Эрнест Дюплесси

Филипп Август

Печатается по изданию: Э. Дюплесси. Филипп Август. – СПб., изд. Е.Н. Ахматовой, 1870

© ООО «Издательство «Вече», 2017

* * *

Предисловие

Филиппу II (1165–1223) выпало стать одним из самых выдающихся королей Франции. Его сравнивали с Карлом Великим и римскими императорами, откуда взялось его почетное прозвище Август, то есть «Преумножитель». По мнению многих авторитетных историков, с эпохой этого государя связано превращение Франции из скопления феодальных владений в крупное государство, одно из сильнейших в средневековой Европе.

Однако начало правления Филиппа отнюдь не предвещало таких масштабных свершений. Отцом Филиппа был Людовик VII (1137–1180) – человек благочестивый, добродетельный, но слабый правитель, совершенно неспособный обуздать своевольных вассалов. А самым крупным из этих вассалов был король английский Генрих II, который помимо английского трона занимал престол герцога Нормандского, а также выступал владетелем целого ряда иных земель во Франции, за которые и приносил феодальную присягу-оммаж французскому королю. Но одно дело присяга, другое дело – реальная власть. Умный, циничный и агрессивный Генрих энергично теснил Людовика, собирая под своей властью все новые и новые владения, пока его так называемая Анжуйская империя не вобрала в себя больше французских территорий, чем их осталось у самого французского короля.

Существовала весьма вероятная возможность, что английский государь поглотит слабеющую Францию, создав под своим скипетром новую европейскую сверхдержаву. Тем более что у Людовика VII долгое время не было наследника. Поэтому день 25 августа 1165 г. стал переломным в истории, ибо именно в этот день у Людовика и его третьей жены Адели Шампанской родился сын Филипп. Мальчику так радовались, что назвали его Богоданным (Dieudonné). Впрочем, радость вполне могла оказаться преждевременной, потому что ребенком Филипп не отличался крепким здоровьем, часто болел, да и был робок и пуглив – совсем не подобающие качества в век, когда рыцарские доблесть и отвага ценились превыше всего. Незадолго до дня, в который отец решил короновать сына (Филиппу тогда почти исполнилось четырнадцать лет), юноша заблудился во время охоты в лесу и был найден еле живым от ужаса и голода только на третий день поисков. От потрясения у Филиппа началась горячка. Снедаемого страхом за жизнь единственного сына Людовика разбил паралич. Через год король умер. 18 сентября 1180 г. пятнадцатилетний Филипп II вступил на престол Франции. Молодого и неопытного юношу со всех сторон окружали враги, и его правление обещало стать бесславным и недолгим. Но вышло иначе. За внешне робкой натурой молодого короля обнаружились железная воля, гибкий ум и дальновидность.

Умело настраивая против Генриха Английского его сыновей, а затем перессорив между собой и самих братьев, Филипп сумел отвратить угрозу поглощения Франции могущественным соседом и в свою очередь начал теснить англичан, отбирая у них замок за замком, город за городом. Решающий момент наступил после смерти в 1199 г. самого опасного из его противников – Ричарда Львиное Сердце, вместе с которым Филипп ходил в Третий крестовый поход (1189–1192) и с которым долго и безуспешно воевал. Когда непобедимого Ричарда сменил на английском троне коварный и беспринципный, но слабовольный Иоанн (Джон), прозванный потомками Безземельным, ситуация коренным образом изменилась в пользу Филиппа. Тем не менее борьба шла долгая и упорная, и исход ее определился в драматической битве при Бувине 28 июля 1214 г., описанию которой отведено много страниц исторического романа Эрнеста Дюплесси.

Немало места уделено в книге Дюплесси и личной жизни Филиппа Августа, сюжету тоже весьма запутанному и интригующему. Его первая жена Изабелла де Эно умерла при родах совсем молодой, не дожив до двадцатого дня рождения. Второй брак с принцессой датской Ингеборгой оказался неудачным – король без объяснения причин отверг жену сразу после первой ночи. Вопреки тому что папа не дал разрешения на развод с Ингеборгой, Филипп женился в третий раз, на дочери маркграфа Истрийского Агнессе Меранской. Как и следовало ожидать, своеволие государя вызвало суровый гнев церковных властей. О том, как развивались события и чем они завершились, читатель узнает из романа Эрнеста Дюплесси «Филипп Август». Хотя автор, стремясь к художественной выразительности, допускает ряд отступлений от исторических фактов, в целом роман довольно точно отражает непростую эпоху в жизни французского государства и образ такой неординарной личности, как Филипп II Август, король, «подаривший французам Отечество», как выразился Морис Дрюон.

Александр Яковлев

Глава I

Теплым весенним утром 1200 года отряд всадников, блестящее вооружение и богатая экипировка которых покрылись пылью за время продолжительного пути, медленно поднимался на знаменитую гору Дор в Оверни.

Яркий блеск солнца, отражавшийся от шлемов, живописный пейзаж, многочисленные неровности дороги, то нырявшей в бездну оврага, то взбиравшейся на отвесные скалы – все помогало придать этой кавалькаде воинственный и живописный вид.

Оруженосец на крепкой лошади ехал в качестве дозорного на сто шагов впереди отряда. Эту предосторожность делали необходимой небезопасность дорог и многочисленные шайки разбойников.

Оруженосец был человек высокий и сильный, со смуглым цветом лица, с резкими чертами; черные живые глаза скрывались под густыми бровями. Зоркий взгляд, вечно настороженный, не упускавший ни малейшего возвышения на дороге, даже самого крошечного кустика, не рассмотрев его с мелочным вниманием, так же как и суровая и серьезная физиономия, выдавали в нем солдата, давно привыкшего к опасности и искусного мастера узнавать о ее приближении.

Он был экипирован с ног до головы. Но форма оружия, без всяких украшений, хотя превосходной работы, не позволяла спутать его даже издали с двумя рыцарями, которые следовали за ним. Они не сняли доспехов, но заменили шлемы большими коричневыми шапками, а руки без нарукавников и латных рукавиц позволяли видеть рукава камзолов, подбитых красной шелковой материей. Золотой крест, висевший на груди, и пальмовая ветвь на шапке показывали, что они возвращались из крестовых походов. Оба были молоды, и их наружность, гордая без дерзости, благородная и непринужденная осанка показывали высокое происхождение. Но более всего в них поражал контраст.

Один, ехавший на могучем немецком жеребце, черном как гагат, медленная и гордая поступь которого гармонировала с серьезным и сдержанным видом всадника, выглядел лет на тридцать. Высокий и сильный, он носил свое тяжелое вооружение с легкостью, выдававшей большую физическую силу. Лицо его поражало не столько правильностью черт, сколько выражением благородства и достоинства. Но красота его была затуманена меланхолией. Нахмуренные брови и неопределенное выражение взгляда указывали на ум, долго блуждавший в туманных краях мечтаний, и обнаруживали какое-то тайное горе.

Другой, несколькими годами моложе первого, казался бы почти ребенком, если бы солнце Палестины не сделало смуглым цвет его кожи, – столько было живости в его больших голубых глазах, находившихся беспрерывно в движении, веселости на его свежем лице и лукавства на губах, вечно улыбавшихся.

Он был не так высок, как товарищ, но искупал этот недостаток ловкостью движений, чем еще более отличалась арабская лошадь, на которой он ехал; и если беззаботность и любовь к удовольствиям читались на физиономии всадника, то по шраму, бледной линией проходившему по его щеке, становилось ясно, что он не щадил себя в битвах.

За ними ехал многочисленный отряд воинов, среди которых виднелись оруженосцы, которые держали копья своих господ или вели за узду их боевых коней; наконец, небольшой отряд стрелков замыкал шествие.

Уже около часа оба всадника поднимались на гору, а старший, невидящий задумчивый взгляд которого блуждал по великолепному пейзажу, ни словом не обменялся со своим спутником. Тот от скуки напевал себе под нос любовную песенку или отпускал остроту, всегда остававшуюся без ответа. Младшему наконец надоело молчание и, обернувшись к своему другу, он дотронулся до руки его, чтобы привлечь внимание.

– Возможно ли, д’Овернь, – воскликнул он полусерьезным, полушутливым тоном, – чтобы вид твоей родной страны, которую ты посещаешь после продолжительного отсутствия, не мог вырвать у тебя ни слова, ни взгляда?

Граф д’Овернь поднял голову, рассеянно осмотрелся вокруг.

– Если бы мне предсказали пять лет тому назад, что со мной случится что-нибудь подобное, я дурно принял бы это предсказание и был бы не прав… – ответил он, грустно улыбнувшись. – Я печальный спутник для тебя, мой бедный Куси!

Ги де Куси беззаботно покачал головой.

– Печаль тем хороша, по крайней мере, – сказал он, – что она не заразна, как чума. Притом ты хранишь свою так глубоко в сердце, что даже будь она заразна, угрозы бы не было. Однако, если верить доброму менестрелю короля Ричарда: «Тот, кто делится печалью, находит облегчение, хранящий же ее в сердце своем, греет там жалящую змею».

– Он, может быть, прав, но я слишком завидую твоей счастливой веселости для того, чтобы нарушать ее рассказом о моих горестях.

– Моя веселость переносила более тяжелые удары и не поколебалась, – возразил Куси.

Потом, боясь, что оскорбил своего друга, он продолжал с живостью:

– Я не хочу этим сказать, что я остался бы равнодушен к рассказу о твоих печалях. Я не так сумасброден как кажусь, Тибо, и хотя охотнее бываю на пирушке, чем на похоронах, я умею, при случае, сочувствовать горестям друга и даже подать ему хороший совет.

– Ты мне это так часто доказывал, что я не могу этого забыть, мой добрый Куси. Но все твои старания были бы бесполезны, от моего горя нет лекарств.

– Полно! – сказал Куси, слегка пожимая плечами. – Нет ни одного происшествия на свете, которое не имело бы своей хорошей стороны, и если добрый рыцарь Самсон нашел мед в пасти льва, когда охотился с королем сарацинов…

– Ты хочешь сказать филистимлян? – перебил Тибо д’Овернь, не в силах удержаться от улыбки.

– Конечно, – отвечал Куси, нисколько не смутившись. – Если он нашел мед, то я всегда нахожу в несчастьях, случившихся со мной, предмет для какого-нибудь утешительного размышления. Один из моих друзей падет на поле битвы? Я благодарю Бога, что он умер не от чумы, как такое множество других, а как храбрый рыцарь с мечом в руке. Обманет меня жид? Я утешаюсь мыслью, что на том свете он непременно попадет в ад. Изменит мне любовница? Я тотчас возьму другую; а так как я всегда нахожу новую красавицей и считаю более верной, то не сожалею о той, которая меня обманула, будь это королева.

При слове королева яркий румянец выступил на лице графа д’Оверня, который пристально посмотрел на Куси, стараясь прочесть его мысли. Но тот не приметил ничего и продолжал таким же веселым и одушевленным тоном:

– Тебе следовало бы стыдиться, Тибо, ты поверг в прах больше сарацинов, чем привешено колокольчиков к колпаку моего шута, а не можешь сладить с таким недругом как Горе.

Приняв вдруг трагическую позу, он воскликнул, снимая перчатку:

– Горе, ненависть, бедность, равнодушие, любовь! Я, вооруженный одной моей веселостью, вызываю всех вас на бой и бросаю вам мою перчатку!

Делая вид, будто бросает перчатку этим невидимым врагам, он громко расхохотался.

– Ах, Куси! – сказал Тибо д’Овернь, который не мог удержаться от завистливого вздоха, – по твоей веселости видно, что ты никогда не любил.

– Я никогда не любил? – с негодованием вскричал Куси. – Если бы кто другой, Тибо, осмелился нанести мне такое оскорбление, то клянусь, я заставил бы его раскаяться! Знай, что из всех европейских рыцарей нет ни одного, который любил бы, я не скажу больше, но чаще меня!

– Это не любовь.

– И нет ни одного, – продолжал Куси, раздраженный возражением, – который дал бы более блистательные доказательства своей страсти! Я сражался целый день в одном камзоле, не имея другого оружия, кроме копья и щита, за прекрасные глаза дочери Танкреда. Я выпил шесть бочонков вина в три дня с принцем Суабом из любви к его жене; а хорошенькая маркиза де Сиракюз до того вскружила мне голову, что для того, чтобы отдалить мой отъезд на неделю, я прятался под юбкой и чепцом ее камеристки, так что ты искал меня везде и не находил.

– Делая это, мой добрый Куси, – возразил Тибо д’Овернь, которого болтовня спутника вывела из апатии, – ты доказал не то, что влюблен, а что твое сумасбродство равняется твоей храбрости… Но где же мы? – вскричал он вдруг. – Эй, Гуго! – продолжал он, пришпорив лошадь и обращаясь к оруженосцу, ехавшему впереди, – ты знаешь эту дорогу?

– Она пустынна и безопасна.

– Я спрашиваю тебя, не боишься ли ты, что мы заблудимся?

– Не ручаюсь, так как уже шесть лет минуло, как мы проезжали по этой дороге в последний раз, а за это время нам столько приходилось странствовать, что у меня в голове все смешалось. Однако, если край не переменился, я могу уверить, что тропинка, обходящая эту скалу, ведет к церкви Сен-Павенской Богоматери.

Он указал на узкую и извилистую дорогу, которая шла к вершине отвесной скалы. Успокоенный оруженосцем, Тибо д’Овернь вернулся к спутнику. Между тем часть горы, по которой они ехали, принимала все более дикий вид. Огромные глыбы лавы то и дело возникали под ногами путешественников, и все следы зелени исчезли. Тропинка, заметно суживавшаяся, была едва доступна для лошадей, и граф д’Овернь, к которому вернулись сомнения, опять хотел спросить оруженосца, когда тот вдруг остановился и повернулся к своим господам.

– Что такое? – вскричал Тибо, подъезжая к нему.

– Мы не можем ехать дальше, ваше сиятельство, – отвечал оруженосец. – Мост, перекинутый над потоком, снят, а с обрыва спуститься нельзя.

Действительно, в этом месте дорогу пересекал поток, протекавший на двадцати футах глубины между скалами, возвышавшимися вертикально и неприступно, как стены. Мост, состоявший из толстых бревен, связанных веревками, был сложен на противоположной стороне, и так как от путешественников его отделяла пропасть в пятнадцать футов шириной, установить мост снова не было никакой возможности.

– Клянусь небом! – вскричал Куси, подъехавший к своему другу, – как это неприятно!

– Надо возвращаться, – сказал оруженосец.

– Осмотрим сначала местность, – возразил молодой человек, энергичность которого восставала против подобного предложения.

Посмотрев с минуту на препятствие, он позвал одного из своих пажей и велел подать ему шлем и меч.

– Какое новое сумасбродство ты замышляешь? – с живостью осведомился граф д’Овернь. – Что хочешь ты делать?

– Нечто очень простое, – холодно отвечал Куси. – Ветер доносит до меня звуки голосов из ущелья, которое ты видишь там, и я хочу поехать туда расспросить о дороге.

– Что ты это, Куси? Ни человек, ни лошадь не могут перескочить через это ущелье.

– Ты не сказал бы этого, если бы знал, на что способен мой славный Зербелин, – возразил молодой человек, лаская шею своего арабского коня. – Для него этот прыжок будет игрушкой.

– Но ведь противоположный берег покатист! Твоя лошадь не может там удержаться, если и перепрыгнет. Притом она устала.

– Устала! Ты ее не знаешь, говорю тебе. Ну, пропустите же! – прибавил Куси, обращаясь к солдатам.

Не слушая более возражений, он отъехал на несколько шагов, потом кольнул лошадь шпорами и пустил ее вперед. Повинуясь своему всаднику, конь полетел, как стрела, и легко перепрыгнул через бездну. Но случилось то, что предвидел Тибо д’Овернь. Зербелин не смог удержаться на покатой скале, поскользнулся – и лошадь и всадник покатились на дно ущелья.

– Боже мой! – вскричал испуганный граф, наклонившись над бездной. – Он погиб! Куси! Куси! Отвечай! Ты ушибся?

– Зербелин не ушибся, – раздался жалобный голос из глубины ущелья.

– А ты? Отвечай же!

Слабый стон был единственным ответом, который получил граф д’Овернь. Он старался, наклонившись сильнее, разглядеть дно бездны, но густые кусты, росшие на берегу потока, мешали ему. Но Гуго де Барр, оруженосец, исполнявший должность проводника, соскочил с лошади и, сняв наскоро самые тяжелые части доспеха, начал спускаться по скользкой покатости ущелья, но его остановил громкий окрик:

– Остановитесь! Остановитесь! Если вы пойдете далее, ваши ноги столкнут камни, которые могут нас завалить.

– Кто вы? – спросил граф д’Овернь.

– Отшельник часовни Дорской Богоматери, – отвечал голос. – Если вы друзья этого рыцаря, езжайте назад и через милю отсюда найдете дорогу, которая ведет к ущелью, но если вы его враги, я приказываю вам именем Бога Живого продолжать ваш путь, не преследуя его, потому что он не в состоянии защищаться и находится под покровительством креста.

Не удостоив ответом оскорбительное подозрение, заключавшееся в последних словах, граф д’Овернь немедленно поехал назад с своей свитой и действительно нашел на указанном отшельником расстоянии тропинку, которую не заметил, проезжая мимо, до того она показалась ему узка и непроходима. Но едва он сделал по ней несколько шагов, как узнал, что эта дорога, искусно проложенная между откосами ущелья, мало-помалу расширяется и ведет в долину по отлогому и почти неприметному склону. Скоро он заметил на берегу потока группу из оруженосцев и камеристок. Среди них, возле прекрасного испанского жеребца, каких в то время любили дамы, стоял арабский конь Куси. Целый и невредимый, но еще испуганный своим падением, скакун вырывался из рук четырех пажей, удерживавших его.

В нескольких шагах далее виднелся вход в грот, вырытый в скале рукою человека. Тибо д’Овернь, соскочив наземь, направился в ту сторону, и первое, что поразило его взгляд, когда он переступил порог грота, был его друг, лежавший без чувств на грубом ложе, составленном из соломы и сухого тростника.

Высокий старик в коричневой рясе, с худым лицом и длинной белой бородой, сидел возле молодого человека. Тонкая струя крови лилась из руки последнего в деревянную чашку, которую держал паж.

Рядом с отшельником стоял низенький мужчина с седыми волосами, богато одетый, живые и проницательные глаза которого, властные черты и резкие движения выдавали человека вспыльчивого характера, не привыкшего к противоречию.

Он смотрел на эту сцену скорее с любопытством, чем с сочувствием. Взор его переносился даже с каким-то раздражением с раненого на молодую женщину лет двадцати, которая была его дочерью и прекрасное лицо которой, обращенное к раненому, горело кротким состраданием и нежным беспокойством.

В то время, когда все женщины, даже самые знатные, должны были, по обычаю, оказывать помощь раненым рыцарям и имели первоначальные понятия о хирургии, поступок молодой дамы был весьма естественным. Без жеманства и ложного стыда она стояла на коленах напротив отшельника и в своих нежных ладонях держала руку Куси, подстерегая минуту, когда он придет в чувство.

Граф д’Овернь остановился у входа в грот, с беспокойством ожидая результата кровопускания и не смея прервать молчания. Гуго де Барр последовал за ним, как и любимый паж Куси, Эрмольд де Марси, пятнадцатилетний юноша. Испугавшись крови, Эрмольд схватил Гуго за руку.

– Они его убьют, – сказал он шепотом. – Посмотри, как хозяин бледен.

– Молчи, сумасшедший, – отвечал Гуго де Барр также тихо. – Разве ты никогда не видал, как наш цирюльник пускает кровь старому барону?

– Этот отшельник имеет дурные умыслы, говорю тебе, – настаивал парнишка. – Посмотри, как он рассматривает карбункул, служащий печатью сиру Ги. Он хочет его убить, чтобы потом обокрасть.

– Ты что, рассудка лишился? – возразил его старший товарищ почти с негодованием. – Разве граф д’Овернь, знающий хирургию не хуже священника, позволил бы пролить кровь своего брата по оружию, если бы не знал, что это для его пользы… Посмотри, вот сир Ги открывает глаза. Господь да благословит вас, святой отшельник, за помощь, которую вы подали господину! – прибавил он вслух.

Куси в самом деле опомнился от обморока. Он обвел грот еще затуманенным взором и, узнав графа д’Оверня, промолвил голосом слабым, но с веселой улыбкой:

– Ну, Тибо, я чуть было не прыгнул дальше, чем хотел, и Зербелин чуть было не унес меня прямо в рай.

Приметив молодую даму, стоявшую на коленях возле него, он прибавил вежливым тоном:

– Тысячу раз благодарю вас, прелестная сударыня. Вы возвратили мне больше сил, чем я смел надеяться, и я могу теперь встать. Дай мне руку, Гуго.

Но отшельник властно положил ладонь на грудь молодого человека и сказал тоном более насмешливым, чем сострадательным:

– Имейте терпение, сын мой. Может быть, этот жалкий мир не весьма приятное местопребывание. Однако если вы не хотите променять почетное место, которое в нем занимаете, на шесть футов земли в углу кладбища, надо лежать спокойно. Мы перенесем вас в Сен-Павенскую часовню, где вы найдете помещение более приличное для больного и где я поставлю вас на ноги в два дня, если ваш мудрый ум согласится слушать мои советы в продолжение столь значительного времени.

Говоря таким образом, он перевязал руку рыцаря, который, обнаружив себя более слабым, чем полагал, покорился, не возражая предписаниям отшельника.

– Добрый отец, – сказал тогда граф д’Овернь, отводя старца в сторону, – если ушибы этого рыцаря опасны, признайтесь мне откровенно, и я тотчас пошлю за доктором в Мон-Ферран.

– Я думаю, сын мой, – ответил отшельник тем насмешливым тоном, который был ему свойствен, – что если это падение, расшибив тело этого молодого безумца, способно восстановить равновесие его ума, он недорого купил бы небольшую долю благоразумия и рассудка. А доктора оставьте в Мон-Ферране. Ваш друг будет подвергаться большей опасности в его руках, чем в моих. Лекарь может его убить, а самое плохое, что могу сделать я, так это дать ему умереть своей смертью.

– Я не ошибаюсь! – вскричал вдруг седовласый мужчина, который несколько минут смотрел на графа д’Оверня с радостным удивлением. – Хотя глаза мои ослабели от старости, однако они могут еще узнавать друга, а вы, молодой человек, граф Тибо д’Овернь?

– В самом деле, – отвечал Тибо, – если память мне не изменяет, я имею честь приветствовать графа Жюльена дю Мона, бывшего товарища моего отца по оружию.

– Его самого, мой юный друг! – сказал ветеран, с жаром сжимая протянутую ему Тибо руку. – Я покинул Фландрию два месяца тому назад, чтобы посетить вашего отца в его резиденции Вик-ле-Конт, и был бы уже там, если бы благочестивое желание моей дочери Алисы исполнить обет, данный Сен-Павенской Богоматери, не заставило нас свернуть с дороги. Но вы знаете, без сомнения, зачем я еду, – сказал он шепотом. – Дело идет о плане, давно задуманном вашим отцом и мною, об одном важном политическом деле, где можно приобрести славу и выгоды.

– Я пять лет не видал моего отца и только что вернулся из Палестины, – отвечал граф д’Овернь, указывая на пальмовую ветвь. – Но я рад, что мое возвращение позволяет мне первому принять гостя, и надеюсь, сир Жюльен, что вы мне позволите проводить вас с моим отрядом в Вик-ле-Конт, где, без сомнения, вас с нетерпением ждут.

Предложение было принято, Тибо и граф Жюльен вышли вместе и распорядились приготовить носилки, которые должны были перевезти раненого в Сен-Павен и дать приказание к отъезду.

Между тем Куси, возле которого молодая девушка оставалась одна во время этого разговора, смог внимательнее ее рассмотреть. Ему не потребовалось продолжительного осмотра, чтобы понять, что никогда еще в своих странствованиях он не встречал лица столь прелестного, обращения равно любезного и скромного, которое способно было внушить любовь. Между тем сам рыцарь, человек вовсе не робкий, ощущал смятение и замешательство. Его уста, обыкновенно так искусно передававшие чувства его сердца, с трудом находили самые простые слова, и к своему великому удивлению, Куси не только не осмелился попросить у Алисы перчатку или ленточку, чтобы привязать к своему шлему как знак признательности, но даже, пытаясь выразить ей свою благодарность, придумывал такие избитые фразы, что ему стало стыдно своей неловкости и глупости. Однако он оправился и обрел, без сомнения, часть своего красноречия, потому что хотя мы не беремся уверенно предположить, что творилось в сердце молодой дамы, следует отметить, что когда стали перекладывать его на носилки, щеки Алисы зарумянились, а глаза блестели сильнее обыкновенного, а во время путешествия она не раз оборачивалась с тревожным видом к раненому.

Не раз также, забывая подгонять своего прекрасного испанского жеребца, она оставалась позади, чтобы слышать сведения, которые Эрмольд де Марси сообщал Гуго де Барру и солдатам о здоровье Куси.

Это не было замечено, потому что Тибо, в глазах которого, когда Алиса была ему представлена отцом, не проявилось ни малейшего восторга, погрузился в прежнюю задумчивость; а старый граф Жюльен был озабочен только тем, как в наиболее привлекательном виде изложить свои политические планы д’Оверню.

Часовня Сен-Павенской Богоматери возвышается в самой живописной местности, на правом берегу озера, находящегося почти на вершине горы. Прозрачные воды озера затемнены столетним лесом, величественная масса которого возвышается на противоположном берегу. В то время из всей Франции стекались туда богомольцы, и несколько келий было выстроено возле часовни для священников, служивших в ней.

Когда путешественники доехали через час до цели своего путешествия, отшельник велел положить Куси в одной из этих келий на ложе из мха, приказав оставить его одного.

Приказание было благоразумное, потому что усталость вкупе с слабостью больного и потрясением от падения произвели сильную горячку с бредом. Но этот бред не сулил ничего опасного или мучительного. Ум рыцаря, проблуждав некоторое время среди воспоминаний о турнирах и сражениях, которыми было наполнено его воображение, занялся затем исключительно Алисой, образ в мечтах представлялся ему еще обольстительнее, чем в действительности.

Молодой человек спрашивал себя, почему находя ее прекрасной, он не смел сказать ей этого; почему он, обыкновенно столь смелый и столь быстро воспламенявшийся, оставался возле нее холоден и смущен. Когда к нему возвратился луч рассудка, Куси заключил, очень благоразумно, что это потому, что прежде он не был влюблен. Потом, обрадовавшись этому счастливому открытию, больной заснул сном праведника.

Глава II

За две мили от часовни Сен-Павенской Богоматери, но не в той части горы, через которую проезжали граф д’Овернь и его друг, два дня после описанных нами происшествий, по направлению к часовне ехал человек, странный костюм которого невольно привлекал внимание.

Его одежда, не будучи нарядом шутов, которых знатные люди того времени держали при себе, тем не менее представлял собой смесь самых разнообразных цветов. Ноги его облегали узкие штаны огненного цвета, а голубой суконный полукафтан стягивал широкий желтый пояс из кожи. Из-под этого облачения выглядывали просторные рукава зеленого шелкового камзола, а черная шапка смешной формы достойным образом дополняла этот странный костюм.

Когда одинокий путник поехал по самой дикой части горной дороги, то приметил, что около дюжины человек, спрятавшись за растущими по обочине кустами, внимательно наблюдают за ним.

Это были стрелки, вероятно, принадлежавшие к разбойничьей шайке и спрятавшиеся тут с намерением ограбить путешественников, которых им пошлет небо, или по крайней мере взять с них дорожную пошлину, по весьма сомнительному праву.

Хоть и не обманываясь насчет намерений этих людей, наш путешественник продолжал ехать, не обнаруживая своего беспокойства иначе, как подрагиванием кончика носа. Но когда он заметил, как один стрелок вдруг приподнялся из-за куста и натянул лук, то стремительно переменил позу: опираясь на длинные руки, встал на седло головой, а ноги вздернул вверх. Лошадь его, видимо привыкшая к этим резким движениям, ни на секунду не сбилась с шага.

Эта ловкая штука, которую всякий видел в цирках, поразила разбойников, и из-за кустов, служивших для них убежищем, послышались крики удивления.

– Это сам черт! – воскликнул целившийся лучник, выронивший от испуга стрелу.

Однако один из грабителей, менее суеверный, после минутной нерешимости встал.

– Если это черт, – сказал он, – тем больше причин воткнуть ему стрелу в грудь. Черт он или нет, только бы у него был в кармане кошелек, более я ничего от него не требую.

И недрогнувшей рукой выстрелил из лука.

Но щелчок тетивы предупредил всадника, и тот рухнул мгновенно поперек седла, как мешок с мукой, и уклонился от стрелы, которая пролетела выше, не задев его. Сев опять на седло, он смело поехал навстречу разбойникам и обратился к ним с хохотом:

– Ха-ха-ха! Они стреляют в своего покровителя и надеются попасть в него. Ах, дураки, не узнали сатаны, своего повелителя? Ну, не смотрите на меня, вытаращив глаза. Если я черт, то по крайней мере добрый, и брошу вам кость, голодным волкам! Станьте завтра между Вик-ле-Контом и Сен-Павеном; по дороге пройдут пилигримы, каких встретишь не каждый день. У них в кошельках больше золотых безантов, чем в ваших дырявых карманах перебывало экю, и если вы не оберете их до нитки, если оставите им хоть один денарий, я не признаю вас моими слугами!

Один из разбойников, испуганный более других, перекрестился.

– А, ты меня прогоняешь вместо благодарности, – продолжал всадник, вздернув нос с величественным видом. – Берегись, чтобы не раскаяться прежде, чем пройдут сутки. Ну, до свидания, мои добрые друзья. Мы увидимся, обещаю вам: если не завтра, то на виселице! Ха-ха-ха!

Скорчив разбойникам самую отвратительную гримасу, на какую был способен, он ускакал в галоп, заливаясь дьявольским хохотом.

– Да защитит нас Богородица! – вскричал атаман разбойников, когда первое оцепенение миновало. – Это был сам дьявол! Хватайте луки, друзья, и пустите ему вслед тучу стрел. Они нам зачтутся в раю.

Стрелки поспешно повиновались. Но или руки их дрожали, или расстояние было слишком велико, но всадник продолжал свой путь, не подозревая даже, какой опасности подвергался.

Это был один из тех людей, которые от излишней озабоченности, или по слабости ума, говорят вслух, не сознавая этого, и высказывают бродящие в их мозгу мысли. Продолжая путь, всадник время от времени бросал кустам отрывистые фразы:

– Они будут драться завтра, ха-ха-ха! А я буду на них смотреть! Если воины будут убиты, я возьму их пояса и получу золото! Золото! Золото! А если погибнут разбойники, я выворочу их карманы! Вчера они ограбили богатых купцов, а завтра их ограблю я! Славная штука! Если бы у них хватило ума всадить стрелу в сердце этого Тибо д’Оверня, как я попрал бы ногами эти презрительные губы, которые назвали меня сумасшедшим! А мой достойный господин, этот глупец, этот дурак, этот дерзкий нищий Куси… Xa, я велю отполировать кость его руки и сделаю из нее ручку для кнута моего волчка… А, он меня прибил, потому что я похитил хорошенькую девушку при разграблении Константинополя! Ну, он не узнает ничего. Зачем он посылает меня в Бургундию? Нет, он не узнает ничего. Он будет богат, и у него будет прекрасный замок, а меня отправят в кухню как собаку… А, славную историю я ему расскажу!

Или потому что эта мысль исключительно его занимала, или потому что его усталое воображение вдруг заснуло, путник замолчал и не говорил более ни слова до Павенской часовни, куда приехал через час.

Отшельник сдержал слово. Куси, почти выздоровевший, мог в тот же день исполнить свой обет и вместе с Тибо д’Овернем положить на алтарь свою пальмовую ветвь.

Алиса со своей стороны исполнила свое обещание, а граф Жюльен с нетерпением желал приехать к отцу Тибо, и потому решили отправиться утром в Вик-ле-Конт, когда наш путешественник явился в келью, где собрались благородные пилигримы.

Это был один из фигляров, сопровождавших пилигримов во Втором крестовом походе в Палестину. Взятый в плен неверными, он вытерпел несколько лет очень жестокого плена, которые сильно повредили его ум. Нельзя сказать, чтобы шут помешался и ловкая хитрость, с какой он спасся от разбойников, выдавала скорее лукавство, чем безумие. Но весь здравый смысл, остававшийся у него, сосредоточился в непроницаемой массе хитрости и злости, которыми он любил, как вредные животные, гадить другим при всяком случае, не обращая при этом внимания на то, сулит ему это выгоду или нет.

Де Куси, выкупивший его из плена, был далек от мысли, что подобный человек мог быть опасен, и приписывал все его недостатки помешательству. Зная притом, что шут необыкновенно силен и очень искусно владеет оружием, молодой рыцарь смотрел на него, как на забавного слугу, который мог быть полезен при случае, и обращался с ним очень ласково.

Когда Галлон – так было имя шута – явился к своему господину и узнал о несчастье, случившемся с ним, он расхохотался и сказал:

– Ха-ха-ха! Вот славная история.

– Как, шут? – вскричал Куси. – Ты смеешь потешаться над несчастьем, случившимся с твоим господином?

– Я не над этим смеюсь, – отвечал Галлон, почесывая нос.

– А над чем же?

– Над одной мыслью, которая ко мне пришла. Знаете ли, Куси, что надо быть чертовски ловким, чтобы исполнить подобный прыжок, не сломав себе костей, и что с членами такими гибкими, не говоря уже о ваших других способностях, из вас вышел бы прекрасный акробат. Ах, какая прекрасная мысль! И как мне хотелось бы видеть, как вы сделали бы сальто-мортале перед обществом благородных дам.

Обидевшись на шутку, которая была высказана в присутствии Алисы, Куси погрозил кулаком фигляру, и приказал ему отдать отчет о своей поездке.

– Она не имела никакого успеха, и я потерял свое время и ваши деньги, – отвечал Галлон, прищурив один глаз, а другой с бесстыдством устремив на своего господина. – Ваш дядя, граф де Танкарвиль, не пришлет вам ни одного денария.

– Как?! – воскликнул Куси с удивлением. – Мой дядя, самая благородная и великодушная душа, какую я когда-либо знал, отказывает в услуге, которую предлагал мне тысячу раз! Неужели лета ослабили его ум, или скупость с годами прокралась в его сердце?

– Не спешите обвинять его, молодой человек, – сказал отшельник строгим тоном, – и не осуждайте прежде, чем узнаете, виноват ли он.

– Может быть, вы узнали бы причины его поведения, – сказала Алиса, – если бы дали объясниться этому человеку. Он, кажется, желает говорить, судя по его гримасам.

– Да благословенны будут ваши нежные губки, прелестная дама! – вскричал Галлон. – Они первые в продолжение многих лет назвали меня человеком. Хотите добрый совет вместо благодарности? Выходите замуж за моего господина – только сумасшедшие умеют сделать жен счастливыми. Я знаю об этом кое-что, ха-ха-ха!

Яркий румянец покрыл щеки Куси и Алисы, а старый сир Жюльен дю Мон засмеялся шутке, говоря, что находит ее превосходной.

– Полно, перестань гримасничать, – с нетерпением сказал Куси. – Что тебе сказал мой дядя?

– Что он мне сказал? Ничего, и по самой веской причине, ха-ха-ха! Он умер!

– Дядя умер, а я обвинял его в скупости! Да простит мне Господь! Ты заставил меня согрешить против его памяти, презренный шут. Но как он умер, в какое время?

– Никто не знает где, когда и как он исчез, но он умер, в этом нет сомнений, и король французский и герцог бургундский уже оспаривают друг у друга его наследство, ха-ха-ха!

– Ты смеешься, негодяй? – вскричал Куси, ударив Галлона по голове нарукавником так, что шута отбросило на другой конец комнаты. – Это научит тебя смеяться над тем, что заставляет плакать других. Клянусь моей душой, господа, – прибавил он, обернувшись к Тибо и к графу Жюльену, – мой дядя де Танкарвиль был один из благороднейших людей и храбрейших рыцарей в королевстве. Он обещал сделать меня своим наследником, и я не сомневаюсь, что он сдержал свое слово, если мог. Но я отказался бы от всех поместий, которые он мне оставляет, чтобы не услыхать этого известия.

Насмешливый хохот раздался в другом конце комнаты.

– Ты опять смеешь смеяться? – воскликнул Куси, с негодованием смотря на Галлона. – Над чем ты потешаешься, идиот?

– Над вашим великодушием! – отрезал фигляр. – Вы благородно жертвуете тем, что не принадлежало вам никогда. Граф де Танкарвиль не оставил завещания и его наследство перейдет к королю или к герцогу Бургундскому – к тому из них, у кого рука окажется длиннее, чтобы взять его, и сильнее, чтобы сохранить; по крайней мере, это мне вам передал управляющий из Безансона.

Сказав это, Галлон в два прыжка очутился возле двери и исчез.

– Но сын мой, – сказал отшельник, который, несмотря на свое самообладание, сильно переживал из-за случившегося, – почему вам нужно завещание, чтобы получить наследство вашего дяди, если он не оставил детей?

– Граф де Танкарвиль не был собственно моим дядей, – пояснил Куси. – Он женился на сестре моего отца, которая умерла прежде него. Но дядя очень меня полюбил и с детства, а особенно во время моего пребывания в Палестине, где я получал от него и помощь, и письма, он осыпал меня своими благодеяниями. И потому теперь, когда я узнал, что его нет уже на свете и что его состояние оспаривают, поверьте, отец мой, я жалею не о его наследстве, а о том, что смерть отнимает у меня лучшего друга, какого только я имел.

– Я обвинил бы тебя в несправедливости ко мне, Куси, – сказал тогда Тибо д’Овернь, – если бы причиной отречения от дружбы со мной не была вполне естественная печаль. А об этом наследстве тебе не придется жалеть, пока я жив. Ты знаешь, что половина моего состояния принадлежит по праву другу, который три раза спас мне жизнь.

– Куси благодарит тебя, – благородно отвечал молодой человек, – но хотя он беден, но хочет всем быть обязан самому себе. Я владею последней свободной землей во Франции и покажу себя достойным этой чести. Напрасно вы улыбаетесь, граф Жюльен, ибо это факт: я не обязан платить подати никому, даже королю.

– Притом откуда тебе знать, что это наследство потеряно? – продолжал Тибо. – Слова твоего шута не заслуживают никакого вероятия, и ты мог бы, Куси, выбрать посла более достойного доверия. Этот Галлон больше зол, чем глуп, и очень хитер. На твоем месте я сам поехал бы в Бургундию или послал туда надежного человека.

– Я не сделаю ни того ни другого, – с живостью возразил Куси. – Никто не скажет, что видел, как Куси шатался как нищий около поместьев, которые могли ему принадлежать, а посылать другого гонца было бы бесполезно. Ты, Тибо, несправедлив к Галлону. Бедняга храбр как лев и признателен за то, что я сделал для него. Ни за что на свете не захочет он меня обмануть, а если бы и захотел, то не способен выдумать подобную историю. Она должна быть справедлива. Что мне за нужда, впрочем, до потери этого наследства? Пока у меня остаются мое копье, мой меч и мои шпоры, я сумею проложить себе путь.

Граф Жюльен встал, Куси неспешно подошел к Алисе и предложил ей руку, чтобы проводить в ее келью. Тибо не настаивал. Он слишком хорошо знал своего друга. Но возвращаясь в свою комнату, обещал себе или лично отправиться в Дижон, если вскоре представится случай поехать Бургундию, или послать туда доверенного оруженосца, чтоб узнать, справедлив ли рассказ Галлона.

На другой день на рассвете наши путешественники отправились в путь к Вик-ле-Конту под защитой отряда Тибо, к которому присоединились оруженосцы и воины графа Жюльена. Они уезжали, когда отшельник, помощь которого оказалась так полезна Куси, приехал на лошаке и сказал Тибо:

– С вашего позволения я поеду с вами.

Граф д’Овернь удивился этому неожиданному желанию.

– Если я оставляю уединение, где я намеревался кончить мою жизнь, это против моей воли, сын мой, – продолжал отшельник серьезным тоном. – Я навсегда отказался от света, и мое намерение было искренним. Но если позволительно иногда насмехаться над безумством людей, непозволительно отказывать им в помощи, когда можешь быть полезен. Меня зовет король, и я еду по его приказанию.

– Как! – удивленно воскликнул граф Жюльен. – Неужели вы тот самый отшельник из Венсенского леса, знаменитый во всем христианском мире своими предсказаниями и влиянием на короля Филиппа?

– Да, к моему несчастью, – отвечал старик, – потому что шум, который подняли около моего имени безумцы, отнял от меня единственные блага, которые теперь имеют цену для меня: уединение и спокойствие. Королевский гонец привез сегодня ночью письмо, призывающее меня в Венсен, и я повинуюсь.

– И дай Бог, добрый отец, – сказал граф Жюльен, – чтобы вы оправдали надежду, возлагаемую на вас, и отговорили Филиппа Августа от намерения, исполнение которого заставит возмутиться всех его вассалов. Скажите королю…

– Я буду говорить то, что внушит мне глас Божий, – строго перебил отшельник. – От него, а не от смертных, ослепленных жадностью и честолюбием, жду я просвещения и мудрости. Граф, – прибавил он пророческим голосом, – тот, кто видит грозу, собирающуюся над головой других, не замечает бездны, разверстой под его ногами. Вы следуете по опасному пути, и вместо того, чтобы разъезжать по всей Франции и отыскивать врагов вашего повелителя, раздувая войну и раздоры, вы поступили бы правильнее, если не оставляли вашего замка.

– Добрый отец, – возразил граф Жюльен, покраснев от гнева и досады, – я не король и не обращался к вам за советами. Подождите подавать их, пока вас не попросят.

Отшельник порывисто вскинул исхудавшее лицо, негодование оживило его черты мимолетным пламенем, и разговор, без сомнения, принял бы опасный оборот, если Тибо, вмешавшийся с свойственным ему достоинством, не увлек отшельника в сторону, переключив его мысли на другой предмет.

Граф д’Овернь уже пять лет как оставил Францию, и в стране совершилось много событий, о которых он почти ничего не знал. Король Филипп Август принял несколько важных мер, которые возбудили сильное негодование в его вассалах; желая узнать сущность этого неудовольствия, радуясь, что может расспросить человека такого сведущего, как отшельник, Тибо завел с ним продолжительный и серьезный разговор, в котором граф Жюльен, присоединившийся к ним, как только прошла его досада, скоро принял живое участие.

Куси не вмешивался. Алиса, ехавшая позади, непреодолимо привлекала его, и он скоро присоединился к ней, сделав это так искусно, что это не привлекло ничьего внимания.

Алиса, обычно бледные щеки которой раскраснелись от прохладного воздуха гор, никогда не была очаровательнее. Ее большие черные глаза, до того рассеянно смотревшие на пейзаж, потупились при приближении рыцаря. Но кровь, бросившаяся ей в лицо, и очевидное замешательство сказали счастливому Куси, что к его присутствию неравнодушны, и что если его не ждали, то по крайней мере приняли с удовольствием.

За два дня, в которые Куси имел случай беспрестанно находиться в обществе молодой девушки, он успел преодолеть странное волнение, которое она ему внушала, и обрести часть былой непринужденности. Однако чары, которые скромное обращение Алисы и ее нежная красота наложили на него, без сомнения еще действовали, потому что юноша напрочь лишился смелости и веселости. Но эта перемена не пошла ему во вред, а напротив, только подчеркнула великодушные чувства его превосходного сердца, слишком часто находившиеся в тени ветрености. Она позволила ему даже достичь довольно больших успехов в приобретении уважения Алисы и ее симпатии.

Скоро, вступив в разговор, вроде как пустяковый, но оставляющий глубокие следы в сердце влюбленных, молодые люди забыли все окружавшее, занявшись исключительно друг другом, и Бог знает сколько времени длилось бы это забвение, если бы Гуго де Барр, ехавший впереди, не развернул вдруг лошадь и не подскакал во весь опор к своим господам, крича:

– К бою! Я заметил шевеление в кустах. За ними спрятались люди, и на нас наверняка нападут.

– Ха-ха-ха! – раздалось в арьергарде. – Ха-ха-ха!

В одно мгновение маленький отряд всполошился. Рыцари наскоро снятые на время пути доспехи, воины бросились вперед, чтобы отразить первый удар, а пока стрелки занимали самые выгодные места, женщин поместили в арьергард под защиту оруженосцев.

Но прежде чем эти различные передвижения были исполнены, разбойники неприметно приблизились, скользя за кустами. Им удалось напасть внезапно, и с обеих сторон дороги, из-за всех скал, из всех кустов на путешественников посыпался град стрел.

Две или три лошади, слегка раненные, стали на дыбы; воины пришли в смятение, и женщины, которые еще не успели поместиться в арьергарде, подверглись этому дождю убийственных стрел. Одна из них попала бы даже в Алису, если бы Куси, не расстававшийся с нею, не прикрыл ее своим щитом.

– Галлон! – закричал он, приметив шута, который суетился среди этого беспорядка как в своей стихии. – Возьми мой щит и закрой им эту даму, пока не поместишь ее в безопасное место. Возьми также мое копье, оно мне не нужно против таких негодяев!

Схватив тяжелый топор, висевший на луке его седла, он замахал им над головой и поскакал в галоп, крича:

– Святой Михаил! Куси! Куси! Отбивай!

Тибо д’Овернь и граф Жюльен уже бросились на самое опасное место. Развернув своих воинов, которые отступили перед градом стрел, они устремились на разбойников, преграждавших им путь.

Грабители, хотя и были хорошо вооружены, не ожидали такого натиска тяжелой массы людей и лошадей и убежали, как стая испуганных птиц. Рыцари двигались неприступно и непреодолимо, но через двадцать шагов вдруг остановились. Железная цепь, протянутая с одной стороны дороги до другой, остановила их порыв.

Трое, не успев остановиться, повалились наземь со своими лошадьми, а разбойники, выстроившись за образовавшимся барьером, осыпали путешественников длинными стрелами, которые летели с пронзительным свистом, направляемые ловкими руками, и поражали самые уязвимые места в доспехах.

Тут-то и подъехал Куси. Его лошадь также не могла перепрыгнуть через препятствие, но топор, которым он махал над головой, упал с блеском молнии, и цепь, разорванная этим страшным ударом, с шумом упала.

Куси проехал, за ним Тибо д’Овернь и воины, и топор опять опустился, уже на голову первого встретившегося разбойника, и раздробил ему череп так легко, как будто его не защищал железный шлем. Тогда началось одно из тех сражений, которых бывало так много в Средние века, когда рыцари, закрытые непроницаемой броней, могли без труда разделываться с беззащитной толпой. В отряде Тибо д’Оверня насчитывалось не больше двадцати человек, а разбойников было свыше двухсот. Но стрелы, пики и сабли бессильно притуплялись о доспехи рыцарей и их воинов, между тем как они, неуязвимые для ударов и отражавшие их как скалы отражают волны, громили все попадавшееся на пути.

Спокойный и надменный Тибо д’Овернь, который всегда показывался в опасных местах, на десять шагов впереди всех храбрецов, ужасал разбойников холодной и безжалостной храбростью.

А Куси, восхищаясь мыслью, что дерется на глазах Алисы, не помнил себя от радости и пугал грабителей смелостью и бешенством нападений. Прокладывая своим страшным топором кровавый путь среди самых густых групп, он не наносил напрасно ни одного удара, и как только враги примечали его издали, то бежали от него как соломинки, разносимые ветром.

Однако исход боя оставался неясным. Пусть и удивленные этим неожиданным сопротивлением, разбойники не струсили. Неизменно отступая, но находя надежное убежище в откосах гор, они беспрестанно возвращались, и уже два или три воина пали под их ударами, более или менее опасно раненные.

И все же они начали отступать, когда вдруг пронзительный крик, раздавшийся в арьергарде, достиг ушей Куси и заставил его лицо побледнеть под опущенным забралом шлема. Он остановился и обернулся. Потом восклицание бешенства и отчаяния сорвалось с его губ, и молодой рыцарь устремился к арьергарду, опрокидывая друзей и врагов.

Предчувствуя близкое поражение, атаман разбойников ловко укрылся в овраге с двумя десятками разбойников. Потом, внезапно появившись в арьергарде, рассеял оруженосцев, которым была поручена защита женщин, и схватил Алису, которую увлек по дороге.

Этот-то крик перепуганной девушки услыхал Куси и бросился в погоню за человеком, уводившим бедняжку. Догнать разбойника в ту минуту, когда он съезжал с дороги в гору, опрокинуть его ударом топора и вырвать у него Алису было для Куси делом одной минуты. Но разгоряченный преследованием, он заехал один довольно далеко, а когда хотел развернуться, разбойники, хотевшие во что бы то ни стало получить свою добычу, преградили ему путь.

В одно мгновение он был окружен. Стесняемый присутствием Алисы, которую он поднял с земли и поместил в седле, озабоченный прежде всего ее защитой, он бесполезно расточал удары своего страшного топора.

Разбойники окружили его со всех сторон, цеплялись за ноги рыцаря и лошади, и старались опрокинуть их. Зербелин, раненный в шею, с трудом держался на ногах. Еще минута, и один из храбрейших рыцарей христианского мира пал бы безмолвно на большой дороге, вероломно пораженный ничтожными разбойниками, когда дьявольский хохот раздался позади негодяев. Они остановились, как громом пораженные.

Галлон, шут, вооруженный длинным копьем и своей отвратительной физиономией, которая одна стоила десяти человек, пустил свою огромную серую кобылу в гущу сражающихся, произнося при каждом наносимом ударе «ха-ха-ха!» так громко и так причудливо, что даже сам Куси испугался.

– Черт! черт! – заорали разбойники, узнав Галлона и, охваченные паническим ужасом, разбежались во все стороны. Только один остановился, чтобы пустить стрелу в фигляра.

– Нет, это не черт, – сказал он. – Это изменник, который чуть было не вовлек нас в засаду, и я убью его прежде, чем сам умру.

Стрела полетела. Но Галлон уклонился от нее при помощи присущей ему гибкости, а потом с издевательским «ха-ха-ха!» бросился в погоню за разбойником, который избежал смерти от длинного копья только тем, что споро влез на скалу, неприступную для всадника.

Битва окончилась. Разбойники, державшиеся в расчете на успех диверсии, предпринятой их командиром, обратились в бегство по долине, когда увидели, что атаман упал под топором Куси, а стрелки Тибо погнались за теми, которые бросились в горы.

Галлон соскочил со своей лошади и, проворно обобрав карманы у двух мертвых грабителей, снимал с них одежду, когда Куси приметил его и подъехал ближе.

– Галлон! – закричал он, занося топор над головой фигляра. – Галлон-шут!

Галлон поднял голову, сделал гримасу и продолжал свое дело.

– Если бы я не чувствовал жалости к твоему сумасшествию, я разбил бы тебе череп, негодяй! – сказал Куси. – Ну, вставай! – прибавил он, стукнув шута ручкой топора, – и не наклоняйся над трупами как коршун. Что ты сделал с дамой, которую я поручил тебе? Зачем ты ее бросил?

– Что я сделал? – холодно отвечал Галлон. – Я проводил ее под скалу с ее женщинами, и не моя вина, что она вышла оттуда посмотреть, как вы сражаетесь. Зачем я ее бросил? Затем, что мне хотелось видеть битву и помочь сильнейшим, ха-ха-ха!

В этих последних словах могло быть больше правды, чем Куси подозревал, но обезоруженный рассказом о поведении Алисы, он оставил шута и присоединился к своим товарищам.

Подобные схватки случались слишком часто в то время, когда происходила эта история, чтобы уделять ей много внимания, как только опасность миновала. Д’Овернь, велев перевязать самые опасные раны, восстановил порядок в своем маленьком отряде, и путники немедленно отправились в путь, оставив коршунам и воронам трупы двадцати разбойников, брошенных мертвыми или раненными на равнине.

Алиса, еще взволнованная своим приключением, предоставила отцу благодарить Куси. Но если губы были безмолвны, то в ее глазах, без сомнения, не было недостатка в красноречии, потому что когда проезжали через то место, где происходила битва и Куси увидал, как Алиса повернулась к нему с невольным движением, он заплатил бы тысячу безантов, чтобы разбойники напали еще раз.

Разбойники, однако, недалеко разбежались. Как только последний человек из отряда путников скрылся за ближайшим поворотом дороги, над кустами стали высовываться головы, потом из-за камней появились люди и спустились на дорогу. Это были грабители, спешившие подобрать тела товарищей и ограбить их.

Только один не принимал участия в этом деле: тот, который стрелял в Галлона. Бледный, растревоженный, он ходил от трупа к трупу, внимательно рассматривая каждого, но когда дошел до человека, похитившего Алису, то упал на колени и зарыдал.

– Ален! Мой бедный Ален! Мой возлюбленный брат, – приговаривал он. – Стало быть, это правда, они убили тебя!

Бросившись на окровавленное тело, он покрыл его поцелуями и слезами. Потом, резко приподнявшись, сказал:

– Они тебя убили, но я знаю их имена, и этот Куси, который разбил тебе голову топором, и этот жалкий фигляр, который нас завлек в засаду, еще попадутся мне на пути. Прежде чем пройдет год, я отниму их жизнь, или они возьмут мою. Клянусь тебе, Ален, и пусть Господь, который слышит меня, проклянет меня и в этом мире и в другом, если я не сдержу своей клятвы!

Как бы успокоенный этим решением, принятым перед лицом смерти, он оставил труп и вернулся к товарищам.

– Пусть раненых перенесут в надежное место, а мертвых похоронят! – велел предводитель. – Сегодня вечером мы оставим Овернь.

Исполнив приказание, разбойники исчезли в долине. Дорога опустела, и только лужи крови и обломки оружия напоминали об ожесточенной борьбе, происшедшей там.

Глава III

Компьен, который всегда составлял принадлежность короны, ко времени нашего рассказа стал королевской резиденцией. Город менее обширный чем ныне, представлял зато более сельский и живописный вид. Многочисленные сады, разбросанные со всех сторон между домами, пропускали волнами свет и воздух, а соломенные кровли, устланные мхом, придавали ему вид веселости, которое не имеет холодное однообразие более поздних черепичных и аспидных кровель.

Старый замок, который более старались укреплять, чем сделать удобным жилищем, располагался тем не менее в прекрасном месте, и из его узких окон открывался с одной стороны лес, простиравшийся необозримым океаном зелени, а с другой – берега Уазы, за излучинами которой взгляд мог следовать гораздо дальше того места, где эта река сливалась с Эной.

За две недели до приезда графа д’Оверня и Куси к Павенскому озеру, в квадратной комнате первого этажа большой башни замка, внутри одной из глубоких амбразур окон, сделанных в толстых стенах и составлявших благоприятное убежище для мечтательности или скромных излияний любви, сидели двое. Эти две особы, исключительно занятые друг другом, по-видимому, наслаждались без задней мысли одним из тех счастливых мгновений, которые обозначают, как светлые точки, первые дни союза, основанного на взаимной любви.

Одна была молодая женщина лет девятнадцати, и ее белокурые волосы, заплетенные в косы, обрамляли чистое и свежее личико, нежную и трогательную красоту которого заставляла сиять любовь. Подпирая щеку одной рукой и с задумчивым видом устремив большие голубые глаза на пейзаж, она предоставила другую руку своему собеседнику, который нежно сжимал ее в ладонях.

Собеседник ее был мужчина лет тридцати трех, высокого роста и правильного сложения. Его голубые глаза были бы замечательно прекрасны и выразительны, если бы не сидели слишком близко один к другому и если бы несколько темных пятен не портили их лазурь. Однако черты его были приятны, и вместо того чтобы омрачать его умное и благородное лицо, сей изъян глаз, привлекая внимание, еще более подчеркивал блеск живого и проницательного взгляда.

Впрочем, вся его наружность выражала спокойствие и редкое достоинство, а простой охотничий костюм, подчеркивающий фигуру, красноречивее королевской мантии говорил о царственной осанке. Это был не кто иной, как Филипп Август.

– Вы очень задумчивы, милая Агнесса, – сказал он после минутного молчания, нежно привлекая к себе свою собеседницу и прерывая таким образом ее мысли.

Эта молодая женщина была Агнесса Меранская, на которой он женился несколько месяцев тому назад, после того как французские епископы расторгли его брак с Ингебургой, сестрой датского короля Канута, к которой он с первого свидания почувствовал непреодолимое отвращение.

– Вы очень задумчивы, – продолжал он. – Куда увлекли вас мысли?

– О, очень далеко отсюда, – отвечала Агнесса, подняв глаза и устремив на короля взгляд, исполненный той глубокой нежности, которую женщина чувствует к предмету своей первой любви. – Очень далеко от этого замка и от этого двора, гораздо дальше великого королевства и больших городов моего Филиппа, а между тем все же рядом с ним. Я думала об истории, где мой отец остался один, сожалея о моем отсутствии, и говорила себе, что жизнь государей, всегда принужденных судьбой разлучаться с теми, кого они любят, часто бывает горька и печальна.

– И без сомнения, вы желали оставить вашего Филиппа и воротиться к отцу? – сказал король с улыбкой, показывавшей, что он предчувствует, какой ответ будет дан на его вопрос.

– О нет! Нет! – вскричала Агнесса. – Но смотря в это окно и припоминая, что дорога, проходящая через лес, ведет в Истрию, я начала желать, чтобы мой Филипп был простым рыцарем, потому что тогда ничто не удерживало бы его здесь, и он мог бы отвезти меня к отцу, и тогда я наслаждалась бы, соединившись со всеми, кого я люблю, счастьем без всякой примеси.

– А если бы завтра вам сказали, Агнесса, – продолжал Филипп тоном, исполненным меланхолической горечи, который поразил молодую девушку, – если бы завтра вам сказали, что вы можете оставить меня и воротиться к вашему отцу, вы не поедете?

– Оставлю ли я вас? – отвечала Агнесса, с удивленным видом устремив на короля взгляд больших глаз и глядя на него с беспокойством. – Оставлю ли я вас? Никогда! А если вы меня оставите, я умру! Но что хотите вы сказать, Филипп? Напрасно улыбаетесь… Вы говорили сейчас серьезно?.. Поцелуй – не ответ.

– Я шутил, милая Агнесса, – отвечал Филипп, нежно сжимая в объятиях молодую женщину. – Отказаться от вас? Я откажусь скорее от короны!

Пока он говорил, дверь отворилась, портьера, закрывавшая ее, приподнялась и на пороге боязливо и почтительно показался один из придворных.

– Что вам нужно? – вскричал Филипп, поспешно отстранясь от молодой женщины, стан которой обнимал рукой. – Как вы осмелились войти сюда без зова?

Блеск глаз и вспыхнувшие щеки выдавали запальчивость характера, которая была свойственна королю, но которую ему удавалось преодолевать. Даже когда не мог сдержать ее первых порывов, он почти всегда успевал повернуть их к выгоде своей политики.

– Государь, – отвечал придворный с поклоном, – епископ Этьен Герен приехал из Парижа и просит аудиенции.

– Пусть войдет, – сказал Филипп.

Когда явился Герен, самый надежный его министр и самый задушевный его друг, черты короля, искаженные гневом и нетерпением, уже приняли серьезное и сдержанное выражение.

Герен был человек высокого роста, с худым, суровым лицом… Он принадлежал к ордену госпитальеров и сохранил их черную сутану и крест, даже будучи избран Санлисским епископом. Гость откинул капюшон и низко поклонился королю, который сделал несколько шагов навстречу и принял его как равного.

– Добро пожаловать, Герен, – сказал Филипп, – хотя я не ожидал вашего посещения. Я вам оставил, уезжая из моего доброго города Парижа, столько трудных дел, что считал вас еще занятым их распутыванием.

– Дело, которое привело меня сюда, имеет важность совсем другого рода, – отвечал министр. – Это-то и придало мне смелость нарушить ваш покой. Письмо от папы Целестина привез вчера нарочный…

– Письмо от папы! – вскричал Филипп, неприметно от Агнессы делая своему министру знак молчать. – Мне стоит пройти в кабинет и внимательно, без помех прочитать послание святого отца. Милая Агнесса, – прибавил он, обращаясь к королеве, – подождите меня несколько минут. Я обещал вам оторвать эти три дня у дел и посвятить вам. Я не забуду моего обещания и незамедлительно вернусь.

– Я не захотела бы ни за что на свете, государь, – отвечала Агнесса, – чтобы мой Филипп пренебрег для меня хоть на минуту делами своего королевства или интересами короны. Я буду ждать вас здесь, не жалуясь, зная, какая причина удерживает вас. Не слушайте Филиппа, сир Герен, – прибавила она, обернувшись к госпитальеру с любезной улыбкой, – если он вам прикажет сократить ваш рассказ из любви ко мне.

Епископ поклонился королеве, не говоря ни слова, но с видом глубоко почтительным, и пошел за королем, который, по выходе из комнаты Агнессы, вошел в длинный коридор, ведущий в башню, где находился его кабинет.

Там Филипп бросился на стул и, сделав знак Герену запереть дверь, протянул руку, как бы требуя письмо папы.

– Ни слова об этом глупом деле при королеве, – сказал он прелату, взяв поданное им письмо. – Пусть она не знает никогда, что папа делает затруднения! Я за все короны Карла Великого не соглашусь, чтобы она подозревала, будто в мой развод с Ингебургой вкралась малейшая неточность, происходящая, впрочем, только от придирок римского двора… Ну, что говорит Целестин?

– Государь, он угрожает вам отлучением от церкви и анафемой.

– Напрасная угроза! – сказал Филипп, презрительно улыбнувшись.

– Ваша догадка более точна, чем вы сами думаете, государь. Папа не мог бы сдержать своей угрозы, если бы и хотел! Он умер.

– Умер! – воскликнул Филипп, побледнев. – А вы мне только сейчас это говорите! Когда это случилось? Собрался конклав? Сделан выбор? Ну, говорите же, Герен!

– Конклав выбрал кардинала Лотария, государь. Вы его знали во Франции и видели в Риме. Это человек великого ума.

– Слишком великого! Он перевернет весь мир, если захочет, а он захочет, – произнес Филипп с задумчивым видом. – Это не Целестин, и мы о нем услышим!

Он встал и с взволнованным видом сделал несколько шагов по кабинету. Потом остановился и, положив руку на плечо епископа, воскликнул:

– О, если бы я мог положиться на моих баронов! Если бы я мог положиться на их обещания! Это не потому, что я не питаю уважения к римской церкви, Герен! Богу известно, что в случае надобности я ценой моей крови утвердил бы ее торжество над магометанами и еретиками! Крестовый поход в Палестину, наказание Амори, изгнание жидов из моих владений служат доказательствами моей веры и моей преданности. Но этот Лотарий…

– Этот Лотарий ныне стал Иннокентием III, государь. Это человек, одаренный твердой и возвышенной душой; он вынашивает обширные замыслы и сумеет их исполнить; он могуществен, любим; это будет великий человек… Умоляю вас, государь, поразмыслите о том, как вы поступите, если папа Иннокентий III будет смотреть на это дело так, как его предшественник.

Филипп не отвечал. Неподвижный и с потупленными глазами, он погрузился на некоторое время в глубокие размышления. Потом кровь бросилась ему в лицо, глаза засверкали, и схватив одной рукой руку Герена, он поднял другую с угрожающим видом, и вскричал:

– Он не сделает ничего! Он не посмеет! Ах, Герен, если бы я мог положиться на моих баронов!

– Вы не можете, государь, – отвечал госпитальер с почтительной твердостью. – Ваши бароны недовольны. Они волнуются, и внутренний покой вашего королевства должен больше опасаться их планов, чем ваше личное счастье честолюбия Иннокентия III. Они уверены, что папа разрешит их от клятвы верности вам; и он это сделает, если вы дадите ему предлог. Разве вы не знаете, что происходит? В эту самую минуту граф Жюльен дю Мон, друг и вассал графа Булонского, изменника, и графа Фландрского, ремесло которого возмущаться, предпринял путешествие в Овернь с той только целью, чтобы наделать вам там врагов. Сир Жюльен недоволен, потому что вы не дали ему Бомез…

– Они разбудят льва, Герен! – вскричал король, топая ногами. – Они разбудят льва! Но пусть берегутся! А, сир Жюльен недоволен? Но жители его города Альбера также недовольны и требуют хартии. Пусть ее дадут им тотчас, с правом окружить себя стенами и самим защищать свой город. Нам был нужен свободный город на границах Фландрии, так мы получим его! И горе сиру Жюльену, если он посмеет воспротивиться этому! А что касается других, то во что бы то ни стало мы не будем жертвовать нашим личным счастьем, не пойдем на уступки ничьей воле. Мы возвысили французский скипетр не для того, чтобы склонять его по воле прелата, будь он во сто раз страшнее этого Лотария! Не настаивайте, Герен, это будет бесполезно, и особенно остерегайтесь, чтобы королева не узнала ничего, что может возбудить ее беспокойство. Я решился, говорю я вам. Я Филипп, король французский, говорю, что этот развод совершен; кто же в моем королевстве осмелится опровергать мои слова?

Отметая любые возражения, король вышел из кабинета и, сделав Герену знак следовать за ним, отправился в ту комнату, где его ждала королева. Он вошел молча, но шума его шагов оказалось достаточно, чтобы вывести Агнессу из задумчивости, и как ни кратко было отсутствие короля, черты молодой женщины, когда та увидела мужа, оживилась радостью и удовольствием.

Она побежала к нему навстречу и, положив на его ладонь свою крошечную и прелестную ручку, которую воспевали даже монахи и отшельники, посмотрела ему в глаза, пытаясь понять, сулят ли полученные им известия беды, которые могли бы нарушить их счастье. Но она не могла приметить ничего тревожного и печального.

Филипп, уже целиком овладевший собой, с нежностью смотрел на нее и, полюбовавшись с минуту с улыбкой на губах, обернулся к Герену и взглянул на него с упреком.

Госпитальер, несомненно, понимал, как было бы трудно королю расстаться с такой любящей и любимой супругой, и уж во всяком случае сознавал, что сейчас неудачный момент взывать к голосу рассудка. Поклонившись Филиппу и Агнессе с видом более печальным, чем недовольным, епископ вышел из комнаты.

Вполне предавшись своему счастью, король и не думал удерживать министра.

Глава IV

С глубоким беспокойством и с невыразимой тоской наблюдал Филипп Август, как на горизонте поднимались две грозовые тучи и приближались мало-помалу, все увеличиваясь – то были опасности, о которых говорил ему Герен: возмущение вассалов и борьба с папой.

Но если он был одарен быстрым и проницательным взглядом, то обладал также находчивым умом и неукротимым мужеством. Чувствуя, что борьба неизбежна, король давно к ней приготовился, но не обнаруживал своих приготовлений и, напротив, скрывал их под беззаботным видом, который обманул самых хитрых людей.

Празднества, турниры, развлечения всякого рода сменялись при дворе, и Филипп, по наружности занятый только своей молодой супругой, по-видимому, хотел отметить свой новый союз длинным рядом беспрерывно возобновляемых удовольствий. Он вернулся в Париж, где условия позволяли с большей простотой совмещать удовольствия и дела. Через три недели после визита Герена, прекрасным весенним вечером он сидел у окна в своем старом дворце и дышал свежим воздухом реки, серьезно рассуждая со своей милой Агнессой о приготовлениях к пиру. Он записывал имена приглашенных. Агнесса стояла, облокотившись о спинку его кресла.

Филипп славился вкусом в устройствах празднеств.

В это время вошел Герен. Он стал рядом с королем и стал ждать.

– Еще пир, государь, – сказал епископ, оставшись наедине с королем и Агнессой тем серьезным тоном, который превращает замечание в упрек.

– Да, мой добрый Герен, – отвечал Филипп, улыбаясь, – еще пир в большой зале дворца, на котором, я надеюсь, и вы будете присутствовать, а через два дня турнир в Шампо. Посмотрите на него, милая Агнесса, точно я ему говорю не о празднестве, а об общественном бедствии и приглашаю его на похороны?

– На похороны вашей казны, государь, и о бедствии ваших финансов, – отвечал Герен тем же серьезным и печальным тоном.

– Хорошо, хорошо, я знаю, что вы хотите сказать, – продолжал король с веселым видом. – Но у меня есть средства, о которых вы не знаете, секретная казна, откуда золота хватит мне надолго.

– В самом деле, государь? Тогда эти средства явились очень кстати, потому что затруднения наши велики. Могу я спросить вас, где находится эта казна?

– Где она находится? В сундуках моих возмутившихся вассалов. И вот ключ, который отворит мне все эти сундуки! – прибавил он, положив руку на эфес.

– Если вы употребите эту казну на благо вашего королевства и на облегчение вашего народа, она может быть чрезвычайно полезна для вас, государь, но если вы ее расточите…

– На празднества и увеселения, хочешь ты сказать, – перебил Филипп, – то заставлю моих подданных роптать, и мои друзья покинут меня. Полноте, Герен, бросьте эти меланхолические мысли и поговорим о пире, который будет великолепен. Вы будете присутствовать на нем и так будете веселиться, что мои гости, которые и так уважают вас как самого мудрого министра, станут смотреть на вас как на самого любезного советника, которого когда-либо имел король.

Герен покачал головою с видом сомнения.

– Вам будет весело, говорю я вам, потому что вы увидите меня сидящим между Филиппом де Шампанем, когда-то моим заклятым врагом, а теперь моим вторым вассалом, и молодым Тибо, его племянником и питомцем. Вы увидите там также Пьера де Куртне, брат которого затеял открытый мятеж, и графа дю Перта, двух добровольных заложников, одно присутствие которых стоит в десять раза дороже пира. Вы сделаете мне честь, Герен, думать, что мои поступки имеют более серьезные причины, чем я выказываю? А насчет турнира, думаете ли вы, что я имею намерение испытать сердца рыцарей еще более, чем их доспехи? Ничто не может, добрый епископ, так раскрыть сердца мужчин, как увеселения. Опьянение и откровенности на пиршестве часто позволяют узнать мне больше, чем десять официальных приемов.

– Я не сомневаюсь в этом, государь, – отвечал епископ. – Но сегодня утром мне представили печальный отчет о состоянии вашей казны, и когда я слышу о празднествах и турнирах, то не могу не думать о подробностях, которые огорчили бы вас самих, если бы вы их знали.

– Как! – воскликнул Филипп, – дела дошли до такой степени? Я хочу видеть этот отчет, Герен, и знать, в чем дело. Вы ведь его принесли?

– Нет, государь, но я вам пришлю его с клерком, который его составлял и который даст вам все объяснения, каких вы можете пожелать.

– Хорошо, но поскорее, – сказал король.

Когда Герен вышел, Филипп заходил по комнате большими шагами и с тревожным, почти раздраженным, видом.

– Это невозможно, – говорил он вполголоса. – В последний раз, как я рассматривал отчеты, оставалось более ста тысяч ливров. Конечно, это немного, но все-таки что-нибудь, а я давно уже не видел полными мои сундуки. А вот и вы, господин клерк. Ну, прочтите мне этот отчет, да поскорее, потому что мне некогда.

Клерк начал чтение тем гнусливым и однообразным тоном, который имеет свойство раздражать характеры живые и нетерпеливые.

– Смерть моей жизни! – закричал король, – какая мне нужда до всех этих подробностей! Итог, господин клерк! Итог! Сколько остается в моих сундуках?

– Двести ливров, три су, шесть денариев, государь.

– Ты лжешь, негодяй! – рявкнул Филипп, вырвав бумагу из рук испуганного клерка и оттолкнув его. – Стало быть, я, по-твоему, нищий? Ты лжешь, говорю я тебе. Это невозможно! Однако, – прибавил он через минуту, когда пробежал бумагу, – это справедливо. Пришли ко мне Герена! Мне жаль, что я тебя ударил, забудь об этом и скажи Герену, чтобы пришел тотчас же.

Во время этой сцены Агнесса подошла к окну и, обернувшись лицом к реке, казалась безразличной к происходившему. Она не проронила ни одного слова, однако, когда увидела, к какому серьезному рассуждению повели приготовления к празднеству, ей очень захотелось потихоньку удалиться. Но король, разговаривая с министром и слушая клерка, преграждал ей дорогу к двери, и она принуждена была остаться.

Филипп, совершенно забывший о присутствии Агнессы, приметил ее, как только ушел клерк, и этого было достаточно, чтобы заставить его покраснеть своей вспыльчивости.

Каждый страстно влюбленный мужчина хотел бы казаться ангелом в глазах той, которую он любит. Король, стыдясь, что забылся до такой степени, тихо подошел к окну и, взяв королеву за руку, сказал:

– Агнесса, я вышел сейчас из себя, но этот отчет сильно меня раздосадовал, и я уже не в состоянии заняться празднеством… Ступайте наблюдать сами за приготовлениями. Пошлите ваших фрейлин в сад и, хотя бы им пришлось сорвать последний цветок, не жалейте ничего, чтобы стол и пиршественный зал были великолепно украшены.

– Я позабочусь, однако, – отвечала Агнесса, – чтобы они оставили несколько цветков, и самых красивых, потому что я сама хочу приколоть их к шлему моего Филиппа в день турнира.

Она вышла с улыбкой на губах, точно никакое беспокойство не нарушило ясность ее мыслей.

Герен не заставил себя ждать. Но он нашел короля совсем не в таком расположении духа, в каком оставил его клерк.

– Герен, – сказал Филипп с видом озабоченным, но спокойным. – Напиток, присланный вами, был горек, но спасителен, и я выпил его до дна. Благодарю, что вы меня не пощадили.

– Я всегда с сожалением, государь, отнимаю у вас одну из тех минут радости и спокойствия, которые вы так редко можете выкроить у дел, но…

– Знаю, Герен, мне известна ваша благородная и бескорыстная душа. Вы иногда бываете строгим другом, но я предпочитаю вашу строгость лести честолюбивых советников и питаю к вам полное доверие. Выслушайте же меня: этот пир должен состояться, и турнир также, а может быть, и новые празднества. Не потому, что я хотел бы усладить свой взор зрелищем моего величия – я слишком хорошо знаю его тщету. Но я хочу быть настоящим королем. Знаете, чего недостает Франции для того, чтобы она шла во главе христианских народов? Короля. Да, Герен, короля, который вернул бы трон на ту высоту, на которую вознес его Карл Великий. Не бледнейте, господин епископ. Я не задумал сам сделаться этим монархом; это было бы безумием. Но я хочу, если когда-нибудь он произойдет от моего рода, по крайней мере, проложить ему путь. Нет, я не думаю играть роль Карла Великого, имея это перед глазами, – прибавил он с горечью, указывая на отчет, который еще держал в руке. – Однако я могу сделать многое и уже сделал много.

Филипп остановился на минуту, как бы для того, чтобы собраться с мыслями. Потом, подняв голову с благородной гордостью, продолжил:

– Когда скипетр перешел в мои руки, в нем было не более могущества, чем в палке шута, но я возвратил ему его достоинство. Властелин моих вассалов, но властелин по имени… Это я был у них в подданстве, а не они у меня, и я разбил эту цепь, объявив, что король не может быть вассалом своих подданных. Это был мой первый шаг, но оттого не менее серьезный.

– Поверьте, государь, мои советы не станут совращать вас с этого пути.

– Я дал почувствовать мою власть моим вассалам, – продолжал Филипп, одушевляясь, – когда приказал, чтобы каждая ссора, которая возникнет между ними, будет рассмотрена нашим парижским судом. В этом я последовал моей воле, а не их. Я освободил общины, я возвысил духовенство, и хотя оно готово отплатить мне неблагодарностью, я об этом не сожалею, потому что захочет оно или нет, но будет служить орудием моим планам. Мои крупные ленники, это правда, испытывают опасения и недовольство. Но я уже урезал их власть, и за меня стоят низшие бароны и богатые горожане. Однако этого мало. Мне надо привлечь на свою сторону часть могущественных вассалов, и тогда пусть другие бунтуют, если рискнут. Клянусь Богом, если они осмелятся, то мой меч проредит их владения, и я оставлю сыну в десять раз больше, чем получил от своего отца. Но некоторые из этих бунтовщиков мне нужны, чтобы укротить других. Филипп де Шампань, который остался бы нечувствителен к истинным благодеяниям, не способен устоять перед почестями и комплиментами. Его надо хвалить и сажать по правую мою руку. Филипп де Куртне мечтает только о подвигах рыцарства – его надо задобрить турнирами. Многие другие находятся в таком же положении, Герен, и если я хочу раздавить их моим железным нарукавником, я должен налить в него меду, чтобы привлечь их туда.

Таким образом говорил Филипп Август, оживленный, без сомнения, тем великим эгоизмом, который называется честолюбием, но также и той силой души, которая возвысила его над веком и которой следует восхищаться, потому что она спасла Францию.

Герен, человек скорее рассудительный, чем дальновидный, был, однако, способен понять эти великие планы и отказался от всякого возражения.

– Я не принадлежу к числу тех безумцев, – сказал он, – которые думают, что обширные планы могут быть исполнены посредством таких слабых средств. Но скудность вашей казны такова, что я, право, не знаю, где найти средства. Я обращусь к преданности парижской буржуазии.

– Повидайтесь с ними, Герен. А я попрошу совета, а может быть, и помощи у Венсенского отшельника. Это один из тех редких людей, чей взор умеет возвышаться, не теряя верности и ясности. Но прежде я пойду взглянуть на приготовления к моему празднеству. Ни за что на свете не хочу, чтобы Тибо де Шампань мог что-нибудь порицать, Герен! Прикажите, чтобы был готов мой конвой.

Герен ушел, Филипп отправился к Агнессе. Через несколько часов он выезжал из Парижа со свитой, достойной короля. Но, остановившись в Венсене, он оставил там свою свиту; потом, набросив на плечи коричневый плащ, прошел через парк пешком в сопровождении одного пажа, которого оставил у ворот леса Сен-Манде с приказанием отворить ему ворота, когда он воротится, и зашагал по тропинке, которая, извиваясь в густой чаще, вела в самую глубину леса.

В половине лье от Венсенской башни находилась тогда старая гробница, которая, судя по еще украшавшей ее скульптуре, должна быть была воздвигнута в память какой-нибудь важной особы, но совершенно неизвестной в то время. Изгладившаяся надпись и разбитый мрамор казались трофеями, посвященными забвению.

В этом-то месте отшельник Бернар выстроил себе хижину, и когда Филипп пришел, то нашел старика сидящим на гробнице и погруженным в глубокую задумчивость. Отшельник был подвержен припадкам экстаза, во время которых он на многие часы терял связь с окружающим миром, и не любил, чтобы ему мешали в это время. Отчасти для того, чтобы избегнуть беспрестанных посещений, которым его подвергало соседство с Парижем, оставил он лес Сен-Манде ради Овернских гор, откуда воротился только по приказанию короля.

Филипп, часто посещавший старика и знавший его привычки, сел рядом с ним, не говоря ни слова, и стал ждать момента, чтобы начать разговор. Долго ждать не пришлось. Через минуту отшельник поднял голову и, узнав короля и не выказав никакого удивления, сказал:

– Вот вы и здесь, сын мой. Я думал о вас, смотря на эту гробницу. Знаете ли вы имя человека, покоящегося под этим камнем?

– Нет, не знаю, добрый отец, – ответил король.

– А между тем это был человек, знаменитый в свое время. Об этом говорит драгоценный мрамор. В свое время этот человек, должно быть, славился своими подвигами и имя его гремело по всей стране. То же самое будет и с вами, сын мой. Вы волнуетесь, чтобы оставить славное воспоминание в памяти людей, а ваша мелочность в сравнении с мелочностью ваших подданных, может быть, кажется вам величием. Пройдет несколько веков, и прохожий, ступая ногой по вашей могиле, не будет знать даже о вашем существовании.

– Увы, добрый отец, – сказал Филипп Август с горькой улыбкой, – никто лучше меня не познавал ничтожества славы, и не будущее тревожит меня, а настоящее. Оно слишком уныло, чтобы думать о чем-то еще.

– Что такое настоящее, которое мучит вас, таким образом? – воскликнул отшельник. – Точка в вечности, капля воды для человека жаждущего, который пьет ее с восторгом, а потом забвение. Что такое сама жизнь?

– Печальный переход, особенно для королей, – отвечал Филипп. – Я начинаю иногда желать, чтобы моя жизнь была избавлена от тяжелой ноши царствования.

– Если бы ваше желание исполнилось, вы через час уже стали бы сожалеть, – сказал отшельник с иронической улыбкой. – Притом оно нечестиво.

– Нечестиво! – вскричал с удивлением король.

– Да, сын мой, и я хотел вам сказать, что никогда не следует бросать свои обязанности, какими тягостными они бы ни были. Не следует забывать, что земные стремления не главные в жизни, и что на небе находится другая цель, которую никогда не следует выпускать из вида. Король Филипп, вам предстоит выполнить важную обязанность, и если бы ваша жизнь вся ушла на то, чтобы обратить к долгу ваших вассалов и освободить ваших подданных от ига этих тиранов, то один этот подвиг может прельстить самые высокие сердца. Люди, может быть, его забудут, но Господь вспомнит о нем; а какое дело тому, кто живет в духе Божием, до неблагодарности людей?

– Да, это прекрасная обязанность, – сказал Филипп, который из слов старика выхватил только те, которые относились к его планам. – Но она так же трудна и пугает меня, когда я думаю о слабости ресурсов и об истощении моих финансов. Еще несколько дней, добрый отец, и я буду нищим.

– И поэтому-то вы навестили меня, государь? Я это знал и ждал вашего посещения. Но скажите мне, ваши нужды относятся к настоящему или к будущему?

– К настоящему, Бернар, к настоящему. Я уже вам сказал, что беднее нищего. Что более может сказать король?

– Зло это поправить можно, – отвечал отшельник. – Войдите в мою келью, сын мой, и мы, может быть, найдем там то, что вы напрасно искали в вашем дворце.

Филипп пошел за отшельником в хижину. Эта была настоящая келья анахорета, обнаженная и холодная, где вместо мебели лежала солома, служившая постелью старику. Стены были глиняные, а соломенная кровля, почерневшая и сгнившая от дождя, едва защищала отшельника от непогоды.

Король обвел глазами унылое убранство хижины и с удивлением взглянул потом на бледные и исхудалые щеки старика, спрашивая себя, возможно ли человеку терпеть подобные лишения. Отшельник уловил этот взгляд и понял немой вопрос, в нем заключавшийся.

– Вот моя награда! – заявил он, указывая на эбеновое распятие, висевшее на стене. – Вот что платит мне сторицей за суровости и лишения всякого рода, которые так изменили мои черты, что даже люди, любившие меня, не узнают меня более. Да, вот моя награда, и эта не ускользнет, как блага мира сего, из рук человека, овладевшего ею!

Бросившись на колена перед распятием, он начал молиться с таким усердием, что король, удивленный и почти испуганный, подумал, не расстроили ли лишения рассудок старика. Но отшельник вскоре поднялся, и весь его энтузиазм, без сомнения, излился в этом порыве набожности, потому что, воротившись к своей первой мысли еще прежде, чем Филипп успел напомнить о ней, он приподнял со стороны стены солому, служившую постелью, и вынул два больших кожаных мешка, округлостью которых удивленный и очарованный взгляд короля не мог не залюбоваться.

– В каждом из этих мешков по тысяче серебряных марок, – сказал отшельник. – Один из них ваш, сын мой, но я сохраняю второй для другого назначения.

Может быть, Филипп, который минуту тому назад считал бы один из этих мешков даром небесным, почувствовал легкое разочарование, когда узнал, что второй мешок ему не достанется. Но у него была слишком благородная душа для того, чтобы обнаружить свое разочарование, и он с жаром поблагодарил отшельника.

– Суета! Суета! – перебил старик. – Я дал обет никогда ничего не покупать и не продавать. В моих глазах золото ценится ниже растений, которые меня питают, или соломы, которая служит мне постелью. Оно ваше, сын мой, и я отдам его сегодня служителю, которого вы пришлете за ним. Теперь поговорим о будущем. Правда ли, как я слышал, что граф де Танкарвиль умер и герцог Бургундский изъявляет притязание на его владения?

– Вас обманули, добрый отец. Граф в Палестине, и, хотя уже несколько лет не было от него известий, ничто не доказывает, что он умер. А свое имение перед отъездом он завещал, с нашего согласия, Ги де Куси, племяннику своей жены. Хартия, подписанная и запечатанная графом, лежит в нашем казначействе.

– А все-таки граф слывет умершим. Последуйте моему совету, сын мой, употребите доходы с его имения на ваши потребности. Деньги верного подданного не могут быть лучше использованы, как на возвращение к долгу возмутившихся вассалов.

– Но, добрый отец, – вскричал Филипп, – это значило бы сделаться виновным относительно графа или, по крайней мере, относительно его наследника, в несправедливости.

– Государь, – с гордостью сказал старик, – разве вы принадлежите к числу тех людей, которые спрашивают советов с твердым намерением следовать собственному совету? Отшельник Бернар умеет измерять значение своих слов, и если он предлагает вам этот ресурс, это потому, что он знает, что граф де Танкарвиль и этот сумасбродный Куси не будут осуждать вашего поступка, как только узнают его причины. Располагайте без угрызений этими деньгами, государь, и дай Бог, чтобы вам не пришлось никогда упрекать себя в большей несправедливости!

Предложение было очень заманчиво само по себе, а кроме того, пришлось слишком кстати, чтобы король стал выказывать излишнюю деликатность. Он послушался совета отшельника и даже обязался, в случае если Куси приедет ко двору, держать завещание втайне, пока не удостоверятся в смерти графа. Притом он дал себе зарок вознаградить молодого рыцаря, отдав в случае войны ему начальство над отрядом, который будет набран из вассалов де Танкарвиля.

Государь собирался уходить, когда в лесу послышался звук охотничьего рога. Филипп покраснел от гнева при мысли, что есть смельчаки, которые позволяют себе охотиться в королевском лесу, находящемся у самых ворот Парижа. Отшельник заметил гнев короля и угадал причину.

– Ах, боже мой! – произнес он. – Какие мы странные создания! Вот справедливый и мудрый король, душа которого выказала сейчас твердое презрение к суетным почестям, коими он облечен, а между тем он не может слышать без гнева звук рога в своем лесу и считает одним из главных преимуществ своей короны право убивать беззащитных животных!

Филипп оставил без внимания этот сарказм и простился со стариком, твердо решив дать своим солдатам команду обыскать лес. Случай избавил его от этого труда. По мере его пути в город, звук рога мало-помалу приближался.

Скоро он раздался в нескольких шагах от Филиппа, и король вздрогнул, заметив вдруг в прогалине довольно странное явление. Большая серая лошадь, пущенная в галоп, подъехала прямо к нему. От всадника ее виднелись только две длинные ноги в красных шелковых панталонах, похожие на два гигантских рога. Удивленный, а может быть испуганный, потому что он только через минуту разглядел наездника, лежащего на спине лошади и время от времени подносящего к губам дрянной охотничий рог, Филипп положил руку на эфес. Лошадь остановилась, и в то же мгновение Галлон-шут очутился на седле перед королем.

– Кто вы? – спросил король. – И зачем трубите в рог в этом лесу?

– Для собственного моего удовольствия, прекрасный господин.

– Но кто вы?

– Никто.

– Никто? – с удивлением переспросил король.

– Конечно. Я часто слышал, как мудрый Тибо д’Овернь говорил моему господину храброму Ги де Куси, что разум делает человека. А я разума не имею. Итак, я никто, или мудрый Тибо солгал, но я не советую вам, прекрасный господин, говорить ему этого прямо в лицо, ха-ха-ха!

– Ты шут?

– Шут шута, иначе сказать: фигляр сира Ги де Куси.

– А где теперь сир Ги де Куси и граф Тибо д’Овернь, о которых ты говорил сейчас? Я думал, что они оба в Палестине?

– Как бы не так! Они давным-давно воротились.

– Где же они?

– Где? Не знаю. Могу только вам сказать, что граф д’Овернь оставил нас три дня тому назад, чтобы ухаживать в Париже за женой короля, у которой, говорят, прехорошенькая ножка, ха-ха-ха!

– Негодяй! – вскричал Филипп. – Тебе сильно повезло, что твой король тебя не слышит, потому что он велел бы окорнать тебе уши.

– Этого только и недостает мне, чтобы сделаться совершенным красавцем, ха-ха-ха! Я, впрочем, позабочусь не подставлять ему моих ушей. Но меня ждет мой господин.

– Где ты его оставил?

– За добрую милю отсюда, под дубом, где он поет томные песни о старике и его дочери: сире Жюльене де Моне и прелестной Алисе, не знаете?

– Я ничего не знаю. Что ты хочешь сказать?

– Как? Вы не знаете, как мой господин, который стоит чего-нибудь, и я, который стоит гораздо больше, и пять пажей и оруженосцев провожали старого графа Жюльена и его дочь от Вик-ле-Конта до Санли; как мы заблудились в этом проклятом лесу, думая о прелестной Алисе, и как мой господин послал меня вперед отыскивать дорогу. Прекрасная история, ха-ха-ха! Я переложу ее на стихи и все будут плакать, узнав, что сир де Куси поклялся в измене королю из любви к своей любовнице, ха-ха-ха!

Потом, приложив руку к щеке, Галлон вдруг разразился странными и оглушительными звуками, в которых преобладал звук пилы, которую точат.

Король хотел заставить его замолчать и объясниться, но крики, угрозы, просьбы все было бесполезно. Галлон хохотал и вдруг, опрокинувшись на спину своей лошади, ускакал в галоп, громко трубя в рог, чтобы перекрыть крики короля.

Филипп продолжал свой путь, и, странное дело, хотя он видел, что имеет дело с сумасшедшим, и вдобавок еще злым, слова Галлона, обвинявшие королеву в неверности, а Куси в измене, взволновали его гораздо более, чем следовало бы.

«Это негодяй! – говорил он себе несколько раз… – На его словах останавливаться не стоит. Было бы безумством думать о них…»

Однако человеческая натура так создана, что Филипп о них думал.

Глава V

Париж в то время начал распространяться за пределы острова, на котором зародился. В царствование Людовика VII, а особенно под администрацией Сугерия, аббата Сен-Дени, улицы, перепрыгнув реку через два моста, распространились по скверному берегу, и вот уже церкви и рынки воздвигались со всех сторон. Среди этого предместья, почти в том самом месте, где находится ныне улица Пти-Шан, находилось обширное пространство земли, называемое Шампо, принадлежавшее казне. Оно служило обыкновенно ристалищем придворным рыцарским играм.

Часть этого поля была уступлена городу для постройки рынков, а другая часть, окруженная стенами, служила кладбищем. Но то, что оставалось свободным, составляло еще очень обширнее пространство, и тут-то должен был происходить турнир, известие о котором так напугало благоразумного Герена.

На одном конце этой местности возвышалось здание, которое министр велел построить для бедных путешественников и которое более походило на крепость, чем на странноприимный дом, до того было оно испещрено башнями и башенками. Так как оно возвышалось на конце ристалища, на одном из окон повесили шлемы и щиты рыцарей, участвовавших в турнире, и любопытные, пришедшие поглазеть на щиты и знамена, придававшие мрачному зданию вид необыкновенного великолепия, могли приметить у самого высокого окна щиты графа д’Оверня и Ги де Куси. Они могли также слышать, как восхвалял до небес мужество и подвиги обоих друзей герольд, который с самого рассвета стоял у странноприимного дома, провозглашая громким голосом имена и титулы рыцарей, которые должны были сражаться, объявляя, что они готовы принять все вызовы, которые будут брошены им.

Ристалище было украшено так великолепно, как будто сундук короля был набит золотом. Амфитеатр для государя, дам и судей был обит малиновым сукном, вышитым золотом; вымпелы всех цветов развевались над палатками, раскинутыми вокруг. Не пожалели ничего, что могло ослепить глаза или поразить воображение зрителей.

Таково было зрелище, представляемое ристалищем утром в тот день, когда должен был происходить турнир, и представившееся глазам Куси и графа д’Оверня, когда по выезде из квартиры, которую они занимали недалеко от башни Шатле, они приблизились к ристалищу.

Галлон-шут сказал правду. Приехав благополучно в Вик-ле-Конт и побыв недолго у отца Тибо, друзья расстались: граф д’Овернь отправился прямиком в Париж исполнить поручение, данное ему герцогом Истрийским, отцом Агнессы Меранской; Ги де Куси проводил до Санли графа Жюльена дю Мона и его дочь.

В этом городе, к величайшему своему сожалению, он должен был расстаться с Алисой, взяв с графа Жюльена обещание остановиться на обратном пути во Фландрию в его замке Куси. Направляясь к Тибо д’Оверню, уже несколько дней находившемуся в Париже, молодой рыцарь заблудился в Венсенском лесу. А что касается предположений, которые Галлон позволил себе сделать о графе д’Оверне и о де Куси, мы скоро будем иметь случай выяснить, насколько они справедливы.

Два друга, отправляясь в Шампо, с трудом прокладывали себе путь сквозь толпы народа и разговаривали вполголоса о визите, который этим утром нанесли королю.

– Мне кажется, – сказал Куси, – что Филипп принял нас холодно, прием его показался мне очень сух, если не сказать более.

– Трудно королю питать ко мне более теплые чувства, чем я питаю к нему, – отвечал Тибо, – и мне было бы жаль, если бы более вежливый прием принудил меня к вежливости, которая дорого стоила моему чистосердечию.

– Однако, – продолжал Куси, подъезжая ближе к своему другу, – это ты уговорил ее отца отказаться от предложения, которое граф Жюльен делал ему от имени графа Фландрского и которое сначала он принял очень хорошо.

– Конечно, я и теперь сделал бы то же самое, потому что если я и не люблю Филиппа как человека, но восхищаюсь им как королем. Послушайся меня, Куси, подражай моему поведению.

– Граф д’Овернь, – раздался вдруг голос позади. – Тот, кто смотрит на солнце, рискует ослепнуть. Сир де Куси, сокол, который хотел налететь на орла, был растерзан на куски, потому что орел – царь птиц.

Тибо покраснел, а Куси вздрогнул и обернулся.

– Что хотел сказать этот негодяй своим орлом и соколом? – вскричал он. – Мне хотелось бы схватить его и заставить объясниться.

Но сколько бы ни высматривал он того, кому принадлежал голос, так ничего и не узнал. Тибо д’Овернь не спрашивал объяснения слов, обращенных к нему. Он только сказал тоном презрения несколько притворного, что голос показался ему похожим на голос Галлона.

– Ты ошибаешься, Тибо, – возразил Куси, – это не его голос. Притом, он уехал уже больше часа назад на ристалище.

Действительно, первый предмет, поразивший взоры обоих друзей, когда они въехали на ристалище, был Галлон, сидевший на тумбе и очаровывавший многочисленную толпу мужчин, женщин и детей своей смешной физиономией и своими ловкими фокусами.

– Подходите ближе! – кричал он визгливым голосом. – Подходите! Я король кошек и покровитель воробьев! Нет ли у кого из вас собаки без перчаток, козы, которой нужна шляпка? Приведите их! У меня есть то, что им нужно. У меня есть талисманы для девушек, желающих мужа, у меня есть лекарства для обманутых мужей и для влюбленных кошек, ха-ха-ха!

Но заметив своего господина и зная, что Куси будет недоволен таким фиглярством, он вдруг замолчал и, перепрыгнув через ближайшие головы, исчез как молния из глаз изумленной толпы.

Граф д’Овернь и друг его вошли в палатку, где они должны были вооружиться, когда веселые трубы возвестили о прибытии короля.

Кавалькада была великолепна. Отряд телохранителей, который Филипп организовал в Палестине, чтобы оберегать себя от кинжала убийц, и которых оставил потом как силу, всегда находящуюся под руками, открывал шествие, ударами алебард заставляя отступать толпу, теснившуюся, чтобы видеть короля. Потом ехали герольды, по два в ряд, в своих разноцветных табарах, за ними герольд Монжуа, которого провожала толпа маршалов и лакеев и приезд которого был принят криками: «Монжуа Сен-Дени!» Добрые парижане любили и очень восхищались его великолепным костюмом и красивой осанкой.

Несколько далее, среди отряда телохранителей, с тяжелыми копьями, положенными на плечо, ехал сам король. Вооруженный с ног до головы, но с открытой головой, он ехал медленно, как будто находил удовольствие показываться народу, покрывавшему даже крыши.

За ним ехала на белом коне Агнесса Меранская. О костюме ее знали только, что он также бел, потому что, как только примечали ее, нельзя было ни на что иное обращать внимание, как на ее чудную красоту. Ее горячая лошадь, живые движения которой она сдерживала своей крошечной ручкой, еще более подчеркивала ее грацию и ловкость; повсюду, где она проезжала, раздавались единодушные восклицания восторга.

Наконец, замыкала шествие блестящая и многочисленная свита дам и баронов, во главе которых виднелась Констанция, герцогиня Бретонская, и сын ее Артур Плантагенет, которые, будучи лишены наследства английским королем Иоанном Безземельным, приехали искать помощи и покровительства при дворе Филиппа.

Когда благородная свита заняла место в амфитеатре, трубы снова зазвучали, и рыцари, долженствовавшие участвовать в турнире, собрались, чтобы объехать ристалище. Каждый из них проезжал мимо галереи, где сидели король и королева, кланялись, опуская копье, и Агнесса спрашивала иногда у своего супруга имена рыцарей, не известных ей или которых она не могла узнать под опущенным забралом.

– Это кто, Филипп? – спросила она, когда проехал рыцарь с фигурой дракона на шлеме и в красном шарфе. – Как грациозно управляет он лошадью!

– Это Шарль де Турнон, благородный рыцарь, прозванный Красным Графом. А вот Гийом де Макон, моя прелестная дама, – прибавил король, улыбаясь, – с лентой на доспехах и с розой на шлеме, из любви к вам.

– Противный рыцарь! – сказала Агнесса. – Он мог бы выбрать другую даму, какая мне нужда до его любви? А это кто?

– Знаменитый Ги де Куси, рыцарь очень храбрый. Если молва не преувеличила, мы увидим, что все склонится перед его копьем. Но его товарищ составил себе в Палестине такую же репутацию. Это граф Тибо д’Овернь.

В этот миг Филипп устремил на королеву взгляд, в котором проглядывали и ревность, и беспокойство. Но лицо Агнессы не выразило ничего такого, что могло бы испугать ее супруга.

– Граф Тибо д’Овернь, – сказала она с радостным удивлением, но без замешательства. – Я его знаю! Он провел несколько месяцев при дворе моего отца, отправляясь в Палестину. – Королева помолчала и прибавила с нежной улыбкой: – От него услыхала я в первый раз похвалы моему Филиппу. Я была тогда очень молода, но этого не забыла. Увы, – продолжила она через минуту, – этот граф д’Овернь был искренним другом моего брата Альберина, который был убит под стенами Иерусалима и который был мне так дорог.

«Сумасшедший солгал, – думал Филипп, смотря на Агнессу, глаза и лицо которой сияли любовью и чистосердечием. – Да, он солгал!»

Желая загладить холодность, которую в это утро он выказал Тибо, Филипп отвечал на его поклон любезным наклонением головы.

– Возможно ли, чтоб это был граф д’Овернь? – вдруг вскричала Агнесса тоном сострадания, который заставил короля нахмурить брови. – Я не узнала бы его. Тогда это был молодой человек, исполненный жизни и здоровья, а теперь он бледен и худ как привидение. Какая ужасная страна, должно быть, эта Палестина! Обещайте мне, Филипп, никогда туда не возвращаться, какой крестовый поход ни проповедовали бы. Обещайте это мне.

– Непременно обещаю, Агнесса. Одного раза в жизни довольно. Притом, не стоит труда отыскивать битвы так далеко, они найдутся и в моем королевстве.

В эту минуту рыцари, объехав ристалище, заняли свои места, трубы затрубили, барьеры отворились, и турнир начался.

Борьба была блистательна, и победа оспаривалась с ожесточением. Но с первого раза успех остался за Ги де Куси и за Тибо д’Овернем, со второго результат был тот же, хотя присутствующие дамы выразили досаду, так как оба рыцаря не носили цветов ни одной из них.

Начиналась третья схватка, когда, к великому удивлению сражающихся и самого короля, герольды вдруг закричали:

– Остановитесь! Остановитесь!

В ту же минуту барьеры отворились, и кардинал-священник церкви Святой Марии, легат с тяжелым серебряным крестом в руках, вошел на ристалище в сопровождении многочисленной свиты. Яркая краска покрыла лоб короля, брови его нахмурились. Он предвидел все, кроме этой дерзости. Кардинал бесстрастно приблизился к королевской трибуне и, остановившись перед Филиппом Августом, сказал ему:

– Король французский, я кардинал-священник церкви Святой Марии, недостойный служитель Иисуса Христа, получил приказание от нашего святого отца Иннокентия III.

– Кардинал! – вскричал король, вставая и побелев от гнева. – Никто во Франции не имеет права говорить с королем без его позволения. Не принуждайте меня напоминать вам об этом во второй раз. Если вы принесли поручение от папы, мы примем его в нашем дворце и выслушаем вас в час, назначенный нами, а не выбранный вами!

– Король французский, – отвечал легат, – я получил от его святейшества приказание обратиться к вам с публичным увещанием, в каком месте ни встретил бы вас, и я должен исполнить возложенное на меня поручение. Король французский, его святейшество узнал с горестью, что, отказавшись послушаться советов и увещаний церкви, вы презрели ее приказаниями, забыв наследственную набожность вашего рода; он узнал кроме этого, что вы отказываетесь называть супругой Ингебургу Датскую…

– Этот человек заставит меня лишиться рассудка! Вынудит забыть уважение к самому себе! – вскричал король, сжимая скипетр так, будто хотел бросить его в голову смелого прелата, который оскорблял его перед его народом. – Неужели никто не заставит его замолчать?

Повинуясь этому непрямому приказанию, несколько герольдов подошли и встали между легатом и королем. Но кардинал оттолкнул их и смело продолжал свою речь.

– Узнав наконец, что, основываясь на решении незаконного совета, решении, уничтоженном церковью, вы взяли себе женщину, которая не может быть вашей законной супругой…

Страшный визг фрейлин королевы вдруг перебил прелата, и все взоры устремились на Агнессу.

Первыми впечатлениями королевы, когда она увидела человека такого смелого, чтобы сопротивляться Филиппу Августу, были удивление и негодование. Но скоро, узнав, в чем состояло данное кардиналу поручение, она почувствовала страх и невыразимую тоску. Глаза ее устремились на этого безжалостного старика как на злого гения, посланного уничтожить ее счастье. Губы ее задрожали, щеки покрылись смертельной бледностью, и наконец, услышав последние слова прелата, поражавшие ее супружескую честь и обрекавшие ее на презрение, она упала без чувств на руки своих фрейлин. Поднялось неописанное смятение.

– Клянусь небом, старик, – вскричал Филипп с бешенством и негодованием, – без всякой жалости к твоим седым волосам я убью тебя своей собственной рукой! Уведите его! Не позволяйте ему произносить ни слова! Эй, мои телохранители! Выбросьте его вон с ристалища! Агнесса, милая Агнесса, приди в себя! – воскликнул Филипп, обращаясь к королеве и схватив ее за руку. – Не бойся ничего! Моя любовь слишком сильна и не может поколебаться от угроз жалкого прелата.

Между тем телохранители короля увели кардинала, и пока фрейлины королевы суетились около нее, сильное волнение не утихало среди зрителей турнира. Бароны и рыцари были глубоко взволнованы обмороком Агнесы и в негодовании от грубого и дерзкого поведения легата громко выражали свое неодобрение.

Филипп Август, еще дрожавший от ярости, с радостью заметил сочувствие рыцарей к королеве. Он встал, держа в своей руке безжизненную руку Агнессы, и, указывая другой рукой на ее безжизненные щеки, воскликнул громким голосом, который был слышен с одного конца ристалища до другого:

– Бароны и рыцари французские! Должен ли я допустить, чтобы мое счастье было разрушено прихотью гордого прелата? Должен ли я из опасения его угроз бросить супругу, которую люблю и которую это оскорбление сделало для меня священной? Бароны и рыцари, вы мои судьи и вы, вы одни решите это дело!

Единодушный крик: «Да здравствует король!» – поднялся с трибун и с обширного пространства, отведенного народу; рыцари столпились возле короля, громко уверяя его в своей верности и преданности.

– Турнир не кончился, – продолжал Филипп Август. – Дерзость этого прелата помешала нашим увеселениям, но только на одну минуту, и надеюсь, что королева скоро будет в состоянии сама вас поблагодарить. Бароны и рыцари, от ее имени я приглашаю вас на пир, в четыре часа, в большой зале дворца. Жду вас там всех.

Спустившись с трибуны, король положил Агнессу, обморок которой еще продолжался, в носилки и отправился вместе с ней во дворец. Но ристалище опустело не скоро. Везде образовывались группы оживленно переговаривавшихся людей. Куси, благородная душа которого была глубоко тронута горестью королевы, отличался между теми, кто пылал негодованием.

– Клянусь небом! – заявлял он. – Она так же достойна быть королевой, как всякая другая государыня в христианском мире, и хотя, обет не допускает меня носить ее цвета и провозгласить ее владычицей моих мыслей, я вызываю на бой всякого, кто будет отрицать, что она законная королева Франции. Трубите, трубачи, трубите, – продолжал он, увлекаемый пылом, – а вы, герольды, провозгласите, что Ги де Куси вызывает на бой всякого, кто будет отрицать, что Агнесса – государыня Франции и законная супруга короля Филиппа, что Ги де Куси будет сражаться с ним, где и когда он пожелает, предоставляя ему выбор оружия.

Трубы затрубили, герольды провозгласили вызов, и Куси бросил свою перчатку на ристалище.

Несколько минут прошло среди глубокой тишины, никто не явился, и раздались громкие восклицания. Тогда Куси приказал герольдам поднять свою перчатку и прибить ее вместе с его вызовом на одной из колонн странноприимного дома. Потом вырвал три кольца из золотой массивной цепи, которую носил на шее, и бросил их тому, кто исполнил его приказания.

– Куси, – сказал тогда граф д’Овернь, подходя к нему, – я присоединился бы к тебе, если бы думал, что наши копья могут иметь какой-нибудь вес в ссоре, но они будут бесполезны. Если Иннокентий III проявит твердость, а отец Агнессы, который знает его, уверяет, что у него твердость есть, король должен будет уступить или положиться на поддержку своих баронов против папы.

– Ну, бароны будут его поддерживать. Ты видел, какую горячность они выказали.

– Это вспыхнула солома, которая погаснет завтра. Не всех отличает твой великодушный и постоянный энтузиазм. А если ты сомневаешься в моих словах, на сегодняшнем пиру, на который нас пригласил король, ты увидишь доказательство. Поезжай туда, я сам там буду.

Тибо д’Овернь, который был взволнован более, чем хотел выказать, взял своего друга под руку и увел с ристалища.

Глава VI

Прежде чем отправиться на пир к королю, оба друга поехали на свою квартиру, чтобы сменить доспехи на костюм более приличный для праздника. Печальное известие ожидало там графа Тибо. Посланный, приехавший из Оверни час тому назад, сообщил, что с его отцом приключился апоплексический удар, что он борется со смертью и с нетерпением требует к себе сына.

– Сегодня слишком поздно ехать, – сказал Тибо Ги де Куси, когда оправился от первого испуга, – но завтра на рассвете я отправлюсь в путь. Поезжай один на это празднество; я буду представлять там из себя жалкую фигуру в том расположении духа, в котором нахожусь… Однако я обязан королю, – прибавил он через минуту, – а особенно королеве, отец которой так хорошо принял меня, когда я проезжал через Истрию. Не пренебрегать же ими в такую минуту. Мой пример может быть пагубен. Притом это моя обязанность как вассала.

– Надо исполнить ее, Тибо, – сказал Куси. – Вас знают слишком хорошо для того, чтобы приписывать ваше поведение другому чувству.

Тибо покраснел. Но вскоре преодолел волнение.

– Чего бы мне это ни стоило, я поеду, – сказал он. – Оставляя короля так внезапно, я должен дать ему отчет в причинах моего отъезда, а в другом месте я его не увижу. Поедемте, Куси.

Друзья, переменив костюм, отправились во дворец. Праздник был великолепен. Не занятыми оставались всего два или три места, так бароны поспешили ответить на приглашение короля, и их энтузиазм, разгоряченный вином и вкусными кушаньями, скоро дошел до крайней степени.

Но Куси, ветреность которого не мешала здравому смыслу, вскоре получил возможность удостовериться, как непродолжительно было это необдуманное волнение. Чем преувеличеннее были обещания, тем грустнее становилось ему при мысли, что когда пройдет опьянение, то самые рьяные сошлются на необдуманность своих слов. Приметил он также, что пустые места принадлежали именно самым могущественным баронам, и содрогнулся от жалости к Агнессе.

Королева еще не оправилась от своего волнения. Она не выходила; и Тибо, который при входе в залу искал ее глазами, казалось, обрадовался этому обстоятельству. Может быть, единственный из всех присутствующих, он не произносил хвастливых обещаний.

Но король, хотевший вознаградить его за свою прежнюю холодность, по-видимому, не приметил этого. Он посадил его возле себя и, пока продолжалось пиршество, осыпал его предупредительностью, разговаривал о Палестине, спрашивал о новой колонии в Константинополе и слушал со вниманием, возбудившим зависть многих.

Однако ни вежливость, ни предупредительность не могли рассеять холодности графа д’Оверня. Он отвечал вежливо, но сдержанно; а как только обед кончился, он воспользовался первым случаем, чтобы откланяться. Он сообщил королю о печальном происшествии, призывающем его в Овернь, и извинившись, что не делает королеве визита, вручил Филиппу Августу письма, привезенные из Истрии, и первым из гостей вышел.

Куси встал, чтобы следовать за своим другом. Но король остановил его не столько для того, чтобы поблагодарить за великодушное усердие, выказанное к королеве, сколько для того, чтобы расспросить о графе д’Оверне.

– Ваш друг всегда такой печальный? – спросил король несколько дрожащим голосом. – Мне, право, жаль видеть его таким грустным, и мне хотелось бы знать причину его печали, чтобы помочь, если возможно.

– Я нахожусь в затруднении, как вам отвечать, государь, – отвечал Куси, – но мне кажется, что это любовь сделала его таким.

– Любовь? – сказал король, и лоб его нахмурился.

– Да, государь, любовь к какой-нибудь палестинской красавице, язычнице или христианке, потому что я ее не знаю. Он сам никогда не был особенно весел, но любил веселость в других. И вот за два года характер его переменился. Он начал избегать общества и сделался таким, каким вы видите его…

Чело короля разгладилось.

– Это, право, жаль, – сказал он почти равнодушным тоном. – Но мы посмотрим, нет ли во Франции прекрасных глаз, которые могли бы вылечить его от этой гибельной любви. Мы надеемся также, сир де Куси, что теперь, по возвращении, вы часто будете удостаивать наш двор вашим присутствием.

Куси отвечал утвердительно, король улыбнулся ему очень любезно и позволил уйти. На другое утро, на рассвете, Куси попрощался с графом д’Овернем.

Тибо не успел условиться со своим другом обо всем, что было у него на уме. Но прежде чем он расстался, он обнял его и сказал тихо:

– Безанты, привезенные нами из Палестины, находятся в вашей комнате. Если вы меня любите, Куси, то вспомните, что мы братья по оружию и что все должно быть общее между нами. Пользуйтесь этими деньгами как своими, а если будете нуждаться, не опасайтесь обратиться к моей дружбе. Впрочем, я скоро вернусь, а если задержусь, то пришлю к вам гонца.

Куси улыбнулся, но сначала не отвечал, сердце у него так сжималось, что он не мог говорить.

– Прощайте, Тибо, – сказал он наконец, смотря на друга, который сел на лошадь и уже удалялся. – Куси никогда не забудет твоего великодушия, но не хочет им пользоваться. Наше богатство слишком различно и не может теперь лежать в одном кошельке.

Проводив глазами друга, он вернулся в свою комнату, ступая медленно и с озабоченным видом, вовсе ему несвойственным.

– Гуго, – сказал он своему оруженосцу, садясь на скамейку, – дай мне вина. Я ничего не ел с утра и чувствую неприятное расположение к грусти.

– Не положить ли в вино варенья? – спросил оруженосец. – Я несколько раз видел, как вы избавлялись таким образом от мрачного припадка любви.

– Как хочешь, Гуго. Но я грущу не от любви.

– Я, однако, думал, что вы влюблены в госпожу Алису, хотя мне показалось странным, что вы оставили ее в Санли, когда могли провожать дальше.

– Мог ли я поступить иначе, когда отец ее ехал к сиру де Монморанси, заклятому врагу моего кузена Ангеррана? И к тому же граф Жульен собирается потом в Руан ко двору Иоанна Английского, а я не могу следовать туда за ним.

Эта мысль пробудила воспоминания, не раз омрачавшие его после приезда в Париж, он резко встал.

– Право, этот старик сошел с ума! – воскликнул молодой человек, – а от сумасшествия перейдет скоро к измене. Он вмешивается во все, чтобы придать себе важность, и не способен отступить даже перед возмущением. Однако, если верить д’Оверню, граф был хорошим рыцарем в свое время. Я хотел бы помешать ему играть в эту опасную игру, хотя бы из любви к бедной Алисе.

– Итак, вы любите эту девицу? – спросил Гуго де Барр, о присутствии которого Куси, по-видимому, совсем забыл.

– Какое тебе дело? – резко сказал рыцарь. – А если бы и так, я не стал бы заставлять тебя проводить ночь под открытым небом, как в то время, когда я был влюблен в маркизу де Сиракюз.

– Если бы вы ее любили, я охотно проводил бы так ночь, сир Ги, – отвечал с улыбкой Гуго де Барр. – Но я не об этом хотел сказать, – прибавил он, вынимая из кармана носовой платок, в котором была завернута узкая полоса тонкого сукна, вышитого золотом. – Вы видели на ней этот браслет? Я просил одну из ее горничных украсть его.

– Как, негодяй! – вскричал Куси, не зная, стоит ли ему смеяться или сердиться. – Ты позволил себе такую дерзость?

– Если вы находите это дурным, сир Ги, я могу возвратить добычу. Правда, госпожа Алиса знала, что ее горничная украла этот браслет, но все-таки это воровство. Правда также, что она захотела узнать, в чьи руки он перейдет, и узнав, что в ваши, не рассердилась. Но это не мешает возвратить браслет, и я верну его, если вы прикажете.

– Дай его мне, мой добрый Гуго, – отвечал Куси, схватив браслет с живостью, которая заменяла благодарность. – Глупость сделана, не надо же усугублять ее пренебрежением. Но я не знал, что ты так опытен в любовных делах. Где ты набрался опыта?

– У меня есть союзники, – отвечал старый оруженосец, гладя седые усы с комическим чванством. – Госпожа Гертруда, которая была красавицей в свое время, нашла, что я, должно быть, был красавцем в свое время, и очень ко мне расположилась. Она имеет возможность слушать, и так как она любит делиться услышанным, я получил сведение, которое имеет свою цену.

– Какое?

– Вы помните, конечно, Гийома де Ла Рош-Эймона, этого маленького рыцаря, надменного и самонадеянного, которого мы встретили в Вик-ле-Конте и которого вы всегда находили между госпожой Алисой и вами?

– Конечно, и я не раз желал насадить его на мое копье и вылечить надолго от охоты вставать на моем пути.

– Ну, сир Ги, кажется, он обнаружил намерение находиться если не на вашей, то по крайней мере на дороге госпожи Алисы, а так как он богат и очень любим английским королем, а старый граф Жюльен очень ценит эти два преимущества…

– Надо лишить его возможности воспользоваться ими, хочешь ты сказать, и послать ему вызов?

– Нет, сир Ги, госпожа Гертруда подала мне совет получше. Вместо того, чтобы употреблять насилие, что отдалило бы от вас графа Жюльена, воспользуйтесь несколькими днями, которые он должен провести в вашем замке, чтобы получить признание госпожи Алисы, если это еще не сделано.

– Увы, нет! – со вздохом ответил Куси.

– Вы его получите, я в этом не сомневаюсь, а с ее обещанием можете идти наперекор всем соперникам на свете, потому что она останется вам верна. Но сир Жюльен не должен от нас ускользнуть, а так как он очень торопится в Руан, то поедемте к нему навстречу с эскортом достаточным, чтобы лишить его выбора, вздумай он отказаться от приглашения.

– Мы поразмыслим об этом, Гуго, – отвечал Куси. – Но прикажи же оседлать наших лошадей. Как только они будут готовы, мы отправимся в мой замок Куси. После отъезда Тибо эта квартира нагоняет на меня грусть.

Гюго де Барр повиновался, а Куси, как только остался один, тотчас схватил браслет, который положил прежде на стол с притворным равнодушием.

– Она знает, что ее горничная украла у нее этот браслет, – вскричал он в порыве радости. – Она знает, что это для меня, и позволила это!

С восхищением поднес он браслет к губам и покрыл поцелуями. Но вид Галлона, которого он приметил на пороге, с ироническим видом вздернувшего свой нос, как будто шут почуял что-то новое и необыкновенное, неприятно возвратил его к действительности.

– О, это только я, – сказал Галлон, одним прыжком оказавшийся на середине комнаты. – Вы можете продолжать ваши упражнения.

– Откуда ты?

– Ходил смотреть на сумасшедших, хотя для этого мне не обязательно было уходить отсюда.

– Берегись, как бы тебя не выдрали за уши, и старайся отвечать мне серьезно, ведь я знаю очень хорошо, что шутом ты бываешь только когда тебе это удобно. Куда ты ходил сегодня? Тебя не было более двух часов.

– Я ходил, – с важностью отвечал Галлон, – посмотреть, как выглядит волк в овчарне и как поведет себя пастух, видя, что ласкают его овцу.

– Что ты хочешь сказать, негодяй? – вскричал Куси. – Перестань говорить аналогиями, или твоя шкура пострадает. Выкладывай все как есть!.

Он схватил его за руку, чтобы не дать шуту, благодаря присущей ему ловкости, ускользнуть от ударов, которые навлекала на него его дерзость.

– Полно, полно, не сердитесь, – отвечал Галлон. – Вы хотите, чтобы я объяснился? Как вам угодно.

Приняв лукавый вид, который напускал на себя, принося какое-нибудь неприятное известие, он продолжал:

– Вы узнаете, во-первых, что я ходил во дворец осведомиться у одного из моих друзей, который влюблен в красоту моей физиономии, правда ли, что король Филипп захватил имение графа де Танкервиля, мужа вашей тетки. Весть подтвердилась.

Он даже приказал, чтобы доходы шли в его сундуки, а это доказывает, что он король благоразумный и экономный, ха-ха-ха! Так что мы остаемся бедны по-прежнему.

– Что мне за нужда? – сказал Куси, пожав плечами. – Пусть забирает. Мне приятнее, что они будут в руках короля, чем у герцога Бургундского. Но ты не ускользнешь от меня таким образом, негодяй. Что ты хотел сказать с твоим волком и овчарней?

– А просто вот что: перед отъездом граф Тибо, как любезный рыцарь, отправился узнать о здоровье королевы, а королева, в признательность за его вежливость, показалась у окна и поклонилась ему с горестным видом. Они думали, что их не видит никто, но я на них смотрел, ха-ха-ха!

Куси вздрогнул, пораженный тем оцепенением, которое охватывает нас, когда обстоятельство, которое оставалось нам непонятно, хотя долго находилось перед нашими глазами, вдруг является в настоящем своем свете.

– Это невозможно! – вскричал он. – Ты лжешь, негодяй!

– Я лгу? Ха-ха-ха! Если бы я лгал, вы проглотили бы мое известие без такой гримасы, сир де Куси. Но истина всегда пугает безумцев, а это истина. Когда граф Тибо приехал к вам в Палестину, не был ли он весел как зяблик? Не продолжалась ли его веселость до тех пор, пока он не узнал о замужестве Агнессы Меранской? В тот день, в вашей палатке, не сделался ли он при этой вести бледнее своего белого плаща? Не с тех ли пор граф похудел и иссох, и постоянно печален как сова? Ха-ха-ха!

– Перестань насмехаться, негодяй! – сказал Куси строгим тоном. – И знай, что если даже Тибо и любит королеву, то по законам чести – как множество иных благородных рыцарей, которые посвятили свое сердце, свое копье и свои песни знаменитым принцессам, не тая ни малейшей мысли, способной опозорить их.

– Ха-ха-ха! – заливался Галлон. – Ха-ха-ха!

Видя, что на лице Куси собирается черными тучами гнев, Галлон вырвался от него и убежал с насмешливым хохотом. Но Куси не обратил на это внимания, до того он был озабочен услышанным.

«Возможно ли, чтобы я был слеп до такой степени? – думал он. – И в два года не приметил того, что этот шут узнал за одну минуту? Ах, д’Овернь, д’Овернь! Я жалею о тебе до глубины моего сердца, потому что если ты полюбил такую знатную и прелестную даму, то будешь любить ее до самой смерти! И любить без надежды, я тебя знаю: ты не захочешь обесславить ее и предпочтешь умереть, чем толкнуть ее на поступок, который унизил бы ее в твоих же глазах. А Филипп, как он ревнив! Я не хотел бы в обмен на целое герцогство любить без надежды. Но что ни случилось бы, д’Овернь, ты найдешь меня рядом. Если я не смогу разделить твое состояние, то смогу по крайней мере разделить твои опасности и не брошу тебя.

Возвращение Гуго де Барра прервало размышления Куси. Оруженосец уведомил своего господина, что лошади готовы, и в то же время положил на стол небольшой кожаный мешочек, по-видимому наполненный деньгами.

– Что ты принес? – спросил Куси.

– Выкуп за лошадей и доспехи двоих рыцарей, которых вы выбили из седла на турнире.

– Расплатись с людьми, которых мы наняли в Оверни, чтобы отвести моих арабских лошадей, и отпусти их.

– Они не хотят брать денег, сир Ги, и просят, чтобы им купили на их жалованье лошадей и вооружение и позволили служить под вашим знаменем.

– Я не хочу им отказывать, однако Бог весть чем я буду их кормить. Но все-таки два человека прибавятся к моей свите. Отведи их на улицу Сен-Виктор, где живут оружейники, и купи им полное вооружение. Но позаботься, чтобы они бросили эти огромные ножи, которые бьют им по пяткам и придают разбойничий вид. Я не хочу, чтобы думали, будто у меня служат разбойники. Я не стану тебя ждать. Но ты можешь, если поторопишься, догнать меня на дороге. Мы поедем шагом.

Куси позвал пажа, приказал ему собрать свиту, сам приготовился к отъезду и поспешно вооружился. Через четверть часа он выехал из Парижа и направился с небольшим отрядом по дороге в свой замок Куси-Маньи. Он ехал туда в печальном расположении духа. Не только отъезд Тибо и затруднения, которые он предчувствовал в своей любви к Алисе, нарушили его природную веселость. Его тяготила перспектива довольно продолжительного пребывания в старом замке, где его не встретит ни одна дружеская улыбка, где царила беспросветная бедность. Он не мог свыкнуться с мыслью, что должен вернуться в край, где его предки жили на широкую ногу, и найти там только одиночество или пустые воспоминания о богатстве, которое было растрачено на крестовые походы.

Один из его предков, который в царствование Генриха I[1] принадлежал к младшему ответвлению рода Куси, оказал важные услуги престолу и был вознагражден рукой Элеоноры де Маньи, которая владела последней свободной землей во Франции, и ее семейство сохранило эту землю со всеми привилегиями, несмотря на усилия соседних феодалов и даже французских королей. Отец ее, отправившийся в крестовый поход с Людовиком VII[2], перед отъездом отдал свои владения под покровительство французской короны, и залог этот был уважен. Но он значительно уменьшился: многие земли были проданы впоследствии за долги или отданы ростовщикам-евреям в обмен на новые ссуды.

Замок Куси-Маньи был один из самых укрепленных и самых неприступных в Иль-де-Франсе. Он уже почернел от времени в то время, когда Куси отправился в Святую Землю, но каждый камень тогда был на своем месте: не виднелось ни одного растения во рвах, старательно поддерживаемых, или на зубцах стен, постоянно готовых к обороне. Прошло десять лет, а на замке уже проступили признаки запустения.

Когда Куси въехал со своей свитой на извилистую и дурно проложенную тропинку, ведущую к главным воротам, солнце скрылось за холмом, на котором величественно возвышался замок, и хозяин уже издали мог приметить часть этих опустошений.

Большая квадратная башня, такая правильная и прекрасная, потеряла один угол. Окна и бойницы исчезли под могучей и раскидистой зеленью ползучих растений, и по дурной дороге, по удивленному и непуганому виду диких зверей, показывавшихся на опушке соседнего леса, легко было заметить, что эти места, прежде кипевшие свойственной феодальному гнезду жизнью, мало-помалу превратились в бесплодную пустыню.

Куси невольно замедлил коня, как будто опасался въезжать внутрь, и не мог удержаться от вздоха, очутившись перед наружными воротами замка, сделанными из толстых дубовых досок, обитых железными полосами и представлявших еще грозную преграду.

Куси затрубил в рог, возвещая о своем приезде, и через минуту услышал стук отодвигающихся запоров. Но шум вдруг прекратился, когда голос, надтреснутый, как у старика, воскликнул со страхом и гневом:

– Постой, Калор, постой! Это шайка разбойников. Я видел их с башни. Не отворяй, говорю тебе, и позови слуг, или лучше ударь в набат. Если солдаты услышат, они поспешат к нам на помощь.

– Онфруа! – закричал Куси, – Онфруа, отвори ворота. Это я, Ги де Куси, твой господин.

– Я не узнаю этого голоса, – сказал старик. – Это голос не моего господина. Все это одна хитрость, Калор. Поди, я говорю, ударь в набат.

– Если ты не узнаешь моего голоса, – отвечал Куси, – ты должен по крайней мере узнать звук моего рога.

Поднеся свой рог к губам, он протрубил коротенькую руладу, которой старик научил его.

Онфруа разразился радостным восклицанием.

– Это он! Это он! – закричал он. – Отвори дверь, Калор, отвори скорее, я боюсь, что я умру от радости прежде, чем увижу его. Да будет благословенна св. Дева, это он! Дай мне ключи, Калор, дай мне ключи, я сам отворю.

Распахнув ворота, старик бросился на колени перед лошадью своего молодого хозяина.

– Пожалуйте, благородный господин, – произнес он голосом, дрожащим от радости и волнения, – и вступите во владение всем, что принадлежит вам. Да благословен Господь, милое дитя, а с ним вместе и св. Мартин Турский, которому я не переставал молиться с утра до вечера, за то, что воротили вас здравым и невредимым из Палестины, где ваш знаменитый отец и столько храбрых людей оставили свою жизнь. Вот ключи от вашего замка, – продолжал старый сенешаль, подняв на Куси затуманенные слезами глаза, – однако я с трудом могу поверить, что вы тот самый Ги де Куси, которого я учил стрелять из лука, этот шалун, который не доставал мне до плеча, когда уехал в Святую Землю. Не обманываете ли вы меня? Нет, я узнаю голубые очи и тонкие насмешливые губы. Не слышал ли я притом, что он сделался знаменитым рыцарем, страхом сарацинов и победителем на всех турнирах? Да, сир Ги, да, мне рассказывали все это.

Тронутый безумной радостью старика, Куси слушал его не прерывая. Он чувствовал, что его сердце, опечаленное грустными размышлениями, точно согрелось от этих простодушных выражений привязанности.

– Да, это я, мой добрый Онфруа, – сказал он наконец. – Оставь у себя эти ключи, оставь их, говорю я тебе, они не могут находиться в лучших руках. Теперь пойдем. Я привез тебе небольшое подкрепление, как ты видишь, но, если нас немного, аппетит у нас хорош, и я надеюсь, что ты настолько запасся провизией, что наш приезд не застигнет тебя врасплох.

Возвращенный этим вопросом к материям более приземленным, старик в явном замешательстве поскреб голову.

– Ну, сир Ги, – сказал он после минутного размышления, – мы заколем свинью. Стоит вам знать, – прибавил он в виде объяснения, – что после вашего отъезда я с особым рвением занялся разведением только этих животных, которые не стоят мне ничего, ибо в лесу много желудей, и свиньи очень размножились. Я перестал возиться с коровами и курами, которые едят много, а приносят мало. К тому же я их продал два года назад, чтобы послать вам денег в Святую Землю.

– Хорошо, хорошо, мой добрый Онфруа, – улыбаясь, сказал Куси. – Мы не разборчивы. Мы просим только дать нам поужинать.

Пройдя через внутренний двор, Куси вошел в главную залу замка, двери которой распахнулись перед ним.

Калор, исполнявший у сенешала роль подсобного рабочего, побежал вперед зажечь факел, потому что приближалась ночь, и огромная комната, едва освещенная узкими окнами, была темна. И дрожащего света единственного факела не хватало, чтобы разогнать темноту. Он едва позволял различать потускневшее и заржавленное оружие, развешанное на стене, да пять или шесть слуг, которых привело сюда любопытство, которые стояли на конце залы неподвижно и безмолвно и казались в этом необычайном свете готовыми исчезнуть призраками. Испуганные летучие мыши улетели, хлопая крыльями по старым знаменам, висевшим на сводах, и шум шагов рыцаря пробудил в соседних залах и коридорах продолжительное эхо, которое казалось голосом уединения, жаловавшимся на нарушенный покой.

Куси, войдя в сырую и мрачную залу, почувствовал в сердце ледяной холод.

– Не говори теперь со мной, мой добрый Онфруа, – сказал он старому сенешалу, который хотел опять приняться за свою болтовню, – я не расположен разговаривать. Но вели развести огонь в этом камине: здесь холодно, как в январе, и принеси мне мою библиотеку. Я почитаю какой-нибудь пергамент в ожидании ужина. Ступай, говорю тебе, и не заставляй меня ждать.

Старик повиновался, а Куси, сев в кресло, где сидели его предки, верша суд, предался размышлениям еще более мрачным, чем мысли, занимавшие его во время путешествия.

Между тем Калор бросил в камин огромные дубовые поленья, которые вязанка сухих ветвей скоро превратила в пылающий костер, и пока свита рыцаря занималась лошадьми в конюшнях, Онфруа, радуясь, что может услужить своему господину, поставил возле огня бутылку старого вина, а на скамью – библиотеку. Эта библиотека состояла из деревянной шкатулки небольшого размера, в которой лежало несколько пыльных рукописей.

Куси, будучи человеком грамотным, потому что его готовили к духовному званию, пока смерть старшего брата не превратила его в наследника имения, отпер шкатулку и вынул оттуда первый свиток, попавшийся под руку.

Это был наивный рассказ о турнирах и сражениях, и потому ли, что это чтение скоро его заинтересовало, или пламя камина весело освещавшее залу, рассеяло грусть, которую он прежде чувствовал, только когда Куси отозвался на приглашение старика Онфруа, деловито суетившегося около стола, и встал ужинать, все следы его меланхолии исчезли.

В эту минуту у ворот замка раздался звук рога.

– Отопри ворота и посмотри, кто к нам едет, – сказал Куси с удивлением. – Час для визитов слишком поздний.

– Ради бога, сир Ги, не приказывайте отпирать! – вскричал старый сенешал, побледнев. – Вы не знаете, какому риску это может подвергнуть нас. Все соседние бароны прогнали разбойников со своих земель на ваши под предлогом, что это свободная земля, и в соседних лесах их больше двух тысяч. Будьте осторожны, мой любезный господин, умоляю вас.

– Если так, – сказал Куси с усмешкой, – как ты можешь посылать в лес свиней, о которых мне говорил?

– Я… условился… – отвечал старик, колеблясь, как будто опасался последствий своего ответа, – с атаманом разбойников, что если он пощадит моих свиней и никогда не покажется в виду замка, то я каждый месяц буду ему платить дань в две жирных свиньи.

– Дань! – вскричал Куси, ударив по столу кулаком. – Дань атаману разбойников?!

Потом, вдруг преодолев свой гнев и печально покачав головой, он прибавил:

– Ах, мой бедный Онфруа, до какой степени унижения мы дошли, если сенешал рода Куси принужден, даже в его отсутствие, платить дань разбойникам! Но ты говорил о слугах, когда я приехал: сколько у тебя остается?

– Девять, сир Ги, не считая трех стариков. Но моя рука потеряла силу, а Калор, хотя человек свободный, никогда не носил оружия.

– Сколько вассалов обязаны доставлять нам по одному человеку? – продолжал Куси.

Он вдруг замолчал, услышав звук рога во второй раз.

– Отворите ворота, – сказал он Калору. – Хотелось бы видеть разбойника такого смелого, который ступил бы ногой в эту залу, когда сир де Куси может защищать свой дом. Так сколько вассалов, Онфруа?

– Пять, сир Ги, – отвечал старик, бросая тревожный взгляд на дверь залы, которую Калор оставил отворенной. – И то они обязаны только в военное время служить сорок дней.

– А теперь, Онфруа, – сказал молодой рыцарь стоявший на пороге в такой спокойной и гордой позе, как будто был окружен многочисленной свитой, – отчего ты боишься этих разбойников, если платишь им дань?

– Оттого, что я не заплатил ее в прошлом месяце, сир Ги. В Маньи пришел гарнизон королевских солдат, а так как они могут в городе услышать звук нашего набата… Посмотрите, сир Ги, вот они въезжают на двор с факелами! Что я вам говорил?

Куси посмотрел на двор и увидел довольно многочисленный отряд всадников. С минуту он думал, что опасения старого сенешала были обоснованы, но блеск факелов осветил вдруг лица всадников и второй взгляд совершенно успокоил рыцаря.

– Это не разбойники, Онфруа, – сказал он старому сенешалу, – а мирные гости, которых надо принять как можно лучше. А насчет разбойников будь спокоен, я скажу им два слова, прежде чем пройдет пара дней, и они найдут лес Куси-Маньи слишком жарким, чтобы провести в нем остаток лета. Могу ли я узнать, кто удостоил меня своим посещением? – вежливо осведомился он всадника, сошедшего с лошади у дверей залы.

– Гийом де Ла Рош-Эймон, – отвечал всадник.

Куси вздрогнул, и молния гнева промелькнула в его глазах. Но тотчас сдержав это первое движение, которого не успел преодолеть, он поспешно пошел навстречу к незнакомцу и приветствовал его.

Это был молодой человек маленького роста, хлипкий, но с лицом миловидным, хотя и несколько женственным. На нем были рыцарские шпоры, а богатый костюм и многочисленная свита указывали на высокое звание.

– Я прошу у вас гостеприимства для моей свиты и для меня, – сказал Гийом де Ла Рош-Эймон. – Мы заблудились в этом лесу, который проезжали в первый раз… Но мне кажется, что мы уже виделись! – вскричал он, узнав Ги де Куси, и легкая бледность разлилась по его лицу.

Но Куси сделал вид, будто не заметил этого. Как благородный рыцарь, он умел выказывать гостеприимство, и, напомнив Гийому, что они встречались при дворе графа д’Оверня, любезно пригласил его войти в залу.

– Я сам только сейчас приехал после десятилетнего отсутствия, – продолжал он, – и боюсь, что мой замок – печальное убежище для гостя вашего звания. Но, тем не менее, добро пожаловать. Ну, Онфруа, подавай нам все, что у тебя есть лучшего, и подавай скорее.

– Ха-ха-ха! – рассмеялся Галлон, голова которого выглянула из полуотворенной двери. – Лисица бросилась в логовище льва, а лев вежливо протягивает ей лапу вместо того, чтобы растерзать!

– Я отколочу тебя, Галлон, – пообещал Куси, покраснев от гнева. – Ночь не пройдет без того, чтобы ты не получил наказания за твою дерзость.

Обернувшись к Гийому де Ла Рош-Эймону, которого явно смутила эта выходка, Куси сказал в виде извинения:

– Это фигляр, бедняга, которого я выкупил у неверных, в руки которых он попал. Негодяй, должно быть, прежде недостатка в уме не имел, да и теперь не всегда бывает так безумен, каким хочет казаться. Однажды, когда он сыграл какую-то злую шутку со своим языческим господином, сарацин привязал его к лошадиному хвосту и привез продавать в наш лагерь во время перемирия, тащив его таким образом больше мили по горячему песку, что расстроило ему мозг, и с тех пор на него временами находит.

Вскоре был подан ужин. Он был изобилен, но не разнообразен, потому что кроме двух несчастных тощих кур, которыми Онфруа пожертвовал, чтобы отпраздновать возвращение своего властелина, весь ужин состоял из неискусно приготовленной свинины.

Де Куси и его гость сели за стол один против другого, а свободные люди, составляющие их свиту, заняли остальные места. Посуда соответствовала кушаньям, потому что за исключением двух серебряных старинных кубков все остальное составляли глиняные горшки и оловянные блюда, и нищета, выставленная напоказ посторонним лицам, глубоко уязвляла гордость Ги де Куси.

Но гостеприимство и обстановка, по-видимому, вполне удовлетворяли гостя. Он расхваливал превосходное вино и с большим аппетитом воздавал честь поварскому искусству Онфруа, так что смущение де Куси очень скоро рассеялось, и он весело шутил и смеялся со своим посетителем. С кубком в руках они пели и пили по кругу. Наконец в завершение пиршества Куси приказал позвать Галлона и натянуть веревку через всю залу. В этот вечер шут отличился и совершал необыкновенные штуки фиглярского искусства.

– Да что у него нос-то, поддельный что ли? – спросил Гийом, которого очень забавляла физиономия Галлона.

– Нет, это его натуральный нос. По крайней мере, я никогда не видал у него другого.

– Возможно ли такое? Ничего подобного на свете не бывало! Ведь это настоящая сарделька по размеру, по цвету, и по форме. Никогда не поверю, чтобы это был человеческий нос.

– Галлон! – крикнул Куси. – Принеси-ка сюда свой нос и докажи рыцарю, что это твоя неоспоримая собственность.

Галлон мигом повиновался и, приближаясь к Гийому, совершал носом такие быстрые и разнообразные движения, что сомнения никакого не оставалось – нос был его собственностью.

Но Гийом не удовлетворился этим доказательством, и, лишь только Галлон остановился рядом с ним, он схватил его нос двумя пальцами и так дернул, что самая упорная подозрительность должна была рассеяться. Галлон выхватил до половины свой кинжал, но Куси, грозно нахмурив брови, закричал:

– Оставь! Что он у тебя взял?

Кинжал тотчас опустился в ножны. Сам Галлон обратил все в шутку и, метнувшись назад, раза четыре перекувырнулся и со смехом убежал.

– Признаюсь, будь он хоть король, у меня недостало бы сил противиться искушению, – сказал де Ла Рош-Эймон, рассмеявшись. – Не нос, а диковина, и сколько величия придает он физиономии!

– Величие безобразия. Но будьте с Галлоном осторожнее – он мстителен и лукав, как обезьяна.

– Не беда! Я подарю ему два золотых и думаю, что недорого поплачусь за честь прикосновения к такому носу.

Вечер кончился среди шуток и смеха. Де Куси, желая почтить гостя, сам проводил его в спальню.

На другой день с восходом солнца в замке все пришло в движение. Гийом де Ла Рош-Эймон подал уже знак к отъезду, когда Куси вышел на парадный подъезд и стал его убеждать погостить несколько дней, но Гийом отказался. Тогда хозяин объявил причину своего приглашения, которая казалась ему непреодолимой.

– Я узнал, – сказал он, – что в мое отсутствие в соседних лесах обосновалась шайка разбойников, и мне хочется выжить их острым копьем. В моей свите три десятка людей, а так как ваша тоже состоит из тридцати воинов, то мне пришло в голову, что вы могли бы присоединиться к нашей экспедиции. У нас не будет недостатка в работе, и я почту за счастье поделиться этой честью с таким достойным рыцарем, как вы.

Гийом слегка покраснел, уверяя, что крайне важное дело не позволяет ему задержаться даже для такой веской причины, и что он и так уже потерял много времени, когда заблудился; но во всяком случае он готов с удовольствием предоставить Куси в распоряжение своих воинов, находя, что для сопровождения ему достаточно одних пажей и оруженосцев.

Куси довольно сухо отверг это предложение, и Гийом из-за отказа сильно упал в его глазах. Однако он проводил гостя до ворот и вышел с ним на прощанье, пожелав счастливого пути.

Гийом хранил молчание до тех пор, пока замок не скрылся из вида, потом повернулся к своему любимому оруженосцу и с громким смехом сказал:

– Видал ли ты, Филиппо, когда-нибудь ужин более достойный шайки нищих, каким вчера угощали нас? Ведь я целую ночь не спал из-за того, что моему желудку трудно было переварить эту проклятую свинину.

– Да и вся посуда как раз подходила к угощенью! – отвечал оруженосец. – Это нищий, а не дворянин!

– И выдумал какую еще штуку: не пойду ли я драться против честной шайки, которая никакого зла мне не сделала! Рисковать жизнью и лошадью, чтобы избавить Куси от нее! Да уж я не такой дурак.

– И я тоже, разумеется, – подтвердил оруженосец.

– И я также! – раздался голос как будто с облаков.

Гийом вздрогнул и, подняв голову, увидел две длинные ноги, раскачивающиеся в воздухе с верхушки дерева. Но ноги мигом исчезли, а чуть ниже показались две руки. В ту же минуту руки снова уступили место ногам, и после трех-четырех таких оборотов Галлон уже стоял перед самым носом юного рыцаря.

– Э, да это сам король шутов явился за воздаянием! – сказал Гийом и, вынув из висевшего на поясе кошелька две золотые монеты, бросил фигляру. – Держи! Твой хозяин не часто может вознаграждать тебя с такой щедростью.

– Покорно благодарю, щедрый красавец, покорно благодарю! – вскричал шут, подхватывая на лету обе монеты и принимаясь выделывать ими разные трюки. – И за это я сообщу вам весточку, которую не узнать бы вам, когда бы не ваша доброта! Ха-ха-ха! Та, которую вы любите, находится теперь в замке Монморанси. Поспешите туда, и она ваша! Прежде всего расположите к себе доброго старика. Расскажите ему о ваших обширных владениях, о ваших прекрасных замках: известно, что старый граф Жюльен так любит золото, как будто им можно вымостить дорогу на небо и попасть прямо в рай. Ха-ха-ха! А раз отец попал в мешок, дочь сама полезет вслед за ним. У вас же так много прекрасных земель, что поневоле пожелаешь чужих – так вы уже кстати получите земли графа Жюльена. На том и мир стоит, знаменитый красавец! Мы любим давать тем, кто ни в чем не нуждается, а кто в несчастье, так мы тем в глаза плюем. Славный подарок! Ха-ха-ха!

Скорчив Гийому рожу, шут подпрыгнул и исчез в лесу. Но оказавшись вне опасности от преследования, он повалился наземь и, катаясь по траве, хохотал и кричал в каком-то диком восторге.

– Отмщен! – восклицал он. – Бык спешит на бойню, а Куси будет мясником! Ха-ха-ха! Молодой безумец будет просить согласия у старого безумца и получит его. Прекрасная Алиса в отчаянии даст о том знать Куси, а Куси возьмет меч и вызовет на бой красавца, который не осмелится отказать, а мой мясник, мой рубака сарацинских голов, отправит его на тот свет! Ха-ха-ха! Будет знать, как дергать чужие носы! Проклятый нос, проклятая рожа! – вскричал он, ударяя себя кулаком по лбу, – всякого человека кто-нибудь да любит, а от меня все бегут, меня презирают, ненавидят! Я сам себя ненавижу!.. Но разве я дьявол… А если так – горе тому, кто осмелится презирать меня!

Глава VII

Когда до папы Иннокентия Третьего дошло известие о том, с какой яростью отверг король Филипп Август требования легата и с каким восторгом все бароны перешли на сторону королевы, он испугался, но только на минуту. Устрашила его мысль, что он вступил в борьбу, которая ему не по силам, но папа тут же взбодрился. Он знал, как велико влияние церкви на народ, знал всю силу ненависти баронов к монархической власти; и с изумительным хладнокровием и благоразумием взвешивая и соразмеряя величину опасностей с эффективностью средств, находящихся в его распоряжении, Иннокентий готовился нанести решающий удар. Во всяком случае, он не собирался забывать о присущих ему по натуре умеренности и осторожности, и намерен был начать войну только исчерпав все мирные средства. Легату он отдал приказание созвать собор французских епископов и отлучить Филиппа от церкви за возмущение, а на его королевство наложить интердикт – церковное запрещение священнодействовать. Епископов такая строгая мера устрашила; тогда папа велел своему легату отложить на время исполнение церковной кары, предоставив свободу действия французским прелатам, будучи заранее убежден, что все их попытки уговорить короля останутся безуспешны.

Между тем король Филипп Август не оставался в бездействии, хотя, по-видимому, у него не было на уме иной заботы, как развлекать свою возлюбленную королеву; казалось, он поставил перед собой задачу посредством любви и увеселений отвлечь ее от размышлений о печальной истине, которая дошла наконец до ее сведения. Беспрестанно переезжал он с одного места на другое, то стараясь оглушить ее блистательными праздниками, то уединялся с нею в каком-нибудь замке, где силою нежной страсти и сердечных излияний заставлял ее забывать про грозу, нависшую над их счастьем.

Две недели прошло после происшествия, так печально прервавшего турнир; в том самом Компьенском замке, где Агнесса Меранская испытала столько счастья, сидела она снова, склонив голову над пяльцами и окруженная своими придворными дамами. Ея нежная рука вышивала яркими цветами по белому атласу верхнее платье, какое тогда носили рыцари; по быстроте, с которой действовали ее пальцы, было видно, что она сильно торопилась закончить свою работу. Занятая делом, королева напевала нежную песенку, но видно было, что ее голова наполнена совсем другими мыслями.

– Король уехал в четверг, кажется, так? – спросила она неожиданно.

– Нет, ваше величество, король уехал в пятницу и ранее воскресенья не сможет вернуться, – сказала одна из придворных дам. – Да и на это скорое возвращение рассчитывать нельзя, потому что король английский преисполнен хитрости и лукавства, так что наш государь ни с одним из своих вассалов не теряет так много времени, как в сношениях с ним. Ах, будь я на месте его брата, графа Солсбери, этого храбрейшего рыцаря на свете, давно бы я свергла с престола этого незаконного короля и возвратила бы корону нашему Артуру Бретонскому, законному наследнику.

– Да где же этот маленький шалун? – спросила королева. – Мне надо у него узнать, как должны быть вышиты его наплечники: золотом или шелком?

Вдруг приподнялась портьера, закрывавшая двери, и прекрасный мальчик лет пятнадцати, стройный и грациозный, вошел в комнату. На нем были голубая шелковая туника и такого же цвета шапочка, которая удивительно хорошо оттеняла ослепительной белизны лоб, обрамленный светло-русыми роскошными локонами.

– Прелестная кузина, я был от вас гораздо ближе, чем вы это предполагали, – сказал он, преклоняя перед нею колено и целуя руку, работавшую для него.

– Артур, неужели вы подслушали у дверей? – спросила она с упреком. – Это преступление для молодого человека, который через несколько дней будет рыцарем.

– Я не способен на такой проступок, Агнесса, – сказал он, бесхитростно глядя на нее. – Я был у матери, а спускаясь с лестницы, услышал ваше пение и остановился, чтобы послушать. В этом ничего дурного нет, прелестная кузина, – докончил он с улыбкой.

– А как здоровье герцогини Констанции? – спросила Агнесса.

– Немного лучше, и она поручила мне поблагодарить вас от ее и моего имени за вашу доброту и за то, что взяли на себя обязанность, которую матушка не может выполнить по болезни.

– Благодарить меня не за что. Во Франции не найдется дамы, которая не сочла бы за честь работать для такого благородного рыцаря. Но скажите-ка мне лучше, как вы желаете, чтобы наплечники были вышиты? Золотом или шелком? Вот уже десять минут, как я не могу решить.

По этому важному вопросу разгорелись жаркие дебаты: Артур в итоге выбрал шитье золотом. В эту минуту появился паж с докладом о епископе Герене, испрашивающем аудиенции у королевы.

Агнесса побледнела: первый удар поразившего ее несчастья так глубоко проник в ее сердце, что она невольно трепетала в ожидании второго, и неожиданный приезд гостя пробудил в ней мрачное предчувствие. Однако она обуздала первое впечатление и, не выказывая беспокойства, приказала пажу просить епископа. Артур последовал за пажом, и минуту спустя госпитальер вошел.

Но он был не один. За ним следовал старый монах в грубой шерстяной одежде и с длинной белой бородой – это был пустынник Бернар. Епископ почтительно поклонился королеве; пустынник благословил ее. Агнесса пребывала в таком сильном волнении, что не могла говорить и молча указала на стулья, придвинутые к ее креслу.

– Ваше величество, – сказал Герен, смотря на придворных дам, удалившихся в глубину комнаты, – мы с братом Бернаром должны поговорить с вами о важных предметах и потому осмеливаемся просить у вас аудиенции без посторонних лиц. Наши престарелые годы и сан служителей церкви дают нам надежду, что нам не будет отказа в этой милости.

– Конечно, – отвечала королева, призывая на помощь все свое мужество, – если вы этого желаете, я прикажу моим фрейлинам оставить нас наедине, хотя не могу скрыть, что ваша просьба удивляет меня. Прошу вас выйти в другую комнату, – обратилась она к дамам. – Я позову вас, когда будет надо.

Ее приказание было немедленно исполнено.

– Позвольте узнать: что хотите вы сказать Агнессе Меранской? – спросила она у епископа.

– Королеве, потому что мы обращаемся к нашей государыне и, зная, какие высокие достоинства и добродетели преисполняют ее душу, заранее уверены, что она простит нам огорчения, которые мы против воли причиняем ей, и вполне надеемся на успех нашего предприятия. Отец Бернар, к мудрым советам которого часто прибегал ваш августейший супруг, согласился меня сопровождать. Об истинном положении государства вы услышите не от меня – в моей искренности вы могли бы усомниться, – но от него. Я желал этого, хотя знаю, что подвергаюсь опасности огорчить ваше величество и навлечь на себя гнев короля, нашего властелина.

– Отец мой, – сказала Агнесса кротким, но твердым голосом, – прежде чем вы начнете, выслушайте, что я вам скажу. Если благо моего Филиппа и его королевства требует, чтобы вы оскорбляли мое сердце, не щадите меня. Агнесса Меранская дает вам на то позволение, и что бы вы ни говорили, она не будет жаловаться. Но если цель вашего предприятия противна воле Филиппа, нашего и моего государя, то королева отказывается слушать вас.

Тут Герен хотел было прервать ее.

– Дайте мне закончить, – продолжала молодая женщина. – Я знаю, о чем вы хотите говорить. Ваши поступки, хотя рискуют навлечь неодобрение короля, имеют целью его будущее благо. Но и этого оправдания я не могу допустить для вас. Я почту оскорблением для мудрости короля, если позволю подвергать ее сомнению, и не хочу следовать другой воле, кроме его собственной. Со всем смирением готова я выслушать ваши мнения и советы. Но не говорите ничего такого, что Филиппу не угодно, чтобы я слышала, потому что я не стану в таком случае обращать внимания на ваши слова. Предупреждаю вас: я ничего не буду делать без его приказания.

Несколько изумленный неожиданным сопротивлением, Герен украдкой взглянул на пустынника.

– Дочь моя, – сказал старик, поняв значение взгляда, – мудры ваши слова и полны достоинства. Глубоко умилили они мое сердце, которое давно уже подобно сухим увядшим ветвям, безжизненно валяющимся на земле. Не удивляет меня, что король Филипп с такой силой привязался к женщине, так дивно соединяющей в себе красоту, мудрость и любовь. Поистине, замечательное сочетание, – заметил он с горькой иронией, – потому что случайное соединение этих качеств подобно цветку востока, расцветающему один раз в целое столетие! Но, дочь моя, – продолжал он с кротостью, странно противоречащей его обычной резкости, – мы не требуем, чтобы вы следовали нашим советам: ваше сердце внушит вам гораздо лучшие советы, чем мы могли бы придумать. Нет, мы просим вас вместе с нами изыскать средства, которыми можно бы спасти королевство от грозящих ему бедствий.

Тут Герен, удивленный нерешительностью пустынника и усомнившись в его силах уладить дело, прервал его речь.

– Ваше величество, после плачевного происшествия, прервавшего турнир в Компьене – простите великодушно, что осмеливаюсь напомнить вам это тяжелое происшествие! – вы не можете сомневаться, что наш святейший отец считает беззаконным и непризнанным приговор епископов, допустивших развод короля с первой женой. Без всякого сомнения, вы много уже размышляли о бедствиях, грозящих королевству, если король замедлит покориться повелению святейшего отца.

Агнесса побледнела и протянула руку к сосуду с водой, стоящему перед ней на столе.

Герен поспешил услужить ей. Она выпила несколько глотков и, успокоившись, сказала печально:

– Вы не скрыли от меня истины, хотя могли бы соразмерить ее с моей слабостью, зная о мере моих страданий. Но все же это истина… я это знаю и прощаю вам вашу жестокость. Чего вы желаете от меня? Я вижу, что от меня ожидали решительных мер, которых я не приняла, поэтому вы устали ждать и пришли советовать.

Герен колебался, глубоко тронутый тем впечатлением, какое его слова произвели на королеву, поскольку боялся, что его настойчивость подтолкнет ее к отчаянному сопротивлению.

Пустынник поспешил к нему на помощь.

– Тяжки те решительные меры, каких мы ожидаем от вас, дочь моя, но пусть всякое мученичество влечет скорби предсмертных минут, зато в будущем предлагает лучезарное сияние и неизреченное блаженство. Прекрасная королева, подумайте только, какая слава покроет имя женщины, которая, чтобы спасти государство своего мужа от междоусобной войны и наказания церкви, чтобы избавить супруга от проклятия и отлучения, переступит через свою любовь и любовь мужа к ней; женщина, которая сама оторвется от всего, что ей дорого, и своим геройским самоотвержением возвратит дорогого человека к закону, восстановит мир в государстве, спокойствие в лоне церкви! Подумайте не о суетной славе, которая окружит своим сиянием ее имя, но о благословениях целого народа, спасенного этим самоотвержением, и о вечном воздаянии, ожидающем ее на небесах!

– Понимаю вас, – воскликнула Агнесса. – Нет смысла объяснять.

Закрыв ладонями лицо, она на некоторое время погрузилась в глубокие и скорбные размышления. Вдруг королева подняла глаза и, мановением руки заставив молчать Герена, сказала:

– Великодушное чувство внушило вам этот поступок. Я не сомневаюсь, что цель ваша – благо короля и его государства. Но несмотря на то, я не могу и не должна поступать так, как вы от меня требуете.

– А между тем, если вы любите своего супруга, если боитесь отчаяния и сердечных мук, которые гораздо мучительнее разлуки, то у нас ничего другого не остается, кроме этой крайней меры.

– Выслушайте меня, – возразила королева. – Я слабая, неученая и немощная женщина и не сумею, быть может, дать ответ на ваши умные и мудрые речи. И потому лучше будет, если я вам прямо выскажу, почему, несмотря ни на что, я останусь непоколебимой и не соглашусь на разлуку, хотя в противном случае я сама потребовала бы того, не ожидая ваших советов. Знайте же: я считаю себя законной женой Филиппа, короля французского; ни моя честь, ни его честь не допускают, чтобы я могла быть чем-нибудь другим с той самой минуты, когда перед алтарем храма в Сен-Дени руки наши были соединены в присутствии всех прелатов Франции. Тогда я дала клятву, что никогда добровольно не оставлю супруга и всегда буду покоряться его воле. Эту клятву я хочу сдержать. И пусть его мудрость будет судьей, а не моя: пускай его воля решит. Если настанет время, когда он признает необходимостью пожертвовать нашим счастьем для блага государства, будьте уверены, отец мой: я уступлю без сопротивления и унесу мое горе в могилу, куда не замедлю отправиться. Но пока я еще жива, не могу допустить, что существует другая королева Франции и что не я законная жена Филиппа. Никогда не смогу я забыть, что моя первая обязанность повиноваться ему. Нет, Филиппу принадлежит право решать. Он действовал по велению своего рассудка и воли, и не мне, его законной жене, отказывать ему в повиновении или стараться поколебать его право. Не рассчитывайте на это.

Королева говорила спокойным и твердым голосом, только блеск ее глаз и пылающие щеки выдавали жестокое волнение, терзавшее ее сердце.

– Однако позвольте, ваше величество… – начал Герен.

– Я не вправе слушать вас долее, – сказала королева с достоинством и энергией, которых нельзя было ожидать от свойственных ей кротости и застенчивости. – Я приняла решение, и оно непоколебимо. Но я чувствую себя нехорошо, – промолвила она, вставая с места и бледнея, – мне хотелось бы остаться одной.

– Еще одно слово, умоляю вас, – сказал Герен почтительно.

– Мне дурно, прошу вас, позовите моих дам, – возразила королева, заметно побелев и покачнувшись.

Герен хотел повиноваться, но увидев, что королева зашаталась, вовремя подхватил ее. Агнесса, пережив жестокий удар, упала в продолжительный обморок, подобный смерти.

Испуганный Герен созвал фрейлин и, передав королеву им на руки, удалился в сопровождении пустынника, невольно удивляясь кротости и твердости, которые выказала молодая женщина при столь жестоких обстоятельствах.

– Что же вы теперь посоветуете мне, Бернар? – спросил Герен, останавливаясь на последней ступеньке крыльца.

– Ничего более, сын мой, если ты не желаешь подвергать бесполезной пытке эту несчастную женщину. Она непреклонна в своей решимости, а так как у меня никогда не было наклонности раздирать сердце ближних, то я не хочу более вмешиваться в это дело. Прощай, я отправлюсь в замок Куси-Маньи, где меня ожидает молодой безумец, которому я спас жизнь, чем, боюсь, не оказал ему большой услуги.

– Но, почтенный отец, не пешком же вы отправитесь туда! Дорога дальняя, а у меня в конюшне найдется лишний лошак к вашим услугам.

– А отчего же не пешком? – возразил старик. – Наш Спаситель тоже ходил пешком, когда сошел на землю для нашего спасения, а ведь мы не стоим его, монсеньер.

Глава VIII

В те времена леса Куси-Маньи простирались по холмам, долам и равнинам. Ныне леса заменены полями, виноградниками и лугами, и солнце проливает свои лучи на землю, некогда затененную непроницаемой листвой столетних дубов.

По этому лесу проходили, пересекаясь, две дороги, а от них по всем направлениям разбегались бесчисленные тропинки, образовывая настоящий лабиринт; между ними вздымались дремучие дебри, куда, похоже, не ступала нога человеческая и где существовали надежные, почти недосягаемые пристанища для беглых солдат и разбойников.

В одно прекрасное июльское утро вдоль проложенной дороги шел один человек. Быстро оглядевшись вокруг, он вдруг повернул на тропинку, ведущую в самую чащу. В руках у него был арбалет, тогда еще новое изобретение, и он с таким вниманием осматривал кустарники, что его можно было принять за охотника, отыскивающего следы серны.

– Проклятые дуралеи! – пробормотал он, внезапно остановившись в большом замешательстве. – Что мешало получше ломать ветви для обозначения своего логовища. Ну как тут их отыскивать? А, вот она!

Внимательно осмотрев надломленную ветку, листья которой уже завяли и конец которой касался земли, он свернул с тропинки прямо в лес, при этом бдительно и осторожно осматривая каждый куст, и всякий раз поворачивал направо, как только встречал надломанную ветку. Вскоре он дошел до места, где этот сигнал несколько раз повторялся. Тогда, вынув из-за пояса свисток, он извлек из него отрывистый и резкий звук.

Издалека донесся такой же ответ. Незнакомец опять свистнул, и снова получил отклик, но гораздо ближе. Скоро в зарослях послышались шаги, и чей-то голос крикнул:

– Ты ли это, Жоделль?

– Я, – был ответ.

В ту же минуту появился мужчина, наряд которого тотчас обличал беглого солдата. В руках он держал лук, а вокруг пояса висело у него множество стрел и разнородных кинжалов всякой величины, доходя до широкого и длинного ножа, употребляемого крестьянином.

Грудь дезертира защищал панцирь, правда заржавленный и поломанный в некоторых местах, но все еще достаточно крепкий, чтобы выдержать удар меча. На голове у него был железный шлем, который он из предосторожности так утыкал листьями, что издали его нельзя было отличить от кустарников.

– Поспешай же, Жоделль! – воскликнул он. – Все наши товарищи собрались на привал, тебя поджидают уже больше часа. Хорошие ли вести принес ты нам? Перерезал ли ты горло Куси или напал на туго набитый кошелек? Это было бы очень кстати, а то пост наш изрядно затянулся.

– На привале объяснюсь, – сухо отвечал Жоделль.

Он махнул товарищу рукой, чтобы тот шел вперед и указывал дорогу.

Привал обнаружился на вырубленной прогалине, вокруг которой были построены шалаши, в числе достаточном, чтобы приютить до трехсот человек. Все эти люди собрались здесь, и просека представляла собой оживленную картину.

Разбойники разбились на отдельные группки: одни упражнялись в стрельбе из лука, в метании копья, другие занимались подвижными играми. Некоторые сидели у шалашей, точили мечи или вырезали луки. Остальные валялись на траве, предпочитая, по-видимому, наслаждаться совершенным бездействием тела и души…

Появление Жоделля произвело переполох. Все разбойники, за исключением небольшой части, остававшейся в стороне, сбежались навстречу и здоровались с ним.

– Ты появился как раз кстати, Жоделль, – сказал один из них, держа в руках клинок, который не успел наточить. – Мы потеряли терпение в ожидании тебя. Дела наши идут плохо, хуже, чем в Оверни. Вот бы затеялась добрая война, тогда снова все пойдет как надо.

– Война может быть ближе, чем ты думаешь, – отвечал Жоделль. – Но где же Жан Кривой?

– Вместе с дюжиной людей подстерегает жидов, отправляющихся по торговым делам в Руан. А у тебя есть какое-нибудь дело на примете?

– Может статься. Не встречали ли вы капитана Вансвелдера? Кажется, он бродит в окрестностях, а дуралеи в замке воображают, что у него под командой две тысячи человек.

– У него никогда не было более четырехсот, – заметил один из разбойников, неизвестный Жоделлю. – И капитан увел их в Нормандию в тот день, когда ваши люди прибыли сюда; он поступил с ними на службу к королю Иоанну, который такой же скряга, как и трус, потому что предлагает нам половинное против прежнего жалованье. Но в его отряде нас было до пятидесяти человек, служивших у короля Ричарда[3]; разумеется, мы не захотели сбавлять на себя цену и потому ушли от него и присоединились к вашим солдатам.

– Милости просим, товарищи; вы благоразумно поступили: ремесла не надо портить. Но здесь вы подвергаетесь опасности, о которой и не подозреваете. Этот сумасшедший Куси, на службу к которому я поступил, узнал о вашем присутствии здесь и вбил себе в голову выжить вас отсюда, а он такой человек, что непременно сделает что скажет, хоть будь вас две тысячи или больше. Это настоящий рыцарь, такой же великодушный, как и храбрый, и по временам мне даже жаль, что дни его сочтены. Но, – продолжал он с яростью, – я поклялся на трупе моего брата, которому он расколол череп в Оверни, что убью его и его проклятого шута, и сдержу слово.

– А ты что-то не шибко спешишь с исполнением своей клятвы, господин Жоделль, – насмешливо заметил один из разбойников. – Вот уже два месяца ровно, что ты и Жерар Пон следите за ним: из Оверни в Париж, из Парижа сюда, а между тем, судя по твоим словам, и господин, и слуга живы и здоровы.

– А ты бы лучше сделал? – спросил Жоделль, нахмурив брови. – Если бы я начал с того, что убил шута, то каким образом представился бы мне случай приблизиться к господину? Это совсем не так легко, как ты воображаешь. Мне не приходилось еще видеть, чтобы он был без кольчуги, разве когда ложится спать, но в то время паж и оруженосец находятся в его спальне, так что к нему не подступиться. Впрочем, если я до сих пор откладывал месть, так только для того, чтобы насладиться ею вполне. Я придумал план, который не только меня полностью устраивает, но и вам выгоды принесет. Вы все еще верите мне?

– Да-да, капитан! – закричали разбойники. – Мы вас знаем и верим, что на вас можно положиться.

– Так слушайте же меня. Война недалеко, через месяц она начнется. Куси ничего не останется делать, как принять в ней участие, и он уже подумывает об этом. Но у него нет солдат. Разумеется, он станет их набирать, а так как нелегкая вещь набрать в несколько дней роту добровольцев, то он почтет за счастье, когда я скажу ему, что вы у меня под рукой и что он может поставить вас под свое знамя. Конечно, уж это будет мое дело, как урядиться. Под его начальством у вас не будет недостатка в хорошей добыче, а у меня – в случае забрать у него жизнь и, может быть, даже нанести урон чести. Если до окончания войны я не придумаю хорошей измены, которая всех нас обогатит, то позволяю вам прогнать меня из шайки. Ну, что скажете на мое предложение?

– А только то, что мы принимаем его! – завопили разбойники, у которых лица осветились радостью от надежды на войну и грабеж.

– Так готовьтесь же и не медлите. Сколько вас здесь всего будет, когда Жан Кривой вернется?

– Сто тридцать три.

– Маловато. Мне требуется двести человек, по меньшей мере сто пятьдесят. Надо пополнить число. Но прежде всего убирайтесь скорее отсюда, потому что Куси сегодня же начинает свои разъезды по лесу и не замедлит открыть ваше местопребывание. Сожгите шалаши и переселяйтесь в соседний лес. Не худо было бы оставить здесь записку, чтоб известить Куси о вашем отступлении, совершенном только из глубокого уважения к его рыцарским достоинствам! Это польстит его тщеславию и задобрит в вашу пользу.

– Это дело Иеремии-отшельника: он умеет читать и писать.

– И прекрасно. Принимайтесь за дело. Кстати, помогите мне убить лань. Мне надо принести что-нибудь в замок, чтобы оправдать свое отсутствие.

Лес был наполнен дичью; не составило труда отыскать целое стадо ланей. Убив одну из них искусно пущенной из арбалета стрелой, Жоделль взвалил ее себе на плечи и возвратился в замок. У подъемного моста его встретил сам Куси.

– Откуда ты в такую пору? – спросил рыцарь с удивлением. – Я не люблю, чтобы без моего позволения выходили из замка.

– Мне нечего было делать, и я подумал, что ваш домоправитель рад будет предложить вам за столом кусок дичи, поэтому я пошел в лес и убил лань.

– Так ты мастер метнуть стрелу в цель? Поистине, славную лань ты выбрал и попал прямо в горло, куда и требуется. С какого расстояния ты стрелял?

– Саженей с шестидесяти. И я позволю вашему шуту перерезать тетиву на моем луке, если с такого расстояния не попаду в яблоко каждой стрелой, которую пущу.

– Вот как? Ну так твое искусство подвергнется испытанию сегодня же, только для стрельбы будет цель поинтереснее яблока: головы безбожных грабителей, которые имели дерзость поселиться в моих лесах.

– Бедные люди! – сказал Жоделль. – Как диких зверей гоняют их из леса в лес, а между тем из них вышло бы много хороших солдат.

– Уж не вздумалось ли тебе защищать их? – спросил Куси насмешливо.

– Не защищать, а только жалеть. Не по своей вине они стали разбойниками. Во время войны их зовут, их обхаживают. Но стоит войне кончиться, как наемников прогоняют прочь, часто даже не заплатив условленной суммы. Что же прикажете им делать? Ну что пришлось бы мне самому делать, если б вы не приняли меня на службу?

– Не хочешь ли ты этим намекнуть, что тоже был в числе разбойников?

– У меня под командой было двести отличных воинов, когда я служил в войске короля Ричарда, и я никогда не скрывал этого.

– А куда девались твои воины? – осведомился Куси.

– Откуда мне знать? С тех пор я пережил многое. Вам небезызвестно, сир Ги, что когда арбалетчик Пьер Гурден убил короля Ричарда при осаде Шалю, этот великодушный король перед смертью приказал помиловать стрелка и возвратить ему свободу. Но едва король испустил дух, граф Меркадье, пренебрегая его завещанием, привязал Гурдена к решетке подъемного моста и содрал с живого кожу.

– Это было нехорошее дело.

– Разумеется. Но я имел неблагоразумие слишком громко выражать такое мнение; Меркадье узнал об этом, и мне едва удалось спастись бегством. Я захватил с собой немного денег, но деньги так же скоро уходят, как и приходят. Некоторое время я бродяжничал и не знаю, что бы теперь со мной было, если бы я не встретил вас в Оверни.

– Неужели до тебя не доходили слухи о воинах, которыми ты командовал?

– Доходили. Я слышал, что, не пожелав служить под командой Меркадье, они предложили свои услуги королю Филиппу, но у короля в это время был мир со всеми и потому он отказал им. Потом они бродяжничали в окрестностях Парижа, отыскивая какого-нибудь барона, который пожелал бы нанять их.

– И ты без труда отыскал бы их?

– Попробую, если только вы прикажете, сир Ги.

– А это мы увидим. Во всяком случае, постарайся разведать, что именно с ними случилось.

С этими словами Куси повернулся спиной к Жоделлю и пошел в замок.

– Эгей, Гуго, послушай-ка! – крикнул он своему оруженосцу, который в это время проходил через двор. – Собрались ли мои вассалы?

– Я расставил их в боевом порядке, сир Ги, у подножия холма. Они ждут вас. Но мне надо сообщить вам интересную новость, – добавил старый оруженосец с таинственным видом.

– Что ты хочешь сказать?

– Сегодня граф Жюльен проезжает мимо вашего замка, и благоразумие требовало бы не уходить слишком далеко отсюда.

– А в котором часу проедет граф?

– В три часа.

– О, так мы успеем еще до его прибытия покончить с разбойниками. Прикажи Онфруа караулить на дозорной башне и затрубить, как только покажутся путешественники. Ну а мы не будем медлить – и скорее на лошадей.

Все воины были готовы и мгновенно исполнили приказание. Куси, захватив по дороге вассалов у подножия холма, направился в лес.

Жоделль тоже находился в составе отряда, и именно по его указаниям Гуго де Барр сделал необходимые распоряжения с целью окружить шайку. По его же внушению взято было направление именно на ту часть леса, где располагался стан разбойников. Не в характере Куси была недоверчивость, однако он не без удивления замечал деятельное участие, принимаемое Жоделлем в исполнении его приказаний. Подметив улыбку на лице наемника, когда отряд приближался к покинутому стану, он спросил, устремив на него проницательный взор:

– Ну и что, господин атаман, значит эта улыбка?

– А то, сир Ги, – отвечал Жоделль без всякого замешательства, – что я могу и хочу быть вам полезным. Даже будь в этой шайке мои лучшие друзья, я обязан по нашим законам вам помогать, пока служу под вашим знаменем. Видите эту надломленную ветку? Она имеет свое значение. Разбойники должны быть поблизости отсюда.

– Кажется, ремесло грабителя гораздо тебе привычнее, чем ты признавал ранее?

– Не одну засаду я устраивал по лесам, так стоит ли удивляться тому, что я знаю в этом толк? – переспросил Жоделль смело. – Да и не вам бы жаловаться на это, сир Куси, потому что все мои знания к вашим услугам.

– В этих зарослях следы ног, человеческих и лошадиных! – крикнул Гуго де Барр, шедший впереди.

– И следы совсем свежие, – заметил Жоделль. – Разбойники где-то рядом.

– Вперед! За мной! – вскричал Куси.

Смело бросился он в чащу и через несколько минут очутился в прогалине. Но тут никого уже не было, только обломки шалашей, измятая трава и горячая зола еще не совсем потухшего огня свидетельствовали, что еще сегодня утром здесь находилась шайка.

Посредине прогалины воткнута была длинная палка, а к ней привешен пергамент. Куси приказал подать документ и прочел следующее:

«Сир де Куси, узнав о вашем возвращении в ваши владения, мы добровольно покидаем их, но не из страха, потому что ни вас и никого на свете не страшимся, но зная вашу храбрость, не хотим вступать в борьбу против храбрейшего и великодушнейшего рыцаря во Франции».

– По чести! – воскликнул Куси. – В вежливости этим бродягам не откажешь, и ты, Жоделль, был прав: между ними должно быть много храбрых солдат. Конечно, я не стану преследовать их, раз уж они добровольно покинули мои владения.

– Откуда они достали пергамент? – пробормотал сквозь зубы Жоделль.

Все размышления Куси мигом рассеялись, когда вдали, но явственно раздались звуки трубы.

– Слышите? – спросил Гуго де Барр.

– Я не глух, любезный Гуго, – отвечал Куси с улыбкой. – Будь спокоен, мы поспеем вовремя. Эрмольд, – обратился он к пажу, – вышли по лесу разъезды с моими вассалами; потому что эта записка может быть только хитрой уловкой. Надо удостовериться в истине. Если отыщешь новые следы, оставайся наблюдать и пошли за мной.

Труба запела во второй раз, и Куси поскакал по направленно к замку, а за ним и свита. Объезжая холм, рыцарь намеревался принять вправо, чтобы выехать навстречу графу Жюльену, но вдруг увидел группу всадников, взбирающихся по крутому склону, ведущему в замок.

В этом отряде было несколько женщин. Куси остановился в изумлении, но легкий ветерок приподнял вуаль, закрывавшую лицо одной из амазонок.

– Это она! – воскликнул он, узнав Алису, и помчался вперед.

Но путешественники прибыли в замок прежде, чем рыцарь успел присоединиться к ним, а когда он подъехал к парадному подъезду, тут оказался только граф Жюльен, который страшно суетился, распоряжаясь своей свитой, и, увидев хозяина, бросился к нему навстречу.

– Я вспомнил о данном вам обещании, сир де Куси, – сказал граф, обнимая его, – и не хотел проехать мимо, не заехав в ваш замок. Притом мне надо переговорить с вами о важном деле. Но откуда это вы приехали? По вашему вооружению можно подумать, что вы отправляетесь в поход.

– Я выехал было, чтобы выжить из моих лесов шайку разбойников, да только они избавили меня от труда, не почтя за нужное дождаться расправы. Но вместе с тем я собирался выехать вам навстречу, чтобы напомнить о данном обещании, и признаюсь, имел твердое намерение похитить вас силой, если бы вы не согласились добровольно исполнить мою просьбу. В любом случае, сир Жюльен, вы мой пленник – и на несколько дней.

– А пока вы хлопотали, как бы похитить меня, я сам застиг врасплох ваш замок, – со смехом отвечал граф дю Мон, – штука вышла славная. Но пойдемте наверх. Алиса уже на стенах, любуется видами, которые, говорят, у вас преживописные… Впрочем, что до меня, то если я понимаю толк в видах, то только политических.

И когда Куси, в нетерпеливом желании видеть Алису, помчался по узкой лестнице, ведущей на стены, старый граф закричал ему вслед:

– Потише, сир Ги, потише! Вы забываете, что старики часто страдают одышкой.

Волей-неволей Куси замедлил бег. Наконец он оказался наверху, и Алиса покраснела, когда услышала звуки его шагов, однако не повернула головы, пока он не подошел к ней.

Здороваясь с рыцарем, молодая девушка выказала столько застенчивости и замешательства, что заставила бы задуматься всякого отца, хоть немного наблюдательного. Но граф Жюльен, занятый только собой, ничего не замечал. Впрочем, он поспешил пересказать дочери, какую славную штуку сыграл с Куси, застав его врасплох, когда тот сам выехал к ним навстречу.

– Но дело в том, – закончил он, – что сир Ги приглашает нас погостить у него несколько дней. С моей стороны, я охотно бы согласился. Но что ты на это скажешь? Думаешь ли, что в лесах Куси-Маньи можно так же безопасно гулять, как и в лесах Монморанси?

Алиса потупила глазки, вероятно, из страха, чтоб они не обличили радость, которую внушало ей это предложение, и, когда отец настаивал, чтобы она выразила свое мнение, отвечала с румянцем на лице:

– Вы знаете, папа, что мне везде хорошо, где вам приятно.

Устроив таким образом дела, граф Жюльен увел с собой Куси, к великому его неудовольствию, и хотя при общей суматохе трудно было разговаривать наедине, не прошло и часа после прибытия гостей, а граф Жюльен успел уже изложить хозяину свое важное дело со всеми подробностями. Его план состоял ни более ни менее как из заговора французских баронов под предводительством Иоанна Английского, как герцога Нормандии и графа Фландрского, с целью положить преграду усилиям Филиппа Августа укрепить монархическую власть. Граф Жюльен без околичностей предложил Куси вступить в союз, и когда тот, не желая прогневать гостя, пришел в видимое замешательство, старый граф прибавил торопливо:

– Не спешите с ответом. Я понимаю, что такое важное дело требует зрелого размышления. Для этого я даю вам двое суток – обсудите его со всех сторон. Но после этого я уеду в Руан, дав вам прощальный поцелуй, как другу и союзнику, или как честному хозяину, которому без страха можно поверить свою тайну.

Куси был в восторге, что от него не требовалось немедленного ответа, и весь предался заботам об Алисе. И хотя граф Жюльен, всегда суетливый, каждую минуту мешал разговорам молодых людей, однако чувство, их соединявшее, совершало быстрые успехи, гораздо быстрее, чем затеи ее отца.

Когда Алиса приехала в замок Куси-Маньи, ей недоставало только одного слова для подтверждения, что она любима; не успело зайти солнце, как это слово было произнесено.

На другой день, очень рано утром, когда старики обыкновенно любят спать, а влюбленная молодежь уже встает, Алиса и Куси, вероятно под влиянием одинакового чувства, встретились у опушки леса, в прогалине, откуда можно было видеть высокую башню замка, окруженного столетними дубами.

Долго прогуливались влюбленные, получив полную свободу разговаривать, потому что госпожа Гертруда, сопровождавшая Алису, была весьма занята составлением букета и часто на несколько сот шагов отставала от них.

– Ах, Куси, – молвила Алиса с робкой нерешительностью, возбуждающей сомнения и вместе с тем пылкие надежды, – если бы только я могла поверить, что вы способны сохранять навеки то глубокое чувство, какое теперь выражаете! Но вы так пылки, так способны увлекаться!

– Не будьте несправедливы, милая Алиса, – возразил Куси с жаром, – и поверьте, что в сущности я совсем не таков, каким кажусь в глазах света. Сам не знаю почему, но всегда, уже с самого детства, я скрывал мои сердечные чувства даже от тех, кто был мне дороже всего. Быть может, вначале это происходило от страха, чтобы не подвергли осмеянию то, что было мне дорого, но впоследствии эта скрытность обратилась в привычку до такой степени, что мне случается иногда шутить именно в ту минуту, когда на сердце слезы. Нет, Алиса, я совсем не таков, как вы думаете; не в моем характере увлекаться или быть ветреным. Мое сердце глубоко чувствует и часто представляло тому доказательства.

– И может быть, так часто, что вы даже не в силах более испытывать их? – спросила Алиса, бросив на Куси украдкой проницательный взгляд.

– Не перетолковывайте моих слов в дурную сторону! – воскликнул он. – Совсем не то я хотел сказать, Алиса… Несмотря на молодость лет, я много уже испытал горя, истинного горя, которое не забывается. Не потерял ли я в детстве всех дорогих мне особ, и неужели вы думаете, что это легко выносится, когда по возвращении на родину, после десятилетнего отсутствия, находишь дом свой опустелым и очаг потухшим? Нет, клянусь честью, я никогда никого не любил, кроме вас! Никогда до того времени, пока не встретил вас, я не видал женщины, которую желал бы привязать к своей жизни, к своим мечтам, таким отрадным, когда они устремляются к счастливому будущему. Алиса, я говорю вам от искреннего сердца, неужели вы не верите мне?

Алиса опустила глава, и, когда опять подняла их, Куси с изумлением заметил, что они увлажнены слезами.

– Я верю вам, но не удивляйтесь этим слезам, Куси – в них нет горечи, нет! Отрадно видеть себя любимой, как я того желала… А между тем, когда я думаю о будущем, не могу удержаться от страха, и столько причин бояться представляется в уме. Куси, старики любят богатство, для них любовь не входит в расчет. Никогда язык мой не произнесет слова укоризны моему отцу; не могу, однако, скрыть от вас, что при выборе мужа для своей дочери он будет взвешивать, и богатство сыграет главную роль на его весах.

– А на ваше сердце имеют ли влияние подобные соображения? – спросил Куси печально.

– Вы сами не верите тому, что спрашиваете, – сказала Алиса с живостью, – выбранный мной человек будет мне дорог по другим причинам, более благородным; от него я буду требовать только одного: любить меня, как я буду любить его. Но если отец прикажет мне повиноваться его воле, каким образом я могу противиться ему?

– Как? – воскликнул Куси. – Вы согласитесь стать женою первого встречного, которого предложит вам отец, вы будете его женой, хотя бы ваше сердце принадлежало другому?

– Нет, Куси, нет! Я не должна выходить замуж против воли отца и никогда этого не сделаю. Но, тем не менее, я стану женой только того, кого смогу полюбить.

– Еще одно слово, Алиса, и я буду вполне счастлив. Неужели вы откажете мне в этом слове?

– Извольте, – сказала Алиса, вспыхнув, – я буду только вашей женою – ведь вы это хотели слышать?

Куси, в упоении блаженства, покрывал ее руки поцелуями, клялся, что окажется достойным такой чистой любви, не уставая повторять свои обеты.

– Меня могут запереть в монастырь, но никак не заставят нарушить мое обещание, – сказала Алиса, – впрочем, я не думаю, чтобы батюшка, несмотря на свою вспыльчивость, дошел до таких крутых мер. Он так горячо любит меня, что никогда не решится разлучиться со мною. Отец может угрожать мне, но никогда не исполнит своих угроз. Берегитесь только доводить его до крайности, чтобы он не сказал, что никогда не согласится на нашу свадьбу, потому что тогда папа будет считать долгом чести держать свое слово и не отступит от него, хотя бы нам грозила смерть.

Долго еще гуляли счастливые влюбленные рука об руку, под влиянием очарования, как вдруг пронзительный крик Гертруды разорвал волшебную завесу. Глаза их открылись и – перед ними стоял граф Жюльен.

– Сюрприз взаимно велик, прекрасный сир, – сказал старик насмешливо. – Ступай в замок, Алиса, и ни слова более. А ты, достойная надзирательница, – продолжал он, обращаясь к Гертруде, – благодари Бога, что ты женщина, не то отколотил бы я тебя как следует… А вам, сир Куси, не угодно ли удостоить меня минутной беседой?

Алиса поспешила повиноваться, но уходя, успела выразительно взглянуть на молодого рыцаря, чтобы напомнить ему свой совет. Когда она скрылась, старый граф продолжал насмешливым тоном:

– Тысячу раз благодарю вас, прекрасный хозяин, за щедрое гостеприимство. Истинно жаль, что вам не удалось похитить нас, как это вы намеревались; тогда у вас была бы причина задержать нас. Вероятно, вы были намерены также жениться на моей дочери без ведома отца? Поздравляю вас.

– Граф, вы ошибаетесь насчет моих намерений, – возразил Куси со спокойным достоинством. – Я никогда не думал жениться на вашей дочери без вашего ведома. Но я надеялся, что когда вы узнаете о нашей любви, узнаете, при каких обстоятельствах она пробудилась… Да, я надеялся, что тогда вы не обвините меня и не откажете в вашем согласии. Правда, я беден, но…

– Разве этого мало? – воскликнул граф с нетерпением. – Неужели вы полагаете, что я отдам дочь свою за рыцаря, у которого все имущество состоит из меча да жалкого леса вокруг развалин старого замка? Нет, сир де Куси, уже достаточно, чтобы между нами распростерлась непроходимая бездна. Но есть еще другая преграда, которую я вам назову, чтобы убедить вас в бесполезности ваших надежд. Я дал честное слово, что рука дочери моей будет принадлежать графу Гийому де Ла Рош-Эймону.

– Ему? – воскликнул Куси, бледнея от бешенства, – этому презренному изменнику! За эту дерзость он поплатится жизнью!

– В самом деле? Ну так знайте же, сир де Куси: если когда-нибудь Гийом де Ла Рош-Эймон падет от вашей руки, выгоды для вас не будет, потому что дочери моей я за вас не отдам. Кроме того, слушайте внимательно: умри Гийом и своей смертью, вам это не поможет: и тогда я не отдам за вас дочери. Нет! Хотя бы я был вашим пленником, так и тогда она вам не достанется, пока вы не сможете предложить мне владение за владение, землю за землю. Но может быть, вы намерены задержать меня силой? Ведь это бывалое дело.

– Только не в доме у сира де Куси, – сказал молодой человек с достоинством. – Вы здесь так же свободны, как в своих собственных владениях, и только поэтому я прощаю вас: подумайте хорошенько, прежде чем решитесь на что-нибудь. Не мне хвалить себя, однако я имею право сказать, что мое имя и мои подвиги пользуются в мире некоторой славой. Что касается до богатств, которыми некогда владели мои предки, то вам известно, что не глупое мотовство расточило их, но благородные предприятия и желание поддержать честь святого Креста. Впрочем, я могу со временем восстановить прежнее положение. О Гийоме де Ла Рош-Эймоне и говорить нечего: скоро я доставлю вам его отказ от руки вашей дочери.

– Я объявил вам свое решение, – возразил упрямый старик, – а когда я решусь, то не переменяю своих намерений. Не настаивайте, напрасный труд. Если вы предоставляете мне свободу, через час меня не будет в вашем замке. Если вы задержите меня насильно, то пускай позор падет на вашу голову. Более мне добавить нечего.

Старик быстрыми шагами направился к замку, Куси медленно следовал за ним. Едва успел он убедиться в своем счастье, как вдруг настало такое разочарование! Он чувствовал глубокую печаль, и по временам ему казалось, что ему снится ужасный сон!

Но граф Жюльен озаботился рассеять его сомнения, отдав немедленно приказ к отъезду. Когда Куси вернулся в замок, весь двор был уже заставлен оседланными лошадьми и граф дю Мон с дочерью спускались с лестницы.

Лицо Алисы было закрыто вуалью, но Куси видел, что она плакала, и приблизился к ней, чтобы помочь ей сесть на лошадь. Оруженосец, вероятно уже пронюхавший, куда ветер дует, хотел было стать между ними, но Куси оттолкнул его со словами:

– Долой, презренный раб!

Подхватив Алису на руки, он минуту подержал ее и потом, сажая на лошадь, тихо шепнул:

– Будьте верны своему обещанию, и счастье может еще улыбнуться нам!

Потом, уступив место подходившему графу и вежливо поклонившись ему, он приказал опустить подъемный мост. Несколько минут спустя Куси, не сходивший с места, увидел, как Алиса исчезала за холмом. Охваченный черной печалью, он хотел уйти, когда Гуго де Барр подал ему небольшой пакет, тщательно запечатанный.

Он торопливо открыл его и увидел локон светло-русых волос и на обертке, влажной от слез, прочел: «Помните».

– Она любит меня! – воскликнул Куси, прижимая локон к губам. – Она любит меня и будет мне верна!

– Ха-ха-ха! – загоготал Галлон-шут, смотревший на него с высокой стены, на которой висел, как птица. – Ха-ха-ха!

Глава IX

Когда Тибо д’Овернь прибыл в Вик-ле-Конт, отец его мучился в предсмертной агонии. Тяжела обязанность наблюдать за последними минутами существования, когда тело переживает уже угасший дух! Однако Тибо мужественно исполнял свой долг до той минуты, когда отец умер у него на руках через несколько дней после его прибытия.

Но, отдав родителю последний долг, Тибо не медлил в Вик-ле-Конте. Повидавшись со своими вассалами, он отправился в Париж, предоставив своему дяде графу Ги управление Овернью.

До прибытия ко двору Филиппа Августа, куда привлекала его страстная и отчаянная любовь к Агнессе Меранской, он прежде всего отправился в Бургундию, желая лично убедиться, действительно ли владения де Танкарвиля пропали для Куси, как уверял его в том шут Галлон.

Тибо был холоден и молчалив, но под задумчивой наружностью скрывались благородное сердце и возвышенный ум. Смерть нежно любимого отца нанесла ему жестокий удар, но он не выказывал этого. Его обращение оставалось вежливым, голос был спокоен и холоден, и, если бы не нахмуренный лоб и рассеянный взгляд, никто не угадал бы, какие мрачные мысли терзают его душу.

Когда он въехал в Дижон, необыкновенная суматоха волновала этот город. Толпы народа наполняли улицы; монастыри и гостиницы были набиты приезжими так, что он с трудом нашел приют для себя и своей свиты. После свидания Герена и Бернара с Агнессой Меранской события развивались стремительно. Папский легат, отказавшись от всякой надежды на примирение, повиновался приказанию папы и созвал в Дижоне собор епископов и аббатов французских, чтобы произнести приговор отлучения от церкви королю Филиппу и наложить интердикт на его королевство.

При этом известии со всех сторон послышались ропот и сетования. Но Филипп оставался непоколебим. Пренебрегая насилием, он предоставил духовенству полную свободу действия и удовольствовался только отправкой двух послов с приказом протестовать против собора, незаконно созванного. Сам же оставался в спокойном ожидании приговора.

Раз король ничего не предпринимал, епископы вынуждены были действовать согласно повелению папы; в эту самую суматоху, при шуме и беспорядках, возникших по случаю необыкновенного съезда сановников церкви и их свит, приехал в Дижон граф Тибо, не обращавший, впрочем, внимания на общее смятение. Узнав от достоверных людей, что граф де Танкарвиль умер, не оставив завещания, и что по этому случаю король Филипп завладел всеми его владениями, Тибо решил, что для его друга действительно погибла всякая надежда, и с этой минуты думал только о том, как бы ему скорее уехать из шумного города.

На другой день после приезда он постановил исполнить свое намерение; но в последнюю минуту по всему городу вдруг раздался погребальный звон колоколов, и мрачное предчувствие охватило его душу.

Отдав приказание своей свите ждать его возвращения, граф д’Овернь, закутавшись в плащ и нахлобучив на глаза шляпу, смешался с толпой людей, теснившихся на улицах, и устремился вперед, увлекаемый этими могущественными волнами.

Все валили к собору, и, когда ему удалось проникнуть внутрь через боковой вход, он обнаружил, что в храме полно народа. Однако ему удалось протиснуться в середину и укрыться за колонной.

Торжественно и грозно было зрелище, представшее его глазам! Ни одной свечи не горело ни перед алтарем, ни перед ликами святых.

На ступенях жертвенника стоял кардинал-легат; на нем было красное облачение, в котором католические священнослужители являются в дни поста и покаяния. Около него на ступенях и по обеим сторонам хора стояли епископы и аббаты в траурных сутанах; у всех в руках были смоляные факелы, от которых по всему храму разливались красноватый свет и одуряющий запах, производя тяжелое впечатление на присутствующих.

На хорах позади алтаря, в неясном свете, теснилась сплошная масса духовенства белого и черного; лица церковников, освещаемые похоронным светом факелов, принимали замогильные оттенки и фантастические формы; тот же мрачный свет, разливаясь над коленопреклоненным народом, безразлично освещал смутную массу и гас во мраке обширного готического собора.

Когда граф д’Овернь вошел в церковь, хор певчих исполнял Miserere[4], и это унылое торжественное пение, сопровождаемое редкими ударами погребального колокола, вполне соответствовало грозному и мрачному характеру собрания.

Хотя Тибо был по воспитанию своему выше народных предрассудков, однако не мог избавиться от ощущения ужаса, которым объяты были все присутствующие. Теперь он не сомневался, что все это прелюдия к отлучению от церкви Филиппа, к наложению анафемы на целое королевство; подвинувшись ближе к алтарю, он ждал, и сердце его волновалось бурей противоречивых эмоций.

Если кто мог забраться в глубь этого сердца, то отыскал бы в нем тень смутной радости, туманной надежды, что любимая женщина будет освобождена от ненавистных ему оков; но справедливость требует сказать, что если бы он сам осознал это ощущение, то с негодованием отверг бы его и с радостью отдал всю свою кровь, лишь бы сохранить Агнессе счастье, которое стало причиной его отчаяния.

Кончилось пение Miserere, настало глубокое молчание; легат звучным и громким голосом произносил приговор, налагавший на королевство интердикт, то есть церковное запрещение. По его указанию двери всех храмов должны быть заперты; кресты и изображения святых закрыты траурным крепом. Кроме того, запрещалось совершать венчальные обряды, погребение мертвых и всякое другое церковное богослужение до тех пор, пока король Филипп не изгонит свою наложницу и не призовет королеву Ингебургу, свою законную супругу.

Когда Тибо услышал, что презренное название наложницы применяется к Агнессе Меранской, кровь бросилась ему в лицо и рука невольно ухватилась за эфес кинжала. Однако он обуздал первое движение и дослушал легата, произносившего уже отлучение от церкви короля Филиппа, используя те устрашающие формулы, которые установила римская церковь, призывая все проклятия небесных сил на главу виновного.

«Да будет над ним проклятие на всю жизнь и после смерти, – говорил легат, – да будут прокляты его дети, стада и имущество! Да никто не называет его братом и не подает ему лобзания мира! Да ни один священнослужитель не оказывает ему помощи своими молитвами и не допускает его к подножию алтаря! Да бегут от него все люди во время жизни его и на смертном его одре, да найдет он только поругание и отчаяние! Да остается тело его без погребения и ночная роса да убелит его кости! Да будет он проклят в этом мире, и в будущем во веки веков!»

Исчисления всех бедствий тянулись долго, с неумолимой жестокостью. На коленях, с молитвами и трепетом внимал народ этим проклятиям, которые не возмущали его негодованием, и когда легат увенчал их произнесением имени Святой Троицы, источника всех благ и милосердия, тогда пронесся гул и все голоса присоединились к торжественному и пламенному восклицанию духовенства: «аминь!»

Внезапно светильники погасли, наступила гробовая тишина: духовенство на коленях безмолвно молилось, испуганный, смущенный народ тихо выходил на улицу. Тибо бессознательно пошел следом.

Душой его завладела одна-единственная мысль. Герцог Истрийский, отец Агнессы, узнал гораздо раньше французского двора о мерах, замышляемых папой с целью заставить короля Филиппа развестись с Агнессой, и предвидя оборот, который примет борьба, герцог желал, чтобы в таком случае его советы вовремя достигли дочери. Не смея свободно выразить свои мысли в письме, он выбрал в поверенные одного из рыцарей, останавливавшихся при его дворе на обратном пути из крестовых походов, предоставляя его предусмотрительности решить, в какую именно минуту исполнить его поручение, чтобы напрасно не напугать королеву Агнессу.

Тибо д’Овернь был избран таким поверенным; ему дали поручение сказать королеве, что отец умоляет ее не сопротивляться воле святейшего отца, если ему угодно будет разорвать ее союз.

Тибо знал, что такое поручение разобьет сердце Агнессы, но между тем радостное ощущение надежды, прежде лишь промелькнувшее в его сердце, теперь загорелось яснее, потому что он не сомневался даже, что королева безропотно покорится воле своего отца. Граф сознавал, что минута наступила, но все никак не мог решиться, и сердце его раздиралось надвое.

Трудно было бы выявить причины, побудившие его принять решение; во всяком случае, когда он вернулся в гостиницу, где оставалась его свита, решение это было уже принято.

– Важное дело призывает меня в Париж, – объявил Тибо своему доверенному оруженосцу. – Мы отправляемся немедленно.

Чтобы ускорить отъезд и возбудить энергию своих людей, граф Тибо выказал большую деятельность, какой в нем давно уже не замечали.

Лишь только приговор был произнесен, духовенство сочло своим долгом немедленно привести его в исполнение, и граф, совершая свое путешествие, мог вполне измерить всю глубину отчаяния и бедствия, распространившегося по стране.

В ту эпоху живой и простодушной веры, когда религия занимала такое важное место в жизни народа, пронизывая так сказать во все его существо, никому и в голову не приходило сомнение, чтобы Франция не оказалась проклята Богом. Ежедневное, можно сказать, ежечасное лишение народа потребных ему религиозных утешений и подкреплений не выходило из его ума и не давало ему покоя. Двери церквей были заперты; кресты по дорогам закрыты черным; колокола, указывавшие часы дня и ночи, не звонили ни в городах, ни в деревнях. Этот резкий переход к тишине и безмолвию пробуждал мрачные мысли как в душе барона, охотившегося по лесам, так и в душе крепостного, доканчивавшего работу на полях своего властелина.

Каждую минуту, на каждом шагу новые впечатления еще глубже врезались в напуганные умы под страшным влиянием интердикта. Воскресенья нельзя стало отличить от будничных дней. Родившегося младенца священник крестил ночью, украдкой, как бы совершал преступление. Обряд венчания со всеми своими радостями был вычеркнут из календаря жизни. Больные умирали без исповеди, как будто и надежды не было на спасение; мертвые без священных молитв зарывались в неосвященную землю, где, по мнению того времени, оставались под властью злых духов. Даже кладбища были закрыты, и живые лишены печальной отрады плакать и молиться на могилах своих дорогих покойников.

Повсеместно страна пребывала в мучительной тревоге, которая при малейшем возбуждении могла вспыхнуть и превратиться в мятеж против короля. Но по мере приближения к Иль-де-Франсу страшные признаки гнева римской церкви исчезали. В те времена всякое известие расходилось медленно, и приговор папского легата не распространился еще так далеко.

При дворе не ходили еще слухи о принятых мерах собора, и о нем мало думали, потому что мало боялись; Филипп Август не верил, чтобы папа так скоро привел в исполнение свои угрозы. К тому же, у него имелись другие заботы.

Артур Бретонский – тот юноша, для которого королева Агнесса вышивала одежду, – был лишен престола английского и своих французских владений своим дядей Иоанном Безземельным, и вместе со своею матерью, герцогиней Констанцией, попросил убежища при дворе Филиппа. Давно уже король искал только удобного случая, чтобы вступиться за права сироты, принятого им под свое покровительство, и теперь наступило благоприятное время.

Иоанн Безземельный был самым недостойным и возмутительным королем, и очень скоро настроил против себя своих подданных. Английские бароны, возмущенные его гнусным лихоимством, отказывались оказывать ему помощь; французские вассалы, возмущаемые его безнравственностью, не щадившей даже их дочерей, открыто восставали против него и толпами собирались в Париж, чтобы оказывать должные почести Артуру как своему законному властелину.

Король Филипп всех принимал благосклонно и даже решился поддерживать их всей своей властью, потому что Иоанн Безземельный не прощал ему убежища, предоставленного герцогине Констанции и ее сыну. Будучи крупнейшим вассалом и, следовательно, естественным союзником папы, он посредством интердикта приобретал страшное оружие против своего сеньора. По всем этим причинам дело мудрой и предусмотрительной политики требовало предупредить опасность и низвергнуть грозного врага.

Несколько дней спустя после созыва собора в Дижоне Филипп пригласил к себе баронов из Анжу и Пуату для принесения присяги новому герцогу и, желая придать больше блеска и торжественности этой церемонии, в этот самый день лично произвел Артура в рыцари.

Блистательно было это торжество, для которого Филипп приготовил самую роскошную обстановку. Благородная осанка Артура, его прелестная наружность, сверкающий взгляд, в котором горела пылкость Плантагенетов, привлекли к нему сердца баронов, и когда король Филипп, в качестве восприемного отца нового рыцаря, взял его под руку и вышел с ним из часовни, со всех сторон раздавались восторженные крики и рукоплескания.

В обширной зале совета Филипп Август занял место на троне, Артура же посадил по правую руку и, обращаясь к баронам, последовавшим за ним, произнес следующую речь:

– Рыцари и бароны Анжу и Пуату! К вам прежде всего относится моя речь! Уступая просьбам вашим, многократно повторяемым, избавить вас от гнета узурпатора престола и возвратить вам законного властелина, мы вручаем вам нашего возлюбленного брата Артура Бретонского. Берегите его, как следует храбрым рыцарям, докажите, что вы честные и верные подданные, потому что он ваш законный государь, как сын Жоффруа Анжуйского, брата которого, Иоанна, вы изгнали. Вследствие чего мы, Филипп, король французский, призываем вас принести присягу верности вашему законному властелину.

Бароны пришли в сильное волнение, и сир де Лузиньян, предводитель мятежных баронов, наиболее ненавидевший короля Иоанна, выступил вперед и, преклонив колено перед Артуром, сказал:

– Я, Гуго ле Брен, сир де Лузиньян и граф де Ла-Марш, приношу присягу верности Артуру Плантагенету, моему верховному властелину по праву рождения, за исключением прав короля французского. Я даю обет служить ему, как подобает верному вассалу, платить за него выкуп в случае, если он попадет в плен, и предоставлять в моем жилище почетное убежище его жене и детям.

Тогда Артур взял его за правую руку, поднял и поцеловал в правую щеку. Затем все бароны по очереди подходили к престолу и произносили такую же присягу верности Артуру.

– А теперь, рыцари и бароны, – сказал Филипп, когда последний из них поднялся, – хоть я вполне уверен в вашей храбрости и верности, и не сомневаюсь, что с помощью Бога и вашего права вы без труда одолеете и обратите в бегство похитителя престола Иоанна и его шайку грабителей, однако я не желаю без некоторого вспомоществования отпустить моего благородного брата и крестника по рыцарскому достоинству. Итак, Артур, – продолжал он, обращаясь к молодому герцогу, – выбирай кого хочешь из моих баронов, чья помощь будет для тебя наиболее приятна, и клянусь честью, я сочту своим врагом того, кто, будучи назначен тобой, откажется помогать тебе всеми своими силами и средствами.

– Если ваше величество предоставляет мне выбор, – отвечал Артур с живостью, – то я прежде всего назову сира де Куси, того храброго рыцаря, который остался победителем на турнире Шампо и был тогда же представлен вами мне.

– Сегодня же пошлю за ним, Артур, и для того чтобы он имел свиту, достойную твоего сана, я отдаю ему под начальство вассалов Танкарвильских, теперь перешедших в мое владение, и кроме того, роту брабантов с жалованьем из моей казны. Но кого еще желаешь ты избрать?

– Я избрал бы Гуго де Данпьера и сира де Боже, – отвечал молодой герцог, окинув взглядом обоих баронов, – если бы только был уверен, что они согласятся сопровождать меня.

– Я ручаюсь за них! – воскликнул король.

– И совершенно справедливо, государь, – сказал Гуго де Данпьер, – потому что я всегда готов вскочить на седло за правое дело. Мне надо двадцать дней, чтобы созвать моих вассалов, но на двадцать первый день я буду в городе Туре с шестьюдесятью храбрыми рыцарями.

– А я, – воскликнул сир де Боже, – явлюсь туда и в тот же день с двумястами славными копьеносцами.

– Много благодарен, благородные рыцари! – воскликнул Артур, сильно обрадованный. – С помощью вашей и моих храбрых баронов я не знаю такой опасности, на которую не пойду без страха.

Многие рыцари, назначенные юношей по настойчивому желанию короля, приняли это назначение также восторженно, после чего юный герцог встал со своего места и смешался с толпой знати.

Пока он выражал ей свою благодарность, а Филипп диктовал секретарю письмо к Куси, опустевшие места вдруг оказались заняты вновь прибывшими архиепископом Реймсским, епископом Парижским и многими аббатами.

– Вы опоздали, господа, – сказал король, бросив на них неблагосклонный взгляд, – церемония уже кончилась.

Не обращая на них больше внимания, король продолжал диктовать: ни один из прелатов не дал ответа. Тихо, полушепотом разговаривали они, и по их тревожным взорам, по озабоченным лицам видно было, что церковники находятся под влиянием тяжелых обстоятельств.

Еще минута, и дверь снова отворилась; в зале появились два прелата в итальянских костюмах. Филипп, наклонив голову к секретарю, стоявшему на коленях перед ним, не заметил новых гостей. Каково было его удивление, когда внезапно слух его огласился громкими латинскими анафемами против него и его королевства.

– Клянусь небом! – закричал он, выпрямившись и вспыхнув от гнева. – Эта дерзость превосходит всякие пределы! Неужели они осмелились наложить интердикт на мое королевство?

Хоть этот вопрос ни к кому конкретно не обращался, прелаты сочли за нужное ответить. Поднялся со своего места епископ Реймсский, лицо которого залилось краской, выдавая сильное волнение.

– Справедливость вашего предположения слишком очевидна, государь, – сказал он дрожащим голосом, – наш святейший отец после тщетных попыток привести вас к покорности кроткими убеждениями, оказался вынужден прибегнуть к строгим мерам, и хотя предпринял их с искренним сокрушением…

– Как! Это вы со мною осмеливаетесь разговаривать таким образом?! И вы не стыдитесь произносить себе приговор? Выгоните вон этих людей, – продолжал он, указывая на двух итальянцев, которые, не понимая французского языка, продолжали чтение. – Если они не захотят выйти в дверь, то выкиньте их из окна! Но нет! – продолжил король, сдерживая свой гнев. – Они только жалкое орудие. Уведите их, но не причиняйте им зла! Я не хочу их видеть… Теперь, архиепископ Реймсский, дайте мне ответ! Помогали ли вы папе в этой новой дерзости? Давали ли ему на то согласие?

– Что мог я поделать, государь? – смиренно спросил архиепископ.

– Что вы могли делать? – воскликнул Филипп Август. – И вы еще смеете меня об этом спрашивать? А вот я научу вас, что вы должны были делать! Защищать права французского духовенства и права своего законного государя! Вы не должны были признавать власть, несправедливо присвоенную честолюбивым прелатом! Повинуйтесь ему во всем, что законно, но твердо сопротивляйтесь ему, когда он протягивает руку на чужую собственность! Пусть знает, что Франция – свободная страна, где не потерпят узурпации! Вот что вы могли сделать, архиепископ Реймсский, и клянусь Богом, вы раскаетесь, что не сделали этого!

Ропот негодования послышался в толпе прелатов.

– Выслушайте меня, епископы Франции, и вы первый отвечайте мне, архиепископ Реймсский! Не все ли вы добровольно, по зрелом обсуждении и с согласия всего французского духовенства разрешили мне развод с Ингебургой, принцессой Датской?

– Действительно, я произнес это разрешение, – отвечал архиепископ. – Но…

– Тут не может быть никаких недомолвок, и я слышать не хочу ваших теперешних «но», – возразил король сурово. – Вы разрешили развод. У меня хранится документ, подписанный вашей рукой – этого для меня достаточно. Ну а вы, епископ Парижский, разве вы тоже не произносили этого приговора, как и все вы, епископы и прелаты?

Никто из них не мог опровергнуть факта, а потому все молчали.

– Так слушайте же, – воскликнул король. – Клянусь Богом живым, что разрешение, вами произнесенное, будет сохранено, и вы тоже будете поддерживать его! Если вы виновны в том, что произнесли его, то пускай на вас падает позор и казнь, но ни я, ни та, которая мне дороже жизни, не должны пострадать. Если есть во Франции какой-нибудь епископ, который не разрешал развода, пусть он налагает интердикт на свою епархию, если желает того – я не стану ему противиться! Но если кто-нибудь из принимавших участие в соборе, прелат или аббат, осмелится это сделать, – я выгоню его из епархии, лишу сана и доходов и навеки изгоню из моего королевства. Не забудьте этого, господа, потому что я сдержу мое слово, это так же верно, как и то, что я король!

Когда Филипп произносил эти слова, сурово и грозно обводя взором собравшихся прелатов, голос его звучал громогласно, а глаза метали молнии. Никто не осмеливался поднять на него взор; все головы склонились долу в безмолвном смущении.

– Что же касается папы, – сказал Филипп, – то передайте ему от меня: я не искал войны. Но если ему так хочется войны, он ее получит! Бароны и рыцари, – продолжал государь, сходя со ступеней трона, – заседание окончено! Кто из вас находит, что мои снова соответствуют чести и достоинству короля, тот пускай следует за мною.

Он вышел из залы вместе с Артуром, большинство баронов поспешно последовало за ним.

В этот самый вечер граф Тибо д’Овернь приехал в Париж.

Глава X

Прошло уже три недели со времени отъезда графа Жюльена и Алисы, а Куси, запершись в своем замке, не имел о них никаких вестей. Он грустил, сердился, все ему опротивело, даже охота была забыта – даже охота, это первое утешение баронов феодальных времен!

Внешний мир, казалось, перестал для него существовать, целые часы проводил он на стенах замка, тоскливо глядя на большую дорогу и глубоко вздыхая, когда путешественники, изредка показывавшиеся на ней, вдруг сворачивали в сторону или обходили холм, не останавливаясь.

До него дошли уже сведения о страшной войне, разгоревшейся между королем Филиппом Августом и Иоанном Безземельным, и потому со дня на день он ожидал королевского гонца, призывающего его под королевское знамя. Но вестник не являлся, а если бы и явился, так возникли бы новые преграды, которые только увеличили бы затруднительное положение сира Куси.

Чтобы занять почетное место в королевской армии, барону надлежало явиться с многочисленной свитой, а у него такой возможности не было. Кошелек его до того опустел, что в нем не оставалось ни одного безанта.

В тот самый день, когда Артур Бретонский был произведен в рыцари, Куси сидел на стене и печально глядел на парижскую дорогу; вдруг на далеком горизонте показался путник, направлявшийся прямо к замку. Куси почти не обратил на него внимания, так как привык за эти недели, что все его надежды рассыпались в прах. Но путник миновал все ответвления и направлялся прямиком к холму, на котором стоял замок, и тогда Куси стал присматриваться к нему.

То был старик с длинной седой бородой и в темной рясе, и Куси бросился к нему навстречу, узнав в нем отшельника Бернара, спасшего ему жизнь в Оверни. Он помог ему взойти на ведущий в замок крутой скат с такой заботливостью, как будто старик был его родным отцом.

– Добро пожаловать, дорогой отче, – сказал хозяин, – случайно ли вы пожаловали сюда или вздумали погостить у меня?

– Я желать видеть вас, сын мой, и узнать, что с вами делается. Если бы не случай, заставивший меня приостановить мой путь, так давно я был бы у вас. Мне хотелось знать, не совершили ли вы еще какого-нибудь сумасбродства, которое могло бы подвергнуть опасности вашу жизнь.

– Пока еще нет, любезный отче, – отвечал рыцарь, улыбаясь. – Тем не менее я очень рад видеть вас у себя. Мне необходимо услышать добрый совет, и после того как вы подкрепите свои силы пищей, я попрошу вас высказать свое мнение насчет некоторых тревожащих меня вопросов.

– А когда я выскажу вам свое мнение, вы все-таки поступите по собственному убеждению. Не так ли? Но прежде я позавтракаю. Прикажите, сын мой, одному из долговязых лентяев, которые служат вам, подать мне кресс-салат и кружку воды.

– Как это? Неужели после такого продолжительного путешествия вы не подкрепите свои силы более существенной пищей?

– Я дал обет никогда не прикасаться к еде, чувствовавшей биение жизни и трепет смерти. Всякая жизнь изливается от Бога, и человек обязан уважать ее. Но что вы задумчивы, в чем причина вашей печали? Что с вами произошло? – спросил заботливо отшельник, внимательно вглядываясь в лицо молодого рыцаря, черты которого потеряли прежнее выражение беззаботного веселья, которым они отличались в первое свидание.

– Вы не ошибаетесь, отец мой; я слыхал, что время держит в каждой руке по чаше: одна из них полна сладостей, другая горечи, и что человек, пока жив, должен упиваться ими по очереди. Много было счастливых дней, когда я утолял жажду только из первой; теперь настала очередь другой чаши.

– Против этого зла есть одно лекарство, сын мой!

– Смерть? Вы это хотите сказать?

– Нет, крест нашего Господа Иисуса Христа. В кресте он дает нам надежду и награду; крестом утешает нас во всех скорбях. Сядьте подле меня, пока я отдохну немного, и выслушайте, что я вам скажу. Видели ли вы когда-нибудь человека более согбенного от старости и лет, более изможденного лишениями под бременем жизни, чем тот старик, который теперь предстоит перед вашими глазами? Слушайте же, было время, когда и я был молод, преисполнен сил и энергии, богат, окружен почетом, славою. Гигант в глазах моего тщеславия! Я обладал обширными владениями, мой меч всегда блистал в первых рядах сражений, я был принят при всех дворах, моих советов слушали государи! Я сжимал в объятиях первую любовь моего сердца и – дивное дело! Эта любовь только усилилась после брака и наконец обратилась в такую страсть, что я для нее пожертвовал честолюбием, гордостью и счастьем.

– И как вы были счастливы! – сказал Куси, думая об Алисе.

– Я поступил как игрок, который вверил случайной кости все, что имеет, и проиграл! Та, которую я любил, умерла, оставив меня одиноким, без детей и без надежды. Я пробовал опять вступить в мир, думая хоть что-нибудь найти, чтобы наполнить пустоту жизни. Я не говорю о сердце: сердце для меня – могила навеки замкнутая, даже в мыслях. Мне было сорок лет, и я обратился к людям моего возраста. Но в них нашел я только скотов, преданных самым грубым, плотским наслаждениям; не людей, а диких зверей, хищников и сластолюбцев, которые упивались кровью для того, чтобы подкрепить тело, разрушаемое развратом. Я отвернулся от них и пошел к старикам. Но старики оказались угрюмыми ворчунами, вечно осуждающими настоящее, жалеющими о прошлом, большими эгоистами в своих сокрушениях, чем другие в своих наслаждениях. Тогда я смешался с толпой юношей и нашел в них благородные стремления, великодушные ощущения, сердца открытые, но людей легкомысленных, самонадеянных, необузданных, не знающих предела в своих страстях. Утомленный бесполезными поисками, я вернулся в свое уединение. Тут мое сердце увяло, душа иссохла, и я жил в печали и плаче до тех пор, пока божественный свет не озарил мое сердце. Тогда, покинув жилища человеческие, я пошел искать у подножия креста того мира, который никогда не мог дать мне свет со всеми его суетными благами; здесь нашел я его, сын мой. Да, как бы ни казался я несчастным в ваших глазах, однако я никогда не был так счастлив, как теперь, потому что в сердце моем загорелась искра любви, которую ничто в мире не может уничтожить, и душа моя беспрестанно оживляется надеждами неба.

Пораженный увлекательной речью отшельника, Куси внимал ему с благоговейным удивлением, но тут появление Онфруа вернуло его мысли в земное русло.

– Сир Ги, – сказал старый домоправитель, почтительно поставив перед отшельником чашку свежей воды и тарелку кресс-салата. – Какой-то всадник мчится во весь опор прямо к замку.

– Всадник! – пылко воскликнул Куси.

– Если верить словам Гуго де Барра, то это королевский гонец.

– Прикажите открыть ворота и спустить мост! – воскликнул рыцарь. – Наверно, это давно ожидаемый вестник.

Он не ошибся. Прошла минута, и явился Гуго де Барр в сопровождении королевского гонца.

– Я получил приказание не дожидаться ответа, сир Куси, – сказал гонец, подавая ему королевское послание. – Лишь один ответ приличен и достоин такого призыва, а король питает к вам такое уважение, что даже не допускает сомнения в возможности противного.

– Вполне благодарен его величеству. Вероятно, кто-нибудь поднял перчатку, которую я бросил в защиту королевы? Клянусь небом, я заставлю раскаяться дерзкого. Но я знаю, что ты спешишь, приятель. Скорее опорожни кубок вина и ступай!

Вестник повиновался, и, когда он удалился, Куси разрезал шелковый шнурок, связывавший послание, и внимательно прочитал уже известное нам содержание письма.

Филипп приглашал Куси присоединиться к защитникам Артура Бретонского, объявляя ему вместе с тем, что в этой связи он передает ему начальство над танкарвильскими вассалами и брабантской ротой, жалованье которой будет уплачиваться из королевской казны.

Живой радостью запылало лицо молодого рыцаря, но только на минуту; вскоре оно омрачилось выражением гнева и досады: ему припомнилось, что у него совершенно нет денег.

– Кажется, вы встревожены, сын мой, – промолвил старый отшельник, заботливо наблюдавший за ним. – Разве полученная вами весть печальна?

– Еще хуже, добрый отец. Мне предлагается случай прославиться, а я должен отказаться от него из-за бедности. Но лучше прочтите сами, – продолжал он, подавая ему королевское послание. – Король призывает меня к мечу, а мне нечем поддержать честь моего имени; у меня нет ни одного безанта, чтоб облачить мою свиту, возвратившуюся в лохмотьях из Палестины. Что касается до брабантцев, королю легко говорить! Необходимы деньги, чтобы собрать их, а где найду я эти деньги? Он не подумал, что писал нищему. А если я пошлю отказ, то что обо мне подумают? Ах, бедность есть тяжелое проклятие! Она связывает душу, как и тело: ни благородные стремления, ни великие подвиги не позволены тем, кто окован этими скаредными узами.

– Только это терзает вас, сын мой?

– А разве этого мало? Перед вами открывается поприще славы и счастья, и вы видите, что все лучшие надежды разбиваются о презренные преграды!

– Сын мой, никогда не следует сомневаться в благоприятном исходе, – сказал старик с улыбкой, – тем более что для преодоления этих преград требуется только горсть золота.

– А когда у меня ее нет? Если я не знаю откуда мне ее взять?

– Отчего бы не продать чего-нибудь, чтобы достать золота? Осмелюсь предположить, что за этот карбункул, блестящий у вас на пальце, вы добудете достаточное количество золота, чтобы вывести вас из затруднения.

– Как? Этот перстень! Да я никогда не расстанусь с ним, – воскликнул Куси запальчиво. – Лучше лишиться руки, которая носит его, чем продать.

– Понимаю, подарок женщины, – сказал отшельник, нахмурившись.

– Нет, по чести нет: это подарок достойного и храброго рыцаря графа де Танкарвиля. Когда я, будучи пятнадцатилетним юношей, отправился в Палестину, он сам надел этот перстень мне на палец и дал несколько мудрых советов, которым я всегда старался следовать. Теперь, когда смерть разлучила нас, этот перстень дорог мне как воспоминание о дяде. Видите ли, отец мой, я суеверен, как араб в пустыне: этот перстень служит мне как бы талисманом против моего сумасбродства. Поэтому я не променяю мой талисман даже за королевство.

Странное волнение овладело отшельником. Он отвернулся, и словно слеза блеснула на его изможденных глазах.

– Вот как? – промолвил он несколько дрожащим голосом. – А я знаю ювелира, который дал бы вам за него хорошие деньги.

– Говорю вам, что это невозможно. Но вы напомнили, что у меня есть еще хороший изумруд, который был куплен мной в пору благоденствия у одного жида в Аскалоне. Если мне дадут за него хоть четверть той суммы, которую я за него тогда заплатил, то при нынешних обстоятельствах это будет для меня состоянием.

– Так доверьте его мне – мой ювелир честный человек и без всякого сомнения даст за него известную сумму, которой с избытком хватит, чтобы вывести вас из затруднительного положения.

– Вы беретесь за эти хлопоты, отец мой?

– Да, и через три дня вы получите деньги. Только для этого мне надо сейчас же отправляться в путь.

Куси послал немедленно своего пажа за изумрудом и, вручив его пустыннику, проводил гостя до ворот замка.

Паж, смотря вслед старику, исчезавшему вдали за холмом, воскликнул, выразительно покачав головой:

– Ах, сир Ги! Старик унес ваш изумруд, и я боюсь, что вы никогда уже о нем не услышите. Слава Богу, что карбункул не попался ему в руки, а его-то ему и хотелось! В первый раз как он увидел вас в Оверне, то глаз не спускал с этого перстня, и мне кажется, сорвал бы его с вашего пальца, если бы не было там нас с Гуго де Барром.

– Ты не серьезно? – удивленно спросил Куси.

– Это истинная правда. Но отшельник еще не далеко ушел и если вы позволите…

– Довольно, замолчи! – сказал Куси, сердито пожимая плечами. – Ты сам не понимаешь, что говоришь. Ступай, позови ко мне Жоделля! Он нужен мне сию секунду.

Паж повиновался и через минуту явился Жоделль.

– Ну, господин атаман, – сказал Куси с насмешкой, – нашелся барон, который желает нанять ваших двести брабантов.

– Неужели это вы, сир Ги? – воскликнул Жоделль, притворяясь сильно обрадованным.

– Именно так. Но есть у тебя вести о них?

– Вам известно, сир Ги, что после каждой войны наши роты вынуждены рассеиваться по стране, чтобы добыть какие-либо средства к жизни. И вы, вероятно, не сомневаетесь, что у нас имеются способы собраться при необходимости в одном месте. Но открыть этот способ я вам не могу – это наша тайна.

– Я и не требую этого, – заявил Куси. – Но если тебе известно, где можно собрать твоих людей, то сообщи им, что по поручению короля сир де Куси собирает свободную роту на службу Артуру Плантагенету; что жалованье будет им уплачиваться из королевской казны, также как и в последнюю войну, и что я согласен принять их под мое знамя. Но помни одно: я хочу получить людей уже служивших в армии, привыкших к дисциплине и обращению с оружием. Мародеров я буду наказывать без всякой жалости.

– Хоть они и бродяги, а все же храбрые солдаты, – возразил Жоделль. – Я знаю их, и вы будете ими довольны.

В тот же день он покинул замок. Чтобы встретиться со своими товарищами далеко идти ему не пришлось, потому что они в точности выполняли все его приказания. Однако, не желая показать, что ему так легко было уладить дело, он целых двое суток провел на новом привале.

Куси за это время получил от госпожи Гертруды, через посредство Гуго де Барра, вести об Алисе, которые воскресили его мужество. Граф Жюльен действительно отправился ко двору короля Иоанна в сопровождении Гийома де Ла Рош-Эймона. Само собой разумеется, Алиса должна была сопровождать своего отца, и эта весть конечно, не обрадовала Куси. Но старый граф, отправившись в Руан, при настоящем положении дел совершал тем государственную измену и потому не хотел прибегать к окончательному заключению союза с Гийомом прежде чем увидит, какой оборот примут дела. Старик наотрез заявил жениху, что до исхода войны не согласен вручить ему руку дочери.

Война могла затянуться и ее исход мог совершенно изменить положение сира Куси в его пользу. Вверяясь своей счастливой судьбе, молодой рыцарь спешил в поход, который мог приблизить его к Алисе и доставить ему случай видеть ее.

По всем этим причинам Жоделлю был оказан самый благосклонный прием, когда явившись на третьи сутки, он объявил своему господину, что ровно в полдень его товарищи соберутся у подножия холма, готовые принять его предложение. Куси воспользовался свободным временем, чтобы заставить Жоделля отыскать и исправить всякое оружие, находившееся в замке. В наступательном оружии не было недостатка и оружейная зала наполнилась стрелами, луками, мечами, секирами и копьями; зато оборонительных было очень мало, потому что они были дороже, а в них-то именно наемные бродяги и нуждались больше всего.

Ровно в полдень рыцарь де Куси в сопровождении своего оруженосца, пажа и четырех воинов вышел из замка и вскоре увидел брабантов: издали они производили такое прекрасное впечатление, что рыцарь был очарован, и ему показалось, что он никогда не видел лучших кавалеристов. Но подойдя ближе, испытал жестокое разочарование при виде их лохмотьев и заржавленного оружия и не смог не выдать оного. Но это еще не все – в этой роте не нашлось бы и двух человек, вооруженных одинаково: на одном был панцирь, на другом латы, а большинство в плохих полукафтанах. Тоже разнообразие царствовало и в наступательном оружия. Куси, несмотря на свое затруднительное положение, покатился со смеху, вообразив, какую он будет представлять картину, предводительствуя подобным отрядом!

Неожиданное обстоятельство вскоре внушило ему надежду поправить эту беду. Пока он рассматривал своих оборванцев, мимо него крестьянин прогнал осла, нагруженного песком, направляясь прямо в замок.

– Что это ты везешь в Куси-Маньи, добрый молодец? – спросил у него рыцарь.

– Песок для владетеля замка.

– Песок? Клянусь честью! Да ведь это дар неба: песок нам необходим, чтобы отчистить ржавчину на оружии. Но ты, может быть, ошибаешься?

– Я не хотел говорить правду перед этими грабителями, – сказал крестьянин, отходя с рыцарем в сторону. – В этом мешке тысяча серебряных марок.

– Тысяча серебряных марок? Но кто же мне их посылает?

– Это я привез вам от святого старца Бернара в уплату за изумруд.

– Ну, это иное дело! – воскликнул Куси радостно. – Вези песок в замок любезный, ты не даром потерял время и труды! Гуго де Барр! – продолжал он, подзывая к себе оруженосца. – Скачи во весь опор в Вернон и гони ко мне оружейников, со всего города и со всем наличным запасом оружия. А ты, Эрмольд, лети в Жизор и распорядись точно так же. Тысяча серебряных марок! Клянусь небом! Да этого достаточно, чтобы вооружить целую армию!

Может быть это было некоторое преувеличение, но, во всяком случае, Куси очень скоро вооружил своих брабантов, и на другой день уже торжественно въезжал в Париж во главе отряда, заново и отлично вооруженного и сверкающего на солнце, как громадная змея в стальной чешуе.

Глава XI

В тот же вечер, точно в полночь, какой-то мужчина небольшого роста, толстенький и коренастый, тяжелыми шагами шел через лес по тропинке, ведущей из Венсенской деревни в хижину пустынника Бернара. Бурная и темная ночь, черные тучи, полные электричества, носились по небу и, гонимые сильным ветром, собирались грозными массами; лесная тропинка была погружена во мрак.

Маленький толстяк приходил в явное недовольство от неприятных толчков, которым подвергалось его выпуклое чрево при порывистой ходьбе по камням и пням, загромождавшим всю дорогу. Он бормотал сквозь зубы или ворчал на мальчика, который шел впереди, освещая ему дорогу факелом, свет которого ветер грозил каждую минуту погасить.

– Да точно ли ты знаешь дорогу, мальчуган? – спросил он грубо, стараясь удержать в равновесии свою особу, сильно пострадавшую от нового толчка о камень. – В такую бурю я и ради кардинальской шайки не хочу заблудиться в этом лесу!

– Знаю ли я эту дорогу? Как не знать, когда я каждый день хожу по ней. Ведь я прошу святого старца молиться за мою бабушку, которой девяносто лет и которая страдает водянкой.

– Лучше бы ты молил Бога, чтоб он прибрал ее скорее к себе, – пробормотал путник с досадой. – Ах, какое глупое путешествие я вздумал предпринять, именно так, – продолжил он, стараясь отцепить репейник от длинной полы одежды. – И не говорю о цели моего оного: цель святая, праведная и достойная, но пускаться в дорогу в такую ночь! Осторожнее, болван – ветер задует факел, если ты не поостережешься! А между тем я не мог иначе поступить. Настоятель монастыря Св. Берты справедливо сказал, что, пойди я советоваться с пустынником в белый день, так меня сочли бы неспособным управлять епархией.

В эту минуту сильный порыв ветра задул факел.

– Ну, не говорил ли я тебе, дурак, не советовал быть осторожнее? – воскликнул он с отчаянием. – Ну что теперь с нами будет?

– О, не беспокойтесь! Я так хорошо знаю эту дорогу, что дойду с зажмуренными глазами. Не бойтесь, я приведу вас на место.

– Верю, верю, милое дитя, – сказал толстяк, бросая вокруг себя тревожные взгляды. – Но леса-то я не люблю по ночам. Особенно про ваш ходят недобрые слухи: говорят, что злые духи в нем поселились, а известно, дьявол силен в ночное время… А я… я-то не совсем уверен в своей праведности. Ай! – воскликнул он, ударившись ногой о большой пень, преграждавший дорогу.

Толстяк покачнулся и тут же растянулся бы во весь рост, если бы рука его не опустилась вовремя на плечо мальчика, служившего ему проводником.

– Проклятый пень! Да будет проклят он отныне и до века. Господи, прости мне, окаянному грешнику. Опять произнес я анафему! Вот ни как не могу вытравить ее из памяти! Да будет она проклята! Далеко ли еще, дитя мое? Но что это за шум? Слышишь?

– Это ветер шумит. Вы, горожане, понятия не имеете, какую суматоху производит иногда ветер в лесу.

Сильный порыв ветра рассеял облака, луна выглянула из-за туч, и ее бледные лучи пробились сквозь густую листву столетних дубов. Низенький толстяк, увидев развалины знакомой гробницы и хижину отшельника, не задумавшись, прервал его молитвенное безмолвие.

– Слава Тебе, Господи! Я спасен! – закричал он и, со всех ног бросившись к хижине, стал стучать в дверь кулаком.

– Отец Бернар, отец Бернар! Отворяйте скорее.

– А кто ты, прерывающий мир и безмолвие моей кельи?

– Смиренный служитель Божий, ваш соотечественник и друг.

– У меня нет друзей на земле, – сказал отшельник, отворив дверь и явившись на пороге с лампой в руках. – Как! Это вы, епископ Парижский?

– Тише! Ради самого Бога, тише! Этот мальчик не должен знать, кто я. Украдкой и по важному делу пришел я к вам.

– В священных книгах сказано: что ты делаешь втайне, то будет провозглашено явно, – возразил отшельник. – Но куда денется этот ребенок, пока мы будем разговаривать? Если он напугался также, как и вы, то его нельзя вот так бросить под открытым небом.

– О! Я не боюсь, добрый отец! Мы с лесом старые знакомые, да и что может сделаться худого, когда я так близко от вашей хижины.

– Хорошо, мой добрый мальчик, – сказал пустынник, гладя его по светло-русой голове. – Посиди на пороге, если же станет тебе страшно, так просто толкни дверь.

Мальчик повиновался. Пустынник ввел епископа в хижину, пригласил сесть на ложе из соломы и мха. Епископ рухнул на него, и прошло несколько минут, прежде чем он мог заговорить, совсем задыхаясь от усталости и страха.

– Да спасет и помилует Господь мою душу! – наконец воскликнул он. – Только моя любовь к церкви и забота о бедных христианских душах, требующих моих молитв, могли заставить меня подвергаться опасностям, которые я испытал в эту ночь!

– А между тем ваша паства, как говорят, не находится еще в таком бедственном положении. Уверяют, что сила интердикта не действует еще в вашей епархии.

– Справедливо! К несчастью, слишком справедливо! – произнес епископ с сильным сокрушением духа, воображая укор в замечании пустынника. – Но я никак не мог иначе действовать, отец Бернар. Нет в мире человека, который желал бы искреннее меня покоряться душой и волей нашему святейшему отцу, но могу ли я вырвать из уст моей бедной паствы хлеб жизни, которого она жаждет ради вечного спасения своего? Притом король Филипп при первом же моем слове закричал как бешеный: «Берегитесь, епископ Парижский! Подумайте хорошенько о том, что вы намерены делать. Вы, французские прелаты, все таковы: вам бы только вкусно есть да сладко пить, а до положения государства вам дела нет! Но я всех вас прогоню из епархий, если услышу об этом интердикте и отниму у вас все доходы и преимущества. Увидим тогда, где-то вы найдете то, что здесь потеряете!»

Улыбка презрения и насмешки проступила на лице пустынника, видимо разделявшего мнение короля о французском высшем духовенстве, которое, пренебрегая всеми угрозами и предостережениями римского двора, продолжало вести роскошную и безнравственную жизнь, возбуждавшую общий ропот. Однако старик не сказал этого, а только осведомился у епископа, что тот намерен делать.

– Вот об этом-то я и пришел с вами посоветоваться, отец Бернар, – отвечал прелат с сокрушением. – Король разъярился, и эти преграды только усиливают его любовь к Агнессе. Он прогнал уже нескольких епископов за то, что они объявили у себя интердикт; конфисковал имения баронов, их поддерживавших. Такая же участь ожидает меня, если я ему не стану повиноваться. С другой стороны, если я ослушаюсь папского поведения, то подвергаюсь отлучению от церкви. Что вы бы стали бы делать на моем месте, отец Бернар?

– То, что предписывает долг. Но вы лучше меня знаете свой долг и что он вам предписывает, – отвечал отшельник не без желания помучить бедного епископа.

– Само собой разумеется, – протянул толстяк со вздохом. – Но я пришел к вам не ради одного этого дела. Вы знаете Жана д’Арвиля, настоятеля каноников монастыря Св. Берты? Это человек благочестивый и человеколюбивый, пользующейся в мире славой мудреца.

– Вам нет нужды прославлять его предо мною, – перебил пустынник прелата, ясно давая понять, что каноник не занимал высокого места в его уважении. – Что вы хотите сказать? Говорите скорее.

– А вот что, отец Бернар: знайте же, что граф д’Овернь прибыл в Париж со своею свитой и остановился в монастыре Св. Берты, в пользу которого покойный отец его делал большие жертвы. Молодой граф просил Жана д’Арвиля исповедовать его, в том опасении, что если интердикт будет объявлен и в моей епархии, ему долгое время придется ожидать отпущения грехов. Жан д’Арвиль выслушав его исповедь, пришел ко мне, говоря, что у него в руках тайна, которой он может спасти королевство.

– Как! Он вероломно выдал тайну исповеди? – воскликнул отшельник в негодовании.

– Нет, отец Бернар! Нет, вы перетолковываете мои слова в дурную сторону. Жан д’Арвиль ничего не выдал из сказанного при совершении священного таинства исповеди. Но как человек чрезвычайно ловкий, он заставил молодого человека повторить слово в слово ту же историю в простом разговоре, и вот эту-то историю мне сообщил. Но вот сущность дела: по-видимому, граф Тибо влюблен в Агнессу Меранскую и даже получил от ее брата обещание выдать за него эту принцессу. Но брат умер во время крестовых походов, а герцог Истрийский, ничего не знавший об этом обещании, выдал дочь за короля Филиппа. Но узнав, что папа не дает разрешения на этот брак, герцог поручил графу д’Оверню, как другу своего сына и рыцарю, передать от него Агнессе приказание тайно покинуть французский двор. Граф обещал, в случае ее согласия, привести ее обратно в Истрию, если бы даже пришлось ему ради этого восстать против повелений и армии короля. Вот что узнал Жан д’Арвиль, но только после исповеди, заверяю вас.

– О, я понимаю вас! – перебил пустынник с презрением. – Почтенный настоятель постарался, чтобы исповедь была повторена не в святилище. Но неужели он думает, что Бога так же легко обмануть, как и людей? Теперь он, конечно, ищет средства, чтобы доставить графу д’Оверню случай свидеться с этой несчастной женщиной и, возбудив ревность короля Филиппа, восстановить страшную междоусобную войну между королем и вассалом. Может быть, это благочестивый план, епископ парижский, только он вам не удастся. Агнесса любит Филиппа и отказалась уже расстаться с ним, потому что считает его своим законным мужем, и ничто в мире, даже приказание отца, не может поколебать ее решимости.

– Если бы вы дослушали меня до конца, отец Бернар, – сказал епископ насмешливо, как будто довольный случаем доказать отшельнику, что он ошибается, – то имели бы больше снисхождения к почтенному настоятелю, который поистине человек благочестивый и достойный, хотя, по моему мнению, тоже чересчур гордится своею мудростью, как и вы…

– Гм!

Это «гм!» раздалось еще раз, притом очень явственно, с внешней стороны хижины. По крайней мере, так показалось епископу, который вздрогнул и с испугом насторожил ухо.

– Не слыхали ли вы чего-нибудь, брат Бернар? – спросил он шепотом. – Кто-то говорил за стеной. Не подслушивает ли нас кто-нибудь?

– Это ветер шумит между деревьями, – отвечал отшельник. – Но вы ведь что-то хотели сказать? Или я ошибся?

– Совершенно ошиблись, – отвечал епископ, несколько успокоенный тишиной. – Настоятель монастыря Св. Берты есть также духовник королевы и слишком хорошо знает ее чувства, чтобы вынашивать замыслы, которые вы ему приписываете. Но он знает также, что если Филипп выкажет Агнессе малейшее беспокойство или пренебрежение, то она вообразит, будто король сам боится последствий своего раздора с церковью, и она сама немедленно решится уехать от него. Следовательно, надо только внушить королю немного ревности к графу д’Оверню и сделать так, чтобы он хоть слегка выразил жене свое неудовольствие. Тогда Агнесса ложно истолкует причину его досады и сама потребует, чтобы муж отпустил ее. Гордость Филиппа будет оскорблена, и он не станет ее удерживать, тогда Жан д’Арвиль с приличной свитою сам проводит Агнессу в Истрию.

– Гу! Гу! Гу! – раздался вдруг пронзительный возглас, от которого окно задребезжало в келье.

– Господи! Умилосердись над нами! – воскликнул епископ, бледнея и дрожа. – Отец Бернар, что это?

– Просто филин гукает, – сказал отшельник, пожав плечами.

Нисколько минут он стоял, понурив голову и погруженный в глубокие размышления, не обращая внимания на испуг епископа, который воссылал усердные молитвы, дрожа от страха.

– Жесток этот план, – сказал наконец отшельник. – Нет сердца у человека, придумавшего его, если только им не руководило лучшее чувство, кроме личного честолюбия. Но мы обязаны решить, не может ли избавиться целое королевство от страшных бедствий ценой страданий, причиненным всего двоим нашим ближним. Если вы пришли ко мне затем, чтобы узнать мое мнение, то слушайте: я нахожу, что план Жана д’Арвиля есть зло, но все же меньшее зло из тех бедствий, между которыми предстоит нам выбор. По этой причине я думаю, что его можно привести в исполнение, не оскорбляя благости Божьей. Но, тем не менее, я не могу уважать человека, придумавшего такой план, и не желаю скрывать это от него.

– Кажется, он сам подозревал это, потому что убеждал меня всеми средствами не ходить к вам за советом, уверяя, что если мой поступок будет разглашен, то всюду разнесется молва, что без ваших советов я сам не способен управлять моей епархией. Вот почему я пришел к вам ночью. Но Господь да простит мне это прегрешение, потому что если когда-нибудь гордость и ложный стыд были наказаны, если когда-нибудь человек искренне приносил покаяние со страхом и трепетом, то это было именно со мной в нынешнюю ночь.

Отшельник был обезоружен таким прямодушным признанием.

– Жан д’Арвиль ошибался, – сказал он кротко. – Если бы в мире узнали о вашем посещении ко мне, это оказало бы мне честь, не повредив вам. Но поверьте мне, не приходите к окончательному решению, прежде чем посоветуетесь о своем плане с епископом Гереном, потому что необходимо наблюдать за Филиппом, чтобы в порыве страстей тот не дошел до крайностей и ему не открылась бы истина. Я чужд двора, вы заняты своей епархией, а на настоятеля капуцинов никак нельзя положиться. Но Герен заслуживает полного доверия. Притом он один способен в точности исполнить план, потому что он один хорошо знает короля.

Пронзительный крик хищной птицы вдруг раздался у самых дверей хижины и прервал слова отшельника. Епископ упал на колени, а мальчик, сидевший у порога, торопливо отворил дверь.

– Отец мой, – сказал он испуганно. – Дьявол сидит на дереве.

– Где? – спросил отшельник, воодушевившись сверхъестественной энергией. – Будь это хоть сам властелин ада, я не боюсь его.

Твердо и уверенно вышел он из хижины и подошел прямо к гробнице под тенью древнего дуба, прикрывавшего ее своими густолиственными ветвями.

К великому своему удивлению, он увидел на ветке существо, скорчившееся подобно обезьяне, имевшее человеческий облик, но необыкновенное лицо и странную одежду. Поняв, что обнаружено, это существо бросилось прочь, прыгая с ветки на ветку как проворная дикая кошка и испуская страшные, пронзительные крики.

– Исчезни, сатана! – воскликнул отшельник, угрожая ему крестом и четками. – Именем Иисуса распятого и воскресшего приказываю тебе повиноваться.

– Ха-ха-ха! – был ответ странного существа, усилившего свои пронзительные крики и вдруг скрывшегося из виду, так что отшельник не мог понять, куда оно подевалось.

– Восстань, брат мой, – сказал старик, входя в келью и увидев епископа, лежавшего во прахе перед распятием. – Восстань, враг рода человеческого бежал, и теперь тебе нечего бояться.

Вместе с этими словами он потянул епископа за руку и поставил на ноги.

– Ах, какое жестокое искушение! – проговорил прелат, стуча зубами от страха. – Да избавит меня Господь в другой раз испытать подобное, а то не устоять мне! Как вы можете здесь жить, отец Бернар? Проведи я здесь всего одну неделю, так наверное на мне остались бы только кожа да кости!

Отшельник оглядел жирные телеса гостя, улыбнулся насмешливо и с сомнением, однако удержался от замечания.

– Никогда еще сатана не показывался в моей келье, и, как видите, его посещения неопасны, потому что хватило моего появления, чтобы обратить его в бегство.

– Что там ни говорите, а я ни за что в мире не пойду теперь один через ваш лес.

– Я провожу вас, а мальчик посветит нам факелом.

Отшельник пошел вперед, чтобы проводить епископа Парижского, который ухватился что было силы за его руку и так и не выпускал ее, пока они не достигли Венсенна без каких-либо злоключений.

В эту минуту солнце появилось на горизонте, и, едва его светозарные лучи озарили вершины леса, Галлон спустился, по крайней мере за милю от кельи отшельника, с высокого дуба, на котором нашел приют на ночь.

– Ха-ха-ха! – разговаривал он с собой. – Мой хозяин запретил отворять мне дверь, если я вернусь поздно ночью, и принудил меня провести ночь под открытым небом! Ну вот и сам же вышел причиной, что я узнал важную тайну! Вот уж и поплатится он мне за это! Вот выйдет он дураком, если я промолчу, а у меня девяносто девять причин, заставляющих этого желать; а вот сотой-то причины недостает, так я уж и проболтаюсь. Он тогда предупредит короля и Тибо. Заговор будет открыт, и всех злоумышленников перевешают, и будут они висеть словно желуди на дубе. Ха-ха-ха! А у нас сохранится этот милый, этот драгоценный интердикт. Я видел пять покойников, которых как собак бросили в яму на монастырском кладбище. Ха-ха-ха! Вот за что люблю я этот интердикт! Уж как люблю! Он похож на мой нос и портит вид целой страны, которая – не будь только его – имела бы прекраснейшую наружность. Да, мой нос – это папский интердикт! Ха-ха-ха! Но это все равно. Куси заставил меня ночевать под открытым небом и Куси за это поплатится. Какую славную штуку намедни я сыграл с ним, подослав старика Жюльена, в то время как он напевал его дочке сладкие речи. Ха-ха-ха!

Развеселившись при этом воспоминании, шут Галлон перекувырнулся, подпрыгнул и со всех ног бросился бежать в город.

Глава XII

Три дня спустя по обширной равнине Турени медленно проходил многочисленный отряд всадников. Утренний ветер развевал их знамена; солнце играло на оружии и доспехах. Артур Бретонский предводительствовал этой небольшой армией и вел ее на завоевание провинции Пуату. Но численность армии была далеко не полна, представляя собой только часть вспомогательного войска, обещанного Филиппом Августом. В городе Туре назначено было сборное место для всех выступающих отрядов.

Во главе армии ехал Артур Плантагенет, вооруженный с головы до ног, а поверх лат на нем красовался великолепный атласный полукафтан, вышитый Агнессой Меранской. Глаза его горели юношеской энергией, и лицо, оживленное радостью и надеждой, выражало нетерпеливое желание сражаться и веру в будущее, начавшееся под столь счастливыми предзнаменованиями.

По правую руку от Артура ехал Ги де Куси, облаченный с роскошью, которую ему обеспечили тысяча марок отшельника. По левую скакал граф Савари де Молеон, не менее прославившийся своими песнями, чем военными подвигами.

Блистательная группа графов и баронов окружала их, далее на некотором расстоянии следовало множество пажей и оруженосцев, еще далее – многочисленный отряд всадников не в таких богатых доспехах, но строгой и воинственной наружности, под предводительством Гуго де Барра.

Наконец, замыкал строй отряд брабантов, впереди которых гарцевал на коне Жоделль. Шут Галлон, по-видимому, сильно пристрастился к нему, потому что глаз с него не спускал все время похода, и либо гарцевал рядом на своей длинной серой кобыле, либо затесывался в середину солдат, потешавшихся над его шутовскими выходками и кривляньями.

Поход совершался по родной стране, где не стоило ожидать никакого нападения; столько сладких надежд, столько прекрасных мечтаний представлялось впереди юному предводителю Артуру и его рыцарям, что, казалось, никогда еще не бывало такого веселого похода.

– Да скоро ли мы приедем? – спросил вдруг Артур, которому подобный аллюр казался слишком медленным.

– В трех часах расстояния, как раз перед вами, находится город Тур, – отвечал Савари де Молеон, указывая рукою вперед. – Пора бы ему открыться… Да вот именно – посмотрите туда! Над этою рощей, видите вон ту неясную громаду? Это колокольня Турского собора.

– Вижу! вижу! Так вот он, Тур! – воскликнул Артур со сдержанной пылкостью, обличавшею мечты и надежды его юношеского сердца.

– Точно так, принц, это и есть Тур, – отвечал рыцарь. – Я не сомневаюсь, что при въезде вы найдете там достаточное количество баронов и рыцарей, так что можно будет решиться на какой-нибудь подвиг.

Прежде чем ответить, Артур посмотрел на Ги де Куси, попечительству которого был вверен королем Филиппом.

– Никто не услышит, чтобы я когда-нибудь восставал против смелого подвига, если тут представится малейшая надежда на успех, – отвечал молодой рыцарь. – Но я полагаю, что при настоящих обстоятельствах и при самом начале войны, которая, по всей вероятности, будет продолжительна, благоразумнее ничего не предпринимать, пока не подоспеют со всех сторон подкрепления, которые не замедлят прибыть, причем в значительном количестве.

– Неужели я слышу эти слова от сира де Куси? – воскликнул граф де Молеон с насмешкой. – Неужели молва оклеветала его, разнеся по миру обвинение, что его мужество доходит иногда до безрассудной отваги?

– Сир де Молеон, – возразил Куси, вспыхнув, потому что высказанное мнение ему продиктовал скорее рассудок, чем отвага. – Теперь речь идет не обо мне, а о принце Артуре. Плохую услугу я ему окажу, если посоветую идти вперед прежде, чем у него будет достаточно сил, чтобы иметь верный успех. Что же в отношении меня, я могу вам одно сказать: в тот день, когда мы оба станем перед армией короля Иоанна, мое знамя будет развеваться в рядах неприятельских и по меньшей мере не отстанет от вас.

– Оно и на шаг не будет впереди! – воскликнул Савари де Молеон с запальчивостью. – Я держу пари против него!

– Давайте покажем себя в деле, граф де Молеон, а до тех пор зачем нам терять время на бесполезные споры, тем более что мы не знаем еще и того, какое подкрепление ожидает нас в Туре. Если оно будет значительным или по крайней мере достаточным, я первый подам совет идти вперед. Но если оно будет слабо и незначительно, то я скажу, что подстрекавший принца на рискованное предприятие внимал более своему тщеславию, чем его выгодам.

– Своему тщеславию! – воскликнул Савари де Молеон. – Сир де Куси, выбирайте слова!

Скромный запас терпения, которым природа одарила Куси, готов был истощиться, и спор скоро перешел бы в ссору, если бы внезапно не был прерван прибытием отряда всадников, выехавших с боковой дороги. Это был вспомогательный отряд, присоединившийся к войску Артура.

Восторженными криками были приняты новоприбывшие; ряды смешались, шумные приветствия раздавались в общей суматохе.

– Ха-ха-ха! Вот это друзья! – воскликнул шут Галлон, хлопнув по плечу Жоделля. – Ну а будь это враги – увидели бы вы, что такое мой господин в деле! Вот настоящий мастер рубить головы и протыкать насквозь туловища! Век буду жить, а все не забыть, как он махал своей секирой в Оверни!

Жоделль нахмурился и схватился за рукоятку меча. Но Галлон ко всем своим физическим преимуществам еще и косил глазом, так что, глядя вперед, имел способность наблюдать за происходящим сбоку.

– Да, господин Жоделль, – продолжал шут. – И вам весело было бы посмотреть, как он рубил головы мошенникам, которые напали на него на дороге из Вик-ле-Конта. В том-то и невыгода вашего ремесла, что вам иногда головы рубят. Но во всяком случае, ремесло это прибыльное.

– Это слово не совсем уместно, Галлон, – возразил Жоделль, делая над собой усилие. – Не по ремеслу, а по призванию мы действуем, а что может быть выше и благороднее призвания воина?

– Так ваше дело – не ремесло? – воскликнул Галлон. – Ха-ха-ха! Вот это забавно! Если ваше призвание не есть ремесло, то с товаром в руках вы не в состоянии не только поймать свинью за ухо, но и даже намылить хвост у кошки! А с каких это пор покупать и продавать перестало быть ремеслом?

– Покупать? Продавать? – спросил Жоделль с удивлением. – Что вы под этим подразумеваете, Галлон?

– Послушайте, добрые люди! – воскликнул фигляр, поднимая длинные руки к небу в жесте восторга. – Меня величают шутом, дураком, а я шагу не могу сделать, чтобы не наткнуться на людей вдвое тупее меня! Ах ты, чугунная башка! – продолжал он вполголоса, так что никто не мог его слышать, кроме Жоделля. – Да какой же товар можно выгоднее продать королю Иоанну, как не это стадо жирных баранов, которые идут вослед овна с золотым руном? И не выгодно ли продавать за наличные деньги и за чистое золото англичанам?

Жоделль быстро посмотрел прямо в глаза шуту, стараясь прочесть кроющиеся в его голове мысли. Но лицо Галлона было равнодушно, взгляд туп, никак не соответствуя словам. Даже нос оставался неподвижен.

– Но как же мои честь, присяга? – спросил Жоделль.

– Моя честь? Ха-ха-ха! Моя присяга! Ха-ха-ха! – восклицал Галлон и вместе с этим, пришпорив лошадь, стал мяукать, лаять, мычать и наделал столько шума, что весь отряд переполошился.

Куси подозвал его, чтобы выбранить, но Артур, давно уже забавлявшийся его кривлянием и шутовскими выходками, тут заинтересовался еще более, и приказал шуту подъехать ближе. Галлон был не робкого десятка, и присутствие принцев так же мало стесняло его, как и общество солдата, а его фиглярские штуки веселили всех баронов.

Впрочем, у него достало ловкости отстраниться мало-помалу от толпы и присоединиться к Куси, даже угодить ему рассказами про Алису. Потом быстро переходя от предмета к предмету, он поведал ему своим шутовским языком всю историю заговора епископа Парижского против Агнессы Меранской и Тибо д’Оверня. Куси был ошеломлен и хотел принудить шута объясниться обстоятельнее. Галлон только расхохотался в лицо своему господину и ускакал.

Но яд был впрыснут, и по приезде в Тур первой заботой Куси было написать Тибо, чтобы предупредить его о необходимости быть осторожнее. Письмо свое он поручил пажу Эрмольду, строго наказав никому его не отдавать, кроме как графу д’Оверню лично, и не возвращаться, пока не исполнит поручения.

По случаю прибытия Артура в Тур состоялось много блистательных празднеств. Несмотря на пылкость и увлечения, свойственные юности, когда она предается веселостям, принц Артур имел такое сильное желание отличиться каким-нибудь подвигом, что на другой же день собрал на совет всех баронов и рыцарей, чтобы составить план военных действий.

Незначительно было подкрепление, подоспевшее в Тур, но известия, полученные здесь, оказались лучше некуда!

Гуго де Данпьер, Эмбер де Боже и многие другие бароны с левого берега Луары выступили уже в путь, чтобы присоединить к армии Артура, а пятьсот всадников и четыре тысячи пехотинцев, шедшие из его герцогства Бретонского, должны были скоро прибыть в Нант.

Самые рассудительные советники, в том числе Куси, во-первых, настаивали на необходимости дождаться прибытия этих подкреплений.

Но благоразумные составляли меньшее количество, и лишь только совет был открыт речью Артура, как вскочил с места Савари де Молеон и с обычными ему нетерпеливостью и пылкостью сказал:

– Принц, трусы выжидают, храбрецы действуют. Если правда, что Иоанн идет против нас – хоть я в этом сильно сомневаюсь, – то надо непременно упредить его и нанести мощный удар, который наполнит ужасом его низкую душу. Алиенора Аквитанская, мать его, укрепилась в замке Мирбо. Правда, его гарнизоном предводительствует Вильгельм Длинный Меч, граф Солсберийский, но численность гарнизона невелика. Если мы немедленно произведем нападение на замок, то он не в состоянии будет сопротивляться нам. Алиенора попадет нам в плен, и прежде чем Иоанн узнает о том и, главное, прежде чем успеет оказать сопротивление, к нам подойдут уже подкрепления и мы готовы будем устроить ему хорошую встречу, когда англичанин выступит наконец против нас.

Мнение Савари де Молеона было принято с такими восторженными криками, что его противникам трудно было заставить слушать себя.

Юношеская пылкость Артура вполне согласовалась с этим мнением, и потому он легко покорился ему. Даже сам Куси, уступая необходимости, думал только о том, как бы увенчать успехом предприятие, начатое вопреки его желанию.

Своей деятельностью Куси ускорил отъезд своих брабантов: он пустил их в качестве авангарда и заставил действовать с такою быстротой, что когда два дня спустя небольшая армия Артура появилась под стенами города, нормандские и английские отряды не осмеливались более выходить оттуда за съестными припасами.

Мирбо был немедленно окружен. То был не город, а большая, мощная крепость, со всех сторон обнесенная высокими, массивными стенами. Зубчатые башни были выстроены так искусно, что могли защищать всю местность. Оттуда вылетали тучи стрел, что делало приступ трудным и опасным.

Правда, гарнизон был немногочислен, но состоял из отличных солдат и мог оказать сильное сопротивление. К нему присоединились городские жители, и когда появилось войско Артура, по стенам рассыпалось множество стрелков, кроме того, кучи рабочих дополнительно поспевали всюду, где тащили бревна, огромные камни и известь, или разводили высокие костры для того, чтобы кипятить масло и воду, готовясь угостить ими слишком упорных врагов, лезущих на приступ.

Почти весь день был занят размещением войск для приступа; некоторые рыцари предложили начать его на следующий день. Но Куси упорно настаивал, чтобы немедленно начать действовать, утверждая, что до темноты остается еще четыре часа и что этого вполне достаточно для первого приступа, и обещал за час до захода солнца водрузить свое знамя на рыночной площади, если все отряды будут хорошо действовать.

Его мнение, подкрепляемое согласием Артура, одержало верх, и пока оруженосцы развозили по отрядам разные приказания, бароны и рыцари обдумывали план приступа.

– Мы должны разделиться на три корпуса, – сказал Куси, – и произвести нападение с трех разных сторон. Я поведу один корпус под прямым начальством принца Артура.

– А я буду командовать другим и произведу нападение на ворота с южной стороны, – сказал Гуго ле Брен.

– Хорошо. А вы, сир де Молеон, с какой стороны поведете атаку, командуя третьим корпусом?

– Я займусь главными воротами, если только принц Артур ничего не имеет против.

– Ничего, разумеется, ничего, – заявил юный принц. – Нельзя выбрать более благоприятной позиции. Но не лучше ли будет начать атаку всем в одно время? Зажженная стрела может быть сигналом!

– Само собой разумеется, – воскликнули рыцари, – принц выразил мнение, которым гордился бы старый воин.

– Но о чем задумался сир де Куси? – осведомился Артур. – Зачем это его люди изготовляют брусья? Для щитов?

– Вот позиция, куда я поведу мою атаку, – отвечал Куси, указывая на большую башню, которая возвышалась над остальными.

– Ага! – воскликнул Савари де Молеон. – Видно, вы пожелали присоединить новую башню к вашему гербу, украшенному уже башнями древними. Не думаю, однако, чтобы это вам удалось, потому что лестниц у вас нет. Впрочем, делайте, как вам угодно. А где ваше будет место, принц?

– Если бы принцу угодно было послушать моего мнения, то он со своими воинами объезжал бы город с той целью, чтобы быть готовым прийти на помощь там, где опасность будет больше.

– Или принцу можно занять вон ту возвышенность, откуда он мог бы обозревать всю местность и управлять нашими передвижениями.

Артур поклонился советникам, но ничего не ответил; рыцари разошлись занять избранные ими позиции и приготовиться к приступу.

Куси остался наедине с принцем; как раз перед ними находилась высокая башня, которую он хотел взять приступом.

– Им не хочется, чтобы я принимал участие в сражении, только этому не бывать, – сказал Артур. – Сир де Куси, как друга и рыцаря, заклинаю вас, позвольте мне сражаться под вашим знаменем!

– Да будет по вашему желанию, принц: противоречить такому честному намерению я считаю преступлением. Гуго де Барр, сойди с лошади, возьми четырех воинов и поставь щит.

– Все готово, сир Ги, я ожидаю ваших приказаний.

– Так идем же вперед! – воскликнул рыцарь, соскакивая с лошади. – Капитан Жоделль, ведите вперед брабантов и прикрывайте своими стрелами наше наступление.

– Но Гуго ле Брен не подал еще сигнала! – сказал Артур.

– Нам времени на приступ потребуется больше, нежели им, – возразил Куси. – Притом нормандцы подумают, что это ложная атака, и с меньшей силой будут противодействовать ей, тем более когда увидят, что мы хотим взять башню, которая кажется крепче всей стены. Только они ошибаются, потому что я отсюда вижу трещину, которая здорово нам послужит. Подождите здесь моего возвращения, принц, и тогда мы будем сражаться рядом с вами.

– Вы не обманете меня? – воскликнул Артур.

– Нет, клянусь честью! Я не нанесу ни одного удара, пока вы не присоединитесь ко мне. Разумеется, я не говорю о стенах.

Куси отправился к тому месту, где Гуго де Барр с тремя здоровенными солдатами поддерживал на плечах огромный щит, склоченный из брусьев.

Под этим массивным прикрытием стояли четыре человека с тараном, а также большим запасом дров и хвороста. Как только Куси присоединился к ним, тяжелая машина пришла в движение, брабанты бросились вперед и с оглушительными криками обрушили тучи стрел на платформу башни и на стены.

На минуту смешавшись от неожиданного натиска, посеявшего смерть и беспорядок в их рядах, осажденные подались назад. Но вскоре оправились, и, пока стрелки сосредоточили огонь на рассеянных брабантцах, мешая им приблизиться, отряд пращников осыпал камнями приближающийся щит из брусьев.

Но тяжелая машина, непоколебимая под этим градом метательных снарядов, медленно и неумолимо подвигалась вперед. Вот она у подножия башни и прильнула к ней своей крышей.

С высоты зубчатой стены, из всех бойниц метали осажденные огромные бревна и камни. Скатываясь по длинному откосу башни, тяжести сыпались лавиной, со стуком ударялись о щит и наваливались на него.

Гнулась и трещала толстая связка брусьев, однако выдерживала удары.

Но Гуго де Барр с тремя воинами, державшими щит, оседали под его тяжестью. Вот щит наклонился, вот уже он готов упасть. Осажденные разразились криками радости.

Нет, щит снова выровнялся – когда он наклонился, бревна и камни покатились наземь и освободили его от невыносимой тяжести. Тогда де Барр и его помощники распрямились и снова подвели тяжелую конструкцию к стене.

За это время Жоделль и его брабанты снова приблизились и осыпали осажденных градом стрел, поражая каждого смельчака, без крепкой брони показывавшегося на стене.

Изредка и не без больших потерь решались осажденные возобновлять нападение на щит; но все их усилия оказались безуспешными, а между тем Куси со своими четырьмя помощниками наносили мощные удары стенам ломами и тараном.

Воспользовавшись трещиной, произведенной временем, они вскоре пробились в самую глубину. При каждом ударе от кладки отделялись огромные обломки. Вскоре внизу башни образовалась большая брешь.

В ту же минуту горящая стрела прорезала воздух огненной бороздой, подавая сигнал к общему приступу; со всех сторон раздались воинственные крики.

Артур, все время остававшийся неподвижным зрителем усилий Ги де Куси, тут уже не смог противиться искушению. Он пустил лошадь во весь опор и проскакал мимо разных позиций, где завязался бой. Но с нетерпением желая принять в нем участие и возлагая в этом всю надежду на Куси, он быстро вернулся к башне, но так близко подъехал к ее стенам, что был осыпан стрелами, отскакивавшими от его крепких доспехов.

Куси не терял времени. Башня, подорванная проломом, с каждым ударом увеличивавшимся, держалась только на брусьях, которыми подпер ее сам рыцарь, чтобы безопасно продолжать работу. Он поднял таран, чтобы наносить новые удары, как вдруг на платформе появился рыцарь в сопровождении толпы воинов, тащивших огромную машину вроде журавля, к носу которого было привешено бревно, оканчивавшееся железным острием.

Машина была поставлена против щита, и по знаку рыцаря на стене бревно стало грозно раскачиваться на блоке.

– Берегитесь, сир де Куси, берегитесь! – кричали брабанты со всех сторон.

Но в ту же минуту бревно упало с оглушительным стуком и, пробитый его железным клювом, щит разлетался.

Люди, поддерживавшие его, упали, усыпанные обломками. Но Куси и его работники оказались недосягаемы под прикрытием пролома, пробитого ими.

– Назад! Гуго де Барр, назад! – закричал Куси своему оруженосцу, поднимавшемуся с двумя товарищами, третий же был убит. – А вы подайте мне факел и тоже бегите, – сказал он своим помощникам.

Все благополучно отступили под прикрытием стрел, пущенных брабантами. Остался один Куси, который остался довершать начатое, невзирая на град стрел, которыми его осыпали защитники под руководством неизвестного рыцаря.

– Тысячу крон тому, кто убьет его, – кричал тот, воодушевляя своих воинов. – Не дайте ему поджечь хворост, а не то город погиб. Дайте мне арбалет!

С этими словами он вырвал из рук ближайшего стрелка арбалет и так метко прицелился в Куси, что стрела, которой он намеревался попасть между прутьями забрала, попала как раз в поперечную полосу и отскочила от нее.

– Метко ты прицелился, Вильгельм Солсберийский! – закричал Куси, подняв голову. – Да только зря теряешь время, старый товарищ, потому что не пройдет и трех минут – и башня падет. Советую скорее убираться сверху, если тебе жизнь дорога.

Вместе с этими словами Куси придвинул вязанки прутьев и хворост к подпоркам и поджег их в нескольких местах. Затем он оставил свое убежище и медленно удалялся, не обращая внимания на стрелы, которые сыпались на него со стен и, ударяясь о латы, производили шум, похожий на стук крупного града, падающего на крепкую крышу.

– Ну, принц, теперь слезайте с лошади и готовьтесь бежать за мной. С помощью Божией вы первым вступите в город, потому что, судя по крикам, ворота еще не выбиты. Клянусь небом – воскликнул вдруг Куси, взглянув на башню, – видно, Вильгельм Солсберийский останется там, пока она совсем падет. Смотрите, он приказывает заливать водой огонь, только это ему не удастся. Пламя уже охватило подпоры. Слышите, какой треск?

Вдруг граф Солсберийский удалился, вероятно испуганный этим треском. Едва он скрылся, как упало бревно, увлекая в своем падении огромную кучу обломков стены. Еще минута, и другое бревно тоже обрушилось; башня покачнулась.

Под тяжелой массой камня сломались и остальные подпоры. Величественная и в падении, башня с минуту раскачивалась, потом обрушилась с громоподобным шумом и покрыла землю дымящимися обломками.

– Вперед! – воскликнул Куси. – Надо поспеть прежде, чем улягутся облака пыли!

Еще минута, и Куси уже стоял в проломе, Артур рядом с ним.

– Спешите, принц! – закричал рыцарь. – Вам достанется честь первому вступить в город. Становитесь на мое колено.

Присоединяя дело к слову, он помог принцу преодолеть преграду, отделявшую их от города.

Среди огня и пламени явился Артур, жаждущий боя. Но едва успел он сделать несколько шагов, как был остановлен Вильгельмом Солсберийским, побочным братом его отца и Иоанна Безземельного. Их мечи скрестились.

Куси, неотступно следовавший за принцем, успел уже сразить двух воинов, преграждавших ему путь. Тут он остановился, опасаясь подвергать опасности жизнь юного принца под ударами опытного рыцаря. Но желая вместе с тем доставить ему случай достойным образом стяжать славу в битве со столь знаменитым противником, Куси несколько минут оставался неподвижным зрителем их схватки.

Артур очень ловко отразил первые пять ударов, но шестой с такою силой обрушился на его плечо, что доспехи не выдержали.

Ошеломленный ударом, юноша зашатался и беззащитный стоял под ударом Вильгельма, который уже занес меч, но Куси бросился вперед и его щит принял удар, предназначенный принцу.

– Славно бился, принц! – закричал рыцарь, возвращая Вильгельму удар. – Вы храбрый воин, принц. Теперь ведите моих брабантов и ваших солдат, и предоставьте мне окончание этого дела. Ну-ка, Солсбери, – продолжал он, обращаясь к своему противнику. – Вот мы опять в битве, только не рядом, как бывало в Палестине, но лицом к лицу. Мне приятно смотреть на тебя и в таком положении, потому что, старый товарищ, ты благородный враг. Защищайся!

– Будь спокоен! Я постараюсь, как могу, – заверил граф, нанося жестокий удар.

Но противники стоили друг друга. Куси отвечал с такой же силой. Яростный поединок продолжался, но ни тот ни другой не уступал ни шагу. С быстротой молнии сыпались удары, и вскоре верхнее платье рыцарей, прорубленное клинками, обратилось в лохмотья.

– Клянусь душой, Солсбери, ты храбрый рыцарь! – воскликнул Куси, – но погоди, вот этим мы покончим бой!

И с этими словами он нанес такой страшный удар по голове противника, что тот покачнулся.

– Благодарю покорно! – возразил Солсбери, быстро оправляясь. – Я отплачу тебе той же монетой.

И сдержал обещание. Но в эту самую минуту его солдаты быстро отступали под натиском брабантов и толпы граждан бежали к замку с другого края города, оглашая воздух криками:

– Неприятель! Неприятель! Ворота выбиты!

– Стало быть, город взят! – сказал граф Солсбери хладнокровно. – Бей сбор! – закричал он своему оруженосцу.

И уклонившись от Куси, граф думал только о том, как бы прикрыть отступление и опередить осаждающих, которые, пробившись в главные ворота, могли отрезать ему дорогу в замок.

Ему удалось добиться своего, хотя отряд под предводительством Артура и Куси висел у него на плечах. Страшная картина представилась его глазам, когда он достиг подъемного моста. Алиенора Аквитанская приказала запереть вход, предоставив жестокой ярости неприятеля толпы мужчин, женщин и детей, которые отчаянно пробивались в замок, отталкиваемые безжалостными копьями.

При виде Солсбери и его воинов для несчастный толпы промелькнул луч надежды. Но радость была кратковременна. Солдаты ударами меча прокладывали себе путь через эту массу беглецов. Граф шел позади всех, и когда подходил к подъемному мосту, то две женщины бросились перед ним на колени, умоляя его спасти их жизнь и честь.

– Не могу и не должен, – возразил он отрывисто.

Но оглянувшись и увидав Куси, закричал ему:

– Сир де Куси! Если ты сохраняешь дружеское чувство к твоему старому товарищу, постарайся, если можешь, спасти этих несчастных.

– Спасу, Солсбери! По крайней мере, все сделаю, что могу. Позволите ли, принц Артур?

– Приказывайте и распоряжайтесь как хотите; сегодня у меня нет отказа для вас.

– Назад! – закричал рыцарь, махнув рукой толпившимся брабантам. – Назад, говорят вам!

И, бросив перчатку перед бегущими, еще громче закричал:

– Кто перейдет эту преграду без моего позволения, тот со мной будет иметь дело.

– Деньги этих беглецов принадлежат нам! Это наша законная добыча! – возмущались некоторые брабанты.

Один из них, выйдя из рядов, переступил через преграду. Но Куси подбежал к нему и с такою яростью ударил его по лицу рукояткой меча, что кровь брызнула у наглеца из носа и рта, и он упал.

Брабанты в ужасе отступили, а Жоделль, пренебрегший приказанием рыцаря, поднялся, ни слова не говоря, и скрылся в толпе товарищей.

Тогда Куси, подойдя к беглецам, оцепеневшим от ужаса, сказал, что для спасения жизни своей они должны отдать солдатам все золото и драгоценности, которые находятся при них. Жители поспешно повиновались.

Кучи драгоценностей посыпались на землю, и, пока брабанты занимались дележом, Куси разделил жителей на группы и приказал своим воинам проводить их в город.

По окончании своего человеколюбивого подвига Куси с Артуром отправились на рыночную площадь, где стараниями Гуго де Барра уже развевалось знамя Куси. Тут находились Савари де Молеон, граф де Лузиньян и многие бароны и рыцари.

Увидев Куси, граф де Молеон бросился к нему навстречу и обнял его.

– Клянусь честью! – воскликнул он с великодушием, составлявшим главную черту рыцарского духа. – Сир де Куси, вы благородно сдержали свое слово. Ваше знамя водружено за час до захода солнца, и с общего согласия я провозглашаю вас первым рыцарем нынешней битвы!

– Нет, сир де Молеон, – возразил Куси, – нет, не мне принадлежит эта честь, но тому, кто первый вступил в город через пролом, кто первый померился силами с храбрым графом Солсбери. Вот он, наш первый рыцарь этого дня, – продолжал он, указывая на Артура, вспыхнувшего радостным румянцем. – Взятие Мирбо да будет блистательным началом длинного ряда побед, которые возвратят ему законное наследие! Да, сир де Молеон, прикажите под фанфары труб провозгласить победителем Артура, герцога Бретонского и короля Английского.

В своем упоении Куси не обратил внимания на Жоделля, который проходил мимо с окровавленным лицом, и не слышал благородный рыцарь, как наемный воин бормотал сквозь зубы:

– Хорошо, прикажи трубить! Только недолгá будет твоя радость: Мирбо будет могилой для тебя… или для меня!

Глава XIII

В Шато-дю-Луар находилась одна харчевня, обладавшая двумя существенными качествами, какие требуются от всех гостиниц в мире, больших или малых: тут продавалось недурное вино и имелась огромная печь. Вокруг последней, а также вдоль стены тянулась каменная скамья, где свободно могли поместиться человек пятнадцать.

Два дня спустя после взятия Мирбо, в уголку у этого очага сидел молодой человек лет восемнадцати, для которого хозяйка кипятила вино, приправленное пряными кореньями.

В этом юноше мы узнаем пажа Эрмольда де Марси.

– Вот как! – говорила хозяйка, пожилая женщина с приятной и хитрой физиономией, хлопотавшая около угольев. – Так вы всех их видели: красавицу Алису, госпожу Гертруду и голубоокую крошку Элеонору! Ах! сир паж, вы покраснели, значит, я коснулась живого места. Но зачем же краснеть, милый ребенок? Ведь тут греха нет: быть влюбленным, все люди бывают влюблены, а вы не хуже прочих. Бьюсь об заклад, что малютка Элеонора также покраснела, когда увидела вас. О, я всех их знаю, знаю, каковы они! Все они останавливались у меня и прожили двое суток вместе со старым графом – предостойный господин этот граф.

– Да, я повидался с ними, – отвечал Эрмольд, – поэтому теперь спешу и до самого Парижа буду скакать, не жалея лошади. Надеюсь, мой рыцарь не узнает, что я провел лишних два дня в дороге.

– Ну разумеется, ничего не узнает, – подтвердила хозяйка, внушая ему эту надежду, сгубившую много мужчин и много женщин, – надежду, что наши проступки останутся скрытыми. – А если бы и узнал – что с того? Он рыцарь и, следовательно, влюблен.

– О, конечно, и для графини Алисы он задержался бы куда долее, чем я для Элеоноры… Но скажите пожалуйста, вы точно заперли дверь, как я просил вас о том?

– Будьте покойны: на задвижку и заперла. Впрочем, вам нечего и бояться, милое дитя. Мне легко угадать, что вы не из числа друзей короля Иоанна. Но все проезжие говорят, что идут против него, и во всем краю у него нет ни одного солдата.

– Вы ошибаетесь: англичане рыщут по всему краю, и не далее как сегодня утром я видел пятерых всадников в солдатских плащах, но имевших вид рыцарей. Уж и задали они мне жару – больше часа гнались за мной! Но я без труда ускользнул от них, по милости моего брата коня, но всякий раз, как случалось мне скакать по возвышенностям, я видел со всех сторон небольшие отряды солдат, идущих по направлению к городу. Их было, наверное, более пятисот.

– Ну, так это, должно быть, пришли солдаты, которых ждал неизвестный господин, что сидит там наверху.

– Какой господин? – воскликнул Эрмольд, побледнев. – Сегодня утром вы сказали мне, что у вас никого нет.

– И я сказала сущую истину, господин паж. Ну вот и вино готово, пейте, пока горячо. Да, я сказала правду: тогда никого здесь не было. Но пока вы ходили прогуливаться по местечку, пришел какой-то господин, который, судя по наружности, должно быть, скакал всю ночь.

– Каков он с виду?

– Красавец! Дюйма на три выше вас. Но должно быть, он побывал в какой-нибудь перепалке, потому что один глаз у него заклеен пластырем, а нос такой красный и раздутый, как будто кто дал ему жестокого тумака. Он сказал, что его зовут Альберик. Час спустя пришел какой-то нормандец и потом ушел, но сперва долго-долго говорил с гостем. Он тоже не желает, чтобы его кто-нибудь видел…

– Послушайте! Что это такое? – воскликнул Эрмольд, вскочив с места. – Я слышу конский топот. Куда мне спрятаться?

С этим вопросом он бросился было на лестницу, первые ступеньки которой выходили в комнату.

– Куда вы, сир паж? Спускайтесь скорее, ведь там вы наткнетесь на Альберика. Спрячьтесь сюда!

Схватив его за руку, женщина толкнула его в чуланчик, набитый хворостом и дровами, позади которых Эрмольд прятался, порядком расцарапав себе лицо. Потом добрая кабатчица, очевидно привыкшая ко всем переделкам, притворила дверь, прибрала в кухне, выпила оставшееся вино и преспокойно уселась у огня. Между тем лошади, напугавшие пажа, уже въехали на двор.

– Эй, кто-нибудь! – крикнул кто-то со двора.

Хозяйка встала и, чтобы доказать свое усердие, наделала много шума, отворив дверь, отвесила низкий поклон, увидев перед собой отряд всадников.

– Милости просим, прекрасные рыцари, – сказала она. – И да помилует вас Бог. Я и не видывала таких прекрасных кавалеров с тех пор, как армия короля Иоанна проходила здесь.

– Разве ты знаешь короля Иоанна? – спросил один из всадников насмешливо.

– Как не знать! Самый первый красавец из всей армии.

– Уж не влюблена ли она в него? – спросил другой, смеясь.

– Полноте, ла Рош-Эймон, – возразил первый всадник, – зачем вы заставляете краснеть прекрасную даму? Вы бы лучше осведомились, не скрывается ли в каком-нибудь уголку ее замка некто сир Альберик, до которого нам есть дело.

– Да откуда мне это знать, – отвечала хозяйка, скромничая. – Я никогда не спрашиваю имен у путешественников, удостаивающих меня своим посещением. Не хочу, однако, этим сказать, что сир Альберик совсем неизвестен мне, но…

– Молчать, старая дура! – раздался голос сверху лестницы. – У этих господ есть до меня дело, а у меня до них…

В ту же минуту с лестницы спустился честный брабант Жоделль. Одни глаз у него был закрыт пластырем, но не столько для того, чтобы сделать себя неузнаваемым, сколько из необходимости залечить удар, нанесенный Куси, – кровоподтек был виден даже из-под повязки.

– Не можете ли вы сказать мне, прекрасная госпожа, куда подевался путешественник, с которым вы сейчас разговаривали? – спросил Альберик, приближаясь к хозяйке и не обращая внимания на присутствие посторонних.

– Путешественник? – воскликнула хозяйка. – Какой это путешественник – это просто мой племянник, сир Альберик. Бедняга еле жив от страха, потому что за ним сегодня утром гнались солдаты короля Филиппа, а мой племянник из партии короля Иоанна. Понятно, он испугался, что его повесят без милосердия, попадись он им в руки. Ну да и бросился бежать со всех ног, как только услышал лошадиный топот.

– А откуда ехали всадники короля Филиппа? – спросил первый путешественник, побледнев.

– Со стороны Флеша, прекрасный сир. Их было пятеро, да кроме того племянник видел еще множество точно таких же отрядов, разъезжавших по полю.

– А, так это тот мальчик, за которым мы гнались сегодня утром, – сказал другой. – Он принял нас за солдат короля французского. Какое платье на вашем племяннике?

– Зеленый полукафтан.

– Ну, так и есть.

Потом, обращаясь к спутнику, видимо перепугавшемуся, человек сказал:

– Успокойтесь, Филипп далеко отсюда, а будь и близко, так мы ему закатим такой острый пир из мечей и копий, что желудок не переварит. Вам нечего бояться.

– Я никого не боюсь и не потерплю таких предположений, – возразил тот сухо. – Но поговорим о деле, – продолжал он, обращаясь к мнимому Альберику, на самом деле Жоделлю. – Если вы тот самый Альберик, который доставил сегодня утром записку в лагерь короля английского…

– С вашего позволения, прекрасный сир, – прервал его Жоделль, – для начала надо расчистить место. Ступай вон, старуха! Нам надо переговорить без тебя.

– Как? Вон из моей же кухни? Подумайте-ка…

– Уж я подумал, и будет так. Ну, ступай же! Ты недолго останешься на дворе.

Жоделль подхватил кабатчицу за руку, вытолкнул на двор и затворил дверь на запор.

– Теперь надо осмотреть хорошенько, нет ли здесь какой-нибудь парочки нескромных ушей.

Он внимательно оглядел кухню и все вокруг, наконец, дошло дело и до чулана, куда спрятался паж.

– Это только чулан для дров, – сказал он, раздвинув хворост.

Потом, видя, что скоро не справиться, если перебирать весь хворост, он вынул меч и два-три раза ткнул им в штабель, но к счастью, не задел пажа.

Убедившись, что все в порядке, Жоделль вскоре вернулся к путешественникам, сидевшим у камина.

– Теперь я к вашим услугам, господа.

– Не так, сир Альберик, это мы к твоим услугам, потому что ты вызвал нас сюда, – отвечал приезжий, который, казалось, предводительствовал отрядом. – Что намерен ты нам сообщить?

– Государь, – сказал Жоделль, преклоняя перед ним колено, – если вы действительно таковы, как обличают ваши слова, то вы король английский Иоанн.

– Полагай, что так, и продолжай.

– Итак, государь, я слышал, как имел уже смелость о том писать, что вы более всего желаете иметь попечение о вашем племяннике Артуре.

– Точно, – отвечал Иоанн запальчиво. – Точно, это мое самое пламенное желание. А что же ты? Не можешь ли ты выдать его?

– Это от вас зависит, государь.

– Тогда дело решенное. Когда ты его привезешь?

– Когда вы заплатите за путевые расходы, государь, – сказал Жоделль почтительно, но твердо.

– Справедливо, – кивнул Иоанн Безземельный, нахмурив брови. – Я совсем забыл, что в мире нет человека, который не имел бы какой-нибудь цены. И какова твоя, приятель?

– Умеренная, – отвечал Жоделль с невозмутимым хладнокровием. – Очень умеренная, особенно в сравнении с достоинством оказываемой услуги. Обратите, государь, милостивейшее внимание на то, что я один могу оказать вам эту услугу и что многие на моем месте, взяв в соображение все опасности, отступили бы или поколебались решиться на этот шаг.

– Но если только не от трусости, то я от всей души поздравил бы их, – воскликнул один человек из королевской свиты.

– Молчать, Пемброк, – бросил Иоанн дружески. – А ты, приятель, объяснись-ка получше. Назови сумму, в какую себя оцениваешь.

– Государь, я ценю себя дороже всякой денежной суммы, как бы она ни была велика. Не потому, однако, что презираю деньги… Но я назову вам мои условия, если приказываете. Во-первых, вы мне выдадите взамен принца десять тысяч серебряных марок или указ на получение этой суммы из королевской казны.

– Клянусь Богом! Немало он требует! – воскликнул Иоанн, но вдруг прервал себя и, взглянув на Пемброка с незаметной улыбкой, продолжал: – Хорошо, ты получишь указ.

– А после того, как я получу его от вас, государь, – сказал Жоделль, подметивший взгляд и улыбки и понявший их значение, – так я уж найду средство принудить к уплате. Если казна ваша пуста, то ваши друзья или враги поплатятся мне.

– Прежде обратись к врагам, любезный Альберик, – возразил Иоанн шутливо. – У моих друзей карманы покуда пусты. Ну а чего ты желаешь во-вторых? Ведь ты сказал во-первых, если не ошибаюсь.

– Во-вторых, вы мне дадите полномочие набрать вольную роту в тысячу человек, жалованье будете мне платить такое, как Меркадье, и наконец, вашей собственной рукой произведете меня в рыцари.

– В рыцари! – воскликнул лорд Пемброк с негодованием. – Если бы король забылся до такой степени, чтобы произвести тебя в это достоинство, то день, в который ты его получишь, будет последним днем твоей жизни, или я прикажу конюху разбить мои шпоры – они будут позором для моих ног, если такому негодяю, как ты, позволят носить такие же.

– Когда я буду их носить, лорд Пемброк, ты найдешь человека, который сумеет тебе отвечать и воздать презрением за презрение. А пока не вмешивайся в чужие дела. Не с тобою я говорю, а с королем!

– А ведь мошенник прав, Пемброк, – к чему ты вмешиваешься? – сказал Иоанн Безземельный со смехом, – ты только все перепортишь, если пустить тебя в дело. Но слушай, бездельник, – продолжал он, обращаясь к Жоделлю, – как ты думаешь, что из этого выйдет, если я поступлю с тобой, как ты этого заслуживаешь, и откажусь от твоих условий?

– А то, что я сяду на лошадь и уеду туда, откуда приехал, – отвечал Жоделль невозмутимо.

– Только в таком случае, если я не прикажу повесить тебя на дереве, что стоит на здешнем дворе.

– В таком случае, государь, вы нарушите свое королевское слово, и, что еще хуже, нарушите его без всякой пользы для себя, потому что я не вижу, чтобы мой труп подвинул вперед ваше дело.

– Но я имею средства заставить тебя говорить иначе, сир Альберик.

– Я знаю эти средства, государь, но и вас хорошо знаю, и все предусмотрел. Храбрые товарищи, которыми я командую, предупреждены мной, и вы не добьетесь от них ни слова, пока я не попаду обратно в Мирбо. Ну а без них вам легче луну достать зубами, чем схватить принца Артура.

– А не можешь ли ты сказать, отчего, приняв такие меры предосторожности, ты отказался прибыть в мой лагерь, когда я прислал за тобой?

– Оттого, государь, что было время, когда я служил под знаменами вашего брата Ричарда, и в вашей армии много еще есть людей, которые так любили меня, что и теперь, пожалуй, оказали бы мне слишком горячий прием.

– Клянусь честью! Этот негодяй еще вздумал шутить! – воскликнул король Иоанн, обращаясь к своим спутникам. – Но отойди-ка в дальний угол, пока я переговорю с честными рыцарями. Смотрите, чтобы он не убежал, Ла Рош-Эймон!

Жоделль повиновался, и король Иоанн несколько минут шепотом совещался со своими вельможами.

Совещание было недолгим, но очень оживленным, и лорд Пемброк оспаривал мнение короля с пылкостью, доходившею до бешенства. Но Иоанн заставил его молчать и кликнул Жоделля.

– Ну, сир Альберик, наше решение принято, – сказал король довольно сухо. – Вот что мы предлагаем тебе. Мы выдадим указ на получение десяти тысяч серебряных марок из нашей казны, которые будут непременно выплачены, если ровно через десять дней ты выдашь нам Артура Плантагенета, живого или мертвого.

На последнем слове он сделал ударение, полуприкрыв глаза, но бросив на Жоделля выразительный взгляд.

– Кроме того, мы дозволяем тебе набрать роту вольных людей с такой же платой, как у Меркадье. Но возвести тебя в достоинство рыцаря мы не можем и не желаем, по крайней мере не за такую услугу. Если эти условия тебе нравятся, то дело улажено; если нет, то видишь ли этот вяз? Чем эта виселица хуже другой?

– Выбор мой сделан, государь. Я никогда не имел пристрастия к виселицам, а что касается рыцарского звания, так оно не слишком много для меня значит. Впрочем, я сумею оказать вам такие услуги, что и этот высокомерный граф, по милости которого я получил отказ, будет вынужден сознаться, что я так же заслуживаю этого достоинства, как и он.

Лорд Пемброк бросил на него презрительный взгляд, но не удостоил ответа. Король тотчас подписал условие, приготовленное Гийомом де Ла Рош-Эймоном.

– Теперь, государь, Артур ваш, – сказал Жоделль, складывая пергамент и пряча его в карман. – Идите, не теряя времени, на Мирбо и остановитесь на привал за пять миль до города. Принц Артур любит разыгрывать роль короля между своими поросятами из Пуату, так что город охраняется только сиром де Куси, который стоит на биваках на Мон-дю-Шато и моими брабантами, оберегающими ворота. При наступлении ночи тихо подойдите к нашей стороне и произнесите: «Жоделль». Это будет пароль, и мои солдаты пропустят вас в самую середину. Принц Артур со своими рыцарями занимает дом городского старшины, прикажите окружить его, и вы всех захватите в одну западню. Они даже не обнажат меча. Сдержал ли я слово, государь?

– Клянусь моей короной! – воскликнул Иоанн Безземельный, сверкая глазами, выражавшими радость победы. – Если ты выполнишь свой план так же хорошо, как и придумал его, то придется прибавить тебе бриллиантовый перстень в тысячу марок. Отныне у тебя есть друг, король Иоанн, который высоко тебя ценит, сир Альберик.

– Отныне я – Жоделль, потому что Альберик – это не настоящее мое имя. Но я должен удалиться. Мне надо проделать двадцать миль до рассвета.

– Счастливый путь, Жоделль, счастливый путь. Я тоже уезжаю, чтобы налететь на Мирбо подобно орлу на добычу. Едем, господа, на лошадей! Положись на меня, достойный Жоделль!

«Да, положись на меня, – бормотал король, поставив ногу в стремя, – положись, что я обязательно высоко и коротко повешу тебя при первом удобном случае».

– Ну, господа, что вы думаете о нашей экспедиции? – обратился он к своим рыцарям, – Если этот мошенник говорит правду, то неприятель у нас в руках.

– Без всякого сомнения, государь, – отвечал лорд Пемброк, обменявшись несколькими тихими словами с другими товарищами. – Но прежде надо обсудить многие обстоятельства.

– Какие же? Не хотите ли вы продиктовать мне свои условия? – спросил Иоанн с нетерпением.

– Нет, государь, но мы желаем только напомнить вам, что принц Артур, хоть и враг ваш, а все же ваш родственник и законный наследник короля Ричарда. Ваши бароны имеют неоспоримое право избирать себе короля из царствующего дома, и они это доказали, возложив на вас корону, похищенную у принца Артура. Но они требуют, чтобы королевской крови оказывалось уважение, и до тех пор, пока они не услышат от вас клятвенного обещания, что не только жизнь Артура неприкосновенна, но и что ему будет возвращено его герцогство Бретонское, до тех пор бароны и шага не сделают на том пути, по которому вы их поведете.

Минуту продолжалось молчание. Несмотря на необыкновенную скрытность, Иоанн с трудом удерживал ярость.

– Лорд Пемброк, никак не думал я от вас слышать слова, оскорбляющие мое достоинство, – произнес наконец он с негодованием. – Артур мне племянник, а я не принадлежу к числу тех людей, которые без страха проливают кровь своих ближних. Надеюсь, вам достаточно этого слова?

– Мы принимаем его и благодарим вас, – воскликнули рыцари.

Один лорд Пемброк молчал. Давно знал он Иоанна и ведал, что когда тот дает торжественное обещание, так именно для того, чтобы не сдержать его. Нахмурив лоб и опустив голову, он оставил гостиницу вслед за королем.

– Ну, любезная хозяйка, – сказал Жоделль, лишь только король со свитой уехал. – Сколько я должен вам заплатить?

– Любезная хозяйка! Нечего сказать, хорош! – воскликнула кабатчица, негодуя за изгнание вон из собственной кухни и необходимость проторчать более получаса на дворе с солдатами.

Забыв вежливость, свойственную хозяевам гостиниц, она осыпала грубого брабанта бранью.

– Потише! Потише! Не сердитесь, старуха, – сказал Жоделль хладнокровно. – Я никогда еще не принуждал хозяев насильно получать плату за постой, и если вы не хотите, так я сяду на лошадь, да и уеду.

– Постойте, сир Альберик, постойте! – воскликнула хозяйка, не столько испугавшись убытка, сколько того, что обнаружится лошадь пажа. – Никогда не будет сказано, что в моем доме путешественник, какой бы он ни был невежа, сам взнуздал себе коня. Жозеф! Подай гнедую сира Альберика, да поскорее! Что касается до платы – вы мне должны всего шесть су.

Жоделль расплатился, вскочил на лошадь и ускакал.

Еще не совсем утих лошадиный топот, как из чулана вылетели дрова и связки хвороста, и вслед за тем показался юноша: бледный, задыхающийся, исцарапанный.

– Вина! Вина! – воскликнул он. – Мне дурно! Силы оставляют меня. Увы! Зачем довелось мне все это услышать!

Хозяйка поспешила принести ему вина, а паж упал на скамью в совершенном изнеможении, с полными слез глазами.

– Как быть? – раздумывал он. – Если я вернусь в Мирбо и признаюсь сиру де Куси, что наперекор его приказанию не терять ни минуты сделал объезд, чтобы взглянуть на Элеонору во Флеше, то он страшно рассердится и, пожалуй, убьет меня. А с другой стороны, если я не вернусь туда, то план этого изменника исполнится, мой благородный рыцарь погибнет, будет убит, а вместе с ним погибнет и дело принца Артура. Нет, я вернусь, какая бы судьба ни ожидала меня! Да, непременно вернусь.

– Вот вам вино, пейте на здоровье! Это подкрепит ваши силы! – сказала хозяйка, подавая юноше кружку.

Эрмольд не заставил повторять приглашение и залпом выпил, укрепив свою решимость при помощи спиртного.

– Добрая хозяйка, я сейчас уезжаю, – сказал он хозяйке. – Скажите мне, сколько я вам должен, прикажите подать мне лошадь и каждый день благодарите Бога, что сохранили мне жизнь, спрятав меня в чулане. Благодаря вам не исполнится самый гнусный умысел, когда-либо внушенный сатаной.

– Воздадим хвалу Всевышнему, сир паж, – сказала добрая хозяйка, – И да помогут вам все святые угодники! Ваш счет равняется девяти су, и по совести говоря, это очень дешево, потому что я угощала вас как рыцаря и прятала как родного сына.

У Эрмольда де Марси кошелек был туго набит, и потому он не сверял счеты доброй хозяйки, хотя девять су составляли значительную для того времени сумму.

Заплатив, юноша вскочил на лошадь.

– Какая самая короткая дорога в Мирбо? – спросил он.

– Держите левее, сир паж, потом поверните направо, и как встретится третья дорога, то… Да послушайте же!

Но Эрмольд давно уже не слушал и, пришпорив коня, мчался во весь опор.

Так он ехал день, ехал ночь, только изредка останавливаясь, чтобы дать своему скакуну передохнуть. Однако и на следующее утро он все еще не въехал в равнину Турени.

Чем дальше он мчался, тем с большим ужасом думал о том приеме, который окажет ему рыцарь де Куси. Несмотря на эти страхи, ему и в голову не приходило бежать от господина. Он искренно любил своего рыцаря и, главное, был проникнут таким чувством чести, что скорее готов был вытерпеть казнь, чем совершить низкий и позорный поступок. Из этого следует, что у него было одно желание и одна мысль: как бы скорее доехать до города Мирбо.

Около восьми часов утра паж проезжал через какую-то деревню шагом, чтобы не обратить на себя внимания, как вдруг заметил, что у кабака привязана лошадь, в которой он сейчас признал лошадь Жоделля. Радостное восклицание вырвалось из его груди.

– Я спасен! Изменник здесь и не уйдет от меня. Правда, он силен и ловок, но в Палестине мне удалось победить не одного сарацина, а сарацины ни в чем не уступят ему. Если мне удастся убить негодяя, то измена умрет вместе с ним, и я смогу спокойно отыскивать графа д’Оверня, слова никому не сказав ни о заговоре, ни о своей вине.

Мысль эта воодушевила его сверхъестественным мужеством.

Юнец был храбр как лев и с радостью бросился бы на дюжину врагов, только бы не подвергаться гневу своего властелина.

Осторожно спустившись с лошади и привязав ее к дереву, паж внимательно осмотрел меч и кинжал и пошел к кабаку. В эту минуту показался у дверей Жоделль, собиравшийся уехать. Бросившись ему навстречу, Эрмольд ударил брабанта кулаком в лицо.

– Защищайся, изменник! – вскричал он и, сделав шаг назад, встал в позицию с мечом в одной руке и кинжалом в другой.

Жоделль побледнел, узнав Эрмольда. Он скрывал свое отсутствие, сказываясь больным от полученного удара, и вдруг увидел, что его тайна открыта. Слова пажа показывали, что его подозревают, и хотя он не мог сообразить, насколько известна его измена, но колебаться не мог и решился во что бы ни стало отделаться от мальчишки.

Под влиянием одинакового чувства противники бросились друг на друга, и начался жестокий бой.

Борьба между восемнадцатилетним юношей и опытным солдатом в расцвете сил, каким был Жоделль, не могла быть равной, но, против ожидания, юноша не уступал солдату.

Будучи пажом знаменитого рыцаря, Эрмольд де Марси приобрел в его школе редкое искусство владеть оружием, а во время пребывания в Палестине он имел много случаев испытать свое мужество. И недостаток в силе он заменял проворством и живостью.

С яростью и неудержимой силой отчаяния бросился Жоделль на Эрмольда, но встретил в нем мужественного и непоколебимого противника.

Все его удары молодой паж отражал с успехом и с лихвой возвращал. Слегка задетый ударом клинка, Жоделль вынужден был перейти в оборону и при первом столкновении не имел ни малейшего преимущества.

Но на брабанте была крепкая кольчуга, голову его защищал шлем, а бедный паж был в легком дорожном костюме, без всякого доспеха.

Жоделль скоро понял свое преимущество. Прикрыв рукой лицо, единственную часть тела, подвергавшуюся опасности, и не заботясь об ударах, которыми паж яростно осыпал его кольчугу, негодяй теснил противника и, не обороняясь, беспрестанно нападал.

Проворно и легко увертывался Эрмольд от ударов. Но, утомленный продолжительной дорогой, он наконец изнемог и стал отступать.

Жоделль заметив это, набросился на него еще с большею яростью. Паж с трудом выдерживал удары. Вдруг к ним подскакал рыцарь со своей свитой и, опустив между ними свой меч, заставил соперников разойтись.

– Ну что это значит? – воскликнул он на скверном французском. – Кто за Францию, кто за Англию? Но, во всяком случае, бой должен быть равен. Как, мужчина дерется с ребенком? Стальная кольчуга против суконного кафтана? Фу, какой позор! Арестуй их, Робин, – продолжил он, обращаясь к своему оруженосцу, – и приведи ко мне на суд. Я разберу причину их ссоры.

С этими словами английский рыцарь, поседевший в битвах, слез с лошади и вошел в харчевню, из которой только что вышел Жоделль.

– Подойди прежде ты, человек со шлемом, – сказал он Жоделлю строго. – И скажи мне, как ты мог, будучи покрыт кольчугой, обнажить клинок против беззащитного ребенка?

– Хоть я не признаю за вами права допрашивать меня, – возразил Жоделль, – однако, чтобы скорее покончить, скажу, что обнажил меч, потому что он вызвал меня и что он враг моего властелина, короля английского.

– Но ты не англичанин и не нормандец. Ты француз из Прованса, если твое произношение не обманывает меня.

– Я могу быть французом и состоять на службе у английского короля.

– А вот мы это посмотрим, – возразил рыцарь, почувствовавший при первом взгляде инстинктивное отвращение к Жоделлю, какое часто испытывают честные люди к мошенникам. – Ну а ты что скажешь, юноша? – обратился он к Эрмольду. – Говори прямо, я не имею намерения повредить тебе.

– А между тем, если вы станете задерживать меня и помешаете предупредить моего господина, что этот злодей изменил ему, то причините мне такой вред, какого не поправить.

– А кто твой господин? Англичанин или француз?

– Француз – сир де Куси.

– Благородный рыцарь, клянусь честью! Мне доставило бы удовольствие переломить с ним копье.

– Это от вас зависит – мой господин никогда никому не отказывал в честном бое.

– Славный ответ, юноша! Хорошо! Я вижу, что ты достойный слуга своего господина.

– Знакома ли вам подпись короля Иоанна, господин рыцарь? – перебил его Жоделль, недовольный оборотом разговора и желая замять его.

– Знакома ли? Еще бы! Очень знакома, и даже лучше, чем моя собственная, которую я никогда не видел по весьма основательной причине.

– Так не угодно ли вам это прочитать? – спросил Жоделль, разворачивая перед его глазами пергамент, выданный ему Иоанном. – И если вы друг короля Иоанна, как говорите, то не замедлите отпустить меня и задержите этого мальчика, врага нашего государя.

– Да, это точно подпись короля, – сказал рыцарь, рассматривая пергамент. – А вот и его печать. Для тебя этого довольно, можешь убираться вон. Что же касается до задержки этого юноши – это другое дело, и я не вижу, чтобы тут шла об этом речь.

– Конечно, король о том ничего не говорит, но…

– Ага! Так король ничего о том не сказал? Очень рад, что убедился в этом, а то ведь я ничего не разумею в этих каракулях.

– Так выслушайте меня, по крайней мере, – сказал Жоделль настойчиво.

Отведя в сторону рыцаря, он стал шепотом рассказывать ему свою историю. Рыцарь сперва слушал внимательно. Потом вдруг отступил от него на два шага и, оглядев с головы до ног с явным презрением, крикнул своему оруженосцу:

– Отвори дверь! Отвори дверь! Мне душно здесь! Клянусь Богом живым, никогда еще я не находился взаперти в такой маленькой комнате с таким великим злодеем. Вон его, и чтобы никто не смел разговаривать с ним! Посторонитесь, чтобы он не прикоснулся к вам! Прикосновение зараженного чумой для меня приятнее прикосновения этого гнусного изменника!

Ошеломленные пылкостью своего седовласого рыцаря, воины расступились, давая дорогу брабанту, который задыхался от ярости. Выйдя за порог, он на миг оглянулся, окинув язвительным и угрожающим взглядом англичанина, как бы вызывал его.

Но или сознавая свое бессилие, или внимая благоразумию, он вдруг переменил намерение и, вскочив на лошадь, ускакал.

Рыцарь повернулся к Эрмольду и в забавном смущении сказал:

– Боюсь, бедное дитя, что мне придется арестовать тебя. Да, боюсь. Меня осудят, если я тебя выпущу. Но клянусь честью! Жестокое дело задерживать благородного юношу, когда отпускаешь на свободу такого гнусного злодея. Ты мой пленник до завтра, если только не убежишь, потому что все может случиться. Робин, – тут обратился он к оруженосцу, – проводи этого благородного юношу в комнату, окно которой выходит в сад, и, пока я поищу в местечке квартиры для лорда Пемброка и его свиты, ты с двумя товарищами постереги дверь. Смотри же, – прошептал он ему на ухо, – не забудь окно отворить и лошадь его привязать к дереву, что под окном, только прежде накорми ее вдоволь овсом. Вот тебе на вино, выпьешь с товарищами. Понял?

– Вполне. Ваши приказания будут исполнены.

– Видишь ли, Робин, этот юноша храбр и честен, а тот солдат – гнусный изменник, который рано ли поздно будет повешен, если хоть одно дерево останется во Франции. Король Иоанн может сколько угодно называть меня старым дураком или взбалмошной головой, но я не могу взять в толк, как может допустить рыцарская честь, чтобы держать в заключении честного человека, когда бесчестный гуляет на воле? Нет, этого никогда не было и не будет, пока я жив.

Благородный рыцарь удалился, а Робин привел в исполнение его приказания.

Эрмольд падал под гнетом усталости и печали. Он слышал только то, что рыцарь говорил ему, и в голове не держал мысли, что может бежать. Когда оруженосец привел его в темницу и запер за ним дверь, паж печально сел на кровать.

Один только раз ему пришла мысль взглянуть в окно и оглядеть окрестности. Но в эту минуту послышались шаги солдата, привязывавшего его лошадь к дереву, и он, вообразив себе, что это часовой поставлен под его окном, не приподнялся даже с места.

Вскоре усталость одолела печаль, молодой паж упал бессознательно на постель и уснул крепким сном. Более четырех часов он спал, когда рыцарь вернулся.

– Ну что, Робин, поделывает твой пленник? Надеюсь, не убежал?

– Мы из этой комнаты ни шагу не делали, – отвечал оруженосец, – И он не мог бежать… разбив окно, – добавил он шепотом.

– А вот посмотрим, Робин, посмотрим, – сказал рыцарь. – Всякое дело требует проверки.

Отворив дверь, он вошел в смежную комнату. Но каково же было его удивление, когда он увидел пажа, спавшего беспробудным сном.

– Он с ума сошел, окончательно с ума сошел! – пробормотал рыцарь, пожимая плечами в сильном разочаровании.

Потом, разбудив Эрмольда, сказал:

– Ну, вот, дитя мое, ты все еще здесь? Я очень рад, что ты не попробовал бежать. Но если бы это случилось – ведь чего не бывает в свете, – то непременно кланяйся от меня твоему господину и скажи ему, что сэр Артур Оукингем будет рад переломить копье с ним в сражении или в турнире, но из чистого уважения к нему.

Паж вытаращил глаза и все еще не верил своим ушам.

«Он просто дурак, если и этого не понимает», – подумал рыцарь. Тогда, приблизившись к окну, он притворился, будто нечаянно увидел лошадь.

– Какое прекрасное животное! Кажется, оно тебе принадлежит? – сказал он Эрмольду, – будь спокоен, твоего коня хорошо накормили. До свидания, господин паж, через час я пришлю тебе ужин.

Он ушел и тщательно запер за собою дверь и задвинул засов. С минуту постоял Эрмольд, как ошеломленный. Но минута была недолгá. Стремительно бросился он к окну, выглянул и, никого не увидев, выпрыгнул из окна в сад, вскочил на лошадь и был таков.

По крайней мере, полчаса скакал он без оглядки. Убедившись, наконец, что его никто не преследует, он остановился, чтобы сообразить, где он и куда ему надо.

Он попал на дорогу в Мирбо, но оставалось еще десять миль до города, а день клонился к вечеру.

Всю ночь он ехал, останавливаясь только за тем, чтобы спросить о дороге, и все пришпоривал измученную лошадь. Наконец на рассвете Эрмольд остановился на холме и увидел у ног своих город.

Он узнал его, это был Мирбо. Несмотря на раннюю пору, в городе царила страшная суматоха. Знамена развевались на стенах и в долине, отряды вооруженных людей и рыцарей двигались во все стороны.

Эрмольд стоял и смотрел на эту картину, но вдруг побледнел как смерть и вопль ужаса вырвался из его груди. Повернув лошадь, он ускакал прочь без оглядки.

Глава XIV

Город Мирбо был взят и замок его плотно обложен. Но, по-видимому, вся пылкость рыцарей угасла после первой атаки, и осада шла с отчаянной медленностью. В упоении от первого успеха, преисполнившего их безумной самоуверенностью, предводители тратили время на всевозможные потехи, ночи проводили в пиршествах и бесчинстве и увлекали своим примером принца Артура, который со всей пылкостью молодости предался наслаждениям.

Между тем король Иоанн приближался, а подкрепление не являлось. Напрасно Куси убеждал, что опасно оставаться в городе без хороших запасов и с пробитыми стенами – его не хотели слушать, драгоценное время терялось, дух армии падал.

Никто его не слушал, а между тем вся ответственность лежала на нем. Артур ему вручил обязанность наблюдать за общей безопасностью. Куси должен был расставлять караулы, производить осмотр местности, делать объезды и, главное, поддерживать дисциплину среди брабантов, этих наемников, на которых лежало почти все бремя утомительных обязанностей службы.

На четвертую ночь после взятия города Куси, подкрепившись сном в одном из шалашей своего лагеря, расставленного вне города, напротив пролома, пробитого им самим, встал около одиннадцати часов и подошел к высокому костру, которые развели на ночь.

Один из оруженосцев сидел в некотором расстоянии, ожидая своей очереди, чтоб идти в дозор.

– Все ли благополучно? – спросил Куси.

– Точно так, сир Куси, город спокоен и в окрестностях ни малейшего движения.

– Не видал ли ты Жоделля? Не знаешь ли, зажила ли его рана? Завтра мне понадобятся все его люди.

– Я не видел его, потому что не бывал в городе, но встречал его солдата, который сказал, что рана у него серьезная и что удар сильно повредил ему глаз.

– Досадно, мне совсем не хотелось так сильно ударить его. Завтра пойду навестить беднягу. Узнай, где он живет. Пора тебе садиться на лошадь и делать объезд. Я узнал, что король Иоанн идет на нас, надо удвоить бдительность. Что это за шум?

– Это наши предводители веселятся в доме городского старшины. Там сегодня ночью идет пир горой.

В это время легкий ветер, подувший со стороны города, донес до холма звуки песен и веселого разгула, как бы подтверждая слова оруженосца. После его отъезда рыцарь приказал подать лошадь и сам поехал посмотреть, все ли караулы находятся на своих местах.

Ночь выдалась темная и душная; вдали слышались раскаты грома, небо затянуло тучами. Неприятна была эта погода для рыцаря, опасавшегося нечаянного нападения. Объезжая город, он несколько раз сворачивал и в окрестности, но не замечал ничего подозрительного.

Было уже часа три утра, когда он, вернувшись в лагерь, увидел Гуго де Барра, греющегося у огня.

– Ну как твоя рана, Гуго? – спросил Куси оруженосца, рука которого сильно пострадала при падении щита из брусьев во время осады.

– Совсем здорова, сир Ги, – отвечал оруженосец. – И признаюсь, я рад подвергнуть опасности и другую руку, лишь бы взять приступом этот проклятый замок, который точно насмехается над нашими усилиями.

– А как ты хочешь, чтобы мы его взяли? – возразил Куси, пожав плечами. – У нас нет ни баллист[5], ни катапульт[6], чтобы пробивать стены, нет осадных башен, чтобы влезать на стены; и другие предводители ничего не хотят делать, пока ни подоспеют подкрепления.

– Признаюсь, сир Ги, – сказал Гуго со смехом. – Я с удовольствием отправился бы во Флеш: от этого-то и терпения не хватает.

– В Флеш? Зачем это? – спросил изумленный Куси.

– Как зачем? Там теперь находятся граф Жюльен с графиней Алисой и со всей свитой. Разве вы этого не знали?

– Нет! – воскликнул Куси с жаром. – Какая досада сознавать, что мы всех их могли взять в плен, если бы не этот проклятый замок и не упорное желание рыцарей терять здесь время, которого достаточно было, чтобы завоевать несколько городов.

– Это самое говорил мне сегодня шут Галлон. Простите, что я поставил его имя рядом с вашим, но он тоже заверял, что если бы наши рыцари из провинции Пуату проглотили столько воды, сколько выпивают вина, и съели бы столько камней, сколько пожирают каплунов, то давным-давно осушили бы ров и проделали широкий проход в стенах замка.

– Клянусь честью, он совершенно прав! – сказал Куси, улыбаясь. – Но где он пропадает? Вот уже два дня я его совсем не вижу.

– Шут не выходил из города, уверяя, что его нос привораживает женщин. Однако мне пора сменять часовых – надо разбудить товарища, чтобы занял мое место здесь.

– Пускай поспит, я подожду тебя, – возразил Куси.

Он расположился у костра, а Гуго де Барр направился к городу.

От влияния ли грозы и гремевшего вдалеке грома, или от тяжелой ответственности, лежавшей на нем, только Куси был встревожен и сам не знал, отчего ему так не по себе. Какие-то мрачные предчувствия мучили его, и хотя он принял все меры предосторожности, предписываемые благоразумием для безопасности города, однако успокоиться не мог.

Известие, сообщенное Гуго де Барром, тоже встревожило его. Он опасался, что от замедления осадных действий потеряет удобный случай приблизиться к Алисе, и придумывал средство как выпутаться из этого безвыходного положения, чем, впрочем, занимался постоянно в продолжение этих четырех дней.

Но утомление превозмогло его мрачные думы; он впал в дремоту, едва сознавая, что происходит вокруг, но вдруг пробудился от глухого и далекого шума, довольно схожего с движением войска, наступавшего с другой стороны города.

Куси побледнел и насторожил ухо. Вдруг молния разрезала облака и ударил гром.

«Не раскаты ли грома показались мне приближающимся войском? – подумал он. Однако трудно было ошибиться.

Куси опять насторожил ухо.

Тут приближение Гуго де Барра, громко разговаривавшего с человеком, которого он тащил за собой, дало другой оборот мыслям рыцаря.

– Ну, ступай, да поскорее, – говорил оруженосец. – Все это надо рассказать нашему господину. Если это шутка – неприлично придумывать ее в такую пору, если же правда, то надо не теряя времени предупредить его.

– Ха-ха-ха! – залился Галлон, которого тащил оруженосец. – Шутка ли? Разумеется, да, и еще самая забавная, потому что это истина, а истина зачастую бывает очень забавна. Но вот и Куси! А я было подумал, что и он в доме старшины распевает песни!

– Что с тобой, Гуго? – спросил изумленный рыцарь. – Зачем ты так грубо тащишь бедного Галлона?

– Затем, что этого хочет сам Галлон, – возразил фигляр, разом вырываясь из рук оруженосца и одним скачком примостившись у костра, напротив Куси.

– Боюсь, сир Ги, что нам грозит измена. Пока я ходил в дозор, подошел ко мне Галлон и рассказал много чепухи о наших рыцарях. Сначала я не обращал внимания на его болтовню, но когда услыхал, что Жоделль, вместо того, чтобы не выходить из дома от мучительной раны, как уверяют его брабанты, ускакал из лагеря два дня тому назад и только сегодня к ночи вернулся, тогда я счел долгом притащить шута к вам.

– И хорошо сделал – я расспрошу его. В самом деле, когда я делал объезд, около шалашей брабантов мне показалось, что они не спали. Ступай скорее, Гуго, и посмотри, что у них там делается… Ну-ка, Галлон, подойди ко мне.

– А бить не будут?

– Нет, даю тебе слово.

Шут подвинулся, но с недоверчивостью и многими кривляньями.

– Расскажи же мне, Галлон, – начал рыцарь ласково. – Правда ли то, что ты рассказал Гуго о Жоделле?

– У короля Христофора была кошка, – ответил Галлон насмешливо. – Куси обещал меня не бить, а у самого руки чешутся, чтобы не сдержать слово.

– Вот и ошибаешься, Галлон, – возразил рыцарь, стараясь лаской добиться разумного слова. – Подумай только, моя жизнь, жизнь принца Артура, безопасность целой армии могут зависеть от твоего ответа. Ты уверял меня, что никогда не изменял своей вере и в плену у сарацинов оставался добрым христианином. Теперь настало время доказать это. Поклялись мне спасением твоей души, что ты сказал Гуго правду.

– Спасением души? Ха-ха-ха! А разве есть у меня душа? Нет, я не стану клясться своею душой, Куси, потому что я слыхал от одного старого монаха, что у дураков и у женщин нет души; но я поклянусь моим носом. Вот это, – продолжал он, ухватив свой носище ладонью, – вещь видимая и осязаемая, и никто уже не усомнится в ее существовании. Ну так слушай же, Куси: клянусь тебе моим носом, я сказал правду.

– А если неправду, так я отрежу его.

– Ну-ка попробуй, отрежь! Отрежь, пожалуйста! Уж какую же услугу ты окажешь мне этим! А когда нос будет у меня отрезан, в награду за то мой нос прирастет к твоему.

– Ну что, Гуго? – окликнул рыцарь возвращающегося оруженосца.

– Что-то необыкновенное происходит. В лагере не наберется и десяти брабантов, да и те крепко спят; остальные все исчезли, – проговорил запыхавшийся Гуго.

В ту же минуту сверкнула молния и озарила город и его окрестности.

– Ух, какая молния! – сказал Галлон, скорчившись.

– Гуго, не видал ли ты чего-нибудь в долине?

– Я видел копья и знамена. Нам изменили – это англичане.

– Да, но мы еще поспеем в город и спасем принца Артура. Собери всех воинов и пошли за брабантами, которые остались в лагере: на них можно положиться, раз изменник Жоделль не осмелился подкупить их. Спеши и прикажи действовать как можно тише, в молчании.

Еще несколько минут прошло; все воины были на ногах и расставлены в боевом порядке у подножия холма. Куси встал во главе и повел их в город, соблюдая величайшие предосторожности, чтобы не пробудить у неприятеля подозрение.

Между брешью, образовавшейся в результате падения башни, и холмом, на котором был раскинут лагерь, находился довольно глубокий овраг, где протекал ручей, бегущий вокруг всего города, который снабжал водой и рвы замка.

Дойдя до оврага, Куси пошел по берегам ручья, журчание которого прикрывало шум шагов его небольшого отряда. Он направлялся к пролому, приняв немного вправо, шагов на двести от лагеря. Несмотря на темноту, воины быстро подвигались и готовы уже были перешагнуть через ручей, когда мерный шум, напоминающий топот войска, раздался вблизи.

– Стой! – приказал Куси шепотом. – Неприятель между нами и стенами. Спрячьтесь в кусты, блеск молнии укажет врага.

Вскоре блеснула молния, гроза разразилась, и при этом свете они увидели многочисленный отряд англичан, медленно пробиравшихся вдоль стен.

– Они еще не успели обложить город: южные ворота должны быть свободны, – сказал Куси своим людям. – Во что бы то ни стало надо предупредить их и похитить принца Артура из дома старшины. Пусть это будет у каждого из нас единственной мыслью, единственной целью. Тысячу серебряных марок тому, кто его спасет. Полуповорот налево и быстрее вперед!

Маленький отряд повернул и пошел по параллельной линии с неприятелями, но скоро перегнал их и готов был исчезнуть за углом башни, как вдруг сверкнула молния и выдала их присутствие англичанам.

Куси, увидев, что отряд его открыт, решился взять смелостью и пробиться в город сквозь трупы врагов.

– Куси! Куси! На выручку! – закричал он и, перепрыгнув через ручей, стремительно ударил на англичан.

Захваченные врасплох, не зная местности, те попятились. Куси воспользовался минутой смятения и прорубил себе кровавую дорогу сквозь ряды врага. Его воины, устремившись вслед за ним, расширили проход ударами клинков.

Едва ли пятьдесят шагов отделяло Куси от пролома в стене, он дрался как человек, которого честь, счастье и жизнь зависели от успеха; яростно теснил врага; всю землю вокруг усеял трупами и упрямо шел напролом.

Вот он уже близко; вдруг английское знамя взметнулось над проломом, и целый лес копий и значков заколыхался вокруг, подвигаясь из города.

– Назад, сир де Куси, назад! – закричал Гуго де Барр, увидевший знамя. – Скорее на холм! Дорога еще свободна.

Куси уже вернулся, и, пока его воины под командой оруженосца поспешно переходили через ручей и исчезали в темноте, он прикрывал их отступление: то удерживал англичан в отдалении, то оспаривал шаг за шагом покидаемую им землю, теснимый со всех сторон многочисленным неприятелем.

Когда достиг он ручья, то одним ударом секиры пробился сквозь мечи, грозившие ему со всех сторон, и бросился в кусты. Еще минута, и он поднимался к своим воинам на холм.

– Ха-ха-ха! Вот и Куси! – воскликнул Галлон, все время преспокойно лежавший у костра. – Если вы взошли за тем, чтобы спуститься по другую сторону, то и там можете подраться вдоволь, потому что я видел, как из замка сделали вылазку: целый отряд кавалеристов спешит отрезать вам дорогу. Ха-ха-ха!

– Испытаем последнее средство, – сказал рыцарь. – На лошадей! И прежде всего еще одно усилие, чтобы спасти принца Артура. Еще не рассвело, может быть, он успеет бежать, воспользовавшись беспорядком и суматохой, если мы отвлечем на себя внимание неприятеля. Вперед! А тебе, Галлон, поручаю дело по твоему вкусу. Возьми полено и подожги все эти шалаши.

В восторге от такого приказания, Галлон усердно занялся его исполнением, и через минуту шалаши запылали ярким огнем.

– Теперь, – командовал Куси, – пускай каждый берет свой рог и трубит честь королевскому знамени.

Воины повиновались. Удивленные англичане увидали на холме, при ярком свете пожара, Куси с его небольшим отрядом, который издалека можно было принять за кавалерийский корпус, собравшийся вокруг принца.

Многие были обмануты, и несколько конников тотчас двинулись, чтобы окружить возвышенность.

– Попались на удочку! – воскликнул Куси. – Теперь нам надо пробиться прежде, чем они получат подкрепление.

И подавая пример, он бросился на кавалеристов, о вылазке которых предупреждал Галлон, и стремительно ударил на них в ту минуту, как они подскакали к подошве холма.

Рыцарь, выехавший навстречу Куси, был выбит из седла одним ударом копья и повалился наземь вместе с лошадью; какой-то воин хотел задержать француза, но его голова слетела от одного удара клинка. С неудержимой силой мчался Куси, ему оставалось пробиться сквозь последний ряд, как вдруг лошадь его наступила на окровавленный труп, поскользнулась и увлекла всадника в своем падении. Один миг – и Куси опять на ногах, но его со всех уже сторон окружили враги.

– Сдайся, Куси! – закричал граф Солсбери, предводитель всадников. – Сдайся! Я обещаю тебе почетный плен и умеренный выкуп.

– Никогда! – воскликнул Куси и, оборотившись, разрубил голову солдату, напавшему на него сзади. – Никогда не буду я пленником Иоанна Английского.

– Будь моим – и не раскаешься. Сдайся, говорят тебе, или ты покойник.

Но Куси уже не слушал. С отчаянным бешенством он бросился на солдат, окружавших его, и хотя опередил свою свиту и оказался один посреди врагов, однако заставил их отступить.

Такая неравная борьба не могла долго продолжаться. Между тем как меч рыцаря, поражая с быстротой молнии, удерживал в отдалении трех воинов, стоявших перед ним, вооруженный гигант подошел сзади и занес над ним тяжелую секиру. По всей вероятности, этот удар проломил бы Куси череп, если бы граф Солсбери не поспешил подставить под него свой щит.

– Твое великодушие победило меня, Солсбери, – сказал Куси, опустив меч и отдавая его графу. – Я сдаюсь тебе, но тебе одному.

– Я так и предлагал, – заявил Солсбери. – И моя честь тебе порукой. Ты был львенок, когда дрался рядом со мной в Палестине, – теперь ты лев. Но разве ты не знал, что город уже час как в наших руках и что принц Артур был взят в постели, как и все его рыцари?

– Как мне жаль его! – сказал Куси, побледнев. – Погиб он, если попал в руки короля Иоанна!

– Не говори этого, Куси, я не могу этого слушать. Хоть я и побочный сын, а все же Иоанн мне родной брат, и притом он дал слово хорошо обращаться с пленником.

Тут Солсбери взял Куси под руку и повел в город. В эту минуту Эрмольд де Марси въехал на ближайшую возвышенность. Увидев при первых лучах рассвета английское знамя, развевающееся над городом, и своего рыцаря в качестве пленника, повернул лошадь и бежал без оглядки.

Глава XV

Через несколько дней после взятия Мирбо Герен, любимый министр Филиппа Августа, прохаживался по аллее столетних буков, составлявших опушку Компьенского леса и отделявшихся от дворцового сада только рвом, обрамленным живой изгородью. Несмотря на близкое соседство с замком, редко кто показывался на этой аллее, потому что вход в нее был один: посредством калитки в подъемном мосте, ключ от которой король берег при себе; из города же можно было туда попасть, только объехав вокруг замок, занимавший полмили в окружности.

Герен проник сюда по последнему пути.

Встревоженный и озабоченный известием, которое сообщил ему добрый епископ Парижский, предложивший ему на рассмотрение план Жана д’Арвиля, Герен искал уединения, и в сопровождении одного пажа, который держался на довольно далеком расстоянии, он прохаживался по пустынной аллее, беспрепятственно предаваясь тревожным думам.

Герен был сильно огорчен и озабочен. Он искренно любил короля Филиппа и Агнессу и, зная всю силу их взаимного чувства, понимал, что, нанося удар этой любви, нанесет смертельное поражение их сердцам.

С другой стороны, грозная опасность восставала перед ними: народ открыто возмущался; бароны составляли заговоры, чтобы вырвать у короля важные уступки или принудить его покориться папе. Словом, со всех сторон подступала неминуемая беда.

Здравый смысл государственного деятеля вел страшную борьбу с сердцем друга; и Герен, несмотря на настойчивые убеждения епископа Парижского, все еще не решался принять план настоятеля монастыря Св. Берты. Этот план внушал ему отвращение и казался низкой изменой.

Когда епископ задумчиво проходил вдоль рва, слух его уловил голоса двух людей, разговаривавших за стенами города.

Сперва доносились неясные звуки, но по мере приближения голосов Герен смог расслышать, не теряя ни одного слова из разговора. Но тогда он поспешил удалиться, боясь совершить нескромность.

«Голос королевы, – подумал он. – И если не ошибаюсь, она беседует с графом д’Овернем, прибывшим в замок вчера вечером по приглашению самого короля. Если бы Филипп вдруг появился и застал их наедине, то его ревность вспыхнула бы сама собой и не понадобилось бы прибегать к плану каноника. Но этого не может случиться: король Филипп в Гурне и раньше ночи не вернется».

Минуту спустя мимо него прошел паж в зеленом полукафтане и спросил у его пажа, как пройти в сад.

– Вам надо вернуться обратно, – отвечал паж епископа. – Когда вы окажетесь снова в городе, то спросите дорогу в замок: только этим путем можно попасть в сад.

– Я ищу графа д’Оверня, по самому важному делу, – сказал юноша. – Мне сказали, что он в саду и что туда есть вход с этой стороны. Да будут прокляты обманувшие меня.

Он поспешно удалился.

Герен не слышал этого разговора, его внимание снова было привлечено голосами со стороны сада. Он поспешно удалился, чтобы не разбирать их. Но изгородь, вдоль которой он прохаживался, шла по кривой, и ее выпуклость выходила в лес так, что хотя королева с графом д’Овернем шли гораздо медленнее, однако идя по прямой аллее, пересекавшей сад, поспели в другой ее конец одновременно с епископом. Герен, не желая того, подслушал несколько слов из разговора.

– Так вот какие приказания отец мой поручил вам передать мне? – спросила Агнесса дрожащим голосом.

– Точно так, ваше величество, – отвечал граф. – И он умоляет вас, если вы имеете к нему какую-нибудь привязанность, не отвергать его волю и покориться ей. Он знает…

Но голос графа исчез вдали, потому что королева свернула в другую аллею.

Герен повернул к лесу, когда послышался лошадиный топот множества всадников, скакавших по смежной аллее. Он заглянул в прогалину и, к величайшему удивлению, увидел Филиппа Августа, возвращавшегося в замок в сопровождении целого отряда кавалеристов. За несколько шагов до аллеи, где гулял его министр, король остановился и слез с лошади.

– Я пройду садом, – сказал он оруженосцу, передавая ему лошадь, – а вы ступайте городом, да осторожнее, чтобы жители не узнали о моем возвращении. Они замучают меня своими просьбами и жалобами по случаю интердикта, а так как я не могу исполнить их желаний, то уж лучше избегать встречи с ними.

Оруженосец с воинами удалился, а Филипп медленными шагами направился к садовой калитке. Он был задумчив, походка его была неровна и порывиста. Два раза он останавливался, сам того не замечая; наконец он сделал над собой усилие, чтобы оторваться от тяжелых дум, и воскликнул:

– Счастливый Саладин! У тебя нет изменников, которые возмущают счастье и раздувают раздор в государстве. Ты настоящий властелин, а я… я… Клянусь небом, я тоже буду властелином, даже если для этого придется сделаться мусульманином!

Он поднял глаза и увидел своего министра, идущего ему навстречу.

– Ах, это вы, Герен! Уж не интердикт ли выгнал вас из города?

– Нет, государь. Я пришел сюда затем, чтобы в уединении подумать о средствах, как бы положить ему конец. Вернись в город, – продолжал министр, обращаясь к своему пажу, – я провожу государя.

– Ну что скажешь, Герен: каково действуют эти гнусные бароны, эти бесчестные рыцари! – сказал Филипп, давая волю гневу. – После всех этих лживых клятв и хвастливых уверений, они покинули меня в минуту опасности и встали против меня! А эти трусливые, алчные прелаты перепугались при первом взмахе крыльев римского коршуна и бросают меня в бездну бедствий, которых сами были причиной. Но клянусь Богом, все они понесут наказание за свою измену. Да, все: прелаты и бароны! Я заставлю их почувствовать все зло интердикта еще больше, чем его испытываю я. Силу их кары я сумею повернуть для усиления моей власти. Их трусливость наполнит мою казну, их мятеж увеличит мои владения. Гурне уже покорен, и я при этом не потерял ни одного человека. Я запер шлюзы, и река превратилась в неудержимый поток, сокрушивший все: ворота, башни и стены. Половина Нормандии изъявила покорность без всякого сопротивления: и я возвращался бы счастливым и торжествующим, если бы в каждом городе по всем дорогам, через которые проходил мой путь, не раздавались стоны и ропот, возбуждаемый этим глупым интердиктом. Герен, они приносили своих покойников и клали их у моих ног. По обеим сторонам улиц лежали больные и умирающие с громкими воплями, требуя от меня утешений религии; меня преследовали их мольбы и проклятия! Это жуткое зрелище разрывает мне сердце.

– Верю, государь, и никак не желаю увеличивать вашу скорбь. Но не могу скрыть от вас, что с каждым вестником поступают тревожные новости. Везде открыто говорят о бунтах: народ восстает с оружием в руках.

– Где? – вскричал Филипп, и глаза его гневно сверкнули. – Отвечайте, Герен, кто осмеливается еще произносить слова бунта?

– Государь, в пятидесяти разных местах народ взялся за оружие и множество баронов прислали предостережения. Смирение и покорность забыты.

– Мы выступим против бунтовщиков, и клянусь честью, крепостные и бароны поймут, что у них есть властелин!

С выражением твердой решимости король Филипп сделал несколько шагов к саду, но вдруг остановился и, вынув из кармана письмо, подал его Герену, говоря:

– Я нашел это у себя на столе и не мог дознаться, кто положил. Странно, но у графа д’Оверня есть тайные враги.

Герен взял письмо и прочел следующие слова: «Государь, берегитесь графа д’Оверня и присматривайте за королевой».

Министру показалось, что почерк ему знаком и что это, должно быть, написано Жаном д’Арвилем.

Но он не успел еще ответить, как из сада послышался голос, в котором король тотчас узнал голос Агнессы Меранской.

– Королева здесь? Это Агнесса!

Его чело мгновенно просияло: улыбка счастья мелькнула на его губах, и он с живостью бросился к калитке, но вдруг остановился.

– Что это? Голос мужчины? С кем это она разговаривает, Герен, не знаком ли вам этот голос?

– Кажется, государь, – отвечал министр, глубоко встревоженный мыслью, что эта случайность способна подтвердить подозрение, возбужденное анонимным письмом. – Кажется, это голос графа д’Оверня.

– Вам так кажется? – воскликнул король, вспыхнув и гневно сверкая глазами. – Какая ей необходимость разговаривать с графом д’Овернем? Чего вы смущаетесь, зачем колебаться вам, который всегда бесстрашно говорит правду? Что это значит? Клянусь небом, я это выясню!

Вынув из кармана ключ, он быстро подошел к калитке.

В эту минуту голоса приблизились, слова доходили так ясно, искушение было непреодолимо. Филипп остановился и прислушался.

Агнесса говорила с необыкновенным воодушевлением.

– Довольно, граф, не настаивайте более. Все, что вы могли бы еще сказать мне, будет бесполезно. Не причины честолюбия или тщеславия и даже не любовь удерживают меня здесь, при короле, а долг. Я поклялась перед алтарем в церкви, что никогда не оставлю мужа, и сдержу мою клятву.

Слова эти взбесили Филиппа Августа, которому в приступе гнева и подозрительности было не до того, чтобы докапываться до настоящего смысла этих слов.

– А, она не любит меня! – воскликнул он с такою яростью, что Герен содрогнулся. – Она не любит меня, а я всем жертвовал для нее! Она не любит меня и понимает только холодную добродетель! И это ему она делает признание, ему, который обожает ее, любовь которого, быть может, она сама разделяет в глубине души! Слышал ли ты, Герен? Не любовь привязывает ее ко мне! Нет, не любовь, а долг! А я, безумец, готов был для нее жертвовать короной, жизнью, честью! Но я отомщу за себя. Убью его собственной рукой, убью гнусного злодея, лишившего меня ее любви! Его окровавленный труп буду попирать ногами!

Бледный, дрожащий от ярости Филипп сделал шаг вперед.

Но Герен бросился за ним и, с силой обхватив обеими руками, удержал его.

– Кто-то идет, – продолжала Агнесса. – Уйдите, граф д’Овернь, и, если питаете хоть какую-то привязанность ко мне, никогда не повторяйте ваших слов… Идут, оставьте меня!

– Пусти меня! – воскликнул Филипп, стараясь вырваться из рук Герена. – Ты сам злодей! Ты знал это и ничего мне не сказал! Ты продал честь твоего государя! Пусти меня, изменник, или, клянусь небом, я и тебя убью!

Вне себя от бешенства Филипп выхватил кинжал и поднял его на министра.

– Убейте, государь, – сказал Герен бесстрашно и не двинувшись с места, – я ваш слуга, кровь моя вам принадлежит, вы вольны пролить ее. Убейте! Ваш кинжал не может нанести такого жестокого удара моему сердцу, каким поразили меня ваши слова! Но пока я жив, вы всегда увидите меня между вами и вашим позором. Да, государь, позор падет на вас, если вы убьете человека, которого, виновен он или нет, вы сами пригласили под свою кровлю!

– Пусти же меня, Герен, – сказал Филипп голосом более спокойным, хотя рука его все еще дрожала и взор сверкал, – пусти меня, я теперь спокоен.

– Государь, еще раз прошу вас, успокойтесь и одумайтесь!

Но Филипп внезапно отстранил его и, пройдя через мост, отворил калитку и вошел в сад.

Герен стоял неподвижно, в нерешимости. Но, заметив, что Филипп забыл запереть калитку, сам вступил в сад, быстрыми шагами направляясь в замок, горя твердою решимостью выдержать гнев короля, но не допустить его до преступления, за которое совесть вечно будет его угрызать.

Между тем Филипп Август спешил вперед с кинжалом в руке и, пройдя несколько безлюдных аллей, вышел наконец к лужайке у крыльца одного из флигелей дворца.

Неподалеку от крыльца Филипп увидал Агнессу, прохаживавшуюся с двумя дамами.

Вместо того чтобы подойти к ней, Филипп бросился в боковую аллею и, никем не замеченный, вступил в оружейную залу, где обыкновенно находились его телохранители и караул.

Тут он вложил кинжал в ножны. Удивленные неожиданностью, солдаты поспешно поднялись.

– Не видели ли вы графа д’Оверня? – спросил король грозным, хотя и сдержанным голосом.

– Он только что прошел с пажом, который отыскивал его целый час, – отвечал начальник караула.

– Найти его и немедленно привести ко мне, – сказал король властно. – Мне надо видеть его.

Караульные разошлись. Филипп, оставшись один, быстрыми шагами прохаживался по зале, терзаемый нетерпением и яростью, от которых содрогалось все его существо.

Через несколько минут к нему подошел Герен. Филипп не удостоил его даже взглядом, но министр встал перед ним, почтительно преграждая дорогу.

– Оставь меня, Герен, – сказал король с нетерпением. – После я выслушаю тебя, если тебе этого хочется. Теперь не могу.

– Даже подвергаясь опасности прогневить вас, государь, – возразил Герен, – я требую привилегии старых слуг – говорить то, что неприятно их господину.

Филипп не отвечал, но остановился и прямо смотрел в лицо своему министру.

– Вы оскорбили меня, государь, оскорбили жестоко, поэтому дали мне важное преимущество: право простить моего короля. Да, государь, я прощаю вам мысль, что человек, верно служивший вам в течение двадцати лет, что министр, твердо укрепивший в ваших руках так долго колебавшийся скипетр, мог продать вашу честь, мог узнать, что вас оскорбляют, и не объяснить вам этого! Я не стану оправдываться. Но мой долг представить вам отчет, почему в первую минуту я не решился вам отвечать. Когда вы пришли, я уже знал, что граф д’Овернь находится в саду с королевой.

Филипп горько улыбнулся, но молчал. Герен продолжал:

– Но я был и остаюсь в полной уверенности, что привязанность графа д’Оверня к королеве есть самое честное чувство.

– Ах, жалкий наивный человек, – сказал Филипп с горькой иронией. – И ты действительно в это веришь?

– Смейтесь надо мной сколько хотите, но выслушайте меня, государь. Граф д’Овернь – друг герцога Истрийского, сын которого был его товарищем в военных подвигах, совершенных в Палестине. Я почти уверен, что герцог, встревоженный вашим сопротивлением воле святейшего отца, дал поручение графу передать королеве его советы в том же духе, как он сам недавно писал вам.

Король задумался.

– Может быть, ты и прав, Герен, хоть и верится с трудом, – сказал он, несколько успокоенный. – Но теперь я понимаю твой образ действий. Я оскорбил тебя жестоко и сознаю свою вину. Ну, старый друг, ты должен простить меня – я так жестоко страдаю! Страдание делает человека несправедливым.

Вместо ответа Герен схватил протянутую ему руку и поднес ее к губам.

– Ты внушил мне некоторое сомнение в справедливости моей ненависти к этому Тибо д’Оверню, – продолжал король, – но не можешь вырвать ядовитое жало, которое вонзили в мое сердце. Агнесса может быть чиста как лед, и я вполне тому верю. Ее слова, тон которым она произносила их, все ее поступки способны рассеять всякое подозрение. Но она не любит меня! Она сама это сказала, что не любовь удерживает ее здесь, а долг. А я воображал, что я любим, как короли редко бывают любимы!

Герен хранил молчание. Он был такой честный человек, что не мог в присутствии своем допустить несправедливого подозрения, которое могло бы омрачить доброе имя королевы. Но, несмотря на это, он не хотел полностью рассеять заблуждение Филиппа и тем разрушить последнюю надежду добиться уничтожения рокового интердикта.

Появление караульных доставило ему случай уклониться от смущения и неприятности давать уклончивый ответ. Часовые растерянно доложили государю, что всюду искали графа д’Оверня, но нигде не смогли найти.

– Отыщите его непременно и где хотите! – сказал Филипп, опять возмущенный и разгневанный. – Если его нет здесь, так он должен быть в городе, и вы должны там найти его. Обращайтесь с ним почтительно, но непременно приведите ко мне. Вы своими головами отвечаете за его безопасность.

Король быстрыми шагами удалился из оружейной и направился в свой кабинет; за ним последовал Герен, который не осмеливался уже высказывать новых увещаний, но еще менее осмеливался бросать короля на его собственный произвол.

Глава XVI

Вернемся к прошлому, чтоб объяснить присутствие графа д’Оверня в Компьенском замке и отдать точный отчет его переговорам с королевой.

Как уже известно, граф по приезде в Париж остановился в монастыре св. Берты в ожидании скорого прибытия двора, как о том было возвещено. Но Филипп продолжал пребывать в Компьенском замке, и Тибо в нетерпеливом ожидании передать свое поручение тоже переехал в Компьен.

Довольный усердием графа, в то время как все мятежные бароны покидали его, король Филипп принял Тибо с особым почетом. Граф д’Овернь с холодной сдержанностью принимал благосклонность короля, однако не замедлил воспользоваться милостивым приглашением посещать дворец и временным отсутствием государя, чтобы просить у королевы личной аудиенции.

Королева не замедлила согласиться, и граф д’Овернь через два дня после приезда в Компьен получил доступ в сад, где его ожидала Агнесса.

Увидев ее, граф был сильно взволован. Вся кровь прилила к его сердцу, и лицо покрылось смертельной бледностью. Но он быстро победил волнение и твердыми уверенными шагами подошел к королеве, устремившей на него грустный взгляд.

Агнесса была не та уже веселая беспечная девушка, какую он видел в Истрии. Непохожа была она и на ту молодую женщину, какой мы видели ее в первое время в этом самом замке: женщину, счастливую любовью мужа, забывающую в его объятиях родных, отечество, все, чтобы всецело предаться страстной любви единственного мужчины.

Она была все так же прекрасна, но сколько скорби было в этой красоте! Лицо ее было бледно; в глазах смертельное томление; привычная улыбка на губах приняла выражение грусти и безнадежности.

По мере приближения графа придворные дамы скромно отходили в сторону. Тибо прижал к губам протянутую руку королевы.

Рука графа была холодна и трепетна, рука Агнессы горела лихорадочным огнем.

– Милости просим, граф д’Овернь, – сказала Агнесса с приветливой улыбкой. – Вероятно, вы узнали, что король не вернулся еще, хоть и обещал мне быть дома еще вчера вечером. Мне очень жаль, что его нет, тем более что я знаю, как бы он был рад видеть вас. Ваше появление при дворе глубоко тронуло его в ту минуту, когда большинство вассалов возмутилось против него; и я знаю, он был бы очень рад видеть вас и поблагодарить лично.

– Я не заслуживаю благодарности его величества, – отвечал граф д’Овернь, – правда, король всегда может рассчитывать на мою верность его престолу, однако не желание доказать мой долг вассала привело меня сюда.

– В таком случае очень жаль, граф: признаюсь, мне было приятно думать, что дружеское чувство ко мне не совсем чуждо ваших поступков. Правда, мне следовало бы помнить, что вы очень переменились против прежнего. В Истрии я знала вас веселым, счастливым, любившим своих друзей и их общество; теперь же вижу вас грустным, угрюмо избегающим общества и даже тех, кого вы прежде любили. У вас есть тайное горе, и, пользуясь удобным случаем, я желала бы, чтобы вы откровенно назвали мне причину: может быть, еще можно помочь вашему горю? Прошу вас, граф, если только вы сохранили воспоминание о дружбе к моему брату и ко мне, признайтесь во всем откровенно!

При этих словах открылись все раны в сердце Тибо, и он не в силах был победить своего влечения.

– Бесполезно было бы признание, – сказал он печально. – Я опоздал его сделать.

Бывают такие обстоятельства в жизни, когда достаточно одного слова, чтобы объяснить все. Королева была поражена словами графа; тысячи воспоминаний внезапно восстали в ее душе и озарили ее светом истины.

Она была страстно любима, но по крайней молодости лет так мало понимала, что значит любовь, что даже не замечала, насколько ее обожают. Теперь же, когда она жила только для любви и любовью, теперь, когда несчастье принесло ей печальный опыт, Агнесса не могла уже сомневаться. И это открытие уязвило ее глубоко, тем более что она всегда питала искреннюю привязанность к Тибо, лучшему другу ее брата.

Полная перемена, происшедшая в ней при этом сознании, была внезапна. До этого времени она всегда обращалась с графом ласково и приветливо, как со старым другом, но в эту минуту поняла, что совершит преступление и против мужа и против графа, если будет сохранять тот же тон, и потому вдруг переменилась и стала холодна и равнодушна, как статуя.

Граф д’Овернь тотчас заметил эту перемену и, быть может, угадал ее причину. Но сильный чистотой своих мыслей, он без труда преодолел смущение.

– Я пришел к вам совсем не за тем, чтобы говорить о себе, – возразил он спокойным и уверенным голосом, – я должен говорить о вас. Для меня легче было бы не видать вас, и я никогда бы не вернулся во Францию, если бы мои обязанности не призывали меня сюда. Теперь они окончены, и я был бы уже по дороге в Палестину, возвращаясь в ряды защитников креста, если бы не имел поручения от вашего отца, которое он дал мне при моем проезде через Истрию.

– И что это за поручение, граф? – спросила королева с удивлением. – Говорите же скорее, я нетерпеливо желаю это узнать. Но прежде всего скажите, как здоровье моего отца? Вы видели его, каков он? Очень переменился? Неужели и его коснулись немощи старости? Мне говорили, что с некоторого времени он так встревожен, что его и узнать нельзя.

– Сказать противное значило бы обмануть вас. Я нашел, что герцог переменился и очень состарился, и, по словам окружающих, эта перемена произошла несколько месяцев назад.

– Неужели? Однако он продолжает охотиться? Не правда ли, он не отказался от своего любимого удовольствия?

– Напротив, он прибегает к этому развлечению более, нежели когда-либо, с целью отвлечься от печальных мыслей, терзающих его сердце. Но стан его сгорбился и волосы побелели.

Агнесса глубоко задумалась, Тибо хранил молчание.

– Но что это за поручение, граф? Он дал вам письмо?

– Нет, ваше величество. Герцогу, вашему отцу, угодно было довериться моей чести и скромности.

– Отец имел полное право думать, что доверенное вам, это поручение будет принято мной еще радушнее, – перебила его королева с живостью. – Друг, принявший последний вздох моего брата, позаботившийся воздать ему погребальные почести, всегда будет моим другом. Я готова вас выслушать, граф д’Овернь.

Слова королевы были благосклонны, голос кроток и доброжелателен, но она произнесла их таким холодным тоном и с такой сдержанностью, что Тибо был глубоко уязвлен.

– Очень щекотливо поручение, которое я должен передать вашему величеству, – сказал он спокойно. – Для оправдания себя в этой смелости, я должен просить вас вспомнить, что буду говорить не свои слова, а слова герцога Истрийского, просившего меня передать их своей дочери, следовательно, я буду только посредником точным и верным. При моем прибытии в Истрию герцог получил письмо от папы, извещавшего его, что ваш союз с королем, хотя торжественно совершенный по согласию всех французских прелатов, не может быть признан…

– Избавьте меня, граф, от этих объяснений, – перебила его королева холодно, но увеличивая быстроту своих шагов и выдавая тем жестокое волнение. – Я слышала все и слишком хорошо знаю. Это письмо сильно встревожило моего отца, не правда ли? Бедный отец!

– Оно разбило ему сердце, и с той поры совершилась в нем печальная перемена, о которой я вам говорил. Все приписывают ее именно этому письму. Герцог предвидел все бедствия, которые должны были обрушиться на вас и на королевство. Он желал предупредить их и поручил мне умолять ваше величество его именем, даже приказывать, если понадобится, не сопротивляться воле святейшего отца, если государству будут грозить интердиктом и – простите, я дал слово в точности повторить его речь – и не увеличивать позор соблазном. Он заклинает вас расстаться с мужем и возвратиться в Истрию, где вы найдете в родной семье любовь, усилившуюся от испытанных вами несчастий, и почести, достойные вас.

– Так вот какие приказания отец мой поручил вам передать мне? – дрожащим голосом спросила королева, побледнев.

– Точно так, ваше величество, и он умоляет вас, если вы питаете хоть какую-нибудь привязанность к нему, не отвергать его волю и покориться. Он понимает, как тяжела для вас эта жертва; знает про вашу любовь к королю, но вместе с тем верит вашему мужеству и из чувства глубокого уважения к вам полагает, что честь для вас дороже всего на свете. Он надеется, что вы не станете упорствовать в сопротивлении, которое набрасывает черное пятно на его и на ваше имя.

– Граф, – сказала Агнесса, – моя любовь – это вся моя сила. Вырывая любовь из моего сердца, вы вырвете в то же время жизнь. А между тем я не колеблясь рассталась бы с королем, если бы того требовали честь и долг; но они-то именно и запрещают мне бросать супруга. Да, запрещают!

Она вдруг замолчала и несколько минут шла молча, терзаемая внутренней борьбой.

– Положим, что я согласилась бы и на это, – опять заговорила она, – но разве я могу без согласия короля оставить его дворец и возвратиться в Истрию?

– Я устраню это затруднение, – возразил граф с живостью. – Вас будет сопровождать моя свита, которой вполне достаточно, чтобы защитить вас от всякой неприятности и устранить всякое насилие. Все, чем я владею, принадлежит вам, и вы можете всем распоряжаться как своей собственностью.

– Мне ли вы осмеливаетесь говорить такие речи? – воскликнула Агнесса с гневно сверкающими глазами и с улыбкой презрения на губах. – Мне, жене короля Филиппа, вы предлагаете призвать на помощь его вассала и против него обращать войско провинции Овернь? И вероятно, Тибо, граф д’Овернь, будет начальствовать мятежными войсками для того, чтобы оскорбление было полным?

– Вы плохо знаете меня, если считаете способным на такую измену. Ни за какие блага в мире я не стал бы предлагать вам такого дела, которое могло бы омрачить вашу честь. Честь ваша для меня дороже моей собственной. Я хотел только сказать, что, если вы согласны уехать к отцу, после того как назначите вашего духовника или какого другого прелата вашим наперсником, я могу доставить вам конвой в тысячу вооруженных людей, которые проводят вас до Истрии, а я тем временем отправлюсь уже из Марселя на корабле в Палестину. Вот все, что я желал предложить вашему величеству.

– Я не могу и этого принять, – отвечала Агнесса, с холодным негодованием отвергая даже мысль, которая не соответствовала бы воле Филиппа. – И если наступит день моей разлуки с Филиппом, то не с провожатыми вернусь я в Истрию, а пешком, в одежде странницы, питающейся милостыней на дороге. Только я никогда туда не вернусь, никогда! Я знаю, что вы хотите мне сказать: церковь произнесла приговор, и Филипп уже не супруг мне. Но я не признаю этого; Филипп принял мою клятву, французские прелаты благословили брачный союз, нас соединяющий, и этот союз никто не имеет права разорвать, никто – даже прелаты, освящавшие его своим благословением! Не могут, если мы сами не дадим на то согласия.

– Ваше величество, я исполнил тяжелый долг и теперь, сдержав обещание, данное мной герцогу Истрийскому, не позволю себе прибавить ни единого слова. А между тем я не вполне исполнил данное его, если бы в последний раз не умолял вас подумать об этом совете. Вы знаете возвышенные чувства, доброе сердце, мудрость вашего отца. Неужели вы думаете, что он стал бы заклинать вас расстаться с вашим супругом, если бы не считал это вашей обязанностью?

– Он рассуждает об этом как отец, а я – как жена. А между тем я до такой степени люблю моего отца, что готова была бы пожертвовать ему всем: саном, счастьем, любовью, всем, кроме того, чем жена обязана своим чести и долгу… Довольно, граф, не настаивайте более. Все, что вы могли бы еще сказать мне, будет бесполезно. Не причины честолюбия или тщеславия, и даже не любовь удерживают меня здесь, при короле, а долг. Я поклялась перед алтарем в церкви, что никогда не оставлю своего мужа и сдержу свою клятву.

Граф д’Овернь молчал. Он видел по лицу королевы, вспыхнувшему ярким румянцем, по ее сверкающему взору, что будет опасно и, во всяком случае, бесполезно настаивать.

Они уже направлялись по дороге к замку, когда Агнесса заметила пажа в зеленом полукафтане, который быстро приближался к ним.

– Сюда идут посторонние, – сказала Агнесса. – Прошу вас, уйдите, граф, и если питаете ко мне хоть малейшее чувство приязни, никогда не повторяйте предложение, которое вы передали мне.

Граф д’Овернь почтительно поклонился и собирался ответить.

– Говорю вам, сюда идут! Оставьте меня, уйдите! – повторила Агнесса, страшась новой борьбы.

Тибо поспешно удалился и немедленно встретился с молодым человеком в зеленой одежде, который подал ему письмо. Это был Эрмольд де Марси, паж рыцаря Куси. Когда граф прочел письмо, то поспешными шагами, не останавливаясь, дошел до своей квартиры и, не дожидаясь свиты, уехал из Компьена.

По уходу графа д’Оверня Агнесса медленно шла к замку, не совсем оправившись от нового удара.

Подходя к лужайке, она услышала шум шагов в крытой аллее, как раз напротив ее. Она не могла видеть человека, но тотчас узнала его по походке.

– Это Филипп! – воскликнула молодая женщина.

И все ее огорчения были забыты, глаза заблистали радостью.

«Он, вероятно, не заметил меня и прямо пошел в мои покои», – подумала она.

И с этой мыслью королева махнула рукой своим дамам, чтобы они шли быстрее, и сама вспорхнула на крыльцо.

– Не проходил ли государь? – спросила она у пажа, стоявшего в передней.

– Точно так. Государь очень торопился и, кажется, пошел в оружейную. Действительно, там и голос его слышен.

– Да, и я слышу, – воскликнула королева весело. – Это он.

Она поспешила в свои комнаты в ожидании Филиппа.

Глава XVII

Филипп Август вышел из оружейной и медленно поднимался по лестнице большой башни, которая вела в его собственные покои, и так был поглощен своими мыслями, что только перед дверьми в покои королевы заметил, что министр все время следовал за ним.

Герен заклинал его успокоиться.

– Не забудьте, государь, все поступки королевы безукоризненны. Не предавайтесь пылкому увлеченно, в котором после будете горько раскаиваться.

– Не бойся, Герен, – отвечал король. – Я сумею владеть собой.

Он махнул рукой, приказывая министру удалиться, и, отворив дверь, вошел в покои королевы.

Увидев короля, Агнесса вскочила с места и бросилась к нему с такою искренней радостью, способной рассеять сомнения самого недоверчивого сердца. Филипп не выдержал этого испытания и, схватив ее в объятия, крепко прижал к груди.

Но подозрение пускает глубокие корни. Двадцать раз рассудок попирает их, а они опять поднимаются с еще большей силой, как будто с каждым разом обретают новую жизнь в тайных изгибах сердца, давших им приют, вместе с недоверчивостью, гордостью и другими дурными страстями.

Филипп испытывал это на себе. Когда дамы удалились, он сел у пялец, за которыми работала Агнесса и, взяв ее руку в свои, рассеянно ласкал ее. Но луч доверчивой радости, просиявший было на его лице, вдруг исчез; устремив глаза на начатую работу, он мрачно прислушивался к голосу, восстававшему в его сердце, чтобы внушать недоверие и ревность.

Встревоженная задумчивостью Филиппа, который приучил ее видеть только радостное лицо, слышать только утешительные слова, и приписывая его угрюмость неприятным известиям, Агнесса в первую минуту не смела прерывать его размышления и стояла неподвижно, с нежной заботливостью устремив на него взгляд.

Наконец она тихо опустилась на колени перед королем и, не отнимая у него руки, посмотрела ему в глаза.

– Филипп, любишь ли ты меня? – спросила она таким нежным и трогательным голосом, что король был потрясен до глубины души.

– Да, я люблю тебя, Агнесса! – воскликнул он, сжимая ее в объятиях и покрывая поцелуями. – Одному Богу известно, как пламенно я люблю тебя!

Он поднял королеву, посадил ее на место, а сам стал прохаживаться по комнате. Первое время они перебрасывались отрывистыми фразами, потом он перестал отвечать на ее вопросы и опять погрузился в свои горькие размышления. Агнесса в изумлении встала, подошла к Филиппу и положила руку на его плечо, чтобы привлечь к себе внимание.

– Ради Бога, Филипп, успокойся. Сядь со мною рядом и расскажи, что тебя тревожит. Но говори же, твое молчание пугает меня.

– Оставь меня, Агнесса! – отвечал король в нетерпеливом раздражении. – Оставь меня в покое. Немного позже я все скажу.

Ни слова не отвечая, Агнесса села за пяльцы и склонила голову; крупные слезы катились струями по ее щекам. Филипп продолжал мерно расхаживать, но вдруг взглянул на Агнессу и, заметив ее слезы, воскликнул:

– Не плачь, Агнесса, умоляю тебя, не плачь! Если я тебя оскорбил, поверь, это было против воли. У меня столько причин тревожиться и раздражаться, что мне стоит простить минутную угрюмость и дать время успокоиться.

Улыбка озарила лицо Агнессы. Она подставила свое влажное от слез лицо для поцелуя. Филипп обнял жену и, не спуская с нее глаз, хотел проникнуть в ее душу. Но столько было чистоты и нежности в ее лице, что Филипп не осмелился признаться ей в настоящей причине своей тревоги и сам укорял себя за подозрительность, не имея сил победить ее.

«Может ли это быть, чтобы только долг так сильно привязывал ее ко мне? – размышлял он. – Она сама это сказала графу д’Оверню. Но так ли она объяснила свою мысль? Если бы это была правда, могла ли Агнесса быть так внимательна ко всем моим переживаниям? Она кажется такой счастливой при малейшем доказательстве моей любви и так сильно тревожится при самом слабом признаке холодности».

В этих размышлениях, снова пробудивших тоску и муки, Филипп опять сел около пялец. Вскоре новые, еще более печальные мысли овладели им. Лицо его омрачилось. Он думал о возмущении изменивших ему вассалов, о неудовольствии и холодности остававшихся пока верными; об истощении казны, и об этом самом жестоком бедствии, об этом интердикте, который насильственно вычеркивал его королевство из христианского мира и его самого из числа живых.

В его воображении рисовались ужасающие доказательства папского могущества. Перед ним оживали картины, угнетавшие его во время путешествия в Гурне: дети и старики цеплялись за его стремена, требуя религиозной помощи; улицы и дороги, загроможденные рядами умирающих и умерших, могильное безмолвие, царствовавшее в городах, через которые он проезжал; никто ни одним восклицанием не приветствовал его. Между тем как эти мрачные воспоминания поднимались в душе, его рука бессознательно схватила мел, которым королева рисовала цветы и потом вышивала их, – и медленно начертила им на краю пялец слово «интердикт».

С тоскливым и боязливым вниманием следила королева за буквами, составлявшими роковое слово; в первую минуту она не поняла значения его; но, когда наконец оно стало очевидно, глухой вопль вырвался из ее груди, и она побледнела как смерть.

Ей представилось, что угрозы и мучения интердикта поколебали решимость Филиппа, что это было причиной его тревоги и что не осмеливаясь прямо признаться в этом, он придумал это средство, чтобы пояснить ей свои намерения.

Сколько раз в эти недели она представляла себе возможность этой минуты, мысленным взглядом измеряла всю глубину этой тоски, этих страданий, и теперь, когда минута наступила, она осознала, что все предвиденные ей страдания ничто в сравнении с муками действительности. Она чувствовала, как ее сердце разбивается, как ее жизнь иссякает в самом источнике.

Но, твердо решившись вынести испытание с мужеством, она и в эту страшную минуту не ослабела; бросившись перед королем на колени, она схватила его за обе руки.

– Государь, – проговорила она, не поднимая на него глаз из боязни, что при одном его взгляде поколеблется вся ее решимость. – Настала минута, когда я должна обратиться к вам с просьбой, в которой вы, верно, не откажете мне. Ваше спокойствие, польза вашего государства, мир церкви – все требует, чтобы вы отказались от женщины, счастье которой было куплено слишком дорогой ценой, ценой стольких страданий и общих бедствий. Филипп, мы должны разлучиться! Пока я верила твоей непоколебимой решимости не разлучаться со мной, до тех пор я с ужасом отвергала даже мысль об этой разлуке. Но теперь, когда я вижу, что ты считаешь ее неизбежной, я сама не хочу быть помехой в твоей жизни… Государь, одного требую я от вас: отправьте меня к отцу в Истрию, но прикажите проводить меня со всеми почестями, принадлежащими по праву той женщине, которая была вашей женой… И еще прошу вас, государь, вспоминайте иногда о той, которая так нежно любила вас!

Агнесса не изнемогла в своей решимости. Безутешная, но спокойная и самоотверженная, она произносила свою последнюю просьбу так спокойно, что если бы не легкое дрожание голоса, ничто не обличило бы ее тоски, ее страданий.

Филипп застыл как громом пораженный. В первую минуту он был до того удивлен ее словами, что не верил своим ушам, и, побледнев, сидел в каком-то оцепенении. Он думал, что его подозрения, выходит, справедливы! Значит, Агнесса не любила его, раз сама заговорила о разлуке. Так это точно долг удерживал ее при нем, и этот долг был для нее тяжелым бременем, потому что она воспользовалась первым предлогом, чтобы сбросить его! Скорбь, которая охватила сердце Филиппа, была так велика, что разом укротила его ярость.

Когда Агнесса закончила говорить, он собирался ответить, но не находил слов и, встав с места, сделал несколько шагов с видом помешанного, потом вдруг повернулся к ней.

– О, Агнесса! – вырвался у него крик души.

Страшась поддаться волнению, он выбежал из комнаты.

Неподалеку оттуда он встретил Герена, поджидавшего его.

Не давая отчета в своих действиях, Филипп схватил его одной рукой, другой же указал на спальню королевы.

– Боже мой! Что вы сделали? – воскликнул с ужасом министр.

– О, Герен, она не любит меня! Она меня хочет покинуть! Меня! А я с радостью отдал бы за нее жизнь! Я для нее поверг в отчаяние всю страну! Да будут прокляты мое безумие и легковерие!

Он с яростью топнул ногой.

– Государь, ради самого Бога, заклинаю вас, не произносите таких слов! – умолял Герен, стараясь успокоить его. – Вспомните, что каким бы вы ни были могущественным королем, на небесах есть другой властелин, могущественнее вас! В эту минуту он, может быть, карает вас за непокорность его святой воле!

– Молчите и поберегите свои проповеди для тех, кто вас попросит! И как вы можете говорить мне о небе, когда у меня ад в душе?

Король в ярости, доходившей до бешенства, колотил себя в грудь.

– О, Герен, Герен! – вдруг воскликнул он с отчаянием. – Она хочет расстаться со мною! Она сама просила меня об этом.

– По крайней мере, обратите на пользу вашего государства скорбь, которую посылает вам Господь, и это послужит вам великим утешением в печали.

– Она не любит меня! Даже этого утешения не имею я в печальном одиночестве, покинутый ею!

– У вас будет то утешение, что вы возвратите мир и благоденствие вашему государству, а это немалая отрада! Если сама королева желает разлучиться с вами, если она сама заставляет вас уступить власти церкви, то не старайтесь удержать ее. Государь, заклинаю вас, отпустите ее! Сам Господь изрек волю свою устами королевы! Противиться ей значило бы идти наперекор всемогущему Творцу. Только глубокое сознание греховности противодействия Его святой воле могло внушить ей ту просьбу, с которой она обратилась к вам.

– Вы так думаете, Герен? – спросил король с живостью. – Но нет! Нет, никогда она не решилась бы на разлуку, если бы любила меня!

– Ее любовь к вам, государь, должна была покориться воле божественной, но не уменьшилась от этого. Нет, государь, королева доказала этим, как искренне и безгранично любит вас. Последуйте ее примеру, хотя бы ради того, чтобы через некоторое время снова испытать день счастья, утраченного только на время. Известно вам, государь, что римский двор даже не позволил обсуждать вопрос о вашем первом разводе до тех пор, пока вы не выкажете покорности воле папы разлучиться с королевой, и только после этого святейший отец обещал рассмотреть это дело и без всякого сомнения решить его в том же смысле, что и прелаты французские. Тогда, сбросив все оковы, вы будете иметь полное право опять призвать королеву.

– Да какая мне в том польза, когда я лишился ее любви?

– Вы не лишились ее, государь, потому что королева желает оставить вас, только покоряясь воле церкви. Напротив, любовь ее будет еще пламеннее, еще искреннее, когда над ней воссияет благословение папы.

– Папы?! – воскликнул Филипп, увлекаемый новым порывом бешенства при этом враждебном имени. – Да будут для него камнем преткновения гордость и честолюбие! Да будут… Что вы хотели сказать?

– Ничего, государь, кроме того, что есть одно средство получить его благословение на ваш союз с королевой – это на некоторое время разлучиться с нею. Вы не должны колебаться, если она сама выразила согласие. Ваш народ требует, заклинает вас о том. О, государь, сжальтесь над ним! Ваша честь требует того: бароны открыто восстают против вас, и пока народ будет примыкать к ним по причине общей кары, вы не в состоянии их наказать.

– Их наказать! – повторил Филипп.

Долго расхаживал он в раздумье и, обратившись вдруг к Герену, сказал:

– Хорошо! Пускай будет по-твоему! Интердикт будет снят. Но я всех их уничтожу одного за другим! Я наложу на них такое тяжелое иго, что никто никогда не будет иметь силы восстать: тогда я стану настоящим королем Франции. И тогда, только тогда я смогу простить этому высокомерному папе, когда он возвратит мне Агнессу. Но если он осмелится и тогда оспаривать, горе ему! Пусть он заставит меня забыть, что я могу разбить его тиару за то, что он заставил мою волю покориться перед ним. Но я не хочу внушить ему мысль, что я игрушка в его руках, над которой он может шутить безнаказанно. Уверен ли ты, Герен, что он подтвердит приговор французских епископов, если я теперь покорюсь его требованию?

– Надеюсь, государь, – отвечал министр и, спеша сделать решение короля окончательным, продолжал:

– Могу ли я доложить королеве, что вы согласны на ее отъезд?

– Погоди, Герен, погоди немного!

Взволнованный, измученный борьбой, Филипп все еще ходил туда-сюда, когда в коридоре послышался шум. Король взглянул и увидел у двери караульного сержанта.

– Нашли ли графа д’Оверня? – спросил король поспешно.

– Нет, не нашли, и никто не знает, куда он девался, но посланный от епископа Турского привез это письмо и уверяет, будто принц Артур в плену у англичан.

– Боже сохрани! – воскликнул король, поспешно распечатывая депешу. – Совершенная правда! – продолжал он, прочитав ее. – Вся провинция Пуату возмутилась, обвиняя нас в этом несчастье, по случаю интердикта! Ах, Герен, надо покориться, или я погиб! Уходи! – сказал он сержанту.

Филипп опять зашагал по комнате, выдерживая последнюю борьбу между гордостью и любовью.

– Она не может меня упрекнуть! – наконец сказал он. – Она сама этого требовала и каким тоном! Ее холодный, равнодушный голос разбил мне сердце.

– Прикажете ли доложить ее величеству о вашем решении? – спросил Герен в нетерпении и беспокойстве.

– Ничего не спрашивай у меня, Герен, – отвечал Филипп порывисто. – Вот мое кольцо. Все сам устрой, но действуй осторожно. И не терзай моего сердца, требуя приказаний, которых я не в силах произносить.

Филипп снял с руки кольцо, служившее ему вместо печати, и, передав его министру, вышел из дворца и как помешанный пробежал через сад в лес – искать безмолвия и уединения, надеясь дать покой своему израненному и убитому сердцу.

Герен оставался неподвижен, с трудом веря, что ему удалось одержать победу в борьбе, к которой еще сегодня утром он не смел подступить. Через минуту он оправился и, подойдя к двери в покои королевы, тихо постучал в дверь. Не получив ответа, он постучал сильнее; одна из прислужниц с испуганным видом отворила дверь.

– Ах, это вы? – сказала она, обрадованная. – Войдите, сам Бог посылает вас! Мы не знаем, что случилось с королевой, только ей очень дурно. Мы не можем добиться ни одного слова, ни малейшего признака жизни, хотя она и не лишилась чувств, но рыдает так, что сердце разрывается. Вот, посмотрите сами.

Герен вошел. После того что говорил ему король, он надеялся застать Агнессу в спокойной решимости совершить подвиг самоотвержения. Совсем другое зрелище представилось его глазам.

Как только ушел король, Агнесса бросилась на колени на аналогий[7], надеясь найти утешение у подножия креста, надеясь в нем обрести утоление своей скорби. Но глубока была рана, нанесенная ее сердцу, и безнадежность не находила утешения даже в молитве.

Все страдания и муки, так долго копившиеся в ее сердце, разом нахлынули и разразились в неудержимых рыданиях, силы изменили ей. Обвив руками распятие, Агнесса согнулась под бременем невыносимого горя, на ее лице выражалась смертельная тоска; она была бледна и холодна, и если бы не рыдания, судорожно потрясавшие ее грудь, то молодую женщину можно было бы принять за безжизненный труп.

– Пошлите скорее за доктором Ригором, он сейчас во дворце, – сказал Герен.

Потом, тихо подойдя в королеве, сказал растроганным голосом:

– Не убивайтесь так, ваше несчастье не так велико, как вы думаете. Я имею все причины надеяться, что после кратковременной разлуки король будет вам возвращен. Он согласился на расставание, только покорясь влиянию вашего великодушного совета. Я же уверен, что святейший отец будет снисходителен, видя его покорность приговору церкви. Ваше величество, потерпите немного, не предавайтесь отчаянию и верьте, что куда бы вы ни направились, всюду последуют за вами благословения целого народа, который будет спасен вами от ужасов междоусобной войны. Эти благословения, эти молитвы за вас облегчат бремя вашей печали.

Невозможно сказать, слышала ли его слова Агнесса или нет.

Закрыв лицо руками, она не поднимала головы, не пошевелилась даже, только рыдания были ее ответом.

Герен понял, что настойчивость ни к чему не поведет, и при появлении Ригора удалился в свой кабинет, спеша укрепить решимость Филиппа, и написал письмо к папе, сообщая ему о покорности короля.

Глава XVIII

Угрюмое безмолвие царствовало в Компьенском замке в продолжение двух дней, последовавших за выраженным Агнессой Меранской намерением расстаться с королем. Государственные дела, приемы, увеселения – все было забыто. Для короля Филиппа время проходило в бездействии; он блуждал по лесу или порывистыми шагами расхаживал по кабинету, в борьбе с собой.

Скорбные чувства, тяжелые мысли поглощали его. То он возмущался при мысли о покорности, которая оскорбляла его гордость и властолюбие; то с ужасом думал о мучительной разлуке.

Вдруг чувства его переменялись и жажда мщения пожирала его. Он клялся выместить свои мучения на том, кто был главной причиной его несчастья, и на тех, кто, покинув его в минуту опасности, сделал поражение неизбежным.

Во время этих одиноких прогулок по лесам, среди разнообразных дум, волновавших его душу, созрел план, давно уже зародившийся в его голове: план наложить узду на мятежных вассалов, лишь только развяжет ему руки снятие интердикта, этого рокового ига, наложенного на его любовь и счастье.

Заглядывая в будущее, он предвидел также умысел союза европейских государей, вынашиваемого папой против него; но эта минута не страшила Филиппа, он ожидал ее с нетерпением и радостью, потому что расценивал это как удобный случай сокрушить врагов, а потом унизить и римский двор.

Он надеялся, одержав над всеми победу, опять прижать Агнессу к сердцу, не опасаясь уже, чтобы кто-нибудь в мире осмелился вырвать из его объятий любимую жену.

Пока все эти намерения зрели в уме короля, Агнесса с тоской в душе ожидала ужасной минуты разлуки. Когда она пришла в себя после оцепенения, сковавшего ее волю и силы, когда возвратилось к ней некоторое спокойствие и самообладание, тогда она объявила своим окружающим о намерении оставить французский двор и приказала собираться в дорогу.

Все время она оставалась в непоколебимом молчании, и если иногда открывала рот, то только затем, чтобы отдать приказание насчет некоторых вещей, который были ей подарены королем и которые напоминали о драгоценных минутах счастья. Ей хотелось собрать сувениры о прошлом, когда она так пламенно любила, в этом прошлом теперь заключалась вся ее жизнь.

На утро следующего дня, когда она торопила сборами, терзавшими ее душу, ей вдруг доложили, что Герен просит позволения видеть ее.

Агнесса уважала министра и некогда ценила в нем мудрого и беспристрастного советника короля Филиппа. Но воспоминание о нем было теперь так тесно связано с происшествиями, предрешившими ее отъезд, что эта просьба оказалась невыносимо тяжела для нее, и она предпочла бы не принимать епископа. Однако, преодолев первый порыв, приказала тотчас впустить его.

Даже министр-епископ был поражен последствиями немногих часов тоски и отчаяния, убийственно повлиявшими на лицо королевы, недавно еще такое привлекательное своей безукоризненной красотой, и печальное удивление выразилось в его глазах.

Агнесса заметила это и грустно покачала головой.

– Я испытала жестокие страдания, – сказала она с вымученной улыбкой. – И несчастье невольно наложило печать на мое лицо… Но милости просим! В каком положении оставили вы государя? Вот уже два дня, что я не вижу его… А жаль: мне кажется, что вместе нам легче было бы выносить страдания этих дней.

– У короля недостает сил видеть кого бы то ни было. Три раза добивался я свидания с ним по крайне важным делам, но он отказывал мне. С того времени до настоящей минуты он совершенно один.

– Бедный Филипп! – сказала Агнесса, и несмотря на все ее усилия казаться спокойной, глаза ее наполнились слезами. – Неужели он думает, что я попыталась бы поколебать его решимость, которую и без того он с таким трудом поддерживает? Нет, поверьте, я укрепила бы его.

– Не в вашей твердости, государыня, он сомневается, а в своей. Говорят, что душевная сила принадлежит к числу добродетелей женщины – теперь я верю этому… Я должен передать вам поручение от государя, но клянусь душой, у меня не хватает духу видеть ваши слезы.

Благородный епископ отер слезу, катившуюся с его глаз.

– Король прислал пажа сказать мне, чтобы я позаботился о снаряжении в путь всех, кого вам угодно будет назначить для сопровождения. Он желает, чтобы все издержки вашего двора, который он считает двором французской королевы, были отнесены на счет его казны, и так как он питает полную надежду, что папа, удовлетворенный этим доказательством покорности его воле, подтвердит первый приговор французских епископов, и следовательно, ваша разлука будет кратковременна.

– Герен, вы не шутя? – воскликнула королева с удивлением и недоверием, – неужели есть надежда, есть возможность, что мы когда-нибудь опять соединимся? О, Боже мой, да будет имя Твое благословенно!

Вдруг она замолчала и устремила на министра взгляд, которым, казалось, хотела заглянуть в глубину его души.

– Вы не обманываете меня? Заклинаю вас как епископа, как рыцаря и как человека, скажите мне правду: есть ли какая-нибудь надежда?

– Ни за что в мире я не захочу обманывать вас, но я верю, что надеяться можно. Святейший отец не допускает обсуждения вопроса о разводе до тех пор, пока король не изъявит покорность, признав, что только римский двор имеет право решать этот вопрос, и что французские епископы, произнеся вердикт, виновны в присвоении его власти.

– Так вот причина всех бедствий! – воскликнула Агнесса. – Только в суетном желании доказать, что другие не могут того, что он смеет. Даже не разобрав, справедлив или нет вердикт епископов, папа наложил интердикт на целое королевство, довел до отчаяния целый народ, возбудил междоусобную войну и мятеж и растерзал два сердца, счастливых взаимной любовью!

– Ваше величество, я не берусь осуждать его намерений. Впрочем, каковы бы они ни были, папа принужден, по случаю изъявления покорности государя, созвать консисторию, а так как большинство ее будет состоять из французских епископов, то почти невероятно, чтоб они согласились отказаться от своего первого приговора.

– А что думает о том король? – спросила Агнесса уныло.

– Он разделяет мое мнение и просит ваше величество оставаться как можно ближе, для того чтобы он мог немедленно соединиться с вами, как только узнает решение папы. Сам король ни на минуту не перестанет считать вас своей законной супругой. Вследствие этих причин он умоляет вас избрать один из королевских замков для временного пребывания в нем.

– Так мне не надо покидать Франции? – воскликнула Агнесса, и луч радости озарил ее лицо. – О, и этого уже много!

У нее недостало сил вынести неожиданное счастье, и она залилась слезами.

Герен хотел удалиться, но она удержала его.

– Останьтесь, Герен, – сказала она. – Останьтесь! В этих слезах нет того горького и жгучего страдания, которые были в прежних, за два дня перед тем. Они отрадны для сердца и целебны для раны. Притом же вы должны выслушать мой ответ. Скажите Филиппу, что жить возле него было счастьем моей жизни, теперь все мои надежды стремятся к той минуте, когда я буду ему возвращена. Поблагодарите его за то утешение, которое он мне прислал посредством вас; скажите, что это спасло меня от отчаяния. Скажите ему, что перед отъездом я желала бы увидеть его на минуту, если только это не будет для него тяжелым испытанием. Что касается до моего выбора, куда бы переселиться… На одну минуту я подумала о Компьене. Я очень люблю этот замок, в нем столько живет воспоминаний прошлого счастья! Но я знаю, что Филипп тоже очень любит эти места, и желаю, чтобы он часто жил в этом замке, который будет всегда напоминать ему про нашу любовь. Там за Мантом, на высоком холме, покрытом лесом, есть королевский замок, где мы провели несколько недель первого нашего счастья. Если Филипп позволит, то я избрала бы это место для пребывания на время разлуки.

– В этом сомнения не может быть. Что касается до последнего свидания, то не лучше ли отложить его до последней минуты вашего отъезда?

– Да, вы правы. Чаша горечи будет выпита за один раз. Все готово к моему отъезду сегодня же вечером, так как мне казалось, что эта минута разлуки так будет тяжела для Филиппа, так вот я и решила: чем скорее, тем лучше. Но вы никогда не поймете, Герен, чего мне стоило принять эту решимость, сократить хоть на минуту немногие часы, которые мне остается жить среди обломков моего счастья! Но у меня достанет мужества, и за час, до ужина здесь будут мои носилки. Отдайте приказания телохранителям, которых король назначил сопровождать меня: пускай они будут готовы к трем часам. Но я надеюсь, – продолжала она умоляющим голосом, – я надеюсь, что увижу Филиппа перед моим отъездом.

– Мне довольно только передать ему ваше желание, и король поспешит исполнить его. Не будет ли еще приказаний?

– Нет, добрейший Герен; но я умоляю вас беречь короля, как если вы были его отцом. Успокаивайте его во гневе, утешайте в печали и научите не забывать меня, а с терпением ожидать минуты нашего соединения. Теперь мне надо помолиться, – продолжала она, отирая слезы, – я имею нужду в помощи Божией, чтобы мужественно вынести столь жестокое испытание, и надеюсь, Господь не откажет мне в ней, потому что мое сердце преисполнено скорби и я прибегаю к Нему!

Герен ушел, оставив королеву менее безутешной, и немедленно направился в кабинет короля, чтобы передать ему подробности свидания с нею, но в таких словах, которые, успокоив его, ни одним намеком не поколебали его решимости. Несмотря на всю его осторожность, однако в словах епископа невольно отразилась пламенная нежность Агнессы к мужу.

Филипп все время внимал ему в угрюмом молчании, но с жадностью вслушивался в слова, доказывавшие ее любовь. Его чело прояснилось, и он воскликнул с живостью:

– Неужели она так говорила? Именно так? Ах, она – ангел!

Быстро переходя от одной мысли к другой, он вдруг вскочил.

– И как подумаешь, что этот злодей Тибо д’Овернь хотел лишить меня ее любви! Вообрази, Герен, он бежал! Ускользнул из моих рук! За пять минут до моего прибытия он покинул Компьен со всею свитою, гонимый сознанием своего преступления. Но я отыщу его, хотя бы для этого пришлось пойти на край света! Отыщу и заставлю его испытать всю тяжесть моего мщения.

Усилия Герена успокоить короля были безуспешны.

До самого отъезда Агнессы король не выходил из своего кабинета, обуреваемый сложными и мучительными эмоциями. Наконец он не мог уже сдерживать своего нетерпения и быстрыми шагами направился к покоям королевы.

Герен последовал за ним, не совсем уверенный в решимости обоих и не зная, за что ему приняться, если в последнюю минуту они дрогнут.

Подойдя к двери, Филипп повернулся и, увидев министра, сказал:

– Герен, я хочу быть один, слышишь ли: один. В три часа приди за мной.

Он вошел и запер за собой дверь. Трудно описать, что происходило во время этого последнего свидания. Бывают такие скорби, для которых слов недостает, и такие сердечные муки, которых не опишешь никакими красками.

В три часа королевские носилки стояли во дворе; эскорт для королевы окружал их. Герен с больно сжавшимся сердцем нерешительными шагами подошел к покоям королевы, отворил дверь и, не поднимая портьеры, сказал:

– Государь!

– Войдите, Герен! – воскликнул Филипп.

Министр повиновался и увидел короля, стоявшего посредине комнаты и державшего Агнессу в объятиях; глаза и лицо его горели страшной яростью.

– Она любит меня, Герен! Она любит меня и не расстанется со мной!

Герен хранил молчание. Плод таких тяжелых усилий в один миг ускользал из его рук, и он стоял как ошеломленный. Но Агнесса тихо освободилась из объятий мужа и, подняв голову, лежавшую на его плече, сказала умоляющим голосом:

– Филипп! Это необходимо. Прощай! Прощай!

Опираясь на руку своей прислужницы, она направилась к двери, но Филипп бросился за нею, схватил в объятия и, покрывая страстными поцелуями, клялся, что ничто в мире не принудит его расстаться с нею.

– Помогите! Помогите! – вскричала Агнесса, стараясь освободиться из его объятий.

Ее вырвали из его рук и почти понесли на руках в носилки. Занавесь тотчас опустилась и скрыла от всех глаз печаль.

Долго еще ходил Филипп из угла в угол как помешанный, как будто все еще отыскивал ту, которой уже не стало! Потом он приложил руку ко лбу, сделал два шага к двери, но вдруг зашатался, кровь хлынула у него из носа и изо рта, и он упал без чувств.

Глава XIX

Граф д’Овернь, оставив королеву, находился в состоянии невыразимого волнения. Много уже месяцев он думал только об этом свидании и беспрерывно к нему готовился. Когда наступила эта минута, он призвал на помощь всю силу души, всю отведенную ему энергию, чтобы спокойно и с достоинством выдержать испытание. Он преуспел в этом, но ценой каких страданий!

Так пламенно любимую им женщину он видел женой другого, видел ее в бездне несчастий и сам помог растерзать ей сердце.

Не ускользнул от его внимания ни малейший признак ее любви к Филиппу, и тем сильнее уязвляла его видимая ее холодность, почти отчуждение от него. Как индиец, выдерживающий огонь и пытку, Тибо выдержал с невозмутимою стойкостью нравственные терзание, но тем не менее чувствовал жестокое потрясение физических и моральных сил.

Письмо, поданное ему Эрмольдом де Марси, он перечитывал несколько раз, но не мог уловить смысла. Его рассудок был потрясен; у него недоставало сил собраться с мыслями. Он понял лишь, что это письмо возвещало ему новое несчастье и что опасность грозила ему при дворе.

Почти бессознательно добрался он до своей квартиры, сел на первую оседланную лошадь, попавшуюся ему под руку, и отправился в Париж, даже не отдав распоряжений своим оруженосцам.

– Не прикажете ли мне ехать за вами? – спросил Эрмольд, ни на шаг не отстававший от него и, по-видимому, сильно встревоженный его поступками.

– Да-да, следуйте за мной, – отвечал Тибо рассеянно и поскакал вперед.

Жара стояла нестерпимая; духота была невыносимая. Лучи полдневного солнца падали прямо на головы всадников. Но Тибо не обращал на то внимания. Мрачен и молчалив он был и по временам как бы пробуждался для того только, чтобы пришпорить лошадь.

Удивление пажа с каждой минутой усиливалось, он не знал, что и думать, и воспользовавшись временем, когда граф, уже неподалеку от Парижа, медленно въезжал по крутому склону, он подъехал к нему и робко спросил:

– Нет ли какой-нибудь надежды, чтобы спасти сира Ги от этого несчастья?

– Сира Ги? – переспросил граф д’Овернь, глядя на пажа с удивлением и испугом, как бы стараясь собрать мысли. – Сира Ги? Что вы хотите этим сказать?

– Граф, разве вы не узнаете меня? – воскликнул Эрмольд, пораженный видом помешательства рыцаря, хладнокровие и величие которого не раз бывали предметом его восторженного удивления. – Я Эрмольд де Марси, паж сира де Куси, который теперь находится в плену у англичан, о чем извещал уже вас гонец, которого я посылал к вам из Тура, предупреждая о моем прибытии.

– Де Куси в плену у англичан? – воскликнул Тибо, вздрогнув. – Он пристально посмотрел на пажа, а потом сказал рассеянно: – Да-да, это правда; я припоминаю, что слышал о том… А, так он в плену? Ну что ж, я поеду освобождать его.

– Но это невозможно, граф, – и сам король напрасно бы стал хлопотать, потому что мой рыцарь в руках англичан. Возвратить ему свободу можно только заплатив за него выкуп.

– Ну так ты заплати, я дам тебе золота. Сколько требует султан?

– Какой султан? Мой рыцарь в плену у короля английского. Граф, мы не в Палестине, а во Франции.

– Как не в Палестине? Безумный! Солнце жжет мне голову – это солнце Сирии. Ты не обманешь меня. Но выкуп? Сколько требует султан? Бедный Куси! Только подумать, что он пленник неверных! Отвечай же, сколько требует султан?

В первую минуту Эрмольд был ошеломлен явными признаками помешательства, но вскоре сообразил, что если будет стараться переменить направление мыслей графа, то этим только усилит безумие, и потому отвечал:

– Точно не могу сказать, граф. Но не думаю, чтобы за освобождение столь достославного рыцаря потребовали менее десяти тысяч крон[8].

– Десять тысяч? – переспросил Тибо, у которого от этого разговора рассудок еще более помрачался. – Хорошо! Я дам тебе вдвое. Поедем в Иерусалим, где я оставил золото; получишь его и отправляйся выкупать своего рыцаря. Но я не могу. Священный обет обязывает меня принести покаяние в пустыне, среди лесов Ливана. Следуй же за мною, я дам тебе золота, сколько хочешь.

Граф опять пришпорил лошадь и поскакал; Эрмольд не отставал от него и был в сильном беспокойстве, так как не понимал, почему сошел с ума рыцарь, всегда такой сдержанный и величавый. С каждой минутой он все более страшился, чтобы помешательство графа не сделалось очевиднее.

Но Тибо, несмотря на свое бессознательное состояние, не ошибался в дороге и даже не запутался в парижских улицах.

Прибыв в монастырь каноников Св. Берты, он прямиком пошел в занимаемую им келью и, отворив сундук с золотом, приготовленным им для отъезда в Палестину, сказал отрывисто:

– Бери, бери сколько тебе надо. Скажи твоему господину, – продолжал он прерывающим голосом и делая страшное усилие, чтобы излагать мысли связно, – скажи, что я сам бы поехал освободить его… Да, при других обстоятельствах непременно сам явился бы… Но сегодня я не тот, что был прежде… Сердце не переменилось, но голова помрачилась… я не узнаю себя… Сегодня жгучее солнце пустыни и Агнесса… да, Агнеса, холодная как лед… Ну что же ты? бери! Чего ждешь? Бери и уходи вон!

Эрмольд не заставил повторять приказание. В железном сундуке лежали мешки с золотом, один подле другого, с надписями, сколько в каком находится. Паж взял десять тысяч крон, в которые сам оценил выкуп своего рыцаря и, спрятав их в надежное место, поколебался с минуту, не смея уходить без приказания графа д’Оверня, но и не осмеливаясь спрашивать его о позволении уйти.

Приказание не заставило себя ждать.

– Уйдешь ли ты наконец? – рявкнул Тибо, топнув ногой и взмахнув рукой.

Эрмольд поспешил повиноваться и, встретив на дворе графских оруженосцев, только что прискакавших в страшной тревоге, посоветовал им не выпускать из вида их господина, который внезапно помешался.

Паж сел на своего коня, но некоторое время блуждал по улицам Парижа, не зная, в какую сторону направиться. «По всем дорогам рассеяны шайки разбойников и брабантов, – думал он. – Если поехать в Руан с десятью тысячами крон в карманах, так долго не проедешь, тотчас карманы обчистят, если чего похуже не сделают. Мне нужны провожатые. Да где их взять? У кого просить?»

Тут он вспомнил о пустыннике Бернаре, который высоко стоял в его глазах с тех пор, как присланная им тысяча серебряных марок доказала несправедливость его подозрений. Он решился отправиться к нему за советом и тотчас же повернул лошадь в Венсенский лес. Без труда он отыскал келью отшельника, который принял его очень радушно и ласково, как не всякого, и потом внимательно выслушал его рассказ.

Эрмольд, сильно встревоженный всеми последними событиями, очень рад был облегчить сердце откровенным признанием всего случившегося с ним до прибытия в Компьен: о том, как он без позволения свернул в Флеш, как старался не допустить измены Жоделля и с каким отчаянием увидел с вершины холма англичан, овладевших городом Мирбо.

– Неужели никто не спасся? – спросил пустынник с беспокойством.

– Никто, кроме нашего шута Галлона, который успел убежать, хотя был ранен стрелой. Но он так страдал от раны, что я не мог добиться от него путного слова. Увидев меня, он страшно завыл и бросился бежать так быстро, что мой бедный измученный конь не смог догнать его. По этой причине я поспешил в Тур, откуда написал графу д’Оверню в надежде, что он поспешит на помощь своему другу. Но да помилует Господь бедного рыцаря – по приезде моем в Компьен я нашел, что голова его находится в печальном состоянии.

– Что ты хочешь этим сказать? Отчего же граф д’Овернь не поспешил на помощь своему другу?

– Увы! Его рассудок улетел на луну! И что всего страннее – это несчастье поразило его внезапно. Сегодня утром отправляясь во дворец, граф был совершенно спокоен, вполне обладал здравым смыслом, а когда вышел из дворца, совсем потерял рассудок.

Пустынник побледнел, потому что ясно понял то, что казалось непонятным для пажа, и приписал это несчастье дипломатическим соображениям Жана д’Арвиля, тогда как в сущности оно было следствием обстоятельств, в которых настоятель каноников был совершенно неповинен.

– Это несчастье доказывает только то, – сказал он, – что я всю жизнь буду раскаиваться, что хоть на минуту мог отклониться от прямого пути, хотя бы для самых честных целей. Никогда не лги, молодой человек: ложь есть зло, которое рано или поздно приносит горькие плоды.

Заметив, с каким удивлением Эрмольд посмотрел за него, старик продолжал, не поясняя своего замечания:

– Это печальное событие, очень жаль, что граф д’Овернь не в состоянии действовать, когда твой рыцарь наиболее нуждается в его помощи. Надо поискать другого средства, чтобы внести выкуп за сира де Куси. С помощью Бога я надеюсь найти это средство.

– Оно уже найдено, – отвечал Эрмольд. – Хотя рассудок у графа не на месте, однако он не совсем потерял воспоминание о своей привязанности к моему господину и, сознавая, что сам не в состоянии заниматься этим делом, вручил мне десять тысяч крон с приказанием выкупить сира де Куси. Вот это именно и затрудняет меня, потому что я не смею ехать в Руан с такой большой суммой. Тогда я подумал, что вы можете выпросить для меня эскорт у короля, поэтому-то и приехал к вам. Если вы это можете, то господин мой спасен; в противном случае, хоть я и пойду на все опасности, чтобы спасти моего рыцаря, однако не ручаюсь за успех при настоящем положении дел. Во всяком случае, если через два месяца вы не получите от меня известия, то смело можете думать, что я убит разбойниками, и тогда просите самого короля позаботиться о моем господине. Ведь это по его приказанию сир де Куси попал в такую беду, так уж наверное король не откажется помочь ему.

– Молодой человек, я доставлю тебе эскорт и самый надежный, – сказал отшельник, несколько подумав. – Сир Франсуа де Руси Монжуа, королевский герольдмейстер, считает себя обязанным мне и будет рад, если я попрошу у него дать тебе в провожатые герольда. Но теперь поздно и небезопасно возвращаться в Париж. Завтра утром мы займемся этим делом.

Эрмольд ночевал в келье пустынника, который не преувеличивал своего кредита у герольдмейстера, потому что паж через два дня после этого отправился в Руан в сопровождении герольда и шута Галлона, который отыскал Эрмольда и силой навязался к нему в попутчики, говоря, что ему любопытно видеть, какую фигуру представляет из себя Куси в тюрьме.

Вернемся на несколько дней назад в Руан, город в Нормандии.

В те времена находилась на берегу Сены высокая и крепкая башня мрачного вида, служившая тюрьмой. Сюда были заключены Артур Плантагенет и Ги де Куси.

Комната, отведенная им, была довольно обширная, но низенькая и сырая, с тяжелыми сводами, которые поддерживались двумя рядами колонн. Свет попадал внутрь сквозь узенькое отверстие бойницы, выходившей на Сену, но этого не хватало, чтобы разогнать мрак, царствовавший в комнате. Свет служил только слабым проводником во мраке.

Обстановка этого печального жилища соответствовала его унылой наружности. Груда свежей соломы лежала в одном углу и служила постелью для Куси, в другом углу стояло жалкое подобие кровати, прикрытое лохмотьями вместо белья и одеялом для принца Артура. Кроме того, тут были два стула – неслыханная тогда роскошь в темницах – и дубовый стол между двумя столбами.

У этого стола сидел принц Артур, положив голову на руки. Время шло к вечеру; день был жаркий, солнце обливало землю светом и теплом. Узкий его луч пробрался в окошко и упал на принца, озарив на минуту его роскошные, теперь поношенные одежды, и позолотив прекрасные белокурые волосы, которые в беспорядке разметались по плечам.

Неподалеку от него стоял Куси, прислонившись к колонне. С грустным участием он смотрел на Артура, но молчал, зная по опыту, что есть такие горести, которым не надо мешать, потому что желание утешить только увеличивает их.

Артур и Куси вчера были приведены в Руан и тотчас же заключены в эту темницу. В первые дни заключения, пока Вильгельм Солсбери, лорд Пемброк и другие сановные англичане, известные своей честностью и великодушием, находились при короле Иоанне, с обоими пленниками обращались так, как следовало обращаться с людьми высокого звания, выказывая им вежливость и даже почтительность.

Но Иоанн Безземельный со свойственной ему хитростью сумел удалить мало-помалу всех вельмож, мешавших ему, и под предлогом возмущения баронов в Пуату приказал отвести пленников в Руан, куда и сам прибыл в тот же вечер.

Артур мужественно выносил свое несчастье, и хотя лицо его побледнело и осунулось от горя и утомления, хотя угас огонь в его глазах, однако он проявлял столько безропотности и достоинства в несчастье, что даже Куси был поражен.

Но бремя печали тяжко угнетало благородного юношу, и когда во время путешествия их запирали на ночь в какой-нибудь тюрьме, где он оставался наедине с Куси, часто он не мог сдержать порывов отчаяния, плакал и рыдал.

Глубоко тронутый этим соединением силы и слабости, рыцарь всеми силами души привязался к этому юноше, блистательные надежды которого были так скоро и так жестоко разбиты и уничтожены, и полюбил его, Он забыл про свое личное несчастье, переживая только о несчастье Артура, и ломал себе голову, как бы придумать какое-нибудь развлечение, чтобы оторвать бедного мальчика хотя бы на несколько минут от воспоминаний о безвозвратном прошлом, от размышлений о будущем, еще печальнее прошлого, ведь будущее сулило смерть или заключение до конца дней.

Пока им предстояла утомительная дорога, рыцарю удавалось забавлять принца. Новые впечатления, разнообразные картины представляли обильный источник развлечений.

Но с той поры как бросили их в эту мрачную темницу, все утешения сделались невозможны. Целые часы Артур сидел неподвижно и плакал горько и молча, так что Куси не осмеливался обращаться к нему. Вдруг послышался шум шагов, вскоре перекрытый громким и сердитым голосом, раздавшимся в коридоре, ведущем в темницу.

Куси стал прислушиваться.

– Какая дерзость! – кричал сердитый голос. – Не говори мне о других узниках. Я приказал тебе заключить его в отдельную камеру, а если этот Куси сгниет в тюрьме с другими пятьюдесятью заключенными, так неужто ты думаешь, что мне от этого было бы хуже? Теперь ты не смотритель тюрьмы более. Не возражай, Гумберт, и подай ключи. Подожди здесь с караульными. Не слушай, что будет происходить тут, а позову, так тотчас прибегай. Понял? Если я заговорю громко, немедленно входи.

Послышался лязг ключей и запоров; дверь отворилась. Иоанн Безземельный вошел, опустив голову, чтобы пробраться через темный и узкий проход. Потом он на минуту остановился, чтобы рассмотреть Артура, который встал при его приближении и, увидев бледное и влажное от слез лицо юноши, улыбнулся отвратительной улыбкой ненависти. Но эта улыбка быстро исчезла с лица короля, его острый взор пронизал темноту и устремился на Куси, как бы измеряя разделявшее их расстояние.

Успокоенный, вероятно, дистанцией, он опять обратился к Артуру.

– Ну что, племянничек, – сказал он со свойственною ему язвительностью, – мы победили наконец ваше упорство, и вот вы при дворе нашем, и это после трех лет тщетной мольбы посетить нас. Что скажете о приеме, который мы вам оказали? Нравится ли вам эта резиденция? Вполне ли достойна эта темница такого принца как вы?

Артур молчал, крупные слезы покатились по его щекам.

– Король Иоанн, – воскликнул Куси с негодованием, – жестокости и гнусности в тебе еще больше, чем приписывают! Неужели для тебя мало бросить несчастного юношу в темницу, нужно еще прийти и мучить его твоими насмешками?

– А, вот и сир де Куси, – бросил король Иоанн невозмутимо. – Так это ты, храбрый рыцарь, провозгласил Артура королем Английским при взятии Мирбо? Клянусь честью, королевство у него завидное, – продолжал он, обводя насмешливым взором стены тюрьмы, – и как оно обширно, как хорошо устроено – как раз для того, чтобы внушать отрадные мысли. Он должен благодарить тебя, потому что скажу тебе, рыцарь, – заявил король, грозно нахмурив брови и строгим голосом, – твоим советам и советам таких же безумцев, как ты, Артур обязан своими несчастьями и заточением. Вы развратили его сердце, внушая предубеждения против лучших друзей; вы напитали его честолюбием, которое увлекло его на край погибели; вы из принца сделали его жалким арестантом, стоящим предо мной.

Король, увлеченный своими словами, заговорил так громко, что Гумберт, верный исполнитель его приказания, отворил дверь и высунул голову.

Но Иоанн махнул ему рукой, дверь затворилась, а король опять повернулся к Артуру.

– Мне жаль тебя, прекрасный племянник, и я пришел сделать тебе предложение. Хочешь ли возвратить себе свободу и возвратиться в блистательный свет, от которого тебя оторвали так внезапно? Это от тебя зависит.

Артур поднял голову и с удивлением посмотрел на Иоанна.

– Откажись от мнимых притязаний на королевство, которое никогда принадлежать тебе не будет. Воздай мне надлежащие почести – и завтра ты будешь свободен. Я сделаю еще более. Герцогство Бретонское я возвращу тебе, дам тебе удел, достойный сына моего родного брата. Пусть ты не будешь королем, зато останешься могущественным и почитаемым принцем, потому что навсегда приобретешь любовь и покровительство короля Английского.

– Для меня приятнее даже вражда короля Французского, – возразил Артур с негодованием, припомнив все гнусное вероломство, которое неизменно выказывал Иоанн Безземельный, и угадывая в его предложении новые сети. – Да, лучше его вражда, потому что и в ней всегда остается источник великодушия честного рыцаря.

– Будь осторожнее, безумец! – вскричал король, разъярившись. – Будь осторожнее и не говори о французских королях: это наследственные враги нашего рода.

– Филипп, король Французский, произвел меня в рыцарское достоинство, – возразил Артур смело. – И я скорее положусь на него, чем на того, кто возмутился против моего дяди Ричарда Львиное Сердце, кто похитил наследство Жоффруа Анжуйского, моего отца, кто нарушил свое слово, бросив меня в эту темницу, после торжественного обещания, данного своим баронам сохранить мне свободу и почетное обращение. Истинный рыцарь держит свое слово, Иоанн Анжуйский, нарушением своего обещания вы совершили низкий и вероломный поступок.

Королем Иоанном овладело такое бешенство, что он на минуту потерял самообладание. Яростно сжав кулаки, он выхватил было кинжал с явным намерением броситься на Артура.

Но Куси все время следил за его движениями и в эту минуту выступил против него с таким грозным видом, что хотя и был безоружен, но напуганный король Иоанн вдруг побледнел и, втолкнув в ножны полуобнаженный кинжал, сказал с злобной усмешкой:

– Клянусь душой! По твоей милости, Артур, я чуть было не потерял рассудка, и не будь ты сыном моего брата, я наградил бы тебя ударом кинжала. Как? Я предлагаю тебе свободу, требуя за то только отречения от несбыточных надежд, а ты осыпаешь меня оскорблениями. Что бы теперь ни случилось, никого не обвиняй, кроме своей глупой гордости. Только поверь, я сумею ее обуздать. У меня есть такие тюрьмы, что против них твое заключение покажется дворцом, и такие цепи, которые будут слишком тяжелы для твоего изнеженного тела.

– Ни тюрьмы, ни цепи, ни грозная смерть не заставят меня отказаться от прав, которые мне принадлежат по рождению, – возразил юноша, черпавший непреодолимую твердость в чувстве гнева и негодования. – Я мог проливать слезы о своем несчастье; я мог в минуты уныния и безнадежности произносить жалобы, непростительные, быть может, в устах мужчины. Но я не трус, Иоанн Анжуйский, и никогда угрозами ты не заставишь меня произнести слово, которое может обесславить меня. Англия, Анжу, Пуату и Нормандия – это моя собственность, это наследство, доставшееся мне от отца моего. Бретань мне принадлежит как удел моей матери, и даже моя смерть не оставит тебя спокойным властелином, потому что из моей могилы восстанет голос, который обвинит тебя как похитителя чужого достояния.

– Ну и прекрасно, – возразил Иоанн с грозной улыбкой. – Пусть будет как тебе угодно, прекрасный племянничек, твоя воля прежде всего!

Повернувшись к нему спиной, он пошел к двери.

– Прошу минуту обождать, – сказал Куси. – Мне надо сказать вам одно слово за себя. Когда я отдал меч Вильгельму Солсбери, вашему брату, я получил от него торжественное обещание, что меня ожидает почетный плен. Выдавая меня вам, он, вероятно, выговорил это условие, в противном случае нарушил бы рыцарское слово. Кто бы ни оказался виновником, он будет наказан, потому что я провозглашу его позор и вероломство при всех дворах европейского рыцарства.

Иоанн спокойно выслушал его до конца, потом с презрением осмотрел с головы до ног и ушел, не сказав ни слова.

Артур, на минуту распаленный гордостью и гневом, вдруг упал на стул в изнеможении. Но, краснея от невольно выказанной слабости и тревожно устремив глаза на Куси, он спросил:

– Сир де Куси, так ли я вел себя, как бы вы этого желали? Слова мои соответствовали моему долгу?

– Вы благородно действовали, принц! – отвечал Куси, растроганный. – Вы еще раз доказали, что достойны короны, в которой судьба вам отказывает.

– О, это более, чем я ожидал! – сказал Артур, печально покачав головой и потом, закрыв лицо руками, впал в мрачное раздумье.

Куси тихо прохаживался по темнице, погруженный в такие же мрачные размышления, как и Артур. Взятие Мирбо и для него было столь же роковым событием: оно разом разрушило все его надежды на славу и счастье, разлучило его с Алисой, образовав между ними неодолимую бездну.

Пустившись в эту страшную слепую игру военной случайности, один – подстрекаемый страстью честолюбия, другой – любовью, Куси и Артур поставили на ставку все, что у них было, и проиграли.

Так прошло время до ночи. Мало-помалу утихали все звуки городской жизни, доходившие до темницы: крики лодочников на реке и разносчиков на улицах, лошадиный топот, неопределенное и неясное жужжание, всегда носящееся над многолюдными городами. Все смолкло, безмолвие и мрак окружили темницу, только слышался шум волн, разбивавшихся о подножие башни.

– Сегодня у нас не будет и света, – сказал Артур печально. – Король прогнал сторожа, и про нас забыли… Однако что это за шум? Я не ошибаюсь, сюда идут.

Дверь отворилась, и вошел человек с лампой в руках и в нахлобученной на глаза шляпе.

– Принц, – сказал он Артуру неуверенным голосом. – Не угодно ли вам следовать за мною – мне приказано проводить вас в более приличное помещение. Сир де Куси завтра будет переведен в другую комнату, смежную с вашей, но ему придется подождать здесь, пока она не будет готова.

Артур побледнел – страшная догадка промелькнула у него в уме.

– Я не пойду за вами! – воскликнул юноша, схвативши за руку сира Ги. – Мне и здесь хорошо! Я не хочу разлучаться с рыцарем де Куси.

– У тебя рука дрожит, – сказал Куси, вырывая лампу из рук тюремщика и освещая его лицо. – У тебя и губы дрожат, ты бледен как смерть.

– Я простудился и заработал лихорадку в болотах Клерка, а иначе, какой же причине угодно вам приписать мою дрожь и волнение?

– Мы боимся измены, – возразил Куси. – Тебе все известно, и вот почему твой голос не возвещает добрых намерений.

– Ах, сир рыцарь, если бы у нас были злые намерения, к чему бы мы стали церемониться с вами? Туча стрел из двери – и делу конец.

– И то правда, – отвечал Куси. – Однако если принцу не угодно…

– Угодно ему или нет, это все равно, а следовать за мною он непременно должен. Бароны вернулись в Руан раньше, чем их ожидали, и, видно, королю совсем не хочется, чтобы принца нашли в этой тюрьме. Его переводят в лучшие условия. Впрочем, если он заупрямится, так вооруженные люди силой переведут его.

– Какие бароны вернулись? – спросил Артур, несколько успокоившись.

– Точно сказать не могу, но сегодня утром я видел, как проходил лорд Пемброк, притом мне говорили, что граф Солсбери прибыл сюда с другими рыцарями, только имена их я позабыл.

Артур взглянул на Куси, как бы требуя его совета. Но рыцарь, ни на минуту не спускавший глаз с тюремщика, вдруг подошел к нему и сказал с угрожающим видом:

– Твоя лихорадка очень быстро прошла. Клянусь небом! Если бы я думал, что ты хочешь обмануть нас, то сейчас же размозжил бы тебе голову об эти стены.

– Никак не желаю вас обманывать, и вы сами убедились бы, как неосновательны ваши подозрения, если бы успокоились… Принц, прошу вас, идите скорее. Ваше новое помещение готово, и вы там найдете все, в чем нуждаетесь, даже платье, потому что завтра, говорят, вы должны явиться ко двору. Бароны негодуют, что вас держат в тюрьме, так король хочет угодить им.

История казалась правдоподобной, но Куси не мог поверить в нее. Неопределенное, но упорное подозрение не оставляло его. Не так было с Артуром. Зная, какое участие выказывали бароны к его личной безопасности, он совершенно успокоился присутствием их в Руане.

– Кажется, надо поверить словам этого человека, – сказал он рыцарю нерешительно. – Притом всякое сопротивление было бы бесполезно.

– Идите, принц, если того желаете, и дай Бог, чтобы вы не имели нужды в том раскаиваться. Прощайте, Артур, – продолжал рыцарь, крепко прижав юношу к своей груди, – прощайте! Я никогда не забуду вас, и когда настанут лучшие времена, вы опять увидите меня рядом с вами, готового поддерживать ваше право моим мечом!

За эти дни печали и плена Куси глубоко привязался к Артуру, и теперь сердце у него сжималось от невыразимой тоски.

У него было предчувствие, что он в последний раз видит бедного Артура, и его последний поцелуй был так печален, как будто он прощался с умирающим или осужденным на казнь. Скрывая тяжелое беспокойство, чтобы не напугать Артура, Куси проводил его до порога.

Тюремщик шел впереди, освещая дорогу, и держал дверь полуотворенной, чтобы пропустить принца, который еще раз обернулся, чтобы проститься с рыцарем. Артур сделал шаг в коридор и вдруг с ужасом остановился:

– Король Иоанн! – воскликнул он.

С этими словами он хотел вернуться назад в темницу. Но тюремщик оттолкнул его и захлопнул за ним дверь прежде, чем Куси успел пошевелиться.

– Ну, теперь увидим, дерзкий мальчишка, как-то ты будешь храбриться передо мною! – произнес голос, в котором Куси тотчас узнал голос короля Иоанна. – А ты убирайся вон отсюда! – закричал он тюремщику.

Вслед за тем Иоанн Безземельный стал осыпать только ему свойственными ругательствами и оскорблениями несчастного принца.

Из такого оборота событий, явно обличавших намерения короля, Куси тотчас догадался о последствиях. Быстрым взглядом окинув пространство, он напрасно искал какое-то орудие, чтобы выбить дверь. Но дубовая дверь, окованная железом, могла противостоять всем усилиям: только сверхъестественная мощь могла бы сорвать ее с железных петель.

Сжимая кулаки, сверкая глазами, Куси похож был на льва, попавшего в западню; как помешанный бросался он на дверь, но очнувшись, снова подошел к ней и закричал грозно:

– Король Иоанн, гнусный злодей! Берегись! Подумай, что ты хочешь сделать! Если прикоснешься к одному волосу на голове твоего племянника, то жестоко поплатишься мне! Я узнал твой голос и разоблачу твое преступление! Куда бы ты ни отправился, мой гнев всюду последует за тобою, и я покрою бесславием твое имя.

Но ни Артур, ни Иоанн Безземельный уже не слышали его. В нескольких шагах от темницы происходила страшная сцена, звуки которой доносились до Куси, дрожавшего от ужаса и негодования.

За бешеными угрозами Иоанна последовал шум борьбы.

Король с яростью бросился на Артура, который сопротивлялся с силой и энергией отчаяния, то испуская крики ужаса, то умоляя о сострадании. К этим воплям испуга, стонам боли и страданиям несчастной жертвы примешивались глухие восклицания злобы, ненависти и угрозы палача, рассвирепевшего от неожиданного сопротивления жертвы.

Шум борьбы внезапно прекратился. Страшный крик пронесся по коридору и отдался в сердце Куси. Тяжелое тело упало на плиты, и еще послышались два три стона, вероятно, вырвавшиеся с последним дыханием жизни.

Бледный и дрожащий, Куси стоял, оцепенев от ужаса, и все слушал.

Послышались испуганные робкие голоса. Еще минута, и торопливые шаги стали удаляться от темницы и застучали по лестнице. Потом донесся шум весел у подножия башни.

Рыцарь бросился к бойнице, влез на стул, чтобы лучше видеть, и разглядел двух людей в лодке, скользившей по водам Сены тихо, как бы отыскивая мрака и уединения.

Достигнув противоположного берега в той части реки, которая ограждалась высокими стенами и почти скрывалась под их тенью, один из лодочников вдруг встал и, приподняв труп, лежавший у ног, бросил его в то место реки, где течение было так быстро и стремительно, что вода кипела белой пеной.

Воды расступились на миг, чтобы поглотить труп и увлечь его в своем стремлении; лодка быстро удалилась, и только жалобный ропот волн, разбиваясь о каменное подножие башни, нарушал безмолвие и спокойствие ночи.

Глава XX

На другой день король Иоанн спокойно восседал на троне, принимая своих баронов в обширной зале герцогского дворца в Руане. Кровь Артура еще не обсохла на руках, а между тем на губах его играла улыбка беспечности и ветрености, под которой он обыкновенно скрывал гнусные расчеты своей коварной души.

По правую сторону трона стоял лорд Пемброк. Печаль и негодование отражались на его лице; такое же выражение имели лица графа Эссекса, лорда Бигота и других вельмож, окружавших трон.

Но Иоанн Безземельный не обращал внимания на угрюмую наружность своих баронов, на их мрачные, почти угрожающие взоры. Смерть Артура уничтожила терзавшие его опасения, и он был уверен, что время, пространство, эгоистичные и корыстные интересы, составляющие главную и часто исключительную заботу большинства людей, сначала утишат, потом совсем изгладят чувство негодования, которые пробудило у всех его преступлением. С тайной радостью и с торжеством смотрел он на печальное и презрительное молчание своих вассалов, хотя, казалось, все его внимание было обращено на брабанта Жоделля, который приближался по ковру к ступенькам трона.

На брабанте была туника из пунцового сукна, стянутая золотою перевязью, на которой висел дорогой меч с богатой насечкой. Ему неловко было в этом великолепном костюме, но он упивался своим счастьем и жутко важничал, что, однако, плохо скрывало его смущение перед собранием знатных особ, где появление его казалось неуместным.

Король, видимо забавлявшийся зазнайством выскочки, улыбался, глядя на него, но улыбался той улыбкой, которая для хорошо знавших короля всегда служила недобрым предвестником.

– А, вот наконец пожаловала и ваша милость, господин Жоделль, – сказал он, когда брабант преклонил перед ним колено. – Вижу, что вы вдоволь воспользовались моим королевским позволением и порядком пощипали моих возлюбленных подданных, жителей Пуату. Да, на вас не было таких прекрасных перьев в тот день, когда мы с вами познакомились. Но я не осуждаю вас: не от прекрасных ли перьев птица становится красивой? Не правда ли, Пемброк?

– Не всегда, государь, – отвечал граф, бросив на него взгляд, полный презрения. – Я видел коршуна в перьях орла, однако никто не был тем обманут.

Иоанн закусил губу, но не пришел в замешательство.

– У вас что-то сегодня ума чересчур много для меня, Пемброк, – сказал он с улыбкой. – И конечно, гораздо больше, чем у Жоделля, который, имей он хоть немного больше мозгов, так непременно держался бы подальше от нас. Известно, что при нашем дворе есть люди, которые как-то поклялись повесить его высоко и коротко; так они вполне могут воспользоваться удобным случаем.

– Я не боюсь их, государь, – отвечал Жоделль самоуверенно, хотя чувствовал в голосе короля что-то зловещее. – Притом, нигде я не чувствую такой безопасности, как здесь, находясь под вашим покровительством.

– И оно тебе не изменит, храбрый Жоделль – некогда я обещал вознести тебя высоко и непременно сдержу свое слово.

Видя, что это жалкая игра слов не веселит нахмуренных баронов, Иоанн Безземельный продолжал шутить над Жоделлем, и не столько в издевку над ним, сколько из желания уколоть гордых вассалов, продолжал величать его как рыцаря:

– Но по какой же причине изволили вы пожаловать, прекрасный сир? Какому случаю мы обязаны вашим посещением? Если не ошибаюсь, вы желали заявить нам какое-то прошение?

– Я пришел доложить вашему величеству, что следуя вашему соизволению, набрал вольную роту и прошу вас приказать заплатить солдатам назначенное вами жалованье.

– Ваше требование законно, и мы окажем вам справедливость, – отвечал король Иоанн величаво и сурово, с целью утишить все опасения Жоделля. – Ваши брабанты появились как нельзя кстати; более, нежели когда-либо, нам нужны храбрые товарищи. Филипп, король Французский, угрожает нам, и настает пора, когда каждый человек, способный держать меч в руках, вассал он или наемник, обязан доказать свое умение. Слышите ли, господа бароны? – спросил он у них.

Но не получив ответа, снова повернулся к брабанту.

– Более ничего не желаете, храбрый Жоделль?

– Нет, государь, я имею еще одну просьбу к вам. Ваш казнохранитель отказывается уплатить мне по данному вами повелению до тех пор, пока не получит нового указа или подтверждения этого документа новой вашею подписью.

– В самом деле? – сказал Иоанн Безземельный, выразив удивление. – В таком случае подай скорее документ, чтобы я мог дополнить его.

Очень не хотелось Жоделлю выпустить из своих рук королевский указ на получение десяти тысяч крон, цену его кровавой измены, однако делать было нечего. Король внимательно рассматривал документ и потом весело сказал:

– Сегодня же, храбрый Жоделль, вы получите полное удовлетворение, и мы заодно устроим и все эти дела. Подойдите, Уильям Гонт, – продолжал он, подавая знак одному из старших воинов. – Немедленно отправляйтесь в лагерь брабантов, из которых сформирована вольная рота этим достойным капитаном, и отведите их к капитану Меркадье, чтобы он немедленно включил их в свой отряд, наблюдая притом, чтобы им исправно платили жалованье и чтобы они служили нам, как подобает храбрым и честным воинам.

– Но, государь, – воскликнул Жоделль, бледнея. – Разве вы это не мне обещали?

– Еще минуту, достойный Жоделль, одну минуту, – отвечал Иоанн внушительно. – Мы найдем средство всех удовлетворить… Что касается этого указа, то я сильно подозреваю, что наш казнохранитель только потому требует столько формальностей, что желает прикрыть ими зло, всех нас пугающее: крайнюю скудость наших финансов. Вследствие чего мы вынуждены прибегнуть к другому средству, дабы не нарушить нашего слова. Подойдите, Джон Уинкокстон. Не вы ли состоите судьей при нашей армии?

Человек небольшого роста, коренастый, плечистый и вообще атлетического сложения, стоявший позади трона, тотчас вышел вперед и, расположившись рядом с Жоделлем, вместо утвердительного ответа на его вопрос почтительно преклонил голову перед королем.

– Слушайте же, вы провост в моей армии и вместе с тем должны послужить нам вместо казначея, так как у нас нет другого средства расплачиваться с долгами. Поняли?

Джон Уинкокстон в совершенстве понимал шуточки короля и даже очень любил их. Подняв два пальца левой руки над головой, он в то же время положил правую на плечо Жоделля. В ту же минуту выступили два воина и схватили нарядного брабанта за шиворот.

Все эти предосторожности были неуместны. Как пораженный громом стоял Жоделль, чувствуя, как силы его оставляют. Ноги под ним подкашивались, губы дрожали, язык отказывался служить.

– Уведите этого злодея! – закричал король Иоанн, грозно нахмурив лоб. – Выгоните его вон из нашего доброго города Руана: такой злодей обесчестил бы даже виселицу! Когда приведете его за границу нашего герцогства, там повесьте его без всякого милосердия для того, чтоб весь мир знал, какую награду получают у меня изменники. Мы можем иногда, для блага нашего королевства, принимать услуги предателей, но гнушаемся ими и не попустим распространиться этому мерзкому роду. Ступайте, Джон, ваши труды будут щедро вознаграждены!

Во всех действиях Иоанна был расчет. Он воображал, что предав палачу изменника и первого виновника несчастий Артура, он угодит этим баронам и усмирит таким образом общее негодование по случаю мученической смерти принца Артура.

Но на этот раз расчеты его оказались ошибочны. Убийство совершилось слишком недавно, негодование так глубоко возмутило души, что бароны не обратили даже внимания на брабанта, и казнь его не возбуждала ни в ком никакого чувства.

Между тем Жоделль, которого тащили вон из залы, вдруг обрел силу в крайности своего отчаяния. Он рванулся и закричал:

– Государь, выслушайте меня! Ради самого неба, государь…

Но провост положил конец этим призывам, вытолкнув негодяя вон из залы, так что Иоанн даже не слыхал его: все его внимание было приковано к графу Солсбери. Вооруженный с головы до ног, покрытый пылью, он внезапно появился в дверях и порывисто пробирался между телохранителями, сопровождаемый многочисленной свитой, по-видимому, так же как и он, выдержавшей далекий переезд.

Глаза графа сверкали гневом, лоб был нахмурен; не приветствуя Иоанна, не проявляя ни малейшего признака почтительности, он быстро взошел на ступеньки трона, наклонился к королю и заговорил что-то шепотом, но с грозным и яростным пылом.

Его внезапное появление, смелое приближение к Иоанну произвели на баронов электрическое действие. С тех пор как обнаружилось убийство Артура, они едва сдерживали свое негодование, а тут выступили из рядов, стали между собою переговариваться, не церемонясь скрывать своего ропота, между тем как Иоанн сидел, неподвижный и дрожащий, под влиянием яростного взора графа Солсбери, который осыпал его самыми язвительными упреками.

Иоанн мало тревожился этими укоризнами, но волнение, обнаруживавшееся между баронами, преисполнило его ужасом. Он знал, что его все ненавидели; знал также, что в такие минуты возмущения и ярости совершаются страшные перевороты, и затрепетал при мысли, что ветер возмущения, проносившийся над головами баронов, может превратиться в бурю, от которой корона на его голове способна поколебаться, а то и вовсе слететь.

Ни слова не отвечая брату, он только схватил его за руку и, указывая на баронов, сказал взволнованным голосом:

– Посмотри, Вильгельм, посмотри, они готовы взбунтоваться! Неужели и ты покинешь меня в час опасности?

Граф Солсбери взглянул и уловил опасность.

– Нет, – возразил он громко. – Нет, я не покину вас, потому что вы сын моего отца и последний прямой потомок его рода, но вы…

Граф вдруг понизил голос, и последнего слова, сказанного им на ухо королю, никто не слыхал. Но видно было по лицу Иоанна Безземельного, что в этом слове не содержалось лестного для него комплимента.

Спустившись со ступенек трона, Вильгельм Солсбери смешался с толпой баронов и, пожимая всем руки, говорил:

– Пемброк! Арундель! Успокойтесь, прошу вас! Это злодейское дело, и рано или поздно мы должны будем очистить от него свою совесть. Но прежде осуждения подождем, обретем хладнокровие, чтобы действовать благоразумнее. Согласитесь на мою просьбу, хотя бы из любви ко мне, если уж не для короля.

– Из любви к вам, Солсбери? – воскликнул лорд Пемброк, улыбнувшись. – А знаете, о чем мы сейчас толковали? Вот вам прямо наши рассуждения: что лучший король из всех восседавших на престоле английском был незаконнорожденный сын и что мы знаем тоже такого, который не с меньшим достоинством займет престол и ныне. Разве Розамунда Клиффорд[9] не могла произвести на свет такого же достойного сына, каков был Вильгельм Завоеватель? Что вы на это скажете, Вильгельм Солсбери?

– Не говорите этого, Пемброк, – с живостью перебил его граф Солсбери. – Я не могу этого слышать и за все короны вместе взятые не пожелал бы причинить зло сыну моего отца. Притом, я думаю, что можно быть хорошим рыцарем и дурным королем. Милорды и господа, прошу вас, займите свои места и удостойте выслушать меня спокойно. Как рыцарь, я имею обязанность, которую прежде всего должен исполнить, и хотя ужасное известие, которое я получил по приезде, возмутило меня, я желал бы, однако, с достоинством исполнить свой долг.

Бароны повиновались, но с мрачным и недовольным видом. Вильгельм снова приблизился к трону.

– Государь, – сказал он своему брату спокойным голосом и с большею почтительностью, чем король мог надеяться, – когда мы расстались в Турени, я уступил, хотя с большим сожалением, вашему настойчивому желанию и поручил вашим заботам благородного рыцаря, сира де Куси, которому вы обещали почетный плен. Вы лучше всех знаете, как держите свои обещания, и потому я не желаю вам об этом напоминать. Достаточно будет, если скажу, что для чести моего имени, чтобы изгладить пятно, которым вы омрачили его, я решился возвратить свободу моему пленнику. Хотя я и не желал получать плату за его освобождение, но из боязни увеличить оскорбления, которые понес через меня благородный рыцарь, я решил назначить за него выкуп в семь тысяч крон. Его паж здесь и готов выплатить эту сумму, а я требую от вас, как своего права, немедленной выдачи мне сира де Куси, потому что, как я полагаю, он еще жив, хотя и заключен в башне, одно имя которой будет вечным позором для Англии. Я не допускаю мысли, чтобы нашелся такой подлец, который решился бы и его убить.

– Граф Солсбери! – возмутился Иоанн Безземельный, подняв голову со строгим выражением и достоинством, которые умел разыгрывать при случае.

Но увидев гневное лицо Вильгельма и презрительные взоры баронов, он рассчитал, что будет благоразумнее притвориться, и сказал кротко:

– Граф Солсбери, не от вас, нашего брата, мы ожидали слышать слова, которые в ваших устах еще менее извинительны, чем произнесенные другими безумцами, не понимающими нас… Да, это правда, гнусные злодеи, перетолковав отданные мной приказания, совершили в этом городе возмутительное преступление, которое приписывается нам недоброжелателями и врагами нашими. Наше достоинство налагает на нас обязанность презирать подобные клеветы; но забота о нашей чести, которая нам дороже всего в мире, не позволяет нам стерпеть этого презрения. И так как возвысились голоса, обвиняющие нашу особу, мы готовы оправдаться перед вами, граф Солсбери, и перед всеми нашими английскими баронами.

Замечая, что его слушают, Иоанн продолжал с большей самоуверенностью и смелостью:

– Я знаю, что клеветники не устрашились даже сказать, что нами нанесен смертельный удар, лишивший нас нашего возлюбленного племянника. Что до этого, милорды и господа, я обращаюсь к вам и от вас ожидаю оправдания, так как вам всем известно, что большую часть вчерашнего дня и даже, можно сказать, целый день, я был занят чтением депеш из Рима и Германии вместе с графом Арунделем и лордом Биготом.

– За исключением двух часов утром, – возразил лорд Бигот, – и трех вечером, от шести до десяти. И я не могу утаить, что при моем прибытии именно в шесть часов вечера я обнаружил, что вы были необыкновенно бледны и взволнованы.

– Храбрый рыцарь Гийом де Ла Рош-Эймон все это время провел с нами, – сказал король. – Не так ли, прекрасный сир? – прибавил он, любезно обращаясь к молодому рыцарю.

– Точно так, государь, – пробормотал Гийом. – Но…

Заинтригованные этой недомолвкой, все бароны подняли головы, надеясь, что Иоанн хоть тут придет в замешательство.

Король ни на минуту не смутился и, пользуясь нерешительностью молодого рыцаря, продолжил с живостью:

– Под этим «но» вы имеете в виду, что мы ходили с вами вечером в башню, где был заключен этот бедный ребенок? Совершенная правда, милорды, и именно это обстоятельство очень благоприятствует мне, потому что граф де Ла Рош-Эймон может вам засвидетельствовать, что в это время Артур был еще жив. Граф сам слышал, как я бранил тюремщика за то, что он заключил принца Артура и рыцаря де Куси в тюрьму. Он может также сказать вам, что я прогнал этого человека за ослушание и после этого отдал приказание перевести пленников в другое помещение, более сообразное с их званием, после чего ушел из башни, чтобы не возвращаться более. Все ли это истина, граф де Ла Рош-Эймон? – докончил король, устремив строгий, угрожающий взор на молодого рыцаря. – Отвечайте же! Не бойтесь говорить!

Гийом побледнел, но кивнул, а Иоанн с полной самоуверенностью продолжил:

– Из того, что вы слышали, милорды, теперь вы можете судить, что это клевета. Впоследствии, когда мы соберем все факты, доказывающие нашу непричастность, мы обличим наших обвинителей. Но до тех пор пускай никто не дерзает и намекать на это несчастное дело. Мы не можем допустить этого. Что касается сира де Куси, то мы желали бы, граф Солсбери, прежде чем возвратить ему свободу…

– Напротив, государь, прежде всего надо возвратить ему свободу, – решительно перебил его граф. – Пленник принадлежит мне; я назначил за него выкуп; его паж готов выплатить деньги, и я требую, чтобы рыцарь немедленно был мне возвращен.

– Полно, Вильгельм, успокойтесь, – отвечал Иоанн, зловеще улыбаясь. – Все будет сделано по вашему желанию. Как раз после обеда мы пришлем вам повеление выпустить его.

– Ха-ха-ха! – раздался чей-то голос в конце залы. – До обеда Куси будет отправлен на тот свет!

– Клянусь честью! Дурак вполне разумно рассуждает! – воскликнул Солсбери. – Мы только что получили такое страшное доказательство недоразумений, совершающихся в ваших тюрьмах, государь, что с вашего позволенья не оставим там ни на минуту больше храброго рыцаря. Я сам беру на себя обязанность идти за ним.

– Погодите, по крайней мере, пока я дам вам повеление, – возразил король, грозно нахмурившись. – Благодарите небо, Вильгельм, за то, что вы мне брат. Клерк, напишите повеление.

Чиновник повиновался. Иоанн взял у него пергамент и стал читать, но так медленно, что невольно в душе графа вспыхнуло подозрение. Наконец король поставил подпись и, передавая повеление брату, сказал угрюмо:

– Теперь это дело в ваших руках.

Потом пробормотал сквозь зубы:

– Лишь бы Куси успел пообедать.

Но видя, что граф Солсбери подходит к дверям, он вскричал:

– Вильгельм, где же паж? Во время вашего отсутствия он должен отсчитать назначенный выкуп.

– Вот паж и его свита, – заявил граф Солсбери, повернувшись и указав на Эрмольда де Марси, герольда, Галлона-шута и двух воинов, стоявших на другом краю залы в ожидании приказаний графа, который привел их. – У него золото, и он готов тотчас расплатиться с вами.

– А что это за человек с таким длинным носом? – спросил король, мигом развеселившийся при виде фигляра. – Отвечай же, Вильгельм!

Но граф Солсбери не дал ответа, потому что ушел, а Галлон, всегда довольный, когда мог порисоваться, поспешил сам себя представить.

– С позволения вашего величества, – сказал он, с приятной улыбкой приступая к трону. – Мы братья-близнецы с Иоанном, королем английским. Точно так, государь, природа образовала наши головы из одной глины и даже выжигала их в одной печке. С той только разницей, что из вас вышел больше мошенник, чем дурак, а из меня больше дурак, чем мошенник. Но так как вашу голову она нарядила в корону, то меня вознаградила вместо того этим прекрасным носом, составляющим в эту минуту предмет вашего восторга.

– Кто бы ты ни был, но шут ты преизрядный! – воскликнул Иоанн в восторге, что нашел приятный случай убить время. – Подойди ближе. Ты же, паж, отсчитывай деньги моему казначею.

Но оставим короля забавляться шутками Галлона-шута и последуем за графом Солсбери в башню.

Время было обеденное, и когда граф Вильгельм вошел в тюрьму, рыцарь Куси сидел за столом, уставленным отборными кушаньями и в роскошной обстановке, очень необыкновенной в таком помещении.

– Ты ли это, Солсбери? А я было отчаивался увидеть тебя! – воскликнул обрадованный Куси.

– Не осуждай меня, прежде чем узнаешь причину, старый товарищ, – отвечал Вильгельм, крепко пожимая руку пленника. – Иоанн убедил меня, что имеет надежду склонить тебя на нашу сторону, и поклялся обращаться с тобой как с другом. В противном случае я ни за что не препоручил бы ему тебя. Но не меня одного он обманул. К счастью, твой паж приехал сегодня утром с выкупом за тебя; в это же самое время и я въехал в город и тотчас узнал об исчезновении Артура. Дрожа за твою жизнь, я поспешил во дворец и вырвал у короля приказ об освобождении – и вот я опять с тобой! Но Артур, бедное дитя! Что с ним сделалось?

– Хочешь узнать? – произнес Куси, схватив графа за руку и впиваясь в него глазами. – Обратись к реке, осмотри ее пучины и получишь ответ!

– Я так и подозревал, – сказал Вильгельм мрачно. – Но кто совершил это преступление?

– Кто? Иоанн Анжуйский, твой брат!

– Благодарю Бога, что я не прихожусь ему законным братом! – воскликнул Вильгельм с отвращением. – Надеюсь, по крайней мере, что он не своей рукой убил его?

– Утверждать этого я не могу, а между нами, почти уверен в том. Но верно то, что Артур был убит по его приказанию и у него на глазах.

Тут Куси поведал ему о сцене, разыгравшейся в тюрьме, и о том, что он видел на реке.

– Если ты еще сомневаешься, то посмотри, как со мною теперь поступают. Взгляни на это роскошное угощение и если смеешь – попробуй. У меня недостало смелости на это, да и охоты никакой нет умирать отравленным в этой тюрьме, как крыса на чердаке.

Вильгельм опустил голову и около минуты хранил молчание. Потом взял за руку рыцаря и сказал:

– Уйдем, уйдем отсюда! Если бы мы могли разобрать все это прошлое, то к чему бы это нам послужило? Артур умер, а если Иоанн должен потерпеть наказание, то это не может быть от руки его брата. Ты свободен, и это главное. Уйдем. Выкуп за тебя уплачен, и твой паж ожидает тебя в тронной зале. У меня ты найдешь лошадь и оружие, и хотя мое желание не доказывает радушного гостеприимства, однако, признаюсь тебе, я очень желаю, чтобы ты скорее убирался отсюда, чтобы не попасть в лапы Иоанна.

Куси вышел из тюрьмы вместе с Вильгельмом, который проводил его во дворец, но когда они вступили на первые ступени крыльца, ведущего в тронную залу, Куси вдруг остановился и сказал с особенным выражением своему товарищу:

– Солсбери, не ходи дальше. Как рыцарь, я должен исполнить перед отъездом свой долг.

– Исполняй его, Куси, – отвечал Вильгельм Солсбери печально, потому что хорошо понимал, о каком долге говорил рыцарь. – Исполняй свой долг, не мне тебе мешать.

Он удалился, и лицо его было покрыто краской стыда.

Когда вошел Куси, Иоанн все еще принимал некоторых придворных, изредка перебрасываясь шутками с Галлоном-шутом. Эрмольд де Марси с герольдом отсчитывали выкупную сумму казначею, сидевшему за столом налево от трона. Куси приблизился к ним; выкуп был отдан и принят с обычными церемониями, после чего рыцарю была выдана охранительная грамота для свободного проезда по английской земле.

Куси после этого отошел от стола и устремился прямо к трону; перед ним шел герольд, которому рыцарь прежде отдал вполголоса какое-то приказание. Герольд прокричал:

– Слушайте, Иоанн Анжуйский, король английский, слушайте!

Иоанн, не замечавший вроде как появления Куси, хотя в сущности глаз с него не спускавший, вдруг поднял голову и устремил на рыцаря гневный и грозный взор. Но Куси без страха выдержав этот взор, твердыми шагами подошел к ступеням трона и громким, звучным голосом сказал:

– Иоанн Анжуйский, король без закона, рыцарь без чести! Я, Ги де Куси, вслух и в общем присутствии обвиняю тебя в злодейском убийстве твоего племянника Артура Плантагенета, законного короля Англии! Если найдется в мире человек, который осмелится опровергать убийство, в котором я обвиняю тебя, то я скажу ему прямо в лицо, что он лжец и вызову его на смертный поединок. Вот мой залог, Иоанн Анжуйский, – продолжал он, бросая перчатку на ступени трона. – Пускай моя перчатка никогда не будет поднята в защиту такого гнусного преступления! Пусть навеки остается пригвожденной к воротам твоего дворца, как явное доказательство твоего позора и бесславия!

С трепетом негодования английские бароны внимали этим словам, которые с такою силой выражали вопль их совести, и ни один из них не пошевелился, чтобы поднять перчатку. Прежде всего они были рыцарями, а потом уже англичанами; а дело, затеянное рыцарем Куси, касалось чести всего рыцарства.

Иоанн хладнокровно выслушал вызов, но вид, принятый его баронами, заставил его побледнеть.

– Как?! – воскликнул он с притворным негодованием. – Избранные воины Англии окружают мой трон и между таким множеством благородных баронов и храбрых рыцарей не найдется ни одного, у которого достало бы мужества отомстить за оскорбление, нанесенное его королю, в его присутствии, этим дерзким французом?

Двое или трое баронов выступили было вперед, но лорд Пемброк поднял руку, чтобы удержать их, и воскликнул:

– Остановитесь, милорды, остановитесь! Прежде чем защищать какое-нибудь дело, надо узнать, справедливо ли оно; обвиняемый народным голосом, истолкователем которого явился этот рыцарь, король еще не оправдался.

Потом, обратившись к Иоанну, благородный лорд продолжал со сдержанным волнением:

– Государь, никогда ваши бароны не щадили на службе вашей ни крови, ни имущества своего, и никогда еще не бывало, чтобы они медлили обнажать мечи на помощь вам в ссорах с вашими врагами. Пусть будет доказана ваша невинность, и в этом деле мы снова докажем вам свою верность. Да, государь, это зависит от вас самих. Оправдайтесь в гнусном обвинении, позорящем ваше имя, и я первый, как лорд-маршал Англии, потребую права защищать честь вашу, и вы увидите, что все эти клинки разом обнажатся, чтобы поддержать вас. Пока вы не оправдаетесь, мы не можем и не хотим отвечать на ваш призыв. Сир де Куси, – продолжал лорд, почтительно склонив голову перед рыцарем. – Я принимаю ваш вызов и обязуюсь встретить вас с оружием в руках до истечения трехмесячного срока в том случае, если получу доказательства, что ваше обвинение ложно или несправедливо. Иначе я передам вашу перчатку всякому рыцарю, пожелавшему сразиться с вами. Если же таковых не окажется, я возвращу ее вам с почестями. Правда, мне хотелось померяться с вами силами, но я чувствую, что если моя совесть будет кричать: «Ты защищаешь неправое дело», – то я буду дрожать как трус и не смогу управляться с мечом.

Между тем как Иоанн Безземельный, бледный и безмолвный, должен был выносить заслуженное оскорбление, терзаясь бешенством и стыдом, лорд Пемброк с почтительным поклоном проводил рыцаря де Куси до дверей.

Граф Солсбери ждал своего друга. Через четверть часа Куси выехал из его дома. Вооруженный с головы до ног и сидя на добром коне, он оставил Руан и спешил к границам Франции. Свита скакала следом.

Глава XXI

Недостает слов, чтобы описать радость, распространившуюся по всей Франции, когда раздался первый звон колоколов, возвещая о снятии интердикта и о том, что французский народ снова принят в великое семейство христиан. Работы, дела, все заботы были забыты – так увлекательна была общая радость! Едва храмы отворились, как такое множество народа столпилось в них, что несколько сот человек было задавлено в тесноте.

Между тем как во всем королевстве сердца отверзались для радости и надежды, Филипп Август, запершись в своем дворце с Гереном, скрывал от всех ярость и горе.

– Они радуются моему несчастью, – говорил он, прислушиваясь в отголоскам многолюдного города, слившимся с колокольным звоном. – Им и в голову не приходит, что это празднество есть оскорбление их государю! Но ничего! С каждым звуком этих колоколов разбивается одно звено из цепи, соединявшей этих мятежников! Скоро они ничем не будут защищены от моей мести, и тогда пусть поберегутся! Этот радостный звон превратится в погребальный, и не для одного из мятежных баронов.

– Подождите, государь, еще потерпите немного, – отвечал министр, – не настала еще пора.

– Знаю, Герен, что вы хотите этим сказать. Взор папы все еще устремлен на Францию; ему не удалось возбудить в ней междоусобной войны, так он готовит против нее нашествие иноплеменников. Но я постараюсь предупредить его. Мои приготовления покончены. Через несколько дней я произведу смотр моей армии, и на Руан обрушатся первые ее удары. Не имея достаточных запасов, застигнутый врасплох – понимаете ли, Герен, я хочу застигнуть англичан врасплох, чтобы вырвать из их рук Артура, – Руан не выдержит и месячной осады. Он падет, и Нормандия моя. Молите Бога, чтобы он послал нам погожую осень, тогда Иоанн за все поплатится.

– Боюсь, государь, как бы папа не вмешался и в это дело. Он находится в дружеских сношениях с английским двором, и я получал от него несколько предостережений по поводу этой войны. Нечего сомневаться, он не пощадит трудов, чтобы помешать вам.

– Дай-то Бог! – отвечал король, прохаживаясь в задумчивости.

Министр промолчал, и Филипп продолжил с улыбкой торжества:

– Да, Герен, дай Бог, чтобы это так случилось! Если когда-нибудь этот высокомерный понтифик вздумает вмешаться в ссору, которая его не касается, я заставлю его жестоко в том раскаяться. После этого папа призадумается, прежде чем осмелится нападать на короля Франции.

– Будьте осторожнее, государь. Папа ненавидит вас.

– Да, я сам это знаю. Он никогда не простит мне того, что я осмелился ему сопротивляться. Но злоба ослепляет его: не следует ему преграждать мне путь, когда я выступаю против гнусного короля английского. Он только понапрасну хлопочет, потому что мои бароны уже поняли справедливость этой войны и десятеро из них приложили свою подпись к обещанию поддерживать меня против всех, даже против Рима, если Рим восстанет на меня. Смотрите, вот обязательство герцога Бургундского – прочтите.

Герен взял пергамент, указанный королем на столе, и не без удивления прочел формальное обязательство, составленное и подписанное герцогом, поддерживать Филиппа Августа против Иоанна Безземельного и всех его союзников, даже против папы, если он будет в том числе, и не заключать с ними ни мира, ни перемирия без именного приказания короля французского.

Герен знал, что король сам ведет дипломатическую переписку, однако с трудом верил, чтобы за такое короткое время можно было добиться таких решительных результатов. Филипп, насладившись удивлением своего министра, продолжал:

– У меня десять таких обязательств с подписями могущественнейших моих вассалов. Из них нет ни одного, которому трудно было бы собрать до двух тысяч воинов. Для меня важно не то, что от меня зависит такая сила, но то, что в моей власти направить эту силу против всех, даже против Римского двора. В этом союзе лежит зародыш противодействия папской власти, а я уж постараюсь так хорошо взрастить это семя, чтобы оно обратилось в большое дерево с глубокими корнями, под сенью которого я мог бы безопасно покоиться. Не забудьте этого, Герен. Отныне никогда интердикт не поразит французского королевства; никогда ни папа, ни один прелат не осмелится отлучать королей от церкви, а кто попробует, тот обличит только свое бессилие.

– Ну а что получится, если и с помощью вассалов вы не в силах будете противиться такому множеству соединившихся врагов? Мне не хотелось бы быть зловещим предсказателем, однако союз между папой, императором и королем английским очень опасен.

– Такой союз будет причиной кровопролитной войны, но, Герен, никто не победит меня, если Франция останется верна себе. Судьбы народа всегда в его же руках. Никогда народ не будет побежден, если он стойко верен самому себе.

– Это совершенно справедливо, государь, но в том-то и беда, что Франция не крепко спаяна. Нам это хорошо известно. Многие из ваших вассалов, и самых могущественных, враждебно относятся к вам. Вы не можете положиться ни на Феррана, графа Фландрского, ни на Жюльена дю Мона, владения которого, если не самые обширные, то самые важные по местному значению, потому что в случае надобности представляют самый опасный путь для вторжения иноплеменников. Граф Жюльен был в Руане, и хотя вернулся в свой замок, однако оставил дочь при дворе короля Иоанна в виде залога своей верности. Что, если пример таких изменников окажется заразителен, что, если ваши бароны, под предлогом грешной вражды против папы, снова покинут вас в минуту опасности, как они поступали и прежде?

– Не думаю. Война против гнусного Иоанна стала народной и всеми одобряется. Притом, баронам, так же как и мне, надоела вызывающая дерзость папы. Они чувствуют, что защищая меня, защищают себя самих. Если же найдутся между ними изменники, то я раздам их владения моим верным приверженцам. Кого честь не удержит, того обуздает страх. Говорю вам, я не желаю, чтобы папа наложил узду на свою гордость и злобу! Пускай сеет мне врагов, жатва принесет ему мечи.

Глаза Филиппа сверкали огнем вдохновения, когда он уносился мыслью вдаль. Он сознавал свою силу, и близость опасности не пугала его, а производила раздражение нервного нетерпения: он чувствовал, что выйдет победителем.

– Только дал бы мне папа случай приучить баронов сопротивляться его нахальному властолюбию, а уж тогда…

– Что же тогда, государь? – спросил Герен, с трудом следивший своим спокойным и холодным умом за быстрым и страстным увлечением короля.

– Я отмщу ему! – воскликнул Филипп. – Агнесса опять будет в моих объятиях, и я буду смеяться над его анафемами! У меня предчувствие, что буря, которую он собирает надо мной, разразится над ним самим и поразит его громовым ударом… Пускай хлопочет, пускай вооружает против меня Оттона[10], этого призрака Цезарей, с его забавными церемониями и пышностью! Пусть призывает на помощь Иоанна Анжуйского, кровожадного и развратного тирана, который дрожит перед своими недовольными баронами! Пусть присоединяет к ним хвастливого графа Феррана Фландрского! Пусть, соединив немецкое упорство с итальянским коварством, пускает в ход всю свою власть. Я поставлю на ставку только жизнь свою и погибну или выйду из борьбы победителем.

– Далеко от Парижа до Рима! Многие государи протягивали руку, чтобы поразить эту страшную власть, но все безуспешно. Мне не надо вам напоминать про императора Фридриха, побежденного несмотря на упорную борьбу, ни…

– На Филиппа Французского? Кажется, Герен, вы это хотели сказать? – перебил его король с улыбкой. – Но Филипп Французский еще не сказал своего последнего слова, и между днем его поражения до дня его смерти пройдет, может быть, много еще дней, и как знать, какими событиями они будут наполнены. Правда, я потерпел поражение, но по собственной своей вине. Ярость и гнев отуманили мне голову, и я делал ошибку за ошибкой. Теперь не то: я спокоен, а Иннокентий опьянен злобой, вот я и выслеживаю его промахи. В этой борьбе я могу потерять корону, славу и даже жизнь. Но хоть бы и так, но и тогда буду благодарить Бога, если мне придется умереть, отомстив за себя. Но утро проходит, а у меня еще много забот. Сегодня вечером, Герен, я еще приму вас, если желаете.

Герен молча поклонился и ушел из кабинета. В сильном волнении король долго еще ходил, прежде чем успокоился. Мало-помалу политика и жажда мести уступили более приятным ощущениям. Он думал об Агнессе, которая безраздельно жила в его сердце, и вдруг вспомнил, что Жан д’Арвиль, ее духовник, просил у него аудиенции и ожидает в приемной. Тогда он кликнул пажа и приказал впустить настоятеля каноников.

Разлука с женой по требованию папы только разожгла любовь короля. Не имея возможности видеться с королевой, он с жадностью хватался за всякий случай слышать о ней. Кто был принят Агнессой или только видел ее, тот получал у короля благосклонный прием. Вот почему, не питая особого уважения к Жану д’Арвилю, он с порывистым радушием подошел к нему навстречу и, перебив приветствие достопочтенного отца, сказал с нетерпением:

– Здравствуйте! В последнее наше свидание вы начали было говорить о королеве при посторонних людях, которых я не посвящаю в свои семейные дела, и потому я не мог вас слушать. Сегодня же я готов. Не угодно ли вам будет отвечать на мои вопросы, и главное, – прибавил король, ненавидевший цветастые фразы и риторические обороты каноника. – И главное, не забывайте, что чем короче будут ответы ваши, тем лучше… Когда вы видели королеву?

– Пять дней тому назад, – отвечал каноник приторно сладким голосом. – И с радостью, соединенной с надеждою, я…

– Почтеннейший отец, мне время дорого; ограничьтесь ответами на мои вопросы… Как здоровье королевы?

– Не так хорошо, как я того желал бы, государь, по крайней мере, судя по наружности. Она очень бледна и, как мне показалось, очень слаба. Однако королева заверяла меня, что здорова, и действительно…

– Согласилась ли она устроить какое-нибудь развлечение? – прервал его король. – Хотя бы погулять иногда поблизости от замка?

– Она слишком много гуляет, государь; по крайней мере, мне так кажется, потому что целые дни она проводит в самых уединенных частях леса, всегда одна и…

– Одна! – воскликнул Филипп.

– Точно так, государь, в совершенном одиночестве, – подтвердил каноник, не лишившись надежды получить когда-нибудь епископское достоинство и потому считавший за благо подтверждать это видимо неприятное известие. – Королева строго запретила своим дамам беспокоить ее во время прогулок, потому что всякое общество для нее неприятно. Это печальное расположение духа сильно тревожит меня, и я говорил о том с доктором Ригором, государь! Он разделяет мои опасения и полагает, что тоска может мало-помалу подкопаться под здоровье королевы и что пребывание на некоторое время в ее родной семье, в более теплом климате, было бы для нее не только полезно, но и необходимо.

Филипп слушал его, не отрывая глаз от его лица, стараясь прочитать в нем чувства, внушавшие такие слова. Но Жан д’Арвиль говорил с опущенными глазами и невозмутимой физиономией.

– Хорошо, вы можете уходить, – отвечал Филипп сухо, не распространяясь в словах.

Потом, подумав, что предубеждение часто бывает несправедливо и что, во всяком случае, лучше не оскорблять человека, который им же самим был вызван на откровенность, король добавил немного ласковее:

– Благодарю вас, достопочтенный отец. Продолжайте с таким же усердием исполнять ваши обязанности при королеве, особенно же старайтесь поддерживать ее мужество, и благодарность короля не минует вас.

Жан д’Арвиль удалился, вполне довольный собой и королем, а Филипп Август, опять взволнованный, быстро ходил в своем кабинете.

– Она выходит одна! – твердил он. – Всегда одна! Я поклялся не прикасаться к ее губам, не входить в ее дом, не обменяться с нею словом до истечения шестимесячного срока; но я не давал обета не видеть ее. Я не в силах выносить долее эту неизвестность. Каноник не перестает мучить меня сомнениями, что силы ее оставляют, что она изнемогает. Нет ли у него какого тайного умысла? А что, если он правду говорит? Эй, Жильбер!

В ту же минуту у дверей явился паж.

– Войди сюда, Жильбер, – сказал Филипп дружелюбно, – ты дворянин и, следовательно, понимаешь, что паж, выдающий тайну своего рыцаря, навеки обесчещен. Не красней, дитя мое, тебя не в чем укорять. Напротив, я дам тебе доказательство моего доверия и заранее уверен, что ты вполне его оправдаешь. Я желаю, чтобы ты помог мне в таком деле, которое должно оставаться в тайне от всех. Поди в оружейную и там, у третьего окна слева, увидишь полное рыцарское вооружение. Возьми все и принеси сейчас ко мне.

Паж поспешно повиновался, и через несколько минут с помощью пажа король облачился в доспехи.

– Теперь мне нужна лошадь, но так как я желаю избежать любопытного внимания, то сходи за лошадью в Лувр. Вот тебе кольцо, которое устранит все преграды. При выходе не забудь предупредить часовых, чтобы ни под каким предлогом никто не смел бы тревожить меня, потому что я хочу быть один. Ступай, я буду ждать тебя у калитки, при входе на потайную лестницу.

Поспешно набросав несколько слов Герену и положив записку на видном месте, чтобы успокоить преданного министра в случае своего продолжительного отсутствия, король спустился по потаенной лестнице. Едва ступил он на последнюю ступеньку, как увидел уже своего усердного пажа, ведущего под уздцы оседланного коня.

Филипп поспешно вскочил на седло, надел на палец кольцо и махнул пажу, чтобы не забывал его приказаний.

– Смотри же, ни слова! Головой отвечаешь! – заметил он сурово.

Никто не видел его. Без всякой помехи проехал он город и, выехав на Мантскую дорогу, пустил лошадь в галоп. Времени нельзя было терять, если он хотел вернуться до наступления ночи, потому что десять миль разделяли Париж от замка, где скрывалась Агнесса, а пробило уже восемь часов утра.

Притом король боялся запоздать к тому времени, когда она имела привычку одиноко гулять по лесу. Вскоре он выехал на безлюдную дорогу, которая почти по прямой линии пересекала дремучий лес, один из тех, что покрывали страну в те времена.

Было уже около одиннадцати часов, когда показались окрестности Росни. Дорога, по которой ехал король, уклонялась влево от города, проходила в нескольких сотнях шагов от часовни, воздвигнутой в честь Богоматери, и, приближаясь к самому центру Нормандии, вела прямо в замок, избранный Агнессой Меранской.

Но по правую сторону, почти в том самом месте, где теперь проложена дорога в Руан, видна была тропинка, пересекавшая лес в непосредственном соседстве замка. По этой тропинке поехал король. Некоторое время она шла по берегам реки, потом, отдалившись к деревне Ролльбуаз, извивалась между грядами холмов и пересекала лесистую равнину, которая простиралась до берегов Сены.

В те времена тут в скалистых горах имелось много пещер; да и теперь многие из них еще существуют. Говорят, что сами жители выкопали их, спасаясь от вторжения норманнов.

Иные пещеры у самого склона еще издалека показывали свой мрачный зев, но большая часть у подошвы скал была скрыта под густой завесой кустарников и растений. Около одной из таких пещер стоял высокий дуб и своими густолиственными ветвями как куполом покрывал ее, почти прятал вход. Тропинка, проложенная от дороги к дубу, остатки едва угасшего костра и другие признаки показывали, что эта пещера обитаема. В те времена не было почти леса во Франции, в котором не поселился бы какой-нибудь отшельник, а так как большинство из них не желало жить под крышей, созданной руками человеческими, то Филипп не почувствовал сначала никакого удивления при виде этих признаков жизни. Совсем иными были его чувства, когда он заметил рыцарскую перчатку, висевшую на дубовой ветке.

Рыцарские романы, которых он начитался в молодости, мигом пришли в голову, и ему не без улыбки подумалось, уж не выйдет ли из пещеры какой-нибудь седовласый мудрец или величественный волшебник и не предложит честным боем положить конец какому-нибудь мудреному вопросу. Впрочем, он, не останавливаясь, продолжал путь и вскоре достиг опушки леса, откуда ясно открывались очертания замка.

Король слез с лошади, привязал ее к дереву, а сам спрятался в густом кустарнике, откуда мог видеть приближение Агнессы. Сильно билось его сердце: разнообразные ощущения, противоречивые мысли подняли жестокую бурю в его душе.

Он то жаждал скорее увидать Агнессу, то страшился ее приближения. Опасения насчет ее здоровья, заявленные Жаном д’Арвилем, которым он сначала не доверял, теперь являлись перед ним совсем в другом виде. Он не смел сомневаться в справедливости этих опасений и приготовился увидеть бледной, увядшей, с роковой печатью смерти ту женщину, которую так еще недавно сжимал в своих объятиях, цветущую молодостью и красотою.

Но время проходило, а Агнесса не показывалась. После получасового напрасного ожидания король начинал думать, что каноник обманул его, как вдруг заметил на валу белое платье, развеваемое ветром. С первого взгляда он узнал Агнессу.

В нетерпении увидеть ее и положить конец мучительной неизвестности, король вышел из своего убежища и уверенный, что в этом вооружении его никто не узнает, переходил открытое пространство, разделявшее опушку леса от рвов замка. В эту же минуту Агнесса, медленно прохаживавшаяся по валу, как бы поглощенная своими мыслями, подошла прямо к нему.

Лязг доспехов на быстро шагающем короле достиг чуткого слуха королевы. Она подняла голову и увидела Филиппа.

Узнала ли она его? Трудно было бы усомниться в том. Агнесса тотчас остановилась и устремила на него пристальный взор.

Вдруг она протянула к нему руки, болезненный вопль вырвался из ее груди, и она упала на руки своих спутниц.

Филипп в ужасе пустился бежать к воротам и готов был перейти в замок, когда вспомнил обещание, данное Гереном от его имени. Словами нельзя было выразить его тоски, однако он остановился в томительной нерешительности.

В эту минуту его заметил комендант, стоявший с часовыми у ворот замка, и, удивленный появлением вооруженного рыцаря, и еще более его нерешительностью, вышел к нему навстречу.

– Что вам угодно, сир рыцарь? – спросил он.

– Известий о королеве, – ответил Филипп с живостью. – Мне запрещено переступать порог этого жилища, и потому я не могу сам осведомиться о ее здоровье. Но я прошу вас как об одолжении и на правах вежливости послать кого-нибудь узнать о здоровье королевы. Я знаю, что она вдруг занемогла.

Несмотря на такое странное требование и желая удостовериться в истине слов настойчивого незнакомца, комендант отправил одного из часовых на половину, занимаемую королевой, чтоб справиться о ее здоровье. Через несколько минут часовой вернулся с донесением, что действительно с королевой сделался обморок, который недолго продолжался, и она чувствует себя лучше, чем прошлые дни.

– От самой королевы я слышал этот ответ, – докончил солдат. – А это лучшее доказательство, что ей гораздо лучше, потому что обычно она ни с кем не разговаривает.

При этом заверении в сердце Филиппа возродились радость и надежда. Он угадывал, что Агнесса его узнала и была счастлива этим признаком любви; ему казалось, что она для того побеспокоилась сама отвечать солдату, чтобы не оставить ему в том сомнения, и его счастье было так велико, что забыв все окружающее, он стремительно удалился, даже не простившись и не поблагодарив коменданта. Поспешно отвязал он свою лошадь и устремился назад по прежней тропинке.

Вскоре он подъехал к пещере, у входа которой висела перчатка. Увидев ее, он увлекся любопытством и сошел с лошади, чтобы осмотреть лучше. Но в ту минуту как он взял перчатку, веревка, на которой она висела, оборвалась и перчатка, выскользнув из его рук, упала на камень, издав громкий звук.

На этот звук вышел из пещеры высокий человек и подошел к королю. На нем были перевязь и рыцарские шпоры, а также покрытые ржавчиной доспехи, на которых поблескивали еще следы золота. В руках у него был шлем, цепочку которого он поспешно и нетерпеливо старался распутать. По всклоченным густым волосам, по бледности исхудалого лица, по мутным глазам нетрудно было в нем угадать помешанного.

Хоть трудно было, однако Филипп тотчас узнал в этом сумасшедшем того графа д’Оверня, которого знавал таким величавым и гордым рыцарем.

С грозным видом подошел к нему граф, ломая в руках цепочку, которую не мог распутать.

– Постой, бесчестный рыцарь, погоди одну минуту, – закричал он яростным голосом. – Я заставлю тебя признать справедливость права, мною защищаемого! Я заставлю тебя сознаться, что Агнесса Меранская есть королева Франции и законная супруга Филиппа Августа и что, утверждая противное, ты лжец и обманщик. А, тебя папа подослал? Но я ждал тебя и готов драться. Начинай, злодей!

Первым чувством, восставшим в душе короля, была ненависть к Тибо. Но сострадание скоро преодолело гнев.

– Я не за тем пришел сюда, чтобы вступать в битву с вами, сир рыцарь, – сказал король успокоительно. – Я совсем постороннее тут лицо и только проездом попал сюда.

– А перчатка? – закричал Тибо. – Вы прикоснулись к ней, следовательно, приняли вызов. Не отговаривайтесь незнанием: я приказал огласить по всей Палестине, что всякий, кто дерзнет не признавать Агнессу законною супругой короля Филиппа, умрет от моей руки. Защищайтесь же, или я проломлю вам череп как нехристю… Обнажайте же меч, если вы рыцарь и человек благородный.

Вместе с этими словами Тибо бросил свой шлем наземь и с обнаженным мечом бросился на Филиппа, так что король едва успел прикрыться щитом.

Тибо был одним из лучших рыцарей христианского мира и от помешательства не утратил ни силы, ни ловкости своего искусства; напротив, они, казалось, удесятерились. Удары клинком сыпались с такою оглушительной быстротой, что Филипп вынужден был выпустить из рук лошадь и обнажить меч, чтобы защищать свою жизнь.

Поначалу он только оборонялся, медленно отступая и отражая удары, но сам удерживался от нападения, потому что Тибо оставался с обнаженной головой, тогда как он сам был в шлеме и считал за позор пользоваться своим преимуществом. Кроме того, противно его убеждениям было поражать человека, лишившегося рассудка, и проливать кровь в такой неравной борьбе.

Но борьба не утомляла Тибо, а казалось, придавала ему новые силы. Вне себя от искусного сопротивления, он проявлял бешеную энергию, чтобы одолеть врага. Мало-помалу от усиленных ударов, не дававших ему роздыха, разгорячался и Филипп.

Вдруг король побледнел. Тибо, воспользовавшись его великодушной обороной, захватил его на минуту врасплох и с такою силой ударил по плечу, что пробил кольчугу и рассек кожу.

Тут король не сдерживал уже своего гнева. Подстрекаемый болью, он забыл про великодушие и, бросившись на Тибо, с такой стремительностью наносил ему удары, что заставил отступить.

Тибо с бешеным отчаянием сопротивлялся, но король, прикрытый шлемом и латами, пренебрегал его ударами и занес уже меч над беззащитной головой противника, готовясь нанести роковой удар, который навеки исцелил бы несчастного рыцаря от безумия, как вдруг неподалеку от них, на берегах Сены, от которых отделяли их густые кустарники, раздались воинственный крик, громкие голоса и бряцание оружия.

Король и рыцарь вздрогнули и разом остановились. Шум сделался громче, еще явственнее. Противники опустили свои мечи и, увлекаемые одинаковым чувством, бросились в ту сторону, откуда проносились крики, и оба скоро скрылись в чаще леса.

Глава XXII

Оставим на минуту Филиппа Августа и графа д’Оверня, чтобы посмотреть, что делается с Куси.

По выезде из Руана рыцарь отправился с крайней поспешностью в путь, не напрасно торопясь поскорее оставить ту часть Нормандии, которая признавала еще власть короля Иоанна. Однако он успел выслушать крайне любопытный для него рассказ Эрмольда де Марси. В то же время шут Галлон испытывал чрезвычайную радость, видя своего рыцаря на свободе, и все время потешал его забавными выходками и кривляньями.

Путешествие совершалось благополучно, и они взбирались уже на крутой холм неподалеку от Пон-де-л’Арша, когда глазам их открылось зрелище, при виде которого Галлон вскрикнул от радости.

То был не кто иной, как провост Джон Уинкокстон, который как послушный исполнитель приказаний короля Иоанна распоряжался повешением Жоделля, для чего выбрал вместо виселицы величественный вяз.

Впрочем, Жоделль еще не болтался между небом и землей. Пока провост с шестью лучниками хлопотали насчет пенькового галстука осужденному, совершая дело с быстротой и навыком опытных мастеров, один из них влез на вершину дерева, чтобы прикрепить веревку с роковой петлей.

Бывает на свете много видов мужества, и Жоделль не был до какой-то степени его лишен. Как человек бывалый, выдержал много сражений, не говоря уже об отчаянных «подвигах» на больших дорогах. Но или казнь не приходилась ему по вкусу, или душа его недостаточно закалилась, чтобы хладнокровно видеть близкую смерть, только в эту критическую минуту силы его оставили, зубы стучали, ноги подкашивались, свет в глазах померк, а лицо побледнело, как у мертвеца.

При виде Куси в душе Жоделля вдруг промелькнула безумная надежда, и он как утопающий ухватился за соломинку. Брабант закричал, взывая о помощи, о милосердии рыцаря. Но Куси с презрением отвернулся от него.

– Гнусный злодей! – воскликнул рыцарь. – Я мог бы вырвать тебя из рук этих людей, но только затем, чтобы содрать с тебя живого шкуру! Каждая капля крови принца Артура вопиет о мщении, и если бы не уважение к рыцарским шпорам, я готов был бы остановиться и посмотреть на твою казнь.

Рыцарь проехал мимо, даже не удостоив негодяя взглядом. Но Галлон и не думал подражать своему господину.

– Ха-ха-ха! Достопочтенный Жоделль, они, кажется, повесить тебя хотят? – воскликнул он, осматривая брабанта с головы до ног. – Снимайте-ка ваш галстучек, капитан, эти господа приготовили другой, гораздо лучше вам подходящий. И хорошо сделали, потому что ты, Жоделль, всегда был порядочным ослом. Вместо того чтобы обращаться с просьбой к Куси, который тебя терпеть не может, почему ты не прибегнул к моему ходатайству? Вот я так спас бы тебя, ха-ха-ха! Да, достойный Жоделль, я мог бы тебя спасти, если бы захотел.

– Ах, ты демон, ты ведь не захочешь, если бы и мог! – возразил Жоделль, бросая на шута злобный взгляд. – Я думаю, что ты и впрямь дьявол во плоти, как тогда сказал нам в Оверни, потому что только дьявол может испытывать удовольствие, мучая человека в такую минуту.

– Так ты всерьез этому веришь? – воскликнул Галлон, явно польщенный комплиментом. – Ха-ха-ха! Только посмотри! Нет, ты слишком глуп, и я отказываюсь от удовольствия видеть тебя повешенным: рожу скривишь уродливо.

Галлон подъехал к провосту и, отодвинув рукой нос, сказал на ухо Джону Уинкокстону несколько слов, которым, однако, тот не очень охотно поверил.

– Я говорю вам, что это истина, – настаивал Галлон. – Я сам слышал, как отдан был приказ. Ну, если мне не верите, так посмотрите туда, вон в ту долину. Разве не видите всадника, который мчится сюда во весь опор? Ха-ха-ха! Вы все ужасно глупы, если думаете, что король Иоанн может обойтись без такого мошенника.

Провост, взглянув, куда указывали, приказал своим подчиненным приостановиться, а Галлон с видом покровительства кивнул ошеломленному Жоделлю, поскакал дальше и с громким хохотом присоединился к своему рыцарю.

По приближении шута Куси, спустившись с холма, уступил любопытству и оглянулся, думая увидеть брабанта качающимся между небом и землею. Велико было его удивление, когда он увидел, что вместо казни связанного Жоделля сажают на лошадь и везут обратно в Руан.

– Клянусь честью! – воскликнул рыцарь. – Да ты не на шутку колдун, Галлон, если мог спасти жизнь этому злодею, вырвав его из рук палача. Жаль только, что сила твоего искусства употреблена на дурное дело.

– Не я его спас, – отвечал Галлон, – а ваш добрый друг, король Иоанн. И по этому случаю хочу предупредить вас, рыцарь де Куси, что если вы не перестанете меня колотить, то я доведу вас когда-нибудь до того, что и сам перейду на службу к этому добродушному королю. Ха-ха-ха! А то отправлюсь к Гийому де Ла Рош-Эймону. Вы знаете этого красавца Эймона, который так пристрастился в моему носу… И к даме вашего сердца, ха-ха-ха! Тогда-то я насмотрюсь на красавицу Алису, которую Иоанн Анжуйский выдал сегодня Гийому, чтобы вознаградить за некоторую услугу деликатного свойства. Он думал, что никто не слышит, но у меня ухо так же чутко, как нос длинен, вот я и слышал все, ха-ха-ха!

– Ты шутишь или серьезно говоришь? – воскликнул Куси. – Послушай, мой добрый Галлон, не мучь меня понапрасну, скажи мне всю правду.

– Вот как? Его добрый Галлон! Ха-ха-ха! Он скоро назовет меня своим красивым и милым Галлоном! Ха-ха-ха! Вот тебе вся правда: Куси, ты совсем обезумел!

– Но отвечай же, что сказал король этому противному Гийому? Постарайся хоть раз в жизни дать разумный ответ.

– Дать разумный ответ? – возразил Галлон, внезапно меняя тон. – Куси, зачем вы сомневаетесь в моем разуме? Я совсем не такой дурак, каким кажусь, и в доказательство повторяю вам слово в слово все, что говорил Иоанн Безземельный. «Гийом, – сказал добродушный король с видом кошки, подлизывающей молоко, – сегодня вы меня поддержали в трудную минуту, и я этого не забуду».

Галлон так забавно подражал голосу, манерам и наружности Иоанна, что вся свита рыцаря покатилась со смеха.

– После этого, – продолжал Галлон, – король посоветовал ему похитить прекрасную Алису из замка Мулино. Это, должно быть, в здешних окрестностях, где граф Жульен, как следует прозорливому мудрецу, оставил дочь свою под покровительственным крылышком у леди Плампуддинг или как-то так, в том же английском роде. Он даже пояснил, как следует настоящему королю, который не любит оскорблять своих подданных наполовину, – что Гийом может жениться на вышеупомянутой Алисе, если влюблен в богатство ее отца, в противном же случае может сделать ее своей любовницей и тем удовольствоваться.

– Если ты, дурак, обманываешь меня, то клянусь небом, я заставлю тебя раскаяться! Ни одному слову не верю в твоем рассказе. Ну как можно, чтобы граф Жюльен согласился расстаться со своей дочерью?

– Боюсь, сир Ги, что Галлон прав, – вмешался тут Эрмольд де Марси. – Во время моей поездки в Руан я много наслушался о графе Жюльене и его планах. Как кажется, он покинул двор короля Иоанна затем, чтобы возмутить своих вассалов и присоединиться с ними к союзу, который составляется, как говорят, против короля Филиппа. По этому случаю он оставил свою дочь как залог своей верности в замке Мулино, под покровительством его владетельницы. Из этого выходит, что утверждения Галлона весьма похожи на правду.

Не спуская глаз с Куси, Галлон с дьявольской радостью наблюдал за воздействием на него слов пажа, и потирая руки от восторга, разразился хохотом.

– Ха-ха-ха! Вот когда пришел Куси в бешенство! – вскричал он. – Ну же, Куси, бросайся прямо на Гийома де Ла Рош-Эймона! Размозжи ему голову как ореховую скорлупу! Ну же! Ну! разруби его пополам, от шлема до седла! Нашинкуй его как котлетку! Ха-ха-ха-ха-ха!

Пока Галлон мучил своего рыцаря, толпа всадников ехала по боковой дороге и не более как в четверти мили от рыцаря и его свиты проезжала по плодоносной и холмистой стране, отделяющей Паси от Ролльбуаза. Всадники подвигались с подозрительной медленностью, как будто по неприятельской земле, стараясь по возможности скрывать свое присутствие.

Впереди этого отряда ехали женщины; их платья и вуали, развеваемые ветром, были заметны издалека, перед ними шел проводник; они были окружены всадниками в количестве до пятидесяти человек. Казалось, то были трое или четверо рыцарей со своими свитами и небольшой отряд лучников, которые служили провожатыми для дам, ехавших впереди.

По-видимому, весь отряд подчинялся одному рыцарю в богатых доспехах, который иногда выдвигался вперед своих спутников и, с почтительным поклоном подъезжая к молодой даме, которая казалась госпожой остальных, спрашивал ее, не устала ли она, или не беспокоит ли ее жаркий день, или заверял, что цель их путешествия уже близка. К этим словам он примешивал приторные комплименты.

На его вопросы молодая госпожа отвечала коротко и холодно, но насколько можно вежливо. Что до комплиментов, то она замораживала их своим ледяным взглядом, так что рыцарь отъезжал от нее ни с чем. Однако не таков был этот рыцарь, чтобы смущаться подобными пустяками. Вероятно, он питал убеждение, что постоянство и настойчивость суть полезнейшие качества в деле приобретения женской любви, потому что через минуту после холодного взгляда снова принимался за свои вопросы и комплименты.

Но вот дорога, до сих пор извивавшаяся по вершинам холмов, вывела их по крутому склону на берега Сены, что принудило молодого рыцаря положить конец разговорам. С беспокойным вниманием он принялся осматривать местность, как будто ожидал встретить тут какую-то опасность.

– Но где же паром, о котором ты говорил мне, Арну? – спросил он у своего оруженосца. – Эта местность внушает тревогу. Нам надо как можно скорее перебраться на ту сторону реки.

– Паром находится за этим длинным лесистым мысом почти в четверти мили отсюда, – отвечал оруженосец. – На этом пространстве нет ни замка, ни деревушки. Теперь мы можем безопасно перебраться через реку.

Полагаясь на эти показания, всадники въехали на тропинку, с одной стороны обрамленную цепью холмов, а с другой – лесом, простиравшимся до Сены.

Рыцарь опять подъехал к молодой даме, но будучи принят ею еще хуже прежнего, вернулся к своим спутникам, в это время отряд всадников, скрывавшихся в лесу, с такою стремительностью бросился на них, что дамы, ехавшие впереди, мигом были отделены от своих провожатых.

Только стремительное нападение, внезапность и беспорядок, произведенные в сопровождавшем дам эскорте могли оправдать дерзость нападающих, численность которых не превышала семи человек, осмелившихся выступить против отряда в пятьдесят воинов.

Но командир отважных с воинственным криком: «Куси! Св. Михаил! Куси, на выручку!» – обрушился как молния на разодетого рыцаря и одним ударом секиры сбросил его с лошади, сбив с ног и оруженосца, бросившегося на помощь своему рыцарю.

Его смелые воины следовали за ним и, выдерживая натиск, рубили направо и налево посреди беспорядочной толпы оруженосцев и стрелков. Стесненный в узком пространстве и видя над своими головами грозные мечи и секиры нападающих, многочисленный отряд отступал в ужасе.

Но дойдя до края тропинки, воины вдруг остановились и, опомнившись от испуга, устыдились своего бегства от столь малочисленного отряда. Ряды их опять сомкнулись, и, выдерживая непреклонно атаки неприятеля, они сами двинулись вперед и, давя его своей массой, отбросили назад.

Ход сражения изменился. Сдавленный в тесном пространстве, откуда не было выхода, но оставаясь неприступным, Куси обратил это убежище в крепость, окруженную кольцом трупов; он то вел оттуда атаку, то опять укрывался, когда удары сплошной массы невольно заставляли его уступать.

Вскоре тропинка и собственно дорога были завалены трупами, а Куси, недосягаемый в своем убежище, не трогался с места, продолжая устрашать врагов стремительностью своих ударов или изматывая стойкостью обороны.

Между тем молодая дама, которую Куси отделил от ее провожатых, хотела обратиться в бегство от этой убийственной суматохи. Но проводник, все время находившийся впереди отряда, вернулся, услышав шум сражения, и ухватил за повод лошадь беглянки. Ни приказания, ни просьбы не могли преклонить его. Впрочем, она не подвергалась никакой опасности, потому что нечаянное нападение Куси отбросило ее эскорт на далекое пространство, а его отчаянное сопротивление не позволяло ему приблизиться.

– Послушайте-ка, послушайте! – воскликнула ее молоденькая прислужница. – Ведь это рыцарь де Куси! Слышите ли его боевой клич? Ах, теперь я точно знаю, что это его паж Эрмольд выбил из седла стрелка вдвое выше себя ростом. О, Господи, пошли им победу!

– Замолчи, глупенькая, ты сама не понимаешь, что болтаешь! – возразила молодая дама, зарумянившись от стыда.

А между тем она с любопытством вытягивала голову, чтобы рассмотреть сражающихся.

– Ах! – вдруг воскликнула она, побледнев. – Вот они возвращаются! Нет, их опять прогнали! Отпусти мою лошадь, солдат, говорят тебе, пусти! Как ты смеешь задерживать меня насильно, подлый раб! Кто бы ни вышел победителем, я потребую твоей казни.

Но солдат был глух к угрозам, как и просьбам. Однако вскоре ему пришлось раскаяться. Теснимый сплоченным усилием эскорта, Куси вынужден был отступить, и хотя храбро защищал каждый шаг земли, отмечая трупами каждую остановку, но невольно подходил опять к месту, где завязался бой.

Он увидел даму, которую умышленно разлучил от ее конвоя и которая, по его мнению, должна была быть уже далеко.

– Бегите, Алиса! Бегите же, говорю вам! – закричал он. – Вы попали в руки изменников. Ступайте по первой дороге направо, она выведет вас к замку, что на том холме.

Тут только он заметил, что проводник удерживал лошадь Алисы за узду, чем и мешал исполнить его совет. Тогда он с такой страшной силой ударил на теснящих его солдат, что они невольно отступили. Он же, пользуясь их минутным поражением, сделал неожиданный поворот в сторону и, бросившись на проводника, взмахнул секирой, которая как молния блеснула в глазах испуганной Алисы и положила упрямого проводника мертвым у ног ее лошади.

– Бегите же, Алиса! – закричал он торопливо. – Спешите, не то вы погибли!

Алисе не требовалось повторять. Добрый конь быстро умчал ее, а Куси, испустив вторично свой боевой клич, чтобы подбодрить своих воинов, и черпая сверхъестественную силу в грозной опасности, снова ударил на неприятеля, стремясь во что бы то ни стало задержать его.

В бешенстве от побега Алисы, с жаждой мщения, неприятель отразил удары и с новыми силами напал на обидчиков. Еще раз Куси должен был отступить. Его доспехи были изрублены мечами, его щит разбит; забрало на шлеме проломлено, оставив без защиты лицо. Три рыцаря, командовавшие эскортом, с яростью напали на него и, не давая ему отдыха, старались выбить из седла.

Продолжать битву было бы безумием. Куси это понял и в уверенности, что теперь уже достиг своей цели, доставив Алисе возможность бежать, решился сам искать спасения в бегстве. Но трудное и опасное было это дело.

Враги давили его отряд числом; каждую минуту им грозила опасность быть окруженными. Сам рыцарь, теснимый со всех сторон, делал тщетные усилия, чтобы удерживать неприятелей в некотором расстоянии; он видел уже близость минуты, когда его сшибут наземь, обезоружат и возьмут в плен. Вдруг из леса выбежали два рыцаря и, бросившись в самую свалку, дружно ударили на нормандцев, теснивших Куси.

Это были Филипп Август и граф д’Овернь. Воинственный клич Куси, услышанный ими, заставил их мгновенно прекратить свой поединок; звон оружия, топот лошадей указывал на место битвы. Они бросились по кратчайшей тропинке через лес, которая вывела их прямо на поле боя.

Тибо с обнаженной головой бросился в самую средину свалки, а Филипп Август вскочил на лошадь рыцаря, только что выбитого из седла сиром Ги, бросился к нему на помощь и освободил от остальных врагов.

В двух пунктах установилось равновесие, и битва продолжалась с меньшим неравенством сил и с большею яростью. Вероятно, она длилась бы еще долго, если бы не появление многочисленного отряда всадников на дороге, ведущей к замку, в котором нашла убежище Алиса.

Нормандцы не почли за благоразумное дело дожидаться приближения этого отряда, зная, что дерутся на неприятельской земле. Предчувствуя, что эти всадники, вероятно, увеличат число их врагов, они ударили сбор и в добром порядке отступили.

Несмотря на потери, понесенные ими, на кровавые проломы, произведенные рыцарем Куси в их рядах, они все еще превосходили их численностью. Только один раз они остановились, чтобы снова сразиться с врагами и отбросить их. Это было в том месте, где началась битва.

Тут оправлялся под тенью высокого дерева рыцарь, которого сразил Куси первым ударом своей секиры. С трудом дотащившись до дерева и уже обезоруженный, там лежал Гийом де-Ла Рош-Эймон.

Его оруженосцы поспешили поднять его, посадить на лошадь и, поддерживая с обеих сторон, постарались увезти в более безопасное место.

– Ха-ха-ха! Какого урода из себя корчит красавец Гийом! – закричал Галлон с вершины дерева, насмехаясь над бесполезными усилиями несчастного рыцаря.

Вместе с этим шут швырнул ему в голову одну из его же железных перчаток. Перчатка попала в лоб и ранила Эймона. Галлон, увидев текущую кровь, опять зашелся громким смехом.

Возмущенные такой жестокостью, нормандцы хотели отомстить. Но не успели, потому что Куси, подкрепленный всадниками, выехавшими из замка, опять устремился на них.

Отступление обратилось в бегство. Нормандцы бросились врассыпную, и Куси, подстрекаемый желанием отбить у них Гийома де Ла Рош-Эймона, увлекся преследованием до такой степени, что далеко переступил за французские границы.

Однако настигнуть врага он не смог и вынужден был вернуться. Тут только, присоединившись к отряду, он узнал графа д’Оверня, с раной на голове, из которой струилась кровь.

– Ах, Тибо, наконец я опять с тобой! – воскликнул Куси, сжимая графа в объятиях.

– Ты ли это, Куси? Как ты сюда попал? – спросил Тибо с удивлением.

Он долго вглядывался в лицо друга сквозь его пробитое забрало.

– Ах, Куси, с тех пор как мы с тобой расстались, я жестоко страдал, – продолжал граф д’Овернь, печально покачав головой. – И какое странное это было страдание: жгучий жар пустынного солнца, мертвящая холодность Агнессы, когда я передавал ей поручение от отца…

– Э! – воскликнул Филипп, – так вот оно что!.. Но не лучше ли поискать убежища, где можно отдохнуть, – продолжал он, вспомнив, что переодет. – А вам, сир рыцарь, мы обязаны искренней благодарностью, – сказал он, обратившись к начальнику дворцового отряда. – Ваше подкрепление подоспело как нельзя кстати.

– Я только исполнил свой долг, – возразил рыцарь. – Дама, искавшая убежища в замке, известила меня о происходившей битве, и мне ничего другого не оставалось, как только помогать французам в борьбе с нашими врагами.

– И надо отдать вам справедливость, долг свой вы исполнили хорошо, – отвечал король.

Отведя рыцаря в сторону, он сказал ему вполголоса несколько слов, от которых тот вздрогнул. После этого оба подошли к Куси, который объявил им свое имя, и в коротких словах пояснил последние происшествия, рассказав, как он издалека узнал Алису дю Мон под охраной Гийома де Ла Рош-Эймона, и будучи извещен о том, что этот рыцарь только силой или хитростью принудил молодую особу следовать за собой, прибег к военной хитрости, чтобы напасть врасплох на провожатых и освободить Алису.

– Сир де Куси, – произнес король, внимательно выслушавший рассказ. – Нам очень приятно узнать от вас эти обстоятельства, но мы заранее были уверены, что ваш меч может быть обнажен только за правое дело. Для этого достаточно знать ваше имя. Если вы, как можно угадать из ваших слов, направляетесь в Париж, то и я попрошу позволения сопровождать вас. Я осведомлен уже, что освобожденная вами дама находится в безопасности в этом замке. Но как ни сильно ваше желание видеть ее, я думаю, что трудно было бы его исполнить: по воле королевы ни один мужчина не допускается во внутренность замка.

– Воля королевы всегда для меня священна. Однако я считал бы за счастье, если бы можно было объяснить этой даме, по какой причине я совершил нападение на ее провожатых. Я это сделал только в уверенности, что ее обманом вызвали из замка Мулино, где ее оставил отец.

– Я постараюсь, сир де Куси, – заявил начальник отряда, – представить их светлости ваши действия в настоящем виде, если это понадобится. О вступлении же в замок нечего и думать. Впрочем, так как королева оставит, вероятно, молодую даму у себя, как залог верности ее отца, и так как заключение будет не очень строго, то храбрый рыцарь, с этим умыслом прибывший из Парижа, вероятно, без труда получит позволение сопровождать пленницу на прогулке.

Куси покраснел и, давая другой оборот разговору, сказал:

– Тем менее я могу на этом настаивать, что я еду в Париж для передачи королю очень важных известий.

– Неужели? – воскликнул Филипп Август, но тотчас же обуздав волнение, продолжал: – А можно ли сообщить эти известия постороннему?

– Сир рыцарь, такого рода известия сами собой скоро распространяются, причем очень стремительно. Однако королю я должен сообщить их прежде, чем другим… Но кровь из твоей раны, Тибо, не перестает течь, – вдруг перебил себя Куси, с испугом заметив это обстоятельство и повернувшись к графу д’Оверню. – Позволь моему пажу остановить кровь и перевязать тебе рану.

– Нет, Куси, нет, – отвечал Тибо, все время стоявший на ногах, прислонившись к дереву. – Это кровотечение облегчает меня. С каждой каплей, падающей с моего лба, гаснет, как мне кажется, огонь, прожигавший мозг. Мой рассудок помрачался, Куси, и я теперь припоминаю, какие в своем помешательстве совершал я безрассудные поступки… Я оскорбил этого храброго рыцаря… Простите ли вы меня, сир рыцарь? – спросил Тибо, подходя к Филиппу и протягивая ему руку.

– От чистого сердца, – возразил король, дружески пожимая ему руку. – Прощаю, несмотря на то что испытал тяжесть вашего меча, и что его лезвие даже познакомилось с моим телом… Но что с вами? Вы с трудом держитесь на ногах? Поспешите помочь ему! Остановите кровь! – закричал Филипп повелительно. – Перевяжите его! Он потерял слишком много крови.

Граф упал без чувств. Ему перевязали рану и перенесли в ту самую пещеру, откуда он вышел, положили на соломенную постель, на которой он отдыхал в дни своего помешательства. Куси сопровождал его и, лишь убедившись, что рана не опасна и друг его пришел в себя, поспешил в Париж, оставив своего пажа и двух воинов при графе д’Оверне с приказанием перевезти его в столицу при первой возможности.

Куси торопился сообщить королю известие об убийстве принца Артура.

Глава XXIII

Никакое необычное обстоятельство не отметило путешествия рыцаря де Куси. На час он останавливался в деревне около Мелена, чтобы дать отдых лошадям, и хотя после жестокой битвы испытывал сильное желание отдохнуть, как и его люди, но не позволял себе медлить.

Его обращение несколько смущало короля: рыцарь выказывал ему особую почтительность, что Филипп приписывал, и вполне основательно, не своей личности, но своему сану, угаданному сиром Ги, несмотря на измененный костюм.

В любом случае рыцарь не озвучивал своих догадок и, окружая короля почтительным вниманием, делал это без особенных церемоний, чтобы не возбудить подозрений в своих спутниках.

Но в его свите находился человек не такой деликатный, как он сам. Галлон, оставленный нами на дереве, куда мало-помалу перетащил все части богатого вооружения Гийома де Ла Рош-Эймона, так же как и туго набитый кошелек, извлеченный из его кармана, оставался верен своим похвальным привычкам и присоединился к победоносному отряду, не забыв прихватить с собой добычу, которая, будучи навьючена на лошадь, придавала шуту вид торговца-разносчика.

Несмотря на то, что это лишнее бремя весьма стесняло фигляра, он беспрестанно вертелся вокруг короля и страшно досаждал ему, то рассматривая насмешливо, то многозначительно поводя носом, и наконец, во время отдыха близ Мелене, он придвинулся к своему рыцарю и, искоса поглядывая на Филиппа, стоявшего несколько в стороне, сказал:

– Куси, нет ли у вас охоты поучиться у меня одной фиглярской штуке: как льва укрощать?

– Молчи, дурак! – осек его Куси. Но отведя в сторону, рыцарь спросил: – Что ты хотел сказать этими словами?

– Ну разве вы не слыхали, как он орал «Монжуа, Сен-Дени!», когда выскочил к нам на помощь. Говорю вам, Куси, теперь можно укротить льва – это от вас зависит.

Рыцарь крепко схватил его за руку и пригрозил строгим наказанием, если он не придержит свои наблюдения при себе. Потом обратившись к королю, сказал:

– Мне кажется, сир рыцарь, нам нельзя терять времени. День кончается, а нам предстоит еще продолжительный переезд.

Немедленно пустились в путь, и по приезде в Париж король поблагодарил Куси за удовольствие, которое ему доставило его общество, заметив, что, вероятно, они скоро встретятся при дворе, ускакал.

Куси попридержал лошадь и медленно проводил свою свиту на ту квартиру, которую занимал с Тибо во время турнира, затем направился оттуда во дворец. У парадного подъезда он застал толпу низшего духовенства в парадных облачениях с хоругвями и крестами. Вокруг них располагались королевские телохранители, а позади – множество оруженосцев, составлявших свиту знатных вассалов короля, которые, несмотря на наступающий вечер, собрались во дворце.

Куси пробрался сквозь толпу и послал просить у короля аудиенции по важному делу, не терпящему отлагательства. Ответ не заставил себя ждать. Явился паж и попросил рыцаря немедленно последовать за ним и таким образом привел в парадную залу, где происходил прием.

Филипп стоял в конце великолепной готической залы, которая долго составляла предмет удивления в развалинах древнего дворца французских королей. На нем была широкая толковая туника пурпурного цвета, препоясанная золотою перевязью, на которой висел тонкий и короткий меч, надеваемый во время парадных приемов. Его рукава и воротник были вышиты золотом; на плечи была наброшена белая мантия, тоже подбитая горностаем, ниспадавшая величественными складками на пол. Красная шапка, украшенная драгоценными камнями, прикрывала длинные белокурые, в беспорядке разметавшиеся локоны.

Несмотря на короткое время, за которое он успел переменить свой костюм, его стройная и грациозно-величавая осанка не обнаруживала ни малейшего признака небрежности или торопливости.

Он принимал посетителей стоя. Когда входил Куси, Филипп, нахмурив брови и гордо подняв голову, с суровым и недовольным видом выслушивал речь, которую вел аббат де Трефонтен.

Канцлер Герен, в одежде рыцаря-госпитальера, стоял рядом с королем, а вокруг них образовался небольшой, но блестящий кружок знаменитейших вассалов, между которыми замечательны были герцоги Бургундии и Шампани, графы Невер и Данпьер и несчастный граф Тулузский, впоследствии ставший жертвой нетерпимости римского двора.

– Что это значит? – воскликнул Филипп, когда прелат окончил. – Следовательно, уступки, сделанные нами, послужили только к тому, чтобы появились новые требования? По какому праву Иннокентий Третий вмешивается в войну между Филиппом, королем Франции, и его вассалом Иоанном Английским, изменником и мятежником? Кто царствует во Франции, он или мы? На каких преимуществах церкви, под какими предлогами духовной власти оправдывает он такое дерзкое вмешательство? Говорите же, аббат Трефонтен, нам любопытно это узнать.

– Вам не безызвестны причины, государь, на которых зиждется вмешательство святейшего отца, – отвечал прелат кротко. – Сердце его обливается кровью при виде того, как христианские государи расточают в нечестивой войне кровь и сокровища своих подданных, тогда как гроб нашего Спасителя, на священной земле, где исповедники церкви претерпели мученичество, находится еще во власти неверных. Не ищите другой причины его поступков, кроме пламенной ревности…

– Ревности?! – перебил его король с насмешкой. – Мы оцениваем ее по достоинству и когда-нибудь постараемся расплатиться! Что касается до миролюбивых увещаний, которые истекают из его уст, то вот наш ответ. В нашем достоинстве как христианина, мы во всяком духовном деле с почтительностью покоряемся святейшему отцу и совсем недавно представили блистательное тому доказательство, так что теперь непозволительно даже сомневаться в нас. Но в нашем сане короля мы должны и желаем быть единственным судьей в делах нашего королевства. Мы не потерпим постороннего вмешательства и будем принимать только те советы, которых сами попросим. Не забудьте этого, сир аббат.

Потом, резко повернувшись и увидев Куси, король сказал с приветливой улыбкой:

– Милости просим, сир де Куси, мы собираемся выступить в поход, чтобы освободить из плена нашего любезного брата Артура и всех тех, кто вместе с ним заключен в темницах Иоанна Анжуйского. Какие известия вы нам сообщите об Артуре Плантагенете?

– Государь, – отвечал Куси печально и с достоинством. – Я полагал, что молва, так скоро распространяющая вести, особенно печальные, избавит меня от тяжелой необходимости объявить вам это несчастье. Принца Артура нет уже на свете: он вероломно умерщвлен в темнице города Руана своим дядей, Иоанном Анжуйским, королем английским.

При появлении рыцаря чело Филиппа было покрыто тучей; по выражению его лица при этом неожиданном известии немудрено было предугадать, что из этой тучи разразятся громы и молнии страшного гнева.

– Умерщвлен! – воскликнул он побледнев. – И вы говорите, что вина падает на Иоанна Анжуйского? Неужели его рука поднялась на своего племянника, сына своего родного брата, и он решился убить его? Невозможно! Каким образом убит Артур? Откуда вы это знаете? Говорите, сир рыцарь, говорите! Но ради самого Бога, не произносите ни слова, в котором вы не уверены полностью, потому что от слов ваших зависит, быть может, жизнь многих тысяч людей.

Тогда Куси, не обременяя своего рассказа ни малейшими посторонними обстоятельствами, не позволяя себе никакого суждения, рассказал просто обо всем, что видел и слышал, предоставляя слушателям самим делать выводы.

Бледные и взволнованные бароны невольно сгрудились и обменивались взглядами, в которых сквозили чувства ужаса и негодования. Филипп был до глубины души потрясен этим рассказом, и видя, какое воздействие он произвел на его баронов, воскликнул, с силой сжав скипетр в своих руках:

– Гнусное злодеяние! Но оно будет наказано. Сегодня же, сию минуту будет послан герольд, чтобы вызвать этого вероломного короля на поединок. Эй, сержанты, позвать Монжуа!

– Государь, прежде чем уехать из Руана, я уже осмелился обвинить короля английского, в присутствии всего двора, в убийстве принца Артура и вызвал на смертный бой каждого из баронов, кто осмелится защищать его.

– И что же отвечали его бароны? – спросил Филипп с жаром. – Как они восприняли ваше обвинение? Кто поднял вашу перчатку?

– Мне кажется, государь, что им было уже известно о совершенном злодеянии, и что многие из них, еще до меня, обвиняли в том короля. Однако двое или трое из них выступили было вперед, чтобы поднять мою перчатку, потому что – тут я должен отдать должную справедливость английским баронам – они никогда не медлят, когда надо вынимать меч из ножен. Но лорд Пемброк остановил их, сам поднял перчатку и сказал мне, что будет хранить ее до тех пор, пока король Иоанн не оправдается в этом преступлении. Он обещал, что если оправдание будет удовлетворительным, то он в течение трех месяцев встретит меня в открытом поле, если же нет, то с должною почтительностью возвратит мне перчатку.

– Это неопровержимое доказательство! – воскликнул Филипп. – Английские бароны всегда были готовы поддерживать своего короля во всякой законной вражде. – На последних словах король сделал особенное ударение, давая тем знать, чего он ожидает от своих вассалов. – Они и в этом случае не поколебались бы отмстить за обиду, нанесенную Иоанну Анжуйскому, если бы не были убеждены в его преступлении.

Потом, стремительно повернувшись к аббату Трефонтену, король сказал сурово:

– Вы сами слышали сообщенное нам несчастье, и мы ничего не желаем добавлять к сделанному уже ответу. Не забудьте, однако, когда будете отдавать отчет о вашем поручении святейшему отцу, не забудьте сказать, что Иоанн Анжуйский присоединил к измене убийство, и что Филипп Французский не положит оружия до тех пор, пока не отомстит за пролитую кровь Артура Плантагенета.

– Государь, с ужасом и огорчением внимал я повествованию об этом гнусном злодеянии. Далека от меня мысль усомниться в справедливости слов сира де Куси. Его подвиги в Палестине, кровь, пролитая в защиту святого гроба, приобрели ему по справедливости общее доверие и уважение. Но и он вам сказал, что не видел Иоанна Анжуйского совершающим преступление, и может быть, лучше бы было, прежде чем принять решение…

Король нахмурился и, выразительно взглянув на баронов, сказал вполголоса:

– Как легко узнать римское коварство.

Слышал ли это аббат или нет, только он продолжал с твердостью:

– Государь, может быть, я прогневаю вас, произнося слова истины. Но я обязан исполнять свой долг и не могу скрыть от вас, что святейший отец решился принудить всех христианских королей забыть свои личные вражды и обиды до тех пор, пока не отнимут гроба нашего Божественного Спасителя из рук неверных.

– Принудить? Вы так, кажется, сказали? – воскликнул король, сверкая глазами. – Клянусь небом, король, которого папа принудит вложить меч в ножны, поднятый над головой убийцы, такой король сделан из другого металла, нежели Филипп Французский! Пусть знает Иннокентий Третий: он может еще раз наложить интердикт на мое королевство, если это ему нравится, но в таком случае я пойду с мечом в руках осаждать Рим. Молитвами у меня будут звуки трубные, а топот копыт моего коня по двору Капитолия будет ответом на его воззвания! Господа, последуете ли вы за мною? – обратился он с вопросом к своим вассалам.

– Да, государь, мы пойдем за вами! – воскликнули бароны, вознегодовавшие на покровительство, оказываемое папой гнусному убийце. – Ваше дело правое, и мы поддержим вас.

Одновременно с этим герцог Бургундский бросил на короля выразительный взгляд, положив правую руку на эфес меча.

– Ах, герцог Бургундский, мой благородный друг, вы правы! – сказал король. – Мы будем тогда только свободны, когда докажем, что умеем владеть нашими мечами. Не дрожите, сир аббат. Мы честные рыцари, и вы в полной безопасности среди нас. Но мы не дети, которых можно забавлять планами священной войны, тогда как кровь наших близких вопиет о мщении! Вам не удастся этого никогда. Война против убийцы Артура – вот у меня священная война, и никогда не бывало более справедливой и законной войны… А вот и Монжуа! Мы ждали тебя с нетерпением, – воскликнул Филипп, увидев своего Герольдмейстера. – Мы дадим тебе поручение, достойное и твоего знания, и твоей храбрости. Иоанн Анжуйский, король английский, вероломно убил Артура Плантагенета, и вот свидетель, обвиняющий его – сир де Куси.

– Благороднейший и храбрейший рыцарь, когда-либо бывавший в свете, – отвечал герольдмейстер с почтительным поклоном.

– Ступай же к этому бесчестному королю и вызови его от моего имени. Скажи ему, что мы возьмем кровь за кровь, что мы заранее возлагаем на него ответственность за смерть всех, кто погибнет в этой войне, и тех, кто будет защищать его неправое дело, и тех, кто будет карать его злодеяние. Скажи ему, что мы не хотим слышать ни о мире, ни о перемирии до тех пор, пока он будет владеть хотя бы пядью земли французской, и что когда мы изгоним его на остров, то и там наш меч достанет преступника даже в собственном его дворце. Но погоди, погоди немного, – вдруг спохватился король, обуздывая свою ярость. – Мы предпринимаем дело правосудия и не хотим, чтобы нас упрекали в том, что мы начали его в минуту гнева.

Внезапное вдохновение внушило ему блистательную мысль. Король подумал, что если он пошлет вызов Иоанну, как своему вассалу, явиться на суд перед палатой пэров, то этим самым принудит своих вассалов поддерживать его в предпринимаемой войне для исполнения их собственного приговора. Он понял, что действуя таким путем, он придаст непоколебимую силу королевской власти и потому, пользуясь порывом негодования своих баронов, чтобы безвозвратно присоединить их к себе, обратился к ним со следующей речью:

– Пэры моего королевства! Хоть я заранее уверен в вашем одобрении, вызывая на смертной бой Иоанна Анжуйского, короля английского, однако я не должен забывать, что он, как герцог провинций Анжу и Нормандия, мой вассал, и в этом звании имеет право требовать вашего суда. По этому случаю с полным доверием к вашей чести и справедливости возлагаю на вас заботу произнести приговор в этом деле. Сегодня же я посылаю Монжуа с вызовом Иоанну Анжуйскому явиться перед ему равными пэрами в течение одного месяца, чтобы дать ответ на обвинения, произнесенные против него, и после того, как вы провозгласите приговор над ним, мои войска, в случае надобности, приведут ваш приговор в исполнение.

Бароны восторженно рукоплескали этому решению. Монжуа получил приказание немедленно провозгласить вызов королю английскому. Аббат Трефонтен понял, что в этом деле вмешательство церкви будет бесполезно, и потому удалился, не скрывая своего неудовольствия. Филипп провожал его до дверей взглядом, сверкающим торжеством.

– Сир де Куси, – сказал король, обращаясь к рыцарю. – Невеселые известия вы нам привезли, тем не менее мы вам очень рады и желаем сохранить вас при нашем дворе до тех пор, пока не выступим против Иоанна Английского. Вассалы танкарвильские уже собраны, и если не успели выступить в пользу Артура, то помогут отмстить за его смерть. Благородные бароны, – продолжал он, обращаясь к вельможам, – надеюсь, вы не откажетесь поужинать со мною сегодня. Но прежде этого я должен исполнить тяжелую обязанность – сообщить матери о смерти сына и по возможности утешить ее в горе.

Раскланявшись с баронами, он вышел из залы и направился в покои герцогини Констанции.

Глава XXIV

Агнесса Меранская, заточив себя в замке Ролльбуаз, оставалась верна своему обету никого не принимать до тех пор, пока папа не вынесет вердикт насчет первого развода короля. Но с каждым днем усиливались ее грусть и безнадежность. Она узнала о новых несогласиях, возникших между Иннокентием Третьим и Филиппом Августом. Не могли скрыть от нее и того, что святейший отец, скрывая свое недоброжелательство под видом мелочной обрядности и пустых придирок к словам, затягивал дело и, по-видимому, предоставлял времени выработать предлог, который избавил бы его от необходимости созвать собор французских епископов.

Мало-помалу надежда исчезала. Грустные предчувствия пробуждались в ее душе, и глубокая затаенная тоска подтачивала ее здоровье, нанося ему смертельные удары.

Лицо ее давно уже побледнело и исхудало, глубоко запавшие глаза горели лихорадочным огнем, и тому, кто прежде видел Агнессу во всем блеске молодости и красоты, она казалась теперь бледным призраком.

Она избегала общества, с трудом выносила присутствие прислужниц, позволяя им только на некотором отдалении следовать за ней на прогулках, и почти никогда ни с кем не разговаривала.

Одну Алису она полюбила и приблизила к себе, и то может быть потому, что Алиса понимала, что глубокая печаль не хочет утешения, и никогда не старалась развлекать королеву, которая всегда приветливо принимала ее.

Прошло уже около месяца с тех пор, как Куси вернулся из плена в Париж. Однажды утром Алиса вошла в комнату королевы и увидела, что та держит в руках свое венчальное кольцо и заливается слезами, глядя на него. Алиса хотела тотчас удалиться, но королева остановила ее.

– Посмотрите, – сказала она, указывая на кольцо, – не есть ли это предзнаменование, что счастье навеки оставило нас, когда даже бесчувственные предметы, и те покидают нас в горе? Вот это кольцо я получила с таким счастьем, и пока живу, не расстанусь с ним, и вдруг сегодня оно упало у меня с пальца! Не есть ли это предзнаменование?

– Я уверена, что в этом ничего нет зловещего, – отвечала Алиса. – Напротив, поверьте мне, это доказывает, что скоро настанет день, когда оно опять займет свое место для жизни, счастья и надежды.

– Так это, видно, будет на небе, – отвечала Агнесса, печально покачав головой.

– Не обманывайтесь, Алиса, – печаль произвела необратимые опустошения и святейший отец справедливо придумывает отсрочку за отсрочкой. Ожидаемый предлог – моя смерть – представится ему еще скорее, чем он предполагает. А между тем мне не хотелось бы умирать, потому что я знаю – смерть моя сокрушит Филиппа. А все же дни мои подходят к концу, и кроме покоя могилы нет у меня других надежд. Сколько силы в страдании, томящем меня, если это кольцо от своей тяжести падает теперь с моего пальца, тогда как прежде я с трудом его надевала?

Алиса опустила голову и ничего не отвечала: у нее недоставало сил вселять бесплодную надежду.

– Сегодня утром, – опять заговорила королева, – я хотела написать герцогине Констанции, желая сказать ей в утешение несколько слов о смерти бедного Артура, но никак не могла. Сама не знаю, от того ли, что мой ум поглощен собственным горем, и недостает у него мысли для чужого несчастья, только каждое слово, написанное мной, могло навести еще большее уныние на бедную мать, но никак уже утешить ее и поддержать в ней мужество. Сознавая свое бессилие, я опустила руку и вдруг – кольцо скатилось с пальца и упало на пол. В этой случайности я невольно увидела печальное предзнаменование, но не оно заставило меня плакать. Нет, но оно напомнило прошлое, и мне ясно представилась противоположность этого счастливого прошлого с моим настоящим. Ах, Алиса, настоящее само по себе ничего значит, цену настоящему придают вещи, соединяются с его прошлым или с будущим – а этих цепей не существует для меня. Они все разбиты!

– Ваше величество, – сказала Алиса, стараясь придать другой оборот ее мыслям. – Эта противоположность должна быть ужаснее для герцогини Констанции. Горьки ваши слезы, кто может в этом усомниться? Но с чем можно сравнить слезы матери, оплакивающей смерть своего сына? Говорят, что во Франции нет замка, где не пробудилось бы ужаса при известии о смерти ее сына, нет рыцаря, который не спешил бы вооружиться, чтобы отмстить за него. Все разделяют негодование сира де Куси, вызвавшего на бой короля Иоанна в окружении его баронов и бросившего перчатку прямо на ступени его трона. Но это еще не все. Иоанн Анжуйский был вызван на суд в палату пэров как мятежник и убийца, и сегодня срок, когда он должен появиться.

– Сегодня, вы говорите? – спросила королева, вдруг выходя из задумчивости.

– Точно так, государыня. По крайней мере, мне так сказала… моя горничная Элеонора, – отвечала Алиса, покраснев.

Ей не хотелось признаться, что она вчера виделась с рыцарем де Куси, и по обязанности правдивого историографа нам надо сознаться, что это свидание было не первое, потому что за этот месяц у рыцаря пробудилась вдруг страсть кататься верхом по дороге из Парижа в Ролльбуаз.

– В таком случае надо послать гонца в Париж, – продолжала Агнесса. – Если король Иоанн не явится на суд или если его осудят как преступника, то будет война, а так как я не могу видеть Филиппа, то хочу по крайней мере знать все, что интересует его. Другого утешения у меня нет. Милая Алиса, прикажите распорядиться на этот счет.

Алиса немедленно повиновалась, и через несколько минут солдат, отправленный комендантом замка, мчался во весь опор по дороге в Париж.

Сведения, полученные Алисой, были совершенно верны, и в то время, когда она сообщала их королеве, пэры собирались уже в зале заседаний в Луврском дворце.

Великолепная картина представлялась глазам. Знаменитые феодалы соперничали друг перед другом роскошью; они созвали своих вассалов и подвассалов из самых богатых, чтобы те образовали их свиту при дворе.

Во внутренних дворах толпились оруженосцы, воины и лошади. Над всем этим развевались знамена и значки их властелинов; в приемных залах теснились рыцари и аристократы в богатейших костюмах. Шелк, бархат, золотая и серебряная парча оспаривали преимущество друг перед другом; нельзя было шагу сделать, чтобы не натолкнуться на какого-нибудь знатного властелина или знаменитого воина.

Но все уступало перед великолепием и величественностью залы заседания, где собрались пэры королевства. На всех были горностаевые мантии блистательной белизны, которые спускались широкими величественными складками, и все это придавало собранию вид невыразимого величия и важности.

Суровы и серьезны были пэры, казалось, глубоко проникнутые важностью возложенного на них поручения. Все замерло в ожидании открытия заседания.

В конце залы, окруженный всеми королевскими почестями, восседал на высоком троне под балдахином из золотой парчи Филипп Август.

На голове у него был золотой обруч, украшенный драгоценными каменьями, что едва отличало его от других пэров, из которых у каждого на голове была корона, отличительный признак его титула; но Филипп над всеми господствовал величием и достоинством своей осанки и царственного вида: не столько скипетр в руках выдавал его высокое призвание, сколько внушительная наружность и сознание своей силы, ясно запечатленное на строгих и величавых чертах лица.

По левую сторону трона стоял герольдмейстер Монжуа, хранитель пергаментного свитка, на котором значилась жалоба герцогини Констанции, герцогини Бретонской, требовавшей справедливого наказания Иоанна Анжуйского, самозваного короля английского, убийцы Артура Плантагенета, его родного племянника и законного властелина.

Куси стоял по правую руку от короля. Он не был вооружен и не имел на себе наряда пэра, хотя по рождению имел право заседать между ними. Но как свидетель, обвиняющий подсудимого, не мог находиться среди судей.

Многие места, назначенные пэрам, оставались не заняты, и время от времени прибывали гонцы с извинениями баронов, которые по важным причинам или по нежеланию отказывались исполнять свои обязанности. Их извинения принимались как законные, но при некоторых именах король хмурил брови и обменивался выразительными взглядами с канцлером Гереном, занимавшим место у самого трона.

Наконец Филипп Август подал знак герольдмейстеру Монжа, который в сопровождении блистательной свиты герольдов и судебных чиновников двинулся к двери судебной залы и, приказав отворить обе створки, звучным голосом вызвал Иоанна, герцога Нормандского и графа Анжуйского, предстать перед судом пэров Франции и дать ответ на жалобу, поданную на него Констанцией, герцогиней Бретонской.

По принятому обычаю, он три раза повторил вызов; после каждого раза раздавались трубы, потом, как бы в ожидании ответа, некоторое время проходило в безмолвии.

Наконец после коротких переговоров со многими людьми, находившимися за дверями, герольдмейстер вернулся и подвел к трону двух депутатов короля Иоанна, у которого, конечно, не было охоты явиться лично. Один из них был епископ в парадном облачении, другой – рыцарь, знаменитый во всей Европе, Губерт де Бург.

– Добро пожаловать, – приветливо сказал король двум нормандцам, приблизившимся к столу, стоявшему посредине залы. – Но почему же Иоанн Анжуйский не отвечает на сделанный ему вызов и не является сам, чтобы оправдаться перед судом пэров? Болен он? Или отвергает законную власть суда?

– Ваше величество, он здоров, – отвечал епископ, – а наше присутствие здесь доказывает, что как герцог Нормандский и как граф Анжуйский, наш государь не отвергает законной власти пэров королевства. Но прежде чем пуститься в путь по стране, где у него столько неумолимых врагов, он желает, чтобы король французский поручился за безопасность его особы.

– Охотно ручаемся, – заявил Филипп, сильно обрадованный очевидным доказательством того, что король Иоанн не осмелился отвергать власть верховного властелина. – Мы ручаемся не только за личную безопасность короля Иоанна против всякого оскорбления, но и обещаемся обращаться с ним со всеми почестями, принадлежащими его сану.

– Государь, ручаетесь ли вы словом своим, что король Иоанн может, когда ему угодно, вернуться в свои владения? – спросил епископ, устремив на короля проницательный взор, как будто боясь обмана со стороны Филиппа Августа.

– Он может свободно вернуться, если суд пэров позволит ему.

– Но если пэры осудят его, обеспечите ли вы его охранительной грамотою?

– Нет! – воскликнул Филипп сурово. – Нет! Это значило бы нарушить закон. Если пэры обвинят и осудят пэра, то он должен понести кару, к которой его приговорят; хотя бы то были веревка или колесование – приговор будет строго исполнен.

– В таком случае, государь, – сказал епископ очень хладнокровно, – король Иоанн вынужден уклониться от законной власти палаты пэров. Подвергаться осуждению пэров Франции значило бы подвергать свое английское королевство их произволу, а бароны английские этого не позволят.

– А мне какое дело до них? – возразил Филипп. – Неужели я, верховный властелин, должен терять мои права только потому, что мой вассал увеличил свои владения? Уж конечно этому не бывать. Монжуа, выходите в последний раз вызвать Иоанна Анжуйского, и если он не явится, мы и без него обойдемся… Вы слышали мой ответ, господа, – обратился король к нормандцам, – и ваше поручение исполнено. Впрочем, если вам угодно присутствовать при производстве суда и выслушать приговор, чтобы передать его вашему господину, то мы охотно даем вам на то позволение.

Но так как депутаты не сомневались, что приговор будет обвинительным, то отказались воспользоваться милостивым позволением и, откланявшись королю и палате, удалились из залы.

Тогда Монжуа повторил вызов. После этого он доложил заседанию пэров, что Иоанн Анжуйский не явился и, получив от короля приказание продолжать дело без присутствия обвиняемого, прочитал вслух жалобу герцогини Констанции. Свидетелем жалобы был рыцарь де Куси.

По окончании этих формальностей по приглашению короля Филиппа встал герцог Бургундский и произнес громким и твердым голосом:

– По чести и совести признаю Иоанна Анжуйского виновным в смертоубийстве и измене, и присуждаю его, как изменника, к конфискации его имущества в пользу верховного властелина, а как убийцу – к усечению головы. Господа и пэры, я сказал, и слова мои сказаны по совести.

Одобрительный ропот последовал за этими словами, потому что большинство присутствующих баронов решились произнести такой же приговор. Те же, кто еще колебался, были увлечены общим примером, и приговор был единодушен.

Монжуа собирал голоса, Герен прочитал громко приговор. Тогда встал король. Положив скипетр на трон и обнажив меч, он воскликнул:

– Теперь к оружию, благородные пэры Франции! Как рыцари, мы обязаны исполнить приговор, произнесенный нами как судьями! Теперь не теряйте минуты на пустые слова и собирайте своих вассалов. Филипп Французский выступает против Иоанна Анжуйского с тем, чтобы привести в действие вами произнесенный вердикт, и ваш король призывает вас доставить вооруженную помощь. Генеральный пункт для сбора назначен в Шато-Гайяре, и смотр армии произведен будет ровно через десять дней под стенами этого города. Я всех вас буду там ожидать, благородные пэры, и если недостающие здесь – тут он указал рукой на незанятые места – и тогда не ответят на наше воззвание, то я заставлю их раскаяться, и не пройдет года, как они будут наказаны.

Пэры встали и отвечали королю восторженными криками. После этого Филипп спустился с трона и удалился из залы в сопровождении всех баронов, между тем как Монжуа со своими герольдами отправился по всему городу провозглашать приговор палаты пэров и воззвание ко всем вассалам присоединиться к королю для выполнения вердикта.

К назначенному сроку блистательная армия была собрана под стенами Шато-Гайяра, и Куси явился не из последних. Он спешил отмстить Иоанну Безземельному. В Париже его ничто не удерживало. Алиса была в безопасности в Ролльбуазском замке. Рана у графа д’Оверня исцелилась, но рассудок его снова помрачился, и Куси, поручив его присмотру верных оруженосцев, поспешил явиться к назначенному месту во главе танкарвильских вассалов.

Глава XXV

Осень приближалась, но Филипп Август не менее деятельно вел войну. Даже зима не остановила его продвижения, которое почти повсюду сопровождалось победоносными действиями.

Находясь еще под влиянием негодования, возбужденного убийством Артура, и давно уже раздраженные бессмысленной жестокостью и развращенностью Иоанна Безземельного, английские бароны или отказались присоединиться к нему, или оказывали лишь незначительную помощь. Вследствие этого граф Солсбери, предводительствовавший англо-нормандской армией, вынужден был мало-помалу уступать врагам, далеко превосходившим его численностью, и несмотря на стойкое мужество, не мог вступить с ним в решительную битву.

Вскоре Нормандия, часть Анжу, почти вся провинция Пуату признала законную власть Филиппа Августа, и Солсбери вынужден был разделить свою армию на части и разместить по крепостям и укрепленным замкам, еще стоявшим за короля Иоанна.

Тогда начался ряд осад и стычек, где всякий искусный в этом роде войны рыцарь нашел возможность отличиться. Но никому судьба не оказывала столько благоприятных случаев, как рыцарю де Куси. Во всех повествованиях, разносившихся от замка к замку, беспрерывно произносилось его имя, и не проходило недели, чтобы в замок Ролльбуаз не приходили вести, в которых подвиги рыцаря де Куси занимали видную роль.

Между тем Иоанн Безземельный тоже не оставался в бездействии. Он видел, что ему одному не устоять, и потому хлопотал войти в союз с иностранными державами – опасность этого союза Филипп Август давно уже предвидел. Хлопоты Иоанна увенчались успехом, хотя папа, еще прежде рассорившись с ним, отказался помогать ему.

К весне союз был заключен, приготовления окончены, и Оттон, германский император, Ферран, граф Фландрский, герцоги Брабантский и Лимбургский; графы Голландский, Немурский и Булонский, иные из них независимые от Франции властелины, другие же вассалы короля Филиппа, угрожали Франции на берегах Шельды во главе стопятидесятитысячной армии, тогда как Иоанн Безземельный бросился в Пуату с многочисленным отрядом брабантов и новобранцев.

Хотя все эти приготовления делались в тайне, однако ни цель, ни размах их не ускользали от проницательности Филиппа Августа. Давным-давно он изготовился к противодействию, и его ленные и подленные вассалы, собранные в Саксонии, предоставили в его распоряжение мощную и воинственную армию в восемьдесят тысяч человек.

Король сам пожелал сделать смотр своему войску, и по мере того, как мимо него проходили вассалы во главе своих отрядов и ополчения, выставленные городскими общинами, которым он всегда оказывал покровительство и которые по этому случаю привели сильное подкрепление, – в сердце его укреплялась надежда выйти победителем из этой борьбы.

Немедленно выступив в поход, он двинулся навстречу союзникам, которые проникли во Фландрию. Через несколько дней он был в Турне, где узнал, что император Оттон расположился лагерем в двух с половиной милях от города близ Мартена.

Несмотря на численное превосходство неприятельской армии, король решил завтра же дать сражение, надеясь, что, застигнув врага врасплох, он помешает ему соединить все свои силы и тем самым сведет на нет его преимущество в количестве воинов.

Были и другие причины, заставлявшие его спешить. Многие из вассалов, следовавших за ним по принуждению, толковали уже о том, как бы покинуть его, и он боялся, что дальнейшее промедление увеличит число недовольных.

Решившись атаковать неприятеля, Филипп немедленно приступил к окончательным приготовлениям. До наступления ночи с ними было покончено, и король возвратился в замок. Тут он ожидал своих баронов, созванных на военный совет. Задумчиво прохаживался государь взад и вперед, обдумывая, может быть в тысячный раз, все случайности победы и поражения, когда Герен поднял портьеру и вошел.

– А! Так это вы? – сказал король нетерпеливо. – Что за причина привела вас?

– Государь, простите, что обеспокоил вас. Но я сейчас допрашивал шпиона, который принес из неприятельского лагеря очень важные новости, так я и подумал, что вам интересно самому послушать.

– Известен ли вам этот человек? Вы знаете, что я не люблю шпионов.

– Наверное сказать не могу, где встречал его, а между тем черты его мне знакомы. Он уверяет, что в Туре вступил на службу в армию принца Артура и представляет такой верный отчет всем подробностям взятия Мирбо и поражения, за тем последовавшего, что невозможно сомневаться в его словах. Он уверяет, что был тогда взят в плен графом Солсбери, который и оставил его у себя на службе, но он, узнав о приближении нашей армии, воспользовался первым случаем, чтобы перебежать к нам.

– Прикажите ему войти, Герен. Я допрошу его, если вам это хочется.

Герен приподнял портьеру и махнул рукой высокому и крупному человеку, волосы которого были коротко острижены, зато имелись длинная борода и огромные усы, что придавало ему такой странный вид, что Филипп невольно воскликнул:

– Как ты смеешь, негодяй, называться французом? Ты какой-нибудь поляк?

Первые слова, произнесенные этим человеком, доказали, что это действительно француз, свою же странную наружность он приписал фантазии графа Солсбери.

– Хорошо, отвечай на мои вопросы, – сказал король, устремив на него строгий взор. – В какой части лагеря находятся войска графа? Предупреждаю тебя, что я обо всем имею самые верные сведения, и если ты будешь обманывать, то смерть твоя неизбежна.

– Его войско находится между полками императора Оттона и графа Голландского. Не затем явился я к вам, чтобы обманывать, государь, но чтобы служить вам.

– Ты говоришь правду, по крайней мере, в этом случае. Еще вопрос, и тогда я выслушаю тебя. Какие войска стоят позади герцога Брабантского и какова их численность?

– Это войско герцога Лотарингского, и уверяют, что там находится девятьсот рыцарей и семь тысяч пехотинцев.

– Хорошо. Вижу, что ты располагаешь точными сведениями. Теперь рассказывай, но будь осторожнее в словах: ты мне головой отвечаешь за них.

– Государь, прошлую ночь происходил военный совет в палатке императора, – так начал шпион, говоря с такой смелостью, что она могла показаться притворной, – граф Солсбери, отправляясь на совет, приказал мне держать его лошадь у самого входа в палатку – никогда я еще не видал такого высокомерного англичанина: вместо того, чтобы сойти с лошади у второго караула, как это все делали, он хотел сойти с седла прямо у самого шатра. Так что до меня долетали некоторые слова из их разговоров.

– Если честно, это вполне согласуется с гордостью англичан, – сказал Филипп, повернувшись к Герену, – последний из них считает себя чуть не равным государю. Но продолжай и покороче, потому что время совета приближается, – обратился он к шпиону.

– Моя история коротка, государь, потому что я немногое мог слышать. Сначала разговор шел вполголоса, но император, разгорячившись, как видно, от противоречия, воскликнул: «А я говорю вам, что он во что бы ни стало атакует нас. Я знаю его: не таков Филипп, чтоб отступать. Следовательно, достаточно будет только поджидать его у Дамаретского ущелья. Нам будет тем легче нанести ему поражение, что сир де Куси обещал мне задать ему работы в арьергарде с танкарвильским отрядом, пока мы атакуем его авангард». Потом послышался голос, которого я не мог разобрать, кому он принадлежал: «Можно ли доверяться рыцарю де Куси?» На это опять император сказал:

«Будьте спокойны, он сдержит свое слово, потому что граф Жюльен дю Мон обещал ему руку дочери, если победа окажется за нами».

– Ну и ну! – воскликнул Филипп, глядя то на Герена, то на шпиона. – Вот так настоящая измена! Но что было дальше?

– Заговорили о том, что у вас много еще изменников, но по имени называли только рыцаря Куси. Тут граф Солсбери воскликнул, подходя к двери: «Если Филипп проведает об этой измене, то прикажет отрубить голову Куси, и ваш план рухнет». После этого он подошел к выходу из палатки и, увидев меня так близко, сказал сердитым голосом, чтоб я отошел подальше. Мне пришлось повиноваться, и я больше ничего не слышал.

– Прикажите арестовать сира де Куси! – сказать король, обращаясь к Герену. – Клянусь небом, мы последуем совету графа Солсбери, и одним изменником будет меньше в нашем лагере.

При этих словах молния радости промелькнула в глазах шпиона. От проницательных глаз Филиппа это обстоятельство не ускользнуло. Желая получить еще некоторые сведения, король поблагодарил перебежчика за усердие и приказал подождать у первого караула, обещаясь по окончании совета выслать ему с канцлером кошелек с сотней крон.

Шпион поклонился королю и удалился, объятый радостью.

– Последуй за ним, Герен! – воскликнул король, лишь только шпион вышел. – Он очень подозрителен: прикажи сержантам не выпускать его из вида. Обращаться с ним хорошо, но ни под каким предлогом не выпускать из лагеря. Да нельзя ли заставить его проболтаться? Что касается до сира де Куси, хоть я не верю в измену с его стороны, однако осведомитесь, где он, и установите надзор за его действиями.

Герен хотел повиноваться, но паж в эту минуту отворил двери и впустил баронов, сходившихся на совет, задержанный на несколько минут этим движением у входа. Канцлер поспешил разыскать шпиона, но оказалось, что тот воспользовался минутным замешательством и скрылся, так что нигде не могли его отыскать.

Внезапное бегство разуверило канцлера, и в полной надежде на удовлетворительный ответ, он послал на квартиру Куси узнать, что с ним и где он? Велико было его изумление, когда пришли ему сказать, что сир де Куси уехал через час по прибытии короля. Уехал со своими оруженосцами, пажом и отрядом копьеносцев, и никто не знает куда.

Как ни велика была его вера в честь и верность рыцаря де Куси, однако Герену показался странным такой внезапный отъезд, и он вернулся к королю с этим донесением.

Военный совет собрался в полном составе. Прения происходили с большим воодушевлением: одна часть баронов держалась мнения, что надо идти на Мортен; другая же требовала отступления к Перонне.

Все смолкло в ожидании мнения короля, когда вошел Герен. Канцлер подошел к Филиппу и шепнул ему о результате своих розысков.

Филипп нахмурился, но через минуту его чело просияло, и повернувшись к баронам, нетерпеливо ожидавшим его решения, он сказал:

– Бароны и рыцари, внимательно выслушав ваши мнения, мы оцениваем по достоинству причины, внушившие их. Но разные обстоятельства, только нам известные, вынуждают нас идти наперекор им всем. Мы не можем отступать, потому что я не хочу допустить мысли, что Филипп Французский, окруженный избраннейшим своим дворянством, отступил без боя, пусть даже перед неприятелем, далеко превосходящим его численностью. Но мы не пойдем тоже и на Мартен: Дамаретское ущелье по дороге представляет слишком много удобств нашим врагам застигнуть нас врасплох и разбить наголову. Завтра, на рассвете дня, мы выступим на Лилль, потом прибыв к Бувинскому мосту и внезапно повернув направо, выйдем из ущелья на широкую равнину, где раскинут лагерь противника, и обрушимся на его левое крыло. Я хочу произвести неожиданное нападение. Постарайтесь же, чтобы завтра до солнечного восхода ваши войска стояли в боевом порядке, готовые со знаменем в руках сразиться с врагами не только вашего короля, но и всякого человека, в груди которого бьется французское сердце. До свидания, господа! Завтра мы увидимся в полном вооружении!

Бароны удалились, большинство из них вполне удовлетворенное, но некоторые в недовольстве от плана, который мог причинить поражение союзным войскам. Филипп сказал Герену:

– Очень удивляет меня ваше донесение. Странное дело! Я знаю, что среди нас есть изменники, но никак не могу допустить мысли, чтобы Куси был в этом числе. А между тем его отсутствие так необъяснимо и придает правдоподобие истории шпиона… Мы должны принять меры предосторожности, Герен. Сейчас выражение некоторых лиц мне сильно не нравилось, но до завтрашнего вечера я откладываю следствие, а тогда горе изменникам, которых я обнаружу!

На следующее утро вся армия с оружием в руках была расставлена длинными шеренгами под стенами Турне.

Едва успели расположиться в порядки ее ряды, как из замка выехал король в полном облачении, сидя на отличном вороном коне и в сопровождении своих телохранителей.

Он проезжал по всем рядам войска посреди восторженных криков, после чего остановился перед центром линии и, подняв забрало шлема, показал всем лицо, полное гордого спокойствия и достоинства; одним мановением руки он отдал приказание своему оруженосцу.

Ряды телохранителей раздвинулись, и оттуда вышли два священнослужителя: один из них держал серебряную чашу с вином, другой на серебряном блюде нес разломленный хлеб. Тогда Филипп разрезал на мелкие куски хлеб и, своей рукой налив вина в большой бокал, повернулся к баронам, произнося звучным голосом речь, далеко разносившуюся по рядам.

– Бароны и рыцари! В нынешнюю ночь вероломные шпионы донесли мне, что в моем совете есть изменники, а в моей армии – мятежники. Я не хочу этому верить. Но вот я стою перед вами с французскою короною на шлеме. Если между вами есть человек, считающий меня недостойным носить эту корону, пусть он оставит меня! Клянусь честью рыцаря, я дам ему свободный пропуск. Но кто любит меня, кто решился сражаться и умереть, если нужно, защищая свою родину, свое семейство, тот пусть вступит в союз со своим королем! Пусть он разделит со мной этот хлеб и это вино в знак братства по оружию, которое нас должно соединить, и да падет кара небесная на того, кто, вкусив с нами от этого хлеба и вина, забудет принятый обет и присягу!

Восторженные восклицания были ответом на это обращение, и все без исключения бароны усердно поспешили отозваться на приглашение короля. В ту минуту, когда все стеснились вокруг него, между ними пробился высокого роста рыцарь в черных доспехах, без всяких украшений и герба, и закричал громко и повелительно:

– Дайте мне бокал! Дайте бокал!

Оруженосец, державший бокал, подал ему с удивлением, а неизвестный рыцарь поднял забрало своего шлема, и тогда все узнали графа д’Оверня, на исхудавшем лице которого и в мутном взоре ясно читались признаки помешательства.

Тибо выпил несколько капель из бокала и, преклонив голову перед королем, сказал:

– Король Франции! Я твой до смерти!

Потом, повернув лошадь, он поскакал прямо к отряду своих воинов, стоявших в конце линии.

– Наблюдайте за ним, Герен, – сказал король тревожно. – Прикажите беречь его!

Но Герен отвечал, что граф д’Овернь еще вчера прибыл во главе своих вассалов, чтобы примкнуть к войску. Успокоенный этим, Филипп Август благодарил баронов за оказанное усердие и, наскоро разделив с ними хлеб и вино, благословленные священнослужителями, приказал немедленно выступать к Бувинскому мосту.

Глава XXVI

В тот день, когда король Филипп делал смотр своим войскам под стенами города Турне, два всадника ехали по дороге, соединяющей Турне с Мортеном; дорога эта проходила ущельем между высокими рядами холмов. Первый всадник в полном костюме брабанта был не кто иной, как Жоделль, являвшийся Филиппу Августу под видом шпиона; второй – шут Галлон, который щеголял в новом наряде, соединявшем в себе семь радужных цветов, и в красной шапке с великолепным пером цапли.

Они были вдвоем, и Жоделль, по-видимому, не совсем обрадованный перспективой путешествия в обществе шута, пришпоривал лошадь, чтобы избавиться от этой чести. Но Галлон, сидя на огромной серой кобыле, хорошо приученной исполнять все его прихоти, упорно держался рядом с брабантом, ни на пядь не пуская его вперед.

– Да что ты пристал ко мне, противный шут? – закричал наконец Жоделль, потеряв терпение. – Будь спокоен, мы еще повидаемся с тобой, но сегодня у меня нет времени с тобой болтать. Я спешу. Да будут прокляты эти глупые саксонцы, которые выпустили тебя, несмотря на мое строгое приказание стеречь тебя получше.

– Ха-ха-ха! – загоготал Галлон – Нет, приятель, ты так хлопочешь, чтобы расстаться со мною, но тебе не улизнуть! Впрочем, ты неблагодарная скотина! Как же это, два дня тому назад я открыл тебе все тайны Куси, за шесть месяцев перед этим избавил тебя от виселицы, а ты сегодня отказываешься от моего приятного общества? Клянусь честью, этак может опротиветь всякая добродетель.

Жоделль промолчал, зато Галлон не закрывал рта.

– Так ты приказал своим любезным саксонцам не спускать с меня глаз? А не тут-то было, ха-ха-ха! Ты даже внушал им мысль, что они могут сжечь и меня и мою кобылку, потому что она, по твоим словам, такая же чертовка, как и я, а они, добряки, рассказали мне всю твою историю. Ха-ха-ха! Ну, право, честный Жоделль, не везет тебе! Ну да, вот и я опять с тобою. Я соблазнил твоих друзей красотою своей физиономии, и они отпустили меня из любви к моему носу. Ну, сам посмотри на него и скажи беспристрастно: можно ли противостоять его прелестям?

С этим вместе Галлон скорчил самую противную рожу.

– Да не торопись, пожалуйста! Ну право, только понапрасну хлопочешь. Я не расстанусь с тобой до тех пор, пока выведаю, что ты хочешь сделать с тем пакетиком, который припрятан у тебя под панцирем. Ха-ха-ха! Говоришь ты не напрасно, что я черт – Куси вот приколотил меня, а я отплатил ему с лихвой. Теперь твоя очередь. Впрочем, Куси может подождать.

– Не видать тебе твоего Куси, дурак! – закричал Жоделль с бешеной радостью в глазах. – Я тоже расплатился с ним за меткий удар и еще за кое-что другое. Я сам слышал, как было приказано отрубить ему голову. Ага, какова штука? Что ты на это скажешь, фигляр?

– Ах ты, дурак! – воскликнул Галлон, помирая со смеха. – Ах ты, скотина! Идиот ты эдакой! И ты думаешь, что я допустил бы тебя сыграть эту штуку с Куси, что я сам дал бы тебе средства так дерзко пошутить с ним, если бы не имел намерения укрыть буйную головушку моего мясника, моего христианского головореза? Господи, как эти разбойники стали глупы в нынешние времена!

– Не так глупы, как ты воображаешь, сатана! – проворчал Жоделль, поднося руку к кинжалу и отыскивая случай втихомолку проткнуть шута.

Но Галлон был кос и одним глазом не выпускал из вида брабанта, хотя притворялся, будто смотрит вдаль, а Жоделль не осмеливался прямо напасть на него, зная по опыту, какими фигляр обладает силою, ловкостью и хитростью. Он рассчитал, что будет благоразумнее притвориться, и потому, как будто развеселившись, спросил у него:

– Но как же ты за дело взялся, чтобы укрыть своего любимца от гнева короля?

– Ну а как ты, храбрый Жоделль, принимаешься за дело, чтоб изловить воробьев? Ты, верно, подбросишь им хлебных крошек, чтобы приманить? Ну и я также. Клянусь святым Крестом, как это говорит Куси, я сочинил ему апрельскую рыбку, которая приманила его к реке. Ха-ха-ха! – видите ли, ему надо остановить отряд, будто направляющийся во фланг королевской армии, но в сущности находящийся только в моем воображении. Ха-ха-ха!

– А если он не на шутку существует! – воскликнул Жоделль, рассвирепев. – Так это ты открыл своему господину то, что я тебе сообщил два дня тому назад, когда мы вместе пили? Берегись, дурак, а не то я познакомлю тебя с моим кинжалом, если не будешь держать язык за зубами.

– Так, видно, я правду сказал Куси, когда наговорил чепуху о старом Жюльене и красавце Гийоме, которые поспешают по ту сторону с десятью тысячами воинов? Ха-ха-ха, вот вышла славная штука! Полно, разбойник, полно! Не берись за кинжал, а не то всажу я тебе свой в ребра и брошу тебя на дороге, как падаль во рву. А ведь Куси, если догадается захватить с собою все танкарвильские копья, так ему нипочем будет одним глотком скушать и папеньку, и женишка, а потом жениться на богатой наследнице. Да только будет ли он мне благодарен? Не думаю. И все еще зовет меня дураком! Ха-ха-ха! Но куда это ты направляешься, благородный Жоделль? На рассвете дня я видел всю императорскую армию на ногах, и сдается мне, что они пойдут отрезать дорогу королю Филиппу при переходе в Бувин. Уж не гонцом ли ты отправлен с весточкой к сиру Жюльену и красавчику Гийому, чтобы те сообща с герцогом Лимбугрским напали на королевский арьергард? Ха-ха-ха! Но они все будут изрублены, как котлетки! Видно, надо мне в объезд отправиться, чтоб обобрать мертвых.

Мимоходом, как бы случайно, в несвязных фразах, Галлон выказывал такое точное знание всех планов союзных войск, так что Жоделль на минуту усомнился, уж не колдун ли он на самом деле. Но Галлон-дурачок всю ночь рыскал между немецкими палатками, всюду пробирался с помощью своего фиглярства и таким образом понабрал кучу сведений, которые в его голове, более хитрой, чем полоумной, получили очень верную связь.

Дорога, по которой они ехали, шла по довольно крутому склону и вдруг вывела их на перекресток, господствовавший над всеми окрестностями. Высокий вяз стоял на самой середине. Галлон подъехал к нему и, прикинув взглядом вышину, сказал:

– Взгляни-ка на это дерево, храбрый капитан: кажется, оно такое же высокое, как тот вяз, на котором хотели тебя повесить в день, когда я спас твою шею от пенькового галстучка? Знаешь ли, ведь вороны Пон-де-л’Арша, должно быть, чертовски на меня злятся?

– Не тебе, дурак, спасать меня, – возразил Жоделль угрюмо. – Это король Иоанн спас меня. Как ни дорога мне жизнь, а все же я не желал бы и за нее быть обязанным такому шуту гороховому! Король помиловал меня для того, чтобы поручить мне тайну кровавой мести, и я скоро совершу ее. Но тогда же, – продолжал он отрывистым, шипящим тоном, – тогда я сведу счеты и с этим коварным королем, и не забуду заплатить все, что ему причитается.

– Ах, Жоделль, если ты не попадешь в ад на том свете, так это совсем не потому, что на этом свете ты страдал от недостатка благодарности. Ха-ха-ха! Будешь так продолжать, любезный друг, так наверняка погубишь свою душу и попадешь в ад, как язычник! Этот бесподобный король Иоанн помиловал тебя с тем условием, чтобы ты сгубил Куси. Видишь ли, рыцарь чересчур много наболтал про смерть принца Артура. Мне все это известно не хуже, чем тебе. Но тем не менее, если бы мой язык не был проворнее лошади его гонца, быть бы тебе повешенным и высоко и коротко, мой прекрасный друг! И как уж ты не кривляйся, уксусная рожа, а жизнью ты мне обязан. Я уверен, что молоко скиснется, как только подставить его к твоему остренькому носику! Ха-ха-ха! Но слушай же: там, на равнине, как будто слышен топот копыт? Наверное, это императорская армия – мне надо полюбоваться на них с верхушки этого дерева.

Вместе с этими словами Галлон спрыгнул с лошади и, бросившись к дереву, как дикая кошка вскарабкался на самую его верхушку. Все его действия были до того проворны, что Жоделль, при всем желании, не успел поразить его сзади. Видя шута в безопасности на высоком дереве, брабант начал расспрашивать его о том, что он видит.

– Что я вижу? – переспросил Галлон. – Клянусь честью, смотрю в одну сторону – и вижу немецких ослов, лотарингских лисиц, английских собак, фландрских ишаков, которые спускаются вдоль реки; а поверну глаза в другую – вижу целое стадо французских обезьян, а вот как погляжу-то вниз, стоит волк прованский – голодный! Алчный, и высматривает, кого бы поглотить. Ха-ха-ха!

После этого комплимента, брошенного в честь Жоделля, он быстро спустился с дерева. В эту минуту послышался топот лошадей, взбирающихся на высокий перекресток, и Жоделль повернулся в ту сторону, как бы прислушиваясь к шуму, сам же украдкой поднес руку к мечу.

Галлон заметил это движение и, ухватившись за нижние ветки, с которых хотел было спуститься наземь, вдруг стал опять подниматься наверх. Но нога у него поскользнулась, и Жоделль, подстерегавший его движения, выхватил клинок и нанес ему жестокий удар.

Галлон уже поднялся на верхнюю ветку и удар пришелся ему в ногу. Но боль была так сильна, что руки шута разжались и он упал наземь. Тогда разбойник, приподнявшись в стременах и взмахнув мечом, воскликнул с адской радостью:

– Человек ты или дьявол, только тебе уже не встать!

И проткнул шута насквозь острием клинка.

Смертельно раненный, Галлон не сказал ни слова, не испустил ни малейшего стона, но, уцепившись могучими руками за передние ноги лошади разбойника, впился в них как клещами. Жоделль слышал приближение всадников, роковое для Галлона, и узнав по знамени, что они принадлежат французской армии, пришпоривал свою лошадь и предпринимал все усилия, чтобы бежать.

Три раза лошадь, подстрекаемая причиненной шпорами нестерпимой болью бросалась вперед, и всякий раз уступала отчаянному объятию шута и останавливалась как вкопанная.

Между тем всадники приближались, и видны были их шлемы.

– Это Куси! Ха-ха-ха! Куси! Куси! – кричал Галлон.

Но ослабев от сильной потери крови, он почувствовал, как облако помрачило его глаза, руки его разжались и выпустили добычу. Жоделль не остановился, не оглянулся, чтобы удостовериться в справедливости слов Галлона, и поскакал вперед. Но Куси уже въехал на перекресток.

Одним взглядом он заметил своего фигляра, окровавленного и неподвижно лежащего на земле, и Жоделля, который мчался от него во весь опор. Этого было довольно, Куси понял, в чем дело. Не опустив забрала, не вооружась даже мечом, он вырвал копье из рук оруженосца и ринулся в погоню за брабантом.

Арабский конь вздрогнул и полетел, пожирая пространство. Еще миг, и брабант был настигнут; одним ударом выбитый из седла, он растянулся на земле: копье поразило его между лопатками и, пройдя сквозь стальную кольчугу как сквозь картонный лист, прокололо насквозь.

Только пронзительный крик при ударе, только глухой стон при падении вырвались из груди его вместе с последним издыханием. Он тоже упал, чтоб не вставать более.

Куси дернул копье, чтобы высвободить его из трупа разбойника, но это ему сразу не удалось, и потому, предоставив эту заботу оруженосцу, он слез с лошади и подошел к Галлону.

– Ах, Куси, – воскликнул тот слабеющим голосом, – Галлон отправляется в далекий путь. Скорее, не отпускайте его в дорогу, не простившись с ним.

В глазах Галлона было такое выражение грусти и привязанности, какой никогда Куси не видал, и это его глубоко тронуло. Он наклонился к своему шуту и приподнял ему голову.

– Мне жаль расстаться с тобою, Куси, – продолжал Галлон. – потому что теперь, когда наступила последняя минута, я чувствую, что любил тебя сильнее, чем думал. Дай мне руку.

Куси протянул ему руку, Галлон прижал ее к губам.

– Много наделал я тебе вреда, Куси; теперь я горько раскаиваюсь в том, потому что никто в мире не был ко мне так милостив, как ты. Прощаешь ли ты меня?

– От всей души, мой добрый Галлон; только я что-то не помню, чтобы ты мне делал зло. Но если это было когда-нибудь, то от всей души я все прощаю тебе.

– Да вознаградит тебя Господь! Теперь я могу все рассказать и желал бы перед смертью оказать тебе последнюю услугу. Эрмольд, дай-ка мне глоток вина из твоей бутылки, чтобы достало силы поведать Куси, в чем я виноват и как он может поправить беду, которую я ему наделал. Поспеши же, в глазах темно становится, силы меня покидают.

Эрмольд поднес к губам умирающего кожаную бутылку, висевшую у него на ремне. Галлон сделал несколько глотков, потом еще раз взглянул на Куси, как бы желая удостовериться, искренне ли он прощен, и сказал прерывающимся голосом:

– Ах, Куси, я наделал тебе много бед, из одного глупого лукавства. Из всего, что я тебе рассказал по возвращении из Бургундии, нет ни слова правды. Твой дядя Танкарвиль вручил самому королю духовное завещание, которым передал тебе во владение все свои поместья. Правда, никому не известно, куда он девался, но безансонский старшина уверял меня, что отшельник Бернар может кое-что рассказать тебе о нем.

– Но зачем же? – спросил было Куси с удивлением.

– Не задавай мне вопросов! Я чувствую, как силы мои уходят, а мне надо сообщить еще много важных обстоятельств. С вершины этого дерева я видел, что король Филипп идет к Бувинскому мосту, но он не знает, что неприятель движется вслед за ним. Если половина его армии перейдет через мост, вы погибли. Я слышал в прошлую ночь, как Генрих Брабантский рассказывал, что план атаки будет послан герцогу Лимбургскому. Вы, вероятно, видели его отряд, как я вам о том говорил. Он сообщил также, что этот план будет отправлен с человеком, хорошо знающим французский лагерь. Ах, Куси, у меня в глазах потемнело… Этот человек… Брабант Жоделль… наверное он… У него я видел бумаги под панцирем… Ничего уже не могу различить… Где Куси? Не возвращайтесь в лагерь… Король думает, что ты ему изменил… Не надо туда… там голову с тебя снимут… А на что будет рыцарь годен, когда головы не будет у него на плечах? Ха-ха-ха!

И с этим смехом отлетело последнее дыхание у бедного шута. Его губы еще шевелились, но звука не производили; тело его судорожно сжалось, потом голова опустилась, он выпрямился и безжизненным трупом растянулся на земле.

– Умер! – сказал Куси, посмотрев на него печально и с глубоким вздохом, потому что несмотря на все пороки Галлона, любил шута и часто забавлялся его плутовскими выходками.

Оторванный от печального зрелища воспоминанием о последнем совете, который дал ему Галлон, он воскликнул:

– Но может ли быть, чтобы наша армия находилась уже около Бувина? Я почитал, что она от него милях в двух. Эрмольд, влезь на дерево и посмотри, не видно ли чего? Времени терять нельзя. Гуго, обыщи разбойника. Ну что же ты, Эрмольд? Поторопись! Ставь ногу на ветку. Хорошо! Ухватись рукою за ту, что повыше. Ну, что теперь видишь?

– Копья! Я вижу французские копья, подвигаются вдоль реки. Вижу также и мост.

– Добрались ли до него воины?

– Нет еще, никого нет.

– А в каком расстоянии от него ближайшие солдаты?

– По крайней мере в четверти мили.

– Посмотри теперь направо, к Мортену. Что там видно?

– Там и сям видны копья, а подальше что-то вроде облака. Уж не пыль ли, поднятая войском? Или, может быть, туман?.. Не могу сказать наверное… Ага, и там копья! Это неприятельская армия. Она движется. Никогда не видывал я еще такого множества воинов.

– Слезай, Эрмольд, слезай скорее! На коней! – крикнул Куси и потом, обратившись к своим воинам, продолжал: – Двое из вас пускай отнесут тело бедного Галлона в хижину, где мы останавливались, чтобы дать отдых лошадям, да скорее возвращайтесь и во весь опор к мосту! Ну что, Гуго, нашел ли что у разбойника. Так и есть! Клянусь честью, запечатанный пакет! На коней! Мы должны присоединиться к армии прежде, чем она перейдет мост, и на этом месте король должен дать сражение, или все погибло.

Куси, сопровождаемый своим отрядом, поскакал к мосту, который находился от них примерно в миле.

На середине возвышенности, скрывавшей войска двух сторон, которым предстояло встретиться лицом к лицу, он заметил отряд копьеносцев, человек двадцать, не более, шедших прямо навстречу к нему.

– Франция! Куси! – закричал он, махнув рукой своим воинам, чтобы они остановились и взялись за оружие.

– Франция! – был ответ другого отряда.

Куси двинулся вперед и очутился носом к носу с канцлером Гереном, который получив неопределенные известия о выходе неприятеля из Мортена, сам отправился на разведку для получения достоверных сведений.

– Очень рад нашей встрече, сир де Куси, – сказал Герен. – Услышав ваш боевой клич, я почувствовал надежду, что вы не изменили нашему делу. Между тем странные обвинения переданы были в прошлую ночь нашему государю. Ваше отсутствие в лагере в такое время подтверждало их. Знаете ли, что я получил приказание арестовать вас?

– Кто назвал меня изменником, тот лжец и обманщик! – возразил Куси с живостью. – Мое отсутствие имело причиной верную службу королю, что же до моего ареста, сир епископ, – продолжал он, улыбаясь, – то вряд ли вам в этом удастся преуспеть, потому что мои семьдесят копейщиков против ваших двадцати сделают это мудреной задачей. Я не воображаю, чтобы король так рано пустился в путь. Но мне надо сию же минуту, безотлагательно видеть государя. Враги идут вслед за ним, а у меня в руках план их атаки. Они надеются застигнуть нас врасплох при переходе через реку. Вот с тех возвышенностей вы можете видеть движение императорского войска.

Герен, никогда не сомневавшийся в честности молодого рыцаря, пропустил его вперед, и Куси поскакал. Вскоре он увидел обоз с отставшими маркитантками, разносчиками, шутами – то была непреложная свита армий тринадцатого столетия. Пробравшись сквозь эту толпу, он настиг отряд, поспешавший к мосту, и спросил у начальника, где находится король.

– Я слышал, что он должен остановиться на этом поле, – отвечал рыцарь, – да, если не ошибаюсь, это сам король, и остановился он под этим высоким ясенем.

Действительно, то был Филипп. Окруженный многочисленной свитой, он остановился на минуту под тенью ясеня и, внимательным взором осматривая проходящие войска, торопил их продвижение.

Куси, оставив свой отряд на дороге, примчался на то поле в сопровождении одного пажа. Неподалеку от короля он соскочил с лошади и, перекинув поводья Гуго де Барру, поспешно подошел к королю.

– Государь, – заговорил он торопливо. – Остановите войска, немедленно прикажите перешедшим мост повернуть назад. Неприятель идет вслед за вами, и прежде чем ваша армия будет на том берегу, вас атакуют с обеих сторон.

Король поднял голову и устремил проницательный взор на приближавшегося рыцаря.

– Сир де Куси, – сказал он. – Вас обвинили в измене нам. Какой веры заслуживают слова человека, на которого пало такое тяжелое подозрение?

– Пошли вам Бог почаще таких изменников! – возразил Куси. – Вот план неприятельской атаки. По крайней мере мне так кажется, потому что я не вскрывал пакета. По печати видно, что его посылает герцог Брабантский, а по надписи вы можете видеть, что его посылают к герцогу Лимбургскому и графу Жюльену дю Мону. Прошлую ночь я провел в разъездах, чтобы разузнать о военных силах этих рыцарей. Они простираются до пятнадцати тысяч воинов, которые занимают берег по ту сторону реки, по крайней мере в трех милях отсюда.

Король взял пакет и, разрезав кинжалом шелковый шнурок, вскрыл депешу.

Едва взглянув на план, он закричал:

– Сию минуту остановить войска! Марейль де Мальвуазен, поспешите передать мое приказание. Ну что, Герен, вы видели неприятеля? – продолжал он, заметив Герена, который летел к нему во весь опор.

– Он приближается, государь. Вы едва успеете собрать войска. Неприятель в несметном числе. Невольно пришло в голову сравнение со стаями саранчи, какие мы видели в Палестине, и копья их подобны колосьям необозримого поля.

– А вот мы пойдем на жатву, Герен, – воскликнул король с торжествующей улыбкой. – На коней, господа.

Он вставил уже ногу на стремя, оперся рукою на шею своего коня и оставался на минуту в этом положении, отдавая приказания окружавшим его рыцарям с той ясностью и четкостью, которые ничего не забывают и все предвидят.

– Королевское знамя перешло через мост. Рене, скачи и передай мое приказание сейчас же вернуть его назад. Куси, я оскорбил вас, простите меня и сражайтесь сегодня, как всегда, непобедимым рыцарем. Герен, расположите армию в боевом порядке. Позаботьтесь о том, чтобы наши верные общины вошли в состав армейского корпуса, и отправьте только амьенские и аррасские на правое крыло. Рыцарям выдвинуться по возможности вперед. Спешите же, Герен. Пусть суассонские воины начинают сражение для того, чтобы ряды неприятеля смешались, когда нагрянут рыцари. Ступайте, Куси, покажите себя достойным командовать вассалами Танкарвиля.

Раздав таким образом приказания окружающим, король вскочил в седло и выехал на дорогу, чтобы своими глазами наблюдать за всем происходившим.

Герен помчался во весь опор и, поспешно расставляя армию в боевой порядок, позаботился оставить перед мостом обширное пространство, чтобы возвращающиеся из-за реки отряды могли расположиться подкреплять расставленные уже в линию войска, не мешая им.

Когда он отдал последние распоряжения, к нему подъехал воин из арьергарда с донесением, что неприятель атаковал оксеруасские войска и заставил их отступать.

В ту же минуту два корпуса, схватившись врукопашную, появились в равнине, и копьеносцы императорской армии показались уже на высотах горизонта.

По всей линии прогремели трубы французской армии, и от того ли, что союзники, ожидавшие захватить их врасплох, сами были поражены неожиданностью, увидев их в боевом порядке, или от того, что войска, покрывавшие мост, загораживали обзор и не давали разглядеть, что многочисленные корпуса находились еще по ту сторону реки, но они остановились как бы в нерешимости и неопределенности.

Филипп поспешил воспользоваться этим минутным замешательством. Он отдал солдатам приказ медленно повернуть в сторону, чтобы полуденные солнечные лучи не били в глаза, и ускорил движение некоторых корпусов, еще не достигших назначенных им мест. Неприятель не успел еще прийти в себя от неожиданности, как вся часть армии, не перебравшаяся еще через мост, стояла уже в боевом порядке и в полной готовности стойко выдержать напор.

Глава XXVII

Союзники, оправившись от замешательства, начали спускаться с высот, которые покрывали несметной массой. Они направлялись к реке, стараясь приблизиться к мосту, чтобы отрезать армию Филиппа Августа от отрядов, стоявших уже на другом берегу.

Пока они выполняли этот маневр, король двинул свое войско, чем расстроил планы неприятеля и поставил его как раз против солнца. Тогда обе армии расположились друг против друга, и каждая примыкала одним крылом к реке.

Правое крыло имперских войск находилось под начальством графа Фландрского, отряд которого, соединившись с отрядом графа Булонского, встал против войск герцогов Бургундского и Шампанского и суассонского ополчения, защищавших мост. Их левое крыло, состоявшее из небольшого корпуса англичан и армии герцога Брабантского, расположилось против графа де Дре, епископа Бовезского и войска, выставленного французским духовенством.

В центре враждебных армий находились император Оттон и король Филипп; оба были окружены лучшими рыцарями и сами руководили сражением. В самой средине обширного прямоугольника копьеносцев, окружавших императора, развевалось императорское знамя – золотой орел, бросающийся на дракона, – выставленное на великолепной колеснице. Над Филиппом вздымалось королевское знамя, отличное от орифламмы, хоругви Сен-Дени.

Когда обе армии сошлись, настала минута торжественной тишины. Готовясь устремиться друг на друга, готовясь сеять смерть и кровопролитие в рядах противника, эти громадные массы людей задумались, казалось, и в безмолвной тишине собирались с силами, чтобы выплеснуть их в гигантской борьбе.

– Где орифламма? – спросил Филипп у окружающих его рыцарей, отыскивая глазами свое знамя.

– Войска еще не вернулись со знаменем, государь, – отвечал один из рыцарей. – По мосту его пронесли впереди, и потому вернется оно последним.

– Так мы и ждать его не станем. Гийом де Барр, ступайте к Герену, который находится на левом крыле с герцогом Бургундским, и передайте ему приказ начинать сражение. Пускай он завяжет бой с этими тяжеловесными фламандцами, чтобы растолкать их, а затем рыцари на них ударят.

Граф поскакал. Но вслед за тем туча стрел и дротиков закрыла солнце и со свистом упала на ряды французских войск. В ту же минуту заиграли трубы, воины взялись за копья, и обе армии разом всколыхнулись и двинулись навстречу. Земля дрогнула под этой совокупной тяжестью. Войска сошлись, и по всей линии завязался бой.

Между тем две тысячи суассонцев, выдвинутые Гереном, ринулись на фламандских рыцарей. В негодовании, что какое-то городское ополчение дерзнуло атаковать их, рыцари бросились на суассонцев как попало.

В один миг горожане, выбитые из седел, очутились под ногами неприятеля. Но приученные сражаться как пешком, так и верхом, они сошлись, выдержали натиск, окружив себя стальной щетиной своих копий. В эту минуту налетели французские рыцари и, дружно ударив на фламандцев, сражавшихся в беспорядке, обратили их в бегство и рассеяли по открытому полю.

В центре и на левом крыле завязался яростный бой. Облака пыли, поднятые сражающимися, закрывали их такою густой завесой, что с трудом можно было различать что-либо. По бешеным крикам, по глухому грохоту земли, потрясаемой волнующимися массами, легко было видеть, что решительного преимущества никто не имел, и Филипп перенес все свое внимание на левое крыло, предоставив на минуту-другую часть армии ее собственной судьбе.

Только первая линия фламандцев была смята, вторая же и третья подоспели на помощь и своими плотными массами остановили порывистое стремление французских рыцарей, смяли их и заставили отступить к реке.

– Клянусь честью! – воскликнул Филипп. – Герцог Бургундский в опасности! Мишель, лети к рыцарю де Куси и скажи ему, чтобы он выручил герцога, ударив на врага со своими танкарвильцами.

Оруженосец помчался, и король следил за ним глазами, пока тот не доехал до Куси.

– Герцог опрокинут! – вдруг воскликнул король, обратившись к Герену, который прискакал с требованием подкрепления. – Я не вижу его знамени! А этот Куси ни с места! Чего он ждет? Что он, трус, изменник, сумасшедший, что ли? Спешите, Герен, передайте ему, чтобы он ударил на неприятеля, если честь ему дорога!

Но король не мог видеть того, что видел Куси. Корпус свежих войск вдруг вышел из узкого прохода в конце левого крыла союзников, и если бы рыцарь повиновался приказанию короля, то обнажил бы левый фланг своей армии, подвергая его риску быть отброшенным от моста.

Вот причина, почему Куси не двигался, несмотря на опасность, грозившую герцогу Бургундскому, – он ждал, чтобы вновь появившееся подкрепление присоединилось к фламандцам. Тогда он приказал трубить атаку и ринулся со своими копьеносцами, в числе полутора тысяч, на вновь пришедших, в беспорядке отбросил их на фламандцев, которые в свою очередь налетели на имперские войска, и все пришло в страшное смятение. Между тем шампанские и бургундские рыцари успели опять примкнуть к своим начальникам и сильной атакой поддержали напор рыцаря де Куси. Фламандцы дрогнули и разбежались врассыпную, чтобы не соединяться более. Поражение левого крыла имперских войск было полное.

– Браво, Куси! – вскричал король, следивший за всеми его движениями и понявший причину промедления. – Вот достойный рыцарь, и что за дивное искусство владеть копьем! Смотрите, как он все ломит перед собою, все уступают ему дорогу! А вот и герцог Бургундский! Он опять на ногах, я вижу его знамя. Фламандцы бегут, победа на этом фланге за нами. Но что это за отряд двигается к нам?

– Государь, – отвечал Гийом де Барр. – Это ополчения Компьена и Аббевиля с орифламмой. Они последними перешли мост. Но им тоже захотелось принять участие в битве – вон как они бросились между вами и саксонскими рабами, идущими против вас.

Дружины обоих городов пламенно желали отличиться перед глазами короля, так много сделавшего для пользы общин. Смело выступили храбрые граждане в первые ряды армии и стойко выдержали напор огромного корпуса немецкой пехоты, которая шла прямо на короля. Но их было слишком мало в сравнении с неприятелем, и потому после упорной битвы ополченцы вынуждены были отступить к подножию возвышенности, на которой находился Филипп Август.

Рыцари и воины, окружавшие короля, видя его в такой опасности, бросились на помощь горожанам и своими закованными в латы лошадьми и тяжеловесными мечами проделали широкие и кровавые бреши в рядах саксонской пехоты, которая была уже смята под их могущественным напором, когда подоспели к ней на помощь немецкие рыцари. Мощной атакой они остановили напор французов и восстановили равновесие борьбы.

Филипп остался отделенным от своего войска; возле него пребывали только граф де Монтиньи, его знаменосец и Этьен де Лоншан, никогда не отстававший от него оруженосец.

– Ради самого Бога, государь, отступите на несколько шагов! – воскликнул Лоншан. – Если вас возьмут в плен, все погибло!

– Мне отступить? – воскликнул король. – Нет! Не бывать тому!

В это время он заметил трех или четырех немецких рыцарей, которые неслись на него во весь опор. Опустив забрало шлема и обнажив меч, король сказал:

– Мы исполнили нашу обязанность как король, теперь мы исполним долг рыцаря.

– В таком случае настала пора и мне исполнить мой долг, – возразил Этьен де Лоншан.

С копьем в руках он помчался на ближайшего рыцаря и, опрокинув его, колол направо и налево. Потом попытался обнажить меч, но ему не дали на это времени. Другой рыцарь ударил его коня в грудь, опрокинул его и всадника наземь; потом сам слез с лошади и, упершись коленом в грудь Лоншана, вынул кинжал.

Король Филипп бросился на помощь своему оруженосцу, но было уже поздно: кинжал пронзил грудь юноши. По крайней мере, Филипп отомстил за его смерть: сильным ударом по затылку свалил немецкого рыцаря, и прежде чем тот успел приподняться, второй удар положил его мертвым у ног его отважной жертвы.

Но в ту же минуту король был окружен немецкой пехотой. Около него оставался один граф де Монтиньи. Саксонские копейщики алчно смотрели на золотую корону, блиставшую на шлеме Филиппа, и воодушевляясь криками и грозными взглядами, смыкали все теснее и теснее свои копья вокруг двух противников.

Король не стал дожидаться следующего их шага. Он сам бросился на врагов, врубился в их ряды и своим стремительным нападением сеял смерть и беспорядок, между тем как граф де Монтиньи одной рукой потрясал знаменем, призывая тем на помощь, а в другой держал меч, защищая штандарт от нападений.

Но саксонские копейщики, на минуту приведенные в смятение, возвратились еще в большем числе и стали наседать еще сильнее. Прельщенные богатой добычей, маячившей перед глазами, трое рыцарей накинулись на короля так отчаянно, что тот принужден был на минуту остановиться, чтобы встретить их противников к лицу, но вдруг почувствовал, что его лошадь, вероломно пораженная ударом сзади, оседает под ним.

Филипп упал, и в тот же миг грозно взметнулись над его головой более двадцати длинных трехгранных кинжалов, оружие тогдашних саксонцев.

Еще минута, и наступит конец. Король закрыл глаза в ожидании смерти, когда над ухом его раздался клич: «Овернь! Овернь!»

Наклонив голову к седельной шишке, принимая по дороге тысячи ударов и не возвращая их и не обороняясь, сидя на лошади, покрытой кровью и пеной, в изрубленных латах, Тибо пробивался сквозь ряды неприятелей, спеша на помощь королю с бешеной силой и быстротой.

Достигнув королевского знамени, Тибо спрыгнул с лошади, мигом отбросил солдат, которые наклонились над королем, ища уязвимое место в латах, встал над государем, который все еще лежал, потому что не мог высвободить ногу из-под павшей лошади, и потрясая своей тяжелой секирой, очертил вокруг себя круг, в котором всякий дерзкий саксонец находил смерть.

Испуганные копейщики попятились назад, уступив место рыцарям, которые бросились на Тибо. Спасение армии, жизнь короля, судьбы Франции и, может быть, целого мира, зависели от руки человека, лишенного рассудка. Но этот человек дрался с самоотвержением; его латы были изрублены и распадались кусками, его тело, покрытое ранами, вскоре само обратилось в одну сплошную рану, из которой кровь лилась ручьями, а он не уступал шагу земли и всюду поспевал против врагов до той минуты, пока не подоспели на выручку многие рыцари, увидевшие наконец сигналы, подаваемые знаменем о крайней опасности короля. Равновесие битвы восстановилось, и король был спасен.

Однако преимущество все еще оставалось за немецкими рыцарями, которые вели свирепую атаку. Но вдруг по бранному полю пронесся крик: «Куси! Куси! Куси!.. Святой Михаил!», – и рыцарь, пробившись сквозь два ряда неприятелей, прилетел на выручку королю во главе своих танкарвильцев.

Саксонские копейщики были смяты и опрокинуты массой всадников, налетевших на них с тылу; немецкие рыцари, атакованные со всех сторон, принуждены были отступить, и ополченцы, получив подкрепление, соединилась и отбросили неприятеля, отбив и королевское знамя.

Король Филипп был наконец освобожден от тяжести лошади, но прежде чем сесть на подведенного запасного коня, он воскликнул:

– Где граф д’Овернь? Я ему обязан жизнью. Посторонись, Гийом де Барр! Твоя лошадь наступила ему на грудь – рыцарь в черных доспехах, это он и есть.

Действительно, это был Тибо. Ослабев от потери крови, он упал и лежал на трупах врагов, сраженных его рукой.

С него сняли шлем, и сам король, присев перед графом, приподнял его голову и положил себе на колено, с тоской отыскивая признаки жизни на этом бледном бескровном лице.

Тибо открыл наконец глаза и устремил их на короля: губы его зашевелились, как бы желая что-то произнести.

– Д’Овернь! – воскликнул Филипп, сжимая его руки в своих. – Если ты умрешь, то я потеряю лучшего из моих подданных.

Граф собрал все силы, и король, наклонившись ближе, услышал:

– Скажите ей, – прошептал Тибо отрывисто, – скажите ей, что я умер из любви к ней.

– Я передам ей это! – воскликнул Филипп. – Да, клянусь честью, благородный рыцарь.

Тихая улыбка озарила лицо умирающего. На минуту устремил он глаза на короля, потом его гордый взгляд потух навеки.

– Прощай, д’Овернь! – промолвил король. – Прощай, храбрый и верный рыцарь! Де Бар, прикажи перенести тело в его палатку со всеми почестями. Но на чем остановилось сражение, господа? Мы давно уже не следим за ним. О, я вижу, что вы отлично действовали, пока я лежал под лошадью: правое крыло имперских войск так и не соединялось.

– Нет, государь, и Ферран, граф Фландрский, был взят в плен герцогом Бургундским.

– Справедливое наказание за его измену, – заметил Филипп, потом, обратив взгляд к центру армии, продолжал: – Что за странная суматоха царствует в неприятельском войске, как раз против нас? Где императорское знамя, что сделалось с Оттоном?

– Отгону много причинила хлопот Марониль Мальвуазен и Жерар ла Трюи, – отвечал Гийом де Барр со смехом. – Я подозреваю, что он не совсем доволен своими соседями. Но известно ли вам, государь, что в вашем шлеме торчит осколок копья?

– Мы после вынем его, Гийом, а теперь надо идти в атаку: ряды неприятеля разорваны, солдаты дрогнули духом – еще атака, и победа за нами. Ну-ка, Куси, ступай вперед со своими копьеносцами, а вы, мои храбрые дружины, достойно поддержите этого благородного рыцаря. Ну, господа, вперед!

Эта была критическая минута. Граф Брабантский все еще сражался с англичанами на левом крыле, хотя граф Солсбери был сбит с лошади воинственным епископом Бовезским, но Оттон сумел сомкнуть свои отряды, которые и теперь были вдвое многочисленнее королевских войск. Но атака, произведенная по приказанию Филиппа отборными рыцарями с храбрыми городскими ополчениями, решила дело: немцы были разбиты наголову, поражение их было полное, а беспорядок так велик, что сам Оттон едва не попал в плен. Тогда левое крыло, видя себя покинутым на произвол судьбы, начало отступать, но в строгом порядке.

Сражение продолжалось шесть часов, и, когда центр союзников бросился врассыпную, число пленников было так велико, что король Филипп не решился продолжать преследования. Он приказал отозвать назад передовые отряды, и трубы к пяти часам вечера протрубили сбор. Французы торжествовали великую победу при Бувине, которая в течение многих лет не имела себе равных в истории.

Глава XXVIII

Шум и суматоха сражения утихли, порядок был восстановлен, и победоносная армия расположилась по берегам реки. Тогда только Филипп Август возвратился в свою палатку.

Когда оруженосцы сняли с него доспехи, он приказал им оставить его в покое. Испытав столько волнений, столько тягот и трудов, он отчаянно нуждался в отдыхе.

Неизмерима была его радость. Король чувствовал, что разбив страшный союз и нанеся ему такое кровавое поражение, он в то же время заставил замолчать всех своих недругов.

Медленно прохаживался он по своей палатке, вызывая воспоминания обо всем, что выстрадал в продолжение года: унижение, которое папа заставил его вынести, вынужденная разлука с Агнессой; козни Иннокентия Третьего, который до сих пор не собирал консистории, хотя назначенный срок подошел к концу, измена мятежных баронов, смерть Артура. Вдруг с гордым достоинством он откинул голову и сказал:

– Теперь настала моя очередь: мщение в моих руках! Агнесса, скоро мы соединимся. Когда я опять сожму тебя в своих объятиях, то посмотрим, найдется ли еще дерзкий прелат или принц, который осмелится вырвать тебя из них? Да, наступил день моего торжества!

Когда пришел оруженосец с докладом о прибытии гонцов из Лилля и других городов, король приказал впустить баронов и рыцарей, которые толпами собирались поздравить его с победой.

С истинным величием и благосклонной приветливостью король вышел к ним навстречу и каждого приветствовал заслуженными похвалами.

– Благодарю вас за мужественное содействие, герцог Бургундский, – сказал он. – Если мы одержали ныне великую победу, то вам принадлежит изрядная доля славы. Епископ Бовезский, клянусь честью, секира в ваших руках имеет еще более силы, нежели епископский посох. Надеюсь, однако, что вы нашли в Евангелии текст, который позволяет прелату проливать кровь врагов своего государя?

– Государь! я не проливал крови, – отвечал прелат. – Важно вкладывать в слова истинный их смысл: сокрушать не значит резать.

– Само собой разумеется, – кивнул король с улыбкой. – И не мне оспаривать значение, которое принесло нам столько пользы… Граф Шампанский, мой юный друг, вы достойно заслужили рыцарские шпоры! Гийом де Барр, ты один стоишь всех рыцарей круглого стола… Ну а ты, Пьер де Дре, который весь свой век жалуется, – сегодня первый раз в жизни ты должен быть доволен: судьба не отказала тебе в случае отвешивать удары направо и налево.

– Государь, я воспользовался этим, – согласился рыцарь, – и весьма доволен, как вы справедливо заметили.

– По крайней мере, можно быть довольным – я видел тебя в деле, и не сплоховал. Ах, Куси, мой храбрый Куси, дайте-ка мне вашу руку: я оскорбил вас перед сражением, а вы отплатили мне благородством! Да, справедливо было сказано: дай Бог, чтобы у меня было побольше таких изменников как вы! Но я сообщу вам новость, которая вознаградит вас за легкомысленное слово. Теперь, господа, мы будем принимать изменников и определять их судьбу.

Филипп отдал приказание пажу, и пленников привели в шатер.

Первым был граф Солсбери. Боясь, как бы он не воспользовался беспорядком, неизбежным в сражении, его связали и в таком виде привели к королю Филиппу.

– Очень жаль видеть вас у себя при таких обстоятельствах, граф, – приветливо сказал король. – Ваша храбрость заслуживает лучшей участи. Но к чему эти веревки? – воскликнул он. – Кто осмелился так недостойно обойтись с благородным рыцарем? Развяжите его немедленно! Вы признаете себя пленником, граф Солсбери?

– Государь, напрасно бы я стал от этого отрекаться, – заметил англичанин.

– Сейчас вы будете освобождены на честное слово, но для проформы мне требуется поручительство. Кто из вас, господа, желает поручиться?

– Я, государь! – сказал Куси, выступая вперед. – Я ручаюсь за него жизнью и имуществом, как бы значительно оно ни было.

– Благодарю тебя, старый товарищ, – сказал Вильгельм, пожав рыцарю руку. – Все утро я тебя искал в надежде поменяться с тобой честными ударами, а встретил одного только силача епископа, который свалил меня с ног одним махом, как быка на бойне.

Многие знатные пленники подводились по очереди к королю, и король был приветлив со всеми, кроме своих мятежных баронов, и всем обещал вскоре назначить выкуп. Но когда появился Ферран, граф Фландрский, король нахмурил брови, и гнев обуял его при воспоминании о хвастливых речах этого легкомысленного аристократа, который говорил, что не пройдет и месяца, как он вступит с торжеством в Париж.

– Ну, мятежный вассал, говори: какой казни заслуживает твоя измена? Мы пригрели тебя, как змею на нашей груди, и считали за гостя и друга, а ты давно умышлял мятеж. Пускай же исполнится твое предсказание. Ты вступишь с торжеством в Париж, но только не на коне, а на потеху народу.

При этих словах Ферран побледнел.

– Государь, – сказал он, – я надеюсь, что вы подумаете, прежде нежели решитесь поступить со мной так строго. Я ваш вассал только по фландрским землям, но и это удел, который вошел в приданое моей жены. Я же сын независимого властелина, и моя жизнь…

– Твоя жизнь! – воскликнул король Филипп с презрением. – Не бойся за нее, я не из тех, кто вероломно убивает своих пленников. Я только приму меры, чтобы ты не мог больше бунтовать.

После этого король обратился к графу Булонскому, гиганту по росту, который дрался свирепее всех союзников, потому что не ожидал от короля пощады, так как был одним из главных зачинщиков союза, и еще прежде был повинен в возмущениях, которые сошли ему с рук.

– Рено Булонский, – сказал Филипп сурово. – Можешь ли ты сказать, сколько уже мятежей я тебе простил?

– Государь, – прогудел граф добродушно, – я никогда не был силен в подсчетах. Одно только знаю: вы прощали мне столько раз, сколько я и не надеялся. Да и не заслуживал…

– Хорошо! Когда будешь подводить итог, то не забудь прибавить и этот раз к прежним. Но клянусь небом, попробуй затеять еще один бунт, и он станет последним. Ступай, ты свободен!

– Так слушайте же, король Филипп, – отвечал граф искренне, – на этот раз вы прощаете не неблагодарного – на будущее я решился оставаться верным вашим вассалом, и, – продолжал он улыбаясь, – нас со старым моим другом графом дю Моном объединяет, что и мои и его намерения всегда неизменны как твердь земная.

– Ах, граф Жульен, и вы тут! – воскликнул государь. – А знаете, я чувствую большую охоту поставить вас в пример для всех: вы были самым неутомимым агентом этого заговора; вы объезжали все мое королевство, сеяли всюду раздор, подстрекали моих врагов. И если кто заслужил смерть, то это именно вы. А между тем вот сир де Куси, честный и храбрый рыцарь, который давно любит вашу дочь, и если вы дадите согласие на их брак, то голова ваша останется на плечах.

– Государь, я не могу дать согласия, потому что уже раз отказал этому рыцарю в руке моей дочери. Что я сказал, то сказал, и мои намерения неизменны, как твердь земная, и я соглашусь скорее положить голову под плаху, нежели переменить их.

– В таком случае плаха исполнит свое назначение. Уведите его! Знай только, старый поджигатель, что твое упорство ни к чему не поведет, и я отдам этому рыцарю дочь твою и поместья, как только ты получишь плату за свою измену.

Ярость вспыхнула в глазах сира Жюльена. Он закусил губу и побледнел, но не сказал ни слова, чтоб утишить гнев короля.

Тогда выступил Куси и, напомнив королю, что сир Жюльен был взят в плен его воинами, просил позволения самому переговорить с графом, чтобы объяснить ему дело в настоящем виде.

– Хорошо, поговорите с ним. Я предоставляю на вашу волю объявить ему условия, какие вам угодно, но хочу, чтоб он дал вам согласие на брак со своей дочерью, иначе он выйдет отсюда только на плаху.

– Что я сказал, то сказал, – пробормотал сир Жюльен.

– Мы это знаем, – возразил Куси. – Но не сказали ли вы также и того, что отдадите за меня Алису в тот день, когда Гийом де Ла Рош-Эймон будет мертв, а вы окажетесь моим пленником, и я буду в состоянии предложить вам имущество за имущество? Так знайте же, один из моих воинов убил Гийома де Ла Рош-Эймона в то время, когда тот бежал с поля сражения. Судьбе угодно было, чтобы вы попали ко мне в плен, и я думаю, что пожалованное мне королем право подарить вам жизнь и свободу может вознаградить то, что мне недостает со стороны имущества?

– Нет, – отвечал сир Жюльен, раздосадованный, что его поймали на слове. – Нет, что я сказал, то сказал…

– На минуту, граф дю Мон, – воскликнул Филипп, который перестал сердиться и начал потешаться над упрямством старика. – Если тут одна помеха – ваши поместья, то мы сейчас устраним ее.

– Тогда это будет дело иное, – отвечал граф Жюльен, который в сущности был очень рад, что избавляется от тяжкой необходимости поддерживать неизменность своей воли ценой самой жизни.

– А вот мы сейчас устраним, – подтвердил король и, обратившись к баронам, собравшимся в его палатке, он сказал: – Господа, кто из вас имеет право заседать в палате лордов, тот да удостоит меня минутой содействия!

В тот же миг все присутствующие пэры отделились и окружили короля. Филипп возвысил суровый голос:

– Граф Жюльен дю Мон! Мы, Филипп, король Франции, при помощи и выражая общее мнение наших пэров, объявляем вас виновным в государственной измене и повелеваем, чтобы все ваши замки, поместья и владения, так же как и все ваше движимое и недвижимое имущество было конфисковано в пользу государственной казны, которая распорядится ими по своему усмотрению.

– Таков наш приговор! – воскликнули пэры единодушно.

Граф дю Мон, несмотря на свою непоколебимость, вздрогнул и побледнел.

– Теперь, граф, – продолжал король, – вы не владеете ни одной пядью земли, а сир де Куси – властелин свободной земли. Вы его пленник, Гийом де Ла Рош Эймон умер, и все ваши условия соблюдены ненарушимо. Теперь мы требуем, чтобы и вы сдержали свое слово, иначе мы объявим вас бесчестнее язычника.

– И упрямее осла! – воскликнул граф Булонский, расхохотавшись.

– Что я сказал, то сказал, – отвечал старый граф угрюмо. – Сир де Куси, я обещал вам руку дочери на определенных условиях. Вы их выполнили, и она ваша. Но тем не менее, нельзя не признаться: жестока необходимость выдать дочь свою за нищего!

– За нищего? – воскликнул Филипп, и глаза его сверкнули гневом. – Знайте же, граф дю Мон, что сир де Куси по своему рождению и заслугам имеет право на руку любой принцессы, вдвое богаче вашей дочери… Да, Куси, прекрасные владения графа Танкарвильского принадлежат вам в силу завещания, составленного и подписанного графом и около десяти лет хранящегося в государственном казначействе. Побуждаемые государственными нуждами, мы расходовали бессрочные доходы, надеясь со временем возвратить их вам, в случае смерти графа, или самому графу, если тот вернется из Палестины. В этих действиях мы сообразовались с советами мудрого Бернара, пустынника Венсенского, душа которого вот уже десятый день как вознеслась на небо. Только теперь мы узнали, что благочестивый отшельник был сам граф Танкарвиль. Пост и всякого рода лишения изнурили его тело и до такой степени изменили лицо, что даже мы, искренний его друг, не узнали беднягу… Перед своей кончиной он написал нам письмо, исполненное мудрых советов, в котором просит для вас нашего благосклонного расположения, впрочем, давно заслуженного вами, и вы можете всегда быть в нем уверены… Во всяком случае, вы без сравнения и в тысячу раз выше этого упрямого старика, которому оказываете честь жениться на его дочери. В наказание же за его гордость и упорство мы жалуем вам и вашим потомкам все владения и имущества, конфискованные у него по приговору нашей палаты пэров, предоставляя на ваш произвол заботу успокоить старость графа дю Мона приличным содержанием.

Чтоб уклониться от благодарности Куси, король приказал представить остальных пленников. Граф Жюльен сгорал от стыда. Спеси у него поубавилось, но, надо сказать правду, что ему никогда не пришлось раскаиваться в том, что король поставил его в зависимость от великодушного произвола сира де Куси.

Заключение

Прошло шесть дней после сражения при Бувине; это время было употреблено королем Филиппом для принятия необходимых мер, чтобы обеспечить за собой плоды великой победы. По окончании всех забот он в сопровождении блистательной свиты рыцарей ехал по дороге, ведущей в замок Ролльбуаз.

Король торопил свиту, нетерпеливо желая возвестить свое торжество Агнессе Меранской и объяснить ей, что хотя римский двор еще не произносил приговора насчет его развода, однако это не беда, потому что отныне он имеет власть диктовать какие угодно условия своим врагам.

Назначенный им шестимесячный срок разлуки кончился, и Филипп решил безотлагательно водворить Агнессу в своем дворце.

Куси сопровождал короля и с не меньшим нетерпением спешил в замок Ролльбуаз, где его, не зная своей судьбы, ожидала Алиса, хотя решение об их с Куси браке было принято уже несколько дней назад. Это счастье было приобретено им столь достославными подвигами на поле брани. В те далекие времена пустой церемониал не воздвигал еще преграды между королями и его вассалами, и молодой рыцарь, в дни счастья опять предавшийся своему веселому характеру, всю дорогу потешал короля задорным смехом и остроумными шутками.

Смерть графа д’Оверня была единственным печальным событием, которое при воспоминании набрасывало траурную тень на его мысли. Но молодой человек был еще в том счастливом возрасте, когда смерть не оставляет в сердце глубокого рубца, притом граф д’Овернь пал как истый рыцарь, с оружием в руках защищая своего короля. Пал на груду врагов, сраженных его рукой, и своим благородным самоотвержением стяжал себе бессмертную славу.

В глазах Куси и по рыцарским убеждениям того времени такая смерть была достойна зависти, и к его сожалениям примешивалась гордость, что его собрат по оружию был такой знаменитый воин, и эта мысль умеряла горечь утраты.

В двух милях от Ролльбуаза Куси, весело разговаривавший с королем, вдруг увидел голубя, пролетавшего над их головами, и, указывая на него, сказал:

– Посмотрите, государь, ведь это, наверное, вестник, и мне кажется, что я вижу письмо у него на шее.

– Нет ли у кого-нибудь сокола? Тысячу безантов не пожалел бы я, чтоб иметь под рукой своего сокола! – воскликнул король в сильном волнении, что весьма удивило сира Ги.

У одного пажа был сокол на руке. Услышав восклицание короля, он в ту же минуту снял колпачок с сокола и спустил его в погоню за голубем.

– Благодарю, молодой человек! – воскликнул король, обрадованный. – Ты оказал нам большую услугу, и мы этого не забудем. – Обратившись к Куси, он продолжал: – Только бы сокол не пренебрег этой добычей, как недостойной его. – Потом, заметив сильное удивление на лице молодого рыцаря, сказал: – Голубь выпущен из Ролльбуаза: я сам привез его туда. Он аскалонской породы, и я сразу узнал его. Видно, случилось что-нибудь очень важное, если Агнесса посылает его.

Между тем сокол, высоко поднявшись, парил над голубем и вдруг налетел на него и принес его, трепещущего, в руки пажу, который вырвал бедного голубя из когтей хищника и подал королю.

Филипп развязал ленту, к которой прикреплено было письмо, и отпустил птицу на свободу. Голубь встрепенулся, испуганно встряхнул крылышками и споро полетел прямо в Париж.

С лихорадочным нетерпением король развернул бумагу. При первом взгляде он побледнел и, не говоря никому ни слова, не обращая даже внимания, следуют ли за ним, пришпорил коня и помчался.

Он остановился только у ворот замка Ролльбуаз. Когда Филипп проезжал через подъемный мост, ему бросились в глаза печальные и тревожные лица встречающих.

– Где королева? Как ее здоровье? – вскричал он.

И не дождавшись ответа, въехал во двор, соскочил с лошади и стремительно бросился в те комнаты, где вместе с Агнессой провел первые месяцы супружеского счастья. Именно поэтому, как ему было известно, она оказала этому замку предпочтение перед всеми другими.

При входе донеслись до него отголоски торжественных звуков. Он остановился на минуту у дверей, чтобы дать время утихнуть сильному волнению и биению сердца. Но ожидание не успокоило, а усилило тревогу. Он отдернул портьеру и вошел. Ночь приближалась, и темные тени проникали уже в комнату. В амбразуре окна горела свеча, и при ее тусклом свете он увидел свою брачную постель с надгробными украшениями, священнослужителей, стоявших на коленях рядом с плачущими женщинами. Молодая девушка, совсем незнакомая ему, склонившись над постелью, поддерживала в своих объятиях голову женщины, лицо которой покрыто было смертельной бледностью.

Он задрожал и сделал шаг вперед. Король отказывался верить своим глазам. Неужели это безжизненное, исхудалое существо с посиневшими губами, потухшими глазами, неужели эта добыча, призываемая смертью, и есть его Агнесса? Агнесса, которую он так недавно прижимал к своей груди, Агнесса, блистающая молодостью и красотой?

Ему все еще хотелось сомневаться, но одна из прислужниц, нечаянно увидев его, вскрикнула, все оглянулись, и даже Агнесса открыла глаза.

Королева увидела Филиппа, и в ее глазах блеснула последняя искра жизни, уже покидавшей ее.

Бледная, тихая улыбка озарила лицо умирающей, и она протянула к нему руки. Филипп с громким рыданием бросился к ней и прижал к своему сердцу.

Последнее дыхание Агнессы испарилось в этом поцелуе. Тихо склонилась ее голова на грудь Филиппа, и она заснула мирным сном смерти.

Сноски

1

Генрих I – король Франции в 1031–1060 гг. Представитель династии Капетингов.

2

Людовик VII – король Франции в 1137–1180 гг. Отец Филиппа Августа.

3

Имеется в виду Ричард I Львиное Сердце, король Англии (1189–1199), брат Иоанна Безземельного.

4

Католическая молитва.

5

Камнеметная военная машина тех времен.

6

Машина, метающая стрелы.

7

Аналогий – низенькое кресло, на котором молятся католики.

8

Крона – пять шиллингов.

9

Имеется в виду Розамунда Клиффорд, любовница короля Генриха II, которой здесь приписывается роль матери Вильгельма Солсбери. По последним данным его матерью являлась графиня Ида де Тосни.

10

Оттон IV (1176–1218) – король Германии с 1198 г., император Священной Римской империи с 1209 г.

Content

Эрнест Дюплесси
Филипп Август

Предисловие

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Заключение

Сноски