Сара Хепола

Трезвый дневник. Что стало с той, которая выпивала по 1000 бутылок в год

Для всех, кто ищет себя.

Sarah Hepola

Blackout: Remembering the Things I Drank to Forget

© 2015 by Sarah Hepola.

Затмение

Прелюдия

Город огней

Я в Париже по заданию редакции журнала, и это непередаваемо здорово, а также здорово звучит. Ужинаю в ресторане настолько роскошном, что с трудом удерживаюсь от страстного желания уронить вилку, чтобы посмотреть, как быстро ее подберут. Я пью коньяк, напиток королей и рэп-звезд, и мне нравится, как бокал лежит в изгибе моей ладони, а янтарная жидкость омывает его стекло, когда я выписываю восьмерку.

Около полуночи загружаюсь в такси с моей подругой, и ночь начинает дробиться, заикаться и терять фрагменты. Она прислоняется ко мне, вокруг ее лица намотан шарф. Холодно, и мы жмемся на виниловом сиденье, слишком пьяные, чтобы избегать столкновений наших ног. Дома улицы смазанно проносятся мимо нас. Задние фары такси превратились в размытое красное пятно. Каким образом мы приехали так быстро? Мгновение назад мы еще смеялись в такси. И вот я стою на улице одна.

Прохожу через парадную дверь моего отеля в лобби. Каблуки цокают по белому камню. Это тот ночной час, когда, образно говоря, на каждом полу найдется банановая кожура, и если я не буду осторожна, то растянусь по нему и мне придется объяснять консьержу, почему я такая веселая и неуклюжая. Так что я продвигаюсь крайне осторожно и надеюсь, что это не слишком заметно.

Я обмениваюсь шутками с консьержем – немного актерской игры, чтобы доказать, что я не особо-то и пьяна, и горжусь тем, как твердо звучит мой голос. Не хочу, чтобы он подумал, что я – очередная американская девица, которая спускает деньги на выпивку в Париже.

Последнее, что слышу, – стук моих каблуков, как звук метронома[1], эхом отзывающийся в лобби. И затем – ничего. Ничего, черт возьми.

Такое иногда случается со мной. Занавес, падающий посреди акта и отсекающий минуты и даже часы, которые остаются во тьме. Но со стороны никто бы этого не заметил. Кто угодно просто увидел бы женщину, которая направляется куда-то по своим делам, – и не смог бы предположить, что ее память раздробилась на части.

Может, вы не знаете, о чем я говорю. Возможно, вы – умеренно пьющий человек, выпиваете максимум два бокала вина и покидаете вечеринки до полуночи. Возможно, вы – один из тех товарищей, которые надолго растягивают бокал виски на весь вечер и никогда не топят себя в выпивке.

Но если вы похожи на меня, то знаете, что такое: пробудиться и, как от удара молнии, понять, что на месте важных событий в вашей памяти – пустота.

Такие провалы – неотъемлемая часть моих вечеров.

Не знаю, сколько времени я теряю в этой темноте. Или что в этот момент происходит. И когда занавес поднимается снова, вот что я вижу.

Кровать, и я на ней. Неяркий свет. Мои лодыжки обвивает простыня – мягкая и прохладная. Подо мной парень, которого я раньше никогда не видела, и мы занимаемся сексом.

Стоп. Это правда? Я занимаюсь сексом с мужчиной, которого никогда не видела прежде. Такое ощущение, будто меня закинули в чье-то чужое тело. В чью-то чужую жизнь. Но кажется, мне все нравится. Это подтверждают звуки, которые я издаю.

Комната постепенно входит в фокус, и мое тело завершает свою эротическую пантомиму. Я обессиленно лежу рядом и сплетаю свои ноги с его. Интересно, должна ли я быть обеспокоена сейчас? Но в любом случае мне не страшно. Не хочу сказать, что я такая смелая. Я про то, что, если бы о мою голову разбили сейчас кусок фанеры, то продолжила бы точно так же улыбаться.

Парень неплохо выглядит. Немного лысоват, но глаза у него добрые. Они мерцают в полумраке. И я думаю о том, что кто бы ни подцепил его, она проделала отличную работу.

«Ты действительно знаешь, как вымотать парня», – говорит он. Я веду пальцами по его лицу. Кажется нечестным, что он знает меня, а я его нет. Но как прояснить эту ситуацию?

Извини, но ты кто такой и почему мы трахаемся?

«Мне надо идти», – говорю я ему.

Он издает нервный смешок. «Ты только что сказала, что хочешь остаться».

Так что я остаюсь с незнакомцем в полутемной комнате с видом на город, который не является моим домом. Окно тянется во всю стену, и я смотрю на мерцающие огни. Я легко поглаживаю его грудь. Это кажется уместным и вежливым. Он ласкает мои волосы и подносит мою руку к губам, и, если бы кто-то наблюдал за нами, в его глазах мы бы выглядели как двое влюбленных.

Отключка – это необходимость распутать загадку. Это работа детектива, только речь о вашей собственной жизни. Отключка – это:

Что произошло вчера вечером? Кто ты, и почему мы трахаемся?

Я лежу в его объятиях, и у меня масса вопросов. Но один из них намного серьезней, чем другие. В литературе обычно это вопрос, с которого начинаются грандиозные приключения, герои немедленно оказываются в каких-нибудь густых зарослях и прорываются сквозь них с помощью мачете. Но для пьющего человека с регулярными отключками это вопрос, с которого начинается очередная суббота.

– Как я сюда попала?

Введение

Женщины, которые пьют

Мне было 33 года, и днем я лежала на футоне[2] и смотрела ток-шоу, потому что могла себе это позволить. Я была независимым журналистом в Нью-Йорке, и это было похмелье.

В шоу обсуждали запрещенные снотворные. Гамма-гидроксибутират, рогипнол и прочие так называемые «наркотики изнасилования».[3] Был 2007-й, но я слышала об этих препаратах с конца 90-х: бесцветные вещества без запаха подсыпали в напиток, чтобы стереть память – будто сцена из научно-фантастического фильма. Совсем недавно я посмотрела криминальную драму, в которой героине подсунули такое снотворное и она проснулась в доме отрицательного персонажа. Время от времени разные заботливые знакомые (включая и мою собственную мать) волновались, что эта невидимая угроза представляет для меня серьезную опасность. Ведущий ток-шоу, со своей стороны, был очень обеспокоен.

– Девушки, следите за тем, что вы пьете в барах и клубах!

У меня же была другая «проблема» – алкоголь. Хотя я бы не ставила слово «проблема» в кавычки. Однажды утром я проснулась в квартире симпатичного британца. Надувной матрас сдулся, потому моя задница елозила по полу.

Последняя вещь, которую я помнила, была ночная прогулка с моей подругой Лайзой до метро. Она держала мои руки в своих. «Не иди домой к тому парню», – сказала она, и я ответила: «Обещаю, что не собираюсь даже».

После я вернулась в бар, и он заказал нам еще по одной.

Причиной этому было волнение от предстоящей жизни в Нью-Йорке, воодушевление, которое я надеялась найти, когда уезжала из Техаса в 31 год на «Хонде», загруженной книгами и моим разбитым сердцем.

Я понимала, что этот город – не яркая фантазия, изображенная в чарующих фильмах с Одри Хепбёрн или в лентах Вуди Аллена, не волшебная картинка из приключений четырех выдуманных телеканалом HBO леди.

Но мне хотелось собственных историй, и я поняла, что выпивка – лучший вариант для поиска приключений.

Лучшие вечера те, о которых потом точно будешь жалеть.

«У меня был секс со случайным британцем, и я проснулась на сдувшемся матрасе», – такое сообщение получила моя подруга Стефани.

«Поздравляю!» – эсэмэснула она в ответ.

«Потрясно». «Дай пять». «О да». Такие ответы я получила от подруг, которым сообщила о своем пьяном приключении.

Большинство моих друзей были женаты к этому моменту. Иногда они задавались вопросом, что значит – быть одиноким в их годы, в 30 с лишним лет.

Шататься по городу в два ночи. Поднимать к небу стакан мартини и быть готовым принять что угодно, что только после этого бокала может произойти.

Не быть в отношениях в мои 33 года было комфортно. Я не была так уж одинока – с таким-то количеством реалити-шоу по ТВ. Программы о дизайне. О шеф-поварах. О музыкантах, которые когда-то были известны. А то ток-шоу о снотворных давало понять, что быть незамужней женщиной рискованно и стоит быть настороже, но я была глуха к таким предупреждениям. Какие бы ужасы в мире ни существовали, я была совершенно уверена, что гаммагидроксибутират в число моих проблем не входит.

Один раз я так набралась на вечеринке, что проснулась в чужом доме на собачьей подстилке.

– Ты не думаешь, что тебе что-то подкинули? – спросила у меня подруга.

– Да, кто-то подкинул мне десять порций выпивки, – ответила я.

Книги об алкоголизме часто говорят о «скрытом алкоголизме» у женщин. Так принято считать уже много десятилетий. Бутылки, спрятанные за цветочными горшками. Трясущиеся руки и короткие жадные глотки, когда никто не видит, потому что «общество смотрит с презрением на пьющих женщин».

Я смотрела на них задрав голову. Мое сердце было отдано бунтаркам, курильщицам, девушкам в брюках – всем тем, кто дал отпор истории и ударил по прошлому. В колледже мы пили как мальчишки. После колледжа мы бродили по барам с парнями, а потом, когда появились средства, а свобода жизни без детей осталась при нас, мы опустошали бутылки «Каберне» за ужинами со стейком и обсуждали самые лучшие коктейли с текилой.

Я присоединилась к женскому книжному клубу, когда мне было под 30 лет. Он назывался «Сучки и книжки», и в то время это казалось забавным. Мы собирались один раз в месяц и балансировали на коленках маленькими белыми тарелочками с сыром бри и крекерами, обсуждая Энн Пэтчетт[4] и Огюстена Берроуза[5], вливая в себя вино. Реки вина. Водопады вина. Вино и откровенности. Вино и атмосфера сестринства.

Вино стало нашим социальным клеем, механизмом, объединяющим нас. Нам было нужно вино, чтобы отключить долбящие по мозгам отбойные молотки нашего собственного перфекционизма и открыть наши секреты. Вино было центральной частью званых обедов и расслабленных вечеров дома. Оно требовалось и для событий, связанных с работой, и для торжеств. Даже не будем упоминать слово «холостячка». Друзья перенесли свои свадьбы из церквей в рестораны и бары, где официанты подавали шампанское, прежде чем невеста успевала появиться. У классных матерей были детские праздники, дополненные «Шардоне», – они не позволяли, чтобы процесс воспитания детей лишал их приятного общения. В некоторых магазинчиках продавали ползунки с текстом: «Мамочка пьет из-за того, что я кричу».

Я писала истории о том, как выпиваю. Некоторые были вымыслом, а некоторые – чистой правдой, и мне нравилась привлекательная комическая интонация, которую я подобрала для них и которая не позволяла определить, что в этих рассказах беллетристика[6], а что – реальность. Я написала о том, как надраться до четырех дня (правда), проснуться после тяжелой вечеринки на музыкальном фестивале рядом с Чаком Клостерманом[7] (неправда), хлопнуть несколько рюмок на скорость с незнакомцами и выпить сырного соуса из одноразовых стаканчиков (более-менее правда).

В наше время женщины славятся осуждением друг друга – того, как мы воспитываем детей, как выглядим в купальнике, как рассматриваем вопросы расы, гендера, социального статуса. Неважно, насколько дерзкими и нетрезвыми были мои рассказы, я никогда не чувствовала, что меня за них осуждают. Напротив, я полагала, что женщины смотрят на меня с уважением.

В районе 2010 года в нашу жизнь вошли неуклюжие, вдрызг пьяные героини. «Дневник Бриджит Джонс» был будто дерево, пустившее тысячи побегов. Кэрри Брэдшоу стала медиаимперией. Челси Хэндлер[8] выстраивала свой бренд, играя роль женщины намного более пьяной и глупой, чем она, вероятно, была. (Разве было на тот момент название книги более показательное, чем ее «Водка, ты там? Это я, Челси». Страстное стремление к духовному освобождению, невинности молодежной литературы и к водке Grey Goose.) Мои умные успешные подруги от корки до корки изучали номера Us Weekly, журнала о новостях из мира звезд, пока номера газеты The New Yorker валялись на угловом столе, и вчитывались в детали жизни известных тусовщиц. В век домашнего порно и снимков половых органов не было ничего острого и шокирующего в моих заявлениях вроде: эй, слушайте все, я навернулась с барного стула!

А иногда было интересно, что думает моя мать. «Ну, я полагаю, что ты все преувеличиваешь», – сказала она однажды. В своем рассказе я только что написала, что выпила шесть порций пива. «Я не думаю, что женщина сможет столько выпить за ночь», – сказала она. И моя мать была права: на самом деле эти шесть порций были куда ближе к восьми.

Они как-то очень быстро прибавлялись! Две порции дома, пока собиралась, три – с ужином, три пинты в баре после. И той ночью я даже была в состоянии вести подсчет.

Моя мать никогда не пила, как я. Она максимум потягивала вино понемногу. Леди #Один-стакан-за-ужином. Она говорила, что отрывалась на вечеринках братства колледжа, танцуя в гольфах – и эта фраза говорит о том, до чего она НЕ доходила, – но я никогда не видела ее пьяной и не могла представить, на что это будет похоже. Когда ее семья собиралась вместе, мои шумные ирландские дяди сидели в отдельной комнате, распивая виски и хохоча так, что стены дрожали, в то время как моя мать и ее сестра занимались детьми. К черту такое! Я хотела быть душой вечеринки, а не тем, кто убирает мусор, после того как все закончилось.

К тому моменту, как я достаточно выросла, чтобы начать пить, культура изменилась, отлично подстроившись под мои желания. В течение нескольких поколений женщины были трезвенницами, сторожевыми псами, ответственными наблюдателями – в конце концов, именно женщины стояли за принятием «сухого закона», – но когда место женщины в обществе стало меняться, начало меняться и потребление ими алкоголя, и феминистки 70-х установили равенство и в распитии алкоголя. За следующие десятилетия, когда мужчины отворачивались от бутылки, женщины не делали этого, так что к 21-му веку они свели к минимуму этот гендерный разрыв.

В отчете CDC (Центр по профилактике и контролю заболеваемости) от 2013 года сообщается об «опасной проблеме со здоровьем» для женщин в возрасте 18–34 лет, особенно для белых и латиноамериканок, – о беспробудном пьянстве. Почти 14 миллионов женщин в стране устраивали себе в среднем по три вечеринки в месяц, выпивая по шесть напитков за один раз. Наверное, слишком много книжных клубов развелось!

Стоит отметить, что сейчас в США пьет меньше людей, чем в 70-х годах, когда был алкогольный пик. Среди прочих факторов на это повлияло и повышение возраста, с которого разрешается употреблять спиртные напитки, и отказ от неторопливых «ланчей с тремя мартини». Но определенная группа женщин сделала выпивку публичной и неотъемлемой частью своей культуры.

Молодая, образованная и нетрезвая: на этом образе я и строила жизнь.

Я не задумывалась о том, что провожу почти все вечера в баре, потому что это делали все мои друзья. Я не задумывалась о том, что бутылка вина – обязательное условие для любого трудного разговора – да и для любого разговора вообще, – потому что именно это я видела в фильмах по ТВ. Бокалы с белым вином стали неотъемлемой частью душевного разговора. Дзынь-дзынь, за нас!

Empowerment. Расширение прав и возможностей женщин. Сила женщин. Равенство женщин. Ключевое слово для 21-го века. Все – от строительства школ в странах третьего мира до имейлов с фотками вашей задницы, которые вы посылаете незнакомцам, – все стало частью Empowerment. В течение многих лет над моим рабочим столом висела вырезка из таблоида Onion: «Сейчас женщины становятся сильнее благодаря всему, что они делают». Это значит, насколько женщины хотели реальной власти, но насколько процесс ее получения был для них противоречив. Эпиляция волос на лобке было Empowerment. Череда шотов Егермейстера в баре было Empowerment. Мне только жаль, что они не дали мне сил не вмазаться в уличный столб.

Я действительно переживала, что пью слишком много. На самом деле я волновалась об этом уже долго. Однажды, заходя ночью в клуб, я разбила колено. Я падала с лестниц (множество раз). Иногда я просто соскальзывала вниз по ступеням – проблемы с гравитацией, как я шутила, – и добиралась до низа лестницы в состоянии тряпичной куклы. И я не уверена, что из этого было более безумно: то, что я пила столько времени, сколько пила, или что я продолжала носить каблуки.

Думаю, что я знала, что я в беде. Тихий голос внутри меня всегда знал. Я не скрывала, что пью, но скрывала, как мне больно и плохо от этого.

Мне было 20 лет, когда впервые стала волноваться, что пью слишком много. Я взяла одну из брошюр в поликлинике. У вас проблемы с алкоголем? Я училась в колледже. И была совершенно уверена, что у всех, кого я знаю, проблемы с алкоголем. Мой фотоальбом был живым тому доказательством: мой друг Дэйв, с бутылкой виски Jim Beam у рта; моя подруга Энн, вырубившаяся на диване, но все еще удерживающая в руке красный пластиковый стаканчик. Яркие картины кутежа и попойки.

Но в том, как я пью, было что-то настораживающее. Друзья приплелись ко мне в воскресенье, когда квартира все еще была разгромлена и пропитана вонью и сожалением.

– Эй. Слушай. Нам надо поговорить.

Они старались, чтобы это прозвучало обычно, будто мы собирались болтать о мальчиках и лаке для ногтей, но следующие восемь слов для меня были как иглы, загнанные под кожу.

Ты помнишь, что сделала вчера ночью?

Итак, брошюра из поликлиники. Далеко не новая, тонкая тетрадочка. Она, вероятно, пылилась на стойке с 1980-х годов. Язык, которым она написана, был паникерским и патерналистским[9] (слово, которое я тогда только узнала и любила использовать).

У вас когда-либо было похмелье? Я вас умоляю. Я чувствовала жалость к застенчивым скромницам, ответившим «нет» на этот вопрос. Алкоголь, по крайней мере три раза в неделю, был такой же неотъемлемой частью моего процесса образования, как и выбор специальности. Мои друзья и я не тусили ни с кем, кто не любил бы отрываться. Было что-то настораживающее в людях, которые отказывались от хорошей попойки.

Следующий вопрос: вы когда-либо пили, чтобы напиться? О господи. А зачем еще человеку пить? Чтобы вылечить рак, что ли? Это было тупо. Я ехала в клинику, ощущая реальный страх, но теперь я уже чувствовала себя очень глупо за этот драматизм.

Вы когда-либо отключались? Стоп. Вот тот самый вопрос. Вы когда-либо отключались? Да. Я вырубилась, когда напилась в первый раз, а потом это случилось снова. И снова. Некоторые отключки были мягкими, просто последние несколько часов вечера превращались в нечто расплывчатое и размытое. Но другие были откровенно дикими. Как та, что привела меня в клинику: накануне я проснулась в доме своих родителей и понятия не имела, как я туда попала. Эти три часа попросту отсутствовали в моей голове.

Во время неприятных разговоров с моими друзьями я недоверчиво слушала, как они рассказывали обо мне, и это больше походило на истории про моего злого двойника. ЧТО я сказала?! ЧТО я сделала?! Но я не хотела признаваться в том, как мало я помню. Надеялась покончить с этими беседами как можно быстрее, поэтому просто кивала и сказала, как ужасно себя чувствую из-за того, что сделала (независимо от того, что именно сделала). Применю обезоруживающее понимание: Я слышу вас. Я вас слышу.

Другие вопросы в брошюре выглядели нелепо и смешно.

Вы пьете каждый день? Вы когда-нибудь оказывались в тюрьме из-за того, что пьете? Мне это казалось худшими реалиями жизни подзаборных пьяниц. Я все еще закупалась в GAP. У меня все еще стоял ночник с Винни-Пухом. Нет, меня не сажали в тюрьму, и нет, я не пила каждый день. И я вздохнула свободно, наткнувшись на эти вопросы, словно они автоматически исключали меня из числа тех, для кого реальная проблема.

Я была классическим представителем студенческой молодежи. Любила пиво, любила изысканность красного вина, мне нравилось прекрасное и жаркое опьянение, которое дарил бурбон. Иногда я доходила до такого состояния, что лила алкоголь на голову и одновременно с этим пела песни, пребывая в каком-то сумеречном сознании, которое потом не могла толком воскресить в памяти.

Я не бросила пить в тот же день. Разумеется, нет.

Но я ушла из клиники с пониманием, что алкоголь – безумие, которое только усугубляется со временем, и что отключки – граница между двумя типами питья.

Один – фейерверк в вашей крови. Другой – утянет вас на дно и погребет вдали от любого света.

Я прикинула, что если останусь на середине, в пограничной серой зоне, то, должно быть, со мной все будет в порядке. Отключки это плохо, но в конечном итоге из-за них одних нечего поднимать шум, верно? Ведь не я одна забываю, что было в ночь веселой алкогольной вечеринки, правильно? Да и не так уж часто это со мной происходит.

На вечеринке несколько месяцев назад моя подруга танцевала в гостиной в костюме гигантской рыбы. Утром, когда мы смотрели на сверкающую ткань, кучей валяющуюся на полу, она спросила: «Что этот костюм здесь делает?»

Я вздохнула с облегчением и благодарностью. Не только со мной одной такое случается. Слава богу.

В мои 20 подруги названивали мне, чтобы тихим голосом сообщить, что проснулись рядом с каким-то парнем. Не я одна такая. Слава богу.

В мои 30 у меня был обед с веселым парнем, который хвастался своими отключками. Он называл их «путешествиями во времени», и это звучало весьма эффектно, будто он говорил о своей супергеройской способности. Дело не в том, что он пил слишком много порций Лонг-Айленда, а в том, что он пробивал дыру в пространственно-временном континууме.

К тому моменту я уже тоже смеялась над своими отключками. Я часто шутила, что создаю сериал «CSI: Похмелье», потому что была вынуждена обследовать квартиру как эксперт-криминалист, перерывая бумажки и прочий хлам, чтобы вспомнить о событиях прошлой ночи.

Представляла, как сижу у кровати в классических одноразовых синих перчатках и вытаскиваю каждый сомнительный предмет длинным пинцетом. «Эта смятая обертка дает понять, что наша жертва была голодна, – заключаю я, удерживая фольгу на весу и рассматривая ее, – скорее всего это запах тако с говядиной».

Странно, каким образом женщина, напуганная своими провалами в памяти, становится женщиной, которая обращает на них внимания не больше, чем на неоплаченный счет за кабельное ТВ. Но любому алкоголику знаком постоянный пересмотр и изменение границ относительно того, что нормально, а что уже нет.

Я начала думать об отключках как о небольшой плате за приобщение к величественному процессу питья.

Было что-то изысканно-хаотическое в том, чтобы позволить ночи течь своим чередом – как подбросить монетку, – и только утром разбираться, что же произошло. Вы еще не видели новую серию «CSI: Похмелье»?

Но есть момент, когда вы падаете с лестницы, оглядываетесь и понимаете, что никто больше этому не удивляется. Мне 35 лет, я знала, что пью слишком много, но полагала, что так или иначе смогу управлять процессом.

Сходила к психотерапевту, и когда я сказала ей об отключках, она чуть не ахнула. Я ощутила ее беспокойство и немедленно отозвалась внутренним протестом. Ее тон был паническим, как в той брошюре, которую я читала давно, но если наведаться на любую вечеринку с алкоголем, это докажет, что раз отключки приводят к алкоголизму, большинство из нас обречено.

– У всех бывают отключки, – сказала я ей.

Она встретилась со мной глазами:

– Нет, не у всех.

Много лет меня ставили в тупик отключки, но механизм их возникновения прост. Кровь достигает определенного уровня насыщения алкоголем и выключает гиппокамп. «Гиппокамп» – занятное слово, напоминает имя персонажа детской книги. Я представляю себе зверя с подергивающимся носом и длинными ресницами. Но на самом деле это часть мозга, ответственная за создание долгосрочных воспоминаний. Если вы выпиваете порядочно, зверь перестает шевелиться. Отключка. Никаких воспоминаний.

Краткосрочная память все еще работает, но она вмещает менее двух минут, что объясняет, почему пьяные могут участвовать в разговоре полноценно, но спустя какое-то время они повторяются. Мой друг называет это «попасть в пьяную петлю». Повторение только что сказанного – классический признак отключки, хотя есть и другие. «Твои глаза мертвые, как у зомби, – сказал мне однажды мой молодой человек, – Будто тебя вообще здесь нет». У людей в отключке часто бывает отсутствующий стеклянный взгляд, как будто их мозг вырублен. И отчасти так и есть. Несмотря на то что некоторые пытались определить момент отключки, большинство так и не смогли. Это состояние коварно. Ее проявления варьируются от человека к человеку, от ночи к ночи. Так одна напившаяся наденет на голову абажур, в то время как другая будет тихо сидеть и смотреть в одну точку. Нет никакой загорающейся красной лампочки, которая могла бы предупредить людей вокруг, что ваш мозг ушел в офлайн.

А еще люди в отключке могут быть на удивление деятельными. Это стоит подчеркнуть отдельно, так как распространено мнение об отключке как о потере сознания после слишком большого количества выпитого. Но в отключке человек вовсе не тих и неподвижен. Вы можете говорить и смеяться, очаровывать людей у бара историями из вашего прошлого. Вы можете зажигательно исполнить песню «Little Red Corvette» Принса в караоке. Вы можете жадно лапать человека, имя которого даже не спросили. На следующий день у вас в голове не будет и намека на эти действия, как если бы их не было вовсе. Воспоминания потерялись в отключке, они уже не вернутся. Простая логика: информация, которая не была сохранена, не может быть восстановлена.

Но некоторые отключки проходят хуже, чем прочие. Менее серьезная и более распространенная ее форма – фрагментарная отключка, или частичная отключка – она похожа на мигающую лампу в голове. Возможно, вы запомните, как заказали напиток, но не сможете осознать, как подошли к бару. Возможно, вы запомните, как поцеловали вон того парня, но в памяти не зафиксируется, кто сделал первый шаг.

А есть и тотальные выпадения из памяти, когда она отключается полностью. Такие у меня и были. Свет гаснет и не включается в течение многих часов.

Обычно я приходила в себя на следующее утро. Единственным исключением была ночь в Париже, когда я вернулась в мир в номере отеля. Даже не представляю, из-за чего сознание оставалось со мной так долго той ночью.

Мы знаем базовые законы отключки, но все еще не понимаем все нюансы и сложности. Разве есть что-либо более обширное и непостижимое, чем человеческий мозг? Спросите любого, у кого одного из родителей отобрала деменция или чей супруг получил травму головы. Что мы помним, как мы помним, почему мы помним: сложнейшая головоломка, лучше всего изученная людьми в халатах, а не девицей, которая раньше пила так много пива, что могла закусить сырыми хот-догами, обмакнув их в гуакамоле.

Один из людей в халатах – Аарон Уайт, ведущий эксперт в этой области. Уайт – директор исследовательской программы в Национальном институте проблем злоупотребления алкоголем и алкоголизма, и он ответил на часть моих вопросов. Я всегда думала, что мои отключки были вызваны определенным видом алкоголя (в частности, так называемым «коричневым алкоголем» – бренди, виски, красным вином). Согласно Уайту, «коричневый алкоголь» ничем здесь не отличается от «прозрачного» – водки, джина, белого вина. Дело не в типе напитка, а в количестве алкоголя в крови и том, насколько быстро вы добираетесь до его определенного уровня. Фрагментарные отключки начинаются при содержании алкоголя в крови приблизительно.20, в то время как полные отключки – при содержании алкоголя в крови около.30 (0,1%BAC ~ 1‰ (промилле).

Уайт привык к неведению людей, потому что культура питья идет в полном отрыве от осознания его опасностей. «Если бы на заправках продавали наркотик, который отключает области мозга так, чтобы человек мог функционировать с амнезией, то он бы стремительно заканчивался», – говорит Уайт.

У певицы Кэти Перри был хит об отключке в 2011 году:

«Это было как в тумане,

Но я уверена, что все было круто!»

Уайт видит эту проблему иначе. С клинической точки зрения, как он говорит, это похоже на раннюю стадию болезни Альцгеймера[10].

Чем больше я узнавала об отключках, тем чаще задавалась вопросом, почему раньше читала о них так мало. Читала статьи, рассказывающие о наркотиках, к которым было приковано большое внимание – о том, как экстази или метамфетамин или героин порабощают мозг. Читала о том, жертвами каких новых наркотиков могут оказаться ваши дети-подростки. Нафталин, соли для ванн. Наблюдала панику по поводу рогипнола[11]. И все же я никогда не читала научную статью, не видела передачу, в которой бы обсуждались провалы в памяти из-за алкоголя. Это – угроза, скрывающаяся на самом виду.

Я обсудила рогипнол с Аароном Уайтом. Рогипнол не миф, но исследования дают понять, что страх значительно превосходит реальное положение вещей. Часто люди доходят до этого состояния и без препарата, считая, что виноват он. Большинство просто не понимает, насколько широко распространена эта проблема. Например, алкоголь может плохо взаимодействовать с прописанными лекарствами. Рогипнол находится в бензодиазепиновой семье[12] препаратов, часто прописываемых от тревожных расстройств и бессонницы. Ативан, ксанакс, лунеста – одни из самых популярных лекарств на рынке – все могут создать эффект амнезии, если употреблять их с алкоголем.

Мой психотерапевт был прав. Не у всех бывают отключки. У большинства людей не будет и одной за всю жизнь. Но они не редки среди пьющих. Правильнее даже сказать, широко распространены. Исследование 2002 года, опубликованное в Журнале Американского колледжа здоровья студентов, показало, что среди пьющих в университете Дьюка больше половины испытывали проблемы с памятью.

Я находилась в опасности, даже несмотря на то, что не сознавала этого.

Пьющие до отключек склонны крепко держаться за свою дозу алкоголя.

Если вы бежите в туалет после третьего «Космополитена» или заваливаетесь храпеть после второй «Маргариты», в вашей крови не будет достаточно алкоголя, чтобы машина заглохла. Я очень гордилась тем, как я пью. Я пила быстро и много. Была запойной, метко швыряющей пустые бутылки в мусор и откупоривающей крышку следующей с лукавой улыбкой на губах. Хотите посмотреть, как я и эту прикончу, мальчики?

Мой рост – 157 см. Мне нужен стул-стремянка, чтобы дотянуться до включателя потолочного вентилятора, и все же я пила как мужик ростом 192 см. Вдобавок я как-то приняла «гениальное» решение пропускать мой ужин, пытаясь сократить калории, потому что хотела вернуться к 42-му размеру: такие платья висели в дальней части моего шкафа.

Факторы риска: генетическая предрасположенность к удерживанию алкоголя внутри, быстрое питье и пропуски еды. О, и еще один: быть женщиной.

В течение долгого времени считалось, что отключки бывают только у мужчин, также и про проблемы с алкоголем. Но теперь исследователи показывают, что женщины больше подвержены отключкам, чем мужчины. Алкоголь усваивается нашим организмом иначе. Наши тела меньше. Гормоны могут влиять на скорость нашего опьянения. Это биология. Природа, как оказалось, настаивает на некоторых двойных стандартах.

Истории, которые мужчины и женщины рассказывают об этом, тоже отличаются. Алкоголь разбирает нас полностью, оставляя самые базовые установки. Наше рычание, нашу животную сущность. Я слышала бесчисленные рассказы о мужчинах, которые просыпаются и обнаруживают, что лица у них разбиты, а костяшки кровоточат – последствия припадка жестокости, который они сами не помнят.

Истории, рассказанные женщинами, пугают на другой манер. Как говорит Аарон Уайт[13], «когда мужчины в отключке, они делают что-то для мира; когда женщины – они делают что-то себе».

Я услышала однажды такое высказывание об опьянении: мужчины просыпаются в тюрьме, а женщины – в постели незнакомца. Это верно не для всех. Но это было верно для меня.

Весной 2010 года я услышала термин «культура изнасилования». Мне было 35 лет, я редактировала текст для журнала и была привязана к компьютеру.

«Не понимаю, что это означает», – раздраженно написала я, измотанный редактор, автору. Феминистская блогосфера, где она была главной, могла придумать ни для кого не понятный жаргонизм, и я получала удовольствие от напоминания, что первая обязанность автора – писать предельно ясно.

«Я также отреагировала на этот термин вначале», – ответила она и кинула мне ссылку на текст под названием «Культура изнасилования: основы». Мои глаза пробежались по длинному списку случаев, когда мужская сексуальная агрессия оказывалась предпочтительнее женской безопасности – от фильмов с загламуренным жестоким сексом до обвинений жертв изнасилования за то, что с ними было сделано.

Это был один из тех моментов, когда я чувствовала себя уходящей от феминистского разговора. Я только недавно начала называть себя феминисткой. Писатели в журнале убедили меня не обращать внимания на непростой жизненный багаж этого термина и препирательства вокруг него, а обратиться к его основному значению: вере, что оба пола заслуживают равных возможностей и одинакового обращения. В старшей школе я была одержима движением за гражданские права. Мои блокноты были украшены цитатами Мартина Лютера Кинга. Но мне никогда не приходилось бороться за собственный пол. Наверное, рыбы не знают, что они плавают в круглом аквариуме, или, возможно, легче увидеть палку в руках другого ребенка, чем разглядеть ту, которую держишь ты сам.

Так или иначе «культура изнасилования» не существовала для меня – я просто не могла ее отследить. Вот я, редактор в журнале, которым управляет женщина, работаю почти исключительно с писательницами, которые пишут преимущественно на женские темы, – и мы, значит, находимся в кабале «культуры изнасилования»? Я полагала, что этот термин потихоньку опустится на дно небытия. Вместо этого он распространился как лесной пожар.

За следующие годы «культура изнасилования» стала одним из главных вопросов, вокруг которых умные, молодые женщины сплотились онлайн. И так как этот угол в Интернете был для меня родным, шум становился все громче. Личные истории, которые мне приходили тогда, рассказывали о следующем: противостояние моему насильнику; изнасилование, о котором я никогда не говорила; почему бы студентам моего колледжа не прекратить писать об их изнасилованиях?

В 2011 году я следила за трансляцией «Парада шлюх», более провокационной версией старого «Вернем себе ночь», освещенного свечами бдения, где вместо торжественности царил гнев и нечто вроде панковской эстетики. Порванные рыболовные сети и мат. Катализатором был полицейский в Торонто, который сказал, что, если женщины не хотят, чтобы их насиловали, им «не стоит одеваться как шлюхи». Ответ был громоподобен. «Мы можем одеваться так, как мы, черт возьми, хотим».

Я поражалась их убежденности и уверенности. То есть… «Парад шлюх»? Это ведь совершенно недвусмысленно? Организаторы четко усвоили уроки социальных сетей и поисковых систем, где слова были посылом, подталкивали и давили. Участницами были женщины моего типа – сильные, упертые, – хотя я чувствовала неприятный союз зависти и отчуждения, когда смотрела на них. Возможно, я пропустила свое время силы в колледже. Или, может быть, это – проклятие каждого поколения – смотреть на тех, кто идет за ними, и задаваться вопросом, как же они смогли стать настолько свободными.

Чем больше я читала о «культуре изнасилования», тем больше смысла я видела в этом термине. Культура изнасилования была типом мышления: представление по умолчанию, что женщина существует для удовольствия мужчины, что во всем мире его желания важнее ее комфорта. Я начала видеть все больше. Рабочие-строители на станции метро, которые заявили, что хотели бы трахнуть меня. Это была «культура изнасилования». Парень, который заснял на телефон ложбинку моего бюста, отчего мне стало дурно. Это была «культура изнасилования»

Молодое поколение, казалось, поняло – с той яростью, которой я не обладала, – что оно не должно терпеть все это дерьмо. И я чувствовала себя глупо, потому что провела столько лет, принимая эту колючую проволоку как само собой разумеющийся образ жизни, и теперь наблюдала за женщинами, которые спокойно шли на нее с поднятыми средними пальцами.

К 2014 году термин «культура изнасилования» добрался до журнала Time, который в качестве главной темы номера выбрал сексуальное насилие в кампусах, проиллюстрировав это флагом с надписью «изнасилование». В то же время в других СМИ раскрывалась тема женщин и алкоголя. CNN: «Почему все больше женщин пьют?»; USA Today: «Беспробудное пьянство – серьезная проблема для женщин».

Публично озвучивать эти две темы было наподобие вальса на минном поле. Время от времени обозреватели предлагали женщинам пить меньше – тогда и сексуального насилия не будет. Они обсуждали: если бы женщины пили меньше, может, они бы не были так уязвимы для насилия. Ответ им был громоподобен. «Мы можем пить столько, сколько, черт возьми, хотим».

Я понимала эту ответную реакцию. Слишком долго женщинам говорили, как им себя вести.

Женщины устали постоянно изменять себя, чтобы нравиться, защищать, охранять – в то время как мужчины выписывали свои имена в истории.

Новым девизом стало: «Не говори нам, что делать, научи мужчин не насиловать». Все это обсуждение сделало необходимые коррективы. Женщины никогда не должны обвиняться в том, что их изнасиловали. Женщины никогда не «просят этого», одеваясь так, как они одеваются, и делая то, что они делают.

И мы, женщины, можем пить так, как мы, черт подери, хотим. Я сама это делала и не собиралась отнимать ни у кого бокал с виски. Но чтение этих «заповедей» с полей битвы заставило меня чувствовать себя довольно одиноко. В моей жизни алкоголь часто делал проблему согласия весьма размытой.

Я знала почему женщины, пишущие об этих проблемах, не хотели признавать серые зоны; серая зона заключалась в том, что другая сторона нападала, чтобы укрепить свое положение. Но я продолжала ждать секретного разговора, далекого от вил и факелов Интернета, о том, как трудно соединить политические тезисы со всей сложностью реальной жизни.

Секс для меня был сложной сделкой. Это было преследование и охота. Игра в прятки, столкновение и сдача, и маятник мог качаться в моем мозгу всю ночь напролет: я буду, нет я не буду; я должна, нет я не могу.

Я пила, потому что мне хотелось иметь храбрость сексуально свободной женщины.

Хотела той же свободы от внутреннего конфликта, которым мои друзья-мужчины, казалось, наслаждались. Таким образом я допивалась до состояния, в котором меня это все не волновало, но просыпалась я человеком, который до безумия этим обеспокоен. Многие «да», сказанные ночью пятницы, обратились бы в «нет» утром субботы. Битва происходила в моей голове.

Я хотела, чтобы алкоголь сделал меня бесстрашной. Но к 35 годам страх меня уже не покидал. Боялась того, что говорила и делала во время отключек. Боялась того, что мне стоит остановиться. Боялась жизни без алкоголя, потому что выпивка была моим самым надежным средством.

Мне был нужен алкоголь, чтобы смыть им то, что изводило меня. Не только мои сомнения относительно секса. Мое чувство неловкости, одиночество, неуверенностиь и страхи.

Другими словами, я пропивала все, что делало меня живым человеком, и знала, что это неправильно. Мой ум мог создать 1000 презентаций в PowerPoint, только чтобы удержать меня на барном стуле. Но когда свет был выключен и я спокойно лежала в постели, я знала: есть что-то катастрофически неправильное в том, что я теряю нить моей собственной жизни.

Эта книга могла бы походить на сатирические мемуары. Я ведь пишу о событиях, которые не помню. Но я помню очень многое об отключках. Они почти уничтожили меня, и они преследуют до сих пор. Они показали мне, какой слабой я была. Ночи, которые я не помню, – ночи, о которых я никогда не забуду.

Часть I

Погружение

Пивной вор

Я выросла в Далласе, штат Техас, и все детство задавалась вопросом: «Почему здесь?». В романах и сладких журналах для подростков, которые я читала, персонажи всегда жили в Калифорнии и на Восточном побережье, в блистающих городах, где легко можно встретить Джея Гэтсби[14] или Джона Стэймоса[15]. Когда я стала одержима книгами Стивена Кинга, то мечтала переехать в Мэн[16]. Все самое интересное именно там, говорила я себе, не понимая, что эти вещи произошли в Мэне только потому, что так решил Кинг.

В 70-е мой отец работал инженером в DuPont Chemical, но перелом в сознании общества в один миг изменил все. Движение за охрану окружающей среды набирало обороты, и мой папа хотел быть на правильной стороне истории – очищая планету, а не добавляя ей токсинов. Он устроился на работу в Агентство по охране окружающей среды, которое тогда открывало филиалы по всей стране, и в 1977 году, когда мне было три года, мы переехали из пригорода Филадельфии в городские джунгли Далласа.

Я часто задавалась вопросом, насколько иной была бы моя жизнь, если бы мы не переехали. Какое число моих более поздних проблем, мое чувство отчужденности – что исчезло бы, если произвести простой обмен: обменять горячий асфальт и магистрали Далласа на заполненные игрой солнечных пятен и теней, которые отбрасывает листва деревьев, окружавших наш дом в Пенсильвании?

Мои родители арендовали небольшой домик на оживленной улице в районе, который славился своими государственными школами. Этот район был известен и с другой стороны, но нам потребовалось время, чтобы узнать о ней: сумочки Луи Вюиттон ценой в 300 долларов на плечах шестиклассниц, катания на лыжах в Аспене или Вейле, где у семьи куплен второй дом специально для таких целей, вереница BMW и Mercedes на школьной парковке. У нас в это время был побитый жизнью универсал, потолок которого держался на степлере и скотче. У нас не было ни малейшего шанса.

Родители часто пытаются исправить ошибки из своего прошлого, но все заканчивается только новыми ошибками. Мой отец рос в Детройте, в районе, где было только социальное жилье. Моя мать думала, что смогла бы достичь большего, если бы не погубила свой интеллект во время учебы в школе. Они хотели дать детям максимум возможностей. И поэтому переехали в район, где все дети после школы поступали в колледж или университет, в район, максимально закрытый от опасностей большого города – настолько, что его называли Пузырем.

Это был уголок старой доброй Америки: двухэтажные дома из красного кирпича и дети, торгующие на углу домашним лимонадом. Я и мой брат ездили на велосипедах в торговый центр в миле от дома, чтобы купить жевательных червяков и смешные розыгрыши, получали высшие баллы на экзаменах и были в полной безопасности. На деле единственным вором, которого я знала, была я сама.

Я была мелким воришкой. В средней школе я сунула помаду и пудру себе в карман, когда шаталась по магазину косметики, а на выходе просто улыбнулась охраннику.

Каждый ребенок рано или поздно пробует перешагнуть рамки дозволенного, но в моем случае было кое-что еще: несмотря на всеобщее изобилие, мне было всегда мало. Поэтому я «одалживала» одежду из чужих шкафчиков. Неоднократно жульничала с Columbia Record&Tape Club, раз за разом меняя написание своего имени и получая бонусы за «новое» вступление в клуб.

Но первой вещью, которую я стащила, было пиво.

Мне было семь лет, когда я начала делать глотки из полупустых банок, оставленных родителями в холодильнике. Я пробиралась на кухню в своей длинной хлопчатобумажной рубашке, делала пару глотков, пока никто не смотрел в мою сторону и, хихикая, возвращалась в гостиную. Мой личный аттракцион.

Позже, в возрасте, когда девочки начинают познавать свои тела, я слушала чужие истории: насадка для душа между бедер, секс с подушкой после того, как мама погасит свет в спальне. «Ты разве не делала такого?» – могли спросить меня другие.

Но я отдала свое сердце другим вещам. Бутылка хереса для готовки, спрятанная под раковиной. Куантро, с винтовой крышкой, на которой нужно оставить засохший напиток, чтобы замести следы. Но лучшим было пиво. Шипение. Опьянение.

В средней школе девочки часто жаловались на пиво – кислый и грубый вкус, из-за которого они едва могли заставить себя выпить его. Я была поражена, как если бы они поливали грязью шоколад или летние каникулы.

Любовь к пиву была частью моей ДНК.

Переезд в Даллас отразился на всех нас, но хуже всего пришлось маме. Она была в ступоре целую неделю. Женщина, которая в одиночку путешествовала по Европе и была признана «самой большой оптимисткой» в средней школе, в первые дни после переезда просто сидела на диване и не могла даже принести торшер из гаража.

Она была поражена. Она никогда не была так далеко от большой, шумной ирландской диаспоры, и пусть часть ее жила мечтой о путешествиях и больших расстояниях, но хотела ли она этого на самом деле? Кроме того, моя мать не была тем, что называют «далласский тип». Она не пользовалась косметикой. Она сама сшила себе подвенечное платье – с завышенной талией, вдохновленное персонажами Джейн Остин[17]. И вот она оказалась здесь: в 33, с двумя детьми на руках – посреди мира трясущих помпонами чирлидерш и косметики от Mary Kay.

Первые несколько лет я была счастлива. По крайней мере так мне говорили. Я танцевала шимми[18] в гостиной под популярные мелодии. Я махала незнакомцам рукой. Перед сном мама наклонялась над моей постелью и шептала: «Они сказали, что я могу выбрать любую девочку, и я выбрала тебя». Ее блестящие каштановые локоны, которые днем она собирала с узел, свободно падали на ее плечи. Я все еще могу почувствовать эту прохладную дымку, которую пропускала между пальцами. Вуаль на моем лице.

Я цеплялась за нее, пока могла. В первый день в детском саду я ухватилась за ее юбку и рыдала, но никакие просьбы не могли остановить неизбежного. Рай закрыл свои двери. И меня сослали в страну громких, странных существ с пластилином под ногтями.

Первый день в детском саду был чертовски сложным, потому что это был последний день, когда меня кормили грудью. Да, я была одной из тех детей, которые сосали молоко дольше «нормы», и этот факт вызвал затруднения, когда я стала старше. Мои кузены рассказали мне обо всем, и этот факт засел в моей голове как большой жирный червяк. (Одна из тех историй, которые я хотела бы забыть, но не забуду никогда.)

Моя мать говорила, что она и до этого пыталась отнять меня от груди, но я билась в истерике и бросалась на других детей. А потом просила – очень тихо и мило. Просто еще раз, мамочка. Еще разочек. И она позволяла мне это и не возражала. Моя мать полагала, что все дети развиваются по-своему и мне просто нужна парочка «бонусных раундов». Она хотела быть более мягкой, чем ее собственная мать, – интуитивно знать потребности своих детей, хотя не могу сказать, что я понимала ее.

Это были самые трудные годы в жизни моих родителей. Ничто не складывалось так, как ожидала моя мать, – ни с мужем, ни с жизнью. Но я и она продолжали держаться за нашу связь-пуповину: подгузники, которые превратились в штанишки взрослой девочки и долгосрочные воспоминания, сформированные моим развивающимся разумом. Была ли она неправа, позволяя мне цепляться за эти отношения? Позволила ли она мне поверить, что мир прогнется под мои желания? Было ли это уроком любви – или созависимости? Я не знаю, какую роль, если таковая вообще имеется, сыграло долгое грудное вскармливание в моих отношениях с алкоголем. Но я знаю, что независимо от того, что я получила от своей матери, было что-то, за чем я продолжала гнаться долгое, долгое время.

Я была в первом классе, когда моя мать вернулась в школу, и большая часть следующих лет определена ее отсутствием. Она исчезала – и будто воздух медленно покидал комнату, а я озиралась в ее поисках. Пока не понимала, что мой самый близкий человек теперь появляется в моей жизни только вечерами и по выходным.

Она стала психотерапевтом, представителем профессии для израненных сердец. Она хотела работать с детьми: детьми, подвергавшимися жестокому обращению; детьми, которыми пренебрегали; детьми, которые непреднамеренно отдаляли ее от ее собственных детей. Она подстригла свои локоны, чтобы иметь деловую прическу в стиле 80-х. Состриженные пряди она хранила в шляпной коробке на самой верхней полке шкафа, и я иногда забиралась туда, чтобы провести по ним кончиками пальцев.

Мне было семь, когда я начала воровать пиво, и шесть, когда я впервые попробовала его.

Мой отец сидел по вечерам со мной и моим братом, но большую часть этого времени он проводил на стуле в гостиной за просмотром прогнозов погоды и криминальных хроник. Я часто видела его с закрытыми глазами, но он клялся, что не дремал – и это пробудило мое любопытство, желание узнать, куда он уходил, и не была ли эта альтернативная реальность лучше нашей.

Каждый вечер он выпивал одно пиво. Иногда два. Он переливал напиток в стакан, и я могла почувствовать витающий в воздухе аромат, когда проходила мимо. Лишь намек на этот аромат – и мои нервные окончания начинают вибрировать.

Однажды я подошла к отцу.

– Могу я сделать глоток?

– Всего один.

Я сунула нос в стакан, и мне показалось, что на мое лицо села звездная пыль.

Не знаю, позволяют ли сейчас родители своим детям пробовать пиво, но тогда это не было чем-то необычным. Предполагалось, что горечь должна была отвратить меня, но этот один глоток включил во мне неведомый предохранитель и сжигал меня десятилетиями.

Мои родители не были алкоголиками, но эта жажда была в наших генах. Ирландское наследие моей матери не требует никаких дополнительных объяснений. Предки моего отца родом из Финляндии, и национальная любовь к выпивке там настолько же легендарна, как и национальная застенчивость (два качества, которые, на мой вкус, связаны друг с другом). Быть одновременно финном и ирландцем означает быть обреченным рано или поздно сорваться и сожалеть об этом многим позже.

Мой отец был застенчив, как и я. Он стеснялся своих ушей, которые, как он думал, были слишком оттопыренными, он стеснялся витилиго[19], из-за которой казалось, будто он пролил отбеливатель на свои руки и голени. Он был красивым человеком с ослепительной улыбкой, но держался так, словно не хотел, чтобы его замечали. В его одежде преобладал бежевый цвет.

Офис, в котором работал отец, располагался в роскошном небоскребе в центре города, вроде того, где Джей Ар Юинг[20] обманывал судьбу в сериале «Даллас». Но между этими двумя мужчинами не было ни капли общего. Мой отец был прилежным госслужащим, который старательно изучал наши счета в ресторане Steak and Ale, чтобы заметить, не пропустил ли что-нибудь официант. Каждую субботу он брал меня в кино и позволял самой выбрать фильм (роскошь, о которой не забудет ни один второй ребенок в семье), и так беспокоился о том, чтобы не опоздать, что зачастую мы приходили в кино еще до окончания предыдущего фильма. Мы могли 20 минут сидеть в холле, на покрытых ковром ступеньках и молчать обо всем на свете.

Но насколько сильно мой отец участвовал в моем детстве, настолько же его в нем не было. У него была интроверсия[21], характерная и для финнов, и для инженеров. Он избегал зрительного контакта. Мне любопытно, что бы сделал с ним хороший врач, если бы он рос в наши дни. Из детства у него осталась привычка раскачиваться взад-вперед, чтобы успокоиться. К 20 годам он обзавелся нервным тиком. На его ноутбуке хранился список, перечисляющий каждое победное число в Далласском лото, все расставлены в строгом, одному ему известном порядке. Бесполезная попытка найти порядок в хаосе.

Возможно, это был повтор заложенных в детстве механизмов – детстве, гораздо более суровом, чем мое. Дедушку отправили в психиатрическую больницу, когда папе было 15, – расстройство, вызванное психическим заболеванием и алкоголизмом. Но большая часть прошлого моего отца осталась для меня тайной. Все, что я знала – что он не похож на тех громких, бесконечно острящих отцов из ситкомов[22], которые треплют вам волосы и щекочут, пока вы не начинаете хохотать. Он держался своих собственных ритмов. Если я говорила – «Люблю тебя, папа», он только гладил меня по голове и отвечал: «Хорошо. Спасибо». Таким образом, о том, что отцы бывают надежными и преданными людьми, я знала только из телевизионного зазеркалья.

Моя мать была полна страстями и разговорами. Иногда я не могла понять, как два настолько разных человека могли быть вместе, но я была очарована их рассказами о том, как отец ухаживал за мамой. Вместо обручального кольца он подарил ей деньги на учебу в Германии, и этот акт нежности и заботы во многом сформировал мое мировоззрение. Но вечерами, в нашем маленьком доме, их споры, словно дым, вились под дверью спальни. И сколь нежной ни была моя мать, огонь ирландских предков горел в ее крови. Я слышала ее голос каждую ночь, злой и разочарованный. Тон, который заставлял меня напрягаться так, что на шее выступали вены.

– Почему ты не можешь сделать все правильно, Джон? Почему ты не можешь выслушать, Джон?

Некоторое время я и мой брат были союзниками на этом поле битвы. Джош всегда был моим героем, отважным мальчишкой, который найдет приключение в любом пыльном углу. Он превращал одеяла в королевские мантии, а плетеные стулья – в космические корабли, бороздящие просторы далекой-далекой галактики. Он был старше меня на четыре с половиной года, с развитым умом, обожал разгадывать загадки мира и все время крутил в руках кубик Рубика. Конечно, он смог собрать его. Со своим же я сдалась быстро и просто поменяла местами цвета.

Я не понимала этого в те годы, но Джошу тоже пришлось не просто, когда он пошел в новую школу. Мальчик-янки попал в мир, где дети все еще вели Гражданскую войну. Его ум, так поражавший младшую сестру, был бесполезен на футбольном поле, где техасские мальчишки доказывали силу характера. И к тому времени, как он пошел в среднюю школу, наши одни-на-двоих экскурсии превратились в сольные поездки: победа в радиоконкурсе, которую он одержал на потрепанном персональном компьютере, книжки Толкиена – побитые жизнью и с загнутыми уголками страниц. Я хотела пойти за ним в этот мир, но он начал закрывать дверь.

– Выйди. Уходи.

Я получила собственную комнату. Розовые стены, красный ковер: взорвавшийся слоеный пирог с клубникой. В этой вселенной, где никто не мог подвергнуть меня критике, я была звездой каждого шоу. Мои выдуманные миры принадлежали таким же девчонкам, как я, которые обнаруживали собственную великую силу. Я была Сэнди – в последней сцене «Бриолина», в ее великолепных шортах, заставляющей чаще биться сердце любого мужчины. Я была маленькой сироткой Энни[23], спасенной миллиардером, которому она, в свою очередь, спасла жизнь. Я была Коко, прослеживая весь ее путь к славе, от самого кафетерия.

Известность. Этого я хотела больше всего на свете. Если вы известны, ничто не может ранить вас. Если вы известны, все вас любят.

В пятом классе я начала заполнять стены комнаты плакатами – с каждого смотрел сказочный принц в образе милого мальчика с поднятым воротничком – и так началась моя фиксация на очаровании и известности, двух инструментах спасения.

Но перед всем этим было пиво.

Пиво стояло в упаковках по 12 банок справа от холодильника, окрашенного в кремовый цвет. Когда я запускала руки внутрь картонной коробки, это дарило мне нервную дрожь, будто я погружала пальцы в чан с теплым воском. Казалось, что вокруг кончиков пальцев шипят веселые пузырьки.

Моя мать часто ставила полупустую банку пива в холодильник, чтобы отхлебывать из нее в течение вечера. Она затыкала ее резиновой пробкой в виде зажатой в чьих-то губах дольки лайма.

Шел 1981 год, и мы придумывали все новые и новые способы, как помешать газированным напиткам выдохнуться раньше времени. Старшая сестра матери рассказала, что, если сжать большую пластиковую бутылку с содовой перед тем, как открыть крышку, то напиток останется насыщенным. Наши бутылки имели такой вид, словно летели на самолете: вдавленные бока на каждой стороне. Но пузырьки все равно ускользали. Если вернуться к банке на следующий день, то в ней уже не было и намека на них. В конечном счете даже пробки в виде лаймовых долек оказались заброшенными в кухонный ящик, в одной горе с разряженными батарейками, лампочками и другими неудавшимися экспериментами.

Но в то время, когда я начала таскать пиво из холодильника, мы все еще верили в дольки лайма. Я вынимала такую пробку и делала пару глотков – недостаточно, чтобы убавление было очевидным, но достаточно, чтобы по телу разлилась истома[24], – а после ставила банку точно так, как она стояла до этого. На дверцу, рядом с малиновым джемом. На верхнюю полку, около мускусной дыни, логотипом внутрь.

Я не делала этого каждый день. Даже не каждый месяц. Я приберегала такое для особых случаев. Для хвастовства. Но я делала это на протяжении многих лет, пока коробки на 12 банок не сменились упаковками на 18 из Sam’s Wholesale, а хлопчатобумажная ночнушка не превратилась в полосатые пижамные штаны и футболку с изображением группы Duran Duran.

Иногда я заходила слишком далеко, потому что пиво было похоже на волну, за которой хотелось следовать дальше и дальше.

Несколько больших глотков – и я могла обнаружить, что банка почти пуста. Я не могла убрать такую обратно в холодильник – мать бы тут же все заметила.

Поэтому я должна была осушить банку до дна и открыть новую и допить ее до уровня прежней – это дурманило меня лучше всякого наркотика. Пустую банку я забирала к себе в спальню и запихивала за складной стул в дальнем углу, пока не могла выскочить на улицу и кинуть ее в чужой мусор.

Странно, но меня ни разу не поймали. Иногда мать замечала, что уровень пива в банке изменился, но списывала это на собственную память. А мой отец глаз не спускал с брата – который был настоящим бойскаутом, – я не шучу. Любой мошенник зависит от других людей и того, куда направлено их внимание и, возможно, в моем случае лучше всего работало то, что я была девчонкой.

Никто не думал, что маленькая девочка станет красть пиво.

Я училась в четвертом классе, когда начала понимать, что моя семья отличалась от других в нашем районе. Однажды отец приятеля вел меня домой и спросил: «Твой папа взял этот дом в аренду?»

– Думаю, да, – ответила я.

– Интере-е-есно, – это прозвучало так, что я поняла: это было не интересно, а позорно.

Есть моменты, когда вы остро чувствуете свое отличие от других – словно привкус меди на языке. После случившегося я начала врать. Да, я бывала в Аспене. Нет, это не наш автомобиль. Конечно, меня приняли в Школу искусств в Нью-Йорке. Когда меня спрашивали, где работает отец, я говорила название здания, а не его должность. «Он банкир?» – Я отвечала: «Наверное». Банковское дело равнялось власти. Банковское дело означало деньги.

Наш дом стоял на главной улице района, автомобили проносились мимо день-деньской, вынуждая нас держать жалюзи закрытыми. Я начала пользоваться черным ходом, чтобы входить и выходить. Я не хотела, чтобы другие видели меня и знали, что этот домишко был нашим.

Я начала стыдиться своей матери. Она слушала только классическую музыку и напевала мелодии так громко, что это могли услышать посторонние. У нее была присущая психотерапевтам болтливость, словно собеседник – один из ее клиентов. «Что вы об этом думаете, Сара? Расскажите мне больше». Избави нас господь встретить мать с ребенком во время вылазки в продуктовый магазин. Она должна была узнать всю историю – с самого начала. Какой он милый, и какой особенный, и бла-бла-бла. И моя мать не выглядела, как все эти привлекательные мамаши из Ассоциации родителей и учителей с их золотыми украшениями и идеальными прическами. Она была непривлекательна. Но она явно не задумывалась о том, чтобы сделать себя чуточку милее, использовав только тени для век.

Даже мой брат был разочарованием. «Ты сестра Джоша?» – спрашивали меня учителя в первый день в школе, восхищенно поднимая брови. Но не имело значения, как высоко я прыгала, – планка Джоша всегда была выше. Даже не пробуй, малышка. Кто-то уже выиграл гонку.

У меня родилась безумная идея, что в один прекрасный день я вырвусь из этой жизни. Я рождена для большего. Однажды я ждала маму, заканчивавшую сделку, в отделе обслуживания клиентов JC Penney и видела в каждой из проходящих мимо элегантных женщин добрую фею, способную изменить мою судьбу. Я бы поймала ее взгляд, надеясь, что она разглядит звездный свет моих глаз, пока проходит мимо. О, это ты. Я нашла тебя. Каждый ребенок думает о таком – или только самые несчастные?

Я была оторвана от матери. Она никогда не оставляла меня, но я чувствовала себя брошенной в каком-то высшем смысле, примерно так же, как я считала величайшим горем то, что так и не получила в подарок Дом мечты Barbie. Известный, но никогда не обсуждаемый факт: у вашей матери должно быть время только для себя. Я научилась быть тактичной на протяжении всей рабочей недели. Если бы я отвлекла ее в неурочное время, то могла бы схлопотать гневное нравоучение. Она все больше времени проводила за фортепиано, на котором мечтала научиться играть в детстве, но ее мать не позволяла ей этого, и теперь за это вынуждена была платить я. Я хотела утопить этот дьявольский инструмент в ближайшем озере. Я ненавидела то, что мать так близко – и так далеко от меня. Но в выходные я сворачивалась клубочком в ее большой двуспальной кровати, слушала, как она читает мне сказки и позволяла ей обнимать меня так, будто мы были двумя неразрывно связанными деталями пазла.

Моя мать хотела, чтобы я полюбила чтение, стала таким же книгоманом, как она сама, но я оставалась странно упрямой. «Маленькие женщины»[25] казались мне неинтересными. Я стремилась находить истории про детей в беде. Джуди Блум[26]. «Изгои» Сьюзан Хинтон. Но я никогда не была полностью поглощена воображаемыми мирами, пока не открыла для себя Стивена Кинга.

Все знают, что Кинг – отнюдь не детский писатель. Но это и было главным, потому что я не хотела больше быть ребенком. Мои кузены, которые были старше меня, показали мне его книги, больше всего напоминавшие темный подвал, – в который я, как предполагалось, не зашла, хотя дверь и заскрипела.

– Чтобы ты ни делала, не входи в эту дверь.

Поэтому я ходила на цыпочках взад-вперед, сердце тяжело билось в груди. Не многое могло перехватить мое внимание после того, как я ощутила на своем лице дуновение этого мира. Уж точно – не скучные романы в классе английской литературы. Ни львы, колдуньи и платяные шкафы, о которых читали другие дети. Мне не были нужны говорящие лесные жители и волшебные летающие ковры.

Потому что мой волшебный ковер прилетел, когда я сделала первый глоток пива и золотистая жидкость прокатилась вниз по пищеводу. Именно тогда коврик в гостиной поднялся вверх, мир стал вращаться вокруг меня, и я залилась громким смехом. Почему я смеялась? Что было таким смешным?

Но всегда есть своеобразный экстаз в том, что существует комната, в которую, как предполагается, вы не заходите, комната, о которой никто не знает. Экстаз, когда все ушли и остались только вы.

Это была идея тети Барбары: чтобы Джош и я проводили каникулы с ее семьей в Каламазу[27]. Мне было восемь лет, когда она впервые предложила это: «Позволь мне помочь, пока ты борешься за место под солнцем», «Позволь мне показать тебе, как это бывает».

Тетя и дядя Джо жили в тихом тупичке с большим холмом перед домом. У них была водяная постель. Большой диван со скамеечками для ног, которые поднимались, когда тянули за деревянную рукоять. Гигантская подставка под телевизор, которая заодно служила шкафом. Их дом был похож на капсулу времени с маркировкой «1982».

У моей матери были строгие правила касательно того, столько времени мы можем смотреть телевизор и сколько сладкого мы можем потреблять. Споры в магазине, в отделе с хлопьями, напоминали попытки протащить законопроект в Конгрессе. Но моя тетя не забивала себе голову этой хиппи-ерундой. В ее доме мы питались сладкими хлопьями и пирожными от кондитерской Little Dabbie. Я до полудня валялась в ночной рубашке перед телевизором, на экране которого сменялись телевикторины и мыльные оперы. Вечерами мы собирались у экрана, чтобы смотреть фильмы.

У тети было трое детей – Джоуи, Кимберли и Скотти – и я была младшей из всей компании. Быть малышкой в такой банде – палка о двух концах. Тебя могут поднять на плечи во время нового приключения, а могут свалить на тебя что-нибудь вроде чужого пуканья. Мы сняли нашу собственную версию «Звездных войн», где режиссером и продюсером выступил мой брат, и я была готова умереть, чтобы быть Леей. Но он отдал мне роль R2D2. Мне даже не нужно было запоминать текст – просто серия случайных электронных звуков и писков.

Роль принцессы Леи досталась Кимберли, милой девочке-сорванцу с растрепанной челкой, и затея потерпела неудачу, когда она провалила съемки. Кимберли была не такой послушной, как я. Она отвечала мальчишкам, которые верили, что управляют миром, саркастически закатывая глаза. Ровесница Джоша, она предпочитала мою компанию – видимо, в желании иметь сестру и младшую подругу одновременно. Она брала меня с собой в торговый центр и рассказывала о сексе – иначе, чем делала моя мать: «Знаешь, когда два человека любят друг друга…».

Она пыталась сделать меня более жесткой. Я была мягкой и безотказной, и она сочла своим долгом подготовить меня получше для этого мира. Мы играли в такую игру.

«Я собираюсь посадить сад», – говорила она, водя пальцами по нежной коже на внутренней стороне моей руки. Ее ногти вначале едва касались меня, но, по мере действия игры, прикосновения становились все сильнее. «Я хочу взрыхлить почву», – говорила она, оставляя на моей коже розовые полосы. «Я собираюсь посадить семена», – выкручивая кожу, зажатую между пальцами. Странная игра. Девочки находят свои пути для вымещения агрессии. Почему бы просто не побить друг друга и разойтись на этом? Но вместо этого мы находимся в постоянном движении между причинением и принятием боли друг друга. Я никогда не била Кимберли, но стискивала зубы, глотала слезы и пробовала.

Я хотела быть похожей на нее: жестокой и хитрой. Хотела быть такой же дерзкой. На что это ты смотришь? Кто тебе разрешил так смотреть на меня?

Как это прекрасно – идти по миру и не извиняться за каждое неловкое движение, просто за то, что ты занимаешь в нем место.

Но лето 1984 года не было похоже на другие. Мне было почти 10 лет, а Кимберли – 14. Когда я приехала, она встретила меня в розовой майке с леопардовым принтом, туго обтягивающей тело. Глаза были подведены ярко-синим карандашом, а в ушах были розовые серьги-кольца. Все мужчины смотрели на нее, когда она шла через комнату. И она больше не улыбалась.

Она изменилась, как Оливия Ньютон-Джон в последней сцене в фильме «Бриолин», хотя и не была никогда такой игривой и забавной. Я боялась этого леопардового топа. Но во второй половине дня, когда Кимберли уходила, я забиралась в ее шкаф и примеряла эти вызывающие наряды, изучая свое отражение в зеркале, наслаждаясь причастностью к старшей школе до того, как сама пошла в пятый класс.

Кое-что еще кошмарное произошло в том году.

Были первые дни учебы, я сидела на полу в гостиной, раздвинув ноги, как любая другая девочка моего возраста – юная и свободная.

Мама и я смеялись над чем-то, но она неожиданно затихла, когда увидела это: пятно цвета ржавчины на моих любимых шортах – точно на промежности.

Она потащила меня в ванную. Осмотрела над туалетом. Мама мягко поглаживала меня по покрасневшим щекам. «Это совершенно естественно», – сказала она, хотя мы обе знали, что это не так. Мне только исполнилось 10 лет. Я уставилась на слив ванны и наблюдала, как мое детство утекает по нему.

Мое рано наступившее половое созревание продолжалось, но я смогла управлять этими изменениями. Когда у меня выросла грудь – это было в четвертом классе, – я начала прятать ее в бесформенных свитерах. Когда начали пробиваться волосы в паху, я брала бритву моей матери, чтобы сделать кожу гладкой и невинной. Но менструация потребовала нового уровня секретности.

Моя учительница однажды сказала моей матери, обсуждая то, что я сутулюсь: «Сара должна гордиться таким телом. Ей повезло иметь такие формы». Какого черта? Предполагалось, что она оценивает мои ответы по математике, а не мою фигуру. До этого момента мне не приходило в голову, что взрослые тоже могли обращать внимание на мое тело, и это означало, что все мои усилия оказались напрасными. Я могла сутулиться и кутаться в свитера, могла прятать свой позор как можно глубже, но так или иначе эта седая леди смогла разгадать мою тайну.

Этим же вечером мама пришла ко мне в комнату. Она решила, что пора купить мне пару лифчиков. Я пыталась быть с ней терпеливой, но она должна была понять, что это было худшей идеей в мире. Пятый класс стал бы комнатой пыток для любой девочки, которая посмела бы признать свое созревание. Мальчишки дергали бы меня за лямки лифчика, девчонки шептались бы за моей спиной. С тем же успехом я могла прийти в школу с нарисованными на сосках мишенями. Или взять фломастер и нарисовать стрелку, указывающую на пах: у меня месячные.

В итоге моя мать погладила меня по волосам и поцеловала в лоб. Ее рука все еще была моей любимой.

В тот год я начала уговаривать других девчонок на пижамных вечеринках к тому, чтобы стянуть один-другой глоток алкоголя из бара родителей. Мне нравилось быть главарем в нашем кружке чемпионок конкурса по орфографии. Я пересказывала им грязные шуточки и словечки, которые узнала из фильмов с Эдди Мерфи, просмотренных в доме тетушки. У меня родилась гениальная идея обмениваться записками на уроках и хранить их в пластиковых папках внутри парт – типичная девичья глупость. Недостаточно просто нарушить правила. Обязательно оставь доказательства.

Однажды днем мы вернулись с физкультуры и увидели нашу учительницу, сидящую на задней парте с горой наших записок. В своих я заходила за черту. Я называла ее сукой. Говорила, как сильно она любит совать нос, куда не просят. Это была обида, затаенная мной с тех самых пор, как она заговорила о моей фигуре.

– Я думала, я тебе нравлюсь, – сказала она.

– Вы мне нравились, – ответила я, потому что … Что еще я могла сказать? Что это она все начала?

Все девочки были наказаны – кроме меня. Мои родители не верили в наказания.

Я лежала в постели, когда мама вошла в комнату. В руке она держала одну из записок, и я ненавидела ее в тот момент.

– Объясни мне, почему ты так злишься, – спросила она.

Но это не я была той, кто бьет посуду и ругается с отцом на кухне после того, как дети легли спать. Их ссоры ухудшились в том году. Я делала радио громче, чтобы заглушить крики. Я слушала Топ-10 каждый вечер и засыпала, считая хиты Мадонны, Майкла Джексона и Принса, тогда как другие дети считают овечек.

– Я не злюсь, – ответила я.

– Тогда что это? – спросила она.

Я подумала, что, возможно, я была плохой. Множество сумасшедших идей рождалось в моей голове, и по мере того как они копились, я все больше убеждалась в том, что я испорченная и плохая. Я пожала плечами. Слезы капали из глаз и текли по щекам.

– Мне жаль, – сказала моя мать, прижимая меня к себе, а я была так смущена. Моя семья в тот момент не имела для меня никакого смысла. Это я облажалась, но так или иначе, мама извинилась.

Первый раз я напилась летом после окончания шестого класса.

Кимберли исполнилось 16, и она работала в зале с игровыми автоматами – крутом месте, называющемся «Звездный мир». Темные комнаты с неоновым освещением, полные звенящих автоматов, с жетонами по 25 центов. Бар для тех, кому еще запрещено пить.

Мое чувство неловкости усилилось к тому времени. Я не могла прекратить смотреть на патлатых[28] парней, игравших в «Галагу»[29], но слова застревали у меня в горле. Я весь день бродила по залу, но всегда молчала. Кто-то однажды спросил Кимберли: «Твоя кузина что, немая?».

Персонал «Звездного мира» устроил в конце лета вечеринку в домике у озера. Первые два часа я стояла в сторонке, как и всегда. Подростки играли в «Четвертак»[30] и пили коктейли – я поняла, что они были нелегальными: персиковый шнапс с апельсиновым соком, ром и пепси-кола.

И тут пухлый помощник управляющего вручил мне стакан с пивом. Ему, должно быть, было жаль меня: маленькая кузина Кимберли снова на скамейке запасных. А может, он достиг той точки, когда самые идиотские идеи кажутся блестящими. Давайте напоим собаку. Он достал из холодильника пиво «Будвайзер» и вручил мне, будто выигрышный лотерейный билет. Эй, ты же крутая, правда?

Через две недели мне должно было исполниться 12 лет, но я ведь давно уже не была новичком. Я знала, что за тихое «пфффффф» издает банка, когда открываешь ее, оставляя невесомые пузырьки на лице.

Я знала, как ощущается вкус первого глотка на языке и как сжимается горло – словно кулак. Я знала, как медленно потягивать пиво и как глотать. Да, сэр. Я была крутой.

Я выпила пиво. Потом еще одно. И вечер огнем разгорелся в моих жилах. Слова сами лились из меня. Прекрасное превращение. И я продолжила пить: какой-то густой напиток, что-то вроде ликера – граната для моего желудка. На вкус было ужасно, но кто об этом думал? Я изменилась. Была пронизана божественным светом. Заполнена счастьем, которого ждала всю свою жизнь.

Меня тошнило семь раз. Выворачивало в унитаз, и Кимберли была рядом со мной. Менеджер «Звездного мира» отвел меня в постель наверху. «Ты слишком юная, чтобы так пить», – сказал он. Он был милым парнем, и лицо у него было виноватое, так что я кивнула, соглашаясь. Он был мудрым и древним, в два раза старше меня. Ему было 22.

Следующим утром меня шатало так, что я едва смогла удержать во рту ежевичный йогурт. И Кимберли спрашивала меня о странных вещах. «Ты помнишь, как вчера сняла штаны?» Я рассмеялась, потому что знала, что этого не было. Я даже не могла переодеться в комнате Кимберли, когда она была там. И уж точно я не раздевалась на вечеринке.

Но ее голос звучал очень серьезно. «Ты сидела на лестнице и плакала, и сказала, что все любят меня больше, чем тебя. Помнишь?»

Я не помнила.

Самое дикое, что может случиться, – это потеря памяти. И самое дикое в этом – то, что это бьет не один раз. Затмение не похоже на удар или укус, оно не оставляет рану или шрам, когда случается с вами.

Закройте глаза, а потом откройте их. Вот так ощущается затмение.

Я была напугана забытым промежутком времени. Понятия не имела, как такое могло случиться. Я была там – и меня там не было. Первые напитки дали мне надежду на спасение. Но из книг Стивена Кинга я знала, что надежда может вернуться подобно бумерангу, и было похоже, что входная дверь оказалась началом опасного лабиринта.

Поэтому я поклялась, что никогда больше не буду так пить. И много лет держала это обещание. Я продолжала пить, но никогда – КАК В ТОТ РАЗ. Никогда – ТАК. Я убедилась, что это была обычная ошибка новичка. Это был лишь план.

Голод

Удивительно, насколько сильную боль ты испытываешь во время учебы в средних классах, даже если ее причина вполне тривиальна. Не та пара брюк, непроизносимая фамилия, бумажный комок, который самый популярный мальчик в параллели кинул тебе в спину во время классного собрания. Испытывал ли кто-нибудь когда-нибудь такую боль? Моя мама могла бы сказать, что все дети переживают подобное. Даже хулиганы. «Это сложное для всех время», – сказала бы она. Мило, как по мне. Но я была убеждена, что страдаю гораздо сильнее, чем остальные.

В шестом классе я каждый день в одиночку возвращалась домой. Тихими часами, когда мой брат еще не вернулся после футбольной тренировки, а родители с работы, я устраивалась у шкафа в поисках уюта. Крекеры. Куски чеддера таяли в микроволновке за семь секунд и начинали стекать по сторонам. Случайных глотков пива мне уже было мало. Мне требовались анальгетики из соли и сахара.

Стать обжорой в моем доме было непросто. Нужно было творчески подойти к проблеме. Мама покупала натуральное, жирное, арахисовое масло, но если удавалось смешать его с ложкой патоки, получалось что-то, напоминающее батончики Reese’s[31]. На четвертой полке в кладовой лежало четыре упаковки тортов, и я брала по куску каждый день.

Но этот новый уют подарил и новую боль. «Ты потолстела», – сказал однажды мой брат, когда развалился на диване и смотрел шоу Опры. К тому времени мы особо не разговаривали – он торчал в своей комнате и слушал Judas Priest[32]. Но все равно мог причинить боль. «Толстая» – кошмар, если ты девчонка. Самое худшее слово в мире.

На первую диету я села в седьмом классе. Мой ланч в школьной столовой состоял из салата айсберг с низкокалорийным соусом. Я пила только диетическую колу. Три, четыре банки в день. После школы я занималась по аэробным тренировкам Кэти Смит[33]. На ужин был готовый обед от Lean Cuisine. Сырная пицца. Сырные каннеллони[34]. Сырная лазанья. (Одно и то же в трех разных видах.) Помешательство на диетах в 80-е годы охватило всю нацию: напульсники, лосины и трико с V-вырезом были повсюду. Даже моя мать купила книгу, в которой был список калорийности продуктов, и я зазубрила его как Библию. Я не могла процитировать Евангелие от Иоанна, но четко знала – в черничном маффине 426 калорий.

Страдание от недостатка калорий описано многими, но редко кто упоминает, что в этом можно находить и удовольствие. Как долго я могу терпеть чувство голода? В каком количестве удовольствия я смогу себе отказать? Извращенное удовольствие в ответ на собственную боль.

Моя экстремальная диета стала борьбой за власть с моей матерью, так же как безумное количество косметики на моем лице или количество ситкомов, которые я смотрела каждый день. Я стала настоящим борцом с едой. Хорошее во всей ситуации было то, что она сблизила меня с другими девочками. Многие из нас к тому времени потели в трико, занимаясь аэробикой. Две подружки рассказали мне, как однажды они сидели на кровати в купальниках и обводили маркером проблемные места на телах друг друга. Когда я услышала эту историю, я подумала: это и есть любовь.

В восьмом кассе я нашла отличный способ для поднятия самооценки: писала небольшие рассказы, вдохновленные книгами Стивена Кинга. Учителя и одноклассники хвалили мое болезненное воображение и умение пользоваться академическим словарем. Писательство превратило школу из обители страха в обитель гордости. Естественно, английский всегда был моим любимым предметом.

В классе английского я встретила мою первую большую любовь. У Дженнифер были большие карие глаза, длинные каштановые локоны и ожерелье из граненых бусин, которое ей одолжила старшая сестра – и кроме прочего, привила любовь к группе Pink Floyd. Она сидела прямо передо мной, мы обнаружили, что наши взгляды на либеральную политику, песню Helter Skelter[35] и ужастики для подростков полностью совпадают, и постепенно сблизились.

Однажды она сунула мне записку на клочке бумаги. Приходи ко мне вечером в пятницу. Позже она рассказала, что весь урок держала в руках этот клочок надежды, пытаясь уговорить себя отдать его мне.

Вечером пятницы мы сидели в ее спальне и расправлялись с ведерком мороженого. Как же мы нервничали! Мы обменялись историями наших страданий и обнаружили, что в конце концов они были не такими уникальными, как нам казалось. Может ли общая боль связать людей? Мы провели вместе кучу пятничных вечеров.

Я думала, что обладаю повышенной чувствительностью, но Дженнифер была самой чувствительной девочкой, которую я встречала. Однажды мы наткнулись на птицу со сломанным крылом – она лежала на тротуаре рядом с шоссе, скребла когтями в отчаянной попытке подняться. И Джен взяла ее на руки, заставила меня вернуться домой и там уложила птицу в обувную коробку, которую наполнила ватой. А я просто хотела пройтись по магазинам.

«Ты не можешь спасать каждую безмозглую птицу», – сказала я тоном, который одолжила у Кимберли. Деньги, заработанные присмотром за соседскими детьми, жгли мне карман, и я хотела купить юбку-баллон.

В нашем дуэте всегда доминировала я, но в стенах средней школы мы были равны. Две странные гордячки, застрявшие между чирлидершами и ботанами, которых тянуло к обоим берегам одновременно. Мы каждый день писали друг другу записки, в которых отслеживали действия нравящихся мальчиков, словно мы были засевшими в кустах сыщиками. («Сегодня Клод надел красную рубашку. Он сидел у самой двери».) Мы сворачивали эти заметки в простые оригами, и я хранила их в своем шкафчике, в коробке из-под ботинок, которую Джен отдала мне. Мне нравилось смотреть, как скапливаются эти бумажки – материальная мера моей привязанности к другому человеку. Ты красивая и милая. Ты – лучший друг, который у меня был. Я так тебя люблю. Верность и драма. Мы напоминали любовников, бегущих от нацистов, а не двух детей, скучающих на уроке истории.

Мы купили серебряные кольца дружбы – эквивалент обручальных колец в старших классах нашей школы. Если вы носили такое кольцо, это значило, что вы принадлежите кому-то. И раз мы не могли принадлежать мальчикам, мы хотели принадлежать друг другу. Кольцо выглядело как две переплетенных руки – так, что вы не могли сказать, где начинается одна и заканчивается другая: подходящий символ нашего затруднительного положения. Мы были лучшими подругами, почти сестрами. Но началась учеба в старших классах – и началось наше расставание.

В девятом классе я хотела стать подружкой какого-нибудь старшеклассника, но все они видели только Дженнифер. Они раскопали ее, только чтобы закопать снова, но пока она была жива. Детский жирок ушел с ее круглых щек, и она носила узкие мини-юбки, которые подчеркивали красивые, длинные ноги. В тот год у нее развилась страшная анорексия. Если она жевала пластинку жвачки без сахара, то потом бегала вокруг школы, чтобы сжечь калории. Я знала, что она поступает, как сумасшедшая, но в то же время завидовала, что ее безумие успешней моего.

Одновременно с этим во мне расцветало ужасное понимание того, что я коротышка. Для некоторых девчонок «невысокая» означает «миниатюрная» и «изящная». Но для меня это было «мелкая» и «приземистая». Рост был силой. Из журналов я знала, что рост супермодели должен быть по крайней мере 175 см, но во мне было 157 см, в то время как Джен вымахала до восхитительных 170 см, и я начала привыкать все время смотреть на нее снизу-вверх. Однажды Дженнифер застукала меня, когда я стояла на кухонном столе, чтобы достать до верхней полки. «О, это так мило», – сказала она.

– Нет, не мило, – огрызнулась я. Что может быть милого в человеке, которого предало собственное тело?

По пятницам в ее спальне мы не обсуждали эти проблемы. Мы хихикали и сплетничали. Дженнифер украла для меня светлое пиво отца. Я пила его, пока мы болтали, позволяя алкоголю устранить огрехи в моей системе, – в той части меня, что не могла перестать пялиться на бедра Джен и ненавидеть ее за них.

Дженнифер не любила пиво, но у нее были другие недостатки. Ей нравилось выскальзывать из дома через заднюю дверь и брать «Олдсмобиль»[36] родителей. В этой серой лодке мы скользили вниз по реке улицы, наши сердца стучали громче, чем радио, а после мы возвращались к ее дому. Возможно, я чуть больше беспокоилась. Но я была ее сообщницей в этом незначительном преступлении, как она была сообщницей для меня – потому что мы были хорошими подругами. Всегда заботились о потребностях друг друга.

Шел второй год в старшей школе, когда пошли разговоры. Слышал про этот вот напиточек? А знаешь, что его вот так можно достать? Никому не нужно было объяснять, что имелось в виду. Это напоминало подростковую версию мафии. Вы просто знали – что и где.

Наша школа была консервативной, пропитанной религиозным духом. На собраниях болельщиков перед большой игрой выступал «воин молитвы». Представители пресвитерианской церкви, занимающиеся делами молодежи, слонялись в кафетерии во время ланча. Популярные девчонки носили серебряные распятия и подписывали записки «в Его власти». Но этих детей ожидали вполне санкционированные братства и общества, которые на деле медленно соблазняли перейти на сторону зла. Я держала в голове список – кто уже сделал первый шаг.

Так или иначе, выпивали мы подпольно. Однажды я оказалась в дорогом особнячке в старой части города – родители хозяина вечеринки уехали в отпуск (Аспен?) – и завела там глубокомысленную беседу с торчком из моего класса про теннис. Когда позже знакомые спрашивали, как мы подружились, я пожимала плечами. Ну, знаете, это вышло как-то само собой. Выпивка завязывала кажущиеся маловероятными связи. Она прогнала социальную иерархию, которая довлела над нами до этого момента. Неофициальная версия «Клуба «Завтрак[37]».

Дженнифер тоже начала выпивать. Охлажденное вино и сладкие коктейльчики – девчачьи напитки. Она завязала дружбу с ребятами постарше, которые курили на углу напротив школы. А я тусовалась с погруженными в собственные трагедии детьми и спрятала свое кольцо дружбы в дальний ящик – теперь я считала, что такие штуки только для малышей.

Моей новой любовью стал театр, а моя энергия переметнулась с учебы на актерскую игру. Я была задействована в каждой пьесе.

И мне нужно было скинуть вес, поэтому на вечеринках я никогда не позволяла себе больше трех порций легкого пива, по 102 калории каждая.

Мне не нравилась моя одержимость собственным телом, но по крайней мере она не удерживала меня от пьянства.

Моей новой подружкой стала Стефани, такая же сумасшедшая театралка. Мы совершали долгие аэробные прогулки вокруг школы, а потом курили сигареты в кафешке за овощными тарелками и обсуждали наше успешное будущее в Нью-Йорке. Боже, мы просто обязаны были завоевать этот город!

Стефани была белокурой, уравновешенной и просто великолепной. И в ней было 175 см роста. Она вышагивала по школьным коридорам скользящей походкой, выпятив полные губы, с томным взглядом. Я знала Стефани с шестого класса, тогда она была милой жирдяйкой, поглощенной книжками; но ко второму классу старшей школы ее тело заявило о себе: грудь, изящные руки, бесконечные ноги. Парни подходили ко мне и спрашивали, правда ли я ее знаю, так, будто она уже была знаменитостью.

По большей части пребывание в старшей школе – это борьба за ресурсы: внимание мальчиков, похвалы от учителей и ровесников, роли в школьных пьесах. И поставить себя рядом с одной из самых популярных девчонок – рисковый шаг в этой игре. Не уверена, было это проявлением моего мазохизма, претенциозности или и того, и другого. Я никогда не завидовала ей – я просто была со Стефани. Чтобы смотреть, как она входит в класс: ботинки до колен, длинные прямые волосы – все это должно было подчеркнуть мой низменный статус. Кроме этого, я чувствовала кровное родство с ней. Теперь я ей писала записки. Все они были в виде «Горячей десятки», ведь мы поклонялись Дэвиду Леттерману[38] и должны были оттачивать свои навыки остроумия. Дальнейший путь казался нам очевидным. Поступить в колледж, а после него присоединиться к команде Saturday Night Live[39].

Я никогда не хотела бросать Дженнифер. Не было церемонии, где Джен передала эстафетную палочку Стефани, словно женская дружба – марафон, и в ней может участвовать только определенное число бегунов.

Я устроила вечеринку с новыми друзьями из театральной студии и пригласила на нее Дженнифер. К тому моменту, как я добралась до загородного дома, в котором мы гуляли, она уже набралась и принялась говорить мне комплименты опасно близким к рыданиям голосом. Ты такая симпатичная. Я скучаю по тебе. Она побила все рекорды драматизма, когда принялась зажиматься в углу с бойфрендом подружки. На следующий день я едва могла смотреть ей в лицо.

– Что с тобой не так, – спросила я, когда мы возвращались в город. – Ты с ума сошла?

Она не ответила, потому что ничего не помнила. Она забылась – как мы обе будем делать в грядущие годы – и вручала себя в любые руки, попадавшиеся ей на пути.

Та ночь сломала нашу дружбу. Джен выпустилась из школы на год раньше меня. А у меня появился парень – и теперь я принадлежала ему.

Я была в первом классе старшей школы, когда родители наконец разоблачили меня. Я пришла домой и обнаружила перед дверью спальни полупустую упаковку пива с запиской: «Поговорим об этом, когда придет папа».

Пиво было подарком от моего бойфренда Майлза, забавного паренька с тонкими чертами лица, который в равной степени увлекался Монти Пайтоном и Дэвидом Боуи. Он подарил мне пиво на мой 16-й день рождения, вместе с 25-долларовым сертификатом в магазин GAP, что полностью отражало мои потребности в то время. Я хранила эту упаковку из 12 банок в глубине шкафа, под грязной одеждой и время от времени брала по одной. Три штуки я тайно пронесла в своей вязаной сумке-торбе, чтобы хлебать с друзьями перед танцами.

Еще одну я протащила мимо отца, спрятав под одеждой – просто чтобы доказать, что могу это сделать. Другую выпила в одну ленивую субботу, валяясь в спальне – мне нравилась небрежность этого момента: «старшеклассница, которая играет в девочку из колледжа».

Но моя хитрость развалилась, как карточный домик, когда мать решила порыться в моем шкафу, чтобы вернуть одолженную мной рубашку. Она не могла упустить серебристое мерцание контрабанды в тусклом свете гардероба.

Я не знала, как мои родители отреагируют на такое открытие. Они отличались от родителей других девочек – у половины они к этому времени вообще развелись. Отец Дженнифер жил в безликой квартирке в городе. Мать Стефани вместе с двумя дочками перебралась в двухквартирный домик, в то время как ее отец постепенно отдалялся от них. Все эти блистательные, счастливые семьи раскололись в один момент, многие вступили в повторные браки. А мои родители остались вместе. Моя мама стала более счастливой, менее нервной – результат интенсивной терапии четыре раза в неделю. Мы шутили, что за цену нового дома получили счастливую мать. Что бы ни происходило между моими родителями в те годы, когда я училась в начальной школе, в тот вечер, когда мы все уселись на кровати в моей комнате, они были вместе.

– Твой отец хочет знать, откуда ты взяла пиво, – сказала мама.

Я не была уверена, что ответить. С каким количеством правды они готовы встретиться? Я выпивала уже много лет и притворяться дурочкой значило бы оскорбить саму себя. В то же время мои родители были наивны в этом вопросе: большую часть информации о несовершеннолетних и выпивке они почерпнули из ТВ-шоу, где подростки заканчивали свои дни в больнице. Конечно, на некоторых вечеринках все действительно выходило из-под контроля, и иногда я даже чувствовала себя неловко из-за того, что ничего не помнила после. Приятель недавно разбил автомобиль, потому что вел его пьяным. Я волновалась за него – но это и подало мне идею.

– Я понимаю, каково это: обнаружить такое, – сказала я родителям. – Но вот то, чего вы не могли предположить: я держу это пиво для приятеля, у которого проблемы с алкоголем.

Я не хотела врать им. Они были настолько серьезны. Мне казалось, что я пинаю по зубам коккер-спаниеля. Но эта ложь была необходима – как и когда я говорила им, что мы с Майзлом «просто болтали» все те поздние вечера, когда катались по округе на его «Шевроле Нова» 1972-го года выпуска.

Ложь позволяла мне продолжать делать то, что я хотела, и ограждала родителей от чувства вины и страха. Дети лгут родителям по той же самой причине, по которой родители лгут детям.

Мы хотим защитить друг друга.

Отца мои слова убедили не до конца. «Посмотри мне в глаза и скажи, что это не твое пиво».

Я пристально посмотрела на него. «Это не мое пиво», – сказала я ровным голосом, без тени сомнения. И подумала: черт побери. Это и в самом деле пройдет вот так легко?

В самом деле. Мое поведение не подавало родителям ни одного тревожного звоночка. Я была на доске почета. У меня был бойфренд, который нравился всем вокруг. Я получила главную роль в выпускном спектакле, обогнав Стефани. По воскресеньям я работала с детьми в прогрессивной, лояльной к геям церкви, куда ходили мои родители. Я получила свою первую работу в центре Детей алкоголиков – потому что я была тем типом ребенка, который может помочь другим детям – будь они малышами, которых я никогда не увижу снова, или звездами бейсбола, которых тошнит в кустах, пока они рыдают о том, что мать никогда их не любила.

Ко второму классу старшей школы моя компания начала собираться на парковке за жилым комплексом. Мы делали это по пятницам. Не только члены театрального кружка, но и танцоры из группы поддержки, ботаники, спортсмены, поклонники Библии. Все мы теперь шли по дороге дьявола.

И чем дольше я пила с ними, тем больше понимала, что моя мать была права. Мы действительно были одинаковыми. Мы все боролись, мы все пострадали в этой борьбе. И ничто не заставляло ощущать меня родство с теми, кого я ненавидела, больше, чем разделенная на троих банка пива.

Алкоголь – наркотик одиночества. У него много власти, но именно это соблазняет подростка, такого как я.

Никто больше не был в стороне. Все любили всех, пока мы пили вместе – будто над нашими головами распылили порошок дружбы.

Я поступила в колледж в Остине. Столько разговоров о том, чтобы свалить к чертям из этого города, и в итоге я сдвинулась всего на 180 миль к югу по шоссе.

Многие годы мне говорили, что я типичная «девочка из колледжа» – это то, что говорят взрослые умным, но непопулярным. Я думала, что переезд поможет мне. Но в итоге я оказалась в общежитии, больше похожем на тюрьму. На мероприятиях я стояла в сторонке, в своем топе-холтере и длинных сережках, как никогда похожая на вчерашнюю школьницу – стиль, который мои модные одноклассники терпеть не могли. «Ты настолько Даллас», – сказал мне один парень, и это определенно не было комплиментом. (Мой первый урок в колледже: ненавидь место, откуда ты родом.) Другие девчонки носили драные джинсы, платья в стиле бэби-долл и грубые мартинсы[40]. А я последние четыре года пыталась соответствовать стилю дорогой старшей школы в элитном районе. И теперь снова оказалась лицом к лицу с необходимостью поменять себя.

Первый месяц был одним ужасным одиночеством. Я гуляла за общежитием, пытаясь скинуть последние упрямые килограммы. Просыпалась рано, чтобы успеть накраситься перед немецким в 8.00. Время от времени я натыкалась в кампусе на Майлза. Мы расстались летом, но оба попали в один и тот же университет – словно ты пытаешься выйти из комнаты и обнаруживаешь, что дверь заперта. Иногда вечерами я лежала в своей «тюремной койке» и раз за разом слушала «One» группы U2 – самую мучительную песню всех времен и народов. Мне нравилось свернуться клубком и страдать.

К счастью, я нашла Анну. Она была моим куратором, это подразумевало, что избавить меня от страданий – пункт ее должностной инструкции. Она была старше меня на год, со вкусами, которые я сочла искушенными. Она пила черный кофе. Прочла Сильвию Плат – необходимое чтиво для девочек, заигрывающих с темным началом, и Энн Секстон[41], чье имя намекнуло мне, что она пишет о чем-то сумасшедшем. Я поклонялась только артистам-мужчинам – это вышло само собой, не нарочно, – но Анна фанатела от женщин. Авторы секретных дневников, песен, в которых они оплакивали свои разбитые сердца, девочки в отчаянии. Над ее столом висела картина Эдварда Хоппера «Автомат». На картине ничего не происходило, но она притягивала меня, как магнит: женщина, глаза опущены вниз, одна в пустом ночном ресторане. Меж тем я украсила пространство над рабочим столом фотографиями со школьных вечеринок, где я улыбалась, окруженная толпой друзей. Не думаю, что понимала когда-нибудь, насколько красивой может быть одинокая женщина.

Анна и я сблизились, потому что вместе играли в одной пьесе. (Никто из нас не изучал в колледже актерское мастерство, но программа по гуманитарным предметам предполагала, что дети будут участвовать в представлениях.) Мы возвращались домой после репетиции, когда она спросила, не хочу ли я выкурить сигарету в общежитии у ее друга. Его не будет несколько дней и в нашем распоряжении на несколько дней окажется целый корпус на 10 квадратных метров.

Это был один из тех вечеров, когда обычная беседа перерастает в нечто большее. Одна Malboro Light превратилась в пачку. Две банки диетической колы стали шестью плюс большая пицца. Мы делились трагическими историями из прошлого, будто демонстрировали друг другу коллекцию ножей. О, вот этот справа, и, пожалуйста, восхитись моим неловким сексуальным опытом. О-о-ох, я выразила тебе достаточно глубокое сочувствие?

Той ночью я много говорила о Майлзе. У нас был идеальный роман старшей школы (если отбросить ту часть, где я ему изменила). Он был весел и нежен, мой личный Джон Кьюсак[42] (если отбросить ту часть, где он бросил меня после измены). Взрослая часть моего мозга знала, что нашим отношениям пришел естественный конец. Но мое девичье сердце продолжало желать его. Иногда я видела его в кампусе, рядом с девчонкой, которая носила военные ботинки и косуху, и чувствовала себя так, будто меня боднула корова. Кто она такая, черт побери?

Что сбивало меня с толку еще больше – Майлз не был тем человеком, которого я встретила пару лет назад. Колледж изменил его. Теперь он носил вязаный радужный берет и сменил милую челку на длинные кудри. Его бородка напоминала то ли козла, то ли сатану. Как будто он хотел заставить меня разлюбить его.

Но я не могу перестать, объясняла я Анне, а она в ответ подтолкнула мне коробку носовых платков. Не могу отпустить его, даже при том, что больше не узнаю. Ученица колледжа не должна быть такой. Предполагалось, что мы – спокойные особы. Независимые. Свободные. Вместо этого я стала одной из тех девочек, что тянут за собой роман из старших классов. Когда-то Майлз подарил мне плюшевого мишку, и я до сих пор засыпала с ним каждую ночь.

У Анны не было парня, когда она училась в школе. Она была отличницей и ее лучшими друзьями были книги. Она знала книги так, как я знала популярные песни, и иногда ее слова заставляли меня задумываться о том, что я могла знать столько же, если бы на самом деле училась.

Анна была живым доказательством, что не все подростки пьют. Она сказала мне об одном происшествии. Ей было 18, она пошла в бар и увидела двух милых парней. Она хотела впечатлить их, поэтому взяла чужое пиво и жестикулировала банкой, пока говорила. Когда в бар вошли полицейские, парни сбежали, а Анна получила первый штраф. Любой, кого ловила полиция, говорит одно и то же: «Офицер, это не мое». И Анна, возможно, была первым подростком в истории, который при этом говорил правду.

В ту ночь мы проговорили до рассвета, и я была истощена и ободрена, когда упала на тонкий матрас. Иногда я называю этот вечер «ночь, когда мы с Анной влюбились», а иногда – «первая ночь нашей совместной жизни», но никогда – «ночь, когда мы все время курили и съели сырную пиццу в общежитии Марка», потому что такое случалось довольно часто.

В следующие годы в колледже мы пили вино в компании друзей, сидели вместе за столиками для пикника, испачканными разлитой Маргаритой и кукурузными тортильями. К тому времени Анна уже знала как пить. Но на первом курсе наши приключения были ограничены 14 этажами общежития. Мы записывали друг другу кассеты с любимой музыкой. Писали рукописные послания и отправляли их из почтового отделения – и плевать, что жили в 50 метрах друг от друга: в тот год мы поняли прелесть писем. И после всех наших долгих разговоров я поняла, что у Анны технический склад ума. Она могла вспомнить самые мелкие детали моего прошлого. Год выпуска и модель автомобиля Майлза. Имена моих кузенов. Это задевало меня всякий раз, когда она читала мой дневник.

Если вернуться к школе, безупречная память была моей суперспособностью. Я помнила кучу бесполезных вещей: число одиночных синглов группы Thriller (семь), имя актера, который играл злодея в «Парне-каратисте» (Билли Забка). Друзья полагались на меня, когда хотели вспомнить факты из нашего общего прошлого.

Все это было до эпохи Интернета, и каждый раз сам процесс воспоминаний заставлял меня чувствовать себя юным гением на «Своей игре». Как звали учителя, который преподавал нам медицину в первом классе? Где был концерт, на который мы ходили в девятом классе?

И я думала: «Как люди могут позабыть собственную жизнь?»

Но колледж столкнул меня с такими, как Анна, чья память превосходила мою. И я была ослеплена этим, но и немного напугана, как звезда спорта из средней школы, попавшая в команду профи.

– Как ты можешь помнить все это? – ошеломленно спросила я.

Она выгнула левую бровь – ее любимое выражение «потаенной женственности» – и позволила вопросу просто раствориться в воздухе.

Я пыталась соответствовать. Запаслась фактами из ее биографии, которые можно было ввернуть в беседу. Бам! Держу пари, ты не думала, что я знаю имя твоего коллеги по IHOP[43]. Бум! Ты не догадывалась, что я помню, кто сидел с тобой на философии, так? Мои полки ломились от книг, которые я не могла дочитать, и учебников, которые я так и не одолела. Но у меня всегда было время на зубрежку фактов из прошлого Анны. Я обращала внимание на каждое произнесенное ею слово. До этого момента мне не приходило в голову, каким это было актом любви: помнить жизнь другого человека.

К весеннему семестру я стала проводить больше времени с Майлзом. Мы пытались быть «друзьями» – иначе говоря, я хотела снова быть вместе, а он хотел спать со мной. И это работало вполне хорошо.

Я проводила кучу вечеров в его общежитии, в рекреации, где мы смотрели «Звездный путь». Мне было скучно, но при этом нравилось быть единственной девчонкой среди парней. Они курили траву, а я валялась в кресле-мешке и попивала вино Carlo Rossi.

Майлзу нравилась травка. Она удерживала его, как выпивка удерживала меня. Дважды я курила вместе с ним, и оба раза забывала простые слова, вроде «стул» и «стол». Это было полной противоположностью того, чего я хотела от запрещенного вещества. Она закрывала меня, делала параноиком. Я также читала, что марихуана влияет на долгосрочную память и волновалась, что может произойти с Майлзом, если он продолжит курить. В школе он был сообразительным и остроумным, но теперь его голос напоминал густой сироп. Приве-е-е-ет, чува-а-а-а-ак.

Я боялась наркотиков. Но никогда не говорила это Майлзу, потому что снова хотела сблизиться с ним, но думала, что наркотики – грязно, неправильно и разрушительно.

Люди часто жалуются, что компания «Скажи наркотикам нет» была неэффективна в 80-е годы, но она определенно сработала в моем случае. Я боялась даже дотронуться до этого дерьма. Дорожка кокаина заставит вас упасть замертво. Героин – пистолет у вас во рту. И когда я сидела, глядя на то, как Майлз набивает трубку или сворачивает сигарету, все, о чем я могла думать, было: почему ты не можешь пить, как все нормальные люди?

Но я продолжала быть возле него. Я любила его – по крайней мере, продолжала говорить это. И знала, что если останусь на его орбите, пока его мозги улетучиваются в окошко вместе с дымом травы, то получу хороший шанс оказаться у него в койке еще разок.

– Что это значит? – спросила я однажды утром, лежа головой у него на груди.

Он уставился на деревянную планку над нашими головами.

– Это значит, что мы просто переспали.

Я не вернула его. Но продолжала надеяться, что он вернется к роли бойфренда из средней школы, когда можно было лежать в обнимку в тесной комнатке, спрятавшись вдвоем от всего мира. Но он уже стал мальчиком из колледжа, который хотел жить с открытыми нараспашку дверьми и окнами. Несколько недель спустя я убирала его комнату словно мамочка. Отмыла миски с застывшими остатками хлопьев. Перебрала и выкинула раздавленные жестянки из-под пива, по которым ползали муравьи. Нашла две пустые обертки от презервативов у него под подушкой – на одну больше, чем мы когда-либо использовали. И сказала себе: кто-то просто занимал его кровать, пока его не было в комнате. Ночки в общежитии были дикими, так что это вполне было возможно. Возможно, презерватив упал с кровати его соседа. Какой же я была идиоткой! Человек способен изобрести любую глупость и поверить в нее, чтобы сбежать от неприятной истины.

Несколько ночей спустя я снова тусовалась в рекреации Майлзовой общаги, но на этот раз я была не единственной представительницей слабого пола. Симпатичная рыжеволосая девчонка делилась своими идеями насчет теории струн[44]. Девчонка в армейских ботинках и мотоциклетной куртке. Она была из Венесуэлы. Она произнесла это с южным акцентом – Ве-нес-эээээл-ла – словно намазывала масло на ломоть хлеба.

Я сделала большой глоток вина. Мне было плевать. Я устала считать калории, следить за каждым глотком и куском, пытаясь сбросить три кило ради парня, которому это было абсолютно по барабану. Поэтому я пила стакан за стаканом, пока сидела на низком пуфе, и в итоге напилась так, что видела нас всех словно из далекого космоса.

Я смогла увидеть, что мы с Майлзом не будем вместе, и это было хорошо. Видела, что я не была единственной для него. На самом деле его жизнь была богата женщинами – умными, интересными женщинами, которым на самом деле нравился «Звездный путь». Эти женщины не красили каждое утро глаза, возможно, даже не брили подмышки, но он все равно западал на них – так же, как запал на ту девчонку в армейских ботинках, которая даже не была худой. Она была сквернословящей через слово толстушкой, но он запал на нее, потому что она была оригинальной. Была собой. Являлась чем-то отличающимся от стандартной красотки. Она бы курила травку вместе с ним в полутемной комнате, пока я стояла перед увеличительным зеркалом, пытаясь ровно нанести глиттер на веки.

Я попрощалась и вышла из комнаты. К тому времени, как я подошла к своему общежитию, вино сделало свое дело. Я упала в кусты у главного входа и потратила не одну минуту, пытаясь найти дверь.

Последнее, что я помню – это Анна, спускающаяся в ярко освещенный холл общежития, словно светлый ангел. Она держала мои волосы, пока меня тошнило, а после переодела в уютную мешковатую футболку, словно ребенка запеленала.

Спасибо, Анна. Прости, Анна. Я люблю тебя, Анна.

– Все в порядке, – сказала она нежным шепотом. – Ты в порядке.

В те годы я стала зависимой от друзей – даже в самых простых вещах. Когда мы вчера вернулись домой? Ты не знаешь, что случилось с моими джинсами? Почему в моей постели лежит сосиска в тесте?

Со временем все стало хуже – я спрашивала, но уже знала ответ. «Вчера вечером было так классно. Как назывался тот бар?». Люди пересказывали мне мои выходки, и если я молчала и смеялась в правильных местах, то зачастую могла восстановить свое поведение.

Я помню ту ночь. После того как потеряла сознание. Я сижу на постели и улыбаюсь так, что глаза превратились в две щелочки и почти исчезли с лица. Это я знаю точно, потому что Анна сфотографировала меня в этот момент. Мы старались задокументировать каждый момент, чтобы отметить, как здорово живем. Но эту фотографию я не повесила над рабочим столом. Позже она рассказала мне, что я страшно кричала. До меня нельзя было достучаться. Во мне словно распахнулась дверь в бездну, и она понятия не имела, как ее закрыть. Я повторяла одно и то же, раз за разом. Никто никогда не полюбит меня. Никто никогда не полюбит меня.

Когда Анна рассказала мне о случившемся, я была потрясена до глубины души. И я не была уверена, что взволновало меня сильнее: то, что я снова потеряла сознание или то, что когда самая глубокая и истинная часть меня была открыта нараспашку, единственной вещью, которая нашлась там, была потребность в любви.

Мужская одежда

Я начала носить одежду своего папы осенью, когда была на втором курсе колледжа. Я как-то летом совершила набег на его шкаф, стянув серую фланелевую рубашку и пару джинсов Lee, заляпанных краской.

– Можно я возьму это? – спросила я.

Отец был удивлен:

– Что ты собираешься делать с этим?

Было, наверное, странно обнаружить, как твоя миниатюрная дочь роется в твоей старой рабочей одежде. Но осенью 1993 года наряд дровосека стал униформой. Мне нравились фланелевые складки и то, как джинсы висели на моих бедрах. Все время приходилось их подтягивать, как будто крошечная девочка надела вещи великана.

Еще я носила две нижние майки под рубашки, взятые у отца, – они были тонкими и почти прозрачными от многократных стирок, но благодаря этому у них появилась совершенно роскошная мягкость. Мне нравилось, как сквозь них проглядывает мой лифчик, что, впрочем, не имело никакого смысла, учитывая мою неуверенность в своем теле, которая преследовала меня с самой юности. Но майка указывала на этот важный конфликт.

Желание выставить себя напоказ и быть замаскированным одновременно. Нижняя майка – задняя дверь для эксгибиционизма. Я должна была постараться, чтобы это все выглядело ненавязчиво.

Худший из всех грехов – чрезмерное старание.

Иногда я носила папины нижние майки наизнанку. Это казалось мне эффектной демонстрацией пренебрежения приличиями.

– Твоя майка наизнанку, – сказал мне однажды парень на вечеринке.

– Вся твоя жизнь наизнанку, – парировала я в ответ.

Он улыбнулся:

– Ты совершенно права.

Я влюбилась без памяти в того парня. Его звали Матео. И у него было целое облако вьющихся волос, совсем как у Джона Туртурро[45] в фильме «Бартон Финк». Еще он был грубоватым и неулыбчивым, как и многие 19-летние парни. Но если его хорошенько подтолкнуть, он мог быть прекрасным и веселым. У меня есть фото, на котором он сидит в моей квартире в моем шелковом лифчике Victoria’s Secret, надетым на футболку. Есть еще одна – где он c пародийно-преувеличенным энтузиазмом листает старый номер журнала для подростков Teen Beat.

Моя квартира вне кампуса была центром вечеринок в тот год. Моим напитком было пиво Keystone Light. В супермаркете Fiesta Mart можно было купить две упаковки по шесть больших банок за пять баксов – эквивалент 16 обычных банок по цене экономменю забегаловки Wendy’s. Keystone Light стал неофициальным спонсором наших студенческих алкогольных вечеринок[46].

Так мы и называли наши вечеринки – «ragers». Это слово ассоциировалось с гневом и непогодой – штормом, бурей, что было вполне уместным, учитывая состояние квартиры на следующий день.

Опрокинутая ударом ноги галогенная лампа, пивная бутылка, плавающая в аквариуме для рыбок. Здесь что, буря разыгралась вчера? О да. Это были мы. Мы и были той бурей.

Именно во время одной такой вечеринки в моей квартире Матео и я занялись сексом. К тому моменту мы играли вместе на одной сцене и частенько сидели в гримерной до и во время спектакля, и колени одного из нас задевали другого. Флирт тянулся в течение многих недель, но мне был нужен правильный провоцирующий момент. Спичка, брошенная в канистру с бензином. Мы торчали снаружи, на дорожке у дома, где была моя квартира. Я непрерывно курила одну от одной. И я сказала ему, подстрекаемая уверенностью, которую мне даровали шесть банок пива:

– Поспорить могу, ты не поцелуешь меня прямо сейчас.

Он стоял, прислонившись к стене. Смотрел в сторону, слегка сутулясь и нахмурившись. Разглядывал парковку с десятками людей рядом. Смотрел куда угодно, только не на меня. И наконец сказал:

– Не думаю, что ты собираешься выиграть этот спор.

Идея первой заигрывать с мужчинами была для меня новой. В старшей школе ни о чем подобном я и не думала. Месяцами ждала, что Майлз поцелует меня, и эти месяцы казались годами. Весь мой флирт сводился к тому, чтобы сидеть рядом с ним в классе, небрежно поправляя волосы и скрестив ноги так, чтобы они выглядели тоньше и длиннее. Устраивала гадание по кофейной гуще после каждого его действия. Он позвонил мне вчера вечером. Что-о-о-о-о же это может значить? Так я понимала процесс соблазнения. Подпусти парня поближе, но сиди не шевелясь, пока он сам не проявит инициативу.

Колледж изменил этот сценарий.

Новая установка: если ты хочешь парня, действуй сама. Что тебя останавливает?

Мы не использовали слово «феминизм» – придирчивый термин более ранних поколений, как «роста самосознания» или ERA[47] – но подразумевали, что идем наравне с мальчиками. Спорим с ними. Бросаем вызов их идеям о полах и Эрнесте Хемингуэе, потому что они держали в своих руках мегафон слишком долго и нам надо было побороть их и перехватить власть. Я даже пользовалась духами. Мужским Calvin Klein’s Obsession. Этот дубово-мускусный аромат давал острые ощущения.

Но мои знания на тему женщин и власти совершенно не распространялись на поведение в классе. Я не поднимала руку, когда знала ответ на вопрос. В процессе семинара по холокосту я получила оценку C («удовлетворительно») по литературе, потому что не могла заставить себя открыть рот, несмотря на то что участвовала в обсуждении примерно четверть класса. Однажды я столкнулась в кампусе с этой преподавательницей. У нее были дреды и насмешливая улыбка. Я и не представляла, что профессора могут быть такими классными. Мы поболтали некоторое время, и вдруг она сказала:

– Не понимаю. Почему ты никогда не вступаешь в разговор в классе?

Я покраснела и ответила:

– Я стесняюсь.

– Не стоит, – сказала она.

Нет, не стоит. Мне это не нужно. И на балконе своей квартиры я не стеснялась. Под покровом ночи и с поддержкой больших банок пива я была полна неподдельного пламени. Мне понравился привкус убежденности во рту.

Глупости. Ты ошибаешься. Докажи.

Мне надоело раболепствовать перед мужчинами. Потакать их эго. Аккуратно складывать их трусы. Я собиралась разбить бутылки о стену и, черт возьми, убирать их на этот раз должен был кто-то другой! Я перестала торчать перед зеркалом, наводя марафет и укладывая волосы феном. Я носила одежду, которая пахла корзиной для грязного белья и сигаретами, и мне казалось, что мужчины в восторге от этой новой, раскованной личности. Они говорили: «Нам нравятся сильные женщины». Они говорили: «Будь собой». Итак, смотрите теперь на женщину с банкой пива и бесконечной сигаретой. Никаких больше сердечек, нарисованных в тетрадях. Никаких больше влюбленностей в каждого мальчика, взглянувшего в твою сторону в классе биологии. Но вот попасть в постель – это была совсем другая тема.

То, что Матео и я сделали ночью. Мы незаметно проскользнули в мою спальню, пока вечеринка шла полным ходом, и сорвали друг с друга одежду в буйной страсти. Я долго задавалась вопросом – каково будет переспать с кем-то еще, кроме Майлза. Вести кончиком носа по его рыхлому животу, мягкому как пузо щенка, и ниже – в заросли жестких коротких волос. Но я не могу сказать, на что был похож секс с Матео, потому что все, что у меня было на следующий день, – вспышка секунд на пять: я сверху, мои руки у него на груди и мои развевающиеся волосы. Говорят, я кричала. Слышимая часть возбуждения, легко проникающая через хлипкие стены квартиры.

– Мне явно не надо спрашивать, получила ли ты удовольствие, – заметила Тара, моя соседка по комнате, на следующий день за кофе.

Но на самом деле это было бы отличным вопросом. Только вот ответа на него у меня не было.

Мне понравилась идея быть «опытной». Мне было 16 лет, когда Майлз и я занялись сексом. Никакие блестки не взрывались фонтанами, никакие голуби не взлетали в воздух. На деле это больше походило на шар для боулинга, запихнутый в мое влагалище (но очень милый и полный любви шар для боулинга). Я обожала Майлза. Но наши сексуальные желания работали на разных громкостях. Мои походили на негромкий шум от радио. А его звук был включен на полную.

Но ведь такие парни-подростки обычно и есть, верно? Они готовы оприходовать что угодно. Хоть мебель, хоть пол. Их члены – волшебные палочки, постоянно чующие золото в чужих трусах. Что до меня… Мне нужны были мягкие поглаживания и нежные поцелуи, и те ночи для меня могли бы быть немного более богатыми на обмен слюной и объятия.

Я не была скромницей или чем-то подобным. В старшей школе такое считалось пятном на репутации.

Не будь недотрогой. Парни шутили о таких девушках, мол, они так фригидны, что их коленки сшиты друг с другом, а языки сидят во рту, как ленивые слизняки, когда ты пытаешься их поцеловать. Я не собиралась быть такой. Мой язык превосходно двигался. Мой лифчик падал на пол со свистом. Я притягивала парня ближе, позволяя ему скользить по моему телу, и под его поцелуями по мне будто проходило электричество. Но вот затем…

Что было после?

Не скажу, что имитировала оргазм. Это звучит как что-то преднамеренное. Будто бы я точно знала, как ощущается оргазм и целеустремленно притворялась, что у меня как раз он. Нет. Это было, скорее, так: оргазмы случаются, когда ты с мужчиной. Сейчас ты с мужчиной. Значит, у тебя оргазм? Вероятнее всего!

Я ерзала на набухшем органе удовольствия с громкими стонами и вздохами, отчаянно двигая руками и ногами.

– Ты кончила? – спрашивал Майлз, глядя на меня своими невыносимо голубыми глазами.

Я улыбалась:

– Да.

Это было воображаемое исполнение желаний, тревожное ожидание сексуальной неудачи и полное сексуальное невежество в одном флаконе.

Я хотела быть хороша в постели. А кто не хочет? Есть женщины, которые хотят в постели быть похуже? И я поняла из фильмов с рейтингом NC-17[48] и с Микки Рурком в главной роли, что быть классной в постели – это хорошенько выгибать спину, широко открывать рот и отчаянно, по-животному трахаться, что обязательно должно кончиться мощным двойным оргазмом. Непросто изобразить такое. Втяните живот, подберите правильное освещение, сойдите с ума.

Для того чтобы быть классной в постели, нужно быть открытой, нужно ощущать себя комфортно в собственном теле, а ни того, ни другого у меня не было. Девушка, которая когда-то сбрила лобковые волосы перед ночной вечеринкой, не собиралась так просто сдаваться мужским прикосновениям. Я будто была обвязана лентой с надписью: «Не пересекать». У меня на спине были родинки, и я не хотела, чтобы Майлз когда-нибудь их увидел. Кожа на моих плечах была неровной (воспаление волосяной луковицы, фолликулит – вполне эротический термин), и я отталкивала от себя руки Майлза, когда мы занимались сексом.

Проблема заключалась в том, что я очень мало знала о собственном теле и о том, что могло бы доставить мне удовольствие.

Что делало невозможным для меня просветить кого-то еще на этот счет. Словно моя вагина была чьей-то чужой площадкой для игр. Я никогда не мастурбировала, наверное, из-за того, что я боялась, стеснялась или просто мне было не интересно. Я думала, что мастурбация – для старых грустных разведенок, которым не найти никого, кто занялся бы с ними сексом. Мне было 25 лет, когда я купила вибратор. Когда я кончила в первый раз, понять это ощущение – долгое, экстатическое. После я почувствовала себя очень глупо. Подождите минутку, это оргазм? Господи, ничего удивительного, что по этому поводу столько шума.

Что я лучше всего знала в колледже, так это то, какие части моего тела нравятся остальным. Мои сиськи притягивали взгляды, и я наслаждалась чужим благоговением и восхищением. Потому мне нравилось время от времени светить своими достоинствами. Плюс к тому, меня устраивало, что моя грудь отвлекала внимание от моих бедер и задницы. Генетическое проклятье: узкие бедра ирландского крестьянина, занимающегося уборкой картофеля.

И я завязывала гигантскую фланелевую рубашку на своей тонкой талии, так чтобы она закрывала всю мою нижнюю часть. Небрежная маскировка. Сегодня немного жарко, да, кстати, закрою-ка я вид на свою задницу.

Алкоголь помог. Господи прости, он действительно помог. За крепостью из пустых пивных банок я была совершенно свободна от страха и осуждения.

Алкоголь расслабил мои бедра и заставил разжать кулаки, и после лет тревожного и нервного определения границ свобода ощущалась невероятно. Здорово было мочиться в проулке между домами, стоя голыми ступнями в появляющейся луже. Здорово было падать лицом вниз на траву или серый ковер в моей квартире. Здорово было прыгать на диване, сдирая фланелевую рубашку с бедер и обвязывать ею собственную голову.

Выпивка разрешила мне делать то и быть тем, кем я хотела. Основная часть моей жизни состояла из бесконечного «Куда ты хочешь пойти на ужин? – Не знаю, а куда хочешь ты?» Но если говорить начистоту, это были просто слова. Я хотела тако[49] прямо сейчас. Я хотела сигарет прямо сейчас. Я хотела Матео прямо сейчас. И самое безумное заключается в том, что часто ты получаешь то, что просишь.

Думала ли я, что у нас с Матео что-то серьезное? Да бросьте. Я была не настолько глупой. Да, я хотела этого, но контролировала свои подростковые желания. Знала, что мы не «встречаемся», что бы это слово ни значило (выражение из прежней эпохи, как и «иметь постоянного возлюбленного» или «вступить в отношения»). Мы не использовали даже фразу «завести интрижку». Это просто было. У нас с Матео что-то было. Пока не перестало быть чем-то.

После ночи, когда у нас был секс, Матео появился у моей двери. На мне была полосатая фланелевая пижама, в которой я тонула. Одежда для похмелья, одеяло, которое можно надеть. Я сидела, скрестив ноги, на диване, в то время как Матео расхаживал перед аквариумом. Он все время дергал себя за вьющиеся волосы. Ему надо было сказать что-то, и он не был уверен, как это сделать, но сказать следовало. ОК, дело было вот в чем. Была одна девушка. Мы оба знали ее. Девушка а-ля Вайнона Райдер, с глазами Бэмби и в конверсах. Он и та девушка как бы типа встречаются сейчас. И он хотел, чтобы я знала, что я классная, и ночь была классной, но вот такая штука. Такая проблема.

– Понимаю, – сказала я ему. – Прекрасно понимаю.

– Правда?

Он выглядел настолько благодарным, и я была так счастлива увидеть счастливым его. Я просто протянула руку – и это разрушило всю неловкость между нами и вернуло прежнюю гармонию времен гримерной. Все было круто.

После того как он ушел, я позвонила Анне и разрыдалась.

Я начала зависать с парнем по имени Дейв. Он был одним из многих моих друзей-мужчин, с которым я никогда не спала, но не могла точно сказать, дань это нашей дружеской близости или доказательство высшей степени моей нетрахабельности. Мне нравилось быть близко к мужчинам и быть для них советчиком, когда речь шла об их опрометчивых приключениях на одну ночь и невнятных романах, но часть меня задавалась вопросом: Почему не я? Или я недостаточно горяча, чтобы поставить под угрозу нашу великолепную дружбу?

Нам с Дейвом нравилось напиваться и заставлять друг друга смеяться. Наши ночи были комической игрой с попытками перещеголять друг друга. До чего мы можем дойти в этот момент? Какой невиданный трюк я смогу изобрести? Я использовала множество приемов из «Шоугелз», ужасного фильма, в котором танцовщица становится стриптизершей (или что-то вроде того). Этот фильм был моим любимым, потому что диалоги там были просто криминально-чудовищными. О, этот легкий способ развлечься, – привилегия юности: намного веселее разрушить чужие замки из песка, чем построить собственный.

Однажды ночью мы с Дейвом шли через почти что пустой сад после Октоберфеста. Я была пьяна (конечно, я была пьяна; я была пьяна всегда). Семидесятилетний мужчина проходил мимо, сгорбленный, как леденцовая тросточка, и я задрала рубашку и показала свой лифчик. Никаких предупреждений. Просто так.

Дейв почти рухнул на землю от хохота. Я была жутко довольна, доведя его до такого состояния. Раз уж я не могла быть девушкой, которую он любит – ею была моя соседка Тара, – по крайней мере я была девушкой, которая поставила его на колени.

Тара была очень милой соседкой. Она пела короткие дурацкие песенки ни о чем, пока готовила яичницу с беконом нам с Дейвом в похмельное воскресенье. Она украшала квартиру безделушками с блошиного рынка и подсолнухами. Она раздергивала шторы, и мы с Дейвом шипели, как вампиры, но Тара знала, что солнечный свет поднимет наше настроение. Так я о ней и думала – как о солнечном свете, проливающемся на темноту. Тем не менее как-то раз она усадила меня, чтобы провести один из тех самых разговоров. «Ты называла меня сукой вчера ночью», – сказала она, и я подумала: «Не может быть. Ты ведь такое чудо».

Моему поведению было единственное объяснение. Виски.

Дейв подсадил нас на виски. Jim Beam. Maker’s Mark. Evan Williams. На наших вечеринках он неизменно оказывался с коктейлем «Манхэттен». Он увлекался мужской романтикой, включающей в себя быстрые машины, ковбойские сапоги и такой старый блюз, что в записи слышен треск. Говорил о виски как о «настоящей выпивке», и это так выводило меня из себя, что я просто должна была присоединиться.

Меня никогда не интересовал такой алкоголь. Честно говоря, я опасалась его. Мне нравился легкий, как поцелуй бабочки, светлый лагер[50], который плавно вгонял меня в тщательно отработанное забытье. А виски был – будто ты оказываешься перегнутой через кушетку на 20-й минуте свидания. Но Тара начала пить виски, так что и я должна была последовать ее примеру.

Моя компания высмеивала девчонок, которые не могли удержать выпивку в себе. Девчонок, которых выворачивало после пары бокалов.

Девчонок, которые украшали свои коктейли фруктами и сладостями, превращая алкоголь в праздничный торт. Я гордилась своим крепким организмом. Так что я дошла и до янтарных бутылок и научилась глотать их жестокое содержимое. Если выпить достаточно, то все твои представления об удовольствии будут пересмотрены.

Поцелуи бабочек становятся скучными. Ты жаждешь крови. Давай, ублюдок. Давай сильнее на этот раз.

Мы ехали в Даллас на футбол, когда я слетела с катушек. Мне никогда не нравился футбол. Я ненавидела шумиху вокруг этой игры, свойственной и моей альма-матер, и моему родному штату в целом. Но Тара и Дейв не разделяли мой мрачный настрой. У них была одежда с эмблемами команды, у них были чехлы на бутылки и вся подобная фигня. И как-то в пятницу днем они загрузились в Ford Explorer своего друга, и у меня не оставалось выбора, кроме как поехать с ними. Единственное, что было хуже футбола, так это остаться неприкаянной.

Дейв сидел на пассажирском месте и занимался выбором музыки и выпивкой. Он смешал Jim Beam и колу в пластиковых стаканчиках такого размера, что в них можно было плавать.

– Не пей слишком быстро, – сказал он мне, и это было похоже на Дейва. Защитник. Он был спасателем в старшей школе, и все еще отмечал у других любую опасность утонуть.

– Не буду, обещаю, – ответила я, и это не было правдой. Я не могла не пить быстро, потому что именно так я всегда и пила. Я была прирожденной пьяницей. Я пила уже второй гигантский стакан, когда мы остановились на заправке через 45 минут после того, как покинули Остин, и когда я встала, выпивка со свистом пронеслась по всему моему организму. Я походила на одного из тех игроков в покер, которые встают из-за стола и падают навзничь. Последнее, что помню, это как я стою возле ванной и не могу зажечь сигарету, а какой-то услужливый человек указывает, что я держу ее во рту наоборот.

Следующие часа четыре отсутствуют. Смыты в туалет.

Слава богу, моих родителей не было в городе в те выходные, так как проснулась я в их доме в Далласе, скрючившись в своей старой постели, голая, дрожа, укрытая сорванным со стены плакатом Джеймса Дина[51].

Что-то однозначно пошло очень сильно не так.

Тара позвонила на следующий день, и ее голос был ледяным:

– Люди немного расстроены, – сказала она, в то время как я закручивала провод телефона на указательном пальце, наблюдая, как кончик пальца вначале краснеет, а потом белеет. Это было сильно – настроить против себя группу пьяных болельщиков.

История, которую я не могу вспомнить, была рассказана неоднократно.

Только мы достигли Далласа, как я решила пощеголять перед людьми с голой задницей. Подобная сцена – неотъемлемая черта сексуальных комедий 80-х годов – фильмов вроде «Зверинца», где парни из колледжа выходят за рамки своей обычной жизни. И мне нравилось думать, что я таким образом отдаю дань уважения этим классическим фильмам. За исключением того, что я подпортила несколько ключевых моментов. Один – то, что я была окружена вовсе не мыслящими так же, как я, соратниками, а раздраженными друзьями, которые даже не были толком пьяны. Другой – в фильме эта сцена имела место, когда они мчались по автостраде ночью, а у меня был ранний вечер. Да, я показывала задницу автомобилям, которые стояли, уткнувшись бампер в бампер. Все равно что показать задницу кому-то и застрять с ним в очереди в магазине на 10 минут. Привет, как дела? Да, извините за то, что наша подруга показывает вам голую задницу сейчас, она сильно пьяна. Что вы думаете про будущую игру?

Но третье и самое важное отличие в том, что я девочка. А для девочки есть хорошая нагота (когда трясешь сиськами или вытягиваешь ноги) и плохая (когда сидишь в туалете, выдергивая волоски, растущие вокруг соска). Приставлять свою объемную белую задницу к окну на виду у всех – это точно еще один пункт из списка плохой наготы.

Следующая неделя была нескончаемым унижением. Бывают времена, когда хочется умереть. Но иногда одной твоей смерти недостаточно. Нужно еще отнять жизни у нескольких людей. Смерть – единственный способ закончить ваши муки. Со временем эта история стала забавной, но тогда, уверяю вас, я видела только два выхода из положения. Уничтожить каждого, кто находился тогда в машине. Или никогда больше в жизни не пить виски.

Я бросила пить «коричневый алкоголь» в тот же день. Сказала себе: больше никогда. Не каждую катастрофу можно разрулить так легко, но эта потребовала небольшого усилия, и так я смогла остаться в деле тусовок еще на долгие годы. Все простили меня, и это было одной из прелестей колледжа. У нас у всех был компромат друг на друга.

Но я задавалась вопросами: почему я была такой? Колледж – самое время для того, чтобы открывать себя, а алкоголь – Великий проявитель, но я совершенно слетала с катушек под его действием. Это значит, что я прячусь под одеждой, когда я трезвая, и раздеваюсь, когда мертвецки пьяная? Почему после семи порций алкоголя я злобно набрасываюсь на свою соседку по комнате, которую на самом деле обожаю? Как так выходит, что я не люблю Дейва (или люблю?), но готова убить парочку драконов, чтобы получить его одобрение? Я должна была разобраться со всем этим. Мне надо было все понять и проработать.

Ближе к концу учебы я заполучила бойфренда. Самое странное: он не пил. Для меня это было невероятно.

Он пил раньше, но бросил. По собственному желанию. Мы встретились на вечеринке, он был одет, будто только что сошел с рекламы джина 60-х годов. Он достал золотую зажигалку Zippo и изящно щелкнул ею, поджигая сразу две сигареты Camel, прежде чем вручить мне одну. Словно он Фрэнк Синатра.

Через две недели у нас состоялся поход, и мы спали в палатке под звездами где-то на севере Нью-Мексико. Я была девочкой и потому никогда не делала ничего подобного. Мне никогда не приходило в голову, что кемпинг – это то, что делают люди специально и осознанно. Поражаясь красотой каньонов из красного камня на Юго-Западе, я думала: «Откуда вся эта красота? Неужели она была тут все это время?»

Патрик был профессиональным поваром. Он приходил домой после полуночи, его одежда пахла дровяными печами, на его кончиках пальцев были ожоги в форме фиолетовых полумесяцев. Его друзья были поварами и гедонистами, они пили отличные вина и серьезно размышляли о сервировке блюд, первое время я удивлялась, что он во мне нашел. Но открывать новый мир для кого-то еще – огромное удовольствие. Он дал мне Тома Уэйтса[52], тихоокеанских устриц и пробегающую по телу дрожь от указательного пальца, проходящего по чувствительным точкам моей спины.

Мы зависали в бильярдных. Мне нравился бильярд – мужской спорт, игра профессионалов, но до того, как я встретила Патрика, я не представляла, как в него играют, так что просто изображала активность. Мои удары были совершенно случайными, потому что я просто наслаждалась звуками шаров, раскатывающихся по столу, как крупная дробь. Но Патрик учил меня играть. Он точно знал, что делать.

– Медленнее, – поучал он меня, располагаясь сзади, и объяснял мне, как выгнуть тело, чтобы выровнять взгляд, как протягивать кий по пальцам, медленно и аккуратно, словно натягиваю тетиву лука. Он учил меня, как делать удар с боковым вращением, оборачивал кий за моей спиной, если мне это было нужно, и бил, применяя идеальное количество силы так, что шар скользил по зеленому сукну и попадал в самую сложную лузу с тихим ударом.

– Просто используй силу, когда она нужна, – говорил он, зажимая в губах сигарету и затем посылая шар точно в угол. Бам. Есть.

Я больше не носила отцовские джинсы. Я носила обтягивающие юбки-карандаши и черные платья, которые подчеркивали мои изгибы. Покрасила волосы в темно-рыжий. Патрик был рядом, когда я взяла свой первый узаконенный коктейль. Он привел меня в сигарный бар под названием Speakesy – недавно открывшийся в бывшем складском районе. Я заказала водку с мартини.

– Тебе понравится, он грязный, – сказал Патрик, и он был прав.

Но выпивка стала нашей спорной темой. Чем больше я пила, тем больше я хотела его и тем меньше он хотел меня.

– Ты опять напилась, – говорил он, отстраняя меня, когда я стремилась к нему, допившись наконец до необузданного желания. Возможно, это звучит дико, что тот, кто в завязке, связался с пьющей, но тема была общей, хорошо изученной нами обоими. Мы были на разных берегах. Во мне он видел свое упадническое прошлое. А я видела в нем свою будущую надежду. И это работало. Некоторое время.

Через полгода после того, как мы стали встречаться, Патрик сказал, что больше не любит меня. Лучше всего объяснить, как я это восприняла, – сказать, что я не встречалась ни с кем следующие семь лет.

Но я выигрывала у многих мужчин в пул. Краем глаза я наблюдала, как раздуваются их ноздри и как они впечатывают свои кии в пол, в то время как их глаза следят за моими передвижениями вокруг стола. Что, их побьет какая-то девчонка? По крайней мере два моих приключения на одну ночь начались именно так. А остальные? Сложно вспомнить, с чего начинались они.

Выпивка на работе

Я хотела стать писателем с того времени, когда была еще маленькой девочкой.

На самом деле я хотела стать писателем-актрисой-режиссером (и недолгое время – чирлидером). Но пребывая в своем воображаемом мире, я нисколько не думала о реальном. Даже не рассматривала журналистику в качестве занятия для себя, пока моя соседка Тара не стала редактором газеты нашего колледжа и не предложила мне помочь ей.

Я спустилась по узким ступенькам в темный подвал, где заядлые курильщики спорили о школьных ваучерах. У входа висел слегка покосившийся знак: «Добро пожаловать в редакцию Daily Taxan – место, где GPA[53] становятся неважны».

Я стала своей в отделе развлечений, что позволило мне ходить на все театральные постановки в городе, пока парни в фанатских потрепанных футболках ругались из-за последнего альбома Pavement[54].

Такое просто не могло случиться со мной: сегодня я описывала историю, а завтра она оказывалась прямо на вашем кухонном столе. Все случилось слишком быстро.

Есть множество замечательных причин для того, чтобы стать журналистом. Защищать слабых. Быть любопытным – в профессиональном смысле слова.

А я? Я просто хотела халявы и видеть свое имя в конце статьи.

Я была очарована товарищескими отношениями, царившими в отделе новостей. Писательство всегда было для меня уединенным занятием, но пока мой путь лежал через редакцию, разбитую на крошечные кабинки, наполненные грохотом клавиш. Я перестала играть в театре потому, что мне было неудобно перед людьми, которые пришли смотреть на меня. Журналистика предложила новый вариант – она была актерской игрой за закрытым занавесом.

В 23 года я получила работу в альтернативном еженедельнике под названием Austin Chronicle, и это было просто потрясающе. Возможно, я никогда в жизни не чувствовала себя более воодушевленной. Настоящая, взрослая зарплата. Что-то под названием «медицинская страховка». Я ощущала, что стою на первой ступени лестницы, которая вела – почему бы и нет – к Times. С другой стороны, редакция Chronicle была тем местом работы, в котором человек был бы не прочь остаться навсегда. Штатные сотрудники носили сандалии и приходили на работу после 10.00. Часть народу напивалась каждый день после обеда под большим деревом, а производство останавливалось в пять – время начало волейбольного матча. Каждое утро в холле стояла женщина, продававшая потрясающие тако по доллару за штуку: одна из миллиона причин, почему эта работа была такой невероятной. И там всегда находились люди, готовые раздать еду похмельным собратьям.

Мой стол располагался напротив кирпичной стены, которую я украсила гигантским постером-афишей мюзикла Rent. Я купила его во время первой поездки в Нью-Йорк, где навещала брата, – он учился там в аспирантуре. Он повел меня на Бродвей, и сидя на скрипучем стуле, я представляла, что все, что вижу, однажды будет частью моего мира: режиссеры-документалисты с прическами-дикобразами, на которые, должно быть, ушли тонны геля для волос; музыканты с наркотической зависимостью; лесбиянки в черных виниловых комбинезонах и с алыми губами.

Спустя неделю после начала работы в газете какой-то парень из отдела производства, проходя мимо моего стола, притормозил, глянул на плакат, ткнул в него пальцем и покачал головой. «Серьезно?» – спросил он и пошел дальше.

Я не знала, что Rent стал кульминацией искренности 90-х годов и для многих шагнул за грань. Не понимала, что жертвы СПИДа, поющие о любви в пяти частях с прологом и эпилогом, могли довести кое-кого из моих коллег до белого каления.

Но в тот день я получила первый урок поп-культуры: субъективный вкус может быть неправильным.

В ту субботу, когда рядом никого не было, я заменила постер афишей «Бегущего по лезвию», фильмом, который любили фанаты научной фантастики и киноманы, пусть я и не понимала, за что именно. Я попыталась посмотреть его и заснула.

Этот же парень снова оказался у моего стола в понедельник. «Теперь с тобой можно говорить», – сказал он, показав мне два больших пальца, и пошел дальше. Я всегда считала себя восприимчивой к поп-культуре, но работа в газете стала интенсивным курсом приемлемых в инди-среде вкусов. Я держала в голове список персоналий, с творчеством которых должна познакомиться, почти так же, как в средней школе старалась помнить умные словечки, которые можно было при случае ввернуть в разговор. Джим Джармуш, Франсуа Трюффо, Альберт Мэйслес. The Velvet Underground, Джефф Бакли, Sonic Youth. В конце концов вкусы сотрудников редакции альтернативного еженедельника тоже должны быть альтернативными. Наше издание говорило, что самые важные истории идут вне господствующих тенденций.

Каждый четверг вся редакция собиралась в тесном конференц-зале, который больше напоминал бомбоубежище, и обсуждала план выпуска на следующую неделю. Споры вспыхивали постоянно, потому что эти люди могли спорить, о чем угодно: самая переоцененная гранж-группа, понятие объективной журналистики, омлет или яичница.

Я сидела, сложив руки на коленях, и молилась богу, что разговор не свернет случайно в мою сторону. Но когда встреча закончилась, а никто так и не попытался заговорить со мной, я почувствовала себя странно разочарованной. Накрутила себя – и осталась ни с чем.

Я всегда испытывала смешанные чувства по поводу внимания к своей персоне: наслаждалась теплом, но не исследовательским интересом.

Клянусь, что потратила половину жизни, прячась за спинкой кушетки, а вторую половину – удивляясь, что никто не удостоил меня вниманием.

На выходных я вместе с коллегами пошла в караоке-клуб: отличная попытка, как я думала, побороть мою неуверенность в себе. Я бы сидела, заливаясь пивом, пока не дошла бы до кондиции, чтобы взяться за микрофон, послав все к чертям. Караоке является прямым путем к той части нашего мозга, которая не обременена эстетическими требованиями. Все песни хороши, ничей вкус не может считаться дурным – обратная точке зрения нашей газеты философия, но мои коллеги все равно любили это занятие. Я полагаю, что даже люди, которые осуждают других, втайне мечтают о мире без ярлыков и оценок.

На нашей пятничной вечеринке я драла связки, исполняя надрывную версию «Total Eclipse of the Heart» (рус. «Полное затмение сердца») Бонни Тайлер. Я была в той волшебной стадии опьянения, когда все сдерживающие цепи рвутся и ваш голос становится максимально смелым.

В следующий понедельник главный редактор назначил собрание редакции. «Я должен кое-что сказать о прошедшей вечеринке, – он повернулся ко мне с горящими глазами. – Сара чертова Хепола».

Возможно, вы ощутили тот жар, который почувствовала я в тот момент. До него я даже не была уверена, что главред знает мою фамилию.

В детстве я считала журналистику серьезной профессией. И совершенно не представляла, с каким количеством веселья она связана. Музыкальные фестивали, интервью со знаменитостями, вечеринки, в числе гостей которых можно обнаружить Квентина Тарантино… Деньги интернет-компаний рекой текли в нашу редакцию, а рост города повлек за собой и рост числа газет – и объема рекламы. Мы получали премии и бесплатные пирушки в баре. Оказаться в этом еженедельнике спустя год после окончания колледжа было словно покинуть вечеринку длиной в пять лет только для того, чтобы плюхнуться на диван в Неверленде[55].

Добыча. Этим словом мы называли все промо-материалы, которые начали сыпаться на редакции в изобилии. Футболки, сумки для покупок, новые игрушки. Целый год по холлу редакции катался огромный пляжный мяч с надписью: «Все без ума от Мэри», напоминая перекати-поле.

Мы получали бесплатные фильмы, CD-диски и книги. На кухне постоянно обитала парочка бутылок водки Titо’s. В холодильнике стояли бутылки с пивом (за него мы платили). Каждый пятничный вечер мы отправляли газету в кроватку – словно газета была нашим малышом, – а потом я оставалась выпить с корректорами и парнями из производственного цеха за столом для пикника. Мы играли в игры типа «Я никогда не…», разделяя весь персонал редакции на тех, с кем хотели бы переспать и с кем не сделали бы этого и за миллион баксов, но никогда не упоминали друг друга.

Вначале я не слишком много писала. Занималась списками и обзорами третьесортных спектаклей, используя кучу ненужных прилагательных. Один молодой и отчаянный музыкальный критик писал с такими дикими метафорами, что параграфы напоминали гитарные рифы. Однажды я спросила его, как он стал настолько хорош, и он ответил: «Я просто сижу на кислоте». Но у него также было то, в чем нуждается каждый журналист: свой собственный голос.

У меня его не было. Мои тексты были как литературное караоке. Я копировала формулировки старших коллег, чьими статьями восхищалась. Иногда спрашивала мнения друзей для театральных обзоров, потому что была уверена, что их точки зрения интереснее моей. Каждую неделю я сидела на общем собрании, слушала, как обсуждают достойные обложки заголовки и мучительно желала внимания. Но что я могла сказать?

В колледже я никогда не читала газет, и теперь невыносимо сложно было работать в одной из них. Чего люди ждали от новостей? Журнал Chronicle предлагал два главных направления: критику и репортаж. Но у меня не было ни глубоких знаний, ни возможности их получить. Мои коллеги наполняли комнату своим авторитетом, пока я боялась испортить все своим глупым ответом. Яичница или омлет – что лучше?

Что касается моих художественных вкусов, в них я тоже не была уверена. Мы вошли в Эпоху иронии. Низкое становилось возвышенным.

Люди вроде меня маскировали истинные чувства за слоями отчужденности, бесконечными отсылками к поп-культуре и сарказмом. Никто не сможет разбить вам сердце, если не будет знать, где оно.

Я сняла плакат с «Бегущим по лезвию» и повесила на его место фотографию группы Backstreet Boys. А после вынудила всех сотрудников проголосовать за любимого члена группы.

– Я, твою мать, без понятия, – заявил раздраженный главный редактор, когда я тормознула его в холле. – Пусть будет блондин, у него хорошая улыбка.

Примерно через девять месяцев после начала работы в газете я получила свое первое серьезное задание. Мне нужно было под прикрытием пройти на выпускной старшей школы. Стрельба в школе «Колумбайн» случилась всего несколько месяцев назад, что привело к массе параноидальных статей на тему «подростки сегодня», и моя история была настолько вызывающей, что почти гарантированно должна была оказаться на обложке.

Существовала только одна проблема. Я так волновалась, что не могла написать ни слова. Час за часом я смотрела на мигающий курсор, печатая несколько слов только для того, чтобы стереть их.

Ночью перед сдачей материала я отчаянно нуждалась в помощи. И я открыла бутылку вина. К черту. Вдруг поможет.

До этого я никогда не пила алкоголь, когда писала. Возможно, делала пару глотков пива во время редактуры – но не больше. Написание текстов и выпивка были прямо противоположными действиями – как еда и плавание. Статья требовала тишины и острого зрения. Алкоголь – шума и размытых пятен.

Вино отключило мою неуверенность в себе и страх белого листа – то, с чем борется каждый пишущий человек. Голоса в твоей голове, запугивающие тебя, шепчущие, что каждая твоя мысль – банальщина, каждое слово уже звучало до тебя десятки раз. Наркоманы говорят о получении доступа к более высокому уровню сознания, к другому измерению, но мне просто нужен был гигантский рыболовный крючок, чтобы убрать из комнаты внутреннего критика.

Той ночью выпивка втянула меня в зону письма. Слова струились из моих пальцев, словно ждали, чтобы политься свободным потоком. Я не могла поверить, но это сработало. После того как статья вышла, коллеги останавливали меня в коридорах редакции, чтобы поговорить о наиболее понравившихся им строчках.

Конечно, это превратилось в привычку. Пару бокалов вина перед тем, как начать. Иногда, в уединенности моей небольшой, неряшливой квартирки, я пила один за другим почти до беспамятства. Целеустремленно доводила себя выпивкой до момента, когда могла только сидеть, ожесточенно колотя по клавиатуре, едва различая буквы, свободная, словно Рей Чарльз у своего рояля. Вы подумали сейчас, что это приводило к листам полной бессмыслицы – иногда так оно и было. Но иногда я перечитывала напечатанное в трезвом состоянии и думала: Вау, круто. Не думала, что я могу так писать. Эти страницы были полны опечаток, правок и поздних дополнений, но они обладали гипнотическим магнетизмом поезда, несущегося на полной скорости по холмам. В них были искренние попытки удержать читателя. У нас остается лишь несколько минут. Позвольте рассказать вам мою историю.

Люди спрашивают меня, как можно пить так много и все равно сохранять работу. Все просто: пьяницы находят правильную работу.

Когда главный редактор вытянул мое имя на «Тайном Санте»[56], он подарил мне шляпу, украшенную с двух сторон подставками под пивные бокалы. «Можешь пить на работе», – сказал он.

На свой 25-й день рождения я поехала навестить Анну. Она переехала в Сан-Франциско, где писала мне длинные письма, сидя в кафе неподалеку от парка «Золотые ворота», и у ее голоса была легкость постоянно подпрыгивающей на одной ножке девчонки.

Не думаю, что когда-либо была настолько подавлена и испытывала более горькие чувства по поводу дня рождения, чем в день своего 25-летия. Это может показаться странным, с учетом того, как я была молода и уже многого добилась, но в этом возрасте все мы эксперты по тому, чего именно мир не смог нам дать.

Этот первый юбилей был похож на памятник всему, чего я добилась. Бойфренд – отсутствует. Договор с издательством – тоже. Только самый мелкий вид известности: «Я видел ваше имя в газете». Так говорили мне люди. Почему они думали, что делают мне комплимент? Я видел ваше имя. О, спасибо огромное. А вы прочитали следующие 2000 слов?

Мои друзья сбежали в города на побережье, где один за другим находили себе работу, а я упрекала себя в недостатке сообразительности, потому что в свое время не последовала их примеру. Анна проводила серию впечатляющих некоммерческих концертов, направленных на лояльность к законникам и поиск социальной справедливости. Моя соседка по комнате Тара была репортером в Вашингтоне. Подруга Лиза, которую наняли в журнал Chronicle одновременно со мной, сорвалась на Манхэттен и получила место в New York Times.

– Ты должна переехать сюда, – сказала она мне по телефону, и я ответила, что не могу себе этого позволить. Настоящая причина: я боялась.

А моя подруга из средней школы Стефани не боялась. Она жила в Нью-Йорке уже несколько лет и становилась одним из этих невероятных, редкостных созданий: успешной актрисой. Она получила роль адвоката в криминальной драме NBC, главную роль в которой исполнял известный в 80-х рэпер Ice-T. Она называлась «SVU», и я одним махом превратила название в «SUV»[57]. Она занималась именно тем, о чем все мечтали, и поднималась в позолоченном воздушном шаре к небесам, пока я смотрела на нее, стоя на земле, и подсчитывала моменты, в которых жизнь подвела меня по всем фронтам.

Больше всего меня беспокоила проблема бойфренда. Я думала, что статья в популярной газете принесет к моему порогу приятных, обходительных мужчин с творческой ноткой, но на деле она приносила только публицистов.

Пиво и тортильи с сыром добавили мне около 18 килограммов, которые я маскировала свободными туниками с V-образным вырезом и длинными юбками из искусственного шелка, но при этом я была ярчайшим примером двойных стандартов.

Мужчины в редакции одевались как полные неудачники, но при этом всегда находили себе симпатичных девчонок, готовых утирать крошки с их ртов и ворковать над ними часами. А ко мне относились только как к сестре. Где были мои полные намеков письма? Быстрые офисные интрижки? Почему никто не хотел трахнуть меня, ориентируясь только на мой талант, а не на внешность?

Поэтому мне была просто необходима эта поездка в Калифорнию. Пять дней наедине с собой во время поездки через Западный Техас, Нью-Мексико, через оранжевые, сливочно-кремовые пески Невады, нежащиеся в лучах заката. В Лас-Вегасе я сняла комнату в безумном отеле-цирке, который Хантер С. Томпсон описал в книге «Страх и ненависть в Лас-Вегасе». Больно признать, но я никогда не читала эту книгу. Но знала, что именно она была той самой точкой распущенности и творческого нон-фикшена, в которой я хотела поставить свое бунгало.

Я прошла через грохочущие ряды никелированных игровых автоматов и выиграла на одном из них 200 баксов: машина явно была сломана, поэтому все, что нужно было делать, – это нажимать и нажимать на кнопку, выигрывая каждый раз. Брюнетка в наряде французской горничной принесла мне чек, но автомат не разразился победной мелодией. Ни одна серебряная монетка не упала в мое ведерко. Странно, что вы можете сорвать куш, и все равно ощущать себя немного ограбленной.

Уже стемнело, когда я добралась до Анны. Она стояла на углу и исполнила смешной победный танец в лучах моих фар, прикусывая нижнюю губу и покачиваясь из стороны в сторону.

– Что девчонке нужно сделать, чтобы получить здесь выпивку, – спросила я, и мы улыбнулись друг другу, как два добрых приятеля после долгой разлуки. Но когда она вытащила из багажника мои сумки, что-то изменилось в ней и никогда уже она не была со мной прежней.

Рассердилась ли она на то, что я приехала так поздно? Была ли разочарована тем, что я набрала лишний вес? Между лучшими друзьями всегда есть мистическая связь: мы как кошки в самолете, всегда чувствуем, когда в кабине падает давление. И в тот момент и я, и Анна упали.

Анна дала мне понять это, когда заглянула ко мне в машину и увидела там кучу пустых пивных банок, катающихся по заднему сиденью. Это был ее момент прозрения. Я ехала одна. Я наслаждалась поездкой, восхищалась величественностью пустыни и городов, через которые проезжала. Забавная правда: в той поездке я пила меньше, чем обычно. Даже сейчас какая-то часть меня хочет исправить впечатление Анны. Словно я была наказана не за любовь к алкоголю, а за лень: не сдала банки на переработку.

Анна знала и другие эпизоды из моей жизни. Беспокойство копилось и копилось. Во время поездки в Нью-Йорк я напилась так, что упала с лестницы и оказалась в больнице с сотрясением мозга. Однажды вечером в Остине я пошла в караоке с друзьями и накачалась так, что пыталась отобрать микрофон у какого-то парня, пока тот пытался петь «Little Red Corvette». Когда позже я подошла за добавкой к бару, бармен сказал: «Сожалею, но я не могу налить вам». Не может? Почему? Только потому что я испортила гребаную песню Принса?

В этом списке были истории о сомнительных мужчинах, поездках в Американскую федерацию планирования семьи на следующее утро. Об упрямом отказе использовать презервативы и диком сожалении после. Когда я однажды рассказала Анне обо всем, то почувствовала себя очищенной и обновленной. Полной надежд. Но я оставила весь багаж колючего, мерзкого беспокойства у нее в руках.

После того как я вернулась в Техас, Анна прислала мне письмо. В этот раз ее голос не был голосом беззаботной девчонки. Он звучал грозой, опустившейся прямо в мой желудок, а отдельные слова били ярчайшими молниями: «беспокоюсь за тебя», «больше не могу на это смотреть», «пожалуйста, пойми меня». Она не требовала, чтобы я бросила пить, но писала, что не может больше выполнять роль моего психолога и выслушивать мои откровения. Это было письмо, полное любви, из тех, что писать сложнее всего, но тогда я не смогла этого понять. Мне показалось, что дверь захлопнули прямо перед моим лицом.

Спустя год я бросила пить. Не навсегда, но на 18 месяцев, которые показались мне вечностью. И в это время ко мне вернулась большая часть счастья. Ушел лишний вес.

Мой банковский счет увеличился за счет нерастраченных на пиво денег. Однажды я зашла в офис главного редактора, закрыла за собой дверь и сказала, что я уезжаю в Эквадор.

История этого путешествия – одна из самых главных в моей жизни. Страшная, но волнующая: Эквадор, Перу, Боливия. Половину дня я читала книги, а оставшееся время проводила как душе угодно.

Но когда вы становитесь счастливы, будьте осторожны вдвойне. Вы можете захотеть ту единственную вещь, которой у вас нет.

Я скучала по выпивке. Новый мир был велик, но я не чувствовала себя цельной без ее энергии. Я думала об алкоголе все время. Если бы я только могла пить снова, я отдалась бы этому прекрасному незнакомцу, а не доставала бы себя ворчливыми предостережениями. Если бы я могла хлебать местные коктейли, как прочие ученики на курсах испанского, иностранные слова текли бы из моего рта подобно божественному пророчеству. Вместо этого я так боялась говорить на другом языке, что опускала глаза вниз, теряя зрительный контакт с собеседником.

Мне было 27 лет, и у меня было все – кроме восхитительной компании двух банок пива.

Или, возможно, трех. Я безумно хотела снова войти в ту реку. Опустить палец ноги или упасть целиком.

Моя лихорадка усиливалась, я начала жаждать пьяных драм. Угадаете, что я упускала? Похмелье. Чего я хотела? Ночи сожалений. Мои покрытые фиолетово-багровыми синяками голени, небрежный турист на книжном складе, его руки на моем теле.

Через три месяца с начала моей поездки Эквадор впервые в истории прошел отбор на чемпионат мира по футболу. Я не была фанаткой спорта, но должна была отпраздновать это событие. Вечеринка захлестнула весь квартал. Я вскрыла пинту пива, сделала глоток и почувствовала, как расслабляется все тело, вплоть до пальцев ног. Два часа и две банки пива спустя я исполняла сумасшедший танец, подпевая Шакире на испанском. В одиночестве. В выходящем на улицу патио моего домика. К черту осуждение. К черту установки. Я вернулась.

Когда я вернулась в Штаты, то изо всех сил пыталась объяснить друзьям, почему снова начала пить. В конце концов, прошло не так много времени с тех пор, как я объявила им, что я бросаю. Но я сказала, что стала гораздо более здоровой. Я была осторожна. В основном все мои знакомые кивали мне и пытались осторожно понять, какая их реакция будет проявлением поддержки. «Люди все время колеблются туда и сюда», – сказала я. И это было точным описанием того, во что мы окунулись в наши «за двадцать пять»: ухабистые дороги, которыми мы теперь шли. Браки терпели неудачу, лесбиянки вновь сходились с мужчинами, мечты оказывались разбитыми.

Спустя несколько недель у меня случилось новое затмение. На этот раз перед аудиторией в 300 человек.

Я тусовалась с трио комиков, которые постоянно ошеломляли меня своей способностью к импровизации. Один из них попросил меня принять участие в мероприятии, на котором он выступал, и мне захотелось быть достаточно смелой, чтобы принять это предложение. Рискнуть. И быть готовой к неудаче. Как пел Эллиот Смит: «Просто скажи «да».

Итак, я сказала «да», но чему? У меня не было абсолютно никаких навыков в импровизации и я не умела играть на музыкальных инструментах. Мы решили основываться на том, что назвали «Пьяной игрой в вопросы и ответы». Я выпью, а зрители будут задавать мне любые вопросы. Проще простого, разве нет? Но я понятия не имела, что могут сотворить сотни людей.

А еще я не ожидала, что придет парень, которого я встретила в Далласе. Линдси и я провели вместе около двух недель – длинные письма, долгие разговоры по телефону, – и я пыталась понять, насколько все серьезно. Мне он нравится, но нравится ли он мне достаточно сильно? Он удивил меня тем вечером: ему пришлось ехать три часа, чтобы посмотреть на мое выступление в Остине – широкий жест, который заставил меня нервничать и чувствовать себя идиоткой. Я была тронута тем, что он захотел приехать, но опасалась, что не смогу соответствовать этому энтузиазму, не смогу смотреть на него таким же восхищенным взглядом. И из-за всех этих нервов мне нужно было выпить. Много.

К тому моменту, когда началось шоу, я спотыкаясь шла через покрытое травой поле, останавливала идущих мимо людей. «Видели моего нового парня?» – спрашивала я, держа в одной руке стакан с выпивкой, а в другой – его ладонь. – «Он ми-и-и-илый».

Вскоре я добралась до сцены, и люди начали задавать свои вопросы. Но единственное, что я помню, – это как рассказываю чертовски бессвязную историю про Винни-Пуха.

Когда я проснулась следующим утром, то почувствовала себя полностью раздавленной. Два года я шла по пути эволюции – и вот я здесь, в начальной точке маршрута. Линдси и я шли в кафе, когда какой-то парень окликнул меня. «Эй ты, та самая пьяная девчонка! – сказал он, и мой желудок рухнул куда-то вниз. – Ты была уморительной!»

Я слышала истории про пилотов, которые управляли самолетами при затмении, или людьми, управлявшимися со сложным оборудованием. И так или иначе я прошла этот этап, когда стояла на сцене: открыла свое подсознание, и оттуда выпало веселье.

Я повернулась к своему парню, чтобы узнать его мнение. Он буквально светился. «Теперь ты знаменитость», – сказал он и сжал мою ладонь.

Я переехала в Даллас, чтобы жить с Линдси, и стала музыкальным критиком в Dallas Observer. Хорошие были деньки! Владельцы клубов не выписывали мне счета, владельцы музыкальных лейблов покупали мне выпивку. Я едва годилась для работы, с трудом вела половину бесед, но алкоголь смягчал мои ошибки. И мой бойфренд поступал точно так же. Линдси был малоизвестным музыкантом, который проводил вечера, играя миксы песен, и дни, занимаясь базами данных. Мой успех на шоу был билетом в мир, который раньше он мог видеть только со среднего ряда зрительного зала. «Я чувствую себя президентской женой», – сказал он однажды ночью, после того, как мы весь вечер пили с музыкантами. Мне даже не пришло в голову, что это может быть плохим знаком.

Мои истории наращивали свои обороты. Я начала писать иначе – словно писал кто-то похожий на меня, но пьяный, в беспорядочно-комичном ключе. Я отпускала шутки об альбомах начинающих групп, которые они присылали к нам в редакцию. Но люди говорили, что я была необузданной. Возможно, им нравилось постоянное напоминание о том, что все мы сломаны, что за каждой улыбкой скрывается трагедия. Я начала писать для литературного онлайн-журнала под названием The Morning News. В этом отдаленном уголке Интернета я могла притвориться кем угодно. Никто не видел меня, и я смогла писать истории, в которых было очень много от меня настоящей.

Но люди видели. Редактор New York Times внезапно написал мне письмо. Она спрашивала, не хочу ли я писать для них время от времени. Они ищут авторов с сильным голосом.

Линдси и я были отличной парой. Он готовил тщательно продуманные ужины – сувлаки[58] из ягненка, тайский суп с лемонграссом, а я в это время болтала ногами, сидя на кухонном столе, и потягивала вино из пузатого бокала, похожего на аквариум. Ему нравилось заботиться обо мне, хотя мы оба не любили заботиться о самих себе. Наши жизни были, словно в песне Wilco: «The ashtray says you were up all night (Пепельница говорит, что ты не спал всю ночь)». Наши жизни были, словно в песне Old 97’s: «Will you sober up and let me down? (Ты протрезвеешь и отпустишь меня?)». Это были песни, которые мы слушали все время, пока курили одну сигарету за другой, песни, уверяющие нас в том, что постоянно пить, страдать и маяться от похмелья – правильно и нормально.

По субботам мы лечились жирным мексиканским завтраком. Яйца, сыр, чоризо. Иногда мы громко сомневались вслух, все ли мы делаем правильно. Разве мы уже не должны были достичь чего-то по-настоящему значимого? Нам было по 29 лет, тот самый возраст, в котором у моей матери уже была я. Линдси рассказывал о своем отце, который переехал из Австралии и начал собственное дело. А что сделали мы?

Но потом мы просто шли в бар и повторяли то, что делали накануне ночью. Бармен наливал мне порцию Harp Lager[59], как только я появлялась в дверях. Я успешная.

Мы пили вдвоем, и пили много. Но все шишки и синяки получала я. У меня была привычка соскальзывать с бордюра, когда мы стояли на нем в конце вечера.

– Не понимаю, – жаловалась я как-то Анне по телефону. – Он пьет столько же, сколько я!

– Он тебя выше как минимум на 30 сантиметров! – ответила она.

Я все еще доверяла Анне, но теперь тщательно отфильтровывала информацию. Я говорила ей достаточно, чтобы поддерживать нашу близость, но недостаточно, чтобы вызвать беспокойство. Ловкость пьющего человека: разделить правду между вашими друзьями так, чтобы никого не оглушить слишком тяжелой истиной.

Анна, возможно, не переживала, но я – да. Линдси и я работали на бумаге, но я изводила себя мыслью, что мы что-то упускаем. Я хотела большего, но вместе с тем думала, что мои запросы могут быть нереалистичными.

Какая разница между человеком, упускающим возможности, и человеком, которому невозможно отказать?

Линдси уезжал на офисную работу в 8.30 утра, за два часа до меня, и я провожала его до двери, чтобы после снова спрятаться в простынях, чувствуя себя бессмысленной и нездоровой. Его большой рыжий кот прыгал на кровать и сворачивался клубком на моем животе. И я любила эту чертову скотину. Так или иначе он заставлял меня чувствовать себя прощенной.

Я перестала называть кота именем, которое дал ему Линдси. Небольшой акт протеста, который многое говорил о наших отношениях. Кот был назван в честь статусной машины, и это было полнейшей ошибкой, поэтому я перебирала имена одно за другим, пока наконец не нашла нужное. Бубба. Отличное имя для большого рыжего кота.

Я предполагаю, что мы застряли именно в этой точке. Бубба, свернувшийся клубком у меня на животе. Хотя в то же время я знаю, что это верно только для одного из нас.

Я чувствовала себя застрявшей. Застрявшей в жизни, которая была легка и приятна, но в которой я не могла получить желаемое.

Если бы мне нужно было точно указать момент, в который я поняла, что мы с Линдси в беде, я бы указала на этот: ночь, я стою в ванне, он смотрит в сторону. Раньше мы вместе бултыхались в большой ванне с ножками в виде львиных лап, голые и бесстыдные, наши очки лежали рядом на кафельном полу. Но однажды я встала, вода текла по моему обнаженному телу, и он отвел глаза. Он выглядел смущенным. Предательство начинается с мелочей.

– Как думаешь, я поправилась? – спросила я пару дней спустя, когда выпила достаточно вина для того, чтобы стать смелой.

Что он должен был сказать – нет? Он был специалистом, который нашел бы возражения для каждого аргумента. Он знал так же хорошо, как я сама, что мои юбки больше на мне не сходятся. Но я хотела, чтобы он все отрицал. Соврал, убедил меня, что я все равно красивая – так или иначе. «Думаю, ты поправилась, да. На четыре или шесть килограммов».

– Четыре, – плюнула я в ответ. Мы оба знали, что я набрала все десять.

Он никогда не просил, чтобы я бросила пить. Он лишь попросил, чтобы я стала пить, как нормальный человек. Уменьшила дозу. Держала себя в руках. А я начала мошенничать, чтобы вернуться к тому, чем когда-то мы были. Всевозможные диеты. Если бы я могла похудеть, он снова посмотрел бы на меня тем влюбленным взглядом. Но чем меньше я ела, тем чаще падала. Однажды я так разбила колено, что пришлось идти к травматологу-ортопеду. Я начала принимать помощь Линдси, чтобы держать себя в руках. Спасти меня от себя самой.

– Не позволяй мне пить больше трех бокалов, – сказала я ему однажды вечером.

Он положил руки на мои плечи:

– Если увижу тебя с четвертым, выбью его из твоих рук карате-ударом.

Но после второго пива мне перестала нравиться наша договоренность. И я заявила ему:

– Если ты выбьешь из моих рук четвертый бокал, я порву с тобой.

Теперь чаще всего я просыпалась с его спиной. Я начала чаще болтаться в компании парней с работы. Они продолжали смеяться, когда я обливала себя мартини.

Если бы мне нужно было указать на миг, когда Линдси понял, что мы в беде, я указала бы на ночь, когда я напилась так, что не могла подняться по лестнице в дом, и он убедил меня, что я котенок. Я была в затмении, делала неуклюжие шаги на четвереньках, мяукала на луну и пыталась размахивать несуществующим хвостом. Но для Линдси такое поведение больше не было милым, забавным или соблазнительным. Оно было жалким.

Я обратилась к специалисту. У нее был офис в пригороде Далласа, в доме, в котором было слишком много часов с кукушкой.

– Мужчины бросают женщин, которые пьют слишком много, – сказала она мне. – Он оставит вас.

Я подумала: разве это справедливо? Женщины остаются с мужчинами, которые пьют куда больше моего. Я подумала: но если я брошу пить, что мы будем делать вдвоем? Я подумала: что вообще, черт побери, знает обо мне эта женщина?

Через несколько месяцев после этого Линдси заговорил со мной, когда мы сидели в дрянном греческом ресторане. «Я не могу больше это терпеть». И я знала, что он имеет в виду не поганый ужин.

Я не была опустошена, я была в ярости. За все время, которое мы провели вместе, его активы только возросли. Он стал лучше одеваться – меньше походил на ботаника и больше на музыканта. А я в то же время ощущала себя горой жира, выброшенной на обочину дороги. Но под раненой гордостью я знала, что наше расставание было правильным решением. Я провела два с половиной года, не будучи уверена в своей любви к нему, все больше толкая себя в пучину ненависти к самой себе. То, чего я требовала, было несправедливым. Я хотела, чтобы он любил меня за нас обоих.

Я должна была измениться. Должна была превратить свою жизнь во что-то стоящее, чтобы можно было не пить для того, чтобы терпеть ее.

На следующий день после того, как Линдси бросил меня, я приняла решение.

– Я забираю кота, – сказала я ему. – И переезжаю в Нью-Йорк.

Незнакомец

Через несколько месяцев после переезда в Нью-Йорк я получила задание, перенесшее меня в Париж. В 11 утра я валялась в своей спальне в Бруклине, пытаясь дать сну второй шанс. Я лежала с подушкой на лице, чтобы закрыться от солнечного света и, должно быть, со стороны выглядела странновато – словно пытаюсь задушить саму себя.

Именно в тот момент мне позвонил Зак.

– Что ты делаешь в пятницу? Поехали со мной в Париж.

Я села с такой скоростью, что напугала кошку.

– Ты что, хочешь потрахаться с мной? – Я задала этот вопрос, потому что Зак трахался со всеми подряд – такая у него была привычка.

– Могу найти кого-нибудь другого, если ты не хочешь, – ответил он. Все как обычно.

– Нет, конечно, я хочу. Да. Я в деле.

Я думала, что такое случается только в кино. Вот вы топчетесь в стране Похмелии. А в следующую минуту получаете шанс на миллион.

О’кей, «шанс на миллион» – преувеличение. Зак был редактором журнала одной из авиакомпаний, так что его приглашение не равнялось звонку из журнала Esquire. Статье, которую я должна была написать, суждено было валяться в кармане на спинке кресла, рядом с рекламными буклетами и инструкциями авиакомпании о том, как превратить ваше кресло в плот в случае аварии.

Да и сама статья была достаточно глупа. Я должна была взять интервью у хозяина популярного реалити-шоу, восьмой сезон которого снимался в Париже. Странно, что журнал предпочел перенести меня через Атлантику только для того, чтобы взять интервью у парня, известного фразой «Этот твоя последняя роза». Но если кто-то предлагает вам путешествие в Европу за чужой счет, то задавать вопросы точно не стоит. Я была фрилансером, пытающимся заработать на жизнь в Нью-Йорке, какие к черту вопросы. Я написала бы статью для внутренней рассылки производителя стирального порошка!

– Я еду в Париж, – сказала я парням в полуподвальном магазинчике, где брала корм для кота и сигареты.

– Вау, – был ответ. И это был абсолютно правильный ответ.

После трех месяцев в большом городе я была почти на нуле. Но журнал выдал мне карт-бланш на тысячу долларов – на два дня! – и это заставило меня чувствовать себя так, словно я участвую в телевикторине.

Меня волновал перелет. Я была одной из тех, кто впивался в подлокотники кресла и ждал катастрофы. У меня начинается паника, когда дело доходит до передачи контроля над жизнью какому-то незнакомцу, который поведет самолет над бушующим океаном. Во время каждого полета я борюсь с желанием выбежать в проход и заорать: «Мы в облаках, народ! Так не должно быть!» Но я выпила снотворное и заполировала его двумя бокалами вина.

Выпивка в самолете не входит в список «никогда не пей в одиночку». Все пьют в самолете. Мы пьем в одиночестве, но вместе.

Первый день в Париже прошел отлично. Я остановилась в отеле в 14-м районе, в жилом квартале на левом берегу Сены, недалеко от Люксембургского сада. Это был отличный отель: фойе с высокими потолками и колоннами под мрамор, между которыми переливались рождественские гирлянды. Номер мне заказал журнал. Все, что требовалось от меня, – приехать.

– Ваш ключ, мадемуазель, – сказал служащий на ресепшене, вручив мне пластиковую карточку.

Весь день я играла в туристку. Доехала на метро до Эйфелевой башни, испачкала пальцы, поедая креп[60] с шоколадом, гуляла в парке, чувствуя себя беззаботной девчонкой. Затем нашла приятное кафе в тихой улочке и заказала бокал бордо. Он стоил дешевле кофе. Всего два евро.

Еще одно исключение из правила «никогда не пей в одиночку» – можно пить, если ты путешествуешь.

Разве кто-то может присоединиться? Я любила выпивать в отдаленных барах, оставаясь наедине с собой.

Вино было отличным. Оно поддерживало. Иногда я задаюсь вопросом: если бы я выросла вне культуры, построенной на пуританских ограничениях, занималась бы я с такой силой фетишизацией вина? Америка, страна шотов и дешевого пива. Никакой умеренности.

Однажды я читала, что один известный редактор выпивал ежедневно за обедом бокал шампанского. Один бокал. И я тогда подумала, что это самая крутая вещь на свете. Я хотела также. Хрустальный узкий бокал, изящные изгибы и нежный звон. Пузырьки, легонько ударяющие мне в нос, когда я касаюсь губами края стекла.

Поэтому я сидела и медленно потягивала свое вино. Всего один бокал. Я позволяла жидкости медленно скользнуть по языку. Идеальный способ пить вино. Маленькие глотки. Оно проходило по телу теплой волной. Не будет преувеличением сказать, что тогда я почувствовала вкус жизни. Наслаждалась каждым моментом.

Потом заказала еще один бокал.

Тем вечером я встретила ведущего реалити-шоу и его жену в переполненном квартале на правом берегу Сены. У них было два чудесных малыша, и они ловко маневрировали коляской по мощеным улицам. Статья должна была рассказать, каким удовольствием будет привезти детей в Париж, но, по моим подозрениям, эта пара проголосовала бы за минивэн и детские кресла.

Ведущий был небольшого роста и обладал универсальной красотой. Я думала, что он мне не понравится. Честно – я хотела, чтобы он мне не понравился, потому что он вел шоу, посвященное самому идиотскому на свете социальному эксперименту, – попытке свести людей за полчаса на съемочной площадке. Но он и его жена были очаровательны. Несколько лет спустя, когда таблоиды сообщили об их разводе, я подумала: но они казались такими счастливыми…

Мы сели в итальянском ресторане, заказали бутылку красного вина и начали разговор. Мои вопросы не были особо умными.

– Почему вы решили снять этот сезон в Париже?

Он прочистил горло. Улыбнулся.

Они выбрали Париж, потому что это самое романтичное место в мире. Любой может влюбиться в Париже. Все так и делают! Пока он говорил, перед моими глазами проносились картинки грядущего сезона: ужин при свечах на Елисейских Полях, полет на вертолете вокруг Триумфальной арки под нарастающие звуки музыки, сладкое пение аккордеона и – рекламная пауза.

Я любила обсуждать это шоу, когда оно дебютировало в 2002 году. Все эти глупые женщины с идеальными телами в бикини, с улыбками на миллион, борющиеся друг с другом за право выйти замуж за человека, которого впервые только что увидели. Какой идиот будет смотреть подобное?

Ответ был простым: я. Потому что несколько лет спустя, бездумно переключая каналы, наткнулась на это шоу и подумала, что подобные развлечения – отличный способ дать мозгу отдохнуть. Анна тоже начала смотреть его, и мы регулярно созванивались, чтобы поделиться впечатлениями. Как захватывающе распутали клубок тайн и страстей в прошлой серии! Почему он выбрал ее? Что она подумала? Мы больше обсуждали совершенно незнакомых нам людей, чем парня Анны, который недавно стал ее мужем.

После интервью ведущий пригласил меня в их квартиру. У нас была бутылка вина, и мы выпили ее вдвоем, пока его жена укладывала детей спать. Сколько ночей, подобных этой, я провела в своей жизни: общаясь с человеком, который не был моим мужем, пока его жена моет посуду после ужина, укладывает детей и просит нас быть тише, когда мы слишком повышаем голос?

Его жена упала на диван возле нас и зевнула.

– У нас есть еще бутылка? – спросил он, и она уставилась на него покрасневшими глазами. Потом она медленно кивнула.

– Мне надо идти, – сказала я, и она согласилась со мной слишком быстро.

Я запрыгнула в такси в 22.00, и была в том счастливом состоянии, когда вы чувствуете себя идеальными и ничто не сможет вас смутить. В этом состоянии я любила болтать с таксистами, эти разговоры были одной из любимейших частей моей жизни в Нью-Йорке. Я прыгала в машину, опускала разделительную перегородку и тщательно исследовала имена водителей, их лица, пытаясь угадать пейзажи, в которых они выросли.

– Ты из Сенегала, – говорю я, и парень смеется в ответ. Ничего подобного. Никакого Сенегала. Абсолютно неправильно.

– Ты из Украины, – скажу я, и он ахнет от удивления. Как я угадала? Откуда я знала?

Мой парижский таксист почти не знал английского. Но он позволил мне курить в машине, и я полюбила его. Я смотрела, как сигаретный дымок проплывает мимо моего взгляда. Мы проехали высокие белые дома, похожие на свадебные торты. Когда он резко нажал на педаль тормоза, меня бросило вперед, и моя голень ударилась о твердый пластик.

Он быстро спросил: «Вы в порядке?»

Позже я поняла, что у меня сильный ушиб. Но тогда, в такси, я не чувствовала боли. «Все хорошо, – ответила я ему, откидываясь на спинку и скрещивая ноги. – Все офигенно».

На следующий день я проснулась рано утром, полная сил и надежд. Быстро посетила фотосессию с ведущим. Вся семья позировала на Монмартре, стараясь делать вид, что им абсолютно не холодно.

– Мне пришлось заплатить за ту последнюю бутылку сегодня с утра, – сказал он мне.

– О, отлично понимаю, – ответила я. Я не чувствовала себя плохо этим утром, но мне нравился дух похмельного товарищества.

– Вы вчера пили еще что-нибудь?

– Нет, – я решила не упоминать два бокала вина, которые я взяла в баре своего отеля.

Я оставила их на холодном холме, чувствуя себя почти виноватой за то, насколько легкой оказалась эта работа. У меня оставался целый день в Париже. Пойти в Лувр? Прокатиться по Сене? Вместо этого я вернулась в отель, свернулась калачиком на мягкой постели, покрытой белоснежным покрывалом, которая казалась самым безопасным местом в мире, и задремала.

Когда я проснулась, было уже темно. Мой последний вечер в Париже. Я собиралась поужинать с подругой, а выделенные издательством деньги жгли мой карман. Для ужина я выбрала максимально гламурный образ: выпрямила волосы утюжком, а черный корсет скрыл 6 килограммов из 12 лишних.

Моя подруга Мередит жила в паре кварталов от моего отеля. Я познакомилась с ней, когда она работала в New York Times, но с тех пор она переехала в Париж и устроилась на работу в International Herald Tribune.

– У меня есть коньяк, – сказала Мередит, когда мы были у нее на кухне. Коньяк был одним из напитков, которые обычно пьют после еды, но она считала, что сегодня тот день, когда его час должен наступить раньше. – Хочешь?

Я никогда прежде не пила коньяк. Но я пыталась стать более утонченной. Заказывала качественную водку в барах на Манхэттене, где лейбл имел значение. Пила текилу Patrón, и мне нравилось сообщать каждому, кто готов был меня слушать, что текилу нужно медленно смаковать, а не пить залпом.

– Я бы выпила бокал, спасибо. – Ее квартира выглядела как картинка из журнала. На первом этаже был стеклянный потолок, и когда вы смотрели сквозь него, то видели окно крыши второго этажа и звезды. Я задалась вопросом, сколько интервью в месяц мне нужно проводить, чтобы заработать на такую квартиру.

Я сидела на красивом диване 50-х годов и покачивала бокал в ладонях. Сделала глоток, и напиток обжег мне горло. Черт побери. Почему я не пила это всю свою жизнь? Так тепло и настолько насыщенный вкус! Коннннньяк. Мне нравился его тихий и чувственный звук названия. Два слога и такая музыка. Мередит спросила, хочу ли я еще бокал. Это был мой последний вечер в Париже. Я должна была сказать да.

Мы поужинали в Монпарнасе, в ресторане, который когда-то был любимым рестораном писателя Фрэнсиса С. Фицджеральда. Мередит переживала, что это место было слишком туристическим, но я была счастлива оказаться внутри истории. Интерьер в стиле ар-деко, высокие потолки, белые скатерти. На свободном французском Мередит заказала бутылку вина, и это заставило меня почти влюбиться в нее.

Сказала ли я это за столом? «Я слегка влюблена в тебя». Может быть. Я говорила подобное все время, потому что вокруг были толпы женщин с самооценкой на уровне плинтуса, и я чувствовала себя обязанной изменить это. Ты действительно очень хорошенькая. Я была поражена, когда ты заказала вино на таком прекрасном французском. Алкоголь превратил всю мою зависть в жирный крем.

Мы заказали устриц. Мы заказали улиток. Я соглашалась на все, что предлагала Мередит. Выпивка сделала меня гиперактивной – в этой машине не было тормозов, а нога все время жала на газ. И я стала пить, чтобы успокоиться, как до этого пила, чтобы разогнаться.

– Эта еда удивительна, – сказала я ей, хотя даже лапша быстрого приготовления казалась мне вкусной после пары бокалов.

Официант подошел, чтобы предложить нам десерт, и мы с Мередит обменялись заговорщицкими взглядами. Еще два коньяка, пожалуйста.

На часах было за 23.00, когда принесли счет. Мы выкурили полпачки сигарет. Я бросила на стол свою кредитку, даже не взглянув на сумму счета.

– Я не могу позволить тебе заплатить за все это, – сказала Мередит, и я подмигнула ей.

– Не волнуйся. Я и не плачу.

Мы упали в такси. С этого момента куски реальности уплывают из моей памяти. Я вижу Мередит в такси, шарф намотан вокруг ее шеи. Холодно, мы сидим близко друг к другу, слишком пьяные, чтобы беспокоиться о приличиях. Хорошие друзья. Старинные подруги. Я вижу красную точку счетчика – размытое пятно на самом краю зрения. Пытаюсь разобраться с евроцентами. Какая из этих чертовых монет какая?

Я почти уверена, что Мередит сказала: «Хочу пройтись от твоего отеля. Мне нужен свежий воздух». Должно быть, мы обнялись на прощание. Мне было так хорошо. Давай повторим. Но я не помню этого. Все, что я помню – мы стоим там, говорим – и она уходит. Ноябрьские листья медленно падают на парижскую мостовую. Я поворачиваюсь к вращающейся стеклянной двери и иду внутрь.

Высокий парень за стойкой консьержа. Я видела его раньше.

– Как прошел вечер, мадемуазель? – Его голос почти комично низкий.

– Превосходно, – отвечаю я. Произношу абсолютно четко каждую букву. Справляюсь. Гладкий пол вроде этого, в отеле, сложно преодолеть на каблуках, я это знаю по собственному опыту. Идешь осторожно, совершенно нормально, а потом – БУМ. Лицом у пола. Я машу консьержу, желаю доброй ночи. Какие здесь хорошие люди. Смотрите: я справилась. Прошла и не упала!

А затем занавес опускается. Вы знаете, что случается после. На самом деле никто из нас не справляется.

Раньше у меня были кошмары про то, как меня выпихивают на сцену прямо в разгаре спектакля без единой подсказки, что я должна делать и говорить. В другой версии того же сна я помнила не те слова и делала все не по сценарию. Я просыпалась потной, с обмотанной вокруг ног простыней. Позже обнаружила, что такие кошмары совершенно типичны – это успокоило меня, но одновременно и расстроило. Даже мое подсознание было совершенно обычным.

Раньше, когда я просыпалась после такого сна, я говорила себе: этого никогда не произойдет. Никто не будет играть в пьесе, когда не знает даже ее названия. Это не реально. И все же, когда занавес открылся той ночью, и я обнаружила себя в постели с парнем, про которого не помнила ничего – даже, как и когда я его встретила, наш диалог выглядел так:

Я: Мне нужно идти.

ОН: Ты только что сказала, что хочешь остаться.

Странно, насколько спокойной я была. Коньяк все еще гулял в моей крови, потому я особо не искала подсказок, которые бы пролили свет на всю ситуацию. Разберусь со всем позже.

Я была уверена, что нахожусь в своем отеле. Я узнавала пушистый коричневый ковер, светильники из блестящей стали. На кровати были те же самые белые простыни. Но в голове проскальзывали странные мысли. Я подумала, что этот парень – мой бойфренд. Возможно, он был тем, ради кого я приехала в Париж, чтобы взять интервью. Это напоминало выход из глубокого сна, когда реальность и сновидения смешиваются, и сложно отделить одно от другого. Я думала, что просыпаюсь и целую подушку, но подушка оказалась слегка лысеющей обладательницей добрых глаз.

Паника началась, когда я посмотрела на часы. Было почти 2.00. «Черт, мой самолет вылетает через несколько часов», – сказала я.

На самом деле вылет был в 11.00, но я не понимала, сколько часов лежит между «сейчас» и «тогда». Ужас начал пускать во мне цепкие корни.

Я вытянула свои колготки – скомканный клубок у подножия кровати, застегнула лифчик так быстро, что погнула застежку. Прыгала и спотыкалась, застегивая обувь. Сносила вещи, что-то рушилось за моей спиной. Я возвращалась в реальный мир. Некоторые части тела ощущались воспаленными и стертыми. Позже, когда я мочилась, я ощутила укол боли.

– Это было забавно, – сказала я.

Он лежал на постели: одна рука была изогнута так, словно я еще лежала там, как в уютной колыбели. Он поднял ее как человек, которому не дали выбора.

– До свидания, я полагаю, – ответил он мне.

Я закрыла дверь, и щелчок замка принес мне несказанное облегчение. Звук избавления по счастливой случайности.

Я была на пути к лифту, когда поняла: у меня не было с собой кошелька.

Когда я говорю, что у меня не было с собой кошелька, я не имею в виду конкретный кошелек – черный, виниловый, с начинавшей уже распускаться строчкой. У меня просто не было кошелька. Паспорта. Денег, водительских прав, карты-ключа от комнаты, ключей от квартиры в Бруклине.

У меня не было способа вернуться домой.

Я повернулась и уставилась на линию дверей за моей спиной. Черт. Они все абсолютно одинаковые. Какая из них? Это было несправедливо. Забыть что-то, что только что, мать его, произошло.

Я не имела ни малейшего представления, какая из дверей мне нужна. Женщина может провести полжизни, помня жестокую шутку одноклассника, которая произошла в 1985 году. Но при этом она может не помнить, что случилось 20 секунд назад.

Стоп. Успокойся. Подумай. Я вспомнила свои действия, шаг за шагом. Я прошла пять дверей на пути к лифту. Или четыре? Я искала следы от моих заостренных каблуков в ковровом покрытии, которое было покрыто завитушками, напоминающими раздвоенный змеиный язык. Я ничего не нашла, но продолжала пытаться найти любую зацепку. Я миновала аварийный знак? Что относительно стоящего у двери столика для обслуживания номеров?

Дедуктивное расследование подсказало мне, что номер был угловым – окно в нем было больше, чем в моем, а комната имела L-образную форму. Поэтому я вернулась в конец коридора. Сделала глубокий вдох и постучала. Удар был совсем легким. Это был извините-удар. «Я-знаю-что-вы-очень-заняты» удар.

Ничего не случилось. Никто не подошел к двери.

Я посмотрела на дверь рядом с «моей». Может быть, это была она? Может быть, комната вовсе не имела L-образного изгиба, просто мебель была расставлена иначе? Еще один стук, на этот раз громче.

Ничего, никого.

Я подумала, что он мог пойти в душ. Или отрубился, валяется на постели в той же позе, как я его оставила. Разбудить выпившего человека может быть непростой задачкой.

Я вернулась к первой двери. Глубоко вздохнула и замолотила в нее. Я била обеими руками, стараясь не думать о том, что произойдет, если я ошиблась. Парень, заглядывающий в глазок с той стороны. Его жена, которая подходит и спрашивает: «Кто там, дорогой?».

Ничего. Никто не ответил мне.

Я посмотрела на коридор: ровный ряд дверей, уходящих, кажется, в бесконечность. Запустила пальцы в волосы, издала тихий отчаянный крик.

Я сползла по стене, села в узком закутке между двумя дверьми. Закрыла глаза и сидела так долгие минуты. Я многого хотела в один и тот же миг. Хотела позвонить Анне. Хотела позвонить своему парню, который уже не был моим парнем. Хотела, чтобы Бубба свернулся клубком у меня на груди, успокаивающе трогал шею мягкими лапками, а я слышала стук его крошечного сердечка.

Я не знаю, как долго просидела так. Десять минут, десять лет.

Когда я наконец встала, у меня был готов план.

В колледже мы часто шутили над тем, что называли «позорной прогулкой». Похмельное воскресное утро, ты возвращаешься домой с вечеринки: волосы растрепаны, на туфле не хватает каблука. Ковыляешь, переваливаясь, и обязательно встречаешь идеальных девчонок, которые смотрят на тебя, презрительно подняв свои идеальные брови. Наш смех над позорной прогулкой заставлял мозг перестать испытывать стыд. Она не была больше позором, став причащением к клубу тех, кто умел жить по-настоящему. Как и большинство наших словечек – вдрызг, в дребадан, вусмерть – я никогда особо не думала об этом.

Но путь к стойке консьержа в холле отеля был по-настоящему позорной прогулкой. Пока я спускалась в лифте, я пыталась привести себя в порядок. Одернула свою шерстяную юбку. Постаралась не выглядеть так, будто только что вылезла из-под земли.

– Бонжур, – сказала я консьержу. Мой голос прокатился по холлу гулким эхом, как бывает только глубокой ночью.

– Добрый вечер, – ответил он. – Чем могу помочь?

Над стойкой висел ряд часов: каждый показывали время в одном из городов по всему миру. В Нью-Йорке было только 20.30. Так безопасно и так далеко.

– Я оставила свой кошелек в чужом номере.

– Без проблем, – сказал он, и ударил по клавишам компьютера. – Какой номер?

Я покачала головой. Нарисовала пальцем восьмерку на поверхности его стола.

– Я не знаю.

– Без проблем. Как зовут владельца номера?

Слеза скатилась по моей щеке и ударила о блестящую поверхность стойки.

– Я не знаю.

Он кивнул, его рот представлял собой ровную линию. Но я видела жалость в его глазах. Он жалел меня. И так или иначе, этой толики сочувствия было достаточно, чтобы разрушить хрупкую стену моего спокойствия. Я разрыдалась.

– Не плачьте, – сказал он. Взял меня за руку. Его пальцы были сухими и холодными, мои потонули в них. – Все будет хорошо.

И я поверила ему, потому что не могла иначе.

Люди часто рассказывают об ужасных вещах, которые проделывают с вами незнакомцы, пока вы пьяны. Но мой опыт был положительным. Я получала только тепло и доброту. Бармен мог помочь мне отыскать туфли, которые я забыла под столом. Незнакомка подала стакан воды, просунув его под дверцей туалета, пока я стояла на четвереньках над унитазом, пуская в него слюни. Золотко, я была на твоем месте.

И мои друзья, настоящие друзья, которые помогали мне подняться по ступенькам в спальню. Те, кто сажал меня в такси и писал мне смс, пока я не добиралась до дома. Они делают это для меня, я делаю это для них.

Золотое правило хмельной жизни. Будьте добры к пьяным людям, потому что каждый из них ведет бесконечный тяжелый бой.

– Может быть, это тот джентльмен, с которым вы беседовали в баре сегодня вечером? – спросил меня консьерж.

Наконец-то. Первая подсказка.

Конечно. Естественно, я пошла в бар отеля. Он располагался неподалеку от лобби: нужно было лишь пройти консьержа и повернуть направо. Туда я пошла в первый вечер после интервью, когда, вернувшись в отель, не готова еще была закончить великолепный день.

Этот парень подцепил меня? Я подцепила его? Уместно ли здесь вообще слово «подцепить»? Бар был небольшим – несколько кожаных кабинок и кучка деревянных столиков. Начать разговор в таком месте чрезвычайно легко. В такой час найти в баре кого-нибудь на ночь не представляет сложности и требует в большей степени еще не отключившегося сознания, а не наличия мозгов.

ОН: Часто здесь бываешь?

Я: Еще бы!

ОН: Хочешь трахнуться?

Я: Еще бы!

ОН: Мне не нужно представиться для начала?

Я: Да все в порядке. Все равно я не запомню твое имя.

Я сама смущалась той агрессивной сексуальностью, которая просыпалась во мне, когда я была пьяна. Это не было похоже на меня.

Протрезвев, я корила себя за те ужасные вещи, которые могла сделать или сказать. Мой разум входил в бесконечную петлю страхов, которые пугали меня больше всего.

Но сейчас, перед консьержем, у меня не было времени на самобичевание. Мне нужно было вспомнить что-нибудь про того парня. Что-нибудь, что спасло бы меня.

– Да, – ответила я консьержу, хлопнув в ладоши. – Это точно он! Вы сказали, что видели меня с ним сегодня вечером?

Он улыбнулся.

– Конечно.

Аллилуйя. У меня есть свидетель.

Он вручил мне новую карту от моего номера. Сказал, что выяснит имя того парня, но на это понадобится час или два. «Я не хочу, чтобы вы волновались еще больше, – сказал он. – Отдохните».

– Эй, а как вас зовут, – спросила я.

– Джонсон, – ответил он.

– Меня – Сара, – я взяла его руку в свои ладони.

Двухэтажное рукопожатие.

– Джонсон, вы – герой сегодняшнего вечера.

– Без проблем, – сказал он и вновь осветил лицо улыбкой.

Когда я шла к лифту, то ощущала себя родившейся заново. У меня появился шанс восстановить порядок, исправить безумие этой ночи. Джонсон найдет имя парня. Я встречу его внизу, вынесу короткий, смущающий обоих диалог, а затем заберу мои вещи и деньги. Нет, пусть лучше Джонсон постучит в дверь того парня и сам все заберет. Я не хотела думать о том, как все случится – просто пусть случится. Все будет в порядке.

Я вернулась в свою комнату. И там, слева от входа, на придверной полке, лежал мой виниловый кошелек, целый и невредимый, открытый и слегка свисающий с полки. Черт побери: мой кошелек.

Одна женщина рассказывала мне о том, как в затмении решила навести порядок в одежде. Она проснулась, и комната была идеально чистой. Насколько это было диким? Но я понимала: даже почти отключившись, вы стараетесь держать все под контролем.

В ту осень в Нью-Йорке я потеряла массу вещей. Солнечные очки. Шапки, перчатки, шарфы. Возможно, вещей, которые я оставила в такси, хватило бы на небольшой детский приют. Но что меня поражало, так это то, сколько вещей я не потеряла, даже когда мои глаза, казалось, закатывались в череп, я ни разу не теряла мобильник. Никогда не теряла ключи. Однажды я проснулась и обнаружила настежь открытый холодильник, но мои жемчужные сережки аккуратно лежали на краю раковины, а их хитрые замочки были тщательно застегнуты.

Часть этого – просто вопрос выживания. Вы не можете быть одинокой женщиной и позволить себе полностью отключить бдительность. Я была женщиной, которая спотыкается о бордюры и пытается пройти сквозь стены, но в то же время я была женщиной, которая держится за ценные вещи так, будто это яйцо динозавра.

Как мой кошелек попал ко мне в комнату? Эти новые обстоятельства дела заставили меня пересмотреть всю историю. Возможно, я забросила сюда кошелек, когда мы шли в номер того парня. Но такое отклонение от маршрута не походило на импульсивность, которой окрашены все действия выпившего человека. Более вероятный сценарий: я пошла к себе, но решила, что в номере слишком тихо и вернулась в бар, найти себе компанию, а кошелек оставила в номере. Женщина, запирающая в сейф свое бриллиантовое кольцо перед тем, как прыгнуть в море.

Я позвонила на стойку регистрации. «Вы не поверите, – сказала я Джонсону. – Я нашла кошелек у себя в номере».

– Я же сказал, что это сработает, – ответил он.

– И вы были правы.

Я переоделась в пижаму и свернулась на постели клубком, зарывшись во все одеяла. Возможно, я должна была почувствовать облегчение, но на деле вся дрожала, как если бы пуля просвистела в миллиметре от моего лица. Теперь, когда проблема была решена, я начала изводить себя за все совершенные ошибки. За все, что я могла потерять.

Как это было знакомо: на часах три ночи, а я уставилась в потолок и занимаюсь самобичеванием. Одна в темноте, наедине с собственной ничтожностью.

Телефон зазвонил.

– Я нашел в баре кожаную куртку, – сказал Джонсон. – Это не ваша?

Здесь начинается та часть истории, которую я не хочу помнить.

Джонсон стоит в дверном проеме. Такой высокий. Наверное, под два метра. Моя куртка висит у него на руке, как новое полотенце. Я стою напротив и задаюсь вопросом, сколько дать ему на чай.

– Я могу войти, – спрашивает он, и ничто во мне не хочет, чтобы он был в моей комнате, но я не могу быстро придумать достойный отказ.

Я отхожу от двери на шаг и даю ему войти. Я все еще думаю про чаевые. Пять евро будет достаточно? Или сотня?

Он закрывает дверь и идет к кровати. Она недалеко от входа, но каждый шаг – словно переход через пропасть. «Вы разбили мне сердце, когда плакали сегодня вечером», – говорит он, садясь на край кровати. Он всего в паре метров от меня, и я прижимаюсь спиной к стене.

– Я знаю, и мне жаль, – отвечаю я и думаю: – Кто стоит за стойкой прямо сейчас? У меня будут проблемы?

Он наклоняется вперед, опирается локтями о колени. «Я думаю, красивая женщина вроде вас не должна плакать», – говорит он и протягивает ко мне руку. Я не знаю, что делать, но, словно на автопилоте, подхожу к нему, позволяя своей руке висеть напротив кончиков его пальцев. «Ты очень красивая», – говорит он.

Я моргаю, глубоко дышу через нос. Этот комплимент заставляет меня захотеть умереть. Я провела годы в смешной надежде на то, что найдется человек, который назовет меня красивой. И теперь, в 3.30 ночи, он приходит сказать, что я преуспела в своих дурацких девичьих мечтах, а я хочу ударить его. Хочу закричать.

– Спасибо, – говорю я.

– Я увидел тебя в субботу, когда ты приехала, – говорит он. Я смотрю в пол, задаваясь вопросом, как вернуть свою руку. Я не уверена, что злит меня больше: что он не уходит или что я не могу попросить его об этом. Я в сотый раз злюсь из-за неспособности другого прочитать мои мысли. Посмотри на то, как я стою. Разве ты не понимаешь, что я не хочу видеть тебя?

– Я рад, что могу позаботиться о тебе, – он подносит мою руку к губам.

– Джонсон, я очень устала, – говорю я. – Это был очень долгий день. – Я так хочу, чтобы он ушел, что у меня начинает болеть живот.

Я думаю: если я попрошу его уйти, он, скорее всего, встанет, скажет пару вежливых фраз и выйдет из комнаты. И почему я этого не сделаю? Мне кажется, что я ему что-то должна? Я не могу попросить его уйти? Боюсь, что он рассердится? Обидится? Что я чувствую?

Он тянет меня к себе, и мы целуемся.

Он целуется не плохо, но и не хорошо. Я считаю это необходимой епитимьей[61]. Не могу это объяснить. Секс с незнакомцем словно поднял планку того, что я могу и не могу себе позволить. Я думаю: это не имеет значения. Я думаю: так будет проще.

Он укладывает меня на постель, и мое тело слушается его рук раньше, чем мой мозг успевает запротестовать. Я позволяю его рукам скользить вдоль моего тела, он гладит мои волосы. Он целует меня в нос, влажный от слез, о которых он не спрашивает. Его большие, грубые ладони идут вниз по моей груди, сдвигая топ, а губы мягко засасывают сосок.

Меня сбивает с толку то, что мне хорошо. Так не должно быть. Мне должно казаться, что по мне ползают жуки и черви. Но правда состоит в том, что мне нравится, как он держит меня в своих руках. Нравится не быть одной. Это не имеет смысла, потому что я не хочу здесь находиться, но я не ухожу. Я не могу этого понять.

Сколько горя и одиночества должно было скопиться во мне, чтобы я очутилась здесь, в руках незнакомца? Кто этот человек в номере отеля?

И я не имею в виду Джонсона. Я имею в виду себя.

Мы лежали в постели, он гладил мое тело, мое лицо. Я чувствовала, как его твердый член упирается мне в бедро, но он не просил о большем.

В 4.00 я закрыла за Джонсоном дверь. Забралась в кровать и разревелась. Рыдала, подвывая, и ощущала облегчение от осознания того, что никто, кроме меня, не знает про случившееся. Я не должна никому об этом рассказывать. Этот эпизод может остаться в тайне.

Настоящие пьяницы ждут момента, когда они окажутся в самом низу. Ваше лицо мчится к кирпичной стене, но вы до последнего надеетесь, что сможете уйти. Что вы будете испуганы, но не уничтожены. Это азартная игра. Сколько шансов вы хотите? Сколько промахов будет достаточно?

Когда я лежала в постели в своем номере, с натянутым до подбородка одеялом, чувствовала облегчение, потому что понимала, что достигла дна.

Но я пила всю дорогу домой. Пила еще пять долгих лет.

Жизнь, которую ты всегда хотела

Моя квартира в Нью-Йорке находилась на южном краю Уильямсберга[62] – в те времена арендная плата была почти разумной. Из нее открывался вид на манхэттенский мост, который круглый год был в огнях, как рождественская елка. Стены в гостиной я украсила красными и белыми полосками, будто леденец. Когда Стефани приехала навестить меня вскоре после моего переезда, она сказала: «Ты никогда не покинешь это место». А я была горда, что смогла произвести на нее впечатление.

Париж разрушил меня, но в то же время он был одноразовым мероприятием. Личную катастрофу всегда легко переписать, чтобы уверенно говорить о ней с людьми. «Как тебе Париж?» – «Удивительно!». И люди кивали, потому что – каким еще может быть Париж? А сейчас у меня были лучшие виды – прямо передо мной. Здесь я была. Я была здесь. Писатель в Нью-Йорке: фраза, которая компенсирует почти все, что угодно.

Мечтатели планируют свою жизнь на долгие годы вперед, и осенью 2005 года мой план наконец-то превратился в сценарий. Разве что детали немного отличались. Мне не было 23 лет, когда я переехала в большой город – мне был 31 год. Абсолютно точно не я написала «Над пропастью во ржи». Я писала нудные очерки и пилотные сценарии для рекламы видеоигры «Лего: Звездные войны». Я не осела в живописной зеленой Валгалле[63] литературного Бруклина. Вместо этого я перебивалась в городке, где колючая проволока понемногу уступала место футболкам с ироничными надписями.

Но я любила свою большую беспорядочную квартиру. Владелица здания была хрупкой доминиканкой далеко за 50 лет, с тугим пучком волос на голове и строгими правилами поведения. Она немного говорила по-английски, и я отказалась разговаривать с ней на испанском, потому что не хотела уступать и малую толику зоны комфорта, поэтому все наше общение сводилось к коротким кивкам в коридоре. Вся ее семья жила в этом доме. Крупная незамужняя дочь, которая заходила ко мне обсудить жалобы на шум. Сын, который курил на крыльце, одновременно разговаривая по мобильнику. Шестилетние близняшки-внучки с копной пышных завитушек на головах.

– Ваша кошка дома? – спросила одна из них, шепелявя из-за шели в зубах. Этот вопрос застал меня врасплох. Как будто иногда моя кошка ходила на работу.

Первый год был практически хорошим. Обещания. Я наконец-то начала вычеркивать пункты из списка, в котором была описана моя идеальная жизнь. Меньше подобранной мебели, выкинутой на тротуары. Лучшая косметика для ухода за кожей. Немного самосовершенствования.

У меня родилась отличная идея: я должна научиться готовить. Моя мать пыталась научить меня пару раз, когда мне было около 20 лет, но тогда я отбрыкивалась от этого. Женщины не должны больше заниматься этим, сказала я ей, словно она учила меня стенографии.

Но 12 месяцев в большом городе заставили меня сомневаться в правильности моих убеждений. Слишком много заработанных денег я отдавала курьерам. Кроме того, я надеялась наладить здоровую связь с едой и выпивкой, в которой я так нуждалась.

Как я вообще могла решить, что не уметь чего-либо может быть позицией силы?

Мои кулинарные эксперименты начались с обещания. Я в пустой кухне – нарезаю продукты полосками и кубиками, как зрелый, взрослый человек. Я могла бы открыть бутылку вина, чтобы медленно наслаждаться им, пока выполняю всю подготовительную работу. Но вино всегда делало меня болтливой, поэтому я позвонила бы друзьям в Техас. И наш разговор настолько поглотил бы меня, что больше не хотела бы готовить. Я потеряла бы аппетит после второго бокала, убрала бы всю еду обратно в холодильник, обменяв ее на полдюжины сигарет у раскрытого окна.

Когда бутылка закончится, я выскочу в магазинчик и возьму две больших банки пива. Эквивалент четырех бокалов, идеальная доза для меня: как раз то, что нужно, чтобы напиться и не перепить (единственный рецепт, который я знала). Около полуночи, когда я буду зверски голодна, я брошу немного пасты в кипящую воду, капну туда масла, посолю и сожру, пока буду смотреть кабельное ТВ. Разве Вольфганг Пак[64] начинал по-другому?

Моя подруга Стефани только что вышла замуж за шеф-повара телешоу Food Network Бобби. Они жили в изящной квартирке на Манхэттене: два этажа, бар и бильярдный стол на верхнем уровне. Навещать ее было словно погружаться в «жизнь, которую ты всегда хотела», но Стефани хотела делиться ею с другими. Она платила за наши ужины, заказывала мне такси и делала еще миллион крошечных жестов, которые не имели никакого отношения к деньгам.

Весной Стефани играла в пьесе на Бродвее, и я пошла на вечеринку в честь открытия бистро Бобби в Мидтауне – это напоминало визит в мир настоящего гламура. Там была Наоми Уоттс. Актеры из «Секса в большом городе». В очереди в туалет я стояла прямо за Бернадетт Питерс (из сериала «Энни»!), а сигаретой со мной поделился парень, который сыграл главную роль во втором сезоне «Прослушки». Я написала другу: «Я сейчас курила с Фрэнком Соботкой[65]!». В нашем кругу это равнялось совместному поеданию мороженого с Джулией Робертс.

Дети, которые жаждут известности, часто представляют Нью-Йорк именно таким. Одна огромная комната, полная знаменитостей и коктейлей. Вечеринка Стефани не была слишком далека от моих детских фантазий.

После этого я возвращалась в ресторан Бобби так часто, как могла себе это позволить. Однажды вечером я выпивала там с группой друзей Стефани, включая одну дерзкую рыжую девчонку, которая мне нравилась. Около 20.00 наши друзья начали понемногу отваливаться, возвращаясь к своим ответственным взрослым жизням и распланированным ужинам, и она обратилась ко мне:

– Хочешь пойти в другой бар?

Это был отличный вопрос.

– Конечно.

Мы направились в одно модное местечко и сблизились, обсуждая тяготы одинокой жизни, пока хлебали мартини по 17 баксов за бокал. Я помню, сколько он стоил, потому что навык быстрого счета в те дни был мне жизненно необходим. Сколько таких коктейлей я могу себе позволить по рабочей кредитке, чтобы оставить деньги на такси до дома? Моя подруга была безработной уже какое-то время, и я не могла понять, как ей до сих пор удается снимать квартиру в Верхнем Вест-Сайде и заказывать мартини по 17 долларов. Я хотела спросить ее напрямую, но никак не могла найти удобный момент. Поэтому мы сидели и обсуждали наши любимые позы в сексе.

В полночь мы вышли из бара и встали на углу, чтобы поймать такси. Я держала свои туфли в руках, босиком шагая по липкому тротуару. К тому моменту, как такси высадило меня у дома, я была жутко голодной. Я вскипятила воду и кинула в нее немного пасты. Опустилась на футон и включила комедийное шоу на канале VH1, где высмеивали Milli Vanilli[66] и Тедди Ракспина[67].

Следующая часть истории заставляет меня гореть со стыда. Стук в дверь. Сын моей домохозяйки с огнетушителем в руках. Серый дым вокруг плиты. Оглушающий сигнал пожарной тревоги.

– Откройте окно, – сказал он. Пот капал с его лица, пока он пытался спасти кухню. Я стояла за его спиной, руки беспомощно висели по бокам.

– Сирена орет уже полчаса, – сказал он и убрал кастрюлю с обугленными останками спагетти с конфорки.

– Наверное, я заснула, – ответила я. Более приличный вариант, чем «отключилась». Но я задалась вопросом, знали ли они правду. Ведь они видели все банки и бутылки в моей мусорной корзине.

Десять минут спустя домовладелица стояла на моей кухне. Она была в синей ночной сорочке, руки скрещены на груди. «Вы пытались сжечь мою квартиру», – сказала она.

– О, нет, – воскликнула я, пораженная этим обвинением и исполненная надежды, что она плохо сформулировала свою мысль из-за незнания языка. – Это был несчастный случай. Мне так жаль.

Той ночью я так и не смогла уснуть. В пять утра, еще до того, как начался рассвет, я решила прогуляться. Я перешла Вильямсбургский мост, прошла по усыпанным мусором улицам Нижнего Ист-Сайда, мимо закрытых магазинчиков с опущенными металлическими ставнями, миновала опрятные кафе в районах Челси и Мидтаун. Если ноги и болели после такой долгой прогулки, то я не заметила. Мне просто нужно было идти вперед. Я должна была скрыться от своего позора. Я уже была у зоопарка в Центральном парке, когда меня настиг звонок от дочери домохозяйки.

– Когда в апреле ваш срок аренды закончится, мы хотим, чтобы вы съехали, – сказала она.

– Мне жаль, – выдавила я в ответ.

Должно быть, она до черта не хотела звонить мне. Ей вряд ли хотелось сообщать мне дурные новости.

– Слушайте, вы неплохой человек, но моя мать действительно сильно расстроена. Это старое здание. Там живут ее внучки. И весь дом мог сгореть.

– Я понимаю, – ответила я, но сама подумала, что реакция была чрезмерна для одной маленькой ошибки. Я продолжала думать, что просто заснула. Как дым от спагетти мог сжечь дотла все здание? Но где-то в глубине души, за всеми попытками защитить себя я понимала, что неправа. Потому что пыталась убрать главное доказательство своей вины – ту часть истории, где я выпила три мартини, две банки пива – и отключилась.

– Я бы хотела купить вашей матери растение в горшке, – сказала я. – Или букет цветов. Какие она любит?

– Я не думаю, что это хорошая идея, – был ответ.

– О, – я думала, что всем нравятся цветы.

– Думаю, лучшим вариантом для всех будет, если вы не будете ничего говорить и просто выселитесь в апреле.

Я прошла от Вашингтон-Хайтс до 181-й улицы, где жила моя подруга Лиза. Мы встретились еще в Остине, и она была одной из первых, кто убедил меня, что я смогу заработать на жизнь в Нью-Йорке.

Первый месяц после переезда я спала на ее диване, засыпала под смех Лизы и ее мужа в их спальне и представляла, что однажды у меня все будет так же.

Лиза и Крейг были кандидатами на звание величайших людей, которых я только знала. И если вы окажетесь однажды в таком же бедственном состоянии, как я в то утро, надеюсь, что у вас будет своя Лиза, в чью дверь вы сможете постучать.

Мы вытащили на улицу пару стульев и сидели, наслаждаясь теплом и солнечным светом. Я смотрела на мост Джорджа Вашингтона, на голубое небо за ним. Мои губы дрожали.

– Думаю, мне нужно бросить пить, – сказала я, и она ответила:

– Я знаю. Мне так жаль. Я люблю тебя.

Я бросила пить. На целых четыре дня.

У меня родилась великолепная идея: я должна найти работу. Фриланс давал свободу, но, возможно, мне нужна была клетка (то есть офис). А еще мне нужна была регулярная зарплата. Я была должна 10 000 долларов по кредитным картам. Просрочила уплату налогов. Дважды.

Я получила работу редактора и автора статей в электронном журнале под названием Salon. Постоянная должность со всеми ее преимуществами, а главное – с надеждой. Я рассматривала как второй шанс – переезд, изменение в рабочем графике – надежда на то, что я избавлюсь от дурных привычек.

У пьяниц есть неограниченный запас случающихся в четыре утра озарений и обещаний «нет, на этот раз все действительно будет иначе».

Но на этот раз все действительно было иначе. Одно из моих первых эссе для журнала было о том, как я справлялась с задолженностью по кредитным картам, которая вышла из-под контроля настолько, что мне пришлось занять денег у родителей. Бесплатный налоговый адвокат помог мне рассчитать сумму задолженности – 40 000 долларов – и составил план погашения. Срок составил семь лет, и это заставило меня ощущать себя тем парнем из «Побега из Шоушенка», который ложкой копал путь к свободе. Но в конце концов я признала свои проблемы.

Моя кредитная история выявила новую проблему. На следующий день после публикации у моего стола остановилась стажер редакции.

– Что ты думаешь о комментариях к своей статье? – спросила она. – Безумство, да?

– Абсолютное, – ответила я, хотя еще не добралась до них. Тем вечером, подкрепив себя бутылкой вина, я начала читать комментарии. Их было несколько сотен. Одни называли меня идиоткой. Другие высмеивали. Но все соглашались с тем, что это была бесполезная статья, написанная лузером.

Моя мать всегда говорила мне, что я сама себе худший критик. Она определенно не читала комментарии к этой статье.

Я начала терять уверенность в себе. Принялась пересматривать все – не только мои тексты, но и редакторскую работу. Интернет был в постоянном движении, страшный и незнакомый мне, и я ощущала себя растянутой между настоящей журналистской работой и необходимостью быть шарлатаном, выдающим клочок пуха за невероятную сенсацию. Я раз за разом обдумывала заголовки к текстам, выстраивая слова так и эдак, переставляя их как плитки из Скрэббла[68] для максимального эффекта.

Я начала больше пить дома. Отличный способ сэкономить. Награда после сложного дня. Я каждый раз меняла магазинчики, чтобы никто из продавцов не поймал меня на ежедневной покупке алкоголя.

Когда в Salon осенью 2008 года пошла первая волна увольнений, меня оставили в штате. Но это напугало меня. Мой босс назвал имена людей, которых он решил уволить, и я плакала так, будто их застрелили. Они такие хорошие, думала я. Как будто это имело какое-то значение. Как будто глобальная финансовая катастрофа выбирает жертв по доброте.

Чем более нестабильным становился мир, тем больше я ощущала, что заслужила возможность выпить.

После вечера с друзьями я могла зайти в магазин за упаковкой в шесть банок пива. Воскресенья умножали этот ужасный счет. Я лежала под одеялом, пила белое вино, смотрела Intervention[69] и печалилась, что грядет очередной понедельник.

Я должна была прекратить это. Я знала, что должна. Я могла проснуться и подумать «больше никогда», но к 15.00 это превращалось в «может, сегодня».

Меня посетила прекрасная идея: я должна пойти на терапию. Мои родители согласились оплатить большую часть расходов, и я чувствовала себя виноватой, потому что знала, какое напряжение это вызовет. Но еще хуже было не получить помощь вообще.

Моя терапевт оказалась женщиной материнского типа, которому я не доверяла. Но каждый раз, когда я думала солгать ей, я представляла, как смываю в унитаз банкноту в сто долларов.

– Что насчет реабилитации? – спросила она.

Охххх. Не слишком ли для начала?

– Я не могу, – ответила я. Не могу бросить кота. Не могу бросить коллег. Не могу позволить себе это. Если я решусь на реабилитацию, то хочу оказаться в курортном местечке для знаменитостей, с пилатесом и ананасовой диетой, а не в кошмарном заведении с металлическими койками, к которым пациентов прикручивают наручниками.

Но я хотела, чтобы меня заставили остановиться. Кому нужно некое доброжелательное создание с небес, которое вынет бокал «Пино-нуар» из ваших рук?

У меня родилась отличная идея: попробовать антидепрессанты. И еще одна: бросить антидепрессанты и начать ходить в спортзал. И еще одна: что насчет очищения фруктовыми соками? И еще одна, и еще.

Мое тело начало сдавать. После очередного запоя я просыпалась, ощущая себя отравленной. Мне необходимо было опустошить желудок.

Я становилась на колени над унитазом, вставляла два пальца в рот и вызывала рвоту. Душ, дорога на работу.

Я должна была остановиться. Пробовала это не раз, но никогда не выдерживала больше двух недель. Я стала параноиком, боящимся потерять работу. Каждый раз, когда я садилась писать, слова не шли. Давление, и напряжение, и стресс сделали свое дело. Я была опустошена.

– Я близка к увольнению, – сказала я однажды своему боссу, волнуясь из-за последнего дедлайна.

– Взгляни на меня, – сказала она. – Ты не потеряешь свою работу.

И она была права.

Но она потеряла свою. Второй поток увольнений начался вскоре после нашего разговора, в августе 2009-го. И когда нам зачитали новый список, в нем было имя моего босса вместе с половиной других из нью-йоркского офиса. Я не могла поверить в случившееся. Все эти месяцы я думала, что буду уволена, но я была одной из немногих, переживших вторую волну.

Почему они решили оставить меня? Я никогда этого не узнаю. Возможно, я была дешевой рабочей силой. Возможно, мое имя просто не вытянули из шляпы. Я подозревала, что моя начальница не позволяла им видеть, как сильно я барахтаюсь. Она защитила меня – и оказалась на улице. А меня оставили с моей работой, страхом и чувством вины.

После работы я пошла прямиком в бар. Я держалась целую неделю. Но сейчас не могла остаться трезвой после всего этого дерьма.

Стефани была единственной, кто противостоял мне. Она повела меня на ужин в милый итальянский ресторанчик. Разложила на коленях салфетку: на одном из ее изящных пальцев сиял гигантский бриллиант.

– Нам нужно поговорить, – сказала она. Верный знак кошмарного разговора. Ей нужно было поговорить со мной, потому что, когда я пришла к ней и мы курили на балконе, я успела разрыдаться, рассказывая обо всех этих ужасных увольнениях. «Ты можешь довести любого», – сказала она, и это сильно задело меня, потому что случившаяся беда смогла всех сплотить.

Ей нужно было поговорить со мной, потому что во время недавнего ужина я рассказала историю настолько отвратительного расставания с душераздирающими деталями, что одна из подруг Стефани держала меня за руку всю дорогу в такси. Так она была тронута. Стефани же только вздохнула. Она слушала эту историю в третий раз.

Несколько последних месяцев я слушала рассказы девочек о совместных ужинах и поездках, которые они совершили без меня и думала: о’кей, они, вероятно, знают, что я не могу себе это позволить. Я пыталась притупить свои чувства. Ничего особенного, все круто.

Но, сидя напротив Стефани, я начала понимать, что это было совсем не круто. Что-то очень неправильное произошло между нами. И это не был эпизод на балконе или случай в такси, а длинный ряд таких эпизодов, которые случались раз за разом. Разногласия накапливаются. Противостояние похоже на ведро холодной воды, которое выплеснули на вас, но вы не сможете понять, как долго оно ждало своего часа. Пять капель, 100 капель, каждая добавляется к предыдущим, пока в один прекрасный день ведро не переполнится.

– Я не знаю, чего ты хочешь, – сказала она. Слова царапали ей горло, и это испугало меня, потому что Стефани была не из тех, чье самообладание легко было поколебать. – Чего ты хочешь?

И я подумала: Хочу интересные поездки, дом в Хэмптонсе и длинные тонкие пальцы с огромным бриллиантом.

Я подумала: Я не хочу этого разговора.

Я подумала: Я не хочу, чтобы меня бросали люди, которых я люблю.

Я подумала: Я хочу выпить.

– Я не знаю, – сказала я. Она взяла меня за руку и не отпускала долгие, долгие минуты. Мне хотелось бы сказать, что это стало концом моего пьянства. Но вместо этого мы не видели друг друга около года.

То, что я сказала ей во время ужина, было правдой. Я и в самом деле не знала, чего хочу. Или, скорее, я точно знала, что я хочу: я не хотела встретить день, в котором в моей жизни не будет алкоголя и в то же самое время я не хотела встретить последствия его пребывания в моей жизни. Я хотела невозможного. Это – время повышения ставок, которое приветствует вас, когда вы приближаетесь к концу. Вы не можете жить с выпивкой, но вы не можете жить без нее.

Еще одна, последняя прекрасная идея: мне нужно переехать на Манхэттен. Бруклин был для детей, Нью-Йорк – город для взрослых. Я начала новый путь 31 декабря 2009 года: самое время для того, чтобы начать с нуля.

Площадь моей квартиры-студии была 24 квадратных метра. Я недооценила размеры, увидев в первый раз это место без мебели. Проживание в таком небольшом пространстве было сродни путешествию со всем имуществом на среднем сиденье самолета. Сидеть можно было только на постели, поэтому я лежала под одеялом, выключив свет, закрыв дверь на цепочку, и пила, словно отгородившись от всей своей жизни черной занавеской. Большую часть вечеров я оставалась дома, потому что это спасало меня от проблем. Иногда я смотрела порно – только по той причине, что у меня был бесплатный доступ к Showtime[70]. Теперь я чаще всего пила пиво. Пиво было хорошим выбором для меня. Я всегда полагалась на доброту Stella Artois.

Анна приехала навестить меня. Она спала вместе со мной на одной кровати в этой крохотной комнатенке и не жаловалась. Она была на пятом месяце беременности, из вещей у нее был только небольшой рюкзачок, и она светилась изнутри. Рядом с ней я ощущала себя вздувшимся нарывом. У нее тоже было множество прекрасных идей: может быть, мне стоит есть более здоровую пищу. Может быть, нужно больше активности на свежем воздухе. Она нашла студию йоги неподалеку и составила план. Я пообещала, что буду ходить туда. Но я зашла слишком далеко. Есть то, что невозможно исправить всеми собаками мордой вниз[71] и всем свежевыжатым соком в мире.

Мой терапевт сказала мне: «Не думаю, что имеет смысл продолжать наши сессии, если вы не бросите пить». Должно быть, я выглядела удивленной, потому что она тут же поправилась: «Я волнуюсь, что терапия не поможет, если вы не остановитесь. Вы понимаете, почему я это говорю?»

Да, я понимала: Отстань. Свали. С тобой покончено.

Я не хотела бросать терапию – даже больше, чем не хотела бросать друзей или воспоминания о вечерах, но потребность пить стояла на первом месте. Выпивка спасала меня. Когда я была ребенком, пойманным в ловушку одиночества, она подарила мне спасение. Когда я была подростком, которому вредила собственная застенчивость, она дала мне силу. Когда я стала молодой женщиной, не уверенной в собственной ценности, она дала мне храбрость. Когда я была потеряна, она указала мне путь: путь к следующему напитку и всюду, куда он заведет. Когда я одерживала победы, выпивка праздновала вместе со мной. Когда я плакала, она дарила успокоение. И даже в конце, когда я мучилась всем, что она сотворила со мной, она давала мне забвение.

Вечером 12 июня 2010 года я пошла на свадебное торжество своего друга, которое происходило в лофте Tribeca. Все было прекрасно. Я пила красное вино, потом переключилась на белое. Я сидела в большом круглом кресле у окна, рядом был парень в белом смокинге и смешных черных очках. Последним, что я помню, было его лицо, его раскрытый в смехе рот. А за ним – ночь.

Следующим утром я проснулась в своей постели. Я не знала, как закончилось торжество и как я вернулась домой. Бубба был рядом, мурлыкал и терся об меня своим боком. Все в порядке, ничего тревожащего. Просто кусок жизни выпал из памяти, словно вынутый из дыни шарик мякоти.

Люди, которые не хотят бросать пить, часто указывают на маркеры статуса, которые у них еще остались. Они составляют списки вещей, которых еще не лишились: у меня все еще была моя квартира. У меня все еще была работа. Я не потеряла парня или детей (потому что у меня не было, кого терять).

Тем вечером я принимала ванну, лежала в воде в течение долгого времени, лила воду на свои бедра и бледный живот, и мне впервые пришло в голову, что со мной никогда не случалось ничего серьезного. Я ни разу не попадала в больницу. Меня не сажали в тюрьму. Никто и ничто никогда не тормозило меня. Вместо этого я плыла по жизни, безнадежная пылинка в океане космоса, тающая с каждым годом. Я держалась за многие вещи. Но не за себя.

Не знаю, как описать накрывшую меня синеву. Это не было желание самоубийства. Это было осознание, что я уже мертва. Жизненная сила покинула меня.

Я поднялась из ванны и позвонила матери. Она была тем человеком, которому стоит позвонить перед тем, как оставить всякую надежду. И я сказала ей то, что говорила уже тысячи раз – друзьям, себе, тихому ночному небу.

– Я думаю, мне нужно прекратить пить, – сказала я ей. И на этот раз я сделала то, что говорила.

Интерлюдия

Начало

Чулан в моей манхэттенской студии размером как раз подходил для того, чтобы я могла забраться в него. Если бы я разобрала коробки и сумки со старой одеждой, а затем подмела пол и впихнула внутрь спальный мешок, подобно гигантской подушке, то я могла бы свернуться на нем клубочком и закрыть дверь.

Не знаю, почему мне потребовалось так много времени, чтобы понять это. Много лет я спала в кровати и мучилась от солнечных лучей, проникавших сквозь жалюзи. Мне приходилось прятаться под одеялами и подушками и носить голубые шелковые маски, как кинозвезды 60-х. Каждое утро я чувствовала себя такой незащищенной, в то время как в полутора метрах от меня был чулан, способный подарить мне чувство полной безопасности. Это была моя личная комнатка для паники.

Мне нужна была защита, потому что в тот период я была уязвима, как черепаха без панциря. Я знала, что отказ от алкоголя лишит меня эйфории, наступающей, когда в шесть вечера пробка вылетает из горлышка бутылки. Однако я не ожидала, что почувствую такую угрозу со стороны окружающего мира. Я не думала, что буду сторониться незнакомцев на улице и что магазины спиртного будут манить меня из-за каждого угла.

Вы удивитесь, когда узнаете, насколько легкой становится жизнь, когда она ограничивается пространством 0,6´1,5 м. Вы замечаете, как тело съеживается, как тихо вы дышите, как стучит ваше сердце. Сердце, этот естественный метроном. Эта гулкая и незатихающая барабанная дробь. Разве не странно, что оно продолжает биться даже тогда, когда вы приказываете ему остановиться?

Я не предполагала, что трезвость будет такой. Я думала, что когда я наконец-то навсегда брошу пить, вселенная откроет для меня ларец с сокровищами.

Ведь это было бы вполне справедливо, не правда ли? Я пожертвовала самыми важными отношениями в моей жизни, вонзив нож в грудь своей настоящей любви, и теперь должна быть вознаграждена горами сверкающего золота, которое можно хватать руками. Я снова буду с ноги распахивать двери, как крутой супергерой.

Вместо этого я изо дня в день просыпалась в пять утра, одолеваемая тревожностью где-то глубоко в груди, и заползала в чулан на несколько часов, чтобы не слышать неприятные голоса. Когда я в очередной раз облажаюсь? Какие неудачи подстерегают меня за этими четырьмя стенами? Целый день я ходила ссутулившись, и каждый цвет для меня превращался в серый. Вечерами я лежала на кровати, закрыв лицо рукой. Поза человека в похмелье. Мне не нравился свет, не нравился телевизор. Я чувствовала себя так, будто в отсутствие провалов в памяти, вызванных алкоголем, я вынуждена создавать свои собственные.

У меня было несколько источников утешения. Я любила своего кота и еду. Я в огромных количествах поглощала мороженое, что было странно, поскольку я ненавидела сладкое, пока пила. «Я выпью свой десерт», – говорила я, потому что сахар мешал пьяному веселью. Однако теперь я съедала ведро мороженого за один присест и совершенно не винила себя, потому что люди, вынужденные отказаться от того, что они любят, могут есть все, что им, блин, хочется.

С вечера и до полуночи я поглощала арахисовое масло и шоколад; макароны с четырьмя видами сыра и консервированную лазанью; курицу тикка масала, которую привозили в контейнере с двумя вилками. Если я дотягивала до полуночи, то праздновала победу. Прошел еще один день: пятый, седьмой, одиннадцатый. А затем я просыпалась в пять утра, и все начиналось сначала.

Когда мне было чуть за двадцать (это было время путешествий и экзистенциальных поисков посредством газетных объявлений с вакансиями), я какое-то время работала в интернате для детей со смертельными заболеваниями. У одного из младенцев не было мозга, и я даже представить себе не могла такое существование. У него был мозговой ствол, что позволяло развиваться его телу, но не сознанию. Я думала об этом ребенке, когда забиралась в чулан, потому что, когда я раздевала его, чтобы сменить подгузник или искупать, он кричал и кричал, высовывая розовый язык. Даже такие простые ежедневные манипуляции были не для него. Когда я перекладывала его, он терял всякое представление о том, где находится. «Ему кажется, что ты бросила его в пропасть, – сказала мне однажды медсестра, заворачивая его, как буррито. – Его нужно очень туго пеленать, потому что это дает ему чувство стабильности». Когда его снова взяли на руки, он был тихим. Демоны отступили. Ту же самую роль играл для меня чулан. Без него я летела в пропасть.

Не пить было легко. Мне просто нужно было не подносить алкоголь к своим губам. Невыносимым было все остальное. Как я буду разговаривать с людьми? Кем я стану? Что будет собой представлять моя интимная жизнь, если до секса я не буду выпивать бутылку вина и кружку пива? Придется ли мне присоединиться к АА? Стать одним из тех пугающих участников «12 шагов»? Как, черт возьми, я буду писать? Моя жизнь, моя личность, мои цели, мой свет – все гасло без выпивки.

Тем не менее жизнь с алкоголем загнала меня в этот тесный угол, ставший для меня убежищем от ужаса и страхов. Я сворачивалась клубком внутри чулана, потому что это давало мне ощущение защищенности. Мне нравилось, как дверь закрывается прямо у меня перед носом и как в этот момент все голоса в моей голове затихают. Мне хотелось оставаться в чулане вечно. Хотелось лежать там и думать, как все это несправедливо и ужасно. Однако я понимала, что однажды мне придется открыть дверь. Мне придется ответить на единственный вопрос, который поистине важен для женщины, которая отгородилась от собственной жизни: Как мне выбраться отсюда?

Часть II

Стеклянные лабиринты

Разве нет другого пути?

Мне никогда не нравилась та часть книги, где главная героиня трезвеет. Больше никакого дешевого секса с незнакомцами, цоканья каблуками по извилистым переулкам и сигаретного пепла в декольте. Трезвая жизнь. Даже само это словосочетание звучит как-то сдуто. Словно из вашего красивого красного шара вышел весь воздух.

Однако в течение первых нескольких недель я даже не понимала, протрезвела ли я. Вам случалось расставаться с одним парнем раз 15? Каждый раз, когда вы с грохотом захлопываете дверь и выбрасываете все его дерьмо на газон, говорите себе строгим голосом: «Больше никогда». Однако проходит несколько дней, и вы вспоминаете, как его пальцы прикасались к вашей шее, а ваши ноги обвивали его. И «вечность» – это ведь большой промежуток времени, не правда ли? Вы надеетесь, что он никогда не позвонит, и одновременно ждете, что он появится у вас на пороге в тот час, когда вы просто не сможете ему отказать. Сложно сказать точно, что бы вы предпочли. Может, вам нужно расстаться в 16-й раз. Или, возможно, – только возможно – это конец.

Таким был мой настрой в первые 14 дней. Я раздумывала над тем, простят ли меня друзья, если я снова начну пить.

Я звонила матери каждый вечер, после того как возвращалась с работы. Это был мой способ держаться с шести вечера до полуночи.

– Как у тебя дела? – спросила она чересчур бодро.

– Нормально, – ответила я, хотя по моему голосу было понятно, что это не так. Наши разговоры не были интересными. Я чувствовала, как она напряженно придумывает, что сказать.

– Ты пишешь? – спросила она.

– Нет, – ответила я.

– Ты не думала о том, чтобы снова начать ходить на терапию или собрания? – спросила она.

– Нет, – сказала я. Мама меня не понимала. В этом моменте не было положительной подоплеки.

Меня тошнило от глупых собраний анонимных алкоголиков (далее – АА). На протяжении последних двух лет я периодически их посещала: сначала несколько месяцев ходила в одну группу, затем исчезала, чтобы уйти в запой, а после находила другое место, где я снова была новичком. (Возвращение к трезвой жизни может напоминать ад, но благодаря ему я побывала в лучшем туре по нью-йоркским церквям.)

Я приходила на пять минут позже и уходила на пять минут раньше, чтобы избежать той части собрания, где все держатся за руки. Мне казалось, что лазеры смерти прострелят мои пальцы, если я услышу еще хоть одного человека, говорящего о великолепии трезвой жизни. Трезвость – это полный отстой. Однажды один парень потерял терпение: «Я ненавижу эту группу, я ненавижу ловушку, в которую вы меня загнали. Это секта, и я ненавижу каждую минуту, которую здесь провожу».

Мне он понравился.

В моем отвращении к встречам АА странно то, что они мне уже однажды помогли. Когда мне было 25 лет, я случайно встретилась с товарищем по бутылке, которому удалось прийти к трезвой жизни. Я не могла поверить, что он бросил пить. Раньше мы с ним сидели до закрытия баров. «Еще одну!» – кричали мы, осушив очередную бутылку, и продолжали пить до победного.

Однако теперь его щеки, когда-то впалые, были румяными. «Пойдем со мной на собрание», – сказал он, и я пошла.

Больше всего первое собрание запомнилось мне страхом перед необходимостью поставить на себе клеймо. Я смотрела фильмы на эту тему и знала об этом великом и неизбежном моменте: «Я Сара, и я алкоголик».

В течение нескольких недель я пыталась разобраться с этой проблемой. Что значит быть алкоголиком? Если я скажу, что я алкоголик, но на самом деле им не являюсь, как я смогу изменить свой ответ?

Диагноз «алкоголизм» вы ставите себе сами. Наука не использует для этой цели биопсию, и вы не можете купить набор для диагностики алкоголизма в супермаркете.

Врачи и друзья могут высказывать свое мнение, и вы можете пройти сотни онлайн-тестов, но вы лишь нутром почуете, алкоголик вы или нет.

Я почувствовала это, хотя признанию было тяжело сорваться с моих губ. Я прочла «Большую книгу Анонимных Алкоголиков», книгу мудрости, и испытала от осознания правды такой шок, что мне казалось, будто меня бросили на забор под напряжением. Другие люди тоже отказываются от крепкого алкоголя? Они перестают пить все спиртное, кроме пива? Я пришла в клуб АА благодаря книге, и многие в нашей группе оказались там так же. Билл Уилсон провел вечер с бывшим собутыльником, который оставался трезв, и их встреча стала для него первым шагом к прозрению. Если этот парень может не пить, то и я смогу. Собрания АА окутаны для меня тайной, но их можно описать следующим образом: два или более пьяницы разговаривают друг с другом в одной комнате.

После той первой встречи с моим другом я решила попробовать. У меня был не самый решительный настрой. Я сидела сзади со скрещенными на груди руками и фыркала над глупыми слоганами: «Один день – одна победа», «Отпусти алкоголь и впусти Господа». Я мысленно спорила практически со всеми, кто выступал (обычно я одерживала победу).

Собрания мне помогли. Я не пила полтора года, что невероятно долго для 25-летней девушки. В тех комнатах я услышала незабываемые истории. Они тронули меня, хотя я сама этого не ожидала. Тем не менее я так и не смогла вписаться в коллектив. Несколько членов группы с церковными улыбками на лицах однажды пригласили меня на обед. Мы уселись в той же закусочной, куда мы с университетскими друзьями приходили после веселой ночи: тогда наша одежда пахла сигаретным дымом, а волосы свидетельствовали о сексе без обязательств. Теперь я молилась, чтобы никто не увидел меня здесь с этими товарищами среднего возраста. Я запихивала имбирные блинчики в рот и заставляла себя смеяться над их шутками, переживая, что трезвость будет именно такой: длинной чередой блинов на обед в компании людей, рядом с которыми я чувствовала себя старой и обычной. Я предпочитала ощущать себя молодой и неординарной.

Когда в 27 лет я решила снова начать пить, ничто не могло убедить меня остаться в группе. Ничто не могло удержать меня от бурлящего океана, в который я вновь решила окунуться.

Для женщины, в которой живет надежда, логика – очень слабый противник.

Да, я признавала, что я алкоголик и в глубине души понимала, что пью не так, как другие люди. Но я также думала, что если я все буду делать правильно, то у меня впереди будет еще 10 лет. Еще десять лет пьянства – это большой срок!

Со временем я начала задумываться, не слишком ли остро я реагировала на все, что было связано с собраниями АА. В этом заключается одна из наиболее типичных черт двоемыслия алкоголиков, которая особенно разрушительна, поскольку нет точного способа выяснить, действительно ли человек слишком остро на все реагирует или же он просто глубоко застрял в отрицании. Ко мне относился второй вариант, но мне было всего 27 лет. Я нашла окошко, в котором мелькала возможность, и – бульк! – снова устремилась в бездну.

«Возможно, я когда-нибудь туда вернусь», – сказала я другу, но не была уверена, что и правда имею это в виду, потому что прошло уже почти 10 лет, а я все еще думала: «Да пошло оно все!»

Да пошло оно. На протяжении многих лет мое отношение к клубу АА было именно таким, хотя это место протянуло мне руку помощи, когда я была на коленях. Однако профессиональное пьянство заставляет вас отдалиться от образа девушки на складном стуле, которая испытывала душевную боль и дрожала. Я никогда не отзывалась плохо об АА после своего ухода и могла посоветовать ходить на собрания другим людям, но думала, что мне это не подходит. Это как рекомендовать другу отказаться от кисломолочных продуктов, а самой при этом жевать большой кусок сыра чеддер.

В течение следующих 10 лет пьянства меня тянуло ко всем книгам и журналам, в которых рассказывалось о человеке, пившем слишком много. Ничто не доставляло мне такого удовольствия, как истории о моральном разложении. Я трижды читала книгу Кэролайн Напп «Пьянство: история любви», и каждый раз на моих глазах были слезы, а в руках – бокал белого вина. Белое вино было любимым напитком Напп, и она настолько красноречиво его описывала, что я думала: «Да, да, она все понимает». Затем она бросила пить и стала ходить на собрания АА, думая: «Да ладно! Разве нет другого пути?»

Другого пути. Теперь я знаю, что он есть, потому что я слышала так много историй. Историй тех, которые бросили пить самостоятельно. Тех, кто нашел другой выход. Мне тоже нужно было попытаться. Мне было необходимо попробовать все способы: наладить распорядок дня, научиться пить умеренно, применить метод самопомощи Дэвида Фостера Уоллеса[72] – чтобы наверняка убедиться в том, что я не справлюсь самостоятельно.

Кстати, тот парень, который привел меня в клуб анонимных алкоголиков, тоже снова начал пить вскоре после меня. Он женился и стал отцом. Тем не менее в среднем возрасте он пил уже не так, как в 20 с хвостиком, хотя иногда бывает наоборот. Если изучить статистику, вы увидите, что люди начинают меньше пить после рождения детей. Они уже не могут продолжать.

«Хочешь перестать пить, роди ребенка!» – сказала мне подруга.

Я держала в голове эти слова до 30 с чем-то лет. Я знала, что определенные обстоятельства наступят и заставят меня измениться. Я выйду замуж и затем брошу пить. Я рожу ребенка и затем брошу пить. Однако каждая возможность изменить мои привычки – ответственная работа, финансовые трудности – становилась для меня поводом пить больше, а не меньше. И я знала, что рождение детей останавливает не всех. Алкоголь становится частью новой жизни. Он мигрирует из баров в гостиные, ванные и пустые гаражи. Люди пьют после того, как ребенок ляжет спать. Я начала подозревать, что дети меня не остановят. Ничто не могло этого сделать.

И меня это ужасно раздражало. Нечестно, что мой друг, который когда-то был алкоголиком, изменил свою жизнь так, что теперь время от времени пил легкое пиво, когда готовил на гриле, а у меня вокруг глаз были лопнувшие капилляры из-за утренней рвоты. Нечестно, что мои друзья могли оставаться на вечеринке на пиратском корабле Капитана Моргана, в то время как меня пихали в подвал к бездомным. (Интересно, что я никогда не проклинала несправедливость мира, когда у меня все было хорошо. Игроки победившей команды редко замечают, что игра была нечестной.)

Однако через три недели, после того как я перестала пить, я вернулась в клуб АА. Я нашла его рядом со своей квартирой в Вест-Виллидж. Встречи проходили при приглушенном свете, и я, как и раньше, сидела со скрещенными руками и ухмылкой на лице. Я пошла туда, чтобы мать больше на меня не давила. Я пошла туда, чтобы поставить галочку в невидимом списке Вещей, которые необходимо сделать. Я пошла туда, чтобы доказать всем то, что я и так подозревала: АА мне не помогут.

Прошу меня понять. Я знала, что клуб АА способен творить чудеса. Однако никто никогда не скажет вам о том, что чудеса могут быть очень и очень некомфортными.

Работа была для меня своего рода передышкой в течение первого месяца трезвой жизни, хотя это то же самое, что назвать пощечину передышкой перед ударом. Я имею в виду то, что на работе алкоголь не занимал все мои мысли. Я никому не говорила, что бросила, возможно, по той же причине, по которой беременные ждут три месяца, прежде чем объявить всем о своем положении. Никому не хочется отказываться от своих слов, если что-то случится.

Наш офис в Мидтауне стал для меня своего рода военной зоной. А что мне было делать? Пить за рабочим столом? В этом месте не было ничего радостного. В разгар кризиса мы переехали из просторного лофта с арматурой из матированной[73] стали в безликое помещение с серыми коврами и грязными окнами. На конце алюминиевой рейки от венецианских жалюзи висел носок, странный артефакт, оставшийся после предыдущих арендаторов. Мы были настолько деморализованы и заняты, что прошло несколько месяцев, прежде чем кто-то просто подошел и снял его.

Тем не менее работа какое-то время держала мой гиперактивный мозг в узде. Моя подруга сравнила свою работу редактором с тем, как быть до смерти забитым камнями. Когда я вспоминаю то лето, все, что я вижу, это камни, летящие мне в лицо: сотрудники, зарплату которым задерживали, писатели, которые требовали редактуры своих работ. Половину своего рабочего дня я тратила на то, чтобы подобрать дурацкие фотографии для иллюстрации рассказов: женщина, обхватившая голову руками; женщина, сидящая у окна в дождливый день; женщина, вырывающая себе волосы. Коллаж из личных историй, которые я редактировала, и моей собственной жизни.

Около полудня я написала своему заместителю Томасу.

«Обед?» – напечатала я. Он ответил: «Дай мне секунду». «Вот дерьмо, – написала я с напускным нетерпением. – Я тебя, блин, прямо сейчас уволю. УВОЛЮ, СЛЫШИШЬ МЕНЯ?» «Я готов», – напечатал он в ответ.

Мы пошли в ресторан на первом этаже Эмпайр-стейт-билдинг, где я ела буррито размером с футбольный мяч, а Томас спокойно объяснял мне, почему не стоит его сегодня увольнять.

У трезвенников есть выражение, которым они характеризуют людей, которые только что бросили пить и не могут перестать радоваться: в розовом облаке. У меня все было наоборот. Я была в черном облаке. Грозовом облаке. Каждый день на первый план выходили все новые печали. Нью-Йорк, когда ты стал таким невыносимым? Люди, когда вы стали такими мерзкими? Во время поездок в метро я иногда думала о том, чтобы метнуть топорик в голову незнакомцу. Ничего личного, но мне было интересно, как это будет: свесится ли его голова, как тыква, и придется ли мне хорошенько размахнуться, чтобы все получилось с первого раза?

В то время я была плохой компанией, поэтому я сидела в квартире. Я отклоняла приглашения на ужины и придумывала причины не ходить на корпоративы. Я слушала интервью по радио, которые создавали видимость разговора, но не имели эмоциональных рисков. Голоса Терри Гросс[74] и Марка Марона[75] так часто звучали в моей квартире, что соседи, должно быть, считали их моими лучшими друзьями. Думаю, в течение тех одиноких месяцев они действительно ими были.

Я пошла к своему роскошному неулыбчивому парикмахеру в Гринпойнте[76], чтобы привести в порядок волосы. Нет ничего лучше старого доброго преображения, которое рассеяло бы черные дождевые облака и сделало небо снова ясным. Я села во вращающееся виниловое кресло напротив большого зеркала и была поражена собственным отражением: унылая, потная, пухлые ляжки расплющились на кресле. Вот так плохо я выглядела. Пока парикмахер подрезала мне волосы в районе плеч, мои мысли были об одном: «Я хочу содрать собственное лицо».

Когда она закончила, то подала зеркало, чтобы я могла рассмотреть себя с разных сторон. «Выглядит потрясающе», – сказала я ей. Мне хотелось умереть.

Нет, я не хотела умереть. Я мечтала как можно скорее пройти через этот унылый период и оказаться в том времени, когда я уже не буду такой разбитой. Приближается ли тот день? Можно ли прямо сейчас там оказаться? Раньше я тратила годы своей жизни, ночи пролетали по щелчку пальцев, а теперь мне казалось, что у меня слишком много свободного времени. Мне нужно было катапультироваться в светлое будущее или оказаться в знакомом прошлом, но медленнотекущее и болезненное настоящее я не могла больше выносить.

Значительная часть моей жизни прошла именно так: в полной неспособности жить настоящим моментом.

Однако эти моменты копились: день 32-й, день 35-й, день 41-й.

К счастью, мне не хотелось курить. Я терпеть не могла запаха дыма, и даже одна мысль о курении вызывала у меня тошноту. В этом не было никакого смысла.

Я курила более 20 лет, иногда по две пачки за ночь, но без алкоголя в организме мне не было никакого дела до сигарет. Однако мне хотелось на стену лезть при мысли о шести бутылках пива Sierra Nevada.

Зависимость сложна и непостоянна, если кто-то об этом не знал. Наши желания настолько же индивидуальны, насколько отпечатки пальцев.

Мне напомнили об этом в клубе АА. Однажды один парень сказал: «Поверить не могу, что я больше никогда не буду нюхать кокаин с задницы проститутки». Он не шутил. На его лице отразилось безграничное отчаяние. Я всей душой жалела этого парня, потому что сама испытывала то же самое, когда проходила мимо коктейль-бара или читала о возрождении местного пива. Потерянный рай, мать вашу.

Каждым воскресным вечером я выходила на берег Гудзона и садилась на любую скамейку, не занятую семьями или обнимавшимися парочками, и смотрела на искрящуюся воду.

Было удивительно, что я со своей скамейки вижу другой штат (Нью-Джерси), и пыталась представить себе, что будет дальше. Мои фантазии о будущем не были особенными: парень с карими глазами и взъерошенными волосами, литературная премия, атмосфера любви и восхищения. Пока я сидела на скамье, я поняла, что все мои фантазии объединяет одно: я там совершенно другой человек.

Какой колкий комментарий о моем самовосприятии: я представляю себя другой даже в собственных мечтах. Мне было интересно, что нужно, чтобы это изменить. Смогу ли я когда-нибудь сократить расстояние между собой в моих фантазиях и женщиной, сидящей на скамейке? Возможно ли это вообще? Вы можете быть разным, но никогда не станете другим человеком. В этом и проблема. Вы застряли в себе.

Я начала ходить на встречи клуба АА, расположенного по соседству, каждое утро в 07.30. Это было нелегко для женщины, которой сложно приехать на работу к десяти, но это была хорошая альтернатива попыткам спрятаться в шкафу. Мне нравилось место, где проходили собрания: просторная комната внутри симпатичной церкви, где была люстра и задняя дверь, выходившая в зеленый церковный двор. Я приходила туда ровно в 07.30, чтобы избежать надоедливой болтовни. В противном случае люди подходили ко мне в кафетерии и говорили что-то вроде: «Как у вас сегодня дела?», на что мне хотелось ответить: «Господи, хватит ко мне лезть».

Собрания были неплохими. Мне нравилось слушать истории о последних рывках: передозировка, алкогольное отравление, езда в нетрезвом виде. Эти рассказы были захватывающими, но меня также поражало, насколько много человеческое тело способно вынести. И как эти люди настолько складно выражают свои мысли. Когда я слушала, как они в какой-нибудь философский момент рассказывают о своей трагедии, я думала: «Откуда эта речь? Они что, бегущую строку читают?»

Мне было сложно связывать слова. Раньше мне всегда казалось, что люди, которые бросили пить, должны обретать форму. Однако часто они разваливаются на части, как в моем случае.

Я испытывала классические признаки ломки: учащенное сердцебиение, замедленная реакция, ощущение того, что двигаешься под водой.

В то время я этого не осознавала, а просто считала себя вялой и глупой. Мне хотелось снова стать сильной и влиятельной.

Каждое утро, во время 15-минутного пути до церкви, я стала думать, что буду говорить на собрании. Мне хотелось показать людям, что я такая же умная и так же хорошо говорю, как и они. У меня не было желания оставаться тихой и безмолвной. Я шлифовала и полировала свои откровения, мысленно повторяя: «Раньше я думала, что алкоголь делает меня интереснее, а затем поняла, что он делает интереснее других». Мне нравилось добавлять в свой рассказ какой-нибудь интересный поворот, неожиданную концовку. Личные эссе хорошо строятся на принципе «перевернутых ожиданий». Моя подруга-писательница описала повествовательную дугу следующим образом: «Позвольте рассказать вам, почему это все их вина. А теперь я расскажу, почему она на самом деле моя».

Я села в той симпатичной комнате и провела первые полчаса, репетируя свою речь, а вторые – выбирая себе нового парня среди присутствующих. Это не рекомендуется делать, но мне было все равно. Черт возьми, было 07.30 утра, и я могла делать, что захочу. Я была одинока три года, а это большая часть президентского срока. Я никогда не была в окружении такого числа одиноких обеспокоенных мужчин при свете дня. Я слушала, как эти парни делятся своими внутренними переживаниями, и узнавала о них все больше, уже готовясь смириться с их недостатками. Я могла бы встречаться с лысым мужчиной. Сорок пять – это не так уж и много. Затем они делали жест рукой, и я замечала у них обручальное кольцо, или упоминали о возвращении своей девушки. Я же при этом разваливалась на своем стуле, потерпев поражение.

Однажды утром свою историю рассказал мужчина, которого я раньше не видела. Он был худым и высоким, с щетиной, одетый в кожаную куртку и ботинки. На его лице были шрамы от акне, как у плохого парня из фильма «Бриолин», но он был красноречив, как прирожденный оратор. Я была поражена не столько подробностями его истории, сколько его манерой говорить. Он населял свое собственное тело. Он никогда не повышал голос, но притягивал меня с каждым произнесенным словом. Я перестала смотреть на часы. Хаос в моей голове сменился узким лучом прожектора, который освещал его одного.

Я не могла выбросить из головы этого парня. Мне было интересно, как бы он отнесся к жизни на ферме в северной части Нью-Йорка. Мы бы ездили в город по будням, а в выходные читали бы друг другу книги, лежа в постели, и нас не отвлекало бы ничего, кроме пения птиц за окном. Возможно, нам сперва следует сходить на свидание. Недавно как раз открылся изысканный ресторан, в который мне хотелось сходить.

Я понимала, что иду вперед слишком быстро, но я также знала, что мне суждено встретить спутника жизни в этих комнатах, и я не утверждала, что это именно тот парень, просто у него было сразу несколько качеств, которые выдвигали вперед его кандидатуру. Во-первых, он не пил. Во-вторых, у него не было обручального кольца. Я могла бы полюбить мужчину со шрамами на лице. Я бы не стеснялась его кожаной куртки и ботинок. И он, возможно, даже не осознает, насколько он одарен как оратор. Я могу так многому его научить.

Я пообещала себе, что заговорю с ним, как только он вернется. Мне очень понравилась ваша история. Я хотела бы обсудить ее с вами. Неделю спустя он действительно вернулся. Он вернулся, будто бы мы были героями романтической комедии! Мое сердце сделало тройной лутц[77], когда я увидела, что он сидит наискосок от меня. В то утро собрание представляло собой круговое обсуждение, и, если вообразить циферблат, он сидел на четырех часах, а я – на семи. Когда пришла его очередь говорить, я, как и в прошлый раз, услышала непринужденную поэтическую речь. НО на этот раз он говорил о своем парне.

Подождите, парне? Он гей? Я навела фокус и теперь видела его отчетливо. Конечно же, он гей. Все это понимали, кроме пухленького одинокого сердечка, сидящего на семи часах и рисующего на бумажке сияющую радугу карандашом с блестками. Я все еще корила себя, когда настал мой черед говорить, и я, путаясь, попыталась рассказать какую-то липовую историю сильными словами. Слезы, однако, струились у меня по лицу.

Люди, притихнув, ждали, когда я им все объясню. Но что же я могла сказать? Что я сейчас поняла, что мой будущий муж – гей? Что мне суждено прожить остаток жизни в окружении лишь пустых противней из-под лазаньи и чересчур любимым котом, который умрет раньше меня?

«Простите меня, – сказала я. – Просто я вспомнила о чем-то очень болезненном». Тут я не солгала.

В августе, спустя почти 60 дней с того момента, как я перестала пить, у Анны в Техасе начались роды. Это была лучшая новость за долгое время. Я все время носила с собой телефон, даже в туалет.

Когда нам было чуть за 20, мы с Анной заключили пакт. Если одна из нас забеременеет (а у нас на тот момент уже случались поводы для паники), мы съедемся и будем вместе растить ребенка. Мы обе одновременно станем матерями. Я понимала, что сейчас у Анны другой спутник жизни и что меня никто не просит сплести свою судьбу с ее. Тем не менее мне хотелось быть полезной, потому что бесполезной я была слишком долго.

В середине дня я услышала двойной сигнал, и на экране моего телефона высветилась новость: «Элис. 3, 200. Здорова». В ответ я написала: «Видишь? Я знала, что будет мальчик!»

Пока Анна была беременна, мы шутили по поводу пола ребенка. Анна не желала узнавать его заранее, а мне хотелось ее рассмешить. У меня не было желания писать ей очередное «Поздравляю!», как другие люди.

Однако она не ответила. Я все время проверяла телефон, ожидая смс с выражением ее смеха. Когда прошло несколько часов, я начала подвергать свою стратегию сомнениям. Возможно, шутка была не такой уж смешной. Возможно, шутки неуместны в те важные моменты, которые подразумевают капельницы, больничные койки и младенцев, покрытых слизью. В тот вечер мой телефон так и не пикнул.

На работе на следующий день меня до такой степени терзали угрызения совести, что я не могла сосредоточиться. Я потащила Томаса на обед и объяснила ему всю ситуацию.

«Она, возможно, просто очень занята с ребенком», – сказал он. Томас не настолько проникся моей проблемой, насколько мне бы того хотелось. «Я уверен, что все в порядке», – сказал он. Произнося эти слова, он слегка поморщился, и это означало, что шутка, должно быть, еще более неуместна, чем я опасалась. Я рассказала об этом еще трем людям. Все они сказали, что все нормально, но я была уверена, что они лгут.

Я запаниковала. Можно ли разрушить 15 лет дружбы одним неудачным смс? Я подозревала, что реагирую чересчур эмоционально, но я так много раз извинялась за поступки, которые не помнила, что потеряла веру в собственную доброту. Каждый период молчания воспринимался мной как палец, указывающий на меня.

Некоторые люди, которые только что бросили пить, вынуждены проглотить вину всего мира. Все, что когда-либо было сделано не так, лежит грузом на их плечах.

Эту ситуацию можно добавить в копилку.

Я отправила Анне посылку с детскими книжками-раскладушками для Элис. Однако несколько дней спустя я решила, что этого недостаточно. Я собрала еще одну посылку с подарками, на этот раз более китчевую.

Я, видимо, хотела быть первым человеком в истории, которому удалось вновь завоевать дружбу с помощью диска с колыбельными версиями хитов Бон Джови.

Я была одержима своим крошечным промахом. Почему я просто не написала: «Рада за тебя. Я к твоим услугам. Поздравляю!» Разве это было так сложно? Что со мной не так?

На протяжении многих лет я ненавидела себя за алкоголизм, но я не ожидала, что буду так себя ненавидеть после того, как брошу. Моя ненависть к самой себе напоминала кость, которую я никак не могу перестать обгладывать. Довольно скоро она переросла в злость на Анну. Неужели она не понимала, через что мне приходится проходить? Как она могла так просто от меня отвернуться? Настоящая опера об отчаянии. Неудивительно, что я пила, думала я. Это рассеяло созданную мной самой драму.

Через неделю после родов Анна наконец-то позвонила. Ленивым субботним утром я лежала в постели и читала, а Бубба лежал, свернувшись, у меня под боком.

Вдруг я увидела ее имя на экране телефона. Мне стало тяжело дышать, словно звонок был от давно потерянного бойфренда.

«Извини, что я не позвонила тебе раньше», – сказала она. Ее голос был мягким. Она казалась усталой и, возможно, слегка напуганной. Однако я различила в нем нежность и поняла, что огромная раскаленная пустыня, по которой я ползла, была наказанием, существующим лишь у меня в голове. «У тебя есть минутка?» – спросила она.

«Да, – ответила я. – Примерно тысяча минут».

Это был один из тех хрупких моментов, когда мне не хотелось двигаться из-за страха, что любая внезапная суета может спугнуть одну из нас. Однако мне одновременно хотелось выбраться из клетки своей квартиры и прогуляться на свежем воздухе. Пока мы говорили, я на цыпочках спустилась по скрипучей лестнице и пошла по одной из самых тихих авеню к скамейкам вдоль реки Гудзон, где я могла сидеть, смотреть на Нью-Джерси и чувствовать лучи солнца на своих плечах, прежде чем оно зайдет за горизонт.

Мы долго говорили. Она рассказала, насколько болезненными и страшными были роды и какими чудесными и неоднозначными были первые дни материнства. Она так много не знала. Она смотрела, как люди, с которыми она была едва знакома, баюкали младенца, которого она выносила, но еще не научилась держать. Я не рассказала ей о тех мучениях, которые принесло мне то глупое смс. Я вообще не стала говорить о том сообщении. Я старалась быть хорошей подругой и просто слушать.

Однако я боялась, что, вернувшись к нормальной жизни, я увижу, как люди ускользают из моего окружения.

Слово «исцеление» подразумевает, что вам нужно отдать что-нибудь взамен. Почему единственное, что я испытывала, было чувство потери?

Я хотела извиниться перед Анной. Когда я открыла глаза на саму себя, то впервые начала понимать, через что ей пришлось пройти все годы нашей дружбы. Она часами выслушивала мои жалобы и собирала меня воедино, а затем видела, как я вновь распадаюсь на куски. Но сколько раз можно извиниться перед одним человеком? Мне не хотелось начинать еще один разговор обо мне. Она была на пороге нового этапа жизни, наполненного тревогой, страхом и усталостью, а я стояла здесь, молчаливая и скованная ошибками прошлого.

Я мечтала забыть обо всем. В любовных песнях и балладах о разбитом сердце часто говорилось о мучительных воспоминаниях. «Если меня не убьет алкоголь, это сделают ее воспоминания», – пел Джордж Джонс[78], и я понимала, о чем идет речь. Провалы в памяти были ужасными. Было жутко, когда ночи просто проваливались в трещины Земли. Но еще страшнее мне было брать на себя ответственность за все то, что я натворила.

У алкоголиков и бывших алкоголиков есть одна общая черта: они разыскивают друг друга в ночи. В самые одинокие часы я обращалась к писателям, которые когда-то бросили пить. Я старалась сделать свои электронные письма непринужденными, как будто совсем не прошу помощи, а просто хочу узнать, как они это сделали и как я могу сделать то же самое.

Потоки, текущие в противоположных направлениях, приближают нас друг к другу. Когда мне было под 30, один парень написал в поисковой строке: «Я, блин, слишком много пью», и наткнулся на мой пост, в котором я написала такие же слова. Я была так горда. Благодаря волшебству Интернета, поисковой системе Google и моему блогу, его бутылка с маленькой запиской внутри прибилась к моему берегу.

Когда бы я ни писала письма другим людям, меня поражало внимание, оказанное ими в ответах. Они едва знали меня. Мы живем во время, когда большинство из нас не утруждает себя использованием заглавных букв, но тем не менее эти электронные письма часто были длинными и наполненными откровенностью и заботой. Возможно, с незнакомцами легче всего быть лучшей версией себя. С этими людьми мы не будем общаться настолько долго, чтобы успеть их подвести.

Часто они писали: «Раньше я был таким же, как ты. Я думал, что встречи АА – дерьмо». Слова о том, что они ошибались, наталкивали меня на мысль о том, что я тоже ошибаюсь.

АА были скромной программой. Программой, состоящей из рекомендаций, но не правил. Это было место, где все рассказывали свои истории и где действовал тот же принцип, что в великой литературе: через твою историю я слышу свою собственную.

Я также начала осознавать, что трезвая жизнь – это не гигантский прыжок на освещенное солнцем место, а последовательность маленьких шагов в одном направлении. Вы говорите: «Я сделаю это сегодня», на следующий день вы повторяете то же самое и продолжаете это делать, ставя одну ногу перед другой, пока вы, наконец, не выберетесь из чащи.

Я поверить не могла, что когда-то считала интересной лишь ту часть истории, где героиня пила. Такие истории могут быть невероятно отупляющими. Можно ли представить себе более омерзительную героиню, чем в стельку пьяную женщину, которая постоянно повторяется? Я на годы застряла в череде повторений: одни и те же разговоры, унижения, угрызения совести. И здесь вовсе не кроется нарративное[79] напряжение, поверьте мне. Это один большой цикл Старого Дерьма.

Трезвость – это не скучная часть. Трезвость – это сюжетный поворот.

В компании очень комфортно

Мы с моей подругой Шарлоттой встретились за обедом в погожий осенний день.

«Итак, ты теперь не пьешь, – сказала Шарлотта. – И как ощущения?»

Хороший вопрос. И, возможно, единственный, до которого мне было дело. Однако я не могла ради нее взять эмоциональные всплески в своей груди и перевести их в слова. Что я могла ей сказать? Что я чувствовала каждого алкоголика вокруг себя и ненавидела их? Пьяницы встречались мне в каждом дворе и на каждом тротуаре. Несколько дней назад я заметила пьяного бездомного в метро, и мой рот наполнился слюной. Как у вампира.

«Хорошие», – ответила я ей и долго смотрела в пол, что всегда суперубедительно.

Шарлотта – младшая сестра моей подруги Стефани. Подростками мы встречались на заднем крыльце, пили домашнее пиво и обе с неохотой стояли в тени Стефани. Став взрослыми, мы вместе курили и жаловались на то, что мир всегда ставит нас на второе место. Она была одной из моих лучших подруг в Нью-Йорке. Раньше мы вместе уезжали на выходные и жили в одном номере (это были два дня выпивки и сестринских разговоров), и я возвращалась домой с ощущением того, что меня понимают, и болями в животе от смеха.

Сейчас, когда мы сидели за столиком, между нами было лишь чувство неловкости и соленое масло. Мой стакан Перье был очень отдаленной альтернативой шампанскому: игристость без последствий.

Почему я не могла сказать Шарлотте правду о том, насколько я несчастна без алкоголя? Разве друзья нужны не для того, чтобы успокоить вашу сильную боль?

Раньше я рассчитывала на то, что выпивка развяжет мне язык. «Честно говоря, – говорила я, наклоняясь к собеседнице после второго стакана, – я такая развалина». «Я тоже развалина!» – отвечала мне женщина, поскольку все мы носим в тебе скрытую тоску.

Мне было сложно быть настолько откровенной субботним днем. Мне также не хотелось утомлять Шарлотту жалкими историями о «Программе 12 шагов» и о том, как я считаю дни. (Хотя я всегда презрительно относилась к «исцеляющимся людям», я с ужасом осознала, что теперь являюсь одной из них.) Мне было жаль Шарлотту, которая была вынуждена сидеть рядом с такой жалкой женщиной, как я. Трезвость способна изолировать людей. Иногда мне казалось, что я живу на острове и с нетерпением жду, когда меня навестит кто-нибудь из моих друзей, но когда он все же приезжает, я начинаю ждать, когда он уедет обратно.

Раньше я была «зажигалкой». Могла заговорить с любым человеком, с которым пила. Могла быть психотерапевтом, адвокатом дьявола, клоуном. Раньше я хвасталась, что легко подружилась бы со Сталиным, и мне никогда не приходило в голову спросить себя, кому вообще хотелось бы с ним дружить.

Но женщина, которая с распростертыми объятиями приняла бы тирана, превратилась в женщину, которая не могла посмотреть в глаза старой подруге.

Я чувствовала, что Шарлотта осуждает и оценивает меня. Я поняла это не из ее слов или взглядов на меня, а потому что прежняя я именно это делала бы на ее месте.

Раньше я ненавидела, когда кто-то из моих подруг не пил. «Молодчина!» – говорила я, но внутри все кипело. Пить нужно было вместе, и воздержание одной из девочек являлось нарушением протокола. Я измеряла, насколько верна мне подруга, ее способностью оставаться рядом со мной. Выпьет ли она еще? Может ли она опрокинуть еще одну рюмочку ради меня? Мои подруги не всегда пили столько же, сколько я, но они всегда были рядом до рассвета.

Мы с Лизой шутили, что не можем покинуть бар, пока хотя бы одна из нас не заплачет. О чем же мы плакали? Сложно сказать. Мы обе работали редакторами и сильно уставали. Ближе к утру наши салфетки были грязными от туши, и я всегда хлопала ее по спине, когда мы уходили. Думаю, сегодня мы хорошо потрудились.

Через несколько месяцев после того, как я перестала пить, мы с Лизой пошли развлечься, и она даже не заказала пиво. Мне было больно от того, что моя трезвость стала ее наказанием.

Мой психотерапевт не понимал, в чем проблема: «Почему вы не думаете, что Лизе нравится вас поддерживать?»

Возможно. Однако все это не казалось мне правильным. У меня было много друзей-вегетарианцев, но никто из них не мешал мне есть бекон.

Думаю, где-то в глубине души я испытывала вину за то, что бросила пить. Выпивка была связующим звеном для нашей дружбы. Необходимым элементом товарищества и взаимопонимания.

Как подруга я всегда хотела выпить бутылку (или три) и поиграть в медсестру, которая утолит все печали.

Однако мой алкоголизм не сделал меня ближе к этим женщинам. В действительности произошло обратное. Когда мы с Шарлоттой последний раз пили вместе, мы с ней и несколькими нашими подругами встретились в хорошем ресторане.

Я опоздала, и официантка долго не несла мне бокал, поэтому я схватила бутылку с середины стола и отпила прямо из горла. Мое платье было надето наизнанку. («Я одевалась в темноте», – объяснила я Шарлотте, забыв добавить, что до этого я выпила три «Маргариты».) Позднее в баре мы начали разговор о женских оргазмах, и так как меня никто не слушал, мне пришлось кричать. Шарлотта дала мне 20 долларов на такси до дома, и на следующий день я написала ей электронное письмо с благодарностью. Она ответила только через два дня, что должно было стать мне первым сигналом к тому, что ей сложно подобрать слова.

«Я очень тебя люблю, – написала она, – но когда ты пьешь, ты иногда ведешь себя нерационально. В пятницу ты была не слишком дружелюбна, и компании было от этого очень некомфортно».

Мои глаза пропустили ту часть, где она писала, как любит меня, и остановились на другом отрывке. Не слишком дружелюбна. Очень некомфортно. Компании.

Женщины так осторожны с чувствами друг друга. Мы знаем, что мир метает отравленные кинжалы в наше эго (и мы сами делаем то же самое), поэтому мы мчимся друг к другу за утешением: Да, вчера все было в порядке. Да, ты хороша такая, какая ты есть. (Классический заголовок глянцевого журнала: «Подруги проводят бурную ночь, изгоняя все дерьмо жизни друг из друга».) Мы так привыкаем говорить приятные слова, что любой негативный комментарий воспринимается как предательство, и лишь за спинами мы можем говорить правду и чувствовать себя при этом комфортно. Ты слышала, что она вчера сказала? Ты заметила, как она была одета? Постоянные похвалы и сплетни, замаскированные под материнскую заботу, являются путями наименьшего сопротивления, и иногда бывает очень сложно изменить своим привычкам и сказать в лицо: «Нет, вчера не все было в порядке».

Нет хорошего способа высказать свои опасения пьющей подруге, но уже хорошо, если вы делаете это на трезвую голову. Любые ваши слова причинят боль, потому что женщина, которая пьет слишком много, приходит в ужас при мысли о том, что кто-то это заметит.

Каждый раз, когда я получала письмо, подобное тому, что написала мне Шарлотта, у меня возникало чувство, что я хожу с торчащей из штанины джинсов туалетной бумагой уже где-то 10 лет. У меня все бурлило от злости, потому что мне не нравилось, что мои ближайшие подруги шушукаются обо мне у меня за спиной, и я убеждала себя в том, что им не было бы никакого дела до моего поведения, люби меня они по-настоящему. Однако в истинной дружбе все наоборот: когда кто-то вас любит, он безгранично за вас переживает.

Теперь я не пила уже четыре месяца, что частично было связано со словами вроде тех, что написала мне Шарлотта. Я назначила ей эту встречу за обедом, отчасти чтобы показать ей, насколько я стала собранной. Я не видела ее с того самого вечера, когда схватила бутылку со стола на глазах у всех подруг, и мне хотелось заменить это воспоминание каким-нибудь более приятным.

«Прости, что со мной теперь не слишком интересно», – сказала я ей. Прости. Я так часто произносила это слово, что мне хотелось нанять самолет для воздушной рекламы и расписать голубой горизонт своим сожалением. Прости за все. После обеда я проводила Шарлотту до метро, и мы долго обнимались. Никто из нас не знал, что сказать, поэтому мы молчали.

Некоторые исцелившиеся алкоголики считают, что необходимо отдалиться от своих старых друзей, считая, что они провоцируют и оказывают дурное влияние. Но что, если именно эти люди вас спасли? Что, если именно они оплачивали ваш счет в баре и переписывались с вами, пока вы благополучно не добирались до дома? Что, если именно ваши друзья замечали ваше исчезновение и мучительно думали, как найти мягкий способ сказать: «Может, хватит?» Неужели предполагалось, что я должна исключить их из своей жизни именно сейчас, когда я особенно в них нуждалась?

Несколько месяцев спустя я вышла из супермаркета ЭКОпродуктов с бумажными пакетами в руках и поняла, что накрапывает дождь. Я потратила полчаса, чтобы поймать такси, и, когда подняла пакеты с асфальта, то поняла, что их дно промокло и размякло. Мне стоило огромных усилий засунуть их в такси и дотащить по четырем лестничным пролетам до моей крошечной квартирки. Это так меня деморализовало, что я в очередной раз задумалась: «Какого черта я живу в Нью-Йорке?»

Я размышляла над этим вопросом на протяжении многих лет. Этот город был слишком дорогим. Холодным, перенаселенным, приносящим страдания. Но, возможно, это был лучший город на земле, просто я страдала. В чем заключался источник моей горечи, а в чем – сопутствующий ущерб? Исключение одного элемента из моей жизни – алкоголя – сделало бы мои проблемы черно-белыми. Возможно, это действительно был лучший город на свете, но я не чувствовала его своим. По крайней мере, он не подходил новой мне. Я была готова вернуться в Техас.

Моя наставница предложила мне подождать год, потому что люди, бросившие пить, отчаянно пытаются сбежать от своих сложных чувств.

Алкоголики – это цирковые артисты, которые мастерски освобождаются от цепей.

Они до изнеможения тренируются в зале, занимаются распутным сексом, увлекаются странными хобби и импульсивно перемещаются по стране, чтобы жить с людьми, с которыми только что встретились. Меня же в те дни увлекала лишь работа и красные бархатные кексы. Но я все равно прислушалась к совету наставницы и подождала год. Долгое изгнание в мир рецидивов заставило меня сомневаться в собственном благоразумии.

На протяжении продолжительного времени я не понимала роли наставницы. Думала о ней как об учителе, у которого находится невидимый журнал с оценками. «Вам следует чаще поднимать руку на собраниях», – говорила она мне. Я кивала в ответ, но никогда этого не делала. Именно так я часто себя вела. Я говорила «да», чтобы доставить человеку удовольствие, а потом делала, что хочу. Я думала, что это способ быть милой. Теперь мне кажется, что это способ манипулировать людьми.

Я извинялась, когда «забывала» ей позвонить или когда ее предложение «вылетало у меня из головы». Однако я начала понимать, что такие привычки ведут меня по наклонной. Именно благодаря им я очутилась там, где я была.

Моя наставница убеждала меня быть честной. Не придумывать себе оправданий. Если я не хотела говорить на собраниях, нужно было рассказать ей почему. Если я не хотела звонить ей, нужно было назвать причину. Такой подход меня напрягал. Что я должна сказать? «Привет, это Сара. Я не позвонила тебе вчера, потому что не хотела». Однако моя наставница утверждала, что я вполне могу сказать ей это. Это будет хорошим началом. Смысл был в том, чтобы начать контролировать собственные чувства, скептицизм, беспричинную ярость. Мне нужно было перестать притворяться той, кем я не являюсь, потому что мне пришлось бы прятаться каждый раз, когда я не смогу продолжать актерскую игру.

Я не думала о себе как о человеке, который не может контролировать собственные чувства. На протяжении нескольких лет чувства были единственным, чем я владела, кроме трех сумок с одеждой, дезодоранта и саундтрека к фильму «Ксанаду». Да я вся состояла из чувств, детка. Влей вино Гренаш мне в глотку, и эмоции будут течь из меня, как мягкое ванильное мороженое. Тем не менее существует разница между тем, чтобы проявлять все свои чувства и признавать только те, которые имеют значение. У меня было две скорости, выбор каждой из которых зависел от концентрации алкоголя в моей крови: меня либо устраивало абсолютно все, либо меня вообще ничто не удовлетворяло. Где мне было искать между ними равновесие?

Хотя я очень легко испытывала разные чувства, воспламеняя их выпивкой и сентиментальными песнями о любви, у меня никогда не получалось что-то с ними сделать. Я все время мысленно возвращалась к ссорам со своим бывшим парнем. Каждый раз, когда я жаловалась на свою работу, он сразу же искал способ решения моих проблем, что меня раздражало. «Единственное, чего ты хочешь – это лечить меня!» – выпалила я однажды. Однако я никогда не спрашивала себя, почему я так спокойно отношусь к тому, чтобы быть сломленной.

Итак, решение проблем. В конце мая я предупредила начальника, что планирую уволиться. Мой босс оказался весьма великодушным и спросил, не хочу ли я работать на полставки из Техаса. Это предложение я позднее приняла, но в тот день, когда я поставила его в известность о своем уходе, я почувствовала облегчение. Свобода. Мне так часто приходилось сглатывать желание уволиться, а теперь я наконец-то могла откашляться.

После я вышла из нашего унылого офиса и пошла прогуляться. Я написала Анне: «Черт возьми, я только что уволилась с работы!» В тот момент я стояла перед необычной витриной со старомодными шляпами. Бродила взад и вперед в ожидании ответа, чувствуя выброс адреналина. Ответа так и не последовало.

Разве она не понимала, что я только что одержала победу? Почему она была так скупа на похвалы? Я знала, что у нее изматывающая работа. Она помогала управлять организацией по оказанию юридической помощи в Западном Техасе, и каждый, кто принадлежит к этому бизнесу, скажет, что у такого сотрудника длинный список дел. Однако раньше это никогда не было проблемой. Почему все изменилось именно в тот момент, когда мне так нужно было все вернуть?

Я пошла на собрание и, вместо того чтобы произносить отрепетированную речь, начала говорить экспромтом. «У меня возникло чувство, что лучшая подруга отвернулась от меня, – сказала я. – Хотя я понимаю, что она недавно стала матерью». Когда я произнесла эти слова, женщина в первом ряду захохотала, что сильно меня смутило. Странно не понимать, что смешного в твоем собственном рассказе.

Анна позвонила в выходные. «Мне очень-очень жаль, что я тебе не ответила», – сказала она. У нее были трудности на работе, и она просто забыла написать мне. Чем дольше она не отвечала, тем сложнее ей было это сделать. Так прошло три дня.

Я понимала. Но также понимала, что наша дружба стала для нее тяготой, а не облегчением. И так как я находилась на своем грустном маленьком острове, я не понимала, что она может жить на таком же. Или весь мир полон людьми на грустных островках: они имели трудности с детьми, не могли родить детей, отчаянно хотели выйти замуж, мечтали развестись. Как и я, Анна ковала свою новую личность. «Тебе будет неинтересно слушать о скучных трудностях материнства», – сказала она. И это было действительно так, но, возможно, она просто не хотела обсуждать это со мной.

Я стала собирать вещи и партиями отправлять их в Техас. Стены в своей квартире я выкрасила в белый, какими они были изначально. Я слушала интервью Марка Мэрона[80], по пять или шесть раз подряд, которые словно были для меня самоучителем по тому, как разговаривать с людьми. Мэрон не пил уже много лет. Он откровенно говорил о себе, и его гости, в свою очередь, тоже были откровенны. Беседы были захватывающими, и это свидетельствовало о том, что люди, где бы они ни оказались, могут найти общий язык. Мне нравилось напоминать себе о том, как звучит честный разговор.

Именно это мне и было необходимо. Честный разговор. Не такой, при котором мой рот превращался в гейзер, извергающий несвязные признания (например, о том, что мой бюстгальтер странно сидит и что я однажды занималась сексом с тем барменом), а такой, в ходе которого все эти поверхностные подробности тускнели, и мы отваживались рассказать друг другу правду о своем страдании. Именно ради такой степени близости я всегда пила. Я пила по многим другим причинам, но близость была лучшей из наград. Мне нравился момент, когда мы погружались друг в друга, и при этом один из нас рассуждал о том, кем он был и как здесь оказался, а второй просто слушал.

Не знаю точно, когда я перестала слушать. Каким-то образом в мои обязанности вошло развлечение публики. Мне нужно было всегда быть веселой. Я переставала разговаривать со своими друзьями и начинала болтать без умолку. Смешные истории, диалоги, разыгранные по ролям. Я была не единственной. Мы все выходили на сцену социальных медиа со своими остроумными комментариями. Одна моя коллега как-то описала нашу работу в медиа следующим образом: «Произошло событие. Вы за или против?», а не: «Произошло событие. Стоит ли нам его обсудить?» Необходимо принять какую-то сторону. Тот, кто судит, будет первым появляться в результатах поиска Google.

Алкоголики – ужасные слушатели, потому что они поглощены мыслями о следующей рюмке.

Они кивают и улыбаются, но внутри испытывают мучения. Сколько алкоголя осталось? Будет ли кто-нибудь против, если я выпью еще? В какое время закрывается винный магазин?

Я старалась оставаться тихой какое-то время. Смотрела, читала, наблюдала. Забыла, каким могу быть интровертом. Я утопила ту маленькую застенчивую девочку в таком количестве выпивки, что когда бы она, взволнованная и дерганая, вновь ни появлялась, меня буквально душил стыд. До того как я начала привлекать к себе внимание, крича об оргазмах, я была ребенком, который ужасно боялся, что учитель вызовет его к доске. Мне нужно было принять в себе две эти крайности, чтобы суметь найти золотую середину. «Думаю, нам не зря советуют поддерживать отношения с людьми, которыми мы когда-то являлись, – писала Джоан Дидион[81]. – В противном случае они появляются без предупреждения».

За неделю до моего переезда в Техас мы со Стефани пошли поужинать. Она прожила большую часть года в Лос-Анджелесе, где ее муж снимал ТВ-шоу, а она проводила прослушивание на роли, которые сама не получила. Она не рассказывала мне о них, потому что так было проще.

Она спросила, как я себя чувствую, и я ответила: «Испуганной». Я задала ей тот же вопрос, и она ответила: «Одинокой».

После ужина мы пошли прогуляться по причудливым улицам Вест-Виллидж, по которым я бродила каждые выходные, чтобы забыть об одиночестве. У нее было несколько сложных лет, а я этого не замечала. Как можно быть близкими друзьями с человеком и не знать о нем так много? У Стефани карьера так рано пошла в гору, что, как мне казалось, она и дальше будет только процветать. Да, сложно быть актрисой старше 35 лет, и, конечно, ей приходилось сталкиваться с неприятными отказами, но ведь это была Стефани. Девушка моей мечты. У нее всегда все получалось.

Если вы счистите поверхностный слой чьей-то жизни, то обнаружите сплошную боль.

Это относится к каждому, даже к английской королеве (особенно к английской королеве). Я была так занята завистью к Стефани и попыткам посостязаться с ней в успехе, что перестала видеть ее.

Я не замечала тех моментов, когда она тянулась ко мне. «Мне нужно, чтобы ты вернулась», – как-то сказала мне она после слишком большого количества коктейлей. Тогда я подумала: «Подожди-ка. А куда, я, черт возьми, пропадала?»

С той ночи прошло больше года. После ужина я привела ее на скамейку, с которой открывался вид на Нью-Джерси. Мы сидели рядом и почти не разговаривали.

«У меня ничего не получилось бы в этом городе без тебя», – сказала я. Она отмахнулась от моих слов до того, как у нее могли выступить слезы. Стефани не любит такие речи. «Перестань. Мы и дальше будем близки», – сказала она и была права.

На следующей неделе, спустя год с того момента, как я бросила пить, я вернулась в Даллас. Именно в этом городе мы со Стефани когда-то сидели в кафе, где обещали друг другу переехать в Нью-Йорк.

Я нашла старый покосившийся домик, окруженный лиственными деревьями. Там я заваривала кофе во френч-прессе – такой же делала мне Стефани, когда я впервые навестила ее в Нью-Йорке. Я повесила кимоно, как у нее, и купила очки-авиаторы подобно тем, что она носила. Как много жизненных путей она мне показала.

Перед переездом я написала всем друзьям из Далласа имейлы со словами: «Я возвращаюсь!» Если честно, я сделала это, чтобы разжечь в них энтузиазм по поводу моего возвращения.

Я ждала, что мой электронный ящик заполнят письма, написанные сплошь заглавными буквами и с кучей восклицательных знаков.

Мне ответило лишь несколько человек. Меня встретил звук ветра, свистящего в пустом каньоне.

«Я и не ожидала парада в свою честь», – сказала я маме, что могло быть интерпретировано следующим образом: «Я определенно ждала парада, и это вот полное дерьмо».

Я переживала, что совершила ошибку, вернувшись в Даллас. Всегда думала, что в конце концов окажусь в Остине, странном и противном Остине, несмотря на то что каждый раз, когда я приезжала в него, у меня возникало неприятное подозрение, что его любило слишком много людей.

Даллас преобразился со времен моего детства. Там появилось больше мест для прогулок и классных кафе, а цементных плит и бездушных строек стало меньше. Думаю, какая-то часть меня хотела рассчитаться с прошлым. Я росла в Далласе, стесняясь той, кем я являюсь. Возможно, мне нужно было подбодрить ту маленькую девочку: «Эй, детка, это место не такое уж плохое!»

Мне очень хотелось снова быть рядом с семьей. Мои родители переехали из модного школьного квартала и купили скромный, но очаровательный домик рядом с озером. В большом окне дома виднелся рояль моей матери, а на заднем дворе находились раскидистые деревья и красивый непослушный пес. Глициния росла прямо под окнами гостевой комнаты. Мой любимый цветок рос там, где любой усталый гость мог видеть его каждое утро.

Мой брат вернулся в Даллас, пожив вокруг всего земного шара: в Англии, Италии, Ираке – и развернул полномасштабную кампанию по возвращению меня домой. Он доставал свой кошелек и говорил: «Сколько ты хочешь за свое возвращение?»

Большинству из нас требуется отдалиться от семьи на какой-то период, и в этом нет ничего плохого. Однако нет ничего предосудительного в том, чтобы хотеть снова оказаться с ними рядом.

Когда я жила в Далласе и мне было под 30, моя задница была приклеена к барному стулу. Больше всего в моем родном городе меня интересовали напитки. Теперь же я задалась вопросом, который встал бы передо мной в любом городе страны: чем тут занимаются люди?

В пятницу вечером я творила. Шитье. Пестрый коврик, связанный крючком. Вышитые крестиком герои фильма «Клуб «Завтрак». Я разве что скульптуры из глины не лепила, но мне было все равно. Моим рукам требовалось занятие. Мне нужно было делать что-то, а не просто сидеть и думать о том, чего мне так не хватало.

Бросив пить, вы удивитесь, поняв, насколько алкоголь тесно вплетен в наши социальные структуры. Выпивка играет важнейшую роль на свадьбах, праздниках, корпоративах, похоронах, поездках в экзотические страны.

Она также имеет большое значение в повседневной жизни. «Давай выпьем», – говорим мы друг другу, когда на самом деле имеем в виду: «Давай проведем время вместе». Возникает ощущение, что без алкоголя мы просто не знаем, чем заняться. Если мы скажем: «Давай погуляем в парке», на нас косо посмотрят.

Моя старая далласская компания состояла из брутальных мужчин-коллег, которые собирались в баре после работы. Не в любом баре, уверяю вас, а строго в определенном. «Бар» было полноценным предложением. (Бар? Бар. Бар!) Я скучала по тем парням и льстила себе мыслью о том, что они тоже по мне скучали.

«Я бы с удовольствием куда-нибудь сходила», – написала я одному из тех парней. «Без проблем, – ответил он. – Ты знаешь, где нас искать».

Отлично, черт возьми. Думаю, не стоило обижаться на то, что он отклонился от сценария, прописанного у меня в голове. Я-то представляла себе, как мы с ним пойдем пообедать и будем разговаривать о том, что действительно имеет значение.

Когда-то мы собирались вокруг большого деревянного стола и пили все, что нам подавали. Мы смеялись и пили, пока солнце не заходило за горизонт, и мне было приятно быть единственной женщиной в этой мужской пещере. Все эти парни были женаты, но это не имело никакого значения (для меня, по крайней мере), и я никогда не могла понять, флиртуем мы или нет. Я позволяла себе интерпретировать наше общение и так, и так, в зависимости от своих потребностей.

Мне было интересно, представляю ли я в трезвом виде для них угрозу. Первый человек в компании, который бросил пить, может положить начало эстафете: это как первая пара, которая развелась, или первый человек, потерявший одного из родителей. Мне также было любопытно, угрожают ли они мне. Я слишком пристально рассматривала их ленту в Facebook, осуждая их за каждый новый многословный статус в два ночи и за каждый стакан виски, попавший в объектив фотокамеры. Как они смеют оставаться на Острове наслаждений, когда я оттуда уплыла? Я спрашивала себя: «Сколько же они смогут так продолжать?» Один из них только что стал обладателем литературной премии, поэтому на этот вопрос, очевидно, можно ответить так: сколько захотят.

Мне понадобилось много времени, чтобы осознать, что алкоголизм других людей меня не касается. Я долго не могла понять, что именно я покинула бар, а не другие. Нельзя отсутствовать шесть лет, а потом приехать домой и обнаружить всю мебель на прежних местах. У этих парней теперь была другая жизнь: новые дети, новая работа. Двое из них развелись и теперь встречались с 25-летними (должно быть, им пришлось потратить много времени на смс-переписки).

Трезвость сортирует отношения человека с другими людьми. Все начинают делиться на две категории: люди, с которыми вам комфортно быть самим собой, и все остальные.

Элисон попадала во вторую категорию. Мы встретились много лет назад в одном из бруклинских двориков, где напились и объявили себя подругами. Мы могли не видеться по несколько месяцев. Иногда дружба бывает именно такой.

Теперь она жила в Далласе, и однажды мы встретились в мексиканском ресторане. Она пила немного, что я не так давно начала ценить в людях. И вела себя раскованно и свободно, не то, что раньше.

– Мне здесь нравится, – сказала Элисон. Я ждала, когда она возьмет эти слова обратно и скажет мне правду. Однако это и была правда. Она была счастлива.

– Когда мы в последний раз виделись? – спросила я, пока мы изучали меню. Затем я хлопнула ладонью по столу так, словно это был звонок на ресепшене, и добавила:

– Вспомнила! На твой тридцать шестой день рождения.

– Ты права! – ответила она. – Господи, ты помнишь тот вечер?

Черт. Сколько еще раз я услышу этот вопрос? Мне как будто нужно было заполнить бланк письма с извинениями.

Дорогая _______, мне так жаль, что я _________ несколько лет назад. Ты, должно быть, чувствовала себя очень ________, когда я __________. Я выпила слишком много _________ в тот вечер и была не в себе.

– Честно говоря, не помню, – призналась я.

– Ты упала с моей лестницы, – сказала она.

Я закрыла лицо руками и посмотрела на нее сквозь пальцы.

– Да, раньше со мной такое случалось.

– У меня была мраморная лестница. Это было ужасно. Честно признаться, я никогда ничего подобного не видела. Ты совсем этого не помнишь?

Нет, но я помню, как проснулась на следующее утро и подумала: «Чем кончилась эта потрясающая вечеринка? Может, мне нужно послать Элисон смс, вроде: «Отлично провела время вчера! Та часть, что я помню, была шикарна!»

Но я ничего подобного ей не прислала и прервала общение на два года.

Психология человека, который пьет до потери памяти, заключается в обмане и отрицании. То, что вы не можете вспомнить, приобретает для вас особую важность.

Пять минут разговора, которые вы не в состоянии восстановить в памяти, могут заставить вас стыдиться всю оставшуюся жизнь. Или же можно было вообразить, что разговора и не было. Со мной случалось и то и другое. Проблема заключалась в том, что я в итоге исключала людей из своей жизни, и они даже не знали почему. У меня просто было ощущение, что произошло что-то плохое. Так было проще.

– Я думала, ты меня ненавидишь, – сказала Элисон.

Меня смутили ее слова. Почему я должна ненавидеть ее?

Однако нельзя было сказать, что она ошибалась. Я ее не ненавидела, но избегала, точно так же, как я избегала любой досадной правды, которая в те дни угрожала моему эго. Я тратила так много времени на прокручивание в голове воображаемых историй о том, что могло произойти и как я могла бы это исправить, но при этом не удосуживалась выяснить, что я натворила на самом деле.

В течение следующих лет у меня состоялось еще несколько честных разговоров вроде этого, во время которых мои терпеливые друзья с понимающими лицами заполняли те пропуски, которые я не могла заполнить самостоятельно. Нет, в тот вечер ты не сделала ничего странного. О да, той ночью ты была просто ужасна. Какими бы ни были их рассказы, они ни разу не принесли мне столько боли, сколько все годы тревоги. Обычно после таких разговоров мы становились ближе.

То же самое произошло между мной и Элисон. Прощаясь в тот вечер, мы договорились встретиться на следующей неделе. И на этот раз мы так и сделали.

Моя подруга с детства Дженнифер перестала пить на год позже. Это меня шокировало. Не думала, что у нее есть проблемы с алкоголем. Однако, когда я вспомнила те ночи, которые мы проводили вместе в возрасте около 30 лет, поняла, что на это многое указывало. Апатия. Хаотичная жизнь. Мелкие автомобильные аварии.

У нее в машине была фотография мужа задолго до того, как они поженились, и она смотрела на него перед тем, как отправиться на очередную вечеринку. У нее были проблемы с флиртом в состоянии опьянения, поэтому ей нужно было напоминать себе: Это мужчина, которого ты любишь. Не нужно все портить. Но после этого она шла на вечеринку и снова пила.

Родив двоих детей, Дженнифер стала одной из тех матерей, у которых всегда есть под рукой бутылка красного вина. Минивэн ее не изменил. Ее стратегия, касающаяся вечеринок, работала какое-то время, но потом у нее стало сносить крышу. Провалы в памяти стали настолько частыми, что она общалась только по смс, чтобы позднее можно было проследить, чем она руководствовалась, прежде чем принять то или иное решение.

Мы с ней всегда были зациклены на самоконтроле, но при этом пили до беспамятства. Звучит противоречиво, но в этом есть смысл. Стремление к перфекционизму страшно изматывает, а жить с тираном очень тяжело. Особенно если он находится у вас в голове.

Итак, она бросила пить, и мы снова оказались членами племени аутсайдеров. Мы начали подолгу гулять вокруг озера, рассказывая друг другу истории, которые не обсуждали ранее. Мы допоздна засиживались в ее доме, и иногда мне казалось, что нам снова по 30. Мы смеялись до изнеможения, но только теперь нас прерывала не ее мама, просившая вести себя тише, а дочка, которая приходила с пушистым одеялом в руках. «Мне не спится», – говорила она, держа во рту пальчик, и забиралась на колени к своей матери, которые были для нее безопаснейшим местом в мире.

Связующим звеном для нашего мира были разговоры, а не алкоголь. Мы хорошо общались. Наши разговоры были такими естественными, такими простыми.

Сначала говорила она, потом я, а затем мы через какое-то время начинали слышать звук наших собственных голосов.

Обжорство

Однажды днем я почувствовала непреодолимое желание заехать в ресторан быстрого питания Jack in the Box. Нравилась ли мне такая еда? Не особенно. Желание было таким, что не успела я оглянуться, как моя машина подъехала к будке, где я заказала свой углеводный взрыв.

Пока я терзала себя мыслью о том, что совершаю что-то неправильное, ни один человек не собирался меня остановить. Скучающий подросток в наушниках не спросил: «Вы уверены в своем решении?» Женщина, которая приняла мою кредитную карту, не повела бровью, потому что она видела ситуации и похуже.

Совсем мало препятствий отделяло меня от моего глупого порыва и момента, когда я в гостиной облизывала пальцы, измазанные кетчупом.

– Я только что съела огромный чизбургер, – сказала я своей подруге Мэри. Она жила за углом и большую часть своей жизни была чемпионкой по перееданию.

– Дорогая, надеюсь, ты не забыла про картошечку? – спросила она.

– Поверить не могу, что ты вообще об этом спрашиваешь!

– Прости, милая. Конечно, не забыла.

Когда внутри вас живет зависимость, она дает множество побегов. В первый год после того, как я бросила пить, я отказывалась волноваться из-за еды.

Я делала все возможное, чтобы забыть об алкоголе, что привело к типичной смене зависимости: выпивку можно заменить курением, печеньем с двойной начинкой, шоколадной пастой или печеньем с двойной начинкой и шоколадной пастой.

Полтора года без алкоголя давали мне повод гордиться собой. Однако полтора года поедания всего, что оказывалось на моем пути, заставляло меня стыдиться и чувствовать себя побежденной.

«Думаю, мне следует сесть на диету», – сказала я Мэри. Эти слова уже вылетели из моего рта, и теперь я не могла взять их обратно. Диета: токсичное слово, скрывающее телесную дисморфию[82]. Диета: у тебя ничего не выйдет.

В старые времена героиня в поисках счастья худела и встречала своего принца. Но сегодня нас убеждают в том, что героиня в поисках счастья должна оставить мысли о принце, забыть о диетах и принять себя такой, какая она есть. Нужно перестать меняться, чтобы угодить миру, и найти счастье внутри себя. Отличный посыл, особенно актуальный в то время, когда женщины со всех сторон окружены индустрией красоты.

Моя проблема заключалась вовсе не в том, что я не могла принять себя. Скорее, наоборот. Я пила, сколько хотела, и принимала ночи, которые выпадали из моей памяти. Я ела, что хотела, и принимала тело, в котором я никогда не хотела бы жить при других обстоятельствах. Сидя на линолеуме в окружении пустой фольги, в которую была завернута моя еда, я подумала, могу ли я чуть меньше принимать все это. Проще говоря, принятие – это только одна часть уравнения. Вторая же заключалась в том, чтобы определить, что неприемлемо, и изменить это.

Не знаю, в какой момент я перестала ухаживать за собой. Когда мы были в колледже, Анна заставляла меня есть овощи, как это делала мама в моем детстве. Они обе любили здоровую пищу и видели красоту в дарах природы, в то время как я была гедонистом, которому не нравилась брокколи. У меня были пищевые предпочтения мальчика-студента или упрямого ребенка. «Нет» овощам, но «да» соусу. Я описывала пищу, которая мне нравилась, как «ничего полезного».

Мой брат такой же упрямый, что говорит либо о нашей генетической предрасположенности к огромным чизбургерам, либо отголоскам из нашего детства, когда мы поднимали восстания против бобовых ростков и ячменя. Дети часто начинают безмерно увлекаться тем, на что их родители накладывают ограничения: телевизором, сладким, сексом. Я стала взрослой женщиной, которой нравилось забрасывать себе в утробу мясные полуфабрикаты. «В следующий раз, когда ты будешь есть бургер, я хочу, чтобы ты по-настоящему задумалась о нем», – сказала мне однажды подруга. Я так и сделала. Я подумала: «Он просто великолепен!»

Будучи девушкой, я ощущала давление культуры 80-х годов, ознаменованной диетами. После 12 лет еда перестала быть для меня средством насыщения и превратилась в вину, грех, награду, наказание, развлечение и любовь. Когда я вталкивала в рот пищу, у меня внутри разгоралось желание борьбы, но я не понимала, против кого я борюсь. Своей матери? Рекламной индустрии? Джейн Фонды? (Бедная Джейн Фонда[83]. Она всего лишь хотела помочь.) Кого бы я ни хотела наказать таким пищевым поведением, единственным человеком, от него пострадавшим, оказалась я сама.

На наших телах отражается наше к ним пренебрежительное отношение. К тому моменту как я бросила пить, на мне висело около 23 лишних килограммов. У меня были язвы. По моим рукам и ногам распространилась странная сыпь. Мои колени ныли каждый раз, когда я шла по лестнице, что служило для меня лишним напоминанием о неспособности моего тела носить такой вес.

Никогда не считала себя небрежной. Я была одинокой женщиной, живущей в Нью-Йорке, в конце концов. Я заботилась о себе все время. Сама открывала консервные банки, ударяя по крышке ложкой до тех пор, пока металл не мялся. Вешала полки на кухне, используя дрель и строительный уровень. Мне нельзя было спихнуть все финансовые вопросы на своего мужа. У меня не было жены, которая бы мне стирала. (На самом деле моими вещами занимались женщины из химчистки, за что я им очень благодарна.) Я тащила аренду жилья и рабочие трудности на своих плечах, и единственным способом ослабить узлы было вознаградить себя бутылочкой хорошего вина в конце долгого рабочего дня. Возможно, еще шестью бутылками пива.

В этом заключалась моя забота о себе: я решила не стыдить себя за свои зверские аппетиты.

Сходите в любой СПА-салон, и вы заметите ту же философию: Пришло время позаботиться о себе – выпейте бокал шампанского. Когда речь заходит о продаже, то алкоголь становится важнее теплых полотенец для рук и хамама. Алкоголь подают в салонах красоты, дорогих магазинах, на курортах, в роскошных отелях. Какое самое известное преимущество полетов бизнес-классом? Бесплатные напитки, разумеется. В вопросах баловства алкоголь незаменим.

Однако тот факт, что я постоянно «баловала себя», привел к определенным неприятным последствиям. В углах моей квартиры валялись пустые банки из-под кошачьей еды, а счета оставались неоплаченными. В Бруклине я спала с парнем, который обычно приходил ко мне в три утра. Однажды он сказал мне в перерыве между затяжками травкой: «Детка, тебе нужен новый диван». Я посмотрела внимательнее и была поражена тем, что увидела: мой бархатный красный диван был покрыт пятнами от соевого соуса и красного вина. На одной из подушек лежала корочка, которая когда-то была сыром. Это сигнал, когда твой обкуренный товарищ по сексу дает тебе советы по декорированию дома.

Людям, которые не заботятся о себе, сложно заботиться о других. Однажды ночью я вернулась домой настолько пьяная, что оставила дверь в квартиру настежь открытой. В какой-то момент мой кот вышел на улицу прямо у меня на глазах. Мой кот. Тот, которого я до ужаса боялась выпускать за пределы квартиры. Тот, которого я так отчаянно любила, что, как мне казалось, я сойду с ума, если с ним что-нибудь случится. С утра я в панике разыскивала его, но потом открыла парадную дверь и увидела, как он сидит на ступеньке и смотрит на меня, словно говоря: «Ты где была?»

Поверить не могла, что позволила этому случиться.

Однако зависимость отнимает столько внимания, что самые бесценные сокровища уходят на второй план: дети, мужья, гигиена.

Один парень как-то рассказал о том, что он часто мочился в постель, когда был пьян. Тем не менее он не бросил пить, а просто купил водонепроницаемые простыни.

Я понимала его. Когда ты одинок и каждую ночь пьешь до потери пульса, разве будет кому-то до тебя дело?

Я часто спрашивала себя: «Кому какое дело?» И конце концов перестала делать многое: убирать в шкаф одежду, брить ноги, носить одежду с молниями и застежками. Бросала полотенца на пол каждый раз, когда что-то проливала, из-за чего они стали похожи на ковры.

Я убеждала себя в том, что все в порядке, потому что наше общество искорежено требованиями к женщинам, которых буквально атакуют сообщениями о необходимости улучшать себя: отбеливать зубы, пользоваться автозагаром. Я ужасно устала от непостоянства мира моды: в прошлом году все выпрямляли волосы, а в этом нас призывают полюбить кудряшки. Мне хотелось дать всему миру по яйцам и провести остаток жизни в спортивных штанах, потому что кому какое дело?

Мне понадобилось время, чтобы понять, что самой было не все равно. Не нужно было делать все это, не чтобы нравиться мужчинам, или потому что я «должна» была это делать, так как мама подсунула вырезки из модного журнала. Я должна заботиться о себе, так как это делает счастливой именно меня саму. Удивительно, но это было так приятно.

Через четыре месяца после переезда в Даллас я села на диету. Это была одна из тех старомодных диет, где вы едите замороженные рыбные наггетсы разных геометрических форм. Это напоминало мне о днях, когда было популярно голодание на воде с лимоном и операции по бандажированию желудка[84]. Я покидала магазинчик, в котором взвешивалась каждую неделю, стыдясь, как священник, который в час ночи берет напрокат порнофильм.

Почему мне было так стыдно? Потому что я думала, что не могу принять ни одну сторону в борьбе за тело. Женщины, для которых красивая фигура была всем, меня жалели. Для женщин, презиравших диеты, я была предательницей.

Когда я была подростком, диеты считались чуть ли не стадией развития: юность, материнство, диета, смерть. Однако к тому времени как я зашла во флуоресцентный офис, чьи стены были увешаны фотографиями женщин в красивых костюмах и с поднятыми над головой руками, слово «диета» стало токсичным. Это отчасти было связано с писательницами, которых я знала и восхищалась: они боролись со стереотипом, что худоба является синонимом здоровья. За последние 10 лет в СМИ появилось значительно больше изгибов и форм, что говорит об определенном прогрессе, но это не значит, что мне нужно таскать на себе 23 лишних килограмма.

Меня беспокоило, что я подвожу своих подруг – противниц диет, как будто мой личный выбор должен был стать и их выбором тоже. Весь смысл феминизма заключается в том, что мы заслуживаем полного права выбора, но я все равно опасалась, что они назовут меня легкомысленной или тщеславной. А ваш страх перед мнением других людей не помешает им иметь это мнение.

За последние 10 лет я делала ужасную вещь: обещала себе не думать о собственном весе, но на самом деле думала о нем постоянно. Каждый раз, когда я просыпалась. Каждый раз, когда видела свое отражение в зеркальных витринах. Каждый раз, когда встречала подругу молодости и замечала, как ее взгляд скользит по мне сверху вниз. Настал момент, когда мне стали делать комплименты только по поводу волос и сумок. В то время я совершенно точно была тщеславной: убеждала себя, что просто выгляжу не так, как от меня требует общество.

Я была зациклена на собственном весе, но не хотела делать ничего, чтобы постройнеть. И у меня бы это не получилось, пока пила, потому что из-за алкоголя я четыре раза в неделю потребляла в среднем на 1200 ккал в день больше, чем нужно. Не существует волшебной диеты, которая сможет вытащить вас из этого зыбучего песка. Когда я все же садилась на диету, то делала все неправильно. Сокращение количества углеводов и замена пива крепким алкоголем является проверенной формулой для потери сознания, а не веса.

Итак, я решила придерживаться старых добрых правил. Ограничение количества калорий. Приемлемый размер порций. Вода, никакой диетической газировки. Половина стейка, а не целый стейк, который я раньше мгновенно проглатывала, а потом с сожалением вздыхала и гладила себя по животу. После жизни под девизом «Все или ничего» мне пришлось познать умеренность.

Я начала терять вес: 23 килограмма ушли за шесть месяцев, как будто их никогда со мной и не было.

Я была поражена тем, насколько это было для меня безболезненно после всех тех лет, в течение которых диеты были для меня формой наказания и лишений. Весы не могут поведать полную историю о том, как я изменилась. Теперь я просыпалась счастливой. Перестала избегать фотоаппаратов и старых друзей. Косточки моего бюстгальтера больше не впивались в мою кожу, что раньше было для меня неиссякаемым источником раздражения. Проходя мимо зеркала, я удивлялась тому, какой я стала. Точнее, я удивлялась человеку, которым могла быть все эти годы. Человеку, которого безответственно похоронила.

Вкус саморазрушения преследовал меня большую часть моей жизни.

Першение в горле из-за чрезмерного курения, дрожь от третьей чашки кофе, неприятное возбуждение от того, что сознательно делаешь выбор в пользу чего-то плохого, – все это знакомые мне ощущения.

Но было ли возможно изменить мои вкусы и заставить меня хотеть чего-то хорошего?

Я стала каждое утро заправлять постель, хотя и намеревалась снова забраться в нее вечером. Начала мыть посуду по вечерам, потому что мне нравилось просыпаться в чистом доме. Стала заниматься йогой – практикой, которая помогает научиться поддерживать собственное тело.

«Ты сильнее, чем думаешь», – однажды сказала мне розоволосая инструктор по йоге, пока я делала стойку на руках. Мне начало казаться, что она права.

Я давно забросила физические упражнения. В детстве мне нравилась грязь на руках, но школьный спортивный зал напоминал мне о раннем подростковом возрасте и статусе девочки, которую всегда брали в команду последней. Я проводила время дома среди фильмов, книг и выпивки. Ненавидела командные виды спорта и избегала любых занятий, от которых потела. Я часто думала, что мне было бы проще, не будь у меня тела вообще.

Мне нравилась виртуальная реальность: электронные письма, телефон, Интернет. До недавнего времени мне нравилось работать в постели, как будто я состою только из головы и печатающих пальцев.

Но я все равно начала жить в собственном теле, поскольку знала, что оно от меня никуда не денется.

Я каталась на своем зеленом велосипеде по широким соседним улицам, усаженным деревьями. Ходила на долгие пешие прогулки, во время которых мой разум раскачивался, как хвост воздушного змея.

Люди заметили, что я похудела. У тебя такой здоровый вид! Ты прекрасно выглядишь. Мне были приятны эти комплименты, но они меня пугали: я боялась, что мне перестанут их говорить и что все это делается ради них. Мне было некомфортно от того, насколько потерянный вес изменил мои ценности.

Перестав пить, я взглянула на мир по-новому. Но когда я похудела, мир по-новому взглянул на меня.

У меня было чувство, что я внезапно стала заметной после долгих лет ношения камуфляжа, о котором даже не подозревала. Есть что-то безусловно привлекательное в человеке, который не прячется под одеждой, с лишним весом и зависимостями. Мама и Анна были правы: природа таит в себе невероятную красоту.

Летними вечерами я доставала поводок Буббы, чтобы мы могли прогуляться. Кот был болен какое-то время. Ему было 15 лет. Я не знала, сколько ему осталось, и могла думать об этом целый день, если себя не контролировала.

Раньше Бубба гулял на улице, но однажды он вернулся в квартиру моего бывшего парня с проткнутой в нескольких местах щекой, как будто в сырое тесто воткнули две зубочистки. За этим последовала череда дорогостоящих операций. Долгий восстановительный период. После этого он стал жить дома.

Мне было тяжело сломить его. Не знаю, пытались ли вы когда-либо выиграть спор с котом, но как бы то ни было, удачи вам. Он ускользал, когда мы не видели, убегал в какой-нибудь закоулок около полуночи и возвращался через два дня, как Дон Дрейпер[85] после попойки. Что?! На что ты пялишься?

Я любила его за это. Меня тоже тянуло к местам, которые могли меня погубить. Я тоже возвращалась домой с синяками, и меня это никогда не останавливало. Мой кот был приятным сочетанием отважного искателя приключений и ласкового пушистика. Говорят, что коты очень независимы, но на самом деле они просто очень тщательно выбирают того, кому могут доверять. Мне нравилось заботиться об этом своенравном пареньке. У женщин обычно прекрасно получается кормить своей любовью неулыбчивые рты тех, кому их любовь вовсе не нужна.

Как по материнской, так и по отцовской линии у нас в семье было много медсестер. Они нежно поглаживали пациентов, меняли судна и вытирали с пола рвоту, слушая при этом непристойные шуточки. Когда я вспоминаю о том, что мне не удавалось заботиться о себе самой, я думаю, не ждала ли я подсознательно встречи с кем-то вроде меня. Я надеялась, что он положит денег мне на кредитку и наведет чистоту в моем доме. Проблемы других людей куда интереснее, чем наши собственные.

Возможно, именно поэтому мне так нужен был кот. Хоть это и звучит абсурдно, но коты о вас заботятся. Они выловят мышей и свернутся клубком у вас под боком, когда вам будет плохо. Однажды в Бруклине у меня начался грипп, и мне пришлось лечь на холодном кафельном полу ванной комнаты, прихватив с собой подушку и одеяло. Это был один из тех моментов, когда мое одиночество причиняло такую же боль, как сломанная кость. Тогда кот пришел в ванную и лег рядом, после чего мы заснули, прижавшись друг к другу.

Теперь настал мой черед заботиться о нем. Из-за его болезни мне приходилось запихивать ему в пасть таблетки дважды в сутки. Рентгены, постоянные эксперименты с едой. Дженнифер теперь была ветеринаром: девочка, которая раньше спасала раненых птиц, стала женщиной, спасавших питомцев других людей. Когда Бубба заболел, мы оба в ней нуждались.

Мой новый дом находился лишь в нескольких кварталах от того места, где Бубба когда-то бродил, и, когда он стал снова мяукать у двери после долгих лет молчания, мне захотелось порадовать его. Позволить ему снова поскитаться по родной земле перед смертью. Я хотела найти компромисс, при котором он смог бы убегать на манящую его улицу, но при этом оставаться привязанным ко мне.

Поводок был моей идеей. Дженнифер божилась, что это не сработает. Она настаивала на том, что это путь против кошачьей природы, и на протяжении долгого времени она была права. Но однажды мне все же удалось надеть на него шлейку (синие виниловые ремешки, которые охватывали его грудь, будто бы он готовился прыгнуть с парашютом), и он понял, что этот простой акт повиновения является его пропуском на улицу.

Когда он выходил из двери, его нос подергивался. Когда лапы Буббы коснулись знакомой земли, через все его тело словно прошел электрический заряд. Ветерок, развевающий его шерсть. Запахи дикой природы. Травинка, приклеившаяся к его пасти. Он катался в грязи. Он нюхал радиаторную решетку моего автомобиля так, словно в ней сосредоточился весь смысл мира.

Сначала он тянул слишком сильно, потом я, но в итоге мы нашли нужный ритм. Нам так понравились такие прогулки, что мы могли оставаться на улице целый час, изучая все уголки, поросшие травой, и бродя по неизведанной стране подъездной дорожки к дому. Он лежал на прохладном гравии, а я смотрела на небо. Мы были двумя животными, которые нашли свой путь в дикую природу на коротком поводке.

Секс

Первое свидание в моей трезвой жизни было с парнем, которого я знала еще с колледжа. Когда я увидела его в ресторане, он показался мне куда более привлекательным, чем раньше, хотя и был одет в джинсы, говорившие либо о том, что он впереди моды, либо о том, что он безнадежно от нее отстал.

– Я не буду против, если ты выпьешь, – соврала я ему.

– Знаю, – ответил он и заказал содовую.

Наступил момент, когда я ощутила потребность ходить на свидания (не желание, уверяю вас, а потребность). В коконе своего покосившегося домика я снова и снова смотрела документальные фильмы и воображала себе жизнь с человеком, которого я никогда не встречала. Я представляла татуированного официанта, читавшего Майкла Шейбона[86]. Плотника с глазами Пола Ньюмана[87]. Я теряла годы, живя в фантазиях.

Итак, я заставила себя выйти из дома с дрожью в ногах и бордовым блеском для губ.

«Думаю, я ни разу впервые не целовала мужчину в трезвом виде», – сказала моя 27-летняя коллега Трейси. И она была профессиональной писательницей, писавшей о сексе.

Свидания – это всегда неизведанная страна, но моя была необитаема. Даже те мои друзья, у которых не было больших проблем с алкоголем, не представляли, как я буду ходить на свидания и не пить там.

Как такое могло быть? Мы были женщинами 21-го века, которые слушали радиопередачи о сексе, делились друг с другом хитростями по выбору вибраторов и знали адреса порносайтов наизусть. Но несмотря на наши продвинутые знания о сексе (секс втроем, БДСМ, анальный), нам ничего не было известно о его основных принципах. Мысль о поцелуе выбила меня из колеи. Прикосновение мужских губ к моим без анестезии в виде трех бутылок пива было для меня сравнимо с незаземленным проводом у меня во рту.

После ужина мой старый университетский друг повел меня в кофейню, где я пила горячий шоколад, сидя на продуваемой легким ветерком террасе. Он мне нравился (в большей степени) Он был врачом. Он помнил самые мелкие детали обо мне со времен колледжа, что было очень приятно. У меня создавалось впечатление, что он думал обо мне все это время. Я рассказала ему сентиментальную историю о своем прошлом, так как решила, что это сблизит нас, и он взял мою руку, лежащую на столе. Такой простой жест: четыре пальца проскользнули между моими собственными. Однако от этого непринужденного и естественного жеста у меня возникло ощущение, что моя рука оказалась внутри ледяной глыбы. Господи, паника. Я боялась его оттолкнуть. Боялась подпустить ближе. Я словно была самкой, которая увидела лазерный прицел ружья у себя на груди. Не двигайся.

Говорят, что алкоголь останавливает ваше эмоциональное развитие в том возрасте, когда вы начинаете использовать его для снятия дискомфорта, и ничто не напоминало мне об этом сильнее, чем секс. За полтора года трезвой жизни я поборола множество не до конца сформированных сторон самой себя, но от секса меня в буквальном смысле тошнило. Я приходила в ужас от того, какой уязвимой он меня делал. Иногда я не могла выбросить из головы мысль об оральном сексе: хоть я им и не занималась, меня поражало, что кто-то это делал.

Сидя на террасе с окоченевшей рукой, я представляла себе альтернативную версию этого свидания. Я воображала, как заливаю в глотку ракетное топливо, а затем приближаюсь к своему спутнику с чуть разомкнутыми губами. В действительности, когда он подвез меня домой, я так быстро выскочила с переднего сиденья, что, должно быть, подняла облако пыли. Спасиборадабылатебявидетьспокойнойночи. Я забралась в постель и натянула одеяло до подбородка, понимая, что, возможно, я больше никогда не буду заниматься сексом. Если вам известна всего одна дорога в город, но она перекрыта, что вам остается делать?

Алкоголь служил началом для секса. Я была пьяна, когда впервые поцеловалась с парнем в 13 лет.

В таком же состоянии я была, когда переспала с малознакомым парнем за два месяца до того, как бросить пить. Это был бармен на вечеринке по случаю 40-летия Лизы, которому как раз хватило запаса английских слов, чтобы убедить меня уйти с ним. В течение практически четверти века, разделявшей два этих события, алкоголь помогал мне быть, кем я хочу, и вести себя так, как мне вздумается. Мое любимое время для секса наступало как раз перед тем, как я теряла память: я еще все осознавала, но уже становилась дикой и могла извергать из своего рта разные непристойности. Сделай то, сделай это. Теперь я не была уверена, нравился ли мне такой секс, потому что он был приятен мне или потому что парням было приятно, когда я сходила с ума. Именно этого мне хотелось больше собственного наслаждения. Я хотела быть неотразимой. Взрывать мужчинам мозг.

Я боялась, что парни не захотят встречаться с непьющей женщиной. В конце концов, алкоголь был частью нашего эротического контакта. Существовало негласное соглашение о том, чтобы пить, пока не исчезнет смущение и здравый смысл. Я слышала о мужчинах, которые терялись, когда их спутницы отказывались пить. «Как тогда я должен воспользоваться тобой?» – спросил один парень мою подругу. Это была шутка, но в ней скрывалась неприятная правда.

Алкоголь – это лучший из когда-либо существовавших инструментов обольщения, и если вы заказываете минеральную воду с лаймом, то вы словно выхватываете из рук мужчины сияющую саблю и швыряете ее в ближайший мусорный бак.

С тем врачом мы снова отправились на ужин. Мне он нравился. Он меня смешил. Он умел слушать. Однако он обматерил парня, подрезавшего его на дороге. Он рассказал чересчур подробную историю о своей бывшей и все время называл ее разными синонимами. Было ли слишком поверхностно с моей стороны обратить внимание на его джинсы? Старый маятник раскачивался в моей голове весь вечер: Я собираюсь поцеловать его/Черт, нет, не собираюсь. Я не понимала, были ли те мелочи, которые меня в нем смущали, красными флагами или убедительными предлогами и дальше не выходить из дома. Я потеряла связь с собственным шестым чувством.

И подумала, что если бы я выпила рюмку текилы, то поцеловала бы его. Если бы я выпила бутылку пива (или пять), которую он не заказывает из-за меня, то мы могли бы зайти дальше. Мы бы оказались завернутыми в простыни, одежда кучей валялась бы на полу у кровати, мой замысловатый топ в греческом стиле был бы у меня в районе предплечья, потому что мне так безумно хотелось сорвать его с себя, чтобы быть свободной. А уже после этого можно было бы оценить ситуацию и понять, получится ли у нас что-нибудь. Мы могли бы бросать друг на друга игривые взгляды за обедом или разбежаться по разным концам галактики и начать избегать друг друга при случайной встрече в супермаркете.

Вместо этого произошло кое-что другое. Я отправила ему электронное письмо, на которое у меня ушло слишком много времени: Мы можем быть только друзьями. Подъемный мост, который в какой-то момент стал опускаться, снова поднялся. Мне стало так легко.

Сказав, что я больше никогда не займусь сексом, я была слишком категорична. Это похоже на какое-то громкое заявление, которое делает подросток, прежде чем хлопнуть дверью своей комнаты. Дело вовсе не в том, что все интимные моменты моей жизни были искалечены алкоголем. У меня был тихий секс, веселый секс и секс настолько нежный, что он напоминал мне мыльную пену на кончике пальца. Я знала, что такое удовольствие возможно между двумя людьми, но не понимала, как его получить. Все указатели говорили о том, что необходимо поднести к губам бокал вина и позволить возникшему сладостному чувству указать мне путь.

Мне определенно нужна была новая карта.

Я знала, что когда-нибудь попробую онлайн-свидания. Всем одиноким женщинам старше 30 лет судьбой предначертано заполнить анкету на подобном сайте. Из всех возможных наказаний это не самое страшное. Раньше такие, как я, были обречены на безбрачие и нищету. Сегодня мы можем зайти на OKcupid[88] и рассказать о своем хорошем настроении с помощью смайликов.

Онлайн-свидания были для меня неплохим вариантом. Они позволяли мне создать видимость близости, соблюдая при этом дистанцию. В них была ясность, которой мне так не хватало во время типичных посиделок в баре. Одним из огромных и неожиданных плюсов интернет-свиданий было слово «свидание» в названии. Мы встречаемся? Это свидание? Ответ: да.

Такой формат позволял мне сразу же заявлять, что я не пью. Раньше я так волновалась из-за того, как это преподнести. Я не хотела видеть, как киснет парень, когда я заказываю диетическую колу, а потом выносить его расспросы. В разделе «о себе» я написала: «Раньше у меня были проблемы с алкоголем, но теперь я не пью». У меня бывали описания себя и получше, но это хорошо мне подходило на тот момент.

Я понимала, что мой отказ от алкоголя (тем более, если я упоминала о нем в первую очередь) отпугнет некоторых парней. Поначалу я представляла, как они фыркают при виде моего профиля. Бородатые чудаки, которые жить не могут без телешоу и односолодового виски. Как же я скучала по этим прекрасным странным мужчинам, но нам приходилось держаться в стороне друг от друга. Время от времени я писала им, но они никогда не отвечали, и я понимала почему. В те времени, когда я пила, я бы тоже не ответила себе сегодняшней.

В течение первых недель на сайте мне многое было не понятно, но вскоре я привыкла. Когда ко мне проявляли симпатию, у меня происходил выброс эндорфинов. Мне нравилось добродушное подшучивание, позволявшее раздразнить другого человека.

Флирт похож на упражнение: чем больше практикуешься, тем лучше получается.

Я ранее пробовала онлайн-свидания. Примерно через полгода после моего переезда в Нью-Йорк я зарегистрировалась на Match.com. Я сделала это ради Анны, потому что она потратила так много времени, слушая мои жалобы на бывшего парня. «Просто попробуй», – сказала она. С таким аргументом сложно было поспорить.

В тот вечер я купила бутылку вина и с каждым глоточком набиралась мудрости. Мне не хотелось, чтобы моя анкета была унылой и незамысловатой. Я хотела, чтобы мой профиль хватал каждого парня за воротник и шептал каждое написанное в нем слово прямо ему в ухо. Клянусь, я влюбилась в себя к тому моменту, как закончила заполнять анкету. Тем временем за бутылкой вина последовали шесть бутылок пива. Я опубликовала самую сексуальную фотографию из всех, что у меня были: портретный снимок, на котором я выглядела на 10 килограммов стройнее. Когда я проснулась утром, то увидела задымленную сигаретами кухню, и в моей голове возникло неясное воспоминание: Похоже, вчера я зарегистрировалась на сайте с онлайн-свиданиями.

В тот день я получила на сайте семь сообщений, два из которых особенно привлекли мое внимание. Первое было от успешного бизнесмена с седыми волосами. Второе – от поклонника инди-рока, который был завсегдатаем фастфуд-ресторана, находившегося всего в двух кварталах от моего дома. У этих мужчин не было ничего общего, но их сообщения были похожи своей искренностью. Они хотели встретиться. На этой неделе. Завтра. Сейчас.

Я в панике позвонила своему другу Аарону.

– Что мне делать? – спросила я.

Он спокойно сказал:

– Ответь им, и, возможно, вы договоритесь о встрече.

– Но я не могу, – сказала я.

Я создала образ интеллектуалки-гедонистки Мерилин Монро и теперь просто не могла разочаровать этих мужчин. В мире не существовало такой пары утягивающих леггинсов, которые смогли бы сократить дистанцию между женщиной на сайте и женщиной, которая стояла посреди кухни в спортивных штанах.

– Если ты переживаешь, что ввела их в заблуждение по поводу своего веса, то эта проблема легко решаема, – сказал Аарон. – Просто выложи фотографию себя в полный рост.

– Ты прав, ты прав. Конечно, ты прав.

На следующий день я удалила свою анкету.

Этот случай был одним из сотен напоминаний о том, что опьянение не делает свидания проще для меня.

Алкоголь мог превратить меня в Золушку на несколько волшебных часов, но я снова и снова просыпалась в обносках и плакала из-за того, что натворила.

В этот раз процесс поиска подходящего человека на сайте был более честным, но медленным. Множество разговоров, которые ни к чему не привели. Куча парней в камуфляжной форме, позирующих напротив огромных грузовиков. Я становилась все более беспокойной. Иногда я думала просто встретиться со случайным парнем и переспать с ним.

Что со мной не так? Почему я считала секс чем-то, с чем нужно разделаться?

Мое первое онлайн-свидание было с разведенным отцом, который работал иммиграционным адвокатом. Он был милым, но не для меня. Никакой химии. Когда он предложил приготовить для меня ужин на День святого Валентина, который должен был совпасть с нашим третьим свиданием, я поняла, что единственным правильным решением с моей стороны будет аккуратно свести на нет наше общение. Он заслуживал провести этот праздник с человеком, который относился к нему иначе. Я начала усваивать один из самых важных уроков онлайн-свиданий: иногда нужно говорить «нет».

Всю свою жизнь я училась говорить «да». Я была застенчивой и амбициозной, что является ужасным сочетанием, и я всячески старалась избавиться от своих склонностей к изоляционизму. «Да» вечеринке, на которую я не хочу идти, «да» человеку, с которым я не хочу встречаться, «да» заданию, с которым я рискую не справиться, потому что ответ «да» был дорогой в насыщенную жизнь. Мне нужно было отвечать утвердительно, чтобы заставить себя подняться с дивана и погрузиться в быстротекущий поток боли и ликования. Однако ответ «да» на любые предложения означал, что мне постоянно приходилось говорить «нет» собственному здравому смыслу или пить до тех пор, пока его не утрачу. Теперь же моя задача состояла в том, чтобы начать адекватно оценивать свои возможности, и анализировать, когда рисковать не стоит, а когда можно и попытаться.

Я ответила «нет» умному мужчине, который не казался мне привлекательным. Ответила «нет» симпатичному, но самонадеянному парню. Ответила «нет» графическому дизайнеру, который как-то ночью попытался меня поцеловать. Наше свидание было веселым. Когда мы играли в бильярд, и я нагибалась, чтобы сделать удар, его глаза блуждали по моей заднице, и, как ни удивительно, мне это нравилось. Он выпил три бурбона за полтора часа, и, когда нагнулся, чтобы поцеловать меня, я почувствовала неприятный кислый запах его дыхания и увидела пьяные глаза. Я увернулась. Как в комедийном сериале.

Я очень удивилась тому, насколько непривлекательны пьяные мужчины. Когда в колледже я встречалась с непьющим парнем по имени Патрик, он отстранялся от меня, когда я была «под мухой». «Ты пахнешь, как пивоварня», – говорил он мне, и я не понимала, что он имеет в виду. В те моменты я чувствовала себя настолько сексуальной, что была уверена, что и выгляжу так же. Теперь поняла, какую злую игру вела выпивка: она делала вас увереннее в себе как раз тогда, когда вы хуже всего выглядели.

После того как я уклонилась от поцелуя графического дизайнера, была уверена, что он больше никогда не свяжется со мной, однако на следующий день он написал мне сообщение. Оказалось, что я случайно разожгла в нем желание. И снова отправилась с ним на свидание, но мне чего-то не хватало. «Не думаю, что у нас что-нибудь получится», – сказала я ему. Это была фраза, которую я училась произносить. Моему языку она казалась такой непривычной.

«Я ни разу в жизни не рвала ни с кем отношения», – говорила я людям, как будто это делало меня доброй в их глазах и присуждало мне статус женщины с разбитым сердцем. На самом деле это было свидетельством моей пассивности и нужды. Я никогда не рвала отношения, но это значило лишь то, что мне недоставало смелости. Я позволяла другим людям сделать грязную работу. Сайт онлайн-свиданий стал для меня хорошей практикой. Это был большой прорыв для моих личных границ.

Затем было свидание с парнем по имени Бен. Он пришел в джинсах и дырявой футболке из 70-х и сказал: «Посмотри, я принарядился ради тебя». Он мне сразу понравился. У него были карие глаза, отражавшие свет.

Мы сидели в простеньком баре, он пил пиво, а я – воду, и, как ни странно, в этом не было ничего шокирующего. Он спросил, почему я перестала пить, и я рассказала ему. Потом спросила, почему они с женой разошлись, и он ответил. Мы постепенно становились все ближе. Провожая меня до моей машины, он сказал: «Я безработный, нищий и все еще живу со своей бывшей. Я понимаю, что ты не захочешь снова встретиться со мной, но ты должна была узнать обо всем этом».

Я увиделась с ним на следующей неделе. Черт возьми, в этот раз он был совсем другим. Мы сидели снаружи магазина мороженого, закинув ноги на перила, и болтали о порнографии. Не знаю, кто был инициатором разговора о женских половых органах, но он рассказал о том, как впервые увидел непристойную фотографию. Это был журнал Hustler, тяжелая артиллерия. На каждой странице он увидел по шесть женщин, демонстрирующих свои половые губы, и эти фото в какой-то степени навредили ему. После этого ему требовалось время для железной эрекции.

Он пошел в колледж во время волны антипорнографического движения конца 80-х, и вскоре стал стыдиться собственных желаний. Затем он женился, но брак рухнул. Теперь ему хотелось выбраться на волю из-под каменного завала и выяснить, кто же он на самом деле.

Я позволила ему поцеловать себя в тот вечер. Это был милый, нежный и абсолютно не страшный поцелуй. «Я тебе позвоню», – сказал он, но не сделал этого. Это было абсолютно нормально, потому что определенным отношениям нужно говорить «да» только на очень короткое время. Мне было приятно понять, что отказ не всегда бывает болезненным.

Время от времени я думала о Бене и всех тех фотографиях половых губ, потому что нечто в его рассказе напомнило мне о себе в пятом классе, когда я вырезала фотографии симпатичных мальчиков из подростковых журналов и вешала их на каждый свободный сантиметр стен своей комнаты. Возможно, это была моя версия порнографических фото: все эти щенячьи глазки так и таращились на меня. Почему женщины жалуются на то, что из-за порнографии у мужчин чересчур завышенные ожидания от женщин, но мы редко говорим о том, что романтические комедии, подростковые журналы и прилипчивые популярные песенки тоже завышают наши ожидания от мужчин? Я пыталась понять, навредило ли все это и мне в какой-то степени.

Возможно, это навредило всем нам. Порно и голливудские стандарты похожи на деревянное обрамление для сайтов онлайн-свиданий. Женщины хотели прогулок по пляжу, экзотических поездок, собеседника, с которым можно поговорить после долгого рабочего дня. Парни утверждали, что хотят того же, но потом писали вам личные сообщения с просьбой выслать фотографию груди.

Чем дольше я сидела на сайте онлайн-свиданий, тем больше я думала, что многим парням не мешало бы постыдиться своих желаний. Я поверить не могла, что осмеливались предлагать мужчины женщинам, которых они никогда не встречали: «Я буду в городе на выходные вдали от жены. Не хочешь секса без обязательств?» или «Я правда не могу выпить с тобой кофе, но очень хочу потрахаться». Так я и практиковалась говорить «нет», потому что эти парни явно недостаточно часто слышали это слово в своей жизни.

Однажды мне прислал игривое сообщение 23-летний парень. В ответ я написала ему, что польщена, но что он для меня слишком молод. «Ерунда, – ответил он. – Возраст – это всего лишь цифра, которая означает лишь то, что от меня на твоем лице будет больше спермы».

Во-первых, ему нужно было дважды проверить свою теорию. Во-вторых, нет. Не-е-е-е-е-т, молодой человек, этого никогда не случится. Что произошло? Какие проблемы с этикетом и эротизмом привели к настолько провальному предложению?

Эти парни слишком смелели от ложной интернет-близости, которая позволяла им делать предложения, на которые они никогда бы не решились, глядя человеку в глаза. Реальность другого человека пугала, как пугала реальность неидеальных и нерешительных нас самих. Сколько технологий было изобретено, чтобы избежать этого?

Мы все ищем способы быть близкими на расстоянии. Для меня таким способом был алкоголь, в то время как для других – Интернет.

Возможно, нам всем нужно перестать искать эти чертовы способы и осознать, насколько страшно быть реальным и уязвимым.

Одним апрельским вечером я пошла на свидание с мужчиной, изучавшим психологию. Мы поели в ресторане, где главным блюдом была жареная курица. Это было одно из тех модных заведений, где подают вредную пищу под видом домашней. Парень быстро говорил, и мне нравилось пребывать в легком напряжении, чтобы не потерять ход его мыслей.

– Ты не такой, как все, – сказала я ему, облизывая жирные пальцы.

– Это хорошо? – спросил он. – Я хочу тебе понравиться.

Впервые мне кто-то сказал об этом, но я поняла, что эти слова были моим девизом на протяжении последних 25 лет. Приятно было побыть на другом берегу для разнообразия.

– Это хорошо, – ответила я. – Мне нравится слышать, как гудит твой мозг.

Он меня заинтриговал. Мы говорили о велосипедных дорожках и Элвисе Костелло[89]. На протяжении многих месяцев я ходила на свидания и думала, что со мной что-то не так. Почему нас так редко тянет к человеку, которого тянет к нам? Но зато, когда это происходит, возникает особое чувство. То, что я почувствовала к этому мужчине той ночью, ни с чем нельзя было перепутать.

Мы сидели напротив моего дома в его автомобиле и смотрели вперед.

«Я не знаю, что сделать дальше, – сказал он. – Не знаю, хочешь ли ты, чтобы я тебя поцеловал, или…» Его речь прервалась, а я нагнулась и чмокнула его в щеку. Мне было так волнительно от химии, возникшей между нами, что буквально выскочила из машины, хотя потом пожалела о своей стеснительности. Позднее, в безопасности собственных простыней, я не могла перестать думать о нем. Мое тело горело при мысли о том, что могло бы произойти, будь я смелее. Что хорошего было в осторожности, которую просто нельзя скомкать и выбросить?

Я написала ему: «Мне нужно было позволить себя поцеловать».

Ответ пришел быстро.

Неделю спустя я приехала к нему домой. После ужина мы сели на матрас в его неубранной комнате, а затем он повернулся ко мне и спросил: «Хочешь потрахаться?»

Это был первый сигнал о том, что я не нахожусь внутри романтического фильма. Не будет ни нежного поглаживания меня по волосам, ни розовых лепестков на постели. Но, честно признаться, я хотела потрахаться.

У меня не было секса почти два года. Два года без алкоголя, сигарет и секса были долгим сроком.

Поэтому я ответила: «Хочу».

Если вы надеялись, что мой первый раз в трезвом состоянии будет выразительным и нежным или хотя бы жарким и возбуждающим, то мы с вами хотели одного и того же. Однако он был быстрым и рациональным, что меня вполне устроило. Иногда лучше не ждать идеальной сцены из кинофильма, потому что в этом случае вы будете постоянно смотреть на часы.

Когда все кончилось, мы смотрели на потолок его комнаты, словно на нем было звездное небо.

– После секса мне в голову всегда приходят ужасные вещи, – сказал он.

Знаю, что многие женщины не отреагировали бы на эту реплику, но я поступила иначе.

– О чем ты думаешь? – спросила я.

– Я думаю, что мне хотя бы платить не пришлось.

Это была шутка. (По крайней мере, мне так показалось.) Возможно, он думал, что секс был так себе, и пошутил, что ему хотя бы не пришлось за него платить. Или секс был неплохим, но он специально решил не говорить это и отшутиться. Честно говоря, шутку я не поняла, поэтому я не буду ее анализировать, но в течение следующих нескольких недель я осознала, что у этого человека, изучавшего психологию, с психологией были большие проблемы. Он был внутренне перекручен, как торнадо. (Еще он был козлом.) Через несколько дней после этого инцидента у нас состоялся разговор, в котором он проявил такую жестокость, что я ушла с пониманием того (возможно, впервые в жизни), что в этом нет моей вины. Некоторых людей страдания переполняют до такой степени, что они выплескиваются и на окружающих.

Это был мой хороший шанс снова начать заниматься сексом, но я его упустила. Возможно, я должна была расстроиться из-за этого, но этого не случилось. Я просто решила, что эта ситуация пополнит копилку моего жизненного опыта. Все было в порядке. Я больше никогда его не видела, потому что мне было сложно представить себе кого-то хуже этого парня. На самом деле я была благодарна ему за преподанный мне урок, и я усвоила, что хороший секс не является непременным атрибутом ни трезвой жизни, ни пьянства. То, насколько хорош секс, зависит от человека, с которым вы рядом, и, что самое важное, от того, кем вы становитесь, когда находитесь с ним.

Я начала встречаться с музыкантом. Он слишком часто был в разъездах, и у нас, скорее всего, ничего бы не получилось, но мне хотелось попробовать. Когда мы были вместе, у меня на сердце было легко. Когда он смотрел на меня, у меня кружилась голова так, словно я выпила три бутылки пива.

«У тебя сейчас пьяный и мечтательный взгляд», – сказал он мне, и я чувствовала это. Какое блаженство. До того как перестать пить, я не понимала смысл выражения «колени подкашиваются». Мне казалось, что это старомодное клише, которое любят использовать женщины вроде моей матери. Однажды, когда он приближался ко мне, я почувствовала, как мои ноги превращаются в спагетти, и подумала: «Господи, это действительно происходит».

Я плохо помню наш первый секс. Весь день запечатлелся в моей памяти в виде белого света и танца трех теней в окне. Сначала он поцеловал меня на диване, затем на лестнице, а затем я повела его в свою спальню. После этого время остановилось.

В последующие годы у меня было много такого секса. Секса, который казался приятным и правильным. Я заметила, что, находясь с человеком, с которым мне комфортно, могу ходить по комнате, не закутавшись в одеяло. Разрешаю смотреть на себя. Также поняла, что, когда перестаю так сильно переживать по поводу своей внешности, то могу сильнее отдаться чувствам.

Я всегда думала, что хороший секс на трезвую голову будет четким и цветным, но на самом деле он словно был освещен солнечным светом в четыре утра. Удовольствие выключает видеомагнитофон в голове. Выброс серотонина и дофамина приводит к ощущению жаркого экстаза.

Несколько десятилетий я пила, чтобы добиться забытья. Почему я не догадывалась, что забытье может наступить и без алкоголя?

Однажды днем ко мне пришла Дженнифер и принесла видеокассету, подписанную ее мелким аккуратным почерком: 23 августа 1988 года.

– Поверить не могу, что ты до сих пор ее хранишь, – сказала я.

Она улыбнулась.

– Теперь она твоя.

Я знала, что на той кассете. На ней была история, которая мне не нравилась. Она во многом объясняла мои проблемы с алкоголем, мужчинами и сексом. Я сделала эту запись за два дня до своего 14-го дня рождения, сидя в спальне Дженнифер. Делилась подробностями, которые преследовали меня десятилетиями.

– Она, может, уже не работает, – сказала я, пока Дженнифер вставляла кассету в древний видеомагнитофон, который когда-то был для нас таким привычным, а сейчас казался не менее странным, чем счеты. Она нажала на кнопку перемотки, и запись с огромной скоростью устремилась назад, словно неустойчивый самолет, готовящийся к взлету.

Затем нажала кнопку «воспроизвести», после чего послышалось жужжание и хлопок. А затем я услышала свой голос, записанный более четверти века назад.

«Привет, я в доме Дженнифер. Сейчас двадцатые числа августа». По голосу и не скажешь, что мне должно было через два дня исполниться 14. Это скорее голос 17-летней. «Мне особо нечего рассказать. Дождаться не могу своего дня рождения. Мне подарят свитер».

На записи слышно, что Дженнифер говорит что-то на заднем плане, но мне сложно понять, что именно. Похоже, она говорит: «Расскажи нашим друзьям о своем лете».

«Это было лучшее лето в моей жизни, – начинаю я. – Я ездила к своей двоюродной сестре в Мичиган и встретила там парня по имени Брэд. Он чудесный, чудесный человек».

Брэд был очаровательным любителем травки с взъерошенными светлыми волосами и несколько замедленной реакцией. Ему было 18 лет. В тот вечер, когда я его встретила, он сказал: «Значит, ты старшая двоюродная сестра Кимберли», после чего я рассмеялась и поправила его: «Младшая». В течение нескольких следующих недель, когда я встречала его, он в шутку открывал рот в изумлении и говорил: «Быть не может, что тебе тринадцать».

Я улыбалась и краснела. Да, действительно 13 лет. Однажды он поцеловал меня в комнате Кимберли, и я не могла в это поверить: он выбрал меня. Это и обещали романтические фильмы.

Однако моя последняя ночь в городе не была такой романтической. Мы пошли на вечеринку, немного выпили, и все пошло далеко не так гладко.

Я бесчисленное количество раз думала об истории, которую сейчас расскажу. Размышляла о ее значении, переписывала детали, старалась стереть ее из памяти. Это был первый раз, когда я села и выслушала ее из собственных уст:

Мы были в той пустой квартире. Там не было почти никакой мебели, кроме стульев, кресла-мешка и складных табуреток. Мы зашли в спальню. Я забыла закрыть дверь. Я думала, что мы просто поговорим, но первое, что он сделал, когда мы зашли в комнату, это стянул с меня футболку. Он сел на пол, чтобы снять обувь, и заметил, что дверь открыта. Я решила, что он уйдет. И я такая: «Боже, что я наделала?! Неужели у меня ноги воняют?» [Дженнифер смеется.]

Он закрыл дверь, и я сказала: «Ой, извини», а он ответил: «Ничего страшного». Он снял ботинки. Я не знаю, как я оказалась без брюк. Я так и не поняла. Затем я очутилась на полу. Сначала он снял трусы с меня, а затем с себя. Он лег сверху и пытался заняться этим, но мне было так больно. Это похоже на шар для боулинга, застрявший в ноздре. Это первое сравнение, пришедшее мне в голову.

Мне было очень, очень больно. Я начала очень глубоко дышать. Когда я начала издавать звуки, он сказал мне быть тише. Ну, он этого не говорил, просто сказал: «Тс-с-с». А я не могла быть тише, потому что в той ситуации нельзя было сказать: «О да, это приятно, очень приятно». Он такой: «Тс-с-с, не шуми», а я: «Больно», а он: «Знаю, извини», а я такая: «Ты не знаешь и никогда не узнаешь».

Но его член был недостаточно твердым. Я не знаю, считать это оскорблением в свой адрес или в его. Я не поняла, импотент он или нет, но член стоял плохо, поэтому он слез с меня, а я начала гладить его член рукой, и, как мне кажется, ему это понравилось. Он попытался снова, но я не могла. Не физически не могла, просто, во-первых, это было больно, а, во-вторых, у него не было защиты, а я не хотела забеременеть или заразиться ВИЧ. Я, конечно, уверена, что у него нет ВИЧ, но просто я не хотела лишаться девственности так рано.

Он так и не кончил. Сначала он не мог войти достаточно глубоко, а потом попросил меня сделать ему минет. Я отказалась, но он так настойчиво просил, что я его пожалела и решила ему помочь. Я приступила к делу, но это было очень мерзко. Меня тошнило. Сильно. Я такая: «Ох, как же весело».

А затем нам пришлось встать и уйти. Я уже вышла из комнаты, но потом вспомнила, что забыла обувь, и вернулась. Когда я снова зашла, он поцеловал меня, и мне было приятно. Благодаря этому я поняла, что он ни о чем не жалеет. А потом я ушла и больше не видела его и ничего о нем не слышала. Эта история покажется скучной каждому, кто ее послушает, и кассета уже почти закончилась.

Я могла бы всю жизнь сидеть и слушать, что я говорю на той записи: как у него возникли проблемы с эрекцией, как он просил меня вести себя тише и как я не поняла, каким образом оказалась на полу.

Я выпила три коктейля из вина и фруктового сока, прежде чем мы пошли в ту комнату. Этого было мало, чтобы совсем потерять память, но достаточно, чтобы ощутить приятное опьянение. Помню, я была благодарна за те напитки, потому что без них мое сердце просто выпрыгнуло бы из груди. Я лежала на полу, его голое плечо появлялось в моем поле зрения и исчезало, а в голове у меня кричал голос: «Я сейчас занимаюсь сексом?»

Однако то, что мне больно слушать, находится ближе к концу. Там, где он меня целует. Благодаря этому я поняла, что он ни о чем не жалеет. Это все, что волновало меня в 13 лет. Лишь бы не заставить его жалеть.

Законы, касающиеся половой связи с несовершеннолетними, существуют не просто так. Дело в том, что 18-летний молодой человек ждет от темной и пустой комнаты совсем не того же, что 13-летняя девочка. Однако я была 13-леткой, которая не хотела, чтобы ее защищали. К черту законы и конвенции. Я была готова к «лучшему лету в моей жизни». В той ситуации мне хотелось оставаться невозмутимой. Не хотела показывать ему свою неопытность. Я хотела быть клевой.

Мои трусы были в крови, когда я вернулась домой. Я провела годы, гадая, потеряла ли я девственность. Позднее я также гадала, как я оказалась в том номере парижской гостиницы и как я позволила Джонсону остаться в номере у себя.

Было ли это изнасилование? Не думаю, хотя часть меня все еще не согласна с моей интерпретацией ситуации. Знаю, что некоторые люди трактовали бы ее иначе.

Одна из наиболее отличительных особенностей человека заключается в том, что он способен наполнять определенным смыслом собственный жизненный опыт.

Для меня это неприятный ранний сексуальный эпизод, значение которого неоднозначно. Но то, что меня особенно поражает, так это моя готовность пожертвовать собственными чувствами ради чувств кого-то другого. Его удовольствие имело значение, а не мое. Его сожаление было важно, а не мое. Я жила с этой установкой годами, и каждый раз, когда я поступала подобным образом, алкоголь был рядом.

Через три года трезвой жизни я полетела в Нью-Йорк. Парню в соседнем кресле было 23 года. Он был взъерошенным и усталым из-за бессонной ночи. Когда он плюхнулся рядом со мной, на его лице была ухмылка человека, который получает все, что хочет.

– Я переезжаю в Нью-Йорк, – сказал он. – Вы уже были там раньше?

– Была, – ответила я, не вдаваясь в детали.

Он ехал в Нью-Йорк, чтобы стать актером. «Ох, детка, ты облажаешься», – подумала я, но не произнесла этого вслух. Вместо этого мы говорили о превратностях судьбы и его любимом актере Дензеле. Я старалась подготовить его к разочарованию, как, думаю, до меня делали многие. И сказала ему: «Не нужно считать славу мерилом успеха. Воспринимай этот переезд как жизненный урок».

Это был ранний утренний перелет, и вокруг нас сидели люди с запрокинутыми головами, закрытыми глазами и открытыми ртами, из-за чего нам пришлось шептаться, как двум детям за спиной учителя. Мы так долго болтали, что перелет продолжительностью 3,5 часа пролетел как 30 минут. Я постоянно замечала, как он трогает меня за колено.

Мне было почти 40, и я привыкла к тому, что мужчины моего возраста часто охотились за девушками с упругими задницами и грудью, которой еще только предстоит обвиснуть.

Я не искала молодых парней, но они каким-то образом находили меня. Возможно, они чувствовали, что я еще не готова к браку.

Или, быть может, им нравилось, что я остаюсь самой собой. Притворяться кем-то другим я устала.

– Как думаешь, многим людям нравится заниматься сексом на высоте? – спросил он, поднимая бровь.

– Надеюсь, что нет, – ответила я. – Секс в туалете самолета – это кошмар.

Он поморщился.

– Да, ты права.

Наш самолет приземлился, но мы еще не были готовы расстаться. Это был его первый день в Нью-Йорке, и на часах было всего 11.00 утра, поэтому мы могли погулять по городу до того, как разойтись. Я заплатила за такси, которое подбросило нас к «Эйс-Хотел» в Мидтауне, месту, где часто собирались музыканты и писатели. Затем я угостила его обедом в ресторане, наполненном шармом делового квартала и его суматохой. «Ты даришь мне целую историю», – сказал он, и я улыбнулась, потому что он делал то же самое для меня.

Мы сели на диване в фойе, и я забросила ноги к нему на колени. Мы были окружены незнакомцами в наушниках, которые что-то печатали на своих ноутбуках. Заметили ли они нас? Что они увидели? Он играл с прядью моих волос, упавшей мне на бровь. Он водил пальцами по моей руке, лежавшей у него на колене. Вы когда-нибудь замечали, насколько может быть удивительно держаться за руки с другим человеком? Казалось бы, это настолько повседневный и ничего не значащий жест, но когда две руки соприкасаются друг с другом, вы можете почувствовать, что вот-вот взлетите.

Затем он меня поцеловал. Прямо перед всеми этими людьми. Мне было все равно. Они были слишком увлечены Twitter’ом и Facebook’ом, чтобы обратить на нас внимание. «Я хочу воспользоваться своей кредиткой и отвести тебя наверх прямо сейчас», – сказал он. Я улыбнулась, провела рукой по его милому лицу и сказала: «Не в этот раз».

Его тело обмякло на диване. «И это все? – сказал он. – Ты собираешься вот так уйти?»

Я улыбнулась. Верно. Я собиралась вот так уйти. Но я дала ему свой номер и сказала звонить, если я ему понадоблюсь. После этого я вышла на оживленную улицу и почувствовала, как легко у меня на душе.

Хорош тот день, когда вы наконец-то вовремя уходите с вечеринки.

О силе

Люди, которые бросают пить, приходят в ужас от того, что потеряют себя. Они думают, что алкоголь делает их такими, какими они хотят быть. Лучшей матерью. Лучшим любовником. Лучшим другом.

Алкоголь – это агрессивный продавец, главная ложь которого заключается в том, что выпивка нам необходима, несмотря на то что она нас разрушает.

Мне нужен был алкоголь, чтобы писать. По крайней мере, я так считала. Я понятия не имела, как люди пишут в трезвом виде, хотя я с таким же успехом могла задаться вопросом, как они строят дома или собирают часы трезвыми. Уверена, это случается постоянно, но я никогда так не делала.

Много лет назад, когда я работала в далласской газете, я часто сидела в баре с другими писателями. Писатели нередко от природы бывают очень замкнутыми, но выпив, я становилась неукротимой. Мы могли иметь разные мнения о музыке, политике, использовании запятой, но в отношении выпивки мы всегда соглашались друг с другом.

Писатели пьют. Так они поступают. Эта мысль помогала мне почувствовать себя особенной, как будто у меня было особое разрешение для определенных моделей поведения и как будто саморазрушение было моим правом от рождения. В баре у меня возникало ощущение, что я по-настоящему работаю, даже если вся работа сводилась к спорам о молодежном сериале «Спасенные звонком».

Говорить о писательской работе мне нравилось намного больше, чем заниматься ею, потому что это невероятно скучный и утомительный процесс, похожий на перетаскивание груды кирпичей с одного конца комнаты на другой. Однако разговаривать об этом было интересно. Вокруг летало столько тем: Давай поговорим об истории в баре! Давай выпьем пару коктейлей и обсудим того плохого парня. В те неприятные моменты, когда я понимала, что прошло два часа, а никто не написал того, что должен был, передо мной оказывалось идеальное решение проблемы: еще стакан «не-нужно-себя-винить».

Однако выпивка была не просто коллективным инструментом прокрастинации[90]. Я брала этот инструмент домой, когда мне нужно было заставить себя написать статью. Писательство – одинокая профессия, но никто не хочет блуждать во тьме один.

Алкоголь был для меня источником творчества. Он заставлял моего внутреннего критика замолчать. Мне даже нравилось писать с похмелья, когда я была слишком измождена, чтобы спорить с собой. В такие моменты я позволяла словам спокойно литься на страницу.

Когда я начинала беспокоиться по поводу всех тех пустых бутылок, без которых не могла работать, то всегда придумывала убедительную легенду. Писатели пьют. Пока работа выполняется, за эти слова можно хвататься очень долго.

Однако я стала уставать от своей движущей силы. Мне стало слишком тяжело мириться с постоянным измождением и потерей времени, с которыми были связаны мои привычки. Я уже не была писательницей, у которой были проблемы с алкоголем. Как однажды сказал ирландский писатель Брендан Биэн, я была «алкоголиком, у которого были проблемы с писательством». Что-то из этого мне нужно было исключить из своей жизни, и, учитывая, насколько тесно были для меня связаны алкоголь и писательский труд, я решила исключить их обоих.

Признаюсь, у меня есть опыт писательской работы в трезвом состоянии. Это было в детстве. У детей потрясающее воображение, и я была ребенком, который целыми днями писал что-то. Детей не останавливает чужое мнение, и они не боятся осуждения. Им не приходится сталкиваться с профессиональными неудачами, отсутствием интереса со стороны читателей, критикой коллег и негативными комментариями в Twitter. Они скачут по травянистому лугу, где каждая картина, которую они рисуют, важна, и все истории стоят того, чтобы их рассказать. Современный интернет-писатель пересекает вражескую территорию, где любой незнакомый человек с аккаунтом в Tumblr[91] может его огорчить.

Возможно, я пила не для того, чтобы разжечь творческий огонь, а чтобы притупить чувствительность. Мне нужен был кто-то, кто держал бы меня за руку.

После того как я бросила пить, я не писала полгода. Я была слишком уязвимой. И провела это время, редактируя эссе для журнала Salon. Мне нравилось читать истории о жизни других, особенно о том, как необычные вещи происходили с обычными людьми. Одна женщина встретила мужчину своей мечты, но в тот же день стала свидетелем его смерти от болезни. Другая женщина оказалась под завалом после землетрясения на Гаити. Ее спасли, но ее соседку не смогли. Было поразительно осознавать, что может приключиться с тобой в жизни.

Эти истории отвлекали меня, но они также разжигали во мне писательскую зависть, что не есть плохо. Зависть может стать стрелкой, которая укажет на то, чего ты хочешь добиться. Чем больше я читала эссе, тем больше думала: «Я тоже смогу. Я должна к ним присоединиться».

Первое, что я написала в трезвом состоянии, это эссе о том, как я бросила пить. Это было чем-то вроде страховки для человека, который рискует сорваться.

Мне хотелось, чтобы это эссе опубликовали. Я надеялась, что, играя по-крупному и соглашаясь на публичное унижение, смогу защитить себя от срыва. Эссе написать было не просто, но и не сложно. Когда я закончила и перечитала его, то узнала свой стиль.

После того как эссе опубликовали, писатели, которыми я восхищалась, говорили добрые слова в мой адрес, а незнакомцы в комментариях поливали мои ноги теплой струей мочи. Но я поняла, что эта онлайн-злоба со мной не связана. Это был побочный продукт беспомощности. Обычно, когда я связывалась с одним из этих людей, он писал: «О, я не думал, что кто-то это прочитает», что ясно говорит об истинной причине их злости.

Я продолжала писать. Начала просыпаться в 06.30 утра и писать по четыре часа подряд. Никакой прокрастинации. Просыпайся и приступай к делу. Работа никогда не была простой, но она стала проще.

Мы связываем то волшебство, которое происходит во время работы, с творческим процессом, но в основе его лежат очень базовые вещи. Чтобы перенести груду кирпичей с одного конца комнаты в другой, требуется сила. Время, дисциплина, терпение.

Писатели пишут. Именно этим мы и занимаемся.

«Идея о том, что творчество и психотропные вещества переплетены, является одним из величайших мифов нашего времени», – писал Стивен Кинг в своих мемуарах «О писательстве». Кинг является одним из многих творческих людей, которые были зависимыми. Он был пивным алкоголиком и говорил, что практически не помнил процесс написания романа «Куджо».

Когда я читаю работы, написанные мной в годы, когда больше всего пила, я не считаю их плохими. Однако меня несколько пугает частота появления в них алкоголя. Интервью проходили в барах. Целые сюжеты выстраивались вокруг выпивки. Шутливые отклонения от темы касались похмелья и провалов в памяти. Пиво или стакан вина находились в уголке практически каждого рассказа, как будто это какая-то навязчивая реклама.

Мой друг, который работает учителем музыки, утверждает, что травка помогла ему впервые по-настоящему услышать музыку. «Но если ты куришь слишком много, – сказал он, – то оказываешься под настоящим ямайским кайфом. Все вокруг превращается в регги». Какой бы творческий рост алкоголь и наркотики ни стимулировали поначалу, долго это не продлится. Вы просто перестанете учиться новому и замечать, что происходит вокруг.

«Постарайся быть тем, у кого ничего не потеряно», – писал Генри Джеймс[92]. Я впервые услышала эту цитату в интервью с Питом Хамиллем, автором вышедших в 1994 году мемуаров «Жизнь пьющего человека». Как газетный репортер старой закалки, воспитанный среди звона бокалов послевоенной Америки, Хамилл построил свою личность на алкоголе. Но в конце концов он бросил пить, поскольку это мешало работе.

Моей работе это тоже мешало. Многое теряла, когда пила. Не помнила, что делала прошлой ночью, что говорила. Перестала быть наблюдателем и стала чрезмерно активным участником. У меня до сих пор бывает так, что я представляюсь людям, а они говорят: «Мы встречались с вами уже раза четыре». Память и так тускнеет с возрастом, действительно ли мне так нужно было ускорять свой закат?

Я не утверждаю, что великие писатели не пьют, потому что они определенно делают это, и какая-то часть меня, наверное, всегда будет желать, чтобы я оставалась одной из них.

Иногда я читаю рассказы женщин, принимающих наркотики. В их словах слышится соблазнительное мурлыканье. Они отличаются одурманивающим ритмом человека, который пишет без промедлений. Эти рассказы могут вызывать во мне прилив ядовитой зависти. Может, и мне стоит подсесть на наркотики? Может, мне лучше снова начать пить? Почему у нее получается так писать, а у меня нет?

Такое мое поведение можно назвать желанием ребенка во что бы то ни стало завладеть чужой игрушкой. Это проблема не только писателей, которые выпивают; это проблема пьяниц и писателей. Нас гнетет страх того, что, кем бы мы ни являлись, мы недостаточно хороши.

Как ни странно, мы верим, что талант можно налить и выпить.

Однажды я прочитала интервью с Тони Моррисон[93]. Она пришла в литературный мир во время одурманенной наркотиками эпохи Нового журнализма, но не стала вести себя, как остальные. «Я хочу чувствовать то, что чувствую на самом деле, – говорила она. – Даже если это печаль».

Это и есть настоящая сила. Хотеть то, что ты имеешь, а не то, чем обладают другие.

Спустя примерно три года трезвой жизни я решила научиться играть на гитаре. Давно хотела это сделать. Я купила акустическую гитару у подруги Мэри и закрылась у себя в комнате, а затем поняла, почему не научилась играть, пока плавала по алкогольным рекам: это было невероятно сложно.

Казалось, что бренчать легко, но поначалу мне было неловко и физически неприятно. Мне понадобились часы, просто чтобы развить ловкость пальцев и освоить несколько аккордов.

«Думаю, с моими пальцами что-то не так», – сказала я своему учителю, одному из лучших гитаристов в городе. Он убедил меня в том, что с пальцами у меня все нормально, просто научиться играть действительно трудно.

– Вы не думаете, что у меня руки слишком маленькие? – спросила я его.

– Я учу играть восьмилетних девочек, – ответил он. – У вас все в порядке.

Но я готова поспорить, что восьмилетние девочки не испытывают того же унижения, что начинашка среднего возраста. Я столкнулась с той же ядовитой неуверенностью в себе и перфекционизмом, которые мешали мне говорить на испанском в Эквадоре, не давали танцевать на публике в трезвом состоянии и всю жизнь заставляли замыкаться в себе. Я терпеть не могла чувствовать себя глупо.

«Твоя проблема в том, что ты бросаешься к каждой тарелке в надежде наделать побольше шуму», – однажды сказала мне подруга. «Да, так и есть!» – ответила я, как будто была благодарна ей за диагноз.

Алкоголь разжигал во мне нетерпеливость и ощущение собственной грандиозности.

Зависимость была противоположностью честной работы. Она была всем в данный момент. Я заливала алкоголем волнение и скуку, и теперь мне нужно было расширить границы своей толерантности. «Да» дискомфорту, «да» неуверенности, «да» неудачам, потому что они означали лишь то, что становлюсь сильнее. Я отказывалась быть человеком, играющим лишь в те игры, в которых он может победить.

Когда я впервые сыграла песню целиком (это была песня «Sweet Child O’Mine» группы Guns N’ Roses), у меня было чувство, что я пробила дыру в небе. В тот день я отложила работу и выключила телефон. Я сидела в постели и играла эту песню снова и снова, пока у меня не свело руки и на кончиках пальцев не появилось покраснение.

Это было настолько великолепное чувство, что мне не хотелось портить его волнением от выступления. На следующей неделе во время занятия я вынуждала своего преподавателя как можно больше говорить, надеясь, что в вопросах и ответах пройдет целый час, и мне не придется играть ему. Спустя примерно 30 минут он повернулся ко мне и сказал: «Итак, давайте теперь вас послушаем».

Я испытала боль от слов: «Давайте вас послушаем». Эта фраза сделала меня человеком, который хочет сыграть, но слишком боится; который хочет быть у микрофона, но стоит в заднем ряду; который вынашивает идею книги, но никогда ее не напишет. У меня были проблемы с выступлениями. Словно я не хотела, чтобы кто-то меня услышал, но при этом не могла замолчать. Точнее говоря, я хотела, чтобы меня слышали все, но только таким образом, как того желала. Это было нереалистично, потому что никто и никогда не следовал указаниям.

Моя рука дрожала, когда я играла песню, но мой учитель водил по струнам вместе со мной, как отец, который слегка прикасается к сиденью велосипеда. Мы пели вместе и иногда даже неплохо звучали. Когда я закончила играть, он сказал:

– У тебя настоящий талант.

Возможно, он говорил это всем, но мне все равно было приятно.

– Для меня это как портативное приспособление для караоке, – сказала я, гладя рукой блестящий дредноут.

– Это здорово, – сказал он.

– Я никогда не стану хорошим гитаристом, – сказала я ему.

– Нельзя знать заранее.

Для меня важнее всего было то, что я действительно делала то, о чем мечтала, а не просто говорила об этом. Позднее, в безопасности моей спальни, мои пальцы постепенно стали находить свой путь. Иногда я играла аккорды, даже не смотря на струны, благодаря чему почувствовала что-то вроде веры и смелости без страха. Иногда играла по три часа без перерыва, ни разу не взглянув на часы.

Мне нравилось, что трата времени – это не всегда кошмар. Иногда она может быть естественным кайфом.

Я была просто ненормальной, думая, что все писатели пьют. Когда ты бросаешь пить, то замечаешь, как много людей тоже бросили или вообще никогда не начинали. Так обстоит дело в любой творческой сфере. Бросьте камень в Голливуд, и вы попадете в непьющего человека. Рок-звезды, комики и художники понимают, что трезвость – путь к долголетию. Любой человек, читающий таблоиды, знает, что некоторые клубы АА напоминают вечеринку журнала Vanity Fair. Именно так я избавилась от ложных представлений о славе.

Я была ребенком, боготворившим знаменитостей. Майкл Джексон, Уитни Хьюстон, Ривер Феникс – все они были моими героями. Я провела слишком много лет, пытаясь любыми способами прикоснуться к славе. Но в борьбе за лучшую жизнь известность становится слабым оружием. В комнатах клуба АА люди не делятся на известных и неизвестных. Это просто люди, которые стремятся к одному результату.

Трезвость искоренила из меня несколько ложных ценностей. Алкоголь. Одобрение других людей. Идеализированная романтическая любовь. Чему я теперь должна поклоняться? Честно говоря, я не особенно стремилась найти ответ, но одно и то же слово постоянно возникало у меня в голове, хотя сопротивлялась этому: бог.

Я морщилась от этого слова. Как и многие другие люди, я сопротивлялась АА частично из-за словосочетания «высшая сила». Даже когда мне внушали, что «Бог такой, каким ты его понимаешь», для меня это было слишком. Я выросла среди консервативных христиан, которые далеко не всегда казались мне милосердными. В традиционной религии меня смущало странное отношение «победитель получает все»: Я попаду в рай, а ты нет. В колледже мне внушали, что религия – это опиум для народа. Мне говорили, что бог для слабых людей, которые не справляются с собственной жизнью, и прошло много времени, прежде чем я поняла, что именно я такой человек и что, возможно, религия мне поможет.

Понятие о «высшей силе» я усваивала постепенно. Как и сама трезвость, это был не резкий прыжок, а равномерное движение в одном направлении. Я много думала об историях, обладавших большой силой. Когда я слушала истории из чьей-то жизни, когда смотрела в глаза страдающего человека, забывала о собственной печали. В такие моменты связь между нами становилась похожа на какую-то сверхъестественную силу, которую я не могла объяснить. Разве это не все, что мне было нужно?

Мне были нужны напоминания о том, что я не одна, что не несу ответственность за все, что человеческая жизнь бесконечно мала, но одновременно бесконечно огромна. Что я в то же время большая и маленькая.

Сейчас я поклоняюсь настоящим звездам, тем, что находятся над моей головой. Анна живет в Западном Техасе, где ночное небо будто освещается электричеством, и я сразу же представляю ее задний двор, когда размышляю над выражением «миска, полная звезд». Когда вас окружают звезды, вы ощущаете изгиб Земли, и я всегда встаю на цыпочки, когда смотрю на небо, чтобы стать ближе к ним хоть на пару сантиметров.

Моя духовная жизнь еще только формируется, однако большим открытием для меня стало то, что я вообще в ней нуждаюсь.

Многие мои друзья атеисты. Мы мало говорим о вере, но я полагаю, что их взгляды связаны с интеллектуальной аллергией на общепринятую религию, на заблуждения, связанные с именем господа, и на то, как одну книгу превратили в инструмент насилия, зависти и нетерпимости. Я не виню их, но хотела бы, чтобы религиозные убеждения не воспринимались как выбор между слепой верой и полным отрицанием. Ни у кого нет ответов. То, как мы оказались здесь и что мы здесь делаем, является одной из величайших загадок.

Существует бог или нет, он нам нужен. Люди рождаются с пустым пространством в форме бога, которое нам отчаянно хочется заполнить. Мы сами выбираем, как это сделать. Дэвид Фостер Уоллес однажды произнес напутственную речь в колледже Кеньон, которая звучала как проповедь для людей, не желающих ходить в церковь:

В окопах взрослой жизни нет такого понятия, как «атеизм». Невозможно ничему не поклоняться. Все это делают. Единственное, мы можем выбирать, чему поклоняться. Основная причина выбирать для поклонения бога или что-то, связанное с духовностью, будь то Иисус Христос, Аллах, Иегова, Мать-Природа, Четыре благородные истины или же какой-то нерушимый свод этических законов, потому что все остальное, чему вы поклоняетесь, поглотит вас заживо.

Я поклонялась алкоголю, и он поглотил меня. Поклонялась знаменитостям и внешним признакам благополучия, и это разрушило меня. Поклоняться другому человеку значит обречь себя на неудачу, потому что люди неидеальны по своей природе. Раньше я поклонялась Дэвиду Фостеру Уоллесу и в каком-то смысле я до сих пор это делаю. Его самоубийство является еще одним напоминанием о том, что все знания и таланты этого мира не остановят ваши руки от завязывания петли, которая вас задушит.

Я ищу все источники успокоения, какие только могу найти. Музыка. Старые друзья. Слова, которые оставляют мои пальцы до того, как встанет солнце. Моя гитара, на которой я играю в пустой комнате.

Деревья, которые говорят мне, что я не огромная секвойя, а всего лишь один из листьев, шелестящих на земле. Каждое утро я встаю на колени, склоняюсь перед таинственностью всего, что мне неизвестно, и говорю «спасибо». Слышит ли меня кто-то? Не знаю, но я слышу.

То самое место

За несколько месяцев до смерти мой кот стал спать в шкафу. Как-то раз я обыскала весь дом, а потом увидела его зеленые глаза, которые таращились на меня. Он лежал под моими жакетами. Он выбрал это дальнее место, потому что зло бы туда не добралось.

Однажды ночью я взяла с кровати одеяло и легла рядом с ним, чтобы он знал, что я рядом. Примерно через минуту он спустился вниз и спрятался за диваном. Что именно из намека «Я хочу побыть один» я не понимала?

Я сходила с ума от того, что мой кот умирает. Знала, что это будет для меня самая страшная потеря с тех пор, как я перестала пить. Переживала из-за надвигающегося на меня горя: что изменится в моем сердце, когда я его потеряю? Но у тревоги есть один недостаток: она никак не может повлиять на ситуацию.

С одной стороны его мордочки выросла раковая опухоль. Он выглядел, как белка, прячущая за щекой орех. Я каждое утро измеряла ее размер с помощью пальцев. С размера ореха она увеличилась до лайма, а затем и до бейсбольного мяча. Перед сном я смотрела ему в глаза и говорила: «Ты сам должен сказать мне, когда придет время», хотя я прекрасно понимала, что он не сможет этого сделать.

Однажды днем я поцеловала его в нос, но при этом сморщилась только одна сторона его морды. Это странно. Я провела рукой перед его глазами, и при этом его левый глаз не закрылся. Он будто бы стал стеклянным. Я позвонила Дженнифер в ветеринарную клинику, и ее нежный голос сказал мне то, что я и так знала. На следующее утро она пришла ко мне домой в синем медицинском костюме и, скрестив ноги, села на пол в моей спальне. Она позволила мне держать Буббу, пока устанавливала катетер в его крошечную рыжую лапку.

«Это быстро», – сказала она. – Я была настолько готова, насколько собиралась.

Она ввела ему первый шприц, и он, подобно затихающему двигателю, замурчал. Его тело обмякло в моих руках. Второй шприц я не помню, но помню, как я открыла глаза и увидела Дженнифер, склонившуюся над ним со стетоскопом. По тому, как она встретила мой взгляд, я поняла, что его больше нет. Я прижалась лицом к его телу, которое еще было теплым.

Мой разум не мог угнаться за переменами. Я отнесла Буббу в машину Дженнифер и осторожно положила на переднее пассажирское сиденье. Когда я в слезах возвращалась в свой дом, то больше всего на свете хотела увидеть его на верхней ступеньке лестницы, чтобы он помог мне справиться с этим испытанием.

Боль потери была сильнейшей, но я ни разу не подумала: «Алкоголь мне поможет. Знаете, чего требует это кошмарный день? Выпивки». Я наконец-то поняла, что алкоголь не избавляет от боли, а просто откладывает ее на потом.

Не знаю, когда это произошло, но я перестала хотеть выпить. Не скажу, что никогда не скучаю по алкоголю, потому что это периодически случается, но безудержное желание исчезло. «Счастливый час» наступает и проходит, а я этого не замечаю. Кружка пенного больше не манит меня. Вывески баров, мигающие неоновыми огнями, выглядят ровно как то, чем они и являются: красивыми средствами привлечения внимания.

Когда-то такие перемены казались мне недостижимыми. Женщина, которая пряталась в шкафу, понимала, что жизнь ее окончена и что сейчас она существует на чем-то вроде искусственного легкого. Хотела бы я тогда знать, насколько мне станет легче.

На протяжении долгих лет я пребывала в замкнутом кругу тревог и вопросов. Я алкоголик? Является ли алкоголизм болезнью? А что, если?.. Те, кто склонен больше всего думать, пьют сильнее всех. Когда я перестала пить, моя жизнь улучшилась, а сила духа вернулась. Лучшая жизнь требует баланса. Иногда вам нужно отказаться от чего-то, чтобы все остальное пришло в равновесие.

Иногда я наблюдаю за женщинами в барах. Я вижу, как они держат в руках бокал вина и как их влажный изгиб губ поблескивает на свету. Смотрю на их юбки, крошечные, как салфетки, и высоченные каблуки, но я больше им не завидую. Возможно, в определенном возрасте мы все же начинаем получать удовольствие от того, кто мы есть на самом деле. Или, возможно, мне просто стало легче.

Одна моя знакомая рассказала о том, как она всегда была девушкой из первого ряда на всех live-концертах. Она протискивалась к тому месту, где глаза ей обжигали софиты, а громкоговорители заставляли ее тело содрогаться. Перестав пить, она начала скучать по прежней жизни, но затем поняла: трезвость – это и есть полная жизнь. Никаких наушников. Никакого безопасного расстояния. Все вокруг на максимальной громкости. Все сложности мира вибрируют в твоей груди.

Я хожу на собрания АА и часто не могу поверить в то, через какие страдания приходится проходить другим людям. Кто-то из них потерял ребенка, кто-то – мужа. Я и не представляла, что жизнь меня так бережет. Я же была в шоке от утраты 17-летнего кота.

– Я бы хотела быть жестче, – пожаловалась я Мэри.

– Ну да, ты не жесткая, – сказала она и засмеялась. – Жесткий – это просто позиция. Ты лучше. Ты стойкая.

Я до сих пор плачу почти каждое утро, когда просыпаюсь и понимаю, что Буббы нет рядом. Ненавижу смотреть на окно второго этажа, где он уже никогда не будет сидеть и радостно мяукать, увидев, как я открываю калитку. Теперь я знаю, как начинать все сначала, и это значит, что я могу начинать все с чистого листа столько раз, сколько будет необходимо. Прекрасно понимаю, что величайшие испытания моей жизни еще впереди. Немного переживаю из-за этого, но в целом готова ко всему.

Забавно, но когда-то я думала, что алкоголь делает меня взрослой. В детстве я брала из родительского шкафа винный бокал, и его тяжесть казалась мне воплощением независимости. Я играла не в чаепитие, а в коктейльную вечеринку, потому что по телевизору показывали, что гламурные люди ходят на такие. На самом деле алкоголизм стал для меня продолжением подросткового возраста. Невероятно веселым, удивительно сложным, эмоционально ограниченным подростковым возрастом.

Отказ от выпивки стал первым по-настоящему взрослым поступком в моей жизни. Так началась взрослая жизнь женщины.

Я каждый год навещаю Анну. Трачу по 10 часов, чтобы доехать на машине из Далласа до ее дома в Западном Техасе, но меня это не смущает. Шум колес хорош для медитации. Непрерывное движение успокаивает мой мозг. Синева неба включает в себя много оттенков синего: молочную синеву степи, яркую синеву пустыни.

В машине я слушаю поп-песни, трехминутные заряды хорошего настроения. Моя машина напоминает передвижную дискотеку 70-х: ELO, BeeGees, Queen. Пока я еду по пустым дорогам, пою с тем упоением, которое раньше приносил лишь алкоголь, и задумываюсь, можно ли как-то взять это волшебное чувство и растянуть его на всю оставшуюся жизнь.

У нас с Анной за спиной 20 лет таких воссоединений. Столько лет объятий, расспросов о приключениях на дороге и вежливых споров о том, кто занесет сумки в дом. Каждый раз, когда мы с Анной чувствуем, что отдаляемся друг от друга, даже если сидим рядом на диване, я говорю себе, что 20 лет – это внушительный срок.

Раньше количество прошедших лет пугало меня. Пару лет назад я приехала к Анне в гости, и мы сильно повздорили в ее машине. Было темно, и мы остановились перед железнодорожными путями, разделяющими город. Мигал красный сигнал, пока грузовые вагоны проносились мимо. Я сказала ей довольно жестко: «Не думаю, что ты понимаешь, каково быть незамужней и одинокой». На это она совершенно спокойно ответила: «Не думаю, что ты понимаешь, каково быть замужем и с ребенком».

Это краткое содержание всех споров, которые случались между нами на протяжении многих лет. Белый шлагбаум поднялся, и мы поехали дальше.

На этот раз я хотела, чтобы все было иначе. Я знала, что ее жизнь изменилась, но я верила, что для меня в ней все равно останется место. Я свернула на каменистую дорогу, ведущую к ее дому, и увидела, как Анна шутливо танцует, указывая мне на подъездную дорожку. Элис стояла за стеклянной дверью и наблюдала. Сложно представить себе место, более отдаленное от Нью-Йорка. У нее на заднем дворе были веревки для сушки белья, а перед домом рос кактус.

– Ты сделала это, – сказала она.

Я улыбнулась и ответила:

– Да.

На следующий день мы поехали к природному источнику по красным скалистым горам. Этот маршрут заставил меня задуматься о том, зачем люди вообще переезжают в большие города. Я чувствовала потребность в каком-нибудь значимом разговоре, но у нас с Анной такие разговоры случались уже на протяжении 20 лет. Возможно, теперь нам требовались разговоры попроще. Итак, мы заговорили о последнем выпуске журнала New Yorker, о фильмах и о виде за окном.

Лучшие подруги. В течение долгого времени эти два слова были для меня музыкой, но одновременно в них звучала угроза. Я разбрасывала эти слова, как коврики по комнате. У меня были лучшие подруги на каждом этапе моей жизни, каждый сезон. Считается, что эти слова должны выражать любовь, но нет ли в них еще и духа соревнования? Это было состязание, и мне хотелось оказаться на первом месте. Теперь лучшей подругой Анны была ее коллега из юридической фирмы. Они присматривали за детьми друг друга и хихикали так, будто были близняшками. Когда-то у нас с Анной были точно такие же отношения, и мне иногда больно от того, что меня заменили.

Я знала, что мы с Анной уже не будем дружить так, как в 19 лет, потому что то время уже не вернуть. Знала, что в сложившейся ситуации нет моей вины. Хотя алкоголизм разрушает все ценное в жизни, он не смог разрушить нашу дружбу. Иногда люди появляются в вашей жизни и исчезают из нее, и бороться с этим мучительно. Рискуешь наглотаться морской воды, пытаясь противостоять приливам и отливам.

Добравшись до источника, мы с Анной расстелили на траве одеяло и растянулись на нем своими неидеальными телами. Я рассказывала ей о том, что пишу, а она – о новом детском садике Элис. Мы уже не говорим на одном языке, но обе пытаемся учить язык друг друга.

Мне интересно, сблизимся ли мы вновь после того, как у меня родится ребенок и она снова станет моей наставницей, как в юности. А возможно, я никогда не стану матерью, и меня это не пугает.

Так много женщин в моем возрасте мучаются вопросом о рождении ребенка, но я совершенно не волнуюсь из-за этого.

Не знаю, что ждет меня впереди. Это как роман, концовка которого еще не известна.

Солнце пекло, и на наших голых животах стали выступать капли пота. Мы подошли к источнику и потрогали воду пальцами ног. Она была поразительно холодной. Мы стояли у трамплина, с которого можно было спрыгнуть в темную воду, и, как дети, толкались и смеялись.

«Прыгай!» – говорила я, слегка подталкивая ее, а она отвечала: «Нет, ты прыгай!» Мы хихикали до тех пор, пока Анна не взяла себя в руки и не спросила серьезно: «О’кей, ты хочешь, чтобы я прыгнула первая?» Я кивнула. Она встала на трамплин и, как всегда, первая сделала прыжок.

Одним воскресным утром мы с мамой пили кофе. Одетые в форму для йоги, мы сидели на пустой террасе кафе. Совершенно неожиданно мама сказала: «Я так рада, что ты не пьешь».

Мама не упоминала о моем алкоголизме долгое время, и теперь, когда она снова подняла эту тему, мне стало некомфортно. Такие слова вгоняли меня в ступор. Я не пила уже четыре года, когда подобные заявления кончатся?

Я понимала, что маме нужно открыть свои чувства. Она всегда была эмоциональной. Она всегда говорила нам с братом во время ужина: «Я так сильно люблю вас, дети». На это там хотелось ответить: «Понятно. Можешь передать курицу?»

Мама смотрела на свою чашку, и ее взгляд был задумчив.

– Мне нужно было чаще быть рядом, когда ты была маленькой девочкой, – сказала она, и ее зеленые глаза при этом увлажнились.

– Мама, прекрати, – ответила я, отмахиваясь от эмоционального груза этого разговора. – Тебе не нравится та, кем я выросла?

Она кивнула, как бы говоря, что нравится.

– Неужели ты думаешь, что облажалась так сильно, что за это нужно извиняться?

Она отрицательно покачала головой. Она попыталась мягко объяснить то, чего я не понимала: нереалистичность материнских ожиданий, желание уберечь своего ребенка от боли. Она сказала, что жить, зная о своих ошибках, тяжело. Она хотела быть лучшей матерью.

Я понимала, о чем она.

Мы все живем в тени человека, которым могли бы стать.

Я сожалею о том, какой эгоистичной и безответственной дочерью я была. Слишком многое принимала как должное: постоянную моральную подпитку со стороны мамы, тяжелый труд и непоколебимую поддержку со стороны отца.

Я обедала с папой раз в месяц. Он стал другим человеком, не таким, каким был в моем детстве. Он стал более расслабленным, веселым, внимательным, улыбчивым. Он, как и прежде, каждый день читал газету и смотрел вечерние новости. У него в голове происходило так много всего, но я раньше об этом не догадывалась. Если человек ведет себя тихо, не означает, что ему нечего сказать.

Однажды мы с ним заговорили об алкоголизме. Он бросил пить 10 лет назад из-за страха, что спиртное повлияет на эффективность его лекарств. Хотя он пил не так много, когда я была ребенком, к тому моменту как я поступила в колледж, его употребление алкоголя достигло тревожной отметки. Он мог выпить бутылку за вечер, даже не осознавая этого.

Поскольку он бросил пить легко и без жалоб, я думала, что это была незначительная жертва с его стороны. На самом деле ему было тяжело. Он до сих пор скучает по алкоголю: «Я уверен, что у меня есть склонность к алкоголизму». В такие моменты я смотрю на него и думаю: «Кто ты?»

За четыре года, что я не пила, он никогда не произносил при мне эти слова. Склонность к алкоголизму. Меня до сих пор поражает, как же много личностных черт я унаследовала от него: неуверенность в себе, чувство юмора, тревожность. Возможно, я выгляжу и разговариваю, как моя мать, но я наполовину (если не больше) – этот мужчина. О чем еще не говорил мне мой отец? О чем еще он молчал, потому что никто даже не думал спросить его об этом? Достаточно ли у меня времени, чтобы все это узнать?

Часы тикают. Моя мама слишком часто теряет ключи и на середине предложения забывает, что хотела сказать. Папа теряет равновесие, если слишком долго стоит на одном месте. У него проблемы с ногами. Однажды вечером его ноги подкосились, когда мы стояли в очереди, и он упал на землю рядом со мной, как будто его подстрелили. Я часто замечаю, что старение оказывает на организм то же самое действие, что и алкоголь. Потеря равновесия. Потеря сознания. Потеря памяти.

Мы годами пропиваем свои способности, а затем годами пытаемся их удержать. Когда мои друзья рассказывают о своих родителях, страдающих болезнью Альцгеймера, я слышу в них эхо собственного поведения. Он постоянно снимает с себя одежду. Она все время ругается матом. Он исчезает в тумане.

Наша жизнь начинается и заканчивается забвением, как будто память образует тоннель, заходящий в человеческое тело и выходящий из него.

Я дружу с семейной парой, у которой есть двухлетняя дочь. Эта веселая малышка в платье в горошек постоянно лепечет и что-то хватает. Мы смеемся над тем, как сильно она похожа на нас в пьяном виде. Она засовывает руки в подгузник и требует печенье. Она макает пальчик в соус и мажет им губы. Услышав музыку, она сразу же начинает танцевать. Ох, этот ребенок любит танцевать. Она кружится и хлопает себя по круглому детскому животу. Танцуя, она зажмуривает один глаз и слегка высовывает язык, как будто это движение помогает ей сохранить равновесие.

Это можно сравнить со свободой, которую дарил мне алкоголь. Выпив, я оказывалась в чудесном месте, где чужое мнение не имело значения, где все мои потребности удовлетворялись, где мои эмоции могли вылиться в приступ гнева. А когда я наконец-то успокаивалась, кто-то брал меня на руки и укладывал в кроватку.

Иногда я размышляю, могло ли что-то предотвратить мой алкоголизм или же он просто был мне предначертан судьбой.

Этот же вопрос мне задают мои друзья, у которых есть дети, потому что они беспокоятся. Как понять, что их ребенок пьет слишком много? Что можно сделать? Я испытываю огромное сочувствие к родителям, которые пытаются заткнуть собственными пальцами брешь в огромном и небезопасном мире, но я не думаю, что мои родители могли как-то удержать меня от падения в бездонную яму. Я несмотря ни на что нашла бы дорогу к барной стойке. Зависимость основывается на двух факторах: генетике и культуре. И с той и с другой стороны карты были против меня, но я понимаю, что в своем алкоголизме виновата сама.

Нет формулы, которая приводит к проблемам с выпивкой. Я слышала так много противоречивых историй: слишком строгие родители, слишком мягкие родители, ребенок, которому уделялось слишком много внимания, ребенок, которому внимания почти не доставалось. Я начала пить, потому что была уверена, что алкоголь может меня спасти. И жила этой иллюзией целых 25 лет.

Каждое поколение выражает протест по-своему. Мое поколение пило, но будущие зависимости определенно за таблетками. Пока, мини-бар, привет, аптечка. Ребенок, который глотает сильное обезболивающее в 15 лет, без проблем начнет употреблять героин в 19. Это практически одно и то же. Взрослея, я думала, что зависимость делится на два лагеря: алкоголь, что вполне допустимо, и все остальное, что недопустимо. Но сейчас понимаю, что все виды зависимости лежат в одной плоскости.

Я больше не стыжусь того, что раньше была алкоголиком. Меня раздражает, когда родители в шутку говорят: «Боже, надеюсь, мой ребенок не окажется в реабилитационном центре» или «Господи, я надеюсь, что ему не придется идти на групповую терапию». Я понимаю, какое реальное желание скрывается за этими фразами: я надеюсь, что мой ребенок вырастет счастливым. Когда мы говорим подобные вещи, мы поддерживаем заблуждение о том, что люди, ищущие помощи, неудачники, а люди, которые помощи не ищут, успешные. Это не так. Некоторые из самых здоровых и образованных людей, что я знаю, оказывались и в реабилитационных центрах, и на собраниях АА. Мне также известны больные ублюдки, которым удалось избежать и того, и другого.

Когда я сижу в одной комнате с людьми, которых когда-то считали опустившимися, то чувствую себя в своей тарелке.

Я считаю, что алкоголизм – это чуть ли не лучшее, что со мной случалось. Те неприятные годы пробудили меня. Я перестала отчаиваться из-за того, что не получила, и начала ценить, что имею.

В ноябре 2013 года я снова полетела в Париж. Прошло семь лет с того момента, как я попала в ту ужасную ситуацию в два часа ночи. Тогда я покинула город, пообещав себе никогда больше не возвращаться. Классическая логика алкоголика: проблема в Париже, а не во мне. Именно так поступают пьяницы: мы закрываем двери. Мы избегаем того парня и никогда не возвращаемся в тот ресторан. Мы всегда ищем чистые книги. Прошлое помыкает нами, поскольку мы отказываемся жить вместе с ним.

Я хотела вернуться. Хотела выяснить все, что возможно. На свете было только два человека, которые помогли бы мне восстановить события той ночи, и имя Джонсон было единственным, что я помнила.

Когда я заходила в тот отель, у меня возникло чувство, что я оказалась внутри снимка в старом фотоальбоме. Как только я увидела белый каменный пол и зеркальное окно, у меня возникло чувство, что это то самое место.

– Я уже останавливалась здесь много лет назад, – сказала я парню за стойкой, который был молод, любезен и прекрасно говорил на английском. – Не могли бы вы сказать, в каком номере я была?

– Мне очень жаль, – ответил он, – но у отеля сменились владельцы, и сведения за такой давний срок не сохранились.

Я ожидала этого. Моя история произошла всего лишь семь лет назад, но, когда я пыталась выяснить подробности своей поездки в Париж, у меня возникало чувство, что я совершаю раскопки. Мои старые электронные письма были стерты почтовым сервисом, а мои выпускающие редакторы не сохранили информации о том, в каком отеле и номере я останавливалась. Я не могла сделать выписки с кредитных карт, потому что закрыла их два года назад. Бухгалтер в редакции сказала, что может посмотреть архив и поискать мои старые чеки, но ей нужно было разрешение человека, который на тот момент был в отпуске. В эру технологий мы постоянно говорим, что информация живет вечно (как будто безупречный архив – это ноша, которую мы обязаны тащить на себе), но никогда не упоминаем, насколько много информации теряется. Целые эпизоды нашей истории могут потеряться в строках HTML-кода.

– В тот день за стойкой регистрации был парень по имени Джонсон, – сказала я тому молодому человеку. – Он здесь еще работает?

Джонсон, Джонсон. Он спросил у нескольких коллег.

– Никто здесь не знает такого человека, – ответил он.

Возможно, что он давно уже здесь не работает, но мне нужно было спросить. Я боялась встретиться с ним снова, но мне хотелось услышать его версию произошедшего. Как звучал мой голос, что он прочел в моем лице. Однажды он мне позвонил. Я была на изысканной вечеринке Стефани по случаю Дня благодарения. Прошло несколько дней с моего возвращения домой, и его голос в телефонной трубке был похож на руку, схватившую меня за горло. Я не могла понять, откуда у него мой номер. Какого черта, парень? Какого черта?! Успокоившись, я вспомнила, что сама его ему дала.

– Как вы считаете, кто-то еще в отеле может быть знаком с тем Джонсоном? – спросила я молодого человека за стойкой.

Парень нахмурился.

– Утренний консьерж, – ответил он. – Он работает здесь уже 25 лет. Если кто-то и знает того человека, то это он.

Я поблагодарила его и провела остаток дня, восстанавливая в памяти те шаги, которые я сделала столько лет назад. Это была экскурсия по моему собственному проблемному прошлому. Я испытала облегчение, поняв, насколько много моих воспоминаний были верными. В некоторых подробностях я ошибалась: постельное белье было жестче, чем мне казалось, а дверь отеля была вращающейся, а не раздвижной.

Направляясь к Эйфелевой башне, я проверяла собственную память. Через два квартала отсюда будет палатка с блинчиками, сказала я себе. Будет дорога, которая переходит в мощеные улицы. И обрадовалась, насколько хороша я была в этой игре, подобно тому как успешно я справлялась с детской настольной игрой для развития памяти, в которой нужно искать одинаковые картинки среди перевернутых квадратных карточек. Да, все было так, как я помнила. Хруст гравия под моими ботинками, ноябрьский ветер, продувающий пальто, Эйфелева башня, в сумерках мерцающая тысячами огоньков, восхищенные вздохи толпы, поцелуи, дети на плечах родителей. Это происходило раньше и происходит сейчас. Это случается постоянно, каждый день, и не совсем понимаю, почему я с таким восхищением думала: «Я уже была здесь. Я помню это».

Я помню это. Почему погружение в прошлое так приятно? Мудрецы советуют нам жить настоящим. Жить здесь и сейчас. Стоять лицом к лицу с каждым моментом. Тем не менее мне нравится оказываться в коридорах прошлого. Дом, где я когда-то жила. Улица, где бродила в одиночку. Мы всегда надеемся вернуться в прошлое, исправить его, найти недостающую деталь пазла, которая поможет всему обрести смысл.

Следующим утром я проснулась рано, чтобы поговорить с консьержем Гийомом.

– Я ищу мужчину, который работал в ночные смены, – сказала я.

Гийом слушал, когда я описывала ситуацию в общих словах, упуская практически все подробности. Он несколько раз поправил очки на носу.

– Мы не так хорошо знаем тех, кто работает в ночную смену, – сказал он. – Люди постоянно приходят и уходят.

– Понимаю, – сказала я. – Спасибо большое.

Я ушла до того, как он заметил бы слезы у меня на глазах.

Почему я плакала? Почему чувствовала себя так глупо? Возможно, потому что я знала подлинную историю того, как тот человек вошел в мою жизнь, и мне было больно от всего, с чем было связано наше общение. Быть может, поездка казалась мне бесполезной. Я проделала весь этот путь, чтобы разыскать человека. Или, возможно, то место, где я стояла, было связано для меня с чересчур неприятными воспоминаниями. Я помнила, как стояла у той стойки семь лет назад. Какой же пьяной я тогда была!

Я вышла из отеля и села в такси, которое отвезло меня в аэропорт. Самолет перенес меня через океан и доставил домой. Я так и не получила ответов на свои вопросы, но чувствовала удовлетворение от того, что снова на все взглянула, и этого было достаточно, чтобы двигаться дальше.

Примерно в 07.45 утра я сидела на скамейке рядом с местом, где был магазин, в котором я воровала помады в 12 лет. Я совала блестящие черные футляры в карман, потому что я поняла, что у меня это получается и потому что мне хотелось большего, чем позволяли родители. Этого магазина там давно уже не было, и его заменила изысканная бургерная, воруют в которой только владельцы: бургер с трюфельным соусом айоли[94] стоил $12.

Через дорогу находилась обычная дверь, за которой собирались люди, которые больше не пьют и хотят стать лучше. Я должна была встретиться с молодой женщиной, которая однажды вечером написала мне письмо, прочитав несколько моих рассказов в Интернете.

«Простите, что нам пришлось вот так встретиться», – сказала она. Она извинялась за многое. За свою неопрятность, грусть и смущение. Она извинялась, когда плакала. Извинялась за то, что мне приходится проводить с ней время, хотя я говорила, что я сама этого хотела.

Она не верила мне, и я ее не винила. Я тоже никогда не верила людям, которые говорили мне похожие вещи. «Ну да, конечно, – думала я. – С какой стати тебе хотеть проводить время с такой развалиной, как я».

АА напоминают нам о том, как много похожих историй. Об этом же напоминают нам литература, наука и религия. Мы все хотим думать, что наша боль исключительна и что никто больше ее не испытывал, но наша боль вполне заурядна, что можно считать одновременно благословением и проклятием. Это означает, что мы не уникальны, но это также значит, что мы не одиноки.

Одно из лучших высказываний, что я слышала в своей жизни, было произнесено кем-то на собрании АА: «Если вы трахнули зебру, кто-то другой трахнул две». Я не видела, чтобы его приписали рядом с другими слоганами, но надеюсь, что это произойдет.

Женщина положила сумку на колени. Она сказала, что ее жизнь в тумане. Она не понимала, кем она является и чего хочет. Она рассказала мне свою историю, в которой были свои особенности, но в целом она была вполне типичной.

Все мы в какой-то момент оказываемся там, где мы становимся чужаками для самих себя.

Она начала плакать и искать в сумке платок, еще раз извиняясь.

– Видели бы вы, как я плакала, когда бросила пить, – сказала я. – Это были водопады слез.

– Я даже представить себе не могу, что когда-то вы были такой, – ответила она.

Я попыталась ей объяснить, что тоже в свое время прошла через отчаянье, хрупкость, эмоциональную нестабильность. Она смотрела на меня так, словно я пыталась что-то ей продать.

– Когда я смотрю на вас, то понимаю, что вы точно знаете, кем являетесь на самом деле, – сказала она.

В то утро я была одета в первые попавшиеся спортивные штаны, потому что торопилась на встречу, и на мне не было ни грамма макияжа. Не самый голливудский образ. Но она была права в том, что мое сознание больше не было затуманено нуждой и желанием.

Я не знаю, как это произошло и сколько мне потребовалось для этого времени, но однажды я просто взглянула на себя и, к своему собственному удивлению, поняла, что приближаюсь к той женщине, которой я хотела бы стать.

– Я была точно в такой же ситуации, как и вы, – сказала я со слезами на глазах. – Я была потеряна очень долгое время.

Даже если она не понимала меня, я видела, что она мне верит.

Я не могу сказать, бросила она пить или нет, потому что сама не знаю об этом.

Каждая история трезвой жизни – это книга с открытым концом. Никто не знает, чем закончится эта история.

Но такие разговоры идут мне на пользу. Они отвлекают меня от собственной печали и напоминают о том, что я могу быть полезна. Они не дают мне забывать, как я выкарабкалась и оказалась там, где я есть сейчас. Я слишком многое забывала на протяжении очень долгого времени. Не просто то, что я делала прошлой ночью, но и кем я была и кем хотела бы стать. Теперь это мне не свойственно. Теперь я все помню.

Об авторе

Литературные работы Сары Хеполы публиковались в таких газетах и журналах, как New York Times, The New Republic, Glamour, The Guardian, The Morning News и Salon, где она работает редактором. Она была музыкальным критиком, секс-блогером, писала о путешествиях, делала обзоры фильмов, вела колонку о красоте и преподавала английский язык в школе.

Ее веб-сайт sarahhepola.com. Сейчас Сара Хепола живет в Далласе.

Примечания

1

Прибор, который производит регулярные повторяющиеся звуки в одном темпе. Чаще всего используется музыкантами. – Здесь и далее прим. ред.

2

Традиционная японская постельная принадлежность в виде толстого хлопчатобумажного матраца.

3

Такие наркотики вызывают временную амнезию, потерю сознания, недостаток мышечного контроля.

4

Американская писательница, лауреат многочисленных литературных премий. В 2012 году Энн Пэтчетт вошла в список 100 самых влиятельных людей в мире по версии журнала TIME.

5

«Золотой мальчик» американского рекламного бизнеса, «enfant terrible» культуры «неоденди» и суперзвезда современной англоязычной прозы.

6

Произведения, предназначенные для легкого чтения.

7

Американский писатель и эссеист.

8

Американская комедиантка, актриса, писательница, телеведущая, продюсер и сценарист.

9

Отцовский, отеческий.

10

Наиболее распространенная форма деменции.

11

Транквилизатор.

12

Именно к ней относится большинство транквилизаторов, представленных на рынке.

13

Американский профессиональный баскетболист, играющий на позиции тяжелого форварда. Выступает за баскетбольный клуб «Жальгирис».

14

Главный герой романа американского писателя Фрэнсиса Скотта Фицджеральда «Великий Гэтсби».

15

Американский актер, наиболее известный по ролям Джесси Катсополиса в ситкоме «Полный дом» и Тони Гейтса в сериале «Скорая помощь».

16

Штат на северо-востоке США, часть Новой Англии.

17

Английская писательница, сатирик, писала так называемые романы нравов.

18

Танцевальное движение, быстрое покачивание плечами.

19

Нарушение пигментации, выражающееся в исчезновении пигмента меланина на отдельных участках кожи.

20

Вымышленный персонаж американского сериала «Даллас».

21

Свойство личности, характеризующее ее обращение на свой внутренний мир.

22

Разновидность комедийных радио- и телепрограмм.

23

Американский семейный мюзикл.

24

Чувство приятной расслабленности.

25

Роман американской писательницы Луизы Мэй Олкотт.

26

Американская писательница, чьи книги для подростков были переведены на 30 языков.

27

Город в США, в юго-западной части штата Мичиган, центр одноименного округа.

28

Лохматые, непричесанные.

29

Цель игры – набрать как можно больше очков, уничтожая насекомых как врагов.

30

Игра на выпивку, в которой нужно отправить монету в 25 центов в чашку или стакан на столе, отрикошетив ею от стола. Тот, кому это удается, выпивает залпом из своего стакана. В другом варианте игры «стрелок» пьет в случае неудачи, а в случае его выигрыша пьют все остальные игроки. – Прим. перев.

31

Батончик с молочным шоколадом.

32

Британская хэви-метал-группа.

33

Икона фитнеса в США.

34

Итальянская паста в виде толстых трубочек диаметром примерно 2–3 см.

35

Песня группы The Beatles из двойного альбома «The Beatles».

36

Марка автомобилей, большую часть своего существования принадлежавшая корпорации General Motors.

37

Американская подростковая комедия-драма. Картина повествует о нескольких часах жизни пятерых школьников. В порядке наказания они вынуждены провести выходной день в школе. Будучи в разных социальных школьных группах, в обычных обстоятельствах они не общаются. После этого дня подростки сблизились друг с другом.

38

Американский комик, ведущий популярной программы «Вечернее шоу с Дэвидом Леттерманом» на телеканале CBS.

39

Вечерняя музыкально-юмористическая передача на канале NBC, одна из самых популярных в истории телевидения США.

40

Марка обуви, Dr. Martens.

41

Американская поэтесса и писательница, известная благодаря своей откровенной и сокровенной лирике, лауреат Пулитцеровской премии 1967 года.

42

Американский актер, продюсер и сценарист.

43

Сеть экспресс-блинных. – Прим. перев.

44

Гипотеза о том, что пространство состоит из «струн».

45

Американский актер итальянского происхождения, режиссер и сценарист.

46

На сленге – «ragers». – Прим. перев.

47

Equal Rights Amendment – Поправка о равенстве прав. – Прим. перев.

48

Этот рейтинг подразумевает, что фильм не предназначен для просмотра лицами, не достигшими 18-летнего возраста. Он может содержать откровенные сексуальные моменты, сленг и эпизоды с насилием.

49

Традиционное блюдо мексиканской кухни. Состоит из кукурузной или пшеничной тортильи c разнообразной начинкой.

50

Общее название многочисленных сортов пива низового брожения (ферментации при низкой температуре). В настоящее время по этой технологии производится около 80 % пива в мире.

51

Американский актер, известный благодаря фильмам «К востоку от рая», «Бунтарь без причины» и «Гигант», которые вышли в год его смерти.

52

Американский певец и автор песен, композитор, актер.

53

GPA или Grade Point Average – это среднее арифметическое оценок, пройденных за все курсы, с учетом затраченного на них времени. Его необходимо предъявлять при поступлении в колледж и (иногда) устройстве на работу. – Прим. перев.

54

Рок-группа из США, представитель направления инди-рок.

55

Поместье в Калифорнии. Его владельцем на протяжении долгого времени являлся известный поп-исполнитель Майкл Джексон.

56

Новогодняя церемония анонимного обмена подарками группой людей.

57

«SVU» или «Law&Order: Special Victims Unit», в российском прокате «Закон и порядок: Специальный корпус» – американский криминальный сериал, первый спин-офф сериала «Закон и порядок». SUV – джип, компактный внедорожник. – Прим. перев.

58

Небольшие шашлыки на деревянных шпажках (греческая кухня).

59

Ирландское пиво, светлый лагер.

60

Очень тонкие блины с начинками, французская кухня.

61

Наказание, кара.

62

Район на севере Бруклина, Нью-Йорк.

63

По верованию древних скандинавов – рай, куда могли попасть только павшие геройской смертью.

64

Вольфганг Йоганесс Пак – знаменитый австрийский шеф-повар, ресторатор, бизнесмен, иногда снимающийся в кино и на телевидении, автор многих книг по кулинарии. – Прим. перев.

65

Персонаж сериала «Прослушка», секретарь-казначей союза докеров.

66

Немецкая поп-группа.

67

Медвежонок, один из наиболее популярных в США детских персонажей из мира мультсериалов и игрушечной индустрии.

68

Настольная игра, в которой от двух до четырех играющих соревнуются в образовании слов с использованием буквенных деревянных плиток на доске, разбитой на 225 квадратов.

69

Реалити-шоу канала A&E – Прим. перев.

70

Американский кабельный ТВ-канал. – Прим. перев.

71

Поза йоги.

72

Американский писатель, мыслитель-эссеист.

73

Неблестящий.

74

Американская радиоведущая.

75

Американский стендап-комик.

76

Самый северный район Бруклина, Нью-Йорк

77

Прыжок в фигурном катании.

78

Один из наиболее известных вокалистов в истории кантри-музыки.

79

Метод сбора данных, который сводится к анализу рассказов и историй людей.

80

Американский комик и актер.

81

Американская писательница, получившая известность благодаря своим романам и литературной журналистике.

82

Психическое заболевание, которое проявляется чрезмерной самокритичностью к своей внешности (телу).

83

Актриса, модель, общественной активист, в 80-х годах снимала видеоуроки по аэробике.

84

Способ хирургического лечения ожирения, заключающийся в наложении бандажа на верхний отдел желудка.

85

Персонаж американского сериала «Безумцы».

86

Американский писатель, сценарист.

87

Американский актер, режиссер, продюсер, обладатель самых знаменитых голубых глаз в истории кино.

88

Международный сайт знакомств.

89

Британский певец и композитор.

90

Склонность к постоянному откладыванию даже важных и срочных дел.

91

Служба микроблогов, включающая в себя множество картинок, статей, видео и gif-изображений по разным тематикам.

92

Американский писатель.

93

Американская писательница, редактор и профессор.

94

Соус из чеснока и оливкового масла.

Content

Сара Хепола
Трезвый дневник. Что стало с той, которая выпивала по 1000 бутылок в год

Затмение

Прелюдия Город огней

Введение Женщины, которые пьют

Часть I Погружение

Пивной вор

Голод

Мужская одежда

Выпивка на работе

Незнакомец

Жизнь, которую ты всегда хотела

Интерлюдия Начало

Часть II Стеклянные лабиринты

Разве нет другого пути?

В компании очень комфортно

Обжорство

Секс

О силе

То самое место

Об авторе

Примечания