получать небольшой доход в виде процентов. Затем, послав отцу письмо, в котором было сказано, во-первых, что он больше ее никогда не увидит и, во-вторых, что если он станет требовать меня к себе, то она прибегнет к помощи английского суда, который, несомненно, не позволит мне получить воспитание в доме пьяницы, мать вместе со мной отплыла в Англию.

Приехав в Англию, мы отправились в Лондон и поселились у моей тетки, которая прежде была замужем за майором Кингом, но к этому времени овдовела и жила с пятью детьми. Мой отец часто писал матери, прося ее вернуться, но она не соглашалась и, думаю, поступала нехорошо. Так продолжалось двенадцать лет или больше; наконец, в один прекрасный день, моя мать скоропостижно скончалась, и я стала обладательницей маленького капитала, приносившего доход в двести с лишним фунтов стерлингов в год, который она поместила таким образом, что никто не мог его тронуть. Случилось это приблизительно год тому назад. Я написала отцу о ее смерти и получила от него грустное письмо; у меня есть несколько его писем. Он молил меня приехать к нему, не дать ему умереть одиноким и говорил, что умрет с разбитым сердцем, если я не исполню его просьбу. Он уверял, что давно перестал пить, так как вино расстроило его жизнь, и прислал свидетельство об этом, подписанное судьей и доктором. И вот, несмотря на уговоры моих двоюродных братьев, сестер и тетки, я согласилась – и теперь пароход несет меня в Африку. Отец должен встретить меня в Дурбане, но каким образом мы будем существовать с ним вместе – не знаю. Мне хочется видеть его, так как, в конце концов, он мой отец.

– Ваш поступок заслуживает всяческой похвалы. У вас благородное сердце, – сказал задумчиво Роберт.

– Это мой долг. К тому же неблагоприятная сторона моего визита не страшит меня, рожденную в Африке и предназначенную для нее. В самом деле, будучи в Лондоне, я часто мечтала вернуться снова сюда, окунуться в воздух вельда[15], почувствовать себя далеко от городских улиц и лондонского тумана. Я молода и сильна и хочу видеть вещи естественные, а не те, что создаются рукой человека, хочу видеть то, что видела еще ребенком. Что же касается Лондона, то туда всегда можно вернуться.

– Или, по крайней мере, некоторые могут вернуться туда. Как ни странно, мисс Клиффорд, но я однажды встретился с вашим отцом. Вы все время напоминали мне встреченного мною человека, но я забыл его фамилию; теперь я припоминаю, его фамилия была Клиффорд.

– Где же вы с ним встретились? – удивленно спросила Бенита.

– В странном месте. Как я уже говорил вам, я еду в Южную Африку во второй раз, посетив ее четыре года тому назад, при совершенно иных обстоятельствах: тогда я прибыл из Европы для охоты на крупную дичь. Направляясь в глубь материка от Восточного берега[16], мы с братом – его, бедняги, уже нет в живых – попали в Землю Матабеле, на берега Замбези. Не найдя там много дичи, мы собирались двинуться на юг, но туземцы рассказали нам об удивительных развалинах на холме, над рекой, в нескольких милях от нас. Оставив фургон по эту сторону высокой гряды, через которую его было бы трудно перевезти, мы с братом захватили ружья, мешок с провизией и двинулись в путь. Цель нашего путешествия оказалась дальше, чем можно было предположить, созерцая ее с вершины горы, которую нам пришлось одолеть, поэтому, прежде чем мы достигли конечного пункта, уже стемнело.

Перед развалинами мы заметили фургон и палатку и, решив, что они принадлежат белым, пошли к этой стоянке. В палатке светился огонь, пола ее была откинута, так как стояла очень жаркая ночь. В ней сидело двое людей: старик с седой бородой и красивый малый, лет сорока, с темными, пронзительными глазами и с черной остроконечной бородкой. Оба обитателя палатки рассматривали груду золотых бусин и безделушек, лежавших на столе между ними. Я хотел заговорить, но в эту минуту чернобородый человек услышал или увидел нас; схватив ружье, прислоненное к столу, он быстро повернулся и прицелился в меня.

«Ради бога, не стреляйте, Джейкоб, – сказал старик, – это англичане». – «Во всяком случае, лучше, если они умрут, – ответил тот мягким голосом, в котором слышался легкий иностранный акцент. – Нам не нужно ни шпионов, ни воров!» – «Мы ни то ни другое, милейший, а что касается стрельбы, то я тоже умею обращаться с огнестрельным оружием», – заметил я и в свою очередь навел на него винтовку.

Он опустил свое ружье, и мы объяснили, что отправились в археологическую экспедицию. В конце концов наши отношения сделались вполне дружескими, хотя мы с братом держали ухо востро по отношению к мистеру Джейкобу – фамилии его я не припомню; он слишком много играл ружьем и вообще казался мне человеком с темным и таинственным прошлым. Короче, когда ваш отец (старик – это был ваш отец) убедился в том, что имеет дело с людьми совершенно безвредными, он откровенно рассказал нам, что они, то есть он и мистер Джейкоб, ищут клад, два или три столетия тому назад спрятанный, судя по рассказам, в этом холме какими-то португальцами.

Однако их подстерегали неприятности: племя макаланга, жившее в крепости (крепость и была теми развалинами, которыми мы заинтересовались), что носила название Бамбатсе, не соглашалось позволить им производить раскопки, мотивируя свой отказ тем, что холм этот посещается призраком и что если они выполнят просьбу белых, то на голову племени обрушится несчастье.

– И что же, удалось им в конце концов отыскать золото? – спросила Бенита.

– Не могу вам сказать, потому что на следующий день мы отправились назад; но, прежде чем уйти, мы посетили племя макаланга, которые, не видя в наших руках заступов и кирок, с охотой нас приняли. Кстати, те золотые вещицы, за рассматриванием которых мы застали вашего отца и его партнера, были найдены в каких-то древних могилах вне крепостных стен и ничего общего с пресловутым мифическим кладом не имели.

– А как выглядели развалины? Я люблю отголоски минувшего, – снова вставила Бенита.

– О, удивительно! У подошвы холма – гигантская каменная стена, выстроенная бог ведает кем, затем, на середине холма, другая такая же стена и, наконец, близ вершины – третья, подобная двум первым, окружавшая, как я понял, некое святилище. А над всем этим, на краю обрыва, красовался огромный гранит конической формы.

– Созданный человеческими руками или же естественный?

– Не знаю. Нас не пустили за третью стену; мы были представлены их светскому и духовному главе в одном лице, замечательному старцу, весьма мудрому и очень симпатичному. Я помню, он сказал мне, что мы с ним встретимся снова. Это показалось мне странным. Я спросил его о кладе и о том, отчего он не позволяет белым производить раскопки. Он ответил, что ни белые, ни черные никогда не смогут найти клад, и только одна женщина найдет его в определенное время, а именно когда этого пожелает Дух Бамбатсе, под чьей охраной и находится упомянутый клад.

– А что это за Дух Бамбатсе, мистер Сеймур?

– Не могу сказать вам ничего определенного, ибо сам не добился никакого толку. Слышал только, что дух этот вырастает в виде белой женщины, которая иногда на восходе солнца или при лунном свете появляется на вершине того гранитного конуса, о котором я только что говорил вам. Помню, как я, чтобы узреть ее, поднялся до рассвета, поступив, как полный идиот, поскольку, конечно, ничего не увидел. Больше мне ничего не известно об этом призраке.

– Скажите, мистер Сеймур, вы беседовали с моим отцом – я подразумеваю, наедине?

– Да, немного. На следующий день он проводил нас до нашего фургона и, как мне показалось, был доволен переменой компании. Странного тут ничего не было, потому что он, как и я, получил воспитание в Итоне и Оксфорде и, каковы бы ни были его недостатки, – хотя мы не заметили и признака их, ибо он не проглотил при нас ни капли вина, – в нем виден джентльмен, чего нельзя сказать о Джейкобе. Тем не менее этот Джейкоб оказался довольно начитанным субъектом, в особенности в области отвлеченных материй, и мог болтать чуть ли не на всех языках мира – словом, умный и ловкий пройдоха.

– Отец вам говорил что-нибудь о себе?

– Да. В минуту полной откровенности, а такая в конце концов наступила между нами, он поведал мне, что вся его жизнь – не что иное, как цепь неудач, за что он заслуживает много упреков. Он упомянул о том, что у него есть семейство, какое – он не сказал, живущее в Англии, сделать которое богатым, дабы загладить прошлое, он так стремится. Потому-то он и решил пуститься на поиски клада. Но, судя по тому, что вы мне сообщили, я, вероятно, не ошибусь, если скажу, что он не нашел ничего.

– Не нашел ничего и ничего не найдет, но все равно я рада слышать, что он думал о нас. Между прочим, я хотела бы исследовать это место, Бамбатсе.

– Так же как и я, мисс Клиффорд; только в обществе вашем и вашего отца, но не мистера Джейкоба. Если когда-либо вам придется отправиться туда с ним, предупреждаю вас: будьте осторожны!

– О, я не боюсь никакого Джейкоба! – ответила она со смехом. – Хотя, кажется, отец все еще продолжает водить дружбу с ним; по крайней мере, в одном из писем он упоминает о компаньоне-немце.

Наступило молчание, длившееся некоторое время, после чего Роберт вдруг сказал:

– Вы рассказали мне вашу историю, хотите послушать мою?

– Да, – ответила она.

– Вам не придется слушать долго, потому что, в сущности говоря, мне нечего рассказывать. Перед вами одна из самых бесполезных личностей на свете, ничем не примечательный член класса, который в Англии называется высшим, человек, который умеет лишь метко стрелять. Скажу искренне, что за последние пятнадцать лет – в этом году мне стукнуло тридцать два года – все мое время, за исключением небольших перерывов, связанных с весенней рыбной ловлей, было отдано охоте. Не желая умалять своих достоинств, спешу прибавить, что я считаюсь одним из шести первых стрелков Англии и что, движимый честолюбием – да, великие небеса, честолюбием! – лелеял мысль превзойти пятерых остальных. Из-за своего увлечения споткнулся стоящий перед вами бедный человек. Эта страсть погубила меня. Говорили, что у меня есть дарования, но в погоне за вышеозначенной формой безделья я пренебрег ими. Я не избрал себе профессии, я не работал, и в результате в тридцать два года я разорен и не вижу выхода впереди.

– Почему же ваше положение безвыходно? – спросила она участливо, так как тон, которым эти слова были произнесены, опечалил ее больше, чем самые слова.

– Я разорен потому, что мой старый дядя, почтенный Джон Сеймур, наследником которого я считался, совершил нелепый шаг, женившись на молоденькой девушке, одарившей его парой цветущих близнецов. С появлением их на свет мои виды на будущее разлетелись в пух и прах; подобной же участи подверглись тысяча пятьсот фунтов стерлингов – ежегодное вспомоществование, которое дядя любезно выдавал мне, с тем чтобы я поддерживал свое положение в свете в качестве его близкого родственника. У меня были кое-какие собственные средства, но также были и долги; и посему в данный момент все, что я имею за душой, выражается в чеке на 2163 фунта 14 шиллингов 5 пенсов и в небольшом количестве наличных денег. В общем, все вместе составляет ту сумму, которую я привык проживать ежегодно.

– Я не считаю это разорением, по-моему, это – целое богатство, – с облегчением сказала Бенита. – Имея две тысячи фунтов, вы в Африке можете нажить состояние. Но почему вы считаете ваше положение безнадежным?

– Я считаю его безнадежным потому, что у меня впереди нет ничего, за что я мог бы ухватиться. В самом деле, когда я истрачу эти две тысячи фунтов, я не буду знать, как заработать даже шесть пенсов. Обдумывая свою участь, я пришел к мысли, что единственный способ приложения моего умения стрелять – сделаться охотником на крупного зверя, и я решил убивать слонов, пока какой-нибудь слон не прикончит меня. По крайней мере, – прибавил Сеймур изменившимся голосом, – так я думал полчаса тому назад.

Глава II. Конец «Занзибара»

– Полчаса тому назад? Тогда зачем… – И Бенита замолчала.

– Изменил я этот скромный план жизни? Мисс Клиффорд, так как вы были настолько добры, что проявили ко мне участие, то я скажу вам. В последние полчаса мною овладело искушение, которому я противился прежде и перед которым я теперь устоять не в силах. Вы знаете, что для всякого напряжения есть своя граница.

Он нервно затянулся, выпустил дым, бросил сигару в воду и, после паузы, продолжил:

– Мисс Клиффорд, я признаюсь вам в своей дерзости: я осмелился влюбиться в вас; нет, выслушайте меня! После того как я выскажусь, на ответ, которого я ожидаю, у вас останется достаточно времени; пока же позвольте мне роскошь, доселе чуждую моему образу жизни, – быть серьезным. Для меня это ощущение новое, а потому неоценимое. Могу я продолжать?

Бенита не отвечала. Он поднялся – с известной осторожностью, которая была свойственна всем его движениям, так как Роберт Сеймур, казалось, никогда не торопился, – и встал перед нею, так что ее лицо находилось под лучами лунного света, в то время как сам он оставался в тени.

– Кроме ранее упомянутых двух тысяч фунтов и самого их владельца, в виде придачи к ним, ничего более предложить вам я не в состоянии. Я человек неимущий и никчемный. Даже в дни моего благоденствия, когда я мог надеяться на большое наследство, я, хотя мне это часто внушалось, никогда не решался предложить какой-нибудь женщине разделить… мое будущее богатство. Теперь я думаю, настоящая причина крылась в том, что ни одна женщина не нравилась мне по-настоящему, так как в противном случае мой эгоизм взял бы верх над совестливостью, как это произошло сегодня вечером. Бенита, – позвольте назвать вас так, быть может в первый и последний раз, – я… я… люблю вас.

– Слушайте, – продолжал он, оставляя свою размеренную манеру и принимаясь говорить поспешно, как человек, желающий сообщить нечто важное и не располагающий временем, – это странная вещь, непонятная вещь, но это правда. Я влюбился с первого же раза, как увидел вас. Помните, вы стояли вон там, облокотившись на бортовые перила, когда я, поднимаясь в Саутхемптоне по трапу на пароход, посмотрел вверх, посмотрел – и наши взгляды встретились. Я остановился как вкопанный; в это время та старая толстая дама, которая сошла на Мадейре, с разбегу налетела на меня. Я помню ее раздраженный возглас: «Проходите вперед или назад». Помните ли вы это?

– Да, – ответила она тихим голосом.

– Этот возглас заключал в себе аллегорию, – продолжал он, – я почувствовал это в ту самую минуту. Да, я уже почти решил сказать «назад» и отказаться от своего места на пароходе, но, взглянув на вас вторично, услышал какой-то внутренний голос, произнесший «вперед». Таким образом я прошел остальную часть трапа и, очутившись наверху, поклонился вам, на что, собственно говоря, я не имел права, хотя, припоминаю, вы ответили на мой поклон.

Роберт Сеймур сделал передышку, после чего заговорил дальше:

– Начало было положено. Дальше все пошло само собой. Так оно всегда и бывает, не правда ли? Самое главное – это начало, конец же приходит неминуемо. И теперь он наступил. Еще полчаса тому назад я не предвидел того, что произойдет, но вдруг вы каким-то образом, не оборачиваясь, увидели меня, и это меня сразило. Нет, прошу вас оставаться спокойной, я еще не закончил. Я уже объяснил вам, что представляет собой моя персона; в самом деле, немного найдется еще такого, что можно было бы прибавить к этому описанию, так как я не обладаю особыми пороками, за исключением праздности – худшего порока из всех, – и не могу обнаружить в себе ни малейшего следа какой-либо добродетели. Но мне присуще известное знание света, приобретенное мной за время длинного ряда охотничьих экспедиций, и, как человек с опытом, беру на себя смелость дать вам простой совет. Возможно, что для вас моя личность представляет лишь временную забаву, средство от скуки, но, возможно, вы смотрите на это по-другому; в последнем случае я, как человек опытный и друг, предостерегаю вас – измените свой взгляд. Не имейте со мной ничего общего, гоните меня прочь; вы никогда не пожалеете об этом.

– Скажите, вы шутите или говорите искренне, мистер Сеймур? – спросила Бенита, продолжая по-прежнему говорить тихим голосом и глядя прямо перед собой.

– Как вы могли усомниться в моей искренности?

– Я всегда придерживалась убеждения, что люди в подобных обстоятельствах стараются выставить себя в наилучшем свете.

– Совершенно верно, но я никогда не делаю того, что мне нужно сделать, – факт, которому я благодарен, так как иначе меня бы здесь не было сегодняшним вечером. Я желаю себя выставить в наихудшем, самом наихудшем свете, ибо, кто бы я там ни был, я честный человек. Теперь, объяснив вам, что я есть, или, вернее, чем был полчаса назад, – лентяй, шалопай, существо, ничего не имеющее впереди, – я спрашиваю вас, говорить ли мне дальше?

Бенита приподнялась и, впервые взглянув на него, увидела, как при лунном свете бледнеет его лицо. Быть может, этот цвет лица тронул ее настолько, что смягчил неприятное впечатление, навеянное его самобичеванием; во всяком случае, она, по-видимому, изменила свое решение, так как опять опустилась в кресло и произнесла:

– Если хотите, продолжайте.

Он слегка поклонился.

– Благодарю вас. Я рассказал вам, чем я был полчаса тому назад, теперь же, надеясь, что вы мне поверите, скажу вам, кто находится перед вами в данную минуту. Перед вами человек, который раскаивается, человек, для которого открылся новый мир. Я не очень стар и думаю, что все-таки не лишен некоторой предприимчивости. Может быть, мне на пути улыбнется удача, если же нет, я ради вас постараюсь найти такую возможность. Я не думаю, что вы были бы в состоянии найти кого-нибудь, кто стал бы относиться к вам с большей заботой. Я не хочу произносить громких фраз, но, говоря правду, я должен сказать, что стою на перекрестке двух дорог. Если бы вы согласились быть моею, тогда, я чувствую, из меня еще мог бы получиться человек, которым вы могли бы гордиться; если нет, я пишу «конец» на могильном камне возможностей, носивших имя Роберта Сеймура. Я обожаю вас. Вы единственная женщина, с которой я хотел бы провести свои земные дни, это вас мне недоставало всю мою жизнь. Я прошу вас быть храброй и рискнуть выйти за меня замуж, хотя я не вижу ничего, что ожидало бы нас впереди, кроме бедности, ведь я не кто иной, как искатель приключений.

– Не говорите так, – поспешно возразила Бенита. – Все мы искатели приключений, и я, быть может, больше, чем вы. Важно то, что мы собой представляем, а не то, что у нас есть или чего нет.

– Пусть так, мисс Клиффорд. Тогда, значит, мне нечего больше прибавить, теперь слово за вами.

Как раз в это время звуки рояля и скрипки в салоне стихли. Окончился один из вальсов, и некоторые из танцевавших пар поднялись на палубу, кто с намерением освежиться, а кто пофлиртовать. Одна пара, отдав, что было слишком очевидно, предпочтение второму занятию, остановилась настолько близко от Роберта и Бениты, что разговор между молодыми людьми сделался немыслимым и им волей-неволей пришлось обратиться в слушателей банальной болтовни.

Добрых десять минут парочка вела милый и игривый спор из-за какого-то танца, которым кавалер был якобы обойден, пока в конце концов Роберт Сеймур, обычно столь спокойный, не дошел до желания убить ни в чем не повинных влюбленных. Он чувствовал, неизвестно почему, что ответ Бениты ускользает от него, ощущал, как предчувствие чего-то зловещего, неминуемого, о котором она недавно говорила, передается от нее к нему. Молчание становилось невыносимым, и не было конца ему. Даже попросить Бениту перейти в какое-нибудь другое место при данных обстоятельствах не было никакой возможности, тем более, что для этого пришлось бы просить щебетавшую парочку посторониться. И все это время Роберт с упавшим сердцем думал о том, что, вероятно, Бенита старается подавить в себе всякую нежность к нему и что в случае появления сильно запоздавшего ответа последний выразится словом «нет».

Из зала снова понеслись звуки музыки, и неумолчно болтающая парочка наконец приготовилась удалиться. Вдруг на капитанском мостике послышалось какое-то необычное движение, и на фоне ласкового неба Роберт увидел промелькнувшую человеческую фигуру, опрометью бросившуюся вперед. Через минуту в машинном отделении отчаянно зазвонил колокол. Роберт знал этот сигнал: он обозначал команду «стоп». И сейчас же вслед новый сигнал: «Полный назад».

– Что там такое? – спросил Роберт не Бениту, а скорее самого себя.

Но раньше, чем он успел докончить фразу, все стало ясно. Казалось, вся нижняя половина корпуса громадного парохода резко остановилась, тогда как верхняя его часть продолжала двигаться вперед; за этим ощущением последовало другое, гораздо страшнее: ощущение безудержного падения вниз; так падает человек, поскользнувшийся на льду или на натертом полированном полу. Раздался треск дерева. Хрустнули брусья, с хлопком пистолетного выстрела полопались снасти и стропы, тяжелые предметы понеслись по палубе, сметая все на своем пути. Толчок сорвал Бениту с кресла, она натолкнулась на Роберта, и оба упали и покатились к желобу для стока воды. Он не ушибся и быстро вскочил, но она лежала неподвижно, и Сеймур понял, что она ударилась обо что-то головой. Кровь бежала по ее щеке. Он поднял девушку и, полный безумного ужаса и отчаяния, прижал руку к ее сердцу. Слава богу, оно билось. Бенита была жива!

Музыка в салоне замерла, и на одно короткое мгновение воцарилось гробовое молчание, и вдруг со всех сторон поднялись крики отчаяния, голоса тонущего корабля. Люди с безумными глазами кидались туда и сюда; слышались вопли и визг женщин и детей; какой-то священник громко молился, упав на колени.

Так продолжалось в течение некоторого времени; но вот появился второй офицер и, стараясь напустить на себя беспечный вид, выкрикнул, что все в порядке и что капитан просил никого не пугаться. Он добавил, что берег находится от них не далее чем в шести милях и что через полчаса судно выбросится на берег. Действительно, пока он говорил, остановившаяся машина опять заработала, и нос парохода, описав кривую, устремился прямо на береговую полосу. Очевидно, пароход, перебравшись через подводную скалу, опять попал в глубокие воды и теперь пошел довольно быстро, но с заметным креном на правый борт. Заработали помпы, монотонно хлюпая и выбрасывая большие столбы пенистой воды в спокойный океан. Экипаж бросился срывать брезент со спасательных шлюпок и готовить их к спуску на воду.

Роберт некоторое время стоял в раздумье, прижимая потерявшую сознание Бениту к груди, и кровь из ее раны текла на его плечо. Но вот он пришел в себя. К счастью, ее каюта была на палубе невдалеке, и, не выпуская свою ношу из рук, Сеймур стал пробираться через беспорядочную толпу пассажиров: на этом пароходе насчитывалось не менее пятисот душ! Каюта Бениты оказалась пуста, пассажирка, которая помещалась вместе с ней, убежала. Положив девушку на нижнюю койку, Сеймур зажег свечу в качающемся подсвечнике, отыскал два спасательных пояса, и один из них не без большого труда надел на мисс Клиффорд, потом, взяв губку и пропитав ее водой, омыл окровавленную голову девушки. На виске Бениты была большая ссадина от блока или какого-то другого твердого предмета. Оттуда все еще сочилась кровь, но рана эта была не очень глубока и опасна, и, насколько мог судить Сеймур, черепная кость была цела. Он надеялся, что Бенита только оглушена и скоро очнется. Больше Сеймур сделать для нее ничего не мог. В эту минуту ему пришла в голову одна мысль. На полу каюты лежал ее несессер с принадлежностями для письма, упавший с полки от толчка. Он открыл его и, взяв оттуда бумаги, набросал карандашом несколько торопливых слов:

Вы мне не ответили, и более чем вероятно, что я не узнаю ответа на этом свете, который один из нас или мы оба, может быть, скоро покинем. В последнем случае вопрос может решиться в другом месте – найдись таковое. Если же мне суждено погибнуть, а вам остаться, надеюсь, вы будете иногда вспоминать того, кто любил вас с такой преданностью. Может статься, погибнете вы, и никогда не прочтете этих слов. Но, если мертвым дано знать происходящее на земле, вы увидите меня таким же, каким покинули: вашим и только вашим. А может быть, мы оба останемся живы, я молюсь об этом.

Р. С.

Сложив письмо, он расстегнул одну из пуговиц на блузке Бениты и просунул его туда, уверенный, что она найдет послание, если только выживет. Затем он вышел на палубу, желая узнать, что делается вокруг. Машина все еще работала, но пароход шел медленно. Он так сильно кренился теперь в правую сторону, что трудно было удержаться на ногах. Поэтому почти все пассажиры столпились у противоположного борта, инстинктивно ища пристанища подальше от воды.

Какой-то человек с бледным, растерянным лицом шел к нему навстречу, спотыкаясь и держась за поручни. Это был капитан. На мгновение он остановился, словно для того, чтобы подумать, обхватив руками стойку бортовых перил. Роберт Сеймур, воспользовавшись этим, обратился к нему.

– Простите меня, – сказал он, – я не люблю вмешиваться в чужие дела, но, руководствуясь причинами, не относящимися ко мне, советую остановиться и спустить шлюпки. Море спокойно, и если только все сделать вовремя, то будет нетрудно добраться до берега.

Капитан рассеянно посмотрел на говорившего, затем ответил:

– Их не хватит на всех, мистер Сеймур. Я надеюсь выброситься.

– Во всяком случае, хватит на некоторых, тогда как… – И Роберт указал на воду, уже почти подступившую к палубе.

– Может быть, вы и правы, мистер Сеймур. Для меня лично, во всяком случае, это уже безразлично. Я конченый человек. Но пассажиры, бедные пассажиры! – И он потащился к капитанскому мостику, как раненая кошка, карабкающаяся на дерево; оттуда через несколько мгновений до слуха Роберта долетели слова его приказаний.

Спустя минуту-другую пароход остановился. Капитан слишком поздно решил пожертвовать своим судном и спасти тех, кто на нем находился. Матросы начали готовить шлюпки. Роберт вернулся в каюту, где все еще в обмороке лежала Бенита; он завернул ее в плащ и одеяло и, увидев на полу второй спасательный пояс, надел его на себя, зная, что времени терять нельзя. Подняв Бениту и сообразив, что все кинутся к правому борту, где шлюпки висели низко на водой, он с трудом отнес ее по крутому подъему к противоположному борту, к катеру, помещавшемуся на левой стороне. Катер этот, как он знал, находился в ведении знающего свое дело человека – второго офицера, постоянно руководившего воскресными лодочными прогулками.

Действительно, у левого борта толпа была редка: большая часть пассажиров думала, что катер невозможно благополучно спустить; тем же несчастным, рассудок которых померк, инстинкт подсказывал бежать к правому борту. Между тем второй офицер и подчиненный ему экипаж уже трудились, готовя катер к спуску.

– Ну, – скомандовал офицер, – женщины и дети вперед!

Пассажиры бросились к катеру. Роберт увидел, что там скоро совсем не останется места.

– Боюсь, – сказал он, – что мне следует счесть себя женщиной, как видите, она у меня на руках.

С огромным усилием, придерживая Бениту одной рукой, он по веревке спустился вниз и с помощью боцмана благополучно добрался до катера.

Придерживая Бениту одной рукой, он по веревке спустился вниз

Еще двое мужчин карабкались вслед за Робертом.

– Отчалить, – приказал офицер, – катер не сможет выдержать большего груза.

Веревку отпустили. Когда катер уже отошел футов на двенадцать от парохода, к левому борту хлынула толпа обезумевших людей, которые не нашли места в шлюпках у противоположного борта. Некоторые смельчаки ринулись по трапам вниз, другие просто прыгали и падали на сидевших в катере, кое-кто, не попав в катер, очутился в воде; ударившиеся о борта катера убивались насмерть.

Несмотря на то что катер был перегружен, он держался на воде ровно. Люди налегли на весла и обогнули «Занзибар», судорожно покачивавшийся в предсмертной агонии; единственной их мыслью было добраться до берега, видневшегося в трех милях.

Очутившись со стороны правого борта погибавшего парохода, они увидели страшную картину. Сотни пассажиров отчаянно боролись за место в шлюпках, перегруженных больше всякой возможности; борьба эта приводила лишь к тому, что шлюпки переворачивались, опрокидывая всех сидящих в них в воду. Другие шлюпки повисли на носу или на корме, так как спутавшиеся веревки не давали возможности спустить их, между тем как люди один за другим падали из них в воду. Возле еще не спущенных шлюпок кипел адский бой, бой мужчин, женщин и детей, цеплявшихся за жизнь, бой, в котором сильный, обезумев от страха, безжалостно оттеснял слабого.

Над толпой, большая часть которой была осуждена на гибель, стоял неумолчный гул; крики сливались в один длительный вопль, такой ужасный, какой мог бы вырваться из уст титана в агонии. И над этой картиной раскинулось спокойное, залитое лунным светом небо; кругом было море, гладкое, как зеркало. С парохода, который теперь лежал на боку, несся призывный вой сирены, и несколько храбрецов продолжали пускать ракеты, взлетавшие к небу и рассыпавшиеся там звездным дождем.

Роберт вспомнил, что в последний раз он видел фейерверк однажды вечером по случаю какого-то праздника. Этот контраст поразил его своим трагизмом. Он думал, какой власти или каким адским силам могла быть нужна та трагедия, которая разыгрывалась перед его глазами, чем объяснить, что такая ненужная жестокость допускается милостивым Провидением, в которое верует род людской.

Судно перевернулось вверх дном, сжатый воздух и пар с грохотом взорвали палубы; обломки разлетелись далеко в воздухе. Несчастный капитан все еще цеплялся за перила мостика. Сеймур успел разглядеть его побелевшее лицо – лунный свет нарисовал на нем подобие ужасной улыбки.

Офицер, командовавший их катером, крикнул гребцам налечь на весла, чтобы не быть увлеченными в пучину тонущим пароходом.

Вот «Занзибар» закачался, как умирающий кит. Лунные лучи заиграли на его киле, обнажив пробоину, полученную от удара о подводную скалу. Еще минута – и он исчез. Только маленькое облако дыма, смешанного с паром, указывало на то место, где еще недавно высился «Занзибар».

Глава III. Как Роберт добрался до берега

Когда пучина поглотила «Занзибар», на его месте образовалась огромная воронка бурлившей воды, в которой то и дело появлялись и исчезали темные предметы.

– Прошу сидеть смирно, если вам дорога жизнь, – проговорил спокойным голосом офицер, – воронка приближается.

Через минуту она добралась до катера и потянула его, сначала вниз, так что вода стала проникать внутрь, затем назад, по направлению к себе. Но прежде чем катер был окончательно втянут в пучину, морская бездна успела переварить свою жертву, и наступило спокойствие, нарушавшееся лишь неестественной рябью и блужданием шумно лопающихся пузырей. Люди были на время спасены.

– Пассажиры, – сказал офицер, – первоначальное намерение пристать к берегу должно быть изменено. Я выйду в открытое море и останусь там до рассвета. Может быть, мы встретим какое-нибудь судно. Если же мы попытаемся сейчас подойти к берегу, то, конечно, береговой прибой уничтожит катер.

Никто не возражал: все были настолько ошеломлены случившимся, что никому не хотелось говорить; но Роберт мысленно сказал себе, что офицер принял разумное решение. Катер двинулся, однако не прошел и нескольких ярдов[17], как около него появилась какая-то черная масса. Обломок погибшего парохода! За него цеплялась женщина, прижимая к груди какой-то сверток. Она была жива, так как воздух огласился ее криками о помощи.

– Спасите меня и мое дитя, – все повторяла она, – ради всего святого, спасите меня!

Роберт узнал этот прерывавшийся голос: он принадлежал молодой женщине, недавно вышедшей замуж, его хорошей знакомой. Она ехала со своим ребенком в Наталь, к мужу.

Он протянул руку, утопающая судорожно ухватилась за нее, но офицер сказал мрачным голосом:

– Катер и так уже перегружен. Любая дополнительная тяжесть грозит общей безопасности.

При этих словах пассажиры, до того сидевшие в безмолвии, словно очнулись.

– Оттолкнуть ее, – раздался голос, – она должна покориться своей участи.

Со всех сторон послышалось одобрительное бормотание.

– Ради бога, ради бога! – вопила обессиливающая женщина, судорожно цепляясь за руку Роберта.

– Если вы сделаете попытку втащить ее на катер, мы выбросим вас за борт, – произнес тот же голос. Вверх поднялся нож с явным намерением опуститься на руку Роберта.

Снова заговорил офицер:

– Если мы возьмем эту леди в катер, кто-нибудь должен покинуть его. Я сам выбросился бы в море, но мой долг не позволяет мне оставить присутствующих в столь трудную минуту. Найдется ли мужчина, желающий уступить ей место?

Все мужчины – их было семеро, не считая матросов, – понурили головы и молчали.

– Вперед, – сказал офицер тем же суровым голосом, – она отпустит руки.

Роберту показалось, что, прежде чем заговорить, он пережил целый год. Перед ним был прекрасный случай искупить свою праздную жизнь. И час тому назад он с радостью воспользовался бы представившимся случаем, но как быть теперь… теперь, когда на руках у него покоилась бесчувственная Бенита и желаемый ответ до сих пор не был получен? Однако Бенита одобрила бы его поступок и, если не любила его при жизни, то, благодаря этому, станет чтить его память после его смерти.

Остановившись на этом, Роберт решился – и быстро сказал, обращаясь к офицеру:

– Мистер Томпсон, даете ли вы мне слово, если я брошусь в воду, взять на борт женщину и ее дитя?

– Конечно, мистер Сеймур.

– Тогда остановитесь! Я ухожу… Если кто-нибудь из вас, джентльмены, останется в живых, пусть расскажет этой леди, – и он указал на Бениту, – как я умер, и прибавит, что мне казалось, она одобрила бы мой поступок.

– Ей скажут, – снова ответил офицер, – кроме того, я сделаю все от себя зависящее, чтобы ее спасти.

– Держите миссис Джеффрис, – обратился он к матросам, – я сниму с себя плащ; я хочу оставить его, чтобы она могла укрыться.

Один из матросов исполнил его желание, и Роберт с трудом высвободил свою руку, поцеловал в лоб Бениту, потом осторожно опустил ее на дно катера, освободился от плаща и медленно перекатился через борт в воду.

– Теперь, – сказал он, – тащите миссис Джеффрис!

Это исполнили не без труда, и Сеймур видел, как измученная женщина и ее ребенок без чувств упали на его место.

– Да благословит вас Бог! Вы отважный человек, – промолвил Томпсон, – я не забуду вас, даже если мне будет суждено прожить целую сотню лет.

Но больше никто не прибавил ни слова: быть может, все почувствовали ледяные объятия стыда.

– Я лишь выполнил свой долг, – ответил из воды Роберт. – Как далеко до берега?

– Около трех миль, – пояснил Томпсон. – Не упускайте этой доски, а не то вам не одолеть прибрежных валов. Прощайте.

– Прощайте, – отозвался Роберт.

Катер отошел и вскоре исчез в тумане.

Отдыхая на той доске, которая спасла жизнь миссис Джеффрис, Роберт огляделся вокруг и прислушался. Временами до него долетали глухие вопли тонувших, на расстоянии же пары сотен ярдов он приметил какой-то темный предмет, который, судя по очертаниям, должен был оказаться шлюпкой. Но даже если это и шлюпка, то, без сомнения, переполненная; кроме того, не было возможности нагнать ее.

Нет, единственный выход, представлявшийся ему, – двинуться по направлению к берегу.

Так как Роберт был хорошим пловцом, а вода была теплой как парное молоко, можно было надеяться на благополучный исход, – вот только акулы! Впрочем, можно было рассчитывать на их добродушие, ибо пищи в этот вечер они получили в избытке. Сеймур хорошо знал положение берега; теперь, в полной тишине, он слышал гул могучего прибоя.

О, этот прибой! Вся сила волн предстала перед успокоившимся Сеймуром. Он вспомнил, как сегодня днем, наблюдая их вместе с Бенитой в свой полевой бинокль, в то время как те атаковали скалистое побережье, дробясь и рассыпаясь в мелкие брызги при столкновении с неприступной стеной прибрежных скал, удивлялся, почему, несмотря на редкое затишье, они обладали такой силой. Итак, если ему суждено добраться до них живым, то сражение неизбежно. Чем раньше этот миг наступит, тем лучше: другого пути у него нет. В этом смысле обстоятельства благоприятствовали Роберту: отлив сменился приливом. Ему оставалось только лежать на доске и действовать ногами как рулем. Однако, несмотря на подобную пассивность, Роберт приближался к берегу относительно быстро, делая почти милю в час. Он мог бы, конечно, преодолеть и большее расстояние, начни он плыть по-настоящему, но надо было беречь силы.

Это странное путешествие по тихому морю, под молчаливыми звездами вызвало у Роберта рой отрывочных мыслей.

Ему хотелось узнать, останется Бенита в живых или нет, и если да, то что она скажет.

Быть может, она уже умерла, и тогда они скоро встретятся. Ему хотелось узнать, умрет ли он и будет ли смерть искуплением прошлого. Он надеялся на это и помолился за себя и за Бениту, а также за всех несчастных, которые, отторгнутые от земных радостей, были брошены в чертоги Смерти.

Погруженный в свои мучительные думы, Роберт плыл и плыл, а гул прибоя становился все отчетливее и отчетливее. Вдруг ему показалось, что около него появилась акула. Он вздрогнул и вышел из своего угнетенного состояния. Однако это оказался всего лишь кусок дерева. Но хотя вскоре пловцу пришлось действительно натолкнуться на представителя океанских хищников, который, впрочем, был либо чересчур сытым, либо трусливым по природе, ибо метнулся в сторону и был таков, как только Роберт ударил рукой по воде и закричал.

Долины между водными горами сделались глубже; на противоположных валах стали появляться белые гребни. Сеймур попал в волны прибоя, и тут началась борьба не на жизнь, а на смерть. Волны неслись перед ним торжественно и величественно. Те, кто лицезрел их из какого-нибудь безопасного места, например, с берега острова Вознесения, могут засвидетельствовать, что один вид этих громад вселяет ужас. Какое же впечатление производили они в лунном свете на брошенного на произвол судьбы Роберта, с доской в качестве единственной опоры, можно себе только представить. Тем не менее он не пал духом, наоборот, почувствовал в себе сильный подъем. Явившееся было чувство усталости сняло как рукой: ему стало жарко, закипела энергия. С гребня одной из волн он увидел, что примерно в полумиле от него бежит маленькая речушка, к которой он и пустился плыть.

Вначале все шло хорошо. Роберт то взмывал на гребни, то съезжал вниз. Но вот подъем и спуск сделались круче, а пена стала переливаться через его голову. Он больше не мог придерживаться определенного направления; оставалось положиться на волю стихии. Миг – и Роберт очутился в адском круговороте воды, откуда ему ни за что бы не выбраться, если бы не поддержка доски и спасательного круга. Затянутый на страшную глубину, он вынырнул на поверхность, чтобы снова услышать вокруг себя свист и схожий с пушечной пальбой гул валов, разбивающихся о берег.

Роберт с трудом удерживался на доске, ее края резали ему руки, но он цеплялся за нее с силой отчаяния. Когда волны с грохотом разбивались над его головой, он задерживал дыхание; вынесенный на гребень, он жадно ловил воздух, пользуясь короткой передышкой. То он носился, как чайка, по самой верхушке валов, то, как дельфин, погружался в глубину; когда силы покидали его, он падал и касался ногами дна. Вдруг Роберт почувствовал, что огромная тяжесть тянет его ко дну. Вода вырвала у него доску, однако пробковый пояс снова поднял его. Отхлынувшие волны унесли его в более глубокое место; беспомощный и обессиленный, он отдался их воле, потому что больше был не в силах бороться.

Опять нахлынул громадный вал, такой большой, каких Сеймур еще никогда не видывал, «отец волн», по выражению прибрежных кафров. Вал подхватил Роберта, обнял громадным зеленым гребнем и перенес, как соломинку, далеко за цепь гибельных утесов. Вал с грохотом разбился, ударил его о каменисто-песчаную мель, образованную речкой, и, толкая своей несокрушимой силой, катил до тех пор, пока эта мощь не истощилась и пена не начала отступать обратно к морю, увлекая за собой и несчастного пловца.

Роберт почти потерял сознание, но у него осталась искра рассудка, и он понял, что если вода снова унесет его на глубину, он погибнет. Чувствуя, что море засасывает его, Сеймур с силой запустил руки в песок, и, на его счастье, они уцепились не то за корень, не то за камень, – он никогда не узнал этого. Но это нечто крепко сидело в земле, и он отчаянно сжал свою опору… Неужели эта пытка никогда не кончится? Его легкие готовы лопнуть. Воздуху!

Придется отпустить руки! Слава Тебе, Боже! Пена делается тоньше. Голова его уже наверху, а вот воды уже нет, и он лежит распластанный на берегу. С полминуты он дышал безостановочно, точно выброшенная рыба, затем, приподнявшись, оглянулся. Неподалеку обрисовался силуэт нового приближающегося вала. Увидев его, Роберт поднялся на ноги, упал, снова встал и бросился, спотыкаясь, бежать, вернее, отчаянно волочить ноги прочь от коварной волны, преследовавшей его по пятам. Вперед, еще вперед… ну, теперь он на сухом песке, вне пределов досягаемости валов! Но усилие это оказалось последним, – жизненные силы покинули его. Покрытый сотней кровоподтеков и ссадин, с расшибленной ногой, он грузно рухнул на землю и замер.

С полминуты он дышал безостановочно, точно выброшенная рыба

* * *

Катер, в котором лежала Бенита, был сильно нагружен, гребцы с трудом работали веслами против прилива: численность пассажиров мешала им. Вскоре поднялся легкий ветер с суши, как это часто бывает к утру, и Томпсон решил поднять парус. Это было сделано не без труда, потому что пришлось в тесноте вытащить из-под банок мачту и поставить ее. Когда ветер накинулся на парус, катер сильно накренило. Женщины подняли крик.

– Каждый, кто пошевелится, будет выброшен за борт, – сказал офицер, управлявший рулем. Все утихли.

Катер довольно быстро шел в море, но матросы, сознававшие положение вещей, тревожились: появились признаки того, что ветер усилится, а при волнении перегруженный катер вряд ли уцелел бы. Через два часа парус пришлось опустить и отдаться на волю течения. Томпсон старался приободрить пассажиров, говоря, что теперь катер находится вблизи путей прохождения судов и что, если с наступлением рассвета они не увидят ни одного судна, он пойдет к берегу в надежде найти место, свободное от прибрежных валов, где бы можно было высадиться. Если слова офицера и не вселили надежды в пассажиров, то, по крайней мере, успокоили их. Многие в глубоком молчании созерцали небосвод.

Мало-помалу стало рассветать, и наконец взошло животворное солнце, щедро разбросав свои лучи по поверхности океана. Лучи эти оживили съежившиеся фигуры пассажиров катера, которые принялись рассматривать друг друга, желая удостовериться, нет ли среди них мертвых. Раздались даже голоса, просившие чего-нибудь поесть и попить; таким дали сухарей и воды.

Все это время Бенита лежала без чувств. Черствый малый, который поместил ее себе под ноги в качестве скамейки, сказал, что она, вероятно, умерла и что ее лучше всего бросить за борт и облегчить катер.

– Если вы, мистер Бейтен, бросите в воду эту леди, живую или мертвую, – произнес Томпсон с недоброй ноткой в голосе, – то вам придется отправиться вслед за ней. Помните, кто принес ее сюда и как он умер.

Мистер Бейтен стушевался. Томпсон поднялся, окинул взглядом широкое пространство моря, потом наклонился к поднявшемуся матросу и шепнул ему несколько слов. Тот кивнул головой.

– Это, вероятно, пароход другой компании, – сказал он.

Пассажиры, повернув головы, увидели на горизонте полоску дыма. Были отданы приказания; подняли небольшой парус с привязанным наверху клочком белого полотна, заработали весла.

Пароход несся с необыкновенной быстротой, а катер, которому надо было пройти не одну милю, не осмеливался даже поставить лишний клочок паруса из-за поднявшегося ветра. Через полчаса пароход находился почти против катера, последний же был от него все еще на большом расстоянии. Поставили еще немного парусов и пошли вперед с самой большой допустимой скоростью. Пароход проходил мимо на расстоянии трех миль, и всех охватило беспредельное отчаяние. Но находчивый Томпсон без всяких извинений разделся, сняв свою белую рубаху, в которой танцевал накануне, и приказал матросу размахивать ею в воздухе, привязав предварительно к веслу.

Однако пароход продолжал идти дальше. Но вот послышался звук его сирены, и исстрадавшиеся люди увидели, как он поворачивает.

– Нас заметили, – сказал Томпсон. – Благодарите Бога, потому что поднимается ветер. Спустите парус, он нам больше не понадобится.

Через полчаса, когда ветер действительно уже поднял волны и легкие брызги воды перелетали через корму катера, последний с большими предосторожностями был привязан к канату, брошенному с палубы трехтысячетонного парохода «Касл», шедшего в Наталь. Вот с шумом упали трапы, и сильные руки людей, стоявших на сходнях, начали поднимать одного пассажира за другим на пароход, спасая их от смерти, к которой они были так близки. Последним поднимался Томпсон, а перед ним – Бенита, которую, когда очередь дошла до нее, пришлось обвязать веревкой.

– Стоит ли брать ее на борт? – спросил офицер, стоявший на сходне, бросая взгляд на неподвижное тело.

– Не знаю… посмотрим, – ответил Томпсон. – Пригласите вашего доктора.

И Бениту бережно понесли наверх.

Катер хотели было бросить, но Томпсон запротестовал и убедил капитана втащить его на палубу. Между тем новость облетела весь пароход. На палубу высыпали проснувшиеся пассажиры «Касла», одетые на скорую руку в первое попавшееся платье и даже в одеялах. Они столпились вокруг потерпевших, предлагая им свою помощь.

– Я вообще трезвенник, – сказал Томпсон, после того как окончил краткий доклад о случившемся капитану «Касла», – но если кто-нибудь угостит меня виски с содовой, я буду ему премного обязан.

Глава IV. Мистер Клиффорд

Хотя ушиб, полученный Бенитой, заставил ее пролежать без чувств много часов, ее рана не была по-настоящему серьезна: упавший блок скользнул по лбу, и, несмотря на разорванную кожу, череп был цел. Благодаря надлежащей медицинской помощи она скоро очнулась, но сознание ее еще не отличалось ясностью, и она бредила, воображая, что по-прежнему находится на борту «Занзибара». Судовой врач нашел целесообразным продержать ее в течение некоторого времени в неведении. Поэтому, после того как она немного поела, он дал ей снотворных капель, и она заснула до следующего утра.

Наутро сознание вернулось к ней во всей полноте и ясности. Она страшно удивилась, почувствовав боль в перевязанной голове, и, увидев около себя незнакомую горничную с чашкой мясного бульона в руках, спросила:

– Где я? Это что, сон?

– Я вам скажу, но только сначала вы должны выпить это, – ответила горничная.

Бенита послушалась, так как ей хотелось есть, затем повторила свой вопрос.

– Ваш пароход потерпел крушение, – сказала горничная, – и много народу потонуло, но вы оказались в одной из двух встреченных «Каслом» шлюпок. Вот ваше платье, на нем нет ни малейшего признака пребывания в воде.

– Кто поместил меня в шлюпку? – тихо спросила Бенита.

– Говорят, какой-то джентльмен закутал вас в одеяло и надел на вас спасательный круг.

Теперь Бенита вспомнила все, что произошло до того момента, когда она лишилась сознания. Вопрос, на который она так и не успела дать ответа, молодая парочка, ворковавшая по соседству, – все припомнилось ей.

– А мистер Сеймур спасся? – прошептала она, побледнев как полотно.

– Полагаю, что да, – уклончиво ответила горничная. – Но на борту нашего судна не имеется джентльмена с такой фамилией.

В это время в каюту Бениты вошел доктор, к которому последняя и обратилась с тем же вопросом. Но тот, знакомый со всей историей самопожертвования Роберта, не решился быть откровенным, чтобы не потрясти девушку, так как догадывался об их отношениях с Сеймуром. Поэтому он лишь ограничился предположением, что, судя по всему, мистер Сеймур спасся на одной из прочих лодок.

Лишь на третье утро Бенита узнала всю горькую правду, скрывать которую дольше было бессмысленно. В ее каюту пришел мистер Томпсон и рассказал ей все. Бенита слушала молча, в ее глазах отразился ужас.

– Мисс Клиффорд, – сказал он в заключение, – редко кто из людей совершал такой храбрый поступок. На пароходе он мне представлялся гордым, надменным, но в действительности оказался превосходным малым, и я молю Бога, чтобы он остался жив, как осталась жива та дама с малюткой, ради которой он рискнул жизнью. Они теперь вполне поправились.

– Да, – машинально повторила она, – в самом деле он оказался превосходным человеком, – и прибавила со странной уверенностью: – Мне кажется, он жив. Если бы он был мертв, я бы узнала об этом.

– Очень рад, что вы говорите так, – поддержал Томпсон, полностью убежденный в противном.

– Слушайте, – продолжала Бенита, – я вам скажу кое-что. Перед тем как произошло несчастье, мистер Сеймур просил моей руки, и я собиралась ответить «да»… так как люблю его. Я верю, что еще смогу дать ему этот ответ.

Мистер Томпсон, будучи по натуре человеком не только отважным, но и сердечным, поспешил в самой серьезной форме согласиться с Бенитой; в голове же у него вертелась мысль, что ответ не будет произнесен на этом свете. Затем, исполняя возложенное на него поручение, он отдал Бените письмо, найденное у нее под платьем, на груди, после чего поспешил ретироваться, не в силах вынести дольше грустной сцены. Бенита два раза жадно прочитала строки, набросанные Сеймуром, прижалась к ним губами, бормоча:

– Да, я буду вспоминать вас, Роберт, так горячо, как только может вспоминать женщина мужчину. Если вы по-прежнему ждете ответа, вы получите его – теперь или после. Где бы и когда бы мы ни встретились, мой ответ для вас всегда будет готов.

После полудня к Бените пришла миссис Джеффрис, принеся с собой своего ребенка. Она все еще была бледна, еще не совсем оправилась от пережитого потрясения; что касается ребенка, то он совершенно не пострадал от пребывания в теплой воде.

– Что вы подумаете обо мне? – воскликнула она, падая на колени перед Бенитой. – Но что я могла? Я сама не знала, что со мной делается. Ужас, боязнь за ребенка, – я все на свете забыла. – Она поцеловала спящее дитя. – Он отдал свою жизнь за меня, а другие в это время собирались отогнать меня ударами весла. Кровь его на мне, я знаю это; он умер, чтобы я и мой ребенок остались жить.

Бенита посмотрела на нее с участием и сказала:

– Может быть, он вовсе не умер. Не печальтесь. Если он погиб, то славной смертью, и я теперь больше горжусь им, чем если бы он жил так, как живут другие – те, кто хотел отогнать вас ударами весла. Зато вы с вашим ребенком вернетесь целы и невредимы к вашему мужу, – хотя я и заплатила за это жизнью того, кто должен был стать моим мужем.

Вечером Бенита вышла на палубу и беседовала с другими женщинами, спасшимися на катере, разузнавая малейшие подробности истории с Сеймуром. Но ни одного мужчины, за исключением Томпсона, она не удостоила хотя бы единым словом; те же, видя как обстоит дело, один за другим поспешили скрыться с ее глаз, как они уже поступили раньше по отношению к миссис Джеффрис.

«Касл» пробыл в зоне крушения тридцать часов, приняв на борт еще одну шлюпку с пассажирами «Занзибара» и одного из кочегаров, удержавшегося на обломке парохода. Но подойти близко к берегу и выслать шлюпки ему не удалось, так как поднявшийся сильный ветер настолько возмутил океан, что линия прибрежных валов стала абсолютно непроходимой. Зато ему удалось поделиться ужасной новостью, которая после этого в два-три дня облетела весь свет, с встречным судном, державшим курс в Порт-Элизабет. «Касл» также передал сообщение со списком фамилий всех спасенных.

Ночью того дня, когда у Бениты состоялся разговор с миссис Джеффрис, «Касл» бросил якорь на расстоянии видимости Дурбана, так как, принадлежа к крупным судам, он не мог пройти через нанос, образовавшийся в устье реки Береа, на которой расположен город.

На рассвете горничная разбудила Бениту, спавшую прерывающимся, беспокойным сном, сообщив ей, что ее желает видеть какой-то старый джентльмен, прибывший с берега на буксирном судне, причем она особенно подчеркнула слово «старый», дабы не вызвать у Бениты ложных надежд.

Одевшись при помощи горничной, Бенита поднялась на палубу как раз в то время, когда взошедшее солнце начало золотить реку, мыс, город и весь прекрасный Наталь, и увидела подле борта облокотившуюся на перила фигуру, от которой, несмотря на долгие годы разлуки, сразу повеяло чем-то хорошо знакомым, фигуру старика высокого роста, с седой бородой.

Она невольно вздрогнула, увидев этого задумавшегося старика. Ведь это был все-таки ее отец! Может быть, не только он был виновен в ссоре с женой… Она подошла к нему и дотронулась до его плеча:

– Отец!

Он обернулся с проворством, бывшим всегда одной из особенностей его характера и унаследованным дочерью.

Она невольно вздрогнула, увидев этого задумавшегося старика

– Моя дорогая, – сказал он, – я всюду узнал бы твой голос! Я слышал его во сне в продолжение всех этих долгих лет. Благодарю тебя, дорогая, за то, что ты вернулась ко мне. И благодарение Богу, что ты уцелела во время бедствия, погубившего столько других! … – Он обнял ее и поцеловал.

Бенита слегка отпрянула назад, так как он случайно задел рану на ее голове.

– Прости меня, отец, – сказала она, – но ты дотронулся до больного места. Я ведь была ранена.

Тут только отец заметил повязку у нее на голове и начал усиленно извиняться.

– Мне об этом ничего не сказали, – воскликнул он своим приятным, располагающим к себе голосом, в обладателе которого чувствовались родовитость и воспитание. – Мне только сообщили, что ты спасена. Такая, видно, злосчастная у меня судьба, что мне пришлось причинить тебе боль в первый же момент нашей встречи, мне, который и без того принес своей семье немало горя.

Бенита была тронута.

– Ничего, – отвечала она. – Ты ведь не нарочно.

– Нет, дорогая моя, не нарочно. Поверь мне, я никогда не грешил по желанию, а лишь по слабости. Какая ты красавица, Бенита! Я не ожидал увидеть тебя такой.

– Что? – ответила она с улыбкой. – С повязкой-то на голове? Разве только в твоих глазах.

Про себя же она подумала, что эпитет «красавец» гораздо больше подходит к самому отцу, который, со своими выразительными глазами, подвижным лицом, красиво очерченным ртом с впадинками в уголках, столь похожими на ее собственные, и седой бородой, был, невзирая на преклонный возраст, действительно чрезвычайно интересен. Бенита с удивлением спросила себя: неужели этот человек мог ударить ее мать, но, припомнив его таким, каким он бывал прежде, в период своего пристрастия к крепким напиткам, нашла вопрос излишним.

– Голубка моя, – сказал мистер Клиффорд, поглаживая руку дочери своими тонкими пальцами, – ты и представить себе не можешь, что я вынес. В ожидании твоего прибытия я остановился в Королевской гостинице. Вдруг приходит депеша, извещающая о гибели «Занзибара» и всех находившихся на нем. Известие это так подействовало на меня, что я, впервые после долгих лет, выпил, желая потопить в вине свое горе. Не бойся, дорогая, в первый и последний раз. Но вскоре подоспела телеграмма со списком спасенных, в котором, хвала Всевышнему, значилась и ты.

Старик облегченно вздохнул.

– Да, – сказала Бенита, – я должна благодарить Его и… другого. Ты слышал историю… ну, словом, как мистер Сеймур спас меня?

– Отчасти. В то время как ты одевалась, я говорил с офицером, командовавшим вашим катером. Сеймур был отважный человек, Бенита, и мне грустно говорить о его кончине.

Бенита, мертвенно-бледная, ухватилась за поручни. Ее глаза впились в лицо отца.

– На основании чего говоришь ты это, отец? – скороговоркой произнесла она.

Мистер Клиффорд вытащил из кармана своего пиджака последний номер «Натальского вестника» и, в то время как его дочь, испытывая сильнейшее отчаяние, состояние, понять которое невозможно, не испытав самому, ждала ужасных слов, стал наскоро пробегать длинные столбцы, посвященные описанию гибели «Занзибара». Наконец он нашел то, что искал, и начал читать.

Прочел он следующее:

Люди, посланные для осмотра той части берега, которая расположена против места кораблекрушения, сообщили, что они встретили какого-то кафра, направлявшегося вдоль берега, у которого оказались золотые часы, снятые им, согласно его словам, с тела неизвестного белого, найденного им на песке у устья реки Умвоти. На внутренней стороне верхней крышки выгравировано: «Сэру Роберту Сеймуру от его дяди по случаю исполнения двадцати одного года». По наведенным справкам выяснилось, что Роберт Сеймур значился в числе пассажиров первого класса погибшего парохода. Он был членом древнего английского рода в Линкольншире и направлялся в Южную Африку во второй раз, уже побывав там несколько лет тому назад, когда приезжал вместе со своим братом для охоты на диких зверей. Мистер Сеймур был известный стрелок и английский джентльмен в полном смысле слова. Последний раз его видели в то время, когда он, как рассказывает один из спасшихся пассажиров, переносил мисс Клиффорд, дочь известного натальского пионера, в спасательную шлюпку, но так как, исходя из последних сообщений, мисс Клиффорд оказалась в числе спасенных, а он спустился в шлюпку вместе с ней, то причина его печального конца остается пока что в области догадок и предположений…

– Боюсь, что это достаточно ясно, – произнес мистер Клиффорд, складывая газету.

– Да, достаточно ясно, – отозвалась убитым голосом Бенита. – А все-таки, все-таки, о Господи! …Отец, он как раз перед тем просил моей руки, и мне не верится, что он умер прежде, чем получил ответ.

– Вот оно что! Бедное дитя! Это очень тяжело… Однако ничего не поделаешь; ясно, что мистер Сеймур один из трехсот погибших. Возьми себя в руки, детка, сюда идут. А вот и буксир!

Следующая неделя прошла для Бениты почти незаметно, так как, когда она переехала с отцом на берег и остановилась у его хороших друзей, как раз в близком соседстве с Берейской набережной, нервное возбуждение, вызванное спасением и горем, сменилось упадком, – наступила неизбежная реакция. Девушка была так слаба, что приглашенный доктор уложил ее в постель, в которой она провела пять дней. За эти пять дней рана на ее голове зажила и силы восстановились настолько, что на шестой день Бенита выбралась из своей комнаты на веранду и взглянула на жестокий океан, лениво дремавший под спокойным небом.

Мистер Клиффорд, который все время нежно ухаживал за дочерью, подошел и сел рядом с нею, взяв ее за руку.

– Превосходно, – промолвил он, заботливо глядя на дочь, – ты становишься похожей сама на себя.

– Я никогда не буду прежней, – ответила она, – та Бенита умерла, восстановилась лишь оболочка. Отец, хоть это и нехорошо, но я желала бы тоже быть мертвой. Я жалею, что он не взял меня с собой, когда бросился в воду, чтобы облегчить катер.

– Не говори так, – поспешно вставил Клиффорд. – Конечно, я знаю, что значу для тебя не много – да и может ли быть иначе после всего прошлого? Но я люблю тебя, дорогая, и если опять останусь в одиночестве… – Он замолчал.

– Ты не останешься одиноким, – сказала Бенита, устремляя на отца ласковый взгляд своих темных глаз. – Мы должны теперь жить друг для друга, так как больше нам жить не для кого, не так ли? Остальные ушли без возврата.

Клиффорд, обняв дочь, привлек ее к себе и горячо поцеловал.

– Если бы ты только научилась любить меня! – воскликнул он.

– Я и люблю тебя, – ответила она, – я, которая отныне никогда не полюбит другого мужчину.

Разговор этот послужил началом возникновения глубокой привязанности между отцом и дочерью, впоследствии так и не прервавшейся.

– Есть какие-нибудь новости? – спросила Бенита немного погодя.

– Относительно него – никаких. Без сомнения, после ухода кафра прилив смыл тело… Теперь я его отлично припоминаю. Как тебе, вероятно, известно, я встретился с ним несколько лет тому назад – так и есть, известно. Он был прекрасный молодой человек, и при прощании с ним я подумал: как жаль, что у меня нет такого сына. И подумать только, что он мог стать моим близким родственником. Однако, как гласит африканская поговорка, когда ветер дует, трава должна гнуться…

Заговорили о другом. Между прочим, Клиффорд сказал дочери, что история ее спасения стала общим достоянием и что все считают Сеймура героем, а она сама сильно возбудила любопытство у горожан.

– В таком случае, нельзя ли уехать отсюда как можно скорее? – нервно заговорила Бенита, но прибавила: – А куда мы, отец, поедем?

– Это, моя дорогая, всецело зависит от тебя. Слушай, что я тебе скажу. В течение долгих лет я упорно трудился, сначала один, потом совместно с компаньоном, и в результате мы имеем превосходную ферму в Трансваале, на возвышенной местности возле озера Кристи, в стороне от Ваккерструмской дороги. Там мы занимаемся разведением лошадей. Я отложил полторы тысячи фунтов, а ферма приносит нам в год шестьсот фунтов чистого дохода. Но место там уединенное, в округе всего несколько буров – хотя и симпатичных малых. Весьма возможно, что ты не согласишься жить в такой глуши.

– Не думаю, чтобы я имела что-нибудь против такой жизни.

– Боюсь, ты рассуждаешь так только потому, что не испытала всех «прелестей» безлюдного существования. Далее. Я могу продать свою часть компаньону, который, полагаю, не откажется приобрести ее, или доверить ему высылку моей доли дохода, что, конечно, не столь удобно. Тогда можно будет поселиться в каком-нибудь городе или поблизости от одного из них или даже, так как у тебя есть собственный доход, возвратиться в Англию.

– Лично тебя тянет в Англию? – спросила Бенита.

Клиффорд покачал головой.

– Нет. Вся моя жизнь здесь. Кроме того, мне хочется найти кое-что для тебя, дорогая.

– Найти среди развалин на холме?

– Так ты знаешь? Впрочем, конечно, ты знаешь – слышала от Сеймура. Но только я расскажу тебе об этом в другой раз, не здесь. Помни, Бенита, я всецело в твоем распоряжении. Итак, высказывай свое желание.

– Я не хочу жить в городе, не хочу возвращаться в Англию, – ответила она. – Африка стала для меня святой землей. Отец, поедем на ферму и будем там спокойно жить вдвоем.

– Да, – ответил он. – Но мы будем не вдвоем. Мой компаньон, Джейкоб Мейер живет в моем доме.

– Джейкоб Мейер? А, припоминаю, – и Бенита поморщилась, – это немец, какой-то странный, кажется?

– Немец, верно, и очень странный человек. Двадцать раз мог составить себе состояние и тем не менее до сих пор ничего не добился. Он очень непрактичен, фантазер, при всей своей сметливости и предприимчивости. У него пренеприятный характер, Бенита, но мы с ним ладим. Кроме того, отделаться от него я не могу, во-первых, потому что он нужен мне, а во-вторых, потому что связан с ним контрактом.

– Как он стал твоим компаньоном? – спросила Бенита.

– Много лет тому назад Мейер явился ко мне и рассказал грустную историю, тронувшую меня. По его словам, он вел торговлю с зулусами, но почему-то повздорил с ними, – уж не знаю, почему. Кончилось тем, что они сожгли его фургон, товары и волов забрали себе, а слуг перебили. Они убили бы также и его, если бы он, судя по его собственным словам, не спасся от них каким-то странным образом.

– Как именно?

– Загипнотизировав, согласно его словам, их вождя, который провел его через ряды подданных. Довольно странная история, но я верю, что она могла произойти с Мейером.

Он проработал у меня шесть месяцев и оказался очень умным и ловким человеком. И вот однажды ночью, – я отлично помню, что это случилось через несколько дней после того, как я рассказал ему о португальском сокровище в Земле Матабеле, – Мейер достал из-за подкладки своего жилета пятьсот фунтов кредитными билетами Английского королевского банка и предложил мне их в виде своей доли во владении фермой. Да, это были пятьсот фунтов! А я в течение всех этих месяцев считал его нищим. Ну, раз он сумел так ловко подойти ко мне, я и решил войти с ним в компанию; было лучше взять его себе в компаньоны, чем остаться совсем без такового в этой безлюдной местности. Я в конце концов согласился. С тех пор наши дела шли хорошо, за исключением экспедиции за ненайденным кладом. Впрочем, она больше чем окупилась, благодаря перепродаже закупленной нами по пути слоновой кости. Но не беда, в следующий раз наше предприятие удастся, – с увлечением прибавил Клиффорд, – то есть, конечно, если макаланга позволят нам рыть на их горе.

Бенита улыбнулась.

– Мне кажется, вам лучше бросить эту затею и продолжать спокойно заниматься разведением лошадей, отец, – сказала она.

– Выслушав всю историю, ты сама рассудишь. Впрочем, ты воспитывалась в Англии. Скажи, Бенита, не пугает тебя поездка к озеру Кристи?

– Чем? – спросила она.

– Перспективой безлюдия и присутствия Мейера.

– Отец, я родилась среди вельда и всегда ненавидела Лондон; что же касается твоего компаньона, мистера Мейера, он мне не страшен, – я теперь не боюсь мужчин. Я покончила с ними. Во всяком случае, я попробую пожить у тебя и посмотреть, как мне понравится такая жизнь.

– Отлично, – ответил со вздохом облегчения отец, – ведь ты всегда можешь уехать, правда?

– Да, – произнесла она безразличным тоном, – полагаю, что всегда могу.

Глава V. Джейкоб Мейер

Три недели спустя Бенита, спавшая на походной постели внутри фургона, проснулась рано утром и, одевшись со всей тщательностью, которую допускала темнота ее импровизированной спальни, откинула полог и села на деревянный ящик, служивший козлами.

Солнце еще не взошло, и воздух был морозный, так как стоял конец зимы и они находились в горах Трансвааля. Бенита, дрожавшая от холода, несмотря на теплое пальто, окликнула кучера, исполнявшего также обязанности повара, и попросила его поторопиться с приготовлением кофе; его фигура, закутанная в одеяло, виднелась около костра, над которым он склонился, стараясь вдохнуть в него жизнь.

– Потерпите, мисси, потерпите, – ответил он, кашляя от едкого дыма, проникавшего ему в легкие, – котелок еще не запел, и костер черен, как ад.

Бенита подумала про себя, что народная фантазия обычно изображает это место в красных красках, но не стала с ним спорить и продолжала сидеть на ящике, ожидая, когда закипит вода и придет ее отец.

Вскоре появился мистер Клиффорд из другой половины фургона, в которой он спал, и, заметив, что в такой холод невозможно умыться, перелез на сторону дочери и поцеловал ее.

– Как далеко мы находимся сейчас от Роой-Крантца, отец? – спросила она; так называлась ферма мистера Клиффорда.

– Приблизительно в сорока милях, дорогая моя, но эти слабые волы не в состоянии дотащить фургон до вечера. В полдень мы сменим их на лошадей, поедем быстрее и будем дома на закате солнца. Боюсь, что ты устала от этой тряски в фургоне!

– Нет, – отвечала она. – Мне нравится эта спокойная езда: лежишь себе в фургоне и спишь крепким сном. Мне иногда кажется, что я могла бы так прожить всю свою жизнь.

– Если тебе хочется, дорогая, то ты можешь колесить целыми месяцами по стране. Африка велика, а когда пойдет расти трава, можно будет предпринять большое путешествие, если твои желания не изменятся до тех пор.

Она улыбнулась, но промолчала, зная, что он намекает на те далекие места, где, по его мнению, португальцы когда-то зарыли золото.

Наконец котелок весело запел свою песню; повар Ханс снял его с огня с торжествующим видом – он успел за это время порядочно поработать легкими – и всыпал в него порядочное количество молотого кофе из старой жестянки из-под горчицы. Размешав его хорошенько палочкой, он достал из костра кусочек угля и бросил его в котелок, что, как это известно всякому путешественнику, очищает кофе. Затем он вынул чашки и наполненную сахаром консервную банку и передал то и другое мистеру Клиффорду. Молока у них не было, но кофе получился вкуснее, чем казался с виду. Бенита с удовольствием выпила две чашки, размачивая в кофе жесткие сухари. Она быстро согрелась и утолила голод. Еще до того как кончился день, она имела основание быть довольной этим обстоятельством, как мы увидим впоследствии.

На горизонте показалось солнце, казавшееся необыкновенно большим и красным сквозь густой туман, наполнявший воздух. По окончании завтрака мистер Клиффорд приказал запрячь в фургон волов, которые паслись, поедая сухую траву. Погонщик, зулусский мальчик, помогавший Хансу справиться с оставшимся кофе, с ворчанием поднялся с земли и побежал за волами. Минуту спустя Ханс, занятый укладыванием вещей в фургон, приостановил работу и воскликнул:

– Кек, баас![18]

Взглянув в указанную сторону, Бенита и Клиффорд увидели в сотне ярдов от себя большое стадо гну. Животные шли по каменной гряде, время от времени останавливались и принимались проделывать те удивительные прыжки, которые дают бурам основание утверждать, что в мозгу этих животных сидит какой-то беспокойный червячок.

– Подай мне мое ружье, Ханс, – сказал мистер Клиффорд. – У нас нет мяса, гну нам пригодится.

Пока превосходный «Уэстли Ричард» вынимался из ящика и заряжался, животные стали понемногу исчезать, и только один гну, заметивший фургон, приостановился, подозрительно его оглядывая. Мистер Клиффорд прицелился и выстрелил. Животное упало, но, вскочив, исчезло за каменной грядой. Мистер Клиффорд печально покачал головой.

– Я не часто делаю такие промахи, дорогая, но ведь еще так темно. Но все же я ранил его. Как ты думаешь, дорогая, не сесть ли нам на лошадей и не догнать ли его? Поездка верхом согреет тебя.

Бенита, у которой было очень доброе сердце, решила, что было бы милосерднее добить бедное животное, и утвердительно кивнула головой.

Через пять минут они уже ехали легким галопом вверх по склону. Перед отъездом мистер Клиффорд приказал своим людям ждать его около фургона и положил пакет патронов себе в карман. По ту сторону гряды они увидели широкую полосу болотистой равнины, окаймленную другой горной возвышенностью, на хребте которой вскоре и появился раненый зверь. Тем временем воздух совершенно очистился, и гну можно было видеть совсем ясно. Клиффорд с дочерью поскакали за ним, но раньше, чем они очутились на расстоянии выстрела, он снова помчался вперед, так как был только легко ранен в бок и угадал, откуда ему грозила опасность. Как только они приближались, гну отбегал, и наконец, в тот самый момент, когда мистер Клиффорд решил сойти с лошади и попробовать выстрелить издали, гну решил больше не ждать и стремглав пустился прочь.

– Прибавим шагу, – сказал Клиффорд, в котором проснулся азарт охотника. – Не позволим ему уйти.

Они поскакали галопом, то поднимаясь на возвышенности, то спускаясь с откосов, что напоминало Бените плавание в Бискайском заливе во время шторма. По пути им попадались полувысохшие болота, превращавшиеся в дождливое время года в настоящие озера, каменистые равнины с норами муравьедов, из-за которых они чуть не пострадали. Они проскакали таким образом по крайней мере пять миль, так как исхудавший за зиму гну бежал очень быстро, несмотря на свою рану, – гораздо быстрее, чем их лошади. Наконец, поднявшись еще на одну гряду, они поняли, куда он направлялся, потому что внезапно очутились в громадном стаде: тысячи тысяч животных виднелись вокруг, насколько глаз хватало.

Это была удивительная картина, которой – увы! – теперь уже не увидишь, по крайней мере в трансваальском вельде. Тут были гну, другие антилопы, дикие козлы в огромных количествах, а между ними попадались единичные экземпляры квагг[19].

С шумом, напоминавшим раскаты грома, замелькали мириады копыт, поднимая клубы пыли с почерневшего вельда; исполинское стадо рассеялось при появлении своего врага – человека. Длинными вереницами мчались животные в разные стороны.

В этой громадной впадине, похожей на чашу, остался только один раненый, измученный гну.

Всадники продолжали скакать по его следам, пока мистер Клиффорд, значительно опередивший свою дочь, не оказался почти рядом с ним. Тогда бедное обезумевшее животное решило прибегнуть к последней отчаянной попытке спасти свою жизнь. Гну внезапно остановился, повернулся на одном месте, опустил голову и кинулся на своего преследователя. Мистер Клиффорд, державший ружье в правой руке, выстрелил наудачу. Пуля попала в животное, но не смогла остановить его нападения: низко опущенные рога ударили лошадь по ногам, и в следующую секунду конь, человек и гну упали.

Бенита, отставшая от Клиффорда на пятьдесят ярдов, вскрикнула, но не успела она поравняться с отцом, как он со смехом поднялся на ноги, совершенно невредимый. Лошадь тоже вскочила, но гну не двигался, он не мог встать; попытался было подняться на передние ноги, издал какой-то рыдающий стон, дико озираясь по сторонам, перевернулся и испустил дух.

– Я никогда не думал, чтобы гну мог напасть таким образом, – сказал Клиффорд. – Да будет он проклят! Кажется, моя лошадь захромала.

Она действительно хромала, так как удар пришелся ей по передним ногам, но, к счастью, не особенно сильно. Клиффорд привязал к одному рогу убитого животного носовой платок, чтобы отпугнуть хищных птиц, бросил несколько охапок сухой травы на его тело, собираясь, если будет возможность, прислать за добычей позже, сел на свою хромую лошадь и двинулся обратно к фургону. Он не предполагал, что забрался так далеко в погоне за животным, поэтому только к полудню они вышли на место, по которому, как им показалось, проходила дорога. Но не найдя ее, они повернули обратно, надеясь встретить фургон с распряженными быками. Однако миля пробегала за милей, а никаких следов фургона все не было. Тогда, убедившись в том, что они выбрали неправильный путь, всадники снова вернулись на старое место. Тут они покинули тропу и повернули вправо.

Между тем небо покрылось тучами, и около трех часов над ними разразилась гроза с бурей, с потоками ледяного дождя – первого весеннего дождя – и с сильным ветром, пронизывающим их насквозь. Потом ливень перешел в неприятный мелкий дождь и стал надвигаться туман, сгущавшийся все больше и больше с наступлением вечера.

Положение их было ужасно. Заблудившиеся, голодные, промокшие насквозь, сидя на утомленных лошадях, одна из которых вдобавок хромала, они беспомощно блуждали по пустынной равнине. Проблеск удачи мелькнул лишь однажды. Перед закатом лучи солнца на несколько коротких мгновений пронизали туман и указали заблудившимся, в какую сторону им следовало направиться. Они повернули лошадей к западу и ехали в этом направлении, пока не спустилась тьма. Путники на время остановились, думая передохнуть, но почувствовали, что не выдержат холода и погибнут до наступления утра, и решили ехать дальше. Вдруг лошадь мистера Клиффорда захромала так сильно, что он был вынужден спешиться и взять ее под уздцы. Он вел ее, идя возле дочери и горько упрекая себя за неблагоразумие, из-за которого Бенита теперь подвергалась такой опасности.

– Это ничего, отец, – ответила она устало, так как чувствовала себя крайне утомленной. – Не все ли равно, умереть ли в горах, или на море, или в каком-нибудь другом месте!

Они продолжали наугад двигаться вперед. Бенита задремала в седле и встрепенулась только от воя гиены, который раздался совсем близко от них; в другой раз она проснулась оттого, что ее лошадь споткнулась и упала на колени.

– Который час? – спросила она наконец.

Ее отец зажег спичку и взглянул на часы. Они показывали десять. Пятнадцать часов тому назад они уехали от фургона и с тех пор ничего не ели. Время от времени мистер Клиффорд, снова севший на лошадь, стрелял из ружья. Вскоре у него остался только один заряд, но, увидев при свете спички измученное лицо своей дочери, он выстрелил в последний раз, хотя у него было чрезвычайно мало надежды на какую-нибудь помощь в этой страшной глуши.

– Поедем дальше или остановимся? – спросил отец.

– Мне все равно, – ответила дочь, – только если я остановлюсь, то, мне кажется, это будет навсегда. Лучше поедем дальше.

Тем временем дождь прошел, но туман был все такой же густой. Теперь им казалось, что они едут среди зелени, так как по лицу их поминутно хлестали мокрые листья. Совершенно изможденные путники еле двигались вперед. Вдруг Бенита почувствовала, что ее лошадь внезапно остановилась, точно сильная рука схватила ее под уздцы; в то же мгновение совсем близко от нее послышался мужской голос, говоривший с иностранным акцентом:

– Mein Gott![20] Куда вы едете?

– Сама не знаю, – отвечала она словно во сне.

В эту минуту луна выглянула из-за туч, и Бенита впервые увидела лицо Джейкоба Мейера.

В эту минуту луна выглянула из-за туч, и Бенита впервые увидела лицо Джейкоба Мейера

При лунном свете его наружность не производила неприятного впечатления. Это был человек лет сорока, не слишком высокий, худой и подвижный, с черной остроконечной бородкой, с бледным, как слоновая кость, лицом, не загоревшим даже под африканским солнцем, и с черными блестящими глазами, которые то, казалось, принимали сонное выражение, то вспыхивали каким-то внутренним огнем. Как ни чувствовала себя Бенита изнуренной треволнениями этого дня, она не могла уйти от ощущения зловещей тревоги, которое вызывала в ней личность этого человека. Она чувствовала, что он полон неудовлетворенных желаний и честолюбивых стремлений и не остановится ни перед чем, чтобы достичь своей цели. В это время он опять заговорил. Нечто в его голосе привлекало к нему внимание Бениты.

– Какая-то счастливая мысль побудила меня двинуться навстречу вам. Впрочем, нет, не мысль, а – как это у вас называется? Да, инстинкт. Посмотрите, дружище Клиффорд, куда вы завели вашу дочь. Смотрите, смотрите! – добавил он, указывая пальцем вниз.

Клиффорд и Бенита перегнулись вперед, вглядываясь в темноту. Прямо перед ними зияла страшная пропасть, глубину которой нельзя было разглядеть даже при лунном свете.

– Клиффорд, мой друг, позвольте сказать вам, что вы никудышный путешественник; еще один шаг вперед, и вы оба вместе с животными превратились бы в груды мяса с переломанными костями… Знаете ли вы, что до дна пропасти добрых пятьсот футов? О, можно сказать, что вас обоих ожидал сегодня ночью крепкий сон!

– Что это за место? – спросил пораженный Клиффорд. – Леопардово ущелье?

– Да, не что иное, как Леопардово ущелье. Вы все время двигались по гребню горы, а не внизу. Какое все же счастье, что до меня дошла мысль этой молодой особы, вашей дочери, потому что, я абсолютно в этом уверен, она обладает способностью посылать мысли на расстояние. Я как-то внезапно это почувствовал, словно меня пронзила игла. Я искал вас повсюду, узнав, что вы потеряли ваш фургон, и вдруг что-то мне подсказало: «Поезжай на вершину Леопардова ущелья, поезжай скорее». И я гнал свою лошадь, несмотря на темноту и скалы, несмотря на туман и дождь, и оказался здесь как раз в ту минуту, когда вы подъехали, чтобы схватить за узду лошадь этой леди.

– Поверьте, мы крайне признательны вам, – прошептала Бенита.

– Я и так вознагражден сторицей. Нет, я считаю, что это я вам обязан, – ведь я спас вам жизнь только благодаря тому, что вы передали мне свою мысль.

– Передала или не передала, это не важно, – важно то, что все кончилось хорошо, – нетерпеливо перебил его мистер Клиффорд. – А самое лучшее то, что, слава богу, мы всего в каких-нибудь трех милях от дома. Вы покажете нам дорогу, Джейкоб? Ведь вы всегда хорошо видели в темноте.

– Охотно, – ответил он, схватив за уздечку лошадь Бениты своей сильной белой рукой. – О! Моя лошадь сама пойдет за нами, а впрочем, если хотите, перебросьте на руку ее поводья – вот так. Теперь вперед, мисс Клиффорд, и не бойтесь больше ничего. С Джейкобом Мейером вы находитесь в полной безопасности.

Они начали спускаться с горы. Мейер больше не разговаривал, сосредоточив, казалось, все свое внимание на том, чтобы найти безопасные тропинки, по которым лошади могли бы идти не спотыкаясь. Молчала и Бенита – она была слишком измучена, так измучена, что не могла больше контролировать свои мысли и воображение, которые, казалось, отделились от нее и приобрели небывалую до того силу, новую способность проникать в мысли человека, шедшего возле нее. Они мелькали перед нею чередой, словно живые существа, и все же прочесть их она не могла. Впрочем, одно ей уже стало ясно: то, что она приобрела какое-то большое значение в жизни этого человека, – не то, какое женщина вообще имеет в жизни мужчины, но совсем особенное. Ей почудилось, что ее жизнь каким-то непостижимым образом переплелась с его жизнью, что отныне она стала ему необходимой для достижения его целей; казалось, что она была тем самым существом, которое он разыскивал в течение многих лет, единственным существом, которое могло внести свет в окружавшую его темноту.

Эта игра воображения смущала ее до такой степени, что она сильно обрадовалась, когда все это вдруг прекратилось и она вновь почувствовала себя полумертвой от усталости и холода. Все ее тело болело, а крутая тропинка казалась бесконечной.

Наконец они выбрались на ровное место, по которому и поехали. Вскоре они переправились через ручей и, въехав в ворота, внезапно остановились у двери дома с освещенными окнами.

– Вот и ваш дом, мисс Клиффорд, – раздался звучный голос Джейкоба Мейера. – И я благодарен судьбе, управляющей нашей жизнью, что она привела меня к вам как раз вовремя.

Ничего не отвечая, Бенита соскользнула с седла, но тотчас почувствовала, что не может держаться на ногах, и упала на землю. С легким восклицанием Мейер бросился к девушке, поднял ее, велел двум кафрам, вышедшим к ним навстречу, взять лошадей и проводил Бениту в дом.

– Вам нужно сейчас же лечь в постель, – сказал он, подводя девушку к двери комнаты, примыкавшей к гостиной. – Я велел затопить камин в вашей комнате на случай вашего приезда, а старая тетка Салли принесет вам супу с водкой и горячей воды, чтобы согреть ноги. Ах, вот и вы, Салли. Идите сюда и помогите этой леди, вашей госпоже, раздеться. У вас все готово?

– Все, баас, – ответила полная пожилая мулатка с добрым лицом. – Пойдемте, деточка, я вам помогу раздеться.

Через полчаса Бенита, выпив предварительно водки больше, чем за всю свою жизнь, лежала в постели, тепло укутанная, и вскоре крепко заснула.

Когда она проснулась, солнечные лучи проникали в ее комнату сквозь занавешенное окно, освещая часы, стоявшие на камине, стрелки которых показывали половину двенадцатого. Бенита проспала почти двенадцать часов и, несмотря на холод и усталость предыдущего дня, почувствовала, что вполне здорова, если не считать некоторой ломоты в суставах и небольшой тяжести в голове, что, впрочем, можно было приписать действию непривычной для нее водки и даже голода; зато она чувствовала голод, а это было самое главное.

С веранды донесся голос Джейкоба Мейера, казавшийся ей таким знакомым, как будто она его слышала всегда. Он приказывал находившимся во дворе туземцам прекратить пение, которое могло разбудить «госпожу». Говоря о ней, он употребил зулусское слово инкосикази, которое, как Бенита помнила, означало «повелительница» или «предводительница». Она нашла, что он очень заботлив, и почувствовала к нему благодарность, но потом вдруг вспомнила, что этот человек произвел на нее, в сущности, отталкивающее впечатление.

Бенита окинула взором свою комнату, уютную, хорошо обставленную и оклеенную хорошими обоями, с висевшими по стенам акварелями неплохой работы, которых она никак не ожидала увидеть в этом уединенном месте. На одном из столов виднелась ваза с крупными водяными лилиями. Девушка задумалась над тем, кто их сюда поставил, старая Салли или Джейкоб Мейер. Она также недоумевала, кто мог написать картины, на которых были изображены только сюжеты из африканской жизни, и какое-то чутье подсказало ей, что и то и другое исходило от Джейкоба Мейера.

На маленьком столике у ее постели стоял колокольчик, в который она и позвонила. Тотчас послышался голос Салли, приказавшей подать кофе и «поживее». В следующую секунду старуха уже входила в ее комнату с подносом в руках, на котором лежали хлеб, масло и даже яйца с поджаренными сухарями – все это, по-видимому, было приготовлено специально к ее пробуждению. Салли заговорила на английском языке с примесью голландского и сообщила девушке, что ее отец еще лежит в постели, но посылает дочери привет и спрашивает, как она себя чувствует. Пока Бенита с аппетитом завтракала, Салли приготовила воду для умывания; потом она внесла в комнату туалетные принадлежности, которые служили Бените во время ее путешествия в фургоне и были благополучно доставлены на ферму в то время, пока она спала. Бенита поинтересовалась, кто распорядился распаковать ее вещи, и узнала, что это тоже было сделано по приказанию мистера Мейера для того, чтобы все необходимое было готово по первому ее требованию.

– По-видимому, мистер Мейер очень заботится о других, – заметила Бенита.

– Да, да! – ответила старая Салли. – Он думает о других людях, когда хочет о них думать, но еще больше он думает о себе. Баас Мейер умный человек – о, очень умный! – и он хочет быть еще и великим человеком. Когда-нибудь он сделается богатым и сильным – если только Всемогущий Господь Бог пожелает этого.

Глава VI. Золотая монета

С той памятной ночи, когда Бенита приехала в Роой-Крантц, прошло около шести недель. Наступила весна, и вельд покрылся изумрудной травой и пестрел яркими цветами. В ущелье за домом на деревьях распустились листья и зацвела мимоза, наполняя воздух своим ароматом. На ее ветвях сотни диких голубей свили гнезда, а на крутых скалах, над пропастью, ястребы кормили своих птенцов. В речных заводях и по берегам озера белыми пятнами сверкали водяные лилии. Вся местность вокруг стала необыкновенно красива, жизнь била повсюду ключом, радостно и безбрежно. В одном только сердце Бениты царствовали смерть и полная безнадежность.

Здоровье ее окончательно восстановилось, и никогда еще она не чувствовала себя такой сильной и бодрой. Но зато душа ее была совсем больна. Днем из головы ее не выходил образ человека, без колебаний отдавшего свою жизнь, чтобы спасти женщину с ребенком, ночью он переполнял ее сновидения. Бенита спрашивала себя, мог ли он сделать это, если бы узнал тогда ответ, уже готовый сорваться с ее уст. Не оттого ли ей не суждено было выговорить тех слов, которые могли бы заставить его проявить малодушие?

О Роберте Сеймуре никаких известий больше не приходило, да и трагическая катастрофа «Занзибара» стала забываться. Живые погребли своих мертвецов, и с той поры на свете произошло много других еще более страшных катастроф.

Но Бенита не могла похоронить своего мертвеца. Она блуждала по горам, ездила верхом по вельду, сидела на берегу озера, наблюдая за дикими птицами, или слушала по ночам, как их стаи проносились над ее головой. Она прислушивалась также к воркованию голубей, к завыванию выпи в камышах и к стону кулика где-то высоко в воздухе. Она считала диких коз, пробиравшихся вдоль берегов, пока мысли не начинали путаться в ее голове. Она искала забвения в разнообразной, многоликой жизни природы, но не находила его; она старалась раствориться в необъятности звездного неба, но оно оставалось так далеко от нее. В душе Бениты царила смерть, хотя ее цветущая внешность говорила о другом.

В обществе отца, впрочем, она находила некоторое облегчение, потому что он любил ее, а исстрадавшаяся душа девушки нуждалась в ласке. Джейкоб Мейер тоже занимал ее, так как теперь она перестала его бояться, и он несомненно был интересным человеком, даже, в своем роде, хорошо воспитанным.

Джейкоб рассказывал, что родился в Германии, но еще мальчиком уехал в Англию. Там он сделался клерком в торговом доме южноафриканских купцов и благодаря своим способностям получил должность заведующего отделением этого дома в Капской колонии. Что случилось с ним там, Бенита так и не узнала, но, вероятно, он проявил себя далеко не с лучшей стороны. Во всяком случае, его связь с фирмой прекратилась, и он на несколько лет сделался странствующим торговцем и в конце концов стал компаньоном ее отца.

Каково бы ни было прошлое Джейкоба, его можно было назвать необычайно способным человеком и приятным собеседником. Оказалось, что акварели, украшавшие стены ее комнаты, были написаны его рукой. Кроме того, он музицировал и пел так же хорошо, как писал картины. Мистер Мейер был очень начитан и интересовался вопросами, весьма мало изучаемыми в вельде Южной Африки; у него было целое собрание книг по вопросам философии, истории и науки, и он охотно предоставил их Бените для прочтения. Романов он не любил, говоря, что жизнь полна таких тайн и загадок, какие и не снились романистам.

Однажды вечером, когда они прогуливались вдвоем по берегу озера, наблюдая, как отсвет вечерней зари дрожал на поверхности воды, любопытство Бениты заставило ее спросить Мейера, почему он с его способностями довольствуется той жизнью, которую сейчас ведет.

– Я живу так, чтобы иметь возможность добиться лучшей жизни, – ответил он. – О нет, нет, только не на небесах, мисс Клиффорд, потому что о них я ничего не знаю, да, как мне кажется, о них и знать-то нечего… а здесь, на земле…

– Что вы подразумеваете под лучшей жизнью, мистер Мейер?

– Это, прежде всего, – ответил он, и его черные глаза вспыхнули, – большое богатство и те возможности, которые оно открывает. Ах, я вижу, вы обвиняете меня в корыстолюбии и материализме, но в здешнем мире деньги – это все, мисс Клиффорд, деньги – божество!

Она улыбнулась и заметила:

– В таком случае, мистер Мейер, боюсь, как бы в здешних местах божество это не оказалось невидимым. Вряд ли вам удастся добиться богатства, разводя лошадей, да и повелевать здесь некем.

– А вы думаете, что я торчу в Роой-Крантце только для того, чтобы разводить лошадей? Разве ваш отец не говорил вам о сокровище, зарытом во владениях племени макаланга?

– Я кое-что слышала о нем, – со вздохом ответила Бенита, – а также знаю, что оба вы однажды отправились отыскивать клад, но обманулись в своих надеждах.

– Ага, утонувший англичанин, мистер Сеймур, говорил вам об этом, не так ли? Он нас застал там.

– Да, и вы хотели застрелить его. Помните?

– Царь Небесный! Да я думал, будто он явился, чтобы обокрасть нас. Но ведь я не выстрелил, и вскоре нас выгнали из этого места, что, впрочем, неважно, потому что глупые туземцы не позволили нам производить раскопки в крепостных стенах. Но это ничего не значит.

– Так почему же вы все еще думаете о кладе, которого, по всей видимости, вовсе и не существует?

– А отчего вы, мисс Клиффорд, думаете иногда о вещах, которые, вероятно, также не существуют? Не оттого ли, что, по вашему внутреннему убеждению, они должны существовать если и не здесь, то где-нибудь в другом месте? То же чувствую и я относительно этого клада. Я всегда в это верил. Он существует, и я найду его. Поэтому-то я и продолжаю жить в трансваальском вельде и разводить лошадей. Ах, вы смеетесь, вы думаете, что все это, конечно, плод моего больного воображения.

Он не договорил, увидев старую Салли, которая появилась из-за складки холма позади них, и раздраженно спросил:

– Ну, чего вам, тетка?

– Баас Клиффорд желает видеть вас, баас Джейкоб. К вам издалека пришли какие-то гонцы.

– Какие гонцы? – спросил Джейкоб.

– Не знаю, – ответила Салли, обмахивая свое полное лицо большим желтым носовым платком. – Они какие-то странные люди, очень устали с дороги и говорят они на языке, похожем на зулусский. Баас Клиффорд просит, чтобы вы пришли.

– Вы тоже пойдете, мисс Клиффорд? Нет? Тогда простите, я оставлю вас. – С этими словами он приподнял шляпу и удалился.

– Странный он человек, мисси, – проговорила старая Салли, следя за его быстро удаляющейся фигурой.

– Да, – ответила Бенита равнодушным тоном.

– Очень странный человек, – продолжала старуха. – Слишком много у него мыслей здесь, – добавила она, касаясь пальцем своей головы. – Я боюсь, как бы она у него не лопнула в один прекрасный день. Если же она не лопнет, то он будет великим человеком. Я говорила вам это раньше и повторяю теперь, потому что думаю, что его час придет. Теперь я пойду варить обед.

Бенита просидела на берегу озера, пока не спустились сумерки и дикие гуси не начали кружиться над ее головой. Тогда она встала и направилась назад к дому, совсем позабыв о Джейкобе Мейере и думая только о том, как ей тягостно стало жить в этом доме, где ничто не занимает ее мыслей и не дает забвения в неизбывном горе.

Вечером, за обедом, или, вернее, за ужином, она заметила, что ее отец и его компаньон находятся в сильном волнении, которое они тщетно пытались скрыть, и ей показалось, что она угадывает причину этого возбуждения.

– Видели вы ваших гонцов, мистер Мейер? – спросила она, когда Джейкоб и ее отец закурили трубки и на стол поставили «широколицего», как в те времена называли голландские сыры, и бутылку вина.

– Да, я их видел, – ответил он. – Они сейчас на кухне. – При этом он взглянул на мистера Клиффорда.

– Бенита, дорогая моя, – сказал отец, – случилась нечто необычайное.

Ее лицо вдруг просветлело, но он покачал отрицательно головой, сказав:

– Нет, нет, это не имеет отношения к кораблекрушению… там все кончено. Но все же новость, вероятно, может заинтересовать тебя, если ты не прочь выслушать, в чем дело.

Бенита утвердительно кивнула головой, она радовалась всему, что могло занять ее мысли.

– Ты уже знаешь об истории с кладом, – продолжал старик. – Теперь я расскажу тебе все подробности. Вот как было дело. Много лет тому назад, после того как ты и твоя мать уехали в Англию, я отправился в глубь материка, чтобы поохотиться за крупной дичью. Моим товарищем был немолодой уже человек по имени Том Джексон – перекати-поле и один из лучших охотников на слонов во всей Африке. Охота шла довольно успешно, но под конец мы расстались на севере Трансвааля, так как я должен был везти на юг и продать там добытую нами слоновую кость, а Том остался еще на один охотничий сезон, говоря, что позже отыщет меня и мы разделим деньги. Я приехал сюда, купил эту ферму у одного бура, желавшего от нее отвязаться, и заплатил за нее довольно дешево – я дал всего сто фунтов за шесть тысяч акров. Кухня позади нашего дома служила ему жильем, а новый дом построил я сам впоследствии.

Прошел год, но я не видел Тома Джексона; наконец он явился, больше похожий на мертвеца, чем на живого человека. Беднягу ранил слон, и он несколько месяцев пролежал больной среди туземцев племени макаланга, к северу от Земли Матабеле, в поселении, которое называется Бамбатсе и расположено на реке Замбези. Эти макаланга довольно странный народ. Кажется, их название означает «народ солнца», во всяком случае, это последние отпрыски какого-то очень древнего народа. Пока Том лежал там, он вылечил старого Молимо, верховного жреца этого племени, от злокачественной лихорадки, давая ему большие дозы хинина; это исцелило старика, и они, понятно, подружились. Этот Молимо жил в развалинах, которых так много в этой части Южной Африки. Сейчас никто не знает, кто их выстроил; вероятнее всего, они принадлежали народу, жившему там несколько тысяч лет тому назад. Как бы то ни было, Молимо открыл Тому Джексону сравнительно новую легенду, имевшую отношение к этим местам.

Это было, по его словам, за шесть поколений до нашего времени, когда его прапрапрадед был вождем племени (он называл его Мамбо). Тогда туземцы всей этой части Южной Африки восстали против белых поселенцев – я полагаю, что это были португальцы, которые занимались там добычей золота. Туземцы перебили много тысяч португальцев вместе с их рабами, оттесняя с юга, где теперь властвует Лобенгула[21], к реке Замбези, по которой португальцы надеялись добраться до океана. Наконец небольшая горсть этих людей, еще оставшихся в живых, всего каких-нибудь две-три сотни мужчин и женщин, добрались до крепости под названием Бамбатсе, в которой теперь живет Молимо посреди огромных развалин, воздвигнутых каким-то древним народом на неприступной скале, нависшей над самой рекой. Они принесли громадное количество золота, все, что забрали с собой и надеялись увезти на родину. Однако даже достигнув реки, они не могли спастись по ней, потому что туземцы, которые целыми тысячами гнались за ними, день и ночь стерегли их в своих челнах, а у несчастных беглецов не было ни одной лодки. Таким образом португальцы оказались запертыми в крепости, которую взять штурмом было невозможно, но и выбраться оттуда было нельзя. Так все они поодиночке и погибли в ней от голода.

Когда стало известно, что все защитники крепости погибли, туземцы, преследовавшие их с самого юга и жаждавшие крови и мести, а вовсе не золота, с которым они не знали что делать, вернулись в свои земли. Один только предок старого Молимо, который был в дружеских отношениях с португальцами, знал потайной ход в крепость, пробрался в цитадель и нашел среди мертвых тел живую душу, обезумевшую от горя; это была молодая и красивая девушка, дочь португальского военачальника. Он дал ей пищи, но среди ночи, когда к ней вернулись силы, она ушла от него; утром, на восходе солнца, он увидел ее на вершине скалы, над рекой – она стояла вся в белом.

Он созвал своих советников, и они вместе стали уговаривать ее сойти со скалы, но она ответила, что не может, так как ее жених и все ее родные погибли, и что она тоже решилась последовать за ними. Тогда они спросили ее, где хранится золото; они отлично знали, что сокровище не было брошено в реку, потому что день и ночь наблюдали за португальцами. Она ответила, что золото находится там, где и находилось, но что ни один человек черного племени никогда не отыщет его. Потом прибавила, что поручает Молимо и его потомкам хранить клад до тех пор, пока она снова не вернется к ним. Еще она добавила, что если они не выполнят ее приказания, те же самые дикари, что убили ее отца и близких, истребят также и все их племя. После этих слов она простояла с минуту на скале, читая молитву, потом внезапно кинулась в реку и исчезла навсегда.

С тех пор считается, что развалины посещает дух, и кроме самого Молимо, который иногда отправляется туда для размышлений и для общения с духами, в верхнюю часть цитадели не допускается ни одно живое существо. Впрочем, и сами туземцы скорее согласились бы умереть, чем приблизиться к этим руинам. Итак, золото по-прежнему лежит нетронутым там, где оно было спрятано. Самого этого места Том Джексон ни разу не видел, потому что, несмотря на расположение к нему, Молимо не впустил его туда.

Бедный Том так и не поправился. Он умер здесь, и его похоронили на маленьком кладбище за нашим домом, где покоится прах нескольких буров. Вскоре после его смерти мистер Мейер сделался моим компаньоном. Я ему рассказал всю историю, и мы решили попытаться раздобыть этот клад. Остальное тебе известно. Мы отправились в Бамбатсе под видом бродячих торговцев и явились к старому Молимо, который знал о моей дружбе с Томом Джексоном. Мы спросили его, правду ли рассказывал он Джексону о кладе, и старик ответил, что каждое слово его истории такая же истина, как то, что солнце каждый день восходит на небеса. Этот рассказ и еще многое другое, о чем он говорил, передавалось от отца к сыну. Молимо прибавил, что он даже знает имя той белой девушки, которая разбилась, бросившись со скалы. Ее звали Феррейра – так же, как и твою мать, Бенита; это довольно распространенное в Южной Африке имя.

Мы попросили старика позволить нам войти в верхнюю часть развалин, но он отказал, ответив, что заклятие все еще лежит на нем и его народе и что туда не войдет ни один человек, пока снова не явится леди по имени Феррейра. В остальной части крепости мы могли ходить совершенно свободно и даже вести раскопки где нам вздумается. Мы так и поступили и нашли немного золота, зарытого вместе с разными старинными вещами: с бусами, кольцами и запястьями – всего приблизительно на сотню фунтов. А также – это случилось в тот день, когда молодой Сеймур встретился нам и стал причиной раздражения Мейера, думавшего, что мы напали на след сокровища, – мы отыскали одну золотую монету, по всей вероятности, из тех, что принадлежали португальцам. Вот она, – тут старик бросил на стол перед Бенитой тонкий золотой кружок. – Я показывал ее человеку, знающему толк в подобных вещах, и тот сказал мне, что это дукат, отчеканенный при одном из венецианских дожей.

Но больше мы ничего не нашли. Кончилась наша экспедиция тем, что макаланга поймали нас во время попытки пробраться украдкой в верхнюю часть цитадели и предложили на выбор или немедленно уйти, или подвергнуться смерти. Разумеется, мы предпочли убраться восвояси, потому что мертвым сокровища не нужны.

Клиффорд замолчал и стал набивать свою трубку. Мейер с рассеянным видом наливал себе из бутылки. Что касается Бениты, то она с любопытством рассматривала странный старинный золотой с проделанным в нем небольшим отверстием и мысленно спрашивала себя, какие ужасы и кровопролития видел этот кружок металла.

– Оставь это себе, – сказал отец, – его можно привесить к твоему браслету.

– Благодарю тебя, отец, – ответила она, – хотя, по правде сказать, не знаю, по какому праву я должна присвоить себе весь португальский клад, ведь больше мы не увидим из него ни одной монеты.

– Почему вы так думаете, мисс Клиффорд? – быстро спросил Мейер.

– Вы сами знаете почему. Это вытекает из всей истории, ведь туземцы не позволят вам даже искать его; впрочем, искать и найти – вещи совершенно разные.

– Туземцы могут изменить свое решение, мисс Клиффорд. История, которую вам рассказали, еще не окончена, она только начинается, и скоро вы узнаете ее вторую главу. Клиффорд, могу позвать гонцов? – И он встал и, не дожидаясь ответа, вышел из комнаты.

После его ухода ни мистер Клиффорд, ни его дочь не произнесли ни слова. Бенита, казалось, была поглощена золотой монетой, которую старалась надеть на маленькую цепочку своего браслета; в это самое время в ней опять пробудилось то странное, уже знакомое ей чувство. Она ощутила ужас, как тогда на пароходе в день катастрофы. Снова на ее душу пала тень от надвигавшейся смерти и мучительного страха. Золотая монета, казалось, говорила ей о чем-то, но – увы! – она не могла понять ее языка. Она только знала, что ее отец, Джейкоб Мейер и – да-да – Роберт Сеймур имели отношение к этой трагедии. О! Как же это могло быть, когда он умер? Каким образом эта золотая монета служила им связью? Этого она не знала, да и не хотела знать. Зато она знала, что пойдет за этим кладом на край света и даже, если нужно, дальше, если только это приведет ее к нему.

Глава VII. Посланцы

Дверь отворилась, и в комнату вошел Джейкоб Мейер; за ним следовали трое туземцев. Но Бенита не видела и не слышала их; ее душа витала где-то далеко. Она стояла прямая и неподвижная, под самой лампой, бросавшей на нее свой свет, одетая с ног до головы в белое, так как она носила траур только в своем сердце.

На ее лице и в широко раскрытых темных глазах было такое странное выражение, что Джейкоб Мейер сразу заметил это и остановился как вкопанный. Туземцы тоже обратили на это внимание и также остановились. Все четверо стояли в конце длинной гостиной, не сводя глаз с белой фигуры Бениты.

Все четверо стояли в конце длинной гостиной, не сводя глаз с белой фигуры.

Один из туземцев указал на нее своим тонким пальцем и что-то шепнул другим. Мейер, понимавший их язык, уловил этот шепот. Туземец сказал:

– Смотрите, Дух Скалы!

– Какой дух, какая скала? – тихо спросил Джейкоб.

– Дух женщины, которая посещает Бамбатсе; это ее видели наши глаза, – ответил туземец, не отрывая взгляда от Бениты.

Бенита слышала шепот и знала, что говорят о ней, хотя она не разобрала ни одного слова. Девушка с усилием прогнала охватившее ее странное состояние оцепенения и с глубоким вздохом опустилась в стоявшее возле нее кресло. Тогда один за другим гонцы стали подходить к девушке, и каждый из них низко кланялся ей, касаясь пальцами земли и не отрывая взгляда от ее лица. Отца ее они приветствовали только поднятием руки.

Она с любопытством смотрела на них, да и действительно они представляли своеобразный интерес. Это были высокие, стройные люди, со светлым оттенком кожи, с тонкими подвижными лицами. В них не чувствовалась негритянская кровь, скорее можно было предположить, что они происходили от какого-нибудь древнего исчезнувшего народа вроде египтян или финикийцев; казалось, их предками были люди, принадлежавшие много тысяч лет тому назад к мудрому, цивилизованному народу, быть может, посещавшие дворцы фараонов или царя Соломона.

Покончив с приветствиями, гонцы уселись в ряд на пол, завернувшись в свои просторные меховые кароссы, и стали ждать в полном молчании.

Джейкоб Мейер немного подумал и сказал:

– Клиффорд, можете ли вы взять на себя труд перевести вашей дочери то, что будет сказано здесь, чтобы она могла в точности понять, что произойдет?

Потом он повернулся и обратился к туземцам:

– Вас зовут Тамас, Тамала и Хоба. И вы, Тамас, сын Молимо из Бамбатсе, которого зовут Мамбо, а вы, Тамала и Хоба, его советники. Так ли это?

Они утвердительно кивнули в ответ.

– Отлично. Тамас, расскажите нам всю историю и повторите ваше поручение, чтобы эта леди – леди Бенита – тоже узнала все, так как она принимает участие в нашем деле.

– Я понимаю, что она принимает участие, – ответил Тамас. – Мы читаем на ее лице, что ее участие важнее всех. Без сомнения, именно о ней вещал Дух Бамбатсе моему отцу. Слова, что я сейчас произнесу, будут словами моего отца, которые я приехал передать вам.

«Когда вы, двое белых людей, четыре года тому назад посетили Бамбатсе, то вы попросили меня, Мамбо, допустить вас в священную крепость для того, чтобы искать сокровище, спрятанное там португальцами во времена моего предка в шестом поколении. Тогда я отказался вас впустить или даже показать вам священное место, так как я по своему рождению состою хранителем клада, хотя и не знаю, где он зарыт. Но в настоящее время я оказался в большом затруднении. Я узнал, что Лобенгула, узурпатор, правящий племенем матабеле[22], разгневался на меня по многим причинам, главным же образом за то, что я не посылаю ему надлежащую дань. Мне стало известно, что будущим летом он собирается послать на меня войско, чтобы стереть с лица земли и меня самого, и весь мой народ, сжечь мое селение, как пожар выжигает луга. У меня нет сил противиться ему: он силен, а я слаб, да и мой народ не отличается воинственностью. Из поколения в поколение макаланга были торговцами, землепашцами, искусными работниками по металлу, они всегда были людьми мирными, не желающими убивать или быть убитыми. И их так немного. А потому у меня нет силы противостоять Лобенгуле.

Я помню, что вы приносили с собой ружья, которые могут убивать людей и животных издалека. Если бы у меня было достаточное количество таких ружей, я бы из-за моих стен мог убивать воинов Лобенгулы, которые вооружены ассегаями. Поэтому, если бы вы доставили мне сотню хороших ружей с необходимым количеством пороха и пуль, то я мог бы, согласно откровению, полученному мною свыше, допустить вас к святому месту, разрешив вам искать спрятанное золото; в случае, если бы вы нашли его, вы могли бы унести его с собой без всякого препятствия с моей стороны или со стороны моих людей. Но я не хочу скрывать от вас истины. Ни вы, ни другие никогда не найдете этого клада. Его не найдет никто, кроме того единственного, кто для этого предназначен. Так говорила белая девушка во времена моих предков. Они слышали это собственными ушами, а я слышал своими ушами от их потомков, и так оно и есть.

Но если вы доставите мне ружья, то можете идти и попытаться узнать, не окажется ли кто-нибудь из вас тем предназначенным человеком. Впрочем, я не думаю, чтобы это могло случиться, так как эта тайна находится в руках женщины. Вы можете в этом убедиться сами, я же говорю только то, что было сказано мне самому.

Вот моя весть, переданная моими устами, Тамасом, моим единокровным сыном, а мои советники, сопровождающие его, подтвердят правдивость его слов. Я же, Мамбо, Молимо из Бамбатсе, шлю вам свой привет и жду вас, чтобы оказать радушный прием и исполнить свое обещание, если вы привезете с собой стреляющие издали ружья, числом десять раз десять, а также порох и пули, с которыми я мог бы прогнать матабеле, – другого способа у меня нет. Мой сын, Тамас, и мои советники доведут ваш фургон до моих владений, но вы не должны брать с собой чужеземных слуг. Дух белой женщины, убившей себя на глазах моего предка, недавно появлялся на вершине скалы. Я не вполне уверен, что это могло означать, но мне кажется, она хотела предупредить меня о нападении матабеле. Я жду указаний свыше. Я посылаю вам в подарок одеяния и маленькую старинную золотую вещицу, потому что моим посланникам трудно нести слоновую кость так далеко, а фургона у меня нет. Прощайте».

– Мы вас выслушали, – сказал Мейер, когда Клиффорд закончил переводить, – и хотим вам задать еще один вопрос. Что вы подразумеваете, говоря, что дух белой женщины появлялся вновь?

– Я подразумеваю то, что говорю, белый человек, – ответил Тамас. – Мы все трое видели ее в сумерках на скале; мой отец также видел ее и говорил с ней ночью во время сна. Она является ему таким образом уже в третий раз – и всегда перед каким-нибудь важным событием.

– На кого она похожа? – спросил Мейер.

– О, она похожа на госпожу, которая сидит вон там. Да, она выглядит совершенно так же – по крайней мере, так нам кажется. Но кто знает? Мы никогда не видели других белых женщин, к тому же мы были довольно далеко. Пусть эта госпожа придет и встанет рядом с призраком, чтобы мы могли хорошенько их сравнить, тогда мы сможем дать вам ответ. Принимаете ли вы предложение Молимо?

– Завтра утром мы ответим, – сказал Мейер. – Сотню ружей достать нелегко, да и стоит это довольно дорого. А пока вам дадут поесть и укажут, где переночевать.

Туземцы казались разочарованными его ответом, который они, по-видимому, сочли за намек на отказ. Они несколько мгновений совещались друг с другом, после чего Тамас сунул руку в карман и вытащил оттуда какой-то предмет, завернутый в сухие листья. Раскрыв этот сверток, он вынул великолепное ожерелье из золотых колец с белыми камнями, в которых сразу можно было узнать необработанные алмазы довольно большой ценности. К ожерелью было привешено золотое Распятие.

– Мы просим госпожу принять этот подарок от моего отца, так как золото и остальные вещи для нее не годятся. Эта цепочка имеет свою историю. Когда португальская девушка бросилась в реку, цепочка висела у нее на шее. Падая в реку, она ударилась о выступ скалы, на котором и повисло зацепившееся и разорвавшееся ожерелье. Вы видите, оно было разорвано и затем скреплено золотой проволокой. Мой предок достал его со скалы. Это подарок для госпожи, если она даст обещание носить его.

– Ты должна принять, – прошептал Клиффорд, окончив переводить речь Тамаса, – иначе ты их обидишь.

На это Бенита ответила:

– Я благодарю Молимо и принимаю подарок.

Тогда Тамас встал и, подойдя ближе, накинул ей на шею старинное ожерелье, судьба которого была такой трагичной. Когда оно коснулось ее плеч, Бенита почувствовала, словно ее опутала цепь судьбы, которая повлечет ее Бог весть куда. Ведь эту вещь носила та женщина, столь же несчастная и одинокая, как и она сама, не нашедшая убежища от своего горя нигде, кроме смерти. Что чувствовала эта женщина, когда ожерелье было сорвано с ее шеи? Не то ли, что теперешняя, живая Бенита, когда это же ожерелье очутилось на ней?

Гонцы встали, поклонились и вышли из комнаты, оставив хозяев одних. Джейкоб Мейер поднял голову, словно намереваясь заговорить с девушкой, но передумал и продолжал молчать. И Клиффорд, и его компаньон ждали, чтобы заговорила Бенита, но так как она этого не сделала, то старик первый нарушил тишину тревожным вопросом:

– Что ты скажешь, Бенита?

– Я? Что я могу сказать, кроме того, что услышала любопытную историю. Ведь эти посланцы пришли к вам, отец, и к мистеру Мейеру, и от вас они и должны получить ответ. Какое же отношение имею к этому я?

– Ты имеешь, как мне кажется, непосредственное отношение к этому делу, моя дорогая. И так же, по-видимому, полагают и эти люди. Во всяком случае, я не могу отправиться в Бамбатсе без тебя, а везти тебя против твоего желания тоже не собираюсь. Путь предстоит долгий, да и само это предприятие небезопасное… Весь вопрос в том, хочешь ли ты ехать туда.

Бенита задумалась, а двое мужчин с беспокойством наблюдали за ней.

– Да, – ответила она наконец спокойным голосом. – Если вы оба хотите ехать, поеду и я, но не ради сокровища, а потому, что меня просто интересует странный рассказ и то место, о котором говорится в нем. Собственно говоря, я не верю в существование клада. Даже если допустить, что они слишком суеверны и трусливы, чтобы разыскивать его самим, вряд ли они позволили бы вам искать его, если бы думали, что золото можно найти. Я не считаю это путешествие выгодным деловым предприятием, к тому же оно сопряжено с известным риском.

– Мы считаем его достаточно выгодным, – решительным тоном вмешался Мейер, – да и нельзя рассчитывать, что наживешь миллионы без всяких хлопот.

– Да, да, – подтвердил Клиффорд, – но все-таки она права – опасности большие: лихорадка, дикие звери, дикари и другие совершенно непредвиденные случайности. Имею ли я право подвергать всему этому мою дочь? Не следует ли нам отправиться без нее?

– Это было бы бесполезно, – ответил Мейер. – Эти люди видели вашу дочь и связали ее облик со своими суеверными представлениями, которым я, конечно, не верю, зная, что ничего подобного быть не может. Но все же без мисс Клиффорд наше дело обречено на неудачу.

– Что касается риска, отец, – проговорила Бенита, – то лично я не придаю этому никакого значения и считаю, что должно случиться то, что определено судьбой. Даже если бы я знала, что мне суждено погибнуть в Замбези, то это не остановило бы меня: умереть здесь или там – для меня разницы не составляет. Однако мне кажется – сама не знаю почему, – что ты и мистер Мейер идете навстречу гораздо большей опасности, чем я. Значит, вам обоим следует подумать, согласны ли вы рисковать.

Клиффорд улыбнулся.

– Я уже стар, – сказал он, – в этом весь мой ответ.

– А я привык к такого рода вещам, – заметил Мейер, пожав плечами. – Кто не согласится подвергнуться некоторому риску ради такого блестящего дела? Богатство, такое богатство, о котором можно только мечтать, и вместе с ним могущество. Сила, дающая возможность награждать, карать, купить себе положение в обществе, наслаждение, все прекрасное, ослепительное, что составляет удел исключительно людей богатых! – И он раскинул руки и поднял глаза вверх в немом восхищении перед золотым божеством.

– Кроме таких безделиц, как здоровье и счастье, – не без сарказма прибавила Бенита. Ее иногда передергивало от низменных стремлений этого человека, особенно когда она мысленно сравнивала его с тем, другим, которого она потеряла навсегда; правда, тот, другой, считался в прошлом праздным и никчемным человеком. В то же время слова Мейера интересовали ее, потому что до сих пор она еще не встречала людей, подобных ему: такие дарования, такая жажда удовольствий – и такое бездушие.

– Значит, решено? – спросила она.

Мистер Клиффорд колебался, но Мейер ответил, не задумываясь ни на секунду:

– Да, все решено.

Она подождала ответа отца, но он ничего не сказал. Он подчинялся решению других.

– Отлично. Тогда не будем больше мучить себя сомнениями и рассуждениями. Мы отправляемся в Бамбатсе на Замбези, мы едем в это отдаленное место на поиски клада, и я надеюсь, мистер Мейер, что, если вам посчастливится, это даст вам возможность осуществить все ваши надежды и принесет вам много счастья. Спокойной ночи, отец, спокойной ночи.

– Моя дочь думает, что эта поездка принесет нам несчастье, – сказал Клиффорд, когда за ней закрылась дверь. – Это ее всегдашняя манера говорить.

– Да, – мрачно ответил Мейер, – она в этом уверена, а ведь она принадлежит к числу людей, обладающих даром предвидения будущего. А впрочем, и мисс Клиффорд может ошибаться. Поэтому весь вопрос сводится к тому, нужно ли нам воспользоваться удачным стечением обстоятельств, несмотря на все опасности, или же оставаться здесь, чтобы всю оставшуюся жизнь разводить дешевых лошадей. А как она будет смеяться над нашей трусостью! Нет, я еду в Бамбатсе.

Мистер Клиффорд снова не дал прямого ответа, ограничившись вопросом:

– Сколько понадобится времени, чтобы достать ружья и все необходимое, и что это будет стоить?

– До Ваккерструма и обратно около недели пути, – ответил Мейер. – Старик Потджайтер, тамошний торговец, только что получил сто ружей «Мартини» и сотню «Уэстли Ричардсов». По пятьдесят штук тех и других, да десять тысяч зарядов обойдутся фунтов в шестьсот, а как раз такая сумма лежит на нашем счету в банке. У нас также есть новый фургон и достаточное количество хороших волов и лошадей. Можно захватить с собой дюжину лошадей и продать их на севере Трансвааля за хорошую цену, раньше чем мы въедем в полосу обитания мухи цеце. Волы, вероятно, довезут нас, так как в большинстве своем они не так чувствительны к укусам.

– Я вижу, вы обо всем подумали, Джейкоб, но ведь это к тому же будет стоить огромных денег, не говоря уже о прочих трудностях.

– Да, огромных денег, ружья эти слишком хороши для кафров. Для них больше бы подошла бирмингемская дешевка, но где ее достанешь! Однако что значат деньги и ружья по сравнению с тем, что они нам принесут?

– Я думаю, вам лучше всего поговорить об этом с моей дочерью, Джейкоб. У нее, по-видимому, имеется свое особое мнение по этому вопросу.

– Мисс Клиффорд решила, как ей поступить, и не изменит своего решения. Я не стану больше ничего у нее спрашивать, – отрезал Мейер.

И он также вышел из комнаты, чтобы распорядиться насчет предстоящего отъезда в Ваккерструм. Что же касается Клиффорда, то он просидел в гостиной далеко за полночь, спрашивая себя, поступил ли он правильно, решившись на поездку, найдут ли они золото, о котором он мечтал столько лет, и стараясь узнать, что уготовило им будущее.

Если бы только он мог заглянуть в это будущее!

* * *

Когда на следующее утро Бенита вышла к завтраку, она тотчас спросила, где мистер Мейер, и узнала, что он уже отправился в Ваккерструм.

– Видно, что он взялся за дело всерьез, – заметила она со смехом.

– Да, – ответил ей отец, – Джейкоб ко всему относится серьезно, хотя до сих пор это не принесло ему удачи. Если наша затея провалится, то уж, конечно, никак не по вине непредусмотрительности или небрежности с его стороны.

До возвращения Мейера прошла целая неделя, в это время Бенита также готовилась к предстоящему путешествию. В промежутках между несложными приготовлениями она при помощи отца часто беседовала с тремя стройными макаланга, которые с удовольствием отдыхали после своего долгого перехода. Их разговор носил общий характер, потому что, по какому-то молчаливому соглашению, никто не упоминал о кладе и обо всем, что так или иначе имело к нему отношение; зато из разговоров с туземцами она вынесла весьма благоприятное мнение о них и об их племени. Бенита убедилась в том, что, хотя макаланга говорили на одном из зулусских наречий, они не отличались храбростью этого народа, а напротив, испытывали постоянный смертельный страх перед матабеле, которые представляли родственное зулусам племя.

Макаланга так сильно их боялись, что девушка засомневалась, помогут ли им ружья, если на них когда-нибудь нападет это храброе племя.

Они занимались тем же, чем и их праотцы: земледелием, выделкой металла, но никогда они не были воинственным народом. Бенита воспользовалась случаем, чтобы познакомиться с их языком, не показавшимся ей особенно трудным, так как она отличалась большими способностями. Она быстро вспомнила голландский и зулусский языки, на которых очень бегло говорила в детстве, и без труда освоила их с помощью чтения и знакомства с грамматикой, на что она тратила все свое свободное время.

Так проходили дни, пока в один из вечеров не появился Джейкоб Мейер с двумя шотландскими повозками, нагруженными десятью длинными ящиками, похожими на гробы, и другими, меньших размеров, но крайне тяжелыми, а также большим количеством всяких запасов и вещей. Как и предсказывал мистер Клиффорд, он не забыл решительно ничего. Так, он догадался купить Бените необходимую для путешествия одежду и револьвер, которого она не просила.

Три дня спустя они уже покидали Роой-Крантц, сказав оставшимся в доме людям, что уезжают по торговым делам и на охоту в северную часть Трансвааля. Стояло великолепное весеннее утро. Бенита взглянула еще раз на аккуратную ферму, на лесистое ущелье позади дома, в которое она чуть было не упала в ту дождливую ночь, на тихое красивое озеро, над которым проносились птицы, спеша в свои гнезда с добычей. Она вздохнула. Теперь, когда ей приходилось покидать это место, оно казалось ей родным домом, и ей пришла в голову мысль, что она никогда больше его не увидит.

Глава VIII. Бамбатсе

Прошло около четырех месяцев. Фургон, в котором находились Бенита, мистер Клиффорд и Джейкоб Мейер, достиг однажды вечером владений Молимо из Бамбатсе, имя которого было Мамбо. Впрочем, это был скорее его титул, так как, по словам Тамаса, каждый вождь, преемник прежнего, назывался Мамбо, хотя далеко не каждый из них был Молимо, то есть жрецом и прорицателем Великого Духа, которого они называли Мунвали. Таким образом Молимо, или жрец Мунвали, и Мамбо, или вождь племени, бывали иногда двумя различными лицами. Рассказывая об этом, Тамас добавлял, что ему самому после смерти отца предстояло сделаться Мамбо, но ему не являлось откровений, а потому, по крайней мере до сих пор, он не имел права называться Молимо.

Во время своего долгого пути им пришлось испытать множество приключений, которые всегда сопровождали путешествия по Африке в те дни, когда там еще не было железных дорог. Им встречались дикие звери, племена туземцев, они видели вздувшиеся реки; но гораздо хуже была жажда, которую им пришлось терпеть целых три дня, когда они были вынуждены оставаться без воды из-за того, что колодец, из которого они надеялись пополнить свои запасы, оказался пересохшим.

Однако ни одно происшествие не было слишком серьезно, и никто из трех путников никогда не чувствовал себя так хорошо, как к концу этого путешествия; им даже посчастливилось избежать лихорадки. Простая, суровая жизнь принесла огромную пользу здоровью Бениты; тот, кто встречал мисс Клиффорд на улицах Лондона, вряд ли узнал бы ее в загорелой, энергичной молодой девушке, сидевшей в ту ночь подле костра.

Они продали всех лошадей, которых взяли с собой, за исключением нескольких, павших в пути. Трех, по местному выражению, прочных, то есть привитых против местной смертельной конской болезни, они оставили себе. Собственных своих слуг они давно уже отправили обратно в Роой-Крантц, доверив им шотландскую повозку, нагруженную слоновой костью, которую Клиффорд и Мейер купили у бурских охотников, возвращавшихся из северной части Трансвааля. С этого момента, как было условлено, трое макаланга взяли на себя труд вести маленький караван и смотреть за скотом, а Бенита готовила еду, которую оба белых добывали на охоте или покупали дорогой у туземцев.

В течение многих дней они двигались по совершенно пустынной местности, пока наконец не добрались до высокого хребта, того самого, у которого когда-то Роберт Сеймур оставил свой фургон. Перевалив через него, они раскинули лагерь в долине, бывшей когда-то, судя по остаткам стен, видневшимся со всех сторон, густо населенным и хорошо возделанным местом. Справа от них виднелась гряда холмов, за которой, по словам макаланга, текла река Замбези, а прямо перед ними, на расстоянии не более десяти миль, поднимался высокий одинокий холм с крепостью Бамбатсе, с трех сторон омываемый могучей рекой. Это место и было целью их путешествия.

Один из троих макаланга, который носил имя Хоба, немедленно отправился в крепость возвестить об их прибытии. Тем временем путники распрягли волов и расположились среди развалин, большая часть которых имела круглую форму. Разглядывая эти руины при свете яркой луны, Бенита догадалась, что они были когда-то домами, давно всеми покинутыми и опустевшими, но, без сомнения, принадлежавшими сотни и тысячи лет назад какому-то великому народу. Скорее всего, это было тысячи лет назад, так как невдалеке от их стоянки, из середины разрушенного дома, поднимался огромный баобаб, которому было не меньше десяти или даже пятнадцати веков; он вырос из-под цементированного пола, остатки которого виднелись у его могучего подножия.

Заметив, что Бенита рассматривает эти памятники древности, Тамас, сын Молимо, тотчас приблизился к ней и поклонился.

– Госпожа, – проговорил он на своем родном языке, на котором она изъяснялась уже довольно хорошо, – госпожа, – повторил он, величественно простирая руку в сторону развалин, – взгляни на город моего народа!

– Взгляни на город моего народа!

– Откуда вы знаете, что этот город принадлежал вашим предкам? – поинтересовалась она.

– Я не знаю этого, госпожа. Камни не умеют говорить, духи безмолвны, мы же все забыли. И все же я так думаю, ибо, по словам наших отцов, за шесть или восемь поколений до нас здесь жило множество людей, хотя эти стены были построены и не ими. Всего пятьдесят лет тому назад многие из них были еще живы, но всех перебили матабеле, и нас осталось совсем немного. Завтра вы увидите, как нас мало. Идите сюда и взгляните, – продолжал он, указывая ей на дорогу к четырехугольной постройке, похожей на скотный двор, где виднелись трава, несколько кустов и кучи черепов и других костей.

– Матабеле убили этих людей во времена Мзиликази, – пояснил Тамас, – после этого вы не станете удивляться, что мы, оставшиеся в живых, боимся матабеле и хотим раздобыть оружие для защиты от них. Мы готовы даже продать свою тайну, чтобы купить ружья, за которые ничем другим заплатить не можем.

– Нет, – воскликнула Бенита, окидывая взглядом высокую и исполненную достоинства фигуру человека, в душе которого запечатлелись следы страха и рабской покорности, – нет, я не удивляюсь.

На рассвете они двинулись дальше, по-прежнему проходя среди развалин, встречая следы умершего, давно забытого народа. До цели их долгого путешествия оставалось не больше десяти миль, но дорога – если путь, по которому они двигались, можно было назвать дорогой – поднималась в гору. Волы, из которых уцелело всего четырнадцать, сильно истомились, исхудали, разбили себе ноги, а потому двигались очень медленно, с трудом волоча вверх тяжело нагруженный фургон. Было уже за полночь, когда путешественники наконец вошли в то населенное место, которое лишь с натяжкой можно было назвать городом Бамбатсе.

– Когда мы двинемся отсюда, нам, вероятно, придется возвращаться по воде, если только до тех пор мы не закупим свежих волов, – сказал Мейер, с сомнением поглядывая на тяжело дышавших измученных животных.

– Почему? – тревожно спросил мистер Клиффорд.

– Потому что мухи цеце искусали многих из наших волов, а также и мою лошадь, и яд уже начинает оказывать свое действие. Я еще сомневался прошлой ночью, но сейчас я уверен в этом. Посмотрите на их глаза. Это случилось еще в кустарниках в долине, где мы останавливались восемь дней тому назад. Я говорил тогда, что не следовало этого делать.

В это время они пришли к гребню холма, и оттуда перед ними открылся величественный вид развалин, окружавших Бамбатсе. Теперь трое белых сели на лошадей. Прямо перед путниками возвышался крутой холм, который как бы вдавался в широкую Замбези, служившую ему защитой с трех сторон. Четвертая его сторона, находившаяся как раз перед ними, тоже была защищена природой, воздвигнувшей здесь неприступную, совершенно отвесную гранитную скалу, поднимавшуюся от самого подножия холма на высоту пятидесяти футов. Только в одном месте было нечто вроде естественной скалистой дорожки, которая вела в город. На самом холме, который, вероятно, занимал восемь или десять акров и был окружен глубокой донгой, или рвом, возвышались три кольца укреплений, расположенных одно над другим; стены были мощной кладки, очевидно, возведенные в давно минувшие времена. Глядя на них, Бенита без труда поняла, почему несчастные португальские беглецы избрали Бамбатсе своим последним убежищем, где они погибли не от рук дикарей, преследовавших и окруживших их со всех сторон, а только от голода. И в самом деле, крепость казалась неприступной для любой армии, если только нападающие не располагали осадными орудиями.

По эту сторону естественного рва, который, без сомнения, в былые времена наполнялся водой, отведенной от Замбези, раскинулась деревушка макаланга, состоявшая примерно из семидесяти-восьмидесяти жалких хижин такой же круглой формы, как и дома их предков, но выстроенных из глины и тростника. Их окружали сады и четырехугольные поля, очень хорошо обработанные и в это время года колосившиеся хлебами. Зато скота Бенита нигде не увидела; это заставило ее предположить, что его держали для безопасности на холме, за стенами укрепления.

Фургон, подпрыгивая на дороге, прогремел по деревне, немногие выбежавшие из домов женщины и дети боязливо посмотрели на него. Вскоре путники достигли скалистой дорожки, которая у стены замыкалась нагромождением больших каменных глыб, взятых из развалин, и кучами колючего кустарника. Пока фургон стоял, а сопровождающие путников макаланга при помощи немногих появившихся теперь мужчин очищали путь, Бенита смотрела на массивную круговую стену, имевшую около сорока футов высоты и двадцать – толщины, выстроенную из чистого гранита, без цемента, и украшенную орнаментом из разноцветных пород камней. В толще стены Бенита различила выемки, в которых когда-то был подъемный мост, уже давным-давно исчезнувший.

– Какое удивительное место, – сказала она отцу. – Я рада, что приехала сюда. Вы все здесь осматривали?

– Нет, мы были только между первой и второй стеной и один раз – между второй и третьей. Древний храм, или что-то вроде этого, помещается на вершине, куда нас не хотели пускать; именно там и зарыт клад.

– То есть вы предполагаете, что там зарыт клад, – с улыбкой поправила его Бенита. – Скажи, отец, кто поручится тебе, что макаланга выполнят свои обещания и впустят вас на вершину в этот раз. Может быть, они возьмут ружья, которые мы привезли, а нам покажут на двери… вернее, на ворота.

– Ваша дочь права, у нас нет никаких гарантий, что нас пропустят; и потому раньше, чем из фургона будет вынут хотя бы один ящик, мы должны обезопасить себя, – заметил Мейер. – О, я знаю, что все это довольно рискованно и что следовало подумать об этом раньше, но теперь уже поздно рассуждать. Смотрите, камни уже отвалили. Вперед!

Длинный бич щелкнул, бедные измученные волы натянули постромки, и фургон въехал в роковую крепость. За стеной виднелось большое открытое пространство, нечто вроде открытой площади, на которой некогда возвышались строения, теперь превратившиеся в груды камней, наполовину исчезнувшие под высокой травой, под деревьями и ползучими растениями. Эта площадь образовывала внешнее кольцо храма; в этом кольце в древние времена были дома жрецов и вождей народа. Пройдя ярдов сто-сто пятьдесят, они приблизились ко второй стене, не такой толстой, но во всем остальном не отличавшейся от первой, и увидели в тени – так как день был жаркий – всех жителей Бамбатсе, собравшихся, чтобы поприветствовать белых.

Когда их разделяло уже только пятьдесят ярдов, путешественники сошли с лошадей и оставили их вместе с фургоном под присмотром макаланга Тамалы. Бенита стала между отцом и Джейкобом Мейером, и все трое направились к сидевшим полукругом туземцам. Здесь были только взрослые мужчины, всего около двухсот человек.

Все они быстро вскочили на ноги в знак уважения к гостям – за исключением одного человека, который продолжал сидеть, прислонясь спиной к стене. Бенита увидела, что все они обладали такой же внешностью, как и их посланцы. Они были высоки и красивы, с печальными глазами и боязливым выражением лиц. Было видно, что эти люди жили изо дня в день в постоянном страхе перед угрожавшим им рабством или смертью.

Круг туземцев разрывался в одном месте проходом, через который Тамас ввел белых; когда Бенита вошла в круг, она почувствовала на себе пристальные взгляды всех этих людей с печальными глазами. В нескольких шагах впереди сидел на земле, прислонившись спиной к стене, человек, голова которого была спрятана под великолепно вышитым покрывалом, наброшенным сверху. Белым пришельцам поставили три стула прекрасной резной работы. Жестом руки Тамас пригласил их сесть, что они и сделали; так как им не подобало заговаривать первыми, чтобы не унизить своего достоинства, то они молчали.

– Будьте терпеливы и снисходительны, – проговорил наконец Тамас. – Мой отец, Мамбо, возносит молитвы к Мунвали и к духам своих праотцев, прося их благословить ваш приезд и открыть ему будущее.

Бенита, которая чувствовала на себе взгляд двух сотен пар человеческих глаз, вначале с нетерпением ожидала, чтобы старца наконец посетило откровение; но вскоре она подчинилась общему настроению и даже стала испытывать некоторое удовольствие от всего происходившего. Эти могучие, старинные стены, воздвигнутые руками неведомых людей и видевшие столько исторических событий и столько человеческих смертей, безмолвное тройное кольцо терпеливых и торжественно настроенных людей, быть может, последних отпрысков культурной расы, согбенная фигура под покрывалом, воображавшая себя в общении со своим божеством, – все было настолько необычно, что вполне заслуживало внимания людей, утомленных однообразием современной цивилизации.

Наконец человек, сидевший у стены, зашевелился и сбросил назад покрывало; из-под него показалась голова седого старца с умным, одухотворенным, аскетическим лицом – таким худым, что на нем были видны все кости, с темными глазами, устремленными куда-то вдаль, как у человека, находящегося в трансе. Он трижды глубоко вздохнул под внимательными взглядами своих соплеменников и обратил свой взор на сидевших перед ним белых людей. Сперва он взглянул на мистера Клиффорда, и на его лице промелькнула тень грусти; затем он посмотрел на Джейкоба Мейера, и это выражение сменилось беспокойством и тревогой.

Только когда его глаза остановились на Бените, в них снова появилось спокойное и счастливое выражение.

– Белая девушка, – проговорил он приятным тихим голосом, – говорю тебе, я могу сообщить хорошие вести: хотя смерть пройдет совсем близко от тебя, хотя ты будешь видеть ее и справа, и слева, и спереди, и сзади, но говорю тебе, не бойся ее. Ты испытала глубокое горе, но здесь ты найдешь счастье и спокойствие, о ты, в которой обитает душа такого же чистого и прекрасного существа, умершего в давно прошедшие времена.

– Смерть пройдет совсем близко от тебя…

Пока Бенита раздумывала над его словами, сказанными с такой глубокой серьезностью, что они дали ей некоторое утешение, хотя она не могла им верить, Мамбо взглянул еще раз на ее отца и на Джейкоба Мейера, но, сделав над собой видимое усилие, смолчал.

– А мне вы не предскажете ничего хорошего, дружище? – спросил его Мейер. – Мне, приехавшему для этого издалека?

Старое лицо сразу сделалось непроницаемым, всякое выражение на нем исчезло, скрылось за тысячей мелких морщинок. Он ответил:

– Нет, белый человек. Мне ничего не поручено передать тебе. Ты такой ученый, можешь сам обратиться к небесам и прочесть то, что в них написано, если только ты сможешь… Пришельцы, – продолжал он уже другим тоном, – я приветствую вас при моих детях и от их имени. Мой сын Тамас, я приветствую и тебя тоже, ты хорошо исполнил возложенное на тебя поручение… Слушайте же: я знаю, что вы устали и хотели бы отдохнуть и поесть, но потерпите немного, ибо мне нужно сказать вам несколько слов. Взгляните вокруг. Это весь мой народ, тогда как прежде нас было столько, сколько весною бывает листьев вон на том дереве. Куда они все девались? Все по вине племени матабеле, лютых собак, которых за два поколения до нас Мзиликази, полководец Чаки, привел с юга в нашу страну, чтобы из года в год грабить и убивать.

Мы не воинственны, мы изжили войну и жажду убийства. Мы мирные люди, мы желаем возделывать землю, заниматься ремеслом, которое перешло к нам от наших предков, и прославлять небеса, на которые попадаем для воссоединения с духами наших праотцов. Они же свирепы, сильны и жестоки; они приходят сюда и убивают наших детей и стариков, уводят с собой в рабство молодых женщин и девушек, угоняют весь наш скот. Где наш скот? Лобенгула, вождь матабеле, забрал его у нас; осталось всего несколько коров, молока которых едва хватает для больных детей и младенцев, лишившихся матерей. А между тем он все продолжает посылать за скотом. «Дай дань, – говорят его посланцы, – не то мы пошлем на вас своих воинов, они придут и возьмут дань и вашу жизнь в придачу. Но у нас уже нет скота, весь скот отдан. У нас ничего не осталось, кроме этой старой горы, нескольких построек на ней и горсти зерна, которым мы живем. Да, это говорю я – я, Молимо, предки которого были великими властителями, я, человек, в голове которого больше разума, чем в головах всех матабеле!

Произнеся эти слова, старец опустил свою седую голову на грудь, и слезы потекли по его изможденным щекам; все его единоплеменники воскликнули:

– Мамбо, это истинная правда!

– Слушайте меня дальше, – продолжал он. – Так как Лобенгула снова начал угрожать нам, я послал гонцов к этим белым людям, которые однажды уже побывали здесь, и велел передать им, что если они привезут мне сто ружей, а также порох и пули, чтобы мы могли отразить нападение матабеле из-за этих крепких стен, я проведу их в тайное, священное место, куда вот уже шесть поколений не ступала нога ни одного белого человека, и позволю им искать зарытый там клад, тот самый клад, который они хотели найти четыре зимы тому назад.

Тогда мы отказали им в их просьбе и прогнали отсюда, боясь лежащего на нас проклятия белой девушки, предсказавшей, что нас постигнет судьба ее народа, если мы отдадим зарытое золото не тому человеку, которому предназначено получить его. Дети мои, Дух Бамбатсе посетил меня. Я видел белую девушку, как ее видели другие, и она сказала мне во время моего сна: «Позволь этим людям войти в крепость и искать, так как между ними находится лицо, которому предназначено получить сокровище моего народа; вам угрожает большая опасность, ибо надвигается множество копий». Дети мои, я послал моего сына и других гонцов в далекое путешествие, в страну, где живут белые люди; они вернулись через несколько месяцев, привезя среди тех людей и еще одно лицо, о существовании которого я и не подозревал, – ту самую девушку, на которую указывал Дух Бамбатсе.

Старец поднял свою высохшую руку и указал на Бениту:

– Говорю вам, что перед вами сидит та, которую ждали поколения людей!

– Это верно, – заметили макаланга, – белая госпожа вернулась сюда, чтобы взять то, что ей принадлежит.

– Друзья, – спросил Молимо приезжих, сильно удивленных всем происшедшим, – скажите мне, привезли ли вы ружья?

– Конечно, – ответил мистер Клиффорд. – Они здесь, в фургоне. Это лучшие ружья, какие только можно было найти, а вместе с ними десять тысяч патронов, купленных за очень большие деньги. Мы исполнили обещанное. Теперь вы должны сдержать ваше слово, если не хотите, чтобы мы сейчас же уехали домой вместе со всеми ружьями, предоставив вам встречать матабеле с одними копьями, луками и стрелами.

– Скажите же, каковы ваши требования, мы слушаем, – ответил Молимо.

– Хорошо, – проговорил мистер Клиффорд. – Вот они. Мы требуем, чтобы ты дал нам кров и пищу на все время, которое мы проведем у вас. Чтобы ты провел нас в тайное место на вершине холма, туда, где умерли португальцы, туда, где скрыто золото. Чтобы ты позволил нам искать это золото в любое удобное для нас время и везде, где нам вздумается. В случае, если мы найдем его или какие-нибудь другие ценные вещи, ты не только должен разрешить нам увезти их с собой, но обязан оказать нам содействие, снабдив нас лодками с гребцами, чтобы спуститься вниз по Замбези, или упряжными животными. Кроме того, ты должен оградить нас от оскорблений, обид и притеснений со стороны твоих соплеменников на все время, пока мы твои гости. Верно ли я изложил наши условия?

– Да, но это еще не все, – ответил Молимо. – К этому нужно еще прибавить следующее: во-первых, вы должны научить нас обращаться с вашими ружьями; во-вторых, вы будете искать скрытый клад и найдете, если это суждено, без всякой помощи с нашей стороны, потому что мы не имеем права вмешиваться в это дело; в-третьих, если матабеле нападут на нас, пока вы будете еще здесь, вы должны сделать все возможное, чтобы помочь нам устоять против них.

– А разве вы ожидаете нападения? – подозрительно спросил Мейер.

– Белый человек, мы всегда ожидаем нападения. Что же, согласны ли вы на эти условия?

– Да, – в один голос ответили Клиффорд и Мейер. При этом Джейкоб добавил:

– Ружья и патроны принадлежат вам. Теперь поведи нас и покажи тайное место. Мы свое исполнили, теперь черед за вами; мы верим, что ты и твой народ честны и выполните обещанное.

– Белая девушка, – спросил Молимо, обращаясь к Бените, – ты также согласна?

– Я скажу то же, что говорит мой отец.

– Хорошо, – воскликнул Молимо. – В таком случае я, Мамбо, пророк Мунвали, заявляю от его имени в присутствии всего моего народа, что таков наш договор и что Небо отомстит тому, кто его нарушит. Распрягите волов белых людей, накормите их лошадей и разгрузите их фургон, чтобы мы могли сосчитать ружья. Пускай также принесут пищу в «дом гостей»; когда же они подкрепят свои силы, я отведу их в священное место, куда еще не входил ни один человек, кроме меня, и предоставлю им искать то, чего белые люди горячо желают в течение уже многих поколений. Если найдут – пускай им владеют; если же нет – то уедут с миром.

Глава IX. Клятва Мадуны

Мистер Клиффорд и Джейкоб Мейер встали, собираясь идти к фургону, чтобы посмотреть, как будут распрягать волов, и распорядиться насчет корма для лошадей. Бенита тоже поднялась, спрашивая себя, когда дадут им поесть, потому что она сильно проголодалась. Тем временем Молимо обратился к своему сыну, Тамасу, говоря с ним ласковым голосом и похлопывая его по руке. Вдруг Бенита, с любопытством наблюдавшая за происходившей перед ней семейной сценой, услышала позади себя какой-то шум. Она быстро обернулась и увидела трех высоких мужчин, вооруженных с головы до ног в полные военные доспехи туземцев: на левой руке у них висел щит, в правой они держали ассегай; полированные обручи, переплетенные волосами, венчали их голову[23], черные страусовые перья развевались над ними, черные пояса обхватывали их бедра, черные бычьи хвосты свешивались с их колен. Люди эти шли сквозь толпу макаланга, как будто вовсе их и не замечая.

– Это матабеле! Матабеле напали на нас! – воскликнул чей-то испуганный голос.

– На стены! – кричали в другом месте. – Убейте их! Их немного, а нас много!

Но матабеле шли, не обращая ни на что внимания, пока не подошли к Мамбо совсем вплотную.

– Кто вы такие и что вам надо? – смело спросил старик, хотя при виде этих людей его также охватил страх, заставлявший дрожать все его тело.

– Тебе следовало бы знать это, вождь из Бамбатсе, – со смехом ответил один из воинов, – ведь ты и раньше видел таких, как мы. Мы дети Лобенгулы, Инкоси, Великого Слона, Черного Быка, Отца Матабеле. Увидев открытые ворота, мы вошли сюда, чтобы шепнуть тебе на ухо, старый человек, о поручении, с которым нас прислали.

– Передавайте же ваше поручение, посланцы Лобенгулы, в присутствии моего народа, – проговорил Молимо.

– Твоего народа! Неужели это весь твой народ! – воскликнул с презрением один из матабеле. – Стоило после этого инкоси посылать сюда большое войско с великими военачальниками, когда для этого было бы достаточно нескольких мальчишек с простыми палками! А мы-то думали, что это только твои сыновья, члены твоей семьи, которых ты созвал, чтобы попировать с белокожими чужестранцами.

– Закройте проход в стене! – вскричал Молимо, взбешенный этими оскорбительными словами.

Кто-то ответил ему:

– Отец, это уже сделано.

Но матабеле рассмеялись, нисколько этим не смущаясь, и один из них проговорил:

– Смотрите, братья, они думают поймать нас в ловушку, так как нас всего трое. Хорошо же, убей нас, если хочешь, старый колдун, но знай, что если нас кто-нибудь тронет, то мой ассегай пронзит твое сердце, и что дети Лобенгулы дорого продают свою жизнь. Знай также, что если это случится, войско, ожидающее невдалеке, уничтожит вас всех до единого, мужчин и женщин, юношей и девушек, стариков и грудных младенцев. Никто не останется в живых, ни один человек. Пусть говорят: здесь когда-то жили трусливые макаланга из Бамбатсе. Не будь же безрассуден и поговори с нами вежливо, тогда мы, может быть, пощадим ваши жизни.

Затем матабеле стали друг к другу спинами, так, чтобы видеть все, что происходит вокруг, и чтобы на них не могли неожиданно напасть сзади.

– Я никогда не убиваю гонцов, – ответил Молимо, – но когда они бывают дерзки, я выбрасываю их за свои стены. Передавайте же ваше поручение, люди из племени матабеле.

– Хорошо. Внимайте же словам Лобенгулы.

Тут посланный заговорил, употребляя местоимение «я» за своего повелителя, точно речь произносил сам правитель матабеле, обращаясь к своему вассалу, вождю макаланга:

– В прошедшем году я присылал к тебе, моему рабу, дерзающему называть себя Мамбо, вождем макаланга, с требованием дани. Я требовал скота и женщин. Тогда я предупреждал, что если они не будут присланы, я сам приду взять их. Ты не прислал ничего. Но в тот раз я пощадил тебя. Теперь я снова посылаю за данью. Вручи моим посланцам пятьдесят коров и пятьдесят быков с пастухами для присмотра за ними, а также двенадцать девушек по выбору моих посланцев, иначе я уничтожу всех вас, столь долго обременявших землю, прежде чем родится новый месяц.

– Вот слова Лобенгулы, – заключил посланный, затем, сняв рожок с нюхательным табаком, взял щепотку и с насмешливым видом протянул его старому Молимо.

Но старый вождь был так взбешен, что потерял всякое самообладание и ударил по табакерке, выпавшей из рук его мучителя; при этом весь табак рассыпался по земле.

– Так же быстро прольется по земле и кровь твоего народа, – спокойно сказал посланный, поднимая табакерку и пытаясь собрать просыпавшийся табак.

– Слушайте, – проговорил Молимо слабым, дрожащим голосом. – Ваш вождь требует скота, зная, что его больше не осталось, что у нас едва ли найдется хоть одна корова, молоком которой можно было бы напоить грудных младенцев, лишенных матери. Он также требует девушек, но если мы их отдадим, нашим юношам не на ком будет жениться. Отчего же это происходит? Оттого, что злой ястреб Лобенгула ощипал нас уже до самых костей; он живьем сдирал с нас мясо. Из года в год его воины грабили и убивали, пока от нас ничего не осталось. Теперь же он требует того, чего мы не можем дать, просто желая затеять с нами ссору и окончательно уничтожить нас. Нам нечего больше дать Лобенгуле. Вот мой ответ.

– В самом деле? – насмешливо возразил посланец. – Откуда же взялся фургон, нагруженный всяким добром и запряженный волами, который я вижу вон там? Да, – прибавил он многозначительно, – фургон, нагруженный такими вещами, которые мы видывали в Булавайо[24]. Ведь Лобенгула тоже иногда покупает у белых товар. О, ничтожный вождь макаланга! Слушай же: уступи нам фургон с этим грузом, с волами и лошадьми, и хотя это весьма незначительная дань, мы готовы удовлетвориться и ничего больше не потребуем в течение этого года.

– Разве я могу отдать вам то, что принадлежит белым людям, моим гостям? – спросил Молимо. – Убирайтесь вон, пока целы, или я прикажу прогнать вас как собак.

– Хорошо, мы уйдем, но знай же, что мы очень скоро вернемся обратно и покончим с вами, чтобы навсегда избавиться от этих долгих и утомительных путешествий, которые нам ровно ничего не дают. Идите, собирайте свое зерно, жители Бамбатсе, ибо, клянусь вам именем Лобенгулы, это будет ваша последняя жатва!

Толпа, внимавшая словам матабеле, затрепетала от ужаса, но в старого Молимо они, казалось, только влили пророческую силу. Он постоял с секунду, устремив взор в голубое небо и вытянув руки кверху, словно для молитвы. Затем он заговорил совсем иным, ясным и спокойным голосом, не похожим на его собственный.

– Кто я такой? – сказал он. – Я Молимо из Бамбатсе, принадлежащего макаланга. Я промежуточная ступень между ними и небесами. Я сижу на верхней ветке дерева, под которым они укрылись, и оттуда внимаю словам Мунвали. То, что для вас кажется ветром, для меня является голосами, нашептывающими в мое духовное ухо. Когда-то мои предки были великими властителями, господствовавшими над всей здешней землей, и назывались Мамбо. Это также и мое почетное имя. Мы жили мирно, возделывали землю и никому не причиняли вреда. Но вот вы, дикие зулусы, пришли к нам с юго-востока, оставляя за собой кровавый след. Из года в год вы грабили и разоряли нас; вы уводили наш скот, убивали наших людей, захватывали наших девушек и детей, превращая их в своих жен и рабов, и вот что осталось от великого племени, от житницы, полной зерен жизни, – горсточка людей. И ту вы хотите проглотить теперь. Но я говорю вам, что этому не бывать; как бы то ни было, я могу сказать нечто вашему королю в ответ на его послание. Передайте ему, что так говорит старый мудрый Молимо из Бамбатсе!

Я вижу его преследуемого, подобно раненой гиене, по рекам, в лесной чаще и в горах. Я вижу его умирающим в страданиях и нищете; но могилы его я не вижу, ибо ни один человек не знает, где она. Я вижу, как белые отнимают его землю и его добро; да, белым людям, а не его наследнику будет его народ оказывать почести. От всего его величия и его мощи останется только одно: проклятие, тяготеющее над именем его из рода в род. И еще я вижу мир и спокойствие в моей стране, среди моих детей.

Старик помолчал, потом добавил:

– Вот моя весть вашему вождю. Несите ее ему и убирайтесь немедля. А тебе, жестокий пес, Мунвали говорит устами своего Молимо: я не подниму на тебя руки, но тебе не суждено больше увидеть лица своего повелителя. Теперь убирайся вон и поступай как знаешь!

В первую секунду матабеле казались немного испуганными, и Бенита ясно слышала, как один из них сказал своим товарищам:

– Старый колдун заворожил нас. Он околдовал Великого Слона и весь его народ. Не убить ли нам его?

Но старший из них овладел собой и ответил со смехом:

– Так вот зачем ты, старый предатель, призвал сюда белых людей – для того, чтобы устраивать заговоры против трона Лобенгулы!

Он повернулся и внимательно посмотрел на мистера Клиффорда и на Джейкоба Мейера, потом прибавил:

– Слушайте, ты, Серая Борода, и ты, Черная Борода, я предам вас такой смерти, о какой вы еще и не слыхивали. Что же касается этой девушки, так как она красива собой, она скоро будет варить пиво для инкоси или попадет в число его жен – если только он не пожелает отдать ее мне.

Еще секунда, и все было кончено!

Джейкоб Мейер, все время вполне хладнокровно слушавший хвастливые и угрожающие речи дикаря, сразу встрепенулся, как только он заговорил о Бените. Его темные глаза вспыхнули, бледное лицо приняло жестокое выражение. Он выхватил из-за пояса револьвер и выстрелил, почти не целясь. В ту же секунду мертвый или умирающий матабеле упал на землю.

Он выхватил из-за пояса револьвер и выстрелил, почти не целясь

Пораженные присутствующие не шевелились. Хотя смерть в этой стране была для них делом вполне привычным, внезапность этого поступка совершенно ошеломила их. Резкий контраст между видом цветущего, полного жизни воина, стоявшего перед ними мгновение назад, и безжизненной черной массой, упавшей на землю, был так ярок, что это поразило их воображение. Он лежал на земле, а Мейер стоял над ним с дымящимся револьвером в руках и смеялся.

Бенита чувствовала, что он поступил справедливо, что матабеле вполне заслужил это страшное наказание, но смех Джейкоба казался ей ужасным, в этом смехе ей слышался голос его сердца, и этот голос был беспощаден! Когда меч правосудия падет, правосудие не должно злорадствовать.

– Взгляните, – проговорил Молимо своим тихим голосом, указывая пальцем на мертвого дикаря, – солгал ли я или сказал правду, обещая, что этот человек никогда больше не увидит лица своего повелителя? То же, что случилось со слугой, произойдет и с его господином, только не так быстро. Такова воля Мунвали, выраженная устами его пророка Молимо из Бамбатсе. Ступайте же, дети Лобенгулы, и отнесите ему в дар этот первый плод жатвы, которую белые люди соберут среди воинов его народа.

Его высокий голос умолк, и наступило такое глубокое молчание, что Бените почудилось, будто она слышит шелест ножек зеленой ящерицы, пробежавшей по камню на расстоянии одного или двух ярдов от нее.

Внезапно все переменилось. Оба оставшихся в живых матабеле повернулись и пустились бежать изо всех сил, преследуемые макаланга, походившими на овец, которые всем стадом поворачиваются и устремляются за струсившей собакой. Они хватали гонцов за руки, срывая с них доспехи и грозное военное облачение; они били их палками и забрасывали камнями. Наконец несчастные, израненные, покрытые кровью люди, не видя никакого спасения и руководимые каким-то инстинктом, направились к Бените, с ужасом наблюдавшей за всей этой сценой. Они бросились перед ней на колени, ухватились за ее платье и стали молить о пощаде.

– Посторонитесь немного, мисс Клиффорд, – произнес Джейкоб Мейер, – смерть всей троицы обременит мою совесть не больше, нежели смерть одного из этих животных.

– Нет, нет, вы не сделаете этого, – произнесла она. – Мамбо, эти люди посланцы, их не следует убивать.

– Слушайте голос милосердия в том месте, где никогда не говорилось о милосердии! – проговорил старый пророк. – Пусть уходят. Пощадите тех, кто никого не щадит, ибо она купила их жизни своей просьбой.

– Но они приведут за собой других, – пробормотал Тамас, и даже мистер Клиффорд печально покачал головой. Но Молимо повторил:

– Я сказал. Пусть уходят. Случится то, что должно случиться, к тому же это не приведет ни к чему дурному, чего бы не произошло и без этого поступка.

– Вы слышали? Скорее уходите, – по-зулусски сказала матабеле Бенита.

Избитые люди с трудом поднялись на ноги и остановились перед ней, поддерживая друг друга. Один из них, человек с властным и умным лицом, в черных волосах которого уже виднелась седина, прошептал, обращаясь к Бените:

– Выслушай меня. Тот глупец, – тут он показал на своего мертвого товарища, – похвальба которого навлекла на него смерть, был человеком низкого происхождения. Я же, Мадуна, родственник нашего инкоси, молчал, не мешая ему говорить, и по справедливости заслуживаю смерти, так как обратился в бегство перед этими негодными псами. Тем не менее я и мой брат принимаем жизнь из твоих рук, госпожа, хотя теперь, когда мы опомнились, мы бы не приняли ее ни от кого другого. Уйду ли я к праотцам или останусь жить – не важно: войско мстителей находится уже возле стен. Чему суждено, то должно случиться: тут старый колдун сказал правду. Слушай же, госпожа: если тебе когда-нибудь понадобится, чтобы Мадуна пощадил две жизни, он обещает тебе это сделать от своего имени и от имени Лобенгулы. Указанные тобой лица пройдут беспрепятственно, захватив с собой все, что им принадлежит, не платя никакой дани. Не забудь же, госпожа, клятву Мадуны в трудную минуту, а ты, мой брат, будь свидетелем ее перед нашими людьми.

Матабеле выпрямились, насколько они могли это сделать, жестоко израненные, и подняли правые руки и поклонились Бените – так люди их племени кланяются женам и дочерям их повелителей. Потом, не обращая ни малейшего внимания на остальных и сильно хромая, матабеле пробрались к воротам, которые им тотчас открыли, и скрылись за крепостной стеной.

Пока происходила эта сцена, Мейер стоял неподвижно и молчал; затем он заговорил с горькой усмешкой:

– Милосердие, мисс Клиффорд, как говорил некий Павел в вашем Новом Завете, искупает множество грехов. Я сильно надеюсь, что в данном случае оно спасет наши тела от хищных птиц, после того как мы погибнем такой смертью, какую нам предсказывало это животное. – С этими словами он указал на убитого.

Бенита вопросительно посмотрела на отца.

– Мистер Мейер находит, моя дорогая, что ты поступила неразумно, пощадив жизнь этих матабеле. Для всех нас было бы лучше, чтобы эти люди умерли, тогда как теперь они ушли, сгорая от жажды мести. Конечно, я понимаю твое естественное чувство сострадания, но… – тут он оборвал фразу и внезапно остановился в нерешительности.

– Но ведь вождь говорил совсем другое! – горячо возразила Бенита. – Впрочем, если бы он даже и не говорил, я бы все равно так поступила. Довольно одного убийства, – добавила она, содрогаясь. – Я бы не вынесла еще чего-нибудь подобного.

– Вы не должны сердиться за смерть этого человека, так как она была вызвана его словами о вас, – многозначительно проговорил Мейер. – Если бы не это обстоятельство, я бы его не тронул. Я не стал бы вмешиваться, так как считаю это бесполезным; ведь я такой же фаталист, как и наш приятель Молимо, и верю в предопределение. Дело в том, – добавил он с резкостью, – что женщинам не место среди дикарей.

– Отчего вы этого не говорили в Роой-Крантце, Джейкоб? – спросил мистер Клиффорд. – Вы знаете, я всегда так думал, но меня не хотели слушать. Мне остается предложить вам сейчас же покинуть это место. Надо ехать, и как можно скорее, не теряя ни минуты, как только нам дадут поесть и пока путь к отступлению еще не отрезан.

Мейер взглянул на волов, которых тем временем распрягли. Девять из них расхаживали вокруг, пощипывая траву, но пятеро искусанных мухой цеце все время лежали неподвижно.

– Девять измученных волов с больными ногами не потянут фургон, – сказал он, – к тому же крепость наверняка уже окружена матабеле, вероятно, узнавшими через своих шпионов, что мы везли с собой ружья. Наконец, приехав из такой дали и истратив так много денег, я не собираюсь уезжать, не добившись своей цели. Тем не менее если вы полагаете, что ваша дочь подвергается в этих стенах большей опасности, чем вне их, в чем я сильно сомневаюсь, то вы можете попытать счастья. Если бы вам удалось раздобыть гребцов, то вы могли бы также спуститься по Замбези в челноке, рискуя, правда, схватить лихорадку. Вам с ней решать, мистер Клиффорд.

– Куда ни взглянешь, кругом одни только опасности и затруднения. Что ты на это скажешь, Бенита? – спросил ее отец.

Бенита задумалась. Ей хотелось избавиться от Джейкоба Мейера, которого она не любила и боялась; для этого она была готова пойти на многое. С другой стороны, ее отец был измучен и нуждался в отдыхе. Для него было бы большим разочарованием уйти от цели в последнюю минуту. К тому же что можно было сделать, не имея ни волов, ни людей? Наконец, какой-то внутренний голос, тот самый голос, который побудил ее ехать, теперь удерживал ее в Бамбатсе.

– Дорогой отец, – сказала она, – я тебе очень благодарна за заботу обо мне, но, насколько мне кажется, мы подвергнемся большему риску, уехав отсюда, чем оставшись здесь. Я хотела ехать, несмотря на твои предостережения, теперь же я намерена использовать обстоятельства и надеюсь, что Бог убережет нас от опасностей. Я уверена, что макаланга смогут удержаться в такой крепости, как эта, имея в руках наши ружья.

– Я сильно на это надеюсь, – отвечал ее отец, – хотя они и очень трусливый народ. Весьма вероятно, что было бы лучше вовсе не приезжать сюда, и все же я, как и ты, думаю, что для нас правильнее всего остаться здесь, положившись во всем на Бога.

Глава X. Вершина горы

Если наши путешественники рассчитывали, что им удастся в тот же день попасть в священное место на вершине горы, то им суждено было испытать разочарование. В действительности весь остаток дня ушел на распаковку ружей и боеприпасов, а также на обучение нескольких предводителей макаланга наиболее простым приемам в обращении с оружием, о чем у них были самые смутные представления. Остальные макаланга привели тем временем своих жен и детей, а также овец и коз и незначительное количество оставшегося у них крупного рогатого скота за наружную стену старинной крепости и занялись заделыванием при помощи камней отверстия, служившего воротами. Для выхода из крепости у них осталась незаметная тропинка со стороны реки, которую можно было отрезать в любой момент. Несколько человек были отправлены в качестве лазутчиков, чтобы по возможности узнать, где находится войско матабеле.

Не оставалось никаких сомнений, что это войско существовало, так как одна из женщин, последовавшая за раненым Мадуной и его товарищем, видела, как их встретил в трех милях от Бамбатсе небольшой отряд матабеле, скрывавшихся в кустах. По ее словам, эти люди тотчас сделали носилки и унесли раненых; куда – она не могла сказать, потому что не решилась идти дальше.

Бенита провела эту ночь в «доме гостей», оказавшемся такой же хижиной, как и все прочие, только несколько больших размеров. Мейер и Клиффорд ночевали в фургоне на дворе. Девушка так утомилась, что долго не могла заснуть. Ее мысль продолжала работать, постоянно возвращаясь к событиям минувшего дня. Ей вспоминались относившиеся к ней странные слова старого мистика Молимо, появление гонцов и все, что последовало потом, наконец, ужасная смерть посланца, которого убил Джейкоб Мейер. Вся эта сцена стояла перед ее глазами, и она снова и снова перебирала в уме мельчайшие ее подробности. Она видела, как изменилось равнодушное лицо Мейера, как только чернокожий начал оскорблять ее и угрожать ей. Видела быстрое, как молния, движение его руки, блеснувший огонек, выстрел, переход от жизни к смерти и жестокий смех убийцы. Джейкоб Мейер становился положительно страшен, когда разыгрывались его страсти!

Но что же их пробудило? Она ни минуты не сомневалась, что эти чувства были вызваны ею самой, а никак не простым рыцарством по отношению к женщине. Если бы он даже и был способен на подобные рыцарские чувства, он никогда не стал бы подвергать себя риску, связанному с жестокой расправой над вестником. Нет, причина всего этого лежала гораздо глубже. Он никогда ей ничего не говорил, но внутреннее чутье уже давно предостерегало Бениту, угадавшую его мысли, в которых она теперь уже не сомневалась. Сознание этого было ужасно – хуже, чем все прочие опасности, вместе взятые! У нее, правда, был защитник в лице ее отца, но в последнее время он стал часто болеть, его возраст, а также утомительные путешествия и постоянные тревоги начали сказываться на его здоровье. Если бы с ним что-нибудь случилось, если бы он вдруг умер, каким ужасным сделалось бы ее положение вдали от всякой помощи, среди дикарей и в обществе Джейкоба Мейера!

О! Если бы не страшное кораблекрушение, ее жизнь сложилась бы совершенно иначе! Между тем только мысль о кораблекрушении и о человеке, которого она тогда потеряла, побудила ее отправиться в это рискованное путешествие, в надежде отвлечься от терзавших ее мыслей, найти здесь забвение неизбывного горя. Теперь ей приходилось терпеть последствия этого шага. Но у нее все же оставался Бог, на которого она по-прежнему надеялась. Притом, если бы ей и пришлось умереть, – разве это имело значение?

Но ведь старый Молимо предсказал Бените, что ей не грозит смерть, что она найдет здесь и счастье, и успокоение вне могилы. Он говорил об этом так, словно ему было известно о ее горе, да и в случае с гонцами матабеле он выказал себя пророком, наделенным страшной властью. В то же время в глубине ее души по-прежнему жила уверенность, которой она не умела себе объяснить, что слова старого духовидца окажутся правдой и что она каким-то странным, неожиданным образом получит утешение.

Немного успокоенная этим предчувствием, Бенита наконец заснула.

Выйдя из хижины на следующее утро, Бенита увидела отца, весело сообщившего ей, что о матабеле больше ничего не слышно. Через несколько часов вернулись лазутчики, рассказавшие, что на много миль вокруг не видно ни одного человека из неприятельского войска. Тем не менее приготовления к обороне не прерывались: человек сто самых ловких макаланга были снабжены ружьями и учились обращению с ними под руководством Тамаса и двоих его спутников, Тамалы и Хобы, успевших вполне сносно освоиться с оружием во время продолжительного путешествия. Неопытные рекруты стреляли самым ужасным образом; ввиду того, что это представляло опасность для присутствующих, всем приказывалось ложиться на землю, когда один из них целился в обозначенное на стене место. Тем не менее они все-таки убили одного несчастного больного вола и двух овец.

Предвидя возможность нехватки провизии в случае осады, Мейер, как всегда предусмотрительный, обрек на смерть укушенных мухой цеце волов. Их тотчас убили, шкуры сняли, а мясо, разрезанное на узкие длинные полосы, повесили сушиться на жгучем солнце. Бенита, наблюдавшая за этой работой, втайне надеялась, что ей никогда не придется воспользоваться этими запасами. Между тем уже близилось время, когда она должна была есть отравленное мухой цеце мясо, радуясь даже этому.

В полдень, после того как они поели, мистер Клиффорд и Джейкоб Мейер отправились к Молимо, который сидел подле второй стены. Указав ему на макаланга, вооруженных ружьями, они сказали:

– Мы выполнили нашу часть договора, теперь твой черед. Проведи нас к священному месту, чтобы мы могли приняться за поиски.

– Да будет по-вашему, – отвечал он. – Следуйте же за мной, белые люди.

И Молимо повел их вдоль внутренней стены, пока они не дошли до скалистой тропинки шириной не более одного ярда, проходившей над пропастью футов в пятьдесят глубиной, у самой реки. По этой дорожке на головокружительной высоте они прошли шагов двадцать. Она окончилась отверстием в скале, таким узким, что в нем мог поместиться только один человек. Было очевидно, что отверстие это служило входом во вторую крепость, так как с обеих сторон оно было защищено шлифованными камнями, гранитная дорожка запечатлела следы человеческих ног, век за веком проходивших тут. Тропинка шла зигзагами, прорезая толстую стену, и вывела их на довольно широкое пространство, круто поднимавшееся вверх и покрытое развалинами построек, между которыми росли кустарники и деревья.

– Дай бог, чтобы золото было зарыто не в этом месте, – сказал мистер Клиффорд, оглядываясь по сторонам. – Если оно окажется здесь, нам никогда не найти его.

Молимо, по-видимому угадавший смысл этих слов по выражению его лица, тотчас ответил ему:

– Я не думаю, чтобы оно находилось здесь. Осаждавшие овладели этим местом и простояли тут в течение многих недель. Я мог бы указать вам, где они раскладывали сбои костры, пытаясь подкопаться под последнюю стену, за которой укрывались португальцы, пока они не погибли от голода, так как не могли питаться своим золотом. Следуйте за мной дальше.

Они начали подниматься по тропинке, пока не добрались до последней стены; снова обойдя ее вокруг, они дошли, таким образом, до места над самой рекой, как и во второй крепости. Но здесь не оказалось никакого прохода, ничего, кроме небольших и чрезвычайно крутых ступеней, высеченных на выступах камней, начиная от подножия стены и до самого ее верха, находившегося на высоте более чем тридцати футов.

– Право, – сказала Бенита, с отчаянием глядя на этот опасный путь, – работа искателя золота слишком трудна. Я думаю, что не смогу подняться.

Мистер Клиффорд посмотрел на ступени и покачал головой.

– Вы должны достать нам веревку, – с досадой сказал Мейер, обращаясь к Молимо. – Разве мыслимо взобраться без веревки на такую скалу, когда под нами зияет пропасть?

– Я уже стар, а между тем влезаю на нее, – ответил старик с кротким удивлением, потому что для него, всю жизнь ходившего по этим ступеням, это не представляло никаких затруднений. – Впрочем, – прибавил он, – у меня наверху есть веревка, которой я пользуюсь в очень темные ночи. Я сейчас поднимусь и спущу ее вам.

И он быстро поднялся по ступеням. Было удивительно, как его худые старческие ноги переступали со ступеньки на ступеньку, – так спокойно и легко, точно он поднимался по самой обыкновенной лестнице. Никакая обезьяна не могла бы сравниться с ним в ловкости и бесстрашии. Вскоре он исчез в проломе стены, точно провалился насквозь, снова появился на гребне стены и оттуда спустил толстую веревку, свитую из кожи, крикнув, что она хорошо закреплена. Джейкобу Мейеру так хотелось поскорей добраться до тайника, о котором он грезил день и ночь, что он полез наверх раньше, чем веревка коснулась его рук; тем не менее он вполне благополучно добрался наверх. Усевшись на краю стены, он посоветовал мистеру Клиффорду обвязать конец веревки вокруг талии Бениты, которая в свою очередь полезла вверх.

Это оказалось легче, чем можно было предположить, так как Бенита была очень ловка, к тому же веревка придавала ей уверенность. Вскоре она уже схватила протянутую руку Мейера и благополучно выбралась на безопасное место сквозь амбразуру над верхней ступенькой. Затем веревка была вновь спущена для ее отца, который тоже обвязал ее вокруг себя. Эта предосторожность оказалась вовсе не лишней: когда он находился уже на середине пути, то – или по неловкости, или просто от страха, вполне естественного для такого пожилого человека, – нога его поскользнулась, и если бы не веревка, которую держали Молимо и Мейер, то он, по всей вероятности, свалился бы в реку с высоты в несколько сотен футов. Остальную часть пути он проделал благополучно и вскоре добрался до верха, сильно запыхавшийся и очень бледный. Бенита поцеловала его, невольно подумав о том, что она только что подверглась опасности потерять отца и остаться одной с Джейкобом Мейером.

Или по неловкости, или просто от страха, нога его поскользнулась

– Все хорошо, что хорошо кончается, дорогая моя, – проговорил он. – Но, честное слово, я начинаю жалеть, что не удовольствовался скромными доходами, получаемыми при разведении лошадей.

Бенита ничего не ответила, так как было поздно сожалеть о чем бы то ни было.

– Посмотрите, как мудры были древние люди, – сказал Мейер, показывая ей, как легко можно было тяжелым камнем, лежавшим тут же, завалить амбразуру, через которую они только что пролезли. Таким образом можно было легко преградить всякий доступ в верхнюю цитадель, так как стена была снабжена карнизом по наружной поверхности, а не по внутренней, как это обычно встречается на старинных крепостных стенах.

– Да, – отвечала она, – мы, по-видимому, будем чувствовать себя в полной безопасности, чему я рада, ибо не чувствую в настоящее время никакого желания проделать обратный путь.

Они смолкли и стали разглядывать место, в котором очутились. Вот что они увидели.

Стена, выстроенная, как и две нижние, из каменных неотесанных и не соединенных известкой глыб, сохранилась изумительно хорошо, потому что ее единственными врагами были зной, тропические дожди да кусты и деревья, которые выросли здесь, раздвинув несколько камней. Стена эта окружала вершину холма, то есть площадь приблизительно в три акра. Кое-где виднелись столбы, каждый примерно в двенадцать футов высоты. Их верхушки были украшены высеченными из камня грубыми изображениями ястребов. Многие из этих колонн упали, вероятно от ударов молнии, и лежали поперек стены или у ее подножия, но некоторые, штук шесть или восемь, все еще были целы.

Впоследствии Бенита узнала, что, по всей вероятности, столбы эти были поставлены финикийцами или другим древним народом, который и возвел эти исполинские укрепления, и что они являлись своеобразным календарем, служившим для точного обозначения различных времен года и месяцев при помощи теней, которые они отбрасывали.

Теперь же она не обратила особого внимания на эти колонны, потому что рассматривала удивительный памятник древности, поднимавшийся на самом краю пропасти.

Это был огромный конус, о котором говорил ей Роберт Сеймур, высотой в пятьдесят футов или больше, своим видом он напоминал те, которые часто встречаются в развалинах финикийских храмов. Но в данном случае он не был сложен из камня, а представлял собой естественный гигантский гранитный монолит, только отделанный рукой человека. Такие монолиты встречаются в разных местностях Африки, они образуются путем выветривания более мягкой породы вокруг твердого гранитного ядра; миллионы лет работы ветра и непогоды дают такие причудливые формы. С внутренней стороны этого конуса были вырублены удобные ступеньки, по которым можно было легко подняться наверх. Его вершина, имевшая приблизительно шесть футов в диаметре, представляла собой нечто вроде чаши, служившей, по всей вероятности, местом жертвоприношений и молитв. Это необыкновенное сооружение, которое можно было заметить только с другого берега реки, потому что снизу оно заслонялось холмом, было слегка наклонено вперед, так что камень, брошенный с его вершины, попадал прямо в воду.

– На этом месте, – сказал Молимо, – мои предки видели последнюю из португальцев, прекрасную дочь великого вождя Феррейры, которая бросилась отсюда в воду, поручив нам хранить золото, пока она не вернется обратно. Я часто видел и слышал ее во сне, и другие тоже видели ее, но только снизу, с той стороны реки.

Он замолчал, взглянул на Бениту своими странными, мечтательными глазами и вдруг спросил:

– Скажи мне, госпожа, ты ничего не помнишь об этом?

Все это начинало раздражать Бениту, она чувствовала на себе тяготение чего-то чуждого, назойливо вторгавшегося в ее душу.

– Как я могу, – откликнулась она, – вспомнить то, что случилось больше чем двадцать пять лет тому назад?

– Я не знаю, – проговорил Молимо. – Может ли это знать невежественный чернокожий старик, проживший на свете не больше восьмидесяти лет? Поэтому я обращаюсь к тебе, госпожа, и прошу сказать мне, откуда ты произошла. Скажи мне, госпожа, где ты родилась? На земле или на небе? Ты качаешь головой, ты не помнишь? Ну, так и я тоже не помню. Но все же не подлежит сомнению, что непрерывно одно сменяется другим, что все круги где-нибудь сходятся; к тому же португальская девушка сказала, что она вернется когда-нибудь на землю. Наконец, правда и то, что она очень похожа на тебя, она много раз являлась здесь, и я часто видел ее сидящей там при лунном свете, а потому хорошо изучил ее прекрасную внешность. Тем не менее возможно, что она не вернется больше в своей телесной оболочке, а явится только ее душа. О, госпожа, из твоих глаз она смотрит на меня, и я чувствую ее. Пойдем, – добавил он, резко меняя тон разговора, – спустимся вниз. Раз ты ничего не помнишь, то я многое могу показать тебе. Не бойся, ступеньки эти очень удобны.

Они сошли вниз без всякого труда, так как с этой стороны стена оказалась значительно ниже, и сразу очутились среди густых кустов и прочей растительности. Узенькая тропинка вела отсюда мимо развалившихся построек, назначение которых было уже давно забыто – они обвалились много сотен или тысяч лет тому назад, – к входу в пещеру, помещавшуюся у самого подножия конуса, в тридцати или сорока ярдах от круговой стены.

Тут Молимо приказал им ждать, пока он зажжет лампы внутри. Через пять минут он вернулся и заявил, что все готово.

– Не пугайтесь того, что вы увидите, – прибавил старик. – Вам уже известно, белые люди, что кроме меня и моих предков ни один человек не входил сюда с тех пор, как в нем погибли португальцы. Мы приходили сюда, чтобы молиться и внимать словам великого Мунвали, но никогда не тревожили их покоя.

Все сохранилось в таком виде, как это было вначале. Пойдем, госпожа, пойдем; та девушка, душа которой живет в тебе, последней из белой расы переступила этот порог. Поэтому твоим ногам и ее душе подобает войти туда раньше всех.

Бенита невольно отступила назад, пугаясь этой таинственности.

Но она тотчас овладела собой, не желая выказывать страха в присутствии старого вождя, взялась за протянутую им руку и смело направилась ко входу в пещеру. Двое мужчин последовали за ней, но Молимо остановил их, сказав:

– Так не годится. Девушка должна войти со мной одна: это ее дом, и если она пожелает, то пригласит и вас туда же. Но сперва она должна посетить свой дом одна.

– Ерунда, – проговорил мистер Клиффорд, сердясь. – Я не согласен на это. Она может испугаться!

– Госпожа, веришь ли ты мне? – спросил Молимо.

– Да, – ответила она. – Отец, я думаю, что мне лучше пойти одной. Я уже не боюсь, и мне кажется, что лучше ему не перечить. Вся эта история удивительно странная и необычная, и все-таки я твердо убеждена, что мне следует пойти одной. Если я не вернусь тотчас же, вы можете прийти за мной.

– Все те, кто нарушают сон мертвых, должны входить тихо, тихо, – зашептал старый Молимо нараспев. – Дыхание девушки чисто; шаги ее легки; дыхание девушки не оскорбит умерших; ее шаги не нарушат покоя. Белые люди, не прогневайте мертвых, ибо они всесильны и отомстят вам, когда вы тоже умрете. Это произойдет скоро, очень скоро, когда вы умрете, – умрете в горестях, умрете в грехах и, мертвые, воссоединитесь с мертвецами, покоящимися здесь.

И, продолжая уныло и нараспев говорить, он повел Бениту из света во тьму, от жизни в обитель смерти.

Глава XI. Спящие в подземелье

Как и все прочие входы в этой старой крепости, проход, через который проникали в пещеру, был узким и извилистым. Вероятно, древние устроили его таким образом, желая облегчить возможность защиты. После третьего поворота Бенита увидела свет, струившийся от туземного светильника, зажженного у сводчатого входа в пещеру. В стороне от входа было сделано углубление в форме раковины, вырубленное в скале на высоте трех футов от земли. Вид углубления показался ей знакомым; причина этого вскоре стала ей ясна, хотя в ту самую минуту она не знала, чему это приписать. Пещера по ту сторону сводчатого входа была просторна, высока и носила следы рук человеческих, придавших ей форму, или, вернее, отделавших стены. Здесь, по всей вероятности, древние жрецы помещали своего оракула или приносили жертвы.

Сперва Бенита почти ничего не могла разглядеть, потому что две лампы, заправленные горевшим в них бегемотовым жиром, освещали пещеру крайне скудно. Но ее глаза мало-помалу привыкли к темноте, и, двигаясь вперед, она увидела, что кроме звериной шкуры, на которой Молимо, вероятно, сидел во время молитвы, и нескольких тыквенных бутылок и тарелок, служивших ему для воды и пищи, вся передняя часть пещеры была совершенно пуста. Дальше, в самой середине, помещался какой-то блестящий металлический предмет с двумя рукоятками и колесом, опиравшийся на каменный фундамент и оказавшийся колодцем. В этот колодец выходил могучий ключ, снабжавший водой всю верхнюю крепость.

Позади колодца стоял каменный алтарь в виде обломка конуса или пирамиды, а немного дальше, у самой дальней стены пещеры, Бенита различила при свете лампы, стоявшей на алтаре, колоссальный крест, а на нем грубое изображение Спасителя из белого камня, с терновым венцом на склоненной голове. Теперь Бените все стало ясно. Для чего бы ни предназначалась первоначально эта пещера, было очевидно, что впоследствии ею завладели христиане и водрузили здесь священный символ своей веры, производивший подавляющее впечатление в окружающей его необычайной обстановке. Не подлежало также сомнению, что раковина у входа служила в этой подземной часовне вместилищем для святой воды.

Молимо взял лампу с алтаря, поправил ее фитиль и осветил Распятие, перед которым Бенита, хотя и не была католичкой, склонила голову, осеняя себя крестным знамением, тогда как он с любопытством наблюдал за всеми ее движениями.

Затем он опустил лампу, и она увидела на цементном полу множество закрытых человеческих фигур, которые сначала показались ей спящими. Молимо подошел к одной из них и дотронулся до нее ногой; тогда полотно, которым она была обвита, рассыпалось в пыль, а из-под уничтоженного покрова выглянул белый человеческий скелет.

Она увидела на цементном полу множество закрытых человеческих фигур, которые сначала показались ей спящими

Все эти спящие фигуры вкушали невозмутимый покой по крайней мере два столетия. Они лежали на земле вперемежку – мужчины, женщины и дети, хотя детей было немного. У некоторых на костях блестели различные украшения, некоторые были в полном вооружении; подле мужчин лежали мечи, копья и ножи и еще какое-то примитивное огнестрельное оружие. Некоторые из них превратились, благодаря окружающему сухому воздуху, в мумии, в безобразные и страшные призраки, от которых она с дрожью спешила отвести глаза.

Молимо провел ее к самому подножию Распятия, на ступени которого лежали две человеческие фигуры, тщательно прикрытые покровами из какой-то тяжелой материи, вытканной из золотых нитей. Макаланга славились такими тканями в эпоху, когда они впервые соприкоснулись с португальцами.

Молимо приподнял один из этих покровов, сохранившийся в том виде, каким он был в тот день, когда его соткали, и они увидели лежавших под ним мужчину и женщину. Черты их лиц были неузнаваемы, но волосы, седые у мужчины и черные, как вороново крыло, у женщины, сохранились великолепно.

Было видно, что они занимали высокое положение, так как грудь мужчины была усыпана блестящими орденами, а эфес его шпаги сделан из золота, тогда как кости женщины были украшены драгоценными ожерельями и камнями, а рука ее все еще сжимала книгу в серебряном переплете. Бенита взяла книгу и начала ее рассматривать. Это был молитвенник с превосходными заставками и буквицами, который несчастная женщина перечитывала до тех пор, пока не упала обессиленная и охваченная сном смерти.

– Это вождь Феррейра и его жена, – сказал Молимо. – Их дочь положила их на этом месте, перед тем как уйти навсегда.

По знаку Бениты он снова прикрыл их золотым покровом.

– Они спят здесь, – продолжал он нараспев, – все сто пятьдесят и еще трое, всего сто пятьдесят три человека. Когда я провожу ночь в этом месте, то я вижу, как призраки всех этих людей отделяются от их тел и скользят вдоль пещеры – мужья с женами и дети с матерями, – приближаясь, чтобы посмотреть на меня и спросить, когда вернется та девушка, чтобы взять свое наследие и предать их земле.

Бенита вздрогнула. Мрачная торжественность и вся эта сцена подавляли ее, и ей тоже уже начинали мерещиться привидения.

– Довольно, – сказала она. – Уйдем отсюда.

Они пошли к выходу, и умирающий белый Христос на кресте мало-помалу слился в одно пятно, потом совсем исчез в темноте, среди которой Он много поколений охранял покой мертвых, когда-то в отчаянии взывавших к Его милосердию и обливавших Его ноги слезами отчаяния.

Как она была рада, когда они наконец покинули это подземелье, наполненное привидениями, и снова увидели яркий, веселый дневной свет.

– Что ты видела? Что вы видели? – в один голос спросили ее отец и Мейер, заметив ее бледное и испуганное лицо.

Бенита опустилась на камень у входа в пещеру, и раньше чем она могла пошевелить губами, старый Молимо уже ответил за нее.

– Девушка видела мертвых. Дух, живущий в ней, навестил мертвецов, покинутых им много лет назад. Девушка воздала хвалу Белому Распятому на кресте, прося у него благословения и прощения, подобно тому как та, другая девушка, душа которой живет в ней, когда-то молилась ему на глазах моих предков, прося у него благословения и прощения, прежде чем броситься со скалы.

Молимо указал на золотой крестик, висевший на шее Бениты и прикрепленный к ожерелью, подаренному ей Тамасом на ферме Роой-Крантц.

– Теперь, – продолжал старик, – чары нарушены, уснувшие должны будут переселиться в другое место. Входите же, белые люди, входите, если не боитесь, и просите прощения и благословения, если вам это доступно; соберите все высохшие кости и возьмите принадлежавшее мертвым сокровище, если вам удастся его найти и победить проклятие, лежащее на нем и на всяком, кто его возьмет, кроме одного человека; сделайте это, если вы можете… если вы можете! Оставайся здесь, девушка, под нежными лучами солнца, а вы, белые люди, идите за мной; сходите за мной во мрак к мертвецам, чтобы искать то, что так любят белые люди!

Он снова скрылся в узком проходе, время от времени оглядываясь и призывая неохотно следовавших за ним путешественников. Теперь, в эту последнюю минуту, какой-то суеверный страх, исходивший от Мамбо, передался им и ясно выражался в их глазах.

Когда мистер Клиффорд снова вышел на воздух и Бенита увидела лицо своего отца, такое же бледное, как и ее собственное, то ей показалось, что прошло всего несколько минут, хотя в действительности истек почти час; все это время она просидела в полуобморочном состоянии, так как чувствовала себя потрясенной до глубины души всеми пережитыми ею впечатлениями.

– Где мистер Мейер? – поинтересовалась она.

– О, о нем не беспокойся: он снимает золотые украшения с несчастных умерших и сгребает их кости в угол пещеры.

У Бениты вырвался невольный крик ужаса.

– Я знаю, как это должно на тебя подействовать, – произнес ее отец. – Но да будет проклят этот человек! Он не испытывает никакого уважения к смерти, хотя и был сперва столь же испуган, как и я сам. Он говорит, что невозможно начинать поиски среди разбросанных повсюду тел и поэтому необходимо убрать их вон, и по возможности скорее. Может быть, он поступил так оттого, что был действительно испуган и хотел побыстрее убедиться, что все это только прах и ничего больше. Бенита, – продолжал мистер Клиффорд, – говоря откровенно, я от всей души жалею, что мы не бросили этой затеи. Я не верю, чтобы это привело к чему-то хорошему, а неприятностей мы испытали уже немало. Этот старый пророк Молимо обладает даром ясновидения или чем-то вроде этого и не скрывает своего мнения; он все время посмеивается про себя в этом ужасном месте и не перестает предсказывать разные несчастья.

– Мне он обещал только хорошее, – возразила Бенита со слабой улыбкой. – Впрочем, я не могу себе представить, чтобы это могло произойти. Если тебе, отец, неприятно это дело, отчего бы не отказаться от него и не попытаться уйти отсюда?

– Теперь уже поздно, дорогая моя, – ответил он взволнованно. – Мейер никогда на это не согласится, а с моей стороны было бы нечестно бросить его. Да и сам я стал бы презирать себя за это всю свою оставшуюся жизнь. К тому же, отчего бы нам и не овладеть золотом, если только его можно найти! Оно никому не принадлежит, и это не будет с нашей стороны ни воровством, ни грабежом; золото ведь не нужно португальцам, умершим двести лет тому назад, а их наследников, если таковые существуют, невозможно отыскать. Для них также не представляет никакой разницы, лежат ли они поодиночке на тех местах, где они умерли и были положены после смерти, или же в одной общей груде в углу пещеры. Все наши страхи не более чем пустые предрассудки, которыми заразил нас этот старый Молимо. Согласна ли ты со мною?

– Да, я думаю, что ты прав, – ответила Бенита, – хотя и допускаю, что на некоторых вещах и местах лежит печать рока. Во всяком случае, мне кажется, что теперь не стоило бы возвращаться назад, даже если бы это и было возможно, и что правильнее довести дело до конца. Дай мне, пожалуйста, бутылку с водой, меня мучает жажда.

Вскоре появился также и Джейкоб Мейер с большим узлом драгоценностей, завернутых в одно из золотых покрывал; узел он тотчас спрятал за камень.

– Теперь пещера стала гораздо чище, – проговорил он, смахивая со своих волос, рук и платья густую пыль, осевшую на нем во время его зловещей работы. Затем он с жадностью принялся пить и спросил:

– Есть ли у вас какой-нибудь план предстоящих поисков?

Они покачали головой.

– Ну, в таком случае у меня есть свой план. Я обдумал его, пока занимался уборкой костей. Вот в чем дело.

Нам не стоит спускаться снова вниз: во-первых, это достаточно рискованное путешествие, занимающее довольно много времени, а во-вторых, мы находимся в гораздо большей безопасности здесь, наверху, где у нас найдется немало дел.

– Но как же будет с едой и сном и со всем прочим? – спросила Бенита.

– Это очень легко уладить, мисс Клиффорд. Мы доставим все сюда. Кафры принесут нам все необходимое к подножию третьей стены, а мы втащим все вещи наверх при помощи веревки. Воды, по-видимому, вполне достаточно в колодце, который питается источником, находящимся на глубине ста пятидесяти футов, а так как старая цепь на колесе уцелела, то нам понадобятся только ведра из фургона. Дров для приготовления пищи здесь сколько угодно. Мы можем расположиться либо в самой пещере, либо на воздухе, в зависимости от погоды. Теперь отдыхайте, а я пока спущусь вниз. Через час я вернусь обратно с самыми необходимыми предметами, и тогда мне понадобится ваша помощь.

Он тотчас ушел, и к вечеру у них было уже все самое нужное, а ко второй ночи, благодаря довольно усиленной работе, они устроились уже более или менее удобно в своем новом необычном жилище. Из парусинового верха фургона они соорудили палатку для Бениты, мужчины же спали невдалеке, под раскидистым деревом. Под другим деревом они устроили кухню; всевозможную провизию, в том числе два ящика вина и изрядный запас солонины, они припрятали вместе с оружием у входа в пещеру. Ежедневно им приносили свежее мясо, которое они поднимали наверх в корзинах, – это продолжалось до тех пор, пока мяса было достаточно; вместе с мясом им приносили зерно для хлеба и зелень. Вода в колодце оказалась превосходной, и доставать ее было нетрудно. Таким образом, у них не было недостатка в необходимых припасах, и время от времени они разнообразили свой стол всем, что удавалось найти.

Во всех этих приготовлениях старый Молимо принимал самое деятельное участие, не желая, по-видимому, оставить их даже тогда, когда все уже было сделано. По утрам он спускался вниз к своим соплеменникам, но к вечеру неизменно возвращался в пещеру, где он спал в течение многих лет почти каждую ночь или, по крайней мере, несколько раз в неделю, в невеселом обществе мертвых португальцев. Джейкоб Мейер пробовал убедить мистера Клиффорда, будто Молимо шпионит за ними, и предлагал прогнать его. Но Бенита, у которой со стариком установились своеобразные дружеские отношения, энергично запротестовала, доказывая, что они находятся в гораздо большей безопасности в обществе Молимо, служившего им как бы заложником, нежели без него, а также, что его близкое знакомство с местом могло оказать им большую услугу. Таким образом, решено было оставить его в покое, на что он, впрочем, имел полное право.

За все это время не было никаких признаков приближения матабеле. Понемногу страх перед ними стал исчезать, и Бенита, наблюдавшая за окрестностями с вершины конуса, видела, как девять уцелевших волов и две лошади – лошадь Джейкоба Мейера околела, – а также козы и овцы макаланга ежедневно выгонялись на пастбище. Она видела также женщин, работавших на плодородных полях, окружавших нижнюю стену. Тем не менее макаланга держались настороже, а по ночам все спали внутри укреплений. Мужчины не переставали учиться обращению с оружием под руководством Тамаса, ставшего, ввиду преклонного возраста его отца, фактическим вождем всего племени.

Только на четвертое утро, когда все приготовления были закончены, Джейкоб Мейер и Клиффорд принялись за настоящие поиски клада. Прежде всего они расспросили Молимо относительно местонахождения сокровища, надеясь, что даже в том случае, если он не знает точно, где скрыто золото, до него могли дойти от предков какие-нибудь устные предания. Однако, по словам старика, он знал только предание о предсмертных словах португальской девушки, а именно, что клад где-то спрятан, и прибавил, что ему не являлось ни видений, ни снов, имевших отношение к этому вопросу, которым он так мало интересовался. Если клад существовал, то он был где-нибудь здесь; если не существовал, то его не было здесь, – белые люди могли искать и убедиться в этом.

По каким-то особым соображениям Мейер решил, что золото скрыто или в пещере, или поблизости от нее. Поэтому они начали свои поиски с этого места.

Прежде всего они вспомнили о колодце, куда португальцы могли сбросить свои богатства. Однако удостовериться в этом было чрезвычайно трудно. Обвязав веревкой кусок железа, – это был старый эфес португальской шпаги, они спустили его в колодец и узнали, что он коснулся воды на глубине ста двадцати футов, а дна – на глубине ста сорока семи футов. Следовательно, вода в колодце стояла на высоте двадцати семи футов. Тогда они положили в ведро груз и стали опускать его на дно. Они проделали это несколько раз подряд, и после третьего раза в ведре оказалась человеческая кость и золотое украшение. Но это доказывало только то, что когда-то, может быть тысячу лет тому назад, в колодец упал или был брошен какой-то человек.

Не удовлетворившись этим опытом, Джейкоб Мейер, проявивший полное бесстрашие, решился лично обследовать колодец, – что было совсем нелегко и небезопасно, так как настоящих приспособлений для спуска у них не было, да и не хватало рук, чтобы помогать ему в этом. Поэтому было решено устроить сиденье, которое подвешивалось бы к концу старой железной цепи и спускалось бы в колодец наподобие ведра. Но, как заметила Бенита, и тут могло возникнуть затруднение – могло оказаться слишком трудным поднять его вверх, что поставило бы Мейера в крайне неприятное положение. Поэтому, когда все было готово, они проделали опыт с камнем приблизительно одинакового веса со взрослым человеком, прикрепив его к сиденью. Бенита и ее отец без труда спустили его вниз, но когда пришлось поднимать его, то оказалось, что их сил для этого недостаточно. Трое людей легко справились бы с этой работой, но для двоих это было довольно рискованным предприятием. Когда Мейер пробовал попросить или, вернее, приказать старому Молимо дать ему на помощь нескольких людей, то получил решительный отказ.

Старый вождь привел тысячу оправданий: все мужчины были заняты воинскими учениями и наблюдением за матабеле; они боялись взобраться в верхнюю крепость и так далее. Наконец Мейер вышел из себя, глаза его засверкали, он начал скрежетать зубами и произносить угрозы.

– Белый человек, – проговорил Молимо, когда он умолк, – это невозможно. Я добросовестно выполнил свой договор. Ищите сами золото, найдите его и берите с собой, если вы можете. Но это место священное, и ни один человек моего племени не может ступить сюда, за исключением того, кто в данное время занимает должность Молимо. Убейте меня, если хотите, я этого не боюсь. Но, если вы меня убьете, они в свою очередь придут и убьют вас.

Увидев, что силой ничего получить не удастся, Мейер сразу переменил тон и спросил, не согласится ли он сам помочь им.

– Я уже стар, и у меня мало сил, – ответил Молимо. – Но я готов держать цепь и сделаю все, что смогу. Но на вашем месте я не стал бы спускаться в этот колодец.

– Тем не менее я сделаю это – и не далее как завтра, – возразил Мейер.

Глава XII. Поиски

На следующий день был проделан первый опыт. Прежде всего испробовали цепь и старинный ворот; оказалось, что и то и другое выдержит требуемую нагрузку. Поэтому Мейеру осталось только сесть на деревянное сиденье с масляной лампой в руках и захватить с собой спички и свечи на случай, если она погаснет. Сделать это было нетрудно, так как у белых имелся большой запас того и другого.

Джейкоб без всякого колебания перелез через край колодца и уселся на сиденье. В эту минуту трое его помощников взялись за рукоятки ворота. Медленно начали они опускать Мейера, медленно исчезало его бледное лицо в черной глубине. Через несколько оборотов ворота работу приостанавливали, давая Мейеру время исследовать стены колодца. Когда он был уже приблизительно на глубине пятидесяти футов, то снова закричал, чтобы они на время прекратили спуск. Они задержали ворот, прислушиваясь к тому, как Мейер стучал по камню стенок своим молотком. В этом месте, ему казалось, была пустота.

Потом он попросил опустить его ниже, они повиновались. Наконец размоталась почти вся цепь, и стало ясно, что Джейкоб уже находится возле самой воды. Наклонившись над краем колодца, Бенита увидела, что светлая звездочка исчезла. Лампа погасла. Казалось, Мейер даже не пытался снова зажечь ее. Клиффорд и Бенита позвали его. Ответа не послышалось. Все трое начали поворачивать ворот в обратном направлении. Они напрягали все силы и страшно утомились, когда наконец появился Джейкоб. Сперва им показалось, что Мейер умер, что, вероятно, и случилось бы, не привяжи он себя к цепи, так как он давно уже впал в глубокий обморок. Мейер почти соскользнул со своего сиденья, по обеим сторонам которого бессильно свисали его ноги. Он держался только на привязанных к цепи прочных ремнях, которые обхватывали его под мышками.

Они стали приводить его в чувство и обливать ему лицо водой, пока, к величайшему их облегчению, он не начал жадно глотать воздух и не пришел в себя настолько, что можно было наконец полувывести, полувынести его на свежий воздух.

– Что с вами случилось? – спросил Клиффорд.

– Я отравился газами… вероятно, – ответил Мейер и застонал, чувствуя жестокую головную боль. – В глубоких колодцах часто бывает испорченный воздух, но я ничего не чувствовал, пока сознание не покинуло меня. Еще немного, и все было бы кончено, все было бы кончено…

Впоследствии, когда Джейкоб несколько пришел в себя, он рассказал им, что в одном месте, уже на порядочной глубине, ему показалось, будто в скале вырублено углубление размерами шесть футов на четыре, в которое затем при помощи извести или цемента вставили камень другой породы. Чуть ниже находились небольшие впадины, в которых сохранились концы бревен, указывавшие на то, что здесь когда-то был настил или площадка. В то время как Мейер рассматривал гнилые остатки бревен, он вдруг потерял сознание. Он добавил, что, по его мнению, это могло быть входом в то место, где лежало золото.

– Если это так, – заметил мистер Клиффорд, – то оно может оставаться там навеки, охраняемое отравленным воздухом. Кроме того, почти во всех колодцах устраивают подобные настилы для предохранения воды от падающего сверху мусора. Что же касается вставленного в стену камня, который вы видели, то, вероятно, это было сделано, чтобы починить стену или помешать колодцу обрушиться.

– Надеюсь, что так, – ответил Мейер, – потому что сам я решусь еще раз спуститься туда только в том случае, если воздух там хорошенько очистится; судить же об этом можно, только попробовав его на себе, хотя можно кое-что узнать и при помощи фонаря, спущенного на веревке.

Этим закончилась их первая попытка. Поиски возобновились только на следующий день, когда Мейер почувствовал себя уже достаточно оправившимся от последствий своего отравления и от боли, причиненной ему трением веревок. С этого дня Бенита, близко наблюдавшая за этим человеком, имея на это особые причины, заметила значительную и все увеличивающуюся перемену в его поведении. До сих пор он всегда казался человеком крайне сдержанным и полным самообладания. Если она и знала о нем некоторые вещи противоположного характера, то исключительно только на основании собственных догадок или выводов, а вовсе не потому, что он когда-нибудь высказался. Только дважды он открыл ей душу: во время их разговора на берегу озера Кристи в день прибытия гонцов Молимо, когда он обнаружил перед ней свою страстную жажду богатства и власти, и совсем недавно, когда он убил посланного матабеле. Тем не менее она была уверена, что в нем таятся бурные и непокорные страсти, что его внешнее спокойствие похоже на ледяной покров, скрывающий стремительный поток, несущийся в неведомую даль. Зловещие огоньки, вспыхивавшие в его темных глазах, говорили ей яснее слов, даже когда его бледное лицо оставалось неподвижным.

Ей были памятны те минуты, когда он стал приходить в себя после обморока; тогда с его уст сорвались какие-то слова на немецком языке, который она понимала очень плохо, но ей почудилось, будто он произнес ее имя наряду с ласкательными эпитетами. С этого дня он стал менее осторожен, или, что вернее, он начинал понемногу терять самообладание. Он возбуждался без всякого повода, все время начинал рассказывать, что станет делать после того, как они найдут золото, как он отомстит всем тем, кто заставлял его страдать, и как он сделается настоящим некоронованным королем.

– Я боюсь, что это исключительное положение создаст вокруг вас пустоту одиночества, при всем вашем высоком положении, – проговорила Бенита с беспечным смехом. Но она тотчас пожалела о своих словах. Он поглядел на нее особенным, неприятным ей взглядом и сказал:

– О нет! Я буду не один, со мной будет прекрасная подруга, которой я дам богатства, которую я осыплю драгоценностями и окружу любовью и поклонением.

– Какая счастливая женщина! – воскликнула Бенита, продолжая смеяться, но поспешила воспользоваться первым предлогом, чтобы поскорее уйти.

Иногда, особенно по вечерам, после наступления темноты, он начинал ходить взад и вперед перед пещерой, разговаривая сам с собою и распевая своим звучным голосом какие-то старые немецкие песни. Он также часто влезал на гранитный конус, подолгу сидел там и звал ее, приглашая разделить с ним его «трон». Впрочем, это были отдельные вспышки, которых ее отец, ставший, по мнению Бениты, за последнее время гораздо менее наблюдательным, вовсе не замечал. Во всем же остальном его поведение ничуть не изменилось.

Так как о дальнейших поисках в колодце нельзя было и думать, их следующей задачей было тщательно осмотреть часовню в пещере. Они дюйм за дюймом[25] исследовали ее стены, колотя по ним молотком и прислушиваясь к звуку в надежде наткнуться на пустое место, но это не привело ни к каким результатам. Осмотрели также алтарь, но оказалось, что он высечен из цельного куска гранита. При помощи устроенной ими лестницы они оглядели Распятие и убедились, что белая фигура на кресте была сделана из какой-то языческой статуи, потому что на спине сохранились остатки драпировавшей ее ткани, а на голове были длинные волосы, которые художник не нашел нужным уничтожить. Они заметили, что руки были приставлены отдельно и сделаны из какого-то другого камня, а также что изображение покоилось всей своей тяжестью на железной скобе, подпиравшей туловище, отчасти же поддерживалось крепкой медной проволокой, которая была скручена наподобие веревки, выкрашена в белую краску и обмотана вокруг кистей. Эта проволока проходила сквозь отверстия в граните, в поперечнике креста, который был высечен в крепкой каменистой стене.

Любопытно, что осмотр креста был предоставлен мистеру Клиффорду и Бените, так как Джейкобу Мейеру, по-видимому, было неприятно браться за это дело. Человек, открыто не признававший никакой религии, он тем не менее как будто побаивался этого символа христианской веры, приносившего, по его словам, только несчастья; хотя это и не помешало ему без колебаний и без угрызений совести ограбить и осквернить мертвых, лежавших у подножия креста.

Осмотр Распятия ничего им не дал. Но в ту минуту, когда мистер Клиффорд с фонарем в руке спускался с лестницы, которую держала Бенита, Джейкоб Мейер, стоявший против алтаря, с волнением крикнул, что он нашел нечто интересное.

– В таком случае вам повезло больше, чем нам, – проговорил мистер Клиффорд, опуская на землю лестницу и торопливо направляясь к нему.

Мейер в это время выстукивал пол деревянным шестом – дело, за которое он взялся после того, как убедился в бесплодности исследования стен.

– Слушайте, – сказал он и ударил тяжелым шестом немного справа от алтаря, отчего раздался твердый, ясный звук, обычно издаваемый цельным камнем. Затем он придвинулся и ударил перед самым алтарем, но на этот раз звук был глухой и вибрирующий. Он повторил этот опыт несколько раз подряд, пока они не выяснили в точности, где кончается цельный камень и где начинается место, казавшееся им пустым. Оно занимало квадратное пространство со стороной футов в восемь.

– Мы нашли его. Это вход в то место, где лежит золото, – с торжеством сказал Джейкоб, и остальные были, по-видимому, готовы согласиться с ним.

Оставалось только подтвердить теорию практикой, что представляло немало затруднений. На это потребовалось три дня тяжелой и упорной работы. Не надо забывать, что весь пол пещеры был покрыт цементом, притом очень крепким, в состав которого в большом количестве входил измельченный гранит, так что проломить его было очень трудно. Наконец при помощи стального лома, привезенного с собой в фургоне, им удалось это сделать, и внизу открылся камень. Тем временем Бенита, сильно сомневавшаяся, чтобы золото оказалось в этом месте, так как несчастные умирающие португальцы не имели ни достаточно времени, ни сил, чтобы залить его цементом, поведала о своих сомнениях отцу и его компаньону. Но Мейер, убежденный, что он напал на настоящий след, возразил, что это было, по всей вероятности, сделано впоследствии макаланга, как известно, унаследовавшими от своих предков премудрости строительного искусства, которым они славились до позднейших времен, пока матабеле не начали избивать их.

Когда наконец весь цемент был удален, а мусор тщательно выметен, то обнаружилось, что в пол вставлен огромный многотонный камень. Он был залит цементом, и поднять его, даже если бы они сумели приспособить необходимые рычаги, было совершенно немыслимо. Оставался только один путь – попытаться пробить его насквозь. Проработав много часов, им удалось сделать лишь небольшое углубление около шести дюймов. Тогда мистер Клиффорд, старые кости которого сильно ныли, а руки болели, предложил попробовать взорвать камень порохом. Они насыпали в сделанное ими углубление целый фунт[26] этого взрывчатого вещества, замазали его влажной глиной и привалили сверху тяжелым камнем, оставив только небольшое отверстие для самодельного фитиля из хлопчатобумажных ниток. Когда все было готово, фитиль подожгли, затем вышли из пещеры и стали ждать.

Через пять минут до их слуха донесся глухой звук взрыва, после чего им больше часа пришлось ждать, когда рассеется дым и можно будет войти в пещеру. Тут их ждало полное разочарование. Оказалось, что результаты обманули их ожидания. Во-первых, камень только треснул, а не раскололся, так как сила пороха была направлена не вниз, а вверх, как случилось бы, используй они динамит; но динамита у них не было. Кроме того, вследствие ли удара тяжелого камня, закрывавшего отверстие с порохом, о потолок пещеры, либо от сотрясения воздуха, но только на пол свалилось много очень тяжелых каменных обломков, и повсюду в стенах образовались широкие и зловещие трещины. Бенита также заметила, или ей только так показалось, что большая белая фигура на кресте наклонилась вперед, чего не было до взрыва. Но она не нашла нужным поделиться с другими этим впечатлением. Таким образом и эта их попытка окончилась неудачей; зато им пришлось убрать большое количество обломков, упавших сверху на пол; плита же, по-видимому, осталась такой же несокрушимой, как и до взрыва.

Итак, оставалось лишь снова продолжать работать ломом. К вечеру третьего дня, когда двое мужчин были уже окончательно измучены беспрерывной работой, им наконец удалось проделать сквозное отверстие, давшее им возможность убедиться, что внизу находится пустота. Мистер Клиффорд, не говоря уже о Бените, которой сильно надоела эта затея, предложил отдохнуть до следующего утра, но Джейкоб Мейер ни за что на это не соглашался. Поэтому они продолжали работать до одиннадцати часов вечера и пробили отверстие достаточно широкое, чтобы в него мог пролезть взрослый человек. Тогда они спустили вниз, подобно тому как сделали при исследовании колодца, камень, привязанный к веревке, и убедились, что пространство внизу имеет глубину не более восьми футов. Затем для проверки состояния воздуха была спущена свечка, которая начала было гаснуть, но потом горела довольно хорошо. Покончив с этими предосторожностями, они принесли лестницу, по которой Джейкоб Мейер стал спускаться с фонарем в руке.

Через минуту до Бениты и Клиффорда донеслись сквозь отверстие громкие проклятья на немецком языке. Мистер Клиффорд спросил, в чем дело, и услышал в ответ, что Мейер находится в могиле, совершенно пустой, если не считать «проклятого мертвого монаха». При этом сообщении Бенита не смогла удержаться и разразилась громким смехом.

В конце концов они с отцом тоже спустились вниз и увидели останки старого миссионера в монашеском одеянии, с Распятием из слоновой кости на шее и со свитком на груди. В этом свитке значилось, что он, Марко, родившийся в Лиссабоне в 1438 году, умер в Бамбатсе в 1503 году, проработав семнадцать лет в империи Мономотапа[27], испытав всевозможные невзгоды и обратив многие души ко Христу. Тут же добавлялось, что до вступления в монашество он был скульптором и что изображение на кресте часовни было сделано его рукой из статуи языческой богини, стоявшей на том же месте с незапамятных времен. Надпись заканчивалась просьбой, чтобы все те, кому вскоре предстоит последовать за ним, молились бы за его душу и не тревожили его праха, покоившегося на этом месте в ожидании благословенного воскресения.

Когда эта надпись с просьбой в конце была переведена мистером Клиффордом, еще сохранившим в памяти кое-что из школьной латыни, Джейкоб Мейер с трудом удержался от площадной брани. Поглядывая на свои окровавленные руки, которые он изранил, работая с таким усердием, чтобы добраться до останков миссионера, Джейкоб бесцеремонно сбросил с места кости, желая удостовериться, нет ли под ними ступеней вниз.

– Право, мистер Мейер, – сказала Бенита, которая, несмотря на всю торжественность окружающей обстановки, не могла удержаться от насмешливого замечания, – если вы будете так непочтительны к покойникам, призраки всех этих людей будут являться сюда.

– Пусть попробуют! – в бешенстве ответил он. – Я не верю в призраки, я плюю на них!

В ту же секунду Бенита подняла голову и увидела какую-то фигуру, отделившуюся от окружавшего их мрака и вступившую в освещенный круг. Она невольно вздрогнула: все произошло так неожиданно и незаметно, словно появилось одно из тех привидений, в которых не верил Мейер. На самом деле это оказался старый Молимо, часто приходивший к ним таким образом.

– Что сказал белый человек? – спросил он у Бениты, обводя задумчивым взглядом троих присутствующих через отверстие во вскрытой ими могиле.

– Он говорит, что не верит в привидения, – ответила она.

– Белый золотоискатель не верит в привидения, – повторил Молимо своим певучим голосом. – Он не верит в духов, которых я даже сейчас вижу вокруг себя, разгневанных духов умерших людей, которые разговаривают между собой о том, где он будет лежать и что с ним произойдет после его смерти, а также о том, как они примут того, кто нарушает их покой и посылает им проклятия в своем стремлении найти золото, которое он так сильно любит. Возле него стоит один из духов, в длинном коричневом платье и с изображением мертвого человека из слоновой кости, похожим на это, – Молимо указал на костяное Распятие в руке Джейкоба. – Он держит человека из слоновой кости над своей головой и угрожает белому человеку долгими бессонными столетиями страданий, когда он в свою очередь превратится в одного из духов, в которых он не верит теперь.

При этих словах Мейер пришел в ярость. Он повернулся к Молимо и осыпал его бранью на наречии макаланга, упрекая его в том, что он отлично знает, где зарыт клад. Он требовал от старика указаний относительно этого места, обещая в противном случае убить его и таким образом отправить к его приятелям-духам. Он выглядел настолько злым и взбешенным, что Бенита невольно отпрянула от него, тогда как мистер Клиффорд тщетно пытался успокоить своего компаньона. Но хотя Джейкоб схватился было за нож, висевший у него за поясом, и двинулся к старику, Молимо не сдвинулся со своего места ни на дюйм, не проявив ни малейших признаков страха.

– Пусть он даст волю своему бешенству, – проговорил старик, когда Мейер наконец замолчал. – Так иногда во время бури сверкают молнии и гремит гром, а вспененная вода струится по лицу скал. Но вот появляется солнце, а скала стоит на прежнем месте, и только буря, истратившая свои силы, куда-то исчезла. Я скала, а он только ветер, молния и дождь. Ему не дозволено причинить мне зло, но духи, в которых он не верит, собирают его проклятия, чтобы потом осыпать ими его голову, словно осколками камней.

Окинув Джейкоба Мейера презрительным взглядом, старый Молимо повернулся и скрылся в темноте, из которой он так внезапно появился.

Глава XIII. Бенита готовится к бегству

На следующее утро Бенита, занимавшаяся приготовлением завтрака, увидела Джейкоба Мейера, сидевшего поодаль на камне с угрюмым, недовольным видом. Он опирался подбородком на руку и все время следил за нею, ни на секунду не отводя взгляда от ее лица. Бенита ясно чувствовала, что он сосредоточил на ней всю свою силу воли и что его мысли заняты какой-то новой идеей, касающейся ее. Она сознавала, что, к своему несчастью, обладает силой проникновения в самую глубину мыслей этого человека. Хотя она его и презирала, она не могла не чувствовать каких-то странных уз, связывавших их.

Не следует забывать, что в ночь их первой встречи на хребте Леопардова ущелья Джейкоб сразу назвал ее «существом, способным к внушению», и Бенита почувствовала, что между ними установилась какая-то странная духовная близость. С этого момента ее никогда не покидало стремление воздвигнуть преграду между их душами и по возможности отдалить его от себя. Однако до сих пор ей не всегда удавалось этого достигнуть.

Наклоняясь над огнем очага, Бенита все время чувствовала на себе тяжелый взгляд черных глаз Джейкоба, который неотступно следил за каждым ее движением. Это переполняло ее и страхом, и отвращением.

Вдруг у нее созрел неожиданный план: она решила уговорить отца немедленно уехать вместе с ней.

Без сомнения, подобная попытка представляла большие опасности. Хотя о матабеле пока ничего не было слышно, они могли оказаться где-нибудь поблизости. К тому же волы, которые должны были везти фургон, в равной степени принадлежали мистеру Клиффорду и его компаньону, а следовательно, должны были остаться у Мейера. Тем не менее в их распоряжении еще оставались две лошади, которые, по словам Молимо, были вполне здоровы и даже начинали жиреть. В это время Мейер встал и заговорил с Бенитой.

– О чем вы думаете, мисс Клиффорд? – спросил он своим мягким голосом с иностранным акцентом.

Она вздрогнула, но тотчас ответила:

– Я думаю о сырых дровах и о жарком из козлятины, которое начинает подгорать. Разве вам не надоела козлятина, мистер Мейер? – добавила она.

Но он оставил ее вопрос без ответа.

– Вы такая хорошая, – сказал он. – О! Я действительно так думаю. Вы такая хорошая, что вам не следовало унижаться даже до маленькой лжи. Дрова вовсе не сырые, я сам нарубил их из сухого дерева, а жаркое нисколько не подгорело; к тому же вы не думали ни о том, ни о другом. Ведь вы думали обо мне, так же как и я думал о вас! Но сейчас я не мог угадать, что было у вас в мыслях, поэтому-то я и спрашиваю вас.

– Право, мистер Мейер, – вспыхнув, ответила Бенита, – мне кажется, что мои мысли принадлежат только мне.

– Вы так полагаете? Ну а я придерживаюсь иного мнения и считаю, что, благодаря особому свойству, которым природа наградила каждого из нас, ваши мысли принадлежат мне, а мои – вам.

– Я совершенно не нуждаюсь в подобных дарах природы, – ответила Бенита, но, несмотря на все ее желание, она не могла заставить себя солгать, не могла отрицать существования между ними этой ужасной тайной связи.

– Я очень сожалею об этом, так как сильно дорожу этим свойством; оно представляет для меня большую ценность, чем все золото, которое мы могли бы найти, так как приближает меня к вам, мисс Клиффорд.

Она быстро повернулась и хотела уйти, но Мейер удержал ее движением руки и продолжал:

– О! Не сердитесь и не думайте, что я буду надоедать вам нежными речами. Я не буду этого делать до тех пор, – а я думаю, что настанет такое время, – пока вы не захотите меня выслушать. Но я хочу указать вам на одно обстоятельство, мисс Клиффорд. Разве вас не удивляет, что между вашим и моим умом существует такая странная связь, и не думаете ли вы, что это должно привести к какой-нибудь цели? Если бы я, как вы, был верующим, я сказал бы, что в нас живет сила, исходящая свыше. Нет, нет, не возражайте мне, что она могла бы исходить и снизу. Я без труда читаю ответ по вашему лицу: это возражение слишком просто и очевидно. Я удовольствуюсь замечанием, что эта сила вызвана природным инстинктом – или, если хотите, волей судьбы, указывающей нам путь, по которому мы можем следовать вместе к какой-то великой цели.

– Я иду по своему пути самостоятельно, мистер Мейер.

– Знаю, знаю, в этом-то и беда. Как жаль, что мужчины и женщины, даже если их связывает любовь, ни в одном из миллиона случаев не понимают друг друга. Их глаза стремятся встретиться, их руки и уста соединяются, и все же они остаются людьми чужими, нередко совершенно противоположного характера. Тут не может быть общения душ. Но когда случается иначе, когда они дополняют друг друга, как если бы были изваяны из одного камня, – о! сколько перед ними открывается счастья и силы!

– Очень возможно, мистер Мейер, только, говоря откровенно, этот вопрос меня вовсе не интересует.

– Пока не интересует, но я уверен, что настанет день, когда это случится. Кстати, я должен извиниться перед вами. Вчера вечером я вышел из себя в вашем присутствии, но вы не должны судить меня слишком строго, ведь я был совсем измучен, а тут еще и этот старый идиот со своими россказнями о привидениях, в которых я не верю.

– Если не верите, почему же вы так рассердились? Ведь вы могли бы отнестись с пренебрежением ко всем этим вещам, но не поступать так, как вы поступили.

– Честное слово, я не знаю почему! Но я полагаю, что всякий из нас боится, как бы его не вынудили признать то, чего он не желает признавать. Эта крепость с ее остатками старины действует на нервы, мисс Клиффорд, – и на ваши, равно как и на мои. Я могу быть с вами откровенным по этому поводу, так как уверен, что вы меня понимаете. Подумайте обо всем, что связано с этим местом; вспомните обо всех преступлениях, много веков совершавшихся здесь, обо всех страданиях, которые в этом месте терпели люди! В этой пещере или возле нее, без сомнения, приносились человеческие жертвы; на том месте на скале, где остался выжженный круг, наверняка раскладывали жертвенные костры. А затем эти португальцы, умиравшие от голода, умиравшие медленной, голодной смертью под взорами нескольких тысяч дикарей, наблюдавших за ними со всех сторон… Задумывались ли вы когда-нибудь над всем этим? Впрочем, вы, конечно, задумывались, так как вы, подобно мне, одарены проклятым воображением. Царь Небесный! Что тут удивительного, что нервы расшатываются, в особенности когда не можешь найти того, чего ищешь, того огромного сокровища, – при этих словах на лице Мейера отразился величайший восторг, – которое будет принадлежать вам и мне и даст нам величие и счастье!

– Но которое пока что превратило меня в судомойку и сделало крайне несчастной, – бодрым тоном ответила Бенита, с радостью заслышав шаги своего отца. – Не говорите больше о кладе, мистер Мейер, иначе мы поссоримся. Достаточно, что мы думаем о нем во время работы, когда ищем его. Подайте мне лучше тарелку! Наконец-то жаркое готово.

Тем не менее Бените не удалось отделаться от разговоров о золоте, так как после завтрака снова начались бесконечные, ни к чему не приводившие поиски. Снова была обследована пещера, причем в полу обнаружились новые пустоты, которыми и занялись двое мужчин. После тяжких трудов, длившихся немало дней, им удалось проникнуть в три отверстия, также оказавшиеся, подобно первому, могилами, но могилами людей, умерших, вероятно, еще до Рождества Христова. Они лежали на боку, с костями, обожженными горячим цементом, которым их заливали, с золотыми посохами, с золотыми же набалдашниками; их черепа покоились на деревянных позолоченных подушках, таких, какие использовались египтянами при погребении; на руках и ногах виднелись золотые браслеты, вокруг лежали слитки золота, выпавшие из истлевших кошельков, которые висели когда-то у пояса. Тут же стояли глиняные сосуды, покрытые глазурью, в которые клались приношения, а иногда и золотой песок, который использовался для уплаты за долгое путешествие на тот свет.

Все эти предметы сами по себе представляли немалую ценность. Так, из одной только могилы они получили сто тридцать унций[28] золота, не говоря уже об огромном научном интересе, который представляли такие археологические раскопки. И все же это было не то, что им было нужно. Они искали золото Мономотапы, которое португальцы принесли с собой и зарыли в своем последнем убежище.

Бенита совершенно перестала интересоваться поисками. Она не захотела даже пойти посмотреть на третий из найденных скелетов, хотя он принадлежал великану, который, судя по количеству слитков золота, положенных в его могилу, был, вероятно, при жизни весьма значительной особой.

Ей не хотелось больше видеть ни человеческих костей, ни старинных бус и колец. Ей доставило бы в тысячу раз большее удовольствие очутиться на окутанной туманом лондонской улице, перед витриной магазина игрушек, чем среди всех этих древностей, которые привели бы в неописуемый восторг добрую половину европейских ученых.

Она только желала как можно скорее покинуть Бамбатсе с его удивительной крепостью, с его таинственной пещерой и конусом, с его мертвецами, а также – и Джейкоба Мейера!

Бенита стояла на краю стены, окружавшей ее темницу, и с тоской смотрела на широкое открытое пространство, начинавшееся от подножия холма. Вскоре она забралась по ступеням лестницы, которая вела на вершину огромного гранитного конуса, и уселась на площадке, представлявшей собой углубление в виде чаши, откуда Джейкоб Мейер звал ее к себе, предлагая разделить с ним его трон. Это было страшное место, вызывавшее головокружение. Конус наклонялся вперед, и его вершина, выступавшая за неровные края скалы, висела над самой рекой Замбези, над пропастью в четыреста футов. Поначалу эта высота вызывала у нее некоторую дурноту. Перед ее глазами стоял туман, по спине пробежала неприятная дрожь, и она с радостью опустилась на площадку, с удовольствием сознавая, что отсюда невозможно было упасть. Мало-помалу, однако, она совладала со своими нервами и принялась рассматривать открывавшийся перед нею великолепный вид с протекавшей внизу рекой, с обширными болотами и с отдаленными холмами.

Она пришла сюда с намерением выяснить, возможно ли было бежать вниз по реке в туземных лодках, какие использовались макаланга для рыбной ловли или для переправы на другой берег реки. Но она убедилась, что это неисполнимо: хотя течение под цитаделью и было спокойное, но милей ниже начинались пороги, которые тянулись, насколько хватало глаз; вдобавок берега реки в этом месте были скалисты и неприступны, а вверху поросли густым лесом, через который было немыслимо волочить лодки, даже если бы у них нашлись носильщики. Об этом она, правда, уже слышала от Молимо, но, зная его робкий характер, сочла нужным убедиться воочию. Вывод ее был таков, что если им придется бежать, то только на лошадях.

Спустившись с конуса, Бенита отправилась искать отца, которому она до сих пор ничего не говорила о своих планах. Момент был подходящий: она знала, что в данную минуту старик был один. По счастливой случайности, Мейер в этот день отправился вниз, чтобы попытаться убедить макаланга дать ему десять-двенадцать человек для помощи при раскопках. Хотя Молимо один раз уже отказал ему в подобной просьбе, но Мейер был не такой человек, чтобы так просто отступиться от своих намерений; он полагал, что если удастся увидеть Тамаса или других предводителей макаланга, то он сможет при помощи подкупа, угроз или каким-нибудь иным способом заставить их забыть все суеверные страхи и получить от них помощь. Само собой разумеется, что он и тут потерпел полную неудачу: все они заявили ему, что им запрещено входить в священное место под страхом смерти и что в случае неповиновения их неминуемо должна постичь Небесная Кара; в таком случае их племя было бы окончательно уничтожено – со всеми его корнями и ветвями.

Мистер Клиффорд, на здоровье которого начинало заметно сказываться утомление от ежедневной тяжелой работы, воспользовался отсутствием своего компаньона, чтобы немножко поспать в хижине, которую они выстроили для себя под раскидистыми ветвями баобаба. В ту минуту, когда Бенита подходила к хижине, он, зевая, вышел оттуда и спросил дочь, где она была. Бенита ответила.

– Неприятное место, – заметил он. – Я ни разу не решился на него взобраться. Что ты там делала?

– Я хотела воспользоваться отсутствием мистера Мейера, чтобы осмотреть реку. Если бы он увидел меня, то тут же разгадал бы мои намерения. Боюсь, что он и так догадывается.

– Для чего ты осматривала реку, Бенита?

– Я хотела выяснить, возможно ли бежать вниз по реке в лодке. Но это немыслимо. Ниже начинаются быстрины, а по обеим сторонам тянутся скалистые горы, покрытые сплошным лесом.

– А зачем тебе это? – спросил он, пристально и с любопытством глядя на дочь.

– Я хочу бежать по многим причинам, – горячо ответила она. – Я ненавижу это место… это самая настоящая тюрьма, и мне противно самое слово «золото». И потом… – и она замолчала.

– Что потом, дорогая?

– И потом, – ответила она, понижая голос до шепота, словно боялась, что Мейер услышит ее даже с подножия холма, – я также боюсь мистера Мейера…

Признание дочери, по-видимому, не удивило старика, он только кивнул головой и сказал:

– Продолжай же.

– Отец, мне кажется, что он сходит с ума; сознайся, что для нас не слишком приятно жить в полном одиночестве, в обществе умалишенного, особенно когда он начинает разговаривать со мной так, как говорит теперь.

– Не хочешь ли ты сказать, что он был дерзок с тобой? – вспыхнув, спросил старик. – Если так, то…

– Нет, не дерзок, до этого еще не дошло. – Тут она рассказала отцу обо всем, что произошло между нею и мистером Мейером, добавив: – Ты понимаешь, отец, что я ненавижу этого человека; я не желаю иметь дела ни с одним мужчиной; все это для меня кончено и забыто. – Она замолчала, и из ее груди вырвалось рыдание. – А между тем он начинает приобретать надо мной какую-то непонятную власть. Он следит за мной взглядом, заглядывая в душу, и я чувствую, что скоро он начнет читать мои мысли. Я больше не в силах выносить этого. Отец, отец, ради бога, увези меня с этого ненавистного холма со всем его золотом и мертвецами; давай вернемся в наш вельд!

– Я бы охотно сделал это, дорогая моя, – ответил мистер Клиффорд. – С меня довольно этой погони за золотом, которой я имел глупость увлечься, желая разбогатеть. Я уже начинаю думать, что если эта история продлится еще некоторое время, то я сложу здесь свои старые кости.

– А если бы действительно случилось такое ужасное несчастье, то что же я стала бы делать совершенно одна с Джейкобом Мейером? – спокойно спросила она. – Я, пожалуй, кончила бы так же, как та несчастная португальская девушка двести лет тому назад! – добавила она, указывая на гранитный конус.

– Ради бога, не говори таких вещей! – воскликнул мистер Клиффорд.

– Отчего же? Следует смотреть правде в глаза. К тому же лучше смерть, чем Джейкоб Мейер. Ведь кто защитил бы меня здесь?

Мистер Клиффорд стал ходить взад и вперед, а его дочь следила за ним с беспокойством.

– Я не вижу выхода, – проговорил он, останавливаясь перед нею. – Мы не можем взять фургон, даже если для этого у нас окажется достаточное количество волов; фургон принадлежит ему так же, как и мне, и я полностью уверен, что он ни за что не оставит своего клада, – для этого пришлось бы увезти его силой.

– Я надеюсь, что он не оставит его. Но, отец, ведь лошади принадлежат нам, ты же знаешь, что околела его лошадь. Так что мы можем спокойно на них уехать.

Он с удивлением посмотрел на нее.

– Да, мы можем уехать, но на верную смерть! Представь себе, что лошади могут устать или захромать, что мы можем встретить матабеле и не найти никакой дичи, которую могли бы подстрелить, что один из нас заболеет, да и тысячу всяких других случайностей. Что же тогда?

– Тогда… тогда мы погибнем в пути точно так же, как и здесь, где для этого имеется, пожалуй, даже больше шансов. Мы должны рискнуть, полагаясь на Бога. Может быть, Он сжалится над нами и поможет нам. Послушай, отец. Завтра воскресенье – день, в который мы с тобой не работаем. Мейер, не верящий в Господа, не захочет потерять воскресного дня. Так вот, я скажу, что мне нужно спуститься к первой стене, чтобы достать из фургона необходимую мне одежду и отдать некоторые вещи в стирку туземным женщинам. Ты же, конечно, отправишься со мной. Я надеюсь, что нам удастся провести его и он останется здесь, тем более что сегодня он сам спускался вниз. Это позволит нам взять лошадей, ружья, патроны и необходимую провизию и убедить старого Молимо открыть нам ворота. Я говорю о запасном выходе в стене, который не виден отсюда. Таким образом, прежде чем мистер Мейер спохватится и станет разыскивать нас, мы будем уже милях в двадцати отсюда. К тому же пеший человек не в силах угнаться за лошадьми!

– Он скажет, что мы его бросили, и будет совершенно прав.

– Ты можешь оставить у старого Молимо письмо, в котором объяснишь ему, что все произошло по моей вине, что я заболела и боялась умереть, что ты считаешь нечестным увезти его с собой, тем самым лишив его клада, который будет принадлежать ему до последнего пенни, если только таковой отыщется. О отец, решайся, скажи, что ты увезешь меня от мистера Мейера!

– Хорошо, пусть будет по-твоему, – ответил мистер Клиффорд. В ту же секунду они услышали шаги и, обернувшись, увидели приближавшегося к ним Джейкоба.

По счастью, он был до такой степени занят собственными мыслями, что не заметил их смущенных лиц, и они успели взять себя в руки. И все же он посмотрел на них с некоторой подозрительностью.

– О чем это вы так серьезно толковали? – спросил он.

– Мы рассуждали о том, удастся ли вам уговорить макаланга прийти в святилище, – находчиво ответила Бенита. – А также, сможете ли вы победить их страх перед духами. Что ж, удалось вам?

– Нет, – ответил он хмурясь. – Духи – наши главные враги в этой крепости. Эти трусы поклялись, что они скорее умрут, чем решатся с ними встретиться. Мне бы очень хотелось поймать их на слове и превратить их самих в духов. Но я вовремя спохватился и не сделал этого. Не беспокойтесь, мисс Клиффорд, я ни на секунду не потерял самообладания – по крайней мере, ничем не проявил своих чувств. Так как они не желают помочь нам, то надо еще усерднее взяться за работу. Я придумал другой план, и завтра мы начнем все сначала.

– Только не завтра, – с улыбкой возразила Бенита. – Завтра воскресенье, а вы знаете, что в этот день мы всегда отдыхаем.

– О, я забыл об этом! Макаланга со своими духами или вы с вашими воскресеньями – право, я не знаю, что хуже. Ну, в таком случае мне придется поработать не только за себя, но и за вас.

С этими словами Мейер пожал плечами и удалился.

Глава XIV. Побег

На следующее утро Мейер принялся за выполнение своего плана. Бенита даже не старалась узнать, в чем он заключался, хотя и слышала краем уха, что Мейер собирался разбить всю пещеру на равные квадраты для более систематического исследования каждого из них. В полдень он вышел к обеду и за столом заметил, что работать внизу в полном одиночестве совсем не весело и что он с нетерпением ждет, когда наступит понедельник и мисс Клиффорд с отцом присоединятся к нему. Эти слова сильно смутили мистера Клиффорда, и даже сама Бенита почувствовала некоторые угрызения совести.

Она задумалась над тем, что он должен почувствовать, узнав, что они бежали, предоставив ему одному доводить дело до конца. В ее голове мелькнула даже мысль, не открыть ли ему всю правду. Но страх перед этим человеком был так велик, что она удержалась от подобного шага. Она, по-видимому, чувствовала, что это положило бы конец задуманному ими плану, так как он несомненно сумел бы при помощи убеждений, угроз, просьб и обращений к их чувству справедливости заставить отца и дочь изменить свое решение. Между тем она страстно желала осуществить свое намерение, вырваться из Бамбатсе с его древними руинами, с его склепом и с Джейкобом Мейером, который с одинаковым искусством умел рыться и в мертвых костях, и в живых сердцах и все-таки не находил сокровищ, спрятанных как в первых, так и в последних.

Итак, они умолчали о своих намерениях, с увлечением разговаривая о всевозможных посторонних вещах: о том, насколько выучились ружейным приемам макаланга; о вероятности нападения со стороны матабеле, которых они боялись все меньше и меньше; о состоянии своих волов; о возможности найти новый скот взамен погибших животных. Бенита зашла еще дальше. Желая окончательно ввести Мейера в заблуждение, она даже не останавливалась перед ложью, несмотря на упрек, который читала в глазах отца. Как бы невзначай она заметила, что они с отцом хотят спуститься вниз в лагерь макаланга, между первой и второй стеной, и провести там несколько часов для того, чтобы отдать в стирку белье и захватить с собой кое-какие вещи и книги, оставленные в фургоне.

Джейкоб вышел из задумчивости и мрачно слушал ее слова.

– Я бы охотно пошел с вами, – сказал он, заставив Бениту вздрогнуть. – В этой пещере так мрачно и пусто, что мне все мерещатся какие-то странные звуки, как будто эти старые кости шевелятся, какие-то вздохи и шепот; все это, конечно, я приписываю движению воздуха.

– Ну так почему бы и вам не пойти с нами? – спросила Бенита.

Это был смелый ход, но он удался. Если у Мейера и были какие-нибудь сомнения, то от этого вопроса они сразу же рассеялись, и он поспешил ответить:

– Потому что мне некогда. Мы должны так или иначе покончить с поисками клада до наступления сезона дождей, иначе мы здесь потонем или сгнием от лихорадки. Воспользуйтесь послеобеденным временем, мисс Клиффорд; всякая служанка пользуется этим правом, а ведь вам, к сожалению, приходится исполнять здесь те же обязанности. Только, – прибавил он с заботливостью, которую неизменно проявлял в свои самые скверные минуты, – постарайтесь, Клиффорд, вернуться до заката солнца, так как подъем по этой стене в темноте слишком опасен для вашей дочери. Позовите меня, когда вы будете у подножия стены, ведь у вас есть свисток, – а я спущусь и помогу ей влезть. Кажется, в конце концов я все-таки пойду с вами… Впрочем, нет, я этого не сделаю… Мое вчерашнее посещение было так неприятно макаланга, что вряд ли они обрадуются моему вторичному появлению. Надеюсь, вы лучше проведете у них время, чем я. А почему бы вам также не поехать прокатиться верхом за стенами крепости? Ваши лошади зажирели, им нужно движение, к тому же я не думаю, что следует бояться матабеле.

Не дожидаясь ответа, он поднялся и тотчас вышел. Клиффорд проводил его смущенным взглядом.

– О! Я знаю, – проговорила Бенита. – Тебе это кажется некрасивым, но ведь иногда приходится совершать некрасивые поступки. Наши вещи уже упакованы, так что мы можем отправляться.

Они собрались уходить, и Бенита, стоя на краю стены, обернулась, чтобы проститься с местом, которое она надеялась никогда больше не увидеть. Однако у нее не было уверенности, что она покидает его навсегда, – напротив, спускаясь по опасным ступенькам, она поймала себя на том, что мысленно прикидывает, как лучше подниматься наверх. Ей также не верилось, что она больше не увидит мистера Мейера. Ей казалось, что еще долго придется иметь с ним дело.

Они благополучно добрались до внешней стены, где их с удивлением, но без всякого неудовольствия встретили макаланга, все еще продолжавшие учиться обращению с оружием, и очень многие из них владели им уже достаточно хорошо. Войдя в хижину, где были сложены вещи из фургона, они спешно запаслись всем необходимым. Тут же мистер Клиффорд написал и письмо – одно из самых неприятных писем, которые ему когда-либо приходилось писать. Содержание его было следующим:

Дорогой Мейер!

Не знаю, что вы подумаете о нас, но мы покидаем это место. Дело в том, что я не совсем здоров, а моя дочь не в силах больше выносить жизни в этом месте. Она говорит, что непременно умрет, если останется здесь, и что поиски клада в этой зловещей пещере сильно расшатывают ее нервы. Я предпочел бы предупредить вас об этом решении, но она просила не делать этого, боясь, как бы вы не уговорили нас остаться или не задержали бы нас тем или иным способом. Что же касается золота, если вам удастся найти его, возьмите себе все. Я отказываюсь от своей доли. Мы оставляем вам фургон и волов и уезжаем верхом на своих лошадях. Это довольно рискованное предприятие, но все же менее опасное, чем пребывать в Бамбатсе при теперешних условиях. Мы надеемся, что вы простите нас, если нам случится когда-нибудь встретиться, и желаем вам всяческих успехов.

С искренним почтением и сожалением

ваш Т. Клиффорд

Как только письмо было окончено, они оседлали лошадей, оказавшихся в прекрасном состоянии, и привязали к седлам небольшой запас вещей и патронов. Затем они взяли по ружью – за время долгого путешествия Бенита выучилась прекрасно стрелять, – вскочили на лошадей и двинулись к небольшому боковому входу, так как главные ворота, через которые они проехали в первый раз, были теперь наглухо закрыты. Что же касается бокового входа, представлявшего собой узкий коридор в круговой стене, то он был открыт, потому что макаланга, переставшие бояться нападения матабеле, выгоняли этим путем овец и коз на пастбище и обратно; это было тем удобнее, что проход с его изгибами и поворотами в толще стены можно было загородить в течение нескольких минут при помощи камней, лежавших рядом. Кроме того, он был устроен таким образом, что за ним можно было наблюдать с гребня стены.

Хотя макаланга, с любопытством следившие за ними, не сделали никакой попытки задержать их, тем не менее беглецы знали, что им придется иметь дело с часовыми, сторожившими у входа и днем, и даже ночью, несмотря на то что на ночь отверстие в стене всегда закрывалось. Когда они доехали до этого места и сошли с лошадей, чтобы провести их по извилистому ходу в стене, кончавшемуся на противоположном конце крутым подъемом, то они увидели, что единственным часовым в тот день был старый Молимо, сидевший у стены и, по-видимому, мирно дремавший.

Но как только отец и дочь приблизились, он сразу же проснулся и спросил их, не трогаясь со своего места, куда они намереваются ехать.

– Мы хотим прокатиться, – ответил мистер Клиффорд. – Моей дочери надоело сидеть взаперти в крепости. Ей хочется подышать на открытом воздухе. Пропусти нас, приятель, иначе мы не успеем вернуться к закату солнца.

– Если ты думаешь, белый человек, вернуться обратно к закату дня, то почему ты везешь с собой столько вещей и почему ваши сумки наполнены патронами? – спросил Молимо. – Я знаю, что ты говоришь неправду и что вы надеетесь никогда больше не присутствовать при солнечном закате над Бамбатсе.

Видя, что он не поддается на обман, Бенита воскликнула:

– Это правда! Но не удерживай нас, отец, ибо нам страшно не то, что ждет нас впереди, а то, что остается позади.

– А разве впереди мало опасностей, девушка? Безлюдные, дикие места, где можно встретить только матабеле с их отравленными копьями; дикие звери; болезни, которыми вы можете заболеть, – мало ли опасностей, от которых вы рано или поздно лишитесь жизней!

– Все это правда, отец, но все же это лучше, чем страх перед тем, что остается позади нас. Там живет нечистая сила, поэтому-то мы и отказываемся от дальнейших поисков и не желаем там больше оставаться.

– Ты права, девушка, что в этом месте являются духи, но эти духи не причинят тебе никакого вреда, так как тебе предназначено найти спрятанное сокровище, да и мы всегда готовы защитить тебя, согласно приказанию, полученному мной во время сна. К тому же ты на самом деле больше боишься вовсе не духов, а белого человека, вашего спутника, который хочет подчинить тебя своей воле. Не пытайся отрицать правдивости моих слов, ибо я все это вижу.

– В таком случае, зная все, ты не захочешь задерживать нас, – просила Бенита, – потому что, клянусь тебе, я больше не в силах дольше оставаться здесь.

– Кто я такой, чтобы запрещать вам то или другое? – откликнулся Молимо. – И все же я предупреждаю, что для вас было бы лучше остаться здесь, а не идти навстречу смертельной опасности. Девушка, разве я не говорил тебе много дней тому назад, что здесь и только здесь свершится твоя судьба? Если хотите, уезжайте, но скоро вы вернетесь назад.

Произнеся эти слова, Молимо снова погрузился в дремоту. Клиффорд и Бенита перебросились несколькими спешными словами.

– Теперь уже не стоит возвращаться, – сказала Бенита, чуть не плача от охвативших ее колебаний и досады. – Я не дам запугать себя этими смутными намеками. Разве он может знать о будущем больше, чем знаем мы сами? К тому же он уверяет, что мы вернемся обратно. Следовательно, если это случится, то мы, по крайней мере, хоть на короткое время будем свободны. Едем, отец!

– Как хочешь, – отвечал Клиффорд, который чувствовал себя слишком подавленным, чтобы вступать с нею в спор. Он только бросил письмо на колени Молимо, попросив его передать послание Мейеру, когда тот станет искать их.

Старый вождь больше не обращал на них никакого внимания. Он даже не ответил и не поднял глаз, когда Бенита стала прощаться с ним, благодаря его за оказанную ей доброту и призывая благословение судьбы на него и на все его племя. Тогда они повели лошадей по узкому проходу в стене, по которому они едва могли пройти, и по крутому подъему в конце его. На противоположной стороне старинного рва они снова сели в седла, провожаемые взглядами макаланга со стен, и поскакали по той же самой дороге, которая привела их в Бамбатсе.

Эта дорога, вернее, тропинка, вилась сперва среди садов, а затем среди бесчисленных развалин домов, составлявших когда-то, в давно минувшие времена, огромный город, цитаделью и святилищем которого был Бамбатсе.

Эти обломки исчезнувшей цивилизации тянулись на протяжении многих миль и заканчивались крутым и узким ущельем на вершине одного из окрестных холмов, тем самым ущельем, по которому Роберт Сеймур и его брат не могли провезти свой фургон, когда они несколько лет тому назад посетили это место. Ущелье, по-видимому, когда-то было сильно защищено, так как по обеим сторонам его виднелись остатки укреплений и башен. Кроме того, на самом возвышенном месте проход был настолько узок и крут, что несколько человек, вооруженных только луками и стрелами, могли в течение довольно долгого времени сдерживать натиск значительных неприятельских сил. По ту сторону горы на протяжении многих миль простиралась открытая равнина, поросшая кустарником и усеянная одиноко стоявшими столбами, сложенными из гранитных глыб, нагроможденных друг на друга.

Мистер Клиффорд и Бенита отправились в свое рискованное путешествие в три часа пополудни и на закате солнца очутились на упомянутой равнине, в пятнадцати или шестнадцати милях от крепости Бамбатсе, которую они давно уже потеряли из виду, так как она была заслонена ближайшими горами. Доехав до ручья, у которого они останавливались во время своего первого путешествия, и не решаясь ехать дальше в темноте, они расседлали лошадей, чтобы дать им попастись на зеленеющей вокруг прекрасной густой траве.

Тут они увидели нескольких гну, пробиравшихся вниз к воде. Хотя они очень нуждались в свежем мясе, но все же не решились стрелять, чтобы не привлечь внимания неприятеля; по той же причине они не разводили огня. Стреножив лошадей, чтобы те не смогли далеко уйти, и предоставив им щипать траву, они уселись под деревом и занялись ужином, состоявшим из воловьего языка и пшеничных лепешек. Между тем наступила полная темнота, так как ночи в это время года были почти безлунные, и им оставалось только улечься спать в центре круга из колючих веток, которыми они обнесли место своей стоянки. Несмотря на пережитые волнения и страх перед львами, которых в этой местности было очень много, они тотчас погрузились в глубокий сон и проспали почти до зари.

За полчаса до восхода солнца они проснулись, успев продрогнуть за ночь, так как, несмотря на теплый воздух, их одеяла были насквозь пропитаны росой, и еще раз подкрепились при свете звезд, тогда как лошади, привязанные неподалеку, спешили наесться травой. С наступлением зари они быстро оседлали их и тронулись в путь. Наконец появилось солнце, и его теплые лучи сразу согрели и ободрили Бениту. Все ее страхи рассеялись вместе с темнотой, и она поспешила сказать отцу, что это удачное начало кажется ей хорошей приметой.

Весь следующий день они двигались вперед при отличной погоде, не особенно погоняя лошадей, так как знали, что Мейер не мог догнать их пешком. В полдень они остановились, и Бенита занялась приготовлением горячей пищи из подстреленной ими небольшой антилопы; таким образом им удалось поесть отличное блюдо из свежего мяса.

Они отправились дальше и к вечеру приехали к другой своей прежней стоянке, тоже покрытой густым кустарником. Зная, что ручей протекал здесь несколько выше, на склоне холма, они расседлали лошадей и расположились под деревьями. Хотя у них оставалось еще достаточно холодного жаркого, они решили развести костер. Это оказалось необходимой предосторожностью, так как они наткнулись на свежие следы львов и даже видели одного из них, убегавшего среди высокой травы по болотистой долине у подножия холма.

В этот вечер Клиффорды снова устроили себе роскошный ужин из свежего мяса и улеглись, так же как и накануне, за маленькой бома – оградой, устроенной ими из колючих кустарников. Но на этот раз им не удалось насладиться сном: не успели они закрыть глаза, как возле них послышался вой гиены. Они начали кричать, и животное удалилось, но час или два спустя они снова услышали какое-то зловещее ворчание, перешедшее в громкий рев; бедные лошади испуганно заржали.

– Львы, – сказал мистер Клиффорд, быстро вскакивая и бросая сухие сучья в костер, который тотчас запылал ярким пламенем.

После этого заснуть было невозможно. Хотя львы их и не трогали, но, почуяв близость лошадей, продолжали рыскать вокруг, не переставая рычать. Так продолжалось до трех часов утра, когда хищники наконец оставили их в покое, в чем они убедились по удалявшемуся реву. Считая себя на этот раз в безопасности, они подбросили дров в костер и попытались хоть немного поспать.

Проспав, как ей казалось, очень недолгое время, Бенита внезапно проснулась, разбуженная каким-то новым шумом. Было еще совсем темно, и она видела при свете звезд, что лошади оставались совершенно спокойными: одна из них улеглась на землю, а другая пощипывала листья с нависавших веток дерева, у которого она была привязана. Следовательно, шум исходил не от диких зверей, которых они все время опасались. Бенита внимательно прислушалась и вскоре различила глухой гул, словно от говора людей, где-то у подножия холма. Она тотчас разбудила отца и сообщила ему о своих подозрениях, и они вместе стали прислушиваться, но не разобрали ничего, кроме неясных звуков шагов.

Наконец небо начало светлеть. Вокруг них на склоне холма воздух был прозрачен, вверху сиял розовый свет зари, но под ними стлался густой перламутровый туман. Мало-помалу он начал рассеиваться под лучами восходящего солнца, и Бенита вдруг увидела казавшуюся в тумане исполинской фигуру дикаря, закутавшегося в свой каросс. Он ходил взад и вперед, держа в руках тяжелый ассегай, и лениво позевывал.

– Смотри, – шепнула Бенита, – смотри!

Мистер Клиффорд тревожно взглянул в ту сторону, куда указывала Бенита.

– Матабеле, – проговорил он. – Боже мой, это матабеле!

Глава XV. Погоня

Не могло быть никаких сомнений, что перед ними находились матабеле. Вскоре к сторожившему дикарю приблизились еще двое или трое и стали разговаривать с ним, указывая длинными копьями на склон холма. По-видимому, они обдумывали план нападения на путешественников, чтобы привести его в исполнение, как только станет достаточно светло.

– Они заметили пламя нашего костра, – прошептал старик, – если мы хотим спастись, то должны уехать раньше, чем они двинутся на нас. Их войско, вероятно, раскинуло свой лагерь на противоположном склоне холма, так что нам придется ехать по той же дороге, что привела нас сюда.

– Но она идет назад к Бамбатсе, – прошептала Бенита.

– Бамбатсе лучше могилы, – сказал ей отец. – Моли Бога, чтобы нам удалось туда добраться.

Возразить против этого довода было нечего, поэтому, выпив воды и проглотив несколько кусков мяса, беглецы тихонько подкрались к лошадям, сели в седла и стали спускаться с холма, стараясь производить как можно меньше шума.

Теперь часовой был опять один, остальные дикари уже ушли. Воин стоял спиной к Клиффордам. Когда они подъехали к нему совсем близко, он услышал цокот лошадиных копыт, быстро повернулся на одном месте и увидел всадников. С громким криком матабеле поднял ассегай и кинулся на них.

Клиффорд, ехавший впереди, вытянул ружье – у него не было времени приложить его к плечу – и нажал на курок. Бенита услышала, как пуля ударила в кожаный щит дикаря, и в следующее мгновение увидела, что матабеле лежит, отчаянно размахивая руками и ногами.

Бенита услышала, как пуля ударила в кожаный щит дикаря

Она также увидела позади кустарника, который они огибали, сотни приближавшихся к ним людей и двигавшееся за ними стадо скота. Первые утренние лучи золотили острия копий и рога волов. Бенита посмотрела вправо и увидела там еще большее количество людей. Оба крыла неприятельского войска двигались им наперерез. Только в самой середине еще оставалось узкое свободное пространство, через которое им необходимо было проехать раньше, чем его займут матабеле.

– Вперед, – прошептала она, ударяя свою лошадь каблуком и прикладом ружья и дергая за уздечку.

Ее отец также понял, в чем дело, и последовал ее примеру, пустив лошадь в галоп. Между тем от каждого крыла отряда выдвинулось по группе воинов, которые ринулись вперед, стараясь отрезать им путь. Удастся ли им проехать раньше, чем матабеле встретятся? От решения этого вопроса зависело, сколько им осталось жить. Глупо было ожидать пощады от этих кровожадных животных, после того как был убит один из них. Беглецы, правда, убили его, защищая свою собственную жизнь, но разве стали бы дикари принимать во внимание это соображение, равно как и то, что они были мирными путешественниками! Они прекрасно знали, что белые не пользовались в то время популярностью среди матабеле; к тому же убийство двоих европейцев в двухстах милях от ближайшего поселения белых должно было остаться безнаказанным, и даже весть об этом никогда не дошла бы до их соотечественников; словом, это было бы самое безопасное из всех преступлений, совершенных когда-либо.

Все эти мысли промелькнули у них в голове, в то время как они мчались вперед. О, как это было ужасно! Еще двести ярдов – и судьба их решится! Или они спасутся, хоть на некоторое время, или для них все кончено. Их могли, впрочем, взять в плен, и тогда им грозила еще худшая участь. Но Бенита решила не допустить этого. У нее были ружье и револьвер, данный ей Джейкобом Мейером, и она всегда могла найти минуту, чтобы воспользоваться тем или другим. Она крепко стиснула зубы и погоняла лошадь, летевшую как стрела. Матабеле тоже напрягали все силы, чтобы настичь их, и будь у них еще лишних пять секунд, они несомненно достигли бы успеха. Но эти короткие пять секунд спасли жизнь беглецам.

Они пронеслись между «клешнями» отрядов, когда между ними оставалось ярдов двадцать. Матабеле, видя, что опоздали, остановились и метнули им вслед целый град ассегаев.

Один из них пролетел возле щеки Бениты, едва не задев ее, так что она даже почувствовала движение воздуха. Другой разорвал платье, а третий попал в заднюю ногу лошади мистера Клиффорда, повыше коленного сустава, на несколько мгновений засел в теле животного, потом упал на землю. Сначала бедное животное, казалось, не почувствовало раны и только помчалось еще быстрее. Бенита обрадовалась, думая, что ассегай просто нанес небольшую царапину. Но вскоре девушка забыла об этом, так как некоторые из матабеле, имевших ружья, принялись палить по ним, и хотя они не отличались меткостью, одна или две пули пролетели в неприятной близости от всадников. Наконец один из дикарей, мчавшийся быстрее всех, закричал по-зулусски:

– Лошадь ранена. Вы оба будете в наших руках еще до заката солнца!

В ту же минуту Клиффорд и Бенита скрылись за выступом холма и на время потеряли своих преследователей из виду.

– Слава богу, – задыхаясь, прошептала Бенита, когда они снова оказались одни. Но мистер Клиффорд только покачал головой.

– Ты думаешь, что они будут нас преследовать? – спросила девушка.

– Разве ты не слышала, что сказал тот человек, – уклончиво ответил старик. – Они, по-видимому, направляются к Бамбатсе, а по пути совершили нападение на какое-нибудь другое злополучное племя, у которого угнали замеченный нами скот. Мы видели стадо. Да, я боюсь, что они последуют за нами. Весь вопрос заключается в том, кто из нас раньше достигнет Бамбатсе.

– По всей вероятности, мы, отец, так как мы едем верхом.

– Да, если только с лошадьми ничего не случится.

Не успел он договорить этих слов, как его лошадь внезапно резко припала на заднюю ногу, раненную ассегаем, но тут же встала и снова пустилась в галоп.

– Ты видишь? – спросил он.

Она утвердительно кивнула головой и сказала:

– Не спешиться ли нам, чтобы осмотреть рану?

– Конечно нет. Вся наша надежда на спасение в том, чтобы лошадь не останавливалась. Если ее нога потеряет гибкость, все кончено. Я не думаю, что у нее повреждено сухожилие, иначе она уже давно не могла бы бежать.

И они продолжали мчаться вперед.

Везде, где только дорога была ровнее, они пускали лошадей рысью и, несмотря на все усиливающуюся хромоту кобылы мистера Клиффорда, к полудню уже достигли того места, где провели первую ночь после отъезда из Бамбатсе. Здесь усталость и жажда заставили беглецов остановиться.

Они слезли с лошадей и напились из источника, после чего напоили также и лошадей, которые никак не могли оторваться от воды. Немного перекусив – не потому, что им хотелось есть, а просто для поддержания сил, – Клиффорды осмотрели раненую лошадь. Ее задняя нога сильно распухла, и из раны все еще сочилась кровь. Кроме того, животное уже совсем не могло ступить на больную ногу и касалось земли только краем копыта.

– Надо скорее ехать, пока опухоль не усилилась еще больше, – сказал мистер Клиффорд.

Они немедленно вскочили на лошадей. Но, Великое Небо, что это? Кобыла не трогалась с места.

Пришедший в отчаяние мистер Клиффорд начал беспощадно бить ее, но несчастное животное проковыляло несколько шагов на трех ногах и снова остановилось. Оттого ли, что сухожилие оказалось поврежденным, или оттого, что воспаление еще усилилось, только лошадь не могла сгибать коленного сустава. Сразу поняв, что это для них означало, Бенита не выдержала и разразилась рыданиями.

– Не плачь, дорогая моя, – сказал старик. – Покорись воле Божьей. Может быть, матабеле уже отказались от преследования. Во всяком случае, у меня еще остались ноги, а до Бамбатсе не более шестнадцати миль. Вперед!

Он ухватился за ее седло, и они стали спускаться по длинной тропинке, которая вела к холмам, окружавшим Бамбатсе.

Им очень хотелось пристрелить лошадь, но они не решались дать выстрел. Поэтому они предоставили несчастное животное его судьбе, бросив все бывшие на седле запасы, за исключением патронов, которые они захватили с собой. Однако, прежде чем оставить кобылу, Клиффорд по просьбе дочери посвятил лошади несколько секунд, чтобы расстегнуть подпругу и снять мундштук и облегчить этим ее положение. Некоторое время она следовала за ними, ковыляя на трех ногах и издавая жалобное ржание, пока, к величайшему облегчению Бениты, они не свернули в сторону и не потеряли ее из виду.

Проехав около мили, они опять обернулись назад, втайне надеясь, что животное оправилось и последовало за ними. Но его нигде не было видно. Зато они увидели вдали на равнине, в трех или четырех милях позади, множество черных точек, время от времени поблескивающих на ослепительном солнце.

– Что это такое? – спросила Бенита еле слышно, словно боясь ответа.

– Матабеле, которые преследуют нас, – вернее, отряд их самых быстрых бегунов. Ты видишь, как блестят их ассегаи. Теперь, дорогая моя, ты поняла, как обстоит дело. Они догонят нас прежде, чем мы успеем добраться до Бамбатсе: эти люди приучены бегать на дальние расстояния и могут в случае надобности пробежать пятьдесят миль, не сбавляя скорости и не останавливаясь ни на секунду. Но благодаря тому, что мы намного вырвались вперед, они не смогут угнаться за твоей лошадью; поэтому уезжай и предоставь мне позаботиться о себе.

– Никогда, никогда! – воскликнула она.

– Ты должна сделать это и сделаешь. Я твой отец и приказываю тебе слушаться. Что касается меня, то разве это должно тебя останавливать? Ведь я могу спрятаться и убежать… в конце концов, я уже и много прожил, тогда как у тебя еще вся жизнь впереди! Прощай же и торопись!

С этими словами он выпустил из рук ремень от стремени, за который держался, но Бенита вместо ответа только остановила лошадь.

– Я не сделаю ни одного шагу, – сказала она, решительно сжимая губы.

Тогда мистер Клиффорд начал браниться, называя ее непокорной и непочтительной. Когда же и это не подействовало, он начал умолять ее, чуть не плача.

– Отец, дорогой, – проговорила Бенита, наклоняясь к старику, шедшему рядом с ней, так как теперь они снова двинулись вперед. – Ведь я сказала тебе, почему мне так хотелось бежать из Бамбатсе, не так ли? Я предпочитала рисковать жизнью, нежели остаться там. Так неужели ты думаешь, что я хотела бы вернуться в Бамбатсе и жить вдвоем с Джейкобом Мейером? Я скажу тебе еще одну вещь. Ты помнишь мистера Сеймура? Я не могу смириться со случившимся, совсем не могу, а потому, хотя мне и страшно, я не дорожу жизнью. Мы спасемся или умрем, но непременно вместе. Постараемся же спастись.

Он со стоном подчинился ее доводам, и они стали обсуждать свои шансы на успех. Сперва им пришло в голову спрятаться, но на всем видимом пространстве не было ничего, кроме трех деревьев, так что укрыться они не имели возможности. Они вспомнили о берегах Замбези, но от реки их отделял очень высокий скалистый горный кряж. Прежде чем они достигли бы вершины, даже если бы лошадь смогла взобраться туда, их уже нагнали бы матабеле. Словом, не оставалось ничего иного, как направиться к уже знакомому им ущелью и, если бы удалось попасть туда раньше неприятеля, попытаться укрыться среди лежавших по ту сторону развалин. Это еще могло им удаться, да и то только после наступления темноты.

Но беглецы нисколько не обманывались и прекрасно сознавали, что у них крайне мало надежды на успех – и то только в том случае, если бы матабеле устали и отказались от преследования.

Однако они совсем не выказывали усталости, – заметив издали беглецов, быстроногие дикари побежали еще резвее, с каждой минутой сокращая разделявшее их расстояние.

– Отец, – проговорила Бенита, – прошу тебя запомнить следующее: я не желаю попасть в руки этих дикарей живой…

– О! Как я смогу… – пробормотал он.

– Я тебя не прошу об этом, – отвечала Бенита. – Я сама о себе позабочусь. Только если я промахнусь… – И она взглядом докончила фразу.

Старик уже сильно устал. Взбираясь по крутому подъему горы, он то и дело спотыкался о камни. Бенита это заметила, и, соскользнув с седла, заставила его сесть на лошадь, а сама побежала рядом с ним. Когда Клиффорд немного отдохнул, они опять поменялись местами и таким образом преодолели несколько миль. Наконец, когда оба совсем измучились, они попробовали было ехать на лошади вместе – Бенита спереди, а он сзади; но хотя вещи были давно уже сброшены, усталое животное оказалось не в силах нести на себе двойную тяжесть. Пробежав несколько сотен ярдов, оно споткнулось, упало, с трудом поднялось на ноги и остановилось.

Таким образом им снова пришлось по очереди идти пешком.

До заката солнца осталось не более часа, а узкое ущелье находилось еще в трех милях от них.

– Прощай же и торопись!

О, как ужасны были эти три мили! Впоследствии они вспоминались Бените как самый страшный кошмар.

В это время матабеле отделяло от них расстояние около двух тысяч ярдов; когда они преодолели половину пути, расстояние сократилось до тысячи ярдов; наконец, когда впереди оставалась миля, между ними было уже всего пятьсот ярдов.

Человеческая природа способна на удивительные вещи. По мере приближения решительного момента усталость, одолевавшая путешественников, начинала проходить – вернее, они начали забывать о ней. Они больше не чувствовали себя измученными, а напротив, двинулись вверх по склону с такой энергией, словно только что встали с постели. Даже у лошади, казалось, открылось второе дыхание, когда же она вновь начинала уставать, мистер Клиффорд подгонял ее уколами своего охотничьего ножа. С трудом переводя дыхание, выбиваясь из сил, то садясь в седло, то идя пешком, они тащились к хребту, стараясь уйти от смерти в образе матабеле, которые преследовали их с упорством охотничьих собак. Солнце уже садилось, и они видели, оглядываясь назад, темные силуэты дикарей, резко выделявшиеся на фоне окровавленного шара. Широкие ассегаи тоже казались красными, словно их окунули в кровь. Клиффорд и Бенита уже могли различить насмешливые возгласы дикарей, которые предлагали им сесть на землю и ждать, когда их убьют, избавившись таким образом от лишних хлопот и возни.

Теперь их разделяло уже не более трехсот ярдов, тогда как до перевала оставалось все еще с полмили. Прошло еще пять минут, в течение которых лошадь пробиралась по неровной и крутой тропинке вверх. Ехал мистер Клиффорд, а Бенита бежала рядом, держась за стремя. Она оглянулась назад. Дикари, опасаясь, как бы их жертвы не укрылись за горой, побежали быстрее, а лошадь еле плелась. Один из матабеле, высокий и сильный малый, начал заметно обходить своих товарищей. Еще через две минуты он был в сотне шагов от белых, ближе, чем они находились от входа в ущелье. Вдруг лошадь остановилась, отказываясь двинуться с места.

Мистер Клиффорд соскочил на землю, и Бенита, которая уже не могла говорить, указала рукой на матабеле. Старик сел на камень, взвел курок, глубоко вздохнул, прицелился и выстрелил в дикаря, беззаботно бежавшего прямо на них. Клиффорд был отличным стрелком, и даже в эту роковую минуту, несмотря на сильное волнение, его рука не изменила ему. Бежавший матабеле был, по-видимому, ранен, так как он споткнулся и упал; затем он медленно поднялся и поплелся к своим товарищам, которые приостановились, чтобы оказать ему помощь.

Эта остановка была спасением для беглецов. Она дала им время сделать последнее отчаянное усилие, броситься бегом и достичь прохода в ущелье. Впрочем, это еще не означало, что они оказались вне опасности, так как матабеле могли последовать за ними и разыскать их, воспользовавшись тем, что было еще достаточно светло. Уложив раненого на землю, дикари – их было человек пятьдесят или даже больше – бросились по их следам, оглашая воздух бешеными криками.

Тем временем беглецы, прилагая отчаянные усилия, одолели перевал. Бенита ехала верхом, ее отец шел рядом. Позади них, на расстоянии ярдов шестидесяти, по узкой тропинке, проходившей между высокими скалами, тесной толпой бежали матабеле.

Внезапно со всех сторон, как показалось Бените, заблестели огни и послышались быстрые и частые выстрелы. Матабеле валились наземь по двое и по трое, пока их не осталось всего несколько человек, и те сразу же остановились. Дикари повернулись и побежали от входа в ущелье на открытую дорогу на склоне горы.

Бенита опустилась на землю и в ту же секунду услышала мягкий голос Джейкоба Мейера, говорившего ей:

– Итак, вы вернулись с вашей прогулки, мисс Клиффорд. И как кстати мне передалось ваше желание, чтобы я встретил вас на этом месте!

Глава XVI. Снова в Бамбатсе

Впоследствии Бенита никак не могла вспомнить, как они вернулись в Бамбатсе. Ей рассказали, что их с отцом отнесли в крепость на носилках, устроенных из щитов макаланга. Когда она снова пришла в себя, то увидела, что лежит в своей палатке близ входа в пещеру, за третьей стеной старинной крепости. Ее ноги болели, кости ныли, и эти физические страдания воскресили в ее памяти все ужасы, которые она перенесла.

Она видела перед собой бежавшего свирепого матабеле, слышала дикие крики и ответные выстрелы из ружей; сквозь весь этот шум и надвигавшуюся темноту до ее слуха доносился мягкий голос с иностранным акцентом, принадлежавший Джейкобу Мейеру, – он приветствовал ее насмешливыми словами. Затем наступило беспамятство, осталось лишь смутное воспоминание о том, как ее несли в гору, причем солнце грело ей спину, как ее поднимали с помощью веревки, обвязанной вокруг талии, по крутым ступенькам в стене. После этого ее снова охватило забвение.

Пола ее палатки откинулась, и Бенита невольно отодвинулась на своей постели, закрыв глаза, чтобы снова не увидеть лица Джейкоба Мейера. Однако она почувствовала, вернее, угадала по шагам, что это был не он. Девушка слегка приподняла веки, разглядывая из-под длинных ресниц вошедшего к ней человека. Это оказался вовсе не Джейкоб Мейер и не ее отец, а старый Молимо, приблизившийся к ней с тыквенной бутылью, наполненной козьим молоком.

– Привет тебе, госпожа! – тихо сказал он, улыбаясь ей губами и своими мечтательными глазами, тогда как его лицо, испещренное множеством мелких морщинок, оставалось совершенно неподвижным. – Я принес тебе молока. Выпей, оно совсем свежее, а тебе нужно подкрепиться.

Она взяла тыквенную бутыль и осушила ее до дна, так как молоко показалось ей необычайно вкусным.

– Вот и хорошо, вот и хорошо, – пробормотал старый Молимо, – теперь ты опять будешь здоровой.

– Да, я буду здорова, – ответила она, – но где же мой отец?

– Не тревожься о нем, он еще болен, но тоже поправится. Скоро ты его увидишь.

– Я выпила все молоко, – воскликнула она, – для него ничего не осталось!

– Осталось, осталось, – возразил Молимо, махнув своей худой рукой. – Есть еще две полные бутыли, для каждого по одной. У нас внизу, правда, не особенно много коз, но самое лучшее молоко приберегается для вас.

– Расскажи мне, отец, обо всем, что случилось, – попросила Бенита.

Старый Молимо, которому нравилось, когда она называла его отцом, снова улыбнулся ей одними глазами и присел в углу палатки.

– Ты помнишь, что вы уехали, несмотря на то что я уговаривал вас не делать этого. Вы не послушались моего совета, и мне тотчас стало известно все, что случится с вами и как вы спасетесь от матабеле. В тот вечер после захода солнца, видя, что вы не вернулись, Черный – я подразумеваю Мейера, которого мы называем так из-за его бороды и… – прибавил он, – из-за его сердца, – Черный сбежал с холма, спрашивая о вас, и я передал ему ваше письмо.

Он прочитал его и тут окончательно обезумел. Он ругался на своем родном языке; он метался по сторонам, затем схватил ружье и хотел застрелить меня, но я сидел молча и смотрел на него, пока он не успокоился. Потом он спросил меня, зачем я сыграл с ним подобную шутку, но я ответил, что это не моя вина и что я не мог задерживать вас против вашего желания. Я также сказал, что вы, по-видимому, уехали оттого, что боитесь его – что вовсе не удивительно, если он разговаривал с вами так, как со мной. Кроме того, я предупредил его, – ведь я также и врач, – что он лишится рассудка, если не будет сдерживать себя, так как я вижу в его глазах признаки безумия. Мои слова испугали его, и он сразу успокоился. Затем он спросил меня, что делать. Я ответил, что в этот вечер ничего предпринять нельзя, потому что вы, конечно, уже далеко и гнаться за вами бесполезно, но можно выйти вам навстречу, когда вы будете возвращаться назад. Он спросил меня, почему я говорю о вашем возвращении, и я повторил то, о чем предупреждал вас: что вы скоро вернетесь, спасаясь от большой опасности хотя вы и не захотели меня слушать – меня, узнавшего все это от Мунвали, твоего покровителя.

Я послал разведчиков. Прошла первая ночь, прошел следующий день и следующая ночь, а мы сидели и ничего не делали, хотя Черный был готов отправиться за вами один. На следующее утро, на заре, пришел один из посланных разведчиков и сказал, что его братья, укрывшиеся на вершине холма и во многих других местах, видели, как войско матабеле уничтожило одно из племен, родственных макаланга, несколько ниже по Замбези, и направлялось сюда, намереваясь и с нами поступить таким же образом. После полудня прибежал другой разведчик, рассказавший, что вас обоих окружили матабеле, но что вы прорвались через ряды их войска и мчитесь обратно, спасая свою жизнь. Тогда я призвал пятьдесят своих лучших людей, во главе с моим сыном Тамасом, и приказал им занять ущелье, так как мы не решаемся вступать в бой с матабеле в открытом поле.

Черный отправился вместе с ними. Когда же он увидел, как велика ваша беда, он готов был броситься навстречу матабеле, потому что он очень храбрый человек. Но я сказал Тамасу: «Не пытайся вступать с ними в открытый бой, иначе они убьют вас». Ведь, госпожа, я уже знал, что вы доедете до ущелья. Так оно и случилось, хотя вы были всего на волосок от ваших преследователей; мои люди начали стрелять из новых ружей и, так как ущелье совсем узкое, перебили многих из этих гиен-матабеле. Но убивать матабеле все равно что убивать блох на собачьей спине: чем больше их убьешь, тем больше появится новых. Все же это принесло пользу, так как вас обоих удалось спасти, а мы не потеряли ни одного человека.

– А где же теперь матабеле? – спросила Бенита.

– Под нашими стенами стоит целое войско; вероятно, там три тысячи человек или даже еще больше, под командой вождя Мадуны, родственника Лобенгулы, который обязан тебе жизнью и все же преследовал вас, как диких коз.

– Может быть, он не знал, кто мы такие, – предположила Бенита.

– Может быть, – ответил Молимо, потирая подбородок, – потому что в подобных делах даже матабеле держат свое слово, а ведь он обещал за спасение его жизни отплатить тем же. Но это не мешает им расхаживать вокруг наших стен, словно разъяренным львам, так что мы для большей безопасности отнесли вас сюда наверх.

– А вы, отец, также в безопасности?

– Я думаю, – отвечал он с легким вздохом, – что тот, кто строил эти стены, позаботился об их прочности, к тому же мы завалили входы. Им также не удалось никого застичь вне этих стен; все наши люди успели укрыться, вместе со своими козами и овцами. Мы также недавно отправили всех женщин и детей в лодках вниз по Замбези, для того чтобы они спрятались в хорошо известных нам местах, недоступных для матабеле, не дерзающих плыть по реке. Для тех же, кто здесь остался, у нас хватит припасов на три месяца, после чего дожди заставят уйти неприятельское войско.

– Почему же вы все не переправились на ту сторону Замбези?

– По двум причинам, госпожа. Во-первых, если бы мы покинули нашу крепость, которой владеем с самого начала, то она попала бы в руки Лобенгулы и мы никогда не смогли бы вернуть ее себе, и это покрыло бы нас позором и навлекло бы на нас гнев наших предков. Во-вторых, мы должны защитить вас, раз вы вернулись сюда.

– Как вы добры, – прошептала Бенита.

– Нет, нет, мы вызвали вас сюда и делаем только то, что нам приказано свыше. Тебе еще угрожают несчастья; я даже думаю, что тебя поразит горе, но ты не должна бояться, так как из скверного корня вырастет цветок радости.

С этими словами он встал и собрался уходить.

– Подожди уходить, – попросила Бенита. – Нашел ли Мейер золото?

– Нет, он ничего не нашел. Но он ищет и ищет, как голодный шакал, который роется в земле, надеясь найти кость. Только эта кость предназначена вовсе не для него, а для тебя, госпожа, только для тебя. О! Я знаю, ты ничего не ищешь, и все же ты найдешь. Только, если тебе понадобится помощь, не убегай в дикую пустыню. Слушайся голоса Мунвали, говорящего тебе устами Молимо из Бамбатсе! – Проговорив эти слова, старый жрец вышел из палатки, то и дело останавливаясь, чтобы поклониться Бените.

Несколько минут спустя в палатку вошел мистер Клиффорд. Он опирался на палку и казался сильно побледневшим и исхудавшим. Отец и дочь нежно обнялись, радуясь своему избавлению от огромной опасности.

– Ты видишь, Бенита, что мы не можем уехать из этого места, – проговорил Клиффорд немного погодя. – Мы должны найти золото.

– Мне надоело это золото, – с горячностью ответила девушка, – мне ненавистно даже упоминание о нем. Как можно думать о золоте, когда нас сторожат три тысячи матабеле, жаждущих нашей смерти!

– Тем не менее я перестал их бояться, – заметил ее отец, – у них была возможность уничтожить нас, и они ее упустили, а макаланга клянутся, что теперь, имея в руках ружья, они смогут отстоять ворота в стене и не позволят взять крепость штурмом. Зато я боюсь другого человека.

– Кого?

– Джейкоба Мейера. Я виделся с ним несколько раз, и мне все кажется, что он теряет рассудок.

– Молимо говорит то же самое. Но почему ты так думаешь?

– Сужу по его виду. Я часто вижу, как он сидит, разговаривая сам с собой и сверкая своими черными глазами, иногда же стонет или разражается взрывами хохота. Правда, это бывает, когда с ним случается припадок; вообще же его поведение вполне нормальное. Впрочем, пойди, если ты можешь, и суди сама.

– Я вовсе не желаю этого, – тихо ответила Бенита. – Отец, я его боюсь, боюсь больше, чем когда бы то ни было. О, почему ты не позволил мне остаться там, внизу, среди макаланга, вместо того чтобы снова принести меня сюда, где мы вынуждены жить совершенно одни с этим ужасным человеком!

– Я хотел это сделать, дорогая моя, но Молимо заявил, что здесь мы будем в большей безопасности, и приказал своим людям перенести тебя наверх. К тому же Джейкоб Мейер настаивал на этом, угрожая убить меня, если мы не перенесем тебя сюда. Теперь ты понимаешь, почему я говорю, что он лишился рассудка.

– Но зачем ему это? Зачем? – задыхаясь, прошептала Бенита.

– Бог знает, – ответил старик со стоном, – мне кажется, он думает, что мы никогда не найдем золота без твоей помощи, так как Молимо, которого он считает наделенным чем-то вроде дара ясновидения, сказал ему, что этот клад предназначен исключительно для тебя. Я видел по его глазам, что он действительно был готов убить меня, поэтому решил, что лучше уступить ему, чем оставить тебя одну, больную. Конечно, передо мной был еще один выход… – проговорил мистер Клиффорд, не доканчивая своей мысли.

Бенита посмотрела на отца и спросила:

– Какой?

– Застрелить его раньше, чем он собрался бы выстрелить в меня, – еле слышным шепотом ответил старик. – Застрелить ради тебя, дорогая… но я все же не решился этого сделать.

– Нет, – сказала Бенита, вздрогнув, – только не это, только не это! Лучше самим умереть, чем знать, что его кровь на нашей совести. Сейчас я попробую встать и не показывать своего страха. Я уверена, что это самое лучшее, что можно сделать, и может быть, нам все-таки удастся как-нибудь спастись отсюда. Пока же будем угождать ему и стараться делать вид, будто нас интересует этот ужасный клад.

Бенита встала и убедилась, что ее здоровье ничуть не пострадало, если не считать некоторой тяжести, которую она чувствовала во всем теле. Она сейчас же принялась при помощи отца за приготовление обычного ужина. Все необходимое для этого оказалось на своих местах, хотя самого Мейера нигде не было видно.

Однако, как она и ожидала, он появился еще до наступления ночи. Хотя Бенита не слышала его шагов и сидела к нему спиной, она сразу почувствовала его присутствие, и это сознание охватило ее душу ледяным холодом. Она обернулась и увидела Джейкоба. Он стоял выше ее, на большой каменной глыбе, куда взобрался совершенно бесшумно благодаря своим мягким горным ботинкам, в которых он умел ходить неслышными, кошачьими шагами. Последние лучи заходящего солнца падали прямо на него. Его гибкая, нервная фигура вырисовывалась на фоне неба, и лицо его, освещенное огненно-красным светом заката, казалось действительно страшным. Джейкоб походил на пантеру, приготовившуюся прыгнуть, глаза его светились, как у пантеры, и Бенита знала, что она сама была добычей, на которую он нацелился. Но, помня свое решение не показывать ему страха, она спокойно заговорила с ним:

– Добрый вечер, мистер Мейер. О, я вся так одеревенела, что не могу повернуть шею и взглянуть на вас, – прибавила она со смехом.

Он мягко спрыгнул вниз, снова напомнив ей пантеру, и остановился перед нею.

– Вы должны благодарить Бога, в которого верите, что сохранили кости в целости и вообще спасли жизнь, – сказал он, – дикари могли лишить вас и того и другого.

– Я это и делаю, мистер Мейер, но и вам я также очень благодарна за то, что вы так великодушно пришли нам на помощь. Отец, – позвала она, – подойди сюда и скажи мистеру Мейеру, как мы ему признательны.

Он походил на пантеру, приготовившуюся прыгнуть

Клиффорд, прихрамывая, вылез из своего шалаша под деревом и заметил:

– Я уже говорил ему об этом, дорогая моя.

– Да, – подтвердил Джейкоб, – вы уже говорили, мне; зачем же повторять одно и то же? Я вижу, что ужин готов. Давайте поедим, так как вы должны быть голодны, а затем я кое-что сообщу вам.

Они принялись за еду, хотя ни у кого из них не было аппетита. Мейер ел очень мало, но выпил много крепкого черного кофе и вина с водой. Зато Бените он подкладывал самые лучшие куски и не спускал с нее глаз, говоря, что ей следует есть побольше, чтобы не терять сил и не лишиться красоты. Бенита молчала и вспоминала сказку, слышанную в детстве, в которой людоед откармливает принцессу, намереваясь потом ее съесть.

– Вы должны бы подумать о своем собственном здоровье, мистер Мейер, – сказала она, – нельзя жить одним кофе и вином.

– Это все, что мне нужно сегодня. С минуты вашего возвращения я стал удивительно хорошо себя чувствовать. Никогда еще я не был так здоров и полон сил. Я мог бы работать за троих, не чувствуя ни малейшей усталости. Например, сегодня я всю вторую половину дня носил провизию и прочие нужные вещи на эту стену, так как нам необходимо приготовиться к продолжительной осаде; и тем не менее мне кажется, будто я не поднял ни одной корзинки. Зато, когда вас не было, – о, каким усталым я себя чувствовал!

Бенита поспешила переменить тему разговора, спросив его, нашел ли он что-нибудь новое.

– Нет еще, но теперь, когда вы вернулись, мы найдем многое. Не пугайтесь, я задумал план, который должен удаться. К тому же было слишком тоскливо работать одному в пещере, поэтому я только осмотрел место вокруг нее, ожидая минуты, когда можно будет отправиться вам навстречу и застрелить нескольких матабеле. Знаете, я лично убил семерых. Я не мог промахнуться, защищая вас, – добавил он с улыбкой.

Бенита невольно отстранилась от него, а мистер Клиффорд проговорил сердитым голосом:

– Не говорите об этих ужасах в присутствии моей дочери. Довольно того, что приходится делать подобные вещи, к чему же еще вспоминать о них!

– Вы правы, – задумчиво ответил Джейкоб, – и я прошу у вас извинения, хотя я никогда не испытывал удовольствия, подобного тому, которое чувствовал, стреляя в матабеле. И вот они умерли, а у наших стен находятся целые полчища. Слушайте! Они поют вечернюю молитву, – Мейер начал размахивать своим длинным указательным пальцем в такт ужасной воинственной песне матабеле, отдельные звуки которой долетали к ним снизу. – Это похоже на духовные песнопения, не так ли? Только вот слова… Хотя нет, я не стану переводить их, так как при настоящих обстоятельствах они носят слишком личный характер.

Теперь мне нужно кое-что вам сказать. Вы поступили ужасно нехорошо, бежав отсюда и покинув меня одного, более чем нехорошо – неблагородно. Право, – прибавил он, внезапно приходя в бешенство, – если бы я имел дело только с вами, Клиффорд, говорю вам откровенно, я застрелил бы вас при первой же встрече. Предатели заслуживают, чтобы их убивали, так ведь?

– Прошу вас не разговаривать так с моим отцом, – резко вмешалась Бенита, гнев которой заставил ее забыть обычный страх. – К тому же виновата во всем только я одна.

– Я с удовольствием повинуюсь вам, – с поклоном ответил Джейкоб. – Я никогда больше не стану возобновлять этого разговора и не осуждаю вас, так как кто посмел бы это сделать? Только не Джейкоб Мейер. Я вполне понимаю, что вы должны были скучать здесь, к тому же дамам позволительно иметь свои прихоти. Вы вернулись обратно, так что незачем больше толковать об этом. Только послушайте: в одном пункте я твердо решил не уступать. Ради вашей собственной безопасности вы больше не уедете из Бамбатсе, пока мы не сможем сделать этого все вместе. Я окончательно пришел к этому убеждению в то время, когда переносил сюда съестные припасы. Если вы завтра утром пойдете осматривать стену, вы сами убедитесь в том, что никто не сможет подняться на нее, и – что гораздо важнее – никто не сможет спуститься с нее. К тому же для большей уверенности я буду впредь спать возле самой лестницы.

Бенита молча переглянулась с отцом.

– Молимо имеет право приходить сюда, – возразила она. – Ведь это его храм.

– Ну, ему придется впредь совершать свои моления там, внизу. Старый дурак воображает, будто ему все известно, однако он и не подозревал, что я намерен сделать! Кроме того, мы ведь не нуждаемся, чтобы он вторгался в нашу личную жизнь, правда? Не то он увидит золото, когда мы его найдем, и, чего доброго, может ограбить нас.

Глава XVII. Первый опыт

Бенита и ее отец снова переглянулись с недоумением и почти с отчаянием. Они попались в ловушку, вдали от всякой помощи, и оказались во власти человека, который терял рассудок. Мистер Клиффорд молчал. Он был уже стар и начал дряхлеть; в последние годы, совсем незаметно для него самого, он совершенно бессознательно подчинился Мейеру и в эту минуту отчаяния и растерянности был тем более неспособен выйти из-под его власти. К тому же этот человек угрожал убить его, и старик боялся этого – не столько из-за себя, сколько из-за дочери. Если бы он умер, то что бы сталось с Бенитой, совершенно одинокой и оставшейся во власти Мейера. Сознание своего безрассудства, хотя и несколько поздно, наполнило его душу стыдом. Как он мог вовлечь свою дочь в эту авантюру? Поддавшись корыстолюбию, он совершил преступление, которое связывало его язык и сковывало его уста; он решительно не знал, что сказать.

Некоторое время Бенита молчала. Всякая надежда покинула ее душу. Но так как она была смелой и энергичной женщиной, то мужество мало-помалу вернулось к ней. В груди ее поднялось глубокое негодование, отразившееся в ее темных глазах. Она вдруг повернулась к Джейкобу Мейеру, курившему трубку и наслаждавшемуся их смущением.

– Как вы смеете? – спросила она тихим, но выразительным голосом. – Как вы смеете, подлый вы человек?

Он слегка вздрогнул под ее презрительным, гневным взглядом, но затем оправился и приготовился возражать с видом человека, готовящегося к серьезной борьбе, от исхода которой зависит его дальнейшая судьба.

– Не сердитесь на меня, – отвечал он, – я не в силах выносить вашего гнева. Вы не можете себе представить, как мне это больно. Хорошо же, я все скажу вам, скажу даже в присутствии вашего отца. Я решаюсь на это – ради вашей же пользы!

– Ради моей пользы? Какая для меня может быть польза от пребывания в этом ужасном месте в вашем обществе? Я бы скорее доверилась макаланга и даже, – добавила она с глубоким презрением, – кровожадным матабеле.

– Однако еще совсем недавно вы очень быстро от них убегали, мисс Клиффорд! Но вы меня не понимаете. Говоря, что я так поступаю ради вашей пользы, я подразумевал и свою собственную пользу. Видите ли, в чем дело. Вы недавно пробовали покинуть меня, и вам это не удалось. В другой раз вам может удаться, и тогда – что тогда станет со мною?

– Этого я не знаю, мистер Мейер, – проговорила Бенита, тогда как ее глаза добавляли: «И не желаю знать».

– А! Зато я знаю. В этот раз я не лишился рассудка; в следующий же раз я наверняка сойду с ума.

– Потому что вы вообразили себе, мистер Мейер, будто благодаря мне вы отыщете сокровище, о котором вы думаете день и ночь…

– Да, – поспешно ответил он, – потому что, уверен, в вас я найду сокровище, о котором мечтаю и днем и ночью, сокровище, которое стало для меня необходимым.

Бенита быстро повернулась к отцу, который раздумывал о значении слов Джейкоба, – но, раньше чем заговорил старик или девушка, Мейер рассеянно провел рукой по лбу и продолжал:

– О чем я говорил? Да, сокровище, неисчислимое сокровище из чистого золота, которое лежит до того глубоко, что его трудно найти и взять; бесполезное зарытое сокровище, которое принесло бы нам обоим столько счастья и радости, если бы только можно было добраться до него. Тогда я стал бы пересчитывать его, монета за монетой, в течение всех долгих, долгих лет жизни…

Он помолчал немного, потом заговорил снова:

– Мисс Клиффорд, вы совершенно правы. Я осмелился сделать вас пленницей потому, что, как говорит старый Молимо, сокровище принадлежит вам, а я желаю разделить его с вами. Между прочим, этот клад что-то никак не находится, хотя я работал так усердно.

Он посмотрел на свои нежные, покрытые рубцами руки.

– Совершенно верно, мистер Мейер, он не находится, поэтому лучше бы вы отпустили нас к макаланга.

– Нет, есть возможность найти его, мисс Клиффорд. Вы ведь знаете, где лежит золото, и можете указать мне.

– Если бы я знала, то, конечно, немедленно указала бы вам это место, мистер Мейер, потому что тогда вы получили бы золото и наши отношения на этом закончились бы.

– Не раньше, чем мы поделили бы каждую унцию золота и каждую монету! Но сперва – сперва вы должны указать мне то место, как обещали… Вы можете сделать это.

– Каким образом, мистер Мейер? Ведь я не волшебница.

– О! Как раз наоборот. Заручившись вашим обещанием, я скажу вам, как это сделать. Слушайте меня оба. Я постиг многие тайны науки. Мне известны многие скрытые вещи, и я читаю по вашему лицу, что вы обладаете особым даром… позвольте мне, мисс Клиффорд, посмотреть вам в глаза в течение некоторого времени, и вы тотчас же заснете спокойным, тихим сном; во время этого сна, который нисколько вам не повредит, вы узнаете, где лежит золото, и скажете нам.

– Что вы хотите этим сказать? – спросила недоумевающая Бенита.

– Я знаю, что он задумал, – вмешался мистер Клиффорд. – Вы хотите загипнотизировать ее, как поступили с зулусским вождем!

Бенита хотела ответить, но Мейер поспешно перебил ее:

– Нет, нет! Выслушайте меня, прежде чем ответить отказом. Вы обладаете даром, драгоценным даром ясновидения, который встречается так редко.

– Откуда вам это известно, мистер Мейер? Меня еще никто никогда не гипнотизировал.

– Это не имеет никакого значения. Я в этом убедился, я понял это сразу, с того самого момента, как мы встретились ночью возле ущелья. Хотя вы тогда ничего не чувствовали, вы воздействовали на мое сознание таким образом, что оно заставило меня идти к вам навстречу и подоспеть как раз вовремя, чтобы спасти вас. Тот же дар ясновидения пробудил в вас предчувствие несчастья, постигшего ваше судно – о, я ведь слышал рассказ об этом от вас самой. Ваша душа обладает свойством отделяться от вашего тела; она может видеть прошлое и будущее, а также обнаруживать и скрытые вещи.

– Я не верю этому, – отвечала Бенита, – и, во всяком случае, не вы будете распоряжаться моей душой.

– Я это сделаю! Я это сделаю! – воскликнул он страстно, окидывая ее сверкающим взором. – Я все предвидел и поэтому настоял, чтобы вы ехали с нами, рассчитывая прибегнуть к этому способу, если все прочие окажутся неудачными. Вы видите, что нам ничего не удалось. Я терпеливо ждал и молчал, но теперь не остается другого выхода. Неужели вы будете так себялюбивы и жестоки, что отвернетесь от меня, хотя вы способны обогатить нас в течение какого-нибудь часа и это причинит вам так же мало вреда, как если бы вы проспали все это время!

– Да, – ответила Бенита, – я отказываюсь отдать свою волю в руки постороннего человека, тем более в ваши руки, мистер Мейер!

С жестом отчаяния Джейкоб повернулся к ее отцу:

– Не можете ли вы убедить ее, Клиффорд? Она ваша дочь и должна вас послушаться.

– Только не в этом случае, – возразила Бенита.

– Нет, – сказал мистер Клиффорд, – я не могу, да и не стал бы этого делать, даже если бы и мог. Моя дочь права. К тому же я ненавижу все эти сверхъестественные способы. Если мы не можем найти золото без этого, то мы откажемся от него, вот и все.

Мейер отвернулся, чтобы скрыть свое лицо, но вскоре заговорил снова, на этот раз совсем тихим голосом:

– Я вижу, что мне придется примириться с вашим ответом. Но, мисс Клиффорд, говоря о том, что вы не желаете подчиняться ни одному живому существу, подразумевали ли вы также и вашего отца?

Она отрицательно покачала головой.

– В таком случае не позволите ли вы ему загипнотизировать вас?

Бенита рассмеялась.

– О, конечно, если он хочет этого, – проговорила она. – Только я не думаю, чтобы это дало какие-нибудь результаты.

– Отлично, мы увидим завтра. Сегодня я, как и вы, очень устал. Я отправлюсь спать на свое новое место, у стены, – многозначительно прибавил он.

– Отчего ты так противишься этому? – спросил Бениту отец, когда Мейер ушел.

– О, отец! – ответила она. – Неужели ты не видишь и не понимаешь? Мне тяжело объяснять тебе, но я вынуждена это сделать. Вначале мистер Мейер хотел только золота. Но теперь он хочет большего и стремится овладеть мной так же, как и золотом. Я ненавижу его! Ты ведь знаешь, что только эта причина и побудила меня бежать. Я много читала о месмеризме и даже присутствовала на некоторых гипнотических сеансах, и – кто знает! – если я хоть раз позволю ему подчинить мой ум, я могу сделаться его рабой, несмотря на всю мою ненависть!

– Теперь я понимаю, – сказал мистер Клиффорд. – И зачем только я привез тебя сюда! Право, было бы лучше, если бы я никогда больше не встретился с тобой!

* * *

На следующее утро был проведен первый опыт. Мистер Клиффорд попытался загипнотизировать свою дочь. Перед этим Джейкоб Мейер, как оказалось, близко знакомый с этим сомнительным искусством, старался научить его, как браться за дело. Во время урока Мейер рассказал Клиффорду, что в былые дни он собирался сделать это занятие своей профессией, пользуясь силой, которой наделила его природа, но вскоре бросил его, так как оно вредило его здоровью. Мистер Клиффорд удивился, что Мейер никогда прежде не говорил об этом.

– В моей жизни было много таких вещей, о которых я не говорил вам, – возразил Джейкоб с едва заметной многозначительной улыбкой. – Так, например, однажды я гипнотизировал вас, хотя вы об этом и не подозревали; вот почему вы всегда делаете все, что я хочу, кроме тех случаев, когда возле вас находится ваша дочь, так как ее влияние на вас сильнее моего.

Клиффорд с удивлением посмотрел на него.

– Немудрено, что Бенита не хочет позволить ее гипнотизировать, – сухо произнес он.

Джейкоб тотчас заметил свою ошибку.

– Вы гораздо более легковерны, чем я думал, – сказал он. – Разве я мог гипнотизировать вас без вашего ведома? Я только хотел пошутить над вами.

– Мне казалось, что вы не шутите, – неохотно возразил мистер Клиффорд, и урок продолжался дальше.

После обеда они взялись за дело. Местом для опыта была выбрана пещера, обстановка которой, по мнению Мейера, должна была благоприятствовать успеху.

Бенита, которую начинала забавлять эта затея, была посажена у подножия Распятия. Одна лампа горела на алтаре, две – по обе стороны от нее.

Встав перед дочерью, мистер Клиффорд устремил на нее пристальный взгляд и принялся по указанию Джейкоба проделывать какие-то таинственные пассы. Но вид у него при этом был такой смешной, что Бенита с величайшим трудом удерживалась от смеха. Несмотря на все его гримасы и энергичную жестикуляцию, он не смог достичь никаких результатов, хотя Бенита все время сохраняла серьезное лицо и даже закрывала глаза, желая прийти к нему на помощь. В одну из таких минут, когда девушка снова открыла глаза, она увидела, что он начинает горячиться и уставать, тогда как Джейкоб Мейер следит за ним таким неприятным, пристальным взглядом, что она поспешила снова опустить веки, не желая видеть его лица.

Немного погодя Бенита вдруг почувствовала себя во власти какой-то странной силы, проникающей в ее мозг мягко и незаметно, подобно убаюкивающим словам ее матери в далекие годы детства. Ей казалось, что она заблудилась в снежных Альпах, окутанная со всех сторон снегом, что снег все падает и падает мириадами хлопьев и что в сердцевине каждого из них маленькая огненная точка. Вдруг она вспомнила, что засыпать в снегу крайне опасно и что можно умереть, если не удастся стряхнуть с себя эту сонливость.

Бенита сделала усилие и пришла в себя – и как раз вовремя, ибо она уже мчалась на крыльях лебедя над бездонной пропастью, в глубине которой царила темнота, мелькали смутные очертания каких-то фигур, державших в руках свои сердца, мерцающие словно светильники. О, до чего отяжелели ее веки! На них, конечно, висели гири, золотые гири. Но вот они открылись, и она все увидела: увидела своего отца, уже прекратившего делать странные движения, – он отирал лоб красным носовым платком, а позади него виднелся Джейкоб Мейер с вытянутыми вперед неподвижными руками и устремленными на ее лицо сверкающими глазами. Сделав усилие, Бенита вскочила на ноги и встряхнула головой, как это делают собаки.

Позади него виднелся Джейкоб Мейер с вытянутыми вперед неподвижными руками и устремленными на ее лицо сверкающими глазами

– Довольно заниматься глупостями! – сказала она. – Это утомляет меня.

Она схватила одну из ламп и побежала к выходу.

Бенита думала, что Джейкоб Мейер сильно рассердился на нее, и готовилась к ожидавшей ее сцене. Но ничего подобного не случилось. Вскоре она увидела отца и Мейера выходящими из пещеры. По-видимому, они были заняты вполне мирным разговором.

– Мистер Мейер говорит, что я совсем плохой гипнотизер, дорогая моя, – сказал ей отец. – И я вполне готов верить ему. И все же это довольно тяжелая работа. Я устал не меньше, чем после нашего бегства от матабеле.

Бенита засмеялась и ответила:

– Судя по результатам, я согласна с тобой. Это занятие совсем не подходит тебе, отец, так что лучше брось его.

– Разве вы ничего не чувствовали? – спросил Мейер.

– Решительно ничего, – ответила она, глядя ему прямо в глаза. – Впрочем, нет, это неправда; я почувствовала скуку и досаду на то, что мой отец ставит себя в смешное положение. Седые волосы и подобные глупости не подходят друг к другу.

– Да, – ответил Мейер, – они действительно не подходят друг к другу, я с вами согласен.

На этом разговор и кончился.

В течение нескольких дней Бенита, к величайшему своему удовольствию, не слышала больше разговоров о гипнотизме. Это объяснялось отчасти тем, что их занимали совершенно другие обстоятельства. Матабеле, которым надоело расхаживать вокруг стен крепости и распевать бесконечные воинственные песни, решили пойти на приступ. Трое золотоискателей имели возможность следить со своего наблюдательного пункта на верхней стене, как дикари готовились к нападению. Они видели, как рубились огромные деревья, из которых строились грубые лестницы; неприятельские разведчики в течение недели расхаживали возле стен, отыскивая наиболее слабое место в укреплениях. Когда они приближались чересчур близко, макаланга стреляли, убивая некоторых из них; остальные спешили возвратиться в свой лагерь, который они устроили невдалеке, воспользовавшись для этой цели небольшой возвышенностью.

Вскоре, однако, Мейер заметил, что хотя матабеле находятся вне досягаемости для пуль макаланга, в них можно было легко попасть с верхней стены, и он принялся стрелять в них ради развлечения. Ружье его было очень хорошего образца, системы Мартини, патронов оказалось предостаточно; к тому же он был прекрасным стрелком и обладал ястребиным глазом.

После нескольких пробных выстрелов он окончательно изловчился и устроил настоящую охоту на матабеле. Лежа на краю стены и прислонив ружье к камню, он стал выжидать, когда дикарь, наблюдавший за тем, как идет постройка лестниц, вышел на открытое место, прицелился и спустил курок. Воин, дикарь с седой бородой, подпрыгнул и упал навзничь, а его товарищи с удивлением смотрели вверх, не понимая, откуда взялась пуля.

– Ловко, правда? – спросил Мейер Бениту, наблюдавшую в полевой бинокль за всем происходившим внизу.

– Конечно, – ответила она. – Но все же я не желаю больше видеть этого.

Она передала бинокль отцу и спустилась со стены.

Но Мейер остался наверху, и временами оттуда доносились звуки выстрелов из его ружья. Вечером он рассказал Бените, что ему удалось убить шестерых и ранить еще десять человек, и добавил, что никогда еще ему не случалось так удачно стрелять.

– Какая же от этого польза, когда их остается еще так много? – спросила девушка.

– Польза невелика, – согласился Мейер. – Но зато это причиняет им неприятность, а меня забавляет. К тому же мы обязались по нашему договору помогать макаланга, если на них будут нападать.

– Мне кажется, что вам просто доставляет удовольствие убивать людей, – заметила Бенита.

– Что же тут плохого, мисс Клиффорд, ведь они же хотели убить вас?

Глава XVIII. Другая Бенита

Время от времени, когда ему больше нечего было делать, Джейкоб Мейер снова брался за стрельбу, в которой также принимал участие мистер Клиффорд, хотя и не с такими результатами. Вскоре стало очевидно, что эта точность выстрелов сильно беспокоит матабеле. Хотя вообще мысль о смерти не особенно их пугала, но сознание того, что каждый их них ежеминутно подвергается риску погибнуть от сыпавшихся сверху пуль, совершенно меняло дело. Оставить лагерь для них было не особенно легко, так как они обнесли его бома из колючих растений на случай нападения со стороны макаланга; к тому же было нелегко найти другое подходящее место. Кончилось тем, что они решили идти на приступ, несмотря на недостаточное количество штурмовых лестниц.

На третье утро после первого опыта мистера Клиффорда с гипнотизмом Бенита проснулась на рассвете от громких криков и выстрелов. Поспешно одевшись, она пробралась при свете утренней зари к той части стены, из-под которой, как ей казалось, доносился шум, и, взобравшись на нее, увидела своего отца и Джейкоба, уже сидящих там с ружьями в руках.

– Эти дураки атакуют небольшой проход, через который вы, мисс Клиффорд, ехали верхом. Худшего места для нападения они не могли выбрать, хотя стена и выглядит здесь тоньше, – пояснил Мейер. – Если эти макаланга хоть на что-нибудь способны, то они дадут им хороший урок.

Вскоре поднялось солнце, и они увидели ряды матабеле, пробиравшихся с лестницами в руках вперед сквозь утренний туман, пока выступ холма не скрыл их из виду. Джейкоб и Клиффорд тотчас направили огонь своих ружей на этих людей, хотя туман не позволял им судить о результатах стрельбы. Вскоре громкие крики известили их о том, что дикари достигли рва и прилаживают лестницы к крепостным стенам. Макаланга, ничего не предпринимавшие против врага до этой минуты, поспешно открыли стрельбу со старинных бастионов, возвышавшихся над проходом, который старались штурмовать матабеле, и благодаря поредевшему туману наблюдавшие сверху увидели раненых матабеле, уходивших, шатаясь и ползком, обратно к своему лагерю. Пользуясь наступившим утром, Джейкоб Мейер послал им вдогонку несколько пуль.

Тем временем вся старая крепость наполнилась шумом и дикими криками нападавших. Было очевидно, что матабеле пытались взобраться на стены, где их всякий раз встречал убийственный ружейный огонь. Лишь один раз раздался торжествующий рев, свидетельствовавший о том, что враги одержали победу; ружейные выстрелы стали заметно редеть, и Бенита побледнела от охватившего ее страха.

– Эти трусы макаланга бегут, – прошептал Клиффорд, прислушиваясь в смертельной тревоге.

Но, очевидно, мужество вернулось к защитникам Бамбатсе, потому что ружья защелкали громче и чаще прежнего, а дикий воинственный клич матабеле «Бей! Бей! Бей!» стал раздаваться все тише и тише и наконец замер в отдалении. Еще пять минут – и матабеле обратились в бегство, унося с собой убитых и раненых, взвалив их на плечи или положив на лестницы.

– Наши друзья макаланга должны быть нам крайне признательны за эту сотню ружей, – заметил Джейкоб, наскоро заряжая ружье и посылая пулю за пулей в самую гущу матабеле. – Если бы не ружья, – добавил он, – враги уже давно перерезали бы их, потому что они никогда не смогли бы остановить матабеле одними копьями.

– Да. И то же самое случилось бы с нами еще до наступления ночи, – отозвалась Бенита с дрожью в голосе, так как сражение и страх за его исход отняли у нее последние силы. – Слава богу, что все кончилось! Я надеюсь, что они снимут осаду и уйдут отсюда.

Однако несмотря на понесенные ими крупные потери – матабеле потеряли свыше ста человек, – дикари, боявшиеся вернуться к себе в Булавайо без победы, и не думали отступать. Они только нарезали огромное количество тростника и кустов и перенесли свой лагерь почти на самый берег реки, куда не могли долететь пули белых. Тут они и расположились, рассчитывая взять осажденных измором или же проникнуть в крепость каким-нибудь иным способом.

Между тем Джейкоб Мейер, не имея больше возможности стрелять в неприятеля, державшегося вне досягаемости выстрелов, снова сосредоточил все свое внимание на поисках клада.

Не найдя ничего в пещере, он занялся обследованием площадки вокруг нее, среди камней, деревьев и старых развалин.

Они начали свои раскопки наугад, среди самых крупных развалин, где нашли некоторое количество золота в виде бус и других украшений, а также несколько древних скелетов. Но все это не имело ни малейшего отношения к португальскому кладу. Это приводило их все в более и более мрачное настроение духа, пока они вовсе не перестали разговаривать друг с другом. На лице Джейкоба отражалось гневное разочарование, а Бенита начала впадать в глубокое отчаяние, так как она не видела больше никакой возможности спастись от своего тюремщика наверху и от матабеле, стороживших внизу. Кроме того, у нее была еще одна причина для беспокойства.

Здоровье ее отца, давно уже начавшего слабеть, заметно пошатнулось за последнее время, и он разом превратился в дряхлого старика. Всегдашние сила и энергия покинули мистера Клиффорда, а его мысли были поглощены страшным раскаянием в совершенном им преступлении, то есть в том, что он привез дочь в это ужасное место; он не мог думать ни о чем, кроме страшной участи, которая грозила ей. Тщетно Бенита пыталась успокоить его. В ответ на все ее слова он только стонал и заламывал руки, прося прощения у Бога и Бениты. Кроме того, власть Мейера над ним становилась все более и более очевидной. Мистер Клиффорд чуть не со слезами на глазах умолял Джейкоба открыть отверстие в верхней стене и позволить ему с дочерью спуститься к макаланга. Он пытался даже подкупить его обещанием уступить ему свою часть клада, если бы таковой нашелся, а в случае неудачи – и свои владения в Трансваале.

Но Джейкоб ответил ему крайне резко, посоветовав не говорить глупостей, так как они должны вместе довести дело до конца. Иногда Мейер уходил в сторону и погружался в размышления, и Бенита заметила, что при этом он всегда брал с собой либо ружье, либо револьвер. По-видимому, он боялся, чтобы ее отец не застиг его врасплох и не захватил власть в свои руки, расправившись с ним с помощью пули.

Одно только успокаивало ее: хотя Джейкоб Мейер постоянно следил за ней, он никогда не оскорблял ее и даже не беспокоил своими таинственными и нежными речами. Мало-помалу она начала думать, что он забыл об этом или отказался от своих надежд, считая их несбыточными.

Со времени атаки матабеле прошла неделя, и ничего не изменилось. Макаланга не обращали на них никакого внимания, а старый Молимо ни разу, насколько она знала, не пытался взобраться на верхнюю стену и вообще не старался повидаться с ними. Это обстоятельство сильно удивило Бениту, знавшую о его привязанности к ней, и заставило ее предположить, что он умер или был убит во время нападения на крепость. Джейкоб Мейер тоже казался озабоченным: он бросил раскопки и целыми днями сидел в бездействии, погруженный в свои размышления.

В этот день их обед прошел совсем не весело, так как никто из них не промолвил ни слова, да и запасы их начали подходить к концу и пища становилась крайне скудной. Бенита не могла проглотить ни крошки: ей давно уже надоело высушенное на солнце мясо упряжных волов, а с тех пор как Мейер заделал выход в стене, ничего другого у них не было. По счастью, у них еще оставался изрядный запас кофе, и она охотно выпила две чашки этого напитка, сваренного и очень любезно поданного ей Джейкобом Мейером. Кофе показался ей, правда, очень горьким, но Бенита объяснила это отсутствием сахара и молока. После ужина Мейер поднялся и раскланялся с нею, пробормотав, что он уходит спать, а через несколько минут и мистер Клиффорд последовал его примеру. Проводив отца в его шалаш под деревом, Бенита помогла старику снять платье, так как теперь даже это становилось для него трудным делом, затем пожелала ему спокойной ночи и вернулась к костру.

Она вдруг почувствовала себя совсем одинокой среди окружавшего ее молчания: ни одного звука не доносилось ни из лагеря матабеле, ни снизу от макаланга, а яркий лунный свет наполнял все вокруг таинственными тенями, которые казались живыми. Зная, что отец не мог ее увидеть, Бенита немного поплакала, потом тоже пошла спать. Она чувствовала, что развязка, какова бы она ни была, уже близка, но у нее не было сил думать об этом. К тому же она ощущала какую-то необычную тяжесть в глазах, и прежде чем она успела прочесть молитву, ее голова опустилась на подушку. Бениту охватил глубокий сон. Больше она ничего не помнила.

Если бы Бенита страдала бессонницей, как это часто бывало с ней в те страшные дни, она услышала бы около полуночи легкие шаги какого-то живого существа, подкрадывающегося к ее палатке, и увидела бы, что лунный свет, проникавший к ней сквозь щели в неплотно сходившихся парусиновых стенках, внезапно заслонила фигура человека, вытянутые руки которого проделывали какие-то таинственные пассы. Но Бенита и не видела, и не слышала. Погруженная в сон, вызванный полученным ею питьем, она и не подозревала, что он стал мало-помалу переходить в какой-то странный обморок. Она совершенно не помнила, как поднялась, набросила на свое легкое платье плащ, зажгла лампу и, повинуясь стоявшему перед ней человеку, выскользнула из палатки. Она также не слышала, как ее отец, разбуженный звуками шагов, выбежал, спотыкаясь, из своего шалаша и обменялся несколькими словами с Джейкобом Мейером, пока она стояла рядом, с лампой в руках, словно привидение, лишенное воли.

– Если вы осмелитесь разбудить ее, то, уверяю вас, она умрет, а за нею и вы, – прошипел Джейкоб, хватаясь за револьвер у своего пояса. – С ней не случится ничего дурного, клянусь вам! Следуйте за нами, и вы увидите. Молчите же, потому что от этого зависит наша судьба.

Побежденный странной силой его голоса и взгляда, мистер Клиффорд молча последовал за ними.

Они прошли по извилистому входу в пещеру. Впереди шел Джейкоб Мейер, спиной вперед, точно герольд перед царственной особой; потом сама царственная особа, в образе девушки, походившей на мертвую, с длинными распущенными волосами, в плаще и с лампой в руке; позади всех шел старый, седобородый человек, олицетворение Времени, сопровождающего Красоту к ее могиле. Вскоре они достигли большой пещеры и, миновав вскрытые могилы, отверстие колодца и алтарь, остановились у подножия Распятия.

– Сядьте, – сказал Мейер, и Бенита, пребывавшая в трансе, опустилась на ступеньки у подножия креста, поставила лампу на каменные плиты пола и низко опустила голову, так что ее длинные волосы упали на ее обнаженные ноги и совсем закрыли их. Он подержал руки над ее головой и спросил:

– Вы спите?

– Да, – отвечала она странным тихим голосом.

– Ваша душа бодрствует?

– Бодрствует.

– Прикажите ей вернуться назад, сквозь многие века, к самому началу, и скажите мне, что вы там видите.

– Я вижу грубую пещеру и диких людей, обитающих в ней. Там умирает старик, – указала она вправо, – и чернокожая женщина с ребенком у груди ухаживает за ним. Мужчина – это ее муж – входит в пещеру. В одной руке он несет факел, а другой тащит козла.

– Довольно, – сказал Мейер. – Как давно это было?

– Тридцать три тысячи двести один год назад, – без колебаний ответила она.

– Пропустите тридцать тысяч лет, – приказал он, – и скажите мне, что вы видите.

Наступило довольно продолжительное молчание.

– Почему вы не отвечаете? – спросил он.

– Будьте терпеливы: я переживаю все эти тридцать тысяч лет – много жизней, много веков, но ничто не может быть пропущено.

Снова воцарилось довольно продолжительное молчание, после чего она наконец заговорила:

– Все они исчезли, и теперь, три тысячи лет тому назад, я вижу это место сильно изменившимся и населенным толпой молящихся людей в странных одеяниях с пряжками. Позади меня стоит изображение богини с жестким, спокойным лицом, перед алтарем горит огонь, и священники в белых одеяниях приносят в жертву младенца, который громко кричит…

– Дальше, дальше, – перебил ее Мейер, словно почувствовав весь ужас описываемой сцены. – Пропустите две тысячи семьсот лет и скажите, что вы видите.

Снова наступила пауза, во время которой душа, пробужденная им в теле Бениты, переживала все эти века. Наконец она медленно проговорила:

– Ничего, это место черное и пустынное, и только мертвые спят под полом.

– Подождите возвращения живых и тогда говорите, – приказал Джейкоб.

– Они здесь, – сказала она довольно скоро. – Бритые монахи, из которых один создает это Распятие, а затем их потомки, преклоняющие колени перед изображением над алтарем. Они приходят и уходят; о ком же я должна рассказывать?

– Расскажите о португальцах, о тех, которые оказались вынужденными умереть здесь.

– Я вижу их всех, – ответила она после некоторой паузы. – Их двести три человека. Они ободраны, измучены и голодны. Среди них находится красивая молодая девушка. Она приближается ко мне, проникает в меня… спросите ее, – договорила Бенита едва слышным голосом, – я уже больше не я.

Мистер Клиффорд хотел было удержать его, но Мейер сердито велел ему молчать.

– Говорите, – приказал он, но сидевшая перед ним молодая девушка только покачала головой. – Говорите, – повторил он, и чей-то голос, непохожий на голос Бениты, ответил ему на незнакомом языке:

– Я слышу, но не понимаю ваших слов.

– Великий Боже! – воскликнул Мейер. – Она говорит по-португальски. – Это открытие поразило его, так как он знал, что Бенита не говорила на этом языке. Сам же он был с ним немного знаком, так как ему довелось некоторое время прожить в Лоренсу-Маркише[29].

– Великий Боже! – воскликнул Мейер. – Она говорит по-португальски

– Кто вы такая? – спросил он по-португальски.

– Я Бенита да Феррейра. Я дочь капитана Феррейры и его жены, донны Христины, которые и сейчас стоят возле вас. Обернитесь, и вы увидите их.

Джейкоб вздрогнул и беспокойно огляделся по сторонам.

– Что она сказала? Я не расслышал, – спросил мистер Клиффорд.

Мейер перевел ее слова.

– Но это черная магия! – воскликнул старик. – Бенита не знает португальского языка, как же она может говорить по-португальски?

– Это происходит оттого, что она перестала быть нашей Бенитой и превратилась в другую Бениту, Бениту да Феррейра. Молимо был совершенно прав, когда говорил, что она унаследовала душу умершей девушки, так же как и ее имя.

– Прекратите, – сказал мистер Клиффорд. – Это слишком страшно. Разбудите ее, иначе я сделаю это сам!

– И убьете ее. Я вам говорю, что если вы только тронете или разбудите ее, то она сейчас же умрет. – Мейер указал на сидевшую перед ними фигуру девушки, которая была так бледна и неподвижна, что казалась уже умершей. – Не бойтесь, – продолжал он, – клянусь вам, что с ней не случится ничего дурного, клянусь, что я буду переводить вам каждое ее слово. Обещайте не трогать ее, иначе я ничего не скажу вам, и ее кровь падет на вашу голову.

– Обещаю, – со стоном произнес мистер Клиффорд.

– Расскажите мне вашу историю, Бенита да Феррейра. Каким образом вы и ваши единоплеменники попали сюда?

– Народ Мономотапы восстал против нашего владычества. Они убили многих среди нас, убили моего брата и человека, с которым я была обручена. Мы, оставшиеся в живых, бежали к северу, в эту старую крепость, надеясь спастись отсюда по реке Замбези. Наш вассал, Мамбо, дал нам здесь убежище, но целые тысячи враждебных нам племен окружили стены и сожгли все лодки, так что мы не могли бежать по воде. Мы много раз отгоняли их от стен, пока ров не наполнился их трупами. Наконец они перестали нападать на крепость.

Затем эти люди стали морить нас голодом и вскоре овладели первой стеной. Мы продолжали голодать, и они захватили вторую стену, но третью одолеть не смогли. Так мы и умерли: каждый из нас по очереди ложился и умирал в этой пещере. Наконец в живых осталась только я одна, потому что, пока еще оставалась пища, ее отдавали мне, дочери капитана. Да, я стояла на коленях у подножия креста, возле тела моего отца, и молила святого сына Марии послать мне смерть, которая никак не хотела прийти за мной. Вдруг я упала в обморок. Когда я пришла в себя, возле меня стоял Мамбо со своими людьми. Узнав, что мы все погибли от голода, наши преследователи ушли, а Мамбо, скрывавшийся со своим народом за рекой, вернулся ко мне, так как они знали ход на верхнюю стену. Они унесли меня от мертвых и дали мне пищи, так что мои силы скоро вернулись. Ночью, однако, я убежала от них, не желая больше жить, и взошла на черную скалу, где они и увидели меня при восходе солнца. Они просили меня сойти вниз, обещая мне свою защиту, но я сказала «нет», ибо в душе моей не было ничего, кроме злобы и желания умереть, чтобы скорее соединиться с моим отцом, с моим братом и еще с одним человеком, который был мне дороже всего на свете. Тогда они спросили у меня, где спрятан клад.

При этих словах Бениты Джейкоб глубоко вздохнул и поспешил перевести сказанное ею, тогда как сидевшая перед ним девушка сразу замолчала, словно почувствовав, что его воля на секунду ослабла.

– Говорите дальше, я приказываю вам, – сказал Мейер, и она снова заговорила тихим, но звучным голосом, вкладывавшим в уста Бениты слова чужого языка, которого она никогда не знала.

– Я ответила, что золото находится там же, где и находилось. И что если они отдадут его кому-нибудь другому, кроме лица, которому предназначено получить его, то их постигнет участь моего народа, Да, я поручила им беречь его до моего возвращения, так как мой отец, умирая, приказал мне никому не открывать этой тайны. И я сама, собираясь умирать, никогда не думала вернуться сюда.

После этого я в последний раз прочла молитву, поцеловала золотое Распятие, висящее в эту минуту на груди девушки, в которой я нахожусь, – при этих словах рука живой Бениты зашевелилась, медленно вынула крест из-под своего плаща, подержала его секунду над лампой и снова опустила на прежнее место. – Я заслонила свои глаза рукой, чтобы ничего не видеть, и бросилась вниз с выступа скалы.

Голос говорившей замер, но губы ее продолжали издавать какие-то страшные звуки, которые должны были вырываться у существа, разбившегося о скалы и тонувшего в воде. Это было так ужасно, что мистер Клиффорд готов был упасть в обморок, и даже сам Джейкоб Мейер зашатался, и его лицо стало таким же бледным, как лицо Бениты.

– Разбудите ее! Ради самого Бога, разбудите ее! – проговорил ее отец. – Она умирает, как и та женщина, умершая много лет назад.

– Она не умрет, пока не скажет нам, где находится золото. Молчите же, безумец! Она ничего не чувствует и не страдает. Лишь ее душа вновь переживает все происшедшее.

Снова наступило молчание.

– Бенита да Феррейра, – сказал наконец Мейер, – я приказываю вам ответить, умерли ли вы?

– О! Я хотела бы умереть, как умерло мое тело! – жалобно ответили губы Бениты. – Увы! Я не могу умереть и должна терпеть здесь в полном одиночестве до определенного дня. Да, да, душа той, которая звалась Бенитой да Феррейра, должна одиноко посещать это место. Она обречена сторожить то проклятое золото, которое было взято из земли при помощи жестокости и ценой многих человеческих жизней.

– Цело ли оно? – спросил Джейкоб.

– Я сейчас посмотрю… – (После некоторой паузы.) – Я посмотрела. Оно тут, до последней крупинки, в мешках из воловьих шкур. Только один из этих мешков разорвался, черный с красным.

– Где оно лежит? – спросил Джейкоб.

– Я не посмею сказать вам… никогда, никогда!

– Нет ли такого человека, которому вы могли бы сказать об этом?

– Есть.

– Кому же?

– Той, в груди которой я нахожусь.

– Скажите же ей.

– Я сказала. Она знает.

– А она может мне сказать?

– Она может поступить с этой тайной, как ей будет угодно. О, моя спасительница, я благодарю тебя! Теперь я избавилась от этой тяжести, и мой грех самоубийства заглажен.

– Бенита да Феррейра, вы ушли?

Никакого ответа.

– Бенита Клиффорд, вы слышите меня?

– Я слышу вас, – ответил голос Бениты по-английски, хотя Джейкоб, забывшись, обратился к ней на португальском языке.

– Где золото?

– У меня.

– Скажите мне, где оно, я приказываю вам.

На это не последовало никакого ответа. Хотя он несколько раз повторил свой вопрос, Бенита продолжала молчать. Наконец ее голова склонилась на колени, и она прошептала едва слышным голосом:

– Освободите меня, или я умру.

Глава XIX. Пробуждение

Джейкоб Мейер все еще пребывал в нерешительности. Великая тайна оставалась неузнанной и могла навсегда остаться скрытой для него, если бы он не воспользовался этим случаем.

Зато мистер Клиффорд не колебался ни секунды. Сознание опасности, сознание, что жизнь его дочери таинственно ускользает из ее тела под влиянием страшных чар, во власти которых она находилась, привело его в ярость. Его сила и мужество сразу вернулись к нему. Он бросился на Мейера, одной рукой схватил его за горло, а другой вытащил из-за пояса нож.

– Дьявол! – задыхаясь, прошептал он. – Разбудите ее, или вы отправитесь вслед за ней!

С этими словами он замахнулся ножом.

Джейкоб сдался сразу. Оттолкнув мистера Клиффорда, стоявшего позади него с ножом в руке, он приблизился к Бените и начал проделывать над ее головой таинственные пассы, сопровождая их повелительными словами. Долгое время они не производили никакого действия на молодую девушку – и Клиффорду, и Мейеру стало казаться, что она умерла.

Глубокое отчаяние охватило старика, а Мейер до того усердно, с таким бешенством продолжал двигать руками, что по его лбу заструились и начали капать на пол крупные капли пота.

Наконец она пошевелилась! Ее голова слегка приподнялась, грудь всколыхнулась.

– Царь Небесный, я спас ее! – прошептал Джейкоб по-немецки, продолжая свои движения.

Вскоре глаза Бениты открылись, она поднялась на ноги и вздохнула. Но она ничего не говорила и, точно спящая, пошла к выходу из пещеры, следуя за отцом, шедшим впереди с лампой в руках. Выйдя из пещеры, она направилась прямо в свою палатку, бросилась на постель и сразу погрузилась в глубокий сон. Казалось, она снова попала во власть снотворного питья, которая на время уступила другой, более мощной силе, вызванной в ней Джейкобом.

Мейер некоторое время смотрел на нее, потом сказал, обращаясь к мистеру Клиффорду:

– Не бойтесь и не беспокойте ее. Утром она проснется самым естественным образом.

– Я надеюсь, что так и будет, в интересах нас обоих, – отвечал Клиффорд, окидывая его гневным взглядом, – иначе либо вы, либо я, – но один из нас другого не увидит.

Мейер не обратил на эти угрозы никакого внимания. Он был так измучен, что едва держался на ногах.

– У меня нет сил, – проговорил он. – Теперь, когда я знаю, что она в безопасности, мне все равно, что будет со мной. Я должен отдохнуть.

Он вышел из палатки, шатаясь как пьяный.

Мистер Клиффорд слышал, как он на дворе пил джин прямо из бутылки, затем все смолкло.

Всю остальную часть ночи и даже утром мистер Клиффорд не отходил от постели Бениты, хотя он был легко одет и холодный утренний воздух пронизывал его до костей. Наконец, когда солнце окончательно взошло, она села на постели и открыла глаза.

– Что ты тут делаешь, отец? – спросила она.

– Я пришел посмотреть, где ты, дорогая моя. Ведь ты обычно уже выходишь в это время.

– Я, должно быть, проспала, – ответила она усталым голосом. – Но я нисколько не чувствую себя от этого свежее, да и голова у меня болит. О! Я, кажется, вспоминаю, – добавила она, вздрагивая. – Я видела такой ужасный сон.

– Какой сон? – спросил он по возможности равнодушно.

– Я не помню подробностей, но знаю, что он имел отношение к мистеру Мейеру, – проговорила она, содрогнувшись. – Мне казалось, что я очутилась в его власти, что он овладел моей душой и телом, вынуждая меня открывать ему тайны.

– Какие тайны, Бенита?

– Я не помню сейчас, но тогда мы пошли к мертвецам, и там я ему все сказала. О, отец, я боюсь этого человека, я страшно боюсь его! Защити меня от него!

Бенита заплакала.

– Конечно, я защищу тебя, детка. Твои нервы отчего-то расстроились. Оденься скорее, и ты забудешь обо всем этом. Я сейчас разведу огонь.

Через четверть часа Бенита присоединилась к отцу, немного бледная и расстроенная, но в ее поведении не было ничего ненормального. Она чувствовала сильный голод и с удовольствием принялась за сухари и соленое мясо.

– В сегодняшнем кофе нет той горечи, что была во вчерашнем, – заметила она. – Мне кажется, в нем было что-то такое, что навеяло на меня эти ужасные сны. Где мистер Мейер? Впрочем, я знаю, – добавила она, дотрагиваясь рукой до своей головы. – Он еще спит возле стены.

– Кто тебе это сказал?

– Я не сумею объяснить тебе, но я знаю, что это так. Он не появится здесь до часу дня. Теперь я чувствую себя гораздо лучше. Что же мы предпримем, отец?

– Сядем на солнце и будем отдыхать, дорогая моя.

– Хорошо, сядем на верхушке стены; оттуда мы увидим макаланга, и мне будет приятно сознание того, что на свете существуют и другие люди кроме нас и Джейкоба Мейера.

Они тотчас ушли и, усевшись на том самом месте, откуда Мейер посылал пули в лагерь матабеле, стали следить за макаланга, двигавшимися далеко внизу, перед первой крепостной стеной. Бенита смотрела в полевой бинокль, и ей даже казалось, что она различает Тамаса, хотя утверждать это было невозможно, так как все они сильно походили друг на друга. Тем не менее это открытие сильно взволновало ее.

– Я уверена, что это Тамас, – воскликнула она. – О! Как бы мне хотелось очутиться возле него, несмотря на то что это значительно приблизило бы нас к матабеле. Но они лучше, гораздо лучше, чем мистер Мейер!

Она помолчала, затем вдруг спросила:

– Отец, ты что-то скрываешь от меня, а между тем память начинает возвращаться ко мне. Скажи, уходила ли я куда-нибудь ночью с мистером Мейером? Ходили мы куда-нибудь втроем: ты, я и он?

Он колебался и казался провинившимся: мистер Клиффорд был плохим актером.

– Я вижу, что так и было, уверена, что мы куда-то ходили. Отец, скажи же мне. Я должна знать, я хочу знать!

Он не выдержал и уступил.

– Я не хотел тебе говорить, дорогая, но, может быть, так будет лучше. Это ужасно странная история. Обещаешь ли ты мне не волноваться?

– Я могу обещать, что не стану волноваться сильнее, чем в настоящую минуту, – ответила она с печальной усмешкой. – Продолжай, пожалуйста.

– Ты помнишь, что Джейкоб Мейер все хотел загипнотизировать тебя?

– Я вряд ли забуду это.

– Ну так вот, прошлой ночью он тебя загипнотизировал.

– Как? – воскликнула она. – Как? О, как это ужасно! Теперь мне все понятно. Но когда же это произошло?

– Вероятно тогда, когда ты крепко уснула. Я услышал какой-то шум, который и разбудил меня. Когда же я вышел из своего шалаша, то увидел, что ты шла за ним, как мертвая, с лампой в руках.

Тут он рассказал ей все происшедшее, а она слушала его, пораженная ужасом.

– Как он осмелился? – проговорила она, когда он кончил свой длинный рассказ. – Я ненавижу его; я почти жалею, что ты не убил его.

Она сжала свои маленькие кулаки и погрозила ими в воздух.

– Это вовсе не христианское чувство, мисс Клиффорд, – произнес голос позади нее. – Но так как теперь уже половина второго, а я все еще жив, то я пришел напомнить вам, что нам пора завтракать.

Бенита повернулась на камне, на котором сидела, и увидела Джейкоба Мейера, стоявшего в кустах, недалеко от стены. Глаза их встретились. В ее взгляде сквозил вызов, а в его – сознание своей силы.

– Я не хочу завтракать, мистер Мейер, – сказала она.

– А я уверен, что вы хотите. Пожалуйста, спуститесь и съешьте что-нибудь. Пожалуйста, спуститесь.

Слова эти были произнесены смиренным, почти умоляющим тоном, но Бените почудилось в них приказание. Они с отцом неохотно спустились с полуразвалившейся стены, и оба последовали за мистером Мейером к месту их стоянки.

После того как они поели – или сделали вид, что поели, – он наконец заговорил:

– Я вижу, что ваш отец поведал вам обо всем случившемся, мисс Клиффорд, и я очень этому рад. Мне было бы труднее рассказать вам обо всем, так как я за многое должен просить у вас прощения. Но что мне оставалось делать? Я знал, и знал это всегда, что клад можно найти только с вашей помощью. Поэтому я дал вам снотворное питье и, когда вы заснули, загипнотизировал вас – остальное вам известно. Я обладаю довольно большим опытом в этом деле, но мне никогда не случалось видеть ничего подобного, и я надеюсь, что и не случится больше.

До этой минуты Бенита все время молчала, но когда Мейер заговорил, жгучее негодование и любопытство преодолели в ней стыд и ненависть.

– Мистер Мейер, – сказала она, – вы поступили самым скверным и недостойным образом, и, говорю откровенно, я никогда вам этого не прощу.

– Не говорите так. Пожалуйста, не говорите этого, – прервал он ее тоном искреннего огорчения. – Будьте ко мне снисходительны. Мне необходимо было узнать, и у меня не было иного выхода. Вы обладаете даром ясновидения, и вы знаете, что от этого зависит все.

– То есть вы подразумеваете под этим сколько-то унций золота?

– Я подразумеваю могущество, которое дает золото, мисс Клиффорд.

– Такое могущество, которого вас могут лишить лихорадка, копье матабеле – или просто Божья воля. Но дело сделано, рано или поздно грех должен быть искуплен. Хочу задать вам еще один вопрос. Вы ни во что не верите, как говорили мне не раз. Вы утверждаете, что души не существует, что когда мы умираем, то этим все кончается, не так ли?

– Да, я это говорю.

– Объясните же мне в таком случае, кто говорил моими губами прошлой ночью и каким образом я, не говорящая по-португальски, разговаривала с вами на этом языке?

Он пожал плечами.

– Вы задаете трудные вопросы, но на один из них я, кажется, могу ответить. Я уверен, что души, то есть чего-то такого, что переживает тело, не существует. Но зато есть так называемое высшее самосознание, составляющее часть жизненного принципа вселенной, и если оно для кого-нибудь становится доступным, то этот человек узнает все, что когда-либо происходило в мире. Когда-нибудь, если вы прочтете произведения моего соотечественника Гегеля, вы найдете в них указания по этому вопросу.

– Но вы ничего не объясняете.

– Сейчас объясню, мисс Клиффорд. В течение прошлой ночи я освободил ваше высшее самосознание, и оно открыло вам прошлое, совершившееся на этом месте. Вам и прежде была известна история умершей девушки, Бениты да Феррейра, но вы ее воспроизвели, говоря на ее родном языке, точно так же, как вы заговорили бы по-гречески или как-нибудь иначе, если бы это был ее родной язык. В вас пробудилась в то время не ее душа, хотя я для краткости и называл ее так, но ваше собственное скрытое сознание, вызванное к жизни и оживленное усилием вашего воображения.

То обстоятельство, что вы с ней носите одинаковое имя, является просто странным совпадением, не более. На это не имеется иных доказательств, кроме того, что вы сами говорили во время транса.

– Может быть, – проговорила Бенита, не желавшая вдаваться в философские рассуждения, – может быть, и вы, мистер Мейер, увидите когда-нибудь привидение. Тогда вы будете рассуждать иначе.

– Если я увижу привидение и удостоверюсь, что это действительно один из духов, то я, без сомнения, уверую в их существование. Но стоит ли толковать об этом? Я не ищу духов, я ищу португальское золото. Теперь я убедился, что вы знаете, где оно находится. Вы, без сомнения, открыли бы нам это прошлой ночью, если бы ваша нервная система оказалась более выносливой и если бы такое состояние было для вас привычным делом. Говоря от лица Бениты да Феррейра, вы сказали, что видели его, и даже описали, как оно выглядит. Затем вы уже не могли или не хотели сказать ничего больше, и вас пришлось разбудить. Мисс Клиффорд, вы должны позволить мне загипнотизировать вас еще раз, всего на несколько минут, так как мы не станем терять времени на истории из прошлого и найдем золото. Впрочем, быть может, это излишняя мера, – добавил он, окидывая ее пронизывающим взглядом, – если бы оказалось, что все это вам уже известно. В таком случае мне незачем было бы тревожить вас.

– Я не знаю, мистер Мейер. Я ничего не помню о золоте.

– Это только подтверждает мою теорию. То, что должно было являться душой Бениты да Феррейра, сказало, что эта тайна перешла к вам, но в состоянии бодрствования вы не можете это помнить. Зато ваше пробужденное высшее самосознание знает все. Поэтому я должен еще раз загипнотизировать вас. Не сейчас, но спустя какое-то время, когда вы полностью оправитесь. Назначим хотя бы будущую среду, что будет через три дня.

– Вы никогда больше не загипнотизируете меня, мистер Мейер!

– Этого не случится, пока я жив, – вмешался ее отец, до этой секунды молча прислушивавшийся к их разговору.

– Вы так думаете, но я думаю иначе. То, что я сделал прошлой ночью, было сделано против вашей воли, и я снова могу повторить это, с той лишь разницей, что во второй раз все пройдет гораздо легче. Но я предпочел бы сделать это с вашего согласия, потому что я поступаю таким образом не только в своих интересах, но и в интересах всех нас. А пока не будем больше говорить об этом, чтобы не сердиться понапрасну.

С этими словами Мейер встал и удалился.

* * *

Следующие три дня Бенита провела в постоянном страхе. Она чувствовала, что Джейкоб Мейер успел приобрести над ней некоторую власть и что между ними установилась какая-то новая непреодолимая связь. Она знала его мысли; прежде чем он высказывал свою просьбу, она уже протягивала ему во время еды тот или другой предмет, а также отвечала на его вопросы, прежде чем он успевал их произнести. Кроме того, она повиновалась его призыву на небольших расстояниях. Так, один раз, в то время когда она гуляла для поправки здоровья вдоль стены своей тюрьмы, она почувствовала, что ее ноги увлекают ее вперед к какому-то месту. Придя туда, она увидела Джейкоба Мейера, появившегося там еще раньше Бениты.

– Простите, что я позвал вас сюда, – говорил он, улыбаясь и вежливо приподнимая шляпу, – но я хотел спросить вас, не изменили ли вы вашего решения и не согласитесь ли вы, чтобы я вас загипнотизировал?

В продолжение нескольких секунд он удерживал ее глазами, причем ей казалось, что ее ноги пустили корни в землю, пока он не освободил ее, словно перерезав сковывавшую движения веревку, и тогда Бенита бросилась от него прочь, как от дикого зверя, ничего не видя от застилавших глаза слез и задыхаясь от душившей ее ненависти.

Но если дни ее были неприятны, то каковы были ее ночи? Она жила в вечном страхе, опасаясь, что Мейер опять подложит что-нибудь в ее пищу или питье и, усыпив, снова станет пробовать на ней свои волшебные чары. Стараясь защититься от первой опасности, она не брала в рот ничего, что побывало подле Джейкоба. Спала она в шалаше отца, который ложился у входа с заряженным ружьем у изголовья. Мистер Клиффорд открыто заявил Джейкобу, что если он застигнет его гипнотизирующим Бениту, то немедленно убьет его, на что Мейер ответил только смехом, так как он нисколько не боялся старика.

В долгие ночные часы они сторожили по очереди, причем один из них спал, а другой смотрел и прислушивался. При этом Бенита часто слышала крадущиеся шаги Джейкоба Мейера около самого шалаша и чувствовала исходившую от него мягкую и властную силу. Тогда она будила отца и шептала ему: «Он здесь, я чувствую его присутствие». Но пока старик с трудом поднимался на ноги – за последнее время он стал заметно слабеть и страдать от ревматизма или от какой-то другой подобной болезни – и выбирался из шалаша, все исчезало, и только где-то в темноте звучали удаляющиеся шаги и раздавался тихий смех. Так шли печальные дни, и наступило третье утро – утро злополучной среды. Перед восходом солнца Бенита и ее отец, ни разу не сомкнувшие глаз в течение всей ночи, долго обсуждали волновавший их вопрос, так как они знали, что приближается решающий момент.

– Я думаю, Бенита, что мне следовало бы его убить, – сказал мистер Клиффорд. – Я начинаю все больше и больше слабеть, и если я буду откладывать выполнение своего решения, то у меня в конце концов не хватит на это сил, и ты окажешься в его власти. Я без труда мог бы застрелить его сзади, и хотя мне ненавистен подобный поступок, но я думаю, что мне это простится. Во всяком случае ничего иного я сделать не могу; я должен думать не о себе, а о своих обязанностях относительно тебя.

– Нет, нет, – отвечала она. – Я не допущу этого. Это было бы убийством, хотя он тоже угрожал тебе. В сущности, отец, я думаю, что этот человек ненормален и не отвечает за свои поступки. Нам не остается ничего иного, как ждать и надеяться на Божью помощь. Если же Он не поможет, то, в крайнем случае, я могу помочь себе сама.

Бенита дотронулась до револьвера, с которым не расставалась ни днем ни ночью.

– Пусть будет по-твоему, – произнес мистер Клиффорд со стоном. – Будем молить Бога, чтобы Он освободил нас из этого ада, и не станем обагрять наших рук кровью.

Глава XX. Джейкоб Мейер видит духа

Они молчали в течение нескольких секунд. Затем Бенита спросила:

– Отец, неужели у нас нет возможности бежать отсюда? Может быть, лестница у стены заложена не до конца и мы могли бы спуститься по ней?

Клиффорд подумал о своих негнущихся ногах, о больной спине, покачал головой и ответил:

– Я не знаю; Мейер никогда не подпускал меня настолько близко, чтобы я мог в этом убедиться.

– Так почему бы тебе не пойти сейчас? Ты ведь знаешь, что он теперь встает очень поздно, так как всю ночь не ложится. Возьми бинокль и осмотри гребень стены из развалин того старого дома, который стоит поблизости. Джейкоб не увидит и не услышит тебя; если же пойду я, то он сейчас же почувствует это и проснется.

– Если хочешь, дорогая моя, я попробую; но что в это время будешь делать ты?

– Я поднимусь на конус.

– Не собираешься ли ты… – он внезапно оборвал свои слова.

– Нет, нет, ничего подобного. Я не последую примеру Бениты да Феррейра, пока обстоятельства не заставят меня пойти на это. Я просто хочу посмотреть, вот и все. Оттуда ведь очень далеко видно. Может быть, матабеле уже ушли, ведь мы давно ничего о них не слышали.

Они поспешили одеться и, когда стало достаточно светло, вышли из шалаша и разошлись в разные стороны. Мистер Клиффорд взял ружье и пошел, прихрамывая, к стене, а Бенита направилась к большому конусу. Она легко взобралась на него и остановилась в углублении в виде чаши, ожидая, когда взойдет солнце и рассеется туман, висевший над рекой и над ее берегами.

Лагеря матабеле не было видно, потому что он раскинулся во впадине, почти у подножия крепости. Позади него возвышалось нечто вроде холма, лежавшего приблизительно в полумиле от того места, на котором стояла Бенита. На самой вершине этого холма она увидела что-то похожее на фургон, вокруг которого двигались человеческие фигуры. Они, по-видимому, громко кричали, так как их голоса доносились по тихому воздуху ясного африканского утра до скалы, на которой находилась девушка.

По мере того как туман окончательно рассеивался, она все больше и больше убеждалась, что это был действительно фургон с длинной вереницей волов, которых окружали многочисленные матабеле, по-видимому только что захватившие фургон в плен. В эту минуту они, однако, были заняты чем-то другим. Они протягивали свои ассегаи, указывая на скалу над Бамбатсе.

Она остановилась в углублении в виде чаши, ожидая, когда взойдет солнце и рассеется туман

Тогда Бенита внезапно сообразила, что при ярком солнечном свете, на фоне неба, ее, конечно, отлично видно снизу. Внимание матабеле было, по-видимому, привлечено ее фигурой, поднявшейся, подобно орлу, на скалу между небом и землей. Вскоре рядом с матабеле появился белый человек, направивший на нее не то ружье, не то подзорную трубу. При виде его красной фланелевой рубашки и широкополой шляпы она сразу убедилась, что видит европейца, и – о! – как ее душа устремилась к нему, даже совершенно не зная его! Если бы с неба внезапно спустился ангел, несчастная Бенита не могла бы радоваться ему больше, чем этому незнакомцу!

Но это, конечно, только сон! Что делать европейцу и его фургону в таком месте, как это? И почему матабеле не убили его сразу? Она не могла ответить на эти вопросы, однако, по-видимому, у дикарей не было жестоких намерений; они продолжали усиленно жестикулировать и переговариваться между собой, пока чужестранец стоял, подняв свою подзорную трубу, если только это была труба. Это продолжалось довольно долго, пока не распрягли волов и не подошли еще несколько матабеле, которые и увели, судя по всему против его желания, белого в свой лагерь. Когда они скрылись из виду и смотреть стало больше не на что, Бенита спустилась со скалы.

Внизу она встретила отца, пришедшего за ней.

– Что случилось? – спросил он, увидев ее взволнованное лицо.

– О, – сказала или, вернее, прорыдала она. – Я видела внизу европейца с фургоном. Я видела, как матабеле забирали его в плен.

– В таком случае мне очень жаль бедного малого, – воскликнул мистер Клиффорд, – так как, вероятно, в настоящее время его уже нет в живых. Но что мог делать здесь европеец? Вероятно, это был какой-нибудь охотник, попавшийся в ловушку.

На лице Бениты отразилось отчаяние.

– Я надеялась, – сказала она, – что он нам поможет.

– С таким же успехом он мог надеяться, что мы поможем ему. Он умер, и, значит, все кончено. Мир праху его, а нам надо думать о собственных несчастьях. Я осмотрел стену и убедился, что нет никакой возможности спуститься с нее. Если бы Мейер был профессиональным каменщиком, он не мог бы лучше заделать амбразуру в ней. Неудивительно, что мы больше не видим Молимо, так как теперь сюда смогла бы добраться разве что птица.

– Где был мистер Мейер? – спросила Бенита.

– Он спал, завернувшись в одеяло, под навесом из веток, у самой лестницы. По крайней мере, мне так показалось, хотя было еще довольно трудно разглядеть что-нибудь. Во всяком случае, я видел его ружье, стоявшее у дерева. Ну, пойдем завтракать. Он, наверное, тоже скоро появится.

Они пошли обратно, и Бенита в первый раз с воскресенья с удовольствием позавтракала сухарями, намоченными в кофе. Несмотря на высказанную ее отцом уверенность, что белый уже погиб от ассегаев матабеле, вид этого человека и его фургона ободрил Бениту, являясь для нее связью с внешним миром. Может быть, ему и удалось спастись?

Хотя Мейер все еще не появлялся, это нисколько их не удивило, так как он с некоторых пор ел всегда один, пользуясь запасами с общего склада и собственноручно приготовляя их на отдельном костре. После завтрака мистер Клиффорд заметил, что у них не было больше воды для питья, и Бенита вызвалась пойти с ведром к колодцу в пещере. Отец хотел было сопровождать ее, но она заявила, что может справиться с цепью без посторонней помощи. Она сразу ушла, захватив в одну руку ведро, а в другую – лампу.

У последнего поворота в проходе, который вел в пещеру, ей показалось, что где-то впереди мелькает свет, и она на секунду приостановилась, но, завернув за угол, очутилась в полной темноте и пошла дальше, думая, что ошиблась. Дойдя до колодца, она повесила ведро на большой медный крюк, размышляя о том, сколько людей в далеком прошлом поступали таким же образом; об этом можно было судить по изношенному виду массивного крюка, сделавшегося совсем тонким от постоянного употребления. Бенита стала опускать ведро, и лязг разматывавшейся цепи зловеще прозвучал под сводами пещеры. Наконец ведро коснулось воды, и она принялась поднимать его, временами приостанавливаясь, так как это продолжалось довольно долго, да и цепь была очень тяжелой. Но вот ведро показалось у края колодца. Бенита притянула его к себе и сняла с крюка; затем она сняла лампу и собралась уходить.

Но в эту минуту она почувствовала, вернее, увидела что-то в темноте. Подняв лампу над головой, она разглядела фигуру человека, заслонявшего от нее выход из пещеры.

Подняв лампу над головой, она разглядела фигуру человека, заслонявшего от нее выход из пещеры

– Кто тут? – спросила она, и из темноты донесся мягкий голос – голос Джейкоба Мейера:

– Не могли бы вы остановиться на несколько минут, мисс Клиффорд? Я захватил с собой бумагу и хотел бы набросать рисунок. Вы даже не представляете, как вы сейчас красивы, с этой лампой над вашей головой, освещающей темные углы и голову Распятого в терновом венце. Вы видите, что, хотя судьба толкнула меня на совершенно иной путь, в душе я остаюсь художником. Ни разу в жизни я не видел такой прекрасной картины! Когда-нибудь она прославит меня.

Неподвижно стоишь ты, подобная статуе,

С лампадой агатовой в нежной руке[30].

Вот что я подпишу под нею; вам ведь знакомы эти слова?

– Да, мистер Мейер, но я боюсь, что вам придется писать вашу картину по памяти, так как я больше не в силах держать лампу. Моя рука и так уже болит. Я не знаю, как вы сюда попали, но уж если вы последовали за мной, то не будете ли вы столь добры донести за меня воду?

– Я не следовал за вами, мисс Клиффорд. Вы этого не видели, но я пришел сюда раньше вас, намереваясь сделать кое-какие измерения.

– Как же вы могли делать измерения в темноте?

– Я не был в темноте. Я потушил свет, увидев вас, потому что знал, что вы сейчас убежите, и судьба помогла мне. Вы пришли, уступая моему желанию. Теперь поговорим с вами. Мисс Клиффорд, изменили ли вы свое решение? Вы знаете, что время не терпит.

– Я никогда не изменю своего решения. Пропустите меня, мистер Мейер.

– Нет, нет. Я не сделаю этого до тех пор, пока вы не выслушаете меня. Вы очень жестоки со мной, очень жестоки. Вы совсем не понимаете, что я скорее готов умереть, чем причинить вам малейшее зло.

– Я вовсе не требую, чтобы вы умерли. Я только прошу оставить меня в покое, что гораздо легче сделать.

– Но как же я могу оставить вас в покое, когда вы составляете часть меня самого… когда я люблю вас. Вот, я высказался, теперь говорите что хотите…

Бенита приподняла ведро с водой; его тяжесть как будто ободрила ее. Затем она снова опустила его на пол, так как ей некуда было бежать. Она должна была найти какой-нибудь выход из этого положения.

– Мне нечего сказать вам, мистер Мейер, кроме того, что я не люблю и никогда не полюблю ни вас, ни какого бы то ни было другого живого человека. Благодарю вас за внимание. Вот и все.

– Какого бы то ни было другого живого человека, – повторил Мейер. – Это значит, что вы любите мертвеца, утонувшего Сеймура. Неудивительно, что я возненавидел его с того момента, когда впервые увидел его несколько лет назад – он тогда не играл никакой роли в вашей жизни. Это опять проявление предчувствия и высшего самосознания. Но какой же смысл от любви к мертвым, то есть к людям, уже не существующим на свете и превратившимся в ту самую глину, из которой они были созданы? Человек живет только однажды; вернитесь же, вернитесь к живым и дайте им счастье!

– Я не согласна с вами, мистер Мейер. По моему мнению, умершие не перестают жить, и когда-нибудь я увижу их. Теперь пропустите меня.

– Я не пущу вас. Я буду молить вас и бороться с вами, пока вы не благословите меня. Вы презираете меня за то, что в моей жизни были разные приключения, не всегда кончавшиеся успешно, за то, что вы считаете меня лишившимся рассудка. Но уверяю вас, во мне есть ростки величия. Станьте моей, и я сделаю вас великой, ибо я убедился, что нуждался в вас, чтобы дополнить то, чего не хватает во мне. Мы с вами завладеем богатствами и будем властвовать…

– До тех пор, пока не умрем от голода через каких-нибудь несколько дней, или пока матабеле не покончат с нами. Нет, мистер Мейер, нет!

Она попробовала пройти мимо него, но он раскинул руки и удержал ее.

– Послушайте, – воскликнул он. – До сих пор я обращался к вам с мольбой. Но поскольку вы отталкиваете меня и поскольку вы одна стоите между мной и безумием, то я поступлю иначе. Я ваш повелитель, ибо ваша воля подчинена моей; я приказываю вам повиноваться мне!

Он устремил на нее свой взгляд, и Бенита почувствовала, что силы начинают изменять ей.

– А! – вскричал Мейер. – Теперь вы в моей власти, и в доказательство я сейчас поцелую вас в губы, а затем усыплю, и вы скажете мне все, что я хочу знать. О! Не думайте, что ваш отец защитит вас. Если он вздумает вмешаться, я сейчас же убью этого старого глупца, которого щадил до сих пор только ради вас. Не забывайте, что если вы рассердите меня, я непременно убью его, и кровь вашего отца падет на вашу же голову. Сейчас я поцелую вас.

Бенита подняла руку, намереваясь вытащить револьвер из-за пояса, но ее рука тут же повисла как плеть. Казалось, девушка лишилась сил, вся она была парализована, словно птица, которая, увидев змею, не может поднять крылья и взлететь, а стоит и ждет смерти. Она находилась во власти ненавистного ей человека. Неужели небеса допустят это? Какие-то обрывки мыслей проносились в ее голове, в то время как его губы приближались к ее лицу.

Он коснулся ее губ, и в то же время по каким-то необъяснимым причинам оцепенение сразу исчезло. Она снова почувствовала себя свободной, госпожой своих поступков. Бенита презрительно оттолкнула его в сторону и, даже не пытаясь бежать, подняла ведро с водой и ушла прочь.

Вскоре она увидела дневной свет. Как это ни странно, но после всего случившегося Бенита чувствовала себя счастливой и спокойной. Подобно тому как перед глазами засверкал ослепительный солнечный свет, в душе ее внезапно вспыхнул свет свободы. Она больше не боялась Джейкоба Мейера; его грязный поцелуй стряхнул оковы, связывавшие ее с ним. Ее ум был порабощен его умом, но как только в этом приняла участие и его плоть, он перестал властвовать над ее разумом.

Приближаясь к шалашу, она увидела своего отца, сидевшего на камне; бедный старик настолько ослаб за последнее время, что не мог подолгу стоять на ногах. При виде его Бенита вспомнила угрозы Мейера, и счастливое настроение сразу покинуло ее.

Ей самой ничего не грозило, она была уверена, что находится в безопасности. Но ее отец… Если Мейеру не удастся добиться желаемого, он наверняка сдержит свое обещание и убьет его. Она содрогнулась при этой мысли, но тотчас взяла себя в руки и спокойно пошла вперед, неся ведро, наполненное водой.

– Как ты долго ходила, дорогая моя, – сказал мистер Клиффорд.

– Да, отец. В пещере оказался мистер Мейер, который и задержал меня.

– Как он туда попал и что ему понадобилось?

– Я не знаю, как он туда попал; вероятно, прокрался в то время, пока мы не глядели в ту сторону. Что же касается его желаний… слушай же, дорогой мой…

Она подробно поведала ему о случившемся. Когда она доканчивала свой рассказ, ее отец почти задыхался от гнева.

– Негодяй! Негодяй! – восклицал он. – Я никогда не ожидал, что он решится на такое оскорбление! Хорошо же; благодарение Богу, я еще могу держать в руках ружье, и как только он выйдет…

– Отец, – мягко сказала она, – этот человек безумный. Он не отвечает за свои поступки, поэтому, за исключением случаев, когда ты будешь вынужден защищаться, ты не должен этого делать. Что касается тебя, я думаю, это было простой угрозой, а за меня тебе нечего бояться, так как он потерял свою власть надо мной. Это произошло сразу, как только он прикоснулся к моим губам.

При этих словах Бенита начала старательно вытирать губы, словно желая смыть с них пятно.

– Я больше не боюсь его. Мне кажется, да, я верю, что старый Молимо сказал правду и что все кончится благополучно…

В этот миг Бенита услышала за спиной какое-то хрипение. Она поспешила обернуться и увидела странную картину: к ним приближался Джейкоб Мейер, шатаясь и с трудом волоча ноги по траве и камням. Лицо его было мертвенно бледно, нижняя челюсть опустилась, как у мертвеца, а глаза были широко раскрыты и полны бесконечного ужаса.

– Что с вами? – спросил мистер Клиффорд.

– Я… я видел привидение, – прошептал он. – Ведь вы не подходили ко входу в пещеру, правда? – добавил он, обращаясь к Бените, которая отрицательно покачала головой.

– Какое привидение? – снова спросил мистер Клиффорд.

– Я не знаю. Но моя лампа погасла, и позади меня вдруг появился свет. Я оглянулся и увидел коленопреклоненную женщину у подножия Распятий. Руками она обняла ноги изображенного на кресте человека, ее голова тоже покоилась на его ногах, а ее длинные черные волосы были распущены. Она была одета во все белое, и от всей ее фигуры исходил свет. Она медленно обернулась и поглядела на меня и – о Боже! – ее лицо… – Он закрыл глаза руками и застонал. – Ее лицо было прекрасно, да, да, и в то же время страшно, как лицо ангела-мстителя. Я пустился бежать, но свет следовал за мной до самого выхода. Я видел духа, я, не веривший в духов, видел одного из них, и клянусь вам, что за все золото мира я не войду больше в это место.

Прежде чем они успели ответить, Джейкоб Мейер вдруг бросился вперед, по-видимому охваченный новым приступом страха, и пустился бежать, пробираясь сквозь кусты и прыгая с камня на камень подобно испуганному дикому козлу.

Глава XXI. Весть мертвой

Как Бенита предсказывала, так и случилось. Джейкоб Мейер вернулся к ужину. Он был бледен, но казался здоровым.

– Сегодня утром со мной случилось что-то вроде припадка, – объяснил он, – нечто похожее на галлюцинацию, охватившую меня в пещере, когда погасла моя лампа. Помню, мне почудилось, что я видел привидение, тогда как я прекрасно знаю, что никаких призраков не существует. Просто меня мучили разочарования, тревоги и другие, еще более сильные неприятности, – прибавил он, глядя на Бениту. – Поэтому, пожалуйста, забудьте все, что я говорил и делал в этом состоянии и… вы дадите мне поужинать?

Бенита исполнила его просьбу, и он стал есть – молча, с аппетитом. Кончив есть, он проглотил рюмки две или три джину и снова заговорил.

– Я пришел сюда по делу, хотя знаю, что мое посещение неприятно вам, – сказал он спокойным, деловым тоном. – Видите ли, крепость Бамбатсе мне надоела, и я нахожу, что пора положить конец нашему пребыванию здесь. Для этого необходимо добиться нашей цели, а именно – отыскать спрятанное золото. Как всем нам хорошо известно, этого можно достигнуть только путем воздействия гипнотической силы одного из членов нашего маленького коллектива на дар ясновидения другого. Мисс Клиффорд, я требую, чтобы вы позволили мне подвергнуть вас гипнозу.

– А если я откажусь, мистер Мейер?

– Тогда, к моему прискорбию, мне придется прибегнуть к насильственным мерам, чтобы заставить вас повиноваться. В таком случае мне придется против моей воли, – тут его глаза сверкнули диким блеском, – убрать вашего отца, упрямство которого вместе с его влиянием на вас становится преградой между нами и кладом. Нет, нет, Клиффорд, – прибавил он, – не тянитесь за ружьем, все равно не успеете, потому что у меня в кармане револьвер на взводе, и прежде, чем вы дотронетесь до оружия, вы будете убиты. Эх вы, жалкий старик, неужели вы можете представить себе хотя бы на секунду, что вы, больной, слабый, с разбитыми руками и ногами, в состоянии одолеть мои ловкость, ум и силу? Да если бы я только пожелал, то уже десять раз мог убить вас раньше, чем вы успели бы шевельнуть пальцем, и, клянусь Богом, в которого я не верю, я убью вас, если ваша дочь не станет сговорчивее.

– Это мы еще посмотрим, приятель, – сказал Клиффорд и засмеялся. – Я не уверен, что Бог, в которого вы не верите, не убьет вас раньше этого.

Бенита, сидевшая до сих пор задумавшись, подняла голову и неожиданно сказала:

– Ладно, мистер Мейер, я согласна, так как вынуждена согласиться. Завтра утром вы попробуете снова усыпить меня, и если можно, на том же месте, то есть в пещере, у подножия креста.

– Ни за что, – быстро ответил он. – Только не там; здесь я загипнотизировал вас в первый раз, здесь же и повторю свой опыт. Там, в подземелье, мне это не удастся, я чувствую.

– Но я предпочитаю подземелье, – упрямо повторила Бенита.

– А я предпочитаю это место, мисс Клиффорд, и моя воля возьмет верх над вашей.

– Я знаю, что вы боитесь привидений, оттого и не решаетесь войти в подземелье, мистер Мейер.

– Это не ваше дело, боюсь я или не боюсь! – с яростью в голосе отозвался Джейкоб. – Ваше дело решить, хотите ли вы подчиниться моему желанию или рискнуть жизнью вашего отца? Завтра утром я приду за ответом, и если вы еще будете упорствовать, то не позднее чем через полчаса он будет мертв, а вы останетесь наедине со мной, в моей власти. О, вы можете считать меня злодеем и подлецом, но на самом деле это вы злая, вы! Вы толкаете меня на жестокие поступки.

Не говоря больше ни слова, он вскочил и ушел, пятясь задом и не переставая целиться в Клиффорда. Последнее, что они видели, – это его глаза, горевшие, как у льва, в темноте ночи.

– Отец, – сказала Бенита, прежде удостоверившись, что Мейер не может их услышать. – Этот сумасшедший, видно, твердо решил убить тебя, в этом теперь не остается никаких сомнений.

– Ничего, детка. Я знаю, что не доживу до завтрашнего вечера, если только я не убью его прежде или сумею как-то избавиться от него.

– Мне кажется, что это возможно, – поспешно сказала Бенита. – Мне пришла в голову одна мысль. Я уверена, что теперь он побоится войти в подземелье, поэтому нам лучше всего спрятаться там самим. Мы можем взять с собой запасы пищи, а в пещере есть колодец. Он же, если не пойдет дождь, останется без воды.

– Но как же, Бенита? Ведь мы не можем вечно оставаться в темноте?

– Нет, но мы можем переждать там, пока не появится какой-нибудь выход. Что-нибудь должно случиться. Его состояние не может долго оставаться таким, как сейчас. Может быть, с ним случится припадок буйного помешательства, и он убьет себя. Может быть, он попытается напасть на нас (хотя это маловероятно), и тогда нам придется защищаться от него. Может быть, наконец, откуда-нибудь подоспеет помощь. В худшем случае мы только умрем там, как умерли бы здесь. Пойдем, отец, поторопимся, не то, пожалуй, он переменит намерение и опять подкрадется к нам.

Мистер Клиффорд уступил; он знал, что если бы даже ему удалось незаметно подкрасться к Мейеру, то у него было мало шансов справиться с таким сильным и ловким человеком. Такая борьба, несомненно, привела бы к смерти Клиффорда, и Бенита оказалась бы в руках этого негодяя.

Отец и дочь торопливо перенесли свои скудные пожитки в пещеру. Сначала они захватили большую часть небольшого запаса пищи, который у них еще оставался, три ручные лампы и весь керосин; впрочем, его осталась всего одна жестянка. Вернувшись из пещеры, они взяли ведро, патроны и свою одежду. Выйдя еще раз и удостоверившись, что Мейера нигде не видно, старик и молодая девушка перетащили в подземелье тент с фургона, служивший палаткой, чтобы сделать из него убежище для Бениты, а также весь запас дров, который у них оказался. Пришлось напрячь силы: поленья были тяжелы, а бедный больной Клиффорд не мог переносить больших тяжестей. Под конец Бените пришлось работать одной, в то время как старик только ковылял рядом с ней, держа наготове ружье на тот случай, чтобы она невзначай не подверглась нападению Джейкоба Мейера.

Было далеко за полночь, когда они окончили работу. Клиффорды до того истомились, что, несмотря на всю опасность их положения, бросились на полотно палатки, лежавшее грудой в углу пещеры, и заснули глубоким сном.

Когда Бенита проснулась, лампа погасла, и кругом стояла непроглядная тьма. К счастью, молодая девушка вспомнила, куда она положила спички и фонарь со свечой. Она зажгла свечу и посмотрела на часы. Было около шести часов утра. Вероятно, там, снаружи, наступил рассвет; часа через два Джейкоб Мейер должен обнаружить их отсутствие. А вдруг гнев его будет так силен, что преодолеет его страх и заставит его спуститься в подземелье? Ведь они заметят Джейкоба только тогда, когда его лицо будет освещено лучами фонаря. Он может просто из темноты, невидимый никем, застрелить Клиффорда. Что предпринять, чтобы предотвратить это? Вдруг ее осенила мысль.

Ее отец все еще спал; она взяла одну из веревок от палатки, фонарь, подошла ко входу в пещеру и в конце последнего поворота туннеля, в том месте, где в скалу была когда-то вделана дверь, привязала один конец к каменному выступу, поднимавшемуся дюймов на восемнадцать над полом, а другой продела в кольцо, в которое когда-то входил железный или деревянный болт. Она знала, что у Мейера не осталось ни лампы, ни керосина, а были только спички и, может быть, несколько свеч. Значит, если бы Джейкоб решился войти в пещеру, он непременно должен был споткнуться о веревку, и шум его падения предупредил бы их о его появлении. После этого Бенита вернулась, умыла лицо и руки водой, которую достала из колодца, и обустроила свой угол, насколько это было возможно при данных обстоятельствах. Пока ее отец спал, она наполнила лампы маслом, зажгла одну из них и осмотрелась вокруг. Отца она будить не хотела.

Поистине они избрали жуткое место жительства. Над ними возвышалось Распятие; в дальнем углу были свалены в кучу останки умерших португальцев. Издалека на нее скалил зубы череп с сохранившимися на нем длинными волосами, какая-то иссохшая рука протягивала к ней свои пальцы, точно собираясь схватить ее. Ничего удивительного, что Джейкоб Мейер увидел здесь призрак! Впереди зиял провал склепа, в котором лежал отрытый ими монах; до сих пор там покоились его кости, обернутые в темную рясу. Над ними и вокруг них царили мрак и мертвая тишина.

Наконец ее отец проснулся, и Бенита очень обрадовалась, что она больше не бодрствует одна в этом месте. Отец и дочь позавтракали несколькими сухарями и водой, потом мистер Клиффорд уселся близ входа, держа наготове ружье. Бенита между тем занялась приведением в порядок их несложного хозяйства. Палатку она прислонила к стене в глубине пещеры, подперев ее несколькими деревянными шестами, которые они принесли с собой, внутри палатки на полу разостлала одеяла, служившие для ночлега, а снаружи сложила продовольствие и другие вещи.

Занимаясь устройством нового приюта, она услышала у входа в пещеру шум – это был Джейкоб Мейер, который, спускаясь в пещеру, споткнулся о веревку и упал. Бенита подбежала к отцу, держа в руке фонарь. Старик, подняв ружье, крикнул:

– Если вы войдете сюда, я пущу в вас пулю.

Послышался голос Джейкоба, звучавший необычно в этом сводчатом подземелье.

– Я не хочу к вам входить, – сказал он, – я подожду, пока вы выйдете сами. Долго в пещере вы не продержитесь. Ужас темноты убьет вас. Мне остается только сидеть при свете солнца и ждать.

Он рассмеялся, и вскоре они услышали звук удаляющихся шагов.

– Что нам делать? – с отчаянием спросил мистер Клиффорд. – Без света мы жить не можем, а если мы зажжем лампу, Мейер, конечно, прокрадется сюда и застрелит нас. Теперь он окончательно помешался, я слышу это по его голосу.

Бенита подумала с минуту, потом ответила:

– Нужно завалить проход камнями. Смотри, – и она указала на груды обломков, упавших с потолка от взрыва их мины, и на куски цемента, которые они ломами отбили от пола. – Только скорее, скорее, – торопила девушка, – наверняка он вернется не раньше чем через несколько часов, даже, может быть, только ночью.

Они немедленно приступили к работе; никогда в своей жизни Бенита не трудилась так, как в этот день. Те из обломков камней, которые им удавалось поднять, они тащили вдвоем к входу; другие, потяжелее, подкатывали ломом. Час за часом проходил в работе. К счастью для них, проход имел не больше трех футов в ширину и шести футов шести дюймов в высоту, а материала у них было вдоволь. До наступления ночи они успели завалить проход стеной в несколько футов толщиной, которую вдобавок подперли длинными деревянными шестами, укрепив их в выемках и пазах, с давних времен существовавших в скалистых стенах пещеры.

Когда заграждение было готово, они с гордостью осмотрели дело своих рук, хотя могло прийти в голову, что они сами замуровали себя в могиле. Учитывая то, что завал был устроен на повороте прохода, они могли быть уверены, что Мейер не сможет разобрать его при помощи рычага, а взрывчатки у него, как им было известно, не осталось. Таким образом ему пришлось бы, вздумай он разобрать заграждение, сделать это голыми руками, что было бы, пожалуй, не под силу одному человеку. Во всяком случае, если бы даже он решился на это, у них была прекрасная возможность наказать его за попытку разобрать завал.

Когда они прикатили и уложили на место продолговатый обломок скалы, который должен был удерживать концы жердей, служивших поддержкой камней, и не давать этим креплениям скользить по цементному полу, Клиффорд внезапно вскрикнул и сказал:

– Я, кажется, надорвал спину. Помоги-ка мне дойти до палатки. Я должен прилечь.

Медленно, с большим трудом, они отошли в глубь пещеры. Клиффорд опирался на плечо Бениты и на палку, но все-таки еле переступал ногами; дойдя наконец до палатки, он тяжело рухнул на одеяла и остался лежать в скорченном положении.

С этих пор для Бениты началось ужасное время, самое худшее во всей ее жизни. С каждым часом отцу становилось все хуже. Еще до их переселения в подземелье он был очень плох, а теперь его окончательно подкосил приступ то ли ревматизма, то ли ишиаса, а может быть, еще какой-то другой болезни; боль, гнездившаяся в мышцах спины, была настолько острой, что он не мог сомкнуть глаз на десять минут. Кроме того, он отказывался есть ту грубую пищу, которую можно было приготовить из имеющихся припасов; единственной пищей, которую он мог проглотить, были сухари, намоченные в черном кофе, да еще слабый безвкусный бульон из сушеного воловьего мяса, слегка приправленного солью.

Еще два обстоятельства не переставали ее беспокоить и наполняли непреодолимой тревогой: темнота и Джейкоб Мейер. Пожалуй, теперь темнота для нее была даже страшнее. Существование в этом жутком мраке, в котором огонек их единственной лампы казался затерянной в безбрежной ночи звездочкой, представляло для нее такой ужас, о котором невозможно составить представление тому, кто этого не испытал. Вдобавок Бенита берегла свой небольшой запас светильного масла и зажигала лампу только в случае крайней необходимости. Этот больной старик, эти оскаленные черепа, эта мертвая тишина и безмолвие, а там, снаружи, угроза жалкой смерти от рук Джейкоба Мейера! Но его не было видно, только раз или два Бените показалось, что она слышит его голос, что-то яростно кричавший по ту сторону заграждения. Пытался ли он без всякой надежды на успех разобрать преграду или боялся браться за это, чтобы не получить пулю в лоб, но только его совсем не было слышно, так что в конце концов она перестала о нем думать. Но если бы ему удалось проникнуть в подземелье, то ей пришлось бы положиться лишь на собственные силы, потому что на отца надежда была плоха: он слабел с каждым часом.

Таким образом протекли три ужасных дня; видимо, приближался конец. Хотя Бенита старалась заставить себя проглотить кусок пищи, она не могла съесть столько, сколько было необходимо для поддержания сил. Теперь, когда проход был заложен, атмосфера под старым сводом сгущалась, портилась от дыма костра, который ей приходилось разжигать, и стало трудно дышать. Недосыпание тоже изнурило девушку; страх за завтрашний день подтачивал ее нравственные силы. Она стала впадать в отчаяние, чувствуя приближение часа, который должен был стать последним для нее и ее отца.

Однажды, заснув подле отца, она была разбужена его стоном. Бенита взглянула на часы: была полночь. Она поднялась, развела маленький огонь и согрела немного бульона из сушеной говядины, который потом вылила в чашку. С большим трудом она заставила отца выпить несколько глотков бульона. Почувствовав внезапную слабость, девушка выпила остаток сама. Это вернуло ей силы размышлять, а старик снова заснул беспокойным сном.

Увы, придумать что-либо было невозможно, оставалось покориться судьбе. Рассеянно взяв в руки фонарь, Бенита отправилась бродить по подземелью. Выстроенная ими стена была цела и невредима. Как горько было думать, что снаружи веет свежий ветерок, а небо усыпано звездами! Она вернулась назад, прошла мимо ям, вырытых Джейкобом, мимо открытой могилы монаха, поднялась к Распятию и, подняв фонарь, осветила увенчанную терновым венцом голову Христа.

Лицо Спасителя было изваяно прекрасно, в нем выражалось глубокое сострадание. Бенита упала на колени, обняла пригвожденные ноги и стала горячо молиться. Она молилась так горячо, как еще никогда в жизни. Это успокоило девушку, она села на ступеньку у подножия Распятия и задумалась. Постепенно она погрузилась в сон, и ей показалось, что она переживает знакомое состояние транса. Она видела себя стоящей на этой самой ступеньке, а перед собой – Джейкоба Мейера и отца. Потом вдруг Бенита услышала чьи-то слова, словно рождавшиеся внутри нее; она прислушалась к ним, но не услышала голоса, а только почувствовала их смысл:

Обними ноги Христа и потяни их влево; под ними откроется проход в помещение, где спрятано золото, а оттуда – спуск к берегу реки. Эту тайну передаю я, умершая Бенита, тебе, живой Бените; да будет мир с тобою.

Трижды прочла Бенита во сне эти слова. Затем она неожиданно проснулась. Каждая черточка только что виденного сна запечатлелась в ее памяти. Несомненно, это было сновидение, но что в нем говорилось? Обними ноги Христа и потяни их влево.

Она попыталась это сделать, но безуспешно; ноги не сдвинулись. Конечно, это было только сновидение, которое насмехалось над нею. Какое-то отчаяние охватило ее; она собрала остаток сил и стала бороться с этими каменными ногами. Они чуть-чуть подвинулись и вдруг, без всякого дальнейшего усилия с ее стороны, отделились на высоте колен, в драпировке которых скрывалась щель. Оттуда подул прохладный ветерок, который Бенита вдыхала с наслаждением.

Бенита вскочила на ноги, задыхаясь от волнения, потом схватила фонарь и побежала к палатке, в которой лежал ее отец.

Глава XXII. Голос живого

Мистер Клиффорд не спал.

– Где ты была? – спросил он слабым голосом, в котором слышалось недовольство. – Я тебя ждал. – Свет фонаря озарил бледное лицо Бениты, и старик заметил в нем какую-то странную перемену. – Что случилось? Умер Мейер? Неужели мы свободны?

Бенита покачала головой.

– Несколько часов тому назад он был жив; я слышала, как он кричал и бесновался за стеной. Но знаешь, отец, я опять была в трансе и, кажется, нашла то, что мы так долго искали.

– Что ты нашла? В каком трансе? Не помешалась ли ты, как Джейкоб?

– Я только что нашла выход из пещеры, который ведет к португальскому золоту. Он начинается за крестом, за которым его никто никогда не подумал бы искать.

Золото, по-видимому, совершенно не интересовало Клиффорда. В его состоянии все сокровища Африки не принесли бы ему облегчения. Более того, само упоминание о проклятом кладе, который привел их к такому жалкому концу, было для него непереносимо.

– Куда ведет выход? Ты видела?

– Нет, я еще не посмотрела, но голос внутри меня сказал, – то есть, я видела во сне, – что он ведет к реке. Как ты думаешь, ты можешь идти с моей помощью?

– Ни шагу, – ответил он. – Здесь я лег, здесь и умру.

– Нет, нет, не говори так! Теперь, когда я нашла выход, мы будем спасены. О, если бы только у тебя хватило сил встать и пойти, если бы я могла понести тебя на руках! – Она в отчаянии заломила руки и расплакалась от сознания собственного бессилия.

Отец внимательно посмотрел на нее и сказал:

– Я не могу, детка, ничего не поделаешь. Но ты можешь, и тебе лучше всего уйти.

– Уйти и оставить тебя? Никогда!

– Ну да, уйти и оставить меня. У нас есть немного масла для лампы и несколько свечей. Сухари все вышли, а сушеное мясо больше в горло не идет. Я уверен, что скоро умру, но и твои силы уходят в этом мраке; если ты здесь останешься, то скоро последуешь за мной. И никакого выхода из этого положения: там, снаружи, этот безумец, да я и сомневаюсь, что у тебя хватит сил разобрать заграждение. Лучше поэтому уйти, Бенита.

Но она наотрез отказалась.

– Пойми, – прибавил старик, – что в этом и для меня единственная надежда. Может быть, выбравшись отсюда, тебе удастся позвать на помощь прежде, чем я успею умереть. Если отсюда есть выход, то он наверняка заканчивается где-то у нижней стены, где ты можешь встретить кого-нибудь из макаланга. Если это так, то ты можешь увидеть Молимо или его сына, если вождь мертв, или кого-то еще. Любой из них может прийти нам на помощь. Иди, Бенита, не теряй времени.

– Я об этом не подумала, – воскликнула она с надеждой в голосе. – Конечно, это вполне возможно, если только отсюда вообще есть спуск наружу. Во всяком случае я могу посмотреть, вернуться и сказать тебе.

Бенита поставила сосуд с остатками масла возле больного, чтобы он мог дотянуться рукой и зажечь лампу. Кроме того, она положила тут же оставшиеся крошки сухарей, немного сушеного мяса, бутылку джина и ведро с водой. Потом, надев плащ, положила в один из карманов сушеного мяса, в другой – спички и три из четырех последних свечей. Четвертую она оставила отцу. Потом девушка опустилась на колени, горячо поцеловала Клиффорда и помолилась, прося небеса сохранить их обоих и дать им возможность свидеться вновь.

Бенита с тоской глядела на отца, лежавшего перед ней, и думала о том, что покидает его в момент, когда ему предстоит тяжелая схватка со смертью, которая, быть может, поджидает и ее саму на пути в неизвестное.

Мистер Клиффорд прочел ее мысли.

– Да, – вздохнул он, – тяжело наше расставание, и страшен твой путь. Но как знать, быть может, твоя звезда выведет тебя на ровную дорогу, если же нет, то все равно страдать нам осталось недолго.

Они снова обнялись и поцеловались. Не в силах вымолвить ни слова, Бенита вырвалась из его объятий и ушла. Проходя в просвет, для которого нижняя часть статуи служила дверью, она на минуту остановилась, чтобы осмотреться, и подложила под сдвинувшуюся плиту кусок камня, чтобы та не могла стать на место, закрыв вход. Сначала девушке показалось, что механизм двери действует при помощи какой-нибудь пружины, но теперь убедилась, что вся движущаяся каменная масса висит на трех искусно замаскированных каменных шарнирах. Пыль и окиси затрудняли перемещение подвижной части статуи и в то же время полностью скрывали от глаз тонкие щели. Дверь была до такой степени хорошо пригнана, что человек, не знавший тайны ее существования, не мог бы открыть ее, если бы даже искал второй выход из пещеры в течение многих месяцев или даже многих лет.

В ту минуту Бенита не обращала внимания на подробности, но позже она увидела, что узкий проход за дверью и ступени, спускавшиеся от него, были сделаны с таким же тщанием и совершенством, как и сама дверь. Очевидно, этот потайной ход существовал задолго до португальского владычества. Быть может, он относился ко временам финикийцев или другого древнего народа, о чем можно было заключить из того, что проход к их сокровищнице вел из святилища, доступ в которое имел лишь один верховный жрец. Проход, имевший семь футов в высоту и четыре в ширину, был вырублен в скале; на боковых стенах прохода сохранились четкие следы от тысяч ударов каменотесов. Лестница, которой, судя по всему, пользовались крайне редко, сохранилась в том же виде, какой она вышла из-под рук строителей.

С фонарем в руке сходила Бенита по ступеням, считая их дорогой. На тридцатой ступени она очутилась на площадке, где увидела первые следы клада, который причинил им столько страданий. Что-то заблестело у ее ног. Она подняла эту блестящую вещь, оказавшуюся коротким золотым стерженьком, весившим около двух или трех унций, по всей вероятности случайно оброненным здесь. Бросив его наземь, Бенита посмотрела вперед и, к своему удивлению, увидела деревянную дверь с железным засовом. Однако он не был задвинут, и когда девушка надавила на дверь, она заскрипела на заржавленных петлях и открылась. Бенита стояла на пороге сокровищницы.

Бенита стояла на пороге сокровищницы

Это было квадратное помещение, величиной с небольшую комнату, почти до самого сводчатого потолка загроможденное маленькими мешками из невыделанной кожи. Как раз рядом с дверью лежал один из мешков. Он, очевидно, свалился сверху и лопнул. В нем было золото, частью в слитках, частью в самородках; все они, рассыпанные блестящей грудой, валялись на полу перед Бенитой. Когда она стояла, рассматривая золото, ей вспомнились слова отца, что она в состоянии транса описала один из мешков: он был лопнувшим, выкрашенным в черную и красную краски. Бенита наклонилась, чтобы удостовериться, и действительно, мешок, лежавший перед ней, был из кожи этих цветов.

Она задрожала. Это было полно жуткой, зловещей тайны. Жутью отдавало также от следа человеческой ноги, отпечатавшейся в толстом слое пыли, которая скапливалась здесь в течение двадцати веков, а может быть, даже и больше, – следа ноги последнего человека, входившего сюда до нее. Здесь их побывало двое, мужчина и женщина, и это не были дикари, потому что они носили обувь. Бенита поставила свою ногу в след, оставленный ногой умершей. Ее нога пришлась точка в точку, словно это был ее собственный след. Быть может, думала она, это другая Бенита спускалась сюда со своим отцом, после того как португальцы сложили здесь богатства, принесенные с собой; капитан да Феррейра мог показать дочери место, где хранится клад.

Бросив еще один взгляд на все это несметное богатство, принесшее столько несчастий, Бенита пошла дальше; не этого золота искала она, жизнь и воля были для нее дороже всех сокровищ, собранных здесь. Неужели кончилась лестница? Бенита остановилась, оглянулась вокруг, но не увидела другого выхода. Чтобы лучше разглядеть окружающую обстановку, она приоткрыла стекло фонаря. Выхода, казалось, не было, и сердце девушки заныло. Только почему пламя свечи так сильно колеблется и отчего воздух в этом помещении так свеж? Бенита сделала шага два вперед, но, заметив, что отпечатки ног перед ней вдруг исчезли, сразу остановилась.

И вовремя. Сделай Бенита еще один шаг, она провалилась бы в отверстие глубокого колодца. Когда-то его закрывала каменная плита, но впоследствии она была отодвинута в сторону и никогда больше не возвращалась на свое место, а так и оставалась прислоненной к стене. Это было весьма кстати, потому что Бенита никогда бы не смогла сдвинуть с места тяжелую плиту, даже если бы сумела обнаружить ее под толстым слоем пыли.

Заглянув в колодец, она увидела, что вдоль уходившей вниз стенки бежала другая лестница, тоже из камня, но очень узкая и крутая. Бенита без колебаний начала спускаться вниз. Это продолжалось немало времени – она успела насчитать двести семьдесят пять ступеней, и на каждой в пыли были отпечатки мужских и женских ног. Следы шли не только вниз, они возвращались назад, наверх. Обратные следы были последними, потому что они подчас покрывали те, что вели вниз. Бенита не могла понять, для какой цели эти люди, ее давнишние предшественники, нашли нужным вернуться назад.

Лестница окончилась. Бенита очутилась в пещере, по-видимому, естественного происхождения, потому что ее стены и потолок сохранили грубую необработанную поверхность; кроме того, откуда-то сочились капли падавшей на пол воды. Пещера была не очень велика, и в ней стояло ужасное зловоние от грязи и еще чего-то. Бенита опять начала осматриваться при слабом свете свечи, но выхода не заметила. Вдруг девушка почувствовала, как то, что она приняла за камень и на чем стояла, к ее неизъяснимому ужасу, зашевелилось под ногами. Она услышала страшный лязг челюстей, резкий удар по ноге чуть не свалил ее, и когда Бенита отскочила, то увидела какое-то громадное живое существо отталкивающего вида, которое в ту же минуту исчезло в темном углу пещеры. Она приняла крокодила за камень! С легким вскриком Бенита вернулась на лестницу. Она была готова встретить смерть, но никак не в образе крокодила.

А между тем, стоя и задыхаясь, она вдруг почувствовала благодатную надежду. Раз здесь находился крокодил, значит, должен был существовать и выход, а там, где проходило такое крупное животное, могла пробраться и она. Кроме того, где-то поблизости должна быть вода, в противном случае это земноводное не выбрало бы пещеру своим жилищем. Она набралась смелости и, хлопая в ладоши и размахивая фонарем, чтобы отогнать других крокодилов, которые могли скрываться в пещере, опять пошла к месту, откуда ее вспугнула эта тварь. Очевидно, тут было его ложе, длинное тело животного отпечаталось в грязи, а кругом лежали останки животных, служивших ему пищей. Дальше виднелся проторенный, хорошо видимый даже в полутьме след, ведший, очевидно, наружу.

Бенита пошла по следу, но он привел ее к сплошной стене. Теперь ей стало ясно, почему люди, шедшие этой дорогой до нее, вернулись назад, как показывали следы ног. Очевидно, те, кто жили здесь до них, заложили этот выход камнями. Но как же нашел выход крокодил? Переступив несколько шагов вперед, Бенита обнаружила внизу в стене, справа от заложенного выхода, отверстие, которое, по-видимому, было размыто водой. Бенита поняла, в чем тут дело. В этом месте скальная порода была мягче, и вода в течение столетий размывала ее, образовав расщелину в скале, которую впоследствии расширили крокодилы. Она начала сползать на четвереньках, держа перед собой фонарь, в отверстие. И вдруг она почувствовала на лице дуновение свежего ветерка, ей даже послышались шелест прибрежных камышей и журчание воды, и тут же в темно-синем небе блеснула утренняя звезда. Бенита была готова заплакать от счастья, пасть ниц перед божественным светилом, но продолжала пробираться ползком сквозь расщелину в скале, пока не очутилась в воде, среди высоких камышей.

Повинуясь инстинкту, Бенита в ту же минуту загасила свечу, чтобы та не выдала ее; постоянная опасность сделала ее осмотрительной. Рассвет еще не наступил, но убывающая луна и звезды давали достаточно света. Девушка остановилась и осмотрелась. Над ее головой громоздилась последняя, внешняя стена Бамбатсе, которая с этой стороны обычно омывалась водами Замбези; только теперь, в пору самой низкой воды, стена оставалась выше.

Итак, она очутилась не в стенах крепости, как надеялась, а вне их. Что же ей предпринять? Вернуться обратно? Но какую пользу это принесет им с отцом? Идти дальше? Но она может попасть в руки матабеле, лагерь которых находится где-то поблизости, в чем она убедилась, когда с высоты конуса увидела белого человека.

Ах, если бы только он был жив и она могла найти его! Может быть, эти дикари оставили его в живых. Это было безумием, но она решила попытаться отыскать его; что-то внутри нее толкало Бениту на это опасное дело. Если бы ее попытка не увенчалась успехом, она могла бы проскользнуть под стены крепости и позвать на помощь макаланга, которые наверняка сумели бы втащить ее на веревке на стену прежде, чем подоспели бы матабеле. Она решила, что ни за что не вернется с пустыми руками в эту ужасную пещеру, чтобы встретить там с отцом жалкую смерть. Лучше погибнуть здесь, на открытом воздухе, под звездами, хотя бы от ассегая матабеле или от собственной пули.

Бенита осмотрелась кругом, чтобы запомнить место на тот случай, если ей придется вернуться ко входу в пещеру. Это оказалось нетрудно, так как в сотне футов над ее головой, где обрывистая стена скалы слегка выпячивалась вперед, – на том самом месте, куда, согласно легенде, упало тело Бениты да Феррейра, – из расщелины росла искривленная мимоза. Чтобы точно отметить место входа в подземелье, девушка пригнула к земле пучок камышей, затем зажгла несколько серных спичек и бросила их в проход, чтобы их запах отпугивал крокодилов; на случай возвращения она спрятала фонарь под камнем рядом с отверстием, ведущим в пещеру.

Потом Бенита пустилась в путь. Во время высокой воды ей бы пришлось отправиться вплавь; теперь же между Замбези и отвесной скалой оставалась узенькая полоска болотистой почвы. По ней-то и шла Бенита. Эта прогулка навсегда сохранилась в ее памяти. С высоких камышей на нее падала обильная роса, пока она не промокла насквозь; какие-то чернохвостые птицы испуганно взлетали и уносились через реку; совы и выпи тревожно ерзали в своих гнездах. Крупные рыбы плескались в прибрежной заводи; впрочем, быть может, это были не рыбы, а крокодилы. Бенита уповала на то, что ей больше не придется встретиться с этими чудовищами, одного раза для нее было довольно. Все случившееся казалось ей донельзя странным. Можно ли было себе представить, что она – это та самая Бенита, которая меньше года тому назад гуляла со своими кузенами по нарядным улицам Лондона, заглядывая в витрины магазинов? Что бы сказали ее родственники, если бы увидели ее, бледную, с выражением тревоги в глазах, одиноко бредущую по неведомым болотистым берегам Замбези, бегущую от одной опасности, чтобы, может быть, попасть в другую?

Что бы сказали родственники, если бы увидели ее, бредущую по неведомым болотистым берегам Замбези, бегущую от одной опасности, чтобы, может быть, попасть в другую?

Бенита продолжала пробираться вперед; над головой белело перламутровым предутренним светом небо, с которого начинали исчезать бледнеющие звезды, вокруг качались влажные камыши – и над всем низко висел густой предрассветный туман. Она обошла низом внешние стены крепости и очутилась на сухом ровном месте, где раскинулся лагерь матабеле. Но в плотном тумане девушка не увидела ни одного дикаря. Вероятно, их костры потухли, и ей по счастливой случайности удалось проскользнуть незамеченной между часовыми. Повинуясь скорее инстинкту, чем рассудку, она направила свои шаги к тому бугорку, на котором видела фургон европейца. В ней шевельнулась смутная надежда отыскать его там. Она медленно пошла вперед – и вдруг натолкнулась на что-то мягкое и теплое. Оказалось, что это был вол, привязанный к дышлу, за ним лежал другой вол, дальше белела крыша фургона.

Итак, фургон все еще здесь! Но где белый? Скрытая густым туманом, Бенита подползла к повозке. Потом, не видя и не слыша ничего, она вскарабкалась на козлы; став на колени, она слегка раздвинула полы, закрывавшие внутренность фургона, и заглянула внутрь. Из-за тумана она все еще ничего не видала, зато услышала ровное дыхание спящего человека. Почему-то она решила, что в фургоне спит европеец; кафр не мог бы так дышать во сне. Не зная, что делать, Бенита продолжала стоять на коленях, и белый человек, вероятно сквозь сон, почувствовал присутствие постороннего. Он прошептал несколько слов. Великий Боже! Это были английские слова! Вдруг он спохватился, чиркнул спичкой и зажег свечу, которая была вставлена в горлышко пивной бутылки. Бенита не могла рассмотреть его лица, когда он зажигал спичку, потому что он заслонял его рукой. К тому же свеча разгоралась очень медленно. Первое, что она увидела, было дуло револьвера, направленное прямо на нее.

– Послушай-ка, дружище, – произнес приятный мягкий голос, – уходи отсюда, или я выстрелю. Раз, два… О Боже!

Свеча вспыхнула, ее свет упал на бледное, призрачное, как у эльфа, лицо Бениты и ее длинные черные волосы, которые упали ей на плечи; пламя отразилось в ее глазах. Но она еще ничего не могла различить, так как пламя свечи слепило ее.

– О Боже, – повторил голос, – Бенита, Бенита! Может быть, вы пришли позвать меня за собой? О, я готов, моя дорогая, я готов! Наконец-то я услышу ваш ответ!

– Да, – прошептала она и, сорвав полог, бросилась ему на грудь.

Она наконец узнала его. Мертвый он или живой – ей было все равно. Она выбралась к нему из недр ада и отыскала свой рай.

Глава XXIII. Бенита дает ответ

– Бенита, я жду вашего ответа, – как бы в забытьи произнес Роберт, ибо все происходившее казалось ему сном.

– А разве я не ответила вам тогда, давно? Я хорошо помню, что ответ был готов сорваться с уст, но в тот миг меня поразил удар в голову. Я слышала о вашем поступке и чуть было не умерла с горя. Мне было жаль, что я не умерла с вами, но я не могла умереть, я была слишком здорова. Теперь мне понятно, почему я не умерла. Мы оба были живы, и чтобы ни случилось с нами, вот мой ответ, если он еще имеет для вас цену. Я люблю вас. Мне не стыдно сказать об этом вслух, потому что нам, может быть, еще придется расстаться навсегда. Но я не могу терять времени, я пришла сюда, чтобы привести помощь моему отцу.

– Где он, Бенита?

– Он умирает в пещере – там, на вершине горы. Я спустилась сюда потайной дорогой. Здесь ли еще матабеле?

– К сожалению, еще здесь, – ответил он, – у них там что-то произошло. Час тому назад меня разбудил мой страж и сказал мне, что от Лобенгулы пришел посланец с какой-то вестью, о которой они сейчас толкуют. Вот почему вам удалось пробраться сюда незамеченной, иначе часовые убили бы вас без всякого сожаления. – Он привлек ее к себе и поцеловал долгим первым поцелуем; затем, точно устыдившись, отпустил ее.

– Нет ли у тебя чего-нибудь поесть? – попросила Бенита. – Я… я ужасно голодна. Прежде я этого не чувствовала, только теперь…

– Голодна, ты голодна, а я… вот, возьми немного холодной говядины, которую я не доел вчера ночью; я собирался отдать ее кафрам. Господи! Мне приходится кормить тебя грубой пищей кафров! Но ничего, поешь, подкрепись.

Бенита взяла кусок говядины и с жадностью принялась его есть: уже несколько дней она жила только кусочками сухаря и сушеным мясом. Говядина показалась ей превосходной – ей показалось, что никогда прежде она не ела ничего вкуснее. Пока она ела, Роберт смотрел на нее горящими глазами.

– Как ты можешь смотреть на меня? – воскликнула она. – У меня, должно быть, ужасный вид; я жила в темноте, мне пришлось шлепать по грязи. Я даже наступила на крокодила! – она вздрогнула.

– Какая бы ты ни была, я хочу тебя видеть такой, какая ты есть, – ответил он тихим голосом. – Для меня ты всегда прекрасна.

Несмотря на все перенесенные несчастья, девушка вспыхнула при этих словах. Когда она подняла глаза, в них блестели слезы.

– Спасибо. Я не хочу думать о том, что со мной случится, а то, что было, – прошло. Но нельзя ли нам уйти отсюда?

– Не знаю, – ответил он, – но кажется, это будет трудным делом. Выйди и посиди снаружи на козлах, пока я оденусь, а там посмотрим.

Бенита вышла из фургона. Туман редел. Теперь сквозь его дымку она увидела картину, от которой ее сердце сжалось: между повозкой и горой Бамбатсе виднелись толпы матабеле; огромным потоком лились они к фургону Сеймура, двигаясь по берегу реки. Они с Робертом были отрезаны от крепости… Минуты через две вышел Сеймур. Она с беспокойством посмотрела на него. Он выглядел старше, чем в тот день, когда они расстались на палубе «Занзибара», лицо его обросло бородой; кроме того, он прихрамывал.

– Боюсь, что пришел конец, – сказала она, указывая на матабеле.

– Да, похоже на то, – ответил он, – ну что ж, я повторю твои слова: теперь мне все нипочем. – Он взял ее пальчики в свою руку и прибавил: – Будем счастливы в те немногие минуты, которые нам остается прожить. Они скоро будут здесь.

– Каким образом ты здесь очутился? – спросила она. – Ты пленник?

– К сожалению. Я отправился вслед за вами, ведь эта дорога была мне уже знакома. Тут я и попал в их руки. Они уже собирались убить меня, но тут одному из них, который оказался поумнее своих товарищей, пришло в голову, что я, как белый, может быть, помогу им советом, как взять крепость. Я был уверен, что ты здесь, потому что видел тебя на вершине конуса, хотя матабеле вообразили, будто видят Дух Бамбатсе. Я не очень торопился помочь им: ты ведь знаешь, что бывает, когда матабеле штурмом берут какое-нибудь место. Но так как я знал, что ты жива, то и умирать тоже не спешил. Я решил заставить их делать подкоп в граните ассегаями и острыми секирами. Они проделали ход длиной в двадцать футов, а по моим подсчетам остается не меньше ста сорока футов. Вчера ночью они выражали недовольство этой утомительной работой и даже грозились убить меня, если я не укажу им другого способа. Как видишь, дело плохо, и я не вижу выхода. Ага, вот и они. Спрячься в фургон, скорее!

Бенита повиновалась, но внимательно смотрела и прислушивалась к происходящему из-под полога фургона; матабеле же не могли видеть ее. Приближавшийся к ним отряд дикарей состоял из вождя и двадцати человек охраны. Вождя Бенита узнала – это был Мадуна, жизнь которого она спасла. Рядом с ним шел зулус из Наталя, сопровождавший Сеймура в качестве погонщика волов; он говорил по-английски и теперь служил переводчиком.

– Белый человек, – сказал Мадуна, – от нашего Инкоси пришла весть. Лобенгула начинает большую войну, и мы нужны ему. Он велит нам бросить эту пустую борьбу с трусами, которые прячутся за стенами. В противном случае мы, конечно, убили бы их всех, всех до одного, хотя бы нам пришлось остаться здесь до седых волос. Но на этот раз нам приходится уйти.

Роберт вежливо ответил, что он рад слышать это и желает им счастливого пути.

– Лучше пожелай счастливого пути себе, белый человек, – послышался суровый ответ.

– Почему? Разве ты хочешь, чтобы я сопровождал тебя к Лобенгуле?

– Нет, ты пойдешь впереди нас в крааль Черного, который еще сильнее, чем Лобенгула, и имя которому – Смерть.

Роберт скрестил руки на груди и сказал:

– Я слушаю.

– Белый человек, я обещал сохранить тебе жизнь, если ты научишь нас взять эти стены или сделать подкоп. Но ты посмеялся над нами – ты заставил нас пробивать скалу ассегаями и секирами. Да, рыть скалу, как будто это была земля, хотя вам, белым, известны гораздо лучшие способы. Теперь нам приходится вернуться к нашему повелителю с пустыми руками и навлечь на себя его гнев за то, что не исполнили его воли. Поэтому ты должен умереть. Сойди вниз и прими смерть от нас, а мы узнаем, есть ли у тебя мужество.

В тот момент, когда Роберт собирался выхватить револьвер, Бенита быстрым движением выскользнула из-под полога фургона и стала рядом с ним на козлах.

– О, – вскрикнул Мадуна. – ведь это белая девушка! Но как она сюда попала? Не иначе как волшебством! Разве женщины умеют летать словно птицы?

Пораженные матабеле смотрели на нее.

– Не все ли тебе равно, как я сюда попала, вождь Мадуна? – по-зулусски ответила Бенита. – Но я скажу, зачем я сюда пришла. Я хочу помешать тебе обагрить твое оружие невинной кровью и навлечь на ваши головы погибель за эту кровь. Отвечай мне, Мадуна, кто подарил жизнь тебе и твоему брату, там, вон за этой стеной, когда макаланга были готовы разорвать вас в клочья, как гиена разрывает антилопу? Не я ли?

– Я хочу помешать тебе обагрить твое оружие невинной кровью!

– Инкосикази, повелительница, – ответил вождь и в знак приветствия поднял свой тяжелый ассегай. – Ты и никто другой!

– А что ты обещал мне, Мадуна?

– Высокорожденная девушка, я обещал тебе сохранить твою жизнь и твое имущество, если ты когда-нибудь попадешь в мои руки.

– Как может вождь матабеле, родственник Лобенгулы, лгать, словно он презренный раб машона[31], словно он макаланга? Как может он поступать еще бесчестнее, говоря только половину правды, словно мелкий воришка, покупающий и удерживающий половину платы? – спросила она с насмешкой. – Мадуна, ты обещал подарить мне не одну, а две, две жизни и имущество, принадлежащее двоим. Спроси своего брата, который был свидетелем твоих слов.

– Что это значит? – пробормотал Роберт Сеймур, глядя на Бениту, которая стояла с вытянутой вперед рукой, с глазами, полными огня. Кто бы мог подумать, что слабая, изможденная женщина может так играть с жизнью и смертью!

– Эта белая девушка говорит правду, – ответил воин, к которому она обратилась. – Когда она спасла нам жизнь и вырвала нас из когтей этих собак, ты обещал подарить ей две жизни, одну за себя, а другую за меня.

– Ты слышал, – продолжала Бенита. – Он обещал мне две жизни, а теперь посмотрите, как держит свое слово человек благородной крови! Когда мы с моим старым отцом мирно ехали по этим местам, он бросал в нас копья, он гнался за нами. Зато в капкан попали сами преследователи, а не дичь.

– Белая девушка, – ответил Мадуна со смущением, – это была твоя ошибка, а не моя. Я бы отпустил тебя на волю, если бы ты обратилась ко мне. Но вы убили караульного, и тогда началась погоня за вами; прежде чем я узнал, в чем дело, мои воины успели убежать далеко вперед.

– У меня не было времени, чтобы искать у тебя спасения; но пускай так, – согласилась Бенита. – Я верю тебе и прощаю обиду. Теперь исполни свое обещание. Уходи и оставь нас в покое.

Но Мадуна все еще колебался.

– Я должен доложить об этом нашему повелителю. Что он тебе, этот белый, что я должен пощадить его? Я дарю тебе твою жизнь и жизнь твоего отца, а не этого человека, который обманул нас. Если бы он приходился тебе отцом или братом – другое дело. Но он чужой, он принадлежит мне, а не тебе.

– Мадуна, разве на меня похоже, чтобы я делила место в фургоне с чужими? Этот человек для меня больше чем отец или брат, он мой муж, и я требую его жизни.

– О, – обратился переводчик к воинам, слушавшим их. – Теперь я понимаю. Она его жена и имеет право на него. Если бы она не была его женой, она бы не жила в его фургоне. Ясно, что она говорит правду, хотя мы не знаем, как она сюда попала. Может быть, она колдунья, – прибавил он, смеясь своей догадливости.

– Инкосикази, – воскликнул Мадуна, – ты меня убедила. Я дарю тебе жизнь этой белой лисицы, твоего мужа, и надеюсь, что он не станет обманывать тебя, как обманул нас, и не заставит рыть скалу вместо земли, – тут он злобно посмотрел на Роберта. – Я дарю тебе его и все его пожитки. Нет ли у тебя еще какой-нибудь просьбы?

– Есть, – холодно ответила Бенита. – У вас много скота, который вы отняли у макаланга. Мой уже съеден, а мне нужны волы, чтобы везти фургон. Я прошу тебя дать мне двадцать быков… и, – прибавила она, подумав немного, – еще двух коров с молочными телятами, потому что мой отец болен и ему нужно молоко.

– Дайте ей все, чего она просит, дайте, – сказал Мадуна с таким трагическим жестом, который при иных обстоятельствах заставил бы Бениту рассмеяться. – Дайте ей все это и смотрите, чтобы она осталась довольна, иначе белая госпожа еще потребует от нас наши щиты и ассегаи, ведь она спасла мне жизнь.

Несколько дикарей тотчас отправились за коровами и быками, которых они скоро пригнали.

Пока происходил этот разговор, большое войско матабеле собиралось в болотистой низине справа от стоянки фургона, готовясь к походу. Теперь они проходили отрядами, впереди которых шли мальчишки и несли циновки и котлы для варки пищи. Многие из них также гнали захваченных овец и крупный рогатый скот. К этому времени весть о Бените, белой колдунье, которую они не осмелились убить и которая неведомой силой была перенесена с вершины скалы в фургон пленника, разнеслась между ними. Матабеле знали, что это она вырвала их вождя из рук разъяренных макаланга, а те, кто слышали, как она говорила, удивлялись ее уму и храбрости, с которой она отстаивала свое право. Когда матабеле проходили перед белыми, распевая свои воинственные песни, они потрясали ассегаями, чтобы выразить свое уважение Бените, стоявшей в это время на козлах.

Поистине, проходившие перед ними черные воины представляли величественное зрелище, которое едва ли видела какая-нибудь другая белая женщина.

Наконец все ушли, за исключением Мадуны и отряда человек в двести. Он подошел к фургону и обратился к Роберту Сеймуру:

– Слушай, Белая Лисица, заставившая нас грызть гранит! На этот раз ты от нас ускользнул, но знай, что если мы еще раз встретимся, то ты умрешь. Я подарил тебе жизнь, – прибавил он, – но если ты действительно так храбр, как говорят о себе белые мужчины, то не сойдешь ли ты вниз, чтобы честно помериться со мной силой?

– Не могу, – ответил Сеймур, когда понял смысл вызова, – как я могу равняться с таким могучим воином, как ты? Кроме того, моя жена нуждается в моей помощи во время обратного путешествия домой.

Мадуна с презрением отвернулся от него и обратился к Бените:

– Я ухожу, тебе больше нечего бояться; ты больше не встретишь матабеле на своем пути. Не скажешь ли ты мне еще несколько слов на прощанье, красавица, у которой язык, как масло, и ум, как нож?

– Ты поступил хорошо по отношению ко мне, и я хочу отплатить тебе тем же. Передай своему повелителю слова белой колдуньи из Бамбатсе: пусть он оставит в покое племя макаланга и не поднимает вооруженной руки против белых, иначе его поразит кара, которую пророчил старый Молимо.

– А-а! Теперь я понимаю, – проговорил Мадуна, – как ты перенеслась сюда с вершины скалы. Ты не белая женщина, ты и есть Дух Бамбатсе. Приветствую тебя, древний Дух, и благодарю за предупреждение. Прощай.

Он ушел вслед за войском матабеле во главе своего отряда; они остались совсем одни с тремя зулусскими слугами и стадом быков.

Теперь, сыграв свою роль и одержав победу, Бенита разрыдалась на груди Роберта.

Но она тут же опомнилась и высвободилась из его объятий.

– Какая же я эгоистка! – воскликнула она. – Как я смею быть счастливой, когда мой отец умирает? Идем скорее!

– Куда? – удивился Роберт.

– Куда же, как не на вершину холма, откуда я спустилась сюда? О, пожалуйста, не расспрашивай меня, я обо всем расскажу по пути. Эй, слушай, – крикнула она погонщику-зулусу, который в эту минуту доил корову и собирался наполнить две фляги молоком.

– Не лучше ли крикнуть макаланга, чтобы они пустили нас к себе? – предложил Роберт, пока Бенита собирала фляги с молоком и клала в платок немного вареного мяса.

– Нет, нет, еще подумают, что я и вправду то, за что сейчас выдавала себя, колдунья со скалы Бамбатсе, появление которой предвещает беду. Кроме того, мы все равно не сможем взобраться на верхнюю стену. Следуй за мной, и если ты доверяешь зулусам, возьми с собой двоих с фонарями. Третий может остаться присматривать за быками.

Три минуты спустя Бенита, Сеймур и два зулуса чуть не бегом пробирались берегом Замбези.

– Почему ты так медленно идешь? – говорила она с нетерпением. – О, прости меня, ведь ты хромаешь. Роберт, отчего ты стал хромать и как ты остался жив – ведь все клялись и божились, что ты, мой герой, умер? Я знаю часть твоей истории…

– Очень просто, Бенита, я и не думал умирать. Когда кафр снял с меня часы, я только лежал без сознания, вот и все. Солнце привело меня в чувство. Потом там очутились какие-то туземцы, они очень хорошо со мной обращались, хотя я не понимал ни слова из того, что они говорили. Они устроили из ветвей носилки и унесли меня в свой крааль, за несколько миль от берега. Я чувствовал страшную боль, потому что у меня было сломано бедро, но наконец мы прибыли на место. Там кафр-костоправ вылечил меня по-своему; кость срослась, но нога стала на дюйм короче, чем другая, хотя это все-таки лучше, чем ничего.

Среди черных я провел добрых два месяца, так как на сотню миль вокруг не было ни одного белого, да если бы и был, я не смог бы с ним встретиться. Потом я целый месяц плелся, хромая, к Наталю, где мне удалось купить лошадь. Конец истории короток. Узнав о слухах, будто меня считают погибшим, я поспешил на ферму твоего отца, Роой-Крантц, и там узнал от тетки Салли, что вы отправились на поиски сокровищ, тех самых, о которых я рассказывал тебе на борту «Занзибара».

Я шел по вашим следам, встретил отосланных вами слуг и узнал у них о подробностях вашего путешествия. Потом, после многих приключений, как говорится в книгах, я попал в лагерь наших лучших друзей матабеле.

Они уже собирались убить меня, когда ты вдруг появилась на вершине скалы, вся залитая утренними солнечными лучами. Я понял, что это была ты, потому что слышал о вашей попытке бежать и о том, как вы ушли от погони. Но все матабеле были уверены, что перед ними Дух Бамбатсе, который пользуется необычайной популярностью в этих местах. Это на время отвлекло их внимание от меня, а затем им пришло в голову использовать меня в качестве горного инженера. Окончание тебе известно, не так ли?

– Да, – тихо отозвалась Бенита.

Они вошли в камыши и были вынуждены прекратить беседу, потому что пришлось идти гуськом. Бенита взглянула наверх и увидела над головой мимозу, росшую в расщелине скалы. С некоторым усилием ей удалось отыскать пучок камышей, который она оставила в виде отметки у входа в пещеру; тут же находился ее фонарь. Ей казалось, что с тех пор, как она отсюда выбралась, прошла неделя.

– Теперь, – сказала она, – зажги свечи в фонарях, и если увидишь крокодила, то стреляй.

Глава XXIV. Истинное золото

– Пусти меня вперед, – попросил Роберт. – Нет, – возразила Бенита, – я знаю дорогу; только смотри, пожалуйста, чтобы нам не попались эти ужасные крокодилы. – Она опустилась на колени и стала пробираться в отверстие пещеры, за ней последовал Роберт, а за ним оба зулуса, которые ворчали, что они не муравьеды, чтобы ползти под землей. Подняв фонарь, она осмотрела пещеру; не найдя там крокодилов, она смело шагнула вперед и стала подниматься по лестнице.

– Скорее, – шепнула она Роберту; казалось, это место располагает к тихой речи, – мой отец ждет меня там наверху, он близок к смерти. Я ужасно боюсь, что мы придем слишком поздно.

Они стали взбираться по бесконечной лестнице; шествие отличалось весьма странным видом, оба зулуса, люди совсем не из пугливых на открытом месте, дрожали от страха. Наконец Бенита вышла из колодца в сокровищницу и повернулась, чтобы помочь подняться Роберту, движения которого сковывала хромота.

– Что это такое? – он указал на кожаные мешки, в то время как они ждали, пока оба зулуса подоспеют к этому месту.

– Ах, здесь, кажется, сплошное золото, – отозвалась она равнодушным тоном. – Смотри, вот несколько золотых вещиц на полу, возле следов ноги Бениты да Феррейра.

– Золото! Да ведь здесь несметные сокровища! …Но кто такая эта Бенита да Феррейра?

– Я все расскажу потом. Она умерла двести или триста лет тому назад; все это золото принадлежало ей или ее родным, а вот здесь, в пыли, – следы ее ног. А впрочем, ты ведь еще ничего не знаешь. Брось, не обращай внимания на этот хлам, пойдем скорее!

Они прошли в дверь, которую она открыла в это утро, и взобрались по последней лестнице наверх. Бенита была так полна тревоги, что не заметила, как прошла этот путь. То ей казалось, что вход в пещеру окажется закрытым, то она думала, что отец уже мертв, то опасалась, что Джейкобу Мейеру удалось пробраться сюда. За себя она больше не боялась, Мейер ее уже не страшил. Наконец они у входа; нижняя часть ног Распятия, конечно, закрыла бы вход, если бы она не догадалась остановить падение камня обломком скалы.

– Отец, отец! – крикнула Бенита, подбегая к палатке.

Ответа не последовало. Она откинула полу, опустила фонарь и посмотрела. Старик лежал бледный, неподвижный. Она пришла слишком поздно!

– Он умер, умер! – Бенита разрыдалась. Роберт опустился на колени рядом с ней и внимательно осмотрел старика. Бенита ждала с трепещущим сердцем.

– Похоже на то, – тихо произнес Роберт. – Но все-таки я не уверен. Мне кажется, что сердце бьется. Налей-ка немного джину из бутылки и смешай его с молоком.

Она повиновалась; в то время как он поддерживал голову старика, Бенита дрожащей рукой вливала жидкость ему в рот. Вначале вся она выливалась наружу, затем он стал бессознательно глотать ее. Они убедились таким образом, что старик жив; это переполнило их счастьем. Через десять минут мистер Клиффорд сидел на своем ложе, глядя на молодых людей пустым недоумевающим взглядом. Оба зулуса, оставшиеся у палатки, были до того напуганы окружающей обстановкой, что не переставали завывать и жаловаться, что их привели сюда на погибель; они не спускали глаз с груды костей и черепов, лежавшей в дальнем углу, и до смерти боялись появления духов и привидений.

– Это Джейкоб Мейер так шумит? – слабо спросил Клиффорд. – И где была ты так долго, Бенита? И кто этот джентльмен? Мне кажется, я вспоминаю его лицо.

– Это тот европеец, который был в фургоне, отец, старый, вновь оживший друг… Роберт, вы не можете заставить кафров замолчать? Хотя недавно я сама готова была выть таким же образом. Отец, отец, неужели ты меня не понимаешь? Мы спасены, да, мы вырвались из ада, из пасти смерти!

– Разве Джейкоб Мейер умер? – спросил Клиффорд.

– Я не знаю, где он и что с ним, да и не интересуюсь этим. Впрочем, может быть, нам следовало бы разузнать о нем. Послушай, Роберт! Там, за этой стеной, ходит на воле один сумасшедший. Прикажи кафрам разобрать стену и поймать его.

– Какая стена, какой сумасшедший? – Роберт с изумлением поглядел на нее.

– Ах да, я и забыла, что тебе ничего неизвестно. Сейчас я покажу тебе, но ты должен приготовиться, потому что он может выстрелить в нас.

– Я вижу, что дело не совсем безопасное, не так ли? – спросил Роберт.

– И все-таки нам придется решиться. Мы не сможем снести моего отца вниз по лестнице, а без воздуха и солнца он здесь наверняка умрет. Этот человек там, снаружи, – Джейкоб Мейер, компаньон отца – ты, может быть, припоминаешь? В течение всех этих тяжелых недель он из кожи вон лез, отыскивая золото, и на этом помешался; он пытался меня гипнотизировать и…

– И что? Преследовать своей любовью?

Она утвердительно кивнула головой и продолжала:

– Так как я не соглашалась добровольно подвергнуться гипнозу и всем его шуткам, то он стал угрожать смертью моему отцу. Нам пришлось укрыться в этой пещере и забаррикадировать выход. Так все и продолжалось, пока я не нашла потайного хода.

– Премилый джентльмен этот мистер Мейер! – вспыхнув, сказал Роберт. – И подумать только, что ты находилась во власти такого негодяя. Ладно, я еще разделаюсь с ним.

– Прошу тебя, дорогой, не причиняйте ему вреда, если в этом не возникнет необходимости, ведь он в невменяемом состоянии. Он дошел до того, что ему видятся призраки.

– Если он будет продолжать в том же духе, то, полагаю, вскоре ему придется увидеть очень много призраков, – пробормотал Сеймур.

Они подошли к выходу из пещеры и как можно бесшумнее начали разбирать заграждение; за несколько минут было разрушено то, что потребовало много часов тяжкого труда. Когда почти все камни были убраны, зулусам сказали, что за стеной враг и что они должны помочь поймать его, при этом не причиняя ему никакого вреда. Зулусы охотно согласились на все: ради того, чтобы выбраться из страшного подземелья, они были готовы стать лицом к лицу с толпой врагов.

Теперь в стене образовалось большое отверстие, и Роберт попросил Бениту отойти в сторону.

Едва его глаза привыкли к тусклому свету, который проникал в начало туннеля, он вынул револьвер и знаком приказал кафрам следовать за ним. Они шли вдоль прохода очень медленно, чтобы внезапная вспышка солнечного света не ослепила их.

Бенита ожидала с бьющимся сердцем. Прошло некоторое время – она не заметила сколько, – и вдруг тишину нарушил ружейный выстрел. Бенита не выдержала и бросилась по извилистому туннелю. Очутившись около выхода, она увидела, что двое европейцев, сцепившись, катаются на земле, а кафры прыгают рядом, ловя момент, чтобы схватить одного из них. Это им удалось как раз в ту минуту, когда Бенита вышла на поверхность. Роберт встал, отряхивая пыль с ладоней и колен.

– Нечего сказать, премилый джентльмен этот Джейкоб Мейер, – повторил он. – Я мог застрелить его, он стоял ко мне спиной, но не сделал этого по вашей просьбе. Потом я оступился на больную ногу, тогда он обернулся и выстрелил из ружья. Вот, посмотри, – и он показал на свое задетое пулей ухо. – К счастью, я схватил его раньше, чем он успел сделать второй выстрел.

Бенита не могла выговорить ни слова, ее сердце было слишком переполнено благодарностью. Она только схватила руку Роберта и поцеловала ее, потом посмотрела на Джейкоба.

Он лежал на спине, и двое рослых зулусов держали его за ноги и за руки. Губы Мейера растрескались, посинели, распухли, лицо потемнело, и только глаза были полны огня и ненависти.

– Я вас знаю, – прохрипел он, обращаясь к Роберту, – вы тоже призрак, призрак того утопленника. Не то моя пуля убила бы вас!

– Да, мистер Мейер, – ответил Сеймур, – это верно, я призрак. Ну-ка, парни, возьмите эту веревку и хорошенько свяжите да обыщите его. В этом кармане у него револьвер.

– Хорошенько свяжите да обыщите его. В этом кармане у него револьвер

Кафры повиновались, и вскоре Мейер был обезоружен и привязан к дереву.

– Воды, – простонал он. – Уже много дней я пил только росу, которую слизывал с листьев.

Тронутая его страданиями, Бенита побежала к колодцу и вернулась с кружкой воды. Один из кафров поднес ее к губам Мейера, и тот с жадностью выпил воду. Оставив одного из зулусов сторожить пленника, Бенита с Робертом и другим зулусом вернулись в пещеру. С величайшими предосторожностями они перенесли мистера Клиффорда на пологе палатки наружу и положили его возле скалы. Он слабым голосом благодарил их за то, что они дали ему возможность еще раз насладиться дневным светом. При виде старика ярость Мейера разгорелась с новой силой.

– Как жаль, что я не убил вас раньше, – прошипел он, – она бы давно принадлежала мне. Это вы стояли между нами.

– Послушайте, дружище, – перебил его Роберт, – я вам все прощу, но если вы будете болтать о мисс Клиффорд, то я не посмотрю на то, помешанный вы или нет, и отдам вас в руки этих кафров, которые разделаются с вами по заслугам.

Джейкоб Мейер понял и замолчал. Ему дали еще попить и поесть из тех запасов, что они принесли с собой; он с жадностью проглотил еду.

– В состоянии ли вы теперь слушать меня спокойно? – спросил Роберт, когда тот покончил с едой. – Тогда слушайте: я могу вам сообщить приятную новость. Клад, который вы искали, наконец нашелся. Мы дадим вам половину золота, один из фургонов и несколько быков, чтобы вы могли убраться отсюда навсегда. И если только я встречу вас прежде, чем мы достигнем цивилизованных мест, то застрелю, как собаку.

– Вы лжете, – мрачно изрек Мейер. – Вы хотите заставить меня уйти в эти дикие места, чтобы меня убили макаланга или матабеле.

– Хорошо, – воскликнул Роберт, – развяжите его, парни, и ведите за мной. Пусть посмотрит, лгу ли я.

Зажгли фонари, и оба рослых зулуса потащили Джейкоба. Роберт и Бенита шли сзади. Сначала Мейер отчаянно отбивался, потом, видя, что вырваться ему не удастся, покорился и пошел, стуча зубами от страха.

– Это жестоко, – запротестовала Бенита.

– Ему не повредит, – успокоил ее Роберт. – Это очень слабое искупление за те страдания, которые он причинил другим. Да и потом, ведь он увидит то, к чему так пламенно стремился.

Джейкоба подвели к подножию Распятия; тут Мейера, казалось, охватил приступ лихорадки. Потом его протолкнули в проход под отодвинутой плитой и повели вниз по ступеням. Так они дошли до сокровищницы.

– Вот, смотрите, – сказал Роберт и, вытащив свой охотничий нож, взрезал один из кожаных мешков. Оттуда мгновенно хлынул целый поток слитков и самородков. – Ну что, лгун ли я? – спросил он Джейкоба.

При виде всех этих богатств страх, казалось, оставил Мейера. В его взгляде засветилась хитрость.

– Какое великолепие! – вскричал он. – Ведь это превосходит все то, о чем я мечтал; да тут горы золота! Я просто стану царем! Нет, нет, все это сон – как и все остальное. Я никак не могу этому поверить. Развяжите мне руки, чтобы я мог потрогать его и убедиться, что это не сон.

– Развяжите его, – сказал Роберт, вынимая в то же время револьвер и наставляя его дуло на Джейкоба, – не бойтесь, он не может быть опасен для нас.

Кафры повиновались. Почувствовав себя свободным, Джейкоб бросился к распоротому мешку и погрузил свои руки в золото.

– Это не сон, не сон! – закричал он, зарывая руки в слитки. – Золото, золото. Сотни тысяч фунтов золота. Давайте делиться, молодой человек. Я не стану вас убивать, как собирался. Берите себе девушку, а мне уступите все золото, – предложил он, перебирая слитки жадными руками.

И в полном упоении, обезумев от восторга, он начал осыпать золотыми блестками свою голову и тело.

– Новый вариант мифа о Данае[32], – начал было Роберт саркастическим тоном и вдруг остановился, потому что лицо Джейкоба внезапно изменилось, изменилось страшно. Оно покрылось землисто-серой бледностью, глаза выкатились. Он свалился бы в открытый люк, если бы один из кафров не оттолкнул его в сторону. Мейер протянул руки, точно отпихивая от себя что-то, и весь задрожал; казалось, даже волосы у него на голове приподнялись. Он отступил к отдаленной стене и там замер. Его губы быстро-быстро зашевелились, но – и в этом заключалось самое страшное из происходившего – из них не вырвалось ни звука. Вдруг его глаза закатились так, что остались видны только белки, все лицо покрылось потом, точно облитое водой, и, не проронив ни единого звука, он грохнулся ничком и замер.

Вся эта сцена была столь ужасна, что оба кафра с воем вылетели из сокровищницы и пустились бежать вверх по лестнице. Роберт бросился к Мейеру, перевернул его на спину, положил руку ему на грудь и приподнял веки.

– Мертв, – сказал он. – Голод, переутомление мозга, сердце – все вместе убило его.

– Может быть, и так, – чуть слышно произнесла Бенита и тоже повернулась и поспешила оставить сокровищницу.

* * *

Прошла еще неделя. Фургоны были нагружены такими ценностями, какие не часто перевозятся в простых повозках. В одной из них, на настоящем золотом ложе, спал еще очень слабый и больной Клиффорд. Впрочем, старику уже стало лучше, и можно было надеяться на выздоровление, хотя бы временное. Путешественники надеялись тронуться в путь в этот день после зари, и Роберт с Бенитой, уже совсем готовые, ждали минуты отъезда.

Девушка коснулась руки Сеймура и сказала ему:

– Пойдем со мной, мне хочется в последний раз посмотреть на это место, прежде чем расстаться с ним.

Они взобрались на холм и оттуда по крутым ступенькам на самую верхнюю крепостную стену, одно время забаррикадированную Мейером, но теперь очищенную от камней. Они опустились со стены внутрь, около входа в пещеру зажгли свои лампы и пошли в темный коридор. Тут виднелись обломки баррикады, которую Бенита строила с отчаянием в душе; алтарь, холодный и серый, такой же, каким он был, может быть, три тысячи лет назад, могила древнего монаха, лежавшего теперь рядом с товарищем, ибо Джейкоб Мейер нашел свое последнее ложе рядом с ним; тела их были скрыты под обломками скалы, взорванной им в лихорадочных поисках золота. На кресте висел белый Христос, вселявший благоговейный страх. Только исчезли кости погибших португальцев: Роберт с помощью своих кафров отнес их в опустевшую сокровищницу, завалил спуски и закрыл плитой проход, чтобы ничто больше не нарушало их покоя.

Они пробыли недолгое время в этом печальном месте, потом, повернувшись, ушли, чтобы никогда уже сюда не возвращаться. Еще они поднялись на гранитный конус, желая приветствовать восходящее над ширью реки солнце. Оно взошло во всей своей красе, как в тот день, когда озарило своими лучами отчаявшуюся Бениту и англичанина, которого Бенита заметила с этого места в то самое время, когда его схватили воины матабеле.

Как отличалось их теперешнее положение от того, в котором они так недавно находились! Стоя на этой возвышенности, откуда, быть может, некогда сбрасывались в воду несчастные жертвы, откуда бросилась вниз, ища смерти, португальская девушка, они еще острее почувствовали сладость избавления от всех опасностей, которые им угрожали. Позади оставался ужас и мрак подземелья, под ногами стлался туман в долине, но зато над головой поднималось блистающее светило и расстилались вечные небеса!

Спустившись с гранитного конуса, они увидели сидевшего у его подножия старика. Это был Молимо из Бамбатсе, Мамбо макаланга. Они еще издали узнали его белоснежную голову и худое аскетическое лицо. Подойдя ближе, они увидели его закрытые глаза. Бенита шепнула Роберту, что он спит. Но он услышал их и отгадал мысль Бениты.

– Девушка, – сказал он тихим голосом, – я не сплю, я думаю о тебе, как думал раньше. Девушка, ты готовишься стать женой. Помнишь, что я тебе предсказывал? Я говорил, что для тебя придет радостный час и, хотя смерть будет грозить тебе со всех сторон, ты спасешься. Ты тогда усомнилась в словах Мунвали, произнесенных устами его пророка, как это молодой белый усомнился, когда я сказал ему, что мы еще встретимся.

– Отец, – ответила Бенита, – я думала, что мне придется отдохнуть только в могиле.

– Ты не хотела мне поверить, – продолжал он, не обратив внимания на ее слова, – а потому пыталась спастись отсюда бегством и наполнила свою душу страхом и отчаянием, между тем как следовало ждать благополучного конца с надеждой и упованием.

– Отец, мое испытание было жестоко!

– Я знаю это, девушка, и ты шла правой стезей, а потому тебя поддерживал Дух Бамбатсе. Он погубил человека, который лежит мертвый. Да, да. Тебе он сочувствовал и с тобой уйдет из Бамбатсе.

Тут Мамбо поднялся на ноги и, одной рукой опираясь на свой посох, другую положил на голову Бениты и произнес:

– Девушка, мы больше не встретимся под солнцем; но за то, что ты подарила покой моему народу, за то, что ты бодра, чиста и искренна, да будет над тобою благословение Мунвали, переданное тебе устами его слуги Мамбо, старого Молимо Бамбатсе. Конечно, тебе еще предстоит изведать тревогу и горе, тебя еще будут посещать слезы и тени печали. Но ты будешь жить долго и счастливо близ твоего избранника. Ты увидишь детей твоих и детей твоих детей, да будет и на них благословение. Золото, которое любите вы, белые люди, ваше. Оно приумножится в ваших руках и даст пищу голодным, одежду зябнущим. Но истинный клад заключается в твоем собственном сердце, никогда ему не истощиться, – это неисчислимое сокровище милосердия и любви. Спишь ли ты или бодрствуешь, любовь будет держать тебя за руку и, в конце концов, проведет через темное подземелье к вечной обители чистейшего золота, к наследию тех, кто его ищет.

Своей палкой он указал на сияющее утреннее небо, по которому плыли маленькие розовые облачка и, поднимаясь все выше, таяли в лазури.

Роберту и Бените они казались светлокрылыми ангелами, широко раздвигавшими черные двери ночи, предвещая всепобеждающий свет, перед которым отступают отчаяние и тьма.

Примечания

1

Через тернии к звездам (лат.).

2

Кафры (от арабского каффир – неверный) – устаревшее наименование юго-восточных африканских народов.

3

Баас – господин (африкаанс).

4

Оттер (otter) – выдра (англ).

5

Инкузис (инкузи) – начальники.

6

Крааль – в Южной Африке название особого типа деревень: ульеобразных хижин, окруженных общей изгородью.

7

Делагоа – порт и залив на юго-восточном побережье Африки.

8

Занзибар – остров в Индийском океане у восточного побережья Африки, с одноименным городом. В описываемое время Занзибар был одним из центров работорговли.

9

Куду – винторогая антилопа.

10

Бушмены – народ, живущий в Южной и Юго-Восточной Африке.

11

Акр равен приблизительно 0,4 га.

12

Аден – город на Аравийском полуострове на берегу Аденского залива Аравийского моря, крупный порт.

13

Prima facie – тотчас же (лат.).

14

Келимане – город на востоке Мозамбика, в XVIII–XIX вв. один из центров работорговли.

15

Вельд – равнина (африкаанс).

16

Имеется в виду африканское побережье Индийского океана.

17

Ярд – английская мера длины, равная 91,4 см.

18

Смотри, хозяин! (африкаанс.)

19

Квагга – дикая африканская лошадь, ныне вымершая.

20

Боже мой! (нем.)

21

Лобенгула (ок. 1836–1894) – последний независимый инкоси матабеле, сын Мзиликази.

22

Европейские колонизаторы для подрыва власти Лобенгулы пустили слух, что где-то скрывается его старший брат, у которого Лобенгула силой отнял трон.

23

У матабеле, как и у зулусов, существовал обычай, согласно которому человек, достигший известных лет и положения, получал право носить кольцо, сделанное из черной камеди или латекса.

24

Мзиликази, перенявший у Чаки очень многое в военной тактике и в государственном устройстве, назвал свою столицу так же, как назывались две резиденции Чаки, – Булавайо.

25

Дюйм – английская мера длины, равная примерно 2,5 см.

26

Фунт – английская мера веса, равная примерно 454 г.

27

Империя Мономотапа – могущественное древнеафриканское государство, возникшее в XI–XII вв. на территории современного Зимбабве.

28

Унция – английская мера веса, равная 28,35 г.

29

Лоренсу-Маркиш – прежнее название Мапуту, столицы Мозамбика, бывшего в описываемое время португальской колонией.

30

Строчки стихотворения Эдгара По «К Елене» (Троянской).

31

Машона (шона) – многочисленная этническая группа в Юго-Восточной Африке. Макаланга, или, правильнее, каланга, входящие в ее состав, основали империю Мономотапа.

32

Даная – в греческой мифологии дочь аргосского царя Акрисия. Дельфийский оракул предсказал царю смерть от руки собственного внука, и он заключил дочь в темницу. Однако Зевс проник к Данае под видом золотого дождя, и она родила Персея.

Content

Генри Хаггард
Люди тумана. Бенита, или Дух Бамбатсе

Библиография Генри Райдера Хаггарда

Люди тумана

Глава I. Грехи отцов падают на детей

Глава II. Клятва

Глава III. Семь лет спустя

Глава IV. Похороны

Глава V. Оттер дает совет

Глава VI. Рассказ Соа

Глава VII. Леонард клянется кровью Аки

Глава VIII. Отправление

Глава IX. Гнездо желтого дьявола

Глава X. Леонард составляет план действий

Глава XI. Храбрость Оттера

Глава XII. Аукцион…

Глава XIII. Полночное бракосочетание

Глава XIV. Месть

Глава XV. Разочарование

Глава XVI. Недоразумения

Глава XVII. Смерть мэвума

Глава XVIII. Coa показывает зубы…

Глава XIX. Конец путешествия

Глава XX. Возвращение Аки

Глава XXI. Безумие Оттера

Глава XXII. Храм Джаля

Глава XXIII. Как Хуанна покорила Нама

Глава XXIV. Рассказ Олфана о рубинах

Глава XXV. Жертвоприношение по новому обряду

Глава XXVI. Последний из поселенцев

Глава XXVII. Отец и дочь

Глава XXVIII. Хуанна кривит душой

Глава XXIX. Испытание богов

Глава XXX. Искупительная жертва Франциско

Глава XXXI. Белая заря

Глава XXXII. Как Оттер сражался со змеем

Глава XXXIII. В западне

Глава XXXIV. Последний аргумент Нама

Глава XXXV. Будь благородным или низким!

Глава XXXVI. Как Оттер вернулся из пещеры змея

Глава XXXVII. «Я вознагражден, королева!»

Глава XXXVIII. Торжество Нама

Глава XXXIX. Переправа по ледяному мосту

Глава XL. Прощание Оттера

Эпилог. Конец приключений

Бенита, или Дух Бамбатсе

Предисловие

Глава I. Признания

Глава II. Конец «Занзибара»

Глава III. Как Роберт добрался до берега

Глава IV. Мистер Клиффорд

Глава V. Джейкоб Мейер

Глава VI. Золотая монета

Глава VII. Посланцы

Глава VIII. Бамбатсе

Глава IX. Клятва Мадуны

Глава X. Вершина горы

Глава XI. Спящие в подземелье

Глава XII. Поиски

Глава XIII. Бенита готовится к бегству

Глава XIV. Побег

Глава XV. Погоня

Глава XVI. Снова в Бамбатсе

Глава XVII. Первый опыт

Глава XVIII. Другая Бенита

Глава XIX. Пробуждение

Глава XX. Джейкоб Мейер видит духа

Глава XXI. Весть мертвой

Глава XXII. Голос живого

Глава XXIII. Бенита дает ответ

Глава XXIV. Истинное золото

Примечания