Ульяна Соболева

Отшельник

Глава 1

Какими разными путями идут желанья наши и судьба…

Уильям Шекспир

— Развелось этих олигархов, как собак нерезаных. Жиреют на наши деньги. Кровью нашей накачиваются. Вампирюги. Люди голодают, а они…

— Ты о чем, мам?

Поле ночной смены дико хотелось спать, и я следила за разводами молока в чашке с растворимым кофе, чувствуя, как засыпаю сидя и с открытыми глазами.

— Ну вот еще один. Глянь на него — Роман Огинский написано. Хлыщ лощеный. Филиал банка они открыли новый по европейским стандартам. Кредиты будут якобы без процентов на проекты по развитию города выдавать и бюджетникам на покупку жилья. Посмотри на директора банка — жирный, как три свиньи, и этот рядом стоит, вроде как с обложки журнала, а глаза звериные, ничего доброго в глазах этих. Беспроцентные, ага. А не выплатишь взнос — почку вырежут и продадут вот этому на еще одну яхту. Лучше б детям детдома отстраивал и пенсию старикам подняли. Сволочи. Откуда только капиталы свои берут?

Я голову от чашки с кофе подняла и на экран телевизора посмотрела. Лицо «лощеного хлыща» показали очень близко, и я внутренне подобралась. Бывают такие люди, при взгляде на которых ощущаешь физический дискомфорт. Нечто странное на уровне подсознания, когда еще непонятно — нравится тебе этот человек или нет, а тревога появилась. Может быть, потому что глаза у него необычного цвета — янтарного. Редко такой встретишь в природе. Или это освещение. И взгляд с прищуром цепкий с экрана насквозь пронизывает. Звериный взгляд, хищный, с долей презрения к тем, кто его обступили и щелкают камерами, но как-то настороженно, не нагло, держат дистанцию. Кажется, он сейчас шаг вперед сделает, и они назад попятятся.

И снова притягивают его глаза очень светлые, неестественно светлые, возможно, это линзы. В сочетании с крупными, но симметричными чертами лица и черными волосами — поразительный эффект. Он что-то говорит низким хрипловатым голосом, и видно, как притихли журналисты. Никто ничего не выкрикивает. Они все, словно завороженные, смотрят на Огинского этого, как кролики на удава. Камера отъехала дальше, и теперь я увидела его в полный рост. Нет, он не похож на кого-то с обложки журнала. Только потому что такие для обложек не позируют. Такие вообще не позируют — позируют для них и в той позе, в которую вас поставят, а ставят они обычно только в одну и притом всех. И он далеко не лощеный, а скорее, матерый, внушающий суеверный страх и какое-то оцепенение, ощущение неограниченной власти, способной смести на своем пути абсолютно все. Ростом невысокий, но спина прямая, и видно, как мышцы бугрятся под складками костюма стального цвета. Я тряхнула головой — какое мне дело до этого олигарха? Их только по телевизору и можно увидеть. Как экспонат в музее. Для таких простые люди — мелкие букашки, по которым можно пройтись туфлями, как у него — с натертыми до зеркального блеска носками. Ему плевать на всех, и это открытие банка — показуха. Скорее всего, или выборы на носу, или свой определенный интерес в резонансе. Мужчина на экране отвернулся от камер и не торопясь пошел в здание, журналисты тут же загалдели, начали выкрикивать вопросы, он резко обернулся, и они так же резко замолчали. Камера снова приблизила его лицо, и я сама невольно отпрянула назад — слишком пристальный взгляд, слишком пробирающийся под кожу. Он знает, что его боятся, и наслаждается этим страхом. Чувственные губы слегка дрогнули в подобии улыбки.

— Надь, может, не надо в столицу? Сдалась она нам, а? Я выздоровею немного и на работу выйду. Мы справимся, а дочь? Не уезжай никуда.

Мама отвлекла меня от телевизора и, едва я обернулась, вымученно мне улыбнулась. Я улыбнулась ей в ответ.

— Конечно, мы справимся. Я сделаю все, чтоб мы справились с тобой. Главное, работу хорошую найти. Потому что вот так, как сейчас, больше нельзя ни мне, ни тебе, ни Мите нашему.

Медсестрам в нашей единственной в городе больнице платили мизерную зарплату, которой едва на нескончаемые лекарства для брата хватает и чтоб за квартиру заплатить, да поесть. Нищета — это жутко, кто никогда не был с ней знаком, не поймет, что это значит. Люди боятся, а еще больше — стыдятся нищеты. Прячут ее под видимым благополучием, под картонными декорациями якобы удавшейся жизни. Чтоб никто и подумать не мог, что помада не брендовая и духи турецкая подделка, если и на это хватало денег. Вот мне не хватало даже на подделку. Поэтому я на рынке покупала самое дешевое и красилась либо дома, либо в кабинке туалета, чтоб не так стыдно было. Сейчас людей не по душевным качествам оценивают, а по гаджетам, шмоткам, духам и другим материальным благам. А нет денег — ты тупой нищеброд. Мне наша главврач всегда говорила:

«— Наденька, с твоей внешностью кукольной не задницы колоть и клизмы ставить, тебе в столицу — подиумы покорять и сердца олигархов. В дыре этой сидишь, красоту губишь.

Я смеялась и шприцы укладывала в ряд, подсчитывая, сколько осталось в шкафчике, чтобы дозаказать вечером.

— Да прям и красота. Светлана Анатольевна, в столице красавиц и без меня хватает, а кто Степан Антонычу капельницу на дому поставит? Он никого на порог не пустит. Марья Ивановна без прописки, вы сами знаете — я ее колю. Да и мама не справится с Митей.

— Я вполне серьезно, Самойлова, ты б о брате подумала. В нашей дыре никого не встретишь, а в столице ты любую за пояс заткнешь. Красота — это страшная сила и самая ценная валюта. Это дар свыше. Пользоваться надо.

— Ничего. Я в Интернете подработку нашла. Справимся и так. И без олигархов.

— Справится она. Ты хоть ела сегодня? Иди в столовой скажи, чтоб тебе мою порцию отдали, я из дома принесла. Иди, тетя Дуся борща нальет горячего с котлетой. Смотреть на тебя тошно — халат болтается, как на вешалке. Сама впроголодь живет и справится она… тоже мне».

Разве в наше время кто-то голодает? Разве в наше время кто-то в чем-то себе отказывает? Да, голодают, и да, во многом себе отказывают. Некоторые мясо по праздникам покупают. Это в столице словно мир иной, а по маленьким городкам ни черта не изменилось, а где-то и хуже стало. Вроде все одеты прилично и по помойкам не шастают, и даже в супермаркеты ходят, но это лишь видимость. Менталитет у нас такой — не привыкли мы напоказ наши беды выставлять. Мама всегда вещи перешивала, старалась, чтоб как в журналах, и духи у нее французские уже лет десять стояли на комоде. Как-то подруга ее привезла и на день рождения подарила. Мама пользовалась ими по праздникам по большим. А мне так хотелось духи ей новые подарить и цветы на восьмое марта, и в театр с ней сходить, и в кафе. Столько всего хотелось… то, что для других обыденно, мне казалось недостижимыми мечтами.

Иногда я уныло смотрела на свою зарплату, прикидывала, что и куда надо оплатить в первую очередь, и понимала, что жить снова придется впроголодь. И Мите за лекарствами в другой город ехать надо. У нас их здесь нет. У младшего брата, больного с рождения ДЦП, три года назад начались приступы эпилепсии, и с тех пор мы на нескончаемых противосудорожных препаратах, но они плохо помогают и интервалы между припадками становятся все меньше, а их интенсивность сильнее. Мама ушла с работы бухгалтером и устроилась санитаркой ко мне в больницу. Менялись с ней, чтоб Митя сам не оставался. Спину она там сорвала недавно и сейчас еле по квартире ноги передвигает. Смотрю на нее и иногда больно так становится — ведь она еще молодая женщина, а это безденежье лютое почти старуху из нее сделало, потому что ни одеться красиво, ни сумочку новую купить, ни волосы в парикмахерской уложить и ночи бессонные нескончаемые, и ужас вечный за Митю. Со смены утром приходит и ничком на постель валится. Я ее пледом прикрою, сапоги с отекших ног стяну, и боль-тоска душу гложет. Бессилие, проклятое, до слез из глаз. Отец, когда жив был, полегче нам всем жилось, он на заводе работал, подрабатывал иногда и деньги «левые» домой приносил. Его не стало внезапно. Инсульт. На улице упал, когда с работы шел, и так на остановке почти до утра пролежал — ни одна тварь внимания не обратила, а когда обратили — он уже мертвым был. Людское равнодушие страшнее самого жуткого маньяка-убийцы, оно жизни людей косит конвейером. Предпочитают отмолчаться, отсидеться, не видеть и не знать. Так жить легче.

Недавно один урод на глазах у всех соседскую девчонку-старшеклассницу в машину затолкал, никто даже не заступился. Я из окна увидела, на улицу бросилась, а джип уехал уже. В полицию позвонила, номера продиктовала, мне сказали, что заявка принята. Девочка эта в школу потом с месяц не ходила. Я так и не знаю, что произошло, но могу лишь догадываться, и страшно от этого жить становится. Страшно, потому что кто-то с деньгами способен заплатить за что угодно, а еще страшнее, что кто-то может эти деньги взять и на все закрыть глаза. Безнаказанность и вседозволенность только потому, что денег много. И я по-тихому, но люто ненавидела всех этих любимчиков фортуны, которые не знают, что значит утром сгибаться пополам от чувства пустоты в животе или давиться слюной от запаха сэндвича, и не иметь возможности его купить. Тех, кто могут везде без очереди с наглым видом, кому изначально положено, только потому что деньги есть… а еще больше презирала лизоблюдов, которые за счет вот таких мразей живут припеваючи.

Может, поэтому я врачом хотела стать — людей спасать. Баланса какого-то… но все мечты рухнули, когда средства большие понадобились. Оставалось только работать. На учебу уже ни сбережений, ни времени не осталось. Мама нас двоих не потянула бы кормить.

Я как-то увидела ночью, как она в кухне горько плачет над очередной выпиской от невролога с кучей рецептов, и поняла, что врачом стану когда-нибудь потом, а сейчас работать надо и ей помогать. Пошла в училище после девятого класса на медсестру и по вечерам официанткой в пиццерию.

На маму смотрю и уезжать боязно-боязно. Одну ее оставлять с Митей. Вдруг не справится. Но мне подруга пообещала помочь… конечно, с трудом верилось в то, что она рассказывала, но верить хотелось, потому что просвет я наконец-то увидела в темноте нашей вязкой и надежда задребезжала слабеньким лучиком где-то на горизонте. Человеку ведь всегда верить в лучшее хочется. И мне очень хотелось. Несмотря на то, что двадцать два уже и давно жизнь вынудила перестать быть ребенком и начать заботиться о семье.

Лариса Мельникова — моя бывшая одноклассница. Я встретила ее в соседнем городе, когда в аптеку ездила. Она меня чуть не задавила своим огромным белоснежным джипом, паркуясь у тротуара — тоже тетке своей за лекарствами приехала. Извиняться не собиралась, выскочила руками размахивать, цокая по асфальту сапогами на тоненьких шпильках и кутаясь в короткий искусственный полушубок сиреневого цвета. В школе Ларка была пышкой, а сейчас я бы ее даже не узнала — вся из себя подтянутая, стройная… но зато она сразу же узнала меня.

— Смотри, куда идешь, курица! Совсем ослепли в своем Мухосранске! Твою ж… Самойлова! Обалдеть! Просто оба-л-де-е-е-е-ть!

Она схватила меня за руки и, качая головой, рассматривала с ног до головы.

— Ты ли это, Утенок? Охренеееееть! Модель! Надька, да ты настоящая модель, — потом нахмурила толстые по-модному нарисованные брови, — ну, если приодеть и прическу твою извечную сменить. Ты что, волосы ни разу так и не стригла?

Мне даже расхохотаться захотелось — это все, что ее волновало после стольких лет? Мои волосы были любимой темой в школе. Да, я их не стригла. Никогда. Потому что сама себе поклялась, что отрежу волосы только тогда, когда Митю прооперируют и ему станет легче. Где-то в книге прочла про священные обеты и дала вот такое обещание. И ни разу ножницами не коснулась. Из-за длины приходилось в косы заплетать и узлами на затылке скручивать.

Ларка насильно затолкала меня в свой джип и повезла в кафе, по дороге ругаясь, что ни одного приличного здесь точно нет, а она кофе пьет только в одном заведении, а тут точно не кофе, а помои. Брезгливо вытерла влажной салфеткой стол и лишь тогда поставила на него локти. Разговорились — кто сейчас и где из наших одноклассников. Мельникова щебетала — кто и кем стал, а я на часы посматривала и помешивала сахар в чашке, думая о том, что этот кофе мне так не в тему. Лучше б я бутерброд купила или печенье, в животе так пусто аж до ноющей боли. Словно к спине прилип.

— А ты где сейчас? В этой дыре разве есть работа?

Наконец-то она вспомнила обо мне.

— У нас в больнице. Медсестра. И… ты прости, Лар, у меня смена скоро и лекарства надо Мите отвезти. Я и так сильно задержалась, а у него по времени.

С лица Ларки вдруг пропало наигранное выражение напускного веселья. Словно выключился весь этот раздражающий пафос.

— А что с Митей? Все так же плохо, да?

Ужасно не любила рассказывать о проблемах брата, мне казалось, что это выглядит жалко и я побираюсь или о помощи прошу заранее. Мы, конечно, обращались в фонды, но я не могла в соцсетях денег вымаливать и по знакомым ходить с протянутой рукой. Не могла и все. Нееет, я никого за это не осуждала, наоборот, искренне радовалась, когда у людей получалось собрать. Может быть, это неправильно, и я лишала Митю шанса, но у меня язык не поворачивался попросить. Благодарила от души, когда помогали, но сама не умела и мама не умела умолять дать хоть копейку.

— Эпилепсия началась пару лет назад. Точнее, она и была, но мы не знали, пока хуже не стало. Нужно тщательное обследование и, может, операцию делать — подозревают опухоль. Но пока мы на лекарствах.

— Ужас какой! — всплеснула руками с длинными фиолетовыми ногтями. — Это помимо его аутизма!

— ДЦП. Не аутизм. Ты прости, Лар, у меня вечером девочка приходит — я ей по английскому помогаю. А мне еще трех пациентов обойти и Мите капельницу поставить.

— Подожди ты… подожди.

Она о чем-то думала, постукивая ноготком по столешнице, а потом вдруг спросила.

— Надь, а если я тебе работу предложу хорошую? Тебе ведь не хватает копеек твоих, я же вижу, что плохо все. Давай помогу, а?

Я вдруг поняла, что так и не спросила у нее, чем она сама занимается. Когда своих проблем по горло, невольно становишься эгоистом, и чужая жизнь совершенно не волнует. Ни порадоваться, ни посочувствовать нет ни сил, ни желания.

— У меня с мужем агентство свое. Оказываем разного вида услуги высокопоставленным лицам. Находим для них обслугу, нанимаем дворецких, бухгалтера, садовника, в общем, полностью берем на себя все бытовые проблемы клиента. Я могу найти для тебя хорошее местечко с окладом в десять твоих зарплат, но надо переехать в столицу.

Лариса несколько секунд меня пристально рассматривала:

— Например, можно было бы устроить тебя горничной в приличный дом на полный рабочий день, включая проживание. На заочку пошла б в медицинский со временем.

По мере того, как она говорила, у меня сердце билось все сильнее и сильнее. Громче и громче. Так что в висках пульсацией отдавало. Мне хотелось заорать и схватить Ларку за руки, но я только стиснула чашку и перестала нервно размешивать сахар.

— Ну чего ты молчишь? Ты бы хотела, чтоб я подыскала тебе хорошее место?

Я молча кивнула, не в силах сказать ни слова.

— Ты не думай — работа не грязная. У них такие хоромы, как дворцы. Унитазы чуть ли не золотом покрыты. Там стерильней, чем в ваших операционных, и все автоматизировано. Будешь как сыр в масле кататься. Ну да, это, конечно, не научный центр и не частная клиника… но ты вряд ли смогла бы туда устроиться. Ты ж не дурочка и сама понимаешь… Может, брата со временем привезла б в больницу хорошую.

Глаза Ларки сверкали, и она явно была довольна собой. Люди невероятно любят кому-то помогать, это делает их значимыми в собственных глазах. Они начинают считать себя хорошими и добрыми, гордиться собой и натирать нимб синтетической тряпкой, не оставляющей ворсин. Почему именно ею? Не знаю. У меня перед глазами возникла именно такая тряпка из рекламы.

— Так, я сейчас позвоню Игорьку, он мне пробьет по картотеке, где требуется обслуга, мне сегодня запрос попадался на рабочем мейле, а ты собирайся — вместе полетим, нас там встретят. Я тебе и аванс выбью.

У меня возникло желание просто задушить ее в объятиях. Запищать и душить, душить, душить. Надо же. Ведь мы в школе и не дружили особо, а тут на тебе. Но я впала в ступор. Ларка подняла указательный вверх, набирая номер в сотовом.

— Гош, а Гош… глянь для меня, кому горничная недавно нужна была? Та нет. Нет же. Эта девочка не такая. Именно горничная настоящая. Да, и перезвони мне.

Прикрыла трубку ладошкой.

— У тебя если что со здоровьем все в порядке? Врачей сможешь обойти?

Я быстро закивала. На самом деле медосмотр мы в клинике каждый квартал проходили.

— Вот и чудненько. Судимостей не было?… Хотя, что я спрашиваю, какие судимости, если тут на лбу написано — «я честная, можете меня дурить».

Я рассмеялась впервые за нашу встречу, а может, и впервые за долгое время.

— Неправда.

— Правда-правда. Я помню, как мы тебя с Елисеевой обманули и сперли браслет, который тебе Генка подарил на день рождения. Дурында ты.

— Вы же его вернули.

— Конечно, вернули. Елисеева думала, это золото, а это просто железка желтая оказалась. Вот и вернули. Ой, мы такими сучками в школе были, и вспомнить стыдно.

Мне почему-то подумалось, что вряд ли она сейчас сильно изменилась. Но вслух я этого, как раньше, не сказала. Обижать ее было ни к чему.

— А ты, я смотрю, как была добрая душа, так и осталась. Нельзя, Надька, в наше время такой быть. Люди — звери, а то и хуже. Уж поверь мне. Я такого насмотрелась с работой этой…

* * *

Я подняла снова взгляд на маму.

— Надо, мам. Пора нам выбираться из нищеты этой. И, может, Митю получится в столицу привезти. Ты радоваться должна, что шанс такой появился. Главное, не грусти и отдыхай побольше. Если что, к Светлане Анатольевне обратись — она поможет обязательно. Обещала позаботиться о тебе.

Мама кивнула и руку мою сильно сжала, а у самой слезы на глазах.

— Ты прости меня, хорошо?

— О боже, за что?

— Что во так вот все… что не дала вам ничего. Сама с зарплаты на зарплату, и ты также… Может, надо было не за отца твоего выходить, а… за кого-то побогаче. Были же у меня всякие ухажеры-мажоры.

— Стоп! Остановись… не говори лишнее. Ты папу любила, и он тебя любил. И это самое дорогое, что у вас было. Деньги — не самое главное в жизни, мама!

— Главное… главное. Деньги — это свобода, Надя. Это возможность жить, как хочешь… возможность жить, понимаешь?

Она разрыдалась, а я обняла ее крепко и зубы стиснула.

— Не главное. Думаешь, у них, у богачей этих, дети не болеют и не умирают?

Но я знала, что она права. Будь у нас сейчас возможность, Мите уже давно стало бы лучше.

— Все хорошо у нас будет. Вот увидишь.

Потом к Мите пошла. Посидела у кровати, за руку подержала. Он спал так сладко и во сне совершенно не выглядел больным. Повзрослел так. Уже не малыш, как раньше.

Мне иногда снилось, как он бегает по двору и мяч гоняет. А мама смотрит на него и смеется громко так и счастливо, как никогда за последние годы, и папа наш живой еще. Просыпалась вся в слезах… потому что лишь во сне все это возможно. Мне б туда, в сон этот перебраться, где мы счастливы все и отец с нами, ласково улыбается, щурится от солнца и мать за плечи к себе прижимает.

* * *

— Надь, ну ты бы эти косы уложила как-то по-другому и платье покороче надела. Как из деревни какой-то. Ей-богу.

Осмотрела с ног до головы и поджала ярко-малиновые губы.

— Я и так из деревни.

Она рассмеялась, а я нет, только сильнее стиснула чемодан. На самолетах раньше никогда не летала, и мне было страшно до тошноты и дрожи в коленках. Но показать этот страх Лариске я не хотела. Она и так находит повод надо мной поржать, а я чувствую себя ужасно неуютно рядом с ней в ее красивых сапогах, полушубке и коротком фиолетовом платье. Нет. Не зависть. Я не знала, что это за чувство — мне оно было неведомо. Я никогда не хотела иметь что-то, как у других. Мне хотелось чего-то достичь самой, а когда этой возможности не было, то и зачем зацикливаться. Где-то видела цитату: «зависть — добровольное признание себя ничтожеством», я была с ней всецело согласна.

— Надь… смотри, как тот мужик пялится на тебя. Вон тот в очках у окна, аж шею вывернул. Ты такая хорошенькая. Если б приодеть тебя и прическу сделать, такого жениха б нашли тебе…

Я не смотрела ни на кого, меня от страха начало тошнить, и я с трудом старалась справиться с ним и с подступающими позывами вернуть свой завтрак обратно. У меня так всегда — если очень сильно нервничаю, меня начинает мутить.

— Ты вообще не изменилась. Есть мужики-ботаны, а ты баба-ботан. Уравнения, что ли, в голове просчитываешь или препарируешь кого-то?

Я ей не ответила, а отпила минеральной воды и уставилась на журнал.

— Самойловааа, а, Самойлова, а у тебя парень есть? Встречаешься с кем-то?

Я выдохнула и повернулась к ней. Что ж она неугомонная такая никак не успокоится. Впрочем, она и раньше такой была. Мне постоянно хотелось заклеить ей рот скотчем.

— Нет. Не встречаюсь.

— А как же Генка? Замуж после школы не звал?

Звал. И не только Генка звал. Но куда я замуж пойду, когда мама одна совсем и Митя без присмотра. Мне не до замужеств было, не до флирта, не до мужчин совсем. Я лет с десяти скрюченное тельце брата с мамой мыла, переодевала, кормила его с ложечки, книжки ему читала. Мне не до гулек было. Генка позвал и уехал из города, а Стас, наш физиотерапевт, тоже поухаживал какое-то время, понял, что мне не до этого, и женился на лаборантке Вале, которая таскала ему из дома пирожки. Правда, иногда пытался меня зажать на лестнице и получал по морде, матерился, потом извинялся, а через время все снова повторялось. Никак успокоиться не мог, что секса у нас не было… и ни с кем не было. Вышло так. Не специально. На медосмотре Елена Владимировна цокала языком и говорила, что для здоровья вредно мужика не иметь. А когда мне его иметь? Если не было времени даже поспать, не то что ходить куда-то.

— Ясно, ты своему Мите второй мамой заделалась и все на себя взвалила. Тетя Люда могла и о тебе подумать…

— Лар, давай не будем о моей семье, хорошо? Мне неприятно. Все решения, которые я принимала, были только моими. И дай бог всем такую маму, как у меня.

Я не хотела ее обидеть. Мать Лариски бросила их отца и укатила куда-то с молодым любовником, еще когда мы учились в седьмом классе. Она долго скрывала, но как-то наша классная бестактно брякнула эту новость на классном часе, отчитывая Лару за что-то.

Мельникова брови нахмурила и уткнулась в свой смартфон.

— Спасибо, огромное, что помогаешь, Ларис, огромное. Но я, правда, о себе не люблю. Давай о тебе.

— В том-то и дело, Надя, надо прежде всего о себе любить. Тогда в жизни все складывается. Ладно, святоша ты наша, нашли тебе превосходное место у одной старушенции — матери олигарха. Сынок крутой до невозможности. С ним и поговорить особо не удается, обслугу всю она через нас сама нанимает. Регентша, блин. Типа вся из себя царица и душеприказчица. Будешь убираться у них в доме. Выходной — раз в неделю, или раз в месяц можно взять несколько дней. Разберешься на месте. Справку взяла из больницы и о «несудимости»?

Я кивнула, по коже поползли мурашки и от страха глаза расширились. В ту же секунду взлетел самолет, а Ларка расхохоталась.

— Ааааа, я не могу. Ты самолетов боишься? Или не летала никогда? Самойлова, ну ты редкий экспонат. Реально. Держи жвачку — уши перестанет закладывать. Так вот, эта баба тот еще фрукт. Ведьма. Тяжело с ней будет. Ну ты справишься, я думаю. Платят там так, что тебе и не снилось. Аванс дают вперед. Это если вдруг ты в первые дни передумаешь, я поищу другое место, но именно горничной у меня пока ничего нет.

Мне надо было у нее спросить — а что есть или чем еще они занимаются, но мне это даже не пришло в голову. А зря.

Глава 2

Держи подальше мысль от языка, а необдуманную мысль — от действий.

Уильям Шекспир

— Так, Самойлова, сиди тут, я скоро приду. Не уходи никуда, еще потеряешься опять.

Издевается зараза. Да, я потерялась в здании. А кто б не потерялся? Небоскреб с зеркальными окнами и этажами-лабиринтами. В туалете две входные двери и у лифта две. Если с другой стороны вышел — все, пиши пропало. У меня вообще с ориентацией на местности очень и очень плохо. Я в трех соснах себя теряю. Лариса мне показала, где уборная, и я вышла не там, где надо. В итоге она нашла меня на какой-то пожарной лестнице и искренне недоумевала, как можно было сюда попасть. Мне было ужасно неловко, потому что я такие здания видела по телевизору и в Интернете, а вживую никогда. Может быть, это покажется кому-то забавным, но думаю, что любой из нас, попав в незнакомое место, чувствовал бы себя, как я сейчас — растерянной и совершенно заблудившейся, как в этом здании, так и в себе. Я откинулась на спинку мягкого кресла возле нереально красивого камина с красными языками электрического пламени и, пригревшись, задремала. Проснулась от того, что кто-то тряс меня за плечо.

— Девушка, идемте.

Молодой парень с фотоаппаратом на шее кивнул в сторону коридора.

— Куда?

— Как куда? Сделать фотоснимки. Так положено.

— Я давала свои паспортные фотографии и…

— Я не понимаю, почему нужно повторять по нескольку раз? Вы пришли на работу, а я выполняю свою. И мне сказано вас сфотографировать. К чему лишние вопросы и трата времени?

Дёрганый, нервный. Волосы торчат в разные стороны, на концах крашенные в голубой цвет, рваные джинсы и свитер в полоску облепили округлое тело фотографа, как вторая кожа. На шее бряцают женские бело-синие бусы. Как их там называют? Метросексуалы? А может, геи? И те, и те похожи. Кажется, я увидела одного из них вживую. Нет, никакой неприязни, просто забавный тип. И очень, и очень странный.

— Хватит на меня пялиться. Можно подумать, у меня на лбу что-то написано.

Очень хотелось сказать, что у него не только там написано, но сдержалась и пошла следом.

Он долго вертел меня в разные стороны, просил принять разные позы. Пришел в какой-то космический восторг от моих волос и даже несколько раз их понюхал, и один раз сильно дернул. После него я еще долго сидела в коридоре. Мне стало скучно, и я решила пройтись взад и вперед по этому крылу этажа. Вдалеке слышались женские голоса, и я пошла на них, чтобы в недоумении остановиться поодаль, рассматривая безумно красивых девушек в ярких одеждах и с невероятными прическами, как экзотические птички, сбились в стайку и что-то наперебой рассказывали друг другу. Может, здесь еще и модельное агентство? Вполне может быть. Я ведь не уточняла у Ларисы, что находится на этаже. Какие они все красивые, как с рекламных плакатов. Стройные с матовой или золотистой кожей, пышной грудью и длиннющими ногами. Чем-то друг на друга похожи.

Внезапно из кабинета вышел полный мужчина низенького роста. Прошел вдоль притихших девушек, осматривая каждую из них и бормоча себе под нос. Но так, что было слышно аж в конце коридора из-за возникшей тишины.

— Все не то. Все. Не. То. Я говорил тебе, что мне надо. Точнее, заказчику. А это кто? Зачем мне эти одинаковые куклы? Самые лучшие? Мне стыдно спросить, как выглядят самые худшие. Где ты их берешь? По вокзалам вылавливаешь? Мне лига нужна. Высший класс… а это лохудры безвкусные. Силиконовые лохудры. Как копи-пейсты все. Я их еле отличаю. Я понимаю, что модно… ты заказчикам об этом скажи. Они ж у нас теперь все естественное хотят, натуральное. Ну какая мне разница, что с ними происходит потом? Я продаю товар, а там хоть трава не расти.

Прошел мимо, размахивая пухлой рукой, и вдруг остановился, и медленно обернулся. Посмотрел на меня. Обошел несколько раз. Тоже дернул за волосы.

— Настоящие? — взгляд такой, что, если скажу «нет», он меня пристрелит.

Я кивнула.

— Пошли… давай-давай.

Я не успела ничего сказать, как он схватил меня за руку.

— Что ж ты раньше не сказала. Ну и хитрая стерва. Тут такая девочка… ооох, такая. Точно, как надо. Ларисочка, моя ты прелесть. Забираю слова обратно и с меня винцо. Как ты любишь. Периньончик выдержанный… Нет, мне сейчас не до твоей подружки — я нашёл бриллиант. Подружкой займемся позже, пусть подождет.

Отключился и с довольной улыбкой посмотрел на меня.

— Пошли фотографироваться.

— Опять?

— Сколько надо, столько и сфотографируем. Тебе ж деньги нужны?

— Ддда.

— Вот и славненько.

Фотографировал меня все тот же фотограф. Оказалось, его зовут Нюша и нет, он не гей. Вот просто он стильный. Мне от них всех рябило в глазах и казалось, я попала в какое-то сюрреалистическое кино, где люди вовсе не люди, а неизвестно кто. Меня опять вертели туда-сюда и трогали мои волосы. В конце концов закончили и попросили обождать в коридоре. Я попыталась набрать Ларису, но она мне не отвечала. Позвонила маме убедиться, что все хорошо. Внутри появилось чувство, что я не на своем месте. Захотелось сбежать… и, наверное, это было бы самое правильное, что я могла на тот момент сделать. Но перед глазами возникало лицо Мити, и я продолжала упорно сидеть в кожаном оранжевом кресле и листать журнал. Кажется, я опять задремала, но меня разбудило дребезжание сотового. И едва я ответила, Лариса рявкнула мне в ухо:

— Я тебя просила никуда не ходить? Просила или нет? Тебе трудно было сидеть на месте? Как ты вообще оказалась в левом крыле?

— Нет, я…

— Все уже не важно. Я скоро буду.

Отключилась, а я в недоумении смотрела на сотовый в своих руках. У Ларисы сменился тон, и она явно была не в себе. Ждать пришлось довольно долго. Мельникова появилась спустя пару часов с пакетами и папкой и кивнула мне на кабинет.

— Идем.

Усадила меня за стол и положила передо мной папку. Лицо ее удивительно изменилось — стало непроницаемым, как маска. Взгляд больше особо не задерживался на мне, и она не улыбалась. Лариса больше не походила на хохотушку, летевшую со мной в самолете и сидевшую в кафе. Ее как подменили. Сейчас наш разговор приобрел какой-то официальный тон, и я явно сидела перед работодателем.

— Подписывай и поедешь на работу.

— Все хорошо?

— Да, все хорошо, — пухлые губы растянулись в улыбке, но мне она показалась фальшивой. — Я просто забегалась сегодня, на меня свалилась куча всяких проблем неожиданных. Не обращай внимание. Подписать надо на первой страничке и на последней.

— Да, я почитаю и…

— Нет времени читать, я тебе все расскажу. Ты лучше переоденься.

Поставила пакеты на стол и пристально посмотрела мне в глаза.

— Я сделала все, чтобы помочь тебе, Надя. И я думаю, у тебя все получится. Иди примерь, потом подпишешь бумаги, я дам тебе твой аванс, и поехали.

От ее слов быстрее забилось сердце. Да, конечно, у меня все получится, не может не получиться, это ведь такой шанс, такой невероятный шанс.

Пока я доставала вещи из пакета, Лариса вышла за дверь и до меня доносились обрывки ее фраз.

— Я в ужасе, Гоша. Я не нервничаю, а я в ужасе!.. Плохо понимаешь?….. Ты же знаешь, какой он!.. Нельзя было так… У меня бы спросил… Предложи другую… Две других. Три, твою мать!.. Эту? Ясно! Ну ты и козел!

Я достала из пакета темно-бордовое платье до колен, туфли на шпильках, черное нижнее белье. От непонимания округлились глаза. Когда Ларса вернулась в кабинет, я крутила в руках кружевной лифчик. А она нервно выдохнула и закурила тонкую длинную сигарету.

— Что такое? Я ошиблась с размером?

— Нет… но… зачем горничной все это?

Выдохнула быстро дым и посмотрела мне в глаза из-под длинных накладных ресниц.

— Это приличный дом, и людей туда берут приличных и со вкусом одетых, ясно? А не в тех бомжацких тряпках, в которых ты пришла.

Она почему-то злилась и нервничала, и ее нервозность передавалась мне. Но на столе лежал конверт с деньгами, и я решила, что перетерплю. Что важнее работа, которую она мне выбила. Быстро переоделась, даже не глядя на себя в зеркало, а Лариска окинула меня каким-то странным взглядом, так, наверное, породистых кобыл рассматривают.

— Обалдеть, Самойлова. Реально обалдеть. Как можно было такую красоту прятать под этим бесформенным барахлом? Будь у меня побольше времени, я бы, может, тебя моделью пристроила, а так… Все, ладно. Подписывай, и тебя отвезут на встречу… на собеседование.

Сунула мне два листа бумаги.

— Я все же хотела бы почитать.

Глаза Ларисы вспыхнули, и она нервно постучала по столешнице. В этот момент зазвонил мой сотовый. Я быстро достала его из сумочки и ответила.

— Да, мам… да.

— Снимки Митины пришли, Надь.

Голос глухой, дрожащий и слышно, что плакала она. Я выпрямилась на стуле, а Лариса мне подсунула шариковую ручку.

— И что там?

Мама всхлипнула.

— Опухоль. Пока не знают какая — злокачественная или доброкачественная. Надо в город соседний везти, там частную клинику открыли недавно. Светлана Анатольевна очень рекомендует, там знакомый ее нейрохирург работает.

В тишине голос мамы разносился по всему кабинету, и Лариса поскребла ноготками по конверту, привлекая мое внимание.

— Повези, мам, обязательно. Я тебе деньги переведу.

— Это большие деньги, дочка. Я узнавала… Господи, что делать, а? Я тетке твоей звонила, отцовской сестре — она обещала занять немного и…

В этот момент я поставила две подписи и протянула ручку Ларисе, а она подвинула ко мне конверт.

— Не надо никому звонить — мне дали аванс. Я положу тебе деньги на карту, и вези Митю в клинику. Попроси соседей — дядь Петя точно сможет отвезти вас. Заплатишь ему за бензин.

Я закрыла старенький сотовый и хотела положить в сумочку, но Лариса отобрала ее у меня и достала из пакета другую — бордовую с серебристыми вставками.

— Эта подойдет больше. И давай все же попробуем что-то навертеть с твоими волосами.

— Стричь не дам!

— Ненормальная. Стричь и не надо. Я сама тобой займусь, нет времени звать всяких парикмахеров и визажистов. Хотя не мешало бы.

Через час Лариса повернула меня к зеркалу, но мне было наплевать, что там она нарисовала мне на лице и какую прическу соорудила. Я думала о словах мамы и искренне надеялась, что опухоль не злокачественная. Пусть нам повезет и ей там скажут, что у Мити есть шансы выкарабкаться.

— Посмотри на себя. Вот это другое дело. Куколка.

Я ожидала увидеть разукрашенное пугало, но макияж был аккуратным и очень естественным, при этом мое лицо действительно напоминало кукольное, а волосы распущены и собраны заколкой так, чтобы подняться до бедер.

— Нравится?

— Да. Очень хорошо получилось. Не ярко. Не люблю ярко.

— Я курсы визажиста закончила. Мечтала стать моделью, но меня не брали, и я готовила к показам девчонок. Потом встретила на одном из дефиле в столице Гошеньку, и он женился на мне. Сделал из меня такую, как я сейчас, красавицу для себя и на подиум не пустил.

Я так и не поняла — жалеет она об этом или нет.

— Так, ладно, пошли. И запомни — ты еще будешь мне благодарна за все. Я все сделала только для тебя!

Я быстро закивала и сжала ее руки.

— Прости. Я просто сильно нервничала. Спасибо тебе огромное. Ты очень много сделала для меня, и правда. Я безумно тебе благодарна.

— Вот и хорошо. Поезжай. Тебя отвезет наш водитель. Аааа, документы пока оставь, я оформлю тебе трудовую карточку от нашего агентства.

— Паспорт?

— Да, паспорт, свидетельство о рождении. Я забыла записать, дурья моя башка. Кажется, даже в договор не внесла. Я верну тебе документы в выходной — заеду как раз небольшую проблемку уладить с мадам Ведьмой.

Я протянула ей паспорт, и на ее лице появилась широчайшая улыбка… но глаза все же не улыбались.

— Еще увидимся и, если что, звони мне. Любую проблему можно уладить. Хорошо?

— Конечно. Ты меня проведешь?

— Нет, снаружи стоит Валера — твой водитель и сопровождающий. Он отвезет тебя на место. Ну все. Удачи.

Чмокнула меня в щеку. Точнее, воздух у моей щеки. В коридоре меня, и правда, ждал парень в аккуратном деловом костюме, сложив руки за спиной. Я обернулась на Ларису, а та помахала мне рукой и подмигнула, но, когда я обернулась еще раз — она уже кому-то звонила и нервно захлопнула дверь в кабинете.

Глава 3

Тот человек мне гадок,

В ком мысли гнусные, язык же льстив и гладок.

Уильям Шекспир

Я ощущала себя Золушкой, ну приблизительно. Потому что у меня уже очень давно не было обновок, я не ездила в такой шикарной машине и у меня никогда в сумочке не лежало столько денег. Не важно, что мне нужно будет их отправить маме… точнее, именно это и важно. Не важно, что они не останутся у меня. Вместе с эйфорией в голове пульсировал страх. Вспоминались слова Ларисы о хозяйке дома. И сердце вдруг сжалось очень сильно, а вдруг я ей не понравлюсь и меня рассчитают в первый же день? Тут же стало нехорошо. Я разнервничалась и тяжело выдохнула. Водитель бросил на меня взгляд и резко отвел его в сторону. Восковой манекен. Ни одной эмоции на физиономии и перчатки белые на руках.

Я отвернулась к окну, глядя на проносящиеся мимо загородные пейзажи. Хотя бы на пригород посмотрю. На столицу не получилось. Хотя я так давно мечтала. Ничего, в следующий выходной обязательно съезжу и погуляю по городу. Щеку приятно щекотал мех полушубка. Надо же — полушубок. У меня была лишь теплая стеганая куртка и то уже лет пять одна и та же с подстежкой, которую снимали весной и осенью. Мама ее уже и зашивала, и змейку меняла, и карманы новые пришила со своей куртки. А сейчас на мне какие-то вещи совсем из другой жизни. Из той, что по телевизору показывают или в книжках пишут. Иногда ловила свое отражение в зеркале заднего обзора и моментами мне казалось, что это не я. Та девушка мало на меня была похожа. И… она впервые мне нравилась.

«— У тебя такие красивые большие голубые глаза, Самойлова. Ты должна непременно подчеркивать их и скулы эти. Ты не представляешь, сколькие за ними бегают к пластическим хирургам, а губы — полные и сочные. Я бы их только блеском красила. Но волосы надо обрезать. Они, конечно, шикарные, светло-русые, но вот эти твои косы, как село какое-то».

Голос Лариски звучал в голове, а я тронула пальцами скулы — лицо, как лицо. Мужчины меня особо вниманием не баловали. Может, потому что я не думала об этом или не замечала. Светлана Анатольевна говорила, что я закрыта для знакомства. Замкнутая. И я их пугаю своей холодностью.

«Ледышка ты, Надька. Бесчувственный кусок льда. Влечешь, а потом отталкивает от тебя, как от морозильника. Красивая и холодная. Вера горячая, как огонь, а ты — труп. Лучше ее трахать после ее всех хахалей, чем тебя пытаться хоть немножко разогреть. Даже целка твоя на хрен не нужна. Кривишься брезгливо, и не стоит у меня на тебя».

Я тогда ударила Стаса по физиономии и плакала в туалете у раковины. Потому что он мне нравился. Очень нравился. Я думала, у нас что-то получится. А потом с лаборанткой его увидела — зажимались на лестнице. Было больно. Точнее, обидно. Что такое боль, я еще не знала. Тогда.

Какой наивной и хорошей девочкой я ехала в Багровый закат. Да, этот дом назывался именно так. И от этого названия становилось так волнительно внутри. Перед глазами возникал дворец из сказки на высокой горе, освещенный розовыми лучами солнца. Идиотка. Я знаю. Но девочки, которым никто не делал больно, верят в сказки и в принцев. Я тоже верила. Мне еще не встречалась грязь этого мира, не встречались подлые и страшные люди. Те, кто были рядом, любили меня.

Я даже представить не могла, насколько красивым и живым окажется этот дом на самом деле. По началу он мне показался именно таким — живым. Потом я начну думать совсем иначе. Огромный и величественный из красного камня, действительно похож на дворец. И еще багровый потому, что стены усадьбы летом увиты мелкими дикими алыми розами. Потом… спустя месяцы, я увижу эту мрачную красоту своими глазами. Ну и, конечно, знаменитый закат, который очень часто и зимой, и летом окрашивал всю местность в ярко-алый цвет.

Дом находился на утесе и был окружен лесопосадкой, как оказалось потом — заповедником, принадлежащим хозяину дома.

Я зачарованно смотрела на окна верхних этажей — лучи заходящего солнца, попадая на стекла, преломлялись, и получалось, что верхние этажи окружены алым сиянием. Думаю, это был какой-то фокус в самом стекле. Но зрелище впечатляющее, особенно снизу с дороги и на фоне снега.

Машина подъехала к массивным воротам, и те разъехались в разные стороны. Я снова начала нервничать, стиснула вспотевшими ладонями сумочку.

Передо мной учтиво распахнули дверцу, подали мне руку, помогая выйти, и провели в дом.

Даже не успела заметить, кто взял у меня полушубок и шарф. Я просто замерла и осматривалась по сторонам с открытым ртом. Ничего подобного я никогда в своей жизни не видела. Он был огромен, этот дом. Он был невероятно огромен, как снаружи, так и изнутри. И все убранство вокруг походило на музей… Мне было не с чем сравнить, но именно такими я представляла себе старинные особняки. Я стояла и хлопала ресницами, будучи не в силах глотнуть воздух, задрав голову, посмотрела на высокие потолки гостиной, у меня от узоров и зеркальной мозаики закружилась голова.

— Я прошу прощения, — меня окликнули, и я резко обернулась — передо мной стоял мужчина в таком же элегантном костюме и белых перчатках, как водитель. — Вас ожидают в другом крыле дома. Я проведу.

— Кто ожидает? Хозяйка дома?

— Нет, хозяин дома.

На лице ни одной эмоции, ни улыбки, ни презрения — ничего. Хозяин? Разве Лариса не говорила, что всем занимается его мать? Хотя, может, так даже лучше. Мысли о старой злобной ведьме пугали гораздо больше, чем мысли о ее сыне.

Наивная дурочка. Вот прямо сейчас надо было бежать отсюда без оглядки. Но я лишь озиралась по сторонам и с ужасом думала — как вот это все можно убирать и какой штат прислуги находится в этом доме? Пусть мне дадут какое-нибудь там крыло с парочкой спален и буду тихонечко наводить там порядок. Я же здесь потеряюсь.

— А меня Надей зовут.

Едва поспевая за… не знаю, кем он приходится в этом доме. Мне похож на тупого истукана, который проигнорил мой вопрос. Не очень-то они здесь гостеприимные и дружелюбные.

— А где комнаты для прислуги? Эй, вы меня слышите? Я с вами разговариваю.

На меня бросили странный взгляд, как на раздражающий элемент интерьера, но опять не ответили. Ладно, у всех свои причуды. Может, ему нельзя со мной разговаривать или он просто придурок. Второе больше было похоже на правду..

Коридоры казались мне бесконечными, а туфли на шпильках беспощадно жали ноги. Я все так же осматривалась по сторонам — внутреннее убранство дома всех оттенков бордового цвета. Очень красиво смотрится в сочетании с черной мебелью. Я словно попала в другой век, немного коробило от чучел голов животных. Они так низко висели на стенах, что, казалось, их стеклянные глаза смотрят прямо на меня, и мне было их ужасно жаль. Когда я была маленькая, отец принес с охоты зайца… После моей жуткой истерики мы его отпустили.

Внутрь дома солнечный свет не попадал, все окна плотно занавешены тяжелыми шторами и на стенах горят электрические свечи в подсвечниках. Полумрак мне казался приятным, но в то же время почему-то заставлял оборачиваться на удлиненные тени.

Это дом или лабиринт? Он же нескончаемый. Едва я об этом подумала, как передо мной открыли двойную дверь и впустили меня внутрь небольшой залы. Похоже на зал ресторана, только маленького. Такой же приглушенный свет, как и во всем доме. Я не сразу обратила внимание, что за столом кто-то есть, а когда услышала мужской голос, сильно вздрогнула:

— Надежда, если не ошибаюсь? Какое… интересное имя. Я бы сказал, говорящее. Девочка с солнечными волосами… При выборе меня поразили именно они.

Дар речи я точно потеряла и плохо соображала, что именно мне говорят.

Воздух сильным вздохом попал в легкие, а вот выдохнуть я уже не могла. Потому что узнала того мужчину… из телевизора. С тигриными глазами. Судорожно сглотнула и стиснула сумочку до хруста пальцев. Он встал из-за стола. Положил салфетку и не торопясь пошел мне навстречу. Каждый шаг — удар сердца в горле. Шаг-удар, шаг-удар. В нем настораживала даже походка. Она казалась мне хищной, словно зверь неумолимо крадется ко мне. Захотелось попятиться к двери. И это было самое правильное ощущение. Может быть, если бы я тогда попыталась уйти… Но я не попыталась. Ведь он подошел вплотную, и мне в ноздри ударил головокружительный запах парфюма и сигар. В пепельнице как раз дымилась одна из них. Вблизи ощущение мощной энергетики этого человека усилилось в тысячи крат. Он завораживал голосом и взглядом этих адских глаз. Вблизи я видела, что это не линзы — это его цвет. Роман Огинский. Я всегда плохо запоминала фамилии и имена, а вот его имя тут же всплыло в памяти. Нет, я его не услышала. А увидела. Огненные буквы, тающие в воздухе. И я не ошиблась, он не высокий, не намного выше меня, но при этом занимает все пространство вокруг себя. Каждое движение, поворот головы, слегка удивленный взлет бровей вверх.

Подавляющая харизма… и взгляд. Невыносимо тяжелый. Из-под широких век с длинными ресницами. Он проникает под кожу. Очень медленно. Очень осторожно. У него мужественное, выразительное лицо, привлекательное не красотой, а каким-то дьявольским магнетизмом. Он обошел вокруг меня, заставляя нервничать и тяжело дышать, впиваясь в сумочку все сильнее, и остановился напротив. Чуть закинув голову назад, смотрит на меня, улыбаясь уголком рта. И у меня начинают ползти по коже мурашки от этого взгляда. Мне нравится и не нравится одновременно. Но отвести глаза я просто не в силах… смотрю жадно и ничего не могу с собой поделать. Я не встречала таких мужчин никогда.

Мне он казался красивым, жутким и каким-то из совершенно другого мира. Даже из другой Вселенной. Светлая рубашка с распахнутым воротом открывала сильную мощную шею с ровным золотистым загаром и оттеняла его угольно-черные волосы. Кожа казалась гладкой и горячей. Да, от него исходил жар. У меня даже руки согрелись. Как говорила ординатор Ниночка — «да это же ходячий секс». И именно сейчас я поняла весь смысл этого словосочетания. И впервые в жизни у меня пересохло в горле.

— Добро пожаловать в Багровый закат. Тебе понравился дом, Надяяяя?

Я кивнула, все еще глядя в его янтарные глаза.

— Очень хорошо, — он улыбнулся, сердце забилось быстрее, потому что улыбка совершенно преобразила его лицо. Оно стало по-мальчишески озорным. Возле глаз появились морщинки, а зрачки заблестели. Я улыбнулась в ответ. А он вернулся к столу, взял дымящуюся сигару, потянул в себя дым, выпустил несколько колец в мою сторону, склонил голову к плечу и отчетливо вот этим своим спокойным голосом сказал:

— А теперь раздевайся.

Я втянула воздух и на выдохе переспросила:

— Ннне поняла?

— Сначала трусики. Не спеша. Потом платье и лифчик. Чулки не трогать. Ну! Я жду!

Тяжело дыша, я попятилась назад. Ошарашенная. Едва удерживая равновесие на дрожащих ногах. А с его лица исчезла улыбка и глаза сверкнули как-то совершенно по-звериному, даже ноздри затрепетали.

— Эээто шутка какая-то?

— Разве похоже, что я шучу? Снимай свои тряпки, Надяяя. Я хочу видеть тебя голой. Сейчас.

Глава 4

У каждого безумия есть своя логика.

Уильям Шекспир

Меня никогда раньше не унижали. Особенно мужчины. Особенно вот так. Вся краска сначала прилила к лицу, а потом отхлынула назад, и от злости задрожали кончики пальцев. Он что, решил, раз я устраиваюсь горничной, то со мной можно вот так? Что если я не его сословия, то уже заведомо шлюха? Я смотрела на наглого и самоуверенного ублюдка, и мне становилось все тяжелее и тяжелее дышать. Я никогда не оказывалась в такой ситуации… но я еще не боялась его. Где-то внутри остался трепет от дикого взгляда Огинского и от нечеловеческого магнетизма, обволакивающего собеседника, как паутина. Словно он обдумал каждый свой жест и каждое слово. И что еще хуже — он знал наперед, как на них отреагируют. Но был момент, когда мне вдруг показалось, что он в недоумении. Ровно секунду.

— С чего это? — спросила и сделала несколько шагов назад. — Вы что себе позволяете?

Его брови вздернулись вверх, и он ухмыльнулся. Больше мне его улыбка очаровательной не казалась. Она, скорее, походила на оскал, открывающий сбоку ряд ровных белых зубов. На какое-то мгновение мне стало страшно. Вспомнились журналисты, которые явно его боялись. С их-то профессией. Продолжая мерзко улыбаться, он сделал несколько шагов мне навстречу. Молча. Так же, как и я молча двигалась назад. Улыбка стала хищной, а глаза сузились и осматривали меня с ног до головы. Идет на меня, закусив ножку сигары зубами, и расстегивает на ходу светло-бежевый пиджак. Я с ужасом подумала о том, что я не помню, как бежать до выхода из этого дома. Я ведь даже не смотрела, какими коридорами вел меня Истукан в это крыло.

Огинский грациозно отшвырнул пиджак на пол, а я оступилась и чуть не упала, продолжая двигаться к двери и чувствовать, как на спине выступают капельки пота и становится тяжело дышать.

— Что… что здесь происходит? Я… закричу.

И глаза снова вспыхивают жутким блеском. Он мне не отвечает, но у меня ощущение, что его заводит все, что я говорю. Каждое слово вызывает очередную усмешку, а пальцы расстегивают рукава рубашки, отутюженной до идеала, со стоячим воротничком, тронешь — захрустит.

А мне становится все страшнее с каждым его шагом. Это ведь не игра. Совсем не игра. Не флирт. Не шутка. Меня явно приняли за ту, что не прочь вместе с уборкой спальни ублажать и ее владельца. Я уперлась спиной в стену возле двери.

— Не подходите ко мне! Вы что — чокнутый? Чего вы от меня хотите?

Глупый вопрос после того, как мне русским языком сказали раздеться. Он приблизился вплотную ко мне, все так же удерживая сигару зубами, сощурился от дыма, а я лихорадочно шарила по двери в поисках ручки. Вытащил сигару двумя пальцами и приблизил свое лицо ко мне, демонстративно шумно втягивая мой запах и медленно выпуская дым мне в шею. Щекотно, и в то же время, помимо страха, появляется странное томление вблизи от его рта. Противоречие на противоречии. Когда одна часть меня дрожит от ужаса, а вторая замирает от его близости. Но ведь это не флирт, Надя! Этот ублюдок считает, что в праве с тобой так обращаться!

— Женщиной… от тебя охрененно пахнет женщиной. Это такие духи? Или это запах твоей кожи?

У него очень глубокий голос. Он и успокаивает, и дразнит, и пугает одновременно. Коктейлем адских эмоций на грани.

— Зачееем? — тихо спрашиваю я, продолжая шарить пальцами у себя за спиной. Роман сжимает резко челюсти и смотрит мне прямо в глаза, бросает сигару на пол и давит носком туфли. Но не дает отвести взгляд. Внезапно в его пальцах появляется зажигалка. Он что, снова собрался курить? Но Огинский вдруг подхватывает лямку моего платья на плече.

— Не двигайся, — все так же вкрадчиво произносит он, вспыхивает огонь, и он подносит его к материи. От ужаса я всхлипнула и вся сжалась.

— Одно движение, — шепчет, а в зрачках пляшут языки от зажигалки, как дьявольское пламя на костре для грешников, мне даже кажется, что они корчатся внутри его расширенного зрачка. Души женщин, которых он сжег. — И ты вспыхнешь как факел, Надежда, — опять этот оскал с подрагивающей верхней губой. Так чувственно и дико одновременно. О, божее! Боже! Он маньяк. Он чокнутый психопат!

— Горящая Надежда. Так символично… ведь никто раньше не видел, как она горит, но все однажды ее лишались. А сколько раз мы сжигали ее сами, но ни разу не видели, как она полыхает.

Говорит словно сам себе и проводит языком по губам. От страха, что он обожжет мне плечо, я не могу дышать, а он жжет материю, наслаждаясь моим ужасом, то глядя мне в глаза, то на огонь.

— Я ведь просил все это снять… Просил. Плохая девочка Надя. Тебя не подготовили к этой встрече? Не сказали, что ты должна со всем соглашаться и делать, как я сказал? Не сказали, что иначе можно сильно пострадать?

Кто подготовил? О чем говорит этот ненормальный? Кто должен пострадать?

— Я хочу уйти… отпустите меня, пожалуйста.

— Уйдешь, — хрипло отвечает он, не сводя взгляда с моей груди, и, отшвырнув зажигалку, рвет корсаж платья от горла до пояса, — мне начинает надоедать эта игра, малышка.

Дернул меня за плечо, привлекая к себе.

— Стань раком и оттопырь задницу. Хватит ломаться. Я целок не заказывал!

От его слов внутри все переворачивается и вместе с ужасом поднимается волна дикой ярости.

— Ты больной урод! Я тебе не шлюха!

Он хохочет. Внезапно. Громко и оскорбительно, запрокинув голову назад, а я вижу, как дергается его кадык, и мне хочется ударить богатого подонка. Но он вдруг силой впечатывает меня в стену так, что я больно ударяюсь затылком.

— А кто ты? М? Какого хера ты вырядилась в тряпки, которые я оплатил вплоть до трусов, и приперлась ко мне в дом? Поговорить о звездах? Ты пришла, чтоб тебя здесь оттрахали. За деньги. Так кто ты? Ш-лю-ха!

Отшвырнул мои руки, сжимающие разорванный корсаж, и зарычал, увидев мою грудь под черными кружевами, а я от страха громко всхлипнула. Схватил пятерней за лицо, приблизив свое почти вплотную.

— Это было бы забавно, если бы я этого хотел. А я желаю полного подчинения. Поэтому становись на колени и ползи к столу, я хочу посмотреть, как ты ползаешь, малышка. Если ты мне понравишься — завтра мы поиграем в целку, я обещаю. Ты поорешь для меня, когда я буду тебя рвать на части, как сучку.

Наверное, у каждого есть предел. Какой-то предел страха, предел унижения собственного достоинства, тот предел, когда внутри взрывается ядерная бомба и становится на все наплевать кроме желания разодрать обидчику лицо. И я так и сделала — впилась ему в скулу ногтями, изо всех сил отталкивая от себя, пнула каблуком чуть ниже колена и, дернув ручку, бросилась прочь из залы. На ходу снимая туфли, швыряя их куда-то назад, помчалась к лестнице, сломя голову вниз. Позади меня взревел Огинский, как раненый зверь. Я вскинула голову, не прекращая бежать, увидела, как он выскочил в коридор и проехался к пролету, скользя по мраморному полу своими начищенными до отвратительного блеска туфлями. Повел пальцами по щеке и посмотрел на окровавленную ладонь, а потом расхохотался, как псих. Мне стало не просто страшно, а у меня от ужаса все в желудке скрутилось в узел.

— Беги, солнышкоооо, бегиииии, — заорал он. И меня словно хлыстом полоснуло. Надо не просто бежать. А мчаться отсюда сломя голову.

Я бежала вниз, через ступеньку, подворачивая лодыжки, чувствуя, как свалилась с волос заколка и они бьют по спине и по бедрам. Нескончаемые коридоры и повороты назад, в страхе, что догонит, но за мной никто не гнался. Я должна была понять, что это странно, но во мне бурлил адреналин. Он зашкаливал. Я тыкалась из угла в угол в поисках выхода. Нет, не кричала. Мне казалось, что, если закричу, меня обязательно догонят. Стены дома начали давить на меня, а волосы цеплялись за чучела. Сбиваясь с ног, я выдирала их клочьями, рыдая от страха, пока не нашла какую-то дверь и, толкнув ее, не оказалась на улице. Холодный воздух волной ударил в разгоряченное лицо. Как жутко снаружи. Все освещено бордовыми лучами. Он точно больной на всю голову, этот Огинский. Он не в себе. Как Лариска этого не знала. Я должна выбраться отсюда и все ей рассказать.

О, божеее! Я на улице! Да! Босиком по снегу, прочь от этого проклятого места к дороге. Но дороги с этой стороны дома не оказалось, только калитка в массивном заборе, ведущая в сторону лесопосадки. Я толкнула ее изо всех сил, но она была незапертой. Вспомнила, что за посадкой проходит трасса. Надо бежать туда. Может, я увижу машину… поймаю попутку, доберусь в город.

Вначале я не чувствовала холода от взорвавшегося в венах страха и адреналина после борьбы с чокнутым психом. А потом вдруг почувствовала, как порванные чулки прилипают к обледенелой тропинке. И я бегу среди деревьев в сторону дороги, с трудом различая в свете фонарей от дома эту протоптанную кем-то дорожку. Только бы выбраться к трассе.

Где-то вдалеке послышался лай собак, а потом в усадьбе выключили свет, и я оказалась в кромешной тьме. Оглядываясь по сторонам расширенными глазами и выдыхая клубы пара, я начала дрожать. В тишине отчётливо слышала собственный стук зубов. Лай собак начал приближаться, а у меня от ужаса по щекам потекли слезы. Вместе с осознанием — он не отпустит. Он играется со мной. Спустил по моему следу собак… и дверь, и калитка были открыты именно для этого, чтобы гнать меня по лесу как животное. Как их… чьи головы висят у него в коридоре. Мамочка… куда я попала?

Глава 5

Я — это я, а вы грехи мои

по своему равняете примеру.

Но, может быть, я прям, а у судьи

неправого в руках кривая мера…

Уильям Шекспир

Азарт, вот что я почувствовал, когда ее увидел. Нет, не у себя дома. А намного раньше на видео и на фото, которые прислал мне Гоша. Внутри что-то щелкнуло. Я даже услышал этот щелчок. Мгновенный интерес, когда по телу проходит судорога предвкушения. Что-то в ней было такое неуловимо притягательное, заставляющее взвиться от желания взять и мять, разбирать, изучать, ломать и собирать заново. Она слишком настоящая, естественная не вытягивает в камеру губы, не принимает поз озабоченной самки богомола с раскоряченными ногами или оттопыренной задницей с прилипшим к спине животом. Меня такие не возбуждали уже давно. Я любил охотиться сам. Играться. Вот таких вот инстаграмных копи-пейстов вокруг был океан. Помани пальцем — и отсосут прямо на лестнице любого заведения, а то и на улице при камерах, лишь бы считаться девушкой Огинского. Смотрят как на бога, раззявив одинаковые рты, а в глазах доллары, как на игровых автоматах, щелкают. У меня на таких не стоял с тех пор, как я заработал свою первую сотню тысяч зелени. Сам. Первая сделка и бинго. Отец тогда подарил мне золотой портсигар и трехкомнатную квартиру, а сотню сказал вложить опять в оборот. Мой отец был умным сукиным сыном, и я всегда был похож на него, чем иногда гордился, а иногда люто ненавидел нас обоих. Особенно после того, как первый раз увидел его с другой женщиной. Мне было лет четырнадцать, я вернулся со школы, а он трахал мамину лучшую подругу на нашем обеденном столе. Я хорошо запомнил, как ритмично двигались его бедра, бряцала пряжка на приспущенных штанах, и сучка, которая еще вчера обнимала и целовала мою мать в обе щеки и называла «моя любимая Любочка», выла под моим отцом и грязно материлась, сжимая столешницу тонкими пальцами с ярко-красным лаком.

Отец увидел меня в отражении в окне на фоне темных штор, подмигнул и продолжил осатанело вбиваться в полное тело Анечки. Да, эту сорокалетнюю пышку они с моей мамой называли Анечкой. Потом он мне втирал, что это естественные физические потребности, что это как сходить в ресторан или справить нужду на улице и что все бабы — шлюхи и готовы раздвинуть ноги, если помахать у них перед носом стопкой зеленых бумажек. Он, конечно же, был прав.

Но тогда я видел, как мать рыдает по ночам в подушку, как замазывает синяки под глазами от бессонницы и пьет свои бесконечные антидепрессанты. Но она скорее бы отрезала себе язык, чем показала ему, что знает о нем с Анечкой. И я ее понимал. Потому что пока ты не знаешь о предательстве или делаешь вид, что не знаешь, ты еще не вывалян в грязи настолько, чем когда знал и закрыл на это дерьмо глаза. Ты еще хоть немного себя уважаешь. Самое паршивое в этой жизни — это потерять самоуважение. Пока ты сам себя уважаешь — тебя уважают и другие. Впрочем, мне всегда было плевать на других и на их мнение. Когда начинаешь интересоваться — кто и что о тебе думает, ты перестаешь быть личностью, а становишься еще одним примером шаблона, по которому принято жить, чтоб у других от шока или зависти челюсть не отвалилась. Мне было насрать на чужие челюсти и на то, как их владельцы спят по ночам, считая моих женщин и мои деньги. Потому что и того и другого у меня было до хрена.

Меня называли отшельником не потому что я был одинок, а потому что я был всегда один. Чувствуете разницу? Мне не нужна была толпа шутов и свита. Я предпочитал тишину и уединение вечеринкам и приемам. И устраивал их лишь по большой необходимости. Но иногда мне становилось скучно, и я хотел поиграть. Тогда я звонил Гоше.

Анечку я трахнул спустя пару месяцев на своем дне рождения. Она сильно не сопротивлялась, развернулась задом, наклонилась и призывно прогнулась. Кажется, эта поза стала моей любимой с тех самых пор. Вроде как говорят, что своих самых первых помнишь всегда. Это правда, я помнил Анечкин зад и ее груди с сосками разного размера. Это все, что я в ней запомнил. Мне не нравилось ни то, ни другое. С тех пор я всегда любил маленькую грудь. Хотя я, несомненно, не гнушался всеми возможными и практически невозможными позами, в которые можно поставить, нагнуть, уложить или усадить свою любовницу или шлюху.

Мамина подружка недолго была нашей общей с папой любовницей, и в отличие от меня, он не знал о том, что я ее трахаю до него и никогда после.

Она его бросила ради меня, потому что я поставил ей такое условие. Ооооо, Анечка согласилась бы на что угодно, извиваясь подо мной, как прибитая гвоздями к столешнице бабочка, ведь у ее нежного горлышка подрагивало лезвие бритвы, и я с каждым толчком рассказывал ей, как перережу его от уха до уха, если она откажется бросить моего папочку, когда я произнес последнюю угрозу и сжал двумя пальцами ее клитор, она кончила, закатывая глаза, проклиная меня и называя конченым психом. Мне было плевать, что она думает по этому поводу, я заткнул ей рот членом и толкался в ее горло пока не залил его семенем.

Анечка сказала Огинскому-старшему, что бросает его ради меня, и папочка был ошарашен, он даже назвал меня сопливым ублюдком. На что я ответил улыбочкой и заверениями, что моя ублюдочность лучше любого теста днк доказывает, что я его сын. Урок был усвоен. Он больше никогда не трахал своих шлюх так, чтоб и я, и мама знали об этом. После Анечки я расширял и углублял свои познания в сексе всеми доступными мне способами, а иногда и недоступными.

Уже в универе я любил заполучать в свою постель этих тупых идиоток. Не умеющих держать ноги сдвинутыми и мечтающих о богатеньком лошке, покупающем им тачки и смартфоны. Только после меня их не могло утешить ни то, ни другое. Потому что я ломал их мечты. Я играл не по их правилам, а только по своим. Они мечтали больше никогда обо мне не вспоминать, а были и такие, кто не хотели вылезать из моей постели. Кому как повезло.

Я понял лишь одно — отец был прав, их можно покупать пачками. Всех! Вопрос только в цене. Захотел — заплатил — взял.

Огинский-старший развелся с матерью, когда мне было почти двадцать и собирался жениться на молодой породистой сучке-фотомодели. Но не смог… потому что на ней женился я, а он умер в тот же вечер от кровоизлияния в мозг. Оставив мне все свое многомиллиардное состояние. Впрочем, женатым я пробыл недолго. Моя милая женушка скончалась через год после свадьбы в этом доме. Вскрытие показало в ее теле наличие чужой спермы и кокаина. Через неделю любовник моей покойной супруги сгорел заживо у себя в однокомнатной хрущёвке. Конечно же, это был несчастный случай. На этом мой опыт женатого мужчины и завершился.

С тех пор я стал распущенным, избалованным сукиным сыном, который больше всего на свете обожал игру. Азартную игру. Высокие ставки. Интерес, предвкушение и адреналин. Когда у вас есть огромные деньги, вам становится невероятно скучно, а люди предсказуемы до оскомины на зубах. Вы знаете наперед, что они думают, что скажут, чего от вас хотят.

И вдруг мне впервые стало интересно. За долгие годы нескончаемой вереницы шлюх на одно лицо. Нет. Они были разными. Я никогда не выбирал один и тот же типаж. Я же не маньяк. Да, псих. Да, извращенец. Но не маньяк. Я почему-то никогда не мог вспомнить, как они выглядят и как их звали. Едва очередная игрушка переступала порог моего дома и уходила, я забывал даже — какого цвета были ее волосы, и не важно, что каких-то полчаса назад она стояла на коленях и исступленно брала у меня в рот, а я впивался в женские волосы пальцами и насаживал ее на свой вздыбленный член… Хотя нет. Было у них нечто общее — я любил, когда у них длинные, шелковистые, натуральные локоны. Вот что было моим фетишем. Редким. Потому что сейчас невозможно найти натуральную. Все поддельное. Иногда становилось не по себе от мысли, что мне могут подсунуть и не женщину вовсе, а гениальную работу хирурга по смене пола. Я требовал натуральности. Это был единственный важный критерий при отборе новой игрушки. Я хотел эстетически наслаждаться, а не угадывать — что и где она подкачала силиконом и не лопнут ли ее импланты, если я сильно сдавлю ее грудь.

Мне одинаково нравились все и не нравился никто. Бывало, я не нуждался в игрушке годами. У меня были обычные любовницы, с которыми я появлялся перед папарацци. А потом накрывало, и я звонил Гоше. Так называли этого элитного сутенера, который находил девочек из любого уголка мира и на любой вкус.

Один взгляд на эти длинные светло-русые волосы и на тонкий овал лица с невинными огромными голубыми глазами, у меня тут же встал. Я ждал ее приезда. С предвкушением и болезненным стояком. Меня возбудило даже цоканье ее каблуков по коридору. Я представил, как она голая будет так же цокать ими по этой зале, отражаясь в мраморе пола.

Но эта сучка начала играть в какую-то странную непонятную мне игру. Словно не видела, как меня повело от нее и как я хочу ее трахнуть. Игру в оскорбленную невинность. Первой реакцией было взять за затылок, опустить на колени и заткнуть ей рот самым естественным способом. Но меня что-то остановило. Наверное, вот это смятение в ее глазах. У меня от него быстрее забилось сердце и налился кровью член. Я смотрел, как она сопротивляется, а сам жадно жрал взглядом ее кукольное лицо, розовые губы и длиннющие ресницы. Красивая игрушка. Безумно красивая. Хрупкая. Белоснежная. Ее кожа молочного цвета с просвечивающей сеточкой вен и эта грудь в обрамлении черных кружев, и торчащие маленькие соски. Я видел их очертание под ажурными узорами, и у меня покалывало кончики пальцев от желания сдавить их и посмотреть, как распахнутся глаза этой юной грязной куколки, которая так хочет казаться чистенькой.

Трогая кончиками пальцев раны на щеке, оставленные ее ногтями, я скалился, представляя, как она ими расцарапает мне спину, когда я буду долбиться в ее сочное тело.

Я смотрел, как открываются вольеры и выбегают наружу ротвейлеры. Строптивая шлюха оскорбила и разозлила меня. И мы с ней поиграем в мою самую любимую игру — догонялки. Она бежит, а я догоняю, чтобы схватить зубами и трепать насмерть перепуганную добычу. Мне нравилось видеть в их глазах страх. Когда они понимали, что перед ними не стандартный клиент, а я, ублюдок с огромными тараканами в голове, и со мной придется работать всеми частями тела, а не подсовывать мне свои дырочки и ждать, когда я их просто отымею. Это скучно. Иногда я мог их не трахать вообще. Мне хватало только игры. Я любил продумывать каждый пункт и отыгрывать с особой тщательностью.

За собаками я шел сам с фонариком и удавкой, чтобы оттянуть, если что, особо усердных. Но они были научены не трогать еду, пока я не разрешу. Игрушка была для них всего лишь едой, и, если бы я сказал «можно», они бы порвали ее на части и сожрали. Но, к счастью, я не поклонник хоррора и оторванных частей тела.

Холодный воздух приятно обдувал мое разгорячённое тело. Пока смотрел на камерах ночного видения, как она бежит от псов, спотыкаясь, натыкаясь на деревья, размахивая руками, мое дыхание и пульс учащались. Похоже, эта игра станет самой интересной за всю мою жизнь. Я шел по тропинке, не торопясь, докуривая очередную сигару и насвистывая… они загнали ее в маленький домик в самой глубине заповедника.

Тёмный, мрачный коридор,

Я на цыпочках, как вор,

Пробираюсь, чуть дыша,

Чтобы не спугнуть

Тех, кто спит уже давно,

Тех, кому не всё равно,

В чью я комнату тайком

Желаю заглянуть,

Чтобы увидеть…

(с) Король и Шут «Кукла колдуна»

Тихое рычание псов и всхлипывания Надежды… Хм. А я запомнил ее имя. Дал команду псам отступить. Нашел выключатель на стене, и помещение залил мягкий свет. Она зажмурилась и выставила израненные ветками руки перед собой.

А я смотрел на ее волосы солнечного цвета, и меня опять накрывало, как и на весь этот хрупкий облик, на лицо, залитое слезами. Вот и поиграли, маленькая.

— Вставай.

Смотрит на меня огромными глазами и не шевелится.

— Мне кажется, урок с непослушанием должен был быть усвоен. Или я ошибся? Мы можем повторить или изучить новый.

Отрицательно покачала головой и тут же встала. Платье превратилось в лохмотья, разорвалось сбоку по шву, и от вида стройной длинной ножки в порванном чулке я судорожно выдохнул и почувствовал, как дернулся напряженный до предела член. Содрал с нее остатки одежды. Когда щелкнул лезвием раскладного охотничьего ножа, она закричала, а я просто поддел лямки ее лифчика и отшвырнул его в сторону.

— Опусти руки.

Стоит, прикрывшись тонкими исцарапанными руками, скрестив их на груди и обхватив плечи дрожащими пальцами. И меня трясет от этого зрелища и от ее красоты. Эти волосы светлые и такие мягкие, тонкие, как облако.

— Опусти, я сказал.

Медленно опускает.

— Больной ублюдок.

Тихо, но я слышу… и мне плевать, потому что от вида ее голой груди у меня пересыхает в горле. От холода маленькие соски сжались и вытянулись. Мягкие очертание полушарий над ребрами и плоский нежный живот с аккуратным пупком завораживали. Потрогал кончиком пальца самую вершинку, обвел несколько раз розовые окружности и сдавил сосок. Девчонка всхлипнула, а я взял ее за подбородок и повернул заплаканное лицо к себе, продолжая натирать сосок большим пальцем. Вцепился взглядом в ее взгляд, удерживая и охреневая от того, какие у нее глубокие и отчаянно голубые глаза. Бездна неба и космос расширенных зрачков, а на пушистых ресницах дрожат слезы. Такая беззащитная, нежная, мягкая. Хочется одновременно и испачкать, и не трогать. До боли запульсировало в паху, и от напряжения начала подёргиваться вена на лбу. Мне надо было кончить. Немедленно. Сейчас. Вот так, глядя на нее вот такую трогательно чистую.

А потом взяла злость. Эта нежная, хрупкая и чистая взяла мои деньги и подписала контракт, в котором я по пунктам расписал ее добровольное оказание мне услуг интимного характера на протяжении всего времени, что она будет находиться в моем доме, в любое время суток и любыми способами, какими я пожелаю. И теперь ломает из себя загнанную овечку. Может, ее цена не устроила, или я не понравился. Потому что еще никто из игрушек не вел себя, как она. Никто не смотрел на меня с таким ужасом и презрением.

Взял ее за руку и потянул к своей оттопыренной ширинке.

— Расстегни. Я хочу кончить.

Глава 6

Еретик — не тот, кто горит на костре,

а тот, кто зажигает костер.

Уильям Шекспир

— Да пошел ты! — сквозь зубы, потому что лихорадит от холода и от пережитого ужаса. Когда эти псы склонили ко мне исходящие слюной морды, я зашлась в немом крике, но не издала ни звука и не дернулась. Так и сидела, не двигаясь и глядя куда угодно, но только не им в глаза, и мысленно прощалась с мамой и Митей. Так жутко мне не было никогда в жизни. Мне вообще начало казаться, что я сплю и все это кошмар. Он скоро закончится. Я проснусь, и всего этого не станет.

Едва хозяин Багрового заката (господи, какое зловещее название у этого логова) толкнул дверь деревянного домика, в который меня загнали его псы-убийцы, я обрадовалась. Мгновенное ликование идиотки, которая сама пошла на закланье, а затем и новый виток страха. Он утончённее и выше на тональность. Как нарастающее крещендо в моем любимом реквиеме Моцарта. Потому что собаки попятились назад еще до того, как этот псих переступил порог домика. Даже в их глазах я увидела страх и уважение на грани с фанатизмом. Так более слабые хищники уступают добычу более сильному, расступаясь в стороны.

Он насвистывал знакомую мне песню… Я слышала эту группу. Но еще никогда слова, которые зазвучали в голове, не казались мне настолько зловещими.

Ты осталась с ним вдвоём,

Не зная ничего о нём.

Что для всех опасен он,

Наплевать тебе!

И ты попала!

К настоящему колдуну,

Он загубил таких, как ты, не одну!

Словно куклой и в час ночной

Теперь он может управлять тобой!

Он не кричал, не повысил голос ни разу. Его тон оставался ровным и спокойным, а я тихонько вздрагивала от каждого слова, как от удара или как от самого оглушительного крика. Потому что вопреки внешнему спокойствию его звериные глаза полыхали дикой похотью. Я ее чувствовала каждой порой и еще никогда в своей жизни не испытывала настолько давящее чувство, как от приближения полной необратимости. Он уже меня пожирал, но изнутри… и возникло жуткое ощущение того, что будет обгладывать, пока ничего не останется. Я успокаивала себя тем, что, если бы хотел убить, уже сделал бы это, но потом приходили на ум книги и фильмы про маньяков, и я понимала, что нет… это будет слишком просто для такого, как он. Сначала замучает. Но самым ужасным во всем было другое — от прикосновений его горячих пальцев по моей холодной коже пробежала зыбь мелких мурашек. Очень аккуратная ласка… осторожная, вкрадчивая и властная. Трогает инструмент, перед тем как дернуть струну за струной вместе с мясом. Проверяя и втягивая дьявольскими глазами каждую мою эмоцию, смакуя ее с триумфом.

И соски реагируют на ласку напряжением такой силы, что у меня потягивает внизу живота. Я списываю это на страх… да, ведь от страха возникает то же самое. Я читала об этом не раз. Притом он ни на секунду не дает забыть, что всего минуту назад у него в руках был нож. Может, Огинский (у меня ни разу не возникло желания назвать его по имени даже мысленно) и сейчас держит его внизу. Напряглась, кусая губы, чувствуя еще одну волну мурашек, когда повел ладонью вдоль ключицы, обрисовал всю грудь и сильно сжал сосок, зажал между костяшками, а потом потянул вперед и покрутил подушками пальцев, странно кольнуло между ног и дернулось, как удар пульса. Раз и еще раз. Прямо там. Под кружевными черными трусиками. Кроме них на мне ничего больше не осталось. Если не считать рваные чулки.

Больной на всю голову ублюдок схватил меня за руку и с ухмылкой похотливого подонка приказал расстегнуть ему ширинку. И меня снова захлестывает волной глухой ярости… но, скорее, из-за того, что заставлял чувствовать что-то странное. Окунаться изо льда ужаса в пламя неведомых ощущений. Они пугали меня похлеще всей этой дикой ситуации.

— Неправильный ответ, — наклонился ко мне и прошептал на ухо, колебания горячего дыхания опять вызвали волну мурашек и покалывание в напряженных сосках, один из которых все еще сладко ныл после сжатия, — если ты будешь послушной девочкой, я не стану тебя связывать, и еще много чего не стану делать из того, что тебе может не понравиться. А теперь расстегни мне штаны и возьми его в руку. Давай. Я жду. У тебя еще есть шанс доказать, что я не зря тебя выбрал.

Выбрал? Никто меня не выбирал! Конченый ты отморозок! Но крикнуть это вслух было страшно.

— Пошел к черту! — прямо ему в лицо.

— Я он и есть, малышка… разве ты еще не поняла?

И лезвие самым кончиком уперлось мне в живот. Холодное и острое.

— Расстегивай. Дааааа. Вот так.

А сам смотрит мне в глаза. И я вижу в их пламени свое отражение.

Тяну змейку вниз дрожащими руками. Я еще никогда не трогала мужской орган. Да я и видела его в Интернете, и то не рассматривая. Не важно почему… меня это смущало. Я стеснялась смотреть и говорить об этом. Ладонь легла на низ плоского рельефного живота и прошлась по поросли волос. Прикасаться к нему было не противно.

— Ниже.

Подтолкнул мою руку, и я перестала дышать, когда ладонь легла на его член. Твердый как камень. Гладкая, натянутая кожа и мощь. Даже не видя, чувствую, что он очень большой. Мои глаза расширились, а у него расширились зрачки и приоткрылся чувственный рот. Взял мою руку и поднес к своему лицу, повел языком по ладони, по самым царапинам. И я с остекленевшим от отчаянного удивления и оцепенения взглядом смотрела на его дьявольское лицо. С самым порочным выражением, какое только можно себе представить, он лизал мою ладонь и впился взглядом мне в глаза. Между ног снова кольнуло, и я свела их вместе.

— Обхвати, сожми и веди вверх. Вот так.

Обхватить не вышло, пальцы между собой не сомкнулись. Невероятно большой, горячий с бугрящимися венами, и кожа двигается вместе с моей рукой. Вся кровь прихлынула к моему лицу, и стало нечем дышать.

— Сильнее.

Я сдавила плоть сильней, и он выдохнул мне в лицо, закатывая глаза и тут же открывая, и глядя на меня. Когда почувствовала его пальцы, касающиеся резинки моих трусиков, дернулась.

— Тцццц. Не шевелись. Нож очень острый. Просто играй по моим правилам, и все будет хорошо.

А у самого подрагивает верхняя губа и взгляд плывет, становится пьяным, и от того еще страшнее. Скользит под резинку ниже к лобку, и я всхлипываю, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы от бессилия.

— Гладкая и маленькая… такая маленькая. Рукой двигай быстрее и смотри мне в глаза.

Повела ладонью вверх и взвилась, когда его наглые проклятые пальцы коснулись там, где кололо чуть раньше и начало неумолимо пульсировать сейчас.

— Влажная девочка… сверху прохладная и такая горячая внутри… особенно вот здесь.

Надавил, и я шумно выдохнула. Мне хотелось вышвырнуть его руку, мне хотелось не слышать этот проклятый голос, от которого покалывания вернулись, мне хотелось не чувствовать подушки его пальцев, потирающие меня между ног. От каждого его движения начало дрожать и томиться все тело. Так меня еще никто не трогал. Так. Как это делал он. Словно… словно знал, как надо. Но от этого захотелось кричать, потому что он ломал меня изнутри. Вот это все ломало… я этого не хотела. Нельзя человека принуждать, нельзя играть с телом, как с вещью. Вертеть и трогать. Нельзя. Это насилие. Наивная дурочка — это была прелюдия прелюдии, а не насилие. Я еще ни черта не соображала ни в боли, ни в принуждении.

Ненависть закручивалась в черный сгусток внутри… ненависть к нему и к себе за то, что чувствую. И следом появилась паника. Меня ею захлестывало еще сильнее, чем когда псы хватали за пятки.

Взгляд сцепился намертво с его взглядом. Вблизи лицо Огинского, и правда, было золотистого цвета. Оттенок аккуратного загара. В нем все было аккуратным. Даже его щетина на подбородке и четко очерченных скулах.

— Тебе нравится… Нравится то, что я делаю с тобой. Ты мокрая.

Пальцы двинулись дальше, слегка потрогали вход внутрь, от чего я всхлипнула и дернулась всем телом назад, а он выдернул их из трусиков и покрутил у меня перед глазами — они блестели в свете тусклой лампы. Огинский отвратительно, самодовольно улыбался.

— Нет… не нравится, — жалобно в надежде, что, может быть, он меня отпустит. — Не нравится!

Я услышала, как выпал нож, и он перехватил мою руку, стиснул ладонь своими горячими пальцами и начал двигать так быстро, что у меня заболела кисть. Сильные плечи застыли от напряжения, а на лице блестели мелкие капли пота. Мне еще раз пришло в голову, что он невероятно красив и при этом омерзительно гадок внутри. Словно ядовитая тварь. Запрокинул голову, сжимая мою руку сильно и властно, ускоряя темп, увлажняя мою ладонь, скользящую по его подрагивающей плоти. Такой бархатно-гладкой вверху.

А потом на пальцы брызнуло и потекло что-то горячее и липкое. Но я не могла отвести взгляда от его лица в этот момент — ничего более завораживающего я в своей жизни не видела, чем эта гримаса какой-то невероятно экстатической боли, от которой исказились черты и широко в хриплом стоне распахнулся рот. Пульсация между ног усилилась, и я стиснула колени, сопротивляясь этим ощущениям.

Огинский выдохнул и разжал свои пальцы, открыл глаза. Полусытый хищник со слегка пьяным взглядом и легким налетом раздражающего равнодушия. Поднял с пола кусок моего платья, вытер руку и подал мне. Свет упал на его лицо, и я отчетливо увидела полосы от своих ногтей.

— Вытрись, и пошли в дом. Первый раунд был неплох.

И паника вернулась, сильнейшей ледяной волной окатила с головы до ног.

— Какой раунд? Я хочу домой. Отпустите меня, пожалуйста. Я никому ничего не скажу.

Ухмыляется, расстегивая рубашку. Ненавистная плейбойская усмешка, красивая и раздражающая все рецепторы ненависти, какие только могут быть в человеке.

— Я не наигрался. Отпущу, когда мне надоест. Я еще даже тебя не трахал. Ты что, не читала контракт или ты еще и безграмотная? — рассмеялся своему остроумию. Самоуверенный и самодовольный ублюдок! — На, надень и пошли.

Швырнул мне свою рубашку. А я старалась не смотреть на его тело. Нарочно отворачивалась в сторону.

— Если бы я не знал кто ты, я бы решил, что ты смутилась… но это было бы смешно после того, как ты натирала мой член своей ладошкой. Бездарно, я бы сказал. Идем в усадьбу.

— Я никуда не пойду. Я не хочу у вас работать. Я передумала. Верну вам все деньги и…

Он расхохотался. Как в прошлый раз — оскорбительно и мерзко. Так мерзко, что мне захотелось его убить.

— Тебя из какого села привезли? Ты читать умеешь или считать? Нули в неустойке видела? У тебя таких денег даже к пенсии не соберется. Уйдешь, когда я решу.

— Я устраивалась к вам горничной, а не… не… шлюхой!

Обернулся ко мне и вздернул бровь.

— Какая интересная версия отказа от сделки.

Сделал несколько шагов в мою сторону и уперся руками в стену у моего лица, а я буквально закуталась в его рубашку и замоталась ею.

— Но знаешь, в чем ты просчиталась сейчас? Мне плевать, кем ты сюда устраивалась. Если ты хочешь махать тряпкой, мыть унитазы и периодически брать у меня в рот, и раздвигать ножки — я воплощу твои фантазии в жизнь. Ты ведь воплощаешь мои… Надеждааа. А теперь пошли спать. Я устал. У меня завтра важная встреча.

— Я никуда не пойду.

Он пожал плечами.

— Можешь оставаться здесь. А утром я устрою тебе еще одну пробежку по снегу с собачками. Им надо двигаться, жиреют зимой.

Так невозмутимо с ухмылкой в уголках губ.

— И это самое милое, что с тобой произойдет в этом доме, если я услышу еще одно «нет». Слушайся и, возможно, ты наскучишь мне быстрее, чем думаешь. Пошли.

Я сделала несколько шагов к двери следом…

— У меня брат умирает. Мне были нужны деньги. Отпустите меня, прошу вас!

Он даже не обернулся. Толкнул дверь, и до меня донесся его голос.

— А что изменилось сейчас? Они перестали быть тебе нужны? Или твой брат за эту ночь выздоровел?

— Я нанималась горничной! — уже почти рыдая.

— А будешь моей шлюхой. Делов-то. Зато больше денег. Пошли.

— Мне надо позвонить маме, пожалуйста!

— А бабушке с дедушкой не надо? В контракте было сказано о невозможности связи с внешним миром без моего позволения. Или ты его не читала? — бросил на меня презрительный взгляд. — Хотя это твои проблемы.

Я поравнялась с ним, не решаясь переступить порог и шагнуть в снег босыми ногами.

— Я босиком.

— И это тоже твои проблемы. Ты ведь решила побегать по улице, сбросив туфли.

— Будь ты проклят, больной подонок!

— И что это изменит в твоей судьбе, Надя? Меня поразят громы и молнии Божьего гнева? Кстати, мои пальцы все еще пахнут твоими проклятиями. И у них охеренно вкусный запах. Иди вперед так, чтоб я тебя видел.

Снег обжег ступни, и я вскрикнула, но ненавистный психопат даже не обернулся.

хо, колебания горячего дыхания опять вызвали волну мурашек и покалывание в напряженных сосках, один из которых все еще сладко нал после сжатия, — если ты будешь послушной девочкой я не стану тебя связывать, и еще много чего не стану делать из того, что тебе может не понравиться. А теперь расстегни мне штаны и возьми его в руку. Давай. Я жду. У тебя еще есть шанс доказать, что я не зря тебя выбрал.

Глава 7

Отверженным быть лучше, чем блистать

И быть предметом скрытого презренья.

Для тех, кто пал на низшую ступень,

Открыт подъем и некуда уж падать.

Опасности таятся на верхах,

А у подножий место есть надежде.

"Король Лир" Уильям Шекспир

Я сидел в кресле перед монитором ноутбука и смотрел на девчонку, потягивая скотч и сбивая пепел с сигары. С тех пор, как ее провели в комнату и закрыли там на ключ, она не переставала рыдать навзрыд.

Нет, я не испытывал жалость. Мне вообще неведомо это чувство. Оно недостойное и ненужное ни тому, к кому его испытывают, ни тому, кто настолько слаб, что может себе позволить жалеть. А сочувствия и сострадания я лишился еще в юные годы, как ненужного балласта. В моем мире оно ни к чему. Я смотрел на нее по трем причинам, и все три меня выбивали из равновесия.

Первая — она мне нравилась. Да, она мне дико нравилась. Притом нравилось в ней все, даже ее странное поведение и ее слёзы. Ненавистные мужиками женские слезы, где я не отличился эксклюзивностью и дергался от раздражения, когда очередная подружка вытирала платочком слезу, выжимая из меня чек на какую-то херню, без которой, по ее мнению, она не может быть счастлива. Знаете, что мне нравилось в этот момент? Показывать истинную цену счастья и в чем оно заключается. Например, приказать при ней утопить ее любимую кошку в унитазе, а может, отправить на тот свет престарелую бабушку или сжечь оранжерею с цветами? Я смотрел, как они менялись в лице, бледнели, дрожали, и хохотал, заливался смехом. Интересовался — насколько они будут счастливы, если я выпишу чек с удвоенной суммой, но они лишатся чего-то очень любимого. И тут выплывают причины истинного счастья. Никто не готов расстаться со своими слабостями и привязанностями.

В этот момент я их ненавидел… Почему? Потому что у них было что-то кроме денег, что делало их счастливыми. Я им завидовал. У меня не было. Даже моя мать никогда не могла сделать меня счастливым, хотя и любила меня только одной ей понятной и специфической любовью…. Пожалуй, единственная в этом мире, кто меня любил. Своеобразно, но все же. Меня это не расстраивало. Мне гораздо больше нравилось, когда меня ненавидели и боялись. Партнеры по бизнесу, журналисты, конкуренты, политики. Деньги дают власть. Огромные деньги дают огромную власть. Все остальное лишь иллюзия выбора народа. Страх — вот истинная эмоция, которая правит миром. Тот, кто заставляет вас его испытывать — владеет вашим разумом. Все это фигня насчет чувства вины. Ложь безграмотных заграничных психологов и пафос цитаток, которыми пестреют аккаунты напыщенных идиотов, возомнивших себя умниками. Мне всегда нравился отрывок одного очень известного фильма, где главный герой убеждал конченого ублюдка, что прощать — это и есть истинная власть. И я был с ним всецело согласен, но не в том, что надо уметь прощать (тут мне сразу вспоминался Аль Капоне)*1, а в том, что власть — это не только иметь право выбора, а возможность предоставлять его другим… или не предоставлять.

Я снова возвращался мысленно к ней. Впервые мне нравилось женское имя, и я не просто его запомнил, а оно пульсировало у меня в висках, как мой член в ее неумелых руках всего каких-то пару часов назад. И эта неумелость завела похлеще самых изощренных и раскрепощенных шлюх. Меня это бесило и в то же время дразнило, как дикого зверя запахом крови. Мне хотелось понять, что в ней такого особенного. Почему меня вскинуло, едва ее увидел. И не понимал… Смотрел на нее вот уже несколько часов и ни хрена не понимал.

Пытался найти что-то отталкивающее, но в золотоволосой малышке не было ни одного изъяна, за который я мог бы зацепиться и начать остывать. Нет, маленькая игрушка заводила меня все больше. Очень красивая маленькая игрушка. Идеальная во всех местах. Прикоснулся к ней пальцами и спустил, как прыщавый подросток. Нет, не потому, что трогал ее плоть, а потому, что меня адски скрутило от ее реакции на касание. Искренняя, настоящая, до безумия вкусная. Она взорвалась у меня в голове калейдоскопом самых ослепительных осколков наслаждения точно так же, как потом затопило чернотой от ненависти в ее взгляде.

Потому что, да, я, бл*дь, не привык, чтоб игрушки показывали свои эмоции, я достаточно много им платил, чтобы они играли для меня оргазмы, охали, ахали и закатывали глаза. Безо всяких истерик. Но она не истерила. Нет. Она просто смотрела на меня с такой лютой яростью, что мне хотелось ее раздавить или задушить… и именно поэтому, когда пронзительная голубизна ее взгляда подернулась дымкой возбуждения, меня как током шибануло. И всего вот этого стало ничтожно мало. Захотелось получить от нее намного больше. Сжирать ее эмоции. Каждую. Не важно какую. Они все имели обалденно острый вкус. Пряный, незнакомый мне ранее вкус непредсказуемости.

Вторая причина — ее слова о том, что устроилась ко мне горничной. Я не нанимал персонал с тех пор, как этим занялась моя мать. И я не вмешивался в этот процесс. Меньше всего меня волновала безликая, почти не появляющаяся на глаза обслуга в униформе. Ими руководил Антон — мой управляющий и начальник моей личной охраны. Он отбирал их и интервьюировал после первично отбора, он решал — кого и когда уволить, за что уволить и дать ли при этом выходное пособие. Мне лишь приносились бумажки для подписи, составленные моим юристом. Поэтому ошибки быть не могло, и сучка мне лгала. У меня было пару версий на этот счет, и мне не нравилась ни одна из них. Но больше всего бесила мысль, что я ей противен. Она засела занозой в мозгах и ковыряла меня изнутри. Захотелось узнать, а кто был не противен. Кто вообще касался ее тела и сколько их было. Раньше меня это не волновало никогда. Кого интересует — сколько раз и кто спал на гостиничной кровати, если она красивая. Выглядит идеально и все простыни новые, хрустящие и пахнут цветами? Их можно смять, испачкать и выкинуть в стирку, и назавтра забыть, как называлась эта гостиница. Так вот, мне вдруг стало важно, кто до меня трогал мою игрушку и из какого магазина мне ее привезли.

И третья причина — мне еще никогда не было настолько интересно играть. Я буквально взрывался от ядовитого удовольствия, когда она посылала меня к дьяволу и готова была расцарапать лицо. Я трогал эти царапины и улыбался. Меня захлестывало азартом, желанием измять, испачкать, потрогать изнутри, ставить там свои метки. А перед глазами стояла картина, как она идет впереди, едва ступая на носочках по снегу босыми маленькими ступнями. Стройная, тоненькая в моей рубашке, через которую просвечивает полоска черных трусиков, и эти волосы…. волосы божественны, я мог смотреть на них бесконечно. Они опускались ниже ее колен и раскачивались тяжелой золотой волной при каждом шаге. И эти чулки — один на щиколотке, а второй скрутился под коленом. Образ потрёпанной невинности. У меня зашевелился член, снова вставая, несмотря на то что я только что кончил.

Снова взгляд на экран — ходит туда-сюда по комнате, то закрывает лицо руками, то мечется у окна. Стала у зеркала, вытирает слезы, судорожно вздрагивая. И эти по-детски изогнутые губы… я никогда их не целовал. Своих шлюх. Их рот слишком во многих местах побывал, чтобы удостаиваться поцелуев. Я трогал их губы, я мял их пальцами, засовывал их туда и трахал. Я обожал их иметь и смотреть, как я их имею… но целовать. Я не целовал в губы даже свою жену. Покойную жену. А тут почему-то подумалось, что капризные губы солнечной девочки могут быть сочными и сладкими на вкус. И мне это не понравилось. Вот эти мысли.

Собрала волосы, тяжело дыша, закручивает в узел на макушке, а я снова смотрю на ее грудь под тонкой шерстяной голубой материей платья, выданного ей прислугой. Как у истинного любителя кукол, у меня была для них одежда. Ведь в них интересно играть по-разному. Не только раздевать, но и одевать, чтобы раздеть самыми разными способами. Иногда я больше любил смотреть, как они одеваются, чем как раздеваются.

Голубая ткань четко обрисовывает соски… и я тру палец о палец, вспоминая, какие они острые на ощупь. В паху снова все трещит по швам от болезненного стояка. Пошла в ванну. И я переключил камеры, продолжая наблюдать. Открыла кран и начала тщательно мыть руки. Сильно трет мылом. С остервенением, еще и еще. И меня вскинуло от ледяной ярости — это она после меня. Вот же тварь. Брезгливые мы? А взять деньги она не брезговала? Сучка лицемерная, как и все они. Придумала историю про брата слезливую, как в дешевых мелодрамах. Брат у нее умирает.

Лживая, как и Марта, жена моя покойная. Только та играла для меня любовь неземную, а я помнил, как она целовала в губы моего отца и называла «котиком» при матери. Потом она попыталась назвать котиком и меня, и долго не могла улыбаться, потому что я разбил ей губы. Я любил, чтобы они называли меня по имени. Кстати, моя игрушка ни разу не сказала его вслух. И мне вдруг ужасно захотелось узнать, как оно звучит ее голосом. И я узнаю. Уже сегодня.

Девчонка сняла платье и стала под душ, а я откинулся на спинку кресла и закинул ноги на столешницу, жадно рассматривая ее тело. Упругое, молочного цвета, точеное, словно фарфоровое. Меня возбудили даже ямочки на ее пояснице. Красивая шлюха. Шлюха, которая какого-то хрена говорит мне «нет». Может, я и извращенец, но я беру только если «да», каким бы это «да» ни было. Я заставлю его сказать и даже попросить. Потом мне может стать не интересно и даже эрекция пропасть… А эта дрянь упорно повторяла свое «нет» каждым жестом и каждым взглядом. Именно поэтому мне дико хотелось ее сломать и именно поэтому мне дико хотелось ее трахать до потери пульса.

Взял трубку внутреннего телефона и набрал Антона.

— Пусть моей гостье принесут коньяк и апельсин. Скажи, я распорядился, чтоб выпила и съела.

Поставил телефон на место и снова посмотрел на нее. Плачет. Опустилась на мраморный бордовый кафель и захлебывается слезами. Приблизил изображение еще и еще ближе. Красивая, даже когда плачет. Мне вдруг до боли захотелось увидеть, как она кончает. Вот такая в слезах… как она запрокинет голову и захлебнется криком, как закатятся эти синие глаза и задрожат ажурные черные ресницы.

Взял сотовый и набрал Гошу.

— Кто эта Надя, которую ты мне подсунул?

— Тщательно отобранная для вас девочка, Роман Павлович.

— Ты мне лжешь. А я не люблю спрашивать дважды, но я сделаю для тебя исключение. Что за неопытную шлюху ты мне подсунул и где ты ее взял?

В трубке повисла тишина.

— Я жду.

— Нннне знаю. Ларка привела в офис, и она каким-то образом попалась мне в коридоре. Увидел, что это ваш типаж и… если вам не нравится, я найду другую за наш счет. Я могу прислать за ней машину. Духу ее в вашем доме не будет. Вот сучка драная… Я же сказал Ларке — проинструктировать.

— Заткнись. Хватит причитать. Я не сказал, что ее надо менять, я спросил — кто она и где ты ее взял.

— Ларкина какая-то знакомая. Я не думал…

— Думать, Гоша, надо всегда. Желательно головой. Иначе потом без головы думать будет нечем.

— Роман Павлович, это первый раз такая ошибка.

— Я тебе на счет кинул еще денег. Мне понравилась твоя ошибка. А теперь узнай мне о ней все. Носом землю рой. Я хочу знать, когда родилась, где, кто ее мать и отец, где училась и работала. Чем дышит, чем увлекается, какого цвета трусы носит, когда последний раз была у гинеколога, с кем трахалась и трахается сейчас. У тебя времени до вечера.

Отключил звонок и решительно встал с кресла. Я хотел играться дальше. Моя игрушка манила и влекла меня к себе с дикой силой. К дьяволу сон. Посплю днем после встречи с ублюдком итальяшкой, который имеет мне мозги еще с прошлой недели и не подписывает контракт, а я еще не нащупал и не нашел, куда можно надавить посильнее, чтоб подписал.

Сейчас я хотел есть… у меня проснулся зверский аппетит, и есть я хотел не в одиночестве. Я достаточно заплатил за то, чтобы она садилась со мной за стол даже в шесть часов утра. Зазвонил внутренний телефон, и я услышал голос Антона:

— Она вылила коньяк, раздавила апельсины — ковер безнадёжно испорчен.

Я ухмыльнулся. Какая отчаянная девочка.

— Ты считаешь, что меня должен волновать ковер и мера его испорченности? Пусть ей принесут одежду к завтраку, и прикажи накрыть стол в южном крыле дома в прозрачной комнате. Мне как обычно, а для неё меню.

— Отправить к ней Кристину?

— Нет. Пусть умоется, переоденется и спустится к завтраку.

Чуть помедлил и добавил:

— А если откажется, позови парней и приведите ее насильно.

Глава 8

Гниющие лилии пахнут намного хуже, чем сорняки.

Уильям Шекспир

Они тащили меня по лестнице вдвоем, а я сопротивлялась как могла, пиная их ногами, кусая за руки. Никто здесь не будет делать со мной то, что хочет. Такая дурочка… и самое мерзкое, что я понимала, насколько я глупая. Будет. Тот зверь, что здесь живет, он уже делает со мной все, что хочет. Даже если я буду кричать и взбираться на страшные стены темно-кровавого цвета, никто не обратит на меня внимание. Все эти пластмассовые манекены с равнодушными лицами сами боятся своего хозяина до смерти. Они, скорее, будут смотреть, как кого-то из них режут на части, чем пошевелят хотя бы пальцем, чтобы помочь. И это уже не равнодушие. Нет. Это страх. Человек, живущий в этом доме, внушал им панический ужас перед собой. Я это поняла, едва они втолкнули меня в одну из комнат. Очень светлую, похожую на аквариум изнутри. Такого же мрачного цвета, как и весь дом, но из-за огромных окон, которые являлись практически ее стенами, кроме той, что за моей спиной, она казалась более светлой, чем остальные. И мне почему-то в ней стало страшнее, чем в том темном лесу с собаками. Монстры живут не только в ночном мраке. Мой монстр сидел за столом в белой рубашке со свежей газетой в руках и смотрел на меня, как на завтрак. А за его спиной занимался рассвет.

Огинский посмотрел исподлобья на своих людей и взглядом показал на дверь, а я метнулась было за ними, но тут же уткнулась лбом в деревянную поверхность, и глухой удар с автоматическим щелчком разнёсся эхом внутри, и я полетела в пропасть паники. Так и стоять, и не смотреть на него. За какие-то несколько часов он мне начал казаться самым жутким и ненавистным человеком во Вселенной, и еще мне казалось, что я знаю его ужасно долго.

Подошел сзади, и я зажмурилась, чувствуя омерзительный запах и в то же время самый сумасшедше-вкусный из всех, что я ощущала когда-либо. И за это ненавистный еще больше.

— Доброе утро, солнечная девочка.

— Чтоб ты сдох. Трижды и четырежды, и еще сто раз.

Тронул мой затылок все такими же горячими пальцами, а я дернулась как от удара.

— Тццц, как некультурно и невежливо. А знаешь, — губы зашелестели у самой кожи, а пальцы поглаживали чуть ниже кромки волос, — страх невероятно сближает. Намного быстрее, чем влечение или любовь. Стирает все границы и рамки приличия в одно мгновение. Страх превращает человека в животное за доли секунды, пробуждая самые древние первобытные инстинкты. Вряд ли ты бы была так невежлива с чужим человеком, правда, малышка?

Словно прочел мои мысли. Он прав. Я ненавидела его уже целую вечность, а не несколько часов. Я родилась с этой ненавистью к таким вот подонкам.

— Посмотри на меня. Я хочу увидеть твои глаза.

— Я не твоя вещь, я человек. И я требую отпустить меня домой. Тебя за это посадят, сумасшедший ублюдок!

— Оооо, мы даже на ты. Видишь, какой прогресс всего за несколько часов.

Убрал руку, и я с облегчением вздохнула, но совершенно напрасно, потому что через мгновение пальцы впились мне в затылок, и он развернул меня к себе насильно и впечатал в дверь. Волосы упали на лицо, а сукин сын аккуратно убрал их назад до последней волосинки.

— А теперь слушай меня внимательно, Надяяя, и запоминай. Потому что я больше не повторю. Здесь все происходит только так, как я сказал, и с момента, как ты переступила порог моего дома — ты моя вещь. Более того, я за тебя заплатил. То есть я тебя купил. Как в магазине. А ты поставила подпись на чеке.

Говорит резко, грубо, но не кричит. И от этого сила его голоса не становится менее мощной, а наоборот, он вгоняет каждое слово под кожу и наслаждается той болью, что они причиняют. И в то же время его пальцы ласкают мою скулу. От мочки уха к подбородку и по шее, заставляя мелко подрагивать.

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю. Это правило номер один.

И от этого властного тона я не посмела не поднять на него взгляд. Это вышло само собой. И встретившись с тигриным взглядом, тихо выдохнула. Невыносимые глаза. Тут же впиваются в мой взгляд и намертво. Лишь на секунду оторваться, чтобы осмотреть ненавистно-красивое лицо вблизи. Свежий, словно спал всю ночь, волосы влажные после душа и пахнут шампунем. Возле глаз все те же озорные морщинки, которые кажутся чудовищными в облике этого монстра, потому что заставляют на секунду забывать, какая жуткая тварь стоит перед тобой.

— Умница, — погладил подбородок большим пальцем, — правило номер два — ты делаешь то, что я говорю, и за это получаешь от меня бонусные баллы.

— Мы что, на распродаже? — огрызнулась я, а его чувственные слегка влажные губы растянулись в невероятно ослепительной улыбке.

— Хуже, малышка. Распродажа закончилась. Товар у хозяина, и он раздумывает воспользоваться ли им, не бракованный ли он.

— Может, стоит его вернуть обратно, — шепотом, не в силах оторвать взгляд от белоснежных ровных зубов.

И вдруг рука сильно сжалась на моем горле, перекрывая кислород.

— Нееет, это слишком просто. Ведь его можно ломать… Отрывать по куску и любоваться, как он распадается на части в моих руках.

От неожиданности я распахнула глаза и втянула воздух, а он удерживал за шею и водил по-прежнему большим пальцем по моему подбородку.

— А третье правило, — посмотрел на мои губы и облизал свои, а потом засмеялся, — его нет. Просто три звучит интереснее.

Разжал пальцы, и я закашлялась, а он с невозмутимым видом рассматривал мое лицо и приглаживал мои волосы за ухо. Потом повертел перед моим носом сотовым телефоном.

— Вот это — бонус… малышка. Правда, ты его хочешь? Позвонить… маме, кажется?

Я инстинктивно хотела схватить аппарат, но ублюдок убрал руку дальше.

— Его надо заслужить.

Как же я его ненавидела в этот момент, до слез, до дрожи в коленях и сведенных скул.

— Итак, условия получения бонуса. Ты переоденешься в ту одежду, что я дал. При мне. Ты со мной поешь. И ты возьмешь у меня в рот. Твои губы созданы для того, чтобы ублажать меня.

Я задохнулась, а он вернулся за стол. Положил сотовый на прозрачную столешницу и с отвратительной улыбочкой подтолкнул его в мою сторону.

— И я забыл сказать… ты ведь все равно это сделаешь. Но уже по-плохому. У тебя есть выбор, малышка. Я его даю далеко не всем. Считай, что и это твой бонус.

Откинулся на спинку кресла и поднес чашку к губам.

— Я жду… Пока не остыл мой кофе.

— Я не хочу никому звонить.

Наверное, если бы я его ударила, он бы удивился меньше, чем в эту секунду. Чашка застыла у его рта. Да, ублюдок. Не будет, как ты задумал! Языки пламени в его глазах кажутся живыми. Шевелятся и извиваются, то ли отражая пламя камина, то ли это игра моего воображения.

— Я хочу другой бонус.

Рука с дорогими часами и жгутами вен на запястье медленно опустилась, и он поставил чашку на стол. Не задает вопросов, просто выжидающе смотрит. Как же тяжело выносить его взгляд. Он действует на нервы своей пронзительностью. Кажется, меня прибили гвоздями и препарируют, при этом с особой тщательностью наматывая нервы на скальпель.

— В моей сумочке лежит конверт с вашими деньгами.

Тигриные глаза сузились, и пальцы один раз постучали по столешнице, сверкая перстнем с черным камнем на безымянном, закрывающим почти всю фалангу. Я вспомнила, как эта рука перехватила мою, заставив сомкнуться на его члене, и вся кровь бросилась мне в лицо. Да, мы стали друг другу ближе за эти часы намного больше, чем я с тем же Стасом за пару лет.

— Там же, в карманчике, есть номер расчетного счета фонда. Пусть ваши люди положат деньги на него, на имя Самойлова Дмитрия.

В комнате повисла тишина, она заняла ровно несколько секунд. Огинский взял в руки газету и швырнул ее на диван, отодвигая пепельницу, снова посмотрел на меня. Нет, я больше не искала в нем жалости и сострадания. Их там точно нет.

— Мой кофе почти остыл.

Это означало «да»? Я вообще не понимала этого человека. Не понимала, зачем ему это все? Если он ожидал шлюху, то какого черта, поняв, что я не собираюсь выполнять его прихоти и ублажать его — не заменить меня на другую? Но больше всего меня заботило, чтоб мама получила обещанные ей деньги. И ради этого…, наверное, ради этого я была готова на все. Или почти на все. Ведь он отпустит меня, когда все закончится? Я искренне на это надеялась. Я все еще была наивной девочкой.

Сняла через голову шерстяное голубое платье, оставшись в трусиках и лифчике, и потянулась за пакетом, стоящим на кресле, как вдруг услышала его голос. Чуть хрипловатый, как будто севший.

— Не одевайся. Иди к окну.

Взгляд Огинского заполыхал, как там, в том домике, и меня обожгло волной ярости с примесью какого-то трепета, как будто внутри метались бабочки со стеклянными крыльями и при каждом взмахе резали мне плоть. Во мне все противилось подчинению. Мне хотелось сделать назло. Не пойти, разбить окно, расцарапать лицо мерзавца. Но вместо этого я пошла к окну, как он сказал. Словно покорная кукла.

— Положи руки на стекло и раздвинь ноги.

В металлических нотках его гволоса было что-то едкое. Чюто-то, заставляющее делать так, как он схказал. Встал из-за стола, а я вся вхнутренне подобралась. Пусть не подходит ко мне. Пусть не смеет вообще ко мне подходить. Солнце выкатывалось из-за горизонта очень медленно, и багровые лучи потянулись вместе с тенями по снегу, словно подбираясь к подножию усадьбы. Проклятое место. Я должна была бежать отсюда без оглядки в самом начале. Огинский опять стоял позади меня, и эта близость пугала и нервировала одновременно.

— Я люблю встречать рассветы именно здесь. Ты скоро выучишь, где и в каких частях этого дома я провожу время.

Мне плевать — где ты, ублюдок, любишь встречать рассветы. Лучше бы ты их вообще больше никогда не встретил.

— Теперь ты будешь встречать их вместе со мной. Мы познакомимся поближе. Раскрой ладони и положи на стекло. Да, вот так.

От пальцев потянулись подтаявшие пятна, и ладони обожгло холодом. Мне вдруг подумалось, что при других обстоятельствах Огинский мог бы ужасно мне понравиться.

— Я расскажу тебе страшную сказку, у которой есть два варианта конца. Когда я закончу — ты для меня кончишь.

— Скорее, сдохну!

— Ты знаешь… французы это называют смертью. Маленькой смертью.

Прошелся пальцами по моим плечам, лопаткам, очертил рисунок позвоночника, заставив выпрямиться и выпятить грудь. Руки скользнули вперед и дернули чашечки лифчика вниз. Его дыхание участилось, ошпарило затылок, и мое стало прерывистым и горячим вместе с ним. Я напряглась еще больше, потому что не хотела, чтоб он меня трогал. Но понимала, что это неизбежно. Он тронет. Тронет столько, сколько захочет. Я лишь молилась, чтобы ничего при этом не почувствовать. Но я еще не понимала, что он намного опытней меня и знает, как заставить мое тело играть ту мелодию, что он хочет.

— Однажды в старую лавку пришел купец. Он хотел купить часы для своей жены. — пальцы обхватили затылок и слегка подтолкнули меня вперед, заставляя коснуться стекла сосками, которые тут же сжались от соприкосновения с холодом, и по телу прошла неожиданная дрожь. Мужские ладони обхватили мою грудь и намеренно повели кончиками по ледяному стеклу. — Ты вся горишь, а холод заставляет тебя покрыться мурашками… и ты ненавидишь свое тело… Купец сказал ему, что в лавке продается всего лишь две пары часов. Золотые и деревянные.

Провел ладонью сбоку по ребрам, двинулся вниз к резинке трусиков, скользнул под нее назад к ягодицам. Сжал сильно, до боли, заставив всхлипнуть и задрожать от его гортанного низкого выдоха. Дьявольский голос и эта осторожная ласка заставляли замирать от странного удовольствия, которое злило, напрягало и сводило с ума.

Ненависть смешивалась с непонятным томлением от этих касаний. Искуситель… каждое слово вспарывает нервные окончания, дразнит, щекочет, как тонким опасным лезвием. Пусть бы лучше бил и причинял боль. Это было бы естественно, так проще бояться и ненавидеть. Его. Не себя. Себя мне ненавидеть не хотелось — это слишком больно, осознавать себя ничтожеством или животным с самыми первобытными инстинктами.

— Купец обрадовался и спросил цену. А когда услышал, расхохотался.

Почему? Почему я так реагирую на этого мерзавца? Что с ним такое, черт возьми, и что такое со мной? Я чокнутая, как и он? Пусть отпустит меня… я не могу так.

— Зачем я вам? — вырвалось из пересохшего горла, когда мне раздвинули коленом ноги, подбивая снизу ступни носком начищенной до зеркальной поверхности туфли. — Вы мне противны до омерзения. Каждое ваше прикосновение хуже смерти…

Ладонь резко зажала мне рот.

— Золотые часы стоили один доллар и деревянные сто долларов.

Пальцы другой руки скользнули к груди. Поиграли с соском, сильно сжимая кончик, оттягивая и заставляя дергаться и извиваться, чтоб вырваться, но подонок прижал меня к стеклу, вдавил в него всем телом. И я чувствовала спиной его сильную мускулистую грудь, и как колотится глухо его сердце, почти так же, как и мое, если не сильнее.

— Когда купец, естественно, выбрал золотые часы, лавочник сказал, что их можно забрать лишь после того, как тот подпишет бумагу, в которой обещает после своей смерти оставить лавочнику тысячу долларов и эти часы.

Рука нагло проникла мне между ног, я замычала, заскользила ладонями по стеклу, но мужские пальцы уже двигались между складками плоти, заставляя взвиться от уже знакомого ощущения дикой пульсации. И я уже не знала, я извиваюсь, чтобы вырваться, или потому что мне нравится то, что он делает со мной.

— Это была точно такая же сумма, которая лежала у купца в кармане. Тот пожал плечами — он не стар и умирать не собирался, почему бы не подписать? Тем более часы поблескивали и манили драгоценными камнями. Протяни руку и возьми. Такая выгодная сделка.

Этот голос. Господи, почему у него такой невыносимо красивый хриплый голос? Он дразнит каждый напряженный в теле нерв, как и его ласка. Грязная, такая омерзительно грязная, как и весь он. Испорченный, циничный сукин сын, привыкший получать от жизни все. Раздвигает нижние губы, и я хватаю его за запястье так обреченно бесполезно, потому что он растирает ту самую пульсирующую и набухающую от каждого скольжения точку. Растирает медленно, не обращая внимание на то, как я царапаю его руку.

— Купец… какая же ты горячая, малышка, такая острая и твердая там… он подписал бумагу… даааа, твою мать, потеклааа девочка, — так пошло… так пошло-прекрасно звучат эти слова контрастом с его грубой наглостью, палец спустился вниз к самому входу и слегка вошел внутрь, заставляя меня снова начать дергаться, — какая же ты маленькая здесь. Тссс… расслабься, тебе же нравится. — и рывком на всю длину так, что зашлась, закатив глаза и выгнувшись назад.

Все замелькало и закрутилось под зажмуренными веками, я хватала воздух широко раскрытым ртом и дрожала как в лихорадке. Внизу живота зарождалась странная тяжесть. Сладкая боль, которую я никогда раньше не чувствовала. Я словно видела, как его сильные мужские пальцы с аккуратными ногтями растирают мою розовую плоть вкруговую умелыми властными движениями… Я представила это, и ощущение, что я сейчас умру, усилилось. Болезненно остро и так сладко колет самый кончик бугорка под его лаской, обвивает спиралью, тянется вниз, где палец ритмично и сильно входит в меня, чтоб тут же выскользнуть, размазывая влагу по вздрагивающему клитору и заставляя зайтись стоном-мычанием под его ладонью, зажимающей мне рот.

Та странная боль накрывает остро и медленно, отступая и снова сильными волнами захлестывая сознание. Задыхаясь, как в агонии, пытаюсь все же вырваться, испуганная, взмокшая и дрожащая, но он держит мертвой хваткой. И я чувствую спиной, как напряглись мышцы на его груди и стала влажной рубашка.

— Когда довольный своей покупкой купец выходит на улицу с золотыми часами в подарочной коробке, порыв ветра срывает железную вывеску…, попросишь меня не останавливаться, Надяяя? Ты ведь уже близко?

Не знаю к чему… но, да, я близко. И мне хочется закричать, чтоб не останавливался, и в то же время проклясть его и убить за это унизительное понимание, что я в его власти. Сотрясаясь всем телом, срываясь на рыдание, дрожа, как от адского удара тысячами молний, я прошептала протяжное «неееет».

Огинский умело сжал мой подрагивающий узелок, и оглушительно сильный экстаз, вспыхнувший от кончиков его пальцев там внизу, ослепил взрывной волной, окатившей все тело, заставившей забиться в его руках, судорожно сжимаясь мышцами лона вокруг все так же ритмично двигающегося внутри пальца под рычание Огинского, который уже буквально раздавил меня весом своего дрожащего тела.

— Купцу отрезало голову, она покатилась к крыльцу магазина. К самым ногам лавочника, — он говорил это, пока я сокращалась в мучительном болезненно-ослепительном наслаждении, которого раньше никогда не испытывала. От остроты ощущений у меня по щекам текли слезы. — Часы и тысяча долларов были отданы лавочнику, а жизнь купца стоила всего один доллар. Но он мог купить часы за сто долларов. Самые простые с золотыми стрелками и вечным механизмом.

Прижал меня к себе, подрагивающую, извивающуюся в его руках, ненавидящую себя за это унижение. Продолжает шептать на ухо, продлевая агонию наслаждения своим проклятым голосом и пальцами, поглаживающими чувствительную плоть.

— Никогда не стоит заключать сделку с дьяволом, как бы заманчиво она не звучала.

Я плакала с закрытыми глазами, а он ласкал меня там внизу, заставляя вздрагивать, и продолжал шептать.

— А говорила — омерзителен, и так сладко кончила… это был твой первый оргазм, малышка, верно? И ты продала его мне за звонок по телефону… дешево, не находишь? Я бы заплатил за него намного больше, если бы ты мне не лгала.

Убрал пальцы от моего рта.

— Звони. Я никогда не нарушаю обещаний.

Я тяжело дышала и едва стояла на ногах. Это было намного более сильным унижением, чем если бы он заставил меня сделать то, что он хотел. Огинский заставил меня его захотеть… и это намного хуже любого насилия над телом. Он насиловал мою душу и наслаждался каждой секундой этого насилия.

— Я просила другой бонус.

— А я разве сказал, что собираюсь менять награду? Хочешь другой бонус? Его надо заслужить. Одевайся, садись за стол, и мы обсудим пункты сделки еще раз. Я буду задавать вопросы, а ты на них отвечать. Честно отвечать.

— Я не хочу ничего у вас заслуживать. Пока вы не сделаете то, что я попросила, я не выполню ваших пожеланий.

Ухмылочка, за которую хочется расстрелять в упор. Я даже представляю, как в нем появляются дыры и он истекает кровью

— А ты, я смотрю, не такая уж и дура.

— А вы все же такой же подонок, как я и подумала при нашей первой встрече.

— Ай-яй-яй, ты хочешь меня задеть, малышка? Ты, правда, думаешь, что у тебя выйдет, м?

Я ничего не думала. Только о том, что, если когда-нибудь мне попадётся в руки оружие и он повернется спиной, я зарежу его без колебаний.

— Звони! — и он впервые повысил голос. — Пока я не передумал!

Едва я протянула руку к телефону, он вдруг его забрал и сунул в карман.

— Я уже передумал.

— Почему? — простонала я, не понимая, как бегу за ним следом, пока он идет к двери.

— Потому что мой кофе остыл.

Едва распахнул дверь, его истуканы тут же вытянулись, глядя на него, как на бога.

— Заприте ее. Никуда не выпускать, пока я не вернусь из поездки.

Я не поверила своим ушам. Он серьезно?

— Пусть посидит, подумает с недельку.

У меня волосы встали дыбом, и сердце забилось до боли сильно так, что я задохнулась.

— Неделю? Я не могу неделю. У меня нет недели! Нетууу! Меня будут искать! У меня есть кому! Вы слышите? Вы не посмеете держать меня здесь неделю!

— Как и выбора. Его у тебя тоже больше нет. Хотя ты можешь придумать, как тебе выйти оттуда раньше. Я с радостью выслушаю твои варианты, — отрезал ублюдок и растворился в полумраке коридора.

Глава 9

Меня можно расстроить, но играть на мне — нельзя…

Уильям Шекспир

Я смотрел, как внизу вихрем проносятся машины и лучи солнца путаются в крышах, прошивая снег фальшивым не долгосрочным алмазным блеском. Улицы Рима припорошило легким снегопадом, но белое покрывало тут же начало покрываться черными дырами проталин. Где-то фоном что-то говорил переводчик, и до меня доносился голос Берарди. Мне не нужно было его слушать, я и так знал, что Грациано увиливает от сделки. И сейчас его нервирует моя спина и то, что я не вмешиваюсь в его разговор с моим советником и заместителем Марком. Я же смотрел, как снег на крышах переливается в солнечных лучах, и мне почему-то показалось, что, наверное, так же он переливался бы в Надиных волосах. В своих мыслях я называл ее по имени. Оно въелось мне куда-то в подкорку мозга и пульсировало там назойливой болью. Целый день я чувствовал ее запах на манжетах рубашки и у себя на лице. Он мне мешал думать и работать. Это раздражало. Особенно навязчивые мысли о ее теле. Я то и дело видел его перед глазами в разных ракурсах, и меня бросало в жар. Интересно, сколькие вот так западали на золотоволосую сучку? И что будет, когда я ее трахну? Я мог это сделать утром. Но не захотел… что-то в ее словах стопорило меня. Останавливало и доводило в то же время до исступления. Я никогда не брал женщин силой. Насиловать и рвать на сухую неинтересно. Мне нравилось насилие совсем иного рода. И больше всего я обожал видеть, как они извиваются от похоти. Поджариваются на огне своих грязных фантазий и готовы лизать подошву моих туфель, лишь бы я прекратил пытку и дал кончить. Я брал их тела и их падшие души. Мне нравилось нанизывать их на ниточку и развешивать гирляндами в уголках своей памяти вместе с ценником. А она тряслась в моих руках и ни о чем не молила… кроме как отпустить ее. Хрупкий белый цветок, его хотелось смять, сдавить, оторвать лепестки и в тот же момент становилось жаль расставаться с ароматом, который она источала. Я хотел взять каждый из лепестков и положить на язык. Долго жевать, высасывая вкус и аромат. Мне хотелось узнать, что там внутри. Под нежной оболочкой. Какие тайны прячутся? Есть ли там гнилые дыры, или это что-то по-настоящему вкусное в этот раз?

Перевел взгляд вниз, где снег растаял и превратился в грязное месиво, и возникло чувство едкого разочарования. Вся чистота всего лишь видимость. Стоит тронуть, и она тут же превращается в болото. Чистые к Гоше не попадают. К нему приходят те, кто хотят продать себя подороже.

Я резко повернулся к Грациано, и он замолчал, как и переводчик.

— Скажи ему, что у него есть два варианта: либо он уступает мне свою долю, или завтра в новостях появится его голая задница, которую вылизывает однокурсник его сына. Сколько ему было лет, когда Грациано первый раз кончил ему в рот? Так что пусть подписывает бумаги, либо запасается вазелином, когда его затаскают по судам.

Берарди изменился в лице, он дернул галстук и хватанул воздух широко распахнутым ртом. Проклятый итальяшка. Святоша, отмечающий католические праздники и произносящий молитву перед употреблением пищи, любил развлекаться с мальчиками в свободное от бизнеса и молитв время. Да, это были грязные методы давления. А кто сказал, что будет не больно, если сказать «нет» Огинскому?

Я поднял взгляд на итальянца и усмехнулся, когда он нервно начал ставить подписи на бумажках. Вот и все. Конец эпопеи. Сколько ненависти в перекошенном лице. Вот это правильная эмоция. Она нравилась мне намного больше, чем его лицемерная улыбочка и участливые вопросы о моей маме.

— Скажи, что он по-прежнему останется в совете директоров, но мы пересмотрим политику компании в отношении слияния с нашим филиалом в Венеции.

Зазвонил мой сотовый. Личный. Я бросил взгляд на дисплей и отошел снова к окну.

— Да, Гоша. Надеюсь, ты с новостями.

— Все узнал. Все, что вы просили.

— Мне на мейл сбрось.

— Да, конечно. Мы с Ларисой… мы подумали, что могли бы компенсировать, и в виде подарка…

— Я пока не хочу подарков. Мне нравится тот, что вы уже сделали. Позаботься, чтоб у меня не было проблем и чтоб ее не искали.

— Обязательно.

— Её документы привезешь мне.

— Конечно. Я сделаю все, что вы скажете.

— Выпрыгни из окна.

— Не понял.

— Я пошутил. Иди займись делом.

Пока Марк улаживал нюансы сделки с Берарди, я уже открыл ноут и щелкал по сообщению от Игоря. Не мог справиться с любопытством и злился на себя за это. Бред какой-то. Что в этой девке не так? Почему я думаю о ней? Может, на хер ее вышвырнуть? И тут же внутри поднялся протест. Такой силы, что аж тряхнуло всего. Вышвырну. Потом. Когда надоест.

Увидел ее фото и подался вперед, жадно пожирая взглядом. Красивая. По-настоящему красивая. Я в этом прекрасно разбирался после сотен женщин, прошедших через мою постель. Самых разных мастей и калибров. Ни у одной из них не было лица и ни одна из них не посмела сказать мне «нет».

Каждая черта лица аккуратная, маленькая и глаза в пол-лица. Взгляд глубокий, насыщенный. Не пусто в них. Не щелкают там доллары. Но как говорил мой отец: где не щелкают доллары, там уже нули не вмещаются. Иными суммами все измеряется. Я готов был платить. Много. За то, чтоб рядом оставалась и сказала «да», и еще понимал, что, если не скажет, я ее сломаю. Раскрошу в пыль.

Бросил взгляд вниз на часы. Всего полдня прошло. А мне вдруг ужасно захотелось свою игрушку. Взгляд зацепился за один из снимков. Портрет. Ее лицо крупным планом. Я никогда не видел раньше такого цвета волос. Натурального золотистого цвета. Нетронутого химией. Непроизвольно стиснул пальцы, вспоминая, какие они шелковистые на ощупь. Захотелось пропустить сквозь пальцы, намотать на кулак и потянуть на себя, пристраиваясь сзади, чтобы войти в нее одним толчком поглубже. И тут же волны злости поднялась изнутри — какого хрена я вообще это делаю? Рассматриваю ее.

А еще понимание, что не лгала мне. Не такая она, как остальные, которых поставлял Гоша. Она словно вообще из какого-то иного мира, незнакомого мне совершенно. Он разве существует на самом деле? Я привык к разному виду дерьма, которое прячется под шикарной внешностью, как под оберткой. Но дернешь верхний слой, и завоняет гнилью. Привык читать людские мысли лишь по одному взгляду или понимать с нескольких слов, что из себя представляет собеседник. А на ее снимки смотрел и ни черта подобного не видел. Вот она на мосту идет по парапету с шариками в руках, на другом фото серьезная смотрит в окно, а волосы в косы заплетены и платье длинное ниже колен. Ничего вызывающего. Девушка из другого измерения. И в то же время красота эта ее слишком яркая и одновременно нежная. Представил ее в дорогих брендовых шмотках или в мехах на голое тело, и в паху заныло. Захотелось играть. В нее. Прямо сейчас.

Я листал и листал фото, даже с Берарди не попрощался. Увлекся. Не заметил, как сам улыбаюсь ее фото с подружками. Нет, не в клубе с бокалами спиртного и сигаретами, а на какой-то вылазке у костра. Корчат рожи, перемазанные сажей, сидя на траве перед котелком с кипящей водой. И ни одного фото в трусах и в лифчике или с оголенной грудью, задницей, выпяченным рабочим ртом. Мне даже повеяло запахом дыма и захотелось втянуть этот запах с ее волос. На другом фото она вместе с каким-то ребенком на инвалидном кресле. Я подался вперед, всматриваясь в перекошенное лицо и скрюченные руки мальчика.

«На расчетный счет… Самойлов Дмитрий».

— И кто это?

Голос Марка отвлек от рассматривания снимков.

— Да так. Одна.

— Впервые вижу просто, чтоб рассматривали женщин. Таких…

— Каких? — я откинулся на спинку кресла, глядя на своего помощника и гадая, на каких женщин смотрит он сам. Меня раньше никогда это не интересовало. А сейчас стало любопытно.

— Не знаю, — он усмехнулся и наклонился над фотками. — Простых смертных.

— Что ты видишь? Какая она?

Марк удивился вопросу. Но вида не подал, склонился к ноутбуку.

— Настоящая, что ли. Не городская точно. Я бы сказал — простушка… но нет. Не скажу.

— Почему?

— Вот на этом фото она у себя в комнате. Посмотрите, на полке какие книги стоят. Она увлекается философией, классикой. Она была отличницей. Вот там, на противоположной стене грамоты висят, отражаются в стекле. Судя по всему, ракушки собирает, видите — сколько их у нее? Живут в нищете. Мебель в квартире еще с совковых времен.

Посмотрел на меня, усмехаясь. Но мне было не смешно.

— Думаешь, могла такая у Гоши работать?

— Нееет… Но черт его знает. Иногда в тихих омутах такие черти водятся.

Я вдруг вспомнил, как она извивалась в моих руках, захлебываясь стонами, и меня бросило в жар. Там не омуты, там бездна, и в ней водится нечто страшнее демонов. Демоны у меня самого имеются. И они хотят погрузиться в нее полностью. Разорвать нежную оболочку и рассмотреть ее изнутри.

— Мало ли зачем людям деньги нужны.

Я открыл фото с мальчиком в инвалидном кресле.

— Чем он болен?

— Похоже на ДЦП, но так сразу не скажешь. Оно не лечится. Конечно, нужны деньги на всякие терапии. Большие деньги. Так что, наверное, могла.

И меня опять волной злости захлестнуло. Грязный снег перед глазами появился. Значит-таки, шлюха. Причины уже значения не имеют.

— Я хочу знать о ней больше. Отправь туда кого-то из наших. Каждую мелочь. По песчинкам мне ее соберите.

Марк кивнул и протянул мне папку.

— Он все подписал.

— У него не было выбора. А теперь отправь весь материал, который ты нарыл по педофилии, по всем каналам новостей.

— Но…

— Я не уважаю пид***ов. И я не об ориентации сейчас. Отправляй.

Перевел взгляд на экран ноутбука и склонил голову на бок.

— Узнай, какой фонд собирает деньги для ее брата, для каких целей. Возьми под свой контроль. Доложишь мне.

Открыл последнее фото и почувствовал, как брови сходятся на переносице.

— А это что за лох? — сам себе под нос. — И про этого очкарика тоже мне все раздобудь. Самолет готовь на завтра и… найди мне шлюху. Русскую. Блондинку. Сейчас.

* * *

Я трахал ее всю ночь. Вертел так и эдак. В разных позах. Во все отверстия. И ни хрена. Не могу кончить. Под утро заплатил и на хер выставил заплаканную, еле стоящую на ногах. Да, после меня иногда трудно ходить. А у меня стояк болезненный адский. Яйца пухнут. Как сто лет не кончал. И я знаю почему. Ведьма золотоволосая в голове торчит и не выходит оттуда. Тело ее идеальное. Грудь с сосками красными. И губы. Я думал о них. Видел, как она облизывает нижнюю кончиком языка, и хотел сделать это сам.

За стол сел, фото ее снова открыл и сам не понял, как рукой дергаю вверх-вниз по вздыбленному, каменному члену, глядя в этот синий космос и вспоминая, как ее пальчики сжимали мою эрекцию и как мои пальцы погружались в ее узкую дырочку. Очень узкую. Можно подумать, она, и правда, девочка. Обхватила меня изнутри, и мне скулы свело от желания ощутить, как сожмет уже не палец. Испробовать на ней все грани своей похоти, глядя в ее голубые глаза полные ненависти и отвращения. Мне до зубовного скрежета захотелось стереть это выражение из ее глаз. Мне было нужно, чтобы в них было нечто другое. Я пока сам не знал, что именно…. например, боль?

Влажными салфетками руку вытер и набрал Антона.

— Что она делает?

— Спит.

— Ела?

— Нет. Как легла после вашего отъезда, так и не вставала.

— Заходил проверить?

— Нет. Вы велели…

— Проверь. И мне перезвони.

Глава 10

Ад пуст. Все демоны здесь.

Уильям Шекспир

Мой отец никогда её не бил. Нет. И не кричал. Он не бил и меня. Вы думаете, насилие — это обязательно физические истязания? Ни черта подобного. Самое жуткое насилие — это когда ломают душу. Когда из твоего характера выжигают и вытравливают того, кем ты являешься, чтобы вместо него появился некто другой.

Физические раны затягиваются довольно быстро, те, что остаются в душе — никогда. И чем роднее тот, кто их нанес, тем сильнее они болят, даже спустя три вечности после того, как их нанесли. Мне не болело. Нет. Мне кровоточило. Нескончаемо и всегда.

Павел Огинский просто стирал нас в порошок своим совершенным безразличием, цинизмом и саркастичным высокомерием. Он говорил о матери всегда в третьем лице, даже при ней. Деспот с синдромом абсолютного диктатора.

Он считал нас чем-то наподобие своих дополнений. То, что положено иметь и имеют все. У матери случались обмороки из-за высокого давления, а он мог переступить через нее и пойти на кухню пить свой кофе с утренней газетой. Я все это видел… и как бы это абсурдно ни звучало — я все равно хотел быть таким, как он. Чтоб уважал меня. Чтоб не считал гребаным слабаком, которого можно презирать. Но я всегда видел в его глазах только презрение. Когда стал взрослым и у меня появились собственные деньги — первое, что я сделал, это тест на ДНК, и был разочарован. Потому что хладнокровный подонок все же оказался моим отцом.

Я никогда не плакал. В какой-то определенный момент я понял, что разучился. Как и смеяться. Только ядовито, только так, чтоб собеседник почувствовал себя ничтожеством. Я каждый раз видел на его месте отца и представлял, как он мне аплодирует стоя. Да и зачем плакать, если на твои слезы наплевать самым близким для тебя людям. Когда-то меня побили в школе мальчишки, и я пришел домой в слезах. Мой отец осмотрел меня с ног до головы и сплюнул в мою сторону. Он не сказал мне ни слова. Ни единого слова. И он за меня не заступился. На следующий день я сломал обидчику пальцы. Раздробил дверью. Зажал в проеме и закрывал, пока он орал, а пальцы хрустели. Это был самый первый раз, когда я испытал удовольствие от собственной власти и от боли, которую испытывал мой обидчик. Ощущение сродни оргазму, когда от наслаждения подтягиваются яйца и обдает жаром низ живота. Он орет, а я давлю и закатываю глаза с черными синяками от кулака маленького говнюка. Впрочем, ему ампутировали верхние фаланги трех пальцев — я раскрошил его кости в порошок. После этого случая отец подарил мне коллекционный меч из серебра. Я обожал холодное оружие… Потом я пойму, что этот урок пошел мне на пользу.

Я восхищался отцом… но я же его и ненавидел. Так люто, как только можно ненавидеть близкого человека. Когда мать из-за него накинула петлю себе на шею и повесилась у себя в комнате на балконе, я, случайно забежав в родительскую спальню, держал ее за ноги и смотрел в пустоту… в ночной город, ожидая, когда придут на помощь и вытащат мою маму оттуда. А потом так же ждал у ее постели, пока бригада скорой помощи реанимировала Любовь Огинскую и приводила в чувство. Управляющий делами отца сунул врачам денег, чтоб те молчали о попытке суицида. Из-за чего моя мать хотела умереть? Отец завел себе любовницу и подарил ей дом в пригороде… По этой причине она решила оставить своего сына и эгоистично уйти в мир иной. Но я ей не дал. Потому что я сам был эгоистичным ублюдком, и я не любил расставаться с теми, кто мне дорог. В отличие от отца, мать мне была дорога. Почему? Черт его знает. Я ее любил и многое ей прощал.

В тот день я не кричал. Не рыдал. Не истерил. Я не разговаривал несколько дней. А потом пошел в комнату к этому конченому ублюдку и разбил клюшкой для гольфа все хрустальные статуэтки, что тот коллекционировал. Если бы он попался мне на глаза, я бы так же разбил ему лицо. Но у меня в ушах звучало «Тот, кто показывает свои эмоции — тот ничтожество и слабак. Самая великая победа — это победа над самим собой. Убивай противника мозгами и спокойно. Пусть он ссытся от страха, пока ты улыбаешься». И я давил на корню каждую эмоцию… но кто сказал, что у меня это получалось. Просто ни одна тварь никогда не узнает, что я чувствую по-настоящему. А со временем я и чувствовать перестал.

Но тот дом в пригороде снесли… после того, как его владелица повесилась. Официальная версия следствия… Ее похоронили у дороги. Отец даже не поехал на похороны. Какое-то время после этого я видел, как он входит в спальню моей матери, а та по утрам загадочно улыбается. Я не улыбался, но испытывал удовлетворение.

Я приурочивал каждую свою победу над ним — его высокомерным победам над маленьким сыном и собственной женой. Я отжал у отца пять компаний. Я разваливал его сделки и перекупал его партнеров, при этом занимая при нем должность мальчика на побегушках. И когда он исходил слюной и нервно дергал свой галстук в кабинете, после очередной проваленной сделки — я смаковал свой успех. Ведь он делал одну огромную ошибку — он не искал «суку» среди своих. Он был настолько самоуверен, что даже предположить не мог, что его предаю я.

Думаете, он умер, потому что я женился на его шлюшке? Ни хрена. У него таких было вагон и маленькая тележка. Он сдох, когда понял, что я отобрал у него концерн. Его детище с далеко идущими планами. Не просто отобрал, а вышвырнул его из совета директоров. Я обыграл его. Поставил шах и мат. Вот чего он не смог выдержать и околел вместе с бумагами в руках.

«Тупой ублюдок — вот ты кто, Роман. Тебе никогда не стать таким, как я. Ты маленькое и жалкое ничтожество, которое прячется за бабской юбкой. Что ты из себя представляешь? Ноль!»

Это он мне сказал, когда я захотел работать вместе с ним, и отправил в дочернее предприятие от концерна каким-то коммивояжёром. Так что мое наследство от отца было весьма и весьма сомнительным, ведь к тому моменту я и так владел его капиталами попросту потому, что смог их отнять.

Грустил ли я о нем? Мучили ли меня угрызения совести? Нет. Не грустил. Я лишь вздохнул полной грудью и наконец-то стал спокойным за свою мать. Которая каждый раз, как слышала о его новой шалаве, пила антидепрессанты и закрывалась в своей комнате. Пусть лучше оплакивает его, чем я буду оплакивать ее. Нееет, моя мать не была из этих слабовольных куриц, которыми можно помыкать. Она всегда вела себя как аристократка, исполненная чувства собственного достоинства. Никто и слезинки не видел на ее щеках и в ее глазах. После того, как я перестал разговаривать в детстве, я не услышал от нее даже отцовского имени. Впрочем, она и со мной всегда была сдержана. Ко мне не прикасались, чтобы обнять, поцеловать. Иногда меня гладили по голове, как зверушку. Мать считала неправильным проявлять свои чувства. Она говорила, что любовь не нуждается в словах и прикосновениях, она выражается в поступках. И что, если отец нас содержит в достатке, он нас любит, и соответственно, если она обо мне заботится, то я должен быть счастлив. Но я не был…. Счастливым я стал тогда, когда смог эту любовь покупать и платить достаточно денег, чтобы ко мне прикасались и делали то, что хочу Я.

И вот сейчас… когда я почти приблизился к четвертому десятку, когда приумножил свой капитал в десятки раз, когда каждый, кто меня знал… понимал, что ни хрена он меня не знает, и трясся от страха, глядя мне в глаза… я вдруг испытал их… Эмоции. Те самые. Которых не чувствовал несколько десятилетий.

Она сказала это треклятое «нет» и бросила мне вызов. Швырнула в лицо перчатку, и я этот вызов принял со всем азартом иссохшего от жажды в пустыне человеческой продажной предсказуемости.

Ярость на то, что кто-то смеет мне отказать, смеет смотреть на меня без должного уважения и благоговения. И я места себе не находил. Метался по комнате, как маньяк-извращенец, прокручивая в голове снова и снова каждый ее взгляд. Вот этот высокомерно холодный взгляд, за который хотелось сломать. Взять в ладонь и давить до песчинок между пальцами, и в тот же момент… я понимал, что не хочу этого. Мне впервые не скучно. Меня впервые за долгие годы трясет от похоти и маниакального любопытства. Места себе не находил, даже стало плевать на дальнейшие переговоры с бывшими партнерами Берарди. Мне хотелось увидеть ее. Крови ее хотелось и войны. Азарт пульсировал в висках адским интересом. Все потеряло свой смак. Даже этот жалкий педофил итальяшка, который застрелился в своем доме после того, как в новостях коммерческого канала обнародовали его страстный секс с другом старшего сына. Я пожелал ему царства небесного и снова вернулся к просмотру фотографий. Я, кажется, изучил ее лицо настолько, что мог его нарисовать… Когда-то я рисовал. Очень давно. В прошлой жизни.

У меня был учитель, который когда-то видел во мне не циничного морального урода, а обыкновенного мальчика… нет, не мой отец. Этому было слишком не до меня. Моим учителем рисования был наш старый дядька по материнской линии. Он работал в доме моей бабки, которая умерла еще до моего рождения, и мать, пожалев бедного родственника, взяла его к нам дворецким. К сожалению или к счастью, дядя Сема не дожил до моего четырнадцатилетия. Но он увидел во мне способности к рисованию и развивал их, как умел. Оказывается, он был в свое время известным художником и его выставки проходили в Париже и в Лондоне наравне с именитыми живописцами. Он учил меня рисовать с натуры…

Дядя Семен спал в маленькой комнате за лестницей, ведущей на второй этаж. Не потому, что его там поселили. Нет, он был таким человеком. Ему действительно никогда не были нужны деньги или какие-то материальные блага. Отец за глаза называл его "блаженным" и презрительно кривился. Сема деньги себе не брал и все свои сбережения отдавал приюту для бездомных животных. Но суть не в этом… Когда он заболел и его отправили в дом престарелых, куда по приказу моей матери возили толстые конвертики, чтоб за ним хорошо ухаживали, я начал его навещать. Иногда каждую неделю, иногда раз в месяц. Но обязательно ездил. И нигде мне не становилось более тоскливо, чем в этой обители смерти, где вот эти брошенные и преданные самыми близкими маленькие старые люди ждут свои последние секунды в полном одиночестве. И это хуже детей-сирот, хуже, потому что их бросили те, кому они отдавали свою жизнь и свое здоровье до той секунды, пока могли это делать, и стали ненужными, едва эта способность была отнята безжалостным временем. Дядя Семен был единственным, кого я уважал и любил искренней детской любовью. Совершенно бескорыстной и пронесенной через года. Время все же не властно над любовью и над ненавистью, если они искренни.

Когда я уходил из этого дома дичайшей тоски и ехал домой, я еще несколько часов не мог дышать спокойно, тогда я начинал ненавидеть людей. И я помню, как приехал туда последний раз… он меня не узнал. У него развилась болезнь Альцгеймера. Я долго сидел с ним у открытого окна. Он в коляске, и я на подоконнике. Мы молчали. Я думал о чем-то о своем, просто отдавая ему дань своим визитом, а он… ему, казалось, было все равно, что я пришел. А потом мимо пролетела бабочка. Пестрая с нежными тонкими разноцветными крылышками, и он встрепенулся, посмотрел на нее расширившимися глазами, ожил. Бережно взял в ладонь. Его восторг был каким-то запредельным… а через секунду он ее просто раздавил, продолжая смотреть в пустоту совершенно отрешенным взглядом. Я тогда не понял зачем он это сделал….

И вдруг сейчас почувствовал себя точно так же. У меня в руках была экзотическая бабочка. Диковинная с нежнейшими крылышками. И если я отпущу ее — я снова превращусь в камень с мертвыми глазами.

Я посмотрел еще раз на фотографию золотоволосой девушки с шариками и открыл мейл с досье, ожидая звонка Антона. Но тот не звонил. А я читал информацию, которую явно набросала жена Гоши. Много воды и никакой конкретики. Ничего о личных вкусах, предпочтениях. Сухое изложение на заданную тему. Портрет, который совсем не был похож на яркую девочку, которая въелась мне в подкорку мозга и дергала там ожесточенной болью непрекращающегося потока навязчивых мыслей. И вдруг сам не понял, что нарисовал шариковой ручкой ее портрет на листе бумаги… и продолжал водить по нему, дополняя блики на ее губах. Они не давали мне покоя… Мой первый рисунок за много-много лет. А ведь я больше не брал в руки краски… после того, как мать отложила мой рисунок на стол и спросила, что я ей подарю на день рождения. Рисунок, который ее сын рисовал больше месяца, подарком не был. Я решил, что и это ненужное проявление эмоций. Ночью прокрался в ее спальню, забрал холст и сжег в камине.

Воспоминания заставили поморщиться, и я сгреб в ярости лист бумаги, а затем сильно смял в кулаке и швырнул под стол.

Схватил сотовый и набрал Антона снова. Тот ответил не сразу… а когда ответил, его голос сильно дрожал.

— Пппростите… пппростите.

Он всегда заикался, когда нервничал.

— Что такое? Какого хрена у вас там происходит?

— Ее нигде нет.

— Что значит, нигде нет? Вы не заперли комнату?!

— Видно… видно окно в ванной не закрыли и… и… и…

— Забор под током и ворота закрыты.

— Дадада мы ищем…

Бл*дь, да что ж такое с ней. С самого начала какой-то наперекосяк. Какой-то ходячий апокалипсис, а не девка.

— Антон… не найдешь — больше никто не найдет тебя. Или найдут по частям. Выпусти собак.

— Уже… ннно… они не нашли.

— Искать. Каждый миллиметр обыскать и найти.

Отключился и набрал Марка.

— Я вылетаю домой.

— Вы ведь позже хотели.

— СЕЙЧАС!

На том конце судорожно выдохнули. И я понял, что впервые за долгие годы не сказал это, а рявкнул.

Сучка! Как она это сделала? Найду и… оторву на хрен крылья. И перед глазами старческая ладонь Семена с раздавленной бабочкой. Внутри что-то дернулось, и я снова набрал Антона.

— Чтоб ни один волосок… понял? Собак придержи там.

Глава 11

Как можем мы с тобой говорить

О том, чего ты чувствовать не можешь.

Уильям Шекспир

Меня продолжало трясти… от понимания, что мне отсюда не выйти еще неделю. Я не могла поверить, что это все еще продолжает происходить со мной. Господи! Неделю. Митя уехал с мамой в больницу, и они без денег. Без копейки. Из-за меня. Из-за моей глупости… Но от мысли, что должна была уступить Огинскому, внутри все сжалось в камень. Вопль протеста вибрировал внутри, дрожал и то повышал тональность, то понижал. Мне хотелось орать и бить кулаками в стены. Разве в наше время кто-то может насильно удерживать где-то человека? Меня никогда не наказывали даже в детстве, и я была в шоке. В каком-то ступоре и панической ярости. Меня от нее лихорадило или лихорадило на самом деле, я не могла понять. Но зуб на зуб не попадал уже несколько часов.

Я не плакала. Слезы уже высохли, я лишь металась по комнате, как раненая птица в клетке. Билась от стены к стене, смотрела в окно и опять нарезала круги вдоль и поперек комнаты. Паника становилась все сильнее, смешиваясь с жутким отчаянием. Я не могла думать ни о чем, кроме брата. О том, как мама проверяет баланс карты, и приходила в отчаяние, от которого хотелось выть, и в эти мысли вклинивался голос Огинского.

Его шепот. Хриплый, размеренно вбивающий под кожу каждый слог, прошивает ими узоры, болезненно сладко протягивая нитку через проколы. Пульсирует во всем теле грязными словечками, разрывает все мои представления о том, что мужчины говорят женщинам в такие минуты… Мне никто и никогда не говорил ничего подобного. И его прикосновения. Вопреки всему, что он делал, преодолевая мое сопротивление, они были такими вкрадчиво-тягучими, паточными, как кипящая карамель, оставляющая легкие ожоги. Вздрогнула, вспоминая ту самую секунду, когда забилась в его руках оглушенная, ослепленная самым острым наслаждением какое когда-либо испытывала в жизни. Понимая теперь, что оно означает, и сгорая от стыда.

Так унизительно. Так жалко. Презрение к себе захлестнуло с такой силой, что я задохнулась, прижимая руки к солнечному сплетению. Мне нельзя здесь оставаться, или я потеряю себя, я превращусь в одну из его шлюх, в одну из этих существ, о которых вытирают ноги и заставляют делать все, что хочет тот, кто заплатил. А еще было страшно, что ни одно из его прикосновений не было мне омерзительно до тошноты. А ведь должны были…

Ведь это ненормально! Это неправильно! Я не люблю его! Он мне даже не нравится! Я его ненавижу! Подонок! Он делает со мной все это насильно. А со мной что-то не так, раз я от этого испытала удовольствие. Как же я хочу вырваться отсюда и забыть каждую секунду, проведенную в этом проклятом доме.

Подошла к окну и прижалась пылающим лбом к стеклу. Ударила по нему несколько раз, и оно вдруг резко распахнулось настежь наружу. Я замерла, глядя на припорошенный снегом сад, словно зачарованный, как в сказке, на искрящееся под солнцем белоснежное зимнее кружево. Обманчивая красота, как и все в этом доме. Мишура, под которой кишат черви и грязь. Как и его хозяин — такой идеальный снаружи и прогнивший изнутри. Дом мне напоминал склеп или огромный организм живой и дышащий, пожирающий того, кто в нем очутился, кроме владельца. Перед глазами возникли ворота и машины, стоящие сбоку. Мы приехали вечером, и, когда въезжали, два минивэна как раз выехали за пределы усадьбы. Если бы мне удалось выбраться и залезть в один из них. Как-нибудь. Как показывают в фильмах. Ведь это так просто. Я бы смогла сбежать. Надо хотя бы попытаться. А не сидеть здесь сложа руки и ждать чего-то.

Бросилась к постели, лихорадочно напихала под одеяло подушку и вещи из шкафа. Посмотрела со стороны — кажется, под одеялом лежит человек, а потом бросила взгляд на глазок камеры. Пусть мне повезет. Ведь мне должно когда-нибудь повезти? Хоть раз в этой проклятой жизни! Один единственный!

Вылезла в окно и от холода зашлась в беззвучном крике, содрогаясь всем телом. Разгоряченное тело обожгло как азотом. Не думать об этом. Просто не думать. Вспомнилось, как маленькая лежала в больнице, а мама как раз ждала Митю. Папа работал на заводе сутки/трое. А мне аппендицит вырезали… Мама не могла оставаться со мной на ночь. Я лежала с другими детьми в огромной палате, еще ходила, держась за стенку, не в силах разогнуться. Ночью пошла в туалет. Тишина, дежурная нянечка спит за столом, врачей нет. Я сама по коридору иду, придерживая бок. В той уборной оказалась сломанной ручка. Я не могла выйти оттуда до самого утра. Эта ночь мне, маленькой девочке, показалась самой жуткой и бесконечной. Все самые жуткие страхи полезли наружу и уродливо расползались по грязным кафельным стенам. Я забилась в углу и смотрела на мигающую лампочку без плафона под потолком, облепленную мошкарой, и тихо плакала. Кричать не могла из-за того, что шов болел сильно. Меня открыла утром уборщица и на руках отнесла в палату. Сейчас я чувствовала себя примерно так же — беспомощной, запертой в какой-то грязной яме.

Прислушалась к голосам снаружи — тишина. В этом доме вообще было очень тихо. Как будто здесь нет ни единой живой души. Я прокралась к дорожке, оглядываясь по сторонам. Где здесь чертовый парадный выезд? Это не дом — это чертов лабиринт даже снаружи. Выдыхая клубы пара и дрожа всем телом, шла вдоль стенки, ступая немеющими ногами по мерзлой земле.

— Она в доме, представляешь? Второй день!

Прижалась к стене, не дыша и стараясь не стучать зубами.

— Да ладно? Утром не отправил еле живую восвояси, как всех своих… эмм, посетительниц?

— Не отправил. Закрыл в комнате, приказал держать там неделю.

— Ого! Это что-то новенькое.

— А мне теперь сиди у мониторов и следи за ней. Красивая, кстати, сучка. Смотрел, как она в душе… бл*дь, чуть не кончил! Такая вся ладненькая, упругая. Соски маленькие. Я бы ее укусил за самый кончик, а потом сосал бы и пальцами между ножек. У нее там ни волоска. Такая ммммм. Скулы свело.

Я зажмурилась, сжимая руки в кулаки. Ублюдок. Глаза выцарапаю. Если выберусь отсюда, я всех вас засужу и вашего подлеца хозяина. Такая наивная еще… верящая в справедливость закона. Даже не представляющая, на что способен Огинский и его свита. Но… я делала ошибку за ошибкой. А ведь все было так просто в самом начале.

— Жалко, Монстр не делится ими.

— Какое там делится. Я слышал это… только тссс… он жену свою того… за то, что трахалась с другим мужиком. И ее, и его. Так что ты на его шлюх дрочи молча. А то яйца тебе подрежет и сожрать заставит.

Зажала губы, стараясь не всхлипнуть от ужаса. Пусть замолчат, уйдут, а то меня так трясет, то я скоро не смогу дышать тихо.

— Вов, я там склад не запер и сотовый свой бросил на подзарядке. Ты, если чего, поглядывай. Пойду, посмотрю на сучку эту, а то САМ скоро позвонит. Проверит. Антон мне потом настучит по башке. Я его знаю. Посплю там. Всю ночь дергал меня — то стол накрой, то собак покорми.

— Хорошо. Иди. Я закрою и сотовый принесу, как подзарядится.

— Спасибо, братан. В долгу не останусь, если чего. Что там смена у ворот? Видел движняк какой-то с утра.

— Да. Охрану усилили. Ты ж знаешь Антона, у него бывает паранойя. Скоро собак спустим. Как обычно.

От досады чуть не застонала, кусая губы до крови. Не выйдет никуда бежать, меня тут же найдут и схватят. От мыслей о собаках задрожали колени. Охранники пошли в обратную сторону. А я выглянула из-за угла, выискивая взглядом склад, о котором они говорили — нашла. На противоположном крыле приоткрыта дверь. Бросилась туда, не оглядываясь и не останавливаясь. Заскочила внутрь и прикрыла дверь. От дикого разочарования застонала вслух — на складе не теплее, чем на улице. Даже слезы выступили.

Сотовый того, из охраны, мигал зеленым огоньком в полумраке. Я схватила его дрожащими руками. Сначала набрала номер мамы… и тут же замерла. Нет. Нельзя. Ей только меня сейчас не хватало! Нельзя говорить, что я так влипла. Она сойдет с ума, а с ней Митя. Да и что она сделает? Заявит в полицию? Она даже Ларкин номер телефона не знает.

Ларка… дадада, Ларка. Несмотря на то, что я ужасно разбиралась в местности и не запоминала дорогу, я превосходно помнила номера телефонов, карточек, паспортов и лица людей. И номер бывшей одноклассницы буквально всплыл в памяти цифрами на салфетке из того кафе, в котором мы были первый раз, и я записывала его второпях.

Дрожащими пальцами набрала цифры и, когда услышала ее голос, простонала:

— Ларааааа, это я. Это Надя.

В трубке воцарилась тишина.

— Лара… Лара. Он псих. Слышишь? Ему не нужна горничная. Он так себе женщин заманивает, Лар…

Говорю и… становится еще холоднее. Так бывает. Когда вдруг, проговаривая вслух, начинаешь складывать полный пазл. И у меня он сложился перед глазами. Резко в одну картину. Я лицо рукой протерла, сжимая волосы на виске в кулак до боли.

— Это ты… да? Ты все знала? Тыыыыыы подсунула мне договор. Ты…ты…ты!

Это был срыв. Я расплакалась вслух, всхлипывая, захлебываясь слезами.

— Надь, — голос Ларки доносился так глухо и тихо, — Надя, прости. Я уже не могла ничего сделать. Я не хотела. Я хотела помочь. Клянусь! Он запал, а это конец… он же сотрет в порошок и меня, и Гошу. Ты не знаешь его… он… у него столько власти. Он страшный человек! Ты не представляешь! У меня выбора не было, Надяяяя. Простиииии.

Я задыхалась, мне казалось, я окунулась в чан со льдом и не могу сделать ни вдоха.

— Ты… ты дрянь!

— Да, дрянь. Дрянь, Надя. Прости меня. Ты это… ты просто отключись и терпи. Он отпустит. Он… он чокнутый, но долго не держит. Он выпустит тебя и денег много даст. Никто не жаловался потом. Уходили и спрашивали, как еще раз попасть…

Я закрыла глаза. Боже! Какая я идиотка. Какая же я идиотка. Меня же просто взяли и подсунули ему. Подложили под этого олигарха. У них конвейер здесь. Через этот дом прошла вереница таких же идиоток.

— Что я подписала? Что я подписала, отвечай!

— Что… пока ты находишься в его доме, будешь исполнять все его прихоти интимного характера. Там… грамотно юридически, не подкопаешься. Он сам все составлял.

Закрыла глаза сжимая сотовый сильнее.

— Как долго?

— Бессрочно… пока ему не наскучит.

— Что? О, божееееее! Ты в своем уме? У меня Митя и мама! Лара! Ты должна мне помочь. Ты меня в это втянула, помоги мне!

— Как? Я ничего не могу сделать… ничего.

Это я и без нее уже понимала. Сползла по стене на пол, уже даже не вздрагивая от холода. Потому что вся заледенела.

— Позвони моей маме. Найди ее номер, я давала, и позвони ей. Переведи Мите деньги! Я прошу тебя! Переведи. Сделай хотя бы это! О, господи…. зачем ты со мной так? За что?

— Прости. Надя, прости. Я не хотела. Так вышло, правда. Потерпи. Он… он не такой уж и страшный, — она не знает, что говорить, и противоречит сама себе, а в голосе страх неподдельный, и я понимаю, что это конец. — Девочки после него… нормально все с ними. Одна только… одна вены порезала, и все. Но я не думаю, что это он и…

Я заскулила от ужаса, зажимая сотовый и ударяясь затылком о стену, не прекращая стучать зубами.

— Мы в долгах, Надя. Гоша влез в одно дело, и мы все потеряли. Огинский нам помогает, мы зависим от него… а у меня дети и…. ты понимаешь?

— Понимаю, — едва шевеля губами, — Мите деньги переведи.

Отключилась, чувствуя, как слезы текут по щекам. Наверное, меня это просто добило. Вот это предательство. Стало окончательной каплей. Каким-то триггером всего, что со мной произошло за все это время. Вдалеке послышался лай собак, но он меня даже не испугал, я погружалась в оцепенение от холода и какой-то ноющей и нарастающей тоски. Пока не стало все расплываться перед глазами, и они сами собой не закрылись…

Глава 12

Опасна власть, когда с ней совесть в соре.

Уильям Шекспир

Марк уже давно забыл, что значит бояться Огинского. Прошли те времена, когда он трясся за свою задницу и взвешивал каждое сказанное слово. Они дружили еще со школы. Но слово дружба слишком относительно, если речь идет об Огинском. Стоит лишь один раз оступиться, и тот сожрет с потрохами, перемелет кости и не подавится. Месть этого человека бывала жуткой, неожиданной и стремительной, как укус скорпиона или ядовитого паука. Лейбович узнал это на собственной шкуре. А ведь до этого считал, что ему никогда и ничего не грозит рядом с другом детства. Он, типа, имеет протекцию и неприкосновенность. Зря он так думал. Близких казнят извращённей и кровожадней, чудовищней, чем чужих. Близкие всегда виноваты втройне.

Один раз Огинский заподозрил и самого Марка. Тот предпочитал не вспоминать об этом. Просто выключить этот коротенький отрезок из памяти и забыть. Но иногда он всплывал перед глазами. Потому что ничего страшнее с Марком никогда не происходило и вряд ли произойдет. Роман мог вынашивать месть долго и тщательно к ней готовиться. Он всегда и все превращал в изысканную тонкую игру. Любой его шаг напоминал ход на шахматной доске, где продуман каждый последующий шаг. Огинскому это доставляло наслаждение. Притом он проверял на вшивость как противника, так и себя. Это случилось пять лет назад, когда Огинский начал подбираться к нефтяной компании известного магната Швецова и постепенно обрушивать акции последнего, чтобы потом скупить их и отобрать контрольный пакет, подмять под себя и слить со своим концерном. Проблема в том, что Швецов был резидентом другой страны, и, для того чтобы подорвать авторитет магната, Огинский расшатывал механизм изнутри подставными людьми, которые должны были привести Швецова к полнейшему краху после намеренных мелких махинаций… Но случилось нечто непредвиденное, и некто раскрыл все замыслы Огинского его жертве. Началось расследование и посыпались обвинения в финансовых махинациях. Сделал это некто очень близкий к Огинскому… Ни разу Роман не показал своему однокласснику, что подозревает его в предательстве. Наоборот, он приблизил его еще ближе и даже увеличил зарплату. А перед днем рождения Лейбовича, в январе, пригласил Марка на горнолыжный курорт. Все включено, шикарный деревянный домик высшего класса, девочки, дорогущая выпивка. Все за счет компании. Праздник обещал быть шикарным, и Марк расслабился, он отправлял жене фотографии с природы, покупал детям сувениры и трахал ночью элитных шлюх, которых они привезли с собой. Огинский подарил другу ключи от новенькой квартиры и поздравил с беременностью Нины.

Утром, после веселья, Огинский поднял Марка с постели и позвал его на прогулку в горы на лыжах. Взобраться на одну из вершин и водрузить там флажок с именем Марка. Свежий и подтянутый Огинский в майке на голое накаченное тело, пахнущий дорогим парфюмом и гладко выбритый, казалось, не пил полночи виски и не трахал шлюху, которая завывала из его спальни как заведенная, выкрикивая его имя и оглушая Марика, пихающего нестоящий после обильного излияния член блондинкам в широко раскрытые рты и проклинающего про себя гребаного Огинского, у которого сучка, казалось, подыхала от множественных оргазмов. А может, и подохла, потому что утром он ее в домике не увидел, как, впрочем, и ее вещей.

Марик нехотя вылез из теплой постели, пошлепал по голым задницам двух блондинок и отправился с Огинским в горы. У обоих карты с маршрутом, рация, сухой паек и вода. Шли долго, болтали, смеялись. Вспомнили школьные годы и раздавленные пальцы Женьки Иванова. Марк невзначай поинтересовался — нашли ли люди, которых специально нанял Огинский, сучару, подставившего его, но тот отшутился и продолжил вести Марка наверх.

Чуть позже, когда Марк вспоминал по секундам это восхождение, он понял, что Огинский вел его умирать. И что если бы Марк и в самом деле не оказался чист, то его никто и никогда не нашел бы в том лесу… потому что Роман заманил его в ловушку. У Марика не было алиби на ту ночь, когда взломали компьютер, и он задержался в офисе. Правда, причины были иными, и Лейбович никому о них не рассказывал.

Пока они взбирались наверх, Огинский насвистывал знаменитую песню Высоцкого о дружбе. А потом, когда сам стал на выступ и взобрался наверх, столкнул Марка вниз. Конечно, они были со страховкой. Лейбович вначале не понял, что происходит, подумал, друг сделал это случайно. Продолжая свистеть, Огинский достал охотничий нож… Тогда Марк все понял и громко закричал, что не предавал.

Огинский, казалось, его не слушал, но продолжал свистеть и откручивать колпачок фляги, чтобы отпить свой виски из горлышка. Лейбович почувствовал, как веревка дернулась, и судорожно сглотнул, видя, как она рвется. А ведь Роман проверял снаряжение. Марк хотел было подтянуться наверх, но друг наступил ему на пальцы и сбросил обратно.

Ни единого вопроса не задал. Просто ждал, пока Марк все расскажет сам. О том, что делал в офисе и почему задержался, зачем поменял пароль на своем рабочем ноуте и каким образом перевёл на себя пару тысяч долларов. Марк кричал, говорил быстро, ведь веревка рвалась на глазах, а подтянуться Огинский ему не давал. Пришлось признаться, что связался с одной сучкой-служащей, и та залетела, шантажирует Марка и грозится рассказать все жене, и Лейбович снял пару тысяч со счета Огинского, иначе Нина могла увидеть снятие суммы. Она у них ведет все финансы.

Но это не возымело действия, и Марку пришлось включить мозги, догадаться, кто мог подставить Романа. За считанные минуты гениальный ум Лейбовича просчитал то, что не смог просчитать до этого несколько недель. Марк не только доказал свою невиновность, но и понял — кто именно взломал главный компьютер и украл важную информацию.

Когда задыхающийся Марк буквально проорал последнее слово, веревка оборвалась, а Огинский успел схватить его за руку и вытащить наверх.

Они долго молчали оба, а потом Роман подал другу флягу с виски, и тот залпом сделал несколько глотков.

— Ха йом йом уледет, ха йом йом уледет ле Марик*1.

И прищурившись посмотрел ему в глаза. И вот именно в эту секунду ему стало страшно. Не тогда, когда висел на веревке и болтался над бездной, и не тогда, когда смотрел, как лопаются толстые нитки… а сейчас, когда понял, что с ним игрались. До самой последней секунды. И игрока устроил бы любой исход событий. Он продумал все до мелочей, а потом наслаждался каждой секундой агонии Лейбовича.

— Теперь ты можешь праздновать свой день рождения два дня подряд. И еще — я достаточно много тебе плачу, Марк, чтоб ни одна сука не портила мне жизнь и бизнес. Третьего дня рождения у тебя не будет.

Хлопнул его по плечу и рассмеялся.

*1 — Сегодня день рождения, сегодня день рождения у Марка (иврит. Детская песенка)

И сегодня Лейбовичу снова стало страшно. Очень страшно, когда босс впервые повысил голос. Марик занервничал намного сильнее, чем нервничал даже после той вылазки в горы. Пока они летели в самолете, Огинский не произнес ни слова. Он сверлил взглядом пространство перед собой и сжимал, и разжимал пальцы правой руки. Глаза прищурены, челюсти крепко сжаты. Лейбович не знал, что теперь будет. Он даже не хотел думать о том, что ждет тех, кто упустил игрушку Огинского. И если девчонка сбежала, некоторые из охранников станут бездомными бродяжками, в лучшем случае. В худшем… про худший Марик даже представить не мог — его тут же начинало тошнить и в ушах свистел морозный ветер, а перед глазами лопался страховочный трос. Лейбович постоянно набирал смски Антону и спрашивал — нашли ли девчонку. Но тот отвечал: «нет», и Марик сам покрывался холодным потом.

То, что Огинского повернуло на Гошиной «ночной бабочке», он понял, едва увидел, как тот рассматривает фото девчонки. Это было впервые за все время, что Марк был знаком с Романом. Женщины волновали его лишь в тот момент, когда находились в его спальне, либо лежали под ним в любом другом месте. Все остальное время они переставали существовать совершенно. Мир создан для мужчин. Так говорил Огинский… И Марик ему искренне верил. Но здесь было что-то другое. Роман смотрел на снимки часами, а Марик наблюдал за боссом и понимал, что у того появилась весьма и весьма ценная игрушка, и если Лейбович хочет приблизится к боссу еще ближе — надо понять, что именно его цепануло в девчонке.

Но понять времени не было, а вот осознать, что Огинский в дикой ярости и даже не может ее скрывать, вышло мгновенно.

Когда они въехали в поместье, там царил хаос, светили прожекторы, бегали ротвейлеры и охрана с оружием и фонариками. Такое впечатление, что разыскивали преступника. Огинский даже ни с кем из них не заговорил, зато они, едва его заметив, вытянулись и замерли. Воцарилась тишина.

— Мы искали… мы облазили весь дом, ребята прочесывают местность и…

Огинский поднял на Антона взгляд из-под тяжелых век, и тот нервно сглотнул слюну, словно вдруг даже стал меньше ростом и вот-вот возьмет пушку и застрелится.

— До утра не найдете — потом не найдут вас.

Очень тихо, едва слышно. Но Антон побледнел до синевы. Все знали, что это не угроза — это предупреждение.

А Марк последовал за Романом. Тот вошёл в дом, не снимая пальто, и быстрым шагом направился в комнату своей гостьи. Марк за ним.

Огинский обошел все помещение, осматривая каждый угол. Взял подушку и долго держал в руках, потом бросил обратно на кровать. Лейбовичу совершенно отказали мозги, и он нервничал, как и тогда в горах.

Роман подошел к окну и ловко вылез наружу. Лейбович вскарабкался следом. Огинский присел на корточки и разглядывал что-то в снегу. Следов не было — их припорошило снегом, иначе собаки давно бы ее нашли, но Роман смотрел не вниз, а на ветки голых колючих кустарников. Протянул руку и поднял вверх кусочек светлой ткани. Осмотрелся по сторонам с тем же хищным прищуром. Марку даже начало казаться, что он принюхивается, словно зверь.

— Она здесь. Она не вышла за периметр усадьбы.

Сказал словно себе и пошел вперед. А потом присмотрелся к стене и снял с кирпича длинный белый волосок. Ухмыльнулся.

Медленно огляделся по сторонам. Лейбович понятия не имел, где можно было спрятаться в такую холодину. Если на улице, то она точно уже околела, и тогда здесь настанет апокалипсис. Огинский прикопает в снегу всех, кто не досмотрел за девчонкой.

Роман быстрым шагом прошелся вдоль стен и дернул дверь склада.

— Кто дежурил сегодня? — крикнул Антону.

— Вовка, кажется.

— И где он?

— Ищет. Все ищут. Они лес прочесывают.

— Открой мне склад.

— Он с обеда закрыт. Как провизию на выходные привезли, так и заперли его.

— Где Вовка? Если он дежурил, пусть все камеры еще раз просмотрит. Давай его сюда. Я сам допрошу.

— Да, я сейчас его наберу.

Огинский снова осмотрелся по сторонам и нахмурился.

— Где ж ты спряталась, Надя? Выходи, малышка. Поигрались и хватит.

Марк от удивления распахнул шире глаза — Надя? Он запомнил ее имя и называет ее Надя? Лейбович ни разу не слышал, чтобы Роман называл своих шлюх по имени. Максимум — игрушка. Где-то рядом раздражающе пиликал чей-то сотовый.

Огинский, как животное, весь подобрался и прислушался, а потом крикнул.

— Отключись.

Антон отключился.

— Набери еще раз.

Снова затрещал сотовый за дверью склада.

— Никто с обеда не заходил, говоришь?

Отошел назад и с разбегу вынес дверь.

Дальше происходило что-то немыслимое. Марик вообще с трудом верил, что все это видит. Огинский бросился к девушке, лежащей на полу, тряс ее, хлопал по щекам, звал по имени и как-то лихорадочно заворачивал в свое пальто, поднимая с пола на руки.

— Петра Аркадьевича поднять. Сейчас же! Плевать, где он! Пусть берет хоть вертолет и будет здесь через десять минут со своей бригадой.

Прижал к себе девчонку, вглядываясь в ее лицо… и Марику стало не по себе. Странный взгляд у Огинского. Он смотрит на нее с какой-то дикой одержимостью. С каким-то страшным блеском в зрачках. Словно сожрать хочет. И это даже не похоть. А нечто более глубокое. Животное. Когда зверь свое в берлогу тянет и никому отдавать не хочет. В дом Огинский ее сам на руках понес, своим людям не отдал. Едва Антон сунулся, рявкнул так, что у всех задрожали колени.

— Пошел вон! Я сам!

И несет, как хрустальную, и пальцы пряди волос на спине перебирают. Он, видимо, и сам этого не заметил. А Марк увидел и глотнуть воздух не мог. Похоже, у Монстра появилась слабость. Впервые за все время, что тот его знал.

Роман занес девушку в гостиную и положил на диван, накрывая пальто, усаживаясь рядом, растирая тонкую руку и выдыхая на синеватые пальцы, согревая их.

— Одеяла несите. А ты проверь — кому она звонила, и вытащи запись разговора. Слышишь, Марик?

— Да, конечно.

— И, как только Петр приедет, сюда веди, а пока скажи этому кретину на улице, пусть несет коньяк и растопит камин пожарче.

Марк думал, хозяин хочет выпить, но он ошибся. Огинский откинул одеяла и, стянув с ног девушки туфли, начал растирать ступни, наливая себе в ладонь коньяк.

— Давай, Надя, просыпайся… ты все равно проиграла, и я нашел тебя.

Псих… просто чокнутый псих. Девчонка синяя от холода, а он про игру… а может, храбрится и испугался за неё. Хотя слово «испугался» меньше всего подходило Роману Огинскому. Да и сколько он ее знает… пару дней?

Глава 13

Дурное и хорошее — их нет.

Есть то, как мы решим назвать их сами.

Уильям Шекспир

Гоша мне напоминал шакала Табаки. Только заплывшего свиным жиром. Лебезил он примерно так же и хвост поджимал чуть ли не каждую секунду. Он мог бы слить меня в два счета кому-то более сильному, но пока что на горизонте продюсера и владельца трех бюро по трудоустройству Игоря Александровича кого-то сильнее и могущественнее (а по большому счету, страшнее) не нарисовалось. Но, как только нарисуется, он встретит его с хлебом-солью. Как его дед в свое время встречал немцев. Яблоко от яблоньки.

Да, я знал о нем все. Всю подноготную его семейства и даже породу собаки его мамы. Я всегда все и обо всех знал. Иначе играть неинтересно. Не люблю вслепую. Мне нужно изучать и противников, и второстепенных персонажей, которые в любой момент могли стать противниками. И Ларису я его тоже изучил. Ничего из себя не представляющая шавка, которую уволили с нескольких рабочих мест за чрезмерную говорливость и козни. Гоша подобрал, когда мадам Возняк, отчаявшись, пыталась устроиться в местную газетенку писать статейки для таких же тупых куриц, как она сама. Игорь устроил ее косметологом-визажистом для своих девочек, а потом женился и приобщил к своему бизнесу. Мадам Возняк тут же облагородилась. Обкололась силиконом, легла на пару пластических операций и стала чем-то похожа на конвейерных красоток Гоши. Как ей удалось убедить Надю с ней поехать, оставалось для меня загадкой века. Как, впрочем, и все, что касалось этой девчонки.

— И как часто происходили такие ошибки?

— Я предлагал вам все исправить.

— Что исправить?

— Заменить девушку и забрать эту.

— И дальше что? Она сдаст тебя и твою контору в первом же отделении полиции, а я буду платить взятки за твою тупость, безалаберность? Ты гарантировал мне полную конфиденциальность. Какого хера я вообще должен об этом думать? Я покупаю у тебя женщин. Повторяю, ЖЕНЩИН легкого поведения, которые знают, что за те бабки, что я им плачу, им придется не только раздвигать ноги, а и терпеть мои странности, а может быть, и ходить по психиатрам. А ты мне привел девочку! Она не только не в теме. Она вообще, бл*дь, не понимает, что я от нее хочу.

— Она будет молчать. Лара с ней поговорит, припугнет ее пацаном параличным и..

Я сам не знаю, как сгреб его за шкирку и приподнял на вытянутой руке. Во мне вдруг поднялась черная и неконтролируемая ярость. Потом она начнет меня захлестывать при каждом упоминании о НЕЙ. Упоминании, которое мне не понравится. Гоша тут же очень быстро заморгал и часто задышал, как закипающий чайник, кровь прилила к его толстым щекам, и задергались веки.

— Пацана и семью ее не трогать! Носа туда не совать. Чтоб Ларка твоя на километр к ним не приближалась. Духу чтоб вашего не было в городе том. Ясно?

Закивал, похрюкивая, и на лбу выступили бисеринки пота. Я даже запах уловил и скривился.

Трусливая мразь. Всегда презирал трусов. Это те, кто предадут вас в первую очередь.

— Где ее документы?

— Я все привез. Все, как вы просили. Все у меня.

— Вот и отлично. А теперь смените все номера телефонов, и пусть Ларка твоя туда не ездит.

— У нее там тетка.

— Мне по хер. Я достаточно тебе плачу, чтоб вы тетку в другое место перевезли. А если спросит кто — нету никакой Надежды Владимировны Самойловой, и ты никогда ее не знал. Ясно? В глаза не видел и не помнишь.

— Ясно, да. Ясно. А кто спросит?

— Не важно кто. Кто угодно. Никаких денег никому не переводить. Понял?

— Ддда, я понял. Ларка собиралась как раз…

— Повтори, что ты понял?

— Никакой Нади не знаю, и денег не переводить, и туда не ездить.

— Вот и чудненько, что понял. Вы ее в базу не вносили?

— Ннннет. Не вносили.

Я разжал пальцы, и Гоша грузно завалился на стул так, что тот застонал под ним.

— Если ты хоть что-то скажешь или сделаешь не так, я отрежу твои яйца и отдам на корм моим собакам, а Ларку твою своим пацанам отдам во все щели трахать. При тебе. От нее не убудет. Она опытная. Ты ж в курсе как ее «насиловали» то в такси, то на вечеринках. Она тебе рассказывала? Рассказывала. А то, что ей потом зелени отвалили за групповушку, рассказывала? А про порноролики для закрытого сайта рассказывала? Оооо, я вижу, что нет. Гоша, не дай бог мне что-то не понравится или покажется странным — я сниму снафф-муви с тобой и твоей Ларой в главной роли.

Он бледнел все сильнее по мере того, как я говорил, а меня раздражала его физиономия, его короткие жирные пальцы и мысль о том, что он фотографировал Надю и вообще на нее смотрел своими маленькими свиными глазками.

— Иди, Гоша. И помни, о чем я тебе сказал.

— Аааа… девочки — мы продолжаем?

— Мне пока не нужны никакие девочки.

— Я понял. Все понял. Я могу идти?

— Иди.

Когда он ушел, я откинулся в кресле, потягивая виски, и покрутил в руках документы Нади. Смотрел на ее фотографию в паспорте, такую строгую с собранными сзади волосами. Надежда Владимировна Самойлова. Произнес ее имя вслух по буквам. Мне понравилось, как звучит.

А перед глазами бледное лицо и дрожащие ресницы мокрые от слез. На полу ее на складе увидел, и внутри все сильно сжалось в тугой узел. Мне не понравилось, что она там лежит. Это было странное чувство, будто у меня отнимают что-то мое. Что-то, что принадлежит только мне и не может сломаться или разбиться. Я ведь был достаточно осторожен, чтобы не возникло ни одной трещинки. И к этому прибавилось щемящее чувство внутри. Незнакомое мне. До отвращения сильное и болючее. Примерно такое же я испытал, когда мне сказали о болезни Семы. Какое-то бессилие перед чем-то неподвластным мне. Ощущение потери контроля. Я не был готов к этому. Меня словно ударило под дых и согнуло пополам.

До того, как врач приехал, ноги ее растирал и думал о том, что в ней все идеальное — даже пальчики эти розовые и пятки гладкие, и икры упругие точеные. Гладил их, и меня скручивало от бешеного желания вот так же гладить, когда глаза откроет. Гладить и в стороны разводить, чтобы устроиться между ними, сжимая член рукой и готовясь ворваться одним толчком в ее тело. Сууучка. Только о ней и думал все эти дни.

— Что с ней?

Спросил врача, когда он склонился над Надей с электронным градусником.

— Пока что трудно сказать, сильное переохлаждение, шок, возможно, бронхит. Посвистывает слегка и дыхание жесткое и частое. Это все на данный момент. У нее высокая температура. Мне нужно положить ее к себе в стационар, и тогда…

Мысль о стационаре вызвала волну ярости. Еще одну.

— Я прекрасно понимаю, что вы мне хотите сказать. Обследование проведете здесь. Анализы возьмете тоже здесь. А сейчас назначите ей лекарства, чтоб она встала на ноги как можно быстрее.

— Я не волшебник!

— Вы им станете! И волшебником, и Гарри Поттером, и Санта Клаусом. Всеми вместе взятыми. Если не хотите стать бомжом Петей без определенного места жительства и документов.

Врач смотрел мне в глаза, а я ему, пока он не отвел взгляд и не стиснул челюсти под белым мхом густой бороды.

— Вам предоставят все необходимое. В расходах не стесняться. Сюда привезут все, что вы скажете, и кого вы скажете.

С того момента прошло пять дней, и за это время я узнал о ней не только — когда, где и во сколько она родилась, я узнал, в каком возрасте ей лечили зубы, когда у нее пошли месячные и что она девственница. Да, меня это удивило. Более того, я почувствовал едкое удовлетворение от того, что она всецело будет моей.

А еще я узнал, что в этой жизни далеко не все поддается моему пониманию. Таких, как она, я не понимал… для меня все, что она делала, было нонсенсом. Запереть себя в Мухосранске и пожертвовать своей жизнью ради умирающего брата, зная о том, что никогда не сможет ему ничем помочь. Но самое странное — это вызывало уважение. Это выводило мое странное увлечение ею на иной уровень. Усложняло квест. Делало ее недоступней и чище. Заставляло меня взвиваться от желания испачкать каждый миллиметр ее тела и смотреть на ее реакцию. Видеть, как меняется для меня изо дня в день. Ломать и лепить заново, и снова ломать, если результат не устроит. Я сам отправил деньги в фонд ее брата, только меня совершенно не устроил тот центр, куда собралась положить его ее мать, и я лично поговорил с куратором из фонда, чтобы пацана везли в Германию. К знакомому хирургу моего отца. Я всегда был долбаным перфекционистом, и, если за что-то брался, я должен был получить идеальный результат, а еще мне нравилось делать что-то, что она сделать никогда бы не смогла и о чем мечтала изо дня в день на своей работе медсестрой. Маленькая девочка с волосами цвета солнца и розовыми губами… мне ужасно хотелось узнать, какие они на вкус. Впервые в моей жизни я хотел попробовать чье-то дыхание губами.

* * *

Я пришел к ней, когда по словам врача ей стало намного лучше. А точнее, чертов Эйнштейн с макаронной фабрикой на большой голове заявил мне, что чудо свершилось. За это чудо он получил увесистую пачку денег и разрешение расширить свою клинику.

Я открыл дверь ее комнаты без стука. Тянул момент встречи несколько часов. Предвкушал и смаковал. Пока стало нестерпимым желание посмотреть в ее синие глаза.

Зло ухмыльнулся, когда девчонка тут же забилась в угол постели и натянула на себя одеяло. Такая маленькая, перепуганная и хрупкая. Похожа на бездомного котенка. Примерно так же шипит, огрызается и выпускает маленькие коготки, и примерно так же я могу свернуть ей шею одним легким щелчком. И меня дико раздражал этот взгляд, с которым она на меня смотрела. Страх и презрение. Ненависть мне нравилась намного больше. Она пробуждала во мне нечто звериное. Первобытное. Оно пугало и меня самого. Я привык контролировать свои эмоции. Я был беспощаден к себе и душил каждый зачаток чувств еще в юности… поэтому меня обескураживал этот шквал, который обрушивался на меня в ее присутствии. Бесконтрольное желание взять насильно, поставить на колени.

— Могла бы и поздороваться, малышка.

— Зачем мне желать тебе здоровья, если я от всей души желаю тебе смерти.

Укололо где-то в области груди. Не сильно, но ощутимо. Мне нравилось и не нравилось одновременно. Странно, как ей это удается сделать? Выводить меня на эмоции.

— Ты должна не только желать мне здоровья — ты должна о нем молиться, моя солнечная девочка.

— С чего бы это? Если я представляю себе, как ты сдыхаешь самыми разными способами.

Щемящее чувство при виде ее бледного лица испарилось.

— С того, что только я решаю, сколько осталось жить твоему брату. И каким из способов он может умереть без оказания ему должной медицинской помощи.

Склонил голову к плечу, рассматривая, как остатки краски исчезают с белой кожи. Боль на боль, малышка. Ты уколола, а я нанесу первые порезы.

— Ты сама виновата. Ты вынуждаешь меня говорить тебе эти вещи. Так вот — я решаю, примут ли его даже в самой вонючей и захолустной больнице или откажут даже капельницу поставить.

Она мне не верила. Я даже знал, о чем она сейчас думает. И не смог отказать себе в удовольствии порезать ее еще раз. Тоненько. Как папиросной бумагой, но так ощутимо, чтоб ее глаза распахнулись.

— Например, Захарченко Светлану Анатольевну на днях могут уволить за некомпетентность и взятки. Ее не возьмут больше ни в одну больницу или поликлинику. Как думаешь, кто-то потом решится помочь твоему брату? Аааа, и санитарок сократят. Например, наберут новый персонал с соответствующим образованием.

— Вы… вы… подонок, который не способен заставить женщин быть рядом без низкого шантажа.

Кольнуло еще раз, но уже больнее. Даже несмотря на то, что она это говорит намеренно, и я прекрасно об этом знаю.

— Возможно… а возможно, в этом и есть мой кайф. Я думаю, мы поняли друг друга. Убери одеяло. Я хочу посмотреть на тебя в этой ночнушке. Я ведь сам ее выбирал для тебя.

Встал с кресла, сделал несколько шагов к ней, с наслаждением глядя, как она вжимается в стену еще больше, и взявшись за край одеяла, дернул его на себя.

— Нет! — простонала и впилась в пододеяльник.

— Я ненавижу слово «нет». Я хочу услышать твое «да». И ты мне его скажешь сегодня.

Она дернула одеяло на себя и четко, с ненавистью, намеренно громко сказала:

— НЕТ!

А у меня адреналин взвился вверх и вскипел в мозгах, отдавая набатом в виски.

Глава 14

«Нет ни плохого, ни хорошего,

только мысль делает вещи такими,

какими они нам кажутся».-

Уильям Шекспир

Я не просто его боялась. Это был не тот страх, который возникает в темной комнате или при мысли о смерти. Он меня пугал совсем по-другому. Это даже не страх жертвы перед маньяком, это какой-то суеверный ужас и понимание, что он сломает меня изнутри, проедется по мне танком. Я никогда больше не стану прежней. Ведь по-настоящему жутко потерять личность, а не девственность, от которой избавиться было попросту не с кем. А с Огинским казалось, что от каждого его прикосновения я не просто ее лишаюсь, а он пачкает меня чем-то, от чего я никогда не отмоюсь, а возможно, и не захочу отмыться.

Мне было страшно стать рядом с ним никем. Он стирал меня прежнюю, заставляя подчиняться его воле. Самыми омерзительными методами, какие только существуют. Стоит передо мной весь из себя холеная чистота и животная сексуальность. Каждое движение, как у хищника, каждый жест направлен на то, чтобы ломать, понукать и ласкать. И его красота. Зрелая, самоуверенная, цинично-пошлая. Та красота, от взгляда на которую понимаешь, скольких он раскрошил и превратил в ничто своими играми, ласками, голосом и взглядами. Одет в вишневую рубашку с закатанными по локоть рукавами, белый галстук и белые штаны. От него веет властью, огромными деньгами и сверхсамоуверенностью. Возомнил себя Богом или Дьяволом и переставляет людей как пешки на доске своей жизни, которую ставит прежде всего.

Когда поняла, что он все обо мне знает, стало зябко. Меня в его присутствии лихорадило даже без температуры. Мне впервые хотелось пребывать в болезненной ломке и сгорать от жара, чем прийти в себя и увидеть его, ненавистного до такой степени, что от одного звука его голоса по самой кромке позвоночника змеилась дорожка огненных искр ярости. Притом я совершенно не была уверена, что это искры именно ненависти, а не трепета… перед этой самоуверенной сволочью с глазами психопата и улыбкой дьявола.

А еще на меня никто никогда так не смотрел. Я такой голод видела лишь в глазах наркоманов, которых привозили к нам в дичайшей ломке. Они точно так же смотрели на шприц в моих руках. И мне было жутко, что он хочет не только мое тело. Он хочет всю меня.

— Я сделаю вид, что этого «нет» я не слышал. И мы начнем сначала. Мы ведь не хотим, чтоб тебе было больно, правда?

Нееет, он хочет. Я видела по этим тигриным глазам. Он жаждет, чтоб мне стало больно. Он жрет мои эмоции, как каннибал обгладывает мясо с человеческих костей. И он знает, как мне причинить боль, а я еще не знаю ни единой его слабости и бывают ли они у таких чудовищ, как он. А он знает каждую точку, на которую можно надавить так, чтоб я разрыдалась от душевной боли. Дернул одеяло изо всей силы, отшвырнул на пол и стащил меня с постели, но прежде чем поставить на пол, стиснул мою талию и осторожно опустил босыми ногами на свои мягкие замшевые туфли. Осмотрел с ног до головы, заставив подобраться, когда глаза опустились к вырезу на груди.

— Похудела. Мне нравилось больше раньше.

— Да? Тогда я перестану есть вообще!

Проигнорировал мой ответ и провел пальцами по прядке волос у щеки.

— Распусти волосы, Надяяя.

Как же ненавистно звучит мое имя его голосом. Как же неправильно, грязно. Я ведь мечтала, что я с ума буду сходить, когда его прошепчет мой любимый человек. И как распущу свои волосы… но не для Огинского. Ни разу не для него. Мне невыносимо захотелось нарушить обет и постричься налысо.

— Нет, — глядя прямо в глаза.

— Строптивая и упрямая. А ведь я накажу.

Как еще можно меня наказать? Хуже, чем уже есть, быть не может. Но я ошибалась, еще как могло. Он вытащил шпильки из моих волос и распустил их сам.

Его пальцы медленно перебирали пряди. Он искренне ими любовался, мне кажется, так ребенок рассматривает новую игрушку, трогает ее, ощупывает, оценивает, в каком месте сломать. Пропускает волосы сквозь пальцы, наблюдая, как они протягиваются по пальцам и переливаются в солнечном свете. Я любила, когда трогала мои волосы мама. Никто другой к ним так не прикасался, а сейчас по коже головы ползли мурашки, и я, подняв на него взгляд, тут же опустила глаза. Я просто не могла вынести этот голод в его взгляде. Он меня пугал до дрожи во всем теле. Мне казалось, это глаза сумасшедшего. И вдруг пальцы Огинского сильно сомкнулись на затылке на моих волосах, так сильно, что на глаза навернулись слезы. Рывком дернул вверх, вынуждая встать на носочки.

— Развяжи мой галстук.

Голос по-прежнему спокойный, вкрадчивый и смотрит сначала в один мой глаз, потом в другой.

— Мне больно, — тихо, стараясь не дернуться и не впасть в истерику.

— Я знаю, малышка, — почти лаская голосом, — а ведь может быть еще больнее. Развяжи. Будь послушной девочкой.

Я закопошилась непослушными пальцами в его узле. Боже, я их завязывала последний раз папе. Развязала, продолжая смотреть ему в глаза.

— Умница, сними и завяжи на своей шее.

— Неееет, пожалуйста.

Стало не просто страшно, а страшно до дикой дрожи. Его бровь приподнялась, и он поднял меня за волосы еще выше.

— Ты знаешь, как меня зовут?

Я кивнула, стягивая дрожащими пальцами с него галстук и надевая себе на шею, пытаясь завязать и стараясь не всхлипывать от страха. Он нарастал волнами и вводил меня в панику. Огинский отпустил мои волосы и сам затянул на моей шее галстук петлей.

— Скажи мне — да, Рома.

Я отрицательно качнула головой, и в этот момент меня резко развернули лицом к кровати, сдавил галстуком шею так, что стало нечем дышать, и я впилась в материю дрожащими пальцами.

— Страшно, малышка? Когда человек боится, он становится покладистым и согласным на многое. Почему-то по-хорошему человеческая натура понимает плохо. Я думал, ты окажешься умнее, но я ошибся. Мы будем исправлять мои и твои ошибки по одной. А теперь скажи мое имя.

Я упрямо закусила губы. Черта с два я сделаю, как ты хочешь. Ты не превратишь меня в безропотное трусливое животное.

— Говори, — сильнее затянул петлю, заставляя широко распахнуть глаза, перед которыми идут маленькие точки, и дышать так тяжело, но еще возможно, он шепчет мне в затылок, пальцы задирают мою ночнушку на бедра, поглаживая ноги и между ними. Закрыла глаза, дыша со свистом. Дернулась, когда почувствовала его член на своей пояснице как раз в ложбинке между ягодицами.

— Дураа… какая же ты дура, — покусывает мою шею и за живот прижимает к своему члену, удерживая за галстук как за ошейник сзади. — Мне ведь нравится, когда ты сопротивляешься. Сладкая маленькая девственница. Я возьму каждую из твоих дырочек, каждую… нежно, сильно, иногда больно. Ты будешь умолять меня не останавливаться.

— Никогда!

Он терся о мои ягодицы и сильнее сжимал мое тело, а я молилась, чтобы это закончилось побыстрее. Пусть оставит меня в покое, пусть не трогает меня, не шепчет своим голосом, не заставляет дрожать.

— Имя

— Неееет…

— Женские рты предназначены не для разговоров, а мы слишком много разговариваем, Надя. И мне надоело давать тебе шанс за шансом. Я заставлю тебя выполнить каждый из пунктов договора.

И он был прав, я пожалела об этом “нет”. Очень сильно пожалела, потому что в следующую секунду он поставил меня на колени, развернув лицом к себе и, продолжая держать сзади галстук на моей шее, надавил пальцами другой руки на мои скулы так сильно, что я невольно охнула. Перед глазами покачивался его член, чуть блестящий от смазки на головке, покрытый узловатыми венами, бугрящимися под тонкой кожей. Стало не просто страшно, а до ужаса дико. Я уже поняла, что он заставит меня делать. К горлу подкатил ком.

— Еще одно «нет», и я превращу эти минуты в ад для тебя. Держи рот широко открытым, Надяяя, и все твои зубки уцелеют.

— Ромааа, — всхлипнула я, пытаясь избежать этого унижения.

— Тццц, уже поздно. Я хочу вытрахать из твоего ротика все твои долбаные «нет».

* * *

Я смотрел на ее лицо с огромными глазами, блестящими от слез. Обрывки весеннего неба после дождя. Я не понимал, что больше испытываю — восхищение ее красотой или глухую ярость за бессмысленное сопротивление.

И меня трясло от ярости, похоти и опять вернувшегося щемящего чувства, которое мне до дрожи не нравилось. А член казалось разорвет только от одной мысли, что он окажется внутри ее розового рта. Да просто коснуться ее опять. Наваждение. Гадское наваждение, от которого трясло похлеще, чем от ломки перед новой дозой наркоты. С дурью я познакомился еще в универе. Попробовал, но не подсел. По причине ненависти к любого рода зависимости. По той же причине я никогда не напивался, курил пару сигар в день для удовольствия. И меня раздражало, что тянет к этой маленькой дряни с бешеной силой. В руках держать себя не выходит. Сам не понимаю, почему не могу просто ее отпустить. Никаких огромных денег она мне не стоила. Мелочь. Но от мысли, чтобы дать вот так просто уйти, все скручивается внутри, и я буквально слышу рев — МОЕ! Раньше такого никогда не было. Ни с одной женщиной. Ведьма золотоволосая все внутри перекромсала за эти дни. Я пока не знал, как вся эта херня называется, но то, что эти чувства к ней нездоровые, понял, едва только первую ломку по ней ощутил еще в Италии.

Можно трахнуть и вышвырнуть на хер, или не трахать и вышвырнуть на хер. Я же так делал. Всегда. Просто забыть, и все. Жизнь своим чередом пойдет. Как раньше. Молчала б она как миленькая. Слова б никому не сказала. Но как раньше не хотелось. Как раньше казалось скучным, серым и мертвым. Все эти пять дней, когда она за стеной металась в лихорадке, когда врач к ней приходил и после визита шел ко мне отчитываться. Я привык, что она там. Я привык просыпаться и знать, что она в доме. Быстро. Так дьявольски быстро привык, и это делало меня каким-то ничтожно маленьким в собственных глазах, жалким. Наверное, я так же радовался, когда мать приезжала в наш дом, а потом запирался в комнате и рвал на части подаренные ею игрушки, потому что за все те дни, что она была рядом, ее никогда не было рядом со мной. Ни к чему нельзя привыкать. Я ничего никогда не коллекционировал. У меня не было любимых исполнителей, цветов, домашних животных. Никого и ничего, к чему можно привыкнуть. Может, потому что я чокнутый ублюдок, а может, потому что я самодостаточен. Меня устраивало и то, и другое. Два раза за время ее лихорадки заходил к ней и боролся с желанием вызвать Антона и отправить к такой-то матери из своей жизни. Но так и не отправил. Приказал комнату ее топить посильнее и, едва проснется, чаю ей принести.

И сейчас сам смотрел на нее, и меня трясло всего от едкой жажды обладать. Испробовать ее всю. Злит и в то же время крышу рвет от этих эмоций. Повел членом по ее губам и застонал, как от боли, не смог сдержаться, а у нее слезы по щекам потекли. Твою ж мать. Ни черта эротичного я в этом не увидел. Член колом стоит, а водраться ей в рот не могу. Адски хочется, и что-то держит. Сильно, цепко впиваются мне в глотку какие-то шипы и вонзаются глубже и глубже. Я верчу головой, пытаясь избавиться от проклятых иголок. Сжимая ее затылок и свой член у основания, вожу по ее губам, меня всего трясет похлеще, чем в лихорадке. По спине пот градом катится.

— Не надооо, я не могу… пожалуйста… мне плохо. Я никогда… не надоооо.

Так жалобно, так… Бл*дь, да что ж она со мной делает? Сучка такая. Голосом своим, телом этим идеальным, губами своими свежими. Такими свежими и мягкими на вид. От осознания, что ее так никто и никогда, шипы стали впиваться острее, до крови, перекрывая кислород уже мне. Всего один толчок до грязи. Один маленький толчок, и она просто станет девкой с моим членом во рту. И дальше я побываю в ней везде. Стоит лишь взять один раз. Утолить эту жажду, и меня отпустит. Секунды тикают и бьют меня по затылку короткими, но меткими ударами. Глаза в глаза. Она внизу, на коленях, смотрит, как на самого Бога или Дьявола, даже руки свои маленькие вместе сложила.

Смять цветок, пройтись по нему грязными сапогами или оставить себе, чтобы каждый лепесток обрывать постепенно, смакуя нежный аромат? Я отражаюсь в ее зрачках сквозь хрусталь слез, и перед глазами совсем иная картинка, где она держится за мою плоть и исступленно ее сосет… Добровольно, мать ее. Вот, чего я хотел. ДОБРОВОЛЬНО! Я никого и никогда не насиловал, а с ней превращался в невменяемого маньяка. Я шлюхам платил за то, чтобы они играли со мной в то, чего, бл*дь, не существует. В гребаную любовь. Чтобы я с ними ни делал, они кончали подо мной и хотели меня, или делали, мать их, вид, что хотят. А она… она меня ненавидела, и от ее ненависти со мной происходило что-то невыносимое. Мне хотелось причинить ей адскую боль, разорвать на куски… и каждый раз я не мог этого сделать. И сейчас не смог, но и уйти с разрывающимся от боли членом не собирался.

Удерживая галстуком снова, развернул к себе спиной, поставил на четвереньки, толкнул вперед к кровати. Она всхлипывает и дрожит вся, руки хаотично шарят по простыням, пытается отползти, но я возвращаю ее на место.

— Не надо… не надо… не так… не надо.

Твою мать! Ее голос мешает, он опутывает шипы острым ядом, травит их, раздражает болью.

А перед глазами спина тонкая, рельеф позвоночника под прозрачной розовой материей. Задрал подол ночнушки на спину и надавил Наде на поясницу, заставляя прогнуться. Впервые увидел ее плоть, и глаза закатились от вида розовых складок. Силой сжал член у основания. На секунду перед глазами потемнело и взгляд остекленел. Ворваться в ее дырочку по самые яйца, войти так, чтоб заорала вместе со мной, и пусть весь мир, на хер, взорвется в кровавом хаосе. Хочу ее до боли в костях.

— Пожалуууйста, Рома, пожалуйста. Не надо. Не так. Я прошу.

Твою ж! Мааать! Отшвырнул галстук, пальцами по промежности повел и за волосы ее взялся, потянул назад к себе. От возбуждения трясет всего, но шипы держат сильно, ненавистно сильно. Черное марево заволакивает разум.

Обматываю ее волосами свою ладонь, и меня простреливает короткими разрядами возбуждения и от какого-то религиозного помешательства на этих толстых шелковых прядях. Наклонился вперед, и воспаленная возбуждением головка потерлась о ее волосы. Все! Меня сорвало в дикой неконтролируемой одержимости, я просто не смог остановиться. Это была точка невозврата. Накрыл ее рот рукой, вошел в него пальцем. Она дергается, кусает сильно, до крови, а мне по хрен. Меня только сильнее подбрасывает в жажде кончить с ней снова. Облизал палец сам, смакуя привкус собственной крови, и ввел в ее подрагивающую дырочку на всю длину, зарычал под дрожь наших тел, под ее стон протеста. Меня затрясло от похоти, выдыхая сквозь стиснутые зубы, прижался членом к ее спине, к ее волосам и начал двигаться как ошалелый, представляя, что вхожу в ее тело.

— Скажи — Рома… скажи, мать твою, не молчи, Надяяя.

Обхватывая одной ладонью ее грудь, а другой двигая внутри ее лона, такого узкого и горячего.

— Говори, — проревел и сдавил полушарие и сосок между пальцами, растирая ее клитор и снова входя внутрь. Всхлипнула и простонала очень тихо.

— Ромааа.

И меня накрывает сильно, остро и до отвращения быстро. Как давно я не слышал своего имени женским голосом. Вот так, с придыханием, нежно, со стонами. Пусть я заставил. Пусть. Выплескиваюсь ей на спину, на ее роскошные волосы, вдавливая член в ее дрожащее тело, чувствуя пахом голые ягодицы и сжимая маленький сосок подушками пальцев. От мощности наслаждения закатываются глаза и дергается все тело. И вместе с отливом медленно накрывает разочарованием. Паршивым отвратительно липким, под ее всхлипывания и тихое «ненавижу… животное… ненавижу…».

Невыносимо хочется ее ударить, хочется ударить за эти слова, за этот голос, за эти слезы. И внутри растет отвращение к себе самому. Несколько сильных ударов по кровати у ее головы. Так, что она резко замолчала от страха, а меня вскинуло еще сильнее. Все они одинаковые. Все меня боятся. До смерти, до липкого пота. Оттолкнул от себя и не глядя бросил:

— Иди мыться. Вечером у меня будут гости, я хочу, чтоб ты вышла к ужину.

— Будь ты проклят… таких, как ты, не должно быть в этом мире.

Я ухмыльнулся ей, и загорчило во рту так, что я подавился этой горечью.

— Но я есть, малышка, и ты есть. Наверное, нам обоим не повезло или повезло, кто знает.

— Отпусти меня домой. Отпустииии…

— Будь послушной девочкой, и кто знает, может быть, я тебя отпущу.

А потом застегнул ширинку и заправил рубашку.

— Твоего брата вчера прооперировали.

— Где? О боже. Как? Как он? Пожалуйста, дай мне позвонить маме.

Она бросилась следом за мной, а я со всей силы шваркнул дверью.

— Дааай, позвонить. Что ж ты за чудовище. Я буду… буду… буду.

Меня затрясло в приступе хохота. А ведь у каждого есть своя цена. Ее только нужно правильно назвать. Маленькая сучка не просто выводила на эмоции, она заставляла себя чувствовать ничтожеством… а еще мне хотелось, чтоб именно она так не считала, и только за это безумно хотелось ее ударить. Так, чтоб кровью запачкать все лицо, стереть с него следы невинности, вот этого выражения чистоты, как упрек мне — грязному монстру.

Глава 15

Успех острого слова зависит более от уха слушающего,

чем от языка говорящего.

Уильям Шекспир

Он это сделал специально. Бросил мне информацию и хлопнул дверью, чтобы я мучилась в неизвестности, чтобы ломала себя сама. И я ломала, пока терлась мочалкой и до боли намыливала оскверненные им волосы, дергая их и растирая с остервенением. А в ушах этот дьявольский голос про операцию Мити. И ни слова больше. Нарочно. Чтоб я извелась, чтобы представила себе самые страшные варианты исхода хирургического вмешательства, чтобы думала о маме, которая там сходит с ума одна. Без моей поддержки, не зная, где я. Проклятый манипулятор нашел мое слабое место и теперь будет туда бить, колоть, резать именно туда и там, и мне придется уступать, мне придется делать все, что он захочет, лишь бы узнать о брате и о маме. А если сделать вид, что я покоряюсь, что я готова быть послушной? Он сам уступит? Даст мне поговорить с мамой? Я и этого не знала. Однажды я подчинилась, но он так и не дал мне сотовый. Передумал. Ублюдок, какой же он все-таки ублюдок.

Я все больше чувствовала себя куклой. Особенно сейчас, когда одна из горничных помогала мне одеться. Потом они будут меняться, наверное, чтоб я ни с кем не сговорилась о побеге, или не знаю зачем. Этот человек был за гранью моего понимания. Я таких никогда не встречала и вряд ли бы встретила. У меня была спокойная жизнь. В ней не появился бы такой, как Огинский. Я смотрела на себя в зеркало, пока девушка в темно-бордовой униформе с белоснежным фартуком поправляла лямки моего платья (даже они как с обложки журналов), тянула сзади змейку, разглаживала узкий низ. Сегодня он одел меня в белое. Во все белое. Даже нижнее белье и чулки. Пытаться понять почему — бесполезно. Но мне вот это белое казалось грязнее черного, словно на меня накинули вонючую тряпку. Робу рабыни. Все что на мне надето пусть и было баснословно дорогими эксклюзивными вещами от знаменитых брендов, все равно казалось мне грязными робами, а еще я почему-то думала, что в это одевали не только меня. Иначе, где он брал всю эту одежду? Чокнутый маньяк закупал вещи одинакового размера и заводил себе одинаковых кукол. О, как я ошибалась. Все было гораздо хуже — он заводил себе совершенно разных кукол и для каждой покупал одежду на свой вкус. Я даже потом представляла себе, как он ее выбирает в своем кресле в кабинете, выписывает, составляет табличку размеров. Это ненормально, и в то же время было в этом что-то будоражащее воображение. Его безупречный вкус, его понимание в женском белье, прическах, парфюмах. Хотя со мной у него особых пожеланий не возникло. Он всегда хотел видеть мои волосы распущенными. Я вспомнила, как отмывала их после него, и по телу прошла дрожь. Отвращение и что-то еще… едва уловимое, странное. Оно мне не понравилось. Было в этом ощущении что-то противоестественное. Словно части меня понравилось его безумие, его дикий голодный взгляд, его хаотичные прикосновения к моим волосам. Той части вдруг подумалось о том, что, наверное, он редко на кого так смотрит. И тут же ледяной волной — ты просто отличаешься от его других кукол. На тебе бирка из магазина, и твою обертку не вскрыл еще даже он. Просто вертит в руках. Рассматривает, давит, крутит твоими руками и ногами, словно они на шарнирах, но все еще не пробовал ломать. Взломает. Это вопрос времени. И меня больше пугало не то, что он это сделает, а то, что он будет добиваться, чтобы я захотела, чтобы он это сделал.

Едва горничная вышла, я поискала взглядом косметику и парфюм — их не было. И черт с ними. Мне совершенно не «улыбалось» себя для него украшать… а внутренний голос подсказал, что он эти украшения и не любит. Захотелось что-то сделать назло, и я заплела волосы в косу, которая не подходила к платью из белой тончайшей шерсти, к ожерелью из янтаря и коричневым туфлям без каблука. Я злорадно усмехнулась — комплексует из-за невысокого роста и не хочет, чтоб я была выше. Тут же вспомнились туфли на шпильках, которые заставил обуть в наш с ним первый завтрак, и улыбка исчезла. Ни черта он не комплексует. Этот самодовольный ублюдок всецело обожает свою внешность, каждую родинку на себе и каждую волосинку. От него за версту прет самодовольством. И он нравится женщинам. Такое понимаешь сразу на уровне подсознания. Для этого не нужен опыт. Просто видно по этому взгляду, походке, улыбке, продуманной до мелочей небрежности, где каждая расстегнутая пуговица на рубашке часть его охоты на жертву. Но в таком случае зачем он покупает себе девочек по вызову. И что-то подсказывало — затем, что с ними он может делать все что угодно. Как и с тобой. В дверь тихонько постучали.

— Вас ожидают к ужину. Поторопитесь. Хозяин не любит ждать.

Хозяин? Что ж, вполне ему подходит. Перед глазами возникла фигура рабовладельца с плетью, и я внутренне сжалась. Он может ударить? Может. Даже избить. Я бы не удивилась, узнав, что он истязал своих несчастных кукол и раньше. Та, что порезала вены… что он сделал с ней? Почему она покончила с собой после него? А жена? От этих мыслей становилось дико. Хотелось забиться в угол, прятаться, как животное, ожидающее расправы. Но с другой стороны, я не хотела становиться животным и снова позволить охотиться на себя.

Я вышла из комнаты и, как и в прошлый раз, невольно рассматривала дом. Удивительно, но в нем тоже имелся свой характер, и сегодня стены не давили на меня со всех сторон. Они поблескивали тонкими золотыми разводами, которые я раньше не замечала, и казались менее мрачными. Я ступала по черному мрамору, держась за перила, и вспоминала, как сломя голову летела по этим ступеням вниз, чтобы выскользнуть из этого дома, и тогда он словно ощетинился изнутри, цепляя меня и удерживая насильно.

Внизу меня встретил все тот же истукан. Я запомнила его бесстрастное лицо и зажатые за спиной руки в белых перчатках.

— Я проведу. Идите за мной.

Ни по имени не обращается. Никак. Потому что я и есть никто. И слуги прекрасно об этом знают. Наверное, здесь побывало бессчётное количество таких вот «никто», которые ужинали с чокнутым деспотом.

Он привел меня к уже знакомой зале, едва увидев большие ручки по обе стороны дверей, я вздрогнула. Здесь мы встретились впервые. Интересно, если бы я передумала и сразу же бросилась к выходу — я смогла бы сбежать?

Двери распахнулись, и я вошла в помещение. Сегодня оно выглядело иначе. Тяжелые шторы были раздвинуты, и огромные окна на всю стену открывали великолепный вид в сад и на деревья у подножия утеса. И на закат. Тот самый багровый. За длинным столом восседал хозяин дома и лысоватый мужчина с хрупкой женщиной-шатенкой. Они тут же повернули ко мне головы.

И мне вдруг послышался голос Огинского в голове:

«Познакомьтесь — это моя кукла. Вы можете оторвать ей ногу или руку. Я разрешаю».

И тут же в унисон моим мыслям, и правда, раздался его голос, от которого по телу прошла волна дрожи. Я не представляла, как можно таким голосом спокойно разговаривать и им же заставлять делать отвратительные вещи.

— Марк, Нина, это моя гостья — Надежда. Она сегодня отужинает с нами.

Встал с места и отодвинул стул со своей стороны. Так галантно и грациозно. Повадки хищника, снова эта гибкая вкрадчивость. Обманчивая и слишком красивая. Я уже знала его грубую хватку. И снова не смогла удержаться, чтобы не восхититься его стилем и вкусом в одежде, не восхититься им самим. Его внешностью, которая притягивала и одновременно отталкивала именно своей притягательностью. Потому что в голове не укладывалось, как человек с таким красивым лицом (да, теперь оно казалось мне красивым, или я не рассмотрела его раньше) может быть настолько циничным и жестоким.

Он подождал, пока я подошла, и все это время не сводил с меня этого ужасного взгляда, от которого начинали дрожать кончики пальцев. Как бы не омерзителен он мне был — я еще не видела в мужских глазах такого явного восхищения и грубого вожделения. В какой-то мере это льстило и в то же время пугало. В тигриную бездонную яму прямо в его пасть падать не хотелось. Вряд ли там кто-то выжил.

Я села за стол, и Огинский пододвинул мой стул. Сел рядом. Я снова уловила его особенный запах. Горячее, мужское, терпкое с ароматом виски и горьким привкусом сигаретного дыма. Как может так злить человек, и в тот же момент настолько будоражить его запах. Теперь я подняла взгляд на его гостей. Оба меня рассматривали с нескрываемым любопытством. Я даже почувствовала, как краска приливает к лицу. Интересно, что они подумали обо мне? То же, что и Огинский в нашу первую встречу? Многих он знакомил с ними?

— Вы очень красивая, — тихо сказала миниатюрная шатенка и отпила из бокала яблочный сок. Пакет от него стоял рядом с ней. Судя по всему, она принесла его с собой.

— Спасибо, — так же тихо ответила я и вздрогнула, когда официант, бесшумно подкравшись сзади, поставил передо мной тарелку с салатом и положил столовые приборы.

— Нина пьет сок без сахара. Во время беременности он у нее повысился. А она предпочитает только одну и ту же фирму и таскает его с собой в сумочке. Беременные весьма странные существа.

Марк дружелюбно мне улыбнулся, и мне подумалось, что он намного приятнее самого Огинского. Я улыбнулась в ответ.

— Беременность — это счастье для женщины. Я вас поздравляю.

Краем глаза увидела, как Огинский повернул в пальцах нож и блеснула его печатка.

— Наследник, — смущенно сказала женщина и снова отпила сок.

— Роман сразу сказал, что будет пацан, и он не ошибся. Он вообще редко ошибается. Вы прислушивайтесь к тому, что он говорит, иногда его слова, как пророчество.

Не дай бог мне его пророчества. С трудом верилось, что такой жизнерадостный человек, как Марк, мог быть другом Огинского. Мне казалось, что у таких, как он, вообще не бывает друзей.

Я смотрела на салат, и в животе урчало от голода. Хитрый сукин сын специально посадил меня за стол, чтобы я была вынуждена есть при его гостях. Потому что обычно я отказывалась от еды и могла ограничиться чашкой с бульоном. Мне ужасно захотелось есть, тем более я обожала салат «Цезарь», мама делала его по праздникам с сухарями и сыром. Смущали дурацкие приборы в каком-то совершенно странном количестве. Я взяла вилку и тут же опустила руку.

— Я никогда не знала, зачем все эти ножички и вилочки, и какие-то палочки. Моя еврейская мама говорила, что еду надо есть руками, ложкой, вилкой и ножом. Остальное извращение.

Нина наколола салат вилкой, набила полный рот и, повернувшись к Марку, округлила глаза.

— Ничего. Кушай-кушай, маленькая.

Я засмеялась и тут же замерла, потому что Огинский смотрел на меня. Я чувствовала этот взгляд кожей, он словно полз лазерным лучом по моей шее, скулам, лицу, забирался мне в волосы. Подняла голову и, встретившись с ним взглядом, резко выдохнула. Мне не нравилось, как он на меня смотрит… и нравилось одновременно. Они горели, его глаза. По-настоящему. Это трудно передать словами. Нужно видеть. Чуть прищуренные тигриные глаза и слегка приподнятые уголки губ. Я начала потихоньку разбираться в выражении его лица. Кажется, сейчас он был доволен. И в то же мгновение меня сильно дернули за косу сзади. Так сильно, что я невольно ударила вилкой по тарелке.

Огинский склонился к моему уху и прошептал:

— Я попросил распустить волосы, но ты ослушалась. Теперь ты будешь улыбаться мне весь вечер. В наказание.

Захотелось воткнуть вилку в его руку со всей силы, но я даже не пошевелилась.

— Улыбайся. Мне нравится твоя улыбка.

Я повернулась к нему, растягивая губы в гримасе и мысленно желая ему сгореть в огне живьем.

Его пальцы на моих волосах не разжались, а бровь взмыла вверх, и он слегка склонил голову к плечу, выжидая. И я улыбнулась иначе, чувствуя, как ослабла хватка на волосах, а потом его рука передвинулась по спине вверх к затылку и помассировала натянутые только что корни. Приятно, по коже головы бегут мурашки, и в тот же миг становится не по себе от этой ласки. Причиняет боль и ласкает. Психопат.

— У Нади очень красивая улыбка, правда, Марк?

Глава 16

Да, совершенства в этом мире нет,

во всем чистейшем есть нечистый след.

Уильям Шекспир

Сучка. Какая же она упрямая, маленькая сучка. Когда улыбнулась впервые, меня таким жаром окатило, что я невольно дернул пуговицу на воротнике. Мне вдруг показалось, что все это время я жил во тьме. И никогда не видел солнечного света, потому что ее проклятая улыбка, подаренная не мне, оказалась самым ослепительным из всего, что я видел в своей жизни. Ее глаза засияли, и на правой щеке появилась ямочка. Ямочка, мать ее! Я заметил какую-то дрянную ямочку на женской щеке, и мне захотелось потрогать ее подушечкой пальца, а еще заглянуть в глаза и смотреть, смотреть, как они меняются, как спутались в их уголках длинные бархатные ресницы и в зрачках дрожит мое отражение. Без страха, без ненависти. И от одной мысли об этом дух захватило с такой силой, как когда-то на высоченной карусели в луна-парке. И я тут же свалится с неё на землю, да так, что все ребра пересчитало, подробило, потому что как на меня посмотрела — свет тут же выключили. Выдернули, словно из розетки, и я погрузился в привычный мне серый полумрак без цветов и оттенков. Где белым пятном была только она. Белым пятном с черной ненавистью в глазах. И меня окатило такой волной ярости, что даже в пот бросило. Захотелось наорать на Марка, на его беременную жену, на хер их выгнать за то, что она им улыбалась. ИМ! Какого хрена, спрашивается? И за эту потерю контроля аж перетряхнуло всего. Но я знал, что ни один из них не увидит этого на моем лице. Даже Марк, который изучил меня за годы нашей своеобразной дружбы. Где я использовал его по полной программе и швырял ему подачки и подарки, а он знал, что ему от меня никогда не уйти — только на тот свет. Вот такая дружба у нас сложилась. И он был одним из немногих, кто вхож в мой дом, знаком с моей матерью и садится за мой стол не только по великим поводам. И я впервые посадил за общий стол игрушку. Никогда раньше они не переступали порог моей спальни не в направлении выхода из дома и чаще всего черного. Мне от чего-то захотелось сидеть с ней рядом за столом за какой-то непринужденной беседой, но, так как между нами это вряд ли возможно, я позвал Марка. Какая-то долбаная иллюзия нормальности, где за моим столом сидит женщина и друг с женой. Все трое, мать их, насильно. Захотелось расхохотаться, а потом бить острыми зубьями вилки по столу так, чтоб осколки тарелок разлетались в стороны. Жалкий идиот настолько ничтожен, что покупает себе женщин и друзей либо за деньги, либо ценой страха.

«Думаешь, они с тобой дружат потому, что любят тебя, Роман? Неееет, они жалкие таракашки, пришли пожрать вкусную еду и поиграть в твои игрушки. На хрен ты им не сдался. Потому что ты урод, Роман. Потому что ты богатенький урод.

— Любят! Они меня любят!

— Нет! И ты скоро узнаешь, что я прав! Никому из них ты не нужен. Даже если ты сдохнешь, они придут на твои похороны, чтоб пожрать пирожки.

— Ты лжешь!»

И отец оказался прав, я заболел воспалением легких и даже лег в больницу, никто из этих, уже с детства продажных тварей, ко мне не пришел… никто, кроме Марка. Он принес мне форшмак в пластиковой банке и суп с клецками от бабы Мани. Наверное, это было самое вкусное из всего, что я ел в своей жизни… потому что у меня появился друг. Я так решил. Идиот. Оказывается, моя мать позвонила бабушке Марка и пообещала, что ускорит для нее оформление документов на эмиграцию в Германию. После этого Марик стал моим лучшим другом — его ко мне гнала вся семья. Марику не повезло, так как я решил, что мне это надо, и пришил его к себе ржавой проволокой насильно, и стоит ему лишь попробовать ее порвать или «перекусить», то я достану даже бабу Маню в доме престарелых в Нью-Йорке и дядю Беню в Ришон-ле-Ционе и пришлю ему их уши в пластиковой коробочке из-под форшмака — я ее сохранил. Да, я долбаный психопат, но это был самый ценный подарок в моей жизни до тех пор, пока я не понял, что это и не было подарком вовсе. Что, впрочем, не мешало мне делать насильно обрезание языка, а иногда и других частей тела, тем, кто обижал Марика или смел назвать его жидом, выбивать для него стипендию в универе (а фактически платить ее ему лично) и всячески опекать, при этом ни на секунду не забывая, с каким огромным удовольствием Марк сменил бы имя и фамилию и свалил бы от меня куда глаза глядят, не забыв при этом накопленные средства, о которых, как он думал, я не знаю.

Перевел взгляд на Надю, а она голову откинула, и коса ударила по спинке стула. Сам не понял, как сжал ее пальцами и сильно дернул. С наслаждением глядя, как она вцепилась в край стола и побледнела. Вот так лучше, сучка. Либо улыбайся мне, либо не улыбайся вообще.

И она улыбнулась, обещая мне взглядом все проклятия ада. О, моя маленькая золотоволосая девочка, ты даже не представляешь, сколько их высыпалось на мою голову за все эти годы. Когда я попаду в преисподнюю, для меня зарезервировано персональное жерло вулкана. Котел — это слишком скромно. Я даже там куплю себе бездну. И снова эти губы. Какие же они сочные, нежные, как же хочется накрыть их своими и узнать, что значит целовать женщину. Я ведь никогда не целовал.

Постепенно разговоры за столом опять стали непринужденными, и она даже поддерживала беседу, а я гладил ее волосы, и член разрывало на части только от касания пальцами к нежному затылку и ямочке посередине, я трогал ее снова и снова, представляя, как погружу в нее язык, когда войду в нее сзади.

Понимаю, что смотрю на нее, как зверь голодный, и ни черта не могу с собой сделать. А она разговаривает, по столу пальчиками водит, что-то рассказывая Нине… и для меня все звуки померкли, только голос ее остался. Как музыка. Лучше музыки. Реквием по ней. Потому что я с каждой секундой понимаю — НЕ ОТПУЩУ. МОЯ. Она говорит, а ее шея напрягается, на ней венка у уха пульсирует. Вспомнил, как голову запрокинула мне на плечо и как стонала гортанно, кончая на мои пальцы.

— Ты помнишь, что после десяти вечера нам надо быть на приеме у Каверина?

Повернулся, нахмурившись глядя на Марка.

— Помню.

— Сукин сын ждет, что мы проинвестируем его новый проект. Он как раз его представит на вечеринке.

Инвестировать провальный проект Каверина я не собирался. Но мне нужны были связи его тестя Неверова Станислава совсем в другой сфере, и пропустить прием я не мог. Но да, я о нем забыл. Впервые о чем-то забыл.

— Скоро поедем.

— С дамами?

— Нет. Отвези Нину домой. Я как раз переоденусь.

И вдруг меня словно током шибануло — я увидел, как растянулись в улыбке уголки губ моей игрушки. Она обрадовалась, что я уезжаю. Это напомнило мне, как дети сваливали с моего дня рождения с подарками и сытыми, довольными рожами, а я резал в своей комнате ножницами подаренные ими игрушки, которые купил мой отец и вручил перед тем, как машина привезла их в наш особняк. Да, я знал, что это сделал он, и резал, и представлял, как так же полосую их самих. Их лживые рожи.

Когда Марик с Ниной ушли, а мы остались в зале, я встал и отодвинул стул Нади. А потом долго смотрел ей в глаза, пока вдруг отчаянно не захотел вымазать грязью ее всю. Оттрахать. Запачкать кровью ее белое платье. Смел со стола тарелки, швырнул ее на стол спиной и разодрал на хрен корсаж. И в этот момент она вдруг перехватила мои руки.

— Подожди.

Стряхнул холодные пальцы и с рыком сжал полушария маленьких грудей, чувствуя, как заволакивает маревом разум. Но она вдруг схватила меня за шею, за воротник, потянула к себе, выдыхая мне в лицо.

— Пожалуйста… можно по-другому. Ромааа, по-другому.

А меня трясет от ее груди под ладонями и разведенных ног, сжимающих коленями мои бедра. Трахнуть суку. Стереть с ее лица довольную улыбку. Избавиться от наваждения. Пусть рыдает, когда я уйду. На хер ее улыбки! Насильно ноги в разные стороны еще шире, разрывая резинку трусиков.

— Ромааа… Ромааа… не так!

И вдруг в мои губы ее горячие соленые губы ткнулись. Меня ошпарило кипятком, схватил за волосы, отдирая от себя, заставляя запрокинуть голову, и посмотрел в ее наполненные слезами глаза.

— Заставь захотеть… я хочу тебя хотеть. По-настоящему тебе улыбаться.

И сама губ моих своими коснулась. Так осторожно, так невыносимо больно. Как папиросной бумагой режет по открытой ране. Потому что меня сковало болезненной агонией, свело каждую мышцу то ли от удовольствия, то ли от пытки. Они такие мягкие ее губы. Хочется смять их своими, жадно языком лизать, втягивать в рот, кусать. Медленно отпустил ее волосы и вцепился руками в стол, позволяя ей трогать мой рот губами. Это даже не поцелуи, это слепые тыканья… но такие… меня от них начало трясти, и глаза закрылись, как под адским кайфом, погружение в кипящую нирвану. Похлеще погружения в чье-то тело. Член пульсирует, как при точке невозврата. И осознание — а ведь я захочу еще… я подсяду на эту дрянь. Пальцы на столе нащупали вилку и силой вонзили в стол. Тарелка от удара разлетелась на осколки. Надя отпрянула назад, ошарашенно глядя мне в глаза, а я оттолкнул ее от себя и пошел прочь из залы. Захлопнул с силой дверь и тронул свои губы — их жгло. Словно они до мяса облезли.

— Глаз с нее не спускать, пока я не вернусь. — не узнал свой хриплый голос.

От дикого возбуждения трясет всего. Мне нужно срочно кого-то оттрахать. Сегодня же. Сейчас же. Или же я кого-то убью.

Глава 17

Гнёт спину лесть.

"Король Лир"

Уильям Шекспир

Я смотрел на Каверина, который с невероятным запалом рассказывал о своем проекте с покупкой акций обанкротившихся предприятий и его стратегией по их поднятию на высокий уровень, и перепродажей с большой прибылью. Он доказывал перспективность самих компаний с неправильным финансированием, рекламной кампанией и неопытным руководством. Он говорил и смотрел только на меня, потому что лишь я мог дать этому идиоту денег, но я не собирался этого делать. Слушал краем уха его бред и крутил в пальцах бокал с золотым дном. Золото. И перед глазами ее коса в моих пальцах и задыхающийся рот. Когда швырнул на стол. Губы все еще жжет от ее прикосновений. Тронул их сам снова, и внутри появилось сосущее чувство. Вот оно. То, чего я так… да, бл*дь, боялся. Я сейчас продал бы дьяволу что угодно, лишь бы она снова вот так касалась губами моих губ. Все те другие, которые тянули к моему рту свои надутые силиконовые вареники, вызывали лишь чувство гадливости. Я никого и никогда не подпускал трогать свой рот.

А она… она меня ласкала губами. Меня никто и никогда вот так не касался. Словно пробуя на вкус и отдавая свой. Так нежно, так невыносимо осторожно. И тут же яростно взрывается адреналин в висках. Ни хрена она не пробовала. Шкуру свою спасти хотела, не более. Как мои школьные дружки-лицемеры, которые, едва выходили из моего дома, ржали с богатенького уродца. Я перевел взгляд на жену Каверина — крашеную блондинку в шикарном ярко-алом платье и с такими же алыми губами. Я хотел трахаться. Я хотел вытрахать из головы эту суку. С кристальными глазами и мягкими розовыми губами. Я хотел хотя бы один вечер не думать о ней.

Скучная и примитивная охота, когда Каверина замечает мой взгляд и деланно стыдливо опускает наращенные ресницы размером с маленький веер. Ее язычок бегает по губам, и она пытается невпопад улыбаться своему придурку и без пяти минут рогоносцу. Каверин женился совсем недавно на дочери Неверова — одного из самых влиятельных владельцев игорного бизнеса в столице и пытался показать ему, что он не кусок дерьма и может убедить меня инвестировать его проект. Он таскал свою жену по всем мероприятиям с собой и восхвалял ангельский характер и чуть ли не особенную чистоту. А я смотрел на нее и прикидывал — за сколько минут оттрахаю в рот и в какую из своих дырок она мне даст сегодня.

Едва она встала и направилась вглубь коридора, я последовал за ней и уже через пару минут зажал ее в уборной, щёлкнув замком изнутри.

— Вы что? Ннне надо, зачем… мой муж и…

— Да ладно…

Потянул к себе за корсаж.

— Не хотела меня, м?

— Хотелааа… ужасно хотела. Как ты догадался? Трахни меняяяя.

— Степень влажности…, - пальцами потереть ее промежность через платье, — видно по глазам женщины.

Так же, как и ее желание насосать мужу на проект и показать отцу фак. Еще одна причина стать грязной шлюхой. Я смотрел на нее исподлобья и вытирал туалетной бумагой ее губы, пока она доставала мой член из штанов и не распахнула широко глаза, взяв его в руки. Я тут же развернул ее спиной к себе, нагнул над раковиной, задрал платье на поясницу, сдвинул трусы, развел в стороны ягодицы, впиваясь ей пятерней в затылок, прижимая голову к мрамору столика и вдираясь в ее тело одним толчком, видя свое отражение в зеркале и ее округлый зад у моего паха.

Видимо, в эту секунду она и осознала до конца свою ошибку. Пытается дернуться, но я ее зажал мертвой хваткой и принялся толкаться на бешеной скорости. Дергается подо мной. Не нравится. А мне по хрен. Я не ради её оргазмов за ней пошел. Я хотел просто долбиться в ее блондинистую дырку и сбросить напряжение. И со мной больно, когда зверею. Это я тоже знаю. Шлюхи обычно терпят и даже что-то пытаются изобразить. А вот такие случайные чаще всего рыдают, если я сам не хочу криков и стонов наслаждения и не добьюсь, чтоб из них текла влага ручьями и пульсировал в предвкушении натертый моими пальцами или языком клитор. Иногда меня возбуждало именно это. А иногда мне хотелось, чтоб плакали и скулили от боли, когда я толкался членом так глубоко, что у них распахивались широко глаза и из них текли слезы. Смотрел в зеркало на свое лицо с пульсирующей веной на лбу. Стараясь не опустить взгляд. Потому что я уже чувствовал это покалывание ненависти к себе внутри под кожей. Но я посмотрел и дернулся сильнее, вдавив голову блондинки в мрамор и шлепая пятерней по упругой ягодице — из зеркала на меня смотрел урод с раздвоенной губой и оскалом с обнаженной десной под ней.

«Уродец… Заяяяяц, у тебя еда изо рта не вываливается? Фууу, какой он мерзкий.

Как тебя телки целовать будут? Я б сблеванула… фу, урооод. Урооод… урод. Чудище. Я б с таким даже за деньги никогда. Огинский, какое свидание. К тебе пацаны за бабло твоего отца в гости ходят… а им потом кошмары снятся. Как ты жрешь своим уродливым ртом».

Голос первой красавицы школы и ее нескончаемый хохот колоколом звенят в ушах, и пальцы сжимают волосы женщины, извивающейся подо мной, а там в моих воспоминаниях — букет с цветами и шипы от роз режут и впиваются в ладони. Спустя пару лет эта сука сосала у меня под столом за стольник себе на дозу героина. Но тогда… тогда мне хотелось сдохнуть. Тогда это, бл*дь, было больно. И каждый раз, когда мне кто-то лгал — я видел эту рожу с заячьей губой. Настоящую рожу Романа Огинского, а не эту красивую маску, сшитую опытным хирургом, когда мне было тринадцать.

Из зеркала на меня смотрела окровавленная физиономия урода, изрезанная осколком стекла. Не вышло у отца купить мне друзей, они все равно все меня ненавидели и ржали за спиной.

«— Операцию можно сделать лет в шестнадцать. Череп еще формируется и мышцы… я не волшебник. И эти раны колотые. Здесь лицо по кускам собирать надо. Вам бы его к психиатру и… пока косметическую операцию, потом постепен…

— Заткнись! Сейчас сделаешь. Станешь волшебником. Давай, чтоб мой сын отсюда вышел красавцем — и я озолочу, а если что-то не так пойдет, тебя самого ни одна пластика не спасет. Сделаешь так, чтоб через год телки перед ним на коленях с открытыми ртами выстраивались.»

Я тряхнул головой и выдернул член из изрядно помокревшей плоти Кавериной, опустил ее на колени и зажал жесткие волосы на затылке в кулак. Едва она открыла рот и приняла мой вздыбленный член, я застонал и запрокинул голову назад и тут же обратно, смотрю на нее, не позволяя фантазировать. Я кончу ото рта этой шлюхи, а не мысленно во рту Нади. На хер это наваждение. Толкнулся еще глубже, и Каверина начала алчно причмокивать, вылизывать мой ствол. Но мне надо было глубже и жестче, прихватил ее одной рукой за горло, второй за затылок и начал долбиться в ее рот до самого горла под всхлипывания, под слезы, текущие по щекам, под судорожное хватание воздуха скрученными пальцами и сглатывания, зажимающие головку и приближающие мой оргазм. Мечется, скулит, мычит, а я чувствую пальцами свой член, поршнем долбящийся в ее горло, стискивая сильнее волосы, чтоб не увернулась. Вижу, как она вертит задом, как запустила руки себе между ног и яростно растирает себя. Начал насаживать на свой член сильнее, заставляя давиться и задыхаться, отбивая желание мастурбировать. Я хотел ее боли. Хотел унизить сучку, которая раздвинула передо мной ноги ради проекта мужа. Каверин хоть и идиот, но такого не заслужил. Он ее любил, как лох последний. Я видел это в его глазах и… мне было его жаль. Но в то же время и совершенно плевать — в какой позе трахать его жену и куда.

Когда кончал, продолжал держать, пока она вынуждено глотала. Потом я перед зеркалом мыл руки, а она всхлипывала на полу на коленях, вытирала слезы. Когда я собирался выйти, схватила меня за штанину.

— Ты… ты поможешь моему мужу?

Пожал плечами:

— Конечно, нет. Его проект провальный. А он… он бездарный бизнесмен.

— Как? Я же… я же с тобой…

— Не усложняй, я просто тебя трахнул, а ты не возражала. На провальный проект своего мужа ты не наработала.

Потом опустился перед ней на корточки.

— Я помогу ему, если ты устроишь мне встречу с твоим отцом. Непринужденную встречу у вас дома. Сосать было не обязательно, детка. Мы могли всего лишь обсудить условия сделки.

— Ублюдок!

— Еще какой.

Достал сотовый из кармана, и через секунду послышался её голос с просьбой трахнуть.

— Ты вряд ли хочешь, чтоб я это отправил папе и мужу… а еще лучше, например, папиным конкурентам. Мне нужна встреча. Устроишь в ближайшие дни.

Щелкнул ее по курносому носу.

— И в следующий раз я дам тебе кончить.

— Скотина!

Едва вышел в коридор, тут же набрал Антона.

— Что она делает? Пришли мне скрин с камер. Хочу увидеть её…

Да, меня ни хрена не попустило.

* * *

Дверь за ним захлопнулась, а я прижала пальцы к губам и медленно закрыла глаза. Еще раз повезло? Так разве бывает? Разве не должен был монстр сейчас разодрать свою добычу? Когда смел тарелки со стола и опрокинул на спину, я мысленно приготовилась умирать. Нет, не физически, а морально. Я почему-то была уверена, что большего страдания женщине не перенести, чем после секса с нелюбимым ощутить внутри себя всю грязь. Но он остановился. Не знаю почему. Я вообще с ним ничего не знаю и чувствую себя ягненком в лапах льва, который то треплет свою добычу, то облизывает, но рано или поздно обязательно сожрет. И вот это ожидание моральной смерти и физического падения самое страшное, что я когда-либо испытывала в своей жизни.

Провела пальцами по нижней губе, а потом по верхней. Так странно… когда я его поцеловала, я совсем не ожидала, что это сработает. Я просто в отчаянии хотела заставить его понять, что я человек, женщина, не вещь. Ведь могло бы быть все по-другому. А когда его рта коснулась, саму подбросило, как от удара плетью вдоль позвоночника. Он тянулся и тянулся этот удар, словно огненная змея ползет по косточкам, оставляя след, как от ожога. Пылающий, дымящийся след моего поражения. Его губы оказались мягкими, чуть горьковатыми на вкус и очень гладкими. Меня ошарашил его ступор, оцепенение, в которое он впал, когда я его поцеловала. Словно вдруг весь контроль неожиданно оказался у меня, а я растерялась и не знала, что с ним делать.

Но уже не могла остановиться. Сама не понимаю, что происходило в те секунды. Я тыкалась в его губы, вела по ним своими и чувствовала, как от каждого касания большое тело Огинского вздрагивает, и он судорожно выдыхает через нос. Зачарованный жертвой хищник замер то ли от ласки, то ли перед финальным броском, как змея перед смертоносным укусом. Я приоткрыла веки и смотрела на его закрытые глаза, на подрагивающие по-девчачьи длинные ресницы и на складку между бровей, словно на лице застыла гримаса боли, его напряжение передается мне, и я вижу маленькие бисеринки пота, которые хочется смести пальцами. Страх куда-то исчез. Ненадолго спрятался, оставляя какое-то мистическое очарование тишиной и тяжелым дыханием Огинского.

Я обхватила губами его нижнюю губу. Захотелось настоящего поцелуя. Неожиданно и очень сильно. И где-то очень тихо трепыхалась мысль — что было бы, если бы все случилось иначе, и он сам вот так целовал меня? Чтоб я почувствовала? Мне бы понравилось?

Оголенных сосков касались полы его рубашки, заставляя слегка подрагивать от повышенной чувствительности, и зажатые между моих ног сильные бедра, как отсроченная необратимость, не двигались, но я вдруг представила, как они двинутся вперед, и свело судорогой низ живота, и в тот же момент я слегка прикусила его губу, вместе со звуком бьющейся посуды разбилось вдребезги и очарование. Я всхлипнула и дернулась назад, а он отшвырнул вилку и, тяжело дыша, глядя на меня исподлобья, больно толкнул в плечи, а потом выскочил из комнаты как ошпаренный. Я так и не поняла почему. С ним не было понятно совершенно ничего. Непредсказуемый, дикий, то ледяной, то горячий, то жуткий, то вкрадчиво и опасно нежный.

Неужели он не смог, потому что я попросила? Или мои поцелуи были настолько отвратительны? Ведь со шлюхами не целуются. Я это где-то читала. Мысль об этом казалась странной и абсурдной. Но в любом случае я победила. Пусть ему станет противно настолько, что он меня отпустит. Выгонит, вытолкает и забудет, как я выгляжу.

Меня впервые никто не запер и никуда не увел насильно. Я сама пошла в свою комнату, сжимая порванные трусики в кулаке и придерживая края разодранного корсажа платья. Оглядываясь по сторонам и прислушиваясь к уже ненавистной тишине. Пока боролась с Огинским, туфли спали, и я не стала искать их под столом, так и шла босиком, оглядываясь по сторонам и впервые ни от кого не убегая. Дом притих в каком-то выжидании, как и я сама. Я прислушивалась к нему, а он ко мне. Конечно же я заблудилась, иначе и быть не могло. В иной ситуации можно было посмеяться над собой, но сейчас смешно совершенно не было. Я боялась этого дома почти так же, как и его хозяина. Наверное, свернула куда-то не туда. В этом коридоре-лабиринте нужны были стрелки или путеводитель. Но я, наоборот, была безумно рада, что за мной никто не гонится, никто никуда не ведет насильно, и я могу почти спокойно находиться в своей огромной живой клетке сама. Или таким образом меня к ней приучают? Я бы не удивилась очередному трюку Огинского, а точнее, раунду в его играх. Но когда он бросился прочь из залы, у меня не возникло чувства, что он играет. Анализировать его поступки можно до бесконечности, но истинного их смысла я никогда не узнаю. Да он мне и не нужен. Огинский больной на голову садист-психопат, а я его игрушка, и как бы он не поступил, это всегда будет неприятно и больно для меня. Мне так хотелось думать. Потому что еще страшнее было, когда с ним становилось приятно. Почему-то от этого намного больнее, чем если он причинял мне боль. Трогать его губы своими губами, когда он замирает от этих прикосновений, оказалось дьявольски приятно, и именно это больно отдавалось в виски. Стокгольмский синдром. Я читала о нем. Немного в ином ракурсе… но я бы не хотела стать безумицей, которая от безысходности позволит делать с собой что угодно и начнет испытывать от этого наслаждение. Стать добровольной игрушкой — хуже смерти.

В этом крыле дома было особенно тихо. Так тихо, что я слышала эхо своих шагов и, кажется, даже сердцебиения. Открыла одну из дверей и остановилась на пороге, с ужасом понимая, что случайно забрела в самое логово чудовища. Как в сказке… только в моем случае вряд ли у этой сказки будет хэппи-энд. Скорее всего, она превратится в хоррор с ужасным концом. В воздухе витал его запах, и в каждом углу кабинета затаилась его тень. Казалось, даже над пепельницей струйкой вьется дым от незатушенной сигары. Вначале захотелось броситься прочь что есть мочи, но любопытство взяло верх, и я переступила порог, осторожно прикрывая за собой дверь.

Но едва ступила вглубь помещения, включился приглушенный свет. Я тут же обернулась назад, всхлипнув от испуга, и с облегчением выдохнула — позади меня никто не стоял. Говорят, о человеке многое можно узнать из окружающих его вещей и атмосферы, которую он создает в том месте, где бывает чаще всего или проводит много времени. Но это оказалось неправдой. Огинский мог бы стать загадкой для любого психиатра. А я и вовсе не умею «читать» мысли и поступки людей. Умела бы — не оказалась бы в этом доме.

Кабинет напоминал логово отшельника и аскета. Минимум мебели, скорее, как в офисе, чем в доме. На столе ни пылинки, ни бумажки, ни журнала. В подставке всего лишь карандаш и рядом с ним футляр с золотистой надписью: «Паркер». Всего одна полка с книгами, кресло и толстый ковер на полу. Ноги приятно в нем утонули и тут же согрелись, хотя здесь было довольно прохладно. Я прошла вдоль стен и подошла к полке, на которой помимо книг стоял стеклянный шар и единственная фотография хозяина дома на вершине какой-то скалы с довольной улыбкой на губах.

В очередной раз поразилась этому бешеному магнетизму, который излучал этот человек. Он вызывал одновременно ужас и заставлял испытывать дьявольское притяжение, как к огню, и в тот же момент понимание, что он и углей от меня не оставит. Взяла в руки шар, потрясла и заворожено смотрела, как крутится внутри снег. Что с тобой не так, Роман Огинский? Почему в твоем кабинете нет фотографий твоей семьи? Матери, отца или покойной жены? Только ты сам. Неужели ты в своей жизни никого кроме себя не любил? Это ведь так печально и в то же время отвратительно. И меня снова окатило волной презрения к хозяину этого роскошного дома-тюрьмы. Такое случалось со мной постоянно с самого первого момента нашего знакомства. Все мои эмоции к нему были полярными настолько, что у самой дух захватывало от той скорости и температуры, которая постоянно менялась внутри меня. Когда снег в шаре опал, я увидела, что внутри находится миниатюра этого самого дома. Точная мини-копия. Захотелось шваркнуть его о стену, но что-то удержало, я перевернула шар снова и увидела надпись.

«Дом — это единственное место, где тебе рады даже стены».

Подарок от любовницы или жены? Совсем не несущий радости или позитива, и тем не менее он его хранит. Стало вдруг интересно — какой женщиной могла быть жена такого ужасного человека. Огинского мысленно я могла сравнить лишь с Жилем Де Рецем.

По коже прошел холодок, когда я вспомнила беседу охранников о смерти жены Огинского. Ни на секунду нельзя забывать — где я и что он опасен. Не относиться к нему, как к человеку. Люди так не поступают с другими людьми.

Я взяла шар с собой и вернулась к столу. Села в кресло. Очень удобно. Так удобно, что захотелось поджать ноги и заснуть. Но я потянула вначале руку к ящикам. Конечно же, в них не оказалось ничего интересного. Папки, бумаги. Все сложено очень аккуратно. И лишь в последнем лежал телефонный аппарат. Выключенный смартфон. Я схватила его в руки и, поддавшись порыву, резко включила. Стало страшно на мгновение, а потом вдруг подумалось, что это единственный номер, который может не прослушиваться. Дрожащими пальцами я набрала номер мамы. Пока шли длинные гудки, меня слегка потряхивало от волнения и предвкушения услышать ее голос. Но едва она тихо сказала «алло», предвкушение сменилось диким разочарованием от понимания, что мне нечего ей сказать. Кричать о помощи так глупо и нелепо — она ничем мне не поможет, только навредит себе, если начнет звонить в полицию.

— Алло! Кто это?…. Надя! Это ты?! Надяяяяя, где ты? Боже, если это ты, скажи хоть слово, я с ума схожу, доченькаааа! Мы в Германии… ты скажи мне… скажи, где ты, нам все оплатили… даже мой телефон. Наденькааа, это ты, я чувствую.

По щеке стекла слеза, и я смахнула ее тыльной стороной ладони. Где-то на фоне пикали датчики, а потом я услышала мычание Мити и зажмурилась. Живой мой братик. Значит, операция прошла хорошо. Отключила звонок и несколько минут смотрела на аппарат, а потом набрала Лариску. Едва она ответила, я прошипела ей в ухо.

— Как тебе спится, дрянь? Кошмары не мучают?

— Надяяяяя. Надюша. Я так ра…

— Замолчи, лицемерка… какая же ты лицемерка. Если я выберусь отсюда, я…

И осеклась, понимая всю абсурдность своих угроз. А что я? Я никто и ничто. Такие, как Огинский, заткнут мне рот очень быстро и, скорее всего, навсегда. Я напрасно ей позвонила. Этой дряни не стыдно.

— Я вытащу тебя, слышишь? — от неожиданности чуть не выронила аппарат, — я думаю об этом каждый день. Вытащу. Ты только время потяни. Будь с ним ласкова. Надя, он, когда шлюх заказывает, требует от них ласки. Требует признаний в любви. Если противятся, может боль причинить физическую. Ты сыграй… Сыграй для него. А я найду, как тебя вытащить.

— Не верю тебе. Лжешь ты. Продала меня… за сколько продала?

— Не лгу. В доме горничная работает от нашей компании. Я через нее передам, что делать. Тяни время, Надя. Нравишься ты ему, слышишь? Он, как ты появилась, не звонит к нам больше. Гошу просил все о тебе узнать. Со мной разговаривал, выспрашивал каждую мелочь. Повернут он на тебе! Я точно знаю… и его знаю. Используй… будь умной. Ты же женщина!

Я не женщина, я наивная глупая идиотка, которая не имеет ни малейшего представления, как вести себя с чудовищем. Как остаться целой рядом с ним.

Я выключила звонок и откинулась на спинку кресла. Покрутила сотовый в руках. Затем удалила номер и положила обратно в ящик. На меня вдруг навалилась какая-то адская усталость. Словно по мне пошли трещины, и я начала рассыпаться на куски. Я снова встряхнула шар и положила голову на руки. Ненавистная усадьба скрылась за слоем снежинок, как в пепле, я вдруг подумала о том, что было бы прекрасно, если бы она сгорела.

Я уснула, отключилась прямо там. Наверное, сказалась усталость, болезнь и бессонные ночи. Мне впервые за много лет приснился папа. Он о чем-то говорил со мной, улыбался, гладил по голове. А потом поднял на руки и отнес в постель. Пока нес, от него странно пахло, совсем не так, как обычно, но мне нравился его запах, и в его руках было очень уютно и так спокойно.

Он уложил меня в постель и укрыл одеялом, а мне стало так хорошо, так тепло и больно от того, что он не рядом со мной и никогда больше вот так не сядет возле моей постели. Я заплакала…

Пробуждение было резким с отчетливым цветочным запахом, забивающимся в ноздри. Я словно вынырнула из воды на поверхность и резко села… на диване. Мягкий плед соскочил с плеч, и я на автомате потянула его на себя обратно и тут же замерла — Огинский сидел в кресле за столом и внимательно на меня смотрел, отпивая из чашки с серебряным подстаканником чай.

— Доброе утро, Надя. Как спалось?

Я плотнее укуталась в плед, и на пол упала нежно-розовая слегка смятая орхидея. Судорожно сглотнув, перевела взгляд на диван и на свои колени. По мне были разбросаны ветки цветов, и именно они так сильно пахли.

— Нравится? Это же твои любимые цветы?

Нет. Мне не нравилось. Меня это пугало еще больше, чем его агрессия.

— Мне нравится, когда они живые и нетронутые. А эти… эти умрут через несколько часов в угоду покупателю.

Тигриные глаза тут же сузились, и он поставил чашку на стол.

— А тех, кто сует нос в чужие комнаты и берет чужие вещи, как обычно называют и наказывают? Не знаешь?

Краска тут же прилила к щекам. Что за намеки, я никогда в своей жизни не воровала.

— Я ничего у вас не брала и зашла сюда случайно. Я заблудилась.

Он вдруг рассмеялся и снова отпил свой чай. А потом взял в руки стеклянный шар и несколько раз его тряхнул.

— Это подарок моей матери. Я вернулся из заграницы и нашел это в своем кабинете на полке. Он там простоял больше десяти лет.

Стало вдруг ужасно стыдно и не по себе.

— Я не хотела трогать то, что вам дорого… просто он красивый, и эти снежинки… — я не знала, что сказать, а вдруг его мать умерла, — простите. Я бы его не разбила. Я очень аккуратная.

Пока я говорила, он невыносимо пристально смотрел мне в глаза, от чего щеки пылали еще сильнее, и мне было до безумия стыдно.

— Я не хотела… я понимаю, что это неприятно. Когда умер мой отец, у меня остались его вещи и… я очень не люблю, когда их трогают.

Огинский встал из-за стола, а я забилась в угол дивана, невольно подбирая орхидеи, чтобы не раздавить. От него это не укрылось, и выражение его лица стало для меня совершенно нечитабельным, пробуждая новую волну страха.

— Моя мать жива и невредима, а этот подарок и не подарок вовсе, а ее упрек тому, что я не сделал, как она хотела, и уехал против ее воли.

Я застыла вместе с цветами и судорожно сжатыми пальцами у горла. Его откровенность и некая досада в голосе были для меня неожиданностью. Огинский сунул руку в карман и протянул мне свой сотовый.

— Позвони матери, если хочешь.

Сегодня его глаза были какими-то совершенно странными. Жуткий огонь в них сменился каким-то светлым и теплым медовым оттенком. Мне не нравилось и нравилось одновременно. Но я все же взяла смартфон из его рук.

— Без глупостей. Ты ведь умная девочка. Одно лишнее слово и…

— Я умная девочка.

Набрала номер мамы, но ее сотовый оказался выключенным. Пока набирала, Огинский присел на корточки и, приподняв плед, взял в руки мои ступни. Я втянула в себя воздух, набирая повторно номер и боясь сделать что-то не так, чтобы он не отобрал у меня телефон. А он потер мои пальцы и сжал руками, словно согревая.

В сотовом снова сработал автоответчик, и по икрам вверх от его пальцев потянулись маленькие огненные искры. Потому что его руки ласкали, массировали, гладили, разгоняя кровь в замерзших ногах, пока он смотрел мне в глаза, и в расплавленной патоке точками поблескивал зарождающийся огонь. Отшвырнуть его руки не хотелось. Мне было приятно и тепло. И мозг прорезала догадка, что это он перенес меня на диван и укрыл пледом. А потом? Он что — сидел в своем кресле и смотрел на меня? От этой мысли стало очень неуютно.

— Мама не отвечает… я могу позвонить ее подруге?

Кивнул и сжал мои щиколотки, а потом тихо и хрипло сказал.

— Завтра во всех комнатах этого дома будут ковры, раз ты так не любишь обувь.

И я не знаю, что меня ошарашило больше — его слова или голос тети Аллы в трубке.

— Алло. Здравствуйте, тетя Алла. Это Надя. Я не могу дозвониться маме.

— Надяяя, о боже! Ты где пропала, моя хорошая? Мама извелась вся! Мы уже заявление в полицию подавать хотим.

Я перевела взгляд на Огинского.

— У меня все хорошо, я работаю. Здесь очень плохая связь и звонить получается редко. Вот сейчас я ей не дозвонилась. Как Митя?

— Митя хорошо! Операция прошла успешно, и у него прекрасные прогнозы. Наденька, ты представляешь — у Мити появился спонсор. Мы не знаем — кто это. Но этот святой человек оплатил все расходы и по проживанию, и по питанию. Абсолютно все. У Мити самые лучшие врачи и лучшее оборудование. Потом Митю отправят на реабилитацию. Твоя мама говорит, что, если бы не мысли о том, где ты и как ты, она бы с ума сошла от счастья. Они, видно, на процедуры пошли. Ты позвони ей потом, как сможешь. Она все расскажет.

Я смотрела на Огинского, а он на меня. Я не знаю, было ли ему слышно, что говорит тетя Алла, но это и не важно. Во мне проснулось совершенно странное чувство, и я пока не могла дать ему определения. Когда я отключила звонок, то лишь смогла тихо выдавить из себя:

— Спасибо. За Митю.

Он вдруг резко встал во весь рост и забрал у меня сотовый.

- “Спасибо” слишком дешево стоит, Надя. И не представляет из себя никакой ценности, как и любые слова. Переодевайся. Мы едем гулять в город.

И чувство благодарности тут же испарилось, а вместо него появилось понимание, что за все, что Огинский сделал для моего брата, мне придется платить, и он возьмет с меня двойную цену. Такие, как этот, никогда не продешевят. Хотела сказать это вслух, но прикусила язык. Вспоминая слова Ларисы. Ничего. Если она не врет, то я вырвусь отсюда… потом, когда Митя с мамой приедут домой. А пока надо играть. Пусть я не умею, но да, я умная девочка, я научусь.

Глава 18

Не вечная ли это насмешка любви,

что женщина не может любить того, кто любит ее?

Уильям Шекспир

Он повез меня в город в этот раз без водителя. Сел за руль сам. Это было более странно, чем все, что происходило до сегодняшнего дня. Нет, я не могла сказать, что он изменился, и вряд ли кто-то и когда-то смог бы это сказать об Огинском. Изменилось его отношение. И это пугало сильнее, чем его грубая жестокость и вечный сарказм. Ведь за них так легко ненавидеть и держать оборону, а то, что происходило сейчас, обезоруживало. Мою комнату не запирали и за мной по пятам не ходил Истукан. Огинский молчал. Включил музыку и вдавил педаль газа, приподняв верх машины. На улице было тепло по сравнению со всеми другими днями, и солнце приятно щекотало лицо. Я бросала на него мимолетные взгляды и тут же отводила глаза, а потом смотрела снова и снова. Он был красив какой-то непривычной глазу красотой. Не общепризнанной и слащавой. А до невероятности мужественной, и в то же время все в нем было до идеальности шикарным. Начиная с запаха и заканчивая аккуратно подстриженными ногтями на красивых руках, лежащих на руле. Сила и аристократизм. Пальцы длинные, а по запястью змеятся выпуклые жгуты вен. И часы поблескивают платиновыми стрелками на солнце. И вдруг подумалось о том, что этими руками он ласкал меня. Так ласкал, что я кричала от наслаждения, проклиная и себя, и его. Щеки мгновенно вспыхнули, и я перевела взгляд на его профиль, на резко очерченные скулы с аккуратной очень короткой щетиной и на губы… его губы. Верхняя выпуклая и чуть полнее нижней. Они тоже красивые, его губы. Невольно провела языком по своим. Во что бы этот мужчина не оделся, он во всем выглядел стильно и вызывающе сексуально, при этом все равно отшвыривал меня от себя воспоминаниями о том, кто я для него, и о том, что он насильно держит меня в своем доме. Но мгновениями проскальзывали хищные движения головы, и мышцы под одеждой напрягались так, что я это видела даже под слоем одежды.

— Куда мы едем? — наконец-то отважилась спросить.

— В город. Выберем тебе платье на вечерний прием и погуляем. Ты ведь никогда не гуляла по городу?

Повернулся ко мне, и солнце отразило миллиарды демонов в его светло-медовых глазах. Я так и не определилась, какого они цвета. В уголках морщинки и губы изогнуты в улыбке. Иной. Не омерзительно циничной. А в омерзительно ослепительной. Уж лучше бы он скалился, как обычно. В голову вдруг пришла мысль, что он должен очень сильно нравиться женщинам. Этот дьявол. И он нравится. Они ведь не знают, какое он чудовище. Хотя этого пока не знала даже я. И именно сейчас его поведение заставляло начать верить, что, возможно, мои первые впечатления были неверными. И именно здесь и начиналась моя самая огромная ошибка. Позволять себе думать, что он лучше, чем есть на самом деле.

— Не гуляла. Лариса обещала повозить и… и не успела.

Бросил на меня быстрый взгляд и снова на дорогу, прибавляя скорость.

— Умеешь водить машину?

— Нет, конечно.

Даже усмехнулась. Машину. С ума сойти. У меня и велосипеда не было. Только трехколесный в детстве.

— А хотела бы?

— Наверное… да.

Вскрикнула, когда мы резко тормознули на обочине, и он вышел из автомобиля, обошел машину и открыл мою дверцу, протянув мне руку. Я судорожно сглотнула, глядя ему в лицо и на то, как ветер треплет его черные густые волосы, ломая аккуратность и идеальность.

— Садись за руль.

— Нееет, — резко мотнула головой.

— Почему? — искренне удивленно.

— Я же… я же не умею.

— Ну и что. Я научу.

Глаза горят очень ярко и обжигающе, заражая каким-то безумием. В нем оно искрилось и потрескивало статикой в воздухе. Казалось, я могу его потрогать руками. Сумасшедшее обаяние. Ему невозможно не поддаться, при этом все еще испытывая дикую неприязнь где-то вдалеке отголосками, но ее заглушает музыка и вибрирующий рядом с ним воздух соблазном на риск.

— Ну же. Давай.

Решительно вложила руку в его ладонь, и он сжал мои пальцы. Прикосновение опалило кожу, хотелось вырвать руку и в то же время хотелось чувствовать этот кипяток. Контрастом по моим холодным пальцам. Я села за руль и выдохнула, кусая губы и распахивая широко глаза.

— Вау. Как это… как это странно.

— Управлять чем-то мощнее и опаснее тебя всегда странно.

Глаза в глаза. Невыносимые. Звериные. И страшно, и дух захватывает. И “вау” уже звучит где-то внутри. Положил мои руки на руль и наклонился вниз, поставил ногу на педаль.

— Левая нога отдыхает. Правая жмет на газ и тормоз.

Пальцы гладят лодыжку, а сам смотрит снизу вверх мне в глаза.

— Справа газ. Слева тормоз.

— Я не смогу, — вцепилась в руль.

— Сможешь. Тебе понравится управлять зверем под тобой. Я тебе обещаю. Ощущение власти не может не возбуждать.

Какой же у него невыносимый голос, особенно когда становится чуть ниже и с хриплыми нотками. Почему-то от сказанного сейчас щеки вспыхнули еще сильнее. Казалось, он говорил совсем не о машине. Дьявол. Самый настоящий.

Захлопнул дверцу с моей стороны и сел рядом. Провернул ключ в зажигании. Нагнулся, поставил мою ногу на педаль.

— Жми до упора.

Дернул ручку посередине.

— Ну что? Погнали?

— Нннннет. Мне страшно.

— Со мной? Со мной не может быть страшно. Ведь ты боишься именно меня, верно? Что может быть ужаснее чудовища рядом с тобой?

Ухмыльнулся. Но взгляд улыбка не тронула, они вдруг укололи, а не опалили. И мне захотелось показать ему, что не боюсь. Я надавила на педаль газа, видимо, слишком сильно, и машину бросило вперед. Огинский схватился за руль, выруливая на трассу.

— Тшшш. Все плавно. Никакой резкости. Сначала разогрей ее. Разгони. Нежно. Дааа.

Мы выехали на дорогу, и я тихо запищала, у меня дух захватило.

— Сильнее. Жми.

Надавила сильнее — машина плавно увеличила скорость. Дух захватило так, что я вскрикнула.

— Вауууу, я еду. Она едет!

Я усмехнулась, вцепившись в руль и дурея от ощущения… да, от ощущения власти над железным монстром, который послушно шел вперед. Огинский держал руль рядом с моей рукой. Мимолетный взгляд на сильное запястье — какие же красивые у него руки.

— Почувствуй. Если нажмешь сильнее, разобьешься насмерть. Чувствуй силу нажатия. Поиграй.

Его горячее дыхание щекочет шею. И мне нравится, как адреналин шкалит в венах, как орет музыка и ревет подо мной машина.

— Ааааа, я лечу, — засмеялась и вдруг увидела, как напряглись его пальцы на руле.

— Твой смех — это самое охренительное, что я слышал за последние годы.

Мне никто никогда такого не говорил, сердце забилось сильнее. Куда-то исчезли мысли о том, как сильно я его ненавижу. Словно за пределами его жуткого дома все изменилось. Словно вообще все могло быть иначе с ним. И я вдруг поняла, что даже это зависит от него. Каждая моя эмоция. Он ими управляет.

— В тебе много всего, чего я никогда не видел в других. Нельзя быть такой, Надя. Ты меня с ума сводишь. Смотри на дорогу. Нельзя отвлекаться от зверя — потеряла бдительность, и ты уже мертва. Ты можешь им управлять, и он послушно сделает все, как ты хочешь, но он может убить тебя в две секунды.

Мне стало не по себе от его слов. Было в них что-то зловещее, и в то же время каждое из них просачивалось под кожу и дразнило своей двусмысленностью. Его рука накрыла мою, выравнивая машину.

— Смотри на белую полосу, она поможет ехать ровно. Ну как? Нравится?

— Даааа, — восторженно закричала я и снова рассмеялась. — Это так здорово.

— Кажется это было твое первое «да». Мне.

Я засмеялась снова, вдавливая педаль сильнее и чувствуя, как ветер отшвырнул волосы назад.

— А нас не остановит полиция?

Теперь расхохотался он.

— Нет. Не остановит. Скорее, я остановлю их, чтоб подкачали мне колеса.

И в этот момент мне перестало быть смешно и весело. А ведь это по-настоящему страшно. Этот человек может сделать со мной что угодно. Резать меня на глазах у толпы, и ему ни черта за это не будет.

— Везете меня в город. Не боитесь, что я сбегу?

— Нет. Я найду и накажу тебя. А если не найду — перекрою финансирование германской клиники… И найдешься сама. Так что бояться должна ты. И не только за себя.

Ответил очень спокойно примерно тем же тоном, что говорил о том, как я свожу его с ума. Я сбросила руку Огинского со своей.

— Я не хочу больше вести. Мне надоело.

— Получать честные ответы на свои вопросы?

— Делать вид, что мы обычная пара и мне с вами весело.

— Нет, солнечная девочка, мы никогда не станем обычной парой. Со мной это просто невозможно. Смирись прямо сейчас, и жить станет легче.

— Смирение не моя добродетель.

Усмехнулся, накрывая мою руку своей опять.

— Жми на тормоз и плавно сворачивай на обочину. Да, вот так. Молодец, девочка.

Резко повернул меня к себе за лицо, когда мы полностью остановились.

— У тебя появится много добродетелей, но и много самых грязных пороков. И один из них у тебя уже есть…

— Какой? — с вызовом спросила я.

— Кончать, когда я ласкаю твое тело. Так грязно и так сладко кончать.

В горле пересохло от его слов. И стало нечем дышать. Он слишком близко, и мы одни на пустой трассе. А ведь он может сделать со мной что угодно, и меня никто и никогда не найдет. Огинский вдруг расхохотался, запрокинув голову. Громко и оскорбительно.

— Конечно, я псих. Но я не собираюсь тебя убивать… я всего лишь испробую на тебе все мои фантазии. Тебе интересно какие?

— Нет! — выпалила. Отодвигаясь от него к окну. — Мне неинтересно, что придумает твой извращенный мозг!

Продолжая смеяться, навис надо мной.

— Ты заметила, что, когда мы говорим о сексе, ты переходишь на «ты». Так вот, я не собираюсь тебя убивать, малышка. Я собираюсь тебя трахать. Всеми способами, какие придумал мой… эмм… извращенный мозг. И, да, ты будешь умирать. От наслаждения.

— Ни за что! Ты мне омерзителен. Все, что ты делаешь со мной насильно, мерзко и до тошноты гадко. Словно меня пачкают грязью, и она стекает внутри меня липкими потеками. Но если в этом твой кайф… наслаждайся. Я ведь не могу тебе помешать! А кроме насилия ты ничего не умеешь!

Звериные глаза полыхают так, что я обугливаюсь до костей. Теперь и в них плескается злость. Задела. Впервые увидела, как задела.

— Выходи из машины.

Всю остальную дорогу мы ехали в тишине. Он врубил музыку на всю громкость. А мне не верилось, что я могу его вот так разозлить. И вспоминались слова Ларисы «он повернут на тебе». Неужели это правда? Бросала взгляды на его профиль и сильно сжатые челюсти. Но ненависть не обжигала, как раньше. Может, потому что он перестал меня ломать. Я наивно в эту секунду решила, что перестал. Огинский привез меня в город и водил по магазинам дотошно и долго. Заставлял примерять самые разные наряды, и я моментами злилась до невозможности, а моментами сама любовалась шикарными нарядами и снова психовала, когда он отрицательно качал головой, явно показывая, что у меня ужасный вкус. А бывали моменты, когда его взгляд вспыхивал и ноздри начинали трепетать, меня обжигало резонансом и становилось жарко. Тут же хотелось все с себя содрать, замотаться в старье, испачкать лицо и стать уродливой.

Когда я вышла к нему в черном платье с золотыми вставками, он вдруг резко встал с кресла. И при всей моей ненависти к нему сердце вдруг сильно заколотилось в горле. Этот голодный взгляд заставил задохнуться от ответной волны какого-то странного триумфа… что вот это чудовище ТАК на меня смотрит. Обошел со всех сторон, заставляя выровнять спину. Продавщицы крутились вокруг, но он вдруг им приказал.

— Пошли вон. Пусть нас не беспокоят.

Я опасливо обернулась, а он остановился позади меня, и теперь я видела нас обоих в зеркале напротив.

Достал из кармана бархатный футляр, извлек из него ожерелье из золота с черными камнями. Повел им по моему плечу, заставляя вздрогнуть от касания металла к коже. Надел мне на шею и не торопясь застегнул. Из зеркала на меня смотрела совсем другая женщина. Не я. И от нее дух захватывало… она точно не могла быть мною, и бешеный взгляд Огинского смотрел на нее в жажде сожрать. Мне даже показалось, что он может оскалиться, как хищник, и впиться клыками мне в кожу.

— Если грязь облачить в золото, она уже не так отвратительна, верно, Надя? Тебе ведь нравится ощущение тяжести драгоценностей на своей шее? Я могу осыпать тебя ими с ног до головы за все твои «да».

— Сколько не облачай грязь в золото, она все равно останется грязью, — ответила я ему, глядя в глаза через стекло.

Набросил мне на плечи кружевной черный шарф. Так, словно делал это с другими женщинами и довольно часто.

— Твоя красота завораживает, Надя. Ты ядовитая маленькая дрянь, которая сводит меня с ума и заставляет желать причинить тебе боль. Много боли. С тобой не выходит «не так». Ты сама заставляешь зверя срываться с цепи… и знаешь, что… — сдавил мою руку чуть выше локтя, — ему это нравится. Ведь это дает право рано или поздно порвать тебя на куски. Грязь, значит?

Резким движением развернул к себе и впечатал в зеркало, сдернул верх платья на талию, задохнулась от прикосновения холодного воздуха к голой коже.

— Не смей! — всхлипнула и с какой-то совершенно безумной надеждой подумала о продавщицах там за дверью.

— Один крик и там снаружи кто-то умрет. Ты хочешь взять на себя такой груз вины и настолько испачкать свою совесть….она не тело, ее не отмоешь в ванной?

Я смотрела на него исподлобья, чувствуя, как волны страха накатывают издалека.

— Чего ты хочешь от меня?

— Оставить на тебе пару пятен, малышка. Сними трусики и засунь их себе в рот.

Отрицательно затрясла головой.

— Снимай.

Внутри все похолодело.

— Я сказал — снимай, или сниму я.

Медленно стянула трусики, дрожа от ужаса и глядя ему в лицо. Все очарование испарилось и стало нечем дышать от паники. Он отобрал у меня скомканное черное кружево.

— Открывай.

Качнула головой, чувствуя, как начинают наворачиваться на глаза слезы.

— Мой член или твои трусики.

Открыла рот, проклиная его, содрогаясь от бессильной ненависти, ужаса и надвигающейся истерики. Как можно быть в одну секунду до сумасшествия обаятельным и уже в следующую превращаться в ублюдочного психопата. Огинский с выражением дичайшего наслаждения на лице засунул мне в рот кружево, поворачивая лицо к себе и глядя в глаза, повел пальцами по моим волосам.

— Золото и грязь…

И, сдернув с моей шеи шарф, сильно надавливая колючим кружевом, повел им по моей шее вниз к соскам, почти болезненно потирая самые кончики.

— Раздвинь ноги, Надя. Я хочу играться. В тебя. Сейчас.

Глава 19

Мириться лучше со знакомым злом,

чем бегством к незнакомому стремиться.

Уильям Шекспир

Смотрит мне в глаза своими адскими глазами и не перестает водить проклятым кружевом по моим соскам, и мое дыхание учащается, становится прерывистым и тяжелым.

— Подними руки, малышка. — интонация меняется, и мне кажется, его голос так же, как и кружево, царапает кожу, оставляя легкие невидимые линии на моей коже. — Держись.

Вскинула руки и дрожащими пальцами впилась в тонкую железную перекладину над зеркалом. Подняла взгляд вверх на свои сжатые ладони, но он выдохнул мне прямо в губы.

— Только мне в глаза. Будь послушной, как я люблю.

Перекидывает кружевной шарф через мою шею и тянет вниз между грудей к животу.

— А ты дрожишь. Мне нравится эта дрожь, как и мурашки на твоей коже. Отзывчивая, Надя. Ты даже не представляешь, какая ты отзывчивая.

Петля на горле ослабевает, а он скользит кружевом еще ниже, и, когда касается им между моих ног, я сильно вздрагиваю, потому что, оказывается, там до боли все чувствительно. Проклятый искуситель и манипулятор цепко держит мой взгляд, точно впился в него намертво и не дает даже моргнуть. Весь контроль у него, мне кажется, он контролирует даже мое дыхание. Есть в этом что-то до отвращения порочное и в то же время прекрасное настолько, что я не в силах отвести взгляд от тигриных глаз. Шумно втягиваю воздух носом, и он вдруг зажимает его двумя пальцами.

— Ты такая красивая с черным кружевом во рту, одетая лишь в золото. Если бы ты видела себя моими глазами… хочется сделать вздох, да? Очень хочется. Так и мне. Надя, мне хочется сделать глоток тебя… а ты не даешь, и я выгрызаю каждый из них.

Разжал пальцы, я судорожно втянула воздух, а он повел языком по моей скуле, и вместо отвращения я вдруг почувствовала уже знакомую тяжесть внизу живота, потягивающие спазмы. Пока он не натянул кружево так, что оно впилось в мою плоть между складками там внизу, и я широко распахнула глаза, вздрогнув всем телом. Как же это грязно и порочно то, что он творит со мной, это так отвратительно и унизительно… унизительно, что мне это нравится. Огинский наклоняет голову к моей груди, я ощущаю его язык на соске и непроизвольно всхлипываю, запрокинув голову назад, и тут же мычу, когда он сильно втягивает сосок в рот и так же сильно тянет шарф назад уже между ягодиц, кружево трет нежные складки и пульсирующий клитор. А сосущие движения его рта заставляют изогнуться и закрыть глаза.

— Смотри на меня, Надя. Нравится?

Отрицательно качаю головой. А вспотевшие ладони скользят по перекладине. Он потянул шарф вперед, одновременно подув на мокрый после его рта сосок, и все мое тело дернулось от невероятно острых ощущений. Огинский тянет материю назад и вперед, заставляя меня переминаться с ноги на ногу, выгибаться назад, выпячивая грудь и видя, как он пожирает голодным взглядом мои влажные и острые соски. Предательское тело дрожит от похоти. И я ненавижу эти мгновения почти так же сильно, как и не желаю, чтобы он оставил меня, бросил с этой зудящей болью между ног.

— Возбуждена до предела, Надяяяя. Вот он — голод. Ты теперь понимаешь, что он причиняет боль? И в ответ хочется причинить ее тебе.

Ущипнул сосок и потянул его на себя. Выдыхаю резко через нос.

— Реакция тела никогда не лжет.

Одной рукой сжал мои скулы пятерней, а другую опустил вниз, и я почувствовала его пальцы вместе с кружевом. Безошибочно нашли пульсирующий узелок и потерли сквозь материю. Каждое касание — как удар огненной плетью. Меня вскидывает за его рукой в животном инстинкте получить больше.

— Пульсируешь вот здесь.

Сжал клитор двумя пальцами через шарфик, и у меня колени подогнулись, а по всему телу прошла волна электрической боли от предвкушения того сильного и безумного ощущения разрыва плоти на куски от дикого удовольствия.

— Держись, малышка. Пачкаться бывает иногда настолько сладко. Ты даже забыла сопротивляться…

Я чувствую его эрекцию бедром, и отголоски страха почему-то не отрезвляют, а заставляют ощущать каждое движение его пальцев намного сильнее.

— Я дико хочу тебя, Надя. Ты даже не представляешь, каааак, — его палец вместе с кружевом медленно входит в мое тело, и меня выгибает назад, и глаза закатываются от невыносимого удовольствия. Я чувствую его губы на своей шее, укусами сбоку, где ухо, — кааак адски я хочу тебя трахать. Но мне нравится этот контроль над нами обоими. Нравится боль. Надяяя. Ты даже понятия не имеешь, какой я больной на голову урод.

Говорит хаотично, как самому себе. Прерывисто, сумбурно и даже бессвязно. Палец тянет кружево и дразнит воспаленную кожу, и сама не понимаю, как начинаю метаться, как мычу, и он накрывает мой рот ладонью, чтоб было не так слышно снаружи.

— Грязная. Такая грязная, Надя. Сейчас кончит под моими пальцами, да, малышка? Громко и сильно кончит для меня… Сейчас!

И он резко тянет кружево вверх. Рывком по набухшему клитору. Срывая меня в какое-то вязкое и дикое безумие. Я отпускаю перекладину и впиваюсь в его плечи. Невольно тянусь за быстро двигающимися на моей плоти пальцами. Сама не поняла, когда он выдернул из моего рта кляп и запечатал мой рот своими губами, проталкивая внутрь язык, заставляя извиваться и выдыхать спазмы оргазма ему в горло, дергаясь в его руках. Впиваясь в его шею, волосы. Не отпускает, продолжает дразнить, истязать до последней судороги. И я сильно сжимаю его шею, пока волны наслаждения не становятся все слабее, а рот Огинского прижимается к моему рту. Он вылизывает мои губы изнутри, мой язык, небо. Я отпрянула назад, встретившись с его диким взглядом своим затуманенным наслаждением, невольно судорожно сглотнула.

— Ненавижу, — прозвучало жалко и как-то фальшиво даже для меня. И в ту же секунду он дернул шарф, а я невольно вскрикнула от болезненной чувствительности. Покрутил им перед моим лицом, поднес к своему и демонстративно втянул запах.

— Вкусная ненависть, Надя. У тебя она невероятно вкусная.

Засунул шарфик к себе в карман.

— Вот этот запах самый честный из всего, что здесь сегодня происходило. И мы заключим с тобой новый договор.

Сжал ладонью мое горло, поглаживая пульсирующую венку сбоку, словно про себя отсчитывая, сколько пульсаций она сделала.

— Ты будешь и дальше меня ненавидеть, как сегодня, а я превращу твое пребывание здесь в сказку. Но одно единственное «нет», и эта сказка станет кошмаром. Пока что я был сдержан с тобой… да, потому что попросила.

— А если я попрошу отпустить меня? Ты отпустишь?

— Нет, Надя. Я тебя не отпущу.

— Никогда?

— Ну это слишком самоуверенное и идиотское слово. Не отпущу, пока мне хочется, чтобы ты была рядом.

Рядом. Прозвучало иначе, чем то, что он говорил раньше. Прозвучало не так жестоко, как «играть в тебя».

— Обычно это растягивается надолго?

— Не знаю. Раньше этого не случалось.

Иногда его честность обескураживала настолько, что я от нее впадала в ступор. Но какой-то части меня нравилось понимать, что он не лжет мне. Хотя разве я могла это знать наверняка.

— Я хочу одеть тебя.

Я не противилась, и это оказалось на удивление приятно, когда мужчина полностью надевает каждую вещь. Конечно, я понимала, что есть в этом что-то странное и противоестественное, но меня завораживало то, как он надел на меня новые трусики, чулки, застегнул платье, поправил волосы, разглаживая их пальцами. Я наблюдала за ним из-под опущенных ресниц, чувствуя, как захватывает дух от каждого движения длинных пальцев… пальцев, которые побывали во мне, захватывает дух от растрепанных моими руками волос и смятого воротника. Его губы влажно блестели, и я все еще чувствовала их на своих губах. Почему-то вдруг в памяти всплыли слова Ларисы «он повернут на тебе». Верить в это было так же противоестественно, как и верить в то, что зимой распустятся цветы. Но я отчего-то именно сегодня поверила.

— Рома…

Резко развернул к себе, вглядываясь мне в глаза. Он очень эмоционально реагировал на свое имя. Ему нравилось, когда я его произносила вслух. Я это видела по блеску в глазах и спрятанной в уголках чувственных губ усмешке.

— Поцелуй меня, Рома.

И не дожидаясь его реакции, сама прижалась губами к его губам. Целоваться с ним оказалось намного интимней, чем принимать в себе его пальцы. Его рот был и жестким, и мягким одновременно. Было что-то странное в его поцелуях, они… они не были такими грязными, как прикосновения. Целовался он совсем иначе, чем трогал мое тело, и мне нравилась странная неискушенность его рта. Я сама обхватила ладонями его щеки, притягивая к себе. Он задыхался и сминал мою спину, притягивая меня к себе все сильнее, пока не отпрянул назад и не перечеркнул все очарование одной лишь фразой, глядя чуть прищурившись мне в глаза.

— Пожалуй, ты стала моей самой любимой игрушкой, Надя. Мне не хочется тебя сломать… но если мне что-то не понравится — я раскрошу тебя, солнечная малышка. Одевайся. Тебя отвезут домой.

Казалось, он в этот момент потерял ко мне всякий интерес.

Вышел из примерочной к суетливым продавщицам.

— Заверните все, что она примеряла и выбрала.

В город мы не поехали. Он отправил меня домой с одним из своих охранников, они ехали за нами следом эскортом. Обманчивая иллюзия уединения. А я поверила, что он, как и обычные люди, ездит гулять в город. Он не обычный. А возможно, и вовсе не человек. Да, мне казалось, он дьявол. Казалось, что Огинский вышел из самой преисподней, чтобы изменить меня. Превратить в его покорную игрушку, в его вещь, в его добровольную рабыню. И мне страшно, что рано или поздно у него получится, потому что мое тело отзывается на его ласки… и в этот раз отзывалось намного сильнее, чем в прошлый. А еще он не сделал со мной ничего, что причинило бы мне боль… ничего кроме того, что я действительно чувствовала себя грязной после того, как поддавалась и стонала в его руках, извивалась и кончала под его пальцами.

Я решила, что с этого момента многое изменилось, и я поняла, как вести себя с Огинским… Я ошиблась. Нет никаких правил, как вести себя с самим дьяволом.

Все лишь иллюзия, которую он сам вам дает или не дает в зависимости от его личных желаний. И он дал мне эту иллюзию. Ненадолго. Все последующие дни, и правда, казались сказкой. Огинский присылал мне с утра цветы, днем вез меня в город, и мы гуляли пешком, а за нами следом ехал его эскорт. В такие минуты он не был похож на того жуткого зверя, который спустил на меня своих псов и гонял босиком по заповеднику, приказывал ползать по зале, развлекая его в первую встречу. И я начала понимать, почему женщины могли сходить по нему с ума.

За мной никто и никогда не ухаживал. Наверное, поэтому все, что происходило постепенно, заставляло забывать, что я пленница и по ночам запираю дверь своей спальни, и не могу уснуть, потому что мне страшно, что он ворвется ко мне. Я знала, что Огинский приходит под двери моей спальни. Я слышала его приближающиеся шаги. Так же, как и удаляющиеся. Но днем… днем мне начало нравиться проводить с ним время. Тогда как ночью я с ужасом ждала, что он сорвется и предъявит свои права. Потому что с каждым мгновением этот момент становился все ближе и ближе.

Но я не думала, что он настанет настолько быстро и настолько страшно… Потому что Огинский… Рома… умел заставить расслабиться. И я расслабилась настолько, что не поняла, в какой момент рядом со мной снова оказался зверь. Но все это было потом. Пока что я пребывала в иллюзии и ожидании скорого побега. Со мной вышли на связь… одна из горничных оставила для меня записку, чтоб я позвонила Ларисе, она придумала, как вытащить меня из логова Огинского. А утром мама сказала мне, что им купили билет обратно домой. И я поняла, что, возможно, выберусь из этого кошмара целой и невредимой — я жестоко ошиблась. Я не просто не узнала Огинского за это время, я видела лишь то, что мне позволяли увидеть… и истинное чудовище мне еще ни разу не показалось.

Глава 20

Она хитрей змеи, хотя скромней голубки,

Чиста как херувим, как сатана лукава,

Податлива как воск, но как железо ржава,

Прозрачна как стекло, но чувства так же хрупки.

Бела как лилия, как лилия нежна,

Во всем пленительна и фальши вся полна.

Уильям Шекспир

Я не знал, что со мной происходит, но это происходило, и я чувствовал, как меняюсь изнутри. Она меня меняет. Было в ней что-то искреннее, чистое, не испачканное жизнью. Её не трепало и не окунало в болото. Она верила в какие-то чудеса, и ее глаза искрились, как у умалишенной, как обычно светятся у детей. Я из того магазина приехал домой, а пальцы, как четки, перебирали ее кружевной шарфик, и перед глазами молочно-белое тело изогнутое, тонкие руки на перекладине, торчащие тугие соски и эти кружева между ног, впились в плоть и скользят по складкам, исторгая из девчонки гортанное мычание. У меня зудели губы от желания выдернуть к дьяволу этот кусок тряпки и лизать ее там, где она касалась растертых нижних губ. Жадно и долго вбиваться в нее языком, именно это я и представлял, когда потом, обмотав шарфик вокруг напряженного и раскаленного до боли члена, дергал ладонью вверх-вниз, изгибаясь на простынях и закатывая глаза, представляя, как вылизав досуха ее узкую дырочку, с ревом насаживаю это тело, покрытое бисеринками пота, на свой член и трахаю… трахаю… трахаю… брызгая в нее спермой и рыча ее имя. У меня выработался на него фетиш, я произносил его часто вслух, играя каждым слогом и наслаждаясь его звучанием. Оно было символично для меня… оно олицетворяло то же самое, что и значило.

Я хотел ее так, как ни одну женщину «до». Меня разъедало этой похотью. Я не мог успокоиться. Все мои мысли так или иначе сводились только к ней. Я не работал — Марк все делал за меня, я не листал досье конкурентов и не проверял работу своих рейдеров. Я ни черта не делал… точнее, нет, делал — я игрался со своей игрушкой в жизнь. В настоящее. Во что-то, во что сам никогда не верил и так жаждал заполучить от нее, что скулы сводило.

Как в долбаных сказках, я, словно чудовищная спящая красавица, проснулся от ее поцелуя. Смешно и розово до оскомины на зубах, но это правда. Я постоянно думал о них. О ее губах. О язычке, толкающемся в мой, заставляющем член ныть и дергаться в предоргазменных спазмах, о ее дыхании, о стонах… о руках в моих волосах. Просто поцелуи… мои первые за всю жизнь. И я не целовал, я пожирал ее рот, я его насиловал. Я в нем трепетал. Мне казалось, это круче секса. Пил ее прерывистое дыхание, собирая пальцами сладкие конвульсии сокращающегося лона, и понимал, что не отпущу. Она моя. И мне насрать, что она думает по этому поводу. Солнечная девочка уйдет из этого дома только мертвой. И когда произнес про себя… понял, что не уйдет даже мертвой. Здесь и останется. Моя! Скалился своему сумасшествию в зеркало и поправлял галстук. Расправляя воротник рубашки заутюженный и острый, как бритва. Мне нравилось это ощущение беспрерывного падения в бездну ее неба. Нет, я не расправлял крылья, я сжимал когтями свою добычу и несся куда-то в ее синеву.

И злорадно не боялся разбиться, как истинный эгоист, я прекрасно знал, что мы разобьемся с ней вместе. Маленькая бабочка запуталась в моей паутине, и я ревностно прослежу, чтоб ни одна тонкая нитка-проволока не ослабила натяжение. Я каждый раз с любовью буду проверять натяжение и затягивать сильнее, чтоб до крови и до отметин.

Я не посылал ей цветы с посыльным. Ни хренааа. Мне нравилось выбирать их самому. Как и все, что делается впервые, это вызывало эйфорию. Я брал машину и перся в город с рассветом. Это был особый маниакальный кайф — подниматься раньше, чем солнце, и ехать по пустой трассе, представляя, как она восторженно вскрикнет, увидев новый стеклянный горшок с цветами. Днем, пока нас не было, в ее комнате соорудили полки над потолком. Я хотел превратить ее комнату в оранжерею, засыпать ее цветами. Засыпать всем, что она любит. Я изучал досье и отмечал каждую мелочь в блокнот. Нет, это не было желание ей угодить. Это нечто большее, неподвластное моему собственному пониманию. Когда ей привезли цветы первый раз… она восторженно трогала лепестки пальцами, а потом с каким-то благоговением поливала из графина, став на носочки и прикусив кончик розового язычка.

Для меня привозили самые разные, экзотические, выращенные какими-то неслыханными способами, орхидеи. Их пересаживали в горшки. И я привозил цветы в особняк. Мне, как прыщавому подростку, было стыдно тащить цветы ей. Но я отпирал дверь в ее спальне своим ключом и ставил очередной цветок на полку. Запирается от меня. Дурочка. Я, если захочу, снесу в этом доме все двери, а захочу, она будет спать на коврике у моей кровати. Но мне не хотелось. Я выжидал. Не подходил к ней. Смотрел издалека, как спит. Мне нравилось на нее смотреть. Я мог зависнуть надолго. Уходил и становился под струи ледяной воды, чтобы успокоиться. Шлюх не хотелось. Больше ни разу. Ее хотел. Так хотел, что выл волком, в очередной раз самоудовлетворяясь и разрываясь на части от понимания, что она не говорит мне свое долбаное «да». И мне адски хочется его выдрать из нее насильно, чтоб кончала и орала мне “да”, сломанная и раздавленная весом моего тела.

Но было нечто иное, завораживающее и не дающее сломать… я ее узнавал. Мне нравилось изучать. С каждым днем все больше и больше. Ни к кому я не подходил настолько близко, как к ней. Я показывал ей столицу. Надя восторженно внимала каждому моему слову, спрашивала, заглядывала в витрины магазинов с сувенирами и по-детски радовалась, когда я их покупал. Не золото, не бриллианты, не шмотки, а сувениры.

«Мама будет в восторге… а Митя… да, ему понравится этот шар с куполами… А можно им отправить?

— Можно.

— Дааа? О, боже! Спасибоооо».

В один из таких «спасибо» она меня поцеловала. От восторга. Вот так просто сдавила мою шею своими тонкими руками и жадно прижалась губами к моим губам. Раскрасневшаяся с прохладными щеками и холодными пальцами. От нее пахло клубничным джемом, который она ела на завтрак, и молоком. От нее пахло несбыточным диким сексом и еще чем-то сумасшедшим. От фантазий, чтобы я сделал с этим джемом на ее теле, начинало потряхивать. У меня насчет нее их было столько, что, казалось, я ни о чем другом думать не могу.

Я на нее зверем голодным смотрел, а она кормила с ладошки бездомных собак, и я цепенел от ужаса, что те откусят ей руку, и ни хрена. Они терлись о ее пальцы, лизали ей ладони. Каждый раз плакала, когда я утягивал ее от них. А возле одной на колени стала и скормила свой сэндвич (да, бл*дь, я покупал ей хот-доги и кривился от отвращения, когда она их с аппетитом уплетала, пачкаясь кетчупом). Я на пса посмотрел — уши торчат, морда страшная, похож на смесь каких-то бойцовских пород. Он ей руки вылизывает, а потом встал и упал снова. Лапа перебита, что ли. Вся в крови, ободранная. Еле увел ее оттуда. Она гулять больше не захотела в тот день, а в машине плакала снова.

Чокнутая. С ней определенно было что-то не так. Я смотрел со стороны, засунув руки в карманы пальто, и не знал — смеяться или злиться. Антон и охрана тащились следом за нами тремя машинами. А эта сумасшедшая по парапету на носочках идет. Стараясь не свалиться. Совсем как ребенок. Потом вытрясла из меня всю мелочь каким-то бомжам у церкви. Я хмурился, но давал. Сам тенью следом за ней, и мне кажется, что я опять из темноты на свет вышел. Я теперь многое понимал о ней. Понимал, что любовь ее к брату не наигранная, искренняя. Слышал, как мать о ней переживает, как что-то ласковое говорит, и Надя улыбается. Мне почти не улыбалась, но я за каждую готов был миллион отвалить. Еще я хотел, чтоб она меня так же… пусть не так же, но хотя бы немножко. Какую-то десятую долю. Мне б хватило. Думал об этом и чувствовал себя жалким идиотом.

Марк ляпнул, что это любовь. Еще больший идиот, чем я. Мне это казалось чем-то черным и страшным, чем-то пока восторженно разрастающимся до чудовищных размеров, чтобы потом погрести меня под руинами вместе с ней. Я знал, что всему приходит конец, и особенно жестокий и кровавый конец у иллюзий, но я расслабился. Мне даже начало казаться, что ей со мной хорошо. Я каким-то образом видел это в ее глазах. Как-то уходил из кабинета, а она у двери за локоть удержала.

— Можно я здесь посижу? Книги почитаю или в твоем ноутбуке фильм посмотрю?

— Зачем в ноутбуке? Ты можешь его смотреть в домашнем кинотеатре.

— Мне так уютней. В твоем кабинете.

— Почему?

— Не знаю… мне там нравится.

И я не смог отказать, потому что она так на меня смотрела, как никогда раньше, и я привык доверять своим собственным ощущениям. Я забыл, что человек способен выдавать желаемое за действительное.

В тот вечер я повез ее на прием. Да, расслабился настолько, что мне захотелось вывести ее в свет. Забылся, что игрушки надо держать дома. Но в этот вечер меня на ней повернуло окончательно. Выключило контроль, когда она выбила на хрен весь мой цинизм только одним невинным вопросом.

— Ты скоро вернешься?

Спросила, когда спускался по лестнице, и я замер. Медленно повернулся к ней. Стоит на верхней ступеньке в одном из платьев, выбранном на ее вкус, от которого у меня кипели мозги, и в то же самое время именно это сводило с ума. Ее наивная безвкусица. Потому что даже в своем сарафане с немыслимыми карманами она выглядела до дикости соблазнительно, и я знал, что там под дешевеньким шелком на ней белые трусики без кружев. Надя заказала для себя ворох каких-то дурацких вещей через Интернет. При мне. Пока я работал, а она сидела в кресле с моим ноутбуком, в котором я открыл ей аккаунт с ограниченным доступом. За все это барахло я заплатил копейки. А солнечная малышка… вы бы видели эту радость, когда ее перетянутая скотчем коробка (как со свалки) прибыла с посыльным. У слуг вытянулись лица, а она… она чмокнула меня в щеку и утащила свои сокровища к себе в комнату. Потом я лицезрел всю эту «красоту» и сдерживался, чтоб не расхохотаться при ней, потому что, когда она все это примеряла у себя в комнате и вертелась перед зеркалом и заодно перед камерами, я то смеялся, то сатанел от похоти. Меня возбуждали даже ее трусики без кружев с какой-то дурацкой кошкой посередине. И сейчас мне хотелось переступить по три ступеньки вверх и утащить ее в спальню. Содрать эти трусы и зарыться лицом между ее ног и целовать уже другие губы, жадно сосать ее клитор, да так, чтоб кончила мне на язык, а потом взять ее… наконец-то взять. И я сам не понял, как сказал это:

— Хочешь поехать со мной?

Какие-то мгновения на ее лице недоумение. Сомнение. А потом она быстро кивает, и я улыбаюсь. И в этот раз ее глаза широко распахиваются. Не знаю почему.

— Только наденешь то, что я скажу.

Кивает еще быстрее и тоже улыбается. Мать вашу! Мне кажется, я ослеп. А внутри меня что-то сильно вибрирует, болезненно и невыносимо сильно. Я еще никогда не чувствовал себя вот так. И я не знал этому названия.

Я буду знать позже… когда пойму, что она такая же, как все. Такая же лживая тварь, которой спустя столько лет удалось меня вывести на эмоции, окрутить. Как пацана, как доверчивого лоха. Такая же, как все они, пробирающиеся в мой дом и уверяющие в своей преданности ради каких-то благ, мечтающие при первой же возможности вонзить нож в спину и удрать.

Разодрать мне сердце в клочья и свалить на хрен. Но это будет позже… сначала она даст мне еще немного верить в то, чего никогда не было и не будет. И я… оооо, я впервые за гребаную тучу лет с таким упоением верил.

Глава 21

Я лгу тебе, ты лжешь невольно мне,

И, кажется, довольны мы вполне!

Уильям Шекспир

Я никогда не знал, что такое ревность. Это чувство было мне неведомо ровно до этой проклятой секунды. Я насмехался над ним. Оно меня веселило, и я любил издеваться над своими бывшими любовницами, когда они ревновали одна к другой, а я ради смеха затягивал обеих в свою постель и с упоением позволял им соревноваться, кто лучше мне отсосет или с кем я кончу раньше. Но обе прекрасно понимали, что после того, как это случится, они будут выставлены за дверь. Обычно с этим никогда не было проблем… кроме одного раза, когда игрушка решила нарушить правила игры и возомнила, что является чем-то большим лишь потому, что задержалась в моей постели на пару ночей дольше, чем все остальные.

«— Я думала, мы с тобой… я думала! Я не могу так!

— А зачем думать со мной, а девочка? Я все давно продумал за тебя. Сегодня была твоя последняя ночь в этом доме. Ты и так задержалась здесь дольше всех.

— Я не стану тебя ублажать еще с кем-то и делить не стану!

Черные глаза Аниты блестели от слез и от отчаяния, и я представлял, как из них покатятся слезы, когда я возьму ее в очаровательную круглую попку одним сильным толчком, пока моя вторая игрушка подразнит ее язычком.

Картинка взбудоражила настолько, что я облизал губы и ущипнул ее за задницу.

— Станешь! Еще как станешь!

Все было, как я сказал, под ее слезы и оргазмы. А потом она порезала вены. После того, как уехала из моего дома, а блондиночка с пухлыми губами осталась со мной еще на несколько дней. Лариса позвонила сказать мне о смерти игрушки. Я выразил искренние соболезнования и надавил на затылок ее подружки, проталкивая член поглубже. Тупая смерть, тупая девка, которая лишила себя жизни из-за члена, трахающего не только ее дырки. Бред!

Марк иногда ревновал свою жену, а мне было забавно смотреть, как покрывается пятнами его лицо и пальцы сжимаются в кулаки.

А теперь… теперь сжимались мои собственные до хруста, до треска всех суставов и боли в сжатой до крошева зубов челюсти. Мне захотелось убивать. Рвать голыми руками каждого, кто просто на нее смотрел, каждого, на кого смотрела она, а если еще улыбалась, меня вело так, что я дрожал от напряжения. На вечеринке, казалось, не было женщины красивее этой золотоволосой ведьмы в платье серебряного цвета с открытой спиной и разрезами по бокам. Оно обрисовало ее идеальное шикарное тело, как вторая металлическая кожа, и белый мех на плечах оттенял округлые плечи и ее волосы, завитые стилистом, который приехал на дом и возился с ней несколько часов.

Сейчас мне хотелось сдернуть скатерть со стола и накрыть ее с головой, чтоб ни один похотливый мудак не касался голых плеч, спины и стройных ног, мелькающих в разрезах, голодными взглядами. Я представлял, как выкалываю им глаза, и они стоят с пустыми глазницами вокруг нее и орут от боли, а она улыбается только мне. До ошизения красивая. Самая красивая из всех женщин, что когда-либо побывали в моей постели. Я видел, какими взглядами ее провожают мужчины, как исходят слюной на нее, и сатанел от той желчи, что наполняла меня изнутри. Представил, что кто-либо другой прикоснется к ней, и понимал, что убью. Лично. Голыми руками. Это наваждение, и от него надо избавляться… надо. Да. Позже… Я придумаю как. Пока что я хотел этим наваждением наслаждаться. В моей жизни никогда не случалось ничего подобного, и это было сродни жесточайшему наркотическому кайфу.

Я не мог говорить с партнерами о бизнесе, не мог сосредоточиться, потому что следил за ней глазами, потому что меня трясло, когда она отдалялась слишком далеко, и я не видел, что она делает. Оставил с партнерами Марка и сам продирался к ней сквозь толпу с бокалом шампанского. Увидел рядом какого-то ушлепка примерно ее возраста, и всего передернуло от черного густого марева ярости, которое начало растекаться внутри. Замер, не в силах отвести от нее взгляд с кровавыми потеками ревности и похоти. Глядя, как танцует и как плавно двигается. Малышка где-то научилась неплохо танцевать.

Смотрю, как развеваются локоны золота вокруг голых плеч и облепило ноги платье, как натягивается эластичная материя на ягодицах, когда она ими соблазнительно виляет в танце, и обнажается до бедра стройная нога в телесном чулке. От возбуждения и злости зашкалил адреналин с такой силой, что я шумно втянул воздух.

— Охренеть, какая красавица. Где взял?

Голос Шумилова раздался где-то возле уха.

— Где взял, уже не дают.

Прищурившись, процедил я, не сводя взгляда с танцующей Нади.

— Когда наиграешься, поделишься игрушкой?

Резко повернул голову и встретился с масляными глазками короля игорного бизнеса Леньки Шума.

— Когда наиграюсь, сломаю, чтоб никто играть не смог. Не люблю свое отдавать.

Брови Лени взлетели вверх.

— Даже так? Я б тоже запал… породистая, какое тело сочное, идеальное. Наверное, если увидеть его без одежды, ослепнуть можно от этой красоты.

— Можно. Бойся своих желаний, Леня.

Похотливая улыбка стёрлась с его губ, он вдруг понял, что я не шучу, и растворился в толпе, а я двинулся к ней. Надя тут же перестала танцевать, завидев меня. А молокосос, отплясывающий рядом, дал задний ход, едва я кивком показал ему свалить на хрен. Подошел ближе и протянул бокал.

— Я не пью спиртное.

— Сегодня пьешь. Я так хочу. Пей.

Но она вдруг отняла у меня оба бокала и поставила официанту на поднос. А сама взяла стакан с соком и выдернула соломинку из другого стакана. Я все еще дрожал от напряжения, не мог успокоиться. Укачивал внутреннего дьявола, обещая скормить ему кого-то другого и в другой раз.

Я пока не мог понять, меня злит ее поведение или… или мне до одури нравится ее смелость со мной. Дерзкая. Наглая. Но такая непредсказуемая, что мне интересно до огненных искр под кожей. Хочется сожрать и в то же время страшно тронуть, чтоб не испортить.

— Я хочу яблочный сок… пить с тобой вместе. Ты когда-нибудь пил с кем-то вместе из одного бокала? Кто первый допьет — исполнит желание.

Я нахмурился, а она протянула мне бокал и закусила соломинку маленькими белыми зубами, глядя мне в глаза своими синими обрывками весеннего неба. Оно меняло времена года в зависимости от ее настроения… и весенним оно сейчас было впервые. Я обхватил вторую соломинку, и Надя что есть силы потянула сок в себя. А я не смог удержаться, потянул вместе с ней. Потом она хохотала, когда сок кончился. И, я как растерянный болван, смотрел на ямочку на ее щеке, не мог поверить — она смеется со мной. Для меня.

— Я выиграла. Я загадываю желание.

— И как же ты выиграла, если мы пили из одного бокала?

— Я тебя обманула. Я просто хотела загадать желание.

Облизала губы, а я смотрю на ее рот, и меня ведет от влажного блеска на нижней губе, хочется ее прикусить и провести по ней языком.

— Загадывай, — хрипло, зарываясь пятерней в ее волосы на затылке и придвигая ее к себе, и по хер, что там щелкают скрытые камеры у папарацци, затерявшихся в толпе.

— Поцелуй меня.

И тут же сама прижалась губами к моим губам, а потом отпрянула.

— У тебя теперь яблочные губы, Рома…

— Какие? — рассеянно спросил я.

— Яблочные.

Привлек ее к себе за талию рывком, и улыбка мгновенно пропала с ее лица.

— Ты меня специально дразнишь? Ты ведь понимаешь, малышка, что это флирт, или ты настолько глупая, что суешь руку в пасть зверю?

— Нет.

— Что нет? Не глупая или не понимаешь?

— Я не флиртую. Мне просто было хорошо сейчас.

Сама не поняла, как ударила. Я даже почувствовал, как дыхание перехватило. Идиот. Бл*дь. Какой же я идиот!

— Потанцуй со мной, Рома.

Она повторяла мое имя теперь так часто, что мне то хотелось запретить ей, то заставить говорить снова и снова. Играла какая-то медленная музыка, и я невольно притянул ее к себе, зная, что на нас уже давно смотрят все эти дебилы, которые вдруг увидели что-то охрененно личное. Я так и представлял себе, как они пялятся на нас, открыв рты, и мне было насрать на них. Потому что хорошо было мне! Мать вашу… мне было так хорошо. Я впервые ощутил, как колотится мое сердце. Сильно. Гулко, как сумасшедшее. И не от того, что хочу ее трахать (а я хочу так, что все тело разламывает на части), а от того, что ее глаза так близко, и я падаю вниз камнем. Мне дух захватывает с такой силой, что я сжимаю ее пальцы своими и вдруг… впервые испугался разбиться один. Даже если от нее останется кровавое месиво, гореть в дьявольском пекле буду только я.

— Шрам у тебя на виске… это авария?

Нахмурился снова, не понимая, что именно она спрашивает, я словно вынырнул из ослепительного аквамаринового космоса. Тронула пальцами шрам, и я невольно дернул головой и тут же выматерился про себя, потому что она одернула руку. А мне… а страшному зверю, оказывается-таки, хотелось, чтоб его погладили.

— Драка.

— Ты дрался в детстве?

Усмехнулась и все же потрогала шрам снова, погладила, а я сильнее сжал ее тонкую талию.

— Приходилось иногда.

— И ты всегда побеждал.

— Почему ты так решила?

— Не знаю, мне кажется, ты очень сильный.

Сдавила мои плечи и широко распахнула глаза.

— Под твоей кожей словно гранит.

А я кончиками пальцев прошелся по ее позвоночнику, заставив выпрямить спину, и невольно опустил взгляд на вырез платья, повел вдоль меха тыльной стороной ладони, глядя, как под материей напряглись ее соски.

— А твоя — шелк, — севшим голосом и втянул носом запах ее волос. О даа, мне хорошо. Мне так хорошо, что у меня вспотела спина и пульсирует каждая вена на теле. — Ты везде очень шелковая, а где-то очень горячая. Ты сейчас горячая, Надя? Когда я вот так трогаю тебя, — вверх и вниз по косточкам позвоночника, не спуская взгляда с ее груди. До боли захотелось наклониться и прикусить сосок через материю.

Ее щеки вспыхнули, а меня прострелило в паху и заныли яйца от нахлынувшего возбуждения. Настолько едкого, что невольно стиснул ее талию сильнее.

— Я могу позвонить маме? Я несколько дней не звонила.

Кивнул, продолжая вдыхать запах ее волос.

— Я выйду на веранду и сейчас вернусь.

Хотел сказать, что пойду с ней, но тут подошел Марк вместе с Шумиловым и Неверовым. Вот это охренеть сюрприз. Значит, его неумеха дочка таки замолвила словечко ради своего неудачника мужа… Отлично. Проводил Надю взглядом и пожал руку Неверову. Я видел ее через стеклянные двери, она тоже оборачивалась в зал и… и смотрела на меня, потирая голые плечи руками.

Это был тот самый момент, когда я понял, что меня реально ни черта не волнует сейчас кроме нее. Потому что на этой долбаной веранде холодно. Оставил недоумевающего Неверова, Шумилова и Марка, который так и не договорил свою заранее заготовленную речь насчет сотрудничества и слияния двух дочерних предприятий в Европе и продажи земель, принадлежавших Неверову. Я шел к веранде, и у меня появлялось какое-то странное чувство, словно все здесь сейчас не настоящее, а пластмассовое, и только эта девушка с длинными локонами и раскрасневшимися щеками из плоти и крови. Я быстро подошел к ней, снимая на ходу пиджак, и закутал в него ее обнаженные плечи, обнимая сзади, и в этот момент она отключила звонок.

— Ну как там мама?

Развернул ее к себе, всматриваясь в кристально чистую голубизну, настолько пронзительную, что у меня от восхищения сводит скулы.

— Все хорошо.

— Хорошо?

— Да. Их завтра выписывают.

Она говорит, а я смотрю на ее лицо, и мне кажется, что оно покрывается трещинами, кожа откалывается кусками, отпадает, и под ней восковое лицо куклы. Ее улыбка осыпается шелухой, а там… там нет никакой улыбки, там презрительно скривленные губы. Она мне солгала. Ее брата не могли выписать, ему вчера стало хуже, и их должны были перевести обратно в интенсивную терапию. Я медленно взял у нее сотовый и положил в карман.

— Иди в дом, Надя.

И небо ее глаз стало по осеннему темно-серым, бесцветным. Ушла, оглядываясь на меня. А я открыл сотовый. Последний звонок, и правда, сделан на телефон ее матери, но разговор не продлился и минуты. Она говорила не с матерью, а с кем-то другим. Я набрал Антона.

— Ты проверил мой второй аппарат? Кто из домашних с него звонил и куда? Прослушку восстановил?

— Да. Проверил. Хотел дождаться вашего возвращения.

— И кто с него звонил?

Я снова холодел изнутри. Как когда-то, когда понимал, что ни одна тварь за моим праздничным столом не пришла сюда потому, что искренне этого хотела.

— Ваша гостья.

— Кому?

Оказывается, становиться самим собой не так уж плохо, а привычно и приятно чувствовать, как по венам течет яд и отравляет внутри жаждой причинять боль.

— Ларисе. Она обещала помочь вашей гостье сбежать из дома на машине, которая возит прислугу.

— Когда?

— Сегодня после пересменки. Весьма занятный план, я бы сказал. Скорее всего, у них бы все получилось. Если бы вы не заметили, что ваш второй смартфон использовали.

— Кто замешан из наших?

— Горничная и охранник на воротах, который проверяет машину и документы.

— Все записи разговоров пришли мне сейчас на электронную почту. Включая запись последних звонков с этого номера тоже.

Посмотрел на нее через стекло и бросил сотовый на пол, наступил на него каблуком туфли и с наслаждением раздавил, продолжая смотреть на эту лживую суку, которой удалось из меня сделать жалкого лоха, решившего, что у него все может быть, как и у других… с ней может быть. Не может. Она такая же пластмассовая, как и все, кто меня окружают. Только ее будет намного вкуснее ломать, чем всех остальных. Безжалостно, с наслаждением разрывать ее тело и превращать в грязь. А точнее, обнажать ту грязь, которую она прятала под своим фальшивым белым цветом чистоты, под тонким слоем фарфора. Я увижу ее настоящую. Вышел с веранды и направился к ней, чтобы взять под локоть и тихо сказать на ухо:

— Бал окончен, карета вот-вот превратится в тыкву.

— Что?

— Мы уезжаем.

— Домой?

Ее глаза заблестели надеждой.

— Конечно, домой. Я буду тебя трахать на моей огромной постели всю ночь напролет. Отметим выписку твоего брата из больницы твоим первым взносом по договору.

И испытать почти оргазм, когда ее глаза округлились и вся краска отхлынула от лица. Вот теперь оно настоящее, это лицо, без ее гребаной, лживой улыбки.

Глава 22

Когда клянёшься мне, что вся ты сплошь

Служить достойна правды образцом,

Я верю, хоть и вижу, как ты лжёшь,

Вообразив меня слепым юнцом.

Уильям Шекспир

Я тащил ее по лестнице за шиворот и волосы на затылке. Её роскошные сводящие меня с ума волосы, от блеска которых у меня пальцы сводило в желании их ласкать, но драть их мне тоже нравилось. К ней вообще прикасаться по-разному нравилось, и у нее был выбор — КАК. Она его сделала сама. Не обращая внимание на то, что она бьется и ломает каблуки о ступени и ногти о перила, я волок ее за собой вверх к спальням. Она для меня в этот момент обесчеловечилась. Я не чувствовал в ней ту девочку, которая приводила меня в восторг все эти дни, умиляла и заставляла с ума сходить от неизвестных мне щемящих душу эмоций, заставила почувствовать, что у меня есть душа. И вот эта самая душа никуда не делась, она жаждала получить себе все, она жаждала впитать в себя каждый ее рваный вздох и крик агонии. Потому что Надя заставила меня верить, опять, черт ее раздери, верить в то, чего нет. Сыграла для меня настолько талантливо, что я размяк и готов был сам опуститься перед ней на колени. Я думал, что боль это уже давно не про чудовище, которое родилось из разочарований и чужой жестокости. Но девочка с солнечными волосами доказала, что ни хрена я не чудовище, я червь, которого легко раздавить, едва он сбросит скорлупу, которая так похожа на шкуру зверя. Это говорил мой отец.

Склизкотелым бесхребетным быть не хотелось, им я уже был. А вот монстра больше ни черта не сдерживало, он подрал доверчивого лошка и оскалился, обнажив сверкающие и блестящие от голодной слюны клыки. Как в свое время сожрал и того, кто назвал его червем. Она что-то кричала, а мне было насрать, я ее не слышал, не хотел слышать. Я хотел получить свое, то, что ждал и желал так долго. Втянул в одну из комнат, плевать в какую, удерживая на вытянутой руке все так же за волосы, закрыл на ключ и зашвырнул его к дьяволу куда-то под шкафы, и впечатал ее в дверь, коленом раздвинув ноги, резко вошел в нее пальцем, разрывая толчком кружево трусов, и зашипел, как же там, в ней, сухо и узко, намного уже чем, когда я ее возбуждал и ласкал, и довольно заурчал, когда в ее глазах заблестели слезы.

— Ты говорила, что могло быть не так? И было… было пиз**ц, как не так, но ты сама все испортила! Крошечная, маленькая и такая лживая сучка… вы такими рождаетесь? Или вас такими кто-то делает?

Протолкнул палец глубже, и она всхлипнула, закрывая глаза. Вот теперь не нравится. Да? Вот теперь больно. Я по-разному умею. Могу заставить умирать от оргазмов. А могу и вот так. Чтоб дергалась и кривилась.

— Открой глаза! На меня смотри, забыла?

Упрямо зажмурилась и процедила сквозь зубы.

— Не будет, как ты хочешь, больше!

Оооо, как это злило и возбуждало одновременно, ее вызов наглый и совершенно глупый. Вызов, за который хотелось ее раздавить. Больше не будет спектаклей, где она шепчет мне «не так», больше не будет никаких спектаклей.

— Будееет! Будет только так, как хочу я! Я тебя сломаю!

Меня трясло от возбуждения до такой степени, что я слышал, как лопаются мои нервы и тот самый контроль. Я хотел ее до такой степени, что у меня от этого желания закладывало уши. Я хотел водраться в нее, чтоб она стиснула своими мышцами уже мой дергающийся от болезненной эрекции, горящий, как в огне, член. Войти и двигаться в ней, чувствуя дымящейся кожей шелковистость ее узкого лона. Сучкаааа, только ей удается меня вот так срывать в бездну, толкать к собственному зверю и разрывать сдерживающие его веревки. Если бы она знала, какая стихия клокочет во мне и хочет вырваться наружу. После останется лишь выжженная земля, и этот апокалипсис пробудила она своими играми.

— Не будет, — шепотом, скривившись в ненависти и презрении. Да, девочка, вот это уже честно, я бы сдох за твою ложь, но гораздо сильнее мне хочется сдохнуть, когда я понял, что ты и есть вся эта ложь, и ты никогда мне по-настоящему не улыбнешься, — я никогда тебя не захочу. Ненавижуууу.

Сам не понял, как ударил. Наотмашь. Так сильно, что в уголке ее рта выступила тонкая струйка крови. Дряяянь! Целовала меня сама. Льнула ко мне, давала надежду… давала, мать ее, манила, влекла, заставила хотеть большего, чем просто трахать. Вот и ненавидь. Будет за что.

И все. Меня сорвало окончательно, я вгрызся в ее окровавленные губы своим пересохшим от голода ртом. Вгрызся и понял, что никто этому не учит. Поцелуи бывают разными. Я ее не целовал — я ее жрал, я насиловал ее рот, я душил ее языком, вбивая его так глубоко, как мог. И рычал, ревел от вкуса ее слюны, дыхания, от того, как пытается вырваться и кусает меня до крови за губы и за язык. Мне нравилось все, что она делает, нравилось дергаться от боли и продолжать терзать, слизывать нашу кровь, сосать ее язык насильно. Держал ее одной рукой и тащил за шею, продолжая насильно целовать, к постели. Швырнул поперек, облизывая окровавленные губы и снимая с себя пиджак, разрывая пуговицы на рубашке, скидывая ее смятой тряпкой в сторону и глядя налитыми похотью глазами, как она отползает назад и унизительно вытирает рот. Словно брезгует мною, дрянь такая. И мне кажется, что перед ней не я — Роман Огинский, а подросток с зашитой и вздернутой губой, обезумевший от одержимости ею. Отверженный, нежеланный, ненужный только потому, что не такой, как другие. Только в отличие от него, я могу взять все, что я хочу!

Я выдернул ремень из штанов и, схватив ее за лодыжки, притянул рывком к себе, опрокидывая спиной на постель. Впилась мне в лицо ногтями, зарычал и заломил тонкие руки наверх к спинке кровати, примотал ремнем к резному узору в виде железных цветов. Затянул с такой силой, что она вскинулась подо мной. Мягкая, горячая. До адской боли желанная. Какая же она ведьма красивая и желанная. Каждый изгиб тела, каждая завитушка ее золотых волос, округлость грудей под платьем, согнутые в коленях ноги со сбившимися чулками манят раздвинуть их и ошалеть от возбуждения.

Со мной не происходило никогда ничего подобного. Я никогда так не ломал женщину. Заставить хотеть — дааа. И еще раз — да. Но не трахать против воли. А сейчас… я проиграл всем своим страхам, всей своей прошлой ненависти и разочарованиям, я выпустил всю сдержанность, как шлею, и уже не мог и не хотел ее поймать. Я до дикости вожделел эту девочку. Если не добровольно, то как угодно. Плевать. Все в ней будет моим. Каждая ее сладкая дырочка будет опробована мной и помечена рано или поздно.

Набросился на ее губы и мелко дрожал от удовольствия вкушать их снова и снова. Облизывать, жадно втягивать в рот каждую из них, покусывать, тянуть и снова кусать. Я разорвал на ней платье, стащил через ноги вниз, сдернул лифчик, трусики, чулки и на миг замер, лицезря самое желанное тело в моей жизни. Голая она оказалась еще красивее, чем в моих самых грязных фантазиях. Тяжело дышит, и плоский живот то напрягается, то опадает, над ребрами торчат острые груди с тугими красными сосками, я вижу ее гладкий лобок, и меня начинает не просто трясти — меня всего скручивает от потребности взяяять. Мучительно застонал и закрыл глаза. Прерывисто дыша и стараясь справиться с этим безумием. Накинулся поцелуями на ее шею, изогнутую, с напряжёнными натянутыми жилами от усилий вырваться, а я языком по ней, к подбородку, к щекам, к ямочке на одной из них. Засосами к груди, жадно вбирая в себя соски с такой силой, что ее дергает подо мной, а я больше не человек — я животное, сдыхающее от похоти и дорвавшееся до своей самой вожделенной добычи. Покрыть. Заклеймить. Сожрать. Только это пульсирует в висках, и я облизываю ее соски, тяну в себя, немея от запредельного кайфа и от предвкушения. А она пытается вырваться. Сбросить меня. Извивается и брыкается. И черт подери, меня это не останавливает, а злит и заводит еще больше, еще сильнее. Как одичалого людоеда. Мне хочется ее. Всю. Каждую клетку ее тела. Быстро. Залпом, чтоб от удовольствия насыщения зайтись в эйфории. Но она не поддается. Не перестает сопротивляться и… и не течет для меня, как раньше. Сухая, эластично-твердая, не пульсирует и не жаждет. В истерике и панике не реагирует ни на одно мое прикосновение.

Я сжимаю ее лицо ладонями. Не давая метаться. Заставляя смотреть себе в глаза.

— Успокойся. Слышишь? Я все равно возьму. Не дергайся, будет больнее. Просто расслабься и впусти.

— Неет! Не надоо. Я умоляюююю… я же возненавижу тебя… не надо. Не надо насильнооо… прошу, молю тебя, Ромааа.

— Ты и так ненавидишь. Хватит играться! Хватит, мать твою!

— Я бы могла тебя…

— Заткнись! — зарычал ей в лицо и накрыл рот ладонью, смочил пальцы другой руки и вошел ими в нее снова, закрыл глаза, когда ее плоть сдавила их снова. Бл***дь, она вообще понимает, что делает со мной? Какую черную бездну волнует и колышет своим неприятием? Она моя! И точка! Мояяяя! Если не примет — от нас с ней ничего не останется.

Вытащил пальцы из ее тела, застывшим взглядом глядя на слезы, текущие из-под зажмуренных глаз. Мне только слезы. Ни стона, ни звука, ни улыбки. Дернул змейку, вытащил каменный член, сжимая у основания, чтоб не кончить еще до того, как вошел, и сильно дернувшись между ее ног, насильно отодвигая одну в сторону, придавливая колено к постели, раскрывая ее для себя пальцами и втискиваясь в эту запредельную узкость короткими толчками. Продолжая ошалело смотреть на ее лицо, пока не сделал один бешеный толчок, чувствуя, как разрываю нежную, тугую плоть, и ее глаза не распахнулись с мучительным мычанием под моей рукой. Застыли, впиваясь в мой взгляд рябью разбитого хрусталя и сочащимися из них упреками и болью. А меня ведет даже от ее боли, и она отдает во мне яростью за то, что мне вот так… мне вот так с ненавистью и слезами. А ведь я мог… Нет. Не мог. Потому что и она не смогла.

Я сделал еще один толчок, и она даже не дернулась подо мной, только слезы текли и текли. Держит меня этим взглядом, и я в диком возбуждении с каким-то надрывом накрыл рукой ее глаза и принялся двигаться быстрее и быстрее. Насилуя и воя от бешеного экстаза, опалившего все мое дрожащее тело, взмокшее от пота. Агония горечи и наслаждения. Дьявольский микс удовольствия и самого жестокого разочарования. Наркотик, поражающий все органы с первого раза с пониманием, что вот это моя смерть… и ее тоже. Прежним я уже никогда не стану. Эта золотоволосая до безумия красивая дрянь вытащила наружу того уродливого придурка, которому больно от каждого презрительного взгляда и слова, и он… он никуда не девается, как бы я его не грыз и не рвал на части.

И я толкаюсь в ней все сильнее и сильнее с остервенением и уже не могу остановиться. Надя не стонет, кусает губы в кровь, из-под моей руки просачиваются слезы, и я, не сдерживаясь, слизываю их, терзаю ее губы, она не отвечает. Мертвая подо мной, холодная, поломанная.

И нет, меня это не отвращает, я сорванный на нее зверь, которому плевать — как. Только брать, утолять голод, и я утоляю с мучительными стонами удовольствия. И в то же время тот самый… тот, почти сдохший во мне урод, он корчится от боли, там в углу моего сознания, он бьется головой о невидимые стены и ненавидит меня, а я его. Плевать… мне хорошо, мне так охеренно, что кажется, я сейчас кончу и сдохну от этого дичайшего удовольствия. Никогда раньше мне не было, как с ней сейчас, как в ее теле, как губами в ее губы.

— Какая тыыыы, — хрипя в бьющуюся вену на ее шее, толкаясь и содрогаясь в экстазе от каждого движения, — как же с тобой… маленькая.

Пьяный от невероятных эмоций, от того, что, и правда, первый, от раздирающего ощущения полной нирваны. Наклонился, обхватил ее сосок искусанными уже ею губами, и меня разодрало на части, вдоль позвоночника вспыхнул огонь, отдавая искрами в пах, сотрясая все тело судорогами мощнейшего оргазма, от которого у меня закатились глаза, и я, запрокинув голову, выгнулся назад, убирая руку с ее лица, изливаясь в замершее тело бесконечно долго, со стоном на каждом всплеске семени внутри, толкаясь последними толчками, удерживая вес тела на дрожащих руках, упал на нее, зарывшись лицом в ее растрепанные, слипшиеся от слез волосы, беспрерывно целуя шею под мочкой уха, благодарно и нежно целуя… и чувствуя, как сходят волны удовольствия, смешиваясь с ядом понимания — что только что я насиловал единственную женщину, пробудившую во мне самые острые эмоции. Насиловал и испытал от этого самый острый оргазм, который пах ее слезами, а я втягивал этот запах и понимал, что никуда моя одержимость ею не делась, она просто стала намного более опасней и разрушительней. И ей придется с этим смириться. Поднял голову, стараясь поймать взгляд Нади, но она смотрела сквозь меня. Холодная, равнодушная, ненавидящая так люто, что я волны ее ненависти ощущал всей кожей.

Поднялся с постели, а она тут же скрестила колени, подтягивая их к груди, и я увидел на простыни пятно крови. И опять смесь удовольствия со злостью, с яростью. Плачет тихо и сдавленно, отвернув лицо к руке — они все еще связаны моим ремнем. Я подошел к Наде и увидел, как напряглось все ее тело. Боится, что трону. И горечь становится еще омерзительней, она остаётся во рту привкусом ржавчины и болотной тины. Освободил ее руки, хотел растереть запястья, но она тут же одернула их, свернулась в позу эмбриона, подтянув под себя ноги. Горечь усилилась, обожгла горло. То ли ненавистью, то ли растерянностью. То ли сам не знаю, чем. Удовлетворение испарилось, лопнуло, как разноцветный мыльный пузырь. Я знал, что причинил ей боль, но не знал, что это причинит боль и мне. Резонансом. Что вот эти ее слезы будут выжигать во мне метки и оставлять шрамы. А я думал, что это невозможно, что на мне уже никогда не появиться невидимым рубцам тоскливого обреченного понимания, что ни черта она не моя. Что я только что проиграл. Не купил я ни ее душу, ни даже ее тело. Как когда-то мой отец не смог купить для меня дружбу… Но это не значило, что я собирался ее отпустить. Ни хрена! Потому что я все еще ее хотел.

Думал трахну ее, и станет она для меня, как все. Но нет… не стала. Потому что не было у меня до нее таких девочек. Шлюхи, тысячу раз перетраханные, были. А вот такой никогда не было. Чтоб встал, и не почувствовал себя грязным… а она после меня — да… она от этой грязи и рыдает.

С этими мыслями вышел сам из душа, обмотавшись полотенцем. А она все в той же позе лежит, только теперь живот обхватила и дрожит вся. И снова внутри все свернулось. Скомкалось в пульсирующий узел необратимой нежности. Какой-то неестественно кровоточащей, глядя на ее тонкую спину с выпирающими косточками позвоночника и со следами моих пальцев на белоснежных бедрах. И стиснул челюсти в понимании, что я хочу ее даже сейчас… опять неистово и ужасно хочу. Перевернуть ее на спину, слизывать с ее щек слезы, гладить все ее тело, отнести в ванну и потом ласкать растертую мной промежность очень осторожно и медленно так, чтоб унять боль. Я бы все еще мог…

Присел на краешек постели. Протянул руку и провел кончиками пальцев по ее плечу:

— Больно, маленькая?

А она вдруг подорвалась от прикосновения и забилась в угол кровати, даже не глядя на меня. Шарахнулась, как от прокаженного. Я стиснул руки в кулаки и резко встал с постели, натянул штаны, нервно дергая ширинку, поднял смятую рубашку и снова посмотрел на нее, обхватившую себя дрожащими руками с багровыми синяками на запястьях.

— Ну как? Понравилось играть, малышка? Далеко убежала? Все могло быть не так, если бы не выбрала игры долбаные. Или все еще хочешь полы драить? А может, в свой Мухосранск хочешь? С голоду дохнуть?

— Лучше мыть полы… чем твоей шлюхой, лучше от голода сдохнуть, чем с тобой… чем руки твои, о божее, как же мерзко! Ненавижу тебя. Ты не человек!

— Ты и так шлюха, и будешь шлюхой! Моей! И молиться уже поздно. Не живет здесь твой бог. Только дьявол. И этот дьявол — я, девочка. Смирись!

И я расхохотался, глотая ком той самой горечи. Значит, вот чего она хочет? Сука. Не хочет быть моей женщиной, и хер с ней. Хочет драить унитазы — пусть так и будет. Но я прекрасно понимал, что с этой минуты я погрузился в свой персональный ад, и я понятия не имею, как из него выбраться. Я живьем сгораю от безумной страсти к женщине, которая не просто меня ненавидит, а которой противно даже мое присутствие. Какого дьявола я вообще ее здесь оставил? Какого дьявола не вышвырнул, едва заподозрив, что с ней все не так… что у меня с ней действительно все не так? Плевать. Оставил, значит, оставил. Моя она, и брать я ее буду, когда захочу и как захочу. Только больше никаких игр. Пусть знает свое место.

* * *

Вышел из спальни, набирая по внутренней связи Антона.

— Пришли к ней Кристину. Пусть поселит ее в крыле для прислуги. Выдаст одежду и объяснит ее обязанности. Следить за ней! За каждым ее шагом. Чтоб всю работу выполняла. Никуда не выпускать. Хочет быть швалью, она ею будет. И приведи ко мне Алену с Тимофеем. Кажется, они решили уволиться с работы без выходного пособия с выплатой компенсации работодателю. Буду с них взымать мзду. Альберту скажи, с Ларисой пообщаться. Мне сувениры после общения лично принести.

Захлопнул за собой дверь и поморщился, когда услышал ее рыдания. Пусть рыдает. Это теперь будет ее привычным состоянием, раз не захотела мне улыбаться. Зато все по-честному.

Глава 23

Когда о худшем слушать не хотите,

Оно на вас обрушится неслышно.

Уильям Шекспир

Я не хотела, чтоб меня трогали, не хотела вообще никого видеть, мне нужно было вот так лежать, свернувшись в клубок, и смотреть в одну точку, слегка раскачиваясь на кровати. Не хотела я, чтоб какая-то чужая женщина смотрела, как я встаю с постели, и даже не пыталась отвести взгляд, когда я прикрывалась простыней, с любопытством поглядывая на пятно крови и на следы на моем теле. И ее любопытство было злорадным, но для меня так лучше. Никакого сочувствия я бы сейчас не хотела. Мне не нужно, чтоб меня жалели. Мне вообще ничего не нужно. Разве что голову в петлю или лезвием по венам. Если бы могла. А я не смогу. Я знаю. И мама с Митей… я все еще надеялась, что когда-нибудь их увижу. Не знаю, зачем прислали ко мне эту женщину, и какие функции она выполняет в этом доме. Наверное, определяет степень вреда, нанесенного ее хозяином очередной игрушке.

— Мне не нужны няньки, — сказала тихо и зашла в ванну после того, как она сказала, что я не могу оставаться в этой комнате, и ей приказано отвести меня в крыло для прислуги. Я прикрыла за собой дверь и до упора повернула кран в ванной. Все тело болело, как будто меня избили, и мышцы ног сводило судорогой, напоминая о том, что теперь я уже не девушка. Взялась за раковину и медленно подняла голову, чтобы посмотреть на себя в зеркало. Мне казалось, я там увижу лицо, перепачканное грязью или совершенно до неузнаваемости изменившееся, но на меня смотрели опухшие от слез глаза — там, в зеркале, я была настолько жалкая, что по щекам опять потекли слезы. Нет, не от жалости к себе, а от отвращения к этой женщине, которая сама обрекла себя на такую участь своей глупостью. Я не знала, что я сделала не так… не знала, что вдруг произошло и что превратило его в бешеное животное. Для меня это стало шоком. Меня просто парализовало, когда Огинский схватил за волосы и потащил меня в дом на глазах у своих слуг, как вещь, как провинившуюся шавку, и именно в этот момент понимание, что я себе придумала то, чего нет, полоснуло по нервам с такой силой, что внутри заполыхал адский протест, настолько болезненный, что даже надругательство над моим телом не было так унизительно, как понимание, какая я дура, жалкая и тупая игрушка, его вещь, его шлюха, как он сказал.

Обманула сама себя жестоко и безжалостно. Поверила… За эти дни, что мы проводили вместе, я все больше и больше ощущала свою тягу к этому невероятному и совершенно особенному мужчине, то внушающему ужас своей властностью, то обрушивающего на меня всю свою бешеную харизму. Он проводил со мной все свободное время и не так, как раньше, а без давления, без нажима и унизительных слов. С ним было интересно, я сама не заметила, в какой момент перестала бояться находиться с ним рядом. Наверное, когда он ошалело смотрел, как я кормлю сосисками уличного пса, и вытащил мне все деньги, что у него были, чтобы я бросила их в дырявые шапки нищих у церкви. В нем сочетались и уживались вместе совершенно несочетаемые вещи. Цинизм и сострадание, жестокость и какая-то отчаянная безумная доброта. Когда я ревела в машине из-за раненого песика, он позвонил Антону, и собаку ловила вся его охрана, растопырив руки и рискуя быть покусанными. Лаврушу мы отвезли в приют, и я лично видела, как Огинский выписал рыжеволосой директрисе чек, от которого у той округлились глаза, и тут же добавил.

— Я проверю отчет за каждую копейку, потраченную вами, и не приведи господь мне покажется, что она потрачена неправильно.

В машине он взял мое лицо за подбородок и спросил:

— Ты довольна? — вот они, те мелочи, которые заставили меня поверить, что ему не все равно, что он считается с моим мнением.

Да, я была довольна, как и каждой нашей прогулкой, и тем, что он присылал мне по утрам горшки с орхидеями. Это стало своеобразным ритуалом, едва я открывала глаза — мне приносили цветок. И ведь он запомнил, что я не люблю букеты, что я люблю живые цветы, а не «мертвецов в целлофане». Лариса продолжала связываться со мной через Алену, одну из горничных, и с каждым днем, который приближал мой побег, мне все меньше хотелось бежать. Я начала привыкать сидеть часами в его кабинете с книжкой и читать, пока он работает, или заходить в Интернет через его компьютер, а потом искренне злиться, когда он хохотал над выбранными мной нарядами, и мне вдруг начало казаться, что у него красивая и чувственная улыбка и морщинки у глаз, когда он смеется, хочется потрогать губами, а его волосы мягкие и рассыпчатые после душа, и их хочется взъерошить и испортить его идеальность. Он работал, а я украдкой смотрела, как длинные пальцы стучат по клавиатуре, и вспоминала как они касались моего тела, как он пропускал между ними черное кружево, и оно контрастировало с его золотистой кожей, как его ладони отливают бронзой на моей груди. И он вдруг резко поднимал голову и смотрел на меня этим сумасшедшим взглядом, от которого поджимались кончики пальцев и мурашки рассыпались по всему телу брызгами соленого океана почти так же, как и тогда, когда на нем выступали капельки пота под его ласками. Роман больше меня не трогал насильно, не привлекал к себе, не нарушал мое пространство и все же постоянно врывался в него своим низким голосом или вот этими взглядами. И мне нравилось целовать его рот, нравилось касаться его своими губами, вести по ним и видеть, как он начинает дрожать от напряжения. Меня этот взгляд завораживал, гипнотизировал, я погружалась в золотистую магму дичайшего соблазна и не могла уже оттуда выплыть. Какой-то голос, который мне даже не казался моим, шептал и стонал внутри, что я идиотка, что этот человек запер меня в своем доме насильно и гонял по снегу босиком собаками… Но ведь этот же человек отправил на операцию моего брата, этот же человек пожертвовал деньги приюту, этот человек… был какой-то огненной загадкой, полыхал костром, и мне хотелось потрогать его огонь, и я трогала. Я с каким-то затаенным восторгом трогала его волосы или руки, целовала его губы, впивалась в его плечи. И забывала, что нахожусь в клетке с диким опасным зверем, который в любую минуту может оставить от меня ошметки мяса. Я самоуверенно предположила, что мне это больше не грозит. Идиотка. Все еще наивная идиотка. То были последние дни моей наивности.

Последние дни, в которые мне самой уже не нравилось оставаться без него. Не знаю, почему пошла за ним. Наверное, где-то свыше было предначертано сбросить розовые очки и понять, какое он жуткое чудовище, какое он исчадие зла, и в нем нет ни черта святого, ни черта теплого по отношению ко мне. Мной всего лишь игрались, всего лишь вертели меня как-то иначе, чем раньше, чтобы потом в один момент раскрошить в песок и насладиться каждой секундой моей агонии.

Но я решила, что он ко мне относится иначе, не знаю почему, наверное, женщины слишком самоуверенные, и едва мужчина хотя бы немного меняет свое отношение к ним, они уже искренне верят, что это любовь. Боже, я действительно хотела в это верить. У меня не было опыта с мужчинами, у меня не было отношений, у меня не было примеров — как должно быть. Был Огинский, который вдруг стал невероятно обаятельным и сводящим с ума своим вниманием. Был единственный мужчина, с которым меня трясло от возбуждения, и который сводил меня с ума, то заставляя дрожать от страха, то вибрировать в его опытных руках от вожделения.

Я… должна была бежать в этот день. Должна была остаться дома и, пока его нет, в пересменку уйти вместо Алены, которую выпустил бы позже охранник. Все было продумано и даже отрепетировано, когда я оставалась одна в кабинете под предлогом, что мне там уютно, Алена приходила там убирать или приносила мне чай. Мне не надо было выходить на лестницу… не надо было идти следом за ним. Мне надо было сбежать, как я и планировала, но судьбы решаются в мгновения, как и рушатся все иллюзии, как и разбиваются мечты. Все за доли секунд. Смотрела, как он спускается вниз в своем стальном костюме с блестящими волосами и этой неповторимой походкой спортсмена. Я вдруг неожиданно для себя спросила:

— Ты скоро вернешься?

И я впервые увидела у него этот взгляд с сомнением, с каким-то ликованием и сомнением, словно он сам не понял — ослышался ли. И в эту секунду я решила, что останусь… на собственную казнь.

Ведь я позвонила Ларисе, чтобы сказать, что передумала, в тот момент, как зверь решил разорвать меня и не дал сказать ни слова. Когда я поняла, что сделает со мной, меня окатило льдом, градом из ледяных комьев. Сказка обернулась дичайшим кошмаром, и все декорации облезли, оставив после себя обугленные стены. А ведь все могло быть иначе, все могло быть по-другому… нет, не могло. Он хотел меня разорвать и разорвал на части. От меня ничего не зависело. Его игра и его правила. Я плакала не только от боли, я плакала от понимания, что я никто и ничто, я бесправная и безвольная кукла, и он лишь дал мне иллюзию, а потом сам же ее и разломал больно и очень жестоко. И я так и не поняла — за что. Смотрела на его лицо сквозь туман боли и слез и не понимала, почему со мной так. Я ведь так никуда и не сбежала. Он ведь знает, что я отказалась… знает и так безжалостно меня раздирает своей ненавистью, порождая во мне ответную и лютую.

Он двигался, а во мне что-то обрывалось от каждого болезненного толчка, словно я становилась пустой, во мне умирала вера в хорошее, вера в то, что у меня все будет хорошо. Не будет. Он не даст. Он будет топтать мое хорошее, когда ему захочется. А мне хотелось умереть, просто закрыть глаза и больше никогда не открывать, а еще никогда не видеть его! Но я не умерла, и мои мучения еще не закончились. Вряд ли он наигрался. Теперь меня починят, чтоб он мог поломать снова, и вот эта ведьма с черными волосами и взглядом змеи будет присматривать, чтоб все прошло как надо.

— Поживее там! В комнате надо убраться. Слугам не положено мыться в хозяйских комнатах.

Я не мылась, я все еще смотрела на себя в зеркало, на свои опухшие губы, на засосы на груди, на следы его пальцев на плечах. Нет, они не болели, болело внутри. Болело там, где разбилась та самая иллюзия. Я горько ошиблась. Со мной рядом не было невероятного и особенного человека, со мной был зверь в человеческом обличье, и он будет рвать меня снова. Мне было интересно, как меня накажут, если я ослушаюсь — выгонят? Я ошибалась, Огинский наказывал иначе, у него имелся сценарий, и я даже не подозревала, что скоро увижу, как обычно происходит наказание.

— Поживее, я сказала.

Постучала в дверь.

— Мне еще объяснять твои обязанности по дому. Мне есть, чем заняться.

Я стала под струи воды и закрыла глаза, смывая с себя каждое его прикосновение, каждый поцелуй, который я могла бы отдать сама и который никогда не прощу ему за то, что насильно. Ведьма еще долго стучала в дверь, а я ее не слышала, я все терла и терла себя мочалкой, а когда вышла, разъяренная фурия швырнула мне вещи в лицо.

— Переоденься и иди за мной. Завтра утром приезжает госпожа Огинская, и каждая должна знать свои обязанности, а ты ни черта не умеешь. Лучше б тебя выгнали.

— Лучше, — тихо ответила я, — скажи своему хозяину, пусть выгонит, или ты сама можешь увольнять прислугу?

— Думаешь, если тебя здесь оттрахали, ты самая умная? Обычно после секса переезжают в хозяйские хоромы, а не ссылаются мыть туалеты. Так что, думаю, умничать ты вообще не будешь.

Наверное, у нее даже не укладывалось в голове, что я счастлива переселиться в крыло прислуги и никогда не видеть Огинского. Конечно же, это были лишь мечты, и я уже понимала, что никто меня в покое не оставит. Он уже не остановится, я слышала этот приговор в его голосе и видела в глазах, когда он рычал, овладевая мной, и затыкал мне рот ладонью. Казнь для меня теперь выглядела именно так — когда мужчина насилует женщину, которая могла бы отдаться ему по собственной воле, но он решил причинить боль и оказался самым безжалостным палачом в своей слепой ярости.

Глава 24

На удочку насаживайте ложь

И подцепляйте правду на приманку.

Уильям Шекспир

Они готовились к ее приезду так, словно встречали саму королеву. Кристина, как надзирательница, ходила за девочками и тонкой указкой показывала на неидеально расправленное постельное белье, тыкая прозрачным наконечником в морщинку, и мне казалось, она готова этой указкой хлестать нас по пальцам. Я бы не удивилась, если бы она опустила указку на пухлые руки Бины, которая до трясучки ее боялась и очень старалась выслужиться. По всему дому в спальнях были застелены кипельно-белые отутюженные до хруста простыни, стоячие наволочки и пахнущие морозом покрывала с вензелем РО. Мне почему-то казалось, что это не Огинский дал подобное распоряжение вышивать свои инициалы на постельном белье, а та, что скоро приедет. Я мало верила в то, что это будет прекрасная и добрая женщина, судя по напряжению, которое царило в Багровом закате — Кристина лишь жалкое подобие настоящей ведьмы. Настоящую мы все скоро увидим. Меня поселили в одной комнате с Альбиной. Молчаливой и загнанной, как трусливый зверек, который строго следует всем указаниям. Но меня это устраивало, потому что та не лезла с разговорами и расспросами.

Первой же ночью мне приснился Огинский. Это был странный сон. Нет, он не снился мне жутким чудовищем… в самом начале сна он обычно улыбался мне, целовал мои губы, трогал своими красивыми длинными пальцами мои волосы, а в конце его руки обросли шерстью. А вместо рта открылась зубастая пасть с клыками-лезвиями, и он рвал мою плоть и вбивался в меня своим огромным членом. Я рыдала и отбивалась, мои слезы были отчего-то кровавыми, и он размазывал их по моему телу и слизывал раздвоенным змеиным языком. Зверь затыкал мне рот огромной лапой и выл мне в лицо, парализуя своими желтыми глазами. Но больнее всего мне было не ощущать его огромную плоть внутри себя до разрывов, а то, что я помнила, как утром он мне улыбался, ласкал мое тело, и его губы так нежно терзали мой рот, что хотелось расплакаться от отчаянного разочарования. Хотелось кричать в звериную пасть.

«Я же могла тебя полюбить, Рома, моглааааа».

И проснулась вся в слезах. Как не старалась заткнуть себе рот подушкой и не всхлипывать, в маленькой комнате и в гробовой тишине, царящей в доме, мои рыдания, казалось, сотрясают стены. Бина делала вид, что не слышит, а на утро не задала ни одного вопроса. Просто смотрела быстрыми взглядами и тут же отводила глаза.

Когда Кристина привела меня первый раз в столовую, то, прежде чем я вошла, услышала голоса женщин.

— Сучку эту к нам приведут. Займет место Алены, тварь шлюхастая.

— Видать, плохо сосала, раз ее из князей да в грязь, — засмеялась другая.

— Странно. Что не вышвырнул, как остальных своих. Ничего, мы ей устроим здесь ад. Чтоб не думала, что она лучше нас. Из-за нее с Аленой так. Гадина.

— Выживем сучку.

— Не выживите, говорят, хозяин ее из дома не отпускает. Приказал стеречь, как драгоценную.

— Дрянь!

Едва я вошла, шепот стих, и все уставились на меня с таким адским любопытством, от которого у меня вся кровь прилила к щекам. Все они прекрасно знали — кто я и в качестве кого приехала в этот дом. И во многих взглядах я прочла искреннее злорадство и какую-то неведомую мне ненависть, и лишь пару глаз смотрели на меня с сочувствием. Остальные отводили взгляды и кривили лица, отодвигаясь назад, когда я проходила мимо. Но мне было плевать, что именно они думают. Я была готова взяться за любую работу, только бы не ублажать Романа Огинского. Никто из девочек со мной не заговорил и рядом со мной никто не сел. Словно теперь я в опале, а значит, прокаженная. Меня устраивало и это. Я не искала подружек. Плевать, пусть ненавидят. Но чуть позже ко мне подсела темноволосая девушка с короткой стрижкой в круглых очках. Вита поставила поднос рядом с моим и с небольшого чайничка подлила мне кипяток.

— Они считают, что ты сдала Алену и Тима. Ты знаешь, что с ними сделал Монстр?

— Монстр?

— Наш хозяин, — она осмотрелась по сторонам и чуть наклонилась вперед, — их сутки гоняли собаками в заповеднике. Насколько мне известно, оба теперь в больнице с тяжелыми увечьями и круглой суммой в банке за молчание. Кристина сказала им, что это ты подставила их за то, что хотели помочь тебе сбежать. Теперь тебя все ненавидят и желают смерти. Да-да-да, девочка, этот дом только похож на дворец, на самом деле здесь гадюшник из самых ядовитых змей, и вся прислуга мечтает угодить Кристине, чтоб получить прибавку к жалованию и лишний выходной. Поэтому на тебя и настучат, и наговорят в любую секунду, а еще и подсидят. Держись от всех подальше. Завистливые сучки сожрут и не подавятся. Особенно Кристина и ее подружка жополизка Ясмина. Она на кухне работает.

Я застыла с вилкой в руке и смотрела в темные глаза Виты круглые и большие под прозрачными чуть дымчатыми стеклами. Если бы я знала, что все так жутко закончится для людей, которые захотели мне помочь, я бы никогда не позвонила Ларисе.

— Не знала? В этом доме царят средневековые порядки и нарушать их очень чревато. Но здесь и прекрасно платят. Но если б я знала, что это означает прислуживать самому дьяволу, я бы отказалась. Ты, главное, слушай, что тебе говорят и выполняй свою работу. Никто не тронет, если не выделяться и никуда не лезть. Хотя завтра приезжает Паучиха, и некоторые точно лишатся работы. Старая сука жестока и беспринципна. Каждый раз найдет за что уволить или унизить.

Она еще много болтала насчет порядков в доме, о матери Огинского и том, как отсюда вышвыривают провинившихся слуг. Пока к нашему столу не подошла полноватая пожилая женщина и не потрепала Виту по плечу.

— Хорош новенькую стращать. Не так страшен черт, как его малюют. Меня Людмила Афанасьевна зовут, но девочки кличут тетя Люда. Я занимаюсь учетом всего служебного инвентаря в усадьбе еще со времен, когда хозяин наш под стол пешком ходил. То есть, если что-то сломалось и надо починить, заменить, выдать, добавить — это ко мне. А Витку не слушай, она та еще сплетница. Делать ей больше нечего, вот и чешет своим помелом.

— Да ладно, теть Люд. Я ж предупреждаю. Ты ж знаешь, что тут знать надо, как и что, а не то…

— Я заменяю Кристину, когда та раз в месяц ездит в город проведать семью. Если тебе что-то нужно будет, проси у меня — посмотрим, чем можно помочь. Девочки ко мне обращаются.

— У суки, наверное, семья состоит из богомольских лапок сожранного ею очередного супруга.

— Вита! Язык враг твой. Услышит кто, без него останешься. Паучиха найдет — за что тебя его лишить, когда ей нажалуются, а тебе долги выплачивать и выплачивать еще.

Каждый день и даже каждый час, проведенный в этом доме, стирал мою наивность и остро резал меня осколками от разбитых вдребезги розовых очков, с которыми я решила ехать работать в столице. Я все больше и больше понимала, что в мире больших денег нет никакой справедливости, честности и хорошего отношения к людям. Как и в этом доме — конвейер из человеческих судеб и душ. Ежедневная генеральная уборка, словно каждый раз с утра предстоял праздник с многочисленными гостями, а по вечерам уборка на кухне. Не то чтоб Огинский экономил, но штат прислуги был весьма и весьма невелик. Подъем в семь утра каждый день. Пока я не научусь все делать сама, я должна была работать с Витой и Биной. В первый же день работы Кристина заставила меня переплетать волосы и перевязывать «гульку» на макушке. Потом ей не понравилось, что мое платье слишком короткое, и она приказала меня обмерить и сообщить тете Люде, чтоб заказала новую форму. В первых двух комнатах мы убирали втроем, но потом Кристина ушла, и Вита сказала, чтоб Бина заканчивала сама, а мы вдвоем пойдем в спальню хозяина. Едва она это вымолвила, как я застыла с покрывалом в руках.

— Что такое?

— Как — в спальню хозяина?

— А вот так. За тобой закрепили три спальни и кабинет Монстра.

Пальцы, сжимающие материю, дрогнули, и она выскользнула из рук. Бина заворчала, что теперь заново примерять и разглаживать.

— Сама разгладишь, а мы пойдем там уберем. Говорят, у него веселая ночка была. Что стала, Надя? Идем. У нас все четко по времени. Не успеем сдать комнаты Кристине — вычтут из жалования.

Я невольно криво усмехнулась — интересно, а у меня жалование есть? Может, меня можно за что-то уволить?

— Пошли. Мы и так долго провозились. Обычно его в это время там уже нет. Он рано встает. Не трясись вся.

Вита открыла тихо комнату, и мы обе застыли на пороге. Огинский валялся на постели с какой-то девкой и курил сигару, согнув ногу в колене и прикрыв низ живота простыней. По полу были разбросаны его вещи вперемешку с женскими. Меня словно полоснуло плетью по спине. С такой силой, что я вся дернулась. Боль, как бутон цветка, раскрывала свои лепестки где-то под ребрами ровно посередине. Она обжигала пульсацией, и я понятия не имела, что она означает и почему мне вдруг стало нечем дышать. Белокурая женская голова покоилась на подушке, и тонкая рука свешивалась с края постели. Лепесток за лепестком она расцветала все сильнее и сильнее, эта адская дрянь внутри меня. Снова опустила взгляд на пол на разбросанные в беспорядке вещи и не смогла сделать ни шагу вперед.

— Пошли. Давай. Не пялиться. Вытрем пыль, пособираем вещи с пола, вымоем ванну и санузел. Если к тому моменту они уйдут завтракать, сложим постель.

Вита толкнула меня в плечо, и мы зашли в комнату. Роман поднял на меня взгляд исподлобья, и я вся дернулась, едва ощутила физически его презрительное удовлетворение от моего унижения. Он не улыбался, но эта циничная ухмылка всегда пряталась в линии его рта. Интерес Огинского ко мне длился ровно долю секунды, как, наверное, он посмотрел бы на прислугу, побеспокоившую его с утра. Хотя я ошибалась, ему было совершенно на это плевать. Мы не являлись для него людьми. Нас и не существовало вовсе. С таким же успехом дверь могло открыть сквозняком.

Он встал с кровати голый и, совершенно не смущаясь, прошел через всю комнату в ванную. Тяжело дыша и сжимая в руках тряпку, я проводила его взглядом. Через несколько минут он вышел оттуда, набросив халат, отправился на веранду, а его… его любовница, или кто она ему там, потянулась на подушках и приподнялась на руках, тоже совершенно не обращая на нас внимание. Ее тяжелые полные груди со следами засосов колыхнулись, когда она подняла руки, собирая волосы на затылке, а потом встала с постели, потянув за собой простыню, и вышла к нему на веранду. Обняла сзади и склонила голову ему на спину. И я вдруг поняла, что у меня начинается истерика… она накатывает волнами вместе со жгучей невыносимой тоской и отвратительным пониманием, что лишь со мной он как животное, как зверь. Со мной. Как с падалью… а со своими вот этими богатыми суками… он по-другому. С ними он занимается любовью… И в эту секунду я поняла, что именно это и причиняет мне сейчас невыносимые страдания. Сама не заметила, как смахнула хрустальную вазу со стола, она вдребезги разлетелась по полу.

— О боже, — охнула Вита и посмотрела на меня, а я на нее. — Давай я сейчас… я помогу убрать.

— Руками пусть собирает. Сама.

Послышался голос Огинского, и я вскинула на него взгляд, он застегивал штаны, пока его девка зашла в ванну. Смотрит на меня, ухмыляясь.

— Каждый осколок руками. Я потом проверю. А ты пошла вон. Не мешай ей.

Вита тут же попятилась к двери, а я опустилась на корточки, подняла первый осколок и бросила в пластиковое ведро. Боль трансформировалась в жгучую ненависть, которая чернотой накрыла тот самый цветок, заглушая причиняемые им страдания.

Я ползала по полу на коленях и складывала осколки в ведро, а они оба одевались, и она спрашивала у него, когда они снова встретятся, а он отвечал, что сам ей позвонит. Они просто разговаривали, не замечая меня совершенно. Пока я резала пальцы и царапала голые коленки, она завязывала ему галстук и продолжала что-то говорить об их прошлой встрече, и что это было неожиданно. На этом моменте он прервал ее грубо, как он умеет, а потом просто переступил через мою руку начищенными блестящими туфлями, следом за ним и узкая белая туфля на высоком каблуке едва не пробила мне пальцы. Дверь за ними захлопнулась, а я разрыдалась прямо там на полу, закрывая лицо порезанными пальцами… Нет, проклятый бутон никуда не делся, он полностью раскрылся внутри меня лепестками — опасными бритвами и изрезал мне душу. Мой персональный аленький цветочек.

* * *

Я думал, что мне станет легче, что я забуду, как она выглядит, ровно через пару дней, если не буду ее видеть. Как раньше. Как с каждой до нее. И не получалось. Ни хрена у меня не получалось. Стало хуже. Оказывается, я успел привыкнуть, что она рядом. Ведь никто до нее настолько рядом не оказывался. Меня начало ломать по ней, едва ее не оказалось в моей досягаемости. Я справлялся где-то пару часов. Наверное, так люди пытаются завязать с зависимостью. Они кажутся себе крутыми и могущественными царями над собственными эмоциями и желаниями. Считают, что по щелчку пальцев можно выкинуть из своей жизни то единственное, что приносит кайф и взрывает нирваной сознание. А потом проходят первые часы, и уверенность начинает таять пропорционально адскому желанию получить свою дозу. Теперь я их понимал. Наркоманов, которых всегда искренне презирал. Оооо, как я их хорошо понимал. Я даже полистал, как это бывает, чтобы понять, от чего меня так скручивает и когда станет легче, когда, мать ее, эту сучку, меня перестанет так выворачивать от больного желания ощутить ее запах, тронуть ее волосы, услышать голос, посмотреть ей в глаза. Меня по-настоящему дробило на части. И я ждал, я терпеливый сукин сын, ублюдок, склонный не только к садизму, но и к дикому мазохизму, выжидал, когда попустит. Ведь я способен вытерпеть все. Я бог своего разума и тела. Я могу снять с себя кусок кожи и сожрать его не моргнув глазом, если захочу. И я это делал, когда доказывал себе, что я не ничтожество и что моя сила воли превосходит таковую у отца в тысячи раз. На моей руке остались несколько шрамов от срезанных кусков плоти.

И вот какой парадокс, а вытерпеть двадцать четыре часа без нее я, оказывается, не мог. Впервые выпил лишнего. Хотел анестезии, мне казалось, виски заглушат бешеное желание рвануть в эти чертовы комнаты прислуги и забрать ее к себе. За стенку. В ее комнату, под которой можно стоять жалким придурком и прислушиваться к шорохам за дверью, стараясь разобрать звуки ее дыхания. Не принесло облегчения и наказание виновных. Ни черта не принесло наслаждения, за которым я так гнался, даже скулёж Ларисы и Гоши, которых я оставил без средств к существованию и перепродал их сомнительный бизнес их конкуренту, а потом заставил обоих к такой-то матери переехать из города и никогда здесь не появляться. Я мог бы пустить сучку Ларису по кругу и отрезать уши ее мужу, но мне было гораздо интереснее смотреть, как он целует мои ноги и умоляет не трогать его бизнес, который по сути принадлежит мне. Смотреть, как он бьет свою жену, как пинает ее ногами, и понимать, насколько оба жалкие и продажные твари. Насколько жалок он… ее мужчина, готовый унизить свою женщину при других, готовый ее бить до полусмерти.

И в голове рваными кадрами мечущееся подо мной тело солнечной девочки. Всплеск возбуждения вместе с невероятно отвратительным осадком разочарования. Но ОНА не моя женщина. Она могла ею быть, но не захотела. Она мною играла. Не похотью, нееет, не извечным оружием, которое находится у каждой между ног и за пазухой, она взяла в свои ладошки мое заледеневшее сердце и пинала его. Грела, перекидывала с руки на руку, а потом швырнула себе под ноги и раздавила. Мне было достаточно ее раздвинутых ног, но она захотела намного больше, чем просто быть моей игрушкой. Она подсадила меня на себя и только потом сообщила, что ее яд смертелен и она сжирает, как кислота, ошметки моего сердца. В первую ночь после всего… после того, как вышвырнул ее к слугам, я впервые за долгое время спустился в мастерскую в подвальном помещении. С бутылкой виски в руках я рисовал эту дрянь на холсте. По памяти. Изгибы ее тела, лицо, груди и живот, потом хватался за каменный член и дергал рукой до изнеможения, и нет никакого оргазма, потому что не она. Потому что не похожа. Потом мял и сдергивал на пол, делая глотки из горлышка бутылки. Ни черта это не она… она другая. Живая совсем другая. А еще перед глазами тело ее, мною подавленное, поломанное… а ведь я ее по-другому хотел. Я к ней, как к хрусталю, и за каждой реакцией, как пес за эмоциями хозяйки. От ее оргазма шалел больше, чем от своего собственного, ничего вкуснее в жизни не слышал, чем ее стоны, и не видел, чем ее закатившиеся глаза и задыхающийся рот. И я, вместе с тем, ничего омерзительней, чем застывший взгляд, пока я вбивался в ее окаменевшее сведенное судорогой боли тело, не видел. Суууука. Только сейчас начал понимать, что она меня к себе гвоздями ржавыми со сбитой резьбой прикрутила каждой своей улыбкой, касанием пальцев, словом ласковым.

Позвонил впервые за много лет бывшей любовнице. Шлюх не хотел. Клемануло меня. Не хотел платить. Что-то настоящее и срочно. Что-то каплей бальзама туда, где саднит. Жанна была со мной несколько месяцев еще до свадьбы с Мартой. Тогда я еще затевал какие-то отношения, во что-то лез и даже во что-то верил. Кинул ее ради отцовской куклы. Мне нужна была его игрушка.

Она приехала через час после звонка. Ничего не спрашивая, сбросила с себя одежду и опустилась на колени. И начался гребаный марафон на несколько часов. Я ее по-разному, жестко и осторожно, мял и рвал на части, и опять нет. Яйца болят, в глазах рябит, весь потный, трясущийся от напряжения, она изошлась криками и стонами, уже честно молит не трогать, потому что не выдерживает.

Кончил только у нее во рту вяло и не остро, как избавился от тяжести на четверть. Вначале выгнать Жанну хотел, а потом… потом ярость взяла на дрянь, из-за которой новая язва внутри, новая психологическая дрянь в дополнение ко всем моим язвам, о которых знаю только я и психиатр, которого когда-то нашел мне мой отец. Мне захотелось увидеть ее лицо, когда она войдет в мою спальню с тряпками и ведром, когда увидит со мной другую.

Жанна принялась собирать свои вещи, а я взял ее за руку и притянул к себе.

— До утра останешься.

Она не возражала, в глазах вспыхнула… бл*дь, а чем можно заменить это проклятое слово? И мне было плевать, что утром она уедет, и я больше ее не наберу, а возможно, и заблокирую входящие от нее. Я не спал. Я ждал утра. Полулежал на спине и курил сигару за сигарой рядом с совершенно безразличной мне женщиной, и думал о том, что ту, другую, я хотел бы видеть по утрам рядом с собой. Из-за того, что прислушивался к каждому шороху, услышал, как она идет еще только по ступеням.

Вот она — первая инъекция наркоты после дичайшей ломки. Первая капля обожгла иссохшие вены, и я чуть не застонал вслух от предвкушения. У меня от него дернулся член. Почти сексуальное возбуждение от, мать ее, радости видеть мою маленькую лживую дрянь. Вошла в спальню и даже в бесформенной одежде показалась мне невозможно красивой. Окинул взглядом, и грудную клетку расперло от волны запредельного кайфа. Вот она — настоящая доза эндорфинов потекла по венам, запенилась, забурлила. Ее лицо, большие глаза такие нежные… все еще не утерявшие этого особенного кристального блеска, чуть тронутые подрагивающим хрусталем слез, волосы тугой косой по спине и толстый пояс фартука затянул талию, и у меня заныло везде, засаднило. Захотелось на хер всех выгнать и остаться с ней здесь вдвоем. Распустить ее волосы и просто зарыться в них лицом. Бл***дь, как же я ее за это ненавидел. Потому что она меня сделала. Снова. Так просто. Совершенно не осознавая, что одним взглядом поставила меня к столбу и прижала дуло пистолета к виску.

Вскочил с постели, чтоб не успели заметить, что у меня стоит только от взгляда на ее голые ноги в носках и мокасинах. От того, как представил их согнутыми в коленях и разведенными в стороны и свою голову между ними.

Включил воду и кулаком по кафелю до мяса, уже не впервые, по свежим ранам. Потому что перед глазами упрек в ее глазах и собственное отражение монстра с окровавленными клыками и уродливой пастью. Вышел злой, как дьявол, и на холод, остыть, не смотреть на нее.

А потом… потом меня ошпарило волной вспенившегося адреналина звоном битой вазы. Выскочил и уже знал — она разбила. Смотрел, как она растерянно замерла, глядя на осколки, а у меня перед глазами не битое стекло, а мое уродливое сердце, которое она уронила точно так же. Нечаянно, а может быть, и намеренно. Я еще не знал, играет ли девочка профессионально или это дилетантские ошибки, за которые платим по счетам мы оба. И долбаному психопату во мне захотелось, чтоб она собрала их руками… нет, не хрусталь, а осколки меня. Чтоб резала свои тонкие пальцы ими, чтоб ползала на коленях перед ними.

А у самого саднит внутри, и я не отрываясь слежу за тем, как она складывает куски в ведро, такая маленькая, хрупкая, сломленная и в то же время без единого изъяна. Вздрогнул, когда на ее пальцах кровь увидел… боль вернулась, впилась мне в грудную клетку, как раскрытыми ножницами, и начала кромсать каждый раз, когда в ведро падал очередной осколок.

Вышел из спальни и стиснул челюсти, чтобы не вернуться обратно.

В офисе не мог работать, к дьяволу разогнал совещание, чуть не вышвырнул в окно Марка. У меня бумаги на столе лежат, их подписать надо, а я вижу ее окровавленные пальцы и дергаю первые пуговицы рубашки. С самой первой встречи эта ведьма вызывала щемящее непонятное мне ощущение, от которого взреветь хотелось, и я был против него бессилен. Как тогда, когда нашел ее на складе и отогревал ее ноги и руки в своих руках. И… я снова выпил. Не знаю сколько. Наверное, много… настолько много, что мне стало насрать, куда она хотела бежать и с кем. По хрен. Она все равно здесь, а даже если бы сбежала, я б нашел и вернул. Так какого хера я наказываю себя… не ее. Себя!

Протрезветь надо, услышать, как лжет. Как бежать договаривается с Ларисой. Пролистал файлы разговоров и наткнулся на самый последний. Кажется, я его еще не включал.

А потом на перемотку. Снова и снова. Снова и снова. Как идиот со съехавшими мозгами. Пью из горлышка виски, слушаю-слушаю-слушаю.

Марк меня застал с полупустой бутылкой. Не помню, что он говорил, я его вытолкал взашей и уехал домой. Без объяснений. Ни слова ему не сказал. Несся бешеным маньяком по трассе с музыкой на всю громкость так, чтоб казалось, что из ушей кровь сейчас хлестать начнет.

Бросил машину и взбежал по ступеням крыльца быстрым шагом через весь дом в то крыло, куда за несколько лет даже не сворачивал. Толкнул дверь в кухню и остановился, ища ее взглядом. Когда меня увидели — вытянулись в струну, и все разговоры стихли, а она тарелки складывает в стопку пальцами, заклеенными пластырем. Быстрыми шагами подошел к ней и схватил за запястье — уронила тарелку и с ужасом мне в глаза смотрит. Наклонился, поднял осколок и, глядя ей в глаза, повел по своим пальцам, чувствуя, как дергается верхняя губа, когда стекло входит в плоть и осторожно раскрывает рану, раскраивая мою ладонь надвое… Она медленно опустила взгляд и тут же меня за руку схватила. Глаза огромные и в них нечто невообразимое творится.

— Не надо…, - едва шевеля губами.

— Пошли, — выдохнул ей в лицо.

Глава 25

Она протянула мне руку,

которую я не знал, как взять,

и я сломал ей пальцы своим молчанием.

(с) Джонатан Сафран Фоер

Я потянул ее за собой по коридорам, пачкая кровью тонкое запястье и чувствуя, как меня всего рвет на части, трясет, лихорадит. И даже не понимаю, что она не сопротивляется, идет следом, едва поспевая, пока вдруг не дернула меня к себе за руку, и я остановился, глядя ей в глаза ошалевшим взглядом и осознавая, что я пожираю ее лицо, как чокнутый, как какой-то безумец, который вдруг увидел плод своего больного воображения наяву перед глазами. Но мое проклятое воображение оказалось настолько обнищавшим за эти дни, что не смогло передать и десятую долю блеска ее глаз и запаха кожи, который забился в ноздри и заставил чуть ли не застонать от удовольствия.

— Я сама пойду.

Кивнул, но руку ее не выпустил. Сейчас это было равносильно тому, чтобы отрезать себе пальцы. Повел за собой, чувствуя гулкие удары сердца где-то в висках головной болью и пульсацией, отдающей в затылок. Завел ее в кабинет и дверь закрыл. Долго в глаза смотрел и все холодело внутри, застывало от понимания, что там, в ее пронзительно-голубом небе ужас застыл, она ждет от меня только боль… а у меня для нее больше боли не осталось. Только своя собственная, и я не собирался ее отдавать никому. Как самый отъявленный скряга, я впился в нее скрюченными руками и упивался ею словно конченый мазохист, у которого от бешеных эмоций в крови произошел ядерный взрыв, и он не готов отдать ни одну из них даже за анестезию. Я не знал им названия, но я хотел выстрадать каждую из них, потому что вкуснее, чем эта тоскливая боль, у меня никогда ничего не было.

Не отпуская взгляд Нади и чувствуя, как в груди дергается сердце. Оно хочет возмездия. Оно хочет жертву. Жаждет справедливости. Я в другую ее руку осколок тарелки вложил и к себе дернул.

— Режь… давай. Ты же хочешь, я знаю.

Ровные темные брови слегка нахмурились, и в страх в ее зрачках вплетается что-то мне совершенно незнакомое, и в тот же момент я не хочу, чтобы оно появлялось… я не хочу, чтоб он менялся ее взгляд вот так, как сейчас. Мне больше нравилась ненависть в них, а не вот это убийственное разочарование и… жалость?

Забрала у меня осколок, и я услышал, как он со звоном на пол упал.

— Не знаешь. Ты ничего обо мне не знаешь. Мне не нужно причинять кому-то боль, чтоб наказать… я не ты.

Давай. Маленькая. А у тебя неплохо получается давать сдачи. Мне впервые за много лет больно, и я не держу твои удары.

— А что нужно? Чего ты хочешь? Скажи мне…

Молчит, просто высвобождает руку из моих пальцев, а я отпустить не могу, вцепился намертво. А потом разжал ладонь. И все это в глубине ее космоса, все это там в синей бездне моего персонального безумия. Где как в зеркале отражаюсь я — чудище, которое мечтало залить ее небо кровью и болью. Взгляд отвести не могу.

Думал, она сейчас убежит, спрячется от меня, а она мою ладонь перевернула и платок из маленького кармана на груди достает, пальчики дрожат, и она к ране моей прикладывает, завязать пытается.

Я смотрю на ее опущенную голову, на то, как затягивает уголки платка, и меня еще больше трясти начинает. Захотелось исполосовать все руки, чтоб каждую рану вот так трогала без отвращения.

— Перекись надо и забинтовать. Аптечка есть?

На меня снова посмотрела и дух захватило. Это больное ощущение, что я что-то ужасное совершил, что-то омерзительное по отношению к самому себе… Так ведь не бывает. Таких людей, как она. Мне кажется. Она мираж. Так не бывает, что б я ее до крови и в пепел, а она воскресала, и у нее хватало сил и меня оттуда выдергивать просто вот этими касаниями к моим ранам.

Взял ее руки за запястья, слабо дернула назад, но я удержал, к лицу своему поднес, сам не понял, как к губам пальцы ее, заклеенные пластырем, прижал, и все, и накрыло меня. У нее даже подушечки пахнут чем-то непостижимым, чем-то неизведанно-сладким и опасно нежным. Целую ее ладони, прижимаю к лицу, а она не шевелится, так и стоит у двери, готовая в любую секунду бежать от меня прочь.

— Мне тебя надо, Надяяя. Тебя…, - бормочу как умалишенный, тыкаясь губами в холодные маленькие руки, — вместо перекиси, вместо анестезии, ты же сама… сама сказала, что нужна мне.

— Я ошиблась, — едва слышно, и я все еще сжимаю тонкие запястья и ищу ее взгляд, а она куда-то сквозь меня смотрит. — Не нужна. Ты все ломаешь… все, к чему прикасаешься. Тебе никто не нужен.

Наверное, я мог ожидать от нее чего угодно. Я даже хотел, чтоб она взяла в руки кусок стекла и раскромсала мне лицо. Я бы позволил. Я ожидал, что она будет обвинять меня и упрекать, что выплеснет на меня весь яд и ненависть, я хотел этого, я был готов к ее ненависти намного больше. А она взяла и обезоружила меня вот этим тихим голосом и застывшей синевой взгляда.

«— Я не поеду, Лар. Отмени все. Я передумала.

— Ты что — издеваешься? Я уже все организовала и деньги заплатила. Что это за бред?

— Ничего. Возьми себе из тех денег, что тебе заплатил за меня Роман.

— Ты серьезно? Ты хочешь остаться с этим чудовищем? Ты ведь рыдала мне, что он монстр и ты боишься его.

— Боюсь.

— Так какого хрена?

— Я ему нужна… тебе не понять, а я чувствую, что нужна ему. И он не чудовище…»

Да. Она была мне нужна, как кислород, как кусок солнца в абсолютной тьме, как глоток воды иссохшему от дикой жажды. И я… я никогда не слышал, чтоб обо мне говорили вот так. По-настоящему. Сколько раз я прослушал эти слова — не счесть. Наверное, это самое лучшее из всего, что я когда-либо слышал в своей жизни.

«Нужна ему… нужна ему… нужна ему». И нет, это не жалость, это нечто огромное по своей величине. Нечто настолько бесценное, что каждый раз, когда ее голос раздавался у меня в голове, я начинал задыхаться от переизбытка чувств.

— Чего ты хочешь? Проси что угодно…

— Неправда. Ты не дашь, что угодно.

Все так же не смотрит на меня, а я все… я больше не могу себя контролировать, я сжать ее, сгрести хочу в объятия и целовать до умопомрачения, чтоб губы лопались от этих поцелуев, и пальцы судорогой свело от желания притронуться к ее волосам.

— Отпусти меня домой.

Вскинула на меня взгляд своих кристально чистых омутов в обрамлении длинных изогнутых кверху ресниц. И от одной мысли, чтоб отпустить, внутри раздался бешеный рык протеста, я с трудом сдержался, чтоб не зареветь ей в лицо «нееет».

— Что угодно другое.

— А мне больше ничего не нужно.

Я усмехнулся.

— Женщинам всегда что-то надо: вещи, золото, алмазы, шубы, яхты, гаджеты. Хочешь, я куплю тебе город? Страну, хочешь? Звезду твоим именем назову?

— Купи себе сердце, Рома.

Ударила все таким же тихим голосом, и в глазах взметнулась ярость. В ее глазах.

А я ментально пополам согнулся. Метко ударила под дых, чтоб все внутренности в узел.

Прищурился, отпуская тонкие руки и чувствуя, как разъедает душу разочарованием, и оно намного сильнее чем то, когда считал ее предательницей и лживой дрянью. Оказывается, слышать ее правду не просто больно, а я стою перед ней и истекаю кровью.

— Тебя бы это сделало счастливой? Если бы у меня было сердце?

— Это сделало бы счастливым тебя.

Я потом долго вспоминал ее слова, каждое оказалось особенным и имело двойной, нет, тройной смысл. Маленькая провинциалка с наивными глазами и толстой деревенской косой оказалась умнее любого философа. Но она не учла одного, что я не могу купить себе то, что давно превратилось в ошметки и валяется у ее ног.

— Я прикажу перенести твои вещи в твою комнату.

— НЕТ!

Я впервые услышал, как она повысила голос.

— Я хочу оставаться там, где я сейчас. Мне там привычней и понятней.

— Подальше от меня?

— А разве для тебя имеет значение дальше или ближе?

— Верно. Не имеет.

Я ее каждый удар чувствовал, как будто хлестала шипованной плетью и присыпала солью. Я злился на себя. Злился, что полностью ей проиграл. Впервые в жизни моя игра зашла в тупик, и я был тем самым королем, который завалился на собственной стороне игрового поля.

— Я найду тебя везде, Надя. Куда бы ты от меня не спряталась. И я сейчас не только об этом доме.

— Я знаю.

И я по глазам вижу, что знает. Теперь у нее в руках есть оружие острое. Заточенное со всех сторон, и она в любой момент может меня им колоть. Резать. Бить.

— Я могу идти? У меня еще много работы.

— Ты…

— Я хочу. Ты сказал, что я могу делать все, что я хочу. Так вот, я хочу жить там, с девочками, хочу, чтоб ты не приходил ко мне и не трогал меня больше, хочу…

Снова вскинула голову, и я стискиваю пальцы в кулаки, чтобы не врезать ими у ее головы.

— Или это слишком много?

— Продолжай. Огинский слов на ветер не бросает. Развлекайся. Я запоминаю каждое пожелание.

— Хочу, чтоб ты оплатил лечение Алены и Тима, и чтоб не преследовал Ларису и ее мужа.

И тут я не выдержал и расхохотался.

— Ларису? Ты знаешь, зачем она помогала тебе сбежать? Потому что я из-за тебя ее шлюх больше не брал, избавиться от тебя хотела. Она тебя продала. Надя? За несколько тысяч, просто как вещь.

Отвернулась и тяжело вздохнула.

— Можно я уйду?

Дернул ручку двери и распахнул ее настежь.

— Иди.

— Спасибо.

Пошла в сторону ступенек, потом вдруг обернулась.

— А маме… маме можно позвонить?

— Нет! Я сам позвоню. У них все хорошо.

Кивнула и пошла вниз по лестнице, а я силой захлопнул дверь и таки взревел, сметая все на хрен со стола, с полок, задыхаясь, но не от ярости. А от боли. Она меня словно ножом изрешетила. И каждый удар точно в цель. В самую сердцевину, и я понимал всю безнадежность каждой своей эмоции к ней, всю ту пропасть, на дне которой валяюсь один и смотрю наверх, где она с милой и нежной улыбкой сыплет на меня комья земли. Оказывается, любовь — это могила, в которой живьем гниет обезумевший от нее идиот в полном одиночестве и понимании всей тщетности попыток выбраться из нее наружу. Ничего, мы умрем в этой могиле вместе, Надя.

Зазвонил мой сотовый, и я выдернул его из кармана.

— Да!

— С каких пор ты не знаешь, кто тебе звонит, Роман?

Голос матери заставил стиснуть спинку стула до хруста суставов, чтобы сдержаться от всплеска эмоций. Как и всегда с ней. Ни одной она не видела с тех пор, как мне исполнилось одиннадцать.

— Здравствуй, мама.

— Вот так-то лучше. Я уже прилетела, через несколько часов буду у тебя.

* * *

Она выстроила нас в шеренгу в столовой для прислуги. Я не могла назвать ее тем именем, которое дали ей ее родители, потому что называть эту женщину самым прекрасным словом на земле для меня было невозможным и слишком кощунственным. Она подняла всех в шесть утра. Лично входила в комнаты и заставляла вставать с постелей, смотрела надменным взглядом масляно-серых глаз на каждую из нас, словно изучала. Ее седые волосы с металлическим холодным оттенком были уложены в совершенно невозможную для шести утра прическу. Очень худая, во всем черном она напоминала мне ворону. А не паучиху, как назвала ее Вита. Есть люди, чья внешность обманчива — так вот, ее внешность на все сто процентов соответствовала каждому сказанному ею слову. Мертвенно-бледное лицо и какие-то неживые глаза без искры и симпатии к кому бы то ни было. Даже маячившая за ее спиной Кристина не вызывала в мадам Огинской никаких эмоций.

Она говорила очень тихо с презрением и снобизмом в довольно красивом голосе. Подходила и рассматривала каждую из нас.

— Имя?

— Светлана.

— Сколько лет, из какого агентства и откуда прошлые рекомендации?

Аккуратная очень тонкая бровь Вороны приподнялась, и она склонила голову чуть набок.

— Двадцать восемь лет. Агентство «Вайолет», рекомендательное письмо я отдавала Кристине Александровне.

— Значит, у вас всего лишь одно письмо?

Девушка кивнула, и Ворона обернулась к Кристине.

— Мы больше не нуждаемся в услугах Светланы. На ее место завтра заступит другая девушка. Позаботьтесь, чтоб ей все выплатили. Рекомендаций не будет.

— Но почемууу?

— Потому что главным требованием при трудоустройстве в Багровый закат являются три рекомендательных письма с предыдущего места работы. А с данным агентством я прекратила работать два дня назад.

Лицо Светы покрывается красными пятнами. Она сглатывает, как будто ком застрял в горле, и на глазах блестят слезы.

Она уволила троих, прежде чем поравнялась со мной. Выше меня на полголовы, смотрит сверху вниз, как на насекомое, ни одной эмоции в глазах, а у меня волной неприязнь, даже ненависть к этой высокородной мадам, или кем она там себя возомнила. Говорит с нами, как с отбросами. Можно подумать, сейчас средневековье. И в то же время она внушает страх и неясное чувство тревоги, как будто от нее можно ожидать что-то очень плохое, и увольнение это не самое паршивое, что может сделать эта неприятная женщина.

— Имя.

— Надежда. Двадцать два года. Я не от агентства, и у меня нет ни одного рекомендательного письма.

Наверное, за все время пребывания в этом доме я еще не испытывала подобного удовольствия. Лицо матери Романа вытянулось, и от неожиданности она несколько раз моргнула.

— И, да, я бы не возражала, если бы меня уволили.

— Что за дерзость вы себе позволяете?

В ту же секунду Кристина взяла Огинскую под руку…

— Нам нужно поговорить, Любовь Викторовна.

— Кто это такая? Откуда она здесь?

— Идемте-идемте.

— Куда вы меня тащите? Уберите руки. Это кто такая? Пусть немедленно начинает собирать вещи. Кто взял эту пигалицу на работу?

Лицо Огинской покрылось красными пятнами.

— Ваш сын… и он дал указания не трогать ее и не нагружать работой.

— Что это значит?

— Нам лучше отойти…

Огинская смерила меня уничижительным взглядом и последовала за Кристиной. А та крикнула:

— Всем за работу. Быстро! Что рты пооткрывали? Бегом!

Я смотрела вслед Вороне, как меня вдруг взяла под руку Вита.

— Паучиха тебе этого так с рук не спустит. Она отомстит.

Я усмехнулась и вдруг поняла, что меня искренне забавляет эта ситуация.

— Пусть она меня уволит.

— Скорее всего, именно это она и захочет сделать, но, когда поймет, что это невозможно, я не думаю, что на этом все и закончится.

— Мне уже давно нечего бояться.

— Вот и напрасно. До сих пор неизвестно, каким образом умерла госпожа Огинская, которая ужасно не нравилась Паучихе.

Я резко посмотрела на Виту, и та пожала плечами.

— Что?

— Какая она была… госпожа Огинская? Его жена?

— Не знаю. Я ее не застала. Говорят, очень красивая, светловолосая с лицом как у голливудской звезды и божественным телом.

— Как она умерла?

— Никто не знает. Ее нашли мёртвой рано утром, врач сказал — передозировка наркотиками, но никто раньше не замечал за ней пристрастие к кокаину. Это надо у Люды спрашивать, она здесь все и про всех знает. Пошли работать, Паучиха скоро вернется, она лично проверяет все комнаты после уборки и ищет к чему придраться. Может заставить переделывать.

Мы пошли по лестнице наверх, а следом за нами тащилась перепуганная Бина, которая еще со вчерашнего дня смертельно боялась, что ее уволят.

— Кристина изменила нам расписание комнат. Отправила тебя убирать дальние самые, нежилые. Это проще простого, там пыль и пол. Постель менять не надо. Окна протрешь и пооткрываешь, цветы польешь.

— Я больше у него не убираю?

— Нет. У него — нет. У него сегодня Ясмин убирать будет.

Я кивнула, а потом вдруг схватила ее за руку.

— А он с ними спит?

— С кем?

— Со слугами.

Вита расхохоталась.

— Он? Со слугами? Да он ни разу к нам не приходил, не то чтоб спать. Мы для него мусор. Отбросы, он нас вообще не замечает, как предметы мебели. Он спит с высококлассными шлюхами с внешностью голливудских звезд.

Потом вдруг посмотрела на меня и нахмурилась.

— Они все тебя ненавидят, потому что считают, что ты выделываешься и набиваешь себе цену, чтоб не стать однодневкой в постели хозяина. А вообще, я тебе скажу, ну и представление ты нам устроила с этой вазой. Все об этом только и говорили, как он руку порезал и в глаза тебе смотрел.

Вита через перила лестницы перегнулась и обратно выпрямилась.

— Чертов дом, уши даже у стен есть. Осторожна с ним будь, чокнутый он… так смотрел на тебя, что мне страшно стало. У него с головой большие проблемы. Одна из любовниц из-за него вены порезала и умерла. Жуткий он, не дай бог, чтоб такой влюбился, это ж хуже смерти.

Я смотрела ей в глаза, сверкающие под очками, и ничего не понимала из того, что она говорит. Точнее, я понимала, но в голове у меня это не укладывалось.

— Я б не хотела, чтоб какой-то больной псих ко мне страстью воспылал. Такое обычно чьей-то смертью кончается. Так. Все. Идет кто-то. Я пошла. Держи ключи.

Вручила мне связку из трех ключей и один выделила.

— Вот этот твой. Второй от соседней комнаты. Там Кристина сама раз в неделю убирает.

Она быстро сбежала по лестнице, а я ключи уронила. Тут же подобрала и пошла к комнатам. Какая тихая сторона дома, явно нежилая. Зачем здесь убирать — непонятно, притом каждый день. Но у богатых свои причуды. Оказавшись наедине с собой, снова начала вспоминать наш вчерашний разговор с Огинским.

Я не понимала ни чего он от меня хочет, ни что именно происходит со мной в его присутствии, и от этого становилось не просто страшно, а жутко. Словно я сама заражаюсь его сумасшествием и одержимостью собой. В это сложно поверить, но, как и любая женщина, я ощущала на подсознательном уровне, что то, что чувствует ко мне Огинский, это намного страшнее, чем похоть. Это бездна, из которой он тянет ко мне руки и хватает меня, чтобы затянуть в свой мрак. И в какой-то момент мне самой хочется сплести свои пальцы и тащить его на себя, а потом я понимаю, что меня там раздерут на части его демоны, и хочется бежать без оглядки.

Да, я говорила Ларисе, что нужна ему… но это было до того, как этот зверь терзал мое тело и дробил меня, как личность. И в то же время вспоминался его обезумевший взгляд и дрожащие руки, голодный рот, терзающий мой, и шепот, как у одержимого дьяволом.

Вчера… когда целовал мои пальцы и прижимал ладони к своему лицу, саму лихорадило от его эмоций, резонансом разрывающих и меня. Это было настолько неожиданно… видеть его затуманенный взгляд полный какого-то дикого отчаяния. Пугающего своей силой и глубиной. Но было в этом нечто завораживающее… В его страсти. Нечто, сводящее с ума и заставляющее трепетать и в то же время презирать себя за этот трепет. Потому что я та самая бабочка в паутине, та самая, что села на нее лапками и вдруг прилипла, и запуталась.

Я повернула ключ в замке и вошла темную комнату. Поискала на стене выключатель, и помещение тут же залил мягкий свет. Шторы задернуты на окнах так плотно, что сюда не попадает ни один луч солнца. Я вдруг поняла, что перепутала ключи, и это другая комната. Не гостевая спальня, а какой-то запертый кабинет, в котором, судя по всему, сто лет никто не бывал.

Я тихо прикрыла за собой дверь и прошла вдоль стен со шкафами и полками с книгами. На стене висел портрет, завешанный черной материей. Я подошла к нему и, став на носочки, отодвинула кусок ткани — на нем был изображен мужчина, очень похожий на Романа, но с седыми волосами. Наверное, его отец.

Странно, почему в этой комнате убирает только Кристина? Здесь что-то спрятано? Что-то, не предназначенное для глаз других слуг?

Я подошла к столу и принялась отодвигать ящики в поисках того самого секретного, но ничего, кроме стопки писем и нескольких альбомов с фотографиями, не нашла. Альбом оказался настолько тяжелым, что выпал у меня из рук, взметнув облако пыли, и упал на ковер. Я наклонилась, чтобы поднять, и замерла над открытыми страницами. С одной из них на меня смотрели Ворона и какой-то мальчик с уродливым лицом. Я схватила альбом и положила на стол, внимательно всматриваясь в ребенка с яркими желтоватыми глазами. Но жуткое врожденное увечье отвлекало внимание на себя — вывернутая верхняя губа, словно разорванная в двух местах и сшитая пусть и аккуратно, но все равно уродуя лицо ребенка. Я закрыла до половины лицо пальцами и вздрогнула — на меня смотрели глаза Огинского. Я листала все дальше и дальше. Уродство становилось все менее и менее заметным, но по-прежнему искажало нижнюю часть лица.

Я не знаю почему, но внутри меня словно все сжалось в какой-то тугой узел. Я листала и листала эти фото… и всматривалась в глаза ребенка — в них было примерно такое же выражение, как и вчера, когда он целовал мне пальцы. Безысходность и дикое отчаяние, а еще… еще в них была боль. Океаны боли. Я такую лють в глазах Мити видела, когда он после приступа на меня смотрел.

Почему-то фотографии этого ребенка не вязались с образом совершенного во всем Огинского. Но тем не менее это был он… это были те самые тайны детства, которые паук-отшельник прятал глубоко в недрах своего мрака.

Я не знаю, зачем протянула руку к письмам и взяла верхнее, в ту же секунду двери распахнулись, и на пороге, как из ниоткуда, возникла госпожа Огинская. Ее глаза расширились и застыли на мне с выражением бесконечной и неконтролируемой ненависти.

— Ты что здесь делаешь, дрянь? Кто тебе дал ключи? Как ты смела войти в эту комнату?

Я вскочила из-за стола, успев спрятать одно письмо в рукав платья, а Огинская выглянула в коридор.

— Антон! Здесь в кабинете воровка. Отведи ее к моему сыну. Я хочу, чтоб он увидел, кого взял в дом! И кто залез в комнату с сейфом и его личными вещами!

Глава 26

Одним взглядом можно убить любовь,

одним же взглядом можно воскресить ее

Уильям Шекспир

Я не сопротивлялась. Мне уже давно было нечего терять в этом проклятом доме. Все, что могло случиться, уже случилось. И эта ведьма с глазами, в которых живет только ненависть и презрение, меня не пугала и на десятую долю по сравнению с ее сыном. Но ведь именно она породила на свет такого, как он. Она сделала его тем, что он есть. Ведь у любящих родителей такие монстры не вырастают. И чем ближе мы подходили к стеклянной комнате, где он обычно проводил утро и завтракал, мне становилось все страшнее. Для меня этот человек был совершенно непредсказуем, и его ласка могла мгновенно превратится в пытку самую жестокую и изощренную, на которую способен лишь мозг психопата. Вита была права — его любовь намного страшнее его пренебрежения или презрения. Если вообще такой монстр знает, что такое любовь. Глядя на его мать, я в этом сильно сомневалась.

Она не стучалась, как я поняла, никогда, просто распахнула дверь и кивнула Антону, чтобы он завел меня в комнату. Точнее, втащил. Пока мы шли, она постоянно приказывала тянуть меня быстрее. Ей нравилось видеть, как я спотыкаюсь на ступеньках, я была в этом уверена, по ее лицу расползались красные пятна удовольствия.

Огинский стоял у окна с телефоном у уха. Не знаю, как этому человеку удается даже в собственном доме за завтраком выглядеть так, будто он только что вернулся с приема или конференции. В белой рубашке, светло-серой жилетке и отутюженных до идеала штанах, сидящих на нем как на манекене. Все это отдает лоском, стилем, огромными деньгами и властью. Все в нем какое-то непостижимо совершенное, и это ужасает в сравнении с тем адом и грязью, которые скрываются под его идеальностью.

Он резко обернулся. Огненная вспышка в тигриных глазах и тут же выключенный вызов.

— Руки убрал от нее!

Антон тут же разжал пальцы и ретировался за дверь.

Каждый раз, когда Роман смотрел на меня, мне казалось, что я лечу в огненную пропасть с языками раскаленной магмы на дне. Они лижут мне сердце и обжигают душу. Он умел смотреть так, что тут же выбивал дыхание из легких, заставлял ощущать трепет во всем теле и невероятное волнение. Особенно когда этот блеск разгорался все ярче и ярче.

— Привела тебе воровку, сын. Влезла в кабинет твоего отца и рылась в ящиках. Может, искала код от сейфа. Я еще вчера хотела тебя спросить, где ты взял эту пигалицу, но не хотела беспокоить.

Огинский на нее не смотрел, он продолжал смотреть на меня, чуть приподняв уголок чувственного рта в едва заметной усмешке. Медленно подошел к нам, протянул руку и снял невидимую пылинку с моих волос.

— Это правда?

Пламя обернулось вокруг сердца и заставило пропустить несколько ударов снова.

— Нет… то есть, да.

— Так да или нет?

Полоснул металлическим голосом по нервам.

— Я перепутала ключи, но я не рылась, я… думала, что мне нужно там навести порядок. Я ведь теперь убираю в другом месте. Ключ упал, и я просто их перепутала. Я не воровка.

— Ложь! Она не убирала! Когда я вошла — она рылась в твоем альбоме с фотографиями. Я не удивлюсь, если фото просочатся в прессу и появятся на первых полосах газет! Ты не знаешь, на кого она может работать.

Огонь в глазах Огинского погас настолько быстро, что у меня дух захватило от этой перемены. Светло-коричневый цвет приобрел сероватый холодный оттенок.

— Обыщи эту дрянь, она наверняка еще и что-то украла. У отца золотые запонки лежали в шкафчике. Я понятия не имею, как эта… вообще попала в наш дом? Я не верю, что это ты ее привел! И она смела мне дерзить, это ничтожество! Плебейка! Повысила на меня голос! Уволь ее немедленно!

Огинский резко поднял руку вверх, я зажмурилась, а его мать замолчала.

И продолжает мне в глаза смотреть, а я боюсь этого взгляда намного больше карканья Вороны. Что-то страшное там на дне его глаз… такое же, как у мальчика на фото. Боль и тоска. Они сидят глубоко на самом дне, и он прячет их за серо-грязным льдом равнодушного взгляда.

— Ты что-то взяла?

— Нет. Я ничего не брала.

— Иди к себе, Надя. Мы потом поговорим.

— Надя? Что значит иди к себе, Надя? А обыскать? Я уверена, она что-то прячет в рукаве. Пусть ее закроют в кладовке до выяснения обстоятельств.

— Замолчи! — резкий жест в сторону мадам Огинской. — Иди к себе. — очень тихо, а я понимаю, что лучше бы рявкнул, потому что этот почти шепот хуже рыка. Потому что мне не по себе от его реакции, не по себе от всего, что он сейчас говорит. Я ожидала чего угодно, только не того, что он мне поверит. Впрочем, его «потом поговорим» могло означать что угодно.

Я вышла за дверь и прислонилась к стене, чувствуя, как дрожат после напряжения колени. Наверное, так страшно мне последний раз было лишь тогда, когда он сказал, что мы едем домой, а потом….

— Что это было, Роман? Что за спектакль?

Голос Вороны задребезжал за дверью и заставил меня поморщиться.

— Никаких спектаклей, мама. Спектакль у нас устроила ты.

Меня всегда поражала его способность сохранять это ужасающее и жуткое спокойствие, которое навевало страх намного сильнее, чем яростный вопль.

— С каких пор я должна терпеть унижения от какой-то… воровки, которая украла ключи и влезла в святая святых этого дома?!

— Не зли меня, мама. И не говори, что она украла ключи, которые носит в кармане Кристина и спит с ними в прямом смысле этого слова! Ключи, которые не доверялись ни одной из горничных, ключи в одном единственном экземпляре, пропажу которых она обнаружила бы в ту же секунду, как они пропали! Ты зачем-то решила подставить Надю. Я только пока не могу понять — зачем?

— Значит, это правда? Правда, что мне вчера сказали? Ты трахаешь какую-то шлюху и оставил возле себя прислугой, потому что она тебя отвергла? Это умелая игра, сынок. Хитрые твари никогда не сдаются сразу.

— Осторожно, мама! Она не шлюха! Следи за словами!

Я закусила губу.

— Ага! Вот оно! Она не шлюха! Как и твоя жена, да? Она тоже не была шлюхой и наставила тебе рога с охранником! Интересно, если бы жив был отец, вы бы и эту делили…

Раздался мощный удар, и я невольно зажмурилась.

— Молчи! Молчи. Ни слова больше.

Его голос звучит еще тише, и я еле его различаю, а руки невольно сжимаются в кулаки.

— Не то — что? Ударишь мать, как твой отец?

— Я никогда не поднимал руку на женщину!

— Скажи… это действительно правда? Правда, что ты потратил сотни тысяч долларов на ее больного родственника? Правда, что продолжаешь переводить туда деньги каждую неделю? Ты в своем уме? Как ей удалось так тебя окрутить? Не слишком ли дорогая игрушка, сын?

Сотни тысяч долларов? У меня перед глазами потемнело. Да. Нам говорили, что операция и реабилитация очень дорогие, но я не думала, что речь пойдет о таких суммах? Он, правда, это сделал? Правда, заплатил за Митю такие деньги? Ради меня?

— С каких пор ты считаешь мои деньги? С каких пор тебя волнует, что и на кого я трачу, мама? Разве ты в чем-то нуждалась все эти годы? Разве я хоть раз сказал тебе “нет”? Ты всегда получаешь то, что хочешь!

— Хорошо… хорошо. Ты прав. Просто уволь эту дрянь, и забудем об этом! Уволь ее немедленно!

— Нет!

— А говоришь — ни разу не сказал “нет”! Она унизила меня! Она посмела мне перечить! Все слышали, как она мне надерзила! Ты должен вытолкать ее за шиворот из этого дома!

— Я уже давно ничего тебе не должен, мама. Я раздал тебе все долги и даже приплатил сверху. Надя останется здесь столько, сколько я захочу.

— Надя… даже не помню, когда ты последний раз называл своих подстилок по имени. Интересно, она знает, какой ты на самом деле? Знает, какой ты урод и что прячется под умелой пластикой? Знает о твоих проблемах? Этой шлюхе, как и всем нужны деньги! Никто из них никогда тебя не полюбит. Только мать могла терпеть такого как ты! Даже отец не хотел иметь с тобой дела! Только я…

— Замолчииии! — вот теперь он взревел, и я дернулась всем телом, сама не поняла, как стиснула руки в кулаки до боли. — Замолчи! Ты? Тебе было на меня насрать с самого рождения. С того момента, как ты меня увидела, тебе стало стыдно, что у тебя родилось такое чудище. Думаешь, я не знаю, что ты ни разу не вошла в детскую и приставила ко мне няньку, а потом уволила, потому что ее трахал твой муж? Ты не взяла меня с собой ни в одну поездку и ни на одну вечеринку, где были дети твоих подружек, ты ни разу меня не обняла и не поцеловала… ты никогда никого не любила, кроме своего мудака и предателя, и, если бы он убил меня, ты б уже на следующий день обо мне забыла.

— Чокнутый! Ты что несешь? Что за бред лезет тебе в голову? Неблагодарный…

— Сукин сын?

Раздался шлепок, и я поняла, что Ворона ударила сына по лицу. Мне ужасно захотелось ударить ее в ответ. С такой силой, чтоб у нее кровь потекла из носа. Я так и представила себе, как эта чопорная стерва сжимает пальцами переносицу.

— Никто и никогда не будет любить такое чудовище! Только я знаю, что ты такое, и не отвернулась от тебя! Только я знаю, на что ты способен и какой ты больной на голову ублюдок! Отец переворачивается в гробу каждый раз, когда ты приходишь к нему на кладбище! Он всегда считал тебя ничтожеством, и он был прав! Тебе никогда не стать похожим на него!

— Будь он проклят! Я никогда не хотел быть похожим на него, никогдаааа! Уходиии! Убирайся отсюда! — заорал так, что у меня заболели уши, и я попятилась назад, нырнула в соседнюю комнату, потому что дверь распахнулась, и мать Огинского быстрым шагом прошла по коридору и уже на лестнице крикнула.

— Антон! Вели собирать мои вещи и забронируй мне номер в гостинице. Ноги моей здесь больше не будет.

В соседней комнате раздавались удары один за другим, а я кусала губы и не понимала, что внутри меня происходит. Наверное, именно сейчас я вдруг увидела обратную сторону картинки. Она собралась в полноценный рисунок из черных и кровавых пятен. Правду говорят, монстрами не рождаются, ими становятся. И нет, я не смаковала ни одно брошенное это стервой слово, у меня все сжималось от мысли, что мать может быть настолько жестокой к своему ребенку.

Я присела у стены, стараясь успокоиться и боясь выйти, чтобы меня не заметили и не узнали, что я подслушивала. Достала из рукава письмо… покрутила в руках, а потом открыла и вздрогнула — из свернутого конверта выпала засушенная бабочка.

А там все раздавались и раздавались удары и какой-то странный звук… я не знала, издает ли его человек или избитая собака скулит на улице. Мне было страшно его слышать и в тот же момент ужасно хотелось ворваться туда, и убедиться, что чудовище не умеет так страдать, чудовищу не может быть больно.

Может… еще как может. В нем столько боли, сколько я никогда не могла себе представить и, наверное, вряд ли смогла бы с ней жить.

«Сегодня я срезал кожу на запястье, папа. Мне понравилось трогать рану языком, смотреть, как кровь течет и капает на пол. Ты знаешь, можно научиться терпеть любую боль. Ты был прав — боль делает человека живым. А еще она делает его умным, учит прятать ее подальше и не показывать никому. Даже тому доктору в круглых очках, который приезжает к нам домой и беседует со мной в твоем кабинете, а потом дает тебе слушать наши разговоры. Ты думаешь, что мне становится лучше и что вы с докторишкой большие умники? Напихали меня лекарствами и превратили в послушное животное? Вы просто никогда не испытывали боль, вы только ее причиняли. Особенно ты, папа. Ты хозяин этой суки и раздаешь ее, как дешевую шлюху, направо и налево.

Но ты заблуждаешься — она не шлюха. Она весьма преданная и очень хитрая тварь. Ты видел лишь ее жалкое подобие, а оригинал живет рядом со мной и день ото дня питается чьими-то страданиями, ведь если никто не заплачет, то она будет жрать меня самого, и заплачу я. Нет. Я не вылечился. Прятал и выбрасывал ваши таблетки, блевал их в унитаз, читал умные книжки про психов и знал, из чего состоит каждый препарат, что выписывал мне твой Очкарик.

Я научился ее прятать от вас. Глубоко в темноте. Сажать на цепь и не давать ей издавать ни звука. Но однажды я выпущу ее на волю, и она раздерет вас всех и тебя в первую очередь, папа.

Твой нелюбимый уродец».

Нет. Мне не стало страшно, как должно было, после прочтения столь жуткого откровения. Меня вдруг окутало какой-то непередаваемой вселенской тоской, и сердце гулко забилось где-то в горле. Я даже не представляла, что нужно было пережить, чтобы резать себе руки, чтобы ненавидеть себя настолько и жить с этим каждый день. Одиноким, нелюбимым, непонятым, отвергнутым всеми. Там в ящике лежат письма, которые мальчик с увечьем писал своему папе, а кажется, что это письма жертвы к палачу. Удары за стенкой стихли, а я больше не могла сидеть и слушать тишину. Встала с пола и вышла из комнаты. Едва слышно ступая, подошла к двери, заглянула в проем и вздрогнула — он разнес там все в щепки. Стоит спиной ко мне. Руки сжаты в кулаки, и на усыпанный стеклами пол капает кровь. Сумасшедший. Какой же он сумасшедший. Неет, в нем нет контроля. Это лишь видимость для тех, кто его не знает. Это зверь. Раненый, загнанный и больной.

И мне вдруг стало больно самой, так больно, что я невольно всхлипнула, он тут же, как хищник, повернул голову вбок, но на меня не взглянул. Растрепанный, тяжело дышит, по щекам стекает пот.

— Уйди! — опять тихо.

А я подхожу все ближе и ближе, обошла его и остановилась напротив, протянула письмо.

— Я солгала… я взяла вот это.

Поднял на меня взгляд, и у меня дух захватило от того безумия, что там плескалось. Он больше не прятал его на дне — он дал ему плескаться в его зрачках, делая глаза почти черными. Вырвал бумагу из рук и отшвырнул на пол. Сделал шаг ко мне, а у меня сердце несколько ударов пропустило.

— Беги, если страшно! Давай!

Не пошевелилась, продолжая смотреть ему в глаза и слышать, как шумно он дышит, и видеть, как дрожит от напряжения его красивое и такое мужественное лицо. И вдруг схватил меня за талию и пронес через комнату, хрустя подошвами туфель по осколкам стекол и щепкам. Смел ладонью разбитые бокалы и посадил меня на барную стойку. Я судорожно глотнула воздух, а Роман вдруг спрятал лицо у меня в коленях, продолжая все так же шумно выдыхать и сжимать мои ноги, сминая подол платья, хаотично и лихорадочно перебирая разбитыми до мяса на костяшках пальцами. Я сама не поняла, как опустила ему на голову дрожащие руки и дотронулась до его волос. Провела к затылку, и он сильнее сжал мои ноги, а я погрузила пальцы глубже, перебирая жестковатые пряди. Они скользили по моим рукам, и вдруг подумала о том, что это невероятно приятно — трогать его вот так. Как будто мы с ним близки, и я имею право. Я не знаю, сколько времени прошло, я все еще видела перед глазами строчки его письма, а он гладил мои ноги. Точнее, сминал их в попытках успокоиться. Пока вдруг не поднял ко мне лицо — такой же дикий взгляд и дышит так же тяжело. Протянул руку, провел большим пальцем по моей щеке, по губам. Самое удивительное, что он умел прикасаться так, что на коже появлялись мурашки и захватывало дух, я даже забыла, что совсем недавно он прикасался ко мне, оставляя после себя синяки.

Потом вдруг сдернул меня вниз и резко привлек к себе, всматриваясь в мои глаза и сильно сжимая мое тело под ребрами. Неожиданно для себя я взяла его руку и перевернула тыльной стороной ладони вверх, тронула кончиком пальца тот самый шрам, о котором прочла, и в этот момент он вдруг выдернул руку, стиснул мой затылок, наклоняясь к самому моему лицу.

— Больше всего я ненавижу жалость! — выдохнул мне в губы. — Не смей меня жалеть! Никогда! Пошла вон!

Я нахмурилась, перехватывая его руки за запястья и чувствуя, как на самом деле он не хочет, чтоб я уходила, я эту борьбу адскую вижу в его взгляде.

— Я не бездомная псина, чтоб меня гладили и давали подачки. Уходи! Уходиии, я сказал! Вооон! К себе пошлааа! Забыла — кто ты? Никтоооо!

Схватил за затылок и вытолкал за дверь, а потом захлопнул ее с такой силой, что содрогнулся весь дом. И самое странное… мне не хотелось уходить. Я прислонилась к двери воспаленным лбом. Я вдруг только сейчас начала понимать — кто такой Роман Огинский… и я больше его не боялась.

Глава 27

Итак, до завтра. Ты исчадье ада,

Но я с тобою и погибнуть рада.

Уильям Шекспир

Я не видела его и не слышала несколько дней. Это было более чем странно, ведь раньше и дня не проходило, а то и нескольких часов, чтобы Роман тем или иным способом не затребовал меня к себе, притащил, заставил прийти саму. А сейчас ко мне даже никто не приближался и не разговаривал. Куда-то делась Вита. А Бина вообще молчала и старалась обходить меня десятой дорогой. Оказывается, Рома уволил Виту сразу после того, как уехала его мать. Но, по-моему, меня избегали абсолютно все. Кажется, я стала для них олицетворением перемен, а люди в большинстве своём перемен не любят и боятся.

Мне было абсолютно все равно, что они думают по этому поводу… я не переставала думать о Романе. Иногда люди извиняются тысячи раз или пытаются объяснить свои поступки. Он и не думал этого делать. Ни разу не попытался себя оправдать, как-то обелить себя в моих глазах. Напротив, этот человек совершенно не отрицал ни одной своей омерзительной черты. Он словно швырял людям в лицо свое истинное “я” и гордился этим. Заставлял принимать себя таким ужасным, нарочито выставляя все пороки наружу острыми лезвиями, как броню, чтоб резались им до мяса и, если его не принимали, ему было совершенно на это наплевать.

А для меня самой острой по ощущениям эмоцией стал тот момент, когда он уткнулся лицом в мои колени. Словно искал у меня чего-то, словно не справился с болью и поделился ею со мной, показал на мгновение, какой он на самом деле там, под этими жуткими бритвами с множеством острых игл. И тот… тот Роман, что спрятался под маской чудовища, оказался мальчиком с фотографии. Он смотрел на меня из темноты больными глазами и страдал от невыносимой боли и одиночества. Именно тот мальчик вывернул все карманы у церкви, именно он вез со мной пса в приют и именно он переводил деньги другому мальчику с больными глазами. Моему Мите. И ни разу не сказал, сколько денег это стоило. Чудовища не способны на такие поступки.

И я постоянно думала об этом снова и снова и чувствовала под пальцами его волосы.

«Я нужна ему…». Странное ощущение, ведь всем своим существом этот странный и замкнутый в себе человек отрицал это — насколько вообще возможно отрицать существование чего-то. И в то же время я невероятно сильно чувствовала его необходимость во мне. Может быть, я наивная идиотка, которая таким образом попыталась оправдать возникшие эмоции по отношению к самому дьяволу. Оправдать те кошмары, что он позволял себе творить с людьми. Но в тот же момент было какое-то понимание — почему и за что. У Огинского какое-то чудовищно искаженное чувство справедливости, оно имеет совершенно уродливые формы и торжествует самыми отвратительными способами.

В доме царила странная атмосфера, словно все затаились и боятся сделать лишнее телодвижение. На кухне я услышала, как Кристина отдает распоряжение отнести ужин Огинскому в мастерскую. Значит, вот где он провел все эти дни… в мастерской. Вспомнились его быстрые штрихи по записным книжкам, по листкам с напоминаниями. Какие-то бесформенные орнаменты, не имеющие логических очертаний. Чудовище рисует чудовищ на бумаге. Это так символично.

— Он не выходит оттуда третий день. Впервые вижу его таким. Я вынесла вчера несколько пустых бутылок из-под виски, пока он спал. Не помню, чтоб хозяин раньше пил. Притом в таких количествах. Сам на себя не похож. Скорее, напоминает нашего покойного хозяина Огинского-старшего, тот мог не просыхать месяцами и при этом вести бизнес из своего кабинета в подштанниках и трубкой в зубах.

Голос Кристины доносился чуть приглушенно, тогда как ее собеседница говорила более звонко.

— Это все из-за этой ведьмы. Она его приворожила. Он с матерью поссорился. Выгнал из дома. Я сразу сказала, что мы с ней неприятностей не оберемся. Скоро и нас заденет резонансом. Ох, отпустил бы он ее, и все стало б на свои места. Добром все это не кончится, он совсем на безумца стал похож.

Я решительно распахнула дверь в кухню, и они тут же замолчали и уставились на меня вдвоем. А я взяла поднос с чашкой кофе и тостом со стола.

— Я отнесу.

Кристина шагнула ко мне, глядя исподлобья.

— Не велено. Сказано у двери оставлять, захочет — возьмет.

— Вот я и оставлю.

Они не посмели мне перечить, но посмотрели с такой ненавистью, что я ее ощутила кожей. Но было в этом моменте что-то невероятно сумасшедшее, одурманивающее пониманием и осознанием собственной власти. Той самой, которую своей страстью дал мне хозяин этого дома. И все они о ней знают. И поэтому боятся сказать мне лишнее слово.

— Интересно, что она запоет, когда надоест ему. Когда он вышвырнет ее, как и других до…

— Еще никто не был здесь так долго. Эта сучка и не спит с ним, и за яйца держит, не иначе как приворот.

— Ну почему? Была. Его жена.

Обе усмехнулись, а я пошла по узкому коридору с подносом в руках, лихорадочно вспоминая, где в этом доме находятся ступени в мастерскую на подвальном этаже. По мере того, как я спускалась, мною снова овладевал страх, он подкрадывался предательски от кончиков пальцев на ногах и вверх вдоль позвоночника к затылку. И поднос подрагивал в руках… я до последней секунды не думала, что сделаю это — спущусь в берлогу раненого хищника по собственной воле, прекрасно осознавая, что могу уже никогда оттуда не выйти.

Но меня это не остановило. Я полетела в ту самую бездну, из которой он тянул ко мне руки. Подошла к двери, за ней орала музыка, разрывая колонки и мои барабанные перепонки. Не знаю почему, но слова, взрывающие тишину и отталкивающиеся от стен, стали своеобразным триггером для меня. Все сомнения смыло чудовищной волной какого-то дьявольского желания войти в это логово. Переступить черту.

Что будет, если шторм закончится? И я не вижу тебя

Такой, какой ты никогда не была.

Идеальный ореол золотого волоса и молнии

Ставит тебя напротив последнего танца планеты.

Представь на минуту, серебро раздвоенного неба

Освещает тебя, как звезду, за которой я буду следовать.

Но теперь она нашла нас так, как я нашел тебя,

Я не хочу убегать, лучше сокруши меня.

(с) Snow patrol. What If This Storm Ends

Я толкнула дверь плечом и застыла на пороге, ошалевшая от увиденного — отовсюду на меня смотрели мои портреты. Их были десятки самых разных. Они застилали пол обрывками и целыми листами. Они валялись на диване, они скрутились в трубки у стен. Сотни моих лиц и тел. Везде только я… Как в белых зеркалах, искажающих действительность до неузнаваемости.

Поднос выпал из рук, и чашка с дребезгом разбилась, расплескивая кофе на белые полотна. Он остановился, рука с кистью замерла. Но даже не поднял на меня взгляд, продолжил, как безумец, водить по холсту, возможно, рисуя очередные очертания моего лица и тела. И мне вдруг показалось, что я сейчас не в его мастерской, а внутри него самого, внутри его бездны… с диким триумфом, с дрожью от осознания — чем она полна и какая сумасшедшая музыка играет внутри него, и он, как дьявольский режиссер, взмахивает кистью, как палочкой, обрушивая на меня каскад бешеной энергии.

Что будет, если шторм закончится? Он ничего не оставляет

Нам, кроме памяти и отдалённого эхо.

Я хочу быть скованным, я хочу нерешительности,

Хочу греметь по клетке, пока моя кровь кипит.

Я хочу видеть тебя такой, какой ты есть сейчас,

Каждый день, который я живу.

Чистый гром, окрашенный в огне,

Будь молнией во мне, что бросается неустанно.

(с) Snow patrol. What If This Storm Ends

Я переступила через осколки и пошла к нему, как под гипнозом, зачарованная упавшими на его напряженное лицо, покрытое щетиной, влажными волосами, взглядом из-под густых бровей, направленным на холст. Медленно обошла и стала сзади, сердце гулко забилось где-то в горле. Отстукивая бешеный ритм под музыку и под каждый штрих, сделанный его длинными пальцами.

И снова я… мое лицо и волосы, мое тело набросками и полосами, заштрихованное и едва прорисовывающееся под многочисленной сеткой линий. Я стала чуть поодаль, продолжая смотреть на его лицо и чувствуя, как начинает покалывать кончики пальцев от этого выражения полной одержимости тем, что он делает, от того, как горят его сумасшедшие глаза. Ни в ком и никогда я не видела столько страсти.

— Зачем пришла? — голос глухой, его рука продолжала двигаться и волосы тряслись над вспотевшим лбом.

— Нарисуй меня, Рома. Пожалуйста.

Поднял тяжелый взгляд на меня, и я задержала дыхание…

— Разве тебя мало здесь?

Еще никогда он не казался мне более красивым, чем в эту минуту… я вдруг ощутила его полностью голым передо мной, не скрывающим свои эмоции, и мои пальцы взлетели вверх к вороту блузки, дернули первую пуговицу.

— Нарисуй меня настоящую.

Роман замер…, наверное, у меня жуткая галлюцинация, но я буквально увидела, как его зрачки лизнули языки пламени. Еще никогда у меня не было такого острого ощущения, что он не человек, а сам дьявол.

Вторая пуговица выскальзывает из петельки на груди, и он не шевелится, а меня трясет от страха, от плескающегося внутри адского адреналина и от понимания, что делаю это сама — раздеваюсь перед ним.

Сняла блузку, тяжело дыша, продолжая смотреть ему в глаза и понимая, что, если оторвусь, вся моя решимость вспыхнет и сгорит дотла. Опустил глаза, и соски болезненно вздернулись вверх, напрягаясь и вытягиваясь под дьявольским взглядом. Ощущение чисто женской власти над мужской похотью, когда его лицо бледнеет и рот приоткрывается в тихом стоне. Мне кажется, я слышу собственное сердцебиение и бешеное прерывистое дыхание.

Сделал шаг ко мне, и я сжала руки в кулаки, чтобы не сорваться с места и не броситься прочь. Непроизвольно закрыла грудь руками, и вздохи стали рваными и рвущими тишину с утихшей музыкой. Стал напротив меня и вдруг протянул руку с кисточкой, и повел ею по моей щеке, очерчивая скулу молча, мягкими волосками по моим губам. Сначала по верхней, затем по нижней. Все это с какой-то маниакальной одержимостью процессом и все с тем же блеском азарта в глазах. Наверное, сделай он что-то другое — это заставило бы меня в ту же секунду бежать к двери, но эти касания не руками… они оказались настолько волнующими и так наивно безопасными, что у меня все тело начало покрываться мурашками.

Теперь он скользит мазками по моей шее, ключицам. Словно рисуя меня на мне. Другую меня. Ту, что пришла к нему сама. Опускает мои руки, и я покорно позволяю ему это сделать, а потом судорожно вдыхаю раскаленный воздух, пропитанный запахом краски, когда кисточка касается соска. Он ведь ничего не делает… он рисует. Это не страшно…. это… о боже. Кисточка обводит торчащий острый кончик, и меня бросает в жар, во рту становится невыносимо сухо.

Каждое прикосновение — это ожог. Нет, не на коже, а внутри под ней, невидимо, огненная паутинка на паутинку, сетями необратимой принадлежности лишь этому мужчине.

Сводит с ума касаниями мягкого ворса. Ласкает так вкрадчиво, так неторопливо, и каждый мазок отдается покалыванием там… между ног, где вдруг стало невыносимо горячо и мокро. И я понимаю, что не хочу, чтоб он останавливался. Хочу, чтобы рисовал на мне еще и еще. Тяжело дыша смотрю, как Роман опускается на колени и его руки медленно поднимаются по моим ногам под юбку, лаская горячими ладонями, к напряженным бедрам, чтобы стянуть с меня трусики. Смотрю на него сверху вниз, судорожно хватая пересохшим горлом раскаленный воздух.

Подносит белое кружево к носу, демонстративно шумно втягивая запах, а я чувствую, как вся краска бросается мне в лицо. Поднялся с колен и завел руки мне за голову, расплетая косу. Какие же нежные у него пальцы, и как это ужасно абсурдно звучит после того, как эти пальцы клеймили меня синяками. Дышит моими волосами, прижимая их к широко раскрытому рту и закатывая глаза. И я не видела в своей жизни ничего более эротичного и дикого, чем вот этот монстр с болезненным выражением страсти на бледном лице.

Рывком вдруг поднял за талию и усадил на деревянный стол-подставку, сметая холст на пол. Я тут же судорожно сжала колени и снова закрылась от него руками. Роман убрал волосы с моего лица, провел кончиками пальцев по моим щекам.

— Ничего не будет, если ты не захочешь… я хочу рисовать на тебе.

мне в губы, дразня нежную кожу дыханием, и я безвольно опускаю руки, до безумия желая ощутить вкус его губ на своих губах, но он не целует, а снова дразнит соски кистью, заставляя запрокинуть голову и выгнуться от каждого касания, вздрогнуть, когда вместо кисти на кончике груди сомкнулся его рот. Так горячо и чувствительно, что меня дернуло от наслаждения, и руки сами обхватили его шею, зарываясь в волосы.

Ведет кистью вниз по животу к пупку, ныряя внутрь, заставляя затрепетать и нервно вздрогнуть, когда ладонь поднимает юбку вверх и подхватывает мою ногу под колено.

— Всего лишь рисунок, — шепчет мне в рот и ставит мою ногу на столешницу, — почти без рук.

Его голос завораживает настолько, что я не могу пошевелиться, мне кажется, я вся натянута и напряжена, как вибрирующая струна, которую цепляет пальцами музыкант-виртуоз и заставляет звучать самой разной мелодией. Провел кистью по моей промежности, и меня словно током ударило.

Роман раздвинул мою плоть пальцами, обнажая набухающий клитор, потер его мягкими ворсинками, а я, широко распахнув глаза, смотрела на его лицо и чувствовала, как от острых и невыносимых ощущений хочется расплакаться и в тот же момент умолять не останавливаться.

Провел кисточкой вверх-вниз и снова вокруг пульсирующего бугорка, трепеща на самом кончике, рисуя на нем замысловатые хаотичные узоры самой утонченной и извращенной похоти, на которую был способен лишь его больной разум. Смотрит то вниз, то мне в глаза, стискивая челюсти, пожирая взглядом мою реакцию. Такое порочное и грязное удовольствие… в стиле этого дьявола. Мне стыдно и слишком хорошо, чтобы думать о чем-то еще, кроме горячих волн приближающегося оргазма.

— Нравится? Надяяя, — шепчет мне в губы, — тебе нравится, как я на тебе рисую?

Двигает кисточкой быстрее и хаотичнее, надавливая сильнее, трепеща и поглаживая, у самого входа и снова на чувствительном узелке.

— Скажи мне, Надяяя.

— Дааа, о божеее. — глаза закатываются сами собой, и я слышу его триумфальный стон, — дааа, нравится.

— Я хочу рисовать тебя языком, — так пошло и откровенно выдохнул мне в живот, заставляя протяжно застонать… подаваясь навстречу губам, обхватившим зудящий и пульсирующий в мольбе о разрядке клитор. От дикого смущения попыталась свести колени, но он не дал, сжал мои ягодицы, и я невольно впилась в его волосы пальцами, царапая кожу головы и стискивая коленями, в попытках вырваться. Первое сосущее движение, и снизу к соскам тянутся словно наэлектризованные оголенные проводки, и я сама не понимаю, как начинаю стонать уже непрерывно, подаваясь вперед к его губам… представляя эти губы на своей плоти и сходя с ума от этого еще больше, чем от того, что чувствую. Оргазм колет самый кончик бугорка под его языком, обвивает его спиралью, тянется вниз, где пальцы не входят, а лишь растирают легкими касаниями, заставляя зайтись стоном и, закатив глаза, выгнуться дугой.

Почувствовала, как сжал сосок, и стон перешел в другой, на более высокой ноте. Меня накрывает остро и медленно, отступая и снова захлестывая сильными волнами. Задыхаясь, как в агонии, неожиданно для себя простонать его имя, сотрясаясь всем телом, срываясь на всхлипы и начиная метаться от невыносимого нагнетания, от понимания, что…. меня сейчас взорвет на части, и ища этот взрыв в окончательном бесстыжем безумии, дрожа, как от адского удара тысячами молний. Оргазм оглушительно сильный, вспыхнувший от кончика его языка и взрывной волной окативший все тело, и я повторяю и повторяю его имя все тише и тише с каждым спазмом наслаждения.

— Сахарная девочка, ты такая сахарная везде. Я хочу тебя… я так тебя хочу, Надяяяяя.

Губы шепчут что-то у моих губ, я сама сильно впиваюсь в его рот своими пересохшими губами, чувствуя, как дрожит все его большое сильное тело. Стонет мне в губы, бьется языком о мой язык, и я ощущаю вкус самой себя у него во рту. Это так… это так непередаваемо порочно, его пальцы все еще трогают мою плоть у самого входа, и я, сжимая его запястье, задыхаясь, прошу:

— Возьми.

Отрицательно качает головой, а я сильнее сжимаю его руку и чувствую, как палец погружается глубже, заставляя приоткрыть рот.

— Пожалуйста.

— Не боишься меня?

— Нет.

С недоверием смотрит в один глаз потом в другой, поднимает на руки, переносит на диван, укладывая поперек и нависая сверху. Его тяжелое дыхание сводит с ума, а взгляд раз за разом отправляет прямо в пропасть на самое дно ада. И я хочу уже оказаться в самом низу, под ним… Поднимая взгляд на его лицо и глядя в совершенно обезумевшие глаза.

— Я хочу… хочу видеть тебя всего. Разденься для меня, пожалуйста.

Тянусь к его рубашке, становясь на колени и расстегивая пуговицы одну за другой, дрожит весь, когда я ее с него снимаю. А меня с ума сводит то, как алчно он смотрит на мою грудь, потом на мои губы и сжимает челюсти до хруста.

Встаёт в полный рост, и я сама тянусь к ремню на его штанах, подавляя собственный страх, оглушенная испытанным наслаждением, порабощённая своей властью над зверем, который отдал весь контроль в мои руки. Потянула змейку вниз и шумно выдохнула, когда штаны упали и его член дернулся прямо у моего лица, распрямляясь и покачиваясь всей своей пугающей мощью, покрытый сеткой вен. Стоит, не двигается, позволяет мне самой принимать решения, и я буквально физически ощущаю, каких адских усилий ему это стоит. Обхватила ствол рукой, и он гортанно застонал, запрокинув голову назад, и тут же перехватил мою руку.

— Не сейчас.

Отползла назад и легла на спину, видя, как склоняется надо мной, опираясь на дрожащие сильные руки. На какие-то мгновения становится страшно. Но Роман снова ласкает, растирая клитор, погружая один палец полностью в меня, и я невольно сжимаю его стенками лона под его шипение и тихое ругательство.

Толчок, за ним другой уже сильнее, и я извиваюсь на простынях, бесстыже распахивая ноги, задыхаясь и покрываясь каплями пота от непрерывного наслаждения под его настойчивым взглядом, сжирающим каждую мою эмоцию, каждую реакцию, пока меня не начинает трясти в преддверии нового оргазма.

И именно в этот момент Роман широко развел мои ноги в стороны и, не прекращая ласкать, начал медленно погружаться в мое тело членом. На какие-то мгновения паника ослепила, и я впилась ногтями в его плечи в попытке оттолкнуть. Остановился. Дышит так тяжело, будто сейчас задохнется. Подхватил меня под затылок, приподнимая к себе и прислоняясь лбом к моему лбу.

— Расслабься, маленькая… дай себе почувствовать. Больно не будет. Обещаю. Впусти меня. Вот так, дааа. Шелковая, нежная, горячая девочка.

Я даже не думала, что он умеет говорить все это, не думала, что словами можно брать так же, как и руками с языком. Мои глаза распахивались все шире и шире с каждым толчком, под подушками его пальцев, не прекращающими ласкать, пульсировала нарастающая волна дикости. Мне не может быть… о боже… так… это не было больно — это сводило с ума. Все, что он делал со мной, лишало рассудка и превращало меня саму в какое-то безумное животное.

Сводил с ума его адский взгляд, впившийся в мои глаза, и медленные проталкивания внутрь моего тела, пока не вошел полностью и не остановился, давая привыкнуть к себе. И меня трясет от невероятной и незнакомой наполненности, от желания, чтобы продолжал тереть своими длинными, умелыми пальцами, чтобы не останавливался. Наверное, я как-то дернулась и создала это финальное трение сама. И ничего ослепительней я никогда в своей жизни не испытывала, меня затрясло в каком-то неистовом невыносимом удовольствии, стенки лона судорожно сократились вокруг его члена, и он тут же начал сильно двигаться во мне с протяжным:

— Даааа… Кричи, маленькая… громче!

А меня эти толчки подбросили вверх, вывернули дугой на постели. Схлестнула ноги на его ягодицах. Я кричала…. да, я кричала и билась под ним, как умалишенная. Не понимая — боль это или оргазм. Я вырываюсь или прижимаю его к себе, царапая спину. Пока не услышала, как он хрипло стонет, содрогаясь на мне всем телом.

Потом были секунды, когда мне казалось, что я умерла, и мое тело парит где-то высоко в небе. Мне невыносимо страшно упасть оттуда на камни… я даже боюсь открыть глаза. Пока вдруг не чувствую, как горячие губы Романа целуют мои глаза, скулы, шею и снова губы. Его рот соленый и такой жадный.

— Посмотри на меня.

И я медленно открываю глаза, осознавая, что он все еще на мне и во мне, а я оплетаю его руками и ногами.

— Зачем ты пришла сюда?

Протянула руки и провела обеими по его скулам вверх. По вискам, зарываясь в непослушные волосы.

— Хотела, чтоб ты меня нарисовал.

— Лжешь, солнечная девочка, но это самая вкусная ложь из всех, что я слышал.

Глава 28

И вот — любовь! Чем хороша она,

Когда из рая сделать ад вольна?

Уильям Шекспир

Я снова смотрел, как она спит. На нее можно было смотреть так же бесконечно, как на восход или закат, или на дождь. Я не знал, что происходит со мной и не сплю ли я после виски, выпитого в диком количестве за последние дни. С того момента, как она вошла сюда с этим дурацким подносом, словно ворвалась в мою яму, в которой я бесновался и нарезал круги, как зверь по клетке, чтобы не сорваться и не прийти к ней в очередной раз. Боль от дичайшего желания обладать ее телом затмевала все остальное. Я поджаривался на раскалённых углях собственной одержимости и дурел от понимания, что она никогда не станет взаимной. А теперь я не знал, что было лучше — никогда не ощутить ее ласку и податливость или стать полностью зависимым даже от запаха ее волос и от взмаха длинных ресниц.

Понимание, что она для меня все, а я для нее кошмар, с которым приходится уживаться, и она в любой момент готова выпорхнуть из клетки, едва я хоть раз забуду повернуть ключ в замке и оставлю ее приоткрытой. И как только она это сделает, я начну гнить в своей могиле заживо, потому что уже не могу без нее дышать, жить, есть и пить. Она стала тем самым солнечным зайчиком, который вроде и есть, и даже светит, и вроде бы никуда не девается, но в руки его взять невозможно. Когда-то отец говорил, что нельзя позволять женщине держать себя за яйца. Все было гораздо хуже, она впилась своими розовыми ненакрашенными ноготками в мое ободранное сердце. Похоть, раздирающую мой член, могла утолить любая, но похоть, обгладывающую мое сердце, могла утолить только она. Я хотел ее мозгами. Я хотел ее даже тогда, когда не хотел физически в силу человеческой природы, опустошенный ею до самого дна я продолжал одержимо хотеть ее головой. Как кто-то, кто долго голодал и, насытившись до полусмерти, продолжает смотреть больными глазами на любимое лакомство, боясь, что завтра снова будет голодать.

Оказывается, все в этом мире херня по сравнению с болью от осознания того, что все же есть мечты, которым никогда не суждено сбыться. Что ни хрена все не покупается и не продается, как считал мой отец. Да, бл*дь. Я могу ее заставить, я могу распластать ее под собой и трахать до полусмерти, бить и учить покорности, и рано или поздно она начнет приползать на коленях по первому моему зову и даже приносить ремень в зубах, и подставлять под удары спину. Но я хотел не этого… я хотел вынырнуть из могилы и посмотреть на свет. Я хотел взаимности. Я хотел касаться ее тела и не ощущать волну омерзения, прокатывающуюся по ее коже. И понимал, что это так же несбыточно, как достать руками до горизонта. И я зверел, заперев себя подальше от людей, как когда-то прятался в своей комнате и, задернув шторы, сидел в кромешной тьме. Я никогда не боялся чудовищ из-под кровати или из мрака, потому что меня приучили считать, что настоящее чудовище — это я сам. И я готов был поменяться. Я готов был согласиться орать от ужаса, потому что под моей кроватью засел жуткий монстр, а не бить зеркала со своим отражением и видеть отвращение на лицах других детей. А потом я понял, что монстром быть не так уж плохо. Пусть ссутся от ужаса, когда я на них смотрю и скалюсь. И пусть знают, что я так же безобразен внутри, как и снаружи.

И я снова рисовал, как в моменты самого острого обострения. Иногда советы Очкарика помогали справиться с навалившейся адской тоской и желанием снять с себя скальп. За эти несколько дней я нарисовал бессчётное количество ЕЕ. По-разному. По памяти. И злился до остервенения, что они все и на десятую долю не похожи на оригинал. Рвал рисунки, втаптывал в пол, прижигал сигарой, швырял на пол и рисовал снова.

Когда поднял голову и увидел ее с подносом, испытал самое настоящее потрясение. Еще большее потрясение я испытал, когда она стонала от моих ласк и кончала от толчков моего члена. Бл***дь, никогда и ни с кем мне не было так хорошо. Как с ней. Никогда я не брал женщину в таком исступлении и не орал от наслаждения, изливаясь в нее. Это был катарсис всего, что я когда-либо чувствовал. С меня словно сняли кожу и прошибали волнами чистейшего экстаза. Я не знал, что так бывает.

— Соскучилась по тебе.

Продолжая сжимать мои волосы, а я смотрел в ее полупьяные глаза и рассекал рваными крыльями ослепительно синий небосклон ее взгляда. Ведь так не умеют лгать? Зачем ей? Она никогда не лжет. Наверное, понимание этого поразило меня до глубины души, потому что я ненавидел ложь. Я всегда патологически говорил людям правду, какой- бы отвратительной она не была. Целуя ее веки и брови, чувствуя, как подрагивает внутри нее член, снова наливаясь кровью.

— Тоже вкусно.

Просунул руки под упругие ягодицы и прижал к себе еще сильнее. А я не умею скучать по ком-то… оказывается, я лишь умею подыхать от тоски. Я взял ее еще раз, точнее, я продолжил, не выходя из ее тела. Пока еще медленно, пока еще нежно и прислушиваясь к каждой ее реакции. А хотелось дьявольски быстро. Хотелось со всей дури и так, чтоб искры из глаз сыпались, чтоб себя не помнила. Словно сошел с ума. Я лизал ее тело, как зверь, ласкал до исступления руками, собирал ее оргазмы, как конченый коллекционер. Я позволил ей изучать мое тело и трогать мой член своими маленькими ручками и залил ее ладошки спермой, едва она повела ими вверх и вниз с непосредственным любопытством рассматривая, как меня выгибает на постели от каждого ее прикосновения. Потом она жадно целовала мои губы и говорила, что ей нравится вкус моего языка у нее во рту. Так просто «мне нравится, когда твоя язык у меня во рту». Эта откровенность сводила с ума. И я шокировал ее ответом «мне нравится, когда мой язык везде в тебе, не только во рту». Смущается, краснеет.

Мы завтракали вместе на том же диване, а я думал о том, что завтра, когда ее тело отдохнет от моего натиска, я сожру ее вместе с завтраком, потому что это совершенно невыносимо — наблюдать, как она облизывает пальчики и улыбается мне, когда видит, КАК я смотрю на нее.

Я даже не смог оставить ее дома одну. Забрал с собой в офис, после того как Марк заявил, что, если не явлюсь, мы профукаем жирный кусок компании самого Неверова. Мне было страшно, что я уеду, а когда вернусь, она посмотрит на меня снова, как на больного ублюдка. Оказывается, мне было важно, как именно она на меня смотрит. Какой я в ее глазах.

Я одевал ее сам и дрожал от переполнявшего меня удовольствия видеть, что ей это нравится. Нравится, мать вашу, когда я веду ладонями по ее стройной ножке, надевая чулок, как я поправляю кружева ее трусиков, не забывая повторить, где они заканчиваются, языком. Как ее маленькая грудь исчезает за чашками бюстгальтера, и она покрывается мурашками, когда я очерчиваю ложбинку между полушариями. Подставляю под ее ногу туфлю на шпильке, а она вдруг смущенно просит другую обувь.

— У меня все болит, и я вообще не знаю — смогу ли нормально ходить.

Поднял ее лицо за подбородок, чтоб посмотрела мне в глаза, и осторожно коснулся губами припухших губ.

— Прости, я животное.

Хотя хрена с два я сожалел хотя бы об одном ее оргазме.

— Да, ты животное.

И смеется. Она смеется. На хрена вообще надо ходить? Я вынес ее на улицу на руках и усадил в машину на переднее сидение. К дьяволу водителя и еще кого-то, кто мог бы нам с ней помешать.

Когда мы вошли в мой офис, у Марка вытянулось лицо от шока, а работники словно увидели еще одно пришествие Христа народу. Я, конечно, был далек от святости, но я чувствовал себя определенно богом секса. Потому что солнечная малышка, и правда, слегка прихрамывала после нашей бешеной ночи.

Пока я работал, она бродила по коридорам и рассматривала картины, выглядывала из окна, а я отвлекался, глядя на ее ноги в чулках и попку, затянутую узкой юбкой.

— Роман, смотри, судя по этому графику, завтра будет еще один взлет акций, нам надо переждать. Ты меня слышишь?

— Конечно, слышу.

— Не слышишь. Если бы я не видел лично, как вы обедали, я бы подумал, что ты сейчас голоден до полусмерти.

О, да, я был голоден. Так голоден, что от одной мысли о ее теле подо мной меня начинало трясти. Особенно когда она на меня смотрела из-под опущенных ресниц, смущенная моим взглядом. Она его читала. Никто и никогда этого не умел до нее, а она читала, я это понял еще с самой первой встречи. Осмотрел с ног до головы и поднес высокую чашку с кофе ко рту, сделал глоток крепкого горького кипятка и поставил обратно на столешницу… а она следила, нет, не за мной, а за моими пальцами каким-то заворожённым взглядом.

Проверил — провел пальцами вверх и вниз, выводя круги на абстрактном рисунке и отвечая в этот момент Марку на его назойливые вопросы, и содрогнулся, когда ее рот чуть приоткрылся, словно она потерялась в своих фантазиях, не отрывая взгляда от моих движений. Ускорил движения среднего пальца, и щёки Нади покрылись румянцем, а дыхание участилось, она нервно облизала губы. Чёрт, я поверить не мог тому, что видел — малышка возбудилась от того, как я трогаю чашку. Что она себе представила?… Бл*дь, не знаю, что представила она, но точно знаю, что в этот момент представил я. Её реакция тут же отозвалась в моем собственном теле вскипевшим адреналином. Кровь зашипела по венам почти мгновенно, и эрекция уперлась в ширинку, причиняя адский дискомфорт. Подняла на меня взгляд и, увидев, что я за ней наблюдаю, вспыхнула еще больше. А меня повело… реально повело от этих расширенных зрачков и поплывшего по синему небосклону тумана страсти. Хочу ее взять. Немедленно. И ни хрена не могу этого сделать, потому что Марк исполняет передо мной чуть ли не танцы папуасов, чтобы привлечь внимание. И как назло в этом долбаном офисе снует народ, шатается какая-то делегация из второго филиала, проходит курс обучения. Носятся два курьера с почтой. Перевёл взгляд на Надю и, осмотрев с ног до головы, мысленно пообещал себе взять эту малышку, едва представится удобный момент, взять так, чтоб кричала и билась подо мной как безумная.

Она встала с кресла и снова подошла к окну, а я выматерился про себя, когда увидел, как сквозь шелк просвечивает кружево ее лифчика, и твердый сосок высунулся сверху над ним и уперся в тонкую материю блузки, слегка натягивая ее острым концом. Все, бл*дь, я больше не мог и не хотел терпеть.

Я перевел взгляд на Марка и хрипло сказал.

— Распусти всех домой и сам иди.

— Не понял.

— Рабочий день окончен. Давайте все по домам.

Едва он вышел, я запер кабинет на ключ и в два шага оказался возле нее, стиснул под ребрами, прижался ноющим членом к ее ягодицам и толкнул к окну, вдавливая животом в подоконник.

— Оказывается, ты бесстыжая, наглая девочка. Тебе нравится голод в моих глазах? Да?

— Здесь полно людей, — всхлипнула, когда я обхватил обеими руками ее груди и застонал ей в ухо, найдя большим пальцем тот самый выглянувший сосок, и потер его.

— К черту всех, когда ты здесь, — поворачивая ее лицо к себе, наклоняясь к ее пересохшим губам, не целуя, а именно наслаждаясь их мягкой чувственностью, вдыхая запах ее кожи до боли в груди. — Когда ты здесь, весь мир может на хер взорваться, и я не замечу. Ты это понимаешь, Надя?

Распахнула глаза, утягивая меня в свой бездонный космос удивлением и какой-то радостью, словно ей понравилось то, что я сказал. Опустил голову, набрасываясь на красные губы, сильно втягивая нижнюю и алчно прикусывая в попытке утолить адский голод по ее рту. Ладонями сильнее сжимая грудь. До боли в суставах, стараясь не оставить синяки и в то же время до трясучки желая увидеть метки на ее теле. Спустить руку вниз, скользнуть ладонью по животу, проникая под юбку и касаясь пальцами влажных трусиков.

— Ты это представляла, да, Надя, когда следила за моими пальцами? Ты хотела, чтобы я, — провел по мокрому кружеву, сатанея от понимания, что она для меня течет, — дотронулся до тебя вот здесь? Хотела, чтоб приласкал тебя вот так? — проникая пальцем через ткань в тесную дырочку. — Или так? — отыскивая клитор и надавливая на него, глядя на ее полуоткрытый рот.

Не выдержал, дернул полоску трусиков в сторону, коснувшись влажной плоти, тут же скользнул двумя пальцами внутрь. Свободной рукой сжимая соски, ощущая, как жжет губы от дикого желания ощутить их у себя во рту.

— Хотела, Надяяя? Скажи мне, скажи мне да, маленькая.

— Даааа….

От этого «да» снесло все тормоза. Рывком проник глубже и тут же вынырнул наружу, сцепив челюсти, потому что она там так плотно обхватила их изнутри. Не сводя взгляда с ее бледного лица, зверея от ее эмоций, сверкающих молниями в потемневшей синеве.

Смотрит на мои губы, нежное тело бьет как в лихорадке. И наконец-то эти долгожданные толчки в ней. Так сильно и глубоко на всю длину, средним пальцем растирая клитор, ощущая, как сводит скулы от желания слышать ее крики, и резко проникая внутрь. Уже не жалея, как жалел ее ночью, потому что она готова для меня настолько, что меня подбрасывает от этой реакции.

Смотрит опять в глаза, раздвигая ноги шире, вращая бедрами навстречу ударам моих пальцев. Скорее, неосознанно. В бешеном танце, в погоне за агонией оргазма. Такая отзывчивая девочка. Неожиданно отзывчивая и сводящая с ума своими покрасневшими щеками и прерывистыми тихими стонами. Я тараню ее все быстрее и быстрее, пока не замирает на секунды, широко раскрыв рот, заглотнув воздух и дрожа всем телом, а потом бьется в экстазе, выгибаясь дугой на мгновения и тут же растекаясь влагой на мои пальцы, судорожно сокращаясь вокруг них, покрываясь капельками пота.

— Даааа, малышка, дааа, мать твою.

Хрипло ей в задыхающийся рот, глядя обезумевшим взглядом, как она кончает, извиваясь на моей руке, закатывая глаза и выгибаясь назад. А я смотрю на то, как дрожит ее тело, ощущаю, как сжимает меня мышцами, и сатанею от ее оргазма. Да, я, бл*дь, схожу с ума от того, как она стонет громко, с надрывом, как тихо выдыхает мое имя. Это сносит тормоза, это заставляет собственное тело биться в болезненной лихорадке получить еще… еще больше криков, еще больше стонов, еще больше судорог.

Нависаю над ней сзади, слизывая вкус ее удовольствия со своих пальцев.

— Ты так красиво кончаешь, маленькая, так сочно… так сладко. Попробуй, какая ты на вкус, Надяяя.

И засунуть пальцы в ее рот, глядя, как обхватывает их губами. Провести языком по скулам, по подбородку, свободной рукой возвращаясь к ее груди. Сдавить сосок, перекатывая его между пальцами и одновременно трахая ее рот пальцами, и представляя, как скоро она будет готова принять меня там. Пристроившись сзади, толкаться в ее ягодицы, чувствуя, как разрывает от боли, от трения о ткань ширинки ноющей эрекцией. Расстегнул штаны, выпуская на волю член, изнывающий от адской боли, от дикого желания оказаться в ней, провёл по мокрой плоти, глухо застонав только от одного прикосновения к ней. Взять! Дико и жестко! Как хотел с первой же секунды, как увидел в своем доме. Это не просто боль… это уже агония. Оказаться в ней. Ощутить, что все это не гребаный сон. Да, бл*дь! Ворваться в ее тело! Заставить кричать от каждого толчка. Задрал наверх юбку, сорвал вниз на щиколотки трусики и стиснул пальцами белоснежные бедра, прижимаясь членом к голым ягодицам, наматывая ее волосы на руку, и через секунду рывком вошёл в нее, оттягивая голову назад, заставляя изогнуться ко мне и выпятить грудь с торчащими под блузкой сосками. Застонать, мучительно закатывая глаза, оказавшись в ее тесноте, выдохнув воздух сквозь зубы, когда мышцы лона туго обхватили мой член, принимая в себя.

Сделал первый толчок и тут же понесся вниз прямо в бездну своей одержимости по ней, сорвался с цепи, теряя контроль, чувствуя под руками мягкое тело, горячую кожу, слушая её стоны, её крики.

Удерживая одной рукой лицо развернутым к себе, жадно сжирая взглядом то, как она прикусывает губу, как закатываются от наслаждения её глаза, чувствуя, как мое тело прошибают один за другим электрические разряды от каждого толчка, от звука её сбившегося дыхания. Просунул руку между ее ног, отыскивая клитор, терзая его и вбиваясь резкими толчками по самые яйца, чувствуя, как она вздрагивает всем телом, приняв меня до упора, как под моей кожей вспыхивает болезненное удовольствие от каждого ее стона. Не способный сдержать рычание.

Только запахи наших тел и пота, только шлепки наших тел друг о друга, а внутри уже разливается горячей лавой напряжение, собирается в одну точку, чтобы закипеть, забурлить и выплеснуться наружу. Склонился к открытому рту Нади, впился губами в него, проталкивая язык, сплетая с ее языком, кусая его и ее губы. Рукой сминая груди, дразня соски. Такие твёрдые, такие тугие, и она всхлипывает каждый раз, когда я сжимаю их и прокручиваю между пальцами.

Ловлю губами ею вскрики, жадно слизываю свое имя с её губ. Я сошел с ума еще в первый раз, когда она прошептала его, содрогаясь в оргазме, и сейчас, когда сама не понимает, как стонет его так нежно, срывающимся голоском. По дрожи ее тела ощущаю, что она уже близко, слегка сжимает меня в преддверии оргазма, не отводя взгляда затуманенных глаз.

— Дааа, малышка. Смотри мне в глаза. Надя… смотри мне в глаза и кончай, срывайся, давай, — удерживая за горло, не прекращая двигаться, готовый кончить от того, как в ней стало тесно от сильных судорог, еще более сумасшедшие ощущения, еще глубже сильными толчками, а она сжимает меня так, что больно самому. Бьется в моих руках. Выдыхаю воздух сквозь стиснутые зубы, выходя из нее полностью, чтобы снова ворваться внутрь, быстрым движением, больше не жалея. Ощущая, слыша, как утробно воет внутри монстр, как звереет он, врываясь в нее все сильнее.

Удовольствие вырывается из горла собственными рваными стонами, рычанием, оно наконец вскипает, чтобы взорваться раскаленной лавой, по позвоночнику разряды в тысячи вольт. Первыми струями семени внутри ее тела, заливая изнутри и кусая ее затылок, с гортанными криками выплескивать в нее свое безумие.

Потом вытирать ее салфетками, одергивать юбку, смотреть в ее глаза и смеяться, когда она смущенно прикрывает их ресницами. Вцепилась в мою руку, когда мы вышли из кабинета, и не поднимает головы. А я привлек ее к себе в лифте и, глядя в блестящие глаза, наслаждаясь припухлостью истерзанных мною губ, сказал:

— Все, что происходит между нами, не стыдно, малышка. Это прекрасно, естественно. Я с ума схожу, когда ты показываешь мне, что хочешь меня.

— Там… люди… они могли слышать, как я…

Замялась… а меня просто подбрасывает от этой нежной наивности. От ее стыда, от смущения, которого не встречал практически никогда. Сейчас не модно. Сейчас каждая пытается показать — насколько опытная и искушенная в постели, а у меня при этом тикает счетчик — сколькие ее искушали и учили. Мужчине все же важно быть первым, важно знать, что только его, и плевать на времена, во все времена всегда одно и то же. Женщина теряет свою ценность пропорционально количеству покрывавших ее самцов. И это не опыт — это бл*дство и хождение по рукам.

— Как ты кричала подо мной? — и смеяться, когда она спрятала лицо у меня на груди.

Нет, я не сходил с ума от счастья, как должен был. Мне была чужда способность наслаждаться самыми лучшими моментами в моей жизни, потому что я привык к тому, что они кончаются. Всегда. И я жадно брал все, что она мне давала. Каждый раз, как последний, словно ошалевший.

Я погрузил нас обоих в кипящее масло безумия, в котором я вдирался в ее тело, где только мог. Я не считал дни, неет, я считал секунды. Не мог отпустить ситуацию. И ее не мог отпустить.

Мне казалось, что она не хочет уходить, что она перестала думать о том, чтобы сбежать от меня, и я боялся, что она узнает о моей лжи… ведь я уже довольно долго лгал ей. Впервые в своей жизни я кому-то лгал из страха потерять. Это было низко и ничтожно, но я не мог ничего с этим поделать. Приезжал из офиса, смотрел, как бросается мне на шею, зверел, когда терлась об меня своим телом, и брал ее везде, где только мог взять.

Первые дни она шептала мне в ухо, слабо отбиваясь и все равно целуя меня в ответ.

— У меня там все болит после вчерашнего.

— Где там? — подхватывая на руки и усаживая на край стола в библиотеке, где она что-то писала в своей тетрадке, пока меня не было.

— Там, — опускает взгляд.

А я зарываюсь головой между ее ног и зализываю ее «там», как голодный зверь, пока она не начинает кричать и просить еще.

— Там скоро привыкнет, — пристраиваясь между распахнутых ног и глядя, как вспыхивает молниями небо, когда я жадно вхожу в ее тело.

И забываю обо всем. Моя собственная нирвана ослепляет настолько, что мне становится наплевать на окружающий меня мир. Мой собственный сконцентрирован только на ней, и он сгорит на хрен, если с ней что-то случится.

Помню, увидел, как эта сумасшедшая вошла в вольер к ротвейлерам после того, как я их наказал и лишил еды за то, что кинулись на одного из охранников и выдрали из его ляжки кусок мяса.

Увидел из окна кабинета и в первые секунды застыл с сотовым у уха, глядя, как она отпирает дверцу, и чувствуя, как холодеет все мое тело. Я понимаю, что уже ни хрена не успею сделать. Что, едва она переступит порог, эти твари сожрут ее, они этому обучены, и нет никого, кто мог бы их остановить. Швыряю сотовый и как обезумевший несусь по коридору вниз, распахивая ударом ноги дверь черного хода, и задыхаясь останавливаюсь как вкопанный у вольера, глядя, как она гладит одного из моих монстров между ушами, а второй облизывает ее пальцы. Она кормит их с рук…. твою ж мать.

Схватил ее за шиворот дрожащими руками, выволок из вольера, рыча прямо в лицо:

— Тыыыыыыы!

— Они скулили. Мне стало их очень жалко. Они голодные. Ты когда-нибудь испытывал чувство голода?

И хлопает глазами, а у меня голос отнялся от ужаса. Я держу ее за плечи дрожащими руками и ни черта не могу сказать.

— Я давно их кормлю… твой охранник, он обижал их. На Фанни шрамы от ударов, а Росси худой, и у него выпирают позвонки. Они его наказали… они не виноваты. Они хотели есть… а он дразнил и бил их.

А я ушам своим не верю, что не так с этой девочкой? Или со мной что-то не так. Она вошла к этим людоедам и протягивала им с руки куски мяса, и никто из них ее не тронул. Я вспомнил, как в нашу первую встречу сам натравил их на нее, и рывком прижал ее к себе за голову, вдавливая в свою грудь, впиваясь в ее волосы пальцами обеих рук и чувствуя бешеное желание вдавить ее всю в себя, чтоб срослась со мной. Пиздец какой-то. Это что-то жуткое, то, что я чувствую к ней, что-то бешеное и невменяемое.

Потом я брал ее прямо там у ограды, возле вольера, подняв под колени и вдавливая в плиты забора, вдалбливаясь в нее на бешеной скорости, выплескивая ярость за то, что напугала меня, за то, что вдруг испытал самый отчаянный ужас за всю свою жизнь.

Мне всегда казалось, что моя жизнь была полной… на самом деле я и не жил до нее. И я думал, что никогда не смогу ее отпустить и расстаться с ней.

Все, что я с ней вообще думал, было равно нулю. Потому что я осознал, что люблю ее. Наверное, примерно так же человек понимает, что он смертельно болен.

Глава 29

Я, как подарком, пользуюсь любовью.

Заслугами не куплена она.

И значит, добровольное условье

По прихоти нарушить ты вольна.

Уильям Шекспир

Это было сумасшествие. Каждый мой день превратился в ослепительно яркое сумасшествие. Нет, это не был рай, это не был ад, это было какое-то особенное место, принадлежавшее только нам обоим. Я не знала, что испытываю к нему, не знала, какое название имеет та метаморфоза, которая произошла со мной за эти дни. Я не знала, сколько их прошло этих дней или ночей, они все слились в вереницу похоти и марево страсти. Я не представляла, что способна на это. Способна сходить с ума от желания, чтобы он ко мне прикоснулся. Иногда Роман доводил меня до такого состояния, что я была готова опуститься на колени и умолять дотронуться до меня. Он изучал меня вместе со мной. Настолько глубоко и основательно, что каждый раз я поражалась тому, что этот дьявол творил с моим телом и как выворачивал мои мозги.

Он превращал в орудие сладких пыток все, к чему прикасался, в его руках эротично смотрелась даже расческа, потому что он мог вести ее зубьями по моей голой груди с возбужденными сосками, оставляя тонкие полосы и заставляя выгибаться от утонченного удовольствия прямо возле зеркала, глядя в его потемневшие глаза. Он обожал играть и испытывать грани моего терпения, доводить до исступления только словами, заставлять у него на глазах трогать себя и кончать под его бешеным взглядом. Доводить каждым словом, иметь ими так изощренно и профессионально, что иногда мне хватало всего лишь пары слов, чтобы взорваться. Он разбудил во мне ураган, о котором я даже не подозревала, и когда я уже сама набрасывалась на него, срывая одежду, впиваясь в его рот, он тихо смеялся и останавливал меня:

— Тшш, малышка, ты забыла, как говорила мне нет? Пришла моя очередь… Давай скажи мне, как ты меня ненавидишь за то, что я не даю тебе кончить. Покричишь для меня о своей ненависти?

Он выматывал меня физически, и я валилась с ног в самом прямом смысле этого слова. Засыпала прямо в столовой или у него в кабинете в кресле, и меня будили нежные прикосновения его языка. Я больше не жила в крыле прислуги, а они больше не смели поднять на меня взгляды. Но я точно знала — все они ждут, когда я впаду в немилость. Я так и читала на их лицах это вожделенное ожидание моего падения. Иногда мне казалось, что каждая из них мечтает поставить мне подножку.

— Они меня ненавидят. Я не хочу лишний раз видеть их лица… и не хочу, чтоб они смотрели на нас. Я могу и сама принести, — как-то сказала я Огинскому, когда он отругал меня за то, что я сама принесла с кухни нам ужин.

— Покажи мне — кто.

— Нет. Не надо. Я не хочу, чтобы из-за меня кого-то уволили.

Он пожал плечами.

— Тогда чего ты хочешь?

— Сама ухаживать за тобой и кормить тебя.

— Тогда иди ко мне.

Отложил в сторону салфетку и, взяв меня за талию, усадил прямо на стол перед собой. Стянул с меня трусики и поставил мои ноги по обе стороны своего кресла на подлокотники, подвигая пиалу с джемом.

— Приготовь для меня десерт, маленькая. Я ужасно проголодался за весь день.

И окунул мои пальцы в варенье.

* * *

Когда он уезжал, мною овладевала тоска. В этом огромном доме было совершенно скучно. Я читала книги, смотрела фильмы, и все же мне надо было чем-то заниматься. Я не могла вот так сложа руки целыми днями отсиживаться и ничего не делать. Иногда я писала письма маме. Звонить не решалась. Боялась, что он услышит или узнает. Когда я последний раз попросила набрать маму, он ответил, что там все хорошо и они сейчас в каком-то крутом санатории, где намеренно нет связи, чтобы пациенты восстанавливались подальше от цивилизации. Точнее, мне это сказал Марк, когда был у нас на ужине. И каждый раз, когда мы говорили об этом, Роман сильно напрягался. Наверное, он думал, что я по-прежнему хочу уйти и жду, когда для этого появятся причины… А я уже не хотела. Нет, я уже не представляла себе, как можно проснуться в постели одной, не представляла, как можно не отвечать на его звонки на телефон, который принимал входящие только с его номера… и в тот же момент я думала и о том, что есть в этом доля деспотизма. Он ведь все равно подавляет мою волю и продолжает держать меня здесь насильно. Но с каждым днем я понимала, что рано или поздно он уступит… он всегда мне уступал, как бы это странно не звучало. Улыбался своей ослепительной улыбкой и сдавался. Мне казалось, что у меня получится со временем убедить его, что у нас все может быть, как и у всех, и ему не нужно держать меня насильно в этом доме, я сама здесь останусь по доброй воле.

Тогда я начала писать маме письма и просить Людмилу отправлять их из города. Раз в неделю. Иногда я просто писала и не отсылала. Писала о том, что чувствую… о том, как все меняется для меня. Это было мое сокровенное, я прятала эту тетрадь от Романа и от слуг. Мне нужно было с кем-то говорить о нем… и мне было не с кем. Я хотела понять себя, как так произошло, что это чудовище вдруг стало для меня таким близким. И у меня не было ответов ни на один из этих вопросов. Потому что любят не за что-то. Любят вопреки всему.

Я его любила… Как-то вымученно и отчаянно, как любят далеко не с первого взгляда и не с первого поцелуя. Я любила его совершенно осознанно. Возможно, тогда я еще не могла себе в этом признаться, но я, и правда, его любила. И, нет, это осознание пришло ко мне не в минуты бешеного секса, когда я срывала под ним голос от наслаждения, и не в минуты, когда он осыпал меня подарками или выполнял мои прихоти. Это осознание пришло, когда я увидела на его столе отчетность о переводах в фонд детям больным ДЦП, а потом, когда мы ездили в приют проведать Лаврушу, оказалось, что в здании ведется капитальный ремонт и животные временно находятся в пристройке. Все это на деньги Огинского, директор приюта благодарила его и жала ему руки и… я бы в жизни не поверила, но он смущался. Оказывается, этот сильный и властный человек, которого все боялись до дрожи в коленях, совершенно не умел принимать искреннюю благодарность. Он к ней не привык.

Ротвейлеров в особняке теперь кормили только под моим надзором. Именно в такие моменты у меня щемило внутри, и я сдавливала его в объятиях и сама целовала в губы, а он от неожиданности не знал, как ему реагировать на мою радость. Иногда мне казалось, что он совершенно не знает, что значит просто чему-то радоваться или слышать, как человек от счастья плачет. От счастья, что ему помогли. Нет, он не был чудовищем. Но никто и никогда не говорил ему об этом. Он привык, что его боятся, ненавидят и считают монстром.

* * *

Я медленно открыла глаза и снова в наслаждении закрыла. Как же не хотелось вставать с постели, в которой его уже не было. Она вся пропахла его запахом, и мне хотелось нежиться в ней до самого его возвращения. Закрывала снова глаза и трогала губы кончиками пальцев, припухшие, чувствительные после его поцелуев.

— А ведь я раньше никого не целовал.

— Почему? — смеясь, уворачиваясь от поцелуев.

— Потому что я был уродлив, а потом я брезговал трогать их губы.

Едва он это сказал, я сама впилась в его рот губами, отыскивая языком едва заметные шрамы с внутренней стороны.

— Не верю, что ты мог быть уродлив.

— Ты не видела?

— Нет. Я не видела ничего ужасного и целовала бы тебя даже таким.

— Лгунья.

— А вот и нет. Человека любят не за внешность.

Он перестал смеяться и подмял меня под себя.

— А за что любят людей?

— Не знаю… нет ни одной причины, по которой один человек любит другого. Но любят не красивые глаза или губы. Любовь — это совокупность всего в человеке, когда сводят с ума даже недостатки. Это желание быть всегда рядом. Дышать с ним одним и тем же воздухом.

— Как красиво ты описываешь это чувство.

— Любовь не красивая.

Он смотрел на меня с интересом и гладил мои волосы по бокам от лица.

— Но она делает ослепительно красивым того, кого мы любим.

— А маленькая солнечная девочка, оказывается, очень умна.

— То есть раньше ты считал иначе.

— Ну а кем можно считать девушку, подписавшую контракт, не читая условий, и попавшую к сексуальному маньяку в рабство?

Теперь уже не улыбалась я.

— А я в рабстве?

— Конечно. У тебя ведь контракт.

И заставлял забыть, как меня зовут, своими наглыми ласками. Вот эти все мелочи… они заставили меня наивно поверить ему, заставили-таки оказаться той самой дурой… впустить его в свою душу, раскрыть для него сердце, чтобы он разодрал его на ошметки.

Но это будет потом. Когда я позволю себе и верить ему, и находить оправдание его поступкам, когда совершенно прощу ему все, что он со мной сделал. Да и как можно не простить того, кто прикасается к тебе двадцать четыре часа в сутки, шепчет на ухо грязные пошлые словечки, заплетает волосы, кормит по утрам со своих пальцев и ест с моих. Возит с собой на все приемы. В газетах уже начали пестреть заголовки, что у олигарха Огинского появилась молоденькая женщина совсем не его круга. Иногда мне эти газеты попадались в доме, и я с замиранием сердца смотрела на наши фотографии, где Роман то держал меня за руку, то закрывал собой от репортеров. Он закрывал, а мне как-то по-женски хотелось, чтоб все меня видели с ним, чтоб знали, что я его женщина, а он мой мужчина. Что я не его игрушка, которую прячут дома и играют в нее по ночам.

И еще мне было ужасно странно находиться среди всех этих людей в дорогой одежде, с великолепными причёсками, голливудскими улыбками, пафосными словечками и жеманством, со всем этим лоском, которого я раньше никогда не видела.

«Все они лжецы, малышка. Все они комедианты и лицемеры. Грязные развратники. Которые бдят только чужую благодетель. Здесь нет правды и никогда не было. Поэтому она столь ценная для меня».

Я не сразу поняла, о чем он говорит… поняла гораздо позже. На одном из приемов я услышала, как две женщины говорили обо мне и о Романе в уборной. Те самые женщины, которые мило улыбались, протягивали руки и целовали меня в щеки. Мне казалось, что я нравлюсь окружению Романа. Казалось…

— Видела сегодня пигалицу Огинского? Вырядилась в платье от Шанель. Как свинья в бисере.

Всего лишь час назад она нахваливала мой наряд. Шатенка с большими губами и глубоким декольте на пышной груди.

— Видела. Где только подобрал такую. Наверное, сам ее одевает, там на лицо явная провинциалочка с замашками быдла. Что только нашел в ней.

— Целка, наверное, была. Говорят, из обслуги, или где он там ее откопал. Провинциалочка оказалась более ушлой, чем ты, Валя.

— А мне он зачем, павлин напыщенный. Я замужем.

— Ну до замужества ты засветилась с нашим миллионером под ручку на паре вечеринок.

— Я сама его бросила. С его тараканами только такие вот дуры и будут его терпеть.

Вторая рассмеялась.

— Рассказывай. Сама бросила. Самого завидного холостяка и одного из самых богатых людей страны? А не он ли оставил тебя в оплаченном номере отеля и укатил в Дубай с какой-то моделькой с показа твоего будущего мужа.

— Все-то ты знаешь.

— Та не злись ты. Я про другое думаю, как вот таким вот пронырам удается ухватить их за яйца.

— Я слышала, дочка Неверова как-то была его любовницей. Кажется, пыталась выбить инвестиции для своего мужа. В итоге инвестиций не получила, но член Огинского попробовала. Какой же он любовник, оооох.

Я стиснула сумочку, чувствуя, как темнеет перед глазами и как сильно хочется войти туда и оттаскать их за волосы.

— Ооо, если папаша пронюхает с его-то правильностью. Тот еще старый сукин сын и педант. Так и не женился, и дочку у своей пассии отобрал. Такого б окрутить…

— Та он импотент. Его никогда с женщинами не видели. Каверина отлично устроилась, и Тимурчик ее красавчик, ни разу не изменял ей, и папаша новую мачеху не приволок.

— Зато сама Каверина под кем только не побывала.

Я передумала заходить в эту уборную и пошла искать другую, сжимая в руках сотовый телефон, с которым я теперь не расставалась. Увидела в конце коридора дверь и поспешила туда, но едва хотела дернуть ручку, услышала сдавленные стоны и звуки возни. Осторожно потянула за ручку на себя и замерла — у стены стояли двое мужчин, один совершенно седой, запрокинув голову, ритмично двигал бедрами, а другой стоял на коленях и с причмокиванием заглатывал его член.

— Соси, Тимур, соси, мальчик, о, дааа.

К горлу подступила тошнота, и я тихонько прикрыла дверь, продолжая сжимать сотовый вспотевшими пальцами. Когда я потом вернулась в залу и села за стол рядом с Романом, увлеченно беседовавшим с мужчинами, сидящими напротив, я сделала большой глоток из своего бокала и медленно выдохнула. После увиденного слегка подрагивали руки. Те двое пришли порознь. Один из них сел во главе стола и поднял бокал за свою прекрасную дочь, а другой… другой сел рядом с его дочерью и прижал ее руку к своим губам… тем, которыми… которыми ублажал ее отца. Я перевела взгляд на Романа, но он был увлечен беседой с Марком, хотя и стиснул мои пальцы под столом, успев спросить все ли в порядке. Я рассеянно кивнула и положила на стол сотовый. Заметила, что он почему-то что-то записывал. Выключила и тут же спрятала в сумочку. Ложь, везде сплошная и грязная ложь. Не зря Роман постоянно говорил об этом. Лицемерие, где дочь спит с любовниками, а отец имеет ее мужа. Посмотрела на Романа и перевела взгляд на Каверину, жеманно что-то говорившую соседке слева и поглядывающую в мою сторону. Не знаю почему вспомнила об этом…, наверное, потому что он заговорил о лжи. Наверное, потому что я вдруг поняла, что могу оказаться не единственной женщиной в жизни и в постели Огинского. И возможно, мое время рядом с ним имеет свои сроки.

* * *

— Я ненадолго уеду.

Его голова лежит на моей груди, и он гладит большим пальцем тонкий шрам от аппендицита, вызывая приятные мурашки. Пальцы замирают в его волосах. Мне почему-то не нравится, что он уезжает. Я даже не верю, что не так давно я мечтала, чтоб он испарился и вообще исчез с этой планеты. Я даже хотела его убить. Не спросила куда… а ужасно хотелось, но я почему-то была уверена, что он не ответит.

— Ненадолго — это насколько?

— Дня на два-три.

— Когда?

— Через несколько часов. Когда ты еще будешь спать, малышка.

Его губы щекотно целуют мой живот, едва касаясь кожи, вызывая трепет.

— Будешь скучать по мне?

— Не знаю.

Вскинул голову и подтянулся на руках вверх.

— Знаешь. Но либо сейчас скажешь правду, либо солжешь.

Ждет… а в глазах то самое темное, страшное, тоскливое.

— Буду скучать по тебе, Рома, буду скучать каждую секунду.

Улыбается уголком рта. Не верит, я вижу.

— Ты единственный человек во всей вселенной, чья ложь меня не раздражает и не злит.

— Может быть, потому что ты чувствуешь, что я не лгу.

Он отрицательно покачал головой, поглаживая мою скулу и склоняясь к моим губам.

— Но притворитесь! Этот взгляд

Всё может выразить так чудно!

Ах, обмануть меня не трудно!..

Я сам обманываться рад!*1

Так странно слышать от него стихи в такую минуту. И нет, это не романтично. Просто он ужасно умный и начитанный. Я уверена, что нет той сферы, где бы он не разбирался. Иногда я слушала его разговоры с партнерами или с Марком, и у меня дух захватывало от тех планов, что он озвучивал вслух, и схем, что рисовал Марку, и даже тот поднимал брови. Я ни черта в этом не понимала. Но мне нравилось понимать, насколько он умный.

— Какой же ты дьявол!

— Ну так.

Мой дьявол. Я начала про себя называть его своим. Именно в этот момент я и заболела. Им. Да и разве у меня был шанс не заболеть? Хотя бы малейший, ничтожный шанс против такого мужчины, как Огинский. Я была слишком неопытной и наивной, меня мог обмануть кто угодно. А Огинский не обманывал, он совращал, он делал все, чтоб я начала сходить по нему с ума. В этой войне я изначально была пленницей и проигравшей.

Но он даже не представлял, КАК я скучала. Я и сама не могла этого представить. Мне в голову не приходило, что настолько будет его не хватать. Особенно тоскливо становилось в те часы, что мы проводили вместе. Меня больше никто не контролировал, никто не ходил за мной, пока я перемещалась по дому.

Иногда я наталкивалась на слуг, но они делали вид, что не видят меня. И я впервые ощущала чувство триумфа от того, что они знают, что я все еще в этом доме, и они должны мне прислуживать. Я завтракала по утрам в той самой стеклянной комнате, где мы завтракали с Романом в нашу первую встречу. Мне приносили неизменно один и тот же завтрак, когда Роман был здесь, но в первое же утро вместо яичницы с сыром мне принесли омлет с ветчиной. Не знаю, что в меня тогда вселилось, но я потребовала к себе Кристину. Она долго не являлась, но, когда зашла в комнату, стала у двери и высокомерно задрала голову. Не здороваясь, процедила.

— Я приказала приготовить вам завтрак заново. Что-то еще?

Я взяла тарелку с ветчиной и вывернула ее содержимое на пол.

— Упс. Упало. Подними. те.

Взгляд управляющей сверкнул глухой яростью, она поджала губы.

— Я уверена, что после всего, что случилось, вас здесь оставили лишь в дань уважения тем годам, что вы здесь отработали. Но это недоразумение можно легко исправить.

Я с наслаждением смотрела, как она поднимает куски ветчины с пола и складывает в тарелку. Впервые в жизни я так с кем-то поступила, и было в этом что-то до отвращения мерзкое и вкусное. После завтрака я устроила себе прогулку по всему дому. Первый день разлука была еще более или менее терпимой, особенно с его постоянными звонками и смсками.

Вечером он долго не звонил, и я вдруг представила себе, что он не один. Что рядом с ним какая-то из его…игрушек. То чувство… когда я увидела его в постели с другой. Оно вернулось. Но во сто крат больнее. Так что дыхание перехватило. Тогда он еще не был для меня моим дьяволом. Тогда я сама не готова была стать его. А сейчас мне казалось, что, если я узнаю, что он дотронулся до другой, я сойду с ума от боли. Только от мысли об этом я вся холодела, и горло сжимало тисками.

Ближе к ночи сама ему написала.

«— Хотел, чтобы я скучала, а сам забыл обо мне.

— Может быть, я ждал, что ты мне это напишешь.

Ответ пришел почти мгновенно.

— Правда, ждал?

— Конечно. Ты мне не веришь?

— Верю.

— А зря.

Сжимать обеими руками аппарат, тяжело дыша, не зная, что написать.

— Никогда не верь словам, солнечная девочка, верь только поступкам. Ты ведь хотела что-то спросить?

— Нет. Просто сказать, что я соскучилась.

— Я рад. Ложись спать. Уже очень поздно»

Уснула только ближе к утру, потому что он, как и всегда, оставлял кучу сомнений и вопросов, потому что мне так и не было понятно, где он и с кем, и полное осознание того, что я не имею права об этом даже спросить. Ведь все же я таки ему никто. А утром, когда я спустилась к завтраку мне прислали очередной горшок орхидей и… я радовалась как ребенок. Как сумасшедшая дурочка, для которой эти цветы стали символом его любви и того, что даже там он подумал обо мне. Любви… я верила, что он на нее способен.

Смски я от него так и не получила. Несколько раз хотела отправить сама, но не решилась. Зачем быть назойливой. Наверное, Роман занят, иначе сам бы позвонил или написал. Как раньше, как и все эти сумасшедшие дни, что мы провели вместе. К вечеру я уже не находила себе места, и время превратилось в бесконечность, в нескончаемую тягучую вереницу минут и секунд, в течение которых ничего не происходило.

Я зашла в его кабинет. Так странно, теперь я воспринимала все, что относится к Роме, совсем по-другому. Жадно рассматривала все те же фотографии с его женой, чувствуя едкие уколы ревности и задавая себе вопрос — любил ли он ее и как долго справлялся с ее смертью. От мысли, что все же любил, во рту появлялся горький привкус. Я не хотела об этом думать. Сама не поняла, как перевернула фотографию и положила снимком вниз. Бессильное желание стать для него чем-то большим, чем все остальные, и надежда, что со мной он совсем другой. Мне нужно было увидеть его. Посмотреть в глаза и успокоиться. Понять, что у нас все, как и раньше.

Весь день прошел в каком-то ожидании. Я по нескольку раз хватала сотовый и столько же раз клала его обратно. Потом спустилась в подвал в мастерскую.

Долго рассматривала свои портреты, разворачивала их и представляла, как он стоит здесь и рисует меня… а потом краска приливала к щекам, и я вспоминала как он рисовал на мне. Я там и уснула на том диване, где впервые сама ему отдалась, обняв подушки с его запахом и укутавшись в плед. Когда он вернется, я скажу, что не просто по нему скучала. Я скажу, что люблю его.

Меня разбудило стойкое ощущение, что он где-то рядом. То ли я во сне слышала его голос и звук подъезжающей машины, то ли это было наяву. Взглянула на безмолвный сотовый без единого сообщения, схватила его и побежала наверх, по ступеням. Сердце не просто билось, оно колотилось где-то в горле от предвкушения, что скоро, уже сегодня увижу его, и он сожмет меня в объятиях. В коридоре столкнулась с Антоном и от радости схватила его за руку.

— Когда он возвращается?

Антон смерил меня как всегда совершенно спокойным взглядом.

— Уже вернулся.

— Как вернулся? — улыбка исчезла с моего лица.

— Вернулся и уехал. Сказал, будет поздно.

Я не могла понять, что именно сейчас слышу. Или я слышу совсем не то. Почему вернулся и не нашел меня? Не зашел ко мне. Ведь он не мог не знать, где я. Поднимаясь по лестнице, набрала его номер, но тут же раздались короткие гудки. Я набирала еще несколько раз, а потом вдруг поняла, что это сброс звонка. Он меня сбрасывает. Возможно, у него важное совещание или…он сильно занят и…

Еще не было сомнений, не было понимания происходящего. Я нашла тысячи оправданий и причин. Он вернется, ворвется в нашу спальню и будет брать меня до изнеможения, потому что соскучился и изголодался по мне. Я толкнула дверь спальни, где спала еще прошлой ночью, но та оказалась запертой на ключ, и я пошла в свою комнату.

Прождала почти до самого утра. Ворочалась. Подбегала к окну, снова набирала его номер, пока не уснула в кресле. Меня разбудил звук поворачивающейся дверной ручки. Я вскочила и с радостным всхлипом бросилась к двери — пришел наконец-то.

— Ромааа… — и осеклась.

Дверь распахнулась сама, на пороге я увидела Кристину и еще двух девушек. Они обошли меня, как какой-то предмет мебели, и зашли в мою спальню. Одна из них начала вытаскивать мои вещи из шкафа и бросать на кресло, а вторая сворачивать постельное белье. Кристина демонстративно заглядывала в ящики тумбочек.

Я обернулась к ним, чувствуя, как гулко бьется сердце и почему-то немеют кончики пальцев.

— Что вы здесь делаете? Кто вам позволил трогать мои вещи? Что происходит? Уходите отсюда!

Кристина повернулась ко мне и вздернула бровь… в ее глазах читался явный триумф и какое-то дикое наслаждение, ее от него трясло, и она не могла сдержать улыбки, а у меня тисками сдавило грудь от предчувствия. Так сильно, что в глазах слегка зарябило, и я чуть пошатнулась.

— Они выполняют приказ хозяина.

— К…к. какой приказ? — хватаясь за воздух позади себя, чтобы на что-то облокотиться, ноги вдруг стали ватными.

— Собрать ваши вещи и освободить комнату.

Я смотрела на нее застывшим взглядом, ничего не понимая, чувствуя, как вращается подо мной пол и плывут стены вместе с лицом Кристины, красным размазанным пятном сверкает ее помада, она протянула мне конверт.

— Здесь расчетный лист и чек. Роман Павлович больше не нуждается в ваших услугах. Вы уволены и должны покинуть этот дом в ближайшие три четверти часа.

*1 — А.С. Пушкин. Признание

Глава 30

Вот так подобно призракам из плоти,

растают словно дым и тучами увенчанные горы,

и храмы и дворцы.

Уильям Шекспир

Я смотрела на Кристину, сжимая в руке конверт, и чувствовала, как что-то обрывается. Словно натянутые до предела струны. Одна за другой. С отвратительным скрипом-треском. Я слышала беспрерывно повторяющийся звук падения. Словно я падаю на камни и разбиваюсь-разбиваюсь-разбиваюсь.

— Я хочу с ним поговорить! Где он? Пусть он мне это скажет в глаза!

Ведьма пожала плечами, глядя на меня, как на насекомое, посмевшее ползать где-то у ее ног. Притом она уже имеет полное право это насекомое раздавить в мокрое пятно.

— Она хочет. Здесь больше никому не интересно, чего ты хочешь. Тебя выставили за дверь. Пигалица несчастная. Наконец-то у хозяина открылись глаза на тебя ущербную. Не его ты полета птица. Не достать тебе до такого, как Огинский. Размечталась, да? А он тебя взашей, как и всех шлюх своих.

Плюет каждое слово мне в лицо, и кажется, ее слюна шипит на моей коже, как кислота. Она жалит и глаза триумфом светятся, блестят. У нее в голове явно играет победный марш, а в моей набирает аккорды реквием. Как и всегда в минуты дикого отчаяния я слышу, как усиливается крещендо хаоса из боли и нежелания принимать правду. Только раньше я готова была на что угодно, лишь бы вырваться из этого дома… а сейчас я вдруг поняла, что хотела здесь с ним остаться, и это он дал мне надежду на сказку, разукрасил для меня декорации, отдирижировал мелодию счастья, чтобы потом поднести к картонному золоту горящую спичку и все сжечь дотла вместе со мной. Я пока не хотела в это верить… я пока не осознавала, что меня подожгли.

Выскочила из своей комнаты и решительно направилась к нему. Сама. Не было во мне в эту секунду ни гордости, ни самоуважения. Я не верила ей. Я не верила, что он мог со мной вот так поступить. После того, как утопил в себе, вышвырнул умирать за пределами его жизни? Прямо на камни. Птица не его полета, которую он потянул за собой в небо, а потом сломал ей крылья и швырнул о землю. Пусть ломает их лично, а не посылает ко мне эту тварь. Я хотела это услышать от него. Пусть он растопчет меня сам.

Но в коридоре мне преградил дорогу Антон. Ведьма пришла не сама — помощь привела. Смешно. Против меня выставили охрану. Только внутри все больнее становилось — Антон не подчиняется приказам прислуги, и если он здесь, то ему приказал Огинский. Когда я представила, как Роман, сидя за столом, между разговорами по сотовому отдает распоряжение выставить меня вон так, между прочим, у меня начало темнеть в глазах. Я словно видела картину, как шикарный дьявол, источающий дорогой запах парфюма, сидит за столом, откинувшись на спинку кресла и покачиваясь в нем в разные стороны, вдруг вскидывает голову.

«Кстати, можешь выбросить на помойку мою игрушку и заказать новую. Та мне надоела». Захотелось ворваться в его кабинет и плеснуть виски в лицо. Заставить посмотреть на меня, заставить встретиться со мной взглядом.

— Вам запрещено входить в его комнаты и кабинет. Ваши вещи будут собраны в ближайшее время, и машина будет ждать вас внизу. Я прошу вас добровольно покинуть пределы этого дома и ожидать во дворе.

Каждое слово, как выстрел в спину, как равнодушная казнь. Только приказ «пли» отдал тот, кто даже не соизволил на эту казнь посмотреть. Меня это убивало больше, чем все происходящее.

— Нееет. Вы все врете! Он не мог! Врете!

У меня начиналась истерика и все холодело внутри, покрывалось инеем, замирало сердцебиение. Я все еще не хотела верить никому из них, даже Антону. Мне снится какой-то дурной сон, и я скоро проснусь. Они сговорились. Они ведь могли сговориться против меня.

— Я хочу с ним поговорить. Дайте пройти. Пусть скажет мне сам! Что вы стали здесь, как истукан? Вы охраняете его от меня?

— Не усложняйте. Вам ведь не хочется, чтоб вас отсюда выволокли силком? Я имею и такой приказ.

— Чей приказ?

— Хозяина этого дома. Вас не хотят слышать, не хотят принимать у себя, не собираются ничего объяснять. Ваши услуги стали неактуальными на данный момент. В вашем контракте это прописано. Вы можете перечитать. Более того, вам уплачены все издержки и даже начислена сумма за моральный и физический ущерб. Истерики несите за порог этого дома, здесь они никому не интересны.

Я смотрела на него и не верила ни своим ушам, ни глазам. Совершенно равнодушно, так, словно я действительно какой-то мусор. Я разодрала конверт и на пол высыпалось все его содержимое. Документы, чек, несколько листов, сложенных вдвое.

Наклонилась и подняла свой паспорт, положила в карман. А чек… я просто прошла по нему, вскинув голову и сжимая пальцы в кулаки, раздирая кожу на ладонях. Подонок заплатил мне, как обычной шлюхе. Никаких сомнений не оставалось. Больше обманывать себя и искать какие-то оправдания смысла уже не имело. Впрочем, это моя вина, что я верила в нечто другое. Огинский ни разу не говорил, что я для него нечто большее. Большим захотела быть только я.

— Куда меня отвезет такси?

Тяжело дыша и глотая слезы, чувствуя, как они стекают где-то по внутренней стороне век, щек и горла. Невидимые и ядовитые, как серная кислота.

— В аэропорт. Господин Огинский оплатил вам дорогу домой.

— Как это благородно с его стороны. Все можно оплатить.

А цену на воздух он не назначил? Сколько стоит каждый вдох, который я не сделала? Развернулась и пошла к лестнице. Каждый шаг, как будто у меня на ногах стопудовые гири. Ступаю, а мне кажется, я и с места не сдвинулась, и хочется одновременно и бежать, и вернуться, биться в дверь проклятого кабинета и кричать совершенно бесполезное «почему?». Совершенно никому не нужное, на которое никогда не будет ответа, потому что чудовище наигралось. Все. Спектакль окончен. Контракт подошел к концу, меня рассчитали, как и любой обслуживающий персонал. Одно только непонятно, зачем тогда было выгонять свою мать, зачем было мне говорить… все эти проклятые и фальшивые слова. Каждое из них оказалось ложью! Нет, он не монстр и не чудовище — он бесчувственный, циничный подлец.

— Никогда не верь словам, солнечная девочка, верь только поступкам.

И он сказал это не просто так. У Огинского ничего не бывает просто. Он все и всегда продумывает. И от боли вдруг стали ватными ноги и руки, вцепилась в поручень лестницы. Боже, я не преодолела и половину ступеней, а кажется, что я уже вечность умираю на этом блестящем мраморе. И всем на это наплевать, а кто-то даже тихо злорадствует. Я словно видела, как они затаились за дверями спален и смотрят, как я покидаю этот дом. Ну и плевать. Как всегда, плевать. Какая мне разница, что они думают.

Какая разница, если я даже не знала, что думал все это время он, играя в очередной квест. В очередную игру, где я оказалась просто трудновыполнимым уровнем и тем не менее взятым и пройденным. К горлу подкатил комок горечи от едкого желания закричать, как я его ненавижу. Но вместо этого я спустилась вниз, задыхаясь, слыша собственную одышку и чувствуя все ту же тяжесть в ногах. Вот как бывает, вроде хотите чего-то от всего сердца так сильно, что думаете только об этом, а потом получаете и содрогаетесь от той боли, что вам это принесло. Я вышла на улицу и, вдохнув свежего воздуха, почувствовала, как сильно сдавливает ребра. Слезы душат, но не текут. Кажется, что они решили раздавить меня и уничтожить, как и тот, кто их породил.

— Машина уже ожидает!

Раздался голос Антона сзади. Я ускорила шаг к машине. Желание убраться отсюда вернулось с новой силой, только теперь к нему примешалась боль — неразбавленная, острая, как яд.

Не знаю, почему обернулась на дом, прежде чем войти в машину, на его окна. И замерла, увидев, как он провожает меня, глядя из-за шторы. С сигарой в зубах, смотрит вниз.

Одними губами:

«Ненавижу! Будь ты проклят!»

И тут же он задергивает штору. А я сажусь в такси. Нет ни слов, ни слез. Ничего нет. Внутри выжженная пустыня и потрескавшаяся и пересохшая земля, покрытая инеем.

Наверное, я повзрослела именно в этот момент. Не тогда, когда вдруг поняла, что друзья детства могут быть просто тварями, которые тебя использовали, а человеческая жизнь покупается и продается. Даже не тогда, когда я стала женщиной вопреки собственной воле и самым жестоким способом. Все это я все же могла, оказывается, принять и пережить. Больнее всего оказалось почувствовать себя счастливой, поверить тому, кому верить нельзя, отдать ему свою душу, прикрывая ею его истерзанную и больную. А потом понять, что меня отработали и просто списали за ненадобностью.

В меня действительно сыграли, как в кукольный театр. Кукловод оборвал все нитки с мясом.

Всю обратную дорогу я смотрела в окно на цветущие деревья, на пробившуюся светло-зеленую траву и листву. Кажется, прошла целая жизнь с момента, как я ехала сюда. Жизнь, которая оказалась полнее и насыщенней всей моей предыдущей. Мне всегда казалось, что в моменты тоски и дикого отчаяния небо непременно должно затянуться тучами, должен греметь гром и сверкать молнии. Ничего подобного. Светило солнце, пели птицы, и небо было ясным без единого облачка. Тепло, даже жарко, и щеки греют солнечные лучи, щекочут мокрые ресницы, влажные щеки. Потому что они таки текут по лицу. Проклятые слезы, которых он не достоин. Ни одной из них.

Я впала в странное состояние, когда прекрасно осознаешь все, что происходит, но тебе на это совершенно наплевать. Все по инерции, все на каком-то чудовищном автопилоте. Одно только радовало — я скоро увижу маму и Митю. Они должны были уже вернуться домой… домой… домоооой! Это слово эхом пульсировало в голове. Мне казалось, там я смогу начать собирать себя по кусочкам и забывать. Больше всего я мечтала забыть, как он смотрел на меня, как на единственную женщину во всей вселенной, как шептал мне пошло-сладкие слова, от которых кружило голову и дрожали колени. От которых я становилась невыносимо счастливой. Я решила, что это надолго, я поверила в каждую ложь, в каждую ласку, в каждую боль в его глазах. Именно за это я и ненавидела его… из-за боли, в которую заставил поверить, из-за которой я впустила его в свою душу.

Неужели все было игрой? Неужели можно так играть?

Я всхлипывала на каждом вдохе и не разжимала пальцев. Оказывается, любить — это не просто больно. Это адская агония. Я была счастливой, когда его ненавидела. Ненавидеть намного лучше, чем любить…

* * *

Я шла по коридору к встречающим, тянула за собой чемодан и не понимала зачем. Мне ничего от него не нужно. Надо было оставить его там возле такси, но я была в шоковом состоянии и еще не могла думать, не могла изводить себя воспоминаниями о каждом сказанном слове. Я лишь хотела увидеть маму и брата. Увидеть и понять, что все было не напрасно, что я смогу собрать себя потом по осколкам, склеить в нечто похожее на меня саму и попытаться жить дальше. У меня еще не было опыта, я никогда не любила мужчину… я еще не понимала, что от этой болезни нет лекарства. Что эта агония будет бесконечной и без облегчения. Что дальше без него мне станет еще хуже.

А потом меня накрыло по новой… накрыло, когда я увидела маму среди встречающих. Такую маленькую, потерянную, словно выбитую из реальности чем-то своим болезненно необъяснимым. Вся в черном и кружевной платок на голове. Я остановилась и не смогла идти дальше. Просто не смогла пошевелиться.

Мне становилось нечем дышать с каждым новым вдохом, с каждым выдохом. Я увидела, как над нами витает черной паутиной безысходное и жадное до чужой боли нечто, поглощая все, что может радовать человека. Оно уже сожрало ее и несется ко мне на огромной скорости, вытягивая щупальца и открывая беззубый рот в жажде поглотить меня всю. Горе. Его ощущаешь каждой порой своего тела, оно просачивается через них и обволакивает всю меня изнутри. Стискивает сердце и давит с такой силой, что только рот можно открыть, а на закричать боль силы уже не оставила.

Мама заметила меня, но ее взгляд вспыхнул и тут же погас. Когда то «нечто» намного сильнее даже радости от встречи с дочерью, когда оно сожрало все, что может принести облегчение, и оставило только себя саму. Глаза мамы заволокло пеленой, как туманом. Я отрицательно качала головой, а она продолжала смотреть и обреченно мне кивала. Я не хотела в это верить. Нет. Такого не могло случиться с нами. Мы не могли его потерять. Она просто отвезла его в больницу и нервничает, а я утешу ее, что врачи смогут Мите помочь. Так было всегда. Это работало. Она боялась — я утешала, и как-то все обходилось. Он выживал и возвращался домой. Мы не заметили, как уже прошли все люди, не слышали, как объявляют о прибытии новых рейсов, не видели ничего кроме друг друга. Потом я медленно пошла к ней, осознавая, что моя боль ничто в сравнении с ее невыносимой болью. Я потеряла брата… а она потеряла кусок своего сердца. Больший кусок, потому что в силу болезни Митя был ей ближе. Потому что мама мало походила на себя прежнюю. От нее почти ничего не осталось. Худая, изможденная, с запавшими глазами она, скорее, напоминала мумию. Я бросила чемодан и прижала ее к себе. Без слов, просто стиснула ее тело.

— Когда? — голос охрип, и я его плохо узнавала.

— Неделю назад.

Это был еще один удар. Жестокий по своей силе и оглушительный. Я судорожно глотала воздух, пытаясь после него оправиться.

— Значит… я его не увижу?

Пальцы мамы сжались сильнее на моей спине. Значит, не увижу… значит, даже не попрощалась.

— Тело везли из Германии, и похороны…

— Не надо… я пока не готова. Поехали домой, мама.

Глава 31

Мои глаза в тебя не влюблены,

они твои пороки видят ясно,

но сердце ни одной твоей вины

не видит, и с глазами не согласно.

Уильям Шекспир

Страшнее всего накрывает именно дома. Не на кладбище, где еще могила настолько свежая, что земля кажется лоснится от влаги и табличка еще даже покрыта первым слоем пыли, но все равно её вытираешь каждый день и раскладываешь цветы у изголовья, словно это имеет для кого-то значение теперь, когда Митя не улыбнется этим цветам и не почувствует их запах. Нет, там как раз душу так не скручивает и не рвет на части, а вот дома, где осталась пустая комната, застеленная постель, запах, вещи, там накрывает со страшной силой.

Первые дни мы с мамой не выходили из ее спальни, где она спала вместе с моим братом. Говорили о Мите и с ним так, словно он жив. Даже готовили ему по утрам чай и приносили еду. Никто даже подумать не мог, что в этом есть что-то противоестественное и ненормальное. Мы пока что были не готовы расстаться с этими привычными ритуалами, как и с его вещами. Я не задавала маме вопросы о его смерти. Я ждала, когда она сможет рассказать сама. А она не рассказывала.

— Как мне жить без него дальше? Ради чего все теперь?

Больно это слышать, и понимаешь, что она в отчаянии, обижаться бессмысленно, и я обхватывала руками ее лицо, заглядывала ей в глаза полные дикой, животной тоски.

— Ради меня, мамочка, ради себя и ради Мити. Он бы хотел видеть тебя живой и счастливой. Он мучился, мама. Ты же знаешь, как он мучился. Теперь ему хорошо и у него ничего не болит. Он в раю. Митя наш святой и его душа чиста, как у младенца. Ему сейчас так хорошо, мамочка.

— А мне… мне без него так плохо.

Утыкается лицом мне в плечо и рыдает.

— Нам обеим без него плохо… но ведь мы не эгоистки, правда? Мы ведь не желаем еще больше боли?

— Нееет… но я так хочу его обнять хотя бы еще раз. Один единственный. Не холодного, а теплого.

— Ты обнимала Митю каждый день, он знал, как сильно ты его любишь.

И так круглосуточно. Адская боль на двоих, и моя собственная неразделимая ни с кем. Потом настали дни, когда мы не смогли туда больше заходить и прикрыли там дверь. Мама начала спать у меня. Потому что находиться там стало невыносимо, и даже проходя мимо комнаты, она останавливалась и, облокотившись о косяк двери лбом, выла раненым зверем, а я сжимала ее плечи и молча рыдала вместе с ней. Не хотела вслух, не хотела перетягивать на себя ее горе, заставлять переключаться на меня и сдерживать свою тоску. Я давала ей оплакать Митю и в то же время просто находилась рядом, когда она казнила себя в очередной раз, что мало ему говорила о любви, что иногда уставала и вслух ругалась, что нет у нее больше сил мыть его, носить на руках. Боялась, что он это слышал и поэтому покинул ее, что это она виновата.

У меня не было выбора, я не могла позволить себе погрузиться в пучину отчаяния, я должна была тянуть оттуда маму, иначе, мне кажется, она умерла бы сама от тоски.

А по ночам… по ночам от тоски умирала я сама. Легко создавать видимость жизни днем, когда занят повседневными делами или пытаешься изо всех сил удержать кого-то на краю пропасти, забывая о себе. Мама засыпала на своей кровати, а меня накрывало так, что я стискивала челюсти до боли и скрежетала зубами, чтобы не зарыдать вслух. Я чувствовала себя отчаянно бесполезной. Какой-то выпотрошенной оболочкой, костюмом, из которого вытрясли душу за просто так.

Ведь все было напрасно. Все, что я пережила за это время, не имело никакого смысла. И именно от этого хотелось орать и биться головой о стены. Все последние месяцы моей жизни и страдания вдруг перестали быть значимыми. Никого я не спасла, никому не помогла. Может быть, даже ускорила смерть Мити этой заграничной операцией, и себя потеряла рядом с дьяволом. Продала ему свою душу за бесценок, тело и свое сердце. Теперь я знала, почему он вытолкал меня — стало нечем удерживать, нечем шантажировать. Не хватило смелости сказать мне об этом… Неделю он знал о смерти моего брата и ничего не сказал. В самые горячие моменты нашей близости Митя умирал в реанимации, а мама рядом с ним корчилась от боли, и никто ее не поддерживал. Огинский лишил меня права быть с моей семьей в такой страшный момент, чтобы потом просто выкинуть за борт за ненадобностью, как отработанный материал. Больнее всего было представлять себе, что его жизнь с моим уходом совершенно не изменилась, что появилась новая игрушка, возможно, интереснее и красивее меня. Я маниакально каждую ночь просматривала страницы Интернета в поисках хоть каких-то сведений о нем и не находила. Иногда вскользь несколько слов. Очень пространственно. Как будто кто-то намеренно чистил любые сплетни и затыкал рты журналистам. Я даже знала кто это — Марк.

Мне удалось найти лишь то интервью, которое показывали в тот день, когда я впервые увидела Огинского по телевизору… его тигриные глаза, которыми он выжигал невидимые автографы на моей душе. Наверное, еще в тот момент я уже была отмечена его дьявольским клеймом, от которого не отмыться и ничем не вывести. Этот взгляд, он запомнился мне настолько отчетливо, что, даже вспоминая его, я покрывалась мурашками и стонала от адской тоски по этому проклятому подонку с глазами зверя. Бывали моменты, когда я до отчаянной ломоты во всем теле хотела ему позвонить и орать в трубку, чтоб вернул мне мою душу. Что мне мало одного тела. Чтоб вышвырнул ее точно так же. Можно даже в окно, и чтоб плашмя о землю, чтоб от нее ничего не осталось кроме брызг крови и моих слез. Недостоин он душу мою в руках своих грязных. Мерзких, подлых… нежных, ласковых, любимых… держать.

«Отдай мою душу, Ромааа. Отдай! Она ведь не нужна тебе!».

И с тоской понимала, что, даже если вышвырнет в окно, эта самая душа соберется по каплям и вернется обратно к своему хозяину. Я только одного не понимала — за что? За что я люблю этого изверга с камнем в груди вместо сердца, с дырой вместо души? За что мне такое проклятие, ведь по всем законам жизни я должна была его ненавидеть, а не любить. И не находила ни одной логической причины… я любила его вопреки всему. Любила того маленького мальчика с заячьей губой, любила замкнутого зверя, одинокого и злого в своем одиночестве, любила монстра, который вынужден был им стать… вынужден был быть еще страшнее, чем те твари, что его окружали. Любила вопреки всему, что видели глаза.

Но именно за это я ненавидела себя саму. Люто ненавидела. Мне было омерзительно собственное лицо в зеркале и собственное тело. Оно меня предавало не меньше, чем моя душа и сердце. Все во мне принадлежало тому, кому я клялась никогда ничего не отдать добровольно, а сама не просто отдала, а бросила к его ногам, где по ним прошлись грязными сапогами.

Он мне снился по ночам. Странно снился. Словно не он вышвырнул меня, а я сама ушла. Он говорил мне об этом, кричал в лицо, сжимая мои руки до хруста.

И я просыпалась в слезах.

«Я найду тебя везде, Надя. Куда бы ты от меня не спряталась. И я сейчас не только об этом доме».

Зачем все это? Ради чего? Зачем же так жестоко играться чьими-то чувствами? Но это Роман Огинский. У него свои игры и свои правила.

Когда мама немного пришла в себя, я вернулась обратно на работу в больницу и ее с собой привела. Говорят, что, когда видишь боль и горе других людей, свое собственное отступает на второй план. Мама пошла санитаркой в реанимацию в детском отделении, а я к Светлане Анатольевне обратно в терапию.

Конечно, мама могла вернуться на работу бухгалтером, тем более там работала ее знакомая, но она отказалась. И я знала почему… мама искала утешения рядом с другими беспомощными людьми, они напоминали ей Митю, и она отдавала им то, что, как ей казалось, она не успела дать моему покойному брату. Я даже видела, как она улыбается, подбадривая своих маленьких пациентов.

— Как там было в столице, Наденька? Почему вернулась?

Светлана Анатольевна смотрела на меня с нескрываемым любопытством, перекладывая бумаги из одной папки в другую, когда я пришла проситься обратно. Сквози в ее голосе некое триумфальное презрение, и мне оно было бы совершенно понятно, ведь я рвалась в большой город к большим возможностям, убегая от перспектив здесь, и вот вернулась.

— Не вышло ничего. Не устроена я для городской жизни. Не того полета я птица. Я летаю низенько, а высоко там никто не даст. Так что мой удел клизмы, Светлана Анатольевна. Зря вы мне конкурсы красоты и папиков пророчили.

Она на меня внимательно посмотрела и ничего не ответила. Потом на стул кивнула напротив.

— А ведь не зря пророчила. Было все. По глазам вижу, по серьгам дорогим, по волосам с иным блеском.

Я невольно за серьги схватилась, и захотелось их вместе с мочками оторвать. Забыла о них, идиотка!

— Было да сплыло. Не нужны олигархам деревенские матрешки.

— А это уже от способностей матрешки зависит.

И мне вдруг ужасно захотелось на нее закричать. Закричать, что ни черта там от меня не зависело. Что она понятия не имеет, какие они эти олигархи и насколько отличаются от нормальных людей.

— Не обижайся, Надюш, просто шансы такие раз в жизни выпадают, и если вернулась, значит, профукала.

— Значит, профукала, — ответила, глотая слезы, — вы меня обратно возьмете или мне другую работу искать?

— Возьму, конечно. Мне люди всегда нужны, а такие, как ты, втройне. Надеялась я, что все же у тебя жизнь иначе сложится с красотой твоей и умом.

Больше мы с ней об этом не говорили. Она в душу не лезла, а мне рассказывать не хотелось никому. И тоска не проходит, и только тяжелее день ото дня становится. Увидеть хочется до какой-то боли исступленной в груди, пальцы сжимаю до хруста, чтоб не зарыдать ночью рядом с мамой. По утрам не выспавшаяся и еле стоящая на ногах в больницу на планерку. А у самой голова кругом и ком в горле горчит. Вроде и есть хочется, но кусок в горло не лезет, тошнит после бессонной ночи так, что перед глазами черные мушки прыгают. Наверное, от стресса сильно упало давление. Я маму старалась не беспокоить и не пугать, воду в туалете включала, когда тошнота особо нестерпимой становилась. И еще появилось странное неприятие чужой крови — увижу, и горло сводит судорогой. В тот день к нам привезли пациента после пожара, у него все тело в ожогах было, и волдыри вздулись на руках и ногах, я увидела и меня повело. Перед глазами потемнело.

— Надя! Надяяя! Ты меня слышишь? В реанимацию надо. Коли обезболивающее и к Виктору Петровичу его! Надь… Надяяя!

А я по стеночке на пол ползу. Во тьму погружаюсь. Пока в себя не пришла от резкого запаха и шлепков по щекам. Словно вынырнула из какого-то болота с мутностью в глазах и кислым привкусом во рту.

Рядом Светлана Анатольевна стоит с тонометром и на меня чуть сощурившись смотрит, и Стасик со стаканом воды.

— Так, ты иди пациентом займись, Стасик, а мы тут с Надей пообщаемся.

Дал мне отпить из стакана и, поставив на стол, ушел из кабинета главврача. А я поднялась с лежака, придерживаясь за голову, которая все еще кружилась.

— Я последние дни плохо сплю. Мама все еще сильно горюет по Мите. Наверное, от недосыпа. Я очень извиняюсь. Я еще утром поесть забыла. Неловко так.

— А задержка у тебя как долго, Надежда?

Я несколько раз закрыла и открыла глаза, не отводя взгляда от полного лица Светланы Анатольевны.

— Нннне знаю. Я как-то. Не помню. Больше месяца… но у нас такое горе и стресс, и…

Светлана Анатольевна усмехнулась и откусила зеленое яблоко, смачно прожевала и положила надкусанным на стол.

— Думаю, месяцев через восемь мы твоему стрессу имя придумывать будем.

Я смотрела на нее и с трудом понимала, что она такое мне говорит.

— Иди к Алевтине Ивановне в гинекологию, пусть тебе экспресс-тест на беременность сделает. Как раз натощак самое оно.

— Какой тест?

— На беременность, Надя. Молодые женщины иногда беременеют. Особенно с такими симптомами кричащими. У меня даже сомнений нет.

Я отрицательно качала головой. А у самой шумело в ушах.

— Бред какой-то.

— Ты сходи-сходи. Бред или нет — анализ покажет. Я троих выносила, я точно знаю этот поплывший взгляд, это давление и обмороки по утрам. От крови не тошнит, м? Меня выворачивало на фиг. Особенно когда Ваньку носила.

Я даже верить в это не хотела, и когда вошла в кабинет Алевтины Ивановны и попросила тестовую полоску, мне казалось, что я совершаю какие-то абстрактные телодвижения, и это вообще не про меня и не обо мне. Увиденные на тесте две полоски повергли в состояние шока. Я села на стул в кабинете гинеколога, отвечая на ее вопросы и словно зомби глядя то на экран маленького телевизора, то на руки врача, нервно подрагивающие, с шариковой ручкой, зажатой между пальцами.

— Я думаю, что беременность у нас примерно восемь неделек. Завтра отправлю тебя к нашей узистке, она посмотрит и даст более точную информацию. После УЗИ снова ко мне придешь, я дам направление на анализы. Что ж ты молчишь, Надюшка? Кто у нас счастливый отец, м?

В этот момент я подняла взгляд на телевизор и стиснула руки в кулаки. Увидела ЕГО лицо крупным планом. Не слыша, что именно говорит диктор новостей. А потом уже издалека камера выхватывает, как Огинский выходит из машины с той… с блондинкой, чей отец и муж… тогда на вечеринке.

«Я слышала, дочка Неверова как-то была его любовницей. Кажется, пыталась выбить инвестиции для своего мужа. В итоге инвестиций не получила, но член Огинского попробовала. Какой же он любовник, оооох».

Кажется, я рассмеялась в ответ на вопрос Алевтины Ивановны — потому что так называемого отца как раз показывали с очередной шлюхой. Я даже не слышала, что мне говорит врач, вышла шатаясь из ее кабинета и не отпрашиваясь пошла домой. Всю дорогу у меня перед глазами мельтешили две полоски и внутри такой хаос поднимался, что, казалось, с ума схожу. Казалось, я от боли сейчас взвою. Зашла домой, в обуви прошла в ванную, выхватила из шкафчика ножницы, ими принялась кромсать свои волосы. С какой-то одержимой хаотичностью, кусая губы до крови и захлебываясь слезами.

— Ненавижу! Будь ты проклят… как же я тебя ненавижу! Ненавижууууу!

«Мне тебя надо, Надяяя. Тебя… Вместо перекиси, вместо анестезии, ты же сама… сама сказала, что нужна мне».

Ложь! Сплошная ложь! Ты весь ложь! И ребёнка твоего я не хочууу, не хочу, не хочу, не могу больше… не могу.

«К черту всех, когда ты здесь. Когда ты здесь, весь мир может на хер взорваться, и я не замечу. Ты это понимаешь, Надя?

Ткнула ножницами в зеркало и покромсала свое отражение, содрогаясь и задыхаясь от рыданий. Держась одной рукой за раковину, а другой кроша ту дуру в зеркале на осколки.

Глава 32

Глава 32

И буду благодарен я судьбе:

Пускай в борьбе терплю я неудачу,

Но честь победы приношу тебе

И дважды обретаю все, что трачу.

Готов я жертвой быть неправоты,

Чтоб только правой оказалась ты.

Уильям Шекспир

— Ну и что, моя хорошая? Пусть без отца. Какое это имеет значение? Он наш с тобой…

— Не хочу, мамаааа. Он вышвырнул меня… вышвырнул, понимаешь? Он дьявол… не человек. Как можно от такого рожать… ты не знаешь, что это за монстр!

— Тшшшш… посмотри на меня. Посмотри мне в глаза. Во мне ты видишь дьявола?

Захлебываясь слезами, сидя на полу в объятиях мамы, я сквозь рябь слез смотрела на ее осунувшееся лицо и отрицательно качала головой.

— Ну вот… вот… А этот ребенок часть меня, часть тебя… Может, это наш Митя вот так вернулся обратно.

Она гладила меня по щекам, по голове, а я задыхаясь вертела головой из стороны в сторону, размазывая кровь и слезы, сжимая ее пальцы все сильнее.

— Не хочу… ничего от него не хочу. Забыть хочу. Мамааа, забыть. А теперь как? Как я забуду?

— Никак. Любовь невозможно забыть. А если забыла, значит, не было любви. Может, и забудешь, и ребенок не причина в обоих случаях. Это дар свыше. Святое. Чудо из чудес.

Я склонила голову ей на плечо, позволяя себя укачивать и гладить по вздрагивающей спине.

— Он ни в чем не виноват. Какая разница кто отец? Главное, что его мама — это ты. Главное, что мы будем его ждать и любить. Я хочу, чтобы он родился.

Заставила меня посмотреть ей в глаза.

— Он послан нам пережить потерю Мити. Мне послан и тебе.

Я снова обняла ее за шею, всхлипывая и сжимая хрупкое тело в объятиях.

— А жить на что, мам? Нам и так еле хватает.

— Найдем. На Митю хватало и на малыша нашего хватит. Справимся. И не с таким люди справляются. Не война, не голодовка. Вырастим. Кредит возьмем. Я прошлый выплатила еще перед поездкой в Германию.

Мы еще долго так сидели на полу посреди разбросанных волос и битого стекла. Мне казалось, что в этот момент я сидела в осколках себя прежней. От нее почти ничего не осталось. Огинский все же меня сломал. И мне оставалось либо сдохнуть на коленях, либо пытаться воскреснуть назло всему.

Пока что я не была уверена, что у меня получится, что я вообще способна стоять на ногах после того, как мне сломали колени и перебили хребет. Но, оказывается, на свете существует нечто невероятное, мощное, способное возродить женщину даже из одной пепелинки — это ребенок. Я очнулась от своего летаргического сна, когда услышала сердцебиение малыша на УЗИ. Мама расплакалась, а я медленно открыла глаза и слушала-слушала-слушала, чувствуя, как болезненно начинают срастаться переломы моей души. В эту минуту я поняла, что смогу подняться, смогу вздернуть подбородок и ухватится за жизнь. Мне есть ради чего и ради кого. Это только МОЙ ребенок. Все было не напрасно…

Мы наконец-то смогли перебрать вещи Мити и отнести их в дом детей инвалидов. Отдать его кресло-каталку и разные приспособления, которые мы покупали для облегчения его жизни. Убрали вместе в комнате. Я смотрела на маму и понимала, что ей действительно вдруг стало легче. У нее появился какой-то стимул, и она с диким рвением бросилась занимать мне очереди по врачам, проверкам, анализам. Дома появились фрукты и всякая вкуснятина, употребление которой мама контролировала так же, как и питание Мити. И я была счастлива видеть ее такой, а не полумертвой от горя. Когда казалось, что скоро можно будет похоронить и ее саму.

Именно с этих дней я перестала искать информацию об Огинском. Нет, боль и тоска по этому подонку не утихли, не стали слабее, они усилились во сто крат и душили слезами отчаянной безысходности. Но теперь мне, наоборот, хотелось ничего не знать о нем, и чтобы он также ничего не знал обо мне. Я помню как-то вскочила посреди ночи в ужасе, что если монстр узнает, то может отобрать у меня малыша, и я ничем не смогу ему помешать. Тогда я впервые заговорила с мамой о продаже квартиры и переезде в другой город. Она и слышать ничего не хотела, а мне казалось, что я от ужаса с ума сойду. Я накручивала себя день ото дня. Мне даже начало казаться, что за мной следят и что по вечерам у нашего дома стоит незнакомая машина.

— Надюш, ну куда мы поедем, а? Наша квартира стоит копейки. Где мы купим дешевле? Мы и так живем в провинции, можно сказать.

— Значит, и правда, возьмем кредит. Я завтра поеду в город.

Раньше я и слышать о втором кредите не хотела. Прошлый нас чуть не задушил. А сейчас не видела иного выхода. От одной мысли, что Огинский приедет и заберет моего ребенка, мне становилось плохо. Тем более я уже знала, что жду маленького мальчика. Моя любовь к еще нерождённому малышу походила на одержимую болезнь. Я влюбилась в каждое его движение на мониторе узиста, в его ладошки и согнутые ручки, влюбилась в то, как он сосет пальчик. Я уже и не верила, что могла хотя бы на секунду не захотеть его. Мама права — он наш. Не Огинского, а мой и только мой. Я заслужила себе это счастье, этот смысл жизни после всего, что мы пережили.

Нет, мы не думали назвать ребенка Митя. Мама боялась, что имя может принести малышу такие же проблемы, как были у моего брата. Хотя, конечно, первое имя, которое пришло в голову, было именно это имя. Особенно когда мама в очередной раз расплакалась в кабинете врача.

— И куда мы поедем?

— Светлана Анатольевна даст рекомендации и договорится с лучшим другом ее покойного мужа. Он главврач в областной больнице в ***. Тебя тоже возьмут на работу.

— Не знаю, дочка, чего ты так боишься. Этот человек за все время ни разу не попытался выйти с тобой на связь и даже не звонил тебе. Не думаю, что он может узнать о ребенке.

— Он может все, мама. Если захочет. А еще он может в одну секунду поменять свое мнение. И когда это случится, ни один адвокат нам не поможет.

— А может быть, это к лучшему — узнает о ребенке и приедет. Встретитесь — поговорите.

— С кем? С чудовищем? О чем? О том, что использовал меня и вышвырнул из своей жизни, как надоевшую игрушку?

О том, что насиловал меня, гонял по снегу собаками, потом заставил себя полюбить, увидеть в себе человека и после этого разодрал меня на ошметки, и обглодал мои кости.

— Но он же и помог нашему Мите. Если ты помнишь.

— Я за эту помощь заплатила сполна!

Закричала и сама не поняла, как это произошло. Я вообще редко повышала голос, тем более на маму.

— Хорошо. Как скажешь. Как ты решишь, так и будет. Я в любом случае поеду за тобой. Мне здесь без вас делать нечего.

В банк я собиралась очень тщательно. Говорят, от первого впечатления зависит — одобрят ли вам кредит или нет. Я пригладила расческой свои густые волосы, которые мама после моего варварства аккуратно подровняла, и теперь они немного отрасли и едва доставали мне до плеч, завязала их в хвост на затылке. Немного подкрасила бледное лицо. Долго выбирала наряд… и почему-то именно в этот момент думала о том, что выбрал бы Огинский на такую встречу. Во что бы одел меня он. И каждая мысль о нем резонансом боли волнами прокатывалась по всему телу, заставляя закрывать глаза и стараться успокоиться. Но его проклятые глаза словно преследовали меня, словно отпечатались кадрами у меня в голове и на повторе крутили издевательское видео с его дьявольской улыбкой такой белоснежной и заразительной, особенно когда смеялся над моим вкусом и стягивал с меня платье, чтобы взять прямо там посреди разбросанных вещей и потом одевать заново, но уже на свой вкус.

Как же я скучала по его голосу, по вкрадчивым ноткам, пробуждающим от оплетающей паутинки ненависти до огненных нитей похоти, впивающихся в плоть колючей проволокой. С какой отчаянной и бессильной яростью я понимала, что никогда и никто не сможет возродить из пепла мое сердце, пробудить мое тело. Когда любовником был сам дьявол, у простого смертного нет ни малейшего шанса.

Мама иногда говорила мне, что со временем я смогу смотреть и на других мужчин, смогу позволить себе и впустить в свою жизнь еще кого-то. Ведь ребенку будет нужен отец. А я не знала, как объяснить ей, что ни один из мужчин не сравнится с НИМ. Все они по сравнению с Огинским и на мужчин не похожи. Кажутся глупыми, пресными, неинтересными, никакими. У них не такие руки. Не такой запах и голос. Они не он. В них нет и десятой доли его тьмы и непостижимой тайны, которую хочется не только разгадать, в которую погружаешься, как в марево дурмана, и уже не можешь вынырнуть обратно. Роман мог довести меня почти до оргазма одними словами… Иногда, корчась от тоски и от ужасной ломки по нему, я трогала себя так, как это делал он, закрывая глаза и представляя, что это его пальцы или руки.

«Возбуждена до предела, Надяяяя. Вот он голод. Ты теперь понимаешь, что он причиняет боль?»

А потом лежала на боку и захлебывалась слезами, потому что ненавидела себя и свое тело за эту унизительную зависимость от монстра, который в этот момент трахал своих многочисленных шлюх и забыл, как я выгляжу. И да, голод причиняет адскую боль, и это не голод по сексу, это голод по всему, что является ИМ и никогда не будет ни в ком другом.

«Ненавижууу. Как же я тебя ненавижу, как же я хочу тебя забыть». И мама была права. Об Огинском мне напоминал не ребенок. О нем я помнила сама.

Я надела один из тех костюмов, что он покупал мне на свои деловые встречи. Многие из вещей пришлось продать, чтобы оплатить многочисленные анализы, но несколько костюмов и платьев у меня все же остались, как и обувь с аксессуарами. Живот был почти незаметен, и жакет скрыл округлость вместе со свободной блузкой.

Когда садилась за столик менеджера, сердце колотилось быстро-быстро. Стало страшно, что мне, скорее всего, откажут в такой большой сумме.

— Надежда Владимировна, я так понимаю, вы хотите снять данную сумму на покупку квартиры в другом городе?

— Да. Верно… — а потом вдруг что-то показалось мне странным, — я хотела бы взять кредит на покупку квартиры.

Глаза симпатичной молодой женщины слегка округлились. Я бросила взгляд на бейджик на ее груди «Людмила».

— Кредит?

— Д-да. Кредит.

— А зачем?

Ее вопрос явно был задан не по уставу, потому что она сама выглядела очень удивленной. Она еще раз переспросила мою фамилию и номер счета и снова округлившимися голубыми глазами смотрела на меня, как на ненормальную, при этом совершенно не в силах изменить свое выражение лица.

— Мы… мы хотим с мамой переехать. Я продам нашу квартиру, но там сумма будет незначительной, и остальную нам потребуется взять в банке.

— Так вы оформляйте сделку, а затем просто предварительно позвоните в наш ВИП-отдел, и вам подготовят для снятия нужную сумму с вашего валютного счета. Или вы можете провести эту сделку прямо у нас. Вас будет сопровождать наш юрист, как и положено ВИП-клиенту.

Я нахмурилась и слегка подалась вперед.

— С какого счета?

— С валютного. У вас на данный момент имеется три счета. Два валютных и один в рублях. Также имеется закрытый счет с депозитом на десять лет в размере…

Я ничего не понимала, о чем она сейчас говорит. О каких счетах.

— Вы, наверное, ошиблись. Может, есть другой ваш клиент с такой же фамилией, именем и отчеством. У меня всего один счет рублевый, и то на нем лежит пара тысяч на данный момент… Ну должны лежать.

Девушка снова странно на меня посмотрела.

— Это ваш счет здесь, ваши паспортные данные и даже фото имеется. На данный момент общая сумма, которая лежит на ваших счетах, составляет… Именно поэтому я не могу понять — зачем вам кредит.

Когда она назвала цифры, я резко встала с кресла и застыла на месте.

— Может, вам принести воды?

Кивнула, и пока она ходила к кулеру, я в оцепенении смотрела в никуда и не могла понять — послышалось ли мне или я сошла с ума. Такие суммы существуют в природе? Я пила воду маленькими глотками, пока Людмила говорила мне, когда сумма поступила на счет и кто перевел ее. Впрочем, я знала кто… только понять не могла зачем. Это уже далеко не походило на оплату за услуги. Я не знала, что это. С этой секунды мое сердце ускорило бег и внутри начало происходить что-то странное. Наверное, в банке меня сочли сумасшедшей. Я ушла оттуда. Долго сидела на скамейке, пытаясь справиться с ощущением шока.

Огинский положил эти деньги на мой счет именно в дни своего отсутствия. Но я до боли в груди не могла понять, зачем он это сделал. Это же состояние. Это… это немыслимые деньги. Я выхватила сотовый и застыла, не решаясь набрать его номер. Сунула аппарат в сумочку. Домой ехала в каком-то трансе. Мои мозги отказывались обрабатывать поступившую информацию, и почему-то все сжималось там в груди под ребрами. Я чего-то не понимаю, да? Я что-то где-то упустила и не могу понять что. Хочется закричать или расплакаться, но я пока не знаю причины этого состояния бешеной тревоги.

Приехала домой, сбросила туфли и бросилась к старенькому компьютеру, швырнув сумочку на кресло. Не знаю, что именно я хотела найти, что именно набирали мои пальцы в поисковике. Но отчего-то я нашла сразу. В первом же результате. Яркий заголовок:

«Олигарх Роман Огинский на грани банкротства после неудачной сделки?»

«Компания Неверова готова поглотить концерн Огинского и выплатить его долги. Согласится ли Огинский продать бизнес своего отца?»

Я листала и листала статьи. Бесконечное множество и у всех срок давности несколько месяцев. Примерно тот, когда я перестала искать любую информацию о Романе.

— Ой, неужели обанкротился. Такой прекрасный человек. Это он привез тело Мити из Германии, и он помог мне организовать все здесь. Он был у нас…

Я вскочила с кресла, хватаясь за горло и чувствуя, как начал потихоньку качаться пол под ногами.

— Что значит, был у нас… когда был?

— Ты чего так разнервничалась? Тебе нельзя.

— Когда был, мама? Когдааа? — закричала и стиснула ее плечи руками.

— Перед твоим приездом. Помог вывезти Митеньку. Груз 200 обычно ждут месяцами. Да и вместе с гробом могут не выпустить сразу. Марк Борисович все сделал в самые кратчайшие сроки. И здесь организовал похороны.

— Марк?

— Ну да. Представитель компании, которая спонсировала операцию для Мити и жертвует деньги фонду. Он и в Германию звонил мне, узнавал, как мы с Митей. Особенный человек… и мне кажется, глубоко несчастный. В день похорон привез меня домой. До вечера со мной сидел. Слушал про Митю, чай мне заваривал. Фото со мной смотрел и твои тоже. Очень на них засматривался. Просил показать еще. Я даже твой портрет с выпускного приносила. Не знаю, что я рассказывала. В слезах много болтала, а он слушал, не перебивал.

Пока она говорила, я металась по комнате. Я еще не понимала, что именно происходит внутри меня, но я словно разрывалась на части от каждого ее слова и не понимала ничего из того, что она говорила. Не понимала зачем… не понимала, что именно происходит. Такое впечатление, что я смотрю на какую-то фальшивую картину, под которой прячется еще одна. И я только что содрала первый слой фальшивки, а там оригинал… и остальная краска не сдирается. Я ломаю ногти до крови, а она просто не поддается… но там точно есть другая картинка.

— Господи, как я забыла. Он еще для тебя оставил… Сказал отдать, когда приедешь. Кто ж знал тогда, что тот изверг тебя вышвырнет. А я совсем забыла после похорон, и ты приехала. Я вся в горе своем. Сейчас поищу. Я в комнате у Мити спрятала.

Я плохо ее слышала. Меня слегка пошатывало и хотелось сдавить голову обеими руками, и орать, пока в ней не прояснится и не станет понятно, что именно происходит.

«— Будешь скучать по мне?

— Не знаю.

— Знаешь. Но либо сейчас скажешь правду, либо солжешь.

— Буду скучать по тебе, Рома, буду скучать каждую секунду.

— Ты единственный человек во всей вселенной, чья ложь меня не раздражает и не злит.

— Может быть, потому что ты чувствуешь, что я не лгу».

Мама вернулась с конвертом.

— Вот это дал. Не знаю, что там. Я не открывала.

А я открыла, тут же содрала дрожащими руками конверт, несколько раз уронила сложенную вчетверо бумажку. Пока наконец-то не поднесла к глазам, чувствуя, как немеют кончики пальцев.

«Отпускать очень больно, малышка, отпускать невыносимо. Словно резать себе грудную клетку, вынимать из нее сердце и выбрасывать в окно с последнего этажа небоскреба, отчаянно веря, что у него появятся крылья и оно сможет взлететь в небо. Я не купил тебе Вселенную, страну, город и даже улицу. Зачем? Тебе все это не нужно. Я могу лишь помочь осуществить любую твою мечту в обмен на ту, что осуществить так и не смог. И, да, ты права — нет ни одной причины, по которой один человек любит другого. И я бы сдох от счастья, если бы ты могла меня полюбить. Но я бы никогда не смог тебя заставить… а всего остального мне стало ничтожно мало. Я не умею просить прощения, не умею сожалеть о том, что сделал. Я могу только отпустить.

Ты свободна, Надя».

Глава 33

Уж лучше грешным быть, чем грешным слыть.

Напраслина страшнее обличения.

И гибнет радость, коль ее судить

Должно не наше, а чужое мнение.

Уильям Шекспир

Я не могла успокоиться, я перечитывала его письмо снова и снова, как одержимая, как пересохшая от голода и жажды, потрескавшаяся на куски, я впитывала каждое слово. Потом схватилась за сотовый и, едва попадая дрожащими пальцами по кнопкам, набрала номер, выученный наизусть еще когда писала ему бессчётные смски и звонила, когда было невмоготу пережить разлуку в несколько часов. Сработал автоответчик. Я набрала еще раз, и снова металлический голос сообщал, что абонент недоступен. Тяжело дыша, я смотрела перед собой, с трудом перебарывая приступ слабости и дрожи в кончиках пальцев рук и ног. Нет, мне не нужны были часы на раздумья или какие-то варианты выхода из черного, заросшего терновником лабиринта по имени Роман Огинский. Я вдруг наткнулась на колючую стену из вязкого «ничего», за которым он скрывал очередных своих демонов, но я уже давно его не боялась, и я хотела столкнуться с ними лицом к лицу. Потому что я больше не верила в устроенный для меня спектакль. Повернулась к маме и тихо сказала:

— Мне надо уехать.

— Куда?

— К нему… — ответила, голос дрогнул, и сердце сковырнуло острым концом раскаленного железа.

И никаких больше сомнений, никаких раздумий, никаких колебаний. А от мгновенно разлившейся по телу больной тоски запекло глаза.

— Мне к нему надо… очень надо, — как заведенная срывающимся шепотом, хватая сумочку, забрасывая в нее паспорт и деньги. Мама что-то говорила мне, даже кричала, хватала за руку и умоляла никуда не ехать, но я как обезумела, мне было действительно надо. Так сильно надо, что заболело все тело в истерическом приступе ломки настолько жестокой, что я не могла себя контролировать.

Всю дорогу я видела перед глазами строчки его письма, они словно отпечатались внутри меня его неровным хаотичным почерком. И каждое слово имело свой особенный смысл, свое тройное дно. Он кричал и звал меня в этом письме, я знаю, я чувствую это всем сердцем.

Ромаааа, какой же ты… сумасшедший, безумец, разве так отпускают? Ты бы сначала выпотрошил меня, изрезал мне сердце и сжег душу, а все твои ходы на нашем с тобой игровом поле вели нас обоих к проигрышу. Нет никакой «ничьей», каждый из нас нанес другому травмы, несовместимые с жизнью. Ты бросил меня истекать кровью и тянуть к тебе сломанные руки, тогда как сам пытался дышать со сломанными ребрами, осколки которых изрешетили твои легкие. Ты все просчитал, но не просчитал лишь одного, что невозможно отпустить того, кто не хочет уходить, как и невозможно держать того, кто не хочет остаться.

Мне казалось, что дорога длится целую вечность. Не часы, не минуты, а года и столетия. И чем ближе я к нему, тем больнее бьется сердце в груди. Когда взяла такси, я уже не знала — сердце ли во мне или колокол, который сотрясает набатами все мое тело.

— Вам куда?

Я назвала адрес и увидела, как вскинул голову таксист и посмотрел на меня в зеркало.

— Вы уверены, что вам нужно именно туда?

— Да, уверена.

— Там только одна усадьба Багровый закат.

— Мне нужно именно в нее. Все верно.

Таксист повернулся ко мне всем корпусом, его глаза округлились:

— А вы ничего не знаете? Несколько недель назад об этом гудел весь Интернет.

— Чего не знаю?

Мне вдруг стало не по себе, словно ком подкатил к горлу, и сердце резко замедлило свой бег, внутренности скрутило предчувствием.

— Багровый закат сгорел дотла. Не уцелел даже заповедник. В тот день был сильный ветер, и огонь перекинулся на деревья. Пожар не могли потушить очень долго. Зарево было видно на окраине города, так полыхало.

Я сделала резкий вдох, так, словно воздуха не хватает, шумно, с хрипом. Мне, и правда, его не хватало.

— Аааа… — я не могла спросить, не могла произнести ни одного слова. Захлебываясь вздохами, я схватилась за горло.

— Говорят, сам хозяин поджег свое имение, но никто не знает достоверно. Так, сплетни. Он, конечно, тот еще чокнутый этот Огинский, но сжечь свой дом! Не думаю, что он больной до такой степени.

Я продолжала задыхаться и пыталась найти застывшими пальцами бутылку с водой.

— Он даже пострадал в огне, вертолет забирал пострадавших в город. Этот дьявол как всегда не дал интервью журналистам, а потом всю Сеть почистили от новости.

Я наконец-то смогла вздохнуть, и по щекам полились слезы, нашла бутылку с водой, открутила крышку, сделала несколько глотков, пытаясь отдышаться.

Живой… О, боже! Он живой… Смотрела на таксиста, который словно не замечал моего состояния и продолжал болтать как заведенный. Он даже не подозревал, что только что убил меня и тут же воскресил с такой острой и быстрой жестокостью, что у меня кислотно-ядовитым осадком трясло все тело.

— Поехали. — хрипло сказала я.

— Куда?

— Туда.

Не знаю, зачем попросила об этом, наверное, я хотела своими глазами увидеть пепел, оставшийся от усадьбы, которую я когда-то ненавидела так же люто, как и ее хозяина. Таксист пожал плечами, и мы тронулись с места. Сейчас мне казалось, что первый раз я сюда ехала так давно. Целую жизнь назад. В ней не было боли, в ней не было смертельной тоски, в ней не было слез, выжигающих душу до лохмотьев. Но я бы ни за что не хотела вернуться туда, где я не познала всего этого. Я ведь и не жила тогда, я существовала, я — как все. С Романом никогда не было как у всех, никогда не было просто и понятно, но мне вдруг показалось, что самой наполненной жизнью я жила только те месяцы, что провела с ним.

— Его мать умерла как раз после пожара, говорят, ей была дорога эта усадьба, не выдержала потери. Собаки тоже пострадали. Никого не пожалел изверг. Хорошо хоть слуг рассчитал за день до этого.

— А можно без комментариев? — спросила и сама не поняла, как смогла произнести хоть слово.

— Не понял?

— Что вы болтаете, как баба, вы что-то понимаете в том, что говорите? Вы знаете этого человека? Выполняйте свою работу и желательно молча.

Его глаза округлились снова, и он резко замолчал, а я, тяжело вздохнув, снова повернулась к окну. Я еще не знала, что делать дальше и где искать его, но я знала, что найду. Он бы меня нашел. Непременно. Если бы знал, что я этого хочу. Что ты натворил, Рома? Ты себя наказал? Как в детстве? Как в тех письмах, которые писал отцу? В них маленький мальчик сжигал свои игрушки, потому что в них никто не хотел играть. Зачем ты сжег дом, Ромаа?

Перед глазами его лицо и глаза… в которых потонула та самая боль, которую он редко показывал, она плескается на дне. Пузырится пеной, как кислота, отравляя ему существование. Превращая каждый его день в агонию.

Обугленные деревья походили на позорные столбы, и пепел, застилающий землю, напоминал серые хлопья снега. Багровый закат превратился в долину смерти с черными обломками камней, пустыми глазницами выбитых окон, висящей лохмотьями крышей. Я попросила таксиста подождать меня и вышла из машины. В воздухе витал смрад. Все еще воняло гарью. Дом походил на убитого и растерзанного зверя, чьи кости тлели под летним солнцем и дымились от капель дождя. Нет, я не чувствовала триумфа, мне казалось, что этот дом как олицетворение самого Огинского. Как физический пример его саморазрушения. Словно он сжег не усадьбу, где родился и провел детство, он сжег самого себя, и мне страшно подумать, какое чудовище освободилось из недр этого ада. Но я больше его не боялась. Это мое чудовище.

Никогда не думала, что позвоню ей сама, что смогу это сделать, не содрогаясь от ненависти к ней. Но ненависть никогда не жила во мне долго, но это не означало, что у меня короткая память. Лариса ответила не сразу, и я даже испугалась, что у нее сменился номер, и тогда мне будет неимоверно трудно искать Огинского, начиная из ниоткуда.

— Привет, Лара.

Молчание в трубке, и я мысленно прошу ее не отключать звонок.

— Что тебе надо?

Узнала, значит. Это хорошо.

— Ничего особенного, всего лишь узнать, где можно найти Огинского.

Она ухмыльнулась, это было слышно даже в сотовом.

— Откуда я знаю, где этот ублюдок. Я ничего о нем не слышала с тех пор, как по твоей милости мне чуть не отрезали язык.

— Но твой язык цел, насколько я слышу.

— Цел. Но я не хочу его лишиться, болтая с тобой тут. Может, господину Огинскому это снова неугодно. Черт его знает.

— Он не узнает об этом. Мне нужно его найти, Лара. Помоги мне!

— Пыф! Скольким его телкам нужно было потом с ним связаться, на коленях вымаливали личный номер. С чего бы я тебе стану помогать?

Она нарочно била меня в самое сердце, метко била, больно так, что я вздрагивала от ее слов.

— Потому что ты мне должна, Лара. Потому что в отличие от всех других его телок, меня ты просто продала ему, как вещь, против моей воли! А долги надо возвращать.

Несколько секунд молчания.

— А ты поумнела. Еще неясно — кто кому должен.

— Несколько месяцев моей жизни мне задолжала именно ты. И заметь, я не прошу у тебя платы, я прошу помочь мне найти Огинского.

— Я не знаю, где этот ублюдок. Реально не знаю. Чокнутый психопат сжег свой дом и растворился в аду, наверное.

— Давай обойдемся без отступлений в лирику. У тебя наверняка остались какие-то связи, номера ваших каких-то общих знакомых.

Она раздраженно выдохнула в трубку.

— Да не общалась я с его знакомыми. Ни с кем. Хотя… дда, точно. С Ниной Лейбович общалась. Мы встретились на благотворительной вечеринке в Доме Художников. Она организовала там выставку и аукцион. У меня даже остался ее номер. Могу дать.

— Нет. Не давай. Позвони ей сама. Спроси, где она сейчас и как можно с ней увидеться, или спроси что-то про ее выставку, про фонды, не знаю, чем она там занимается. Мне просто скажи, где она сейчас, я сама ее найду.

— Он тебя выгнал, да?

— Ты последняя, с кем я буду обсуждать свою личную жизнь.

— О… как. Значит, Огинский стал твоей личной жизнью.

— Не твое дело.

— Ты только помни, что последняя, кто тоже так говорила, порезала вены и умерла в ванной, наполненной собственной кровью.

Я закрыла глаза и набрала в легкие побольше воздуха.

— Найди мне Нину Лейбович, Лара. Это все, о чем я тебя прошу. В твоих советах я не нуждаюсь. Я как-нибудь сама.

Пока я ждала ее звонка, гуляла по той набережной, где мы гуляли с ним вместе. Он покупал мне воздушные шары и мороженое. Он покупал все, что я просила. И я вдруг подумала о том, что с самого начала, с самого первого дня Огинский делал все, о чем я его просила. Своими извращенными способами, но делал. Все, кроме свободы… он давал мне так много, как ни один мужчина не мог бы дать своей женщине. И это заключалось не только в деньгах и подарках — он отдавал мне свое время. Мы ведь очень много проводили его вместе. Ему было достаточно, чтобы я просто сидела рядом. Иногда он мне так и говорил:

«Останься… я потом отнесу тебя в постель. Мне легче дышится, когда ты рядом».

Как же все это не складывалось с той отвратительной бесцеремонной жестокостью, с которой он выставил меня из дома. Проклятый упрямец хотел, чтоб я ушла… Чтоб не думала возвращаться и быть с ним из жалости.

«Не смей меня жалеть….»

Идиот! Упрямый, проклятый идиот! Я никогда тебя не жалела! Я уже не знала, как пробыла без него все эти месяцы, как могла справляться с этими навязчивыми мыслями о нем. Роман хотел, чтоб я его ненавидела, и сделал все для этого в самом конце. Я только не пойму зачем. Зачем он меня оттолкнул? Чего хотел этим добиться? Остаться в своей привычной келье чокнутого отшельника? Где нет места эмоциям, счастью и любви? Или боялся, что ему опять причинят боль? Мне казалось, что я его разгадала, и в то же время было смертельно страшно, что я ошибаюсь, что я опять рисую себе то, чего нет и никогда не было… и тогда я снова про себя наизусть его письмо. Словами-ожогами по краям моих еще не сросшихся ран. Как же мучительно ожидание и понимание, что могу и не найти, что спрятался от меня и от себя так далеко и глубоко в своей тьме, что даже я не найду тебя там. Едва раздался звонок, я схватилась за сотовый.

— Записывай адрес ее фонда и удали мой номер. Я больше не намерена с тобой говорить — я жить хочу.

* * *

Нина встретила меня очень приветливо и пригласила в свой светлый и просторный кабинет. Ее живот уже заметно округлился, и как она сама говорила — по всем законам притяжения такой огромный шар должен был уже притянуть ее к земле. Как она передвигается, известно одному богу.

Нам принесли зеленый чай с печеньем… но меня так жестоко тошнило все эти дни, что на печенье я смотреть не могла. Мой токсикоз не прошел за первые пару месяцев, он продолжился и на третьем, и на четвертом. Притом имел очень странную этиологию и не всегда проявлял себя по утрам или от еды. Иногда и от стресса меня выворачивало наизнанку. И сейчас я ужасно нервничала.

— Как ты? Как нашла меня? Не помню, чтоб я рассказывала тебе о фонде?

Я не хотела заходить издалека, не хотела играть в игры.

— Я нашла вас через знакомых. Мне нужно знать, где сейчас находится Роман?

Рука с печеньем опустилась, и пухлые пальчики Нины слегка дрогнули.

— И ты решила, что я дам тебе адрес человека, которого не могут разыскать даже папарацци? С чего бы это? Я видела тебя пару раз в жизни.

Я как всегда сделала глубокий вдох, глядя в ее мягкие карие глаза. Которые вдруг стали колючими и совершенно недружелюбными.

— Если бы Роман хотел, чтоб ты его нашла — это бы случилось и без моей помощи.

— Он один…. Я нужна ему.

— Довольно смелое заявление… но, — она пристально посмотрела мне в глаза, и ее взгляд вдруг перестал колоть меня раздражением и неприязнью, — но то, как ты это сказала… есть в этом нечто совершенно завораживающее. Эти слова… «я нужна ему». Люди обычно говорят иначе… говорят «он нужен мне».

Пока она доставала из сумочки свой сотовый, я крошила печенье в блюдце, не зная куда себя деть от нервного напряжения. Тошнота накрывала волнами, и я покрывалась капельками пота, силясь сдержаться. Нина отошла с сотовым в сторону, я знала, что она звонит своему мужу. А еще знала, что, если тот откажется — я никогда не найду Романа. От этой мысли все свернулось внутри узлом, и пальцы стиснули салфетку до боли в суставах.

Нина вернулась через несколько минут, избегая смотреть мне в глаза. И все рухнуло в низ живота, его даже начало тянуть от понимания — она не даст мне адрес. Не скажет, где он.

— Я говорила с Марком…. Роман никого не хочет видеть. Он запретил разглашать свое местонахождение. Прости, но я ничем не могу тебе помочь.

— Не мне… не мне, а ему. Как вы не понимаете! — вскрикнула и встала из-за стола так резко, что закружилась голова, и я взялась за край столешницы, чтобы не упасть.

— Как можно помочь тому, кто не хочет взяться за протянутую ему руку?

Потом порылась в сумочке и протянула мне самую простую мятную конфету.

— Мне в первые месяцы помогали от тошноты.

Я автоматически взяла и стиснула в кулаке.

— Это его ребенок? — спросила Нина, глядя на меня с сочувствием, от которого тошнило еще сильнее.

Я кивнула и вдруг схватила ее за руки неожиданно для себя самой.

— Помогите мне найти его. Он ждет меня, я знаю.

Она отрицательно покачала головой.

— Он никого не ждет. А Марик… Марик никогда не ослушивался его приказов.

— Но вы не Марик. Неужели вы не знаете, где он?

Она растерянно пожала плечами, а у меня на глаза от бессилия навернулись слезы.

— Я его не видела после пожара. Он долго лежал в больнице с сильными ожогами и запретил себя навещать даже Марку. Я не знаю, где он. Правда, не знаю.

Я в отчаянии застонала вслух и не прощаясь пошла к двери.

— Подожди, Надя.

Обернулась.

— Он как-то говорил о квартире родственника где-то на окраине города. Говорил, что реставрирует ее, и дом очень старый, красивый. Может быть, он там…. но я не знаю точно.

Я резко развернулась и подошла к ней снова. Порылась в сумочке, протянула ей тот самый сотовый, который когда-то давал мне Роман, и где сим-карточка была заблокирована в тот самый день, когда меня выставили из дома Огинского.

— Отдайте это вашему мужу. Пусть прослушает записи на диктофоне. Может быть, это поможет Роману с… банкротством.

Она усмехнулась.

— Ты поверила в этот миф? Огинский никогда не стал бы банкротом, он, скорее, способен сжечь свой бизнес лично, чем кому-то отдать. Хотя… проблемы и имеются. Но я передам Марку. Спасибо.

* * *

Я сидела на лавке в сквере и не знала, что мне делать дальше, во рту разливался вкус мяты и горечи. Из головы не выходили слова Нины… о том, что нельзя помочь тому, кто не берет протянутую руку помощи. Огинский не нуждался ни в чьей помощи, само это слово было трудносопоставимо с ним и его образом.

Я снова вспомнила его письма, в которых он писал, что любая помощь его отворачивала от человека и что просящий о ней казался ему жалким ничтожеством. Он и сам мало кому помогал в своей жизни, так как истинно нуждающихся в помощи ничтожно мало. Мир полон шарлатанами и лжецами, а также теми, кто на всем этом делает деньги. Единственные, кому Роман помогал — это были его престарелый дядя-художник и мой брат.

Дядя…художник….дядя. О боже… дааааа!

Глава 34

Любовь — над бурей поднятый маяк,

Не меркнущий во мраке и тумане.

Любовь — звезда, которою моряк

Определяет место в океане.

Уильям Шекспир

Я нашла этот дом какими-то правдами и неправдами. Это оказалось не так просто сделать, но я нашла. И именно в этот момент мне стало страшно…. вспомнились слова Нины, что он никого не хочет видеть и отказал Марку дать мне адрес. Стало страшно, что не захочет видеть и выслушать. Ведь прошло столько времени… с того письма. Когда-то Рома говорил мне, что всегда считал — дорога ложка к обеду. Я прожила без него несколько месяцев, и он… он уже решил, что я не вернусь к нему никогда.

Такси остановилось около трехэтажного старинного здания с очень красивым фасадом. Я вскинула голову вверх, глядя на верхние этажи. В одном из окон светился мягкий свет ночника. Сердце сжалось в камень — мне показалось, что я вижу за шторами мужской силуэт. Таксист должен был ждать, пока я спущусь обратно.

Свет внезапно погас, и все окна погрузились во мрак. Я уже не была уверена, что видела там кого-то, так стремительно стало темно вокруг и тихо. Оказывается, это страшно, нести кому-то в ладони свое сердце и совершенно не знать — не раздавят ли его подошвами ботинок, не изрежут ли словами-лезвиями, не порвут ли в клочья ледяным равнодушием. Никогда раньше я не могла предсказать, как поступит Роман, и сейчас ничего не изменилось. Я могла войти в рай, где меня искренне и безумно ждали, либо в пекло, где все выжжено серной кислотой его разочарований, и там для меня уже ничего не осталось. Почему я самоуверенно решила, что меня ждут? Возможно, мне дали свободу именно потому, что больше не хотели, чтоб я была рядом. Кто я такая, чтоб думать, что я знаю, чего хочет Роман Огинский? Но там, в глубине души, он не был для меня таким, как для других, он был тем мужчиной, который присылал мне каждое утро орхидеи, и в то же время он был и тем же мужчиной, который спустил на меня собак в своем заповеднике и гонял босиком по снегу, а потом он же целовал ступни моих ног и гладил своими длинными, нервными пальцами. Один и тот же человек. Полярно разный. Словно снимок и негатив… и никогда не знаешь, на какой из них смотришь в данный момент.

Я поднималась по ступеням, сжимая пальцами перила, и каждый шаг отдавался эхом в глухой тишине, взлетал к высоким потолкам и отталкивался от стен, пахнущих свежей краской. Еще один дом-призрак. Словно Огинский намеренно изолировал себя от людей каждый раз. Я бы не удивилась, если бы узнала, что в этом здании выкуплены все квартиры. Скорее всего, именно так и было, потому что в жилом помещении не может быть настолько тихо. Как на кладбище. Меня отделяло два пролета. От чего? Я не знала от чего, но мне было страшно преодолеть их и вдруг снова разбиться о рифы реальности, в которой для меня места в его жизни не было.

Что ж, значит, это будет последнее падение. Я выдержу. Я сильная. Выдержу ради ребенка. Решительно пошла наверх все быстрее и быстрее, тяжело дыша. Остановилась у двери. Слышу собственное сбивчивое дыхание и даже сердцебиение. Я нажала на кнопку звонка. Где-то внутри квартиры залаяла собака, и у меня дернулось сердце. Там кто-то есть. Там точно кто-то есть. Я позвонила еще раз и еще раз… и еще. Вспоминая силуэт за темной шторой и свет ночника. Мне не могло показаться.

Собака продолжала лаять, но открывать никто не торопился. А я… я чувствовала, что он там. Спрятался в привычной для него темноте, скрылся от меня за слоями собственной боли и проклятого упрямого самоедства. Отрицая и себя, и меня. Отрицая нас. Мне вдруг начало казаться, что «мы» — это плод моего воображения. Я что-то для себя сочинила и готова была в это поверить. Это было какое-то едкое ощущение безысходности. Словно я долгими часами шла по витиеватому лабиринту, исколола и изрезала все ноги, пальцы, ослепла и оглохла, пробираясь сквозь тягучий мрак. Но вместо выхода из ада я наткнулась на очередную стену, и я точно знаю, что там за ней избавление, но меня туда никто не пустит, и между кирпичами торчат острые зубья битого стекла, чтоб раны были более рваные и болезненные. За дверью раздался какой-то скрип, словно половицы под чьими-то ногами, и я жадно прислушалась, потом ударила по ней кулаками.

— Ромаааа, — простонала глухо у самой двери, упираясь в нее воспаленным лбом, — открой мне. Я знаю, что ты там. Слышишь? Я знаю! Впусти меня!

Больше не раздавалось ни одного звука. Словно проклятая тишина, практически ощутимая на ощупь, повисла везде вокруг меня и внутри меня. Какое-то время я еще звонила и стучала. Я что-то говорила и плакала. Я просила его открыть. Наверное, это была истерика. Может, там, и правда, никого не было… но я чувствовала, я каждой порой чувствовала его рядом, мне казалось, что воздух пахнет им, и я настойчиво билась в эту дверь, как будто это была его душа под железной броней с шипами, которые изорвали меня до мяса, но так и не дали до нее добраться.

— Почему ты делаешь это с нами? — упираясь лбом в нагревшееся от моих ладоней темно-коричневое покрытие. — С собой? Зачем ты себя наказываешь? Боишься меня? Боишься, что я причиню тебе боль? А про меня ты подумал? Подумал, какую боль ты причиняешь мне. Сколько боли ты обрушил на меня за все это время и продолжаешь рвать меня на части. Я полумертвая, Ромаааа. Ничего не хочется без тебя. Только одно и держит… слышишь? Что ж ты за зверь такой, чудовище, готовое корчиться от боли и грызть до костей других, но не позволить приблизиться к себе. Впусти! Меня!

Я много говорила. Не знаю, что именно. Наверное, всякую ерунду. Потом я сидела под этой дверью и молчала. Сквозь слезы смотрела в темноту лестничного пролета. Слышала, как поскуливает за дверью собака. Это было не просто жестоко — это была казнь. Очередная казнь всех моих надежд, иллюзий и веры во что-то светлое. Веры в то, что я смогла бы принести этот свет в его жизнь. Но ему он не нужен, он упивается своей болью, своим крахом. Я ему не нужна. Все правильно сказала Нина. Никто ему не нужен. Зря все это и бессмысленно. До дикости больно и совершенно бесполезно. Наивная идиотка, все еще пытающаяся смотреть на мир сквозь осколки розовых стекол с потеками крови от собственных ошибок, на которых я так ничему и не научилась.

Через какой-то бесконечный промежуток времени я встала с пола, посмотрела еще раз на дверь, пошла вниз и вдруг рванула обратно. Схватилась за ручку и несколько раз сильно ударила по двери ладонью.

— Я люблю тебя, Роман Огинский. Слышишь, упрямое чудовище? Я тебя люблю! Я хочу быть с тобой… и мне плевать — есть у тебя деньги или нет. Плевать, какой ты сейчас красивый или страшный. Я тебя люблю, ясно?! Люблю тебяяя, Ромааа! Это тыыы! Ты не умеешь любить, и нет… нет, никто тебе не нужен! Никто!

Ударила еще раз и пошла снова к лестнице, чуть пошатываясь от слабости и от наворачивающихся слез. Они обжигали глаза и горло, как ядовитый кипяток. Унизительно горькие и такие заслуженные. Не надо было быть настолько самоуверенной.

Прошла один пролет вниз и не смогла устоять на ногах, опустилась на ступеньку. Уткнулась лицом в колени. Пережду боль и пойду дальше. Она ведь станет тише, станет не настолько едкой. Немного отпустит, и я смогу идти. Спущусь вниз и вызову такси. Я справлюсь… должна справиться. Должна ради мамы и ребенка. Только горло рвет рыданием, и оно выбивается наружу тихими всхлипами. Пока не вздрогнула от чего-то холодного, тронувшего мои колени. Подняла голову и замерла — передо мной собачья морда, покрытая шрамами, с открытой пастью быстро дышит, вывалив язык на бок. Заскулил и несколько раз лизнул прямо в лицо.

— Лавруша, — всхлипнула и потрепала пса между ушами, и тогда меня чуть не свалили навзничь на лестнице от искреннего собачьего счастья. А я не могла сдержаться, слезы все катились и катились — он запомнил. Запомнил и забрал собаку себе. Монстр и чудовище. Да… только «настоящие» монстры так и поступают.

А потом пес вцепился в мой рукав и потянул за собой…. туда… обратно наверх. Брать еще раз еще одну вершину. Но тот, кто трижды разбился уже ничего не боится.

* * *

На этот раз дверь оказалась незапертой, и я легко толкнула ее ладонями, вошла в квартиру, погруженную в кромешный мрак. Свет пробивается только с улицы от фонарей. Пахнет краской, сигаретным дымом и… и им. Я прошла по длинному коридору в одну из комнат и остановилась на пороге. Увидела все тот же силуэт на фоне открытого окна. И в эту секунду мне показалось, что я совершенно не должна видеть его лицо, чтобы представить его до единой черточки и родинки.

— Там начался дождь. А ты без зонта.

Он не мог сказать что-то другое. Это было настолько… настолько по-Огински, что я невольно громко всхлипнула и бросилась к нему, как ненормальная, как будто если не почувствую сейчас руками, не придавлю так, чтоб у самой заломило кости, не смогу дышать. Но, вместо того, чтобы обнять, сама не поняла, как начала бить его в плечи сжатыми кулаками, то впиваясь в ворот рубашки, то больно сбивая о него костяшки пальцев. Словно он весь высечен из камня, настолько весь напряжен и сжат.

— Как ты мог… как мог… как? Без меня… как? Я без тебя не могла… а ты… ты!

Пока он вдруг не стиснул меня сильными руками так, что я не могла пошевелиться, зарылся лицом в мои волосы и потянул их запах молча снова и снова.

— Кто тебе сказал, что я мог… разве ты меня где-то видишь? Меня нет. Или есть… но уже не тот я.

— Тот… для меня всегда тот.

Что-то щелкнуло, и комнату снова залил свет. Теперь уже намного ярче, чем тот ночник. Роман оторвал меня от себя и тихо прорычал.

— Посмотри на меня, солнечная девочка. Посмотри и беги как можно дальше. Ты ведь помнишь, что ты свободна?

И я смотрела… смотрела так жадно, как могла, словно глазами можно съесть человека, восполнить каждый день дичайшего голода по нему. Глотать его образ широко открытым ртом. Да… на его лице остались шрамы от ожогов. Левая часть лица обезображена от виска до уголка рта. Я смотрю, и внутри все переворачивается, сжимается, кровоточит, и мне кажется, моя кожа сейчас так же корчится в огне. Но разве все это имело хоть какое-то значение? Для меня это лицо было безумно красивым даже с этими шрамами.

Коснулась его скулы ладонью, провела кончиками пальцев по бугрящейся коже, прижалась к ней мокрыми, солеными губами, истерично потираясь о нее своей щекой, зарываясь в его волосы на затылке.

— Беги, Надя! — прохрипел мне в волосы, но рук, судорожно прижимающих меня к себе, не разжал.

Отрицательно качаю головой.

— Куда бежать, если мое место здесь… рядом с тобой? Наше место!

Шепчу куда-то в его мощную шею, от которой пахнет им самим, пахнет чем-то головокружительно нереальным, и этот запах пьянит настолько, что подгибаются колени.

— Ты выбрала имя нашему сыну?

Прошептал мне в волосы, а я улыбнулась уголком рта — конечно, он знал. Не мог не знать. Он всегда и все знает. Как я вообще могла в этом усомниться? И нет мне не казалось… за мной действительно следили. Он следил. Теперь я почему-то в этом не сомневалась.

— Нет, я оставила этот почетный выбор за тобой, Рома.

Он вдруг подхватил меня на руки и поставил на широкий подоконник, прижался лицом к моему животу, сжимая меня за поясницу. Трется лбом о него, щеками, закрыв, как в экстазе, глаза.

— Я боялся об этом даже мечтать… И ты… ты не права, малышка. Ты мне нужна. Ты мне была так нужна, что я превратился в полусгнивший труп без тебя.

Стиснула его волосы в кулаки, прижимая к себе сильнее, чувствуя, как хаотично горячие ладони гладят мои ноги.

— Я знаю.

— Ты всегда знаешь… меня знаешь лучше, чем я сам. Зачем я тебе, солнечная девочка? Зачем тебе такой больной и конченый ублюдок?

Поднял ко мне лицо, и эта адская боль в его глазах полоснула меня по нервам.

— Для любви… для счастья… для меня и для него.

Прижала его руки к животу еще сильнее.

— Ты ему очень нужен.

— Ты пожалеешь! Дурочка моя нежная, ты ведь об этом пожалеешь…

— Я не умею сожалеть о том, что сделано.

Улыбнулся, и правую часть лица растянула улыбка, а левая осталась неподвижной. Но у меня защемило в груди от этой улыбки.

— Это мои слова.

— У тебя нет на них авторских прав.

Улыбка медленно сползла с его лица.

— Багрового заката больше нет.

— Он мне не нравился… я хочу другой дом, другую улицу, другую Вселенную.

Ладони Романа ласково двинулись вверх и вниз по моему животу, и за ними потянулось тепло, как тонкими спиральками вокруг всего живота. Вспорхнули бабочки, трогая изнутри маленькими крылышками, заставляя трепетать от этого ощущения. Позже я пойму, что это впервые зашевелился наш малыш… а пока что мне казалось, что внутри меня порхает весна.

— Я сейчас не могу исполнить это обещание, малышка. Но обязательно исполню позже.

— Разве я сказала, что их можно купить?

Он резко снял меня с подоконника и поставил на пол, а я прижала свои руки к его груди.

— Моя Вселенная — она здесь. Подари её мне.

— Ты давно забрала сама. У меня больше ничего нет. Я пустой без тебя, Надя.

Водит пальцами по моим волосам. Перебирает и пропускает между пальцами.

— Как нет? Ты же выдрал мою Вселенную с мясом и забрал себе. Ты забыл?

Схлестнул свой взгляд с моим и резко привлек к себе, вдавил мою голову в свою грудь, зарываясь обеими руками в мои волосы.

— У меня охренительно хорошая память, Надя, и я помню, сколько родинок на твоем теле, и помню все, что сделал тебе и с тобой.

Роман мог бы сказать, что любит меня… я хотела это услышать хоть раз, но некоторые слова дороже любых признаний. И я бы не променяла эту фразу ни на одно «люблю».

— И для меня, — прошептала почти беззвучно и прижала его руки к своим губам, а потом жадно впилась в его рот и застонала в унисон его рваному стону, когда бешено ответил на поцелуй. Как же невыносимо я истосковалась по его губам и дыханию. По его рукам.

— Ты… для меня, — ответил так же тихо прямо мне в губы.

Эпилог

Есть плохие мужья, есть хорошие мужья, а есть Огинский. И я не знала, каким мужем его можно назвать, потому что он по-прежнему оставался для меня самым непредсказуемым и непостижимым человеком. Я изучала его день за днем, минута за минутой, я погружалась в него, как в омут без дна, да и я его не искала. Зачем мне дно, когда я в бесконечном полете по бездне. Я была счастлива в своем безумном хаосе.

Новый дом мы купили почти сразу, после того как по всем интернет-каналам показали ролик из семейной жизни господина Неверова. Нет, Неверов не обанкротил Романа, это был какой-то хитрый ход Марка, который дезинформировал конкурента и заставил сделать необдуманные вложения. Банкротом стал сам Неверов, и в довершение ко всему видео его страстной связи с собственным зятем поставили жирную точку на его политической карьере.

Роман говорил, что это месть за то, что его девочка видела эту мерзость.

«Солнечный рассвет» построили в черте города у озера. Никаких черных цветов и бордовой мебели. Огинский отдал дом полностью в мои руки и лишь слегка вздернул бровь, когда увидел среди обслуги знакомые лица. Сразу после покупки дома мы поженились, но мне это напомнило не свадьбу, а коронацию (да, этот ненормальный устроил из свадьбы нечто сумасшедшее против моей воли), и моя мама осталась жить с нами. Он сам предложил. Сказал, что ребенку нужна любящая нянька, и за деньги такую никогда не найти. Он не умел говорить по-другому. Не умел говорить то, что нужно. Но я знала, почему Рома оставил с нами маму — он не хотел, чтобы она оставалась одна. За самыми обычными фразами у него всегда прятались эмоции, их только нужно было рассмотреть и почувствовать.

Мой муж так и не сделал пластическую операцию. Он решил, что ему плевать, каким его видят другие… а мне было плевать на его ожоги. Я их не замечала и алчно водила по ним губами, пока он прикасался ко мне как к хрусталю, что не мешало ему заставлять меня выгибаться и кричать от наслаждения. Этот дьявол умел пытать даже нежностью. Умел ею утонченно наказывать и выдирать ею свои бесконечно любимые «дааа».

— Твои дааа — мой фетиш. Скажи мне «да», Надя. Громко скажи… кричи!

О да, я кричала до хрипоты и судорог самых адских оргазмов, пока он вылизывал мою плоть и жадно сосал мой клитор или осторожно, до отвращения осторожно доводил меня пальцами, пока я не начинала плакать от бессильного желания разрядиться на них вымученным экстазом.

— Терпи, малышка, когда родится мой первенец, я буду драть тебя так, что ты забудешь свое имя. А пока терпи и кричи для меня. Вот так… дааа, глядя в глаза. Ты ведь знала, что сделку с дьяволом расторгнуть невозможно. Я буду жадно любить и иметь даже твою душу, Надяяя. Моя, Надя. Моя.

Но с приближением родов он становился все мрачнее, я не знала, с чем это связано. Словно отдалялся от меня и замыкался в себе. Избегал разговоров о родах. А однажды ночью я не застала его в нашей постели… пошла искать и нашла в кабинете, где стояли портреты его матери и отца. Он смотрел на них и затягивался сигарой, сощурив свои тигриные глаза полные какой-то тревоги. Я обняла его сзади. Такая неуклюжая с огромным животом и отекшим перед самыми родами телом.

— Не спится? О чем думаешь?

— Об отце… Как-то моя мать сказала, что я похож на него. А я боюсь, что это правда… что я не смогу быть…

Он не договорил и развернулся ко мне, а я обхватила его лицо руками.

— Посмотри на меня, Рома. Ты не твой отец. Ты — это ты. И ты будешь самым прекрасным отцом на свете. Я знаю.

Улыбается уголком рта, и в глаза возвращается привычное золотое тепло, от которого у меня уже так привычно покалывает кончики пальцев удовольствием.

— Ну если ты знаешь…

— Знаю.

И я оказалась права. После рождения Арсения Роман чуть ли не ругался с моей матерью насчет того, кто и как должен заниматься ребенком. Он таскал его повсюду с собой, как маленькую капризную обезьянку, и отдавал мне только для кормления. Иногда я сердилась и говорила ему, что лучше бы он был плохим отцом и отдал мне моего ребенка. Мы сошлись на том, что он пообещал сделать мне еще одного. Около года мы до исступления трудились в данном направлении, пока нам не сказали, что у нас будет маленькая девочка… на что этот эгоист заявил:

— Дааа… МОЯ маленькая девочка.

Усадил Арсения себе на плечи и, ответив на звонок Марка, спокойно сказал:

— Так утопи его концерн в дерьме. Плевать. Пусть продает почки. Свои, своей жены, мамы, собаки. Если нет мозгов, он все равно уже инвалид.

И при этом зацеловал ладошки Арсения. В такие минуты я снова вспоминала, что мой муж — это безжалостный дьявол по имени Роман Огинский.

КОНЕЦ КНИГИ

2018 г.

Украина. Харьков

Content

Ульяна Соболева
Отшельник

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Эпилог