Лэйни Тейлор

Мечтатель Стрэндж

Laini Taylor

Strange The Dreamer

Copyright © 2017 by Laini Taylor

Cover illustration © Jantine Zandbergen

© Харченко А., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2018

Александре – единственной в мире

Пролог

На второй Шабаш двенадцатой луны в городе Плач с неба упала девушка.

Кожа ее была голубой, а кровь – алой.

Она приземлилась на железные ворота, смяв их при ударе, и повисла на них, выгнувшись под неестественным углом – изящная, как храмовая танцовщица, лишившаяся чувств в объятиях возлюбленного. Скользкий флерон пригвоздил ее к месту. Наконечник, торчащий из груди, сверкал как брошь. Девушка на секунду затрепетала, когда ее призрак освободился от тела и с длинных волос посыпались огненно-рыжие бутоны.

Позже люди скажут, что это были вовсе не бутоны, а сердца колибри.

Они скажут, что она не истекала кровью, а плакала ею. Что девушка вела себя непристойно и облизывала языком зубы, пока висела вверх ногами и умирала; а еще – что ее стошнило змеей, которая обернулась дымом, едва коснувшись земли. Они скажут, что налетела неистовая стая мотыльков и попыталась поднять ее в небо.

Вот это правда. И только это.

Но они потерпели неудачу. Мотыльки были не больше приоткрытых от удивления детских ротиков, и даже объединившись в стайки, они могли подхватить лишь прядки темнеющих волос, пока их крылышки не намокали от крови. По улице пронесся вихрь, поднимая песок, и мотыльков снесло вместе с бутонами. Почва сотряслась под ногами. Небо повернулось вокруг своей оси. Сквозь поднимающийся дым пробилась странная яркая вспышка, и жители Плача зажмурили глаза. Взметнувшаяся пыль, опаляющий свет, вонь селитры. Где-то прогремел взрыв. Все они с легкостью могли умереть, но погибла лишь та девушка, выпавшая из-за пазухи неба.

Босые ноги, рот окрашен в лиловый цвет. Карманы полны слив. Она была юной и прекрасной, изумленной и мертвой.

А еще голубой.

Голубой как опал. Голубой как васильки, крылья стрекозы или весенние – не летние – небеса.

Кто-то закричал. Крик привлек других. Остальные тоже закричали, но не потому, что девушка умерла, а потому, что она голубая – а это что-то да значило в городе Плач. Даже когда небо перестало кружиться, земля успокоилась, а с места взрыва взмыло и рассеялось последнее облачко дыма, крики продолжались, подпитываясь голосами, словно вирус, который передавался по воздуху.

Призрак голубой девушки поднялся и взгромоздился на торчащем острие флерона – всего в паре миллиметров над собственной неподвижной грудью. Ахнув от изумления, она откинула свою невидимую голову и с грустью взглянула вверх.

Крикам не было конца.

И тогда, в другой части города, стоя на монолитном клине из цельного, гладкого, зеркального металла, пошевелилась статуя, словно разбуженная переполохом, и медленно подняла огромную рогатую голову.

Часть I

Шреста (сущ.)

Когда мечта сбывается – но не у мечтателя.

Архаичное; происходит от Шреса – бога-бастарда фортуны, который, как утверждалось, наказывал просителей за ненадлежащее подношение, награждая их сокровенной мечтой кого-то другого.

1. Загадки Плача

Имена могут потеряться или забыться. Никто не знал этого лучше, чем Лазло Стрэндж. Изначально у него было другое имя, но оно кануло в Лету, как песня, которую больше некому петь. Быть может, это было старинное родовое имя, отшлифованное предыдущими поколениями. Или же его нарек кто-то, кто любил его. Мальчику нравилось так думать, но правды он не знал. Все, что у него было, это Лазло и Стрэндж [1] – такую фамилию давали всем найденышам в королевстве Зосма, а Лазло – в честь немого дяди-монаха.

– Ему вырвали язык на каторжной галере, – поделился с ним брат Аргос, когда мальчик достаточно подрос, чтобы понять историю. – Дядька был жутко тихим, точь-в-точь как ты в младенчестве, и меня осенило: Лазло! В тот год мне пришлось давать имена стольким детям, что я выбирал любое, какое приходило в голову. – А потом добавил себе под нос словно запоздалую мысль: – Все равно не думал, что ты выживешь.

В тот злополучный год Зосма пала на колени и потеряла огромное количество людей в войне, начавшейся на пустом месте. Война, разумеется, не ограничивалась одними солдатами. Поля сжигали, деревни грабили. По разрушенным селам бродили кучки выселенных крестьян, борясь с воронами за зерно. Полегло так много, что повозки, отвозившие преступников на виселицу, вместо этого начали возить сирот в монастыри и обители. По словам монахов их привозили, как партию ягнят, и о собственном происхождении они знали не больше, чем ягнята. Некоторые дети оказывались достаточно взрослыми, чтобы знать хотя бы свое имя, но Лазло был всего лишь младенцем, к тому же больным.

– Ты был серый, как дождь, – поведал брат Аргос. – Я не сомневался, что ты умрешь, но затем ты поел, поспал – и со временем вернулся здоровый цвет. Ни разу не плакал, ни разу! И хоть это неестественно, лично мы были очень даже не против. Никто из нас не шел в монастырь, чтобы стать сиделкой.

На что Лазло ответил с пылом, распаляющим душу:

– И никто из нас не рождался, чтобы стать сиротой.

Но все же он сирота и Стрэндж, и хоть мальчик был склонен к фантазиям, насчет этого он никогда не питал иллюзий. Уже в детстве он понял, что чуда не произойдет. Никто за ним не придет, и он никогда не узнает своего настоящего имени.

Возможно, именно поэтому его так увлекла загадка Плача.

На самом деле загадок было две: одна старая и одна новая. Старая открыла его разум, а вот новая пробралась внутрь, крутанулась пару раз и с ворчанием улеглась – как довольный дракон в новом уютном логове. Там она и останется – загадка в его голове, – источая тайну все последующие годы.

Дело было в имени и в открытии: мало того что оно могло забыться или потеряться – его еще могли и украсть.

Лазло, воспитаннику благотворительной школы в Земонанском аббатстве, было пять, когда это случилось. Он тайком пробрался в старый фруктовый сад – обитель златоглазок и ночекрылов, – чтобы поиграть. На дворе стояла ранняя зима. Деревья почернели и оголились. При каждом шаге ноги мальчика пробивали корочку наста, а облако пара от его дыхания покорно следовало за ним, как дружелюбное привидение.

Прозвенел Ангелус, его бронзовый голос раскатился над овчарней и садовыми стенами медленными, насыщенными волнами. Призыв к молитве. Если Лазло не поспешит внутрь, все пропустит, и тогда его высекут.

Мальчик никуда не спешил.

Лазло всегда находил способ улизнуть, чтобы побыть в одиночестве. Поэтому на его ногах постоянно краснели полосы от орехового прута, висевшего на крючке с его именем. Оно того стоило. Чтобы убежать подальше от монахов, правил и обязанностей, а также от жизни, которая давила на него как тесная обувь.

Чтобы поиграть.

– Разворачиваетесь, если не хотите неприятностей, – предупредил он воображаемых врагов.

В каждой руке зажато по «мечу» из черных веток яблони, толстые концы обмотаны бечевкой наподобие рукоятки. Он был маленьким тощим беспризорником, с порезами на голове, нанесенными монахами, которые неосторожно сбрили ему волосы, чтобы не завелись вши, но держался с изящным достоинством. Несомненно, в эту секунду в своих глазах он выглядел воином. И не просто воином, а тизерканцем – самым свирепым из всех.

– Ни один чужак, – сказал он своим противникам, – не видел запретного города. И пока я дышу, этому не бывать.

– Значит, нам повезло, – ответили его враги, и во мгле сумерек они казались более реальными, чем монахи, чьи воспевания доносились из аббатства. – Поскольку дышать тебе осталось недолго.

Серые глаза Лазло сузились до маленьких щелочек:

– Думаете, что сможете одолеть меня?

Черные деревья закачались в танце. Его привидение из облачка пара унеслось с порывом ветра – только лишь для того, чтобы смениться другим. Тень мальчика разрасталась на земле, и его разум засиял древними войнами и крылатыми созданиями, горой расплавленных костей демонов и городом – городом, который исчез в тумане времени.

Это старая загадка.

Передал ее дряхлый монах, брат Сайрус. Поскольку он был инвалидом, на плечи воспитанников возложили задачу приносить ему еду. Старика сложно было назвать добрым. Уж точно не милым дедулей и наставником. У него была ужасно крепкая хватка, и он часами держал мальчиков за запястья, заставляя их повторять бессмысленные катехизисы и признаваться во всяческих злодеяниях, которые они едва понимали, не то что совершали. Все дети боялись монаха и его крючковатых хищных рук, но старшие мальчики, вместо того чтобы защищать младших, отправляли их в его логово вместо себя. Лазло боялся ничуть не меньше остальных, но все равно вызвался приносить старику все трапезы.

Почему?

Да потому, что брат Сайрус рассказывал истории.

В аббатстве их не одобряли. В лучшем случае они отвлекали от духовного созерцания. В худшем – чтили лжебогов и заражали грехом. Но брат Сайрус давно вышел за рамки подобных ограничений. Его разум отдал швартовы. Он вечно не понимал, где находится, и эта растерянность его раздражала. Лицо монаха искажалось и краснело. Изо рта брызгала слюна. Но бывали и минуты покоя: когда он проскальзывал в подвал своей памяти, где погружался в воспоминания о юности и сказках своей бабушки. Он не помнил имен других монахов или даже молитв, которые десятилетиями были его призванием, но истории лились из него потоком, и Лазло слушал. Впитывал их, как кактус капли дождя.

На юге и востоке материка Намаа – далеко-далеко от северной Зосмы – находилась бескрайняя пустыня Эльмуталет, пересечение коей считалось искусством, отточенным немногими, и яростно охранялось от всех других. Где-то в ее пустоте расположился город, но его никто никогда не видел. Он был слухом, басней – но слухом и басней, из которых возникли чудеса, доставляемые через пустыню верблюдами, чтобы разжечь воображение людей во всем мире.

У города было название.

Мужчины, управлявшие верблюдами и привозившие чудеса, поведали название и истории, и те распространились дальше, наряду с диковинками, в дальние края, где вызывали разнообразные видения сверкающих куполов и ручных белых оленей, женщин столь прекрасных, что они растапливали разум, и мужчин, чьи ятаганы ослепляли своим блеском.

Так длилось веками. Чудесам посвящали крылья дворцов, а историям – полки библиотек. Торговцы богатели. Искатели приключений осмелели и отправились на поиски города. Ни один из них не вернулся. Город был под запретом для фаранджей – чужаков, – которых, если они и переживали переход через Эльмуталет, тут же казнили как шпионов. Но это не остановило их попытки. Стоит поставить что-то под запрет – и человек возжаждет этого как спасения своей души, особенно когда это «что-то» – источник невообразимого богатства.

Многие пытались.

Но никто не возвращался.

Над пустынным горизонтом поднималось солнце за солнцем, и казалось, что все останется неизменным. Но затем, две сотни лет назад, караваны перестали ходить. Западные аванпосты Эльмуталет – Алконость и другие – выискивали взглядом размытые жарой силуэты верблюдов, которые всегда появлялись из пустоты, но не на сей раз.

Они не приходили.

И не приходили.

Больше не было верблюдов, мужчин, чудес и историй. Никогда. Это был последний раз, когда люди слышали о запретном, невиданном, потерянном городе, и именно его тайна открыла разум Лазло как дверь.

Что же произошло? Продолжил ли свое существование город? Лазло хотел знать все. Он научился заманивать брата Сайруса в его чертог грез и собирал истории как сокровища. У него не было ничего, ни единой вещицы, но эти истории с первых секунд стали его собственным кладом золота.

Купола города, как рассказывал брат Сайрус, были связаны между собой шелковыми лентами, и дети ходили по ним как канатоходцы, прыгая с дворца на дворец в плащах из разноцветных перьев. Все двери были распахнуты, и даже клетки оставляли открытыми, чтобы птицы могли прилетать и улетать когда им будет угодно. Повсюду росли необыкновенные спелые фрукты, а на прилавках стояли торты, которые мог взять любой.

Лазло никогда не видел торта, не то что пробовал, и как-то раз его даже высекли, когда он съел сбитые ветром яблоки, в которых червей оказалось больше, чем самого плода. Эти образы свободы и процветания околдовали мальчишку. Конечно, они отвлекали от духовного созерцания, но примерно так же, как вид падающей звезды отвлекает от боли в пустом желудке. Фантазиями и ознаменовались его первые догадки, что существует другой образ жизни, кроме того, который он знал. Лучше и слаще.

Улицы города, как говорил брат Сайрус, были выложены лазуритовой плиткой и содержались в идеальной чистоте, чтобы не испачкать длинные-предлинные волосы дам, тянущиеся за ними как рулон чернейшего шелка. Грациозные белые олени ходили по улицам наравне с горожанами, а в реке плавали рептилии размером с человека. Первые назывались спектралами, и их рога – спектралисы, или просто лисы, – ценились больше золота. Вторые же – свитягоры, из розовой крови коих изготавливали эликсир бессмертия. Жили там и равиды – огромные кошки с клыками, напоминающими косы; и птицы, которые пародировали человеческие голоса; и скорпионы, чей укус придавал сверхчеловеческую силу.

А еще там были тизерканские воины.

Они орудовали мечами под названием «хрештеки», и их лезвия были столь острыми, что могли отрезать от человека тень. В медных клетках на их поясах сидели скорпионы. Перед началом битвы тизерканцы просовывали через маленькое отверстие палец, чтобы их ужалили, и под действием яда становились непобедимыми.

– Думаете, что сможете одолеть меня? – бросил вызов своим садовым противникам Лазло.

– Нас сотня, – ответили они, – а ты всего один. Сам-то как думаешь?

– Думаю, что вам стоит прислушаться ко всем историям, которые вы слышали о тизерканцах, и вернуться домой!

Их смех напоминал скрип ветвей, и у Лазло не осталось иного выхода, кроме как сражаться. Он сунул палец в маленькую однобокую клетку из веток и бечевки, висящую на его веревочном поясе. Внутри был не скорпион, а всего лишь жук, окоченевший от мороза, но мальчик сцепил зубы от воображаемого укуса и ощутил, как могущество яда расцветает в его крови. А затем поднял мечи, развел руки буквой «V» и взревел.

Он прорычал имя города. Как гром, как лавина, подобно боевому кличу серафимов, которые прилетели на огненных крыльях и очистили мир от демонов. Враги запнулись. Уставились на него. Яд запел в его теле, и Лазло стал кем-то бóльшим, чем просто человек. Вихрем. Богом. Они пытались сопротивляться, но им не сравниться с его мощью. Клинки сверкнули молнией, и, одного за другим, он обезоружил всех врагов.

В разгаре игры его мечтания становились такими яркими, что проблески реальности могли сбить с толку. Если бы он посмотрел со стороны и увидел мальчика, рьяно накинувшегося на подмерзший папоротник, размахивая ветками, то с трудом бы признал в нем себя – столь глубоко он вжился в роль воина, который только что поразил сотню врагов и отправил их, едва плетущихся, домой. Наслаждаясь триумфом, Лазло откинул назад голову и испустил звук, похожий на…

…похожий на…

– Плач!

Мальчик замер в недоумении. Слово сорвалось с его уст словно проклятие, оставив послевкусие слез. Он вновь потянулся за названием города, как секунду назад, но… оно пропало. Лазло попытался еще раз – и опять обнаружил вместо него «Плач». То же чувство испытывают, когда протягивают руку за цветком, а в ней оказывается слизняк или мокрый носовой платок. Его разум взбунтовался. Но мальчик все равно не отчаивался, и каждый раз заканчивался хуже, чем предыдущий. Он хватался за то, что некогда было в его памяти, но постоянно натыкался на это ужасное слово «Плач» – скользкое от своей неправильности, влажное, как ночные кошмары, и присыпанное толикой соли. Рот мальчишки скривился от горечи. Голова закружилась, и его охватила твердая уверенность, что слово забрали.

Изъяли из его разума.

Лазло почувствовал себя больным, опустошенным. Униженным. Он помчался по склону, перелез через низкую каменную стену и кинулся через овчарню, мимо сада в монастырь, все так же сжимая в руках мечи из яблоневых веток. Мальчик никого не замечал, но его видели все. В монастыре запрещалось бегать, да и в любом случае он должен был находиться на вечерне. Лазло прибежал прямиком к брату Сайрусу и потряс его за плечи, чтобы разбудить.

– Имя, – пропыхтел он, пытаясь отдышаться. – Имя пропало! Город из ваших историй, назовите мне имя!

В глубине души мальчик знал, что не забыл его, но дело было в чем-то другом, в чем-то мрачном и странном, однако внутри теплилась надежда, что, возможно, брат Сайрус вспомнит и все вернется на круги своя.

Но монах ответил:

– О чем ты говоришь, глупый мальчишка? Конечно же Плач… – И Лазло, прежде чем его схватили за воротник и вытурили за дверь, как раз хватило времени, чтобы увидеть, как лицо старика исказилось от недоумения.

– Подождите, – взмолился он. – Пожалуйста!

Но тщетно. Его тащили всю дорогу до кабинета аббата и на этот раз высекли не ореховым прутом, висевшим рядом с розгами других мальчиков, а одной из веток яблони. Теперь он уже не был тизерканцем. Забудьте о сотне врагов; его обезоружил один-единственный монах и избил его же мечом. Вот вам и герой. Мальчик хромал не одну неделю, ему запретили видеться с братом Сайрусом, которого так взволновал тот визит, что пришлось дать ему снотворное.

Не было больше историй и побегов – по крайней мере в сад или куда-либо за пределы его разума. Монахи пристально следили за Лазло, настроившись избавить его от греха – и удовольствия, которое хоть и не являлось грехом, но определенно расчищало ему путь. Лазло нагрузили работой. Если он не работал, то шел молиться. Если не молился, то работал, и всегда под «необходимым надзором», чтобы мальчик не сбежал в лес, как дикое животное. Ночами он спал, измученный как могильщик, и даже на сны не оставалось сил. Казалось, что его внутренний огонь потушили; гром и лавину, боевой клич и вихрь – искоренили всё.

Что же насчет названия исчезнувшего города – оно тоже исчезло. Но Лазло навсегда запомнит его ощущение в своем разуме. Словно буквы, выведенные медом. И ближе он – или кто-либо другой – к разгадке тайны подступиться не мог. Не только Лазло и брат Сайрус. Где бы ни находилось имя – напечатанное на корешках книг с историями города, в старых пожелтевших гроссбухах торговцев, скупавших его товары, или вплетенное в память многих, кто когда-либо о нем слышал, – его просто стерли и оставили на том месте «Плач».

Это новая загадка.

Это, без сомнений, магия.

2. Мечта выбирает мечтателя

Лазло подрос.

Счастливчиком его не назовешь, но могло быть и хуже. Среди монастырей, которые принимали найденышей, один был известен своими ритуальными самобичеваниями. Другой выращивал свиней. Но Земонанское аббатство славилось скрипторием. Мальчиков с детства учили переписывать – но не читать, этому приходилось учиться самостоятельно, – и тех, кто обладал хоть какими-то навыками, производили в писари. Навыки у Лазло имелись, и он бы провел за этим занятием всю жизнь – ссутулившись над столом, вытянув шею вперед, а не вверх, – если бы однажды братья не занедужили от несвежей рыбы. Это была удача – ну или же судьба. В Великой библиотеке Зосмы ждали получения манускриптов, и Лазло поручили их доставить.

Обратно он не вернулся.

Великая библиотека – не просто хранилище книг. Это крепость поэтов, астрономов и мыслителей различного толка. Она охватывала не только огромные архивы, но и университет, а также лаборатории и теплицы, медицинские аудитории и музыкальные залы, и даже астрономическую обсерваторию. Все это обосновалось в бывшем королевском дворце после того, как дедушка нынешней королевы построил новый роскошный дворец на Эдере и подарил старый Гильдии ученых. Он тянулся вдоль всей вершины Хребта Зосима, который торчал из Зосмы как акулий плавник и был виден за сотни километров.

Лазло пребывал в благоговении с той самой секунды, как прошел через ворота. Когда он увидел Павильон раздумий, у него отпала челюсть. Так грандиозно прозвали бальный зал, в котором теперь находилась библиотека философских текстов. Двенадцать метров полок тянулись к изумительному расписному потолку, а кожаные корешки книг сияли всеми оттенками драгоценных камней, сусальное золото блестело в свете ламп как глаза животных. Сами лампы представляли собой сотни идеально отполированных сфер, свисающих вниз и излучающих чистое белое сияние, которого Лазло никогда не видел в аббатстве, освещаемом грубыми красными камешками. Мужчины в серых мантиях передвигались от полки к полке с помощью лестниц на колесиках, и казалось, что они парят в воздухе; свитки развевались позади них как крылья.

Из такого места уйти невозможно. Лазло был как странник в зачарованном лесу. Каждый шаг вглубь околдовывал его сильнее предыдущего, и он брел дальше, из комнаты в комнату, ведомый инстинктом, вниз по потайной лестнице на подуровень, где книги, которые не тревожили годами, покрылись толстым слоем пыли. Он потревожил их. Казалось, будто мальчик пробудил их, а они пробудили его.

Лазло было тринадцать, и он уже давно не играл в тизерканца. Он вообще перестал играть и не выходил за границы дозволенного. В аббатстве он стал просто очередной фигурой в сером одеянии, которая слушала приказы, работала, молилась, воспевала, молилась, работала, молилась и спала. Мало кто из братьев еще помнил о его буйном прошлом. Казалось, будто вся дикость покинула мальчика.

На самом же деле она просто ушла в подполье. Истории жили внутри него – каждое слово, которое молвил брат Сайрус. Лазло лелеял их, как крошечный тайник с золотом, спрятанный на задворках разума.

В тот день его заначка выросла. Значительно. Книги под слоем пыли – это истории. Народные поверья, сказки, мифы, легенды. Они охватывали целые миры. Восходили к началу времен. Занимали все полки – все замечательные полки, посвященные историям о Плаче. Лазло взял одну книжку с бóльшим почтением, которое когда-либо испытывал к священным аббатским письменам, сдул пыль и принялся читать.

Старший библиотекарь обнаружил его только через несколько дней, и то потому, что искал мальчика, получив письмо из аббатства и спрятав его в кармане мантии. В ином случае Лазло мог бы прожить там всю жизнь, как мальчишка в пещере. Быть может, он бы стал дикарем: дикий мальчишка из Великой библиотеки, обученный трем мертвым языкам и всем сказкам, когда-либо на них написанным, но при этом косматый, как нищий в переулках Грина.

Вместо этого его взяли в подмастерья.

– Библиотека твердо знает, чего хочет, – сказал ему старый мастер Гирроккин, поднимаясь по потайной лестнице. – Когда она крадет мальчика, мы позволяем его оставить.

Лазло не мог принадлежать библиотеке в большей степени, даже если бы сам был книгой. В последующие дни – а затем месяцы и годы, за которые он стал юношей, – его редко видели без открытого томика перед глазами. Он читал, когда шел. Читал, когда ел. Другие библиотекари подозревали, что каким-то чудом он читал, когда спал, или же не спал вовсе. В тех случаях, когда он все же отрывался от страниц, он выглядел так, будто очнулся от сна. «Мечтатель Стрэндж, – прозвали его. – Тот мечтатель Стрэндж». Делу также не помогало, что порой, читая, он врезался в стены или что его любимые книги находились в том пыльном подуровне, куда никто больше не заходил. Лазло бродил по помещениям с головой, набитой мифами, и всегда был хотя бы отчасти погруженным в какую-нибудь чужеземную сказку. Демоны и крылотворцы, серафимы и духи – он любил их всех. Юноша верил в волшебство как ребенок и в привидения как крестьянин. В первый рабочий день он сломал себе нос, когда на него упал том сказок, и это, как все говорили, сказало вам все, что нужно знать о Лазло Стрэндже: голова в облаках, собственный мир, сказки и причуды.

Вот что имелось в виду, когда его называли мечтателем, и они не ошибались, но упускали саму суть. Лазло был мечтателем в куда более глубоком смысле, чем они полагали. Иными словами, у него была мечта – влекущая и неизменная, успевшая стать частичкой его, словно вторая душа под кожей. Ей посвящался весь ландшафт его разума. Он был глубинным и восхитительным, а мечта – дерзкой и изумительной. Слишком дерзкой, слишком изумительной для таких, как он. Лазло это знал, но не мечтатель выбирает мечту, а она – мечтателя.

– Что это ты читаешь, Стрэндж? – спросил мастер Гирроккин, подковыляв к нему сзади, пока юноша сидел за справочным столом. – Надеюсь, любовное послание?

Старый библиотекарь высказывал эту надежду чаще, чем стоило бы, вовсе не смущаясь, что за этим вопросом всегда следовал отрицательный ответ. Лазло уже собрался сказать то же, что и обычно, но вдруг задумался.

– В некотором смысле. – Он протянул ломкую и пожелтевшую от времени бумажку.

В тусклых карих глазах мастера зажегся огонек, но когда он поправил очки и присмотрелся к странице, огонек погас.

– Похоже на квитанцию, – отметил он.

– Да, но квитанцию за что?

Мастер Гирроккин скептически прищурился, а затем громко хохотнул, отчего все в огромном тихом зале обернулись. Они находились в Павильоне раздумий. За длинными столами, склонившись, сидели ученые в алых мантиях, и все они оторвались от своих свитков и томов, чтобы неодобрительно покоситься на мастера. Старик виновато кивнул им и вернул Лазло бумажку, которая оказалась древним счетом за огромную партию афродизиака, поставляемую давно умершему королю.

– Хе-хе, похоже, прозвище Влюбленный Король ему дали вовсе не за стихотворения. Но зачем она тебе? Только не говори, что это то, о чем я думаю. Ради всех богов, мальчик! Не говори мне, что архивируешь расписки в свой выходной день!

Лазло был уже не мальчик, от маленького лысого найденыша с порезами на голове не осталось и следа – по крайней мере, внешне. Он стал высоким и, освободившись от монахов с их тупыми бритвами, отрастил волосы, темные и густые. Он связывал их бечевкой для переплета книг и почти не уделял им внимания. Его брови тоже были темными и густыми, а черты лица – грубыми и крупными. «Неотесанный», как могли бы описать его некоторые, или даже «вороватый» – из-за сломанного носа, торчавшего под острым углом, если смотреть в профиль, и заметно искривленного влево, если смотреть анфас. У него был грубый, суровый вид и басовитый, мужественный и отнюдь не мелодичный голос, словно его надолго оставили на улице в дурную погоду. При всем этом – казавшиеся не к месту мечтательные глаза: серые, круглые и простодушные. Прямо сейчас они отказывались встречаться со взглядом мастера Гирроккина.

– Конечно же нет, – неубедительно ответил Лазло. – Какой маньяк стал бы архивировать расписки в свой выходной?

– Тогда что ты делаешь?

Он пожал плечами:

– Стюард нашел в подвале старую коробку со счетами. Я просто просматриваю их.

– Поразительная трата молодости! Сколько тебе уже? Восемнадцать?

– Двадцать, – напомнил ему Лазло, хотя, по правде, и сам точно не знал, поскольку выбрал день рождения наугад, когда был мальчишкой. – И вы потратили свою молодость не лучше.

– Вот и не бери дурной пример! Только взгляни на меня. – Лазло посмотрел. Перед ним стоял обмякший, сгорбленный мужчина с пушком на голове, с бородой и бровями, разросшимися до такой степени, что сквозь них был виден только маленький острый нос и круглые очки. Лазло подумал, что он похож на совенка, выпавшего из гнезда. – Хочешь закончить свои дни полуслепым троглодитом, ковыляющим по недрам библиотеки? – требовательно поинтересовался старик. – Выйди на улицу, Стрэндж! Подыши свежим воздухом, посмотри на мир. Морщинки должны появляться от прищуренных взглядов на горизонт, а не от чтения при тусклом свете.

– Что еще за горизонт? – спросил Лазло с каменным лицом. – Вы имеете в виду конец прохода между полками?

– Нет, – покачал головой мастер Гирроккин. – Ни в коем случае.

Юноша улыбнулся и вернул свое внимание к квитанциям. Что ж, это слово даже у него ассоциировалось со скукой. На самом деле это были старые грузовые манифесты, что звучало несколько более захватывающе, еще с тех незапамятных времен, когда дворец считался королевской резиденцией и товары стекались со всех уголков света. Он их не архивировал. Просто просматривал в поисках верных признаков претенциозности одного исключительно редкого алфавита. На каком-то уровне подсознания он всегда искал намеки на Невиданный город – так он предпочитал его называть, поскольку «Плач» до сих пор вызывал привкус слез.

– Я уйду через пару минут, – заверил он мастера Гирроккина.

Возможно, со стороны так не казалось, но Лазло принял его слова близко к сердцу. Он не испытывал желания заканчивать свои дни в библиотеке – полуслепым или зрячим – и питал большие надежды, что заработает морщинки от наблюдений за горизонтом.

Тем не менее горизонт, на который он хотел бы смотреть, находился очень-очень далеко.

А также, к несчастью, был под запретом.

Мастер Гирроккин махнул рукой на окно:

– Надеюсь, ты хотя бы осознаешь, что на дворе лето? – Когда Лазло не ответил, старик добавил: – Большой оранжевый шар в небе, платья с глубоким декольте у прекрасного пола. Ничего не напоминает? – И снова молчание. – Стрэндж!

– А? – Лазло поднял глаза. Он не слышал ни слова. Юноша нашел что искал – связку счетов из Невиданного города, – и это полностью поглотило его внимание.

Старый библиотекарь театрально вздохнул.

– Поступай как знаешь, – произнес он с нотками обреченности и смирения. – Но подумай об этом. Книги, может, и бессмертны, но мы – нет. Однажды утром ты спустишься в хранилище молодым, а выйдешь оттуда стариком с длинной бородой, который ни разу не писал стихов девушке, встретившейся на катке в Эдере.

– Так вот где знакомятся с девушками? – полюбопытствовал Лазло, лишь отчасти шутя. – Что ж, река заледенеет еще не скоро. У меня полно времени, чтобы собраться с духом.

– Тьфу! Девушки тебе не какой-то зимний феномен. Иди сейчас! Набери цветов и найди ту, кому их подаришь. Все просто. Ищи добрые глаза и широкие бедра. Ты слышишь меня? Бедра, мой мальчик! Ты не жил по-настоящему, если не опускал свою головушку на круглые, мягкие…

К счастью, его прервал подошедший ученый.

Для Лазло знакомство и общение с девушками казалось чем-то столь же невообразимым, как смена цвета кожи, не говоря уж о том, чтобы опустить свою голову на круглые, мягкие… что бы это ни было. В аббатство и библиотеку вообще редко заглядывали особи женского пола, не то что юные, и даже имейся у него хоть малейшее представление, что им сказать, вряд ли многие девушки примут ухаживания бедного младшего библиотекаря с кривоватым носом и позорной фамилией Стрэндж.

Ученый ушел, и мастер Гирроккин продолжил читать лекцию:

– Жизнь не проживет себя сама, сынок, – сказал он. – Ты должен прожить ее. Помни: дух слабеет, если отречься от страстей.

– Мой дух в порядке.

– Увы, но тут ты ошибаешься. Ты молод. Твой дух не должен быть «в порядке». Он должен сиять.

Под вышеупомянутым «духом» имелась в виду не душа. Ничего столь абстрактного. Это телесный дух – прозрачная жидкость, перекачиваемая вторым сердцем через его собственную сеть сосудов, более тонкую и загадочную, чем обычная сердечно-сосудистая система. Наука пока не определила его точную функцию. Человек продолжал жить, даже если его второе сердце останавливалось, а дух затвердевал в жилах. Но он действительно имел некую связь с жизненной силой – или «страстью», как выразился мастер Гирроккин. Те, у кого он отсутствовал, были бесчувственными, апатичными. Бездуховными.

– О своем духе пекитесь, – парировал Лазло. – Еще не поздно. Уверен, многие вдовы придут в восторг от ухаживаний столь романтичного троглодита.

– А ну не хами!

– А ну не командуйте!

Мастер вздохнул:

– Я скучаю по тем дням, когда ты жил в страхе передо мной. Хоть их и было не так много.

Лазло рассмеялся:

– Поблагодарите за них монахов. Они научили меня бояться старших. А вы отучили, и за это я буду вам вечно благодарен. – Он произнес это с теплотой в голосе, а затем его взгляд невольно метнулся к бумагам.

Старик раздраженно фыркнул:

– Ладно-ладно. Наслаждайся своими квитанциями. Но я так просто не сдамся, мальчик. Какой смысл в старости, если не можешь докучать молодежи своими огромными запасами мудрости?

– А какой смысл в молодости, если не можешь игнорировать все советы?

Мастер Гирроккин что-то проворчал и обратил свое внимание на стопку фолиантов, которые только что положили на стол. Лазло же вернулся к своему маленькому открытию. В Павильоне раздумий воцарилась тишина, нарушаемая лишь передвижением лестниц и шорохом страниц.

А через секунду еще и низким протяжным свистом Лазло, чье открытие, как выяснилось, было не таким уж и маленьким.

Мастер Гирроккин навострил уши:

– Что, новые любовные зелья?

– Нет, – Лазло покачал головой. – Смотрите.

Старик, как обычно, поправил очки и взглянул на бумажку.

– Ах, – многострадально вздохнул он. – Загадки Плача. Можно было догадаться.

Плач. Название вызвало у Лазло то же ощущение, что и неприятные боли в глазах. Он также не упустил нотки снисходительности в словах мастера, но это его не удивило. Обычно он не распространялся о своем увлечении. Его никто не понимал и уж тем более не разделял его интересов. Когда-то давно к исчезнувшему городу и его судьбе проявляли не абы какой интерес, но после двух столетий он стал чуть ли не басней. Что же касается необъяснимой ситуации с именем – в мире его исчезновение не стало причиной большого переполоха. Только Лазло почувствовал, как это случилось. Другие узнали обо всем позже, с помощью медленной струйки слухов, и для них имя просто стало чем-то, что они забыли. Некоторые все же шептались о заговоре или фокусе, но большинство решили, крепко захлопывая двери в свой разум, что город всегда звался Плачем, а любые утверждения об обратном – чепуха, как пыльца фей. Другого логического объяснения просто не существовало.

Ну не магия же это, верно?

Лазло знал, что мастера Гирроккина эта тема не интересовала, но он был слишком возбужден, чтобы его это заботило.

– Просто прочтите, – попросил он, протягивая бумажку под нос старику.

Тот послушался, но удивления не выразил:

– Ну и что?

И что? Среди перечисленных товаров – специи, шелка и тому подобное – была запись о конфетах из крови свитягора. До этого момента Лазло видел упоминания о них только в сказках. Речное чудище считалось фольклором – само его существование, не говоря уж об эликсире бессмертия, изготавливаемом из его розовой крови. Но вот же он, продан и куплен королевским домом Зосмы! С тем же успехом там могла быть запись о драконьей чешуе.

– Кровавые конфеты! – воскликнул Лазло, тыча пальцем в бумажку. – Разве вы не видите? Они настоящие!

Мастер Гирроккин фыркнул:

– Эта квитанция делает их настоящими? Будь они настоящими, кто бы их ни ел – дожил бы до наших дней и мог бы рассказать об этом.

– Необязательно, – возразил Лазло. – В историях говорилось, что бессмертие длилось лишь до тех пор, пока человек ел конфеты, а это стало невозможным, когда поставки прекратились. – Юноша указал на дату на счете: – Ему две сотни лет. Возможно, это счет за поставку последнего каравана.

Последний караван, когда-либо выходивший из Эльмуталет. Лазло представил безлюдную пустыню, заходящее солнце. Как и всегда, все, что касалось загадок, действовало на него бодряще, как барабанная дробь, исполняемая его пульсом – двумя пульсами, крови и духа; ритмы его сердец сплетались, как синкопа двух рук, бьющих по разным барабанам.

Когда он впервые попал в библиотеку, то был уверен, что найдет здесь ответы. Разумеется, у него были книги с историями на запылившемся подуровне, но тут имелось и нечто гораздо большее. Сама история мира, как ему казалось, была сшита и вставлена в обложки или же свернута в свитки и заархивирована на полках этого чудесного места. Будучи парнем наивным, он думал, что здесь спрятаны даже секреты, чтобы открыться лишь тем, кому хватит воли и терпения их искать. У Лазло было и то и другое, и вот уже семь лет он провел в поисках. Прошерстил старые дневники и связки писем, доклады шпионов, карты и договоры, бухгалтерские книги и протоколы придворных секретарей – все, что удалось раскопать. И чем больше он узнавал, тем сильнее разрасталась гора его сокровищ, пока не заполнила собой весь разум.

Сокровища теперь вылились на бумагу.

Когда Лазло жил в аббатстве, истории были его единственным имуществом. Теперь он разбогател. Теперь у него были книги.

Видите ли, книги принадлежали ему: его слова, выведенные собственной рукой и сшитые собственными аккуратными швами. Да, они не могли похвастаться золотым тиснением или кожаными обложками, как книги в Павильоне раздумий. Эти были скромненькими. Поначалу Лазло доставал бумагу из мусорных корзин – наполовину использованные листы, выкинутые расточительными учеными, – и довольствовался обрезками бечевки для переплетов из книжного лазарета, где их чинили. Достать чернила было трудно, но тут тоже невольно помогли ученые. Они выкидывали пузырьки, на дне которых оставалась еще добрая четверть дюйма. Приходилось разбавлять чернила водой, поэтому ранние тома полнились бледными, призрачными словами, но через пару лет Лазло начал зарабатывать жалкие гроши, которых хватало хотя бы на пузырек.

У него было много книг – все они выстраивались на подоконнике в его комнатке. В них содержались семь лет исследований, все намеки и детали о Плаче с его загадками, которые только можно было найти.

В них не было ответов.

В какой-то момент Лазло смирился с мыслью, что ответов тут не найти, ни в одном из томов на огромных просторных полках. Да и как иначе? Неужели он представлял, что библиотека наняла на службу всеведущих фей, которые записывали все, что происходило в мире, независимо от секретности и дальности места? Нет. Если ответы и существовали, то на юге и востоке материка Намаа, в дальнем конце Эльмуталет, откуда еще никто не возвращался.

Существовал ли еще Невиданный город? Жили ли в нем люди? Что случилось двести лет назад? Что случилось пятнадцать лет назад?

Какая сила могла стереть имя из памяти всего мира?

Лазло хотел знать. Это его мечта, дерзкая и изумительная: пойти туда, пересечь полмира и самому разгадать загадки.

Конечно же, это было невозможно.

Но когда это останавливало мечтателя?

3. Полное собрание сочинений Лазло Стрэнджа

Мастер Гирроккин не разделял восторга Лазло:

– Это сказки, мой мальчик. Вымысел и фантазии. Если уж на то пошло, скорее всего это просто была обсахаренная кровь.

– Да вы взгляните на цену! – не отступал Лазло. – Стали бы они платить такую сумму за обсахаренную кровь?

– Откуда нам знать, на какие траты готовы пойти короли? Это ничего не доказывает, кроме легковерия богачей.

Радость Лазло начала улетучиваться.

– Вы правы, – признал он. Счет доказывал только то, что королевская семья купила нечто под названием «кровавые конфеты», не более. – Но он не мог так просто сдаться. – По крайней мере, это дает нам основание полагать, что свитягоры существовали. – Пауза. – Возможно.

– И что, если так? – пожал плечами мастер. – Правды мы все равно никогда не узнаем. – Он положил руку на плечо Лазло. – Ты уже не ребенок. Не пора ли забыть об этих сказках? – Поскольку его губ было не видно, улыбка старика определялась только по малейшему движению в том месте, где пушистые усы, напоминавшие одуванчики, переходили в бороду. – Ты выполняешь кучу работы за сущие гроши. Зачем брать на себя лишнюю забесплатно? Никто тебя за это не поблагодарит. Наша задача – искать книги. А ответы пусть ищут ученые.

Лазло знал, что мастер хотел как лучше. Старик принадлежал библиотеке до мозга костей. Ее кастовая система считалась справедливым правопорядком идеального мира. Внутри этих стен ученые рассматривались как аристократия, а все остальные – их прислуга, особенно библиотекари, директива которых заключалась в том, чтобы помогать им в важной работе. Ученые окончили университет. Библиотекари – нет. Ума им, может, и хватало, а вот золота… Практика давала им образование, и в зависимости от самого библиотекаря, его знания могли затмить умственный багаж самого ученого. Но дворецкий мог превзойти своего господина в благородстве и все равно остаться дворецким. То же правило работало с библиотекарями. Им не запрещалось учиться, если это не мешало выполнению обязанностей, но подразумевалось, что это только для личного просвещения и не вносит никакого вклада в мировой объем знаний.

– Почему все самое интересное достается ученым? – спросил Лазло. – Кроме того, Плач никто не изучает.

– Потому что это мертвая тема, – ответил мастер Гирроккин. – А ученые занимают свои мысли только важными вопросами. – Он сделал небольшое ударение на «важными».

И тут, словно в подтверждение его слов, двери распахнулись, и внутрь вошел ученый.

Раньше Павильон раздумий был бальным залом; его двери вдвое выше и шире обычных. Большинство приходивших и уходивших считали, что вполне достаточно открыть и тихо закрыть за собой одну из створок, – но не этот молодой человек. Он уперся руками в обе массивные створки и толкнул их. К тому времени, как они ударились о стены и содрогнулись, он оставил их далеко позади, стуча каблуками по мраморному полу и шагая широким, уверенным шагом, от которого развевались полы мантии. Он пренебрегал регалиями, надевая их только на торжественные церемонии, и ходил в безупречных пальто и бриджах, в черных высоких сапогах и с клинком на поясе. Единственной данью уважения цвету ученых был неизменно алый широкий галстук. Этот юноша – идеал ученых: самый знаменитый деятель Зосмы, помимо королевы и иерарха, и самый популярный – без исключений. Молодой, блистательный, золотой. Все это Тион Ниро – алхимик, второй сын герцога Ваальского и крестник королевы.

При грохоте дверей все присутствующие подняли головы, но, в отличие от того раза, когда хохотнул мастер Гирроккин, на их лицах запечатлелось не раздражение, а удивление, которое быстро сменилось выражением льстивого восхищения или зависти.

Мастер Гирроккин относился к тем, кто поклонялся юноше. При виде алхимика он засиял как сфера на потолке. Когда-то давно Лазло последовал бы его примеру, но не теперь. К счастью, никто на него не смотрел и не заметил, как он замер словно добыча и съежился при приближении Золотого крестника, чей решительный шаг вел его прямо к справочному столу.

Этот визит выходил за рамки обычного. Для подобных заданий у Тиона Ниро было полно помощников.

– Милорд, – поприветствовал мастер Гирроккин, выпрямившись настолько, насколько позволяла его старая спина. – Как приятно, что вы решили нас навестить! Но не стоило утруждать себя. Мы знаем, что у вас есть более важные дела, чем бегать по поручениям.

Библиотекарь многозначительно покосился на Лазло. На случай, если тот не понял, перед ним предстал наилучший пример ученого, чьи мысли заняты «важными вопросами».

И какой же важный вопрос занимал голову Тиона Ниро?

Ни много ни мало основополагающий принцип Вселенной: азот – тайное вещество, которое ученые искали веками. В возрасте шестнадцати лет он дистиллировал его, что позволило юноше творить чудеса, среди которых числилось заветное чаянье древнего искусства – превращение свинца в золото.

– Очень любезно с вашей стороны, Гирроккин, – ответил этот образцовый молодой человек с лицом и умом бога. – Но я решил прийти лично, – он поднял свернутый бланк запроса, – чтобы ни у кого не возникло сомнений, что это не ошибка.

– Ошибка? В этом не было нужды, милорд, – заверил его мастер. – Кто бы ни доставил ваш запрос, библиотекари ни за что бы не осмелились в нем сомневаться. Мы здесь, чтобы служить, а не задавать вопросы.

– Рад это слышать, – кивнул Ниро с улыбкой, знаменитой тем, что ошеломляла и лишала дара речи целые комнаты, наполненные дамами. А затем посмотрел на Лазло.

Это было так неожиданно – как внезапное погружение в ледяную воду. Лазло не шевелился с тех пор, как распахнулись двери. Так всегда случалось, когда поблизости появлялся Тион Ниро: его заклинивало, и юноша чувствовал себя таким же невидимым, каким был в глазах алхимика. Он давно привык к режущей тишине и суровым взглядам, устремленным сквозь него, будто парня и не существовало, так что этот взгляд стал для него потрясением, как и следующие слова:

– А ты, Стрэндж? Ты здесь, чтобы служить или задавать вопросы? – Прозвучало вполне радушно, но голубые глаза Ниро горели так ярко, что это наполнило Лазло ужасом.

– Служить, милорд, – ответил он таким же шероховатым голосом, как бумаги в его руках.

– Прекрасно.

Ниро впился в него глазами, и Лазло приложил все усилия, чтобы не отвернуться. Они буравили друг друга – алхимик и библиотекарь. Этих двоих объединял общий секрет, горевший алхимическим огнем. Даже старый мастер Гирроккин это почувствовал и сконфуженно поглядывал то на одного юношу, то на другого. Ниро выглядел как некий принц из саги, рассказываемой у очага, – весь из себя блестящий и сияющий. Кожа Лазло давно перестала быть серой, но его библиотечная мантия и глаза не прибавили яркости, словно этот цвет предопределился ему судьбой. Лазло был тихим и обладал даром оставаться незаметным как тень, в то время как Тион притягивал к себе взгляды будто вспышка. Все в нем было накрахмаленным и элегантным, как свежевыглаженный шелк. Слуга ежедневно брил его острой бритвой, а счет за портного мог бы прокормить всю деревню.

Лазло, в свою очередь, целиком состоял из грубых краев: холстина на фоне шелка Ниро. Мантия была старой уже тогда, когда ее выдали год назад. Пóлы потрепались от подъемов и спусков по шероховатым каменным ступенькам в книгохранилище, да и сама она оказалась такой большой, что Лазло в ней терялся. Юноши были одного роста, но Ниро держался так, будто позировал скульптору, в то время как плечи Лазло сутулились, выражая настороженность. Чего же от него хотел Ниро?

Тот снова повернулся к старику. Голову держал высоко, словно выставляя напоказ красоту линии своей челюсти, а когда говорил с кем-то ниже себя, то опускал только взгляд. Он вручил мастеру бланк запроса.

Мастер Гирроккин развернул его, поправил очки и прочитал. А затем… снова поправил очки и перечитал. Взглянул на Ниро. Потом на Лазло. И Лазло все понял. Догадался, о чем запрос. Тело оцепенело. Казалось, будто его кровь и дух перестали циркулировать, а воздух застрял в легких.

– Доставьте их ко мне во дворец, – распорядился Ниро.

Мастер Гирроккин озадаченно открыл рот, но не издал ни звука. Снова покосился на Лазло, но на очках бликовал свет и юноша не смог рассмотреть его глаз.

– Мне написать адрес? – с притворной любезностью поинтересовался Тион. Все и так знали, что его дворец из бледно-розового мрамора, подаренный королевой, находится у реки. Заминка была явно не из-за адреса.

– Конечно нет, милорд, – ответил мастер Гирроккин. – Просто, э-э…

– Какие-то проблемы? – вздернул бровь Ниро, его острый взгляд противоречил приветливому тону.

«Да, – подумал Лазло. – Да, есть одна».

Но мастер съежился под взглядом алхимика:

– Нет, милорд. Уверен… Уверен, это большая честь.

Для Лазло эти слова были как нож в спину.

– Чудесно, – кивнул Ниро. – Тогда на этом все. Я буду ждать доставки к сегодняшнему вечеру.

И с этим он ушел под взгляды ученых, стуча каблуками по мраморному полу.

Лазло повернулся к мастеру Гирроккину. Его сердца все же не остановились. Они бились быстро и нерегулярно, как пара мотыльков, оказавшихся в ловушке.

– Скажите, что там не то, о чем я думаю.

Сбитый с толку библиотекарь просто протянул ему бланк. Лазло взял его. Прочел. Руки дрожали. Там было то, о чем он думал, написанное жирным размашистым почерком Ниро: «Полное собрание сочинений Лазло Стрэнджа».

Мастер Гирроккин пришел в полное замешательство:

– Зачем, ради всего святого, Тиону Ниро понадобились твои книги?!

4. Бог-бастард фортуны

Более разных людей, чем алхимик и библиотекарь, и не сыскать – словно сам Шрес, бог-бастард фортуны, поставил их плечом к плечу и разделил между ними свою корзинку с дарами: все дары, один за другим, – Тиону Ниро, пока не остался последний, который он уронил в грязь перед ногами Лазло.

«Наслаждайся», – сказал бы такой бог, если бы он существовал и был в скверном расположении духа.

Тиону Ниро – происхождение, богатство, привилегии, красота, очарование, гениальность.

А Лазло Стрэнджу – вытирать пыль с единственного, что осталось: чести.

Возможно, ему жилось бы проще, достанься этот дар Ниро тоже.

Как и Лазло, Тион Ниро родился во время войны, но война, как и фортуна, не всех касается в равной степени. Он вырос в отцовском дворце, вдали от вида и запаха страданий, не говоря уж о знакомстве с ними. В тот же день, когда серого и безымянного младенца положили на телегу, следующую в Земонанское аббатство, золотого младенца окрестили Тионом – в честь святого воина, прогнавшего варваров из Зосмы – на роскошной церемонии, где присутствовала половина королевства. Он был умным, прекрасным ребенком: хоть его старший брат унаследует титул и земли, ему досталось все остальное – любовь, внимание, смех, похвала, – и досталось не по-тихому. Если Лазло был молчаливым ребенком, отданным на попечение суровым, негодующим монахам, то Тион был маленьким обаятельным тираном, который требовал все и получал даже больше.

Лазло спал в общежитии с мальчиками, укладывался в постель голодным и просыпался замерзшим.

Детскую кроватку Тиона сделали в форме военного брига с такелажем, настоящими парусами и даже миниатюрными пушками – такими тяжелыми, что требовалась сила двух служанок, чтобы раскачать ее и убаюкать младенца. Его волосы были такого удивительного оттенка – как солнце на фресках, на которое можно смотреть и не ослепнуть от сияния, – что их позволили отрастить, хотя мальчикам и не полагалось. Подстригли их только к девятому дню рождения, чтобы сплести изощренное украшение на шею для его крестной, королевы. Она носила его и, к ужасу ювелиров, ввела моду на украшения из человеческих волос – но ни одна из пародий не могла сравниться с великолепием оригинала.

Прозвище Тиона – Золотой крестник – привилось к нему с крещения и тем самым определило его путь. В имени кроется сила, и оно с младенчества связало мальчика с золотом. Вполне логично, что, поступив в университет, он выбрал факультет алхимии.

Что такое алхимия? Металлургия, окутанная мистикой. Стремление к духовному посредством материального. Великая и благородная цель овладеть элементами, дабы достичь чистоты, совершенства и божественности.

О, ну и золота.

Не будем забывать о золоте. Его хотели короли. Его обещали алхимики – обещали столетиями, но если и достигли в чем-то чистоты и совершенства, так это в своей неспособности добыть его.

Тион, тринадцатилетний и с разумом острее, чем клык гадюки, посмотрел на таинственные ритуалы и принцип работы – и увидел в них лишь путаницу, придуманную, чтобы оправдать эти неудачи. «Только взгляните, как здесь все сложно», – говорили алхимики, попутно усложняя себе работу. Все это выглядело нелепо. Инициирующиеся должны были принести клятву на изумруде, который якобы извлекли из лба падшего ангела, и, ознакомившись с этим артефактом, Тион рассмеялся. Он категорически отказался приносить на нем клятву и изучать эзотерические тексты, назвав их «утешением несостоявшихся волшебников, обреченных жить в мире без магии».

– У вас, молодой человек, душа кузнеца! – в ярости сказал ему магистр алхимии.

– Лучше так, чем душа шарлатана, – парировал Тион. – Я скорее принесу клятву на наковальне и займусь честной работой, чем буду дурачить мир своими выдумками.

И так случилось, что Золотой крестник принес клятву на наковальне кузнеца вместо ангельского изумруда. Любого другого тотчас бы вышвырнули, но он был любимчиком королевы, и посему у старого магистра не осталось выбора, кроме как отойти в сторонку и позволить юноше по-своему выполнять работу. Тиона волновала лишь материальная сторона вещей: природа элементов, сущность и изменчивость материи. Он был амбициозным, скрупулезным и обладал прекрасной интуицией. Огонь, вода и воздух выдавали ему свои секреты без промедлений. Минералы выявляли свои скрытые свойства. К пятнадцати годам, к глубокому разочарованию «несостоявшихся волшебников», он совершил первое превращение в западной истории – свинца в, увы, не золото, а в висмут, – и сделал это, как он сказал, не прибегая к помощи «духов и заклинаний». Триумф, за который крестная наградила его собственной лабораторией. Ее построили в старой церкви Великой библиотеки, не пожалев денег. Королева нарекла ее Хризопоэзиумом – от хризопеи, трансмутации базового металла в золото – и поклялась надеть свое украшение из волос, когда приедет вручать Тиону ключи. Они шли рука об руку в едином золоте – у него на голове, у нее на шее, – а солдаты маршировали позади, одетые в золотые сюртуки, сшитые на заказ специально по этому случаю.

В тот день Лазло стоял в толпе, восхищенный зрелищем и гениальным золотым мальчиком, который всегда казался ему персонажем какой-то сказки – юный герой, благословенный удачей, взошедший, чтобы занять свое место в мире. Только это все и видели, как зрители в театре, беспечно не ведающие, что актеры за кулисами играли куда более мрачную драму.

Вскоре Лазло узнал.

Случилось это через год, когда ему исполнилось шестнадцать. Одним вечером он решил сократить дорогу через склеп, как вдруг услышал голоса – громкие и острые, как удар топора. Поначалу Лазло не мог разобрать слов и поэтому замер, пытаясь найти их источник.

Склеп был пережитком старого дворцового кладбища, отрезанным от остальной территории дворца строительными лесами астрономической башни. Большинство ученых даже не знали о нем, в отличие от библиотекарей, которые пользовались им, чтобы сократить путь от хранилища к читальным залам внизу башни. Туда Лазло и направлялся, неся охапку манускриптов, как вдруг услышал голос и звуки шлепков или ударов. Бух. Бух.

Был и еще один едва различимый звук. Юноша подумал, что его издавало животное, и, выглянув из-за угла мавзолея, увидел руку, поднимающуюся и опускающуюся для стабильных жестоких ударов. В ней был зажат хлыст, и все сразу встало по местам, но Лазло все равно подумал, что били животное, поскольку человек просто не мог издавать тихие, трусливые, скулящие всхлипы.

Его наполнила пламенная ярость, словно кто-то чиркнул спичкой. Лазло набрал побольше воздуха, чтобы закричать.

И задержал его.

Неподалеку горела тусклая лампа, и в ту секунду, как его голос приготовился выдать единственное слово, Лазло увидел картину целиком.

Изогнутая спина. Сидящий на коленях мальчик. Свет от сферы на золотых волосах. И герцог Ваальский, избивающий своего сына, словно какое-то животное.

«Прекратите!» – чуть было не крикнул Лазло. Слово обжигало его изнутри, как если бы он набрал полный рот огня.

– Безмозглый! – Хлобысть! – Тупой! – Хлобысть! – Апатичный! – Хлобысть! – Жалкий!

Экзекуция все не заканчивалась, и Лазло вздрагивал от каждого удара, его злость подавляло гнетущее замешательство. Когда у него появилось время осмыслить увиденное, ярость загорелась вновь, даже жарче, чем прежде. Но столкнувшись лицом к лицу с таким зрелищем, чувство смятения превозмогло гнев. Лазло и сам был хорошо знаком с подобного рода наказаниями. У него до сих пор оставались светлые шрамы от порки, исполосовывавшие его ноги. Порой его запирали в склепе на ночь в компании одних лишь черепов мертвых монахов. А сколько раз его называли глупым или никчемным – уже и не упомнишь! Но то был он. Лазло никому не принадлежал и не имел ничего своего. Он даже представить не мог, что Тион Ниро подвергается подобному обращению и словам. Юноша случайно наткнулся на жестокое наказание, которое опровергало все, что он знал о Золотом крестнике и его зачарованной жизни, и при виде того, как другого мальчика унижают, что-то внутри него сломалось.

Они не были друзьями. Об этом и речи быть не могло. Ниро аристократ, а Лазло практически никто. Но он много раз выполнял для Тиона исследовательские работы, а однажды, на раннем этапе, когда он обнаружил редкий металлургический трактат, который мог заинтересовать Ниро, тот даже сказал «Спасибо».

Звучит как пустяк – или того хуже: может показаться, что он благодарил Лазло лишь раз за все эти годы. Но Лазло знал, что таких мальчиков, как Тион, с детства учили только отдавать приказы, и когда тот оторвал взгляд от трактата и произнес с серьезностью и искренностью это простое слово «Спасибо», – юноша засветился от гордости.

Теперь его «Прекратите!» обжигало язык; он хотел закричать, но молчал. Лазло словно прирос к земле, прижавшись к прохладной стене мшистого мавзолея, боясь даже пошевелиться. Хлыст вяло повис в воздухе. Тион держался за голову, спрятав лицо. Он не издавал ни звука, но Лазло видел, как дрожат его плечи.

– Вставай! – прорычал герцог.

Тион поднялся, и Лазло наконец его рассмотрел. Лицо мокрое и красное, золотые волосы прилипли ко лбу влажными от слез прядями. Он выглядел гораздо моложе своих шестнадцати лет.

– Ты хоть представляешь, сколько она потратила на твою лабораторию?! – требовательно спросил герцог. – Стеклодувы из самой Амайи. Печь, построенная по твоим чертежам. Дымовая труба – наивысшая точка города. И чем ты отплатил за эту доброту? Заметками? Измерениями?

– Алхимия и состоит из заметок и измерений, – возразил Тион. Его голос был сдавлен от слез, но не лишен непокорства. – Нужно узнать свойства металлов, прежде чем надеяться изменить их структуру.

Герцог презрительно покачал головой:

– Магистр Лузинай был прав. У тебя действительно душа кузнеца. Алхимия – это золото, понял? Теперь золото – твоя жизнь. Если, конечно, ты сможешь его создать – в противном случае тебе вообще повезет выжить. Тебе все ясно?

Тион отпрянул, изумившись подобной угрозе:

– Отец, прошу тебя! Прошел всего год…

– Всего год?! – Герцог сухо рассмеялся. – Знаешь, что может произойти за год? Дома могут пасть. Королевства могут пасть. Пока ты сидишь в своей лаборатории, изучая свойства металла!

Это заставило Тиона призадуматься, и Лазло тоже. Королевства могут пасть?!

– Но… ты же не ждешь, что я сделаю за год то, что прежде не удавалось никому?

– Прежде и металл никто не трансмутировал, но тебе это удалось в возрасте пятнадцати лет.

– Но только в висмут, – горько произнес юноша.

– Я прекрасно знаю о недостатке твоего достижения! – рявкнул герцог. – С тех пор как ты поступил в университет, я только и слышу, какой ты умный и что ты умнее всех остальных. Так будь умнее, черт бы тебя побрал! Я сказал ей, что ты на это способен. Я заверил ее!

– Я пытаюсь, отец.

– Пытайся лучше! – взвыл мужчина.

Его глаза расширились, белки обрамляли зрачки толстым кольцом. В них читалось отчаяние, и от этого у Лазло, скрывающегося в тени, побежали мурашки. Когда королева нарекла алхимическую лабораторию Хризопоэзиумом, ему подумалось, что это вполне подходящее имя. Он воспринял его как надежду на то, что однажды там реализуется величайшее стремление искусства. Но, похоже, «однажды» – это слишком долго. Королева хотела золота, и немедленно.

Тион с трудом сглотнул и уставился на отца. Между ними прокатилась волна страха. Медленно, чуть ли не шепотом, юноша спросил:

– И что будет, если я не преуспею?

Лазло думал, что герцог вновь начнет его избивать, но тот лишь заскрежетал зубами:

– Объясняю простым языком. Наша казна пуста. Солдатам нечем платить. Они дезертируют, и наши враги это заметили. Если так и продолжится, они вторгнутся в нашу страну. Ты понял?

Проблема была не только в этом – зловещие интриги, неоплаченные долги. Но все это складывалось в простую истину: сотвори золото – или Зосма падет.

Лазло наблюдал, как Тион бледнеет, приняв на себя бремя всего королевства, и почувствовал, словно оно упало и на его плечи.

Так оно и было.

Не потому, что его туда водрузили жестокий отец и жадная королева, а потому, что он сам принял его на себя. Прямо там, у склепа, словно оно было настоящей, материальной ношей, он подставил свое плечо, чтобы облегчить груз Тиона – даже если Золотой крестник об этом не ведал.

Почему? Лазло мог развернуться, заняться делами и собственной жизнью, радуясь, что ему не приходится тащить это бремя. Большинство так бы и поступили. Более того, большинство бы поспешили нашептать об этом кому-нибудь на ушко, распространить слух еще до начала ночи. Но Лазло не такой, как другие. Он стоял в тени, разозлившись от одной мысли об этом. Он думал о войне и людях, которых она у него забрала, прежде чем он смог их узнать; обо всех детях, которые станут сиротами, когда разразится новая; обо всех именах, которые канут в Лету как песня.

Пройдя через все это, юноша остро ощутил свою бесполезность. Как помочь Золотому крестнику? Он не алхимик и не герой. Он библиотекарь, мечтатель. Лазло чтец и невоспетый эксперт по давно утерянному городу, на который всем плевать. Что же он мог…

И тут его осенило.

Он не алхимик. Он – эксперт по давно утерянному городу, на который всем плевать. Но так сложилось, что этот город, если верить легендам, практиковал алхимию уже тогда, когда Зосма была еще глушью, населенной варварами. Более того, первоначальные образы этого искусства и его практиков происходили из старых историй, провезенных через всю пустыню Эльмуталет: историй о могущественных мужчинах и женщинах, использовавших секреты природы и космоса.

Лазло размышлял. Он думал об этом, пока Тион и герцог покидали склеп в напряженном молчании, думал, пока возвращал свою охапку манускриптов в библиотеку, и продолжил думать, когда библиотека закрылась на ночь и он пропустил ужин, чтобы поскорее вернуться в свою комнату к книгам.

В то время как ученые-резиденты жили в величественных гостевых комнатах на верхних этажах дворца, библиотекари обитали в служебных помещениях – на один этаж выше прислуги, – в комнатах, которые однажды занимали горничные и камердинеры. Лазло зашагал по длинному коридору с низким потолком, вдоль которого шли ряды одинаковых дверей со сферами, висящими на крючке. Снял свою и занес в комнату. На самом деле сфера – это бутовый камень, постоянно источающий свет и естественным путем. Он не выделяет тепло – только сияние, цвет и сила которого варьировались так же, как у драгоценных камней. Эта сфера была слабенькой: неровный кусок красноватого камня, источающего тусклое сияние. При всем том, что комнатка была крошечной, ее углы все равно оставались в тени. У одной стены стояла узкая кровать, у другой – стол и стул. На двух колышках висели все вещи, которые имелись у Лазло, а в качестве полки ему служил подоконник. На нем и выстроились все его книги. Юноша повесил сферу и начал доставать их, пролистывая одну за другой. Вскоре он уселся на полу, прислонившись к стене, и принялся отмечать страницы и делать заметки. Из коридора доносились шаги – остальные библиотекари расходились по комнатам, но Лазло их не замечал, как и наступившую чуть позже тишину или движение луны по небу. Где-то к середине ночи он покинул свою комнату и направился в когда-то пыльный подуровень, который уже давно не пылился.

Это место стало его святилищем – царством сказок, и не только о Невиданном городе, а вообще обо всем мире. Плач, может, и был его мечтой, но Лазло любил все истории и знал каждую, которая здесь находилась, несмотря на то, что ему пришлось переводить их с десятков языков с помощью словарей и грамматики. Тут, заключенная под обложкой, была история человеческого воображения, и ничто не могло превзойти ее по красоте, эмоциональности и причудливости. Здесь были и чары, и проклятия, и мифы с легендами. Мечтатель Стрэндж так долго подпитывал ими свой разум, что, если бы в него можно было проникнуть, там непременно обнаружилась бы фантазия. Его мышление отличалось от других людей. Лазло с ходу не отвергал магию и не считал, что сказки только для детей. Он знал, что волшебство существует, и прочувствовал его на своей шкуре, когда название Невиданного города украли из его разума. Что же касается сказок, он понимал, что они были отражением людей, которые их придумали, и содержали лишь вкрапления правды – вторжение реальности в выдумку, как… хлебные крошки в бороде чародея.

Лазло надеялся, что это окажется одной из таких крошек.

В основе алхимии лежала вера в азот – тайное вещество, присущее любой материи. Алхимики полагали, что если его перегнать, то они смогут овладеть фундаментальными структурами физического мира. Чтобы превратить свинец в золото, получить универсальный растворитель и, возможно, даже эликсир бессмертия.

Уже давно признано, что этого можно достичь с помощью некоего сложного процесса, включающего триаду элементов: соль, ртуть и серу. На эту тему написали абсурдное количество книг и трактатов, учитывая полное отсутствие эмпирических данных. Они полнились диаграммами драконов, глотающих солнца, и мужчин, кормящихся грудью богинь. Лазло считал их такими же безумными, как и другие сказки, но по какой-то причине к этим книгам относились почтительнее и ставили их в алхимическом зале библиотеки, который, что характерно, некогда был дворцовой сокровищницей.

Тем временем в изгнанной в подвал, куда не заглянет ни один алхимик, книге сказок Невиданного города, причудливо названной «Чудеса на завтрак», было упоминание еще одной теории – о том, что алхимик сам является секретным ингредиентом, и лишь соединение человеческой души с элементной может породить азот.

Вот и она, крошка в бороде чародея.

Возможно.

5. «Чудеса на завтрак»

Ему стоило бы переждать пару дней. Честно говоря, ему вообще не стоило идти. Позже Лазло это осознал. Он многое осознавал, когда было уже поздно.

Слишком поздно.

К тому времени как он вышел из книгохранилища с книгой под мышкой, солнце уже вставало, и хоть юноша устал после бессонной ночи, его тело вибрировало от энергии. От нетерпения. От беспокойства. Он чувствовал себя частью чего-то, но забыл, что никто другой об этом не знает. Лазло не стал возвращаться к себе, а пошел прямиком к выходу из главного дворца к старой церкви, которая теперь звалась Хризопоэзиумом.

Внизу как на ладони простирался весь город. На горизонте Эдер был окутан сиянием. Рассветное солнце разбросало по воде блики – будто фитили, пылающие дневным светом. Забили колокола собора, и все остальные церковные колокола последовали их примеру – звонко и мелодично, как дети, отвечающие на зов родителей.

Лазло подумал, что Тион, наверное, тоже не спал всю ночь, учитывая какую ношу на него возложили. Он подошел к входу. Перед ним возникли литые церковные двери, которые определенно не созданы для того, чтобы в них стучали. Лазло все равно постучал – и едва услышал удар собственных костяшек. Он мог бы сдаться в ту секунду, отступить и дать себе время поразмыслить о том, что хотел сделать. Если бы его первоначальная радость успела хоть немного поутихнуть, юноша наверняка бы понял, сколь глуп и наивен его план. Но вместо этого он обошел церковь сбоку, нашел дверь с колокольчиком и позвонил.

Так что все сложилось как сложилось.

Тион открыл дверь. Выглядел он безучастно. Безжизненно.

– Ну? – спросил парень.

– Простите за беспокойство, – пролепетал Лазло, ну или что-то подобное.

Позже их разговор размылся в его памяти. Сердце колотилось в ушах. Он не любил выходить из тени. Если воспитание в аббатстве что-то ему и внушило, так это глубокое чувство собственной ничтожности. Но им все еще двигала злость за Тиона и толика солидарности одного побитого мальчишки с другим, а самое главное – трепет нового открытия. Возможно, он выпалил «Я нашел кое-что полезное для вас» – и протянул книгу.

Какими бы ни были его слова, Тион отошел, чтобы дать ему пройти. Помещение оказалось высоким и тихим, как и любая церковь, но в воздухе воняло серой как в преисподней. Через витражные окна пробивались рассеянные лучи утреннего солнца, окрашивая в разные цвета полки из блестящего стекла и меди. В нефе стоял длинный стол, заваленный различными приборами. Всю апсиду занимала гигантская печь, а через центр купола, расписанного фреской, тянулся кирпичный дымоход, искажавший лица ангелов.

– Так что ты хотел? – спросил Тион. Двигался он скованно, и Лазло не сомневался, что его спина покрыта ссадинами и рубцами. – Я так полагаю, ты нашел мне очередной трактат? От них все равно никакого проку.

– Это не совсем трактат. – Лазло положил книгу на свободный участок стола, лишь сейчас заметив гравюру на обложке. На ней изображалась ложка, наполненная звездами и мифическими созданиями. «Чудеса на завтрак». Выглядела она как детская книга, и Лазло почувствовал первый укол опасений. Он поспешил открыть книгу, чтобы спрятать название и обложку. – Но это касается золота, – сказал юноша и пустился в объяснения. К несчастью, в этой мрачной лаборатории его речь звучала так же неуместно, как выглядела книга, и он начал быстрее выпаливать слова, чтобы опередить свое растущее унижение, из-за чего все зазвучало только глупее и неправдоподобнее.

– Вы же знаете о потерянном городе Плаче? – Лазло заставил себя использовать фальшивое имя и тут же ощутил привкус слез. – И о его алхимиках, которые создавали золото в древние времена?

– Это просто легенды, – отмахнулся Тион.

– Возможно, – не спорил юноша. – Но разве не может быть такого, что в сказках – правда? Что они действительно могли создавать золото?

Он заметил недоверчивое выражение лица Тиона, но неправильно его истолковал. Подумав, что алхимик просто посчитал его слова невероятными, Лазло спешно продолжил:

– Посмотрите сюда, – он показал на отрывок книги о том, что секретным ингредиентом азота является сам алхимик. – Здесь написано о соединении человеческой и элементной души, что звучит не очень-то… ну, не знаю… конструктивно – ведь как можно соединить душу с металлом? Но я думаю, что здесь ошибка в переводе. Мне уже встречалось такое раньше. В невиданном… то есть на языке Плача слово для «души» и «духа» одинаковое – «амарин». Так что, думаю, тут ошибка. – Лазло постучал пальцем по слову «душа» и ненадолго замолчал. Пришло время его гениального открытия. – Мне кажется, имелось в виду, что ключ к азоту – это дух. Телесный дух.

Он вытянул руки запястьями вверх, показывая переплетение вен, чтобы Тион уж наверняка уловил ход его мыслей. И он понял, что на этом у него кончились слова. Необходимо было сделать какой-то вывод, что-то, что пролило бы свет на его идею и заставило ее мерцать, но Лазло ничего не приходило в голову, и слова просто повисли в воздухе, прозвучав откровенно смешно.

Тион смотрел на него долгих пару секунд.

– Что все это значит? – наконец спросил он ледяным тоном, полным угрозы. – Тебя взяли на слабо? Ты кому-то проспорил? Это что, шутка?

– Что? – Лазло оторопело покачал головой. Его лицо залилось краской, а руки похолодели. – Нет!

И тут он понял, что значило недоверие Тиона. Он среагировал не на предпосылку Лазло. А вообще на его присутствие. В то же мгновение его представление о происходящем поменялось, и он осмыслил, что натворил. Он – Мечтатель Стрэндж, младший библиотекарь – ворвался в Хризопоэзиум, размахивая книгой сказок, и предложил поделиться своим мнением о глубочайшей загадке алхимии. Словно он мог решить проблему, которая столетиями ускользала от алхимиков – включая самого Ниро.

Когда Лазло осознал свою наглость, у него перехватило дыхание. Как он вообще мог до такого додуматься?!

– Скажи мне правду, – приказал Тион. – Кто это был? Магистр Лузинай? Он прислал тебя, чтобы поиздеваться надо мной, так?

Лазло отрицательно покачал головой, но Тион его даже не видел. Золотой крестник слишком погрузился в свою ярость и горе. Если он что-то и видел, то это глумливые лица других алхимиков или холодный расчет самой королевы, требующей чудес на завтрак. Возможно – скорее всего, – он видел хмурое выражение лица своего отца и ощущал его чувствительной кожей на спине, а также болью при каждом движении. В нем кипели такие сильные эмоции, как химические вещества, смешанные в перегонном кубе: страх – как сернистый туман; горечь – резкая, как соль; и треклятая переменчивая ртуть – как отчаяние и неудача.

– Я бы ни за что не стал над вами издеваться, – сказал Лазло.

Тион схватил книгу и закрыл ее, чтобы посмотреть на название и обложку.

– «Чудеса на завтрак», – протянул он, пролистывая ее. Внутри были картинки с русалками и ведьмами. – И это не издевательство?!

– Клянусь вам! Я могу ошибаться, милорд. Наверное… наверное, так и есть. – Теперь Лазло увидел себя со стороны и захотел поделиться правдой, что зачастую фольклор окроплен истиной, но сейчас даже это звучало абсурдно – крошки в бороде чародея и прочая чепуха. – Простите. С моей стороны было самонадеянно вот так являться к вам, и я молю о прощении, но, клянусь, я не хотел вас оскорбить. Я просто хотел помочь.

Тион захлопнул книгу.

– Ты – помочь мне?! – Юноша рассмеялся ему в лицо. Звук получился холодным, грубым, как разбивающиеся осколки льда. Его припадок длился слишком долго, и с каждым новым хохотком Лазло съеживался все сильнее. – Что ж, просвети меня, Стрэндж. И в какой же версии Вселенной ты мог бы помочь мне?

В какой версии Вселенной? А их что, больше одной? Была ли там версия, где Лазло вырос с нормальной фамилией и семьей, а Тиона посадили на телегу, следующую в аббатство? Лазло не мог ее себе представить. Невзирая на всю его богатую фантазию, он не мог представить сценарий, где монах обривает эту золотистую голову.

– Конечно, вы правы, – запнулся он. – Я всего лишь подумал… вы не обязаны справляться с этим в одиночку.

Эти слова… были ошибкой.

– Справляться с чем в одиночку? – спросил Тион с недоумением в прищуренных глазах.

Лазло тут же понял свой промах. Он застыл, точно как у склепа, беспомощно прячась в тени. Но здесь негде укрываться, и поскольку в нем не было ни капли коварства, все эмоции читались у него на лице. Потрясение. Негодование.

И жалость.

И наконец Тион понял, что привело на заре этого младшего библиотекаря к его двери. Если бы Лазло подождал – неделю или хотя бы пару дней, – Тион бы не сложил два и два так быстро. Но его спина горела от боли, а взгляд Лазло постоянно возвращался к ней, будто он знал: бедный Тион, которого бьет отец. В эту секунду он понял, что Лазло видел момент его слабости, и его котел эмоций пополнился еще одной.

Стыдом. И она зажгла все остальные.

– Мне жаль, – сказал Лазло, сам не зная, чего именно – того, что Тиона избили, или того, что ему «посчастливилось» это увидеть.

– Даже не смей жалеть меня, ты, ничтожество! – прошипел юноша с таким презрением, что Лазло передернулся как ужаленный.

Далее все смешалось в ужасное мерзкое размытое пятно злобы и возмущения. Пунцовое искаженное лицо. Оскаленные зубы, сжатые кулаки и разбитое стекло. В последующие дни все это вылилось в ночные кошмары, наполненные страхом и сожалением Лазло. Он попятился к двери – возможно, его вытолкали, а может, и нет. Быть может, он просто споткнулся и скатился по короткой лестнице, до крови прикусив язык. Юноша сглотнул кровь и попытался придать себе нормальный вид, возвращаясь, прихрамывая, во дворец.

Дойдя до ступенек, он вдруг понял, что забыл книгу. Больше никаких чудес на завтрак. И вообще никакого завтрака, судя по опухающему языку. И хоть он не ел и не спал уже сутки, Лазло совсем не чувствовал голода или усталости, поэтому у него как раз хватило времени, чтобы привести себя в порядок перед началом смены. Он умыл лицо холодной водой, прополоскал рот и, скривившись, сплюнул кровь в раковину. Язык выглядел ужасно, голова пухла от пульсации и боли. За весь день он не проронил ни слова, и никто этого даже не заметил. Он боялся, что Тион его уволит, и морально готовился, но этого не случилось. Ничего не случилось. Никто не узнал, что он натворил тем утром. Никто не заметил отсутствия книги – кроме него, поскольку он очень по ней скучал.

Через три недели до Лазло дошли новости. В Великой библиотеке ожидали визита королевы. Первый визит с тех пор, как она учредила Хризопоэзиум, который, как оказалось, был удачным вложением.

Тион Ниро сотворил золото.

6. Бумага, чернила и годы

Совпадение?

На протяжении сотен лет алхимики пытались дистиллировать азот. Через три недели после визита Лазло в Хризопоэзиум Тиону Ниро это удалось. У Лазло было подозрение, но и только – до того момента, как он открыл дверь в свою комнату и обнаружил там Золотого крестника.

Сердца юноши пропустили удар. Его книги валялись на полу, страницы смялись, как сломанные крылья птиц. Одну книгу Тион держал в руках. Самую роскошную из коллекции Лазло, ее переплет был почти достоин красоваться в Павильоне раздумий. Он даже присыпал корешок остатками золотой стружки, которую собирал три года. «Невиданный город» – выведено на нем каллиграфическим почерком, которому он научился в аббатстве.

Книга с глухим стуком ударилась об пол, и сердца Лазло вздрогнули. Ему хотелось поднять ее, но он просто стоял на собственном пороге и смотрел на незваного гостя – такого собранного, элегантного и неуместного в этой крошечной тусклой комнате, как луч солнца в подвале.

– Кто-нибудь знает, что ты приходил в Хризопоэзиум? – спросил Тион.

Лазло медленно покачал головой.

– А насчет книги? Кто-нибудь еще о ней знает?

Вот оно. Не было никакого совпадения. Лазло оказался прав. Ключ к азоту – дух. Это даже забавно – не то, что истина крылась в сказке, а то, что величайший секретный ингредиент оказался столь распространенным, как телесная жидкость. Все это время ответ бежал по венам каждого жившего и умершего в поисках алхимика.

Если бы правда обнаружилась, любой с котелком и огнем мог бы созидать золото, проливая дух из своих жил или крадя его у других. Тогда бы оно обесценилось, а Золотой крестник не считался бы таким особенным. Лазло понял, что на кону. Тион хотел сохранить тайну азота любой ценой.

И этой ценой был Лазло.

Он подумал о том, чтобы солгать, но не придумал ничего, что могло бы его защитить. Парень снова нерешительно помотал головой, и ничто так не притягивало его внимание, как рука Тиона на рукояти меча.

Время замедлилось. Он наблюдал, как белеют костяшки рук Ниро, как удлиняется видимый кусочек стали, когда меч высунулся из ножен. Тот был слегка изогнут, как ребро. В свете сфер его зеркальная поверхность сверкнула золотом и металлом. Лазло встретился взглядом с Тионом. Увидел в них холодный расчет, пока Золотой крестник обдумывал, что доставит больше проблем: если он убьет его или рискнет оставить в живых?

Лазло догадался, к какому тот придет выводу. Пока он жив, в мире всегда будет кто-то, кто знает секрет, в то время как его убийство не доставит неприятностей. Тион мог оставить свой гравированный родовой меч в трупе Лазло, и его вернут ему чистеньким. Всю историю попросту замнут. Такие, как Ниро, могли делать что угодно с такими, как Лазло.

Но… он этого не сделал.

Юноша спрятал меч:

– Ты никогда об этом не расскажешь и не напишешь. Никто не должен знать. Ты меня понял?

– Да, – хрипло ответил Лазло.

– Поклянись, – приказал Тион, но затем покосился на книги на полу и внезапно изменил свое решение. – Хотя, если подумать, не надо клятв. – Его губы изогнулись в издевательской ухмылке. – Поклянись мне три раза.

Лазло пришел в недоумение. Тройная клятва? Это детское обещание из сказок, нарушение которого каралось проклятием, и над Лазло оно имело больше власти, чем любая клятва богами или королем.

– Клянусь, – произнес он, дрожа от холода близкой смерти. – Клянусь, – повторил с горящим лицом. – Клянусь.

Слова повторялись как заклинание, и они были последним, чем обменялись молодые люди в течение следующих четырех лет. До того судьбоносного дня, когда Золотой крестник лично подошел к справочному столу, чтобы потребовать книги Лазло.

«Полное собрание сочинений Лазло Стрэнджа».

Руки Лазло, держащие бланк запроса, тряслись. Эти книги – они все, что у него есть! Он создал их и любил как любую вещь, сделанную своими руками, но даже это не охватывало всех масштабов катастрофы. Это не просто коллекция заметок. В них хранилась его невозможная мечта – каждое открытие о Невиданном городе, каждый кусочек головоломки, вставший на место. Дело не просто в накоплении знаний, а в цели однажды… обойти невозможность. В том, чтобы как-то попасть туда, куда никогда не ступала нога чужака. В том, чтобы пересечь пустыню, увидеть сияющие купола собственными глазами и наконец узнать, что произошло с Невиданным городом.

Его книги – это семилетние записи его надежды. Даже прикосновение к ним придавало ему храбрости. А теперь они просто окажутся в руках Тиона Ниро?

– Зачем, ради всего святого, – спросил мастер Гирроккин, – Тиону Ниро понадобились твои книги?!

– Я не знаю, – растерянно ответил Лазло. – Просто так. Чтобы забрать их у меня.

Старик цокнул языком:

– Подобная мелочность ниже его достоинства.

– Вы так считаете? Что ж, тогда, наверное, он намерен прочесть их от корки до корки.

Слова прозвучали так сухо, что мастер Гирроккин догадался, что это сарказм. Подобный сценарий действительно выглядел глупо.

– Но зачем? – не отставал Гирроккин. – Зачем ему забирать их у тебя?

На это Лазло не мог ответить. Сам же он гадал о другом: почему сейчас, спустя четыре года? Он не нарушал обещания и никоим образом не навлекал на себя гнев Ниро.

– Потому что он может? – уныло предположил юноша.

Он оспаривал запрос. Как же иначе? Лазло пошел прямиком к мастеру над архивами, чтобы просить о защите. Эти книги – его, а не собственность библиотеки. Им всегда давали ясно понять, что знания библиотекарей недостойны термина «ученость». В таком случае, как же их могли забрать? Это несправедливо и противоречит всем правилам.

– Несправедливо? Вам стоило бы гордиться, молодой человек, – сказал ему мастер Вильерс. – Вашей работой заинтересовался Тион Ниро. Это один из величайших дней в вашей жизни!

Да уж, величайший – не то слово. На протяжении семи лет Лазло был «мечтателем Стрэнджем», а его книги считались «глупой писаниной». А теперь словно по мановению пальца они стали «работой» – одобренной и украденной в один день.

– Прошу вас, – тихо и страстно взмолился он. – Пожалуйста, не отдавайте ему мои книги.

И… их не отдали.

Они заставили сделать это Лазло.

– Не позорьтесь! – рявкнул Вильерс. – Я не позволю вам опозорить библиотеку. Он Золотой крестник, а не какой-то воришка в книгохранилище. Он вернет их, когда закончит свое исследование. А теперь уходите.

У Лазло не было выбора. Он положил книги в ящик и загрузил его в тележку, после чего повез ее из библиотеки, через главные ворота и вдоль длинной дороги, вьющейся вокруг Хребта Зосима. Юноша остановился и осмотрелся. Эдер сверкал под солнцем насыщенным бронзовым цветом, как глаза красивой девушки. Над ним расположился новый арочный дворец – такой же фантастический, как рисованный фон для спектакля о феях. Птицы кружили над рыбацкими доками, а на верхушке бледно-розового дворца Ниро развевался длинный золотой флаг. Лазло медленно добрался до двери. С глубокой неохотой позвонил в колокольчик. Вспомнил, как звонил в него четыре года назад, с «Чудесами на завтрак», зажатыми в руках. Больше он книгу не видел. Ждет ли та же участь собрание его сочинений?

Ему открыл дворецкий. Приказал Лазло оставить ящик, но тот отказался.

– Я должен встретиться с лордом Ниро, – сказал юноша, и когда Тион наконец предстал перед ним, просто спросил: – Почему?

– Почему? – Алхимик был в рубашке, но без алого галстука. Его меч висел на бедрах, а рука ненавязчиво покоилась на рукоятке. – Знаешь, я всегда хотел задать тебе тот же вопрос.

– Мне?

– Да. Почему, Стрэндж? Почему ты вверил его мне? – «Его»? Секрет и все, что за ним последовало. – Когда мог сохранить его для себя и стать кем-то значимым.

Правда – хоть ничто не могло убедить Ниро в нее поверить – заключалась в том, что Лазло попросту никогда не приходило в голову добиваться личной выгоды. В тот день у склепа ему все было ясно: перед его глазами предстала история о жадной королеве, злобном отце и войне на горизонте, но… это не его история. Это история Тиона. Забрать ее себе… было бы равносильно воровству. Вот настолько все просто.

– Я и есть кто-то значимый, – сказал он, кивая на ящик. – Вот кто я. – А затем добавил с тихим накалом: – Не забирайте их. Пожалуйста.

В эту короткую секунду с лица Тиона сошла маска настороженного беспристрастия, и Лазло увидел в нем что-то человеческое. Даже сожаление. Но затем оно исчезло.

– Помни о своем обещании, – предупредил Тион, закрывая дверь прямо перед носом Лазло.

Юноша вернулся к себе в комнату поздно вечером, стараясь как можно дольше задержаться на ужине. Дойдя до двери, снял с крючка сферу, помешкал, а затем повесил ее обратно. Глубоко вдохнув, вошел в комнату. Надеялся, что темнота облегчит его потерю, но лунного света как раз хватало, чтобы окунуть подоконник в мягкое сияние. Жестокая пустота. Комната смотрелась пустой и мертвой, как тело с вырезанным сердцем. Дышать стало трудно. Лазло осел на край кровати.

– Это всего лишь книги, – сказал он себе. – Всего лишь бумага и чернила.

Бумага, чернила и годы.

Бумага, чернила, годы и его мечта.

Он покачал головой. Мечта крылась в его разуме и душе. Тион мог украсть книги, но не ее.

Этим он себя и утешал в ту первую длинную ночь без своих книг, пока не мог заснуть, гадая, где же они и что с ними сделал Ниро. Он мог сжечь их или спрятать в сырой подвал. Возможно, прямо в эту секунду он вырывал из них страничку за страничкой, складывая из них птичек и одну за другой отправляя в полет со своего высокого окна.

Когда Лазло наконец-то заснул, ему приснилось, что его книги закопаны в земле, а трава, поросшая над ними, шептала «Плач, Плач», когда дул ветер, и все, кто ее слышал, чувствовали жжение слез в глазах.

Ни разу ему не пришло в голову, что Тион мог их читать. Что в такой роскошной, в отличие от его, комнате, с ногами, закинутыми на пуфик, и сферами по бокам молодой человек читал до глубокой ночи, пока слуги приносили ему чай, ужин и снова чай. Лазло определенно не представлял, что Ниро будет делать заметки лебединым пером и чернилами осьминога из инкрустированной чернильницы, которую пять сотен лет назад доставили из самого Плача. Его красивое лицо лишилось гримасы насмешки или злобы и стало сосредоточенным, живым и завороженным.

Что было куда хуже.

Потому что, если Лазло думал, что мечту нельзя украсть, то он недооценил Тиона Ниро.

7. Невозможная мечта

Без книг Лазло чувствовал, что потерял жизненно важную связь со своей мечтой. Невиданный город еще никогда не казался таким далеким и недосягаемым. Словно перед ним подняли завесу, тем самым заставив противостоять суровой правде.

Книги не были его мечтой. Более того, он спрятал свою мечту между страниц, как закладку, и слишком долго ее не доставал. Но факт заключался в следующем: что бы он ни делал, ни читал и ни искал в Великой библиотеке Зосмы – это не приблизит его к Плачу. На это способно только путешествие.

Разумеется, легче сказать, чем сделать. Город находился очень далеко. Теоретически он мог бы придумать, как добраться до Алконости – перепутья континента и западного аванпоста Эльмуталет. У него не было квалификаций, чтобы зарекомендовать себя, но, по крайней мере, была вероятность, что он наймется в торговый караван и будет работать там. Но потом Лазло останется сам по себе. Ни один проводник не поведет белого через пустыню. Им даже верблюдов не продавали, чтобы не было соблазна совершить попытку самостоятельно – ведь это закончится неминуемой гибелью.

И даже если предположить, что каким-то образом он пересечет пустыню, перед ним все равно останется преграда в виде Пика – горы из белого стекла, которая, по легенде, была погребальным костром демонов. Преодолеть ее можно только одним способом – через ворота Форта Мисрах, где фаранджей казнили как шпионов.

Если город мертв, Лазло сможет пройти, чтобы исследовать руины. Мысль приносила невыносимую грусть. Он не хотел обнаруживать руины – он хотел увидеть город, полный жизни и цвета, как в сказках. Но если город жив, можно не сомневаться, что его выпотрошат, четвертуют и скормят по кусочкам птицам-падальщикам.

Нетрудно понять, почему он спрятал свою мечту в книги. Но теперь она все, что у него осталось, и пора бы к ней хорошенько, внимательно присмотреться. Выглядела она не обнадеживающе. Лазло крутил ее и так и сяк, но вывод напрашивался лишь один: невозможно. Если мечта выбирает мечтателя, то его мечта сделала неправильный выбор. Ей нужен кто-то куда более дерзкий. Ей нужен гром и лавина, боевой клич и вихрь. Ей нужно пламя.

Недели после того, как Тион Ниро забрал книги, стали чуть ли не худшими в его жизни. Дни тянулись медленно. Стены давили со всех сторон. Ему снились пустыни и великие империи, юноше казалось, что он чувствует, как минуты и часы проходят сквозь него, словно он – песочные часы, сделанные из плоти и костей. Лазло поймал себя на том, что смотрит в окно – тоскливо, мечтая о том далеком, недостижимом горизонте.

Именно так он и увидел птицу.

Лазло стоял на лестнице в Павильоне раздумий и доставал книги для нетерпеливого философа, который топтался внизу.

– Я не могу торчать здесь весь день! – крикнул мужчина.

«А я могу», – подумал Лазло, отталкиваясь от полки, чтобы лестница покатилась по рейкам. Он находился на верхнем ярусе очень высокой северной стены, за которой хребет в форме акульего плавника переходил в отвесную скалу, спускающуюся к самому городу. Между каждой секцией книжных шкафов были узкие окна, и, прокатываясь мимо, юноша мельком видел летнее небо. Шкаф, окно, шкаф, окно. А потом и она – птица, парящая на восходящем потоке, как любили делать многие птицы в этой части хребта, зависнув на одном месте словно привязанные воздушные змеи. Но подобных птиц он никогда не видел. Лазло остановил лестницу, чтобы посмотреть на нее, и что-то внутри него замерло. Хищная, чисто белая, с крючковатым клювом, просто гигантская – даже крупнее охотничьих орлов, которых он видел у кочевников, прогуливавшихся по рынку. Ее крылья напоминали паруса небольшого суденышка, каждое перо размером с мачете. Но Лазло удивил не ее цвет и не размер. Что-то в ней зацепило его внимание. Какая-то игра света? Ее контуры… были нечеткими, а словно таяли на фоне голубого неба, как сахар, растворяющийся в чае.

Как привидение, прорвавшееся через завесу мира.

– Что ты там копаешься? – крикнул философ.

Лазло проигнорировал его. Подался вперед, чтобы посмотреть сквозь блики на стекле. Птица сделала пируэт на одном широком крыле и начала снижаться медленной грациозной спиралью. Он наблюдал, как она пикировала, а после взмыла вверх, бросая тень на дорогу и крышу кареты.

Королевской кареты. От удивления Лазло стукнулся лбом о стекло. По длинной извилистой тропе шла процессия: не только карета, но и вереница солдат на конях – как спереди, так и сзади – в блестящих от солнца доспехах. Юноша прищурился. Один отряд отличался от остальных, но солдаты находились слишком далеко, чтобы толком их рассмотреть. Их доспехи не сверкали. Верховые животные двигались странной походкой. Тропа изогнулась по южной стороне хребта, и вскоре процессия исчезла из виду. Огромный белый орел полетел вслед за ними, а затем…

Возможно, Лазло отвел взгляд. Возможно, моргнул. Он такого не помнил, но в следующую секунду птица пропала. Вот она была – а вот ее не стало, и даже если юноша действительно моргнул, она не могла исчезнуть так быстро. Поблизости не было никакого укрытия, никакой ширмы, чтобы заслонить ее от глаз. Барабанная дробь крови и духа Лазло ускорилась. Птица испарилась.

– Эй, ты! – Философ начал злиться.

Лазло опустил на него взгляд и крикнул:

– Сегодня должна приехать королева?

– Что? Нет.

– К нам едет королевская карета.

Сидящие неподалеку ученые услышали его слова и подняли головы. По залу прошел ропот. Королевские визиты случались редко, и о них обычно объявлялось заранее. Вскоре ученые начали вставать из-за столов, бросая свои материалы, чтобы выйти на улицу и собраться в центральном дворе. Лазло спустился с лестницы и пошел с ними, даже не вслушиваясь в крики библиотекаря за справочным столом:

– Стрэндж, ты куда собрался?! Стрэндж!

Птица исчезла. Это магия. Лазло это знал, как знал и раньше. Что бы ни случилось с настоящим названием города, за этим стояло волшебство. Лазло никогда в этом не сомневался, но боялся, что так и не увидит тому доказательств. У него было три страха, сидящих внутри как проглоченные зубы, и когда он погружался слишком глубоко в свои мысли, они скрежетали, чтобы сожрать его изнутри.

Первый страх: что он никогда не увидит доказательств существования магии.

Второй: что он никогда не узнает, что случилось в Плаче.

И третий: что он всегда будет таким же одиноким, как сейчас.

Всю его жизнь время текло единственным способом, который был ему известен: неспешно и спокойно, как песок, пересыпающийся песчинка за песчинкой по часам. И будь песочные часы реальными, то на их дне и шейке – прошлом и нынешнем – пески жизни Лазло были бы такими же серыми, как его мантия, серыми, как его глаза, зато верхушка – будущее – состояла бы из разноцветной бури оттенков: лазурного и коричного, ослепительно-белого и желто-золотого, а также розового, как кровь свитягора. Поэтому он надеялся, мечтал, что со временем, песчинка за песчинкой, серый уступит мечте, и пески его жизни окрасятся яркими красками.

А теперь появилась птица. Появилось волшебство. Что-то за гранью понимания. Влечение, резонанс. Все равно что… все равно что перевернуть страницу и оказаться в начале истории. В ней чувствовался слабый проблеск чего-то знакомого, будто он знал историю, но забыл ее. И в эту секунду, без какой-либо причины, которую можно было бы выразить словами, песочные часы разбились. Больше никакого прохладного серого просеивания дней, никакого усердного ожидания, когда будущее просочится вниз. Мечта Лазло вырвалась на свободу, ее цвет и буря перестали быть будущим, а стали циклоном настоящего. Он не знал, что именно, но так же четко, как человек чувствует укол осколков, когда часы падают с полки и разбиваются, он знал: что-то пришло в действие.

Прямо сейчас.

8. Тизерканцы

Солдаты и карета с грохотом прошли через ворота. Королевский кортеж всегда представлял собой великолепное зрелище, но не это заставило Лазло внезапно остановиться как вкопанному, словно его душа полетела впереди тела и оставила его в затруднительном положении. Разумеется, она этого не сделала – разве что слегка подалась вперед, как вытянутая шея. Вытянутая душа.

Такого абсолютного, непресыщенного восхищения Лазло никогда еще не испытывал.

Воины. Это единственное слово, подходившее для описания мужчин, едущих позади королевы. Это не воины Зосмы. Даже во время войны королевские солдаты едва ли заслуживали этого термина, принадлежавшего древним сражениям и леденящему кровь реву. Он принадлежал таким мужчинам, как эти, в шлемах с бивнями, в бронзовых доспехах, с топорами, привязанными к спинам. Они возвышались над всеми. Животные под ними были неестественно высокими. Это были не лошади. Таких созданий Лазло не видел никогда – гибкие, величественные и необыкновенные. Их длинные шеи изгибались как у цапли, ноги были гладкими и со многими сочленениями, морды с большими темными глазами и ушами как снопы белоснежных перьев напоминали оленьи. А далее следовали рога: огромные и ветвистые, с блеском, словно игра призмы теплого золота. Лисы.

Их рога назывались спектралисами, а сами животные – спектралами. Среди всех собравшихся и собирающихся только Лазло узнал белых оленей Невиданного города, и только он знал, кто эти воины.

– Тизерканцы, – прошептал юноша.

Тизерканцы. Живые. Значение их появления было масштабным. Раз они живы, то и город тоже. Ни намека, ни слуха за две сотни лет, а теперь тизерканские воины проезжали через ворота Великой библиотеки. В чистой мерцающей невероятности этого момента Лазло показалось, что его мечта устала ждать и просто… нашла его.

Воинов было множество. Бивни на их шлемах, которые на самом деле оказались клыками, принадлежали равидам, а в клетках на поясах сидели скорпионы. Не все воины были мужчинами. При более близком рассмотрении все увидели, что бронзовые доспехи вылеплены в реалистичном рельефе, и в то время как у половины воинов квадратная грудь и маленькие соски, другая половина полногрудая, а на металле в районе пупка выгравирована татуировка «элилит», которую наносят всем женщинам Невиданного города, когда они достигают детородного возраста. Но в первые радостные секунды их приезда это осталось незамеченным.

Все внимание собравшихся было приковано к мужчине, выступавшему впереди.

В отличие от остальных, на нем не было ни шлема, ни доспехов, что его очеловечивало, но при этом все равно вызывало восторг. Он был не молод и не стар, его взлохмаченные черные волосы только начали седеть у лба. Лицо квадратное, загорелое и пересушенное от солнца, глаза – гагатовые бусины, прищуренные в улыбке. Он буквально источал энергию, словно вдохнул в себя весь воздух в мире и из чистого человеколюбия оставил другим пару вдохов. Всадник был могущественным, его грудь в два раза мощнее, чем у обычного мужчины, плечи вдвое шире. Между бицепсами и дельтами красовались крупные золотые браслеты, а на шее чернели загадочные татуировки. Вместо нагрудника на нем был жилет из рыжеватого меха, а на бедрах висел широкий потрепанный ремень с двумя длинными мечами. «Хрештеки», – подумал Лазло, и его руки сомкнулись на фантомных рукоятках мечей из ветвей яблони. Он чувствовал их текстуру, выверенный вес и баланс, пока представлял, как крутит их над головой. Юношу накрыли воспоминания. Прошло уже пятнадцать лет, но с тем же успехом это могли быть пятнадцать минут с тех пор, как его сотня разгромленных врагов сбежала во вьюгу.

Давным-давно, когда он был еще диким. Когда был могущественным.

Лазло посмотрел на небо, но не увидел и намека на призрачную птицу. Во дворе царила гробовая тишина, нарушаемая лишь топотом копыт. Спектралы были бесшумны и двигались с грацией танцоров. Лакей открыл дверь кареты, и, когда из нее выглянула королева, магистр Элемир – глава Гильдии ученых и руководитель Великой библиотеки – взял ее за руку и помог спуститься. Он был крупным чванливым мужчиной с громогласным голосом, но, увидев новоприбывших, он побледнел и потерял дар речи. А затем со стороны Хризопоэзиума раздался стук каблуков. Широкие, уверенные шаги.

Все обернулись на звук. Но Лазло это было не нужно. Все встало по местам. Запрос его книг внезапно обрел смысл, и он понял, что Тион не стал бы сжигать их или складывать из страничек птиц. Ниро заранее знал об этом необычном визите. Он хотел их прочесть. Подготовиться. Ну конечно!

Золотой крестник появился в поле зрения и быстро зашагал к карете. Остановился, чтобы поцеловать руку крестной, и кротко поклонился магистру Элемиру, после чего повернулся к тизерканцам, словно он, а не пожилой мужчина представлял библиотеку.

– Азер мерет, Эрил-Фейн, – произнес он четким и ясным голосом. – Онора энет, эн шамир.

«Добро пожаловать, Эрил-Фейн. Ваше присутствие честь для нас». Казалось, будто слова доносились до Лазло издалека. Это традиционное приветствие гостей в Невиданном городе. Заученное слово в слово из его книг.

У него ушли годы, чтобы создать рабочий словарь Невиданного города, и еще больше – чтобы раскрыть вероятное произношение алфавита. Годы. А Тион просто встал там и произнес эту фразу, словно она доступна и известна каждому, такая же расхожая, как галька на земле, а не редкое и бесценное сокровище.

Воин – Эрил-Фейн, как назвал его Тион, – изумился, что с ним поздоровались на его родном языке, и ответил тем же: «А ваше гостеприимство – наше благословение». Лазло все понял. Ему впервые довелось услышать невиданный от носителя языка, и слова прозвучали точно так же, как он всегда представлял: словно каллиграфия, если бы она писалась медом.

Но если Лазло понял его слова, то Тион – нет. Алхимик хорошо это скрыл, осыпав гостей любезностями, прежде чем перейти на общий язык.

– В такой день сбываются мечты. Никогда не думал, что встречу тизерканского воина.

– Вижу, то, что говорят о Великой библиотеке Зосмы, – правда, – ответил Эрил-Фейл, тоже переходя на общий язык. Его акцент на мягких слогах был как патина на бронзе. – Что ветер – ваш слуга и задувает все мировые знания в ваши двери.

Тион дружелюбно рассмеялся:

– Если бы все было так просто. Нет, для этого требуется куда больше труда, но если факт познаваем, то осмелюсь сказать, что о нем можно познать здесь, а если он хотя бы отчасти так же увлекателен, как ваша история, то его оценят.

Эрил-Фейн слез со спектрала, и его примеру последовала еще одна воительница: высокая женщина с прямой спиной, стоявшая за ним тенью. Остальные продолжили сидеть верхом, но, в отличие от солдат Зосмы, их лица не были бесстрастными. Каждое из них, как у генерала, было живым – красноречивым и полным любопытства. Это составляло существенное различие. Стражи Зосмы были как статуи с пустыми взглядами, направленными в никуда. Казалось, будто их вылепили, а не родили. А вот тизерканцы не боялись разглядывать ученых в ответ, и на их лицах, обрамленных клыками равидов, читалась не только свирепость, но и восхищение. Страсть, надежда и, что важнее всего, человечность. Это было потрясающе. Это было чудесно.

– Это не первая остановка в нашем путешествии, – продолжил Эрил-Фейн голосом, напоминавшим грубую музыку. – Но впервые нас приветствуют на родном языке. Я прибыл в поисках ученых, но не ожидал, что мы сами окажемся предметом ученого интереса.

– Как вы могли в этом сомневаться, сэр? – искренне вопросил Тион. – Ваш город стал объектом моего увлечения, когда мне было пять. Я играл в саду, представляя себя тизерканцем, как вдруг почувствовал, что название города… украли из моей головы.

Подчас миг настолько значителен, что вырезает себе местечко во времени и крутится в нем, пока мир вращается вокруг него. Этот один из них. Лазло словно поразило молнией, в ушах заревел белый шум. Без книг его комната стала телом с вырезанным сердцем. Но теперь казалось, что сердце вырезали из его тела.

На этом все не закончилось. Королева и магистр Элемир присоединились к Тиону. Лазло все слышал: как они беспокоились и любопытствовали о далеком, легендарном городе и его загадках, с какой радостью они приняли новости об этом визите. Их слова звучали вполне убедительно. Никто из присутствующих даже не заподозрил, что еще пару недель назад им было плевать на Плач. Несомненно, все собравшиеся ученые задавались вопросом, как они могли не знать о таком глубоком и давнем интересе руководителя гильдии и королевы, которая, как заметили внимательные зрители, носила бесценную новую тиару из лиса на своих жестких седых кудрях.

– Итак, сэр, – начал магистр Элемир, наверняка пытаясь перехватить власть у Тиона. – Какие новости вы привезли из Плача?

Это было ошибкой. Воин стойко вынес вопрос, но не смог полностью скрыть гримасу на своем лице, будто название принесло ему физическую боль.

– Мне никогда не нравилось это название, – вмешался Тион – тихо, словно делал признание. – От него на языке возникает горький привкус. Я предпочитаю называть его Невиданным городом.

Очередной нож в сердце Лазло, коим Тион заработал себе оценивающий взгляд от Эрил-Фейна.

– Мы тоже не используем это имя, – сказал он.

– Тогда как же вы его называете? – жалобно поинтересовалась королева.

– Домом, ваше величество.

– Но вы далеко от него ушли, – подметил Тион, подбираясь ближе к делу.

– Наверняка вы хотите знать почему.

– Признаюсь, что да, и еще много чего другого. Я приветствую вас в нашем великом городе знаний и надеюсь, что мы сможем оказать вам необходимую помощь.

– Как и я, – ответил воин. – Больше, чем вы можете себе представить.

Они пошли внутрь, а Лазло мог лишь смотреть им вслед. В его сердцах появилось странное ощущение, будто кто-то разворошил палкой угольки. В нем горело пламя. Оно не угасало, а притихло, но прежде, чем это все закончится, оно воспрянет, как крылья серафима.

9. Редкая возможность

Новость быстро разлетелась по библиотеке: гости желали пообщаться с учеными.

– Что ему нужно? – гадали они, собираясь в Королевском театре. Присутствие было добровольным и единодушным. Если вида воинов оказалось недостаточно, чтобы пробудить их любопытство, то это сделал слух о «редкой возможности». Они шушукались между собой, пока занимали места в зале.

– Говорят, они привезли ящик с драгоценными камнями размером с сундук с приданым.

– А вы видели тиару? Она из лиса…

– А зверей вы заметили? За партию их рогов можно выкупить все королевство!

– Сначала попробуй подобраться хотя бы к одному из них.

– А воины!

– Некоторые из них женщины.

– Как безумно и безнравственно!

Но больше всего их интересовал Эрил-Фейн.

– Говорят, он герой, – подслушал Лазло. – Освободитель Плача.

– Освободитель? И от кого же он их освободил?

– Или от чего? – последовал туманный ответ. – Не знаю, но его зовут Богоубийцей.

Все остальные факты в голове Лазло отошли на задний план, чтобы освободить место для новой информации. «Богоубийца!» – дивился он. Что же убил воин, что именовалось богом? На протяжении пятнадцати лет загадки Плача не выходили у него из головы. Семь лет он искал в библиотеке подсказки о том, что могло там случиться. А теперь к ним прибыли тизерканцы, и ответы оказались прямо под этой крышей, и новые вопросы тоже. Зачем они приехали? Несмотря на предательство Ниро, в юноше росла надежда. Редкая возможность… Неужели это то, о чем он мечтал? И что, если так? Во всех его мечтах – и даже чаяньях – он ни разу не предвидел такого: что его невозможная мечта может просто… проехать через ворота.

Лазло не занимал место среди моря алых мантий, а встал в задней части театра – в тени. Сюда пригласили ученых, а не библиотекарей, и он не хотел, чтобы его выгнали.

На сцену взошел Эрил-Фейн. Все присутствующие быстро умолкли. Многие ученые видели его впервые, и можно было почувствовать, как их тщательно выращенный скептицизм терпит неудачу.

Если какие-то боги и нуждались в уничтожении, этот мужчина идеально подходил для этой задачи.

Пульс Лазло участился, когда Богоубийца заговорил:

– Прошло уже два столетия с тех пор, как мой город стал потерянным для всего мира, а мир – потерянным для нас. Однажды мы расскажем эту историю, но не сегодня. Сегодня достаточно сказать, что мы пережили долгие темные времена и вышли из них живыми и окрепшими. Наши трудности остались позади. Все, кроме одной. – Воин выдержал паузу. Его голос и взгляд омрачила печаль – загадки Плача, написанные на лице его собственного героя. – Тень… темных времен все еще преследует нас. Она не представляет опасности. В этом я могу вас заверить. Бояться нечего.

Он снова замолчал, и Лазло, подавшись вперед, затаил дыхание. Почему он их предупреждал? Ну и что, если они боятся? Неужели это значит…

– Возможно, вам известно, – продолжил мужчина, – что мой город всегда был под запретом для фаранджей. «Чужаков», как мы вас прозвали, – он слегка улыбнулся и добавил: – Любя, конечно же.

По залу прошла волна смешков.

– Вы также могли слышать, что фаранджи, которые хотели испытать свою удачу, были все до единого казнены.

Смешки прекратились.

– Я благодарен вашей великодушной королеве, что нам оказали более ласковый прием.

Снова смех, хоть и нерешительный. Дело в его манере поведения – в его теплоте, которая как пар, поднимающийся от чашки чая. Любой, кто смотрел на него, думал: «Это великий и добрый человек». Мало кто может похвастаться обоими качествами одновременно.

– Никто из рожденных по эту сторону Эльмуталет не видел, что лежит за пустыней. Но вскоре это изменится. – В ушах Лазло загудело, но он не пропускал ни слова. – Я приехал, чтобы пригласить вас посетить мой город в качестве личных гостей. Эта последняя… проблема – мы не смогли решить ее своими силами. Наши библиотека и университет были раздавлены две сотни лет назад. Понимаете, буквально раздавлены – и наши хранители мудрости вместе с ними. Поэтому нам не хватает необходимых знаний и компетентности. Математика, машиностроение, металлургия… – Легкий взмах руки показывал, что он говорил в широком плане. – Мы ушли так далеко от дома, чтобы собрать делегацию из мужчин и женщин, – в эту секунду он прошелся взглядом по толпе, словно в подтверждение уже отмеченного факта: среди ученых Зосмы женщин нет. Между его бровями пролегла морщинка, но мужчина продолжил: – Которые смогут предоставить то, чего нам не хватает, и помочь отправить последний призрак прошлого туда, где ему и место.

Эрил-Фейн посмотрел на них, заглядывая каждому в глаза. И Лазло, который привык к своей невидимости, придаваемой его незначительной ролью, вздрогнул, почувствовав на себе вес его взгляда. Он задержался на секунду или две: жаркая связь, чувство того, что тебя видят и выделяют в толпе.

– И если сама эта возможность, – продолжил тизерканец, – не искушает вас нарушить привычный порядок жизни и работы – минимум на год, а скорее на два, – можете не сомневаться: вам это воздастся стократно. Скажу больше: для того, кто решит проблему, – его голос наполнился обещанием, – награда будет несметной.

После этих слов почти каждый ученый Зосмы был готов собирать чемоданы и отправляться в Эльмуталет. Но все было не так просто. Предложение не открытое, как поспешил объяснить Богоубийца. Он лично отберет делегатов, основываясь на их знаниях.

Их знаниях.

Слова придавили Лазло как внезапные изменения в гравитации. Ему не нужно объяснять, что «мечтатель» не знание. Хотеть этого путешествия больше, чем остальные, недостаточно. Богоубийца проделал путь через полмира не для того, чтобы исполнить мечту младшего библиотекаря. Он искал знания и опыт, и Лазло сомневался, что под этим подразумевается фаранджи, который считается «экспертом» своего города. Математика, машиностроение, металлургия. Он пришел за практическими знаниями.

Он пришел за такими, как Тион Ниро.

10. Пока нерассказанная история

В течение двух дней Богоубийца расспрашивал ученых в Великой библиотеке Зосмы и в итоге пригласил присоединиться к своей делегации только троих. Среди них были математик, натурфилософ и алхимик Тион Ниро, что ни для кого не стало сюрпризом. Лазло даже не удостоили собеседования. Ему отказал не Эрил-Фейн, а магистр Элемир, который контролировал процесс.

– Ну, что такое? – нетерпеливо поинтересовался он, когда подошла очередь Лазло. – Хочешь передать кому-то сообщение?

– Что? Нет, – покачал головой тот. – Я… я хотел бы пройти собеседование. Пожалуйста.

– Ты? Собеседование? Вряд ли ему нужны библиотекари, мальчик.

Рядом стояли другие ученые, и они не удержались от издевок:

– Разве ты не знаешь, Элемир? Стрэндж не просто библиотекарь. Он сам практически ученый. В сфере сказок.

– Сожалею, – обратился магистр к Лазло со взглядом, полным отвращения, – но Эрил-Фейн ничего не упоминал о сказочных созданиях.

– Может, в Плаче проблема с эльфами, – вставил другой ученый. – Ты что-нибудь знаешь об охоте на эльфов, Стрэндж?

– Или на драконов. Наверняка там драконы!

Так продолжалось некоторое время.

– Я просто хочу с ним поговорить, – взмолился Лазло, но тщетно. Магистр Элемир не хотел «тратить время их гостя» на кого-то столь «откровенно некомпетентного», а Лазло не нашел в себе сил спорить. Он действительно некомпетентный. По правде говоря, даже если бы ему позволили увидеться с Богоубийцей, он не знал, что ему сказать. С чего бы он мог начать, чтобы себя зарекомендовать? «Я знаю много историй»?

Впервые за всю жизнь он почувствовал к себе долю презрения, которое испытывали другие.

Кто тратит столько страсти на мечту, чтобы лишь беспомощно стоять в сторонке, пока она исполнялась у кого-то другого? Более того – у тех, кто вовсе не тратил на нее страсть? Его невозможная мечта, вопреки всем вероятностям, пересекла пустыни и горы, чтобы приехать в Зосму и сделать неслыханное предложение.

Но не ему.

– Я должен поблагодарить тебя, Стрэндж, – сказал позже Тион Ниро, когда все уже было решено и тизерканцы готовились к отбытию.

Лазло мог лишь смотреть на него ничего не выражающим взглядом. Поблагодарить за что? За то, что помог ему, когда он был одинок и в отчаянии? За то, что вручил ему тайну славы и богатства? За то, что спас королевскую казну и подарил Зосме возможность платить армии и избежать войны?

Нет. Ни за что из вышеперечисленного.

– Твои книги оказались очень содержательными, – сказал алхимик. – Конечно, я полагаю, теперь Плачем заинтересуются настоящие ученые, и в любительских записях больше не будет надобности. Тем не менее работа неплоха. Тебе стоит гордиться собой.

Гордиться. Лазло вспомнил то одинокое «спасибо», сказанное в их более юные годы, и не смог поверить, что когда-либо придавал ему значение.

– Что вы здесь делаете? – спросил он. – Разве вы не должны быть там, с избранными?

Тизерканцы уже оседлали своих животных, белые лисы спектралов блестели на солнце, а живые лица воинов в бронзовых нагрудниках источали свирепость. Эрил-Фейн прощался с королевой, с ним стояли математик и натурфилософ. Сегодня избранные ученые не поедут с тизерканцами. Они должны встретиться через четыре месяца в караван-сарае в Алконости, где соберется полная делегация, чтобы вместе отправиться через Эльмуталет. Им потребуется время, чтобы закончить работу и подготовиться к длинному переходу. Никто из них не был путешественником, по крайней мере пока. Тем временем тизерканцы продолжат свой путь в поисках новых делегатов в королевствах Сириза, Танагость и Маялен. И все же Лазло не мог понять, с какой стати Тион околачивался вместе с теми, кого не избрали. Если только он не хотел позлорадствовать.

– О, я скоро к ним присоединюсь, – ответил Ниро. – Просто хотел, чтобы ты знал, что твои книги пригодились. Эрил-Фейн был очень впечатлен моими познаниями о его городе. Представляешь, я первый чужак, которого он встретил, знающий что-либо о его доме. Разве это не чудесно?

«Чудесно» отнюдь не то слово, которое пришло на ум Лазло.

– Как бы там ни было, – продолжил Тион, – я не хотел, чтобы ты волновался, что вся твоя работа сделана впустую.

Лазло не был злым или завистливым, но в эту секунду он почувствовал жжение обоих чувств – словно его вены были фитилями, горевшими по всему телу, оставляя за собой дорожки из пепла.

– Зачем вы вообще едете? – горько поинтересовался он. – Этот город ничего для вас не значит.

Тион пожал плечами. Все в нем было идеально – выглаженная одежда, гладкая кожа, учтивый голос и жизнерадостное выражение лица.

– Обо мне будут слагать истории, Стрэндж. Ты-то должен понимать. В них должно быть приключение, тебе так не кажется? Что за скучная легенда, если она происходит в лаборатории?

Легенда? Сказка о Золотом крестнике, дистиллировавшем азот и спасшем королевство. Все это для него, а не для Плача. Тион похлопал Лазло по спине:

– Пойду попрощаюсь со всеми. И не беспокойся, Стрэндж. Ты получишь свои книги обратно.

Это никоим образом не утешало. На протяжении многих лет книги Лазло представляли его мечту. Теперь они будут представлять ее конец.

– Не вешай нос, – сказал Тион. – Однажды я вернусь домой и тогда, обещаю, – он положил руку на сердца, – я расскажу тебе все о загадках Плача.

Лазло оцепенело наблюдал, как он уходит. Какая несправедливость! Но юноша понимал, что это ребяческое мышление. Кому, как не ему, знать, что жизнь вообще несправедлива? Он выучил этот урок прежде, чем научился ходить или говорить. Но как ему смириться с этим? Как жить дальше, зная, что его шанс пришел и ушел, а ему даже не дали попытать счастья? Лазло представил, как идет вперед прямо здесь, прямо сейчас, на глазах у всех, и обращается непосредственно к Эрил-Фейну. От этой мысли его лицо загорелось, а голос охрип – с тем же успехом он мог окаменеть.

Таким его и обнаружил мастер Гирроккин, утешительно положив руку ему на плечо:

– Я знаю, что тебе трудно, Стрэндж, но это пройдет. Некоторые рождены для величия, в то время как другие помогают великим творить великое. В этом нет ничего постыдного.

Лазло чуть не рассмеялся. Что бы сказал мастер Гирроккин, если бы знал, что Лазло уже помог великому Золотому крестнику? Что сказали бы все эти ученые, глумившиеся над ним, если бы знали, что ключ к азоту крылся в сказке? Когда Лазло пришел к Тиону с «Чудесами на завтрак», то так четко понимал, что это история Ниро, что даже не задумался оставить ее себе. Но… сейчас это его история.

Он – мечтатель Стрэндж, и это его мечта.

– Я и хочу помочь великому творить великое, – ответил он библиотекарю. – Я хочу помочь Эрил-Фейну. Я хочу помочь Невиданному городу.

– Мой мальчик, – произнес мастер Гирроккин с глубокой и ласковой печалью, – чем ты можешь помочь?

Лазло этого не знал, но знал другое. Если он останется, то точно ничем не поможет. Юноша наблюдал, как Эрил-Фейн прощается с Тионом. От представшей сцены перехватывало дыхание. Королевская семья, воины и потрясающие звери. Эрил-Фейн поставил ногу в стремя и оседлал спектрала. Рядом с ним стоял Тион – идеальное дополнение к идеальной картине. Некоторые люди рождены, чтобы жить такими моментами. В это верил мастер Гирроккин, и этому с детства учили Лазло. А остальные рождены для… чего? Стоять в толпе и ничего не делать, ничего не пробовать, ничего не говорить и воспринимать каждую порцию горького ничего как должное?

Нет. Просто… нет.

– Подождите! Пожалуйста!

Слова произнес он. Здесь, на глазах у всех. Его сердца оглушительно забились. В голове загремел гром. Ученые вытянули шеи, чтобы посмотреть, кто среди них подал голос, и с недоумением – даже с потрясением – увидели тихого, мечтательного младшего библиотекаря, пробирающегося через толпу. Лазло и сам поразился и шагал вперед с чувством нереальности происходящего. Эрил-Фейн услышал его и вопросительно оглянулся. Лазло не ощущал собственных ног. С тем же успехом он мог парить, но скорее всего шагал и просто не замечал этого. Дерзость, какой бы она ни была, противоречила всему его естеству, но это его последний шанс: действовать немедля или навсегда потерять мечту. Он заставил себя идти дальше.

– Меня зовут Лазло Стрэндж, – крикнул он, и весь полк тизерканских воинов оглянулся как один, чтобы поглазеть на него. Их живые лица выражали удивление – не потому, что Лазло крикнул, а потому, что он сделал это на языке Невиданного города, и в отличие от Тиона относился к нему не как к чему-то обыденному, а как к редкому и драгоценному сокровищу. Слова, произнесенные благоговейным тоном его грубого голоса, прозвучали как заклинание. – Можно попросить минутку вашего внимания? – спросил он на их языке, и если юноша не выглядел безумцем (хоть и был близок к этому), то определенно чувствовал себя таковым, поскольку Эрил-Фейн развернул своего спектрала и кивком подозвал Лазло к себе.

– Кто это? – возмущенно спросила королева. – Что он говорит?

Тион вышел вперед, переводя взгляд с Лазло на Эрил-Фейна.

– Сэр, – быстро начал он, и его идеальный фасад дал трещину. – Не тратьте на него время. Он всего лишь библиотекарь.

Воин нахмурился:

– Всего лишь?

Если Тион действительно читал «Полное собрание сочинений Лазло Стрэнджа», то знал, что в древнем Плаче хранители книг считались мудрецами, а не прислугой, как в Зосме. Осознав свой промах, он спешно попытался оправдаться:

– Я имел в виду, что ему не хватает необходимого вам опыта.

– Понятно, – Эрил-Фейн вновь повернулся к Лазло. А затем поинтересовался на собственном языке, который для непривыкшего слуха Лазло прозвучал как медленно и тщательно выговариваемый вопрос: – И чем я могу вам помочь, молодой человек?

Лазло плохо знал разговорный невиданный, но смог ответить с сомнительной грамматикой:

– Я хочу поехать с вами. Пожалуйста, позвольте мне помочь.

Эрил-Фейн удивился:

– А почему же ты не пришел раньше?

– Мне… не разрешили, сэр.

– Понятно, – повторил Эрил-Фейн, и Лазло показалось, что он услышал недовольство в его голосе. – Расскажи, как ты выучил наш язык?

Лазло с запинками повиновался:

– Я… я взял за основу старые торговые документы. Это стало началом. Дальше пошли письма, книги.

Что он мог сказать? Как мог передать часы – сотни часов, – проведенные за гроссбухами, со слезящимися от тусклого света слабой сферы глазами, пока его разум изучал арабески и завитки алфавита, напоминавшего звуки музыки? Как объяснить, что он складывался в его голове как математические числа, выходил словно воздух из флейты? Никак. Он сказал лишь:

– У меня ушло на это семь лет.

Эрил-Фейн обдумал эту информацию, слегка покосившись на Тиона Ниро, который весь напрягся от беспокойства, но если воин и сравнивал поверхностные знания алхимика с глубоким пониманием Лазло, то виду не подавал.

– И зачем ты его учил? – спросил он Лазло, который с запинками попытался ответить. Он не знал точно, что сказал, но по крайней мере попытался объяснить:

– Потому что ваш город меня очаровал. Я все еще чувствую привкус его настоящего имени и знаю, что волшебство существует, поскольку ощутил его в тот день. Все, о чем я мечтал – это найти его.

– Волшебство? Или мой город?

– Ваш город. И то и другое. Хотя магия… – он пытался подобрать слова и в итоге с раздражением перешел на общий язык. – Я боюсь, что магия может быть недоброй, раз она способна стереть имя. Это был мой первый и последний волшебный опыт. Ну… до белой птицы.

– Что? – внезапно посерьезнел Богоубийца. – Какой белой птицы?

– Ну… призрачный орел, – ответил Лазло. – Разве он не ваш? Он прибыл вместе с вами, так что я думал…

– Она здесь? – напряженно спросил Эрил-Фейн. Затем осмотрел небо, линию крыш. – Когда ты ее видел? Где?

«Ее»? Лазло указал за дворец.

– Когда вы появились на дороге. Он… Она, похоже, следовала за вами. Но затем исчезла прямо у меня на глазах.

– Ради всех богов, Стрэндж! – вмешался Тион, скривившись. – Что ты несешь?! Исчезающие птицы?! – Юноша рассмеялся как над глупым ребенком, но прозвучало это чрезвычайно наигранно. – Теперь я настаиваю, чтобы ты оставил нашего гостя в покое. Отойди – и, возможно, сохранишь свою должность.

Лазло повернулся к нему. Рука алхимика небрежно покоилась на рукоятке меча, но в злобе, горящей в его глазах, не было ничего небрежного. Вместе со злобой Лазло увидел страх и тогда понял две вещи: он не сохранит должность после такой дерзости, и его никуда не отпустят, поскольку он знает секрет. Выйдя из тени, он поставил свою жизнь под угрозу. Внезапно все стало предельно ясно. В нем запела странная, яркая смелость, и он снова повернулся к Эрил-Фейну:

– Сэр, это правда, что я некомпетентен в инженерии и науках. Но я могу быть полезен. Клянусь, я буду работать больше всех! Стану вашим секретарем, буду заниматься контрактами для делегатов, писать письма, вести счета. Что угодно! Или я могу ухаживать за спектралами. Носить им воду. Все, что понадобится. Я… я… – Он был сам не свой. Слова лились из него потоком. В голове все смешалось. «Кто я? – спросил он себя. – Что я могу предложить?» И прежде чем он смог подавить рвущийся ответ, Лазло выпалил: – Я могу рассказывать сказки. Я знаю много историй.

А затем наступила болезненная тишина.

«Я знаю много историй».

Неужели он это сказал? Тион Ниро захохотал. Эрил-Фейн – нет. Он переглянулся со своей заместительницей – высокой женщиной с прямой спиной. Лазло не понял, что это значило. Она была прекрасна, но отнюдь не так, как женщины Зосмы. Она не красилась и не улыбалась. Вокруг ее глаз пролегли морщинки от улыбок, а вокруг губ – от горя. Она не разговаривала, но между воинами что-то промелькнуло. Эти секунды были самыми долгими в жизни Лазло и отяжеленными судьбой. Если его оставят, проживет ли он еще хоть один день? Что с ним сделает Ниро, и когда?

Эрил-Фейн прочистил горло:

– Мы уже давненько не слышали новых историй. И мне действительно не помешала бы помощь секретаря. Собирай вещи. Ты присоединишься к нам сегодня.

У Лазло перехватило дыхание. Коленки подкосились. Что держало его на ногах все это время? Что бы это ни было, оно его отпустило, и юноше понадобились все силы, чтобы не упасть. Все за ним наблюдали. Все слушали. Изумленную тишину нарушил ропот.

– Мне нечего собирать, – выдохнул Лазло. Это была правда, но даже будь у него полный дворец вещей, он бы все равно за ними не пошел, боясь вернуться и обнаружить, что тизерканцы исчезли и его шанс, его мечта – его жизнь – вместе с ними.

– Ну, тогда присоединяйся, – сказал Эрил-Фейн, и вперед вывели спектрала.

Спектрал. Для него.

– Это Ликса, – представил воин, вручая Лазло поводья, будто он знал, что с ними делать.

Он даже на лошади никогда не сидел, не говоря уж о подобном существе. Юноша уставился на поводья и стремя, на лица тизерканцев, разглядывающих его с любопытством. Он привык прятаться за книгами или в тенях. На дворе была середина лета, разгар солнечного утра. Ни книг, за которыми можно спрятаться, ни теней – только Лазло Стрэндж в своей потрепанной серой мантии, сломанным сказками носом и видом героя нерассказанной истории.

Или… пока нерассказанной истории.

Лазло залез на спектрала. Двигался неуклюже, одежда не подходила для езды верхом, но он перекинул ногу, а это оказалось главным. Мантия задралась до колен. Его ноги были бледными, а мягкая подошва тапочек почти протерлась до дыр. Ликса знала свое дело и последовала за остальными к воротам. Все круглыми глазами пялились на Лазло – кроме Ниро, чьи глаза от ярости сузились до щелочек.

– Можете оставить книги себе, – бросил ему Лазло и оставил Золотого крестника позади.

Он окинул прощальным взглядом собравшуюся толпу – алые робы и редкие вкрапления серого – и заметил мастера Гирроккина, выглядевшего удивленно и гордо. Лазло кивнул старику – единственному человеку, помимо Тиона, который знал, как много это для него значит, и единственному человеку в мире, который радовался за него, – и чуть не расплакался.

«Я ведь еду в Плач», – подумал он и едва не рассмеялся, но затем собрался, и когда тизерканские воины уехали из Великой библиотеки Зосмы, мечтатель Стрэндж уехал вместе с ними.

11. Двенадцатая луна

Тогда была шестая луна, лето на севере.

Сейчас наступила двенадцатая луна, зима в Зосме – Эдер заледенел, а юноши сочиняли стихи для девушек, с которыми знакомились на катке.

Лазло Стрэнджа среди них не было. Он ехал на спектрале во главе длинной волнообразной вереницы верблюдов. Позади них находилась пустота известного мира: плоское небо над головой, плоская земля под ногами, а между ними ничего, кроме сотни миль и названия «Эльмуталет», произносимого в качестве проклятия потрескавшимися губами.

Месяцы в дороге изменили его. Бледная от нахождения в библиотеке кожа обгорела, а затем стала коричневатой. Мышцы окрепли, на руках появились мозоли. Он чувствовал себя закаленным, как выдержанное мясо, и хоть юноша уже давно не смотрел на себя в зеркало, что-то ему подсказывало, что мастер Гирроккин остался бы доволен.

«Морщинки должны появляться от прищуренных взглядов на горизонт, – сказал старый библиотекарь, – а не от чтения при тусклом свете».

Ну, перед Лазло наконец-то предстал горизонт, о котором он мечтал с пяти лет. Впереди маячил последний суровый край пустыни: Пик. Острое и мерцающее, это было длинное невысокое строение из ослепительно-белого камня – идеальное естественное ограждение для того, что находилось дальше: пока и прежде не виданный ни одним фаранджи город, потерявший имя, а внутри – беда, которую Богоубийца надеялся решить с помощью чужаков.

Это была первая неделя двенадцатой луны на дальней стороне Эльмуталет, и мечтатель Стрэндж – книжный червь и ученый сказок – никогда так сильно не жаждал чудес и был полон ими.

Часть II

Такрар (сущ.)

Определенная точка в спектре благоговения, когда восхищение сменяется страхом или страх – восхищением.

Архаичное; происходит от экстатических жриц Такры, поклоняющихся серафимам, чей ритуальный танец выражает дуализм красоты и ужаса.

12. Поцелуи с призраками

– Призрака можно поцеловать.

– Ну да, тебе ли не знать.

– Я и знаю! Это все равно что целовать человека.

– А вот этого ты не знаешь.

Сарай сидела в полусвете галереи и прислушивалась к звукам спора Спэрроу и Руби. Он никогда не становился жарким, но и спокойным его не назовешь. Она знала, что стоит выйти в сад, как эти двое втянут ее в свои разборки, а для этого девушка была еще слишком сонной. День близился к вечеру; Сарай только проснулась и еще не до конца отошла от действия люльки – зелья, которое помогало ей уснуть.

Впрочем, ей не так уж и была нужна помощь, чтобы уснуть. Ее ночи были длинными и полными темных творений; к рассвету она выбивалась из сил и засыпала сразу же, как только закрывала глаза. Но Сарай не позволяла себе такой роскоши, пока не выпьет люльку, поскольку та не давала ей видеть сны.

Сарай не грезила. Не осмеливалась.

– Я целовалась с людьми, – возразила Руби. – Я же целовала тебя.

– Поцелуй в щечку не считается, – парировала Спэрроу.

Сарай видела эту парочку, мерцающую в свете солнца. Спэрроу только исполнилось шестнадцать, а день рождения Руби будет через несколько месяцев. Как и Сарай, они носили шелковые сорочки, которые сошли бы за нижнее белье, будь здесь кто-то кроме них. Кто-то живой, по крайней мере. Девушки собирали сливы, протягивая голые руки к тонким ветвям. Сарай видела только их темные затылки – один расчесанный, другой растрепанный ветром. Растрепанной была Руби. Она отказывалась заплетать волосы в косы и, когда они пытались распутать ее колтуны, вела себя так, будто находится при смерти.

По ходу спора Сарай поняла, что Руби целовалась с призраками. Девушка вздохнула. Ее это даже не удивило. Из их пятерки Руби была самой пылкой и склонной к тоске. «Тебе не понять, – сказала она Сарай накануне. – Ты каждую ночь встречаешься с людьми. Ты живешь. Мы же застряли тут с призраками».

Сарай не спорила. Разумеется, с точки зрения остальных все так и выглядело. Каждую ночь она встречалась с жителями Плача, но легче ей от этого не делалось. Напротив. Каждую ночь она становилась свидетельницей того, чего у нее никогда не будет. Это не жизнь. Это пытка.

– О, ты проснулась, – сказал Ферал, входя в галерею.

Это была длинная сводчатая аркада, выходящая в сад по правую сторону цитадели. Скоро там накроют ужин для них пятерых. Гладкий голубой мезартиум, из которого построена вся цитадель, смягчался орхидеями Спэрроу. Цветы были повсюду, десятки разновидностей: колосящиеся, стелющиеся, вьющиеся – они превращали колоннаду в лес из цветов. Лозы обвивали колонны, эпифиты цеплялись за потолок как анемоны или устраивающиеся на ночлег бабочки. Выглядело это роскошно, нереально. Благодаря им можно было почти забыть, где находишься. Можно было почти представить себя свободным, бродящим по миру.

Почти.

Что же касается Ферала, он был союзником Сарай и играл роль воспитателя для остальных троих. Ему, как и ей, уже исполнилось семнадцать, и за этот год парень заметно возмужал. Он стал высоким, стройным и уже начал бриться – или, как это называла Спэрроу, «терзать свое бедное личико ножом». Что правда, то правда, пока ему это плохо удавалось, но все приходит с опытом. Сарай не заметила на нем новых царапин – лишь заживающую корочку от старой на острой линии подбородка.

Ей показалось, что он выглядит усталым.

– Плохой день? – спросила она. С девочками не всегда было легко, а поскольку Сарай, в силу объективных причин, просыпалась только к вечеру, задача следить за ними ложилась на плечи Ферала.

– Нет, – ответил он. – Просто долгий.

Сарай было непривычно воспринимать дни как долгие. Она спала от рассвета до заката, и ей всегда казалось, что она открывала глаза всего через секунду после того, как закрыла их. Все дело в люльке. Зелье заглатывало дни одним серым куском.

– А ты как? – поинтересовался Ферал, и его карие глаза смягчились от беспокойства. – Трудная ночка?

Все ночи Сарай были трудными. Это слово идеально описывало само естество ночи.

– Просто долгая, – вторила она с грустной улыбкой, сжав рукой свою лебединую шею и покрутив головой в разные стороны.

Она знала, что Фералу не понять. Он исполнял свои обязанности, чтобы поддерживать их существование, а она выполняла свои. Жаловаться нет смысла.

– Где Минья? – спросила девушка, заметив отсутствие пятого члена их чудаковатой семьи.

Ферал пожал плечами:

– Я не видел ее после завтрака. Может, она со Старшей Эллен.

Старшая Эллен управляла яслями цитадели еще до Резни. Теперь она управляла всем. Ну, по крайней мере, теми жалкими остатками, которыми еще можно было управлять.

– Фу, целуешься с призраками! – услышали они из сада. Нежный голосок Спэрроу дрожал от смеха, который резко прервался вскриком «Ай!», когда Руби бросила в нее сливу.

– И кто это был? – спросила Сарай Ферала. – На кого она нацелила свои губы в этот раз?

Юноша издал звук, который являлся вербальным эквивалентом пожатию плечами:

– Кажется, Кэм.

– Серьезно? Кэм? – Сарай скривила носик. Кэм был с ними с самого начала. Он работал лакеем до Резни и до сих пор носил ливрею, в которой умер, что, по мнению Сарай, намекало на явное отсутствие воображения.

– А что? – спросил Ферал, подергивая бровями. – Кого бы ты поцеловала?

Сарай ответила высоким и легкомысленным тоном:

– Я каждую ночь целую десятки людей. – А затем коснулась места прямо над внешним изгибом своей коричной брови. – Вот сюда. Мужчин, женщин, детей и стариков. Я целую их, а они содрогаются. – Ее голос стал таким же ледяным, как сердца. – Я целую их, и они тоскуют.

– Это сложно назвать поцелуем, – подметил Ферал. Раньше он шутил, дурачился, но не теперь.

Разумеется, он был прав. То, что Сарай делала с людьми глубокими ночами, отнюдь не поцелуи.

– Может, и так, – сказала она все тем же высоким и легкомысленным тоном, – но это самое близкое, что у меня может быть. – Девушка выпрямила плечи и задрала подбородок. «Разговор окончен» – говорила ее поза.

Ферал выглядел так, словно хотел продолжить тему, но внезапно голос Руби зазвучал громче.

– Что ж, тогда давай проверим! – сказала она, после чего пропела ангельским голоском: – Ферал, где же ты?

Парень замер, как дичь в тени хищника:

– О нет…

Руби выглянула из-за одной из арок, напомнив еще одну орхидею в лесу, ее стройная фигура – стебелек, поддерживающий соцветие из буйных волос. Юноша попытался скрыться из виду, но было слишком поздно. Она его заметила:

– Вот ты где! О, привет, Сарай. Надеюсь, тебе хорошо спалось. Ферал, подойди ко мне на секунду.

За ней стояла Спэрроу.

– Он тебе не нужен, – сказала она. – Оставь его в покое!

Последующая цепочка событий прекрасно иллюстрировала второстепенный хаос, называемый «жизнью» в цитадели.

Руби схватила Ферала за воротник и дернула на себя, прижавшись к нему лицом. Парень пытался вырваться из объятий, но она крепко держала его, впиваясь в беднягу губами и делая с его ртом что-то, по виду и звуку напоминающее потирание.

Температура резко понизилась. Небо над их головами потемнело и завихрилось, непонятно откуда появилась туча – серая, плотная и набухшая от дождя. Через секунду галерея наполнилась диким и резким запахом озона и влагой, из-за чего ребята почувствовали себя так, будто попали в центр бури еще до того, как посыпались первые капли – жирные, крупные и очень холодные, как дно ведра. Сарай почувствовала ледяные брызги, но целью была Руби, и девушка промокла в мгновение ока.

Она ахнула, и это спасло губы Ферала от засоса. Он отпрянул и попятился назад, метая молнии взглядом и вытирая рот, который остался в безопасности, но блестел от слюны. Руби попыталась спрятаться от тучи, но та следовала за ней по пятам.

– Ферал, убери ее! – закричала она, но парень не послушал. Посему Руби помчалась прямиком к нему вместе с тучей. Ферал увильнул и спрятался за Сарай, в которую Руби врезалась всплеском намокшего промерзшего шелка.

Теперь уже ахнула Сарай. Дождь был арктическим.

– Ферал! – еле прохрипела она.

Туча исчезла так же быстро, как появилась, и Сарай отшатнулась от Руби, мокрая и потрясенная. Пол под ее ногами превратился в широкое неглубокое озеро. Орхидеи блестели, с их плотных лепестков стекали ручейки дождя. Сорочка девушки потемнела от влаги и прилипла к телу. Зато теперь она полностью проснулась.

– Большое тебе спасибо! – рявкнула она Фералу, до сих пор вытиравшему слюну с лица.

– На здоровье, – угрюмо буркнул он.

Когда они были маленькими, то думали, что он создает тучи – а почему бы и нет? У них не было никого, кто объяснил бы им хоть что-нибудь, Сарай – ее дар, или девочкам – их дары. Боги умерли и бросили их на произвол судьбы.

Стоило Фералу пожелать – и тучи появлялись. Даже до того, как он додумался звать их, они все равно приходили, поскольку были связаны с его настроением, и, как говорила Старшая Эллен, доставляли огромные неудобства. Сколько раз затапливало ясли, потому что, когда этот мальчуган сердился или радовался, тучи наполняли воздух вокруг него! Теперь он их контролировал – более или менее – и призывал умышленно. Иногда это были тяжелые и темные дождевые тучи, иногда – воздушные белые облака, отбрасывающие хрупкую тень, принимающие форму охотящихся равидов или замков. Время от времени шел снег, что всегда в радость, и град, что не так уж и радостно, а порой и знойные, удушливые испарения, от которых пахло ростом и угасанием. Периодически появлялись опасные молнии. Сарай и Фералу было десять или одиннадцать, когда с неким туманом возник бумажный змей и они осознали, что мальчик не создавал тучи, а забирал их с далеких небес. Он крал их.

Облачный вор, так они его прозвали. И теперь это стало его обязанностью для поддержания их жизни. Река находилась вне зоны досягаемости, а дождь – сезонное явление. Большую часть года единственным источником воды служили тучи Ферала.

Мятежные волосы Руби стали гладкими, как шерстка выдры, и с них до сих пор стекали остатки дождя. Белая сорочка прилипла к телу и стала прозрачной, маленькие соски девушки и линии живота оказались у всех на виду. Она даже не пыталась прикрыться. Ферал отвел взгляд.

Руби повернулась к Спэрроу и с явным удивлением признала:

– Знаешь, ты была права. Это совсем не похоже на поцелуи с призраками. Теплее. И… мокрее, – она засмеялась и тряхнула головой, с кончиков волос брызнули капли. – Гораздо мокрее.

Спэрроу не разделяла ее веселья. Расстроившись, девушка развернулась на босой пятке и кинулась обратно в сад.

Руби посмотрела на Сарай.

– Да что с ней не так? – спросила она, совершенно не замечая того, о чем Сарай догадалась много месяцев назад: что любовь Спэрроу к Фералу сменилась с сестринских чувств, которые испытывали они все, на нечто… ну, цитируя Руби… более теплое. Сарай не собиралась объяснять это Руби – или Фералу, который находился в таком же неведении. Это лишь один из нюансов взросления, который усложнял им жизнь.

Девушка хлопнула себя по мокрой сорочке и вздохнула. Хотя ее была темно-серого цвета и не стала такой прозрачной, как у Руби, но все равно хотелось переодеться.

– Уже почти время ужина, – обратилась к ней Сарай. – Предлагаю тебе высушиться.

Руби оглядела себя, затем лукаво покосилась на Сарай.

– Хорошо, – ответила она, и девушка увидела многозначительные искорки в ее глазах.

– Не так… – начала Сарай, но было слишком поздно.

Руби вспыхнула пламенем. Сарай отшатнулась от потока жара, пока Руби охватил потрескивающий ярко-оранжевый столб огня. Он разгорелся за долю секунды, словно ламповое масло, поцелованное искрой, а вот затихал медленно – пламя затихало, пока сквозь него не стал виден силуэт девушки, ее плоть один за другим поглощала язычки огня. Ее глаза стали последним огненным резервуаром, пылая так же красно, как ее имя, из-за чего на секунду она стала похожей на храмовую икону злой богини, а затем вдруг обернулась самой собой – и только собой, в пепельных ошметках сорочки.

По очевидным причинам ее прозвали Костром. В то время как маленький Ферал приносил неудобства, маленькая Руби владела более опасным даром, обостренным изменчивостью ее характера. Хорошо, что их няни уже были мертвы. Призраки не возгорались, как и мезартиум, так что риска, что она сожжет всю цитадель, не было.

– Сухенькая, – пропела девушка и не соврала. Ее нетронутые огнем волосы снова растрепались, все еще потрескивая от движения пламени, и Сарай знала: если к ним прикоснуться, на ощупь они будут как кучка угольков, равно как и голая кожа девушки. Она покачала головой, радуясь, что Спэрроу пропустила это зрелище.

Ферал до сих пор стоял к ним спиной.

– Скажи, когда можно будет смотреть, – попросил он скучающим тоном.

– Только зря сорочку сожгла, – упрекнула Сарай Руби.

Та пожала плечами:

– Какая разница? Мы все равно не доживем до того дня, когда они закончатся.

Ее тон был таким безмятежным, небрежным, что эти слова пробили все преграды Сарай и пронзили сердца. Потрясли больше, чем ледяной дождь.

«Мы все равно не доживем…»

– Руби!

Ферал, поразившись не меньше, обернулся, наплевав на то, что девушка голая:

– Ты действительно так считаешь?

– А вы нет? – Руби выглядела искренне изумленной. Сухая от огня, прекрасная, нагая, голубая, она чувствовала себя вполне естественно в таком виде. Голубая как опал. Голубая как васильки, крылья стрекозы или весенние – не летние – небеса. Как и все они.

Голубые, как пять трупов, ожидающих своего часа.

– Вы действительно думаете, что мы здесь состаримся? – спросила она, переводя взгляд с одного на другую и показывая рукой на окружающие их стены. – Да вы шутите! Неужели вам представляется такое будущее?

Сарай моргнула. Сама она не позволяла себе задаваться таким вопросом. Они делали все, что было в их силах. Повиновались Правилу. Порой ей почти верилось, что этого достаточно.

– Многое может произойти, – сказала девушка – и услышала, как ее голос частично исказился сомнением, как невыносимо слабо он прозвучал.

– Например? – вздернула бровь Руби. – В смысле помимо смерти.

Сарай не смогла ничего придумать.

13. Чистилищный суп

Сарай выскользнула из липкой мокрой сорочки и позволила ей приземлиться на пол гардеробной. Сбившийся в кучу серый шелк на голубом металлическом полу. Голубые пальцы, голубые ноги, голубое отражение в голубом зеркале, которое было сделано не из стекла, а снова из мезартиума, отполированного до блеска. Единственное, что не было голубым, это ее волосы – рыжевато-коричневые, как корица – и белки глаз. Зубы тоже, если бы она улыбалась, но не сегодня.

«Мы все равно не доживем до того дня, когда они закончатся», – сказала Руби.

Сарай окинула взглядом ряд сорочек, висевших на тонких крючках из мезартиума. Их было так много, и все красивые. Да, это нижнее белье, но они с Руби и Спэрроу предпочитали его альтернативе: платьям.

Единственная одежда в цитадели, которая у них была или когда-либо будет – как и единственная жизнь, которая у них была или когда-либо будет, – наряды мертвых богинь.

По размерам гардеробную превосходила разве что гостиная. Платьев были десятки – все они слишком роскошные и слишком пугающие. Атласные, бархатные и тесные наряды, украшенные драгоценными камнями или отделанные мехами с головами зверей с оскалом и стеклянными глазами. У одного платья юбка была в форме клетки, вырезанной из китовой кости, у другого подол сшит из сотен крыльев голубок. Лиф из чистого сусального золота напоминал панцирь жука, а широкий воротник был сделан из хребтов ядовитых рыб с крошечными зубками, вшитыми в узор как жемчужины. Там были головные уборы и вуали, корсеты с кинжалами, спрятанными в шнуровке, и элегантные плащи, а также высокие сапоги на каблуках, высеченных из эбенового дерева и коралла. Все это выглядело безвкусным, тяжелым и жестоким. Для Сарай это была одежда монстра, который пытался выдать себя за человека.

Что ушло недалеко от истины. Монстром являлась Изагол – богиня отчаяния.

Ее мать, погибшая пятнадцать лет назад.

У Сарай было много воспоминаний об Изагол, но ни одно из них не принадлежало ей. Она была слишком маленькой – всего два года отроду, когда это случилось. Это. Резня. Блеск клинков и лужи крови. Конец одного мира и начало другого. Ее воспоминания о матери были вторичными, заимствованными у людей, которых она посещала по ночам. В одних богиня была жива, в других уже мертва. Ее убили в переливчатом зеленом платье, украшенном нефритом и крыльями жуков. Сарай настолько походила на эту женщину, что образ ее трупа служил пророчеством собственной смерти. Во всем, кроме черной полосы, которую Изагол рисовала поперек глаз, от виска до виска, словно тонкую маску.

Сарай изучала полку с мамиными красками и духами. Горшочек с ламповой сажей стоял на месте, нетронутый за все это время. Сарай им не пользовалась. У нее не было желания еще больше напоминать богиню отчаяния.

Она сосредоточилась на сорочках. Нужно одеться. Белый шелк, или алый, или черный с бордовой отделкой. Золотой, или изумрудный, или розовый, как рассветное небо. В ее голове звучало эхо слов Руби – «мы все равно не доживем», – и, глядя на ряды сорочек, Сарай видела две возможные концовки.

В одной ее убивали, и одежда так и оставалась неношеной. Люди сжигали или разрывали ее в клочья, как саму девушку. В другой она продолжала жить и с годами износила все наряды. Призраки стирали их и вешали на место, а она носила их снова и снова, пока в конце концов в них и не состарилась.

Все это казалось таким надуманным – мысль о старении, – что пришлось признать: она питала не больше надежд на будущее, чем Руби.

Озарение было жестоким.

Сарай выбрала черную сорочку, соответствующую ее настроению, и вернулась в галерею на ужин. Руби вышла из своей гардеробной, одетая в такую тонкую сорочку, что с тем же успехом могла остаться голой. На кончиках ее пальцев плясали огненные язычки. Ферал склонился над большим томиком символов и полностью игнорировал девушку.

– Где Минья и Спэрроу? – спросила их Сарай.

– Спэрроу еще в саду, дуется из-за чего-то, – ответила Руби, ее самолюбование ясно показывало, что она в душе не понимала, в чем же дело. – Минья так и не появлялась.

Это заставило Сарай призадуматься. Обычно Минья накидывалась на нее, как только она выходила из комнаты. «Расскажи мне что-нибудь мерзкое, – требовала девочка с горящими глазами, с нетерпением желая услышать о ее ночи. – Ты довела кого-нибудь до слез? Ты заставила их кричать?» На протяжении многих лет Сарай с радостью делилась с ней всеми подробностями.

Но это в прошлом.

– Я позову Спэрроу, – сказала она.

Сад – это широкая терраса, простирающаяся вдоль всей цитадели. С одной стороны она примыкала к высокому мощному телу сооружения, а с другой ниспадала в резкий обрыв, огражденный лишь балюстрадой, достающей до бедер. Раньше он был ухоженным, но теперь совсем одичал. Кустарники, некогда бывшие четкими фигурами, разрослись в большие косматые деревья, а беседки из цветущих лоз вышли за берега, чтобы взобраться по стенам и колоннам, свисая завесой с перил. Природа процветала, но не сама по себе. Не в таком неестественном месте. Лишь благодаря Спэрроу она продолжала развиваться.

Сарай обнаружила ее за сбором цветов анадны. Анадна была священным цветком Леты – богини забвения. Если его перегнать, то получится люлька – зелье, которое пила Сарай, чтобы не мечтать во сне.

– Спасибо, – сказала она.

Спэрроу подняла голову и улыбнулась:

– О, да не за что. Старшая Эллен сказала, что пришло время для новой партии. – Она ссыпала горсть цветов в миску и вытерла пыльцу с ладони. – Мне просто хочется, чтобы ты в них не нуждалась, Сарай. Я хотела бы, чтобы ты могла мечтать.

Как и Сарай, но она не могла, и мечты об этом не помогут.

– Может, у меня и нет своих сновидений, – начала она, словно это едва ли имело значение, – но есть чужие.

– Это не одно и то же. Это все равно что читать тысячу дневников, вместо того чтобы вести свой.

– Тысячу? – переспросила Сарай. – Скорее сотню тысяч. – Что было близко к численности населения Плача.

– Так много!.. – восхищенно прошептала Спэрроу. – Как ты в них не путаешься?

Девушка пожала плечами:

– Не знаю, но за четыре тысячи ночей можно многому научиться.

– Четыре тысячи! Неужели мы так долго живем?

– Больше, глупенькая.

– Куда уходят дни? – В тонкой улыбке Спэрроу крылась такая сладость. Такая же сладкая, как аромат в саду, и такая же нежная. Сарай невольно подумала – до чего же подруге подходит ее дар. Орхидейная ведьма, как они ее прозвали. Спэрроу чувствовала пульсацию жизни в растениях и выхаживала их, чтобы заставить расти. Она, как подумала Сарай, весна, олицетворенная в человеке.

Дар Руби тоже воплощал ее натуру: горящий как маяк костер; как лесной пожар, вышедший из-под контроля. А Минья с Фералом – подходили ли им их таланты? Сарай не нравилась эта мысль: ведь если их дары действительно говорили о некоей существенной правде об их душах, то что же ее дар говорил о ней?

– Я просто подумала, – продолжила Спэрроу, – как наша жизнь наяву похожа на цитадель. Замкнутая. В закрытом помещении, без неба. Но сон – он как сад. Можно выйти из своей темницы и почувствовать вокруг себя небо. Во сне можно оказаться где угодно. Можно быть свободным. Ты тоже этого заслуживаешь, Сарай.

– Если цитадель наша темница, то и наше прибежище. – Она оторвала белый цветок от стебля и уронила его в миску Спэрроу. – Так же обстоят дела с люлькой. – Пусть для нее сон и был серой пустошью, она знала, что скрывалось за безопасным кругом люльки, и радовалась серости. – Кроме того, мои сны не похожи на сад.

Она пыталась не завидовать снам Спэрроу – или ее дару, который был простым и прекрасным – в отличие от ее.

– Может, однажды они им и станут, – предположила Спэрроу.

– Возможно, – не стала спорить Сарай, и еще никогда надежда не казалась ей такой ложью. – Пошли ужинать, – сказала она, и обе девушки пошли внутрь.

– Добрый вечер, дети, – поприветствовала их Младшая Эллен, вынося из кухни супницу. Как и Старшая Эллен, Младшая была с ними с самого начала. Она тоже работала в яслях цитадели, и поскольку Эллен было две, их требовалось как-то различать. Одна была больше по размеру и статусу, и сам Скатис – бог монстров и верховный лорд Мезартима – окрестил их Старшей и Младшей.

Когда перед Руби поставили ужин, она горько вздохнула:

– Кимрильский суп. Опять! – Она набрала ложку и позволила ей по капле вылиться обратно в миску. Суп был бежевым и жидким, как сточная вода. – Знаете что? Это чистилищный суп! – Повернулась к Спэрроу и спросила: – Ты не могла бы вырастить нам что-то новое?

– Конечно могла бы, – ответила та с едкостью в голосе, которой не было, когда она общалась с Сарай, – если бы мой талант заключался в том, чтобы создавать семена из воздуха. – Девушка изящно глотнула супа с ложки. – Но увы.

Спэрроу могла выращивать, но ей нужно с чего-то начинать. Большую часть времени сад цитадели был декоративным – полным экзотических цветов и с небольшим количеством чего-либо съедобного. Им повезло, что некий старый садовник сделал небольшой огород с травами, свежей зеленью и несколькими овощами, и очень повезло, что их редкая гостья – белая птица по кличке Привидение, которую нарекли за привычку испаряться в воздухе, – сочла нужным однажды подбросить в сад несколько клубней кимрила, иначе они бы давно умерли с голоду. Кимрил легко выращивать, и он довольно питателен, хоть и безвкусен. С тех пор он стал основным продуктом их скучной диеты. Сарай гадала, знала ли птица, что спасла пятерку голубых чудовищ, или же то была простая случайность? Больше она ничего не приносила, так что второй вариант казался более вероятным.

Спэрроу выращивала их пищу. Ферал наполнял дождевые бочки. Руби тоже не отлынивала. У них не было топлива, поэтому горела она сама. Создавала огонь, на котором готовились их трапезы, подогревала воду в ванне. А Минья – что ж, на ее ответственности были призраки, которые выполняли большую часть работы по хозяйству. Сарай единственная, кто не принимал участия в повседневных задачах.

«Чистилищный суп», – подумала она, помешивая его ложкой. Простейшее блюдо, какое только можно придумать, поданное в лучшем фарфоре и на элегантном подносе из чеканного серебра. Ее кубок, тоже из чеканного серебра, был сделан в виде извилистых ветвей мирантина. Давным-давно из этих кубков боги пили вино. Теперь же в них наливали только дождевую воду.

Давным-давно жили боги. А теперь остались только дети, расхаживающие в нижнем белье своих мертвых родителей.

– Я так больше не могу! – выпалила Руби, бросая ложку в суп и забрызгивая стол и свою новую сорочку. – Я отказываюсь делать еще хоть один глоток этой безвкусной жижи!

– Обязательно так драматизировать? – спросил Ферал, отложив ложку, чтобы пить прямо из миски. – Он не настолько ужасен. По крайней мере, у нас еще осталась соль в кладовке. Представь, что будет, когда она закончится.

– Я и не говорила, что он ужасен, – ответила Руби. – Будь он ужасным, я бы не назвала его «чистилищным супом», верно? Это был бы «адский суп»! Что было бы куда интереснее.

– Угу, – кивнула Спэрроу. – Так же, как страдать от вечных пыток демонов «интереснее», чем не страдать от вечных пыток демонов.

Далее началась дискуссия о достоинствах «интересного». Руби утверждала, что оно всегда того стоит, даже если за этим следует опасность и неминуемая гибель.

– Чистилище – это нечто большее, чем просто отсутствие пыток, – спорила она. – Это отсутствие всего! Может, вас и не пытают, но и не доставляют удовольствия.

– Удовольствия? – брови Спэрроу взмыли вверх. – И как мы пришли к этому?

– Разве ты не хочешь получать удовольствие? – Глаза Руби блеснули красным, уголки губ хитро изогнулись. В ее словах слышалась такая тоска, такой голод. – Разве ты не хочешь прятаться с кем-нибудь от чужих глаз и заниматься всяким?

Спэрроу покраснела, в ее голубые щеки проникла розовая теплота и придала им фиолетовый оттенок. Она покосилась на Ферала, но тот не заметил. Он смотрел на Руби.

– Даже не мечтай, – сухо отрезал он. – Для одного дня ты достаточно меня развратила.

Девушка закатила глаза:

– Ой, я тебя умоляю! Уж этот эксперимент я повторять не собираюсь. Ты отвратительно целуешься.

– Я?! – негодующе воскликнул он. – Это все ты! Я даже ничего не делал…

– В том-то и беда! Ты должен что-то делать! Это тебе не лицевой паралич. Это поцелуй…

– Скорее утопление. Я даже не подозревал, что человек может вырабатывать столько слюны…

– Ох, мои милые гадючки, – раздался успокаивающий голос Старшей Эллен, впорхнувшей в помещение. Ее голос парил, а она парила следом. Женщина не касалась пола. Не тратила сил на иллюзию ходьбы. Больше, чем любой другой призрак, Старшая Эллен давно избавилась от всяческих притворств смертности.

Призраки не подчинялись тем же законам, что и живущие. Если они выглядели так же, как при жизни, то лишь по собственному желанию: либо верили, что они и без того идеальны, либо же боялись потерять последнюю связь с реальностью в виде собственного знакомого лица, или – как в случае с лакеем Кэмом – им попросту не приходило в голову менять обличье. Но это случалось довольно редко. Большинство из них со временем вносили хотя бы небольшие изменения в свои фантомные формы. Младшая Эллен, к примеру, при жизни была одноглазой (второго глаза ее лишила богиня в дурном настроении). Но при смерти она вернула его, а также увеличила себе оба глаза и сделала гуще ресницы.

Но истинным мастером посмертного превращения была Старшая Эллен. Ее воображение – орудие чудес, и с помощью призрачного образа она выражала свое вечно меняющееся и удивительное внутреннее «я».

Этим вечером она надела венец из гнезда с элегантной зеленой птичкой внутри, выдающей разные трели. Всего лишь иллюзия – но она была идеальна. Лицо женщины осталось более или менее прежним, лицом матроны: высокие скулы, розовые круглые щеки – «щечки счастья», как называла их Сарай, – но на месте белых как вата волос были листья, колыхающиеся позади нее словно на ветру. Она поставила на стол корзинку с печеньем из кимрильской муки – таким же безвкусным, как суп.

– Хватит тявкать и рычать, – упрекнула она. – Что вы там говорили о поцелуях?

– Да ничего, – ответил Ферал. – Руби пыталась утопить меня в слюне, вот и все. Если подумать… кто-нибудь из вас видел Кэма в последнее время? Он же не умер где-то в луже слюны, правда?

– Ну, он определенно умер, – подметила Сарай. – За слюну не ручаюсь.

– Наверное, он где-то прячется, – вмешалась Спэрроу. – Или молит Минью освободить его от этих мук.

Руби оставалась невозмутимой:

– Говорите что хотите. Ему понравилось. Могу поспорить, что сейчас он сочиняет об этом стихи.

Сарай тихо фыркнула. Старшая Эллен вздохнула:

– Эти губки доведут тебя до беды, мой яркий огонек.

– Уж надеюсь.

– А где Минья? – спросила женщина, глянув на пустой стул девочки.

– Я думала, она с тобой, – ответила Сарай.

Та покачала головой:

– Я ее сегодня не видела.

– Я заходила к ней в комнату, – вставила Руби. – Там ее тоже не было.

Все переглянулись. Вряд ли в цитадели можно было пропасть без вести – разве что спрыгнуть с террасы, но из них пятерых Минья бы сделала это в последнюю очередь.

– Так где же она? – задумалась Спэрроу.

– В последнее время я ее редко вижу, – отозвался Ферал. – Интересно, где она проводит время…

– Меня ищете? – раздался голосок позади них. Голосок детский, звонкий, как колокольчик, и сладкий, как сахарная глазурь.

Сарай обернулась и увидела Минью в дверном проеме. С виду шестилетняя девочка, она была неряшливой, круглолицей и тощей. Ее большие глаза блестели, как могут блестеть только у детей или спектралов, но отнюдь не невинно.

– Где ты была? – спросила Старшая Эллен.

– Заводила новых друзей. А что, я опоздала на ужин? Что на этот раз? Только не суп.

– Я так и сказала, – задрала нос Руби.

Минья подошла ближе, и всем сразу стало ясно, кто подразумевался под «новыми друзьями».

За ней будто ручной питомец следовал призрак. Умер он недавно, на его лице было написано потрясение, и Сарай почувствовала комок в горле. Только не еще один…

Он шел за Миньей по пятам – зажато, словно борясь с принуждением. Может напрягаться сколько влезет. Теперь призрак в ее власти, и сколько бы сил он ни прилагал, это не вернет ему свободу. В этом дар Миньи. Она вылавливала духов из воздуха и заставляла их служить ей. Посему цитадель полнилась мертвецами: дюжиной слуг, удовлетворявших потребности пятерых детей, которые уже давно не были детьми.

У нее не было прозвища, как у Ферала (Облачный вор), Руби (Костер) и Спэрроу (Орхидейная ведьма). У Сарай тоже была кличка, но Минья была просто Миньей, или же «госпожой» – для призраков, чью волю она держала в ежовых рукавицах.

Необычайный дар. После смерти души становились невидимыми, бесплотными и эфемерными, задерживаясь максимум на пару дней между смертью и исчезновением, во время которых они могли лишь цепляться за свое тело или беспомощно парить вверх, к своему концу – если только их не ловила Минья. С помощью ее дара они становились плотными – из субстанции и материи, если не из плоти и крови. Они могли работать руками, целоваться, говорить, танцевать, любить, ненавидеть, готовить, учить, щекотать и даже убаюкивать детей на ночь – но только если Минья им позволяла. Они полностью находились под ее контролем.

Этот оказался юношей. Он все еще оставался в своем мирском облике. Сарай его знала. А как же иначе? Она знала народ Плача лучше, чем кого-либо, включая их лидеров и жриц. Они – ее темные творения. Они – ее ночи. Рано или поздно они все умрут и будут уповать на милость Миньи, но пока они живы – значение имела лишь милость Сарай.

– Представься, – приказала Минья призраку.

Тот сцепил зубы, пытаясь проглотить свое имя. Продержался четыре-пять секунд. Вид у него при этом был усталый, но решительный. Парень не понимал, что Минья просто играла с ним. Она оставляла ему достаточно свободы, чтобы он поверил, будто может ей противостоять. Это жестоко. Все равно что открыть птице клетку, как бы выпуская ее на волю, в то время как ее лапка привязана веревкой, а свобода – всего лишь иллюзия. Минья управляла дюжиной призраков одновременно, даже во сне. Ее власть над ними была безгранична. Если она захочет, чтобы он представился – он представится. Если захочет, чтобы он пел – он споет. В данный момент она развлекала себя тем, что давала ему поверить, будто он может ей перечить.

Сарай ничего не сказала. Она не могла ему помочь. Даже хотеть помочь не должна. Он бы убил ее без раздумий, и других тоже. Будь он жив – разорвал бы их на части голыми руками.

Но она не могла его в этом винить.

Наконец Минья сорвала его имя с уст.

– Ари-Эйл! – ахнул он.

– Ты молод, – заметила Руби, разглядывая его с необычайным интересом. – Как ты умер? Тебя кто-то убил? – спросила она тем же тоном, каким спрашивают о здоровье товарища.

Он уставился на них в первобытном ужасе, взгляд перебегал от Руби к Фералу и Спэрроу, пытаясь осмыслить вид их голубой кожи.

Голубой. Голубой – как тирания, рабство и монстры на улицах. На долгое трепетное мгновение его взгляд остановился на Сарай, и она поняла, кого он увидел: Изагол Ужасную, воскресшую из мертвых. Но Сарай выглядела слишком юной и голой без черной полосы, нанесенной на глаза. Она не Изагол. Девушка наблюдала, как его озаряет: чтó она, если не кто. Чтó все они такое.

– Божьи отпрыски… – прошептал он, и Сарай так сильно ощутила его отвращение, словно оно тоже обрело сущность благодаря дару Миньи. От него воздух стал скользким. Вонючим. Юноша помотал головой и зажмурился, будто это могло стереть их существование. По крайней мере, это послужило им подтверждением. Каждый новый призрак, отступающий от шока при виде них, доказывал, что Правило не нарушено.

Правило – одно-единственное. Добровольное, в своей простоте оно содержало бесчисленные запреты. Проживи они хоть тысячу лет, все равно бы открывали все новые и новые вещи, которые им нельзя делать.

Никаких признаков жизни.

Вот и все: трехсловная мантра, управлявшая их существованием. Им нельзя подавать никаких признаков жизни. Цитадель должна казаться покинутой, во что бы то ни стало. Они обязаны скрываться и не давать людям ни намека на то, что они там, или же, как бы немыслимо это ни звучало, пять чудовищ пережили Резню и влачили свое существование в цитадели на протяжении пятнадцати лет.

По реакции призрака они поняли, что все в порядке. Их жизнь все еще в секрете: плоды убоя, просочившиеся сквозь окровавленные пальцы.

– Вы же мертвы, – чуть ли не взмолился призрак, надеясь, что это правда. – Мы вас убили.

– Да, насчет этого… – начала Руби.

Минья потянула призрака за невидимый поводок, и он рухнул на колени.

– Мы не мертвы, – сказала она. – В отличие от тебя.

Должно быть, он уже догадался, но слова подействовали как удар под дых. Парень вертел головой, осматривая место, которое было ему известно по худшим кошмарам.

– Это ад? – хрипло спросил он.

Руби рассмеялась:

– Если бы! Добро пожаловать в чистилище. Супчик будешь?

14. Прекрасная и кишащая монстрами

Лазло крепко сжал копье и медленно пошел по песчаной пустыне – Руза слева от него, Цара справа. Тизерканцы тоже взялись за копья, но, несмотря на то что Руза учил его метать, Лазло до сих пор чувствовал себя самозванцем.

– Если дойдет до дела, от меня помощи не ждите, – предупредил он, прежде чем они отправились на охоту.

Существа, которых они искали, будто сошли со страниц сказок. Он даже представить себе не мог, что они реальны, и уж тем более – что однажды будет охотиться на одного из них.

– Не стоит недооценивать себя, фаранджи, – ответил Руза убедительным тоном. – Я всегда могу запихнуть тебя ему в глотку и сбежать. Таким образом ты спасешь мне жизнь, и я никогда этого не забуду.

– Миленько. Подобный героизм и вдохновил меня на игру в тизерканца в детстве.

– До этого не дойдет, – вмешалась Цара, пихнув локтем Рузу. – Мы просто насадим его на копья. Нельзя оценить тривахнида по достоинству, пока не встретишься с ним лицом к лицу. Точка.

Просто проткнем его. Проткнем монстра. А потом что?

– Узрите же пустынный кошмар, – сказал Эрил-Фейн, когда одобрил их «экскурсию». Караван сменил курс, чтобы обойти тварь стороной, но Руза настроился показать Лазло самых отвратительных обитателей Эльмуталет. Тривахниды – хищные животные-невидимки. Они закапывались в песок и выжидали, иногда даже годами, когда им попадется добыча. Опасность они представляли только в том случае, если тебе выпало несчастье наступить на одного из них. Но благодаря соколам каравана, они в точности знали, где находится зверь.

Одна из птиц летала низко над землей, описывая круги на месте, где лежал закопанный тривахнид. Караваны всегда использовали соколов и специально обученных птиц, которые могли учуять смрад этих созданий и избежать их, – а периодически и поохотиться, как сейчас, хоть и без смертельных намерений. Они находились всего в двадцати ярдах от чудища, и затылок Лазло начало покалывать. Он еще никогда никого не выслеживал.

– Он знает, что мы близко, – зловеще прошептал Руза. – Чувствует вибрации от наших шагов. Должно быть, уже предвкушает. Его пасть наполняется желудочным соком – горячим и пузырчатым. Если он сожрет тебя, это будет все равно что окунуться в ванну. Только очень мерзкую ванну.

Он был самым юным из тизерканцев, всего восемнадцать лет, и первый поприветствовал Лазло в их рядах. Не то чтобы кто-то из них был ему не рад – просто Руза, по натуре неусидчивый и постоянно стремившийся чем-то себя занять – чаще всего шутками над другими, – поставил перед собой цель обучить Лазло таким базовым навыкам, как езда верхом, метание копья и ругательства. Из него вышел прекрасный учитель по языку, в основном потому, что он очень много болтал, но при этом ненадежный: Лазло это понял довольно быстро, когда спросил Азарин, заместительницу Эрил-Фейна «Могу ли я помочь вам с этим?» – что, как оказалось, значило «Хотите понюхать мои подмышки?»

Она отказалась.

Это было раньше. Его язык стал достаточно хорош, чтобы отличить розыгрыш от правды.

А это происходило постоянно.

– Тихо! – рявкнула Цара. – Наблюдайте за песком.

Лазло послушался. Сокол прочертил круг своей тенью, но юноша не увидел ни намека на закопанное чудовище. Песок внутри круга ничем не отличался от песка в любом другом месте.

Цара резко остановилась.

– Не желаешь ли удостоиться этой чести? – спросила она. Девушка тоже была одной из юных воительниц. Лицо гладкое и бронзовое, нос величественный и с высокой переносицей, правую бровь рассекает шрам. Голову она обрила, оставив полоски в три сантиметра вдоль центра скальпа; их она отрастила и сплела в косу.

– Чести? – спросил Лазло.

Она вручила ему камешек:

– Просто кинь в него.

В одной руке Лазло держал копье, в другой – камень. Он уставился на песчаный участок и тень птицы, наматывающей круги. Затем сделал глубокий вдох и… кинул камень. Тот дугой пролетел по воздуху. И… что ж, Лазло понимал: что-то произойдет. Даже ожидал, что это будет что-то чудовищное. Но, наверное, нельзя морально подготовиться к встрече со своим первым монстром. Как только камешек коснулся поверхности песка, пустыня взорвалась.

Песок полетел в разные стороны. Он жалил лицо и попадал в глаза, от чего существо, возникшее перед ним, поначалу казалось просто крупным ощетинившимся пятном. Лазло отпрыгнул, крепко вцепившись в тяжелое копье, умудрился запутаться в собственных ногах и шмякнулся на зад. А вот Руза и Цара не упали и даже копьями не замахнулись. Юноша отметил их спокойный вид, вытер песок и уставился на монстра во все глаза.

Чудище походило на огромного паука, подумал Лазло – его разум пытался подобрать сравнение, которое помогло бы ему обрести смысл. Но смысла в нем не было. Может, толстое вздутое брюхо, из которого росли лапы, и напоминало паука, но пропорции были неправильными. Слишком короткие лапы никак не могли поднять тушу зверя. И тут Лазло понял, что это вовсе не лапы. Это хелицеры.

Ротовые придатки.

Они извивались во все стороны – дюжина черных щетинистых отростков размером примерно с его руку и с клешнями, чтобы хватать добычу и тащить ее… к пасти.

Лазло не мог сказать, как глубоко закопано тело тривахнида, но то, что он видел, почти полностью состояло из рта. У него даже глаз не было – просто гигантский пульсирующий сфинктер: зияющий, зубчатый, горячий и красный. Хелицеры корчились в поисках добычи, и пасть-сфинктер сжалась, зубы развелись и сомкнулись в жажде поскорее во что-нибудь впиться. Ничего не найдя, монстр выдохнул поток жаркого воздуха с вкраплениями чего-то мерзкого – желудочного сока, о котором упоминал Руза?

И вправду как «очень мерзкая ванна». Лазло задумался, сколько же путешественников, переходивших пустыню без помощи охотничьих соколов, закончили свои поиски между этими челюстями. «Природная ловушка для дуралеев», как назвал их Руза. Они оставили нетронутое чудище дожидаться следующей волны странников-фаранджей, которым хватит глупости пытаться пересечь Эльмуталет.

Ребята вернулись к каравану, разбившему лагерь.

– Ну что? – поинтересовался Эрил-Фейн. – Как впечатления от тривахнидов?

– Мне нужно внести изменения в свой список способов, которыми я не хочу умереть, – ответил Лазло.

Воин рассмеялся:

– В точку. Знаешь, мы могли бы отправиться на запад раньше, но за последние двести лет никто не тренировал соколов. Мы решили подождать, пока это искусство не освоится заново.

– Мудрое решение, – кивнул Лазло. Двести лет. Первая загадка Плача, открывшая его разум как дверь. «Мой город стал потерянным для всего мира, а мир – потерянным для нас», – сказал Эрил-Фейн в Зосме. С тех пор Лазло ежедневно проводил время в его компании, но не приблизился к разгадке того, что все это значило.

Но скоро…

Завтра.

– Пойду расставлю туманные сетки, – сказал он.

– В этом нет необходимости, – заверил Эрил-Фейн. Он гладил своего спектрала Сирангелиса. – У нас хватит воды на завтра.

Сети предназначались для сбора конденсата из прохладного ночного воздуха и являлись важным дополнительным источником воды в Эльмуталет. Но это последняя ночь их путешествия, и воды в бурдюках хватит, чтобы дойти до места назначения. Лазло пожал плечами.

– Нет ничего лучше свежесобранного тумана, – ответил он и все-таки пошел расставлять сети.

Вода в бурдюках несвежая, ей уже два месяца, и кроме того, он привык к труду, включающему в себя молоток из железного дерева и вбивание колышков глубоко в песок. Это помогало размяться после долгого дня в седле, и хотя ему было стыдно это признать, Лазло нравилось, как изменилось его тело. Когда он снимал свой белый чалнот, чтобы помыться – насколько вообще можно помыться в пустыне, оттирая кожу смесью песка и измельченного корня негау, – то обнаруживал под ним твердость и рельеф, которых не было раньше.

Даже его руки в последнее время казались чужими. Прежде у него была одна мозоль – от пера. Теперь его ладони огрубели, а кожа стала такой же коричневой, как лицо. Его серые глаза выглядели значительно светлее на фоне загорелой кожи, а месяцы в погоне за солнцем наградили не только морщинками. Они изменили форму его глаз, которые постоянно щурились от света, и линию бровей, сдвинув их ближе к переносице и соединив черные полосы в одну хмурую бровь. Эти небольшие изменения привнесли неоправданную трансформацию, заменив выражение мечтательной неопределенности хищной напряженностью.

Вот на что способны полгода с горизонтами.

Лазло знал, что теперь он мало похож на младшего библиотекаря, уехавшего из Зосмы с тизерканцами шесть месяцев назад. Более того, когда все делегаты собрались в Алконости, чтобы вместе пересечь пустыню, Тион Ниро его даже не узнал.

К тому моменту с их последней встречи прошло четыре месяца, и, к удивлению Лазло, Золотой крестник несколько раз проходил мимо него в караван-сарае, прежде чем понять, с очевидным изумлением, кто это такой.

С длинными темными волосами и в белом чалноте с капюшоном, разъезжая на спектрале как щеголь и говоря на языке невиданного города словно его хриплый голос был создан для этого, Лазло почти мог сойти за одного из тизерканцев. Было трудно поверить, что это тот же несчастный мечтатель, который врезался в стены, когда читал.

Горизонты вместо книг. Езда верхом вместо чтения. Здесь жизнь другая, но не подумайте: Лазло оставался тем же мечтателем, что и всегда, если не больше. Может, он и оставил книги в прошлом, но все истории повез с собой – из залитых сиянием сфер закутков библиотеки в куда более подходящие для них пейзажи.

Как этот, к примеру.

Юноша расправил сеть и посмотрел сквозь нее на Пик. Поначалу Лазло думал, что это мираж. Посредине Эльмуталет, насколько хватало глаз, небеса встречались с землей в непрерывном круге, плоском и невыразительном. Путешествовать по пустыне день за днем на протяжении недель, чтобы разбивать и собирать лагерь на закате и рассвете со стабильностью, которая объединяла все дни в один, – вера в то, что когда-нибудь это закончится, бросала вызов разуму. Когда вдалеке замерцали первые блики, он подумал, что это иллюзия – как озера, исчезавшие при приближении, – но на этот раз ничего не исчезло. За последние несколько дней оно выросло из бледной черты на горизонте в… ну, в Пик, чем бы он ни был.

Он формировал восточный край Эльмуталет, и другие фаранджи предпочитали называть его горным хребтом, но он не походил на горный хребет. Ему не хватало вершин. Все сооружение – своего рода огромная насыпь – было белым, от серовато-коричневого песка до голубого неба. Оно выглядело как молочный кристалл или же, например, айсберг.

Или… оно выглядело как в мифах.

– Почти на месте. Не могу поверить.

Это подала голос Каликста. Одна из фаранджей. Поравнявшись с Лазло, она сняла с себя капюшон чалнота, открыв маленькую красивую голову. Когда Лазло увидел впервые, ее голова была лысой и овальной, как яйцо – насильно побрили, как когда-то и его, и столь же неаккуратно, – но теперь волосы отрастали. Они были каштановыми и пушистыми, словно новое оперение. Синяки девушки давно прошли, но на щиколотках и запястьях до сих пор виднелись шрамы от кандалов, стиравших кожу до мяса.

Каликста не только первая девушка, которую Лазло считал подругой, но и первая знакомая преступница.

– Завтра к этому времени… – ответил он. Мысль не нуждалась в окончании. Ожидание было ощутимо. Завтра к этому времени они прибудут на место. Поднимутся по единственной тропинке, идущей через Форт Мисрах на вершину Пика, и впервые взглянут на то, что находится за ним.

Плач.

– Последний шанс выдвинуть свою теорию, – предупредила Каликста. В ее руках была потрепанная записная книжка. Она подняла ее и замахала страницами, как бабочка крыльями.

– А ты не из тех, кто сдается.

– Мне часто это говорят. Слушай, осталась последняя страница, – она показала на книжку. – Я сохранила ее специально для тебя.

– Зря.

– А вот и не зря! Даже не думай, что я позволю тебе дойти до Пика, не рассказав хотя бы одну.

Одну теорию.

Когда делегаты встретились в Алконости, то предположили, что их наконец-то просветят о причинах этого путешествия. Какого характера «проблема» Плача? Ведь они заслужили хотя бы это, проделав такой путь! И когда Эрил-Фейн встал во главе стола, за которым они впервые вместе трапезничали, все притихли в ожидании информации, воспринимаемой ими как данность. Следующим утром они выступят в великую и ужасную Эльмуталет. Вполне справедливо, что они хотят знать зачем – и желательно, пока еще можно вернуться назад.

– За время вашего пребывания среди нас, – начал Эрил-Фейн, – вас попросят поверить в вещи, которые на данный момент вы не сможете принять за чистую монету. Вы рациональные люди, которые верят только в то, что могут увидеть и доказать. Если расскажу вам сейчас, то ничего не добьюсь. Напротив. Вскоре вы обнаружите, что безжалостная пустота Эльмуталет усиливает работу мозга. Я бы предпочел, чтобы она усилила ваше любопытство, а не скептицизм.

Другими словами: это сюрприз.

И посему они двинулись в путь в неведении, но не без недовольства и большой доли спекуляций. Переход через пустыню оказался не из легких: мрачный, однообразный, физически и психологически изнурительный. Кошелек с теориями был идеей Каликсты, и довольной хорошей. Лазло видел, как это пробудило в других искру жизни – своеобразная игра, да еще и с наградой. Делу помогало и то, что им нравилось себя слушать, а игра давала повод разговориться. Правила просты: высказываешь свои догадки относительно проблемы, а Каликста записывает их в книжечку. Догадок может быть много, но каждая стоит десять серебреников, запущенных в кошелек, который на деле был потрепанным мешочком из старой зеленой парчи, скрепленным безвкусной брошью. Каликста сказала, что он принадлежал ее бабушке, но она также говорила, что родилась в семье наемных убийц – или в семье акробатов, в зависимости от ее настроения, – так что было сложно понять, чему верить.

Когда они дойдут до Плача и им откроют правду, тот, кто подобрался к ней ближе всех, выиграет кошелек – в котором уже лежало около пяти сотен серебреников, отчего он рвался по протертым зеленым швам.

Лазло не выдвигал своих теорий.

– Наверняка все идеи уже заняты, – сказал он.

– Ну, все скучные идеи – да, заняты. Если я услышу хотя бы еще одну из мужественных вариаций теории покорения, то убью себя. Но ты способен на большее. Я уверена. Ты сказочник! Придумай что-нибудь дикое и невероятное, – взмолилась она. – Что-то прекрасное и кишащее монстрами.

– Прекрасное и кишащее монстрами?

– Таков состав лучших сказок.

Лазло не мог с этим поспорить. Он поправил сеть напоследок и повернулся обратно к лагерю.

– Но это не состязание по сказкам.

Каликста подошла к нему.

– А что же еще? Это состязание по правдивой сказке, а мне кажется, что правда гораздо удивительнее, чем способны придумать эти ребята.

Она пренебрежительно махнула книжкой в сторону центра лагеря, где собрались остальные фаранджи, ожидая, когда им приготовят ужин. Они с самого начала выбрали для себя роль гостей – большинство из них, по крайней мере – и мирно стояли в сторонке, сложа руки, пока караванщики и тизерканцы – и Лазло – выполняли всю работу. Они уже накинули на свои легкие чалноты тяжелые шерстяные покрывала, защищаясь от вечернего холода – доказательство, что ни один джоуль энергии не был преобразован в тепло при помощи честной работы. С их капюшонами и бесцельными блужданиями по округе эти люди напоминали кучку привидений, взявших перерыв на кофе.

– Может, и нет, – допустил Лазло.

– Решение за тобой, – сказала Каликста. – Но тебе обязательно придет в голову что-нибудь странное. Любая твоя идея – странная [2]. Понял хохму?

Лазло не мог сдержать смеха. Обычно шутки над его фамилией были куда менее добродушными.

– Я не член делегации, – напомнил он. Кто же он? Сказочник, секретарь и ответственный за причудливые задачи – не тизерканец, не делегат, просто кто-то, присоединившийся к путешествию мечты.

– Но ты фаранджи! – возразила девушка. И это правда, хоть Лазло и отличался от всех остальных. В конце концов, он въезжал в их города на спектрале, и большинство из людей полагали, что он из Плача – по крайней мере до тех пор, пока Тион Ниро не вывел их из заблуждения.

«Он просто крестьянский сирота из Зосмы», – говорил алхимик, чтобы они ни в коем случае не искусились проявить к Лазло что-то наподобие уважения.

– Даже если я выиграю, остальные просто скажут, что я узнал ответ от Эрил-Фейна.

– Мне плевать, что они скажут. Это моя игра. Я выбираю победителя, и я тебе верю.

Юноша удивился, почувствовав силу своей благодарности – до чего приятно, когда тебе верят, даже если это расхитительница гробниц из семьи наемных убийц. Особенно – когда это расхитительница гробниц из семьи наемных убийц (или акробатов, в зависимости от настроения).

Как и он, Каликста отличалась от остальных. Но она была членом делегации. Самым загадочным, пожалуй, и самым неожиданным. Девушка даже для Эрил-Фейна оказалась сюрпризом, который отправился в Сиризу за строителем, а не за акробаткой.

Это был их первый пункт после Зосмы, и потому первым опытом Лазло в качестве секретаря Богоубийцы стал наем Эблиза Тода – архитектора Небесного Шпиля, самого высокого здания в мире. Оно действительно поражало воображение. Снаружи выглядело как гигантская вытянутая морская ракушка или рог единорога, пробившийся из-под земли. Говорили, что оно тянулось вверх на двести метров. Это была простая элегантная спираль, без окон и украшений. Сириза славилась своими шпилями, и этот был их королем.

Эрил-Фейл был весьма впечатлен и согласился на все требования Эблиза Тода, чтобы убедить его отправиться в Плач. Лазло в своем официальном качестве подготовил официальный договор, и обе стороны его подписали. Невиданная делегация уже собиралась ехать дальше, как вдруг Лазло упомянул о сплетне, которую случайно подслушал.

Что одна девушка залезла на Небесный Шпиль.

– Без веревок, – поведал он Эрил-Фейну. – При помощи одних лишь рук и босых ног, втиснувшись в единственную расщелину, которая поднималась спиралью от основания до вершины башни.

– И что, она добралась до верхушки? – полюбопытствовал мужчина, прищуренно глядя на здание, чтобы оценить осуществимость такого подвига.

– Говорят, что да. Насколько я понял, за это ее посадили в тюрьму.

– В тюрьму?! За то, что залезла на башню?

– Нет, за то, что ограбила могилу, – поправил его Лазло.

И не важно, что мужчина, для которого ее построили, все еще жив. Небесный Шпиль – это королевская гробница, и для посмертных покоев короля уже подготовили всевозможные предметы роскоши. Помимо отверстия в вершине (для «дыхания душ») внутрь вел лишь один вход. Его ни при каких условиях не оставляли без охраны, но когда казначей вошел в гробницу с двумя охапками ицала (банки, содержащие души животных; практику раба-ицала и жены-ицала, к счастью, упразднили), то обнаружил девчонку, сидящую в позе «лотоса» на драгоценном саркофаге и жонглирующую изумрудами.

Она призналась, что залезла по шпилю и пробралась внутрь через отверстие, но заявила, что пришла не грабить. По ее словам, она всего лишь тренировалась жонглировать. Разве другие поступили бы иначе? Когда Эрил-Фейн пошел в тюрьму и обнаружил избитую, лысую беспризорницу в ржавых кандалах, еле живую от голода и защищающуюся гвоздем, то спросил, зачем она это сделала, и девушка гордо ответила: «Потому что могла».

Лазло предположил, что воин взял ее с собой по той же причине: потому что она могла подняться на двухсотметровую башню с одними лишь крошечными ручками и босыми ногами. Он не знал, чем им может пригодиться это умение. Очередной кусочек головоломки.

– Эблиз Тод: мужчина, который смог построить башню.

– Каликста Дагаз: девушка, которая смогла на нее взобраться.

– Тион Ниро: алхимик, который дистиллировал азот.

– Джонвит Белабра: математик.

– Фатмус Музейв: натурфилософ; любит заявлять, что его поприще не что иное, как «физические законы Вселенной», но на деле его направленность немного уже: магнитные поля.

– Кей Илфурт: инженер.

– Феллеринги: металлурги; братья-близнецы.

– Форчен Кетер: художник, всемирно прославившийся своими фресками и известный в узких кругах катапультами и осадными орудиями, которые он спроектировал для ссорящихся королей.

– Дрейв: просто Дрейв, так называемый подрывник, чья работа заключалась в том, чтобы устанавливать бомбы в шахтах, и в заслуги которого входило подрывание кусков гор.

– Солзерин и Озвин Ио, супружеская пара: она – механик, он – фермер-ботаник; вместе они изобрели аппарат, который назвали шелковыми санями. Летательный аппарат.

Вот и все делегаты Богоубийцы. Поскольку о проблеме Плача им ничего не рассказали, кроме того что это «тень темных времен», единственной подсказкой для теорий были… они сами. Ответ, по их мнению, нужно искать во взаимодействии знаний. Если подойти к вопросу с другой стороны – какую же проблему могут решить подобные навыки?

Как уже пожаловалась Каликста, большинство теорий были военными и включали в себя покорение, оружие и защиту. Лазло их понимал – осадные орудия, бомбы и металл намекали на такое развитие событий, – но сам сомневался, что дело в чем-то столь тривиальном. Эрил-Фейн сказал, что проблема не представляет опасности, да и вряд ли тизерканский генерал оставил бы свой город на столь длительный период, если бы тому что-то угрожало. Но что-то не давало им покоя. Фаранджей позвали, чтобы «отправить последний призрак прошлого туда, где ему и место», как он сказал. Лазло единственный, кто подумал, что воин мог говорить в буквальном смысле. Предположим, что там призраки. Богоубийца. Призраки мертвых богов? Это он точно не запишет в книжку Каликсты. Во-первых, эти люди едва ли из тех, к кому стоило бы обращаться за помощью при такой дилемме, и, во-вторых, их насмешкам не будет конца.

Поэтому он не поделился своей теорией? Боялся, что над ним посмеются? Нет. Все потому, что он хотел, чтобы Каликста оказалась права: чтобы правда была гораздо удивительнее всего, что они могли представить. Лазло не хотел угадывать ответ, даже ради пяти сотен серебреников. Он хотел завтра подняться на вершину Пика, открыть глаза и увидеть.

«В тот же миг, как вы увидите город, – пообещал им Эрил-Фейн, – вы поймете, в чем дело».

В тот миг, как вы увидите город.

Миг.

В чем бы ни крылась проблема, она станет очевидна с первого взгляда. Это еще один кусочек головоломки, но Лазло не хотел сосредотачиваться на нем.

– Я не хочу угадывать, – сказал он Каликсте. – Я хочу удивиться.

– Так удивись! – раздраженно фыркнула она. – Тебе не обязательно говорить правильный ответ – достаточно просто интересный.

К этому времени они уже вернулись в лагерь. Низкие шерстяные палатки подняли, тизерканцы построили спектралам большой павильон из той же вареной шерсти. Верблюды со своей мохнатой шерсткой коротали ночи под холодными звездами. Караванщики сняли с них груз, укладывая свои тюки за ограду от ветра, хотя пока вечер был тихим. Столб дыма от костра поднимался прямо к небу – как заколдованные веревки на рынке в Алконости, которые висели в воздухе, пока по ним ползали мальчики.

Фаранджи до сих пор ждали ужина. В небе кружили падальщики, они отвратительно кричали, что Лазло перевел для себя как «Умирайте уже, мы голодны!».

Эрил-Фейн выпустил посыльного сокола, и тот ворвался в ряды птиц, выкрикивая хищное предупреждение, прежде чем полетел к Пику. Лазло наблюдал за его полетом, и это больше, чем что-либо другое, намекнуло ему на близость к их месту назначения.

Невероятная неизбежность его невозможной мечты.

– Ладно, – сказал он Каликсте. – Твоя взяла.

Девушка откинула голову и громко заулюлюкала, отчего все в лагере обернулись.

– Тише, банши, – хохотнул Лазло. – Я расскажу тебе одну теорию, настолько дикую и невероятную, насколько смогу.

– А еще прекрасную и кишащую монстрами, – напомнила она.

– Прекрасную и кишащую монстрами, – согласился Лазло и сразу понял, что он ей расскажет.

Эта история стара как мир.

15. Старая как мир история

Серафимы были одним из первых мирских мифов. Лазло прочитал все книги преданий в Великой библиотеке, все свитки, все баллады и саги, традиционно передаваемые из уст в уста на протяжении многих столетий, пока наконец их не излили на бумагу. Эта была самой древней. Ее корни уходили на несколько тысячелетий назад – примерно на семь – и обосновались почти в каждой культуре, включая Невиданный город, где почитали этих созданий. Их называли и энкьелами, и анджелинами, и ангелами, и сресами, и серифенами, и серафимами, но суть истории оставалась неизменной.

Создания непревзойденной красоты, они летали на крыльях из бездымного огня – их было шестеро, трое мужчин и три женщины, – и давным-давно, прежде чем то время получило свое название, они спустились с небес.

Они хотели посмотреть, что же это за мир, и обнаружили плодородную почву, сладкие моря и растения, которые, мечтая стать птицами, поднимались к облакам на крыльях из листвы. Они также обнаружили иджи – большую и отвратительную расу, державшую людей в качестве рабов, питомцев или пищи, в зависимости от версии сказки. Серафимы сжалились над людьми и уничтожили иджей, всех до единого, а затем сложили трупы на краю огромного пыльного моря и сожгли их на костре размером с луну.

Таким образом, как было сказано, люди и получили господство над миром, называвшимся Зеру, когда ангелы истребили всех демонов. Однажды, давным-давно, люди в это верили, как и в то, что когда-нибудь серафимы вернутся и устроят над ними суд. Они строили храмы, становились жрецами, организовывали огненные обряды и жертвоприношения, но это было очень давно. Теперь уже никто не верил в те древние мифы.

– Доставай карандаш, – сказал Лазло Каликсте, выходя из палатки. Юноша никуда не спешил: сперва поухаживал за своим спектралом Ликсой, потом за собой. Принял последнюю песчаную ванну. По ней он уж точно скучать не будет. – Ты готова? Тебя ждет увлекательная сказка. Чрезвычайно невероятная.

– Я вся внимание.

– Ладно. – Он прочистил горло. Каликста нетерпеливо повертела карандаш. – Проблема, – начал он, как будто это было вполне разумно, – заключается в том, что серафимы вернулись.

Девушка выглядела довольной. Склонила голову и начала записывать.

Лазло услышал смешок со стороны фаранджей.

– Серафимы! – фыркнул кто-то. – Бред какой-то.

Он их проигнорировал:

– Разумеется, ты слышала о серафимах. Они спустились с небес – но знаешь ли ты, куда именно? Они спустились сюда, – он обвел рукой пустыню. – Огромное пыльное море, как и написано в сказке. Лучше Эльмуталет и не опишешь. А погребальный костер размером с луну? – Юноша указал на единственную особенность просторной плоской земли.

– Пик? – спросила Каликста.

– Присмотрись к нему. Это не хрусталь, не мрамор и определенно не лед.

Солнце сузилось до медной полосы, а небо начало синеть. Пик выглядел еще более неземным, чем при дневном свете, будто сияя изнутри.

– Тогда что же это?

– Сплавленные кости истребленных демонов, – ответил Лазло как однажды поведал ему брат Сайрус. – Тысяч демонов. Священный огонь сжег их плоть, и из чего бы ни были созданы их кости, они сплавились в стекло. Их черепа все еще видны, полные зубов, а также изгибы позвоночников и длинные скелетные ноги. В их огромных глазницах гнездятся падальщики. Здесь ничто не может выжить, кроме пожирателей мертвых.

Каликста перестала писать. Ее глаза округлились.

– Серьезно?! – выдохнула она.

Губы Лазло расплылись в улыбке. «Чрезвычайно невероятная», – хотел он напомнить, но за него ответил кто-то другой.

– Конечно же нет, – протянул голос с преувеличенной терпеливостью.

Это отозвался Эблиз Тод, строитель. Ему не понравилось делить приглашение Богоубийцы с девчонкой, которая «заползла на Небесный Шпиль как букашка», и он озвучивал свое недовольство следующим образом: «Воровка в наших рядах унижает тех из нас, кто действительно чего-то добился». Теперь он обратился к ней с предельной снисходительностью:

– Милая девица, ваша наивность не знает границ, прямо как эта пустыня. В ней можно потеряться и больше никогда не столкнуться с фактами или доводами.

Несколько чужаков засмеялись вместе с ним, диву даваясь, как кто-то мог поверить в подобную чепуху. Тион Ниро, позолоченный закатным солнцем и сиянием от костра, опирался на ограду от ветра.

– Стрэндж тоже в это верит, – сказал он Дрейву, подрывнику, сидевшему рядом и выглядевшему бедненько на фоне Золотого крестника.

Тион умудрялся выглядеть восхитительно даже во время пересечения пустыни. Солнце окрасило его кожу в приятный золотистый оттенок и придало выгоревшим кончикам волос слабый блеск. Скудный паек лишь подчеркнул его точеные черты, а короткая бородка – которую он стриг, в отличие от всех остальных – придавала ему зрелый и важный вид, не жертвуя при этом юношеским великолепием.

Дрейв же, напротив, выглядел жилистым, потрепанным погодой и старше своих лет, хотя ему было всего около тридцати. Прожив всю жизнь в Маялене, где солнце почти не светило, мужчина был очень бледным и больше всех страдал от Эльмуталет – обгорал и шелушился, обгорал и шелушился, пока его лицо не превратилось в розово-красную мозаику с буроватыми завитками мертвой кожи.

Из них вышла странная парочка: алхимик и подрывник. В Алконости они пошли вровень и с тех пор начали ездить вместе. В случае с любыми другими людьми это могло бы показаться дружбой, но Лазло не видел в их отношениях ничего столь безобидного. У Тиона Ниро не было друзей в Зосме, только поклонники, и Дрейв, похоже, с радостью занял эту роль, даже приносил ему завтраки и вытряхивал песок из сапог – и все это без какой-либо награды или благодарности. Лазло гадал, не было ли его давнее «спасибо» единственным разом, когда Ниро произнес это слово. Но юноша не чувствовал жалости к Дрейву. Вполне очевидно, что подрывник стремился не к дружеским отношениям, а хотел узнать секрет золота.

«Удачи тебе с этим», – сухо подумал Лазло.

– Он верит в любую ерунду, даже в привидения, – добавил Тион, добиваясь услужливого смешка от Дрейва, прежде чем обратить свой взгляд на Лазло. – Правда, Стрэндж?

Это напомнило Лазло о том злополучном дне у справочного стола, когда крестник потребовал его книги: прищуренные глаза, выделяющие Лазло в толпе; колкий вопрос, который должен его смутить. И почувствовал оттенок старого страха. На протяжении всего путешествия Ниро едва обмолвился с ним словечком, не считая мелких острот, но иногда Лазло ощущал на себе его испепеляющий взгляд и гадал, считал ли алхимик его издержкой – единственный живой человек, знающий его тайну.

Что касается вопроса Тиона, его ответ был уклончивым:

– Признаюсь, ограниченности я предпочитаю непредубежденность.

– Ты считаешь непредубежденностью верить, что с небес спустились мужчины на огненных крыльях?

– И женщины, – исправил Лазло. – Горе той расе, которая состоит только из мужчин.

– Такая вряд ли существует, – заметила Каликста. – Мужчины не обладают ни маткой, ни здравым смыслом.

В голове Лазло проклюнулась тревожная мысль. Он повернулся к Рузе и спросил на невиданном:

– Тривахниды бывают мужского и женского пола? Господи, только не говори, что эти твари плодятся!

– Должны же откуда-то браться маленькие тривахнидики, – пожал плечами парень.

– Но как они вообще находят друг друга? – любопытствовал Лазло. – Не говоря уж о том… – Остальное осталось недосказанным.

– Я не знаю, но могу поспорить, что когда они этим занимаются, то отрываются по полной! – Юный воин многозначительно поиграл бровями.

Лазло скривился. Руза пожал плечами:

– Что? Кто знает, вдруг любовные истории тривахнидов – самые прекрасные в мире?…

Каликста фыркнула. Она тоже потрудилась выучить язык тизерканцев, подавшись на обучение к Царе, как Лазло – к Рузе. Девушки сели рядом, и Каликста прошептала что-то ей на ухо, из-за чего воительница закусила губу и покраснела.

– Прошу прощения, – вмешался Тион с недовольным лицом человека, который думал, что над ним издеваются. А поскольку он так и не выучил невиданный, его можно было почти простить за такие подозрения. Он повторил свой вопрос: – Ты веришь, что мужчины и женщины слетели с небес на огненных крыльях?

Лазло никогда не говорил, что верит в серафимов. Даже в его книгах не было подобного заявления. У него не имелось ни доказательств, ни веры. Просто эта тема казалась ему очень интересной – как все культуры Зеру объединились одной историей. Как минимум это говорило о переселении древних народов. Как максимум – о гораздо большем. Но все это ни при чем. В конце концов, он ведь не пытался выиграть кошелек теорий. Он лишь утолял любопытство Каликсты.

– Не вижу ничего плохого в том, чтобы рассматривать все варианты. К примеру, смог бы ты создать азот, если бы произвольно закрыл свой разум перед определенными химическими соединениями?

Челюсть Тиона напряглась. Когда он снова заговорил, насмешку в его голосе сменила жесткость:

– Алхимия – это наука. Их нельзя сравнивать.

– Ну, я-то не алхимик, – любезно ответил Лазло. – Вы же меня знаете: мечтатель Стрэндж, голова в облаках. – Он замолчал на пару секунд, а затем добавил с улыбкой: «Чудеса на завтрак».

Лицо Ниро стало каменным. Угрожал ли ему Лазло? Вовсе нет. Он бы ни за что не нарушил тройное обещание, а издевки казались ему нереальными. Лазло уже не младший библиотекарь, уповающий на милость Золотого крестника, а его восхищение талантами юноши давно улетучилось. Тем не менее провоцировать его было глупо. Лазло повернулся к Каликсте:

– Итак, на чем я остановился?

Девушка сверилась с записной книжкой.

– Сплавленные кости истребленных демонов, – подсказала она.

– Точно. Так вот, именно сюда спустились серафимы – или, если точнее, туда, в город, – он указал на Пик и за него. – Там они уничтожили тлетворных иджей, оставив юную и привлекательную расу мужчин и женщин, свободную от врагов, а потом ушли. Прошли столетия. Люди процветали. И вот однажды, как и было предсказано… серафимы вернулись.

Он подождал, пока Каликста все запишет.

– Ладно, – сказала она. – Часть с монстрами ты рассказал, и, полагаю, нечто прекрасное в этом тоже есть. Твое личико, к примеру, если уж не серафимы, – добавила она с дразнящими нотками.

Лазло даже не покраснел. Если Каликста действительно считала его красивым – что казалось очень маловероятным, учитывая его нос, – то за этим все равно не стояло влечение или страсть. Нет, Лазло видел, как она смотрела на Цару, как Цара смотрела на нее, и это довольно точно отображало слово «страсть».

– Но в чем же суть проблемы? – поинтересовалась Каликста.

– Скоро узнаешь, – улыбнулся Лазло, хотя, по правде, и сам до конца не понял эту часть своей дикой и невероятной теории.

Юноша оглянулся. Увидел, что его слушают не только фаранджи, но и жители Невиданного города: тизерканцы, караванщики и старик Ойоннакс – шаман. Они не понимали общего языка, но его голос сам собой привлекал их внимание. Они уже привыкли слушать его сказки, хотя обычно те рассказывались после ужина, когда небо темнело и он мог видеть их лица в мигающем свете костра. Юноша быстро перевел им историю. Эрил-Фейн слушал с лукавой ухмылкой, Азарин тоже. Возможно, она была ему кем-то большим, чем просто заместительницей, но Лазло не мог понять характера их отношений. Их близость была ощутимой, но при этом… какой-то болезненной. Они спали в разных палатках, в отличие от нескольких пар воинов, и не показывали физического влечения, но любой зрячий человек видел, что Азарин любит Эрил-Фейна. Чувства мужчины сложнее истолковать. Несмотря на всю его теплоту, в нем было что-то настороженное.

Этих двоих связывала общая история – но какая?

Как бы там ни было, на данный момент Лазло заботило не это. «Проблема, – подумал он, оглядываясь вокруг. – Серафимы и иджи».

Он наткнулся взглядом на Музейва, натурфилософа, стоящего рядом с поварихой Маджей с тарелкой в руке и кислой миной, и от этой картины в нем зажглась искра вдохновения.

– Второе пришествие серафимов. Может, все и началось с восхищения и благоговения, но что вы думаете? – спросил он сперва на общем языке, а потом на невиданном. – Как оказалось, они ужасные гости. Чрезвычайно самодовольные. Лишний раз и пальцем не пошевелят. Ожидают, что люди будут выполнять любую их прихоть. Даже палатки не хотят себе сами ставить, если это можно считать заслугой, или же помогать с верблюдами. Они просто… околачиваются поблизости, ожидая, когда их накормят.

Каликста старательно все записывала, закусив губу, чтобы сдержать смех. Некоторые тизерканцы тоже рассмеялись, как и Солзерин с Озвином – супружеская пара с летательными аппаратами. Им смешно, поскольку критика была направлена не в их сторону. Привыкшие к ухаживанию за бесплодной почвой Танагости, они были не из тех, кто сидел без дела, и помогали всем чем могли. Чего нельзя сказать о других делегатах, оцепеневших от подобного оскорбления.

– Он что, намекает, что мы должны тратить время на физический труд? – спросил Белабра, математик, под изумленный ропот коллег.

– Одним словом, – заключил Лазло, – цель этой делегации – убедить серафимов убраться восвояси. Вежливо, разумеется. А если не удастся – прибегнуть к насильственному выселению, – он кивнул на делегатов. – Бомбы, катапульты и все такое.

Солзерин захлопала в ладоши, и юноша поклонился. Он снова поймал на себе взгляд Эрил-Фейна и увидел, что его лукавая ухмылка сменилась заинтересованным и оценивающим выражением лица. Азарин смотрела на него с беспристрастным видом, на что Лазло виновато пожал плечами. Идея прозвучала глупо, а также мелочно и невежливо, но он просто не мог удержаться.

Каликста заполнила последнюю страничку записной книжки, и Лазло достал десять серебреников – такой суммы он еще никогда не получал, пока Эрил-Фейн не выдал ему первое вознаграждение.

– Прощайте, денежки, – вздохнул он, передавая их Каликсте, – больше мы никогда не увидимся.

– Не будь таким пессимистом, Стрэндж. Кто знает, возможно, ты и выиграешь, – сказала Каликста, но без убеждения. Она изучила монеты и, прежде чем закинуть их в набитый кошелек, заявила, что у них «чертовски победный вид». Кошелек трещал по швам. Казалось, еще одна монета – и они разойдутся. Последняя страница в книжке, последнее место в кошельке – и игра в теории окончена.

Теперь оставалось дождаться завтрашнего дня и увидеть, кто победил.

На пустыню опустились сумерки, температура резко понизилась. Лазло накинул на свой льняной чалнот шерстяной и поднял капюшон. Костер ярко горел на фоне синей ночи, и все путешественники собрались вокруг его сияния. Им подали ужин, и Эрил-Фейн открыл бутылку спиртного, которую припас специально для этой ночи. Последняя ночь жажды, пресных пайков, ноющих задов, натертых от седла, сухих ванн и песка в каждой складке ткани и кожи. Последняя ночь сна на твердой почве под бормотание заклинаний шамана, мешающего свое варево в котле над огнем.

Последняя ночь загадок.

Лазло взглянул на Пик, едва видимый в свете звезд. Сколько он себя помнил, загадки Плача были как музыка для его крови. Завтра в это время перед ним раскроются все тайны.

Конец загадок, подумал он, но не чудес. Они только начинались. В этом он был уверен.

16. Сотня клочьев тьмы

Сарай была не в духе. После ужина Ферал похитил метель с какого-то далекого неба, и на десерт они ели снег со сливовым вареньем, но девушка почти не чувствовала вкуса. Спэрроу и Руби играли в снежки, их смех был слишком пронзительным, попадания – слишком меткими. Минья куда-то ускользнула, пообещав отпустить Ари-Эйла на естественный покой.

Сарай ненавидела, когда Минья приводила в цитадель новых призраков. Каждый из них был как зеркало, отражающее ее истинную чудовищность.

«Дабы не забыть, что ты монстр, вот тебе старуха, которая завопит при виде тебя. Вот тебе юноша, который подумает, что попал в ад».

Это творило чудеса с ее чувством собственного достоинства.

– Зачем она это делает? – спросила Сарай вслух.

В галерее остались только они с Фералом, который читал книгу. Сделана она была не из бумаги, а из тонких пластов мезартиума, с высеченными символами. Они были полной противоположностью плавного и красивого алфавита Плача, на котором Старшая Эллен обучила их читать и писать. У того не было углов – только изгибы. У этого же не было изгибов – сплошные углы. Сарай казалось, что он выглядел жестоко. Она не представляла, почему Ферал упорно продолжает его изучать, хотя уже много лет попытки расшифровать символы заканчивались полным провалом. Парень говорил, что почти чувствует их значение, словно оно прямо перед носом, ждет разрешения, как калейдоскоп, нуждающийся в повороте.

Он обвел символ пальцем и спросил:

– Кто что делает?

– Минья затаскивает сюда призраков. Приносит их ненависть в наш дом. – Сарай прекрасно себя слышала. До чего мелочно звучали ее жалобы на собственные неудобства! Но она не могла рассказать, что чувствует на самом деле. Проявление сострадания к людям, живым или умершим, было немыслимо.

– Ну, – рассеянно произнес Ферал, – по крайней мере, у нас есть ты, чтобы приносить нашу ненависть в их дома.

Сарай часто заморгала и опустила взгляд на свои руки. В словах Ферала не было злобы, но они все равно обжигали. Может, она расчувствовалась после слов Руби об их обреченности, а также от мысли, что согласна с ней. А может, дело в зависти, что Ферал вызывал метель, Спэрроу выращивала цветы, а Руби их согревала и загоралась огнем, в то время как Сарай… делала то, что делала.

– Так вот чем я занимаюсь?! – спросила она, ощетинившись. – Странно, как это вы не прозвали меня Вестницей ненависти.

Ферал оторвался от книжки:

– Я сказал это не в плохом смысле.

Сарай безрадостно хохотнула:

– Ферал, как ненависть может не быть плохой?

– Если она заслуженная. Если это отмщение.

Отмщение. Сарай услышала, как он произнес это слово, и кое-что поняла. «Отмщение» нужно произносить сквозь стиснутые зубы, брызгая слюной, когда струны души настолько опутаны жаждой мести, что уже не могут ее отпустить, даже при желании. Если ее жаждут – действительно жаждут, – то говорят это слово так, словно оно бьющееся сердце, сжатое в кулаке, и по руке течет кровь, капая с локтя, но отпустить его невозможно. Ферал произнес его вовсе не так. С тем же успехом это могло быть любое другое слово. «Пыль», «чашка» или «слива». В нем не чувствовалось ни запала, ни бьющегося сердца, ни крови. Для него «отмщение» – всего лишь слово.

Осознание этого взбодрило девушку.

– Что, если это не так? – нерешительно поинтересовалась она.

– Что не так?

Сарай сама до конца не понимала, что имеет в виду. Если это не отмщение? Если оно не заслуженное? Или, что важнее: если она больше не питает ненависти к людям? Что все изменилось, да так медленно, что Сарай сама не заметила, как это произошло?

– Это не отмщение, – сказала она, потирая виски. – Оно давно исчерпалось. -Посмотрела на юношу, пытаясь прочесть его эмоции. – Ты тоже его не чувствуешь, верно? Не всерьез? Уверена, Руби и Спэрроу давно о нем забыли.

Ферал смутился. Слова Сарай были довольно просты, но они бросали вызов их главному жизненному принципу: что у них есть враг. Что они – враги. Она видела, что в нем не осталось ненависти, но парень отказывался это признавать. Для него это было своего рода кощунством.

– Даже если так, – уклончиво ответил он. – Ненависти Миньи хватит на всех.

В этом он не ошибся. Враждебность Миньи горела ярче, чем огонь Руби, и по вполне понятным причинам: она единственная из них, кто хорошо помнил Резню. Прошло уже пятнадцать лет. Сарай и Фералу исполнилось семнадцать, Спэрроу – шестнадцать, Руби скоро их догонит. А Минья? Что ж, она выглядела как шестилетний ребенок, но это обман зрения. На самом деле она была старшей среди них; она спасла их пятнадцать лет назад, когда ей действительно было шесть, а всем остальным всего год или два. Никто из них не знал почему, но девочка не повзрослела с того кровавого дня, когда люди праздновали победу над богами, убивая детей, которых они оставили после себя.

Выжили только пятеро из них, и только благодаря Минье. Сарай видела Резню в украденных снах и воспоминаниях, но Минья помнила. Вместо сердец у нее бились горящие угли, и ее ненависть пылала ничуть не меньше, чем раньше.

– Мне кажется, поэтому она так и поступает, – сказала Сарай. – В смысле приводит к нам призраков. Чтобы мы видели, как они смотрят на нас, и не забывали, кто мы на самом деле.

– Но это ведь хорошо, разве нет? – возразил Ферал. – Если мы забудем, то можем оступиться. Нарушить Правило. Выдать себя.

– Наверное, ты прав, – допустила Сарай. Страх сделал их осторожными, это правда. Но какой цели служила ненависть?

Девушка думала о ней как о пустынных тривахнидах – песчаных чудищах, которые могли жить годами, питаясь собственной сброшенной кожей. Ненависть жила по такому же принципу – подпитывалась собой, – но не вечно. Как и тривахниды, она могла поддерживать себя лишь до тех пор, пока не появится что-то более питательное. Она ждала добычи.

А чего ждали они?

Сарай понимала, что Ферал не поддержит ее в этом конфликте – да и с чего бы? Единственными людьми, которых он видел, были призраки: все еще потрясенные, что после смерти оказались здесь, в театре своих кошмаров, порабощенные безжалостной девочкой, такой же голубой, как их худшие воспоминания. Это не демонстрировало их лучшие качества. Но после четырех тысяч ночей в их обществе – в их домах, на их коже – Сарай узнала людей так, как не могли узнать другие, и утратила ту легкую способность ненавидеть. Девушка решила закрыть тему.

– То, что сказала Руби… – рискнула начать она. – Ты тоже так думаешь?

– Как именно? Что суп безвкусный или что ад интересный?

Сарай с улыбкой покачала головой:

– Ты знаешь, о чем я.

– Ах да. О том, что мы можем спокойно сжигать одежду когда пожелается, потому что все равно умрем молодыми?

– Да-да, об этом, – Сарай замешкалась. – Ферал, ты можешь представить нас в старости?

– Конечно, – не задумываясь, ответил он. – Я буду выдающимся пожилым джентльменом с длинными усами, тремя любящими женами, десятком детей…

– Тремя женами! – перебила Сарай. – Это ты про кого, про нас? Ты планируешь жениться на нас на всех?

– Естественно. Не хочу, чтобы кто-то чувствовал себя обделенным. Ну, кроме Миньи. Но, думаю, она не против.

– Да, ты прав, – развеселилась Сарай. – Она не очень-то подходит на роль жены.

– А вот ты…

– О да! Просто образец супруги. И как мы заживем вместе? Будешь менять нас по графику очереди или выбирать по настроению?

– Очередь кажется более справедливой, – торжественно произнес он. – Знаю, вам будет нелегко делить меня между собой, но мы обязаны извлечь наибольшую выгоду из наших несовершенных обстоятельств.

Парень изо всех сил старался сохранить серьезное лицо, но в его глазах заплясал лукавый огонек.

– Несовершенные обстоятельства, – повторила Сарай. – Ты это так называешь? – Она показала рукой на их окружение. Галерею. Цитадель. Их ненадежное, обреченное существование.

– С легким упором на «несовершенные», да, – с сожалением кивнул Ферал, и ребята просто не могли сохранить серьезность в условиях такого приуменьшения. Сарай не выдержала первой, беспомощно согнувшись пополам от хохота, и Ферал последовал ее примеру. Потеха сотворила свою мирскую магию, уменьшив напряжение в спине Сарай и облегчив груз холодного ужаса, давившего на нее весь вечер.

Так они и жили. Смеясь над мрачными моментами. Чем те мрачнее, тем больше нужно смеяться. С вызовом, неповиновением, истерией – как только возможно. Сарай подозревала, что ее мать, богиня отчаяния, не одобрила бы это.

Но ей бы понравился дар дочери.

Наступила глубокая ночь. Остальные разошлись по спальням. Сарай тоже пошла к себе, но спать не планировала. Ее день только начинался.

Раньше ее комната принадлежала матери; по размерам и великолепию ее превосходила только спальня Миньи, которую можно было считать полноправным дворцом, заключенным в теле цитадели. Прежде она была обителью ее отца Скатиса – бога монстров и верховного лорда Мезартима, самого чудовищного из всех.

Покои Сарай находились в правом крыле в конце длинного изогнутого коридора галереи. Ее дверь не закрывалась. Все двери цитадели – вся цитадель – были заморожены после смерти Скатиса. Двери, которые в ту секунду были открыты, остались распахнутыми навсегда. Двери, которые были закрыты, остались запертыми. Фактически огромное количество комнат цитадели были заблокированы, их содержимое – загадка. Когда ребята были маленькими, им нравилось представлять, что в закрытых помещениях выжили другие дети и они ведут параллельную жизнь, воображать, кем они могут быть и какими дарами обладают, чтобы облегчить свое изолированное существование.

Старшая Эллен рассказывала им о детях, которых растила, когда работала в яслях. О девочке, которая могла создавать иллюзии силой мысли. О мальчике, способном имитировать чужие лица. Слезы другого могли залечить любую рану – прекрасный дар, но его обладателю суждено было проплакать всю жизнь.

На то время больше всего зависти у них вызывала девочка, которая могла вытаскивать вещи из снов. Если она представляла предмет во сне, то могла забрать его с собой. Игрушки, арфы и котята, пироги, короны и бабочки. Детям нравилось фантазировать, что бы они забрали с собой, обладай таким даром: пакетики с семенами для Спэрроу, чтобы вырастить настоящий сад, книги для Ферала, который желал узнать больше, чем могли научить его призраки. Кукла для Сарай, которую она возжелала после того, как увидела ее в объятиях спящей девочки во время своего ночного визита в Плач. Армия для всегда угрюмой Миньи. Для Руби – целая банка меда, которой можно не делиться.

– Жаль, что тебе не достался этот дар, – сказала она как-то Сарай. – Он гораздо лучше твоего.

– Лучше, пока не приснится кошмар, – недовольно буркнула та.

– А что, если бы ей приснился равид, – с ухмылкой начала Минья, – и когда она проснулась, он откусил бы ей голову?

Теперь они понимали: если бы в тех секциях цитадели действительно кто-то выжил, они бы умерли через пару дней. Их пятерка живых была единственной в этом месте.

Сарай не могла закрыть дверь, поэтому повесила в проходе шторку. Они должны уважать чужие шторы, но система была несовершенной, особенно когда дело касалось Миньи. «Несовершенные обстоятельства», – вспомнила Сарай, но на этот раз смеха это у нее не вызвало.

В спальню вел вестибюль. В отличие от его суровых стен, эта комната с колоннами, поддерживающими декоративный антаблемент и высокий ребристый свод потолка, подражала архитектуре Плача. В городе все здания были построены из камня, с замысловатыми резными рисунками из естественного и мифического миров. Одним из самых красивых был храм Такры – на протяжении сорока лет над ним трудилась дюжина лучших скульпторов, двое из них ослепли в процессе. Один только фриз мог похвастаться тысячью воробьев, которые выглядели так реалистично, что бывали случаи, когда настоящие птицы тратили всю свою жизнь на тщетные попытки за ними ухаживать. В этой спальне певчих птиц, затесавшихся среди серафимов и лилий, спектралов и виноградных лоз, было в два раза больше, и хоть это произведение искусства, скорее всего, было выполнено за час или два, они выглядели более совершенно, чем птички на храме. Эти были сделаны из мезартиума, а не из камня, и их не вырезали и не лепили. Мезартиум обрабатывался иным образом.

В центре комнаты, на возвышении, стояла кровать с балдахином. Сарай в ней не спала. Кровать была слишком большой – как сцена. В алькове за гардеробной пряталась еще одна, более подходящая кровать. Когда Сарай была младше, то думала, что эта постель принадлежала служанке, но в какой-то момент девушка пришла к выводу, что там спали супруги или любовники – называйте как хотите – Изагол. Там спал отец Сарай, когда Изагол выгоняла его со своего ложа. Ее отец. Когда она это осознала, то почувствовала себя так, словно он посягнул на ее убежище. Представляла, как он лежал там, находя утешение в этом маленьком уединенном закутке, замышляя истребить всех богов.

Теперь кровать принадлежала Сарай, но она ей не понадобится в течение следующих нескольких часов. Она направилась, босая, к выходу на террасу и вышла под лунный свет.

Сарай было семнадцать – богиня и девушка. В ней текла и человеческая кровь, но это не имело значения. Она – голубая. Она – божий отпрыск. Она – анафема. Юная. Красивая. Испуганная. У нее рыжие волосы и лебединая шея. Она носит халат, принадлежавший богине отчаяния. Он был слишком длинным и волочился за ней, подол износился до блеска от трения о пол – туда-сюда, туда-сюда. Прогуливаясь по этой террасе, Сарай могла бы дойти до луны и обратно.

Вот только если бы она могла дойти до луны, то обратно бы уже не вернулась.

Пришло время. Девушка закрыла глаза. Крепко зажмурилась. Ее дар был безобразным. Она никому не позволяла смотреть на него в действии. Сарай могла бы показать Ари-Эйлу, что такое истинное отвращение. Она сделала глубокий вдох. Почувствовала, как он растет внутри нее и набухает словно слезы. Задержала его еще на секунду. Она часто испытывала такой порыв: оставить эту часть внутри себя. Спрятать ее. Но у нее не было права на подобную роскошь. Ее ждала работа, и Сарай открыла рот.

И закричала.

Это определенно был крик – перекошенное от напряжения лицо, поднятая вверх голова, вытянутая до предела шея, – но девушка не проронила ни звука. Сарай испускала не вопль, а нечто другое. Оно рвалось вперед: мягкая клубящаяся тьма, напоминавшая облако.

Но это было отнюдь не облако.

Пять секунд, десять. Ее бесшумный крик продолжался. Она выпускала исход.

Выливаясь потоком в ночь, тьма разрывалась на сотню порхающих кусочков, как обрывки бархата на ветру. Сотня клочьев тьмы, они разделялись и изменялись, образуя маленький тайфун, который обрушился на крыши Плача, кружась на нежных сумеречных крыльях.

Сарай испускала мотыльков. Мотыльков и собственный разум, разделенный на сотню кусочков и выброшенный в мир.

17. Муза ночных кошмаров

Все божьи отпрыски обладают волшебными дарами, хотя одни способности заслуживают термина «дар» больше других. Их нельзя предугадать, и каждый проявляется в свое время своим способом. Некоторые таланты, как у Ферала и Руби, дают о себе знать спонтанно – со всей наглядностью – и проявляются в младенчестве. Бури и пожары в яслях. Сугробы и молнии или же сгоревшие простыни, не оставляющие ничего, кроме сердитого голого ребенка, дымящегося в колыбели из мезартиума. Другие таланты требуют больше времени и зависят от окружающей среды и обстоятельств – как у Спэрроу, которой нужен был сад или хотя бы семена, чтобы проявить себя. Когда это случилось, она еще даже ходить не умела. Старшая Эллен любила рассказывать эту историю: как маленькая Спэрроу поползла на пухлых ручках и коленках к орхидеям, которые перестали цвести после Резни. Они выглядели как палки в горшках, и Старшая Эллен позволила девочке за них ухватиться. В цитадели не хватало игрушек, да и орхидеи было уже не спасти. Женщина отвлеклась – скорее всего на Руби, – а когда повернулась, то увидела не палки в горшках, а маленькое поднятое личико Спэрроу, завороженное зрелищем того, как расцветает мертвое дерево, сжатое в ее крошечных ладошках.

Орхидейная ведьма. Облачный вор. Костер. Их дары проявились естественным путем, без особых усилий. Чего нельзя было сказать о способностях Сарай.

Если Ферал, Руби и Спэрроу не помнили себя до магии, она помнила. Помнила, как задавалась вопросом, каким окажется ее талант, как надеялась на что-нибудь хорошее. Остальные тоже надеялись. Ну, тогда девочки были еще слишком маленькими, но Ферал и Минья осознавали все в полной мере: только дар Сарай оставался неизведанным. Они оказались заперты в цитадели и должны были бороться за жизнь любыми способами – столько, сколько протянут. Некоторые дары могли в этом помочь. Что же касается Сарай, она хотела не просто помочь. Этого было недостаточно. Она хотела спасти их.

Был один дар, который больше других мог бы в этом преуспеть, – дар Скатиса, и хотя его, скорее всего, унаследовали дети бога, способности божьих отпрысков были непредсказуемыми, и имела место вероятность, что он проявится и у других. Но Сарай знала, что ей он не достался. Ее уже проверяли в детстве. Как и всех остальных. Корако, богиня тайн, лично этим занималась и устраивала разные испытания, чтобы определить более слабые способности божьих отпрысков. Теперь Корако мертва, как и Скатис, Изагол, Лета, Вант и Икирок – Мезартим, истреблены Богоубийцей, Эрил-Фейном.

Как бы там ни было, больше всего Сарай мечтала не о даре Скатиса, а о полете. Если верить Старшей Эллен, то в прошлом рождались отпрыски, которые умели летать. Сарай представляла, как однажды начнет подниматься выше, выше и выше – к свободе. В своих фантазиях она уносила с собой остальных, но они никогда не добирались до места назначения, поскольку девочка не могла представить такое место в мире, где они могли бы ужиться. Дары бывали разные: те, о которых мечтали, и те, которых боялись. Чем больше проходило времени, тем больше Сарай волновалась, что ее талант будет относиться ко вторым. Ей было пять, и ничего не происходило. Шесть и опять ничего.

А затем… не ничего. Но и не что-то. Не совсем, не до конца. Всего лишь ощущение, растущее внутри нее, и не из хороших.

Поначалу его можно было сравнить с тем чувством, когда пытаешься сдержать рвущиеся наружу плохие слова – как они горят на языке, словно тайная отрава, готовая обрушиться на мир. Она сдерживалась. Никому не рассказывала. Чувство становилось сильнее, тяжелее. Девочка продолжала бороться. С самого начала ощущение казалось неправильным, и становилось только хуже. В ней проклюнулось беспокойство, желание закричать, но вся эта неправильность, эта необходимость… появлялась только по ночам. При свете дня она чувствовала себя нормально, и это казалось очередной подсказкой – внутри нее укоренилось что-то темное и плохое. Набухало, нарастало, наполняло ее – что-то внутри, чего не должно быть, и с каждой проходящей ночью сопротивляться принуждению становилось все сложнее.

Ее горло молило о крике. Душа тоже. Сарай противилась, словно в ней сидели демоны, пытающиеся процарапать себе выход, чтобы разрушить весь мир.

«Так выпусти их на свободу, – сказала бы Минья. – Мир заслуживает разрушения».

Именно Минья наконец-то вытащила их из Сарай – ее сотню клочьев тьмы.

– Я вижу, что ты делаешь, – обвинила она Сарай однажды ночью, загнав ее в угол в саду. В тот год они были одного роста. Сарай догнала Минью и скоро перерастет ее, в то время как та навсегда останется шестилетней девочкой. – Думаешь, я ничего не понимаю? – требовательно спросила она. – Ты прячешь свой дар. Так вот, у тебя нет на это права. Каким бы он ни был, он принадлежит нам всем.

Сарай не спорила. Они были в одной лодке, и она питала большие надежды, что ее талант сможет их освободить. Но вся надежда испарилась.

– А вдруг он плохой? – прошептала девочка со страхом в голосе.

– Было бы хорошо, – страстно ответила Минья. – Мы нуждаемся в плохом, Сарай. Для отмщения.

Вот она умела произносить это слово: со стиснутыми зубами, брызгая слюной, вкладывая в него всю свою ненависть. Ее собственного дара ей было недостаточно. Она могла наказывать людей, но только после их смерти, а это ее не удовлетворяло. Сарай мечтала о полетах и свободе – но не Минья. Та надеялась, что волшебство Сарай можно будет использовать как оружие против врагов. Возможно, в ту ночь в саду две маленькие девочки выглядели как равные – как подружки, – но это не так. Минья была грозной старшей сестрой, которая спасла им жизнь, и они были готовы ради нее на все, даже на ненависть. Это легко. Естественно. Другого они не знали. Призраки, цитадель и ненавистные люди, которые ненавидели их.

Поэтому в ту ночь Сарай поддалась крику, и темные творения внутри нее окрылились. Они вылетели изо рта, но оказались не демонами, а мотыльками.

Какой ужас! Из ее тела вылетали насекомые!

Когда все закончилось – их первое появление заняло пять-десять секунд, которые показались вечностью, – девочка упала на колени, и ее стошнило ужином в корни сливы. Минья наблюдала за всем этим округлившимися глазами и с нездоровым восхищением. Мотыльки бешено роились, поскольку Сарай была в ужасе. Они метались и кружили в отчаянном танце. У Сарай заболело горло – от рвотных спазмов, не от мотыльков. Позже она поймет, что в действительности они не вылетали из ее горла. Они не были в ней, не в том смысле. Они были ею – часть ее разума или души, которая принимала материальную форму, только когда мотыльки вылезали наружу. Где-то посреди ее крика они объединялись. Сарай чувствовала губами легкое касание мягких, как мех, крылышек – но не более. Девочка не давилась ими. Не была живым гнездом с животом, набитым куколками, вылупляющимися с наступлением ночи. Ничего столь мерзкого. Но тот первый раз показался мерзким, диким, раздражающим и головокружительным. Сарай присела на колени между корнями сливы и покачнулась. Казалось, что ее разум вскрыли, освежевали и все смешали. Она ухватилась за нарост на корне, и ее мир, разбившись на кусочки, завихрился.

Сарай смотрела на него глазами мотыльков. Сотней глаз одновременно. Из-за этого она чувствовала головокружение и покачивалась. Девочка видела то же, что они, слышала то же, что они, чуяла и пробовала то же, что они, и даже ощущала все, к чему прикасались их крылья, лапки и перистые усики. Это ее дар – ужасный и удивительный.

У ее сознания были крылья. Она летать не могла, но оно могло. Своеобразный побег, но это лишь иллюзия свободы. Сарай все так же оставалась пленницей, тайным чудовищем. Только теперь пленницей и тайным чудовищем со способностью шпионить за жизнью, которой у нее никогда не будет.

Если бы на этом все заканчивалось, ее дар все равно мог бы принести пользу: стать окном в Плач, хотя бы по ночам, если не днем – мотыльки были ночными созданиями, – чтобы следить за врагом и его действиями. Но это еще не все. Это лишь начало ее темных, странных способностей.

Этой ночью Сарай, которая уже не была ребенком, сделала то же, что делала и все предыдущие четыре тысячи ночей. Вышла на террасу и выкрикнула своих мотыльков в небо. Они спустились в Плач, разлетаясь по черепичному рельефу, словно нанося его на карту. Затем разделили его между собой, нырнули в дымоходы, протиснулись сквозь щели в ставнях. Они были темными, маленькими и прекрасными – точно такого же фиолетового оттенка, как ночь, с шелковой россыпью мерцающих звезд на фоне темной воды. Их усики были как перья, которыми могли бы обмахивать крошечную королеву, а тельца – как ивовые почки: маленькие, пушистые и чудесные.

Сарай мерила шагами свою террасу наверху. По телу курсировала беспокойная энергия. Она никогда не могла стоять на месте, пока ее мотыльки летали на свободе. Ее глаза оставались открытыми, но ни на чем не сосредотачивались. Она оставила в своем теле долю сознания ровно для того, чтобы бродить по террасе и почувствовать, если кто-то к ней приблизится. Всем остальным разумом девушка была в Плаче, в сотне мест одновременно.

Среди других домов она нашла дом Ари-Эйла. Окно оставили открытым. Мотылек залетел прямо внутрь. На кухонном столе лежал труп молодого человека. Сарай не касалась его, лишь смотрела. Даже сейчас он оставался красивым, но его неподвижность ужасала, пропасть между сном и смертью казалась колоссальной. Было странно видеть эту пустую оболочку, когда его призрак еще совсем недавно явился в цитадель. Когда люди умирали, их невидимые души цеплялись за тела сколько могли – день или два, – а затем ослабляли хватку и становились жертвами естественного притяжения. Небо забирало их. Они поднимались, возвращались к нему, оно поглощало их.

Если, разумеется, их не ловила Минья.

Ари-Эйл был не женат; это дом его семьи, и младшая сестра сидела рядом, задремав на дежурстве. Ее звали Хайва; она была ровесницей Сарай, и та не могла избавиться от мысли, как изменилась бы жизнь девочки, будь боги еще живы.

В то же время, как она сидела на кухне Ари-Эйла, Сарай проникала в другие дома и наблюдала за другими лицами. Среди них была женщина, которой не так повезло, как Хайве, поскольку она была молода, когда городом правили боги. Тогда он еще не был Плачем, конечно же. Это имя пришло с кровопролитием, но оно прекрасно подходило двум векам правления Мезартима. Если за все те годы что-то и было в изобилии, то это слезы.

Дома, люди, разбросанные игрушки и изношенная обувь – все это так отличалось от цитадели. В этих домах не было мезартиума – только плитка, дерево и камень. Сшитые вручную одеяла, сотканные коврики – и коты, свернувшиеся рядом с людьми в их смятых кроватях. Сарай приходила к ним. К людям, не к котам. Ее мотыльки находили спящих в кроватях. Их прикосновения почти не чувствовалось. Спящие никогда не просыпались. Мужчины и женщины, дети и старики. Мотыльки садились на их брови или скулы, и в этом было что-то интимное. Сарай знала их запахи, ритмы дыхания. Стала знатоком ресниц – знала, как они опускались, как трепетали, – кожи вокруг глаз: какой хрупкой она была, как первой покрывалась морщинками, – и метаний глаза под веком. Ей хватало одного взгляда, чтобы понять, погрузился ли человек в сон или находился в умиротворенном состоянии между снами. Никто из доселе живущих, думала девушка, не знал о закрытых глазах больше, чем она.

Сарай повидала свою долю нагой кожи – коричневой, а не голубой – и наблюдала за пульсом на незащищенных шеях, на нежных и бледных запястьях. Она видела людей в момент их наибольшей уязвимости, одиноких и нет, спящих и занимающихся чем-то еще, что делают в темноте. Как оказалось, существовало неисчислимое количество способов переплетаться телами. Это было познавательно. Раньше девушка изумлялась и смеялась над этим. Первым делом поутру она рассказывала об увиденном остальным, и они ахали и хихикали, но теперь ей было не странно и не смешно. Это подкралось незаметно: некое волнение, соблазн. Сарай понимала голод Руби. И больше не подсматривала за столь интимными моментами, но даже вид крепкой голой руки, ласково обнимающей талию или плечо, мог вызвать в ней ноющее желание объятий. Быть одним из двух тел, сливавшихся воедино. Протягивать руки и находить. Быть обнаруженной и таять в объятиях. Принадлежать взаимной уверенности.

Просыпаться, держась за руки.

Наверху в цитадели горло Сарай напряглось. Кулаки сжались. Подобные прелести были не для нее. «Я каждую ночь целую десятки людей», – сказала она Фералу ранее тем вечером.

«Это сложно назвать поцелуем», – ответил он – и не ошибся. Сарай отнюдь не целовала людей, пока те спали. В сущности, все до этого момента было предисловием – полет из цитадели, проникновение через дымоходы, посадка на брови. Зрение, ощущения, запахи, вкусы и прикосновения – все это лишь порог ее дара. В полной мере он способен на гораздо большее.

Когда мотылек касался человека, Сарай могла окунуться в его сны с той же легкостью, с какой проходят через дверь, и, оказавшись внутри, делала что ей заблагорассудится.

Их разумы открывались перед ней – по крайней мере, их поверхность и все, что на ней находилось, – чтобы окрасить потоки людского воображения, ощущений и эмоций, бесконечно сливающихся и разделяющихся в непрерывных потугах найти смысл, найти себя. Ведь кто такой человек, если не совокупность всех обрывков воспоминаний и опыта: определенный набор компонентов с неисчерпаемым выбором впечатлений? Когда мотылек садился на бровь спящего, Сарай погружалась в его сон. Все, что испытывал мечтатель, испытывала и она, и не просто как беспомощный зритель. Стоило ей войти – невидимый мародер, незримый и неощутимый, – как сон оказывался в ее власти. В царстве реальности она была просто девочкой, скрывающейся от опасности, но в подсознании она всесильна: волшебница и сказочница, кукловод и мрачная поработительница.

Сарай была Музой ночных кошмаров.

Минья дала ей прозвище и цель, идущую в комплекте. Минья сделала ее той, кем она стала. «Мы нуждаемся в плохом, Сарай, – сказала девочка. – Для отмщения». И та стала оружием, которым ее хотели видеть, и наказывала людей единственным доступным способом: в их снах. Страх – ее материал, а кошмары – искусство. Каждую ночь, на протяжении многих лет, она мучила жителей Плача. «Ты довела кого-нибудь до слез? – спрашивала ее Минья по утрам. – Ты заставила их кричать?»

Ответ всегда был один: да.

В течение долгого времени этот новый захватывающий дар был центром их жизни. Остальные приходили к ней в комнату на рассвете, как только возвращались мотыльки, усаживались на кровать и слушали истории о Плаче: что и кого она видела, какие дома в городе, какие люди. Минью интересовали только кошмары, но другие больше любопытствовали о самих жителях. Сарай рассказывала им о родителях, которые приходили успокаивать своих чад, когда те просыпались от кошмаров; как они затихали и цепенели, вслушиваясь с жутким напряжением. Среди их пятерки всегда варилась смесь из зависти и тоски. Они ненавидели людей, но в то же время хотели быть ими. Они хотели наказать жителей Плача, и в то же время чтобы те приняли их в свои ряды. Чтобы их признавали, почитали и любили, как других детей. А поскольку это было невозможно, их чувства вылились в злобу. Любой, кто когда-либо ощущал себя изолированным, может понять эти эмоции – а никто и никогда не был столь изолированным, как эти дети.

Посему они облачили свою тоску в цинизм, что сравнимо с тем, как тьму облачают в смех – для самосохранения, только более уродливого. Тем самым дети ожесточили себя, приняв решение отвечать на ненависть ненавистью.

Сарай посадила мотылька на Хайву, сестру Ари-Эйла, и на других жителей в других домах. По всему городу она окуналась во сны Плача. Большинство из них были обыденными, словно бухгалтерский учет, заученный разумом наизусть. Но некоторые сны выделялись из общей массы. Один мужчина танцевал с женой соседа. Другая старушка охотилась на равида с одним лишь ножиком из демонического стекла. Беременная женщина представляла, что ее ребенок родился голубым, и надеялась, что он был голубым от смерти, а не голубым от богов.

Хайве снился брат.

Два ребенка игрались в саду. Простой фрагмент памяти. Там было мертвое дерево, и Ари-Эйл поднял Хайву на плечи, чтобы она могла развесить бумажные цветы на ветках. Как и большинство деревьев в Плаче, оно уже никогда не зацветет. Но они делали вид, что оно все еще живое.

Сарай стояла неподалеку, невидимая для их глаз. Даже если бы она захотела, чтобы ее заметили, это было невозможно. У ее способностей имелись ограничения, о чем она знала благодаря своему большому опыту. Поначалу она делала все возможное, чтобы привлечь внимание людей. Перекатывалась по земле и шипела, но ее никогда не слышали, щипала их, но ее никогда не чувствовали. В чужих снах она была призраком, которому не суждено предстать перед глазами.

Теперь девушка к этому привыкла. Она наблюдала, как дети украшают мертвые ветки бумажными цветами, и задавалась вопросом: это все, на что могут надеяться жители Плача? На имитацию жизни.

Разве она жила иначе?

Что она тут делает, в этом доме, в этом сне? Если бы ей хотелось заслужить похвалу Миньи, она бы не сдерживалась, а использовала нежность и горе Хайвы против нее. В арсенале Сарай было множество ужасов. Она сама была арсеналом ужасов. Все эти годы девушка собирала кошмары – но где еще их хранить, если не в себе? Она чувствовала их всем своим естеством – каждый образ, картину испуга и плохого предчувствия, стыда и потрясения, страдания, кровопускания и агонии. Поэтому Сарай больше не осмеливалась мечтать: ведь в своих снах она была, как любой другой мечтатель, во власти собственного подсознания. Когда она засыпала, то была уже не волшебницей или мрачной поработительницей, а просто спящей девочкой, не владеющей своими страхами.

В детстве Сарай без колебаний наполнила бы сон Хайвы жуткими видениями ее мертвого брата. Она заставила бы его умирать сотней способов, каждый отвратительнее предыдущего. Или же превратила бы мальчишку из милого воспоминания в хищную нежить, которая толкнула бы сестру на землю и впилась зубами в ее череп, после чего девочка проснулась бы с криком на устах.

Однажды Сарай представила бы себе радость Миньи и сотворила бы худшее.

Но это в прошлом.

Сегодня она представила радость Хайвы и сотворила лучшее. Вспомнив Спэрроу, свою очаровательную Орхидейную ведьму, она пожелала, чтобы мертвое дерево вернулось к жизни, и наблюдала, как то покрывается листвой и почками, пока двое ребят из воспоминаний водили вокруг него хоровод и смеялись. В настоящей комнате, где девочка развалилась в кресле у тела своего мертвого брата, ее губы расплылись в нежной улыбке. Мотылек слетел с брови, и Сарай покинула сон и взмыла обратно в ночь.

Забавно, как человек годами может видеть только то, что хочет видеть, и выбирать мишень для своего гнева с той же легкостью, с какой выбирает сорочку, оставляя другие висеть на тонких крючках из мезартиума. Если бы гнев был сорочкой, то Сарай годами носила лишь одну: Резню.

Как хорошо она знала ее по снам! Смотрела снова и снова, как та воплощалась в разумах мужчин, которые ее начали, – чаще всего в разуме Эрил-Фейна.

Блеск клинков и лужи крови. Мертвые Эллен на полу и убившие их мужчины, переступавшие через тела женщин. Животный страх, мольбы маленьких девочек и мальчиков, достаточно взрослых, чтобы понимать, что происходит. Вопли и блеяние младенцев, слишком маленьких, чтобы понять, но заразившихся страхом старших. Все крики: вычитаемые один за другим, словно целью была тишина.

Цель достигли.

В тот день в мире затихли почти тридцать голосов, и это не считая шестерых богов и дюжины людей, которые, как и Эллен, попались под руку. Если бы не Минья, в тот день Сарай, Ферал, Руби и Спэрроу стали бы еще четырьмя крошечными тельцами в яслях. Это сотворили люди. Они убили детей. Неудивительно, что Сарай стала Музой ночных кошмаров, мстительной богиней, отравляющей сны.

Но, как она уже сказала Фералу, ее ненависть давно исчерпала себя.

Самое ужасное – о чем она не осмеливалась говорить – было то, что, дабы использовать людские страхи, ей приходилось в них жить. Но нельзя делать это на протяжении четырех тысяч ночей и не прийти к пониманию, вопреки своей воле, что люди тоже были жертвами. Боги правили как настоящие монстры и заслуживали смерти.

Но вот их дети – нет. Не тогда и не сейчас.

Цитадель стала их темницей и святилищем – но как долго это будет продолжаться? Как бы тщательно ребята ни придерживались Правила, однажды люди придут за ними. Если страх свежепойманных призраков Миньи и говорил о чем-то, то это о готовности жителей Плача повторить свои прежние злодеяния. Какая у них может быть надежда на спасение?

Мотыльки, облака, цветы, огонь и призраки. Они не были беспомощными, но Сарай не питала никаких иллюзий. Им не пережить второй Резни. Единственная надежда – что их не найдут.

Девушка шагала по террасе под сиянием луны, пока в городе ее мотыльки перелетали из дома в дом, как пчелы от цветка к цветку. Ее сознание было тонким инструментом. Оно могло равномерно распределиться среди всей сотни стражей, обостряясь там, где требовалось внимание, и ослабевая там, где не требовалось. Каждую секунду ее восприятие менялось. Сарай приходилось реагировать на взмахи крыльев, доверять своим инстинктам, проноситься по городу, ныряя и выныривая из снов, кружить сотню мотыльков в их необузданном танце, искажать сновидения, натравлять богов и монстров на спящих. И всегда, всегда, что бы она ни делала, какие бы страхи ни нагоняла, к каждому прикладывалась едва заметная приписка, как пренеприятное известие в конце письма. Всегда одинаковое. Каждый кошмар, будоражащий жителей Плача, хранил в себе одно и то же подсознательное предупреждение.

Это был безымянный страх цитадели и всего, что внутри нее.

Такую она поставила перед собой цель: вплести в каждый сон Плача настолько мощный трепет, чтобы никто не захотел даже смотреть на цитадель, не то что приближаться к ней. И пока все шло хорошо.

Ночь казалось длинной, но она, как всегда, закончилась, и Сарай призвала своих мотыльков домой. Замерла и стала ждать. Они пролетели сквозь последнее мерцание звезд, став воронкой из мельтешащих крыльев, и девушка открыла рот, чтобы впустить их в себя.

Поначалу их возвращение было даже хуже, чем исход. В тот первый раз у нее вообще ничего не получилось. Сарай просто не могла себя заставить открыть перед ними рот и наблюдала, как мотыльки обращаются дымом с восходом солнца.

Весь тот день она промолчала, будто ее голос обернулся дымом вместе с ними.

Но к наступлению ночи вновь почувствовала то нарастание, как если бы весь цикл повторился сначала. Так Сарай и узнала: если она хочет говорить, то лучше открыть рот и впустить мотыльков обратно.

«Кто захочет поцеловать девушку, которая ест мотыльков?» – однажды спросила Руби с состраданием в голосе. И тогда – как и сейчас – Сарай подумала, что вряд ли у нее когда-нибудь возникнет такая проблема. Как бы там ни было, она не ела мотыльков. Ей было нечем давиться, некого проглатывать. Только легкое, как перышко, прикосновение крыльев к губам, когда они вновь растворялись в ней, оставляя после себя привкус соли и сажи. Соль – от слез, сажа – от дымоходов, и Сарай вновь чувствовала себя полноценной. Полноценной и усталой.

Только она вернулась в спальню, как к ней пришла Младшая Эллен с утренним подносом. На нем стояла люлька в маленьком хрустальном флаконе и блюдце со сливой, чтобы заесть горькое зелье.

– Доброе утро, милая, – сказал призрак.

– Доброе утро, – ответила Сарай. А затем потянулась за люлькой и проглотила свое серое забвение.

18. Сплавленные кости истребленных демонов

Несмотря на причудливую сказку и разговоры о непредвзятости, что конкретно ожидал увидеть Лазло, когда караван приблизится к Пику? Покрытую трещинами скалу из обветренного мрамора? Гору, которая достаточно походила на кости, чтобы породить миф, с валунами в форме черепов?

Но увидел он совсем не это.

– Это действительно кости, – прошептал он Эрил-Фейну и попытался прочесть подтверждение на лице вождя, но тот лишь таинственно улыбнулся, продолжая хранить молчание, как и весь день.

– Это действительно кости, – тихо пробормотал Лазло себе под нос. Вон, прямо там. Это не валун, похожий на череп. Это действительно череп, и не один, а сотни! Нет, в этой огромной белой массе их должны быть тысячи, сотня из которых видна уже с дороги. Зубы в челюстях острые, как хрештеки, а в огромных глазницах, прямо как он и сказал – гнезда падальщиков. Они были странными и мохнатыми, сплетенными из украденных вещиц: потерянной ленточки, клочков волос, бахромы, оторванной от шали, и даже из выпавших перьев. Сами птицы пикировали вниз и кричали, выглядывали и прятались за необъятными изогнутыми хребтами, которые могли быть лишь дроблеными и поломанными позвоночниками – а еще, несомненно, гигантскими руками и ногами. Узкие запястные суставы были размером с человеческую руку. Костяшки пальцев – величиной с кулак. Все сплавленные, срощенные. Черепа искажены, словно свечи, которые надолго оставили у огня, и все имеют разную форму. Но какое-то очертание у них все же осталось. Когда-то это были живые существа.

Обычно Лазло не предавался злорадству, но сейчас он бы с радостью посмотрел на лица других фаранджей, особенно на Тиона. Увы, Золотой крестник ехал на верблюде в конце каравана, и Лазло пришлось довольствоваться эхом восклицаний Каликсты, которая не отказала себе в злорадстве.

– Эй, Тод, ты видишь то же, что и я? – услышал Лазло ее крик. – Или я потерялась в своей «безграничной наивности»? – И еще через пару секунд: – А что ты тут делаешь, Тод? Разве не знаешь, что неприлично разгуливать по чужой наивности? – А потом: – Что это тут у нас, факт или довод? Ой, нет, опять кости демонов!

Юноша подозревал, что она не скоро устанет от этих шуток.

– Ты удивлен, – заметил Эрил-Фейн. – Исходя из твоей вчерашней истории, я решил, что ты знал.

– Знал? Нет, я думал… Сам не знаю. Думал, что даже будь это правдой, то не настолько очевидной.

А все оказалось настолько очевидным и в каком-то смысле чересчур огромным, чтобы уложится в голове – все равно что пытаться запихнуть настоящий Пик в свой маленький череп. Не каждый день встречаешь подтверждение мифу, но это было не подтверждение, а… он сам не знал что.

– А серафимы? – спросил Лазло. – Они тоже существовали?

– В смысле есть ли тому доказательства? Таких нет. С другой стороны, они ведь умерли не здесь, так что не могли оставить кости. Для нас Такранаксет всегда был достаточным доказательством.

Такранаксет был эпосом о серафимах. Со временем Лазло нашел пару отрывков, но сама поэма так и не дошла до Зосмы. Услышав благоговение в голосе Эрил-Фейна, он понял, что текст священен:

– Вы им поклоняетесь.

– Да.

– Надеюсь, я не оскорбил вас своей теорией.

– Вовсе нет, – заверил Эрил-Фейн. – Мне она понравилась.

Они двинулись дальше. Лазло ошеломленно рассматривал необычные образования вокруг себя.

– Этот был подростком, – сказал он, указывая на череп, казавшийся чуть меньше остальных. – А этот принадлежит демону-младенцу. И это гора из сплавленных костей демонов. И я взбираюсь по ней на спектрале. – Он погладил длинные белые ушки Ликсы, и та довольно фыркнула. Лазло прошептал ей ласковые слова, после чего продолжил: – Я еду по погребальному костру иджи с Богоубийцей. Который нанял меня секретарем.

Призрачная улыбка Эрил-Фейна стала не такой уж и призрачной.

– Ты рассказываешь мне историю? – спросил он, развеселившись.

– Похоже на то. – Лазло заговорил театральным голосом: – Пик, казавшийся низким на фоне горизонта, вблизи оказался довольно внушительным, и у каравана ушло несколько часов, чтобы подняться по холмистой тропе к Форту Мисрах. Другого пути не было. На протяжении многих столетий именно в этом месте всех фаранджей потрошили, четвертовали и скармливали падальщикам. Лазло Стрэндж посмотрел в небо, – в эту секунду Лазло замолчал, чтобы посмотреть в небо, – где мерзкие птицы кружили, вопили и визжали, чуть ли не завязывая салфетку вокруг своих отвратительных изогнутых шей. И он подумал с легкой озабоченностью: неужели его привели так далеко, просто чтобы скормить стервятникам?

Эрил-Фейн рассмеялся, и Лазло счел это маленькой победой. Чем ближе они были к своему пункту назначения, тем мрачнее становился Богоубийца. Лазло не мог этого понять. Разве человек не должен радоваться возвращению домой?

– «С легкой озабоченностью»? – повторил Эрил-Фейн, вздернув бровь.

Лазло указал на птиц:

– Их радостный вид внушает угрозу.

– Что ж, думаю, пришло время открыть тебе правду. Из-за нехватки путешественников-фаранджей сиррахи начали истощаться. Мы сочли необходимым заманить каких-нибудь странников, чтобы восполнить нехватку пищи. В конце концов, нужно же птицам чем-то питаться.

– Обидно. Если бы вы рассказали мне раньше, я бы записал это в книжку Каликсты. Тогда на призовые деньги я бы смог подкупить палачей.

– Слишком поздно, – горько произнес Эрил-Фейн. – Мы уже прибыли.

И действительно, они были на месте. Впереди маячили крепостные ворота. Их открыли тизерканцы в шлемах, приветствуя своего лидера и соратников с торжественной радостью. На Лазло поглядывали с любопытством, как и на других незнакомцев, когда их верблюдов повели через ворота к центральному плацу крепости. Она была вырезана прямо в скале – или, скорее, в расплавленных жаром костях, – которая вырастала в высокие стены по бокам, из-за чего небо казалось еще выше. Вдоль стен выстроились казармы и конюшни, а также корыта, фонтан – первая свободная вода за последние два месяца. Прямо по курсу, примерно метрах в двадцати, находились еще одни ворота. Выход, подумал Лазло, и сам едва смог в это поверить.

«В тот же миг, как вы увидите город, – пообещал им Эрил-Фейн, – вы поймете, в чем дело».

Что же это могло быть, если оно понятно с первого взгляда?

Он слез с Ликсы и подвел ее к корыту, после чего повернулся к фонтану, набрал в ладони воды и вылил себе на голову. Резкое холодное ощущение, пропитывающее волосы и бегущее по шее, было невообразимо приятным. Потом зачерпнул воды, чтобы попить, а затем еще раз и еще. Тщательно умыл лицо, впиваясь пальцами в непривычную бороду, от которой чесалась кожа. Теперь, когда они почти прибыли, он позволил себе недолго помечтать о комфорте. Не о роскоши, что было за пределами его понимания, а об обычных удобствах: душ, бритва, еда, кровать. Как только появится возможность, он купит себе новую одежду. Раньше Лазло никогда таким не занимался и ничего в этом не смыслил, но как-нибудь да разберется. Что же выбрать, когда можно надеть что угодно?

Только не серое, подумал он и вспомнил чувство завершенности, когда выкинул мантию библиотекаря и присоединился к Эрил-Фейну, – а еще сожаление. Он любил библиотеку, и в детстве ему казалось, что у нее было своего рода сознание. Возможно, она тоже любила его. И хоть это всего лишь стены и крыша с бумагой внутри, она околдовала Лазло, завлекла к себе и дала ему все необходимое, чтобы стать таким, каким он стал.

Увидит ли он ее еще раз? А старого мастера Гирроккина? Прошло всего полгода, но Великая библиотека уже стала воспоминанием, словно его разум отсортировал семь лет, проведенных там, и заархивировал их в более отдаленное прошлое. Что бы здесь ни случилось, юноша знал, что та часть его жизни окончилась. Он пересек континенты и испил звездный свет из безымянных рек. После такого нет пути обратно.

– Стрэндж! – крикнула Каликста, направляясь к нему вприпрыжку с элегантностью танцовщицы. Ее глаза сияли, когда она схватила его за плечи и потрясла. – Кости, Стрэндж! Разве это не омерзительно?

Судя по ее тону, она имела в виду «омерзительно» в хорошем смысле, если так вообще можно выразиться. Лазло сомневался. С какой стороны ни глянь – кем бы ни были иджи и кто бы их ни убил, ангелы или нет, – этот костяной курган – грандиозная могила. Но поразмышлять над значением этого открытия можно и позже. А пока он позволил себе погрузиться в чудеса.

Каликста сунула ему под нос кулак:

– Держи. Я знала, что ты слишком благородный, чтобы сделать это самому. – Поддавшись любопытству, Лазло протянул руку, и девушка вложила в нее острый кривой кусочек мерцающего белого стекла. – Это клык Пика, – заявила она, довольно улыбаясь.

Зуб иджи.

– Ты отломала его?! – изумился юноша. Для этого ей пришлось бы слезть с верблюда, возможно даже взобраться на гору пешком.

– Ну, нам же никто не запрещал портить гору.

Лазло с улыбкой покачал головой и подумал, что, если бы он не подслушал сплетню в Сиризе, если бы не упомянул о ней Эрил-Фейну, Каликста могла бы до сих пор прозябать в тюрьме или даже умереть.

– Спасибо, – сказал он, сжимая зуб в ладони.

Ему еще никогда не дарили подарков.

Их ждал небольшой перекус – скромная пища, но изысканная благодаря своей свежести. Мягкий подсоленный хлеб и белый сыр, кусочки мяса в специях и четвертинки какого-то крупного круглого фрукта, который на вкус был как сахарный дождь. Никто не произносил ни слова, и на какое-то время среди путников воцарилось единство – не было разделения на бедных и богатых, местных и чужих, ученых и секретарей. И не важно, что Тион Ниро рос на деликатесах, а Лазло Стрэндж на крошках – они оба еще никогда не испытывали такого наслаждения от еды.

– Эй, Тод, – позвала Каликста с полным ртом хлеба. – Мы все еще в моей наивности? Если так, то ты передо мной в долгу за эту закуску.

Ладно, пожалуй, некоторое разделение по-прежнему существовало.

Сиррахи продолжали кружить над головами пришедших, вопя в голодном хоре, но их ряды снова, как вчера, потревожил прилет посыльного сокола. Вдвое меньше их, он спикировал через гущу взъерошенных, дурно пахнущих крыльев, разгоняя падальщиков пронзительным криком. Эрил-Фейн поднял руку, и подхваченная ветром птица приземлилась элегантной спиралью.

Богоубийца отвязал записку и прочел ее, после чего оторвался от бумажки и нашел Лазло взглядом.

– Новости? – спросил Лазло, когда подошел к нему Эрил-Фейн.

– Что, это? – Тот поднял записку. – Скорее приказы.

– Приказы? От кого? От командира? От правителя? Я думал, это вы раздаете приказы.

Эрил-Фейн рассмеялся:

– Только не своей матери.

Лазло часто заморгал. Из всех чудес, случившихся в его жизни, это поразило его больше всех. Он пересек Эльмуталет вместе с Богоубийцей, и теперь в его кармане лежал зуб создания из древнейшего мирского мифа. Но миф был привычен для его разума, в то время как наличие матери у Богоубийцы никогда не приходило ему в голову.

Ведь он герой. Ведь он кажется отлитым из бронзы, а не рожденным как простой смертный. Лазло часто забывал о матерях, поскольку своей у него не было. Тут его осенило, что он даже никогда не встречал их. Это едва ли кажется возможным, но так и есть.

– Она с нетерпением ждет с тобой встречи, – сказал Эрил-Фейн.

Лазло тупо уставился на него:

– Со мной. Но откуда ей знать… – Он замолчал, в горле появился комок. В Плаче Богоубийцу ждала мать. Он послал ей весточку о своем скором прибытии и посчитал целесообразным также упомянуть и о Лазло.

– Когда прибудешь в город, то будешь жить с ней.

– О! – удивленно выдохнул юноша. Фаранджей планировали поселить в Ратуше торговцев; он предполагал, что его отправят туда же.

– Боюсь, она настаивает. Наш дом не такой величественный, как ратуша. Зато уютный. Надеюсь, ты не против?

Лазло сам не понимал, что более необыкновенно: что Эрил-Фейн подчинялся настояниям матери или что он думал, будто Лазло мог возражать.

– Нет. Уютно – это хорошо. – Вот и все, что смог сформулировать его мозг. «Уютно – это хорошо». – Погодите, – кое-что во фразе Эрил-Фейна его смутило. – Вы сказали – когда я прибуду в город. То есть вы не поедете?

– Не сегодня.

– Что? Но почему?

Богоубийца выглядел усталым. Энергия, которую он обычно источал, внезапно улетучилась. Отведя взгляд, словно оробев, он ответил:

– Мне плохо спится в Плаче.

Лазло впервые слышал, чтобы он использовал это название, и немного заволновался.

– Видишь ли, – начал Эрил-Фейн, пытаясь выдавить улыбку. – Я преподношу тебя матери в качестве своей замены. Надеюсь, ты выдержишь ее суматоху. Она давно ни о ком не заботилась, так что, думаю, она выжмет из тебя все.

– Обо мне никогда не заботились, – прошептал Лазло и услышал что-то сдавленное в своем голосе, что нельзя было списать на сухость в горле. – Но, думаю, я справлюсь.

Богоубийца улыбнулся, по-доброму прищурив глаза, и похлопал его по плечу. И Лазло, у которого не было не только матери, но и отца, подумал: если бы тот у него был, то чувства вызвал бы примерно такие же.

– Что ж, – сказал воин. – Мы почти на месте. – Посмотрел на дальние ворота и весь подобрался. – Ты готов?

Лазло кивнул.

– Тогда пошли.

19. Тень темных времен

Эрил-Фейн повел их к дальним воротам, но сам через них не прошел, а развернул своего спектрала лицом к делегации. Заговорил он не сразу. В его молчании чувствовался вес. Лицо исказилось от напряжения, смирения и даже намека на страх.

– Двести лет назад случилась буря. – Он выдержал паузу. Все сосредоточились на слове «буря». Близнецы-металлурги переглянулись с надеждой – одна из их теорий включала в себя ураган.

– Она отличалась от всех других, – продолжил Эрил-Фейн. – Дождя не было, только ветер и молнии, а молнии не походили ни на одну, что сверкали прежде. Они яростно разразились прямо над городом. И создали сферу… будто чьи-то гигантские руки коснулись неба и собрали все молнии мира в шар. – Он изобразил это жестами, его широкие плечи напряглись, когда руки собрали воображаемые молнии и слепили из них шар.

– Потом буря прекратилась. Наступила кромешная ночь. Не светили ни луна, ни звезды. Люди ничего не видели, но зато чувствовали движение воздуха, некое давление. И когда взошло солнце, они увидели, в чем дело. Вы тоже увидите.

С этими словами он развернул спектрала и повел их через ворота. Тропа была узкой и глубоковдавленной в демоническое стекло, поэтому им пришлось идти по одному. Дорога извивалась и поднималась, постепенно расширяя свои границы. Они двигались дальше и выше. Небо увеличилось в размерах – яркое и ясно-голубое.

А затем, совершенно неожиданно, они дошли до края, и перед ними открылся неподражаемый вид.

Эльмуталет была высоким пустынным плато, плоским и сухим. По эту сторону Пика мир обрывался в глубокий каньон. Длинный и витиеватый, проделанный рекой, на фоне которой Эдер казался крошечным ручейком, – ее громоподобный шум был слышен даже отсюда. Но несмотря на все величие, реке не выделили ни капли восхищения. Его просто не хватило бы, даже если взять все восхищение в мире.

«Тень темных времен все еще преследует нас», – сказал Богоубийца. Лазло сосредоточился на «темных временах», задумывался насчет слова «преследует», но никогда не брал в расчет «тень».

А тень имелась в виду буквально.

Перед ними простирался город – легендарный Плач, уже не невиданный, – и хотя день выдался ясным, он был окутан тьмой.

У Лазло сложилось впечатление, словно Вселенная срезала ему макушку и закинула в голову зажженную спичку. В эту секунду он почувствовал себя невероятно крошечным, поскольку царство неизведанного оказалось огромнее. Гораздо огромнее. Сомнений быть не могло.

То, что закрывало Плач, было не из мира сего.

– Стрэндж, – позвала Каликста. Сперва Лазло послышалось, что она сказала «странно», хотя это слово никоим образом не описывало представшую картину, но потом понял, что она обращается к нему. Девушка взвесила в руке кошелек с теориями и произнесла с изумленным придыханием: – Кажется, ты выиграл.

20. Новости от мертвеца

Комната полнилась призраками. Сарай услышала их шепот прежде, чем открыла глаза, и золотистый дневной свет замигал – свет, тьма, свет, тьма, – пока они метались между окном и ее кроватью. Поначалу она думала, что это Младшая Эллен вместе с Эвисс и Фейзи, горничными, и почувствовала прилив раздражения от их внезапного визита. Еще слишком рано. Веки и конечности девушки отяжелели: заклятие серой густой люльки еще не прошло.

Шепот усилился:

– Сердца, целься в сердца!

– Нет, нельзя. Ты можешь попасть в ребро. Лучше режь глотку.

– Так, дайте мне!

Глаза Сарай распахнулись. Это оказались не Младшая Эллен, не Эвисс с Фейзи, и никто из прислуги. Над ней собралась группка пожилых женщин, которые тут же вздрогнули и отпрянули от кровати, цепляясь за руки друг друга.

– Оно проснулось! – крикнула одна из них.

– Давай же скорее! – взвизгнула другая.

И не успела Сарай понять, что происходит, как один из призраков накинулся на нее и замахнулся ножом; лицо женщины рассвирепело от ненависти и решительности. Сарай было некуда деваться, она попросту не могла убраться с пути – не тогда, когда ее окутывал туман люльки. Лезвие блеснуло в луче солнца, и все ее позаимствованные воспоминания о Резне полились наружу – блеск клинков и крики детей. Девушка закричала, и женщины закричали, но не та, что с ножом. Она всхлипывала от ярости, а нож продолжал нависать над Сарай, но руки призрака сильно дрожали, словно боролись, чтобы завершить начатое и пронзить клинком горло.

– Не могу! – завопила она с нескрываемым гневом. Ее лицо испещряли полосы от слез. Она прилагала все усилия, но рука не повиновалась. Нож выскользнул из хватки и проткнул матрас – прямо у бедра Сарай.

Наконец та смогла пошевелиться. Девушка перекатилась на колени и начала отодвигаться от призраков. Ее сердца выбивались из груди, посылая волны паники курсировать по всему телу, хотя она и была в безопасности. Призраки не могли ей навредить. Это главная задача Миньи: сделать так, чтобы мертвые не могли причинить вред живым. Но призраки об этом не знали. Та, которая вышла вперед, была не в себе. Несмотря на то, что она умерла, Сарай ее знала. Женщину звали Яселит, и ее история почти не отличалась от историй всех женщин того времени – а также всех поколений, родившихся и выросших под правлением Мезартима, когда Скатис выходил на охоту на Разаласе, своем огромном металлическом чудище, и забирал мальчиков и девочек из их домов.

Что с ними творилось потом в цитадели, никто не знал. Прежде чем их вернуть, над ними работала Лета: богиня забвения, госпожа забытья. Она могла стереть память в мгновение ока, чем, собственно, и занималась, забирая целые годы у жителей города, чтобы, когда Скатис вернул их обратно, они ничего не помнили о своем времяпрепровождении с богами. Тем не менее на их телах оставались следы, стереть которые было сложнее, поскольку у людей крали нечто большее, чем воспоминания.

Глаза Яселит покраснели и наполнились слезами, ее волосы казались такими же белыми и невесомыми, как облачко дыма. Женщину сильно трясло, дыхание выходило резкими рывками, и когда она заговорила, ее голос звучал так же резко, как всполох спички:

– Почему? – требовательно спросила она. – Почему я не могу тебя убить?!

И Сарай, столкнувшись лицом к лицу с потенциальной убийцей в лице старой мертвой женщины, не почувствовала злости. По отношению к ней, по крайней мере. Минья – это уже совсем другое дело. Что новые призраки делали в этой части цитадели?

– Это не ваша вина, – чуть ли не ласково ответила девушка. – Но вы не можете мне навредить.

– Тогда навреди себе сама, – прошипела Яселит, указывая на нож. – Избавь Плач от страданий. Убей себя, девочка. Помилуй нас всех. Сделай это. Сделай!

Призраки вдруг зашипели, начали приближаться, раздвигать занавески огромной кровати Изагол, окружая Сарай со всех сторон.

– Сделай это, – торопили они. – Прояви хоть немного порядочности. Сделай это!

В их глазах горело дикое ликование. Сарай знала их, но не понимала, как они могли тут оказаться – ведь все они живы. Ее паника возрастала и набухала, пока девушка наблюдала, как собственная рука тянется за ножом. Первая мысль была о том, что она умерла и теперь Минья руководит ее телом, поскольку Сарай не могла себя остановить. Ее пальцы сомкнулись на рукоятке и вытащили нож из матраса. В том месте, где он вонзился, из маленького отверстия в ткани артериальными всплесками захлестала кровь.

Но даже безумие и нереальность ситуации не смогли привести ее в чувство. Кровати могут кровоточить. Сарай слишком глубоко погрузилась в свой кошмар, чтобы сомневаться в этом. Ее запястье развернулось, наставив кончик ножа на грудь. Девушка всматривалась в полные злобы лица женщин Плача, не находя им конца. На месте пяти-шести теперь стояли десятки, их лица прижимались к грязным занавескам, из-за чего рты и глазницы напоминали черные дыры, но даже тогда Сарай удивило не это, а занавески.

Что она делала в постели матери?

Это была ее последняя мысль, прежде чем она вонзила нож в свои сердца и села с громким, хриплым «ах!», обнаружив себя в собственной кровати. Рядом никого не было. Ни привидений, ни ножа, ни крови. Ни дыхания. Ее вдох никак не кончался. Она давилась воздухом, но не могла выдохнуть. Руки царапали шею, все мышцы натянулись, в черепе застрял крик, прогнав все мысли. Так оно и продолжалось, пока девушка не подумала, что сейчас умрет от удушья. Наконец приступ закончился, и Сарай согнулась пополам, выкашливая воздух из своего тела. Долгие минуты она сидела в позе эмбриона и просто дышала – горло горит, глаза зажмурены от невыносимой правды.

Ей приснился сон.

Тело Сарай бесконтрольно задрожало. В ее голову пробился сон.

– Только не это, – прошептала она и съежилась еще сильнее, пытаясь понять, что это значит. – Только не это.

Люлька должна отгонять сны. Неужели она забыла ее выпить? Нет, на языке все еще чувствовался горький привкус.

Тогда как ей мог присниться сон?!

Девушке вспомнились времена до люльки, натиск кошмаров, которые побудили Старшую Эллен начать варить зелье. Сарай казалось, что ее нагнали все ужасы, которые она собрала за эти годы – весь арсенал, обернувшийся против нее. От этого и защищала ползучая серая пустота – ну, или должна была защитить.

В конце концов она встала. Хотелось принять ванну, но это значило, что ей придется идти в дождевую комнату и наполнять её, а потом звать Руби, чтобы подогреть воду – это больше проблем, чем она сейчас могла вынести. Посему Сарай вылила холодную воду из графина и умылась. Затем расчесалась, заплела волосы, переоделась в новую сорочку и вышла в главную комнату, где стояла нетронутая кровать ее матери, но за занавесками не мелькали призрачные лица женщин. Сарай все равно передернуло, и она поспешила пройти дальше – через двери-шторы и по коридору, где встретила Младшую Эллен, которая несла ей поднос. На нем был чай – не настоящий, тот уже давно закончился, а травяная настойка, чтобы пробудиться от люльки, – и печенье, поскольку Сарай всегда просыпала обед.

– Что-то ты сегодня рано, – удивленно подметила Эллен, и Сарай попыталась скрыть свое расстройство слабой улыбкой.

– Я бы не сказала, что полдень – это рано.

– Ну, для тебя это рано. Тебя что-то разбудило?

– Это мой чай? – уклонилась она от ответа, беря чашку с подноса и наполняя ее настойкой из маленького чайничка. Воздух наполнился ароматом мяты. – Спасибо, Эллен.

С этими словами Сарай пошла с чашкой дальше, оставив сбитого с толку призрака позади.

Девушка прошла мимо галереи и направилась прямиком на кухню, чтобы пообщаться со Старшей Эллен, у которой в строгой секретности поинтересовалась, можно ли как-то усилить действие люльки.

– Усилить? – повторила та, округлив, а затем прищурив глаза. – Что случилось?

– Ничего, – солгала Сарай. – Просто волнуюсь, что со временем ее действие ослабнет.

И она действительно волновалась об этом, но… действие зелья не ослабло со временем. Оно просто перестало работать, а Сарай не была готова справляться с последствиями.

– И что, ослабло? Не ври мне! Знаешь же, что увижу. – Голос няни посуровел, и когда Сарай посмотрела на нее, Старшая Эллен превратила свое лицо в ястребиное: желтые и строгие глаза под косой линией надбровных дуг, покрытых перьями, на месте носа – смертельно опасный крючковатый клюв.

– Не надо! – взмолилась Сарай, не сдержав смеха. – Ты же знаешь, что я не могу устоять перед ястребом.

– Просто смотри мне в глаза и попробуй соврать.

Это была их детская игра. Старшая Эллен никогда не командовала ими и не заставляла повиноваться или вести себя определенным образом. Это бы плохо закончилось, особенно в те времена, когда их таланты еще не были под контролем. Нет, она прибегала к более хитрым методам, как этот, и добивалась лучших результатов. Как оказалось, ястребу действительно сложно солгать.

– Так нечестно! – воскликнула Сарай, прикрывая глаза. – Ты не можешь просто мне довериться и помочь?

– Конечно могу, но я должна знать, насколько это срочно. Меня давно интересовало, когда у тебя выработается привыкание. – «Когда», не «если». – Это уже происходит?

Сарай открыла глаза и обнаружила, что Старшая Эллен вернула себе прежнее обличье: пристальный взгляд ястреба сменился пронзительным, сострадательным и человеческим. В ответ она еле заметно кивнула и была благодарна, когда та не стала углубляться в тему.

– Что ж, ладно, – сказала Старшая Эллен без всякой суеты – сплошной профессионализм. – Добавим половину дозы по утрам. Я повожусь со следующей партией и подумаю, что можно сделать.

– Спасибо.

Должно быть, в ее голосе отчетливо слышалось облегчение, поскольку Старшая Эллен так на нее посмотрела, что напомнила ястреба без всяких трансформаций. Затем осторожно сказала:

– Знаешь, она ведь не будет работать вечно. Что бы мы ни делали.

– Не волнуйся за меня, – с напускной беззаботностью ответила Сарай, но когда она вышла в галерею, то добавила вполголоса, чтобы никто не услышал: – Сомневаюсь, что нам нужно задумываться о вечности.

Первой она увидела Спэрроу, присевшую среди своих орхидей – лицо мечтательное, руки оплетены заметно увеличившимися лозами, медленно струящимися между пальцев, чтобы сплестись с другими и заполнить промежутки, в которых еще мелькал мезартиум. За столом Минья с Фералом сражались на военной доске, глубоко погрузившись в игру. По сердитому выражению лица было ясно, что Ферал проигрывал, в то время как Минья выглядела скучающей и пыталась подавить зевок, прежде чем передвинуть свою фигурку.

Сарай еще никогда так не радовалась предсказуемости их монотонной жизни в цитадели. Сейчас она насладилась бы даже кимрильским супом с его умиротворяющей унылостью.

Тем не менее этот вечер не будет ни умиротворяющим, ни унылым.

– Бедняжка, – услышала она проникновенный голос Руби и, повернувшись, увидела ее прямо перед Ари-Эйлом. Сарай резко остановилась. До чего поразительно было встретить его снова – после того, как она видела его труп. Минья обещала отпустить юношу, но он определенно все еще был с ними, и если он смирился с основным фактом своего нового существования – что они живы, а он нет, – то никоим образом не смягчился по отношению к ним. Его недоумение исчезло, оставив больше места для враждебности. Минья поставила его в угол, как ненужную метлу или зонтик, но призрак, как ни удивительно, все равно пытался сопротивляться.

Или не так уж и удивительно. Под наблюдательным взглядом Сарай ему с невероятным усилием удалось подвинуть ногу на пару сантиметров, что означало одно: Минья все еще играла с ним, не усиливая хватку на его воле, чтобы подарить ложную надежду.

Руби стояла перед ним на редкость скромная – в черной сорочке по колено. Руки убраны за спину, одна нога застенчиво заведена за щиколотку другой.

– Знаю, должно быть, это ужасное потрясение, – говорила она. – Но скоро ты поймешь, что мы не такие уж и плохие. То, что случилось раньше… мы не имеем к этому никакого отношения. Мы не такие, как наши родители.

Она протянула руку, чтобы коснуться его щеки. Ласковый, нежный жест. Руби вела себя безрассудно, но она хотя бы не играла с призраком, как Минья. Сарай знала, что она пыталась утешить парня. Но мертвец, увы, был не в настроении.

– Не прикасайся ко мне, божий отпрыск! – прорычал он и чуть не укусил ей руку как животное.

Руби быстро ее отдернула.

– Как грубо! – Она повернулась к Минье. – Это ты ему позволила!

– Не кусайся, – пожурила та призрака.

Хотя, конечно, Руби была права: он бы не смог этого сделать, если бы Минья не позволила. Зная девочку, Сарай подумала, что она, скорее всего, заставила его это сделать. Иногда она использовала призраков как марионеток. Сарай вспомнила свой кошмар, как не могла управлять собственной рукой с ножом, и вздрогнула при мысли о том, каково быть игрушкой Миньи.

– Минья, – строго позвала она, – ты обещала его отпустить.

Брови девочки подскочили ко лбу:

– Разве? Что-то на меня не похоже.

Это правда. Минью можно было охарактеризовать по-разному: извращенная, капризная, самая упрямая из них. Она как дикое животное – то тихое, то рычащее, всегда немытое и с поразительной нехваткой сопереживания, присущей убийцам и маленьким детям. Все попытки воспитать ее встречали твердую непокорность. У нее был иммунитет к восхвалениям, доводам и стыду, что означало, что ее нельзя обольстить или убедить, а еще она была хитрой, из-за чего ее оказалось трудно обмануть. Минья была неуправляема, безукоризненно эгоистична, обидчива и коварна. Но какой она уж точно никогда не была, так это услужливой.

– Тем не менее, – не отступала Сарай. – Так… ты отпустишь его? Пожалуйста?

– Что, сейчас? Но я же играю!

– Уверена, ты как-нибудь переживешь это неудобство.

Ферал внимательно изучал игральную доску, подперев рукой подбородок, но в эту секунду вытаращился на Сарай, удивившись, что та решилась на спор с Миньей. Как правило, они этого избегали, но злость сделала ее беспечной. Сарай была не в настроении пресмыкаться перед маленькой девочкой. Последнее, чего ей хотелось после сна, это еще одного злобного призрака, пронзающего ее взглядом.

– Да что с тобой? – спросила Минья. – Видимо, у тебя опять пошла кровь.

Сарай понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что имелось в виду. Сначала она подумала о крови, хлынувшей из раны в матрасе, и о фантомном натиске кончика ножа к груди. Но Минья подразумевала критические дни, и такое предположение только больше ее разозлило.

– Нет, Минья. В отличие от тебя, мы испытываем нормальный диапазон эмоций, включая огорчение, когда нас заставляют терпеть отвращение мертвеца.

И когда она это сказала, в ее голове всплыло лицо не Ари-Эйла, а пожилых женщин, собравшихся вокруг нее. Сарай поняла, что как минимум часть ее злости на Минью иррациональна и спровоцирована сном – ведь та не давала призракам бродить по цитадели и не пыталась ее убить. Но быть иррациональным значит наплевать на свою нелогичность, и сейчас Сарай было все равно.

– Он так сильно тебя беспокоит? – спросила Минья. – Если хочешь, я могу поставить его лицом к стене.

– Это не поможет. Просто отпусти его.

Остальные наблюдали за ними с затаенным дыханием и широко распахнутыми глазами. Глаза Миньи и без того были круглыми, а теперь они блестели.

– Ты уверена? – поинтересовалась она, и вопрос прозвучал как ловушка.

Но какая?

– Конечно, – ответила Сарай.

– Хорошо, – пропела девочка елейным голоском, который давал понять, что ей приходится идти наперекор своим принципам. – Хотя странно, что ты не хочешь сперва услышать его новости.

Новости?

Сарай попыталась сымитировать ее напускное спокойствие:

– Какие?

– То ты не хочешь слушать, то хочешь, – Минья закатила глаза. – Серьезно, Сарай, определись уже.

– Я не говорила, что не хочу слышать новости! – рявкнула та. – Ты ни разу о них не упомянула.

– Как трогательно. У тебя точно не пошла кровь?

«Да что ты об этом знаешь? – хотелось ее спросить. – Если ты когда-нибудь решишься повзрослеть, то тогда, возможно, мы об этом поговорим». Но Сарай была не настолько рассержена – или глупа, – чтобы произносить слово «повзрослеть» в присутствии Миньи. Она просто сцепила зубы и стала ждать.

Минья повернулась к Ари-Эйлу.

– Подойди сюда, – приказала она, и призрак повиновался, хотя девочка все равно давала ему частичный контроль, позволяя бороться с ней при каждом шаге, из-за чего он шел рывками и спотыкаясь. Выглядело это нелепо, чего Минья, разумеется, и добивалась. Она подвела призрака к противоположному концу стола. – Ну, давай. Расскажи им, что рассказал мне.

– Сама рассказывай! – сплюнул он.

Но теперь Минья играла не с ним, растягивая момент истины, а с остальными. Девочка задумчиво посмотрела на игральную доску, неспешно передвинула одну из фигурок, и по выражению лица Ферала Сарай поняла, что это был разрушительный ход. Минья с самодовольным видом забрала поверженную фигурку. В голове Сарай зародился крик, а с ним и жуткое предчувствие, что атмосфера неизбежности прошлого дня вела к этому мгновению.

Что за новости?

– Нам повезло, что ты погиб, – сказала Минья, сосредотачиваясь на призраке. – Иначе нас могли бы застать врасплох.

– Это не имеет значения, – прорычал мертвый юноша. – Однажды он уже убил вас – и сделает это снова.

Сарай словно током ударило. Спэрроу ахнула. Ферал натянулся как струна.

– Минья, – спросил он, – о чем он говорит?

– Скажи им, – скомандовала та. Ее голос оставался звонким, но уже не как колокольчик. А как нож.

Она поднялась на ноги, голые и грязные, и перелезла со стула на стол. Затем поползла вдоль него, пока не оказалась прямо перед призраком. Они замерли почти нос к носу: он – внушительный молодой человек, и она – хрупкое грязное дитя. Больше никаких загадок и иллюзий свободы. Ее воля придавила Ари-Эйла, и слова полились потоком, будто девочка засунула руку ему в глотку и вырвала их наружу.

– Богоубийца уже идет! – прокричал он, задыхаясь. Это заставила его сказать Минья, но остальное он произнес по своей воле. Свирепо. – И он разрушит ваш мир на кусочки!

Минья оглянулась через плечо. Сарай увидела Скатиса в ее глазах, как если бы каким-то чудом бог монстров ожил в своей маленькой дочери. От ее взгляда побежали мурашки холодного, обвинительного, полного осуждения и триумфа.

– Ну что, Сарай? – спросила она. – Что скажешь? Твой папочка вернулся домой.

21. Проблема Плача

– Что это? – спросил Лазло. Его чувства граничили между восхищением и страхом, и он не знал, что испытывать. Должно быть, страх, поскольку тот отразился на лице Эрил-Фейна – но как он мог не чувствовать восхищения от такого зрелища?!

– Это цитадель Мезартима, – ответил воин.

– Мезартима? – произнес Лазло в ту же секунду, как Тион Ниро вопросил: – Цитадель?

Их голоса сомкнулись вместе со взглядами.

– Цитадель, дворец, тюрьма, – кивнул Эрил-Фейн. Его голос огрубел и почти сошел на нет при последнем слове.

– Это здание? – дерзко и недоверчиво поинтересовался Эблиз Тод. Похоже, его Небесный Шпиль все же не высочайшее здание в мире.

Высота этой конструкции была лишь одним из элементов ее великолепия, и даже не главным. Да, конечно, она высокая. Даже за много миль становилось ясно, что она огромна, – но как правильно измерить ее высоту в свете того, что… она не стояла на земле?

Здание парило. Оно замерло в воздухе, совершенно неподвижное, высоко над городом, без каких-либо возможных средств крепежа – если, конечно, в небесах не было строительных лесов. Сделано оно было из ослепительного голубого металла с почти зеркальным блеском, такого же гладкого, как вода, и при этом не твердого и плоского, а из обтекаемых контуров, таких же гибких, как кожа. Оно не выглядело построенным или вылепленным, а было будто отлито из расплавленного металла. Лазло никак не мог решить, что более необычно: что оно парило или что оно приняло форму необъятного существа, поскольку здесь его дикая и невероятная теория оказалась дикой и невероятной правдой. Образно говоря.

Все гигантское здание напоминало облик серафима. Статуя была слишком велика, чтобы кто-то мог ее сотворить: вертикальная, прямая, ноги направлены к городу, голова – к небу, руки сложены как для молитвы. Крылья широко расправлены. Крылья. Огромные металлические пласты. Они развернулись на такую колоссальную ширину, что создавали купол над городом, не давая проникнуть солнечному свету. А также лунному, звездному – любому естественному сиянию.

Лазло совсем не это подразумевал под своей теорией, даже в шутку, но теперь ему было трудно сказать, что более дико и невероятно: возвращение мифических созданий с небес или их статуя, высотой тысяча футов, зависшая в воздухе. Воображение, подумал он, независимо от его буйства, все равно в какой-то мере привязано к реальности, а это было за пределами того, что он мог себе представить. Если бы Богоубийца рассказал им заранее, даже ему эта история показалась бы абсурдной.

Делегаты вновь обрели дар речи и засыпали воина горой вопросов:

– Как оно летает?

– Что это за металл?

– Кто это сделал?

– Как оно сюда попало?

– Что такое Мезартим? – спросил Лазло, и это первый вопрос, на который Эрил-Фейн решил ответить. В каком-то смысле.

– Вопрос в том – кем был Мезартим. Они давно мертвы. – Лазло показалось, что он увидел следы печали в глазах Богоубийцы. Мезартим мог означать только богов, чья гибель подарила ему прозвище. Но если он убил их, то почему горюет? – И это, – добавил Эрил-Фейн, кивнув на здание, – тоже мертво.

– Что вы имеете в виду? – спросил кто-то. – Оно было живым? Это… существо?

– Не совсем. Но оно двигалось как живое. И дышало.

Он ни на кого не смотрел, словно находится где-то очень далеко. Эрил-Фейн замолчал, повернувшись к необъятной странности перед собой, а затем выдохнул:

– Когда в тот день, двести лет назад, взошло солнце, он уже был здесь. Когда люди вышли из домов, подняли головы и увидели его, многие обрадовались. Мы всегда поклонялись серафимам. Некоторым из вас это покажется сказкой, но наши храмы построены из костей демонов, и для нас это определенно не сказка, – он указал на огромного металлического ангела. – В нашей священной книге говорится о Втором пришествии. Оно выглядит совсем не так, как мы себе представляли, но многие хотели верить. Наши жрицы всегда учили, что божественность, в силу своего великого могущества, должна быть как красивой, так и ужасной. Это мы и получили, – покачал головой. – Но, как оказалось, форма цитадели – всего лишь жестокая шутка. Кем бы ни были Мезартим, это точно не серафимы.

Вся делегация умолкла. Фаранджи выглядели такими же ошеломленными, как чувствовал себя Лазло. Некоторые морщили лоб, в то время как их рациональные умы пытались опровергнуть доказательство невозможного – или по крайней мере ранее немыслимого. Лица других ничего не выражали, обмякнув от изумления. Тизерканцы выглядели угрюмо, и… это странно, но Лазло заметил, увидев Азарин и как она не сводила глаз с Эрил-Фейна, что никто из них не смотрел на цитадель. Ни Руза, ни Цара – никто. Юноше показалось, что они смотрели куда угодно, только не на нее, будто терпеть ее не могли.

– У них не было крыльев. Они не горели пламенем. Но, как и серафимов, их было шестеро: трое мужчин и три женщины. Без армии, без слуг. Они ни в ком не нуждались, – продолжил Эрил-Фейн, горько улыбаясь. – У них была магия. Волшебство тоже не сказка, нам ли этого не знать. Я хотел, чтобы вы увидели это, прежде чем я попытаюсь объяснить. Я догадывался, что ваш разум воспротивится. Даже сейчас, с доказательством перед глазами, я вижу, что вы боретесь.

– Откуда они взялись? – полюбопытствовала Каликста.

Эрил-Фейн просто покачал головой:

– Мы не знаем.

– Но вы назвали их богами, – напомнил Музейв, натурфилософ, которому было сложно поверить в божественную силу.

– Кто такой бог? Я не знаю ответа, но могу сказать следующее: Мезартим были могущественными, но отнюдь не святыми.

Воцарилось молчание, и остальные ждали, кто же его нарушит. У них накопилось много вопросов, но даже Дрейв, подрывник, чувствовал пафос момента и придержал язык. Когда воин все же заговорил, то сказал только:

– Уже поздно. Вам пора отправляться в город.

– Мы пойдем туда?! – воскликнули некоторые из чужаков, и их голоса сдавило от страха. – Прямо под эту штуку?!

– Там безопасно, – заверил их Богоубийца. – Клянусь вам. Теперь это просто пустышка. Вот уже пятнадцать лет как она стала заброшенной.

– Тогда в чем проблема? – спросил Тион Ниро. – Зачем конкретно вы привели нас сюда?

Лазло удивился, что он сам не догадался. Юноша взглянул на ослепительного гиганта и темноту под ним. «Тень темных времен все еще преследует нас». Эрил-Фейн, может, и уничтожил богов, освободив свой народ от рабства, но здание осталось, не пропуская солнца и продолжая подвергать их длительным мучениям.

– Чтобы избавиться от тени, – решительно ответил он алхимику. – И вернуть городу его небо.

22. Узор света, иероглифы тьмы

Лазло посмотрел вверх: на сверкающую цитадель из неземного голубого металла, парящую в небе.

Сарай посмотрела вниз: на блестящий Пик, за которым скоро сядет солнце, и на тонкую вереницу людей, шлейфом тянущуюся по долине к Плачу. Прищурившись, она едва могла уследить за движением пятнышек на белом фоне.

Лазло был одним из этих пятнышек.

Вокруг них звонко гремели голоса – догадки, споры, тревоги, – но для них они были лишь шумом. Оба глубоко погрузились в свои мысли. Разум Лазло воспламенился от изумления, словно зажженная спичка коснулась фитилька. По его сознанию промчались огненные линии, соединяя отдаленные точки и заполняя пробелы, стирая вопросительные знаки и добавляя дюжину новых на каждый старый. Дюжину дюжин. Вопросам не было конца, но зато начали появляться наброски ответов, и выглядели они поразительно.

Но если его размышления напоминали узор света, то мысли Сарай были каракулями тьмы. Вот уже пятнадцать лет они выживали в подполье, запертые в цитадели убитых богов, пытаясь наскрести себе на жалкое существование. Возможно, они всегда знали, что этот день настигнет, но единственный смысл их жизни заключался в вере, что его удастся оттянуть. А теперь эти далекие, еле видимые пятнышки неумолимо надвигались, чтобы попытаться разрушить их мир. Сарай покинули последние ошметки веры.

Богоубийца вернулся в Плач.

Она всегда знала, кто ее отец. Задолго до того, как она впервые выкрикнула мотыльков и отправила свое сознание в город, девушка знала о мужчине, который любил и убил ее мать и который так же убил бы ее, будь она в яслях с остальными. Из ее арсенала ужасов начали подниматься образы. Его сильная рука, перерезающая ножом глотку Изагол. Кричащие дети и младенцы, извивающиеся в руках своих убийц. Пенящиеся артериальные фонтаны, крупные брызги алого. «Лучше режь глотку», – посоветовала пожилая женщина в кошмаре Сарай. Она потянулась к своему горлу и обхватила его руками, будто таким образом могла его защитить. Ее пульс участился, дыхание выходило рывками, и казалось невозможным, что люди вообще способны жить с такими хрупкими вещами, как кожа, удерживающая кровь, легкие и дух внутри тел.

У садовой балюстрады в цитадели Мезартима, с призраками, выглядывающими из-за их плеч, божьи отпрыски смотрели, как их смерть прибывает в Плач.

И в небе над ними, пустом, пустом, пустом – и вдруг нет, непонятно откуда появилась белая птица, как кончик ножа, прорезавший завесу миров. Где бы она ни была раньше, как бы ни появилась, теперь она здесь, и она наблюдала.

Часть III

Махал (сущ.)

Риск, который приведет либо к невообразимой награде, либо к катастрофическим последствиям.

Архаичное; происходит от махалата – мифического преобразующего тумана, который может превратить в бога или в монстра.

23. Уже не невиданный

Легендарный Плач, уже не невиданный.

С вершины Пика, где стояла делегация Богоубийцы, в каньон реки Узумарк спускалась тропинка; белое демоническое стекло постепенно уступало место медово-янтарному камню обрывающихся скал, естественным шпилям и аркам, а затем зеленому лесу, такому густому, что сверху его покров выглядел как моховые ковры, по которым можно пройтись. Водопады напоминали занавески из светлого шелка, струящиеся с вершин утесов, и было их так много, что и не сосчитать. С водяными занавесками и лесными коврами каньон больше походил на длинную и прекрасную комнату с игрушечным городком Плач – позолоченной моделью – посередине. Удивительная нереальность цитадели – взять хотя бы ее размер – вносила хаос в понятие о масштабах.

– Эрил-Фейн хочет, чтобы я залезла на это? – спросила Каликста, глядя на гигантского серафима.

– А в чем дело? Боишься, что не сможешь? – поддел ее Эблиз Тод.

– Сперва нужно до него достать, – язвительно ответила она. – Полагаю, тут в дело вступаешь ты. – Девушка по-королевски взмахнула рукой. – Будь лапочкой и построй мне лестницу.

От обиды у Тода на секунду отнялся язык, чем воспользовалась Солзерин:

– Все равно долететь туда будет быстрее. Мы можем подготовить шелковые сани за пару дней.

– Ну заберемся мы туда, и что? – пожал плечами ее муж Озвин. – Это легко. А вот избавиться от этой штуки – это уже совсем другая проблема.

– Что ты предлагаешь? – задумалась Солзерин. – Передвинуть ее? Разобрать?

– Подорвать, – вставил Дрейв, чем заработал неодобрительные взгляды всех остальных.

– Ты же видишь, что она находится прямо над городом? – уточнил Лазло.

– Так пусть не мешаются.

– Что-то мне подсказывает, что они хотели бы избежать дальнейших разрушений.

– Тогда зачем пригласили меня? – ухмыльнулся Дрейв.

– И вправду… – пробормотала Солзерин себе под нос.

Дрейв хлопнул Ниро по плечу.

– Ты это слышал? – спросил он, когда Тион не засмеялся. – Зачем приглашать меня, если не хочешь разрушений, а? Зачем нагружать десяток верблюдов мешками с порохом, если не хочешь отправить эту заразу обратно в небеса?

Тион слабо улыбнулся и кивнул, хотя по нему было видно, что его мысли витают где-то в другом месте. Наверняка он оценивал проблему по-своему. В то время как другие делегаты озвучивали свои идеи, Тион советовался только с самим собой. В течение нескольких месяцев их разум страдал от недостатка ответов. Теперь же небо предоставило им самую большую научную загадку в мире, и все фаранджи думали о своей роли в ней, а также о вероятности того, что именно они ее решат.

Музейв рассказывал Белабре что-то о магнитах, но тот не слушал. Он бормотал неразборчивые вычисления, пока Феллеринги – близнецы-металлурги – обсуждали возможный состав голубого металла.

Что же касается Лазло – он был восхищен и унижен. Ему с самого начала было известно, что его знания не годятся для делегации Богоубийцы, но лишь узрев проблему, юноша осознал: в глубине души он все равно надеялся, что именно он сможет с ней покончить. Глупость какая! Может, в сказке и нашелся секрет азота, и может, истории предоставили ему место в команде, но он сильно сомневался, что сейчас легенды дадут ему какое-то преимущество.

Что ж, зато он здесь, и будет всячески содействовать, даже если это подразумевает выполнение мелких поручений делегатов. Как там сказал мастер Гирроккин? «Некоторые рождены для величия, в то время как другие помогают великим творить великое». Он также говорил, что в этом нет ничего постыдного, и Лазло был с ним солидарен.

И все же – разве это слишком: надеяться, что «рожденным для величия» окажется не Тион Ниро? «Любой, кроме него», – подумал Лазло, посмеиваясь над собственной мелочностью.

Караван спустился по тропинке в долину, и Лазло изумленно осмотрелся. Он действительно здесь, видит все собственными глазами! Каньон из медового камня, огромные лесные участки, большая зеленая река, укрытая пеленой тумана от водопадов, текущая так же далеко, как тянется тень цитадели. Там, в нескольких метрах от города, Узумарк расширялась в дельту и разрезалась на ленты валунами и маленькими островками, прежде чем просто исчезнуть из виду. За городом она вновь появлялась и продолжала свое бурное путешествие на восток. Казалось, что река протекала под городом.

Издалека Плач поразительно напоминал давнюю фантазию Лазло – или, по крайней мере, давнюю фантазию, видимую сквозь завесу тени. Но там было меньше золотых куполов, чем он представлял, и они не блестели. На них ведь не падал солнечный свет. К тому времени как солнце садилось достаточно низко, чтобы проникнуть лучами под распростертые крылья цитадели, оно уже заходило за край Пика и меняло одну тень на другую.

Но дело было не только в этом. Город выглядел заброшенным, в нем царила атмосфера затяжного отчаяния. Вокруг него в стройном овале возвели крепостные стены, но их гармония была нарушена. В четырех местах стены обвалились. Расположенные с геометрической точностью, в четырех главных точках находились огромные плитки из того же неземного металла, что и цитадель. Большие конусообразные блоки, каждый из которых приравнивался по размерам к замку, но при этом совершенно гладкие, без окон и дверей. Сверху они выглядели как набор крупных статуэток на карте, придерживающих края города, чтобы его не сдуло.

Издалека было трудно разобрать, но на вершине каждой из них что-то стояло. Статуи, скорее всего.

– Что это за гигантские блоки? – спросил Лазло Рузу.

– Это якоря.

– Якоря? – Лазло прищуренно всмотрелся в даль, оценивая положение блоков относительно гигантского серафима наверху. С виду он парил прямо по центру над ними. – И предназначение у них как у якорей? – Он подумал о кораблях в гавани, но в этом случае должна быть якорная цепь. Ничто видимое не крепило серафима к блокам. – Они не дают ему улететь?

Руза сухо улыбнулся:

– Они не тратили время на объяснения, Стрэндж. Якоря появились в тот же день, что и они, и плевать, что внизу. – Руза кивнул на процессию позади них. – Как думаешь, сможет один из этих гениев их переместить?

– Переместить якоря? Ты считаешь, таким образом можно передвинуть цитадель?

Парень пожал плечами:

– А как еще? Прикрепить к ней тросы и потянуть? Я знаю только то, что она не исчезнет тем же способом, каким появилась. Скатис мертв.

Скатис.

Имя напоминало шипение змеи. Лазло покрутил его в голове, и вдруг юношу осенило, что Руза заговорил. Ну, справедливости ради, тот никогда не замолкал. Но суть в том, что в тайне, которая связывала им язык до сих пор, больше не было нужды. Лазло мог задавать вопросы. Он повернулся к другу.

– Не смотри на меня так, – предупредил Руза.

– Как?

– Будто я прекрасная книга, которую ты собираешься открыть и поглотить своими жадными безумными глазами.

Лазло рассмеялся:

– Жадными безумными глазами? Поглотить? Ты что, боишься меня, Руза?

Внезапно во взгляде друга сверкнула сталь:

– Ты знаешь, Стрэндж, что задавать такой вопрос тизерканцу равносильно вызову на поединок?

– Что ж, – начал Лазло, который уже давно понял, что не стоит доверять всему, что доносилось изо рта Рузы. – Тогда я рад, что задал его тебе, а не какой-то свирепой воительнице, как Азарин или Цара.

– Фи, как грубо! – обиженно фыркнул Руза. Его лицо сморщилось от притворных рыданий. – Я свирепый! – взвыл он. – Очень!

– Ну-ну, полно тебе, – утешил Лазло. – Ты очень свирепый воин. Только не плачь. От тебя у меня коленки трясутся.

– Правда? – пропищал Руза тоненьким голоском, полным надежды. – Ты же не говоришь это, просто чтобы успокоить меня?

– Два идиота, – бросила Азарин, и Лазло почувствовал странный приступ гордости с чем-то, очень похожим на толику теплоты, оттого что она назвала его идиотом. Они с Рузой пристыженно переглянулись, а Азарин обошла их и возглавила процессию.

Не так давно Лазло слышал, как она спорила с Эрил-Фейном – женщина явно хотела остаться с ним в Форте Мисрах. «Почему ты со всем справляешься в одиночку?» – сердито спросила она, после чего развернулась и ушла. И когда Лазло оглянулся напоследок, чтобы помахать – караван начал спускаться по тропинке, оставив Богоубийцу позади, – тот показался ему не только обессиленным, но и напуганным.

Если в городе было безопасно, как он заверял, тогда почему он выглядел таким разбитым и отказался пойти с ними?

«Что же там произошло?» – гадал Лазло. Он больше не хотел задавать вопросов. Всю оставшуюся дорогу в Плач они ехали в тишине.

* * *

Эрил-Фейн стоял на склоне и наблюдал, как караван движется к городу. Им потребовался час, чтобы доехать, появляясь и исчезая из виду среди гущи деревьев, и к тому времени, как они окончательно вышли из леса, всадники оказались слишком далеко, чтобы разобрать, кто есть кто. Воин мог отличить спектрала от верблюда – но на этом все. На улице уже темнело, что тоже не помогало.

Азарин должна идти во главе. Она будет сидеть с ровной спиной, глядя вперед, и никто сзади не заподозрит, что лицо женщины полно грусти. Одиночества. Обнаженной, опустошающей скорби.

Он сделал это с ней. Снова и снова.

Если бы только она бросила свои попытки… тогда бы он мог перестать сокрушать ее. Эрил-Фейн никогда не станет тем, на кого она надеялась – тем, кем он был однажды. Прежде чем стал героем. Прежде чем стал хотя бы мужчиной.

Прежде чем стал любовником богини отчаяния.

Эрил-Фейн содрогнулся. Даже после стольких лет мысль об Изагол Ужасной пробуждала в нем неистовую бурю – из злобы и тоски, желания и отвращения, насилия и даже влечения: все это кипело, кровоточило и корчилось, как яма с крысами, поедающими друг друга живьем. Вот во что обратились его чувства, во что обратила их Изагол. В нем не могло остаться ничего хорошего или искреннего. Все разлагалось и гнило, задыхаясь от ненависти к себе. Какой же он слабый, какой жалкий! Может, в итоге он и убил богиню, но не освободился от ее власти – этого никогда не произойдет.

Если бы только Азарин его отпустила! Каждый день, пока она ждала, что он вернется к прежнему себе, он нес бремя и ее одиночества.

Своей матери тоже. По крайней мере, он мог отправить ей на попечение Лазло, в надежде, что это поможет. Но он не мог отправить домой с Азарин кого-то вместо себя… чтобы стать ее мужем.

Только она могла принять этот выбор, но Азарин отказывалась.

Эрил-Фейн сказал Лазло, что в Плаче ему плохо спится. Что ж, он сильно преуменьшил. От одной мысли, чтобы закрыть глаза в городе, его кровь застывала в жилах. Даже здесь, на таком расстоянии, что город казался игрушечным – приятное мерцание далеких сфер и старого золота, – он ощущал его атмосферу как щупальца, желающие затащить его обратно, и от этого его охватывала дрожь. Лучше, чтобы никто не видел его таким. Если Богоубийца не может взять себя в руки, то чего ждать от остальных?

Чувствуя себя самым трусливым человеком в мире, Эрил-Фейн отвернулся от города, своих гостей и жены, которую не любил, потому что не мог любить, и поехал по короткой тропинке обратно в Форт Мисрах.

Завтра, убеждал он себя. Завтра он вернется в Плач, к своему долгу и кошмарам, которые преследовали его по пятам. Каким-то образом он найдет в себе смелость закончить начатое пятнадцать лет назад и освободит свой народ от последнего пережитка долгих мучений.

Даже если никогда не сможет освободиться сам.

24. Бесстыдство. Несчастье. Божий отпрыск

– Я же говорила, что мы умрем раньше, чем закончится одежда, – сказала Руби, и вся ее дерзкая бравада куда-то подевалась. Раньше она могла несерьезно относиться к смерти, пока та была абстрактна, но не теперь.

– Никто из нас не умрет, – отрезал Ферал. – Ничего не изменилось.

Все дружно на него посмотрели.

– Ничего, кроме того, что Богоубийца вернулся, – заметила Руби.

– С умными людьми из внешнего мира, – добавила Спэрроу.

– Намеренных нас уничтожить, – подытожила Минья.

– Не нас, – возразил Ферал. – Они не знают, что мы здесь.

– И что, по-твоему, они сделают, когда обнаружат это? – спросила Минья. – Изобразят вежливое удивление и попросят прощения, что вторглись в наш дом?

– До этого не дойдет. Как они к нам подберутся? Они ведь не могут летать. Тут мы в безопасности.

Говорил он пренебрежительно, но Сарай видела, что парень тоже взволнован. Эти люди чужаки. Что их пятерка знала об остальном мире и возможностях его жителей? Ничего.

Они сидели на садовой террасе, расположенной на верхушке огромной груди серафима, простиравшейся от плеча к плечу и открывавшей вид на весь город, включая Пик. Ребята беспомощно наблюдали, как вереница пятнышек спускается по склону и исчезает в городе. Сарай замерла между сливами, вцепившись в балюстраду, ее руки дрожали. По ту сторону не было ничего, кроме пустого воздуха – падение вниз на крыши имело бы смертельные последствия. Ей стало не по себе от такой близости к обрыву. Девушка еженощно спускалась в город с помощью своих мотыльков – но это совсем другое. У мотыльков были крылья. У нее – нет. Она осторожно шагнула назад и взялась за крепкую ветку.

А вот Руби безрассудно перегибалась через перила.

– Как думаете, где они сейчас? – спросила она. Затем сорвала сливу и кинула ее так далеко, как только могла. Спэрроу ахнула. Все наблюдали, как фрукт дугой падает вниз.

– Руби! Что ты творишь?! – воскликнула Спэрроу.

– Может, попаду в одного из них.

– Но Правило…

– Правило! – фыркнула Руби, закатывая глаза. – Думаешь, они не падают сами с деревьев? О, смотрите, слива! – Она сделала вид, что подбирает что-то с земли и рассматривает, а затем подняла голову вверх. – Должно быть, там кто-то есть! Убьем же их!

– Сомневаюсь, что слива выдержит такое падение, – заметил Ферал.

Руби одарила его, пожалуй, самым уничижительным взглядом, который когда-либо существовал. А затем неожиданно рассмеялась, схватившись за живот и согнувшись пополам.

– «Сомневаюсь, что слива выдержит такое падение», – спародировала она, расхохотавшись пуще прежнего. – А как насчет меня? – Руби перекинула ногу через балюстраду, и желудок Сарай ухнул вниз. – Как думаешь, я переживу такое падение? Вот это уж точно будет нарушением Правила.

Спэрроу снова ахнула.

– Прекрати! – обозлилась Сарай, отдергивая девушку назад. – Не будь дурой. – Она чувствовала, как паника пульсирует под ее кожей, и попыталась собраться. – Ферал прав. Пока еще рано беспокоиться.

– Беспокоиться никогда не рано, – встряла Минья, которая, в отличие от них всех, выглядела совершенно спокойно. Более того, она казалась восторженной. – Беспокойство побуждает к действиям.

– Каким еще действиям? – спросила Спэрроу с дрожью в голосе. Она посмотрела на сад, на элегантные арки галереи, через которые виднелся обеденный стол, на Ари-Эйла, замершего на том же месте, где оставила его Минья. Легкое дуновение ветра потревожило завесу из виноградных лоз – единственную преграду между улицей и помещением. – Нам не спрятаться. Если бы мы могли просто закрыть двери…

«Двери» цитадели ничем не походили на вырезанные вручную деревянные изделия, о которых Сарай знала благодаря ее путешествиям в город. Они не распахивались и не запирались. Не закрывались на замок или засов. Они вообще не считались предметами – просто отверстия в гладком мезартиуме. По крайней мере те, которые остались открытыми. Закрытые же тоже были не дверьми, а лишь гладкими продолжениями стены, поскольку, когда цитадель была «жива», металл попросту образовывал проем, а затем плавно соединялся.

– Если бы мы могли закрыть двери, – медленно напомнила ей Минья, – это значило бы, что мы можем контролировать мезартиум. В таком случае мы были бы способны на гораздо большее, чем закрыть двери.

В ее тоне чувствовалась кислота. В сердце Миньи, дочери Скатиса, всегда гноилась горечь оттого, что она не унаследовала его силу – единственную, которая могла бы их освободить. Дар встречался очень редко, и Корако пристально следила за детьми, пытаясь увидеть его признаки. За все годы работы Старшей Эллен в яслях он проявился лишь раз, и Корако тут же забрала ребенка.

Мезартиум необычный металл. Он абсолютно непреклонен: непроницаемый, неприступный. Его нельзя порезать или проколоть; еще никому не удавалось оставить на нем что-то больше царапины. Он не плавился. Даже самый жаркий огонь и самый сильный кузнец не смогли проделать в нем брешь. Даже пламя Руби не действовало. Тем не менее по желанию Скатиса металл сморщивался, колебался и преобразовывался с текучестью ртути. Твердый и прохладный, он, однако, плавился под чужой волей, и создания, за которых Скатису дали прозвище «бог монстров» вместо простого «бог металла», были во всех отношениях живыми существами.

Чудищ из мезартиума было четверо, по одному на каждый гигантский металлический блок по краям города. Разалас был его любимчиком, и хотя жители Плача понимали, что монстр на самом деле был металлическим оживленным разумом Скатиса, но этот факт затерялся в их страхе. Ужас перед ним создавал его сущность, и Сарай их понимала. Уже тысячу раз она встречала его в чужих снах, и даже ей было трудно поверить, что в действительности монстр не живой. Цитадель в небе тоже казалась одушевленной. В те времена любой, кто поднимал голову, рисковал наткнуться на ответный взгляд ее огромных непостижимых глаз.

Вот каким был дар Скатиса. Достанься он кому-нибудь из них – и двери не составили бы проблем. Они смогли бы оживить всю цитадель и переместить ее куда захотят – хотя Сарай не представляла такого места в мире, где захотели бы их видеть.

– Но мы не можем, не так ли? – сказала Спэрроу. – И бороться тоже…

– Ты не можешь, – презрительно согласилась Минья, будто дар Спэрроу, кормивший их много лет, был бесполезен из-за своей неспособности к насилию. – И ты, – обратилась она к Фералу с тем же презрением. – Если бы мы хотели напугать их громом и молниями, то ты бы мог пригодиться.

Она много лет вынуждала его научиться призывать и нацеливать молнии, но результат был плачевным. Юноша плохо контролировал свой талант, и хотя это связано с естественными характеристиками его дара, а не личными недостатками, Минья ни капли его не щадила. Дальше она перевела взгляд на Сарай, и в нем читалось даже не презрение, а нечто более воинственное. Гнев, раздражение, яд. Сарай было не привыкать. Она терпела ее уколы с тех пор, как перестала слепо повиноваться всему, что приказывала Минья.

– Но у нас есть Костер, – сказала девочка, глядя на Руби не столько с пренебрежением, сколько с холодным расчетом.

– А что я? – настороженно спросила та.

Минья сосредоточила на ней взгляд:

– Ну, полагаю, твой дар способен на большее, чем просто подогревать воду и сжигать одежду.

Лазурная кожа Руби побледнела, с лица сошла последняя кровинка.

– Ты предлагаешь… сжигать людей?!

Минья коротко хохотнула:

– Ты единственная из нас пятерых, кто может быть настоящим оружием, и никогда даже не задумывалась…

– Я не оружие, – перебила Руби.

Все веселье девочки испарилось.

– Когда дело касается защиты цитадели и нашей жизни… да, ты оружие, – произнесла она ледяным тоном.

Порой в промелькнувшем на лице выражении можно увидеть душу человека, и в ту секунду Сарай увидела душу Руби: тоску, кроющуюся в ее основании. Еще вчера она думала о том, как дар девушки отождествлял ее характер, но Минье хотелось не этого. Руби была жаром и нестабильностью, страстью – но не жестокостью. Она хотела целовать, а не убивать. Звучит глупо, но на самом деле нет. Ей всего пятнадцать, и она чувствовала себя неистово живой. В этот миг Сарай увидела, как надежды Руби одновременно обнажились и разрушились, ощутила в них эхо собственных мечтаний. Желания быть кем-то другим.

Не быть… такой.

– Да ладно тебе, – сказал Ферал. – Если дойдет до битвы, каковы, по-твоему, наши шансы? Богоубийца истребил Мезартим, а они были гораздо могущественнее нас.

– У него присутствовал элемент неожиданности, – ответила Минья, чуть ли не скалясь. – У него было преимущество вероломства. Теперь оно у нас.

Спэрроу издала тихий всхлип. Их напускное спокойствие начало давать слабину. Нет, Минья намеренно его разрушала. «Да что с тобой не так?» – хотела спросить у нее Сарай, но знала, что не получит от этого удовольствия. Вместо этого она сказала со всей авторитетностью, на которую была способна:

– Нам ничего не известно наверняка. Ферал прав. Пока слишком рано для беспокойства. Сегодня я соберу всю возможную информацию, и завтра мы решим, нужно ли нам продолжать этот разговор. А сейчас время ужина.

– Я не голодна, – покачала головой Руби.

Как и Сарай, но она надеялась, что если они смогут вести себя нормально, то и почувствуют себя нормально. Хоть немного. Но довольно трудно чувствовать себя нормально, когда с противоположной стороны стола тебя прожигает взглядом призрак.

– Минья… – начала она. Ей претило быть любезной, но девушка взяла себя в руки. – Пожалуйста, ты не могла бы отпустить Ари-Эйла, чтобы мы поели в спокойствии?

Она не просила отпустить его навсегда. И так было ясно, что Минья намерена оставить его, хотя бы для того, чтобы мучить Сарай.

– Ну, раз уж ты так вежливо попросила, то конечно, – ответила Минья столь же любезным голоском, но с оттенком насмешки. Визуально ничего не произошло, но призрак внезапно опомнился и вышел из обеденного зала. Наверное, Минье надоело играть, поскольку он не шаркал и не боролся с ней на каждом шагу, а буквально испарился, исчезнув из виду.

– Спасибо, – сказала Сарай, и они пошли внутрь.

Сегодня на ужин был не кимрильский суп, хотя Сарай сомневалась, что Руби осмелилась бы высказаться в его сторону. Девушка вела себя нетипично тихо, и Сарай могла представить тональность ее мыслей. Чего уж там, у нее самой в голове воцарился мрак, а ее даже не заставляли сжигать людей живьем. Ферал сказал правду. Им ни за что не выиграть в битве. Когда их найдут, ни один сценарий не подразумевал того, что они продолжат жить дальше.

После ужина она решила не задерживаться в галерее и попросила Руби согреть ей воды.

В каждой спальне находилась ванная комната с глубокими бассейнами из мезартиума, но вода больше не поступала по трубам, и поэтому приходилось пользоваться медными тазиками в дождевой комнате. «Дождевая комната» – это помещение рядом с кухней, в котором Ферал вызывал тучи. Вдоль стен расставили бочки, а в слив в полу стекала лишняя вода, перенаправляясь в сад. Кэм, призрачный лакей, рассказал, что раньше эта комната предназначалась для разделки туш, и по сливу стекала кровь, а на больших крюках на потолке висело мясо. Теперь там не осталось ни капли крови, как и в яслях или коридорах. Одним из первых приказов Миньи призракам после Резни было отмыть всю кровь.

Сарай перелила в тазик воду из ведра, а Руби уперлась в его бока руками и зажгла их. Только ладони – словно держала огненные шары. Медь прекрасно проводит тепло, и вскоре от воды пошел пар и Руби ушла. Сарай опустилась в воду и начала мыть волосы мылом, приготовленным Старшей Эллен из садовых трав, будто ее телу, а не сознанию нужно было выйти из цитадели. Девушка даже нервничала, как перед знакомством с новыми людьми. Знакомством, ха! Она собиралась шпионить за ними и внедряться в их разумы. Они не увидят, не ощутят ее присутствия. Как всегда. В Плаче она становилась призраком – свободным, невидимым, бесплотным, несущественным, как шепот.

Вернувшись в комнату, Сарай надела сорочку. Глядя в зеркало, обнаружила, что разучилась видеть себя не со стороны. Она видела лишь то, что увидели бы люди. Уже не девочку – еще не женщину. Они не заметят ее одиночества, страха или смелости, не говоря уж о человечности. Для них она всего лишь бесстыдство. Несчастье.

Божий отпрыск.

И в эту секунду ее что-то охватило. Непокорство. Взгляд прошелся по гардеробной. Мимо сорочек и жутких платьев, головных уборов, вееров и горшочков с маминой краской для лица, мимо всех зловещих атрибутов богини отчаяния. И когда Сарай вышла, Младшая Эллен, которая принесла ей чай, ойкнула и чуть не уронила поднос:

– Ох, Сарай, ты меня напугала!

– Это всего лишь я, – ответила девушка, хотя сама до конца себя не узнавала. Раньше у нее никогда не появлялось желания хоть в чем-то походить на мать, но сегодня она нуждалась в толике божественной свирепости. Поэтому она нарисовала черную полосу на глазах, от виска до виска, и хорошенько взъерошила рыжевато-коричные волосы.

Сарай повернулась к террасе, которая находилась на правой руке гигантского металлического серафима, и пошла навстречу ночи и новоприбывшим.

25. Ночь и новоприбывшие

Сарай выпустила своих мотыльков в Плач, и они вихрем помчались вниз. В любую другую ночь они разделялись, охватывая весь город, но не сегодня. Она хотела полностью сосредоточиться на новоприбывших. Сегодня жители Плача не заплачут из-за нее.

Призрак Ари-Эйла сказал им – ну, или был вынужден сказать, – что фаранджей собирались поселить в Ратуше торговцев, где для их проживания подготовили целое крыло. Сарай никогда прежде туда не летала. В ратуше никто не жил, поэтому спящих она там не искала, и ей потребовалось несколько минут, чтобы найти нужное крыло. Место было роскошным, с большим центральным зданием, увенчанным золотым куполом, и стенами из местного медового камня, вырезанного в традиционном стиле. Плач не из тех городов, что боялись орнаментации. Столетиями резчики украшали каждую каменную поверхность узорами, мифическими созданиями и серафимами.

Изящные открытые павильоны соединялись крытыми проходами к надворным пристройкам, увенчанным маленькими куполами. Там журчали фонтаны и некогда рос большой фруктовый сад с цветами, но все завяло из-за треклятой тени.

Когда-то весь город был как сад. Но не теперь. В голове Сарай пронеслась мимолетная мысль, что Орхидейная ведьма могла бы привести его в порядок.

Если бы не тот факт, что ее убьют на месте.

Первым делом мотыльки проверили двери террасы, большинство из которых оказались заперты и слишком хорошо изготовлены, чтобы пойти трещинками, через которые они могли бы пролезть. Пришлось залетать через дымоход. Комнаты внутри были шикарными, как и подобает для первой иностранной делегации, прошедшей дальше Пика. На протяжении веков город славился по всему миру своим мастерством, и эти помещения могли бы послужить образцом: полы из золотых и лисовых мозаик укрывали красивейшие ковры, простыни были украшены вычурной вышивкой, на стенах нарисованы фрески, на потолке виднелись резные балки, а полки полнились разнообразными удивительными предметами, и все они – произведение искусства.

Но Сарай пришла сюда не ради искусства. В одиннадцати жилых комнатах она насчитала тринадцать спящих, одна из которых была не фаранджи, а тизерканской воительницей Царой, свернувшейся в хрупких объятиях маленькой девушки с очень короткими пушистыми волосами. В общей сложности выходила дюжина чужаков, большинство из которых оказались затхлыми стариками. Среди них пребывала еще одна женщина: не такая юная, не такая маленькая, и спала она рядом с коренастым мужчиной. Вот все парочки и все женщины; остальные были мужчинами и спали в одиночестве. Чуть больше половины храпели. Чуть меньше половины дурно пахли. Отличить тех, кто смыл пыль пустыни, было легко по слою коричневой пены на стенках ванны от многих недель без мытья. Те же, чьи ванны остались чистыми, просто еще не смыли с себя грязь, и Сарай брезговала усаживать на них своих мотыльков. Высоко в небе ее носик сморщился, словно она сама чуяла мощное мужское зловоние.

Распределив всех мотыльков по небольшому количеству комнат, она смогла подробно изучить каждого человека с нескольких точек обзора. Двое чужаков выглядели настолько похожими, что на секунду это сбило Сарай с толку – будто две группы мотыльков передавали ей одну и ту же информацию. Но мужчины просто оказались близнецами. Один фаранджи был особенно некрасив, даже во сне на его лице с поджатыми губами застыло недовольное выражение. А другой напоминал линяющую рептилию, кожа его шелушилась завитками мертвой кожи. Его костяшки скукожились от ожогов, как расплавленная восковая свечка, и от него пахло как от трупа животного. От гладкокожих девушек пахло куда приятнее. На уровне пупка Цары Сарай увидела элилит, которую наносили всем девочкам Плача, когда они становились женщинами. Ее татуировка изображала змею, пожирающую свой хвост, что символизировало цикл разрушения и возрождения – она стала очень популярной после свержения богов. Старшая пара носила одинаковые золотые кольца на своих грубых, мозолистых безымянных пальцах, и под ногтями мужчины, как у Спэрроу, виднелись темные полумесяцы от работы с грунтом. Грунт был и в комнате: элегантный столик полностью заставили десятками маленьких мешков из холстины, наполненных саженцами, и Сарай задумалась, как растения могли фигурировать в планах Богоубийцы по завоеванию цитадели.

Дюжая доля внимания Сарай задержалась на одном из спящих, хоть и не по ее воле. Процесс был инстинктивным, ее сосредоточенность кочевала от одних стражей к другим по мере необходимости. Но тут причиной послужила не необходимость. Этот чужак не казался важнее других. Он просто был красивее.

Он был золотым.

Сарай никогда не видела такого оттенка волос. В Плаче, где волосы у всех черные, даже ее рыжевато-коричные смотрелись необычно, но его волосы были цвета солнца, достаточно длинные спереди и слегка вьющиеся, отчего так и хотелось намотать их на палец. Помимо девушки, спящей с Царой, он был единственным молодым фаранджи, хоть и не таким юным, как Сарай. С княжеским видом, широкоплечий, он задремал на подушках с открытой книгой на голой груди. Через глаза мотыльков Сарай увидела, что на обложке изображена ложка со звездами и мифическими созданиями, но ее внимание привлекло лицо незнакомца, которое могло считаться таким же произведением искусства, как коллекция чудес в комнате. В его чертах чувствовалась такая изящность, такая идеальная форма каждого уголка и изгиба, что он казался почти нереальным. Как музейный экспонат.

Девушка напомнила себе, что спустилась сюда не восхищаться красотой чужака, а разузнать, кто он и какую угрозу представляет – то же касалось всех остальных, чей скромный вид не был столь привлекательным. Она посмотрела на каждого из них и увидела просто спящих людей – таких уязвимых с их приоткрытыми ртами и длинными пальцами ног, выглядывающими из-под одеяла. За небольшим исключением они выглядели чуть ли не нелепо. Не может такого быть, чтобы они представляли смертельную угрозу!

Довольно. Она ничего не узнает о гостях Богоубийцы, если будет просто на них пялиться. Пора заглянуть внутрь.

В одиннадцати комнатах, где спали тринадцать человек – десять мужчин и три женщины, одна из которых не была чужой, а посему не в счет, – мотыльки, облепившие стены и кроватные столбики, встрепенулись и взлетели, пересекая небольшое расстояние и приземляясь на плоть. Никто из людей не почувствовал легких, как перышко, лапок крылатых созданий, умостившихся на их лбах и скулах, не говоря уж о планомерном вторжении Музы ночных кошмаров в их разум.

Невидимая, бесплотная, несущественная, как шепот, Сарай скользнула в их сны, и то, что она там обнаружила в последующие часы, доказывало, что незнакомцы были отнюдь не нелепыми.

И действительно представляли для нее смертельную угрозу.

* * *

Азарин жила в апартаментах над пекарней в Ветропаде – районе, названном в честь слив, падающих с деревьев богов. Она поднялась по лестнице со стороны дворика, где пекарня и прилегающая таверна поставили свои мусорные контейнеры. От них разило, но был и другой запах, связанный с Ветропадом: запах брожения. Сливы падали беспрестанно, словно деревья заколдовали и теперь они никогда не умрут.

Азарин ненавидела сливы.

Она вставила ключ в замок, открыла дверь и прошла внутрь. Двухгодичный слой пыли окутал всё вокруг. Одеяла заплесневели, ящики пустовали. Ее мама или сестры позаботились бы о доме, но пригласи их она – и неприятного разговора не избежать. Собственно, поэтому она и жила в одиночестве, хотя могла переехать к любой из них или даже выйти замуж и завести семью, пока не стало слишком поздно.

«Я уже замужем», – говорила она – и что им на это ответить? В каком-то смысле это правда, даже если муж освободил ее от клятвы, данной восемнадцать лет назад, когда она была еще юной девушкой. На то время ей исполнилось шестнадцать, а Эрил-Фейну – всего семнадцать. Каким же он был красавцем! Они были слишком молоды для брака, но это их не остановило. В тени Мезартима каждая минута казалась бесценной, и они просто не могли больше ждать.

О, эти воспоминания! Они поднимались из-под обломков, быстрые и достаточно острые, чтобы заколоть ее: воспоминания о том, как Азарин хотела его так сильно, что не представляла без него ночей. А вскоре наконец и не пришлось.

Их брачная ночь. Какими юными и нежными они были, какими нетерпеливыми, неутомимыми и пылкими. Пять ночей. Вот и все, что у них было: пять ночей восемнадцать лет назад. Вот и весь ее брак. И… то, что случилось после.

Азарин уронила вещи на пол и осмотрелась. Маленькие, душные и тихие, ее комнаты разительно отличались от Эльмуталет. Здесь была гостиная, спальня и небольшая кухня с туалетной комнатой. После того как Азарин обустроила фаранджей в ратуше, она зашла в гости к сестре, чтобы повидаться с семьей и поужинать. Она нуждалась в ду́ше, но это может подождать до утра. Женщина направилась прямиком к кровати. Где восемнадцать лет назад провела пять нетерпеливых, неутомимых, пылких ночей со своим прекрасным юным мужем, прежде чем боги забрали его.

Тишина давила со всех сторон. Азарин представила, что чувствует тень, вес и давление цитадели над собой. Это был вес и давление всего, что в ней произошло – и всего, что не произошло из-за нее.

Она не переодевалась, просто сняла ботинки и потянулась к рюкзаку – в маленький кармашек, вшитый специально для хранения ее самого заветного имущества.

Кольца из потускневшего серебра. Азарин надела его, как всегда делала по ночам, положила ладони под щеку и стала ждать, когда сон примет ее в свои объятия.

* * *

В миле, или где-то около того, на улице, выложенной лазуритом, прямо как в детских сказках старого злобного монаха, в доме куда менее роскошном, чем Ратуша торговцев, и куда более уютном, чем апартаменты Азарин, Лазло только готовился ко сну. Через час уже взойдет солнце. Он не собирался так засиживаться – но что он мог поделать?

Он же здесь!

– Есть только один способ отпраздновать конец такого путешествия, – сказала ему хозяйка, когда познакомилась с ним в Ратуше торговцев и забрала к себе домой. – Это едой, ванной, кроватью – и все это в любой очередности, какую предпочтешь.

Женщину звали Сухейла. Ее белые волосы были короткими, как у мужчины, а лицо представляло собой идеальный образец того, что можно быть красивым, не будучи красивым. Она излучала доброту и такую же жизненную энергию, как Эрил-Фейн, но без тени, нависшей над ним с приближением к Плачу. В ней чувствовалась серьезность, но не мрачная и не скучная. В уголках ее глазах образовались такие же морщинки от смеха, как у сына, только более глубокие. Женщина была низенькой и подвижной, одетой в красочную расшитую тунику, украшенную кисточками и собранную широким узорным поясом. Диски из кованого золота на ее висках соединялись тонкими цепочками на лбу.

– Вы здесь очень желанный гость, молодой человек, – сказала она с такой сердечной искренностью, что Лазло почувствовал себя так, будто вернулся домой.

«Дом» – об этом он знал не больше, чем о матерях. До сегодняшнего дня у него никогда не было дома. Что же насчет его предпочтений – это тоже было в новинку. Бери что дают – и будь благодарен. Как только этот посыл действительно укореняется, воображать, что твои предпочтения могут волновать других людей, кажется тщеславным.

– В любом порядке, который кажется логичным, – ответил он, хотя прозвучало это больше как вопрос.

– К черту логику! Можешь поесть в ванной, если хочешь. Ты это заслужил.

У Лазло никогда не было ванной, в которой ему хотелось бы засиживаться – купание в монастыре – это дрожь в тазике с колодезной водой, а в библиотеке – быстрый чуть теплый душ. И все же он понимал, что его грязь – непростительный изъян, и посему решил первым делом помыться. Так в возрасте двадцати лет он познал несравненное удовольствие от погружения в горячую воду.

Кто бы мог подумать!

Тем не менее от ужина в ванной он отказался – как и задерживаться в ней дольше, чем требовалось, чтобы помыться, – уж слишком ему хотелось продолжить разговор с Сухейлой. По дороге из ратуши она успела присоединиться к его довольно короткому списку фаворитов, наряду с Эрил-Фейном, Каликстой, Рузой и старым мастером Гирроккином. Но когда Лазло увидел, сколько еды ему наготовили, на поверхность поднялось его укоренившееся отречение. Женщина поставила на стол тарелки с маленькими жареными птичками, пирожными, сверкающими медом, кусочками мяса в ароматном соусе и свернувшимися ракообразными, насаженными на палочки. Там был салат из зерен и еще один – из зелени, блюдце с фруктами, полдюжины маленьких мисочек с разными пастами и еще полдюжины со специями, а калач оказался слишком крупным для стола, поэтому его повесили на крюк, приделанный специально для этой цели, чтобы человек мог просто потянуться и оторвать кусочек хлеба. Еще Лазло потчевали конфетами, пряностями, чаем, вином и… и всего этого было слишком много.

– Простите, что доставил вам столько хлопот, – сказал он, чем заработал строгий взгляд.

– Гости не хлопоты, – отрезала Сухейла. – Они – благословение. Вот когда тебе некому готовить – это грустно. Но худой юноша из Эльмуталет, которому явно не помешало бы поправиться, – это удовольствие.

Что еще он мог сделать, кроме как сказать «спасибо» и приступить к ужину?

Боже милостивый, он никогда не пробовал такой вкусной еды! А еще никогда так не наедался, никогда так долго не засиживался за столом, никогда столько не говорил и не чувствовал себя так комфортно с чужим человеком. Его знакомство с миром домов и матерей прошло чрезвычайно успешно, и хотя после первой прогулки по городу мечты Лазло думал, что теперь уже никогда не устанет, на самом деле он чувствовал себя изнеможенным, чего Сухейла не могла не заметить.

– Пойдем, – позвала она. – Я слишком долго тебя задерживала.

Ранее этим вечером он оставил свой дорожный рюкзак у двери.

– Нет-нет, давайте я! – поспешил вмешаться Лазло, когда женщина наклонилась, чтобы поднять его.

– Чепуха! – фыркнула она, и за эту долю секунды он успел увидеть, что у нее нет правой руки – только гладкое сужающееся запястье, хотя это нисколько не мешало ей поднять рюкзак и закинуть его на плечо. Лазло задумался, как же он мог не заметить этого раньше.

Сухейла показала ему на одну из зеленых дверей во дворе.

– Это комната моего сына, – сказала она, предлагая ему войти.

– О… Но разве он не захочет в ней жить?

– Сомневаюсь, – в голосе женщины слышалась грусть. – Скажи, как ему спалось… там? – Она туманно махнула рукой на запад, подразумевая, как предположил Лазло, весь остальной мир.

– Не знаю, – озадаченно ответил он. – Нормально.

Какой неадекватный ответ для обеспокоенной матери! «Нормально». Но откуда ему знать? Ему и в голову не приходило, что у Эрил-Фейна могут быть слабые места. Лазло вдруг осознал, что все это время смотрел на Богоубийцу как на героя, а не как человека, но герои, кем бы они ни были, тоже люди и такие же жертвы человеческих проблем, как все остальные.

– Это хорошо, – кивнула Сухейла. – Возможно, вдали отсюда ему стало лучше.

– Лучше? – спросил Лазло, вспомнив, как Эрил-Фейн отвел взгляд, когда признался, что плохо спит в Плаче.

– О, его мучают кошмары. – Сухейла отмахнулась и подняла руку к щеке Лазло. – Я очень рада твоему прибытию, мой мальчик. Сладких снов.

* * *

Мотыльки вылетели из дымоходов Ратуши торговцев.

До рассвета оставался час. Жители города постепенно пробуждались от сна. Пекари уже приступили к работе, на рыночную площадь тихо выкатывались тележки со свежими продуктами. Сарай не планировала надолго задерживаться во снах чужаков, но в них обнаружился такой чужеземный мир, полный видений, не поддающихся описанию, что она почти не заметила, как пролетело время.

Океан – необъятный простор. Левиафаны размером с замки, привязанные к понтонам, чтобы не сбежали на глубину. Шахты со светящимися камнями, напоминающими закопанный солнечный свет. Башни, похожие на бивни. Мужчины с волками на поводках, охраняющие ослепительные синие поля. Подобные образы говорили о мире за пределами ее понимания – о странностях на странностях, таких же неотличимых от буйных капризов воображения, как снежинки от корзины с кружевом, – и среди них крылись разбросанные ответы, которых она искала.

Кто эти незнакомцы и какую угрозу они собой представляют?

Что касается первого, они были мужчинами и женщинами, ведомыми идеями и одаренными интеллектом с редкими навыками. У одних были семьи, у других нет. Некоторые были добрыми, а некоторые нет. Сарай никак не могла узнать их за одну ночь. У нее создалось впечатление – не более. Но что же касается второго вопроса…

Сарай не могла оправиться от видений взрывов и различных механизмов, невероятно высоких башен – и девушек, покоряющих их, – магнитов, пил и мостов, колб с удивительными химическими веществами и… и летательных аппаратов!

«Они ведь не могут летать», – сказал Ферал, но, похоже, ошибся. Когда Сарай впервые увидела такой аппарат во сне одной из женщин-фаранджи, то отмахнулась от него как от фантазии. Сны часто полнятся полетами. Это ее не обеспокоило. Но когда она увидела тот же аппарат во сне мужа, пришлось присмотреться. Непонятная машина была обтекаемой, простой в исполнении и слишком подробной, чтобы случайно появиться в мечтах двух людей, и не важно, что они лежали в обнимку. Сны не могли перекочевать от одного спящего к другому. Было еще кое-что, убедившее Сарай. Она жила в небесах. Знала мир сверху, как не могли знать люди. Большинство снов о полете выглядели неправдоподобно – отражение заходящего солнца на верхушках облаков, приливы и отливы потоков ветра, вид мира с высоты птичьего полета. Но эта пара с мозолистыми руками знала, каково это. Сомнений быть не могло: они побывали в небе.

А посему – как долго им осталось, прежде чем летающие машины поднимутся в воздух, доставляя захватчиков на садовую террасу и плоскую ладонь серафима, где прямо сейчас стояла Сарай?

«Завтра мы решим, нужно ли нам продолжать этот разговор», – сказала она остальным прошлым вечером, пока Минья запугивала их своими страстными речами о борьбе. Что ж, им нужно его продолжить, и как можно быстрее, хотя вряд ли это принесет какую-то пользу. Сарай затошнило.

Наверху в цитадели она вновь принялась неустанно ходить взад-вперед. Ее глаза оставались распахнутыми, но окружающий мир размывался. Рядом никого не было, но девушка понимала, что остальные ждут ее. Если они и сумели поспать, то встанут пораньше, чтобы поговорить и выслушать ее рассказ, как только вернутся мотыльки. Вдруг они прямо сейчас стоят по другую сторону ее шторки? Оставалось надеяться, что они подождут, пока она не будет готова.

Сарай подумывала призвать своих мотыльков обратно. Восточный горизонт уже начал бледнеть, а они умрут с первыми проблесками солнца. Но у нее осталось еще одно незаконченное дело. Она откладывала его всю ночь.

Пора нанести визит Богоубийце.

26. Сломленные люди

Сарай множество раз приходила к этому окну. Больше, чем к любому в Плаче. Окно принадлежало ее отцу, и девушка редко пропускала его в своих ночных вылазках.

Но приходила она, чтобы помучить – их обоих, пока пыталась представить себя в роли ребенка, которого отец любил, а не жаждал убить.

Окно оказалось открытым. Перед ней не было преград, но Сарай замешкалась и посадила мотылька на подоконник, чтобы заглянуть внутрь. В узкой комнатке места было маловато, помещались только шкаф для одежды, несколько полок и кровать с чистым, туго набитым перьями матрасом, накрытым одеялом ручной работы. Через окно проникало достаточно света, чтобы разогнать мрак, и Сарай увидела темное очертание. Плечо, опущенное вниз. Он спал на боку, спиной к ней.

Сердца в теле Сарай встрепенулись. Она нервничала и даже смущалась, словно сейчас между ними произойдет некое воссоединение. Одностороннее, по крайней мере. С его отъезда прошло два года, и для Сарай они были огромным облегчением, поскольку это освободило ее от постоянных преследований Миньи. Каждый день – каждый день! – девочка требовала, чтобы ей рассказали, что снилось Богоубийце и какие ужасы нагнала на него Сарай. Независимо от ответа, она всегда была недовольна. По ее мнению, Сарай должна была наслать на отца такой катаклизм кошмаров, чтобы его разум раскололся и он навеки остался во тьме. Она хотела, чтобы Сарай свела его с ума.

Богоубийца всегда представлял для них угрозу – самую главную. Он сердце Плача, освободитель народа и его величайший герой. Никого так не почитали и не любили, как этого человека. Поэтому он обладал большой властью и являлся самым опасным из всех. После восстания и освобождения люди были очень заняты. В конце концов, им нужно было оправиться после двух столетий тирании. Им пришлось создавать государство с нуля, в том числе законы и систему правосудия. Возобновлять оборону, гражданскую жизнь, промышленность и хрупкую надежду на торговлю. Армия, храмы, гильдии, школы – все нуждалось в восстановлении. Работа заняла годы, и все это время над их головами маячила недосягаемая цитадель. У жителей Плача не оставалось выбора, кроме как трудиться над тем, что можно изменить, и смириться с тем, что изменить нельзя, – иными словами никогда не греться в лучах солнца, не учить детей созвездиям и не собирать фрукты с собственных плодовых деревьев. Они подумывали о том, чтобы переместить город из тени, начать жизнь заново где-то в другом месте. Уже даже выбрали территорию у реки. Но их связывала слишком глубокая история, чтобы просто сдаться. Эта земля была отвоевана для них ангелами. В тени или нет, но она священна.

В то время у них не хватало ресурсов, чтобы снести цитадель, но они не собирались мириться с ней вечно. Когда-нибудь вся их решимость направится на небо. Богоубийца не успокоится.

«Если ты не прикончишь его, – говорила Минья, – то он прикончит нас».

Так Сарай стала ее добровольным оружием. С алой Резней, обливающей кровью сердца, она стремилась к лучшему – и добилась худшего. Сколько ночей она обволакивала Эрил-Фейна мотыльками и высвобождала каждый кошмар из своего арсенала? Волны ужаса, армии монстров. От напряжения его тело становилось жестким, как доска. Зубы громко скрежетали в сжатой челюсти. Никто и никогда не зажмуривал глаза так крепко, как этот человек. Казалось, они вот-вот лопнут. Но у Сарай не получалось его сломить; она даже крика не удостоилась. У Эрил-Фейна был собственный арсенал кошмаров; едва ли он нуждался в ее помощи. Страх был наименьшим из них. Раньше Сарай не понимала, как страх может быть наименьшей из пыток. Но воина разрывал на части стыд. Отчаяние. Не было такой тьмы, которая могла бы сравниться с тем, что он уже пережил. Эрил-Фейн пробыл три года с Изагол Ужасной. Он слишком многое вынес, чтобы сойти с ума от снов.

Это было странно. Каждую ночь Сарай делила свой ра-зум на сотню кусочков, мотыльки разносили ее сознание по всему городу, и когда они возвращались, она снова чувствовала себя полноценной. Проще простого. Но что-то произошло, когда она начала мучить своего отца – другой вид внутреннего раскола, который невозможно устранить к концу ночи.

Для Миньи всегда будет существовать только Резня. А как же то, что было до нее? Похищенные девушки, потерянные годы, сломленные люди. И всегда, всегда – жестокие, беспощадные боги.

Изагол заглядывала в душу и играла на эмоциях как на арфе.

Лета копалась в разумах, лишая воспоминаний и проглатывая их целиком.

Скатис приходил к двери, чтобы забрать чью-то дочь.

Скатис приходил к двери, чтобы вернуть ее домой.

Роль ненависти, как понимала Сарай, заключалась в том, чтобы подавить сострадание – закрыть дверь в свою душу и забыть о ее существовании. Если чувствуешь ненависть, то способен наблюдать и даже совершать насилие, при этом не ощущая ничего, кроме, пожалуй, мерзкого оправдания.

Но в какой-то момент… здесь, в этой комнате… Сарай подумала, что утратила эту способность. Ненависть подвела ее – а это все равно что потерять щит в бою. Как только ее не стало, все страдания взошли на поверхность и одолели ее. Это было слишком.

Тогда-то кошмары и обернулись против своей хозяйки и она начала пить люльку.

С глубоким вздохом Сарай подняла мотылька с подоконника и отправила в полет – единственный клочок тьмы во мраке. Все свое сознание она сосредоточила в этом страже и поэтому практически чувствовала, что находится там, парит всего в сантиметре над плечом Богоубийцы.

Вот только…

Она едва разобрала, какое чувство завибрировало первым от небольшого потрясения и тревоги, но ей сразу же стало ясно…

Это не Богоубийца.

Очертание тела под одеялом не совпадало. Как и запах. Кто бы это ни был, он меньше Эрил-Фейна, из-за чего матрас проседал не так глубоко. Приспособившись к скудному окружающему свету, Сарай смогла разобрать темный веер волос на подушке, но не более.

Кто же это спит в кровати Богоубийцы? Где Эрил-Фейн? Ее охватило любопытство, и она сделала то, на что бы никогда не решилась в обычные времена. То есть во времена, когда смерть не была столь близка.

На прикроватной тумбочке лежала сфера, накрытая черной трикотажной тканью. Сарай направила к ней группку мотыльков, чтобы те крошечными лапками схватили ткань и слегка отодвинули ее, пропуская тоненький лучик света. Если бы кто-то увидел, что мотыльки ведут себя так согласованно, то наверняка заподозрил бы, что это необычные существа. Но подобные страхи казались слишком причудливыми для девушки, особенно в сравнении с другими проблемами. Выполнив это небольшое задание, она принялась изучать лицо, освещаемое сферой.

Перед ней предстал юноша с кривоватым носом. Густые темные брови, глубоко посаженные глаза. Высокие и плоские скулы, резко переходящие в челюсть. Никакого изящества или утонченности. А нос… Он определенно знал не понаслышке, что такое насилие, да и сам в целом представлял аспект насилия. Темные густые волосы блестели теплым каштановым оттенком, а не иссиня-черным. Он был без рубашки и по большей части прикрыт одеялом, но рука, лежащая сверху, бугрилась от накачанных мышц. Незнакомец был чистым и, должно быть, недавно побрился впервые за много недель, поскольку его челюсть и подбородок выглядели светлее остального лица и гладкими – хотя лица у мужчин никогда не бывают идеально гладкими, даже после очень острой бритвы. Это Сарай знала по богатому опыту приземлений на лица спящих, а не по Фералу, который хоть и начал бриться, мог не делать этого неделями, и никто бы не заметил. В отличие от этого незнакомца. Если Ферал почти переступил границу во взрослую жизнь, то этот давно оставил ее позади: однозначно мужчина.

Он не был красивым. Определенно не музейный экспонат. С этим сломанным носом он выглядел грубовато, но Сарай обнаружила, что оценивает его дольше остальных, не считая золотого. Ведь они юные мужчины, а она не настолько безупречна, чтобы не испытывать тоску, которую так открыто показывала Руби, и не настолько беспристрастна, чтобы физическое присутствие лиц противоположного пола не оказывало на нее никакого влияния. Просто она хранила это в себе, как и многое другое.

Глядя на его закрытые веки и ресницы, Сарай гадала, какого цвета его глаза, и ощутила боль отчуждения: ее предназначение видеть и никогда не попадаться на глаза, тайно проникать в чужие разумы и не оставлять после себя ничего, кроме страха.

Она быстро глянула на небо. Лучше поспешить. Времени, чтобы составить четкое впечатление, практически не осталось, но даже намек на то, кто он такой, может оказаться полезным. Незнакомец в доме Эрил-Фейна. Что это значит?

Она посадила мотылька на его бровь.

И немедленно погрузилась в другой мир.

27. Другой мир

Каждое сознание – это новый мир. Большинство из миров сосредоточено в обыденности, в то время как другие более оригинальны: приятные, даже прекрасные, а иногда скользкие и необъяснимо неправильные. Сарай уже не помнила, как выглядел ее собственный мир, прежде чем она превратила его в зоопарк кошмаров. Ее разум – это место, в котором она боялась задерживаться после темноты и была вынуждена прятаться от него с помощью напитка, притупляющего сны своей сочащейся серой пустотой. Фантазии Богоубийцы тоже могли считаться царством ужасов, единственным в своем роде, а вот сны Сухейлы были нежными, как шаль, которая оберегает ребенка от холода. Сарай вторгалась в тысячи умов – десятки тысяч – и перешерстила своими невидимыми пальчиками бесчисленное количество снов.

Но она никогда не видела ничего подобного.

Девушка часто заморгала и осмотрелась.

Перед ней предстала улица, уложенная лазуритом и огражденная по бокам резными фасадами зданий. Там были и купола из золота, и блеск Пика вдалеке. Всю эту ночь она пребывала в совершенно чуждых сонных пейзажах. Но этот был ей знаком, хоть и не до конца. Она медленно повернулась, рассматривая любопытные переплетения известных и неизвестных видов, которые выглядели даже более странно, чем абсолютно неведомые фантазии чужаков. Она определенно оказалась в Плаче, но в видоизмененном. Лазурит казался более насыщенным, золото – сверкающим, резные рисунки – новыми. Купола – которых тут было сотни вместо десятков – отличались по форме от настоящих. Они также были не из гладкого сусального золота, а из черепицы, уложенной узорами в виде рыбьей чешуи, темного и светлого золота, поэтому солнце не просто отражалось от них – оно играло. Плясало.

Солнце.

Солнце над Плачем.

Тут не было цитадели и якорей. Ни мезартиума, ни следа затяжного мрака, ни намека на горечь. Сарай проникла в версию Плача, существовавшую только в голове этого мечтателя. Она не знала, что сей пейзаж был много лет назад порожден сказками монаха, страдающего старческим слабоумием, что с тех пор картина подпитывалась каждым источником историй, попадавшим в голову Лазло. Юноша знал все, что только возможно узнать чужаку о Плаче, и это было видением, основанным на кусочках информации. Сарай попала в фантазию о городе, который оказался самым прекрасным порождением воображения, которое она когда-либо видела. Город танцевал на ее чувствах, как солнце на куполах. Все цвета стали глубже, насыщеннее, чем в реальности, и их было так много! Если бы ткачиха самого мира сохранила все отрезанные концы нитей, которые она когда-либо использовала, ее корзинка выглядела бы примерно так же. На рынке стояли ряды конусообразных палаток со специями. Цвета розы и ржавчины, багряные и охристые. Старики выдыхали разноцветный дым через длинные расписные флейты, гравируя воздух беззвучной мелодией. Шафрановый и пунцовый, амарантовый и коралловый. Из каждого купола вырастал иглоподобный шпиль, на котором развевался флаг, напоминавший хвост ласточки. Все они соединялись лентами, по которым, заливаясь смехом, бегали дети в плащах из цветных перьев. Вишневых и лимонных, салатовых и шоколадных. Тени мчались вслед за ними по тротуарам, чего никогда не могло бы случиться в реальном Плаче, окутанном одной огромной тенью. Воображаемые жители носили простую и красивую одежду, длинные волосы женщин тянулись позади них или же поддерживались в воздухе певчими птицами, пестревшими яркими окрасами. Вересковым и каштановым, мандариновым и золоченым.

По стенам ползли виноградные лозы, как, должно быть, и было в былые дни, до тени. На деревьях росли крупные сочные плоды. Закатные и лиловые, ярь-медянковые и аметистовые. Воздух благоухал медовым ароматом и еще одним запахом, вернувшим Сарай в детство.

Когда она была маленькой, еще до того как кухонная кладовка цитадели лишилась незаменимых продуктов – сахара и муки, – каждый год Старшая Эллен пекла им на день рождения торт: один на всех, чтобы растянуть сахар и муку на столько лет, на сколько возможно. Сарай было восемь, когда им приготовили последний торт. Дети наслаждались им как могли и создали игру, цель которой заключалась в том, чтобы есть его с мучительной медлительностью, поскольку знали, что это их последний торт в жизни.

Но в этом странном и очаровательном Плаче торты стояли на каждом подоконнике, их глазурь мерцала сахарными кристалликами и лепестками цветов. Прохожие останавливались, чтобы попробовать разные кусочки, а хозяева передавали им через окна чашки чая, чтобы запить сладость.

Сарай впитала это все долгим взглядом. Уже второй раз за ночь ее поразил яркий разлад между внешним и внутренним миром. Первым был золотой фаранджи. Несмотря на красивое лицо, его сны удушали. В них было тесно и затхло, как в гробу. Он едва мог в них дышать или двигаться, и девушка тоже. А теперь… это.

Удивительно, как такое суровое лицо с оттенком насилия могло подарить ей вход в царство чудес!

Она увидела спектралов, расхаживающих без надзора бок о бок, как парочки на прогулке, и других существ, узнаваемых и не очень. Равид с клыками, украшенными бусинами и кистями, встал на задние лапы, чтобы длинным шероховатым языком облизать торт. Благородный кентавр вез на себе принцессу. Повсюду царила такая атмосфера волшебства, что они вовсе не выглядели не к месту. Кентавр повернул голову, и парочка страстно поцеловалась, отчего щеки Сарай залились краской. По дороге попадались низенькие мужчины с куриными лапками, идущие задом наперед, чтобы их следы указывали неправильное направление, и крошечные старушки, устраивающие гонки на котах, мальчишки с козьими рогами, звонящие в колокольчики, а то тут, то там трепетали и порхали прозрачные крылья. Куда ни глянь – везде распрекрасные чудеса. Сарай провела во сне меньше минуты – всего два поворота на руке гигантского серафима, туда и обратно, – и вдруг поняла, что ее лицо расплывается в улыбке.

Улыбка.

Учитывая характер ее работы, улыбалась она редко, но в такую ночь, как эта, со столькими открытиями, это было немыслимо. Девушка стыдливо прикрыла рот ладошкой и продолжила шагать по террасе. Ну и что, что этот фаранджи умеет мечтать? Ей от этого никакой пользы. Кто этот мечтатель? Что он тут делает? Заставив себя не обращать внимания на чудеса, Сарай вновь осмотрелась и увидела впереди силуэт парня с длинными волосами.

Вон он.

В этом не было ничего странного. Люди часто появлялись в собственных снах. Незнакомец уходил от нее, и Сарай захотелось оказаться ближе – и вот уже через секунду она оказалась прямо за ним. Может, это и особенный сон, но все же сон, а они в ее власти. Если бы она хотела, то могла лишить его всех красок. Превратить все в кровь, разрушить купола, толкнуть детей в перьевых плащах на верную гибель. Могла заставить того ручного равида с бусинами и кисточками растерзать милых женщин с длинными черными волосами. Она могла обратить этот сон в кошмар. Таков ее дар. Ее гнусный, отвратительный дар.

Но Сарай ничего не сделала. Во-первых, она пришла не за этим, а даже если бы и так, для нее испортить этот сон было невообразимо. Дело не только в ярких цветах, сказочных созданиях и волшебстве. И даже не в тортах. Здесь царила атмосфера… уюта и безопасности, и Сарай хотелось…

…хотелось, чтобы этот сон оказался явью, в которой она могла бы жить. Если равидам позволялось ходить бок о бок с людьми и даже есть их еду, тогда, может, тут бы приняли и божьих отпрысков.

«Явь». Глупая, глупая мысль! Это мир незнакомца. Явь в виде четырех отпрысков ждет ее в агонии любопытства. Явь – правда, которую она должна им доложить, явь – это сияние рассвета, охватывающее горизонт. Пора уходить. Сарай собрала своих мотыльков. Те, что сидели на ткани сферы, опустили ее на место, поглощая луч света и вновь опуская мечтателя во тьму. Мотыльки полетели к окну и стали ждать, но тот, что замер на брови, не двигался с места. Сарай уже приготовилась отозвать его, но вдруг замешкалась. Она была во стольких местах одновременно… Ходила босиком по ладони серафима, парила в окне спальни Богоубийцы, сидела, легкая, как лепесток, на брови мечтателя.

А еще она была в его сне, стояла прямо позади него. Сарай охватило необъяснимое желание увидеть его лицо – здесь, в творении его разума, с открытыми глазами.

Он потянулся, чтобы сорвать фрукт с одной из лоз.

Рука Сарай дернулась – ей тоже хотелось сорвать парочку. Или пять, если точнее, для каждого из них. Она подумала о той девочке, которая умела доставать вещи из снов, и пожалела, что не может вернуться домой с охапкой фруктов. Или с тортом, балансирующим на голове. Или верхом на ручном равиде, усы которого испачкались в глазури. Словно своими подарками и прихотями она могла смягчить удар новостей.

Какие-то дети поднимались по решетке для лоз и замерли, чтобы подкинуть мечтателю еще фруктов. Он поймал желтые плоды и крикнул им:

– Спасибо!

От тембра его голоса по спине Сарай побежали мурашки. Он был глубоким, низким, с хрипотцой – как дым в лесу, как зубчатые клинки или хруст снега под ботинками. Но, несмотря на всю его грубость, в нем также слышался очень привлекательный намек на застенчивость.

– Я верил в это, когда был маленьким, – сказал он старику, стоящему неподалеку. – Что тут любой может просто подойти и сорвать фрукты. Но позже мне показалось, что это выдумка голодных детей.

Сарай запоздало поняла, что он говорит на языке Плача. Всю ночь, пребывая во снах чужаков, она не понимала ни единого слова, но этот говорил даже без акцента. Она обошла его стороной и наконец смогла рассмотреть.

Девушка стояла вплотную, изучая его профиль – так же бесстыдно, как кто-то мог изучать статую или же как призрак изучал живых. Ранее ночью она точно так же разглядывала золотого фаранджи, стоя в шаге от него, пока он неистово трудился в лаборатории со вспыхивающим пламенем и битым стеклом. Там все было острым, горячим и полным опасностей, и его красота не имела значения. Ей не терпелось поскорее оттуда убраться.

Здесь же не было опасностей – как и желания уйти. Наоборот, ее влекло ближе. Десятилетие невидимости лишило ее всякой стеснительности, которая однажды могла бы возникнуть при таком возмутительном разглядывании. Она увидела, что у него серые глаза, а в его улыбке тот же намек на стеснительность, как и в голосе. И да, кривая линия сломанного носа. И да, скулы, резко переходящие в челюсть. Но, как ни странно, его лицо, живое и бодрое, не выражало ни капли грубости, как ей изначально показалось. Напротив.

Оно было таким же милым, как мир в его сне.

Незнакомец повернул к ней голову, но Сарай настолько привыкла к своему насущному небытию, что даже не испугалась. Девушка только восприняла это как возможность рассмотреть его со всех сторон. Она наблюдала так много закрытых глаз и век, подрагивающих от снов, и ресниц, трепещущих над щекой, что его открытые глаза приковали ее. Они находились так близко. Благодаря снисходительности солнечного света, Сарай могла увидеть точки в его радужках. Они были не чисто серыми, а с сотней нитей разных оттенков серого, голубого и жемчужного и напоминали блики света на воде, с легчайшими янтарными лучами, обрамляющими зрачки.

Но… с той же жадностью, с какой Сарай изучала его, он изучал… Нет, не ее. Он мог смотреть только сквозь нее. Казалось, будто его околдовали. Глаза юноши сияли с неприкрытым восхищением. «Колдовской свет», – подумала Сарай и ощутила острый укол зависти к кому или чему бы то ни было за ее спиной, что так его очаровало. На секунду Сарай позволила себе поверить, что это она.

Что это на нее смотрят с таким восторгом.

Это всего лишь притворство. Крошечное потакание своим желаниям: как привидение, протиснувшееся между любовниками, чтобы почувствовать, каково быть живым. Все произошло за долю секунды. Сарай тихо стояла в этом замечательном сне и делала вид, что мечтатель пленен ею. Проследила за движением его глаз. Они будто обводили черты ее лица и черную полосу, нарисованную поперек глаз. Затем взгляд опустился, но тут же поднялся, метнувшись от сорочки, обтягивающей непристойное голубое тело. Мечтатель покраснел, и в какую-то из этих секунд ситуация перестала быть притворством. Сарай тоже залилась румянцем. Отступила на шаг, и незнакомец проследил за ней взглядом.

Он проследил за ней взглядом.

Позади нее никого не оказалось. Да и вообще кругом никого не было. Весь сон сократился до сферы вокруг них, и сомнений больше не осталось – тот колдовской свет посвящался именно ей, как и вопрос, прошептанный с ясным и ласковым восторгом:

– Ты кто?

Реальность накрыла ее с головой. Ее увидели. Ее увидели! Наверху в цитадели Сарай вздрогнула. Нить ее сознания порвалась и отделилась от мотыльков, мгновенно выкидывая девушку из сна. Все внимание, которое она вложила в одного стража, отскочило в ее физическое тело, из-за чего Сарай покачнулась и, вскрикнув, упала на колени.

Невозможно! В снах она всегда была призраком. Мечтатель не мог ее увидеть.

И все же у нее не было никаких сомнений – он видел.

* * *

Внизу в Плаче Лазло проснулся и рывком сел как раз в тот момент, когда сотня клочьев тьмы испуганно вылетела из его окна в ночь, где, соединившись в безумный вихрь, поднялась вверх и исчезла из виду.

Он часто заморгал. Вокруг было тихо и неподвижно. И темно. Он бы подумал, что ему все привиделось, если бы в эту секунду тельце одного из мотыльков не упало с его брови на колени. Лазло осторожно положил его на ладонь. Создание было хрупким, с пушистыми плюшевыми крыльями цвета сумерек.

Не до конца высвободившись из пут сна, Лазло все еще видел круглые голубые глаза прекрасной голубой девушки и злился, что проснулся так внезапно, потеряв ее. Интересно, если он сможет вернуться в тот сон, будет ли она там? Лазло положил мертвого мотылька на тумбочку и заснул.

Ему удалось вернуться в тот сон, но девушки там не оказалось. Она исчезла. В следующие несколько секунд взошло солнце. Просочилось блеклым светом в тень под цитаделью и обратило мотылька на тумбочке в дым.

Когда через пару часов Лазло проснулся, то забыл и о мотыльке, и о девушке.

28. Так жить нельзя

Сарай рухнула на колени. Все, что она видела, это чистую и напряженную сосредоточенность взгляда мечтателя, направленного на нее, пока Ферал, Руби и Спэрроу выбегали из дверного проема, откуда наблюдали за ней в ожидании.

– Сарай! Ты в порядке?

– Что такое? Что не так?

– Сарай!

Минья была с ними, но к Сарай не подходила. Она держалась позади, наблюдая с неподдельным интересом, как остальные берут девушку за локти и помогают встать.

Сарай увидела их беспокойство и усмирила свое, выбросив мечтателя из головы – временно. Он ее видел. Что это значит? Ребята закидывали ее вопросами, на которые она не могла ответить, поскольку ее мотыльки еще не вернулись. Они были в небе и пытались обогнать восходящее солнце. Если не успеют, она останется немой до наступления темноты, пока в ней не зародится новая сотня. Девушка не знала, чем это вызвано, но таков ее дар. Сарай положила руку на горло, объясняя ситуацию, и попыталась выгнать ребят обратно в комнату, чтобы они не стали свидетелями дальнейших событий. Она терпеть не могла, когда кто-то видел, как уходят и приходят ее мотыльки.

Но ребята просто отошли с тревогой на лицах, и когда мотыльки всплыли над краем террасы, ей ничего не оставалось, кроме как отвернуться, спрятав лицо, и широко открыть рот, чтобы впустить стаю обратно.

Девяносто девять.

Из-за своего потрясения Сарай нарушила связь и оставила мотылька на брови мечтателя. Ее сердца вздрогнули. Она потянулась к нему своим разумом, пытаясь нащупать отрезанную нить, словно могла оживить мотылька и вернуть его домой, но он потерялся. Сперва ее увидел человек, а затем она оставила мотылька как визитную карточку. Неужто она теряет сноровку?!

Как он мог ее увидеть?!

Сарай снова по привычке начала расхаживать по террасе. Остальные подошли ближе, требуя рассказать, что произошло. Минья все еще держалась поодаль и наблюдала. Сарай дошла до края ладони серафима, повернулась и остановилась. Тут не было перил, оберегающих от падения. Вместо этого ладонь слегка загибалась вверх – металлическая плоть создавала своего рода большую полую миску, чтобы никто не мог просто прыгнуть с обрыва. Даже в самом отвлеченном состоянии Сарай продолжала следить за наклоном и не выходила за плоский центр ладони.

Теперь паника остальных привела ее в чувство.

– Расскажи нам, Сарай, – попросил Ферал, пытаясь сохранить твердость в голосе, чтобы показать, что он справится с любой информацией. По бокам от него стояли Руби и Спэрроу. Сарай упивалась видом их лиц. За последние годы она проводила с ними так мало времени. Они жили днем, а она – ночью, из-за чего встречались ребята только за ужином. Так жить нельзя. Но… все же это жизнь, и большего у них нет.

Сарай едва слышно прошептала:

– У них есть летающие машины.

И наблюдала опустошенно, как осознание меняло выражения их лиц, притесняя последние упрямые остатки надежды и оставляя только отчаяние.

В эту секунду она почувствовала себя маминой дочкой.

Рука Спэрроу взметнулась ко рту.

– Значит, это все, – пролепетала Руби. Они даже не сомневались. В какой-то миг этой ночи их паника сменилась поражением.

Но не в случае Миньи.

– Только посмотрите на себя, – язвительно прошипела она. – Клянусь, вы готовы пасть на колени и подставить им свои глотки!

Сарай повернулась к ней. Радость Миньи только усилилась.

– Как ты можешь радоваться такому?! – возмутилась Сарай.

– Рано или поздно это должно было случиться. Лучше покончить с этим как можно скорее.

– Покончить? С чем – с нашими жизнями?

Минья фыркнула:

– Только если ты предпочтешь умереть, чем защищаться. Я не могу остановить тебя, если уж ты так настроилась погибнуть, но я точно такого не планирую.

Воцарилось молчание. Сарай вдруг поняла, как, возможно, и остальные, что вчера, когда Минья насмехалась над их бесполезностью в бою, она ни разу не упомянула о собственной роли. Теперь же, перед лицом их отчаяния, девочка источала рвение. Энтузиазм. Это было настолько неправильно, что Сарай не смогла смириться.

– Да что с тобой? – требовательно спросила она. – Почему ты такая довольная?

– Я уж думала, ты и не спросишь, – Минья улыбнулась. – Идите за мной. Хочу вам кое-что показать.

* * *

Дом Богоубийцы был скромным примером традиционного йелдеза Плача – дома во дворике. Снаружи он представлял собой каменный фасад с резными рисунками ящериц и гранатов. Крепкая дверь, окрашенная в зеленый цвет, вела в проход прямо во внутренний дворик. Тот был открытым и считался центральной и главной комнатой дома, предназначенной для готовки, трапез и посиделок с гостями. Из-за мягкого климата Плача большая часть жизни жителей проходила на улице. Это также означало, что однажды небо служило им потолком, но теперь его место заняла цитадель. Внутри домов были только спальни, туалеты и зимние комнаты. Они окружали дворик буквой «П» и выходили в него через четыре зеленые двери. Кухня была встроена в крытую нишу, а беседка вокруг обеденной зоны некогда обрастала лозами, создававшими тень. Там росли деревья и был разбит огород. Теперь ничего из этого не осталось. Выжили только блеклые заросли кустарника и нежные лесные цветы в горшочках, которые не нуждались в солнце, – но они никак не могли сравниться с роскошной картинкой в голове Лазло.

Выйдя утром из комнаты, он застал Сухейлу, когда та вытягивала рыболовную сеть из колодца. Это не так странно, как кажется, да и колодец на самом деле был шахтой, подведенной к реке, которая протекала под городом.

Узумарк был не единственным огромным подземным каналом, а сложным переплетением водных путей, пробивающихся через оплот долины. Когда строили город, первые гении-инженеры адаптировали их под систему естественного водопровода. Одни ручьи были для свежей воды, другие – для утилизации отходов. Некоторые, большие, освещались сферами и служили подземными каналами, по которым сплавлялись на длинных узких лодчонках. Более быстрого способа добраться с востока на запад города попросту не существовало. Ходили слухи об огромном подземном озере, находившемся глубже, чем что-либо другое, в котором доисторические свитягоры, плененные его гигантскими размерами, жили как золотые рыбки в аквариуме, питаясь угрями, обитающими в холодной родниковой воде. Его называли «Калисима», что переводилось как «бог угрей» и определенно совпадало с мнением рыб об озере.

– Доброе утро, – поздоровался Лазло, выходя во двор.

– О, ты уже проснулся, – радостно ответила Сухейла. Она развернула сеть и высыпала мелких рыбешек, мерцающих зеленым и золотым цветом, в ведро. – Надеюсь, тебе хорошо спалось?

– Даже слишком. Я все проспал! Не подумайте, я не лежебока. Простите, пожалуйста.

– Чепуха! Если когда-нибудь и можно позволить себе побездельничать, так это наутро после пересечения Эльмуталет. Мой сын еще не приехал, так что ты ничего не пропустил.

На низком каменном столике Лазло увидел завтрак, который почти мог сравниться со вчерашним ужином – что вполне логично, учитывая, что возможность накормить Эрил-Фейна Сухейле выпала впервые за два года.

– Вам чем-нибудь помочь?

– Можешь накрыть колодец?

Лазло выполнил задание и последовал за женщиной к костру, где наблюдал, как ловкими движениями ножа она чистит рыбу, потом окунает ее в масло, добавляет специи и кладет на гриль. Он едва ли мог представить ее более проворной, даже будь у нее две руки.

Сухейла заметила его взгляд. Более того, заметила, как Лазло отвел глаза. Она подняла гладкую узкую культю запястья и сказала:

– Я не возражаю. Можешь поглазеть.

Лазло стыдливо покраснел:

– Простите.

– Если продолжишь в том же духе, я наложу штраф на извинения. Мне не хотелось говорить об этом вчера, но сегодня твоя жизнь начинается с чистого листа. Десять серебреников за каждый раз, когда ты просишь прощения.

Юноша рассмеялся и едва успел прикусить язык, чтобы не попросить прощения за то, что попросил прощения.

– Меня вышколили с детства, – объяснил он. – Я беспомощен.

– Я принимаю вызов и берусь за твое перевоспитание. Отныне тебе позволено извиняться, только если ты отдавишь кому-то ногу во время танца.

– Только тогда? Я даже танцевать не умею.

– Что?! Тогда придется поработать и над этим.

Она перевернула рыбу на гриле. Дым пропитался ароматами пряностей.

– Я всю жизнь провел в компании стариков, – поведал ей Лазло. – Если надеетесь сделать меня пригодным для общества, то вас ждет столько работы, что рук не хватит…

Слова вырвались прежде, чем он успел их обдумать. Лицо Лазло воспламенилось, и лишь предупредительно поднятый палец Сухейлы остановил его от очередных извинений.

– Даже не думай это произносить, – ее голос был строгим, но в глазах плясали искорки. – Не бойся обидеть меня, юноша. В этом плане я неуязвима. Что же касается этого… – она подняла запястье, – я почти свыклась с мыслью, что они оказали мне услугу. Десять – чрезмерное количество пальцев, за всеми и не уследишь! А ногти-то как долго пришлось бы чистить!

Ее улыбка была заразительной, и Лазло просиял:

– Никогда об этом не думал. Знаете, в маяленской мифологии была богиня с шестью руками. Представляете, как ей было тяжело?

– Бедняжка. Хотя у нее наверняка были жрицы, чтобы ухаживать за ногтями.

– Верно.

Сухейла поддела вилкой готовую рыбу и переложила ее на тарелку, которую вручила Лазло, кивнув на стол. Он отнес ее и поставил в центре. Но из головы не выходили слова женщины: «Я почти свыклась с мыслью, что они оказали мне услугу». Кто «они»?

– Простите, но…

– Десять серебреников.

– Что?

– Ты снова извинился. А я ведь предупреждала.

– А вот и нет, – возразил Лазло, посмеиваясь. – «Простите» – это приказ. Я приказываю вам простить меня! Это вовсе не извинение.

– Ладно, твоя взяла, – кивнула Сухейла. – Но в следующий раз без оговорок. Просто спрашивай.

– Хорошо. Но… ай, не важно. Это не мое дело.

– Да спроси уже!

– Вы сказали, что они оказали вам услугу. Я просто гадал, кого вы имели в виду.

– Ах, вот оно что… Я имела в виду богов.

Несмотря на парящую в небе цитадель, Лазло пока не имел четкого представления о том, какой была жизнь при богах.

– Они… отрезали вам руку?

– Полагаю, что так. Разумеется, я ничего не помню. Они могли заставить меня сделать это самостоятельно. Все, что я знаю: прежде чем они меня забрали, у меня было две руки, а потом осталась одна.

Все это было произнесено как при будничной утренней беседе.

– Забрали вас, – повторил Лазло. – Туда, наверх?

Сухейла нахмурилась, словно озадаченная его невежеством:

– Он что, ничего вам не рассказал?

Лазло догадался, что она подразумевает Эрил-Фейна.

– Пока мы не поднялись на Пик, мы даже не знали, зачем приехали.

Женщина удивленно фыркнула:

– Какие вы доверчивые, раз проделали такой путь ради загадки.

– Меня бы ничто не остановило, – признался Лазло. – Я всю жизнь был очарован загадкой Плача.

– В самом деле? Я и не думала, что мир еще о нас помнит.

Уголки губ юноши приподнялись:

– Мир – нет. Я – да.

– Ну, это многое о тебе говорит. И что ты думаешь теперь, оказавшись здесь? – Все это время она нарезала фрукты и широко повела рукой с ножом. – Доволен разгадкой своей тайны?

– Разгадкой? – Лазло беспомощно хохотнул и глянул на цитадель. – Теперь у меня на сотню вопросов больше, чем вчера.

Сухейла проследила за его взглядом, но стоило ей это сделать, как она тут же опустила глаза и вздрогнула. Как и тизерканцы на Пике, она не выносила вида цитадели.

– Неудивительно, раз мой сын вас не подготовил. – Женщина отложила нож и собрала нарезанные фрукты в миску, которую передала Лазло. – Он никогда не мог об этом говорить. – Юноша встал, чтобы отнести миску к столу, как вдруг Сухейла тихо добавила: – Он пробыл с ними дольше, чем все остальные.

Лазло снова к ней повернулся. Нет, он действительно не знал. Он попытался сформулировать свои мысли в вопрос, но не успел, так как Сухейла заняла себя тем, что начала вытирать доску для резки и притихла.

– В основном они забирали девушек, – вдруг продолжила она. – Растить дочь в Плаче… и быть дочерью в Плаче… было… очень трудно в те годы. Каждый раз, когда земля сотрясалась, мы знали, что к нашей двери идет Скатис. – Скатис. Руза уже упоминал это имя. – Но иногда они забирали и наших сыновей. – Женщина перелила чай через ситечко.

– Они забирали детей?!

– Ребенок всегда остается ребенком для родителя, но фактически – или хотя бы физически – они дожидались, пока дети… созреют.

Созреют.

Эти слова… Лазло сглотнул подступающую желчь. Эти слова были как… как зрелище окровавленного ножа. Не обязательно быть свидетелем ранения, чтобы понять, что оно значит.

– За Азарин я беспокоилась даже больше, чем за Эрил-Фейна. Для нее это был лишь вопрос времени. Естественно, они об этом знали. Поэтому и поженились так рано. Она… она сказала, что хочет принадлежать ему прежде, чем станет принадлежать им. Так и случилось. Всего на пять дней. Но они забрали не ее, а его. Ну, если точнее, ее забрали позже.

Все это… все это было немыслимо. Азарин. Эрил-Фейн. Плановый характер этих зверств. Но…

– Они женаты? – поинтересовался Лазло.

– О, – печально сказала Сухейла, – ты не знал. Что ж, похоже, со мной ни один секрет не в безопасности, да?

– Но почему это секрет?

– Да не то чтобы… – осторожно начала она. – Скорее… это уже не брак. Не после… – Она кивнула на цитадель, не глядя в ее сторону.

Больше Лазло вопросов не задавал. Все, что он думал об Азарин и Эрил-Фейне, приобрело гораздо более мрачный оттенок, чем он мог себе представить, как и загадки Плача.

– Нас забирали «служить», – продолжила Сухейла, и смена местоимений напомнила Лазло, что она сама была одной из похищенных девушек. – Так называл это Скатис. Он подходил к двери или окну. – Ее рука дрожала, и она крепко взялась ею за культю. – Они не взяли с собой слуг, но остро в них нуждались. На кухне, чтобы накрывать на стол. У них были и горничные, и садовники, и прачки.

Каким-то образом по этому перечню было ясно, что эти должности – исключения и в основном «служба» заключалась в чем-то другом.

– Конечно, мы ничего из этого не знали до определенного времени. Когда нас возвращали – что случалось не всегда, но часто и обычно через год, – у нас не оставалось никаких воспоминаний. Мы исчезали на год, а год исчезал у нас. – Она опустила культю, и ее рука на секунду прикоснулась к животу. – Казалось, будто не прошло и минуты. Видишь ли, Лета пожирала все наши воспоминания. – Тут она посмотрела на Лазло. – Она была богиней забвения.

Теперь, как это ни было ужасно, стало понятно, почему Сухейла не знала, что случилось с ее рукой.

– А… Эрил-Фейн? – спросил юноша, приготовившись к худшему.

Сухейла взглянула на чайник, который наполняла кипяченой водой из котелка.

– Как оказалось, забвение – это благодать. Он все помнил. Он ведь убил их, и больше некому было забирать воспоминания.

Лазло понимал, что ему говорили, какой подтекст крылся в этих словах, но это казалось невозможным. Только не Эрил-Фейн – воплощение силы. Он освободитель, а не раб.

– Три года, – произнесла женщина. – Вот сколько он пробыл с ней. С Изагол. Богиней отчаяния. – Ее взгляд рассредоточился. Казалось, она погрузилась в какую-то зияющую черную дыру внутри себя, и ее голос понизился до шепота. – Но, с другой стороны, если бы они его не забрали, мы бы до сих пор были рабами.

На долю секунды Лазло почувствовал содрогающий трепет ее горя: она не смогла уберечь собственного ребенка. Горе простое и глубокое, но под ним крылось еще одно, скрытое и странное: в каком-то смысле она этому радовалась, поскольку, убереги она его, он бы не спас свой народ. Из этой смеси радости, скорби и вины вышло невыносимое варево.

– Мне очень жаль. Простите… – сказал Лазло от всех сердец.

Сухейла очнулась от своего погружения в то далекое темное место. Ее глаза сузились до веселых щелочек:

– Ха! С тебя десять серебреников.

И она протягивала ему ладонь, пока он не вложил в нее монеты.

29. Другие дети

Минья повела их через комнату Сарай обратно в коридор. Все их спальни находились в правой части цитадели. Покои Сарай были в конце правой руки серафима, а все остальные, кроме Миньи, расположились вдоль того же прохода. Дворец, некогда принадлежавший Скатису, занимал все правое плечо. Они прошли мимо него, мимо входа в галерею, и Сарай с Фералом переглянулись.

Двери, ведущие вверх и вниз, в голову или тело цитадели, закрытые до смерти Скатиса, оставались закрытыми. Их даже невозможно отличить от стены.

Ребята могли попасть в левое крыло, но редко туда заглядывали. Там располагались ясли, но никто из них не мог вынести вида пустых колыбелек, даже невзирая на то, что кровь давно смыли. Далее следовало множество комнат камерного типа, но в них остались только кровати. Сарай знала, для кого они предназначались. Видела их во снах девушек, которые раньше там жили – как Азарин, – чьи воспоминания пережили Лету. Сарай не видела причин, почему Минья могла бы вести их туда.

– Куда мы идем? – спросил Ферал.

Девочка не ответила, но уже в следующую секунду они все поняли, когда она свернула не к левому крылу, а туда, куда они давно не заходили, но по иным причинам.

– Сердце, – прошептала Руби.

– Но… – начала Спэрроу, а затем оборвала себя, и на ее лице проступило осознание.

Сарай догадывалась, она чуть было не сказала – и остановилась потому, что ее осенило в тот же миг, как и Спэрроу. Нам туда уже не протиснуться. Вот какая мысль пришла им в голову. Но Минья может. Вот что они поняли. И Сарай увидела, где Минья проводила свое время, пока они не могли ее найти. Если бы они действительно хотели знать, то могли бы с легкостью сложить два и два, но, если честно, они просто радовались, что она где-то запропастилась, и никогда не отправлялись на ее поиски.

Ребята завернули за угол и остановились перед дверью.

Хотя таковой ее сложно было назвать: шириной меньше тридцати сантиметров – высокая ровная щель в металле, где, как они могли предположить, дверь не успела до конца закрыться, когда умер Скатис. По ее высоте, достигавшей шести метров, было ясно, что дверь необычная, хоть ее ширину в открытом виде и невозможно оценить.

Минья едва могла туда пролезть. Ей пришлось протискиваться сперва плечом, затем головой. На секунду показалось, что уши не дадут ей пройти, но она рвалась вперед, и они сплющились. Подвигав головой из стороны в сторону, она выдохнула из легких весь воздух, чтобы позволить всему телу пролезть внутрь. Даже ей с трудом удалось это сделать. У человека покрупнее шансов не было.

– Минья, ты же знаешь, что нам не пройти, – крикнула Спэрроу ей вслед, когда та скрылась в коридоре по другую сторону.

– Ждите там! – ответила она и ушла.

Ребята переглянулись между собой.

– Что она хочет нам показать? – спросила Сарай.

– Может, она нашла что-то в сердце? – предположил Ферал.

– Если бы там было что искать, мы бы уже давно это нашли.

Когда-то они все были достаточно маленькими, чтобы туда залезть.

– Как давно это было? – спросил Ферал, проводя рукой по гладкому краю проема.

– Для тебя раньше, чем для нас, – ответила Спэрроу.

– У-у, головастик, – добавила Руби, игриво пихая его.

Ферал первым перерос проем, затем Сарай, а через год-полтора и девочки. Минья, естественно, не подросла. В детстве это было их излюбленным местом для игрищ – отчасти потому, что узкая дверь придавала атмосферу недозволенности, а отчасти потому, что она казалась такой странной.

Внутри находилась гигантская комната в форме идеальной сферы из гладкого изогнутого металла, с узким проходом, идущим вдоль окружности. В диаметре она была, пожалуй, метров тридцать, а прямо в центре парила сфера поменьше – диаметром около шести метров. Она тоже была идеально гладкой и, как и вся цитадель, парила в воздухе без какой-либо поддержки в виде веревок или цепей, удерживаясь лишь собственной непостижимой силой. Комната находилась там, где в настоящем теле должны быть сердца, за что ее и прозвали так, но термин был выдуманным. Ребята понятия не имели, для чего она нужна. Даже Старшая Эллен не знала. Это был просто крупный металлический шар, парящий в большой металлической комнате.

О, а еще на стенах сидели монстры. Два.

Сарай знала чудищ на якорях, Разаласа и остальных. Она видела их совершенно неподвижных, глазами мотыльков, как и сейчас, и в снах жителей Плача. В ее арсенале накопилось бесчисленное количество видений Скатиса, едущего верхом на Разаласе и похищающего девушек и юношей немногим старше ее самой. Он был ее ключевым страхом, худшим коллективным воспоминанием Плача, и теперь она вздрогнула, подумав, как беспечно навлекала его в детстве, не осознавая, его могущества. Вы не подумайте – чудища на якорях были огромными. Но монстры, сидящие как статуи на стенах сердца цитадели, были крупнее. Их тела походили на осиные, грудная клетка и брюшко соединялись тонкой талией, крылья острые, как клинки, а жало длиннее детской ручки. Когда Сарай и остальные были маленькими, то забирались на них и «катались», притворяясь, что монстры настоящие, но если во время правления богов эти статуи и оживали, у Сарай не было видений, подтверждающих это. Девушка была совершенно уверена, что они никогда не покидали цитадель. Учитывая их размер, трудно представить, как бы они покинули даже эту комнату.

– Она идет, – предупредила Руби, заглядывая через щель в темный коридор за дверью. Она отошла, но к ним вылезла отнюдь не Минья. Существу не пришлось останавливаться или аккуратно протискивать свое тело из плоти и костей через проем – оно просто вылезло с легкостью призрака, коим и являлось.

Это был Ари-Эйл. Он проплыл мимо них, даже не повернув головы, и за ним тут же последовал другой призрак. Сарай часто заморгала. Этот был ей знаком, но она не смогла сразу его узнать, а потом он прошел мимо, и у нее не хватило времени покопаться в памяти, поскольку за ним появился новый призрак.

И еще один.

И еще.

Так много?…

Призраки один за другим вытекали из сердца цитадели, проходя мимо их четверки без какой-либо реакции, и шли по длинному коридору без дверей, который вел к галерее, садовой террасе и покоям ребят. Сарай вжалась в стенку, пытаясь осмыслить поток лиц – все они были ей знакомы, но не так, как если бы она видела их недавно.

А она и не видела.

Девушка всматривалась в их лица. Среди них были мужчины, женщины, дети, но в основном старики. В голове начали всплывать имена. Танн – жрица Такры. Мазли, умершая при родах вместе со своими близнецами. Гулдан – татуировщица. Старушка была известна тем, что рисовала самые красивые элилиты в городе. Все девушки мечтали, чтобы именно она сделала им татуировку. Сарай точно не помнила, когда та умерла, но определенно до ее первых месячных, поскольку ее реакция на смерть женщины была несравнимо глупой. Она была разочарована, что Гулдан не сможет нарисовать ей элилит, когда придет время. Будто такое вообще возможно. Сколько ей тогда было – двенадцать? Тринадцать? Закрыв глаза, она представляла кожу своего живота коричневой, а не голубой, украшенной изящным рисунком женщины. Ох, как же ее жалил стыд после этого! Как она могла даже на секунду забыть, кем является на самом деле?!

Словно человек когда-нибудь захочет к ней прикоснуться по иным причинам, кроме как убить.

С тех пор прошло минимум четыре года. Четыре года. Так как же Гулдан могла здесь оказаться? То же касалось и остальных. А их было так много! Они все смотрели строго вперед, без всяких эмоций, но Сарай заметила мольбу и отчаяние в глазах некоторых, когда они проплывали мимо. Призраки двигались не только с присущей им легкостью, но и с суровыми, военными намерениями. Как солдаты.

Понимание медленно подступало, а затем резко щелкнуло в голове. Сарай прикрыла рот ладонями. Обеими, будто пыталась сдержать крик. Все это время… Как это возможно?! На глазах выступили слезы. Так много… Так ужасно много.

«Все», – подумала она. Каждый мужчина, женщина и ребенок, умерший в Плаче после… после чего?… и пролетавший достаточно близко к цитадели в своем стремлении к исчезновению, чтобы Минья могла их поймать. С тех пор как Спэрроу и Руби переросли вход в сердце, прошло десять лет. Неужели тогда Минья и положила начало этой… коллекции?

– Ох, Минья… – выдохнула Сарай с искренним ужасом.

Ее разум пытался найти какое-то другое объяснение, но его не существовало. Только одно: годами, втайне от них, Минья ловила призраков и… держала их при себе. Складировала. Сердце цитадели, эта огромная сферическая комната, куда могла попасть только Минья, все это время служила как… хранилище. Шкаф. Сейф.

Для армии мертвецов.

* * *

Наконец вышла и Минья, медленно пролезая через проем, чтобы дерзко предстать перед Сарай, Фералом, Спэрроу и Руби, которые дружно утратили дар речи. Процессия призраков исчезла за поворотом.

– Ох, Минья, – простонала Сарай. – Что ты наделала?!

– В смысле что я наделала? Разве ты не видишь? Мы в безопасности! Пусть к нам только явится Богоубийца со своими новыми друзьями. Я объясню им значение «резни».

Сарай почувствовала, как кровь сходит с лица. Неужели Минья думала, что они сами не знают?

– Тебе как никому другому должно было хватить резни в жизни.

Минья вечная, Минья неизменная. Она спокойно встретила взгляд Сарай:

– Ты ошибаешься. С меня хватит, когда я отплачу им сполна.

По телу Сарай прошла дрожь. Что же это за кошмар наяву?! Ее разум наконец-то раскололся, и все ужасы полились наружу.

Но нет. Это реальность. Минья заставит собранные за десять лет трупы жителей города бороться и убивать своих родных и близких. На Сарай накатила тошнота, и она поняла, что все эти годы ошибалась, скрывая свое сочувствие к людям и всему, что они пережили. Поначалу она стыдилась и боялась, что отсутствие ненависти к ним – это проявление слабости. Она представляла, как произносит эти слова: «Знаете, они ведь не чудовища», а потом ответ Миньи: «Скажи это другим детям».

Другим детям.

Больше говорить и не требовалось. Ничто не могло превзойти Резню. Рассуждение об искуплении грехов людей, совершивших ее, было равносильно худшему из предательств. Но теперь Сарай жалела, что хотя бы не попыталась. Из-за своей трусости она позволила другим жить с этим простым убеждением: что у них есть враг. Что они – враги. Что миром правит Резня. Либо страдай – либо навлекай страдания. Если бы она рассказала им, что увидела в извращенных воспоминаниях Плача, что чувствовала и слышала – душераздирающие всхлипы отцов, которые не смогли защитить дочерей, страх девушек, вернувшихся с пустой памятью и изнасилованными телами, – быть может, они бы поняли, что люди тоже жертвы.

– Должен быть другой способ, – сказала она.

– И что, если так? – сухо поинтересовалась Минья. – Что, если есть другой способ, но ты слишком слаба, чтобы пойти на это?

Сарай ощетинилась от оскорбления и съежилась. Слишком жалкая для чего? Знать не хотелось, но спросить пришлось:

– О чем ты говоришь?

Минья окинула ее задумчивым взглядом и покачала головой.

– Нет, я уверена. Ты слишком слабая. Ты скорее позволишь нам умереть.

– О чем ты, Минья? – настаивала Сарай.

– Ну, ты единственная из нас, кто может попасть в город, – начала девочка. Она была симпатичным ребенком, но это отступало на второй план – не из-за ее неопрятности, а из-за странного, ледяного отсутствия в ее глазах. Неужели она всегда была такой? Сарай вспомнила, как когда-то давно смеялась с ней, когда они все еще были детьми, и начала сомневаться. Что изменило ее и сделало… такой? – Но ты не смогла свести Богоубийцу с ума, – завершила Минья.

– Он слишком сильный, – возразила девушка. Даже теперь она не могла заставить себя предположить – даже в своей голове, – что, возможно, он не заслуживал безумия.

– Да, он сильный, – не спорила Минья, – но, осмелюсь сказать, что даже великий Богоубийца не сможет дышать, если ему в рот залетит сотня мотыльков.

Если ему в рот залетит сотня…

Сарай просто уставилась на нее. Минья рассмеялась от ее очевидного потрясения. Понимала ли она, о чем говорит? Ну разумеется. Просто ей было плевать. Мотыльки… они не какие-то там куски тряпки. Они даже не натренированные насекомые. Они – Сарай. Они – ее сознание, привязанное к ней длинными невидимыми нитями. Что испытывали они, испытывала и она – как жар от лба спящего, так и красную, влажную глотку задыхающегося мужчины.

– А утром, – продолжила Минья, – когда его обнаружат мертвым в постели, мотыльки обратятся дымом, и никто не узнает, что его убило. – Девочка ликовала – ребенок, довольный своим хитроумным планом. – Полагаю, ты могла бы убивать только по одному человеку за ночь. Ну, может, по два. Интересно, сколько потребуется мотыльков, чтобы задушить кого-нибудь… – Она пожала плечами. – Как бы там ни было, когда несколько фаранджи умрут без всякого объяснения, думаю, остальные струсят. – Минья улыбнулась и склонила голову набок. – Ну что, я права? Ты слишком жалкая? Или вытерпишь несколько минут отвращения, чтобы спасти всех нас?

Сарай открыла и закрыла рот. Несколько минут отвращения? Как тривиально это звучало из ее уст.

– Дело не в отвращении. Боже упаси, если бы от убийства всех останавливал только слабый желудок. Но есть еще порядочность, Минья. Милосердие.

– Порядочность! – сплюнула та. – Милосердие!

Как она произнесла это слово… Ему не было места в цитадели Мезартима. Глаза девочки потемнели, словно ее зрачки поглотили радужки, и Сарай почувствовала его приближение – ответа, не терпящего возражений: «Скажи это другим детям».

Но Минья сказала не это:

– Меня тошнит от тебя, Сарай. Ты такая слабая! – А затем она произнесла то, чего еще никогда себе не позволяла, ни разу за пятнадцать лет. Низким и опасным шепотом она сказала: – Нужно было спасти другого ребенка.

После чего развернулась на пятках и пошла за своей жуткой, разбивающей сердце армией.

Сарай казалось, будто ее ударили. Ее тут же окружили ребята.

– Я рада, что она спасла тебя, – сказала Спэрроу, взяв девушку за руку и гладя волосам.

– И я, – вторила ей Руби.

Но Сарай представляла ясли, полные божьих отпрысков – маленьких мальчиков и девочек с голубой кожей и пока неопределенной магией, – и людей среди них с кухонными ножами. Каким-то образом Минья смогла спрятать четверых из них. Сарай всегда ощущала свое истинное везение – как удар топора, прошедший достаточно близко, чтобы срезать крошечный кусочек щеки, – что Минья спасла ее. Что выжила она, вместо одного из других детей.

Когда-то выживание казалось ей самоцелью. Но теперь… оно стало средством без какой-либо цели.

Выжить ради чего?

30. Украденное имя, украденное небо

Лазло не остался на завтрак у Сухейлы. Подумал, что после двухгодичной разлуки мать с сыном захотят побыть вдвоем. Он задержался, чтобы поздороваться с Эрил-Фейном, и изо всех сил пытался не подать виду, что узнал много нового о герое. Это было трудно; его ужас будто кричал изнутри. Теперь, когда он узнал малую долю того, что пережил этот человек, все в нем смотрелось иначе.

Лазло оседлал Ликсу, чтобы отправиться в Плач и раствориться в нем.

– Выглядишь отдохнувшей, – сказал он Каликсте, обедающей в зале ратуши, когда наконец нашел ее.

– А ты нет, – заметила она. – Забыл, что надо иногда спать?

– Как тебе не стыдно! – шутливо возмутился он, садясь с ней за один стол. – Хочешь сказать, что я выгляжу не идеально свежо?

– Я бы ни в коем случае не пала до такого хамства, как намек на неидеальную свежесть. – Она оторвала щедрый кусок булочки. – Однако, – пробубнила она с полным ртом, – у тебя растут одинаковые синяки под глазами. Посему, если только на тебя не напал боксер-перфекционист, моя догадка – ты не выспался. К тому же, если учесть, в какой ты вчера пришел умопомрачительный экстаз, я вообще не ожидала, что ты сможешь сидеть на месте, не говоря уж о том, чтобы спать.

– Во-первых, кто бы захотел меня ударить? И во-вторых: «умопомрачительный экстаз»! Хорошо сказано.

– Во-первых, спасибо. И во-вторых: Тион Ниро с радостью бы задал тебе взбучку.

– А, о-он… – протянул Лазло. Возможно, это звучало как шутка, но враждебность Золотого крестника была ощутима. Остальные тоже ее чувствовали, хотя не имели ни малейшего представления, чем она вызвана. – Но, думаю, он такой один.

Каликста вздохнула:

– Ты такой наивный, Стрэндж. Если раньше они не хотели, то после кошелька с теориями тебя хотят избить все. Особенно Дрейв. Ты бы слышал, как он ныл! Вложил в кошелек слишком много денег, идиот эдакий. По-моему, он думал, что это лотерея и если он выдвинет больше догадок, то получит больше шансов на выигрыш. В то время как ты выдвинул только одну – еще и бредовую – и выиграл. Я удивлена, как это он до сих пор тебя не пришиб.

– Упаси меня Такра от кошелька с теориями, – беспечно сослался Лазло на местную богиню. По легенде – и святой книге – она была командиром шести серафимов, и ее храм находился прямо через широкую аллею от ратуши.

– Спасти тебя от пяти сотен серебреников? – поинтересовалась Каликста. – Думаю, я могу с этим помочь.

– Спасибо, но я справлюсь, – ответил Лазло, который, если честно, понятия не имел, что делать с таким количеством денег. – Лучше спаси меня от завистливых подрывников и злобных алхимиков.

– Не волнуйся, спасу. Это моя вина, и я беру на себя полную ответственность за твое благополучие.

Лазло рассмеялся. Каликста была такой же тоненькой, как хрештек, но куда менее опасной на вид. И все же он не считал ее безобидной – в отличие от себя, даже при всех уроках Рузы по метанию копья.

– Спасибо. Если на меня нападут, я начну истерично визжать, чтобы ты услышала и спасла меня.

– Я пошлю Цару. Она великолепна в бою, – сказала девушка с таинственной улыбкой. – Хотя в других вещах она более великолепна.

Каликста не ошиблась, когда назвала Лазло наивным, но даже несмотря на то, что он был далек от таких тем, как любовь, ему стала понятна улыбка и теплота в голосе подруги. Его щеки залились краской – к ее глубокому удовольствию.

– Стрэндж, ты покраснел!

– Еще бы, – кивнул он. – Я совершенно невинен. Я краснею даже при виде женских ключиц.

При этих словах в его голове чуть не всплыло воспоминание. Женские ключицы и очаровательное пространство между ними. Но где бы он мог их увидеть? И тут Каликста расстегнула рубашку, чтобы показать свои – ключицы, не подумайте, – и Лазло рассмеялся, забыв об этом воспоминании.

– Кстати, ты молодец, хорошо поработал над своим личиком, – сказала она, показывая пальцем под свой подбородок, намекая на то, что он сбрил бороду. – Я уже и забыла, как ты выглядишь без нее.

Юноша скривился:

– О… Ну прости, что пришлось тебе напомнить, но она чесалась.

– За что ты извиняешься? У тебя прекрасное лицо, – заявила Каликста, окидывая его внимательным взглядом. – Не красивое – но лицо может быть прекрасно и по другим причинам.

Он коснулся горбинки на своем носу.

– Ну, лицо у меня есть, – большего он признавать не собирался.

– Лазло! – крикнул Эрил-Фейн с другой части зала. – Можешь всех созвать?

Тот кивнул и встал.

– Считай, что тебя позвали, – проинформировал он Каликсту, прежде чем отправиться на поиски остальной команды.

– Кричи, если понадобится помощь! – бросила она ему вслед.

– Всенепременно!

* * *

Пришло время серьезно обсудить «проблему» Плача. Лазло уже кое-что знал от Рузы и Сухейлы, но остальные слышали историю впервые.

– Пригласив вас сюда, – начал Эрил-Фейн, собрав их в красивейшей комнате ратуши, – мы надеялись, что вы найдете способ освободить нас от этой напасти в небе.

Он переводил взгляд с одного лица на другое, и Лазло вспомнил тот день в театре Великой библиотеки, когда взгляд Богоубийцы пал на него и его мечта приобрела четкость: он хотел не просто увидеть Невиданный город, но и помочь ему.

– Однажды мы были городом знаний. Наши предки ни за что бы не обратились за помощью к чужакам, – сказал Эрил-Фейн с нотками стыда. – Но это в прошлом. Мезартим, они были… впечатляющими. Боги или нет, они могли бы превратить наше восхищение в благоговение и добиться искреннего поклонения. Но воспитание не их метод. Они не предлагали себя в качестве выбора и не желали добиваться нашего расположения. Они прибыли, чтобы править, тоталитарно и жестоко, и первым делом они нас сломали. Еще до того как Мезартим предстали перед нами, они спустили якоря. Вы их видели. Именно спустили, не скинули. От отдачи обрушились бы все здания в городе, упав на подземные водные пути и перегородив Узумарк, протекающую под нашими ногами. Река затопила бы всю долину. Но они хотели править, а не уничтожать, порабощать, а не убивать, поэтому боги намеренно опустили якоря и раздавили только то, что находилось под ними, – а так уж случилось, что там были университет, библиотека, тизерканский гарнизон и королевский дворец.

Эрил-Фейн уже как-то упоминал библиотеку. Лазло задумался, сколько же драгоценных текстов было утеряно. А вдруг там были тексты со времен иджи и серафимов?

– Все произошло предельно быстро. Армия, хранители мудрости и королевская семья – все были ликвидированы за пару минут. Любого, кто успел сбежать, находили через несколько дней. Мезартим знали все. От них ничего не удавалось скрыть. На этом все было кончено. Они не нуждались в солдатах, ведь у них была магия, чтобы… – Эрил-Фейн запнулся, его челюсть заходила желваками, – контролировать нас. Вот так мы и утратили всю нашу мудрость, наряду с лидерами и многим другим. Цепочку знаний, передающихся столетиями, и библиотеку, которая заткнула бы за пояс даже вашу Великую библиотеку Зосмы. – Тут он слабо улыбнулся Лазло. – Все это исчезло в мгновение ока. Стерлось с лица земли. В последующие годы стремление к знаниям стало наказуемым. Вся наука и все исследования были мертвы. Что и привело нас к вам, – кивнул мужчина делегатам. – Надеюсь, я не прогадал.

Наконец-то в их разнообразных областях знаний появился смысл. Музейв, натурфилософ – разгадать, как цитадель парит. Солзерин и Озвин – чтобы подняться туда на шелковых санях. Инженеры – для проектирования любых сооружений, которые могут понадобиться. Белабра – для исчислений. Близнецы Феллеринги и Тион – для самого металла.

Мезартиум. Эрил-Фейн объяснил его свойства: невосприимчивость ко всему – к жару, оружию. Ко всему, кроме Скатиса, который манипулировал им силой мысли.

– Скатис контролировал мезартиум, – поведали им, – а значит, контролировал… все.

Волшебный неуязвимый металл, телепатически сплавленный богом. Лазло следил за реакцией делегатов и, разумеется, мог понять их недоверие, хотя у них и был довольно большой стимул поверить в невероятное. Он-то думал, что их инстинктивный скептицизм будет подавлен натиском гигантского серафима, парящего в небе.

– Его определенно можно разрезать, – заявил один из Феллерингов. – С помощью правильных инструментов и опыта.

– Или расплавить при достаточно высокой температуре, – добавил второй с уверенностью, граничащей с заносчивостью. – Жар, которого мы можем добиться с нашими печами, с легкостью удвоит то, чего могут достичь ваши кузнецы.

Тион же, со своей стороны, ничего не предлагал, но в его молчании ощущалось больше высокомерия, чем в бахвальстве Феллерингов. Теперь его участие в делегации тоже стало более понятным. В конце концов, азот не просто средство для производства золота. Он также преобразовывался в алкагест, универсальный растворитель – жидкую субстанцию, которая могла растворить все без исключения: стекло, камень, металл и даже алмаз. Поддастся ли ему мезартиум?

Если так, то Тион вполне может стать вторым освободителем Плача. Какое прекрасное звание для его легенды, подумал Лазло с приступом жгучей горечи: Тион Ниро – избавитель от тени.

– Почему бы нам не подойти ближе, – предложил Эрил-Фейн, заметив недоверие своих гостей. – Я познакомлю вас с мезартиумом. Он послужит нам неплохим началом.

* * *

Ближе всех к ним находился северный якорь, до него можно было добраться пешком. Дорога вела их по полосе света, именуемой Проспектом, хотя таковым ее было сложно назвать. Это единственное место, куда падали солнечные лучи – через щель, где почти соединялись крылья серафима.

Проспект был таким же широким, как аллея, и когда его пересекали, казалось, что за пару шагов день сменялся сумерками. Он проходил вдоль половины города и стал его самой желанной недвижимостью, несмотря на то, что большую его часть занимали более скромные кварталы. Там есть свет, и это главное. В этой единственной доступной солнцу полосе Плач выглядел таким же роскошным, каким всегда представлял его Лазло, а весь остальной город на ее фоне казался мертвым.

Эрил-Фейн поведал Лазло, что крылья серафимов не всегда были распростертыми, как сейчас.

– Это предсмертный «подарок» Скатиса – он украл наше небо, будто всего другого было недостаточно.

Мужчина взглянул на цитадель, но тут же отвел глаза.

Но в тот день было похищено не только небо, как узнал Лазло, наконец находя ответы на вопросы, которые преследовали его с детства.

Какая сила может стереть имя?

– Это работа Леты, – объяснил ему воин. Лазло уже слышал это имя: богиня забвения, госпожа забытья. – Она съела его. Проглотила, когда умирала, и оно погибло вместе с ней.

– Разве вы не могли переименовать город? – поинтересовался Лазло.

– Думаешь, мы не пробовали? Проклятие очень мощное. Каждое название, которое мы придумываем, сталкивается с той же участью, что и первое. Остается только Плач.

Украденное имя, украденное небо. Похищенные дети, похищенные годы. Кто же эти боги, подумал Лазло, как не воры феноменальных масштабов?

Якорь господствовал среди построек – колоссальная масса, нависшая над силуэтами куполов. Все остальное казалось мелким, словно уменьшенная модель игрушечной деревни, построенной для детей. А на вершине находилась одна из статуй, которую Лазло не мог толком рассмотреть, кроме того, что она напоминала какое-то чудовище – с рогами и крыльями. Он увидел, что Эрил-Фейн тоже на нее смотрит и снова напрягается, отводя взгляд.

Они подошли к неприступной стене из голубого металла, и им навстречу вышло их отражение. Было в ней что-то такое – сам объем металла, его блеск, цвет, какая-то неопределимая странность, – что окунуло их в тишину, когда они приблизились, чтобы прикоснуться к стене.

Феллеринги взяли с собой чемоданчик с инструментами и тут же приступили к работе. Тион отошел подальше от остальных, чтобы по-своему изучить стену, и Дрейв поплелся за ним, предложив понести саквояж.

– Она скользкая, – заметила Каликста, проводя руками по поверхности. – Кажется мокрой, но нет.

– Тебе ни за что по ней не забраться, – заявил Эблиз Тод, тоже ощупывая стену.

– Хочешь заключить пари? – предложила девушка с блеском вызова в глазах.

– Ставлю сотню серебреников.

Каликста фыркнула:

– Серебреников! Как скучно.

– Знаете, как мы решаем споры в Танагости? – спросила Солзерин. – Ядовитой рулеткой. Ставите ряд рюмок и добавляете в одну из них отраву. Проигравший осознает свое поражение, пока умирает от удушья.

– Психи! – с восхищением воскликнула Каликста. Потом задумчиво покосилась на Тода. – Но, подозреваю, что Эрил-Фейну он нужен живым.

– Подозреваешь?! – ощетинился Тод. – Это ты у нас расходный материал.

– Какой ты гадкий. Знаешь что? Если я выиграю, ты построишь мне башню.

Тот громко рассмеялся:

– Я строю башни для королей, а не для маленьких девочек.

– Ты строишь башни для трупов королей, – подметила она. – Да и чего бояться, если ты уверен, что у меня ничего не выйдет? Я же не прошу тебя о Небесном Шпиле. Можно и что-нибудь помельче. Мне все равно не нужна гробница. Как бы я ни заслуживала вечного поклонения, я планирую никогда не умирать.

– Удачи с этим, – ухмыльнулся Тод. – А если выиграю я?

– Хм-м, – задумалась девушка, постукивая себя по подбородку. – Как насчет изумруда?

Тот кисло на нее посмотрел:

– У тебя забрали все изумруды.

– О да, ты прав, – широко улыбнулась Каликста. – Мне-то откуда знать?

– Тогда покажи его.

– Покажу, если проиграю. Но если я выиграю, тебе останется лишь гадать, был он у меня или нет.

Тод поразмышлял с пару секунд, его лицо стало хмурым и расчетливым.

– Без веревки, – уточнил он.

– Без веревки, – согласилась Каликста.

Мужчина снова коснулся металла, оценивая его гладкость. Должно быть, это укрепило его уверенность в неприступности стены, поскольку он согласился на условия Каликсты. Башня против изумруда. Справедливые ставки.

Лазло подошел к свободному участку стены и тоже провел рукой по поверхности. Как Каликста и сказала, она была не просто гладкой, но и скользкой. Металл твердый и холодный, что неудивительно, раз он в тени, и кожа Лазло заскользила по нему без каких-либо преград. Юноша потер кончики пальцев и продолжил обходить якорь. Мезартиум, Мезартим. Волшебный металл, волшебные боги. Откуда они взялись?

Оттуда же, откуда серафимы? «Они спустились с неба» – как говорилось в мифе или истории, если все это действительно правда. А где они были до этого? Что скрывалось за небесами?

Явились ли они из огромной, усыпанной звездами черной совокупности, называемой Вселенной?

«Загадки Плача» не были загадками Плача, подумал Лазло. Они значительно масштабней, чем это место. Больше, чем мир.

Дойдя до угла якоря, он выглянул из-за него и увидел узкий проулок, уложенный щебнем. Лазло отважился пойти по нему, все еще касаясь рукой мезартиума. Взглянув на свои пальцы, он увидел, что они окрасились в светло-серый цвет. Вытер их о рубашку, но это не помогло.

Напротив металлической стены стоял ряд наполовину разрушенных домов – кукольные домики, открытые с одной стороны. Тем не менее это были ветхие кукольные домики. Лазло мог рассмотреть бывшие гостиные и кухни и представить людей, которые жили в них до того судьбоносного дня, когда их мир перевернулся.

Лазло гадал, что находилось под якорем. Библиотека? Дворец или гарнизон? Стертые в порошок кости королей, воинов или хранителей мудрости? Может ли быть, что какие-то тексты пережили падение?

Его взгляд зацепился за яркое пятно впереди. Это оказалась заброшенная каменная стена, стоящая параллельно мезартиуму, но проулок был слишком узким, чтобы Лазло мог рассмотреть ее издалека. Только подойдя ближе, он увидел, что на ней нарисована картина, и только подойдя вплотную он понял, что на ней изображено.

Лазло посмотрел на нее. Всмотрелся. Обычно потрясение приходит как удар: внезапно и неожиданно. Но в данном случае оно подкрадывалось к юноше медленно, пока изображение обретало смысл и он вспомнил то, о чем невольно забыл.

На рисунке могли быть изображены только Мезартим. Их было шестеро: три женщины с одной стороны и трое мужчин с другой. Все были мертвы или умирали – пригвожденные, вскрытые или расчлененные. А между ними безошибочно виднелась более крупная, чем в жизни, версия Богоубийцы с шестью руками, и в каждой было зажато оружие. Рисунок был грубым. Кто бы его ни рисовал, он не был художником, но неотесанное напряжение, читающееся в изображении, придавало ему могущества. Это была картина победы. Жестокая, кровавая и триумфальная.

Но Лазло потрясла не жестокость – хлещущая кровь или обилие алой краски, чтобы изобразить ее. Его зацепила не алая краска, а голубая.

Во всех обсуждениях Мезартима никто не счел нужным упомянуть – если эта стенная роспись отвечала действительности, – что они были голубыми. Прямо как металл.

И прямо как девушка из его сна.

Как он мог о ней забыть?! Такое впечатление, что она скользнула за занавеску в его разуме, и как только он увидел роспись, занавеска упала и разоблачила девушку: с кожей цвета неба, стоявшую так близко и изучающую его, словно он сам картина. Даже ключицы принадлежали ей – легкое покалывание воспоминания того момента, когда он опустил взгляд во сне и покраснел, увидев больше женского тела, чем когда-либо в реальной жизни. Что это о нем говорило, если ему приснилась девушка в нижнем белье?

Но это было ни при чем. Вот она, на рисунке. Каким бы примитивным он ни выглядел, не уловив ни капли ее красоты, схожесть была безошибочной, начиная с волос – насыщенного багрового оттенка дикого меда – и заканчивая резко выделяющейся черной полосой на глазах, похожей на маску. Но, в отличие от девушки из его сна, на этой было платье.

А еще… ее горло было перерезано и истекало кровью.

Лазло отошел на шаг, чувствуя тошноту, словно увидел настоящее тело, а не карикатурное изображение убитой девушки из его сна.

– У тебя тут все в порядке?

Лазло оглянулся. В начале проулка стоял Эрил-Фейн. Две руки, не шесть. Два меча, а не личный арсенал из копий и алебард. Этот рисунок, грубый и кровавый, добавил еще одну характеристику в представление Лазло о воине. Богоубийца истребил богов. Само собой. Но Лазло никогда по-настоящему не придумывал образ, который бы дополнял эту мысль, а если и придумывал, он был расплывчатым, а его жертвы – чудовищными. Не широкоглазыми и босыми, как девушка из его сна.

– Они действительно так выглядели? – спросил он.

Эрил-Фейн подошел ближе. Он замедлил шаг, когда увидел, что было изображено на рисунке, и просто кивнул, не сводя с него взгляда.

– Они были голубыми, – подметил Лазло.

Воин снова кивнул.

Лазло уставился на богиню с нарисованной черной маской и представил, в противоположность нарисованным жестоким чертам, то милое личико, которое он видел прошлой ночью.

– Кто она?

Эрил-Фейн ответил не сразу, а когда заговорил, его голос стал хриплым и едва слышимым:

– Это Изагол. Богиня отчаяния.

Значит, это она – чудовище, заточившее его на три года в цитадели. В том, как он произнес ее имя, слышалась буря эмоций, но их было сложно прочесть, поскольку они не были… чистыми. В том, как он произнес ее имя, чувствовалась ненависть, но вместе с ней и печаль, и стыд. Лазло попытался заглянуть воину в глаза, но тот уже уходил. Юноша смотрел ему вслед, а затем, прежде чем тоже уйти, кинул прощальный взгляд на жуткую картину. Он уставился на мазки, полосы и пятна алого, и эта новая загадка не преобразилась в линии света, горящие в его разуме. Скорее она стала кровавыми отпечатками ног, ведущими во тьму.

Как такое возможно, что убитая богиня приснилась ему прежде, чем он узнал, как она выглядит?!

31. Милые гадючки

Из сердца цитадели Сарай направилась прямиком к себе в комнату. «Солдаты» Миньи были повсюду, вооруженные ножами и другими кухонными принадлежностями – мясницкими топорами, пиками для колки льда. Они даже сняли крючки из дождевой комнаты. Где-то в здании имелось настоящее оружие, но оно было скрыто за чередой запечатанных дверей из мезартиума, да и в любом случае Минья считала ножи лучшим инструментом для бойни. В конце концов, именно ими люди орудовали в яслях.

От армии было некуда деваться, особенно Сарай, поскольку ее комната находилась на солнечной стороне серебристо-голубой ладони серафима. Здесь призраки и собрались, и в этом присутствовала логика. Терраса подходила для посадки летательного аппарата куда больше, чем сад с деревьями и лозами. Когда явится Богоубийца, он придет сюда, и Сарай умрет первой.

Стоит ли ей быть благодарной за защиту Миньи? «Разве ты не видишь? – сказала девочка, представив им своих воинов. – Мы в безопасности!»

Но Сарай еще никогда не чувствовала себя в такой опасности. Ее комнату захватили плененные призраки, но она боялась, что во сне ее ждало нечто похуже. У подножия кровати стоял поднос: люлька и сливы, как и каждое утро, хотя обычно в это время она уже погружалась в глубокий сон и терялась в забытьи Леты. Сработает ли зелье сегодня? В него добавили еще половину дозы, как и обещала Старшая Эллен. Может, вчерашний сон был случайностью? Сарай не знала. «Пожалуйста», – подумала она с отчаянием, мечтая о мрачной и бархатистой пустоте. Внутри нее кишели кошмары, и ей казалось, что она слышала эхо беспомощных криков всех призраков. Ей тоже хотелось кричать. Чувства безопасности не существовало, подумала она, прижимая подушку к груди.

Ее разум представлял сомнительное исключение.

Сны фаранджи. Там ей было спокойно.

Воспоминание вызвало отчаянное бурление… паники? Трепета? Что бы это ни было, оно противоречило самому ощущению безопасности, которое изначально навлекло ее на мысли о незнакомце. Да, сон был очень милым. Но… он ее видел.

О, как же он изменился в лице! Очарованный, с колдовским сиянием. Ее сердца учащенно забились от воспоминания, ладони вспотели. Не абы какое событие – откинуть всю жизнь в небытие и внезапно быть увиденной.

Но кто он такой? Из всех снов фаранджи лишь его не намекал на причину, по которой Эрил-Фейн привез его в город.

Истощенная, напуганная, Сарай выпила свою люльку и устроилась на кровати. «Пожалуйста, – страстно подумала она – своего рода молитва к самому горькому зелью. – Умоляю, сработай! Пожалуйста, убереги меня от кошмаров!»

* * *

Сидя в своем саду, Спэрроу не осмеливалась поднять взгляд. Пока она была сосредоточена на листьях и цветках, стебельках и семенах, она могла притвориться, что это обычный день и под арками аркады не стоят сторожевые призраки.

Девушка готовила подарок для Руби, которой через пару месяцев исполнится шестнадцать… если они доживут до этого дня.

Если учесть армию Миньи, Спэрроу считала, что их шансы достаточно велики, – вот только ей совсем не хотелось учитывать армию Миньи. Призраки заставляли ее чувствовать себя в безопасности – и в то же время погружали в несчастье. Поэтому она смотрела в землю и напевала себе под нос, пытаясь забыть об их присутствии.

Очередной день рождения без торта. Выбор для подарка тоже невелик. Обычно они резали какое-нибудь уродское платье из своих гардеробных и переделывали его в нечто другое. В шарф, к примеру. Однажды Спэрроу сделала куклу с настоящими рубинами вместо глаз. Ее комната раньше принадлежала Корако, поэтому в ее распоряжении было множество платьев и драгоценных камней, в то время как Руби достались покои Леты. Богини не являлись их матерями, как в случае с Сарай и Изагол. Они обе были дочерями Икирока, бога кутежа, который в свое свободное время также служил палачом. Девушки были сводными сестрами и единственными из их пятерки, кто связан кровными узами. Ферал – сын Ванта, бога бурь, чей дар он унаследовал в определенной мере, а Минья – дочь Скатиса. Сарай единственная из отпрысков Мезартима, кто унаследовал божественный дар по материнской линии. Если верить Старшей Эллен, богини редко рожали детей. Женщина, разумеется, могла родить только одного ребенка за раз, иногда двух. Но мужчина мог зачать столько детей, сколько имелось женщин, чтобы их вынашивать.

На сегодняшний день большинство младенцев в яслях были зачаты человеческими девушками и троицей богов.

Что означало, что где-то в Плаче у Спэрроу есть мать.

Когда она была маленькой, она не понимала и не верила, что ее мама не захочет принять дочь.

– Я могла бы помогать ей в саду, – говорила она Старшей Эллен. – Я уверена, что могла бы во многом ей помочь.

– Я тоже, милая, – отвечал призрак. – Но ты нужна здесь. Как же мы проживем без тебя?

Она пыталась быть ласковой, но Минья не страдала подобными угрызениями совести:

– Если бы они нашли тебя в своем саду, то проломили бы тебе череп лопатой и выкинули на свалку. Ты божий отпрыск, Спэрроу. Они никогда тебя не примут.

– Но я наполовину человек, – настаивала девочка. – Как они могли об этом забыть? Что мы и их дети?

– Разве ты не понимаешь? Они ненавидят нас даже больше, потому что мы – их дети.

Тогда Спэрроу ничего не понимала, но со временем узнала – благодаря грубому и невероятному ответу Миньи, за которым последовало нежное и поучительное объяснение Старшей Эллен – о процессе зачатия, и это все изменило. Теперь она была в курсе особенностей собственного появления на свет, и хотя это понимание было размытым и омраченным, она ощущала его ужас как натиск нежеланного тела, и от этого на нее накатывала тошнота. Конечно, ни одна мать не захочет ее принять после такого начала отношений.

Спэрроу гадала, скольких из призраков в армии Миньи боги использовали подобным образом. Многие из них были пожилыми женщинами. Сколько из них родили младенцев-полукровок, которых не помнили или не хотели помнить?

Девушка уставилась на свои руки и продолжила трудиться над подарком, тихо напевая себе под нос. Она пыталась не думать о том, будут ли они еще живы ко дню рождения Руби, и если да, то какой будет эта жизнь. Просто сосредоточилась на руках, на успокаивающем ощущении роста, вытекающем из них. Она готовила торт из цветов. Нет, есть его, разумеется, нельзя, но зато он красивый и напоминал об их детстве, когда сахара в цитадели было в достатке, наряду с долей невинности, прежде чем она осознала собственное бессилие.

У него даже были факельные имбирные бутоны вместо маленьких свечей: ровно шестнадцать. Наверное, нужно подарить его Руби за ужином, и та сможет зажечь бутоны огнем, загадать желание и задуть их.

* * *

Ферал сидел у себя в комнате и смотрел на книгу. Переворачивал металлические страницы и проводил кончиками пальцев по резким, угловатым символам.

Если бы пришлось, он смог бы переписать всю книгу по памяти – вот как хорошо он ее изучил. Толку от этого, правда, мало, поскольку значения символов он не знал. Порой, когда он смотрел на них долгое время и перед глазами все расплывалось, казалось, что он может заглянуть в металл и ощутить пульсирующий спящий потенциал. Как флюгер, ждущий порыва ветра, чтобы закрутиться. Ждущий и жаждущий его появления.

Книга хотела, чтобы ее прочли, подумал Ферал. Но какого вида «порыв» мог пробудить эти символы? Кто знает. Он знал только – по крайней мере, всерьез подозревал, – что если прочесть этот загадочный алфавит, то цитадель раскроет свой секрет. Тогда он сможет защитить девочек, а не просто… ну, не давать им высохнуть.

Он знал, что вода штука важная, и без его дара они бы все умерли, и посему не особо сожалел, что не унаследовал силу Скатиса. Эта горечь принадлежала Минье, но иногда и юноша становился жертвой тоски. Конечно, если бы они могли контролировать мезартиум, то были бы свободны, в безопасности, не говоря уж о том, что обладали бы силой, с которой стоило считаться. Но они не могли – так зачем тратить время на пустые мечты?

Но если бы он расшифровал книгу, Ферал был уверен, что смог бы сделать… что-то.

– Чем ты тут занимаешься? – послышался голос Руби в проходе.

Юноша поднял взгляд и нахмурился, увидев, что она уже просунула голову в дверной проем.

– Прояви уважение к моей шторке, – отчеканил он и вернулся к чтению.

Но Руби отказывалась проявлять уважение. Она просто протанцевала внутрь на своих выразительных голубых длинных босых ногах. Ногти окрашены в красный, на теле облегающая алая сорочка, на лице – выражение крайней решимости, которое непременно встревожило бы Ферала, посмотри он на нее – чего он не сделал. Ферал слегка напрягся. На этом все.

Руби хмуро на него покосилась, нависнув над склоненной головой, как чуть ранее покосился он, когда она зашла в комнату. Бесперспективное начало. «Дурацкая книга, – подумала она. – Дурацкий мальчишка».

Но он был единственным мальчишкой. Его губы теплее, чем у призраков. Каждая часть тела теплее, как она предполагала. Что важнее, Ферал ее не боялся, а это гораздо веселее, чем вешаться на частично парализованных призраков и каждые пару секунд приказывать им, что делать. «Опусти свою руку сюда. Теперь сюда».

Скука!

– Чего ты хочешь, Руби? – спросил Ферал.

Теперь она стояла позади него.

– Фишка экспериментов, – начала она, – заключается в том, что их нужно повторять, иначе в них нет смысла.

– Что? Каких еще экспериментов? – Ферал повернулся к ней. Его брови сдвинулись к переносице: частично от недоумения, частично от раздражения.

– С поцелуями, – ответила девушка. Ранее она ему сказала: «Уж этот эксперимент я повторять не собираюсь». Что ж. В свете последних событий и надвигающейся гибели она передумала.

А Ферал – нет.

– Не-а, – сухо отрезал он и снова отвернулся.

– Возможно, я ошибалась, – великодушно признала Руби. – Я решила дать тебе еще один шанс.

– Спасибо за твою щедрость, но я воздержусь, – саркастично буркнул парень.

Руби опустила руку на книгу и убрала ее:

– Выслушай меня. – Она села на край стола. Ее сорочка задралась к бедрам, кожа была гладкой, почти как мезартиум.

Только гораздо мягче.

Руби закинула ноги на его стул.

– Скорее всего, мы все умрем, – заявила она как ни в чем не бывало. – Но даже если нет – мы тут. Мы живы. У нас есть тела. Рты, – девушка выдержала паузу и игриво добавила, проводя языком по зубам: – Языки.

Шея Ферала покрылась красными пятнами.

– Руби… – начал он не терпящим возражений тоном.

Та его перебила:

– Здесь особо нечем заняться. Нечего читать, – указала на его книгу. – Еда пресная. Музыки нет. Мы изобрели восемь тысяч игр и все переросли, некоторые из них буквально. Почему бы не вырасти во что-то? – с придыханием поинтересовалась она. – Мы уже не дети, и у нас есть губы. Разве этой причины недостаточно?

Голос в голове Ферала заверял, что да, недостаточно. Что он не хочет снова утопать в ее слюне. Что на самом деле ему не хочется проводить с ней больше времени, чем и так приходится. Быть может, этот голос даже подметил, что, если бы он хотел… проводить больше времени… с кем-то из девочек, это точно была бы не Руби. Когда он шутил с Сарай, что женится на них на всех, то сделал вид, что вовсе не думал об этом всерьез, но это неправда. А как иначе? Он парень, запертый с кучей девушек, и хоть они ему как сестры, на самом деле это не так. А еще они… ну, красивые. Если бы он выбирал, то первой была бы Сарай, потом Спэрроу. Руби – на последнем месте.

Но этот голос доносился откуда-то издалека, и Сарай со Спэрроу не было рядом, в то время как Руби была очень даже близко и чертовски приятно пахла.

К тому же, по ее словам, скорее всего, они все умрут.

Край ее сорочки просто зачаровал юношу. Красный шелк и голубая плоть дополняли друг друга, их оттенки будто вибрировали. А когда она закинула одну ногу на другую и ее пальцы коснулись его под коленом… Ферал невольно начал находить ее аргументы… убедительными.

Девушка слегка подалась вперед. Все мысли о Сарай и Спэрроу улетучились из его головы.

Он отклонился.

– Ты же говорила, что я ужасен, – напомнил Ферал таким же хриплым голосом, как у Руби.

– А ты сказал, что я тебя утопила, – парировала она, придвигаясь на сантиметр.

– Ты действительно очень слюнявая, – подметил он. Пожалуй, не самое мудрое решение…

– А ты такой же чувственный, как дохлая рыба! – огрызнулась Руби, внезапно помрачнев.

Ситуация была на грани краха. «Мои милые гадючки», – как назвала их Старшая Эллен. Что ж, они действительно были милыми и теми еще гадючками. Или, возможно, Минья была абсолютной гадюкой, в то время как Спэрроу была абсолютно милой, а все остальные просто… просто плоть, дух, молодость, магия, голод и – да, слюна, и все это скапливалось без возможности выхода. Резня позади, резня впереди, и призраки повсюду.

Ну тут у них появилось отвлечение, план побега, новое ощущение. Движение колен Руби было своего рода голубой поэзией – когда кто-то находится к тебе столь близко, что ты не видишь, как он шевелится, а чувствуешь сжатие воздуха между вами. Полоса кожи, ее движение. Руби извернулась и простым змеиным движением оказалась у Ферала на коленях. Ее губы нашли его. Девушка не скромничала со своим языком. В дело вступили руки, и вместо четырех их оказалось десятки. Из ребят полились слова – они еще не знали, что нельзя одновременно говорить и целоваться.

Но ничего, им потребовалась всего минута, чтобы в этом разобраться.

– Ладно, наверное, я все же дам тебе второй шанс, – уступил Ферал, пытаясь отдышаться.

– Это я даю тебе второй шанс, – поправила его Руби, и когда она отодвинулась, чтобы заговорить, между их губами заблестела нить вышеупомянутой слюны.

– Откуда мне знать, что ты меня не обожжешь? – спросил Ферал, при этом опуская руки на ее бедра.

– О, – безразлично пожала плечами Руби. – Такое может произойти, только если я полностью потеряю голову. – Их языки двинулись навстречу друг другу и сомкнулись. – Ты должен быть очень хорош. – Стукнулись зубы. Прижались носы. – Я не особо волнуюсь.

Ферал чуть не обиделся и имел на то полное право, но к тому времени произошло несколько довольно любопытных событий, и юноша научился держать язык за зубами, а если точнее – применять его в более интересных целях, чем ссора.

Можно подумать, что губы и языки довольно быстро исчерпают свои возможности, но не тут-то было.

– Опусти руку сюда, – выдохнула Руби, и Ферал повиновался. – Теперь сюда, – приказала она, но он ослушался. К ее глубочайшему удовольствию, у рук Ферала была сотня собственных мыслей на этот счет, и ни одной скучной.

* * *

Сердце цитадели опустело от призраков. Впервые за десять лет Минья осталась одна. Она сидела на выступе, идущем по окружности большой сферической комнаты, и ее ноги свисали с края – очень короткие тощие ноги. Они не раскачивались взад-вперед. В ее позе не было ничего детского или беззаботного. В ней едва теплилась жизнь, не считая еле заметных вздохов. Девочка будто окаменела. Ее глаза были широко распахнуты, лицо лишено всяческих эмоций. Спина ровная, грязные руки так крепко сжались в кулаки, что казалось, кожа на костяшках вот-вот лопнет.

Ее губы шевелились. Чуть-чуть. Она что-то шептала, снова и снова. Девочка вернулась на пятнадцать лет назад – в эту же комнату в совершенно другой день.

Тот самый день. День, к которому она пригвоздила себя навеки, как мотылек, тельце которого проколото длинной блестящей булавкой.

В тот день она схватила двух младенцев, держа их одной рукой. Им это не понравилось, как и руке, но ее нужно было освободить, чтобы взять других детей: их крошечные ручки были сжаты в ее скользкой от пота ладони. Двое младенцев в одной руке и двое детей, плетущихся рядом.

Она привела их сюда, протиснула через проем почти закрывшейся двери и собралась уже бежать за остальными. Но бежать было не за кем. Минья была на полпути к яслям, когда раздались крики.

Порой ей казалось, что она застряла в то мгновение, когда резко остановилась и услышала эти вопли.

К тому моменту Минья стала самой старшей в яслях. Киско, которая могла читать мысли, была последней, кого увела Корако, и уже не вернулась. До нее был Вэрран, чей крик сеял панику в разумах всех, кто его слышал. Что же касается Миньи, она знала, в чем заключался ее дар. Знала не первый месяц, но виду не подавала. Когда они поймут, то заберут ее. Посему девочка хранила секрет от богини секретов и оставалась в яслях так долго, как могла. Вот так она и оказалась там в тот день, когда люди восстали и убили своих господ, и все было бы нормально – Минья не питала теплых чувств к богам, – если бы они на этом остановились.

Она все еще находилась в том коридоре, слышала крики и их ужасное кровавое затихание. Минья всегда будет там, и ее руки всегда будут слишком маленькими, как в тот день.

Но внутри она изменилась. Девочка больше никогда не позволит слабости, мягкости, страху или некомпетентности сжать ее в ледяных тисках. Тогда она еще не знала, на что способна. Ее дар не испытывали. Ну разумеется. Если бы его испытали, Корако вывела бы ее на чистую воду и забрала. Поэтому Минья не знала всей масштабности своего таланта.

Если бы она знала, то могла бы всех спасти.

В тот день в цитадели случилось столько смертей… Минья могла бы подавить волю тех призраков – даже призраков богов. Только представьте!

Представьте.

Она могла заставить служить себе самих богов, и Скатиса тоже. Если бы только она знала, что делать. Минья могла бы создать свою армию, зарезать Богоубийцу и перерезать всех остальных прежде, чем те добрались до яслей.

Вместо этого она спасла четверых и поэтому навсегда останется в том коридоре, слушая убывающие один за другим крики.

Ничего не делая.

Ее губы продолжали шевелиться, повторяя из раза в раз одни и те же слова:

– Это все, кого я могла унести. Это все, кого я могла унести.

Не было ни эха, ни резонанса. Комната пожирала звук. Она поглощала ее голос, слова и вечные неудовлетворительные извинения. Но не воспоминания.

От них ей никогда не избавиться.

– Это все, кого я могла унести.

– Это все, кого я могла унести…

32. Промежуток между кошмарами

Сарай проснулась от ощущения, что захлебывается сотней мокрых мотыльков, забившихся в горле. Оно было таким реальным, таким настоящим. Она в самом деле поверила, что давится своими мотыльками – надоедливыми, плотными и живыми. На языке остался привкус соли и сажи – соль от слез спящих, сажа от дымоходов Плача, – и даже после того, как девушка перевела дыхание и поняла, что ей снился кошмар, привкус никуда не делся.

Спасибо, Минья, за этот новый ужас.

Он был далеко не первым. Ее мольбы к люльке остались неуслышанными. Сарай едва удалось проспать хотя бы час, и то беспокойно. Ей снилась дюжина вариаций собственной смерти, будто разум пытался составить список. Меню рецептов гибели.

Отравление.

Утопление.

Падение.

Ранение.

Избиение.

Жители Плача даже хоронили ее живьем. А между смертями она была… кем? Девушкой в темном лесу, услышавшей хруст ветки. Промежуток между кошмарами – это как тишина после хруста, когда знаешь, что кто бы его ни издал теперь замер и наблюдает за тобой во мраке. Конец сочащейся серой пустоте. Туман люльки рассеялся до призрачных струек.

Все ее ужасы вырвались на свободу.

Сарай лежала на спине, скинув одеяло, и смотрела в потолок. Ее тело обмякло, сознание опустело. Как люлька могла попросту перестать действовать? В пульсе ее крови и духа слышался крик паники.

И что теперь делать?

Жажда и мочевой пузырь требовали, чтобы она встала, но перспектива выхода из убежища угнетала. Она знала, что обнаружит за углом. Да даже в собственной комнате!

Призраков с ножами.

Прямо как те старухи, которые окружили ее кровать, отчаявшись из-за неспособности ее убить.

В конце концов она встала. Надела халат и нечто похожее на чувство собственного достоинства и вышла из комнаты. Они стояли там, заслоняя выходы в вестибюль и на террасу: восемь внутри; сколько на самой ладони, не ясно. Девушка приготовилась к их ненависти и пошла дальше.

Похоже, Минья держала свою армию под таким жестким контролем, что призраки не могли выражать эмоции, такие как пренебрежение или страх, который Сарай знала не понаслышке, но глаза оставались в их власти. Поразительно, как многое можно ими передать! В них читалось и отвращение, и страх, но когда Сарай проходила мимо, в основном она видела в них мольбу.

Помоги нам.

Освободи нас.

«Я не могу вам помочь», – хотелось ей ответить, но комок в горле был не просто фантомным ощущением мотыльков. Конфликт разрывал ее пополам. Эти призраки убили бы ее в мгновение ока, если бы их освободили. Она не должна хотеть им помочь. Что с ней не так?

Сарай отвела взгляд и поспешила дальше, борясь с ощущением кошмара. «А кто, – подумала она, – поможет мне?»

В галерее никого не было, кроме Миньи. Ну, Миньи и призрачных войск, заполняющих арки аркады и топчущих лозы Спэрроу своими мертвыми ногами. Ари-Эйл стоял на страже за стулом Миньи, он походил на красивого слугу, если бы не гримаса на его лице. Госпожа позволила ему свободно выражать свои эмоции, и он ее не разочаровал. Сарай чуть не вздрогнула от его ненависти.

– Привет, – поздоровалась Минья. В ее звонком детском голоске чувствовались язвительные шипы, когда она неискренне поинтересовалась: – Выспалась?

– Как младенец, – легкомысленно ответила Сарай. Естественно, это подразумевало, что она часто просыпалась и плакала, но уточнять не хотелось.

– Кошмары не снились? – не унималась Минья.

Сарай сжала челюсти. Она не могла проявить слабость, не сейчас.

– Ты же знаешь, мне ничего не снится, – сказала она, отчаянно желая, чтобы это все еще было правдой.

– Неужели? – Минья скептично вздернула бровь, и Сарай вдруг задумалась о причине ее расспросов. Она никому не рассказывала о своем вчерашнем кошмаре, кроме Старшей Эллен, но в эту секунду девушка полностью уверилась, что Минья знает.

Ее словно пронзило током. Дело было во взгляде девочки: холодном, оценивающем, злобном. И тогда Сарай поняла: Минья не просто знала о ее кошмарах. Она послужила их причиной.

Ее люлька. Зелье варила Старшая Эллен. Старшая Эллен – призрак, а значит, подчиненная Миньи. Сарай затошнило – не просто от мысли, что Минья могла испортить ее люльку, но и оттого, что она посмела манипулировать Старшей Эллен, которая заменила им мать. Это слишком ужасно.

Девушка сглотнула. Минья пристально наблюдала за ней, наверняка гадая, когда Сарай сложит два и два. Той даже казалось, что девочка этого хотела, чтобы четко заявить о своей позиции: если Сарай хочет получить свой серый туман обратно, его придется заслужить.

Сарай очень обрадовалась, когда в следующую секунду зашла Спэрроу. Ей удалось выдавить правдоподобную улыбку и притвориться – по крайней мере, она надеялась, – что все нормально, в то время как внутри нее сам дух вскипел от ярости, что Минья позволила себе зайти так далеко.

Спэрроу расцеловала ее в обе щеки. Улыбка девушки была трепетной и храброй. Через минуту к ним присоединились Руби с Фералом. Они о чем-то препирались, и под звуки их ругани было легче поверить, что все хорошо.

Им подали ужин. В ловушку залетела голубка, и Старшая Эллен поставила ее тушиться. Тушеная голубка. Это звучало так неправильно, как «варенье из бабочек» или «стейк из спектрала». Некоторые создания слишком милые, чтобы их есть. Но за столом это мнение разделяли все. Ферал и Руби уплетали за обе щеки, и им явно было плевать на миловидность источника мяса, и хотя Минья никогда не была обжорой, это никак не связано с ее чувствительностью. Она не доела блюдо, но зато выловила крошечную косточку, чтобы поковырять в своих белых зубках.

Только Спэрроу была солидарна с Сарай. Впрочем, они все равно не отказывались от пищи. Мясо продукт редкий, и их организм в нем нуждался. Не важно, что у них отсутствовал аппетит. Они жили на примитивной диете и всегда изнывали от голода.

Как только Кэм убрал тарелки, Спэрроу поднялась из-за стола:

– Я сейчас вернусь. Не расходитесь!

Ребята переглянулись. Руби подняла брови. Спэрроу юркнула в сад и через минуту вернулась с…

– Торт! – воскликнула Руби, вскакивая с места. – Как тебе удалось?…

Это был не торт, а мечта, и все изумленно уставились на него: трехъярусный, с кремово-белой глазурью и украшенный лепестками, напоминающими маленькие снежные сугробы.

– Не слишком-то радуйтесь, – предупредила девушка. – Он несъедобен.

Тогда они увидели, что кремово-белая «глазурь» – это лепестки орхидеи, смешанные с анадной, и весь торт сделан из цветов, вплоть до факельных имбирных бутонов на верхушке, которые выглядели точь-в-точь как шестнадцать зажженных свечек.

Руби скривила личико:

– Тогда зачем он?

– Чтобы загадать желание. Это заблаговременный торт на день рождения, – Спэрроу поставила его перед Руби. – Просто на всякий случай.

Все поняли, что она имела в виду: на случай, если больше дней рождения не будет.

– Как-то это все мрачновато, – прокомментировала Руби.

– Ну же, загадывай желание!

И она загадала. Хотя цветы имбиря и так напоминали маленькие огоньки, девушка подожгла их кончиком пальца и задула единым выдыхом.

– Что ты загадала? – полюбопытствовала Сарай.

– Чтобы он стал настоящим тортом, само собой. Интересно, сбылось?

Руби погрузилась в него пальцами, но, конечно, торта внутри не оказалось, только цветы. Она все равно сделала вид, что ест его, ни с кем не делясь.

Наступила ночь. Сарай поднялась из-за стола.

– Сарай, – позвала Минья. Та остановилась, но не обернулась. Знала, что сейчас будет. Минья не сдавалась. Никогда. Каким-то образом, чистой силой воли, девочка застыла во времени – не только телом, но и всем. Ее гнев, ненависть ни на грамм не ослабли за эти годы. Против такой стойкости не победить. Ее окрик полетел Сарай в спину: – Несколько минут отвращения, чтобы спасти всех нас.

Сарай пошла дальше. «Чтобы спасти всех нас». Слова будто свернулись в ее животе – не мотыльки, а змеи. Она хотела оставить их в галерее, но стоило пройти мимо призрачного строя в коридоре, как губы призраков приоткрылись и зашептали в унисон: «Чтобы спасти всех нас, чтобы спасти всех нас», а после этого – слова, доселе произносимые лишь глазами: «Помоги нам. Спаси нас». Они произносили их вслух. Молили ее, пока она шла мимо. «Помоги нам, спаси нас», – но все это было игрой Миньи, знающей о слабостях Сарай.

О ее милосердии.

А затем в дверном проеме показался ребенок. Ребенок. Девятилетняя Бахар, упавшая в Узумарк три года назад, предстала перед Сарай в той же одежде, в которой утонула. Это выходило за все границы, даже для Миньи, – держать мертвого ребенка в качестве питомца. Маленький призрак стоял на пути у Сарай, и с ее губ лились слова:

– Если ты не убьешь его, Сарай, – грустно произнесла девочка, – это придется сделать мне.

Сарай закрыла ладонями уши и промчалась мимо. Но даже в нише, где ее никто не видел, до нее все равно доносился шепот: «Спаси нас, помоги нам», пока она не подумала, что сойдет с ума.

Девушка выкрикнула своих мотыльков и свернулась в углу, крепко зажмурив глаза и жалея больше, чем обычно, что не может улететь вместе с ними. В эту секунду, если бы она могла излить в них всю душу и бросить тело – даже без возможности вернуться в него, – она бы сделала это, просто чтобы освободиться от тихих молитв мертвых мужчин и женщин – и детей – Плача.

Живые мужчины, женщины и дети Плача снова спали в безопасности от ее кошмаров. Сарай вернулась к фаранджи в ратуше, и к тизерканцам в казармах, и к Азарин, одиноко спящей в своих комнатах в Ветропаде.

Сарай не знала, что делать, если найдет Эрил-Фейна. Змеи, свернувшиеся в ее животе, переместились в сердца. В ней клубилась тьма и предательство, она это знала. Но все так запуталось, что Сарай уже не разбирала, будет ли его убийство актом милосердия или актом трусости.

Но Сарай его не нашла. Колоссальное облегчение быстро перетекло в нечто иное: в повышенную осведомленность о незнакомце, лежавшем в кровати воина. На какое-то время она приземлилась на подушку рядом с его спящим лицом, полная страха и тоски. Тоски по красоте его сна. Страха от возможности, что ее снова увидят – и уже не в качестве некоего чуда, а как кошмар, которым она и являлась.

В конце концов она заключила компромисс. Села незнакомцу на лоб и скользнула в его сон. В нем снова был Плач – его яркая версия, не заслуживающая такого названия, – но когда она увидела чужака вдалеке, то не последовала за ним. Просто нашла тихое местечко, где можно свернуться клубком – прямо как ее тело в комнате, – чтобы подышать сладким воздухом, понаблюдать за детьми в перьевых плащах и почувствовать себя в безопасности, хоть ненадолго.

33. Мы все дети в темноте

Первые дни Лазло в Плаче прошли в суматохе впечатлений. Разумеется, город ждал, пока он раскроет его тайны – какими бы сладкими или горькими они ни были.

Плач оказался далеко не таким идеальным местом, каким Лазло представлял его в детстве. Ну конечно. Если он когда-то таким и был, город прошел через слишком многое, чтобы остаться в прежнем виде. Здесь не было шелковых лент или детей в перьевых плащах; и, насколько он понял, не было никогда. Женщины не отращивали настолько длинные волосы, чтобы те волочились по земле, и на то есть разумная причина: улицы были такими же грязными, как в любом другом месте. На подоконниках не стояли торты – впрочем, Лазло не особо на это и рассчитывал. Зато был мусор и паразиты. Не много, но достаточно, чтобы мечтатель перестал идеализировать объект своего долгого восхищения. Увядшие сады гнили, а нищие лежали как трупы. В целом в Плаче царила разруха.

И все же здесь присутствовали цвет, звук и жизнь: птицы в золоченых клетках, мечтатели, выдувающие разноцветную пыль, дети с башмаками-арфами, играющими музыку прямо на бегу. Там был свет – и там была тьма: храмы серафимов превосходили по красоте все церкви Зосмы, Сиризы и Маялена вместе взятых, а ритуал поклонения – экстатический танец Такры – стал самым магическим опытом в жизни Лазло. Но в Плаче жили и жрецы-мясники, предсказывающие будущее по внутренностям животных, и Вестники Гибели на ходулях, воспевающие Конец Света за своими масками в виде скелетов.

И все это заложено в городской пейзаж из резного медового камня, позолоченных куполов и улиц, расходящихся из древнего амфитеатра, наполненного красочными рыночными палатками.

Сегодня Лазло обедал там с тизерканцами, включая Рузу, научившего его фразе «Вы испортили мой язык для всех других вкусов». Юный воин заверил его, что это наивысшая похвала для шеф-повара, но веселые искорки в глазах остальных намекали на… более непристойное значение. На рынке Лазло купил себе рубашку и куртку, сшитые в местном стиле, и ничего серого. Куртка была зеленой, как лесная чаща, и в дополнение к ней шли браслеты, чтобы собрать рукава между бицепсами и дельтоидами. Их делали из всевозможных материалов. Эрил-Фейн носил золотые. Лазло выбрал более экономную и недооцененную кожу.

Еще он купил носки. Юноша начинал понимать привлекательность денег. Лазло купил четыре пары – расточительное количество, – и носки не только не были серыми, но еще и ни одна пара не совпадала по расцветке. Один носок розовый, другой в полоску.

Кстати о розовом. Он все-таки попробовал кровавые конфеты в крошечном магазинчике под мостом. Они действительно существовали и на вкус были просто отвратительными. Подавив желание сплюнуть, Лазло слабо выдавил кондитерше: «Вы испортили мой язык для всех других вкусов» – и увидел, как округлились ее глаза. Изумление сменилось смущением, что лишь подтвердило его подозрения насчет приличия комплимента.

– Вот спасибо! – сказал Лазло Рузе, когда они уходили. – Теперь ее муж наверняка вызовет меня на дуэль.

– Скорее всего, – не спорил тот. – Но каждый мужчина должен хоть раз в жизни сразиться на дуэли.

– «Раз» мне подходит.

– Потому что ты умрешь, – зачем-то уточнил Руза. – И уже не доживешь до следующей.

– Ага, – кивнул Лазло. – Именно это я и имел в виду.

Тизерканец хлопнул его по плечу:

– Не волнуйся. Мы еще сделаем из тебя воина. Знаешь… – он посмотрел на зеленый кошелек из парчи, принадлежавший бабушке Каликсты, – для начала можешь купить себе бумажник, пока мы здесь.

– Что, ты не одобряешь мой кошелек? – поинтересовался Лазло, поднимая его, чтобы со всех сторон показать безвкусную брошь.

– Вообще-то да.

– Но он такой удобный! Смотри, я могу носить его вот так. – Лазло продемонстрировал, как надевает шнурки кошелька на запястье и раскручивает его как ребенок.

Руза просто покачал головой и пробормотал:

– Ох уж эти фаранджи!

Но в основном они были заняты работой.

В первые несколько дней Лазло обязали следить, чтобы всех делегатов Богоубийцы обеспечили рабочим пространством, соответствующим их нуждам, а также материалами и в некоторых случаях – помощниками. Поскольку большинство из них не удосужились в пути выучить язык тизерканцев, все они нуждались в переводчиках. Некоторые жители Плача немного знали общий язык, но у них была своя работа. К этому времени Каликста разговаривала на невиданном почти как на родном, но она не собиралась проводить свое время, помогая «недалекому мужичью». Посему дел у Лазло было невпроворот.

С некоторыми делегатами было легче, чем с другими. Белабра, математик, потребовал себе кабинет с высокими стенами, на которых он сможет записывать формулы и стирать их как посчитает нужным. Кетер, художник и проектировщик катапульт и осадных орудий, нуждался только в чертежном столе, который доставили в его комнату в ратуше.

Лазло сомневался, что инженерам требуется что-то большее, но Эблиз Тод, похоже, отнесся к этому как к вопросу разграничения – более «важные» гости должны просить и получать больше других. Он продиктовал подробные и конкретные требования, и в долг Лазло входило их исполнить с помощью группки местных, которых приставила к нему Сухейла. В результате мастерская Тода в Плаче превосходила по величию его мастерскую в Сиризе, хотя большую часть времени он все равно проводил за чертежным столом в углу.

Каликста ни о чем не просила, но Лазло знал, что они с Царой закупились различными видами смолы, чтобы приготовить липкую массу, которая поспособствует восхождению. Потребует ли этого от нее Эрил-Фейн – вопрос. Сама девушка подозревала, что ее пригласили, чтобы спасти от тюрьмы, а не из реальной необходимости, но она настроилась в любом случае выиграть свое пари с Тодом.

– Ну что, улыбнулась тебе удача? – спросил Лазло, увидев, как она возвращается после тренировки с якорем.

– Удача не имеет к этому отношения. Все дело в силе и хитрости. – Девушка подмигнула, шевеля пальцами, как паук с пятью лапками. – А еще в клее.

Когда она опустила руки, Лазло вдруг осознал, что на них не осталось серых пятен. После своего контакта с якорем он узнал, что эта грязь не смывается даже водой с мылом. Но со временем она потускнела и исчезла. Должно быть, мезартиум реагирует на кожу, как некоторые другие металлы. Медь, к примеру. Но не на кожу Каликсты. Она часто прикасалась к якорю, но на ней не оставалось никаких следов.

Феллеринги, Музейв и Тион Ниро нуждались в лаборатории, где они могли бы расставить оборудование, привезенное с запада. Близнецы и натурфилософ довольствовались преобразованной конюшней рядом с ратушей, но Тион отказался там работать и потребовал найти ему другое место. Лазло пришлось пойти с ним в качестве переводчика, и поначалу он не понимал, чего хотел алхимик. Он отверг свободные комнаты, поскольку те были то слишком большими, то слишком маленькими, и в конце концов остановил свой выбор на чердаке крематория – пещеристом помещении, которое было просторней тех комнат, которые он назвал слишком большими. Там не было окон – лишь одна огромная тяжелая дверь. Когда Ниро запросил для нее не менее трех замков, Лазло наконец догадался: место выбрано за его уединенность.

Похоже, Тион намеревался сохранить тайну азота даже в городе, где когда-то давно его и открыли.

Дрейву требовался склад, где он мог бы спрятать порох и химические вещества, и Лазло обо всем позаботился: нашел склад за городом – на случай непредвиденных взрывных обстоятельств. А если расстояние приведет к уменьшению количества встреч с Дрейвом – что ж, это бонус.

– Это чертовски неудобно! – ворчал подрывник, хотя неудобство оказалось минимальным ввиду того, что, проследив за разгрузкой своих материалов, больше он на складе не появлялся.

– Просто скажите, что надо подорвать, и я примусь за дело, – заявил он, а затем продолжил тратить свое время на прогулки по городу в поисках удовольствий, смущая женщин своим похабным оскалом.

Озвин, фермер-ботаник, нуждался в теплице и полях для посева, поэтому ему тоже пришлось выйти за границу города и тени цитадели, чтобы семена и саженцы могли нежиться в солнечном свете.

«Растения, которые мечтали стать птицами» – это его работа. Слова взяты из легенды о серафимах и описывали мир, каким его нашли эти создания, когда спустились с небес: «И обнаружили они плодородную почву, сладкие моря и растения, которые мечтали стать птицами, поднимаясь к облакам на крыльях из листвы». Лазло давно прочел этот отрывок и счел его за фантазию, но в Танагости это соответствовало действительности.

Растение называлось улола и славилось двумя достоинствами. Первое: в жару его неописуемые кустарники были излюбленным местом для отдыха серпаизов, чем и объяснялось прозвище «змеиный тенек». И второе: его цветы могли летать.

Или парить, если точнее. Когда эти мешковатые цветы, размером с головку младенца, увядали, от их гниения выделялся мощный газ, поднимающий их в небо. И куда бы ни заносил их ветер, они выпускали семена в новой почве и начинали цикл заново. Растение считалось причудой бесплодных земель – парящие розовые шарики, которые любили приземляться посреди диких амфионских волков, – и наверняка таким бы и осталось, если бы ботаник Озвин из университета Исквита не отважился перейти границу в поисках образцов и не влюбился в беззаконные земли. А если конкретнее – в непокорного механика Солзерин, обожаемую полевыми командирами за экстравагантный дизайн огнестрельного оружия. История их любви довольно необычная и даже включает в себя дуэль (в которой сражалась Солзерин). Только их уникальная комбинация могла создать шелковые сани: обтекаемые, сверхлегкие аппараты, поддерживаемые газом улолы.

Сами аппараты Солзерин собирала в одном из павильонов ратуши. Срок их старта обсуждали на пятый день во время собрания руководителей города, куда Лазло явился с Эрил-Фейном. Все прошло не так, как он ожидал.

– Наши гости работают над проблемой цитадели, – доложил Эрил-Фейн пятерым зейадинам, что переводилось как «первые голоса». Две женщины и трое мужчин представляли управляющий орган, учрежденный после падения богов. – И когда они будут готовы, то выдвинут свои версии ее решения.

– Чтобы… переместить цитадель, – сказала одна женщина с тревожными нотками. Ее звали Малдага.

– Но как они надеются это сделать? – спросил дрожащим голосом сутулый мужчина с длинными белыми волосами.

– Если бы я мог на это ответить, – начал Эрил-Фейн с легчайшей улыбкой, – то сделал бы все сам и избежал долгого путешествия. Наши гости обладают наиболее выдающимися и практичными умами в половине мира…

– Но что такое практичность против магии богов? – перебил пожилой мужчина.

– Это лучшее, на что мы можем рассчитывать. Работа займет какое-то время, как и у Скатиса, – но что еще нам делать? Возможно, нас ждут многие годы тяжкого труда. Возможно, большее, на что мы можем уповать, это башня, чтобы добраться до цитадели и ломать ее кусочек за кусочком, пока ничего не останется. Вполне вероятно, что внуки наших внуков будут вывозить стружки мезартиума из города, пока эта мерзость медленно не исчезнет. Но даже если так, даже если это единственный способ и присутствующие в этой комнате не доживут до того дня – а этот день наступит, – когда последний обломок испарится, наше небо будет свободно.

Слова произносились тихо, но обладали необычайной силой и, похоже, подняли дух жителей. Малдага осторожно поинтересовалась:

– Ты говоришь «ломать ее». А они могут? У них получилось?

– Пока нет, – признал Эрил-Фейн. Уверенность Феллерингов не оправдала себя. Никому из них не удалось нанести даже царапины. Их заносчивость улетучилась, сменившись сердитой решимостью. – Но они только начали, и у нас есть алхимик. Самый одаренный в мире.

Что касается вышеупомянутого алхимика, если он и добился успехов с алкагестом, то хранил их в такой же тайне, как свой основной ингредиент. Двери на чердак крематория всегда были заперты, и Тион открывал их лишь для того, чтобы забрать подносы с едой. Он даже перенес туда койку, чтобы спать прямо на рабочем месте – тем не менее это не значило, что он никогда оттуда не выходил. Как-то раз Цара была на дежурстве и в середине ночи увидела, что Тион идет по направлению к северному якорю.

Чтобы тайно поэкспериментировать над мезартиумом, предположил Лазло. Когда Цара упомянула ему об этом утром, он лично пошел изучить поверхность металла, пытаясь найти любой намек, что Тион преуспел. Поверхность была большой. Возможно, он что-то упустил, но Лазло в этом сомневался. Все пространство оставалось таким же гладким и неестественно идеальным, как и всегда.

К сожалению, пока хороших новостей для зейадинов не было. Они собрались по иной причине.

– Завтра, – сказал им Эрил-Фейн, и от его голоса будто содрогнулся воздух, – мы запустим одни из шелковых саней.

Реакция на его слова была мгновенной и… очень противоречивой. В любом городе мира воздушные корабли – настоящие, рабочие воздушные корабли – встречались с восторгом. Весть должна была их потрясти. Но мужчины и женщины сильно побледнели. Пять лиц одновременно лишились цвета и наполнились изумлением и ужасом. Пожилой мужчина покачал головой. Малдага поджала губы, чтобы скрыть их внезапную дрожь, и жестом, который Лазло было больно интерпретировать, прижала руку к животу. Сухейла тоже делала нечто подобное, и юноша догадывался, что он значит. Они изо всех сил пытались взять себя в руки, но глаза их выдавали. Таким напуганным Лазло не видел никого с тех пор, как мальчиков из аббатства тащили в склеп для наказаний.

Он никогда не видел такими взрослых людей.

– Это всего лишь пробный полет, – продолжил Эрил-Фейн. – Нам необходимо разработать надежный способ для передвижений между городом и цитаделью. И… – он заколебался. Сглотнул. Уставился в никуда и сказал: – Я должен ее увидеть.

– Ты?! – воскликнул один из мужчин. – Ты полетишь туда?!

Лазло вопрос показался странным. Ему и в голову не приходило, что воин может не полететь.

Эрил-Фейн торжественно взглянул на мужчину:

– Я надеялся, что ты ко мне присоединишься, Шаджан. Ты ведь тоже был там, когда все закончилось. – Когда все закончилось… В день, когда истребили богов? В голове Лазло вспыхнул рисунок из проулка и герой, изображенный на нем – ликующий и с шестью руками. – Все эти годы цитадель была мертва, и некоторые из нас знают лучше других, в каком… состоянии… ее оставили.

Все отказывались встречаться друг с другом глазами. Очень странно… Это натолкнуло Лазло на мысль о том, как они избегали смотреть на саму цитадель. Ему пришло в голову, что трупы богов могут до сих пор быть там, но он не понимал, почему это вызывает такой трепет и страх.

– Я не могу! – ахнул Шаджан, глядя на свои трясущиеся руки. – Ты же это не всерьез? Ты же видишь, каким я стал.

Лазло это показалось чем-то из ряда вон выходящим. Взрослый мужчина трепещет при мысли о том, чтобы войти в пустое здание – даже в это пустое здание, – потому что там могут лежать скелеты? Его недоумение только возросло.

– Мы все еще можем переехать, – выпалила Малдага, нервничая, как и Шаджан. – Тогда тебе не придется туда возвращаться. Нам вообще все это не нужно. – В ее голосе прорезались нотки отчаяния. – Мы построим город заново в Энет-Сарре, как и планировали. Все исследования уже проведены. Нужно только начать.

Эрил-Фейн покачал головой:

– Если мы это сделаем, значит, они победили даже после смерти. А это не так. Это наш город, построенный нашими праматерями и праотцами на земле, освященной Такрой. Мы не оставим его. Это наше небо, и мы его вернем.

Такие слова впору прореветь перед битвой. Мальчишка, играющий в тизерканца в саду, с радостью бы ощутил их раскат на своем языке. Но Эрил-Фейн не проревел их. Его голос казался каким-то далеким, словно последнее эхо перед наступлением тишины.

– Что это было? – спросил Лазло, когда они ушли.

– Страх, – просто ответил воин.

– Но… страх чего? – Лазло не понимал. – Цитадель пустая. Что им может грозить?

Эрил-Фейн медленно выдохнул:

– Ты боялся темноты в детстве?

По спине юноши побежали мурашки. Он снова вспомнил склеп в аббатстве и ночи, когда его запирали там с мертвыми монахами.

– Да.

– Даже несмотря на то, что понимал, что там никого нет и ты в безопасности?

– Да.

– Что ж. В Плаче мы все дети в темноте.

34. Дух библиотекаря

После очередного дня работы и чудес, Лазло возвращался на ночь к Сухейле. Пройдя по Проспекту, этой единственной полосе солнечного света, он увидел, как из ратуши к нему идет посыльный с подносом, на котором стояли пустые тарелки. Лазло догадался, что мальчик, должно быть, возвращается из крематория, находившегося впереди, – он принес Тиону ужин и забрал пустой обеденный поднос. Лазло поприветствовал его и мимолетом поинтересовался, как дела у алхимика. Он не видел его уже несколько дней, с тех пор как Ниро закрылся в своей берлоге, и поэтому ничего не смог ответить Эрил-Фейну, когда тот спрашивал о новостях. После секундных сомнений Лазло сменил курс и направился к крематорию. Проходя мимо якоря, он провел по нему рукой и попытался представить, что тот идет рябью и трансформируется, как, судя по всему, делал это для темного бога Скатиса.

Когда юноша постучал в тяжелую дверь, запертую на три замка, алхимик даже ответил, что могло значить лишь одно – он думал, что посыльный вернулся с новой провизией, ну или же ждал кого-то другого, поскольку, увидев Лазло, тут же начал закрывать дверь.

– Подожди! – спешно сказал тот, выставив ногу. Хорошо, что на нем были ботинки. В былые дни, когда он носил тапочки библиотекарей, его пальцы бы раздавило. А так он просто скривился. С Ниро шутки плохи. – Я пришел от лица Эрил-Фейна, – раздраженно проворчал он.

– Мне нечего тебе доложить, – отрезал Тион. – Так ему и передай.

Нога Лазло все еще препятствовала двери, не давая ей закрыться всего на несколько сантиметров. Не много, но сфера в комнате горела достаточно ярко, чтобы хорошо рассмотреть Тиона – по крайней мере часть его лица. Лазло нахмурился:

– Ниро, ты здоров?

– Со мной все в порядке, – соизволил ответить Золотой крестник. – А теперь – не мог бы ты убрать ногу?

– Не мог бы, – Лазло искренне встревожился. – Давай я тебя осмотрю. Ты похож на труп.

Трансформация была радикальной и произошла всего за пару дней. Лицо алхимика выглядело болезненным. Даже белки глаз приобрели желтый оттенок.

Тион сделал шаг в сторону, чтоб Лазло не мог его видеть.

– Убери ногу, – произнес он низким и спокойным тоном, – или я испробую на ней свой алкагест. – Даже его голос казался желтушным, если так можно выразиться.

Алкагест на ногу – не самая приятная перспектива. Лазло задумался, как быстро вещество проест кожу его ботинок.

– Даже не сомневаюсь, – так же спокойно ответил он Тиону. – Только что-то мне подсказывает, что при себе у тебя его нет. Придется за ним идти, а за это время я успею открыть дверь и посмотреть на тебя. Да ладно тебе, Ниро! Ты болен.

– Вовсе нет.

– Тебе нехорошо.

– Не твое дело, Стрэндж.

– Может, и так, но ты прибыл сюда не без причины и, возможно, являешься единственной надеждой Плача, так что убеди меня, что ты не болен, или я пойду прямиком к Эрил-Фейну.

Послышался злобный вздох, и Тион отошел от двери. Лазло толкнул ее ногой и увидел, что не ошибся. Ниро выглядел ужасно – впрочем, стоит признать, что его «ужасно» все равно на уровень выше того, на что могли уповать большинство людей. Парень будто постарел, и дело было не только в цвете его лица. Кожа вокруг глаз обвисла и потемнела.

– Боги, Ниро! – ахнул Лазло, заходя внутрь. – Что с тобой произошло?!

– Просто у меня слишком много работы, – ответил алхимик с мрачной улыбкой.

– Чепуха! У всех много работы, но никто не выглядит таким измученным после нескольких дней труда.

После этих слов взгляд Лазло упал на рабочий стол Ниро – грубую версию его стола в Хризопоэзиуме, – заставленный стеклянной, медной посудой и стопками книг. На скомканной белой ткани, заляпанной красными брызгами, лежали стекло и медь. В воздухе витал дым, запах серы опалял ноздри, и на самом видном месте валялся большой шприц. Посмотрев на все это, Лазло повернулся к Тиону, уставившемуся на него остекленевшими глазами. Что он там говорил алхимику? Что никто не выглядит таким измученным после нескольких дней труда?

А если этот «труд» снабжался духом и единственный его источник – собственное тело? Лазло с шипением выдохнул сквозь стиснутые зубы.

– Идиот! – рявкнул он и увидел, как глаза Тиона округляются от недоумения. Никто еще не называл Золотого крестника идиотом. Но в данном случае он им был. – Сколько ты взял?

– Не понимаю, о чем ты.

Лазло покачал головой. Его терпение было на исходе.

– Можешь врать сколько влезет, но я уже знаю твой секрет. Если ты так настроен сохранить его, Ниро, то я единственный человек в мире, способный тебе помочь.

Тот рассмеялся, словно все это было смешной шуткой:

– И с чего бы тебе помогать мне?

Произнесено это было совсем не так, как в Хризопоэзиуме в их более юные годы. «Ты – помочь мне?!» Тогда в его вопросе чувствовалось удивление: как это Лазло осмелился возомнить себя достойным помочь Золотому крестнику! Теперь же, казалось, он не верил, что Лазло может хотеть ему помочь.

– По той же причине, что и раньше, – отчеканил юноша.

– И по какой же? – требовательно поинтересовался Ниро. – Почему ты это делаешь, Стрэндж?

Лазло посмотрел на него. На самом деле ответ очень прост, но он сомневался, что Тион в состоянии в него поверить:

– Потому что ты нуждаешься в помощи.

После этих слов оба замолчали. До чего основательная мысль – что кто-то может помочь просто потому, что в этом нуждаются.

Даже если потом тебя за это возненавидят, накажут, обокрадут, а еще оболгут и будут над тобой издеваться?! Даже после всего этого?! Лазло надеялся, что из всех делегатов спасителем Плача и избавителем от тени окажется не Тион. Но куда больше он надеялся, что Плач все же спасут – хоть кто-то, даже если это сделает алхимик.

– Тебе нужна помощь? – тихо спросил он. – Ты не можешь и дальше использовать свой дух. Вряд ли это тебя убьет, – сказал он, поскольку дух – это вам не кровь, и каким-то чудом люди жили и без него, если это можно назвать жизнью. – Но точно изуродует. А что-то мне подсказывает, что для тебя это станет тяжким последствием.

Тион нахмурился. Прищуренно покосился на Лазло, словно не мог решить, издевается тот над ним или нет. Конечно издевается, – но так же он мог дразнить Рузу или Каликста – его. Обижаться или нет – решать ему, но, судя по всему, он слишком устал.

– И что ты предлагаешь? – напряженно полюбопытствовал он.

Лазло выдохнул и перешел к делу. Тион нуждался в духе, чтобы изготовить азот. Дома, должно быть, он придумал какую-то систему, хотя Лазло и не мог представить какую. Как можно поддерживать стабильную поставку чего-то такого, как дух, и при этом чтобы никто не узнал? Как бы там ни было, здесь, без просьб о помощи – и без раскрытия секретного ингредиента, – он остался наедине с собой и пожертвовал слишком многим.

Лазло коротко поспорил с ним о том, не пора ли уже открыть тайну всему миру. Но Тион категорически отказывался даже слышать об этом, и в конце концов, раздраженно вздохнув, Лазло снял куртку и закатал рукава:

– Просто бери мой дух, ладно? До тех пор, пока мы не придумаем что-нибудь получше.

Все это время Тион поглядывал на него с подозрением, будто ожидал подвоха. Но когда Лазло протянул ему руку, алхимик пришел в замешательство и часто заморгал. Куда легче поверить, что подвох действительно есть – как некое отмщение или коварный план. Но Лазло отдает ему в распоряжение свои вены. Собственную насущную жидкость. Какой тут мог быть подвох? Юноша скривился, когда Ниро воткнул в него иглу, и снова скривился, поскольку алхимик промахнулся мимо жилы духа, попав в кровеносный сосуд. Тион не был умелым флеботомистом, но прощения не просил, а Лазло не жаловался, и в итоге на столе появился флакон с прозрачной жидкостью, высокомерно помеченный как «дух библиотекаря».

Тион не поблагодарил его. Зато сказал:

– Тебе не помешало бы иногда мыть руки, Стрэндж.

Лазло лишь улыбнулся, так как снисходительность ознаменовала возвращение на знакомую территорию. Он взглянул на свою руку. Действительно грязная. По пути сюда он провел ею по якорю, вспомнил юноша.

– Это мезартиум, – пояснил он и спросил с любопытством: – Ты заметил, что он реагирует на кожу?

– Вряд ли. Он ни на что не реагирует.

– Ладно, ты заметил, что кожа реагирует на него? – настаивал Лазло, опуская рукав.

В ответ Тион лишь показал собственные ладони. Они были абсолютно чистыми. Лазло пожал плечами и надел куртку. Ответ Тиона не сулил ничего хорошего, если рассматривать его в широком контексте – что мезартиум ни на что не реагирует. В дверях Лазло остановился:

– Эрил-Фейн захочет знать. У нас есть какие-то основания питать надежду? Алкагест хоть как-то влияет на мезартиум?

Казалось, алхимик не ответит. Лазло уже взялся за дверь, собираясь ее закрыть, но тут Ниро замер на долю секунды, как если бы Лазло заслужил этот единственный неохотный слог, и мрачно произнес:

– Нет.

35. Размытые чернила

Сарай чувствовала себя… истончившейся. Когда настолько устаешь, что кажется, будто ты испаряешься. Вода – в пар. Плоть – в призрак. Кусочек за кусочком, с поверхности внутрь, ты начинаешь исчезать – или в крайнем случае переходить в другое состояние: из материального, крови и духа, в некий потерянный и рассеянный туман.

Сколько дней прошло в таком состоянии от кошмара до кошмара? Казалось, что десятки, но на самом деле всего пять или шесть.

«Теперь это моя жизнь», – подумала она, глядя на свое отражение в полированном мезартиуме гардеробной. Коснулась кончиками пальцев кожи вокруг глаз. Та стала почти фиолетовой, как сливы на деревьях, а сами глаза казались слишком большими – будто она, как Старшая Эллен, перевоплотила их.

«Будь я призраком, – задумалась девушка, рассматривая себя словно незнакомку, – что бы я в себе изменила?» Ответ был слишком очевидным и слишком жалким. Сарай провела линию вокруг пупка, где находилась бы элилит, будь она человеком. Что же так влекло ее в этих татуировках? Они красивы, бесспорно, но дело не только в этом. Возможно, причина кроется в ритуале: в круге женщин, сходящихся вместе, чтобы отпраздновать жизнь – жизнь женщины, что само по себе волшебство. Или же дело в будущем, которое она предвещала. Брак, материнство, семья, преемственность.

Жизнь полноценного человека. С большими ожиданиями от будущего. Все, о чем Сарай не осмеливалась мечтать.

Или… все, о чем она не должна осмеливаться мечтать. Как и кошмары, мечты – коварные создания и не любят, когда их запирают.

Если бы у нее была элилит, она бы не хотела змею, проглатывающую свой хвост, как у Цары и у множества других девушек, ставших женщинами после освобождения. Ей и так казалось, что внутри нее что-то живет – мотыльки, змеи, ужасы, – и Сарай не желала, чтобы они были и на ее коже. У Азарин, несмотря на ее свирепость и стойкость, была одна из самых красивых татуировок в городе – нарисованная Гулдан, которая теперь стала новобранцем в жуткой армии Миньи. Она изображала нежный узор из цветов яблони, считавшейся символом плодородия.

Сарай знала, что Азарин ненавидит татуировку и все, что та насмешливо отождествляла.

Элилиты… Их наносят чернилами на животы девушек, которые, как правило, плоские или слегка выпуклые. И когда, по прошествии времени, их обещание о плодородии исполняется, животы раздуваются – и татуировки вместе с ними. После этого они никогда не возвращаются к первоначальному виду. Любой мог увидеть, как размылись красивые чернильные линии в том месте, где кожа растянулась, а затем снова сжалась.

У девушек, которых похищал Скатис, элилиты были в их первозданном виде. Но не по возвращении домой. И поскольку Лета пожирала все воспоминания, это единственное, что намекало им о времени, проведенном в цитадели, – расплывчатый чернильный узор на животе и все, что он подразумевал.

Но это не касалось девушек, которые находились в цитадели в тот день, когда Эрил-Фейн истребил богов. Им пришлось хуже всех. Они были вынуждены спуститься в таком виде – с полными божьих отпрысков животами и головами, набитыми воспоминаниями.

Азарин – одна из них. И хоть однажды она была невестой (а до этого – девушкой, сжимающей руки в круге женщин, пока вокруг ее пупка выводили чернилами цветы яблони), ее живот округлился единственный раз, – от семени бога, и она помнила каждую секунду, начиная от изнасилования и заканчивая жгучими болями.

Азарин даже не взглянула на ребенка – лежала с закрытыми глазами, пока его не унесли. Но она слышала его хрупкие крики – и продолжала слышать до сего дня.

Сарай тоже их слышала. Она не спала, но кошмары не прекращали цепляться за нее. Девушка помотала головой, словно могла таким образом от них избавиться.

Что же они натворили!.. И боги, и люди. От этого уже никак не избавиться.

Она выбрала чистую сорочку – салатовую, хоть и не обратила на это внимания. Просто вытянула руку и вслепую достала первую попавшуюся. Надев ее, Сарай накинула сверху халат, затянула его и задумчиво взглянула на свое лицо в зеркале: на круглые испуганные глаза, говорящие так много о ее кошмарах и бессонных днях. Минье будет достаточно одного взгляда, чтобы обрадоваться. «Выспалась?» – спросит она. Теперь этот вопрос звучал постоянно, и Сарай неизменно отвечала «Как младенец», делая вид, что все в порядке.

Но синяки под глазами не скроешь. На секунду она задумалась, не затемнить ли их маминой краской, но это требовало слишком больших усилий, которые все равно никого не обманут.

Сарай вышла из гардеробной, глядя четко перед собой, миновала призраков, стоящих на страже. Они продолжали нашептывать слова Миньи, но девушка уже к ним привыкла. Даже к Бахар, девятилетней утонувшей девочке, которая шла за ней по коридору, нашептывая «Спаси нас» и оставляя мокрые следы, хотя на самом деле их не существовало.

Ладно, к Бахар она никогда не привыкнет.

– Выспалась? – спросила Минья, как только она прошла в галерею.

Сарай выдавила улыбку.

– Конечно, а почему нет? – ответила она для разнообразия.

– О, даже не знаю, Сарай. Может, из-за своего упрямства?

Девушка прекрасно ее поняла – нужно лишь попросить вернуть люльку, и Минья обо всем позаботится.

Как только Сарай выполнит свою часть уговора.

Они не обсуждали ситуацию в открытую – что Минья испортила люльку Сарай, – но это читалось в каждом ее взгляде.

«Пару минут отвращения, чтобы спасти всех нас».

Если Сарай убьет Эрил-Фейна, Минья позволит ей снова спать. Ну и что? Отказался бы ее отец от нескольких часов сна, чтобы спасти ее?

Хотя какая разница. Сарай все равно никого не убьет. Она действительно очень упряма и не будет жертвовать своей порядочностью и милосердием ради однодневного сна. Как и молить о люльке. Что бы ни произошло, она больше никогда не станет подчиняться извращенным желаниям Миньи.

Кроме того, она до сих пор не могла найти отца.

И не важно, верит ей Минья или нет, но это правда, и Сарай его искала. Знала, что он прибыл в Плач, поскольку Азарин ни за что бы не вернулась без него, да и воин часто мелькал во снах тизерканцев, как мерцающая нить, связывающая их всех. Но где бы он ни спал, где бы ни коротал свои ночи, ей не удалось его разыскать.

Сарай рассмеялась.

– Это я упрямая? – Она вздернула бровь. – Ты себя-то видела?

Минья не отрицала:

– Думаю, вопрос в том, кто из нас упрямее.

Это прозвучало как вызов.

– Полагаю, мы это узнаем, – ответила Сарай.

Когда подали ужин, к ним присоединились остальные: Спэрроу и Руби – из сада; Ферал, зевая, – из своей комнаты.

– Задремал? – спросила его Сарай.

В последнее время все разваливалось на кусочки. Раньше Ферал хотя бы пытался следить за девочками, чтобы они не устроили тут хаос и не нарушили Правило. Но теперь это не имело значения.

Парень просто пожал плечами:

– Есть что-нибудь интересное?

Он подразумевал новости с прошлой ночи. Вот какой стала их повседневная жизнь. Это напомнило Сарай об их более юных годах, когда она рассказывала все о своих визитах в город, но всех интересовало разное: Спэрроу – проблески нормальной жизни; Руби – похабщина; Минью – крики. В то время Ферал не спрашивал ни о чем конкретном, но не теперь. Он хотел знать все о фаранджи и их мастерских – диаграммах на чертежных столах, химических веществах в их колбах, о том, что им снится. Сарай рассказала все что могла, и они попытались интерпретировать уровень опасности, представляемой чужаками. Ферал заверял, что любопытствует в целях самообороны, но Сарай видела голод в его глазах – по книгам и свиткам, которые она описала, инструментам и пузырящимся мензуркам, по стенам, покрытым вычислениями и символами, в которых она не могла разобраться.

Это его лавка сладостей, упущенная жизнь, и Сарай делала все возможное, чтобы описать ее как можно ярче. Хоть этим она могла его потешить. Но сегодня у нее накопились лишь мрачные вести.

– Летающие машины, – сказала девушка. Она наблюдала за ними в павильоне ратуши, как день за днем они приобретали форму, пока наконец не стали аппаратами, которые она видела во снах пары фаранджи. Наконец-то ее нагнали собственные страхи. – Похоже, они готовы.

Руби и Спэрроу резко втянули воздух.

– Когда они отлетают? – спросила Минья ледяным тоном.

– Не знаю. Скоро.

– Что ж, надеюсь. А то мне становится скучно. Какой прок от армии, если ее нельзя использовать!

Сарай не поддавалась на провокации. Она думала, что сказать и как именно это сделать.

– Не обязательно заходить так далеко, – повернулась к Фералу. – Женщина волнуется из-за погоды. Я видела это по ее снам. Ветер для них проблема. Она не полетит в бурю. Кажется, эти машины не так уж и надежны. – Она пыталась говорить спокойно, рационально – не оборонительно или воинственно. Сарай просто вносила разумное предложение, чтобы избежать кровопролития. – Если ты призовешь бурю, это не даст им к нам подобраться.

Ферал обдумал ее слова, покосившись на Минью, которая облокотилась на стол, подперев рукой подбородок, и крошила кимрильское печенье.

– Ох, Сарай, – пропела она. – Какая интересная идея.

– Она неплоха, – встряла Спэрроу. – Зачем бороться, если можно этого избежать?

– Избежать?! – рявкнула Минья. – Думаешь, если бы они знали, что мы здесь, то пытались бы избежать битвы? – Она повернулась к Ари-Эйлу, стоящему за ее стулом. – Ну? Что ты думаешь?

Не важно, дала ли она ему достаточно свободы, чтобы ответить самому, или заставила произнести эти слова, Сарай в любом случае не сомневалась в их искренности.

– Вас всех перебьют, – прошипел юноша, и Минья многозначительно посмотрела на Спэрроу.

– Не могу поверить, что мы вообще это обсуждаем! Когда к тебе направляется враг, надо собирать не тучи, а ножи.

Сарай перевела взгляд на Ферала, но тот смотрел куда угодно, только не на нее. После такого говорить было нечего. Ей не хотелось возвращаться в свою маленькую нишу, которая казалось набитой всеми недавними кошмарами, поэтому Сарай вышла в сад вместе со Спэрроу и Руби. Повсюду сновали призраки, но лозы и цветочные клумбы предоставляли им укромные уголки, в которых почти можно было спрятаться. Спэрроу даже погрузила руки в почву и, сосредоточившись на пару секунд, вырастила достаточно высокие стебли фиолетовой лириопы, чтобы скрыть девочек из виду.

– Что будем делать? – тихо спросила она.

– А что мы можем? – смиренно отозвалась Руби.

– Ты могла бы одарить Минью теплыми объятиями, – предложила Спэрроу с непривычным напором в голосе. – Как она там сказала? Твой дар способен на большее, чем просто подогревать воду и сжигать одежду?

Руби и Сарай потребовалось несколько секунд, чтобы переварить сказанное. Обе девушки казались ошарашенными.

– Спэрроу! – воскликнула Руби. – Ты что, предлагаешь мне… – она оборвала себя, покосилась на призраков и закончила шепотом: – сжечь Минью?!

– Конечно нет, – отмахнулась Спэрроу, хотя именно это она и имела в виду. – Я ведь не такая, как она. Я не хочу, чтобы кто-то умер. К тому же, – добавила она, тем самым доказывая, что действительно размышляла над этим, – если Минья умрет, мы потеряем Эллен и всех остальных призраков.

– И нам придется выполнять всю работу по хозяйству, – кивнула Руби.

Спэрроу стукнула ее по плечу:

– Тебя только это беспокоит?

– Нет, – сразу же начала отнекиваться та. – Разумеется, я тоже буду по ним скучать. Но, сама понимаешь… кто тогда будет нам готовить?

Спэрроу покачала головой и потерла лицо:

– Я даже не уверена, что Минья ошибается. Может, это единственный способ. Но ей обязательно так радоваться? Это чудовищно!

– Она чудовищна, – уточнила Руби. – Но Минья делает это ради нас. Вот ты бы осмелилась выступить против нее?

В последнее время Руби была слишком занята своими делами и не заметила изменений в Сарай, не говоря уж об их причине. Спэрроу была более чуткой натурой. Она посмотрела на Сарай, отметив осунувшееся лицо и мешки под глазами.

– Нет, – тихо ответила она.

– Так что, мы просто будем плясать под ее дудку? – спросила Сарай. – Разве вы не видите, к чему все это ведет? Из-за нее мы станем такими же, как наши родители.

Руби нахмурилась:

– Мы никогда не станем такими.

– Нет? И сколько людей нужно убить, прежде чем это случится? Есть какое-то определенное число? Пять? Пятьдесят? Если начнем, обратного пути уже не будет. Убьем одного, навредим одному – и надежда хоть на какую-то жизнь исчезнет. Навсегда. Вы же это понимаете, верно?

Сарай знала, что Руби тоже не хотела причинять людям вред. Но девушка лишь раздвинула стебли лириопы, открывая вид на призраков, выстроившихся вдоль всего сада.

– Разве у нас есть выбор, Сарай?

На небе появилась звездная россыпь. Руби заявила, что устала, хотя с виду было незаметно, и ушла спать пораньше. Спэрроу нашла перо, которое могло принадлежать только Привидению, белой птице, и заправила его за ухо Сарай.

Затем взялась за ее прическу, ласково расчесывая волосы пальцами и используя свой дар, чтобы придать им блеск. Сарай чувствовала, как они растут и даже светлеют, словно Спэрроу вдыхала в них свет. Добавив им пару сантиметров и пышность, Спэрроу заплела венок из косичек, оставив большую часть волос распущенной, а затем вставила в них лозы, несколько орхидей, веточки папоротника и одно белое перо.

И когда Сарай, прежде чем выпустить мотыльков, снова увидела себя в зеркале, она подумала, что больше похожа на дикую лесную нимфу, чем на богиню отчаяния.

36. Лунный магазин

Плач спал. Мечтатели мечтали. Круглая луна заняла небо, и крылья цитадели разделили его надвое: свет вверху и тьма внизу.

На вытянутой руке гигантского серафима стояли дозорные с топорами и мясными крючками на цепях. Луна ярко блестела на краях лезвий и острых кончиках жутких крюков, светясь в призрачных глазах, округлившихся от ужаса. Призраки купались в свете, в то время как далеко внизу город погрузился во мрак.

Сарай направила своих мотыльков к ратуше, где сладко спали большинство делегатов, домой к городским лидерам и к некоторым тизерканцам. С Царой оказалась ее возлюбленная, и они… не спали… поэтому Сарай мгновенно унесла прочь своего мотылька. Азарин одиноко сидела в Ветропаде. Сарай наблюдала, как женщина расплетает волосы, надевает кольцо и ложится спать. В ее сон проникать не стала. Сны Азарин были… тяжелыми. Сарай невольно чувствовала, что сыграла роль в разрушении той жизни, о которой мечтала воительница – словно она существовала вместо любимого ребенка, которого планировала завести пара. Может, вина лежала и не на ней, но и невиновной она себя не ощущала.

Сарай увидела, что золотой фаранджи – выглядевший нездорово – все еще не спит, а работает. А еще увидела уродца, чья разлохматившаяся от солнца кожа начала заживать в тени цитадели, хотя красоты ему это не прибавило. Он тоже не спал, а шатался по улице с бутылкой в руке. Ну и ладно. Она все равно терпеть его не могла. Он постоянно мечтал об избитых женщинах, и Сарай не осмеливалась задерживаться в его голове достаточно долго, чтобы узнать, как они такими стали. Со второй ночи она так и не заставила себя нанести ему визит.

Каждый мотылек, каждый взмах крыльев уносил тягостное бремя призрачной армии, отмщения и груза второй Резни. Поскольку ее терраса была занята, Сарай осталась внутри, разворачиваясь в пять раз чаще, чем на ладони серафима. Как же она тосковала по лунному свету и ветру! Ей хотелось ощутить бесконечную глубину пространства над собой и вокруг, а не торчать в этой металлической клетке. Вспомнились слова Спэрроу о том, что сон – он как сад: можно выйти из своей темницы и почувствовать вокруг себя небо.

А Сарай возразила, что если цитадель их темница, то и их прибежище. Еще неделю назад она таковой и являлась, как люлька, но посмотрите, что с ними стало…

Как же сильно она утомилась.

Лазло тоже выбился из сил. День выдался долгим, да и потеря духа сказывалась. Он поужинал с Сухейлой – и похвалил еду, не упомянув об испорченном языке, – после чего принял еще одну ванну, и на сей раз отмокал в ней до тех пор, пока вода не остыла, но серая краска все равно не смылась с рук. Из-за усталости его мысли мельтешили туда-сюда, как колибри, но постоянно вреза́лись в стену страха – страха цитадели и всего, что в ней произошло. Их всех преследовали призраки прошлого, и Эрил-Фейна не меньше остальных.

В голове Лазло возникали образы двух лиц. Одно с картины мертвой богини, а другое из сна: оба голубые, с рыжими волосами и черной полосой на глазах. Голубое, черное и коричное. Уже в который раз юноша задался вопросом, как она могла присниться ему до того, как он увидел ее «портрет».

Но даже если каким-то чудом он увидел заблудшее видение Изагол Ужасной, почему она была такой… не ужасной?

Лазло вылез из ванны, вытерся и натянул чистые льняные штаны, но он настолько выдохся, что не нашел сил даже затянуть шнурки. Вернувшись в комнату, он плюхнулся на кровать поверх одеяла и ко второму вдоху уже задремал.

В таком виде и обнаружила его Сарай: лежащим на животе, подложив руки под голову.

Длинный и гладкий треугольник его спины поднимался и опускался от глубоких, ровных вздохов. Мотылек порхал над юношей, пытаясь найти местечко для приземления. Из-за его позы лоб не вариант. Можно было бы сесть на острый край скулы, но под наблюдательным взглядом Сарай юноша начал ерзать, поудобнее укладывая голову на руки, и место посадки скрылось из виду. Оставалась только спина.

Он заснул с неприкрытой сферой, и ее тусклое сияние откидывало тени на каждый бугорок мышц, углубляя контуры крыльев под лопатками и линию позвоночника. Для мотылька это выглядело как лунный пейзаж. Сарай осторожно направила его к темной долине плеч незнакомца, и стоило мотыльку коснуться кожи, как она погрузилась в сон.

Девушка была, как всегда, настороже. После ее первого визита прошла череда ночей, и каждый раз она проникала бесшумно, как вор. Но что ей воровать? Она не крала его сны и никоим образом их не видоизменяла. Сарай просто… наслаждалась ими, как кто-то наслаждается музыкой.

Сонатой, доносившейся из-за садовой стены.

Естественно, слушая прекрасную музыку ночь за ночью, вы неизбежно заинтересуетесь музыкантом. О, она знала, кто он. В конце концов, все это время она сидела на его брови – до сегодняшнего дня, сделав открытие в виде его спины, – и в этом чувствовалась необъяснимая интимность. Сарай наизусть знала все его ресницы, его мужской запах – сандалового дерева и мускуса. Она даже привыкла к его кривоватому хулиганскому носу. Но в царстве снов девушка держалась на расстоянии.

Что, если он снова ее увидит? А что, если нет? Было ли это случайностью? Сарай хотела и в то же время боялась узнать ответ. Но сегодня что-то изменилось. Она устала скрываться. Сарай разузнает, может ли он ее видеть и, возможно, даже почему. Она приготовилась к этому, приготовилась ко всему. Ну, по крайней мере, ей так казалось.

Но ничто не могло подготовить ее к тому, что она попадет в сон и обнаружит себя уже там.

* * *

И снова улицы волшебного города – Плача, но не Плача. На дворе стояла ночь, и в небе по-прежнему маячила цитадель, но все равно не препятствовала сиянию луны, будто мечтатель хотел получить и то и другое. Повсюду, как обычно, пестрели невероятные краски, хрупкие крылья, фрукты и сказочные создания. Кентавр со своей дамой сердца. Сегодня они шли держась за руки, и Сарай даже немного забеспокоилась, пока не увидела их поцелуй. Здесь они были завсегдатаями; ей бы очень хотелось поговорить с ними и выслушать их историю.

У Сарай появилась идея, что все люди и создания, которых она видела, это начало новой фантастической истории, и ей было интересно проследить за каждым из них. Но больше всего ее волновал мечтатель.

Она увидела его впереди, едущего на спектрале. И тут все стало совершенно сюрреалистично, поскольку рядом с ним, верхом на звере с телом равида и головой с крыльями Привидения, белой птицы, была… Сарай.

Понятно, что сама Сарай – настоящая – была вдалеке, на пересечении улиц, куда попадала каждый раз, погружаясь в сон. Она увидела их.

Увидела себя.

Увидела, как она катается на мифическом создании из сна фаранджи.

Девушка смотрела во все глаза. Ее рот открылся и закрылся. Как? Присмотрелась. Захотела оказаться ближе, чтобы лучше их видеть, хотя об осторожности не забывала и оставалась вне поля зрения.

Другая Сарай, насколько можно было ее рассмотреть, выглядела точно так же, как она в ту ночь, когда ее увидели: волосы взъерошены, на глазах черная маска Изагол. При других обстоятельствах она бы решила, что это ее мать – сходство было поразительным, и людям часто снилась Изагол, в то время как Сарай они, естественно, представлять не могли. Но нет, это не Изагол. Несмотря на практически идентичные черты лица, ее мать выглядела величественной и жестокой. Изагол не улыбалась. В отличие от этой голубой девушки с лицом Сарай, и она была не в платье из крыльев жуков и клинков, а все в той же кружевной белой сорочке, которую надела Сарай в свое первое посещение.

Она была частью сна.

Фаранджи снилась Сарай. Она снилась ему, но сон… не обращался кошмаром.

Наверху в цитадели ноги Сарай стали ватными. Мотылек между голыми лопатками мечтателя встрепенулся. В горле девушки встал комок – как всхлип, но без горя. Она посмотрела через улицу на себя – свою воссозданную по памяти версию мечтателя – и не заметила непристойности, несчастья или божьего отпрыска. Перед ней предстала гордая улыбчивая девушка с прекрасной голубой кожей. Ведь такой ее видел он, и это его фантазия.

Конечно, он также считал ее Изагол.

– Прости, что спрашиваю, – говорил он ей, – но почему ты стала богиней отчаяния? Есть же столько других вариантов…

– Только не рассказывай никому, – ответила Изагол. – Но я была богиней луны. – Остальное она прошептала словно секрет: – И потеряла ее.

– Ты потеряла луну?! – удивился мечтатель, поднимая глаза к небу, где довольно ярко сияла луна.

– Не эту. Другую.

– Была и другая?

– О да! Всегда есть одна про запас, на всякий случай.

– Я этого не знал. Но… как ты могла потерять луну?

– Я не виновата, – ответила богиня. – Ее украли.

Голос не принадлежал ни Сарай, ни Изагол – он был выдуманным. От странности этой ситуации у Сарай голова пошла кругом. Она видела свое тело и лицо, которое произносило чужим голосом какие-то причудливые слова, не имевшие к ней отношения. Это все равно что смотреть в зеркало и видеть в отражении другую жизнь.

– Так давай сходим в лунный магазин и купим новую, – предложил мечтатель. – Если хочешь.

– А здесь есть лунный магазин? Хорошо.

И мечтатель, и богиня отправились покупать луну. Занятие, достойное сказки. Ну или достойное сна. Сарай завороженно последовала за ними в крошечный магазинчик, спрятанный под мостом. Они оставили своих зверей у двери и вошли внутрь. Сарай стояла за окном, гладила мягкую пернатую голову грифона и страдала от приступа абсурдной зависти. Ей хотелось самой разъезжать на грифоне и перебирать лотки ювелира в поисках подходящей луны. Там лежали и месяцы, и четверти, и растущие, и полные, но не в виде амулетов, а настоящие луны – миниатюрные, изборожденные кратерами и светящиеся, словно их подсвечивали лучи каких-то далеких звезд.

Сарай/Изагол – самозванка, как мысленно прозвала ее настоящая Сарай – не смогла выбрать одну и поэтому забрала все. Мечтатель заплатил за них монетами из какого-то дурацкого зеленого парчового кошелька – и в следующую секунду луны уже блестели на ее запястье как браслет. Парочка покинула магазин и оседлала своих зверей. Изагол потрясла браслетом, и луны зазвенели как колокольчики.

– Тебе позволят снова стать богиней луны? – полюбопытствовал мечтатель.

«Да что за чепуху он несет?!» – раздраженно подумала Сарай. Изагол отнюдь не была такой безобидной.

– О нет, – ответила богиня. – Я же мертва.

– Да, знаю. Мне очень жаль.

– Ну и зря. Я была ужасной.

– Мне ты не кажешься ужасной, – ответил юноша, и Сарай прикусила губу.

«Потому что это не Изагол! – хотелось ей рявкнуть. – Это я!» Но это была и не она. Лицо, может, и ее, но на самом деле это фантазм – просто клочок памяти, танцующий на ниточках, – и все, что он говорил и делал, предписывалось разумом самого мечтателя.

Его разумом, где богиня отчаяния повесила луны на браслет и не казалась ужасной.

Сарай могла бы ему показать, что такое настоящий ужас. Она как-никак Муза ночных кошмаров, и в ее арсенале скопилось достаточно видений Изагол, от которых он бы проснулся с криком на устах. Но пробуждать его с криками было последним, чего она хотела, и посему девушка сделала нечто другое.

Она растворила фантазм как мотылька на рассвете и заняла его место.

37. Идеально прекрасный оттенок голубого

Лазло моргнул. Еще секунду назад на глаза Изагол была нанесена черная полоса, а теперь ее нет. Секунду назад волосы укрывали ее как шаль, а в следующую – струились за спиной как плавленая бронза. Ее макушку оплетали косы с лозами и чем-то, сперва напомнившим ему бабочек, но он быстро осознал, что это орхидеи с одним длинным белым пером сбоку. Вместо сорочки она носила халат из вишневого шелка, расшитый бело-шафрановыми цветами.

Появился новый аромат – розмарина и нектара – и другие, менее заметные изменения: легкая перемена в голубом оттенке, в разрезе глаз. Словно… ее контуры обострились, как если бы кто-то снял с нее прозрачную вуаль. Она казалась более реальной, чем пару секунд назад.

А еще она больше не улыбалась.

– Кто ты? – спросила богиня другим голосом. Он был насыщенней, глубже – аккорд, а не нота. А еще он был мрачным, и с ним улетучилась прихоть мгновения. На ее запястье не светились луны – и на небе тоже. Мир будто потускнел, и Лазло, взглянув вверх, воспринял лунный свет только как ореол вокруг очертания цитадели.

– Лазло Стрэндж, – ответил он, внезапно посерьезнев. – К вашим услугам.

– Лазло Стрэндж, – повторила она, и на ее языке слоги прозвучали экзотично. Девушка смотрела на него пронзительно, не моргая. Ее голубые глаза были светлее, чем кожа, и ему казалось, что они пытаются постичь его. – Но кто ты?

Простейший и в то же время сложнейший вопрос; Лазло не знал, как ответить. На самом фундаментальном уровне он не знал, кем является. Он – Стрэндж, и этим все сказано, хотя объяснение его фамилии бессмысленно для богини, да и в любом случае, вряд ли она имела в виду его происхождение. Так кто же он?

В тот миг, как изменилась она, изменилась и окружающая среда. Лунный магазинчик пропал, а с ним и весь Плач. Цитадель с ее тенью. Лазло и богиня, все еще сидя верхом на зверях, переместились прямиком в Павильон раздумий. Книжные полки, высотой двенадцать метров. Корешки оттенков драгоценных камней блестели золотом. Библиотекари на лестницах напоминали серых призраков, ученые в алом горбились над столами. Все было так, как в тот день семь лет назад, когда удача в виде испорченной рыбы привела Лазло к новой жизни.

Похоже, это и есть его ответ; по крайней мере первый. Его наиболее удаленный слой, даже после шести месяцев вдали.

– Я библиотекарь, – сказал он. – Или был им до недавнего времени. В Великой библиотеке Зосмы.

Сарай осмотрелась, впитывая эту картину как губка, и на секунду забыла о своем допросе. Что бы сделал Ферал в таком месте?

– Как много книг, – восторженно прошептала она. – Я даже не знала, что в мире столько существует.

Ее восторг привлек Лазло. Пусть она и Изагол Ужасная, но никто не может быть неисправимым, если проявляет такое почтение к книгам.

– Я тоже так подумал, когда впервые их увидел.

– А что в них? – спросила богиня.

– В этом зале все книги по философии.

– В этом зале? – Она повернулась к нему. – Есть и другие?

Лазло широко улыбнулся:

– Да, и много.

– И все полные книг?

Он гордо кивнул, словно лично их создал:

– Хочешь увидеть мои любимые?

– Давай.

Лазло направил Ликсу вперед, и богиня последовала за ним на своем грифоне. Двигаясь плечом к плечу, величественно, как пара статуй, только куда более фантастических, они поехали через Павильон раздумий. Крылья грифона задевали плечи ученых. Рога Ликсы чуть не повалили лестницу. Может, Лазло и опытный мечтатель – во всех смыслах этого слова, – но сейчас он чувствовал себя как все остальные. Он не осознавал, что это сон. Он просто жил им. Логика, присущая реальному миру, осталась позади, как чемодан на пристани. У этого мира своя логика – изменчивая, щедрая и глубокая. Тайная лестница в его пыльный подуровень была слишком узкой, чтобы вместить таких огромных зверей, но они с легкостью спустились вниз. И хоть Лазло с нескончаемой любовью и заботой давно почистил книги, они снова покрылись пылью, как в день его первого визита: мягкое покрывало многих лет, скрывающее лучшие секреты.

– За последнее столетие их не читал никто, кроме меня, – поведал он.

Сарай взяла одну из книг и сдула пыль. Та закружилась вокруг нее, превращаясь в снежинки, пока девушка переворачивала страницы. Но, увы, слова были написаны на каком-то странном языке, и она не могла их прочесть.

– Что тут написано? – спросила она у Лазло, передавая ему книгу.

– О, эта одна из моих любимых. Это эпос о махалате – волшебном тумане, который появляется раз в пятьдесят лет и обволакивает деревню на три дня и три ночи. Каждое живое существо в нем станет другим – либо чем-то лучшим, либо чем-то худшим. Люди знают, когда он появится, и большинство сбегают, чтобы переждать, пока он рассеется. Но всегда есть те, кто остается и идет на риск.

– И что с ними происходит?

– Некоторые превращаются в монстров, – ответил он. – А другие – в богов.

– Так вот откуда взялись боги, – сухо подметила она.

– Вам виднее, миледи.

«Не особо», – подумала Сарай, поскольку о том, откуда взялись Мезартим, она знала не больше людей. Она, конечно же, понимала, что это сон. Девушка слишком привыкла к логике сна, чтобы удивляться любым его атрибутам, но это не мешало ими наслаждаться. После первоначальной метели снег продолжил падать в нишу. Он сиял на полу как рассыпанный сахар, и когда Сарай слезла со спины грифона, под ее босыми ногами чувствовался холод. Но что поистине ее удивило, что до сих пор не укладывалось в голове, так это то, что она общалась с незнакомцем. Во скольких бы снах она ни побывала, какие бы химерические фантазии ни наблюдала, она никогда не контактировала с мечтателем. Но вот она – разговаривает, даже беседует. Прямо как настоящий человек.

– Что насчет этой? – спросила Сарай, выбрав другую книгу.

Лазло взял ее и прочитал название:

– «Верийские народные сказания». Это небольшое королевство к югу от Зосмы. – Он перевернул страницы и улыбнулся. – Тебе понравится. Эта история о юноше, влюбившемся в луну. Он пытался похитить ее. Возможно, он и есть твой воришка.

– И что, у него получилось?

– Нет, – покачал головой Лазло. – Ему пришлось смириться с невозможным.

Сарай сморщила носик:

– Иными словами, ему пришлось сдаться.

– Ну, мы все-таки толкуем о луне. – В этой сказке молодой парень Сатаз был так очарован отражением луны в тихом глубоком озере неподалеку от его лесной хижины, что смотрел на нее, завороженный, но каждый раз, когда герой тянулся за ней, луна распадалась на тысячу кусочков и оставляла мокрого Сатаза с пустыми руками. – С другой стороны, – добавил Лазло, – если кому-то удалось украсть ее у тебя… – Он посмотрел на голое запястье богини, с которого исчез лунный браслет.

– Возможно, это был он, и история неправдива.

– Возможно, – допустил Лазло. – И теперь Сатаз с луной живут себе счастливо в какой-то пещере.

– И наделали себе сотни детишек, и так появились сферы. От союза мужчины и луны.

Сарай слушала себя и гадала, что с ней не так. Всего несколько минут назад она бесилась из-за бреда, несшегося изо рта ее фантазма, а теперь она несла такую же чушь. Все дело в Лазло, подумала она. Это его фантазия. Здесь правила иные. Правда иная. Более… приятная.

Он широко улыбался, и от этого в животе у Сарай что-то затрепетало.

– Ну а эта о чем? – спросила она, быстро отворачиваясь, чтобы указать на большую книгу на высокой полке.

– О, ну здравствуйте, – Лазло потянулся за книгой. В его руках оказался гигантский том в светло-зеленом бархатном переплете с филигранным слоем серебряного витиеватого орнамента. – Это, – сказал он, передавая ей книгу, – злодей, сломавший мне нос.

Когда он вложил тяжелый том в руки Сарай, та чуть не уронила его в снег:

– Это?

– В мой первый день в качестве подмастерья, – грустно произнес юноша. – Кровь была повсюду. Не буду отвращать тебя видом пятна на корешке.

– Тебе сломала нос книга сказок, – медленно сказала Сарай, не в силах сдержать улыбки от ошибочности своего первого впечатления. – Я-то думала, что тебе сломали его в драке.

– Скорее в засаде. Я встал на носочки, пытаясь достать ее, – он коснулся носа. – Но она добралась до меня первой.

– Повезло, что она не снесла тебе голову, – сказала девушка, возвращая ему том.

– Очень повезло. Мне хватило горя и со сломанным носом. А без головы издевкам не было бы конца.

Сарай тихо засмеялась:

– Вряд ли ты бы их слышал, если бы потерял голову.

– Надеюсь, я этого никогда не узнаю, – торжественно ответил Лазло.

Сарай изучала его лицо – почти как при их первой встрече. Вдобавок к тому, что она сочла его за какого-то дикаря, она также не увидела в нем красоты. Но глядя сейчас, девушка подумала, что красота тут не имеет значения. Юноша впечатлял как профиль завоевателя на бронзовой монете. А это гораздо лучше.

Лазло, ощутив на себе ее пристальное внимание, залился краской. Его предположение о ее мнении было куда менее приятным, чем ее фактические мысли о его внешности. Его мнение о ее внешности было простым. Богиня прекрасна. С круглыми щечками, острым маленьким подбородком, пухлыми лиловыми губами, нижняя – как спелый фрукт со складочкой посредине и мягкая, как абрикос. Уголки ее губ, приподнятые от радости, были такими же изящными, как кончики серпа луны, а брови ярко выделялись на фоне голубой кожи, коричные, как ее волосы. Он постоянно забывал, что она мертва, а когда вспоминал, то с каждым разом жалел об этом сильнее. Что же касается того, как она, мертвая, могла быть здесь, логику снов не тревожили подобные головоломки.

– Господи милосердный, Стрэндж! – вдруг раздался голос, и, подняв глаза, Лазло увидел старого мастера Гирроккина, толкающего библиотечную тележку. – Я повсюду тебя искал!

Как же приятно снова его видеть! Лазло заключил старичка в крепкие объятия, что, очевидно, было избыточным проявлением привязанности, поскольку тот разъяренно его оттолкнул.

– Да что на тебя нашло?! – требовательно спросил он, поправляя мантию. – В Плаче что, все накидываются друг на друга как борцы с медведями?!

– Именно так, – кивнул Лазло. – Только без медведей. И без борьбы.

Но тут мастер Гирроккин заметил спутницу Лазло. Его глаза округлились.

– А это кто? – поинтересовался он, и его голос поднялся на октаву.

Лазло представил их:

– Мастер Гирроккин, это Изагол. Изагол, это мастер Гирроккин.

Мастер театрально зашептал:

– А почему она голубая?

– Она богиня отчаяния, – ответил юноша, будто это все объясняло.

– Вовсе нет, – сразу же возразил мастер Гирроккин. – Ты все неправильно понял, мой мальчик. Посмотри на нее.

Лазло посмотрел, но не для того, чтобы поразмыслить над заявлением старого библиотекаря, а чтобы виновато пожать плечами. Он знал, кто она. Он видел рисунок, и Эрил-Фейн все подтвердил.

Конечно, сейчас она меньше походила на Изагол – без черной-то маски на глазах.

– Так ты сделал то, о чем я тебе говорил? – полюбопытствовал мастер Гирроккин. – Подарил ей цветы?

Лазло помнил его совет. «Набери цветов и найди ту, кому их подаришь». А еще помнил вторую часть совета: «Добрые глаза и широкие бедра». Он покраснел. Эта девушка была худощавой, да и едва ли он ожидал, что у богини отчаяния будут добрые глаза. Но вдруг он понял, что они именно такие.

– Нет, – оробело ответил юноша, желая пресечь дальнейшие обсуждения на эту тему. Зная о распутных наклонностях старика, ему не терпелось отправить его восвояси, пока тот не сказал или не сделал чего-нибудь неподобающего. – Все совсем не так…

Но Изагол удивила его, подняв запястье, на котором снова возник браслет:

– Зато он подарил мне луну.

Теперь на браслете было не множество амулетов, а всего один: бело-золотой месяц, бледный и сияющий, будто его только что сняли с неба.

– Хорошая работа, сынок, – одобрительно кивнул мастер Гирроккин. А затем снова театрально зашептал: – Ей бы не помешало немного поправиться, но, осмелюсь предположить, что она и так достаточно мягкая во всех нужных местах. Ты же не хочешь набить себе синяки о кости, когда…

– Мастер Гирроккин, пожалуйста! – спешно перебил Лазло. Теперь его лицо стало пунцовым.

Библиотекарь хихикнул:

– Какой смысл в старости, если не можешь смущать молодых? Ладно, оставлю вас в покое. Хорошего вам дня, юная леди. Было приятно познакомиться. – Он поцеловал ей руку и, повернувшись к Лазло, ткнул его локтем, громко прошептав: – Какой идеально прекрасный оттенок голубого!

Когда он ушел, Лазло посмотрел на богиню.

– Мой ментор, – пояснил он. – У него ужасные манеры, но добрые сердца.

– Я ничего не знаю ни о первом, ни о втором, – ответила Сарай, которая не заметила ничего плохого в манерах старика и напомнила себе, что как бы там ни было, он всего лишь очередной фрагмент воображения мечтателя.

«Ты все неправильно понял, мой мальчик, – сказал библиотекарь. – Присмотрись к ней». Значит ли это, что на каком-то уровне подсознания Лазло раскусил ее маскировку и не верил, что она Изагол? Эта идея пришлась ей по душе, за что девушка тут же себя отругала. Она вернулась к полкам и провела пальцем по ряду корешков.

– Все эти книги… они о магии?

Сарай предполагала, что Лазло мог оказаться неким экспертом. Возможно, поэтому Богоубийца и взял его с собой.

– По большей части это мифы и народные сказки, – ответил Лазло. – Все, что ученые отмели как слишком потешное, чтобы считаться важным. Книги отнесли сюда – и забыли о них. Суеверия, баллады, заклинания. Серафимы, оракулы, демоны, феи. – Он указал на один из книжных шкафов. – Вот эти все о Плаче.

– Плач слишком потешный, чтобы считаться важным? Что-то мне подсказывает, что его жители с тобой бы не согласились.

– Это не мое мнение, уж поверь. Будь я ученым, я мог бы подчеркнуть его важность, но, видишь ли, я тоже не имею значения.

– Нет? И почему же?

Лазло потупил взгляд, не особо желая вдаваться в подробности собственной незначительности.

– Я подкидыш, – сказал он, снова поднимая голову. – У меня нет ни семьи, ни имени.

– Но ты назвал мне свое имя.

– Ладно. У меня есть имя, которое рассказывает всему миру, что на самом деле его нет. Оно как табличка на шее, на которой написано «Никто».

– Неужели имена так важны? – спросила Сарай.

– Думаю, жители Плача сказали бы, что да.

На это ей было нечего ответить.

– Им никогда его не вернуть, да? – спросил Лазло. – Настоящее название города. Ты его помнишь?

Сарай не помнила. Она даже сомневалась, что вообще его когда-либо знала.

– Когда Лета забирала воспоминания, она не прятала их в ящик как конфискованную игрушку. Она пожирала их, и они исчезали навсегда. В этом заключался ее дар. В искоренении.

– А твой дар?

Сарай замерла. Мысль о том, чтобы объяснить ему свой дар, мгновенно вызвала румянец стыда. «Из моего рта вылетают мотыльки, – представила она свой ответ. – Чтобы я могла мародерствовать в человеческих разумах, как сейчас в твоем». Но, конечно же, он спрашивал не о ее даре. На какое-то время она забыла, кем является – или кем не является. Здесь она не Сарай, а абсурдный, укрощенный фантазм своей матери.

– Ну, она определенно не была лунной богиней, – ответила девушка. – Это все чушь.

– Она? – недоуменно переспросил Лазло.

– Я, – спешно поправилась Сарай, хотя слово застряло у нее в горле. Ее охватило глубокое негодование: ведь произошло нечто столь необыкновенное, необъяснимое – человек увидел ее и даже общался с ней без ненависти, а с чем-то похожим на увлеченность и восхищение, – а ей приходилось прятаться за выдуманным образом! Будь она Изагол, она показала бы ему свой талант. Как злобный котенок с клубком из нитей, она путала бы его эмоции, пока бы он не утратил всякое различие между любовью и ненавистью, радостью и горем. Сарай не хотела играть эту роль, никогда. Она перевела вопрос на него:

– Почему у тебя нет семьи?

– Началась война. Я был ребенком. Меня отправили на телеге с сиротами. Это все, что я знаю.

– Значит, ты можешь быть кем угодно, – задумалась она. – Даже принцем.

– Разве что в какой-нибудь сказке, – юноша улыбнулся. – Не припоминаю, чтобы какие-то принцы пропали без вести. А что насчет тебя? У богов есть семьи?

Первым делом Сарай подумала о Руби и Спэрроу, Ферале и Минье, Старшей и Младшей Эллен и остальных: ее семье, хоть и не единокровной. Затем вспомнила об отце и ожесточила свои сердца. Но она заметила, что мечтатель снова это сделал – вернулся к разговору о ней.

– Мы создаемся туманом, помнишь? Каждые пятьдесят лет.

– Махалат. Ну конечно. Значит, ты одна из тех, кто пошел на риск.

– А ты бы что сделал? – поинтересовалась она. – Если бы увидел приближение тумана, ты бы остался и преобразился, даже не зная, каким будет результат?

– Да, – мгновенно пришел ответ.

– Ух ты, как быстро. Ты бы так легко отказался от своей истинной сущности? Без всяких раздумий?

Лазло рассмеялся:

– Ты себе даже не представляешь, как часто я об этом размышлял. Я прожил семь лет внутри этих книг. Мое тело могло заниматься своими обязанностями в библиотеке, но сознание оставалось здесь. Знаешь, как меня прозвали? Мечтатель Стрэндж. Большую часть времени я практически не замечал, что происходит вокруг. – Его самого поразила собственная откровенность, да и кому он об этом рассказывал – не кому иному, как богине отчаяния! Но ее глаза сияли от любопытства и отражали его собственный интерес к ней. Это полностью расслабило Лазло. Отчаяние определенно было последним, что приходило в голову, когда он смотрел на нее. – Я только и думал о том, какие бы крылья себе купил, если бы в город приехали крылотворцы, предпочел бы я кататься или охотиться на драконов, остался бы или нет при появлении тумана, и больше, чем над чем-либо другим – как я попаду в Невиданный город.

Сарай склонила голову набок:

– Невиданный город?

– Плач, – пояснил он. – Я всегда ненавидел это имя, поэтому придумал ему новое.

Сарай невольно улыбалась и хотела спросить, в какой из книг написано о крылотворцах и были ли драконы злыми или нет, но при упоминании Плача ее улыбка медленно растаяла, сменившись меланхолией, – и, к сожалению, растаяла не только она. Библиотека растворилась в Плаче. Но на сей раз это был ее город, и хотя эта версия ближе к правде, она тоже не до конца соответствовала действительности. Город, несомненно, все еще был прекрасен, но в нем появилось и что-то непривычное. Все двери и окна были закрыты – а подоконники, само собой, не полнились тортами, – заброшенные сады омертвели, по улицам торопливо семенило сутулое население, боявшееся неба.

Ей столько всего хотелось узнать у Лазло, которого прозвали мечтателем даже до того, как она нарекла его этой кличкой. «Почему ты меня видишь? Что бы ты сделал, если бы узнал, что я настоящая? Какие бы крылья ты выбрал, если бы в город приехал крылотворец? Пожалуйста, давай вернемся в библиотеку и посидим там еще!» Но нельзя.

– Почему ты здесь? – спросила она вместо всего этого.

Парень опешил от такой внезапной смены настроения:

– Это была моя мечта с детства.

– Но почему Богоубийца взял тебя с собой? Какая твоя роль во всем этом? Остальные – ученые, строители. Какой прок Богоубийце от библиотекаря?

– О, – наконец понял Лазло. – Никакой. Я не один из них. В смысле я не часть делегации. Мне пришлось умолять о месте среди них. Я его секретарь.

– Ты секретарь Эрил-Фейна?

– Да.

– Тогда ты должен знать о его планах. – Пульс Сарай участился. Один из ее мотыльков летал неподалеку от павильона с шелковыми санями. – Когда он полетит в цитадель? – выпалила она.

Неправильный вопрос. Сарай осознала это, как только он сорвался с уст. Может, дело в ее прямолинейности или в торопливости, а может, в проскользнувшем «полетит» вместо «поднимется», но что-то во взгляде Лазло изменилось, словно он увидел ее другими глазами.

Так оно и было. У снов есть свой ритм, свои глубины и мелководья, и в Лазло стремительно нарастало состояние повышенной ясности. Брошенная логика реального мира падала на него по косой, как лучи солнца через поверхность моря, и он начал осознавать, что все это не по-настоящему. Разумеется, он не мог кататься на Ликсе по Павильону раздумий. Все это мимолетное, эфемерное: сон.

Кроме нее.

Богиня не была ни мимолетной, ни эфемерной. Ее присутствие имело вес, глубину и четкость, не присущую всему остальному – даже Ликсе, а в последнее время Лазло мало что знал лучше, чем физическую реальность спектрала. После шести месяцев в путешествии она стала почти продолжением его тела. Но внезапно спектрал оказался несущественным, и стоило ему об этом подумать, как Ликса испарилась. Грифон тоже. Остались только он и богиня с ее пронзительным взглядом, нектарным ароматом и… гравитацией.

Гравитацией в плане притяжения. Ему казалось, будто она стала центром его маленькой сюрреалистичной галактики – как если бы он приснился ей, а не наоборот.

Лазло не знал, что его подвигло на этот поступок. Совсем на него не похоже. Он потянулся за рукой девушки и ласково взял ее – маленькую, нежную и очень настоящую.

Наверху в цитадели Сарай ахнула. Она почувствовала теплоту его кожи. Пожар связи – или столкновение, как если бы они давно блуждали по одному лабиринту и наконец завернули за угол, где столкнулись лицом к лицу. Это чувство сравнимо с тем, когда ты потерялся и остался совсем один, а потом вдруг нашелся. Сарай понимала, что должна выдернуть руку, но ей этого не хотелось.

– Ты должен сказать мне… – Она чувствовала, как сон обмелел, словно корабль, приплывший к берегу. – Летающие машины. Когда они взлетят?

Лазло знал, что это сон, как и то, что это не сон, и два знания гонялись друг за другом по кругу в его разуме, вызывая головокружение.

– Что? – спросил он. Ее рука была как биение сердца, спрятанного в его ладонях.

– Летающие машины, – повторила Сарай. – Когда?

– Завтра, – не задумываясь, ответил он.

Слово как коса разрезало нити, поддерживающие Сарай все это время. Лазло казалось, что его рука – единственное, что не давало ей упасть.

– Что такое? – обеспокоенно спросил он. – Ты в порядке?

Богиня отстранилась, прижав руку к своей груди.

– Послушай меня, – начала она, и ее лицо посуровело. Черная полоса вернулась как косая черта, и глаза на ее фоне загорелись ярче. – Им нельзя туда подниматься.

Ее голос был таким же непреклонным, как мезартиум. Лозы и орхидеи исчезли из волос, вместо этого из них хлынула кровь, струясь ручьями по лбу богини, чтобы скопиться в глазницах и наполнить их до краев, пока они не превратились в остекленевшие алые озера. И все равно кровь не останавливалась, стекая по губам в рот и размазываясь по мере того, как она говорила.

– Ты понял? – требовательно спросила она. – Если они это сделают, все умрут.

38. Все умрут

Все умрут.

Лазло рывком проснулся и с изумлением обнаружил, что он один в своей маленькой комнате. Слова эхом раскатывались по его голове, а в разуме четко отпечаталось видение богини: как ее глазницы наливаются кровью и та стекает к роскошным губам. Все это казалось таким реальным, что поначалу Лазло даже не отдавал себе отчет, что это был сон. Но как же иначе? Это просто сон, что же еще? С прибытия в Плач его мозг переполнялся новыми образами. Сны – способ их осмыслить, и теперь Лазло пытался увязать девушку из сна с той, которая изображена на настенном рисунке. Живая и грустная против… окровавленной и неоплаканной.

Лазло всегда был живописным мечтателем, но это что-то совсем из ряда вон выходящее. Он все еще чувствовал очертание и вес ее руки в своих ладонях, ее теплоту и нежность. Все утро он пытался выбросить это из головы, но ее лицо не хотело никуда деваться, как и эхо пугающих слов: все умрут.

Особенно когда Эрил-Фейн пригласил его присоединиться к полету в цитадель.

– Я?! – ошеломленно спросил юноша.

Они стояли в павильоне с шелковыми санями. Озвин готовил одни из двух; чтобы сэкономить газ улолы, сегодня совершат подъем только на одних санях. Поднявшись в цитадель, они должны восстановить прекратившую свое существование систему шкивов, чтобы в будущем не зависеть от полетов.

Так во времена Мезартима город и доставлял наверх всяческие продукты. В корзине могли поместиться максимум два человека – как они узнали после освобождения, когда бывшие рабы использовали ее, чтобы спуститься на землю. Но в буйные часы шока и празднований, коими встретили известие о кончине богов, они забыли должным образом закрепить тросы. Те выскочили из шкивов и упали, в результате чего цитадель навсегда – ну или до этого дня – стала недоступной. Сегодня они снова установят связь.

Солзерин сказала, что сможет повезти трех пассажиров, не считая себя. Эрил-Фейн и Азарин – уже два, и Лазло предложили занять последнее место.

– Вы уверены? – спросил он воина. – Но… один из тизерканцев…

– Как ты, несомненно, мог заметит, цитадель для нас тяжелая тема. – «Все мы дети в темноте», – вспомнил Лазло. – Любой бы из них полетел, если бы я попросил, но они с радостью уступят эту честь. Ты тоже не обязан присоединяться к нам, если не хочешь. – Глаза его хитро заблестели. – Я всегда могу позвать Тиона Ниро.

– Что вы, это совершенно ни к чему, – быстро ответил Лазло. – К тому же его здесь нет.

Эрил-Фейн оглянулся:

– Верно подмечено. – По сути, Тион был единственным делегатом, не явившимся посмотреть на взлет. – Мне послать за ним кого-нибудь?

– Нет. Разумеется, я хочу полететь с вами.

Но, сказать по правде, его уверенность покачнулась после жутковатого сна. «Это просто сон», – убеждал он себя, поглядывая на цитадель. Угол восходящего солнца позволил снопу лучей проникнуть под края крыльев, озарив неровным мерцанием острые кончики металлических перьев.

Все умрут.

– Вы уверены, что она пуста? – выпалил Лазло, тщетно пытаясь говорить безмятежно.

– На сто процентов, – ответил Эрил-Фейн с мрачной фатальностью. Затем слегка смягчился. – Если боишься – помни, что ты в хорошей компании. Но если предпочтешь остаться, никто не обидится.

– Нет, все в порядке, – настаивал Лазло.

И уже через час он обнаружил себя на борту шелковых саней. Несмотря на мурашки, он все равно наслаждался тем, как обернулась его жизнь в последнее время. Он, мечтатель Стрэндж, скоро взлетит. Полетит на первом в мире функциональном воздушном корабле в компании двух воинов-тизерканцев и механика вне закона, который раньше изготавливал оружие для амфинионских военачальников, в цитадель из чужеземного голубого металла, парящую над городом его мечты.

К фаранджи присоединились горожане, включая Сухейлу, чтобы посмотреть на отлет, и на их лицах читался тот же трепет, что и у зейадинов прошлым вечером. Никто не поднимал глаз. Лазло их страх встревожил больше, чем когда-либо, и он с радостью отвлекся на Каликсту.

Она подошла к нему и прошептала:

– Привези мне сувенир. – Подмигнула: – Ты мой должник.

– Я не буду грабить для тебя цитадель, – чопорно ответил он. А затем: – Какой конкретно сувенир?

Ему тут же вспомнились трупы богов, которые они должны найти наверху, включая труп Изагол. Парень содрогнулся. Сколько времени требуется мертвому телу, чтобы превратиться в скелет? Наверняка меньше пятнадцати лет. Но он не станет отламывать им мизинцы ради Каликсты. Кроме того, Эрил-Фейн приказал им с Солзерин ждать снаружи, пока он с Азарин тщательно осмотрят помещения, чтобы убедиться в их безопасности.

– Вы вроде были уверены, что там никого нет, – заметил Лазло.

– Никого из живых, – получил он утешительный ответ.

А затем они ступили на борт. Солзерин надела специальные очки, из-за которых стала похожа на стрекозу. Озвин поцеловал ее и ослабил швартовные канаты, которые крепко держали большие шелковые понтоны на земле. Им нужно будет срезать их одновременно, если они хотят подниматься вверх ровно, а не «вилять как пьяные верблюды», цитируя Озвина. У каждого из них имелся страховочный трос, прикрепленный к жилетке, которые выдала Солзерин – всем, кроме Эрил-Фейна, чьи плечи оказались слишком широкими.

– Тогда прикрепите трос к ремню, – потребовала женщина, нахмурившись. Затем прищуренно взглянула на нижнюю часть огромных металлических крыльев, стопы гигантских ног ангела и небо, видимое по краям. – Ветра нет. Все будет в порядке.

После этого они начали обратный отсчет и срезали канаты.

И вот… они взлетели.

* * *

Пятерка в цитадели собралась на террасе Сарай, вглядываясь в город снова и снова. Если смотреть на него долгое время, он становится абстрактным пятном: круг амфитеатра в центре овала, сформированного внешними стенами, разрушенными четырьмя громоздкими монолитами якорей. Улицы напоминали лабиринт. Так и хотелось прочертить его дорожки взглядом, находя проходы. Так поступали все божьи отпрыски, за исключением Миньи, единственной, кто никогда не стремился посмотреть на город ближе.

– Может, они не прилетят, – с надеждой произнес Ферал.

С тех пор как Сарай рассказала ему об уязвимости шелковых саней, он размышлял, что можно сделать, если – когда – они взлетят. Что он выберет: ослушаться Минью или разочаровать Сарай? Что более безопасно? Даже сейчас юноша все еще испытывал сомнения. Если бы только они не прилетели… тогда бы ему не пришлось выбирать.

Принимать решения не было коньком Ферала.

– Вон они, – указала Спэрроу дрожащей рукой. Она все еще держала цветы, которые вплетала в волосы Сарай – огненные цветки имбиря, как на торте Руби, «чтобы загадать желание», – но уже не бутоны. Цветы полностью распустились и стали такими же восхитительными, как фейерверки. Спэрроу уже сделала прическу Руби, а Руби сделала ей. Сегодня все они носили желания в своих волосах.

Сердца Сарай екнули. Будто стукнулись друг о друга. Она наклонилась, держась за согнутые пальцы на ладони ангела, чтобы заглянуть через край и проследить за рукой Спэрроу. «Нет, нет, нет», – звучало у нее в голове, но она все же увидела, как что-то красное вылетело из павильона ратуши.

Они уже в пути. Отдаляются все дальше и дальше от города, крыш, шпилей и куполов. Красное пятнышко неуклонно и отчетливо увеличивалось в размерах, и вскоре Сарай смогла рассмотреть четыре человека. Ее сердца заколотились сильнее.

Отец. Ну естественно, он был одним из них. Даже издалека его было легко узнать по крупным размерам. Сарай с трудом сглотнула. Она никогда не видела его собственными глазами. По ней пронеслась волна эмоций, – но не гнева или ненависти, а тоски. Ей хотелось быть чьим-то ребенком. В горле запершило. Она закусила губу.

Скоро они достаточно приблизились, чтобы Сарай смогла рассмотреть других пассажиров. Она узнала Азарин, поскольку ничего другого и не ожидала от женщины, любившей Эрил-Фейна на протяжении стольких лет. В качестве пилота летела старшая из женщин-фаранджи, а четвертым пассажиром…

Четвертым пассажиром был Лазло.

Он смотрел вверх. Они все еще находились далековато, чтобы видеть черты лица, но Сарай знала, что это он.

Почему он не прислушался к ней?! Почему не поверил?!

Что ж, скоро он об этом пожалеет. По ней промчались волны жара и холода, гонимые отчаянием. Армия Миньи поджидала прямо за открытой дверью в комнату Сарай, готовая напасть на людей, как только они приземлятся. Призраки окружат их с ножами, топорами и мясными крюками. У людей нет шансов. Минья стояла перед ними как маленький генерал, полная решимости и готовности.

– Ладно, – сказала она, пройдясь холодным взглядом по Сарай, Фералу, Руби и Спэрроу. – Все прячьтесь, – приказала она, и Сарай наблюдала, как остальные повинуются.

– Минья… – начала она.

– Живо! – рявкнула девочка.

Сарай не знала, что делать. Люди почти долетели. Вот-вот начнется вторая Резня. Девушка оцепенело последовала за остальными, мечтая, чтобы все это оказалось кошмаром, от которого она скоро проснется.

* * *

Это было совсем не похоже на стремительный взлет. В их постепенном восхождении не было ничего птичьего. Они просто парили вверх, как очень большой цветок улолы, управляемый людьми.

Помимо понтонов, сшитых из специально обработанного красного шелка и содержащих газ улолы, был еще один шар, прямо под аппаратом, наполняющийся воздухом посредством педалей для ног. Он был нужен не для подъема, а для обеспечения движения. При помощи нескольких выпускных клапанов Солзерин могла управлять потоками воздуха в разных направлениях – вперед, назад, вбок. У них была мачта и паруса, работающие так же, как и на обычном корабле, если ветер был попутным. Лазло наблюдал за пробным полетом в Танагости, и сани, скользящие по небу под поднятыми парусами, были просто волшебны.

Пока сани взмывали все выше над городом, простиравшимся вокруг них как карта, он взглянул вниз и увидел уменьшающиеся фигурки людей на улицах и террасах.

Они сравнялись с нижней частью цитадели – ногами. Летели выше и выше, мимо коленей, гладких бедер и торса, который будто укутали в одеяние из тончайших паутинок – твердых, из мезартиума, но сплетенных настолько хитроумно, что можно было увидеть кости бедер, словно они выпирали из прозрачной ткани.

Несмотря на все его злодеяния, Скатис был художником.

Чтобы отбросить величайшую тень, крылья развернулись огромным кругом: лопаточные перья сзади соприкасались, вторичные формировали середину кольца, а длинные безупречные первичные обхватывали всю ширину и заканчивались параллельно вытянутым рукам серафима. Шелковые сани поднялись через щель между руками и оказались на уровне груди. Прищурившись, Лазло взглянул под подбородок и уцепился взглядом за какой-то яркий цвет. Зеленый. Целые зеленые участки под ключицами, тянущиеся от одного плеча к другому.

Это деревья, ронявшие сливы на район под названием Ветропад, подумал Лазло. Но как же они могли выжить при таком малом количестве осадков?

* * *

– Ферал, – взмолилась Сарай. – Пожалуйста!

Тот крепко сжал челюсти. На девушку не смотрел. Если бы она попросила его чего-нибудь не делать, то, возможно, ему было бы проще. Ферал покосился на Минью.

– Этому можно воспрепятствовать, – не сдавалась Сарай. – Если ты призовешь тучи прямо сейчас, то успеешь отпугнуть людей.

– Закрой рот! – процедила Минья ледяным тоном, и Сарай увидела, в какую ярость ее приводило то, что она не может заставить живых повиноваться так же легко, как мертвых.

– Минья! – взвыла она. – Пока никто не умер, еще есть надежда найти другой способ!

– Пока никто не умер? – повторила Минья и пронзительно расхохоталась. – Тогда я скажу, что твоя надежда опоздала лет на пятнадцать.

Сарай закрыла и открыла глаза:

– Я имею в виду сейчас. Пока никто не умер сейчас.

– Не сегодня, так завтра или послезавтра. Когда работа грязная, лучше покончить с ней побыстрее. Откладывать неминуемое нет смысла.

– Может, и есть, – возразила Сарай.

– Какой?

– Я не знаю!

– Не кричи так, – прошипела Минья. – Ты же понимаешь, что для засады необходим элемент неожиданности.

Сарай всмотрелась в ее лицо, такое жестокое и бескомпромиссное, и вновь увидела в этих чертах Скатиса. Девушка задумалась: если бы Минья получила силу отца, отличалась бы она от него или охотно подчинила бы себе целое население, оправдывая это жесткими рамками параметров правосудия? Как это маленькое травмированное… дитя… так долго могло ими править? Внезапно это показалось Сарай таким глупым. Был ли у них изначально выбор? Что, если бы она никогда не насылала кошмары? Если бы она с самого начала утихомиривала страхи Плача, вместо того чтобы подливать масла в огонь? Могла ли она ослабить эту ненависть?

Нет. Даже она в это не верила. Ненависть жителей росла на протяжении двух сотен лет. Чего она могла достичь за какие-то там пятнадцать!

Этого ей никогда не узнать. Раньше Сарай казалось, что выбора нет, а теперь стало слишком поздно. Эти люди умрут.

А потом? Когда шелковые сани и их пассажиры не вернутся? Отправят ли жители кого-то еще на верную смерть?

А потом?

Кто знает, сколько времени они выиграют, сколько еще месяцев или лет проведут в этом чистилищном существовании – до тех пор пока не случится более крупная, дерзкая атака: больше машин, больше тизерканцев, прыгающих с кораблей, как пираты, берущие на абордаж. Или же умные чужаки придумают какой-то гениальный план по перемещению цитадели.

Или же предположим, что люди просто посчитают убытки и бросят Плач, оставив божьим отпрыскам править городом-призраком. Сарай представила его заброшенным, все эти переулки-лабиринты и помятые кровати – опустевшими, и на ошеломляющую секунду почувствовала, словно тонет в пустоте. Она вообразила, как ее мотыльки утопают в тишине, и это показалось ей концом мира.

Только одно можно было сказать с уверенностью: при любом раскладе с этого момента их пятерка будет призраками.

Сарай хотела высказаться, но слова путались в голове. Слишком долго она держала язык за зубами. Теперь уже поздно. Она мельком увидела вспышку красного в дверном проеме и поняла, что это шелковые сани, хотя ее первая мысль была о крови.

Все умрут.

Лицо Миньи стало хищным, нетерпеливым. Ее грязные ручонки приготовились дать сигнал и…

– Нет! – вскрикнула Сарай, отталкивая девочку в сторону и выбегая вперед. Она пробиралась через толпу призраков, таких же плотных, как живые люди, но без источаемой теплоты. Сарай наткнулась на нож, крепко зажатый в чьей-то руке. Лезвие скользнуло по предплечью. Оно было таким острым, что девушка почти ничего не почувствовала, кроме легкого жжения. Тут же хлынула кровь, и когда призрак схватил ее за запястье, оно оказалось слишком скользким. Сарай с легкостью извернулась и помчалась к дверному проходу.

Шелковые сани готовились к посадке. Люди и так смотрели в ее направлении и вздрогнули, увидев божьего отпрыска. Пилот был занят рычагами, но остальные уставились на девушку.

Руки Эрил-Фейна и Азарин взметнулись к рукояткам хрештеков.

Лазло изумленно прошептал:

– Ты?!

И Сарай, всхлипнув, закричала:

– Бегите!

39. Жуткие враги

Деревья, которые давно должны были засохнуть. Движения, когда должна быть неподвижность. Кто-то живой в проходе давно заброшенной цитадели.

Там, где не должно быть ничего, кроме запустения и старой смерти, была… она.

Первым инстинктом Лазло было засомневаться, что он не спит. Богиня отчаяния мертва, и все это сон. Но он знал, что минимум второе – неправда. Он почувствовал внезапное напряжение Эрил-Фейна, увидел, как его мощная рука замерла на рукоятке наполовину вытянутого хрештека. А вот Азарин не мешкала. Ее хрештек высунулся со смертельным звоном лезвия.

Все это происходило на периферии. Лазло не мог повернуть головы. Не мог оторвать от нее взгляда.

В ее волосы были вплетены красные цветы. Глаза округлились от отчаяния. Голос вырезал туннель в воздухе. Грубый и режущий, как ржавая якорная цепь, проходящая через клюз. Она боролась. Ее хватали чьи-то руки? Девушка вцепилась в дверной проем, но мезартиум гладкий, нет никакой рамы, ничего, что дало бы ей опору, да и рук, тянущих ее за плечи, волосы и локти, было слишком много. Ей попросту не за что было держаться.

Лазло хотел кинуться на ее защиту. Их взгляды встретились, обжигая, как молнии. Режущий крик богини – «Бегите!» – эхом пронесся по цитадели, а затем она снова исчезла в недрах здания.

Вместо нее полились рекой другие.

Солзерин за долю секунды поменяла направление саней и начала медленно сдавать назад. Медленно – их единственная скорость, если только не с поднятым парусом и сильным ветром. Лазло словно прирос к полу, осознав полный смысл слова «бесполезный», в то время как к ним мчалась волна врагов, двигаясь с поразительной ловкостью, налетая на них со скоростью пули. У него не было меча, не было никакой цели, кроме как стоять и смотреть. Эрил-Фейн и Азарин встали перед ним и Солзерин, защищая их от наступления. Противников было слишком много, и они были слишком быстрые. Враги метались, как пчелы в улье. Лазло не понимал, что происходит. Они приближались. Стремительно.

Их настигли.

Сталь о сталь. Звук – визг – пронзил его прямо в сердца. Он не мог просто стоять с пустыми руками – бесполезный – в такой буре из стали. Они не брали с собой запасное оружие. У них не было ничего, кроме шеста, которым Солзерин маневрировала санями, избегая преград при приземлении. Лазло схватил его и повернулся к схватке.

У их обидчиков были не мечи, а ножи – кухонные ножи, – и их небольшая досягаемость привела нападающих в зону удара воинов. Будь они обычными соперниками, их четверка, быть может, и защитилась бы широкими замахами хрештеков, пронзающих двоих или троих за раз. Но они не были обычными соперниками. Они даже не были солдатами, что стало ясно с первого взгляда. Это были мужчины и женщины разного возраста, некоторые седые, некоторые еще явно не совершеннолетние.

Эрил-Фейн и Азарин отражали удары, выбивая из их рук кухонные ножи, которые скользили по металлической поверхности террасы под санями. Азарин ахнула при виде одной женщины, и Лазло заметил, как ее рука с мечом вяло опустилась.

– Бабушка?! – потрясенно прошептала она и в ужасе стала наблюдать, не моргая, как женщина поднимает молоток – шипованный и металлический, для отбивания котлет – и дугой опускает его прямо на голову воительницы.

Лазло даже не успел сформировать осознанную мысль. Его руки просто действовали. В последнюю секунду он успел поднять шест. Молоток врезался в него, а он врезался в Азарин. Это нельзя было предотвратить. Сила удара – колоссальная для старухи – была слишком велика. Но шест был обит резиной и холстиной, и это не дало черепу Азарин раздробиться. Ее рабочая рука вновь пришла в действие. Она сбила шест и помотала головой, чтобы прийти в себя. И тогда Лазло увидел…

…увидел, как меч Азарин прошел прямо через руку женщины – прямо через нее, – и… ничего не произошло. Рука, ее материя просто… перестроилась вокруг оружия и стала вновь целой, когда оно опустилось. Даже кровь не пошла.

Все ясно. Эти враги бессмертны, и им нельзя навредить.

Осознание снизошло на них в ту же секунду, как сани наконец соскользнули с террасы в открытое небо, увеличивая расстояние между металлической рукой и армией мертвых.

Они ощутили свободу, появилось время, чтобы отдышаться.

Но оно было ложным. Нападающие не останавливались. Они прыгали с террасы, наплевав на расстояние. Прыгали в открытое небо – и… не падали.

Бежать было некуда. Мертвые приземлялись на сани. Призраки сыпались с огромной металлической руки ангела, размахивая ножами и мясными крюками, и тизерканцы отбивались от них удар за ударом. Лазло стоял между воинами и Солзерин, орудуя шестом. Сбоку подкрался нападающий – мужчина с усами, – и Лазло разрезал его пополам, только чтобы наблюдать, как половинки трансформируются будто в каком-то кошмаре. Главная проблема в оружии, подумал он, вспомнив о молотке. Лазло снова нанес удар шестом, целясь в руку мужчины, и выбил из нее нож. Тот стукнулся о пол саней.

Эта противоестественная армия ничему не обучена – но какая разница? Им не было конца, и они не могли умереть. Какой прок от опыта в такой битве?

Обезоруженный призрак с усами бросился на Солзерин, и Лазло быстро встрял между ними. Мужчина потянулся к шесту. Лазло цепко его держал. Они начали перетягивать шест между собой. Позади соперника Лазло видел остальных – целый рой призраков с пустыми лицами и тревожными глазами, – но не мог высвободить шест. Сила мужчины была неестественной. Он не уставал. Лазло беспомощно смотрел, как следующий нападающий проскальзывает мимо тизерканцев. Девушка с пугающими глазами. И мясным крюком в руках.

Она замахнулась. И ударила…

…по правому понтону, пробив в нем дыру. Сани покачнулись. Солзерин вскрикнула. Через отверстие просочился газ, и сани закружились.

И в ту же секунду, как Лазло вдруг понял, что умрет – в точности как его и предупреждали во сне, – призрак, с которым он боролся… потерял осязаемость. Лазло видел, как его руки, еще недавно бывшие такими твердыми и реальными на деревянном шесте, прошли сквозь него. То же произошло и с молодой девушкой. Крюк выпал из ее рук, хотя свою хватку она не ослабляла. И тогда случилось самое странное. На ее лице возникло милейшее, чистейшее облегчение, даже когда она начала исчезать из виду. Лазло видел сквозь нее. Она закрыла глаза, улыбнулась и исчезла. Мужчина с усами был следующим. Секунда – и его лицо перестало быть пустым и наполнилось счастьем освобождения – и тогда он тоже пропал. Призраки таяли. Они перешли какую-то границу и освободились.

Не всем из них так повезло. Большинство всосались обратно, как воздушные змеи на веревочках, и откинулись на металлическую руку, в то время как сани, медленно кружась, удалялись все дальше и дальше.

Удивляться не было времени. Из правого понтона вытекал газ. Сани кренились.

– Лазло! – рявкнула Солзерин, поднимая очки на лоб. – Переместись на левый борт и держись!

Он сделал как требовали и уравновесил наклон корабля. Солзерин прижала заплатку к шипящей дыре, проделанной крюком. Оружие все еще валялось на полу, тусклое и смертельно опасное, туда же попадали и ножи. Азарин с Эрил-Фейном отчаянно глотали воздух, не пряча хрештеки, их плечи ритмично поднимались и опускались. Они лихорадочно обследовали друг друга на случай ранений. У обоих кровоточили порезы на руках, но на этом все. Поразительно, но серьезной травмы никто не получил.

Сделав глубокий вдох, Азарин повернулась к Лазло:

– Ты спас мне жизнь, фаранджи.

Тот чуть было не ответил «не за что», но его никто и не благодарил, так что он прикусил язык и просто кивнул. Юноша надеялся, что сделал это достойно, может даже несколько сурово. Но очень в этом сомневался. Его руки дрожали.

Он вообще весь дрожал.

Сани перестали кружиться, но все равно снижались. Они потеряли достаточно газа, чтобы замедлить падение. Солзерин подняла парус и накрыла его брезентом, поворачивая носовую часть саней и направляя их к лугу за городскими стенами.

Это хорошо. У них будет время перевести дыхание, прежде чем до них доберутся остальные. Мысль о жителях и вопросах, которыми их засыплют, заставила Лазло очнуться от эйфории и вернуться в реальность. Вопросы. Вопросы требовали ответов. Каких ответов? Он посмотрел на Эрил-Фейна:

– Что только что произошло?

Богоубийца с долгое время стоял, опираясь всем весом на перила и глядя в другую сторону. Лазло не видел его лица, но мог прочесть его состояние по плечам. Их будто придавило очень тяжелым грузом. Ему вспомнилась девушка с террасы, девушка из сна, и он спросил:

– Это была Изагол?

– Нет, – резко ответил воин. – Изагол мертва.

Тогда… кто? Лазло задал бы еще вопросы, но Азарин поймала его взгляд и предупредительно покачала головой. Она казалась сильно потрясенной.

Весь оставшийся спуск они провели в молчании. Приземление вышло тихим как шепот, сани скользили по высокой траве, пока Солзерин не опустила парус и они наконец не остановились. Лазло помог закрепить его, и они вышли обратно на поверхность мира. Здесь они находились вне цитадели. Солнце ярко светило в небе, и косая линия тени прочерчивала четкую границу.

На фоне этой резкой полосы, где начиналась тьма, Лазло мельком увидел белую птицу, кружащую под наклоном. Она всегда рядом, подумал юноша. Всегда наблюдает.

– Полагаю, скоро они будут здесь, – сказала Солзерин. Она сняла очки и вытерла лоб рукой. – Озвин не станет медлить.

Богоубийца кивнул. Еще немного помолчал, собираясь с силами, а затем поднял с пола шелковых саней нож и мясной крюк и выкинул их. Резко втянул воздух и медленно произнес:

– Я не приказываю вам лгать, но прошу об этом. Прошу сохранить все случившееся между нами. До того, как я решу, что нам с этим делать.

«С этим»? С призраками? С девушкой? Полным переворотом всего, что жители Плача знали о цитадели, к которой и так испытывали холодный, изнурительный страх? Какой же ужас привнесет эта новая правда? Лазло передернулся от одной этой мысли.

– Мы не можем… просто ничего не делать, – сказала Азарин.

– Я знаю, – подавленно кивнул Эрил-Фейн. – Но если мы им расскажем, начнется паника. А если попытаемся напасть… – Он сглотнул. – Азарин, ты видела?

– Конечно, – прошептала она. Ее голос звучал хрипло. Женщина обняла себя руками. Лазло решил, что это должны быть руки Эрил-Фейна. Даже он это понимал. Но тот, погрузившись в свои мысли, даже не думал об этом.

– Кто они? – спросила Солзерин. – Что они?

Медленно, словно, приседая в реверансе до самого пола, Азарин осела на траву.

– Все наши умершие. Восставшие против нас. – Ее глаза ожесточились и заблестели.

Лазло повернулся к Эрил-Фейну:

– Вы знали? Когда я спросил, уверены ли вы, что в цитадели никого нет, вы сказали: «Никого из живых».

Воин закрыл глаза и потер их.

– Я не думал о… призраках, – ответил он, запнувшись на этом слове. – Я имел в виду людей. – Богоубийца едва не прятал лицо в руки, и Лазло понял, что ему раскрыли еще не все секреты.

– Но девушка, – осторожно продолжил он. – Она не относится ни к тем ни к другим.

Эрил-Фейн отвел руки от лица.

– Нет, – с тоской и ярким мерцанием… чего-то – искупления? – он прошептал: – Она жива.

Часть IV

Сатаз (сущ.)

Желание обладать тем, что никогда не будет твоим.

Архаичное; происходит от «Повести о Сатазе», влюбившемся в луну.

40. Милосердие

Что Сарай наделала!

После того как все закончилось и их пятерка, выглядывая за край террасы, наблюдала за приземлением шелковых саней на далекий зеленый луг, Минья молча – не в состоянии говорить – повернулась к ней, и ее молчание было хуже, чем любые крики. Девочку трясло от едва сдерживаемой ярости, и когда тишина затянулась, Сарай заставила себя посмотреть на Минью. То, что она увидела, было не просто яростью. Это было свирепым недоверием и обвинением в предательстве.

– Этот мужчина убил нас, Сарай, – прошипела она, вновь обретя дар речи. – Ты, может, и забыла, но я – никогда.

– Мы не погибли. – В ту секунду Сарай не была уверена, что Минья это понимала. Возможно, все, что она видела, – это призраков, и уже не могла отличить их от живых. – Минья, – воскликнула девушка с мольбой в голосе, – мы до сих пор живы!

– Потому что я спасла нас от него! – пронзительно завопила та. Ее грудь учащенно поднималась и опускалась. Девочка казалась такой хрупкой в своей потрепанной одежке. – Чтобы ты могла спасти его от меня?! Так ты меня благодаришь?!

– Нет! – вспыхнула Сарай. – Я благодарила тебя, делая все, что ты требовала! Я благодарила, олицетворяя твой гнев каждую ночь, на протяжении многих лет, независимо от того, как это влияло на меня. Но этого всегда было недостаточно. Этого никогда не будет достаточно!

Казалось, Минья не верила собственным ушам:

– Ты злишься, что пришлось оберегать нас?! Мне жаль, если для тебя это было непосильной задачей. Наверное, нам стоило прислуживать тебе и никогда не заставлять использовать свой гадкий дар.

– Я не это хотела сказать. Ты все переворачиваешь с ног на голову, – Сарай затрясло. – Мы могли бы придумать другой способ. Ты приняла решение за нас. Ты выбрала кошмары! Я была слишком маленькой, чтобы самой все решать. Ты использовала меня как одного из своих призраков. – Она давилась собственными словами, поражаясь, что наконец смогла их произнести. Сарай заметила, что Ферал стоит с отпавшей челюстью, пораженный до глубины души.

– И в отместку ты меня предала. Предала нас всех! Может, однажды я и приняла за тебя решение, Сарай, но сегодня выбор был за тобой. – Плечи девочки сотрясались от звериного дыхания и казались маленькими, как кости птички. – И ты. Выбрала. Их! – взвизгнула она. Лицо ее покраснело. Из глаз брызнули слезы. Сарай никогда не видела, чтобы Минья плакала. Ни разу. Даже ее слезы казались свирепыми и злыми. Не нежными трагическими ручейками, как те, что избороздили щеки Руби и Спэрроу. Нет, слезы Миньи бушевали, практически выпрыгивали из ее глаз полными жирными каплями, как дождь.

Все окаменели – Спэрроу, Руби, Ферал. Они были потрясены. Ребята переводили взгляд с Сарай на Минью, с Миньи на Сарай, и у них будто перехватило дыхание. И когда Минья резко повернулась к ним и, указывая на дверь, приказала: «Вы, трое. Убирайтесь!», они замешкали, разрываясь между девочками, но ненадолго. Минью они боялись – ее ледяных вспышек гнева, ошпаривающего разочарования – и привыкли ей подчиняться. Если бы Сарай сейчас предложила им выбор, если бы стояла гордо и защищала свои действия, то могла бы переманить их на свою сторону. Но она этого не сделала. Ее неуверенность читалась во всем: в слишком круглых глазах, подрагивающих губах и в том, как ее окровавленная рука вяло прижималась к животу.

Руби вцепилась в Ферала и вышла вместе с ним. Спэрроу ушла последней. Она испуганно оглянулась в дверном проеме и произнесла одними губами: «Прости». Сарай наблюдала за ее уходом. Минья постояла еще с минуту, глядя на Сарай как на незнакомку. Когда девочка вновь заговорила, ее голос утратил визгливость и ярость – он был сухим и дряблым:

– Что бы дальше ни случилось, Сарай, это твоя вина.

А затем она развернулась на пятках и выскочила за дверь, оставив Сарай наедине с призраками.

Весь ее гнев исчез вслед за хозяйкой и оставил после себя пустоту. Что еще оставалось, если забрать злость, ненависть? Призраки не шевелились – те, кто остался, те, кого Минья сдернула с края свободы, в то время как другие вырвались из ее власти и сбежали, – и хотя они не могли повернуть голову, чтобы посмотреть на Сарай, их глаза косились на нее. Ей показалось, что в них сквозила благодарность.

За ее милосердие.

Милосердие.

Но что это было: милосердие или предательство? Спасение или обречение? Может, это все вкупе, как крутящаяся монетка: то одна сторона, то другая – милосердие, предательство, спасение, обречение? И какой стороной она упадет? Чем все это закончится? Орел – люди выживут. Решка – божьи отпрыски умрут. Результат был подстроен еще в тот день, когда они родились.

В сердца Сарай закрался холод. Армия Миньи шокировала ее – но что бы сегодня случилось, не будь ее рядом? Если бы Эрил-Фейн пришел, ожидая найти скелеты, а нашел их?

В ней осталась безысходная уверенность, что отец повторил бы сделанное пятнадцать лет назад. В голове запечатлелось его лицо: сначала испуганное – просто потому, что пришлось вернуться в это царство пыток. Затем ошарашенное. Пораженное ее видом. Сарай застала ровно ту секунду, когда он понял. Все случилось так быстро: первый удар потрясения, когда он подумал, что она Изагол, и второй – когда понял, что это не так.

Когда он догадался, кто она.

Ужас. Вот что она увидела на его лице, и ничто иное. Сарай полагала, что закалила себя, подготовилась к любой боли, которую он мог ей причинить, – но ошиблась. Впервые в жизни она увидела отца собственными глазами – не через фильтр ощущений мотыльков, не через воображение чьего-то подсознания – своего, Сухейлы или Азарин, – мужчину, чья кровь текла в ее жилах, отца – и его ужас раскрыл в ней новый бутон стыда.

Непристойность, несчастье. Божий отпрыск.

А что было на лице мечтателя? Изумление, тревога? Точно сказать невозможно. Все случилось в мгновение ока, и все это время призраки затаскивали Сарай обратно в комнату. Рука сильно болела. Она опустила взгляд. От предплечья до пальцев руки – дорожка засохшей крови, продолжающей все так же сочиться из длинного пореза.

На коже, в тех местах, где ее хватали призраки, расцветали синяки. От пульсирующей боли казалось, будто их руки все еще прикасаются к ней. Хотелось зарыться в объятия Старшей Эллен – чтобы та осторожно промыла и обработала ее рану, а потом просто пожалела. Набравшись смелости, Сарай уже собралась уйти, но призраки преградили ей дорогу. На секунду она замешкалась. Она привыкла к их присутствию и всегда морально готовилась, чтобы пройти через их толпу, но прежде они никогда не мешали. Теперь же, стоило ей направиться к двери, как они смыкали ряды, не давая пройти. Сарай вздрогнула и замерла. Их лица оставались такими же безразличными, как и всегда. Девушка понимала, что говорить с ними бесполезно, ведь они не властны над собой, но слова все равно сорвались с языка:

– Мне что, запрещено выходить?

Разумеется, они не ответили. Призраки получили приказ и повинуются ему. Сарай никуда не пойдет.

Весь день ее никто не навещал. Изгнанная, изолированная и уставшая больше, чем когда-либо, она смочила руку остатками воды из кувшина и перевязала ее самодельными бинтами из разорванной сорочки. Девушка сидела в своей ночной нише, словно прячась от призрачной стражи. Каждый раз, когда она прокручивала в голове утренний хаос и свой выбор, на нее накатывали жаркие волны паники.

«Что бы дальше ни случилось – это твоя вина».

Сарай не планировала принимать это решение. В глубине души она никогда не делала – и не могла сделать – этот выбор: люди вместо родных. Сарай сделала совсем не это. Она не предательница. Но и не убийца. Шагая взад-вперед по комнате, она чувствовала себя так, словно жизнь загнала ее в тупик и заперла там, чтобы поизмываться.

Заперта, заперта, заперта.

Возможно, она всегда была пленницей, но не такой. Стены давили со всех сторон. Ей хотелось знать, что происходит в Плаче, какой шумихой люди встретили новость о ее существовании. К этому времени Эрил-Фейн наверняка им все рассказал. Они будут собирать оружие, придумывать стратегию. Вернутся ли они в цитадель с большим количеством воинов? Смогут ли? Сколько у них шелковых саней? Она видела только пару, но, судя по виду, их легко построить. Наверное, это лишь вопрос времени – когда они соберут силы для захвата.

Неужели Минья думала, что ее армия сможет удерживать людей вечно? Сарай представила жизнь, в которой они существуют как раньше, но в осаде, тревожась о нападении в любое время дня и ночи, давая отпор воинам, сталкивая их с террасы в город внизу как сдуваемые ветрами сливы. Ферал призовет ливень, чтобы смыть кровь, и они все соберутся на ужин, в то время как Минья будет призывать к службе новую партию мертвецов.

Сарай вздрогнула. Она чувствовала себя такой беспомощной! В небе ярко светило солнце, день все не заканчивался и не заканчивался. Ее тяга к люльке была мощной, но теперь серое забытье в прошлом, сколько зелья ни пей. Она так устала, что ощущала себя… истертой, как подошва старых тапочек, но глаза закрывать не осмеливалась. Страх того, что ждало за порогом сознания, был могущественнее всего остального. Сарай было плохо. Призраки снаружи, ужасы внутри – и никакого спасения. Блестящие голубые стены сжимались вокруг нее. Девушка плакала, ожидая ночи, и та наконец наступила. Никогда прежде ее беззвучный крик не приносил такого облегчения. Она выкрикнула всех до последнего и почувствовала, будто само ее естество распалось на мягкие порхающие крылышки.

Обратившись в мотыльков, Сарай вихрем вылетела из окон и помчалась прочь. Небо огромное, в нем ощущалась свобода. Звезды взывали к ней как сигнальные маяки, горящие в бескрайнем черном море, пока она, увеличенная в сотню раз, окуналась в головокружительный воздух. Побег, побег. Она бежала от кошмаров, лишений и спин своих сородичей. Бежала от тупика в коридоре, где жизнь заперла ее в ловушку и насмехалась над ней. Бежала от себя. Сарай охватило необузданное желание улететь так далеко от Плача, как только возможно – сотня мотыльков, сотня направлений, – лететь и лететь, пока не наступит рассвет, превратив все несчастья и ее саму в дым.

«Убей себя, девочка, – сказала пожилая женщина. – Помилуй нас всех».

Помилуй.

Помилуй.

Будет ли милосердием покончить с собой? Сарай знала, что на самом деле эти жестокие слова произнес не призрак старой женщины, а ее собственное сокровенное «я», очерненное чувством вины от четырех тысяч ночей в мрачных снах. Она также знала, что во всем городе и чудовищном металлическом ангеле, похитившем небо, она единственная, кто знает, как страдают люди и божьи отпрыски. Девушка подумала, что ее милосердие уникально и бесценно. Сегодня оно предотвратило резню – хотя бы на время. Будущее ей неведомо, но она не могла искренне проникнуться мыслью, что без нее оно будет лучше. Сарай собрала свой дикий рой из мотыльков, попрощалась с небом и его звездами, напоминавшими сигнальные огни, и полетела в Плач, чтобы узнать, чему положило начало ее милосердие.

41. Колдовской свет

Богиня реальна, жива.

Она приснилась Лазло еще до того, как он узнал о голубой коже Мезартима, и это само по себе казалось довольно необычным. Не говоря уж о том, каково ему теперь, когда он увидел ее во плоти и ее миловидное личико полностью совпало с тем, что являлось ему во снах. Это не случайность.

Это волшебство.

Когда за шелковыми санями и их пассажирами прибыли фургоны, четверка придерживалась простой версии о сбое механизма, которую никто не подвергнул сомнениям. Событие приуменьшилось до такой степени, что день прошел вполне обыденно, хотя Лазло казалось, что «обыденность» осталась далеко позади. Со всем пережитым он справился так же хорошо, как и стоило ожидать – учитывая, что «все пережитое» влекло за собой почти неминуемую смерть от рук одичалых призраков, – и внутри себя, преодолевая смятение и страх, он обнаружил странный привкус радости. Девушка из его снов не плод воображения, не богиня отчаяния – и не она мертва. Весь день он ловил себя на том, что постоянно поднимает голову к цитадели, глядя на нее другими глазами, потому что знал – она там. Как это возможно?!

Как вообще все это возможно?! Кто она, как попала в его сны? Той ночью, укладываясь спать, Лазло был на взводе и надеялся, что богиня вернется. В отличие от предыдущей ночи, когда он распластался на кровати животом вниз, без рубашки и без стеснения, даже не пытаясь затянуть шнурки на штанах, сегодня он стал жертвой причудливой формальности. Юноша надел рубашку, завязал шнурки, собрал волосы. Даже бросил взгляд в зеркало – и почувствовал себя глупо: беспокоится о внешности, словно каким-то образом девушка сможет его увидеть. Он понятия не имел, как работает эта магия. Богиня наверху, а он внизу, но Лазло не мог избавиться от ощущения, что ждет гостя – это при любых обстоятельствах было для него в новинку, но сейчас казалось… какой-то провокацией. Вот так лежать в кровати, дожидаясь визита богини…

Лазло покраснел. Конечно, все совсем не так. Он уставился в потолок, ощущая напряжение во всем теле. Такое впечатление, будто он в пьесе играет роль спящего. Так не пойдет. Все-таки, чтобы приснился сон, нужно заснуть, а ему это давалось нелегко – мозг кипел от всего произошедшего за день. Как он обнаружил, побывав на волоске от смерти, – после этого впадаешь в некую эйфорию. Да еще беспокойство по поводу гостьи. Он нервничал от восхищения, смущения и глубокой, волнующей надежды.

Лазло вспомнил, удивляясь самому себе, как взял ее за руку прошлой ночью. Ощутил реальность девушки и связи, вспыхнувшей между ними при этом действии. В настоящем мире он бы никогда не осмелился на такой дерзкий поступок. Но он не мог до конца убедить себя, что тот мир не был по-своему настоящим. Все это произошло не в физическом царстве, это правда. Его рука не касалась кожи богини. Но… его разум коснулся ее разума, и это казалось более реальным и даже интимным. Девушка ахнула от прикосновения, ее глаза резко округлились. Для нее это тоже было по-настоящему. Ее ресницы, как он вспоминал, были золотисто-красными, глаза – светло-голубыми. А еще он помнил, как она впервые посмотрела на него – будто завороженная – пару ночей назад. На него никогда так не смотрели. От этого захотелось вновь взглянуть на себя в зеркало и понять, что же она в нем увидела – вдруг его лицо преобразилось без его ведома? – и этот порыв был столь тщеславным и несвойственным ему, что Лазло прикрыл рукой глаза и посмеялся над собой.

Но тут его смех оборвался. В голове проклюнулось воспоминание о сочащейся крови и предупреждении «все умрут», и как девушка яростно цеплялась за дверной проем цитадели, борясь с призраками, чтобы снова его предупредить.

Если бы не она, он бы умер.

«Бегите!» – прокричала богиня, пока руки тащили ее обратно в цитадель. До чего люто и отчаянно она выглядела! Все ли с ней в порядке? Цела ли она? На каких условиях она существовала? Какова ее жизнь? Ему столько всего хотелось узнать! Все. Он хотел узнать все и помочь ей. В Зосме, когда Эрил-Фейн предстал перед учеными и таинственно поведал о «проблеме» Плача, Лазло обуяло то же глубинное желание – помочь, словно такой, как он, имел хоть малейшую возможность решить такую проблему, как эта.

Там, лежа с закинутой на глаза рукой, его вдруг осенило, что богиня замешана в проблеме Плача на пока непонятном ему уровне. Но одно ясно наверняка. Она в опасности, взаперти, и проблема Плача только возросла в своей сложности.

Кому она воспрепятствовала этим криком? И какую цену за это заплатила? Беспокойство о ней лишь удвоило его волнение и настолько избавило от сонливости, что Лазло испугался, что вообще не уснет. Парень нервничал, что пропустит ее визит, будто его сны – это дверь, в которую она может стучать прямо в эту секунду и обнаружить, что никого нет дома. «Дождись, – мысленно взмолился он. – Пожалуйста, дождись меня». В конце концов он успокоил себя мыслями, которые назвал, не без доли самоиронии, «хозяйскими хлопотами». К нему никогда не приходили гости, и Лазло не знал, как себя вести. Как ее принять, если она все же придет, и где? Если правила этикета по приему богинь во снах и существовали, они ни разу не попались ему на глаза в Великой библиотеке.

Вопрос не только в гостиных и чайных подносах – хотя это тоже важно. Если бы она пришла к нему в реальности, он бы ограничивался реальностью. Но сны – это же совсем другое дело. Он – мечтатель Стрэндж. Это его царство, и в нем нет границ.

* * *

Сарай наблюдала, как мечтатель прикрывает глаза рукой. Услышала его смех. Отметила непривычную напряженность, признав в ней едва сдерживаемое беспокойство, и нетерпеливо ждала, когда она смягчится сном. Ее мотылек сидел в темном углу оконной створки. Даже когда юноша перестал ворочаться, она ждала достаточно долго, пытаясь определить, действительно ли он уснул. Его рука все еще была закинута на лицо, и, не видя его глаз, девушка не могла понять, притворяется он или нет. По очевидным причинам Сарай подозревала засаду и не могла увязать жестокость этого утра со спокойствием ночи.

Как ни странно, в городе не было паники, которой она ожидала. Сломанные шелковые сани затащили обратно в павильон, где они теперь и лежат в одиночестве с одним сдутым понтоном. Женщина-пилот спала в своей кровати, устроившись на плече мужа, и хотя в ее снах вспыхивали моменты былого хаоса – и в его тоже, но в меньшей мере, – остальных чужаков ничто не тревожило. Из первого ночного урожая сновидений, который насобирали ее мотыльки, Сарай определила, что Солзерин рассказала о своей… встрече… в цитадели только мужу, и больше никому.

В темноте зейадины были все на одно лицо. Никакой паники. Никакого осознания угрозы, нависшей над их головой.

Неужели Эрил-Фейн сохранил все в тайне? С чего бы?

Если бы только она могла задать этот вопрос ему!

В то же самое время, как ее мотылек сидел на оконной створке и наблюдал за сном, охватывающим Лазло Стрэнджа, Сарай наблюдала, как он не охватывает Богоубийцу.

Она нашла его. Даже искать не пришлось – она просто предположила, что он отсутствует, как и все предыдущие ночи, пока Сарай наносила визиты Азарин и обнаруживала ее в полном одиночестве.

Она и сейчас была в одиночестве. Женщина свернулась клубком в кровати, закрыв лицо руками, не погружаясь в сон, в то время как Эрил-Фейн точно так же не спал в небольшой гостиной прямо за дверью, отодвинув стулья и расстелив на полу спальный мешок. Однако мужчина на нем не лежал. Он сидел спиной к стене, спрятав лицо в ладони. Две комнаты и запертая дверь между ними. Два воина с закрытыми лицами. Подглядывая за ними, даже Сарай понимала, что им было бы гораздо легче, если бы Азарин держала Эрил-Фейна, а тот держал ее.

Какими измученными они выглядели, настроившись тихо страдать в одиночку! Со своего места Сарай наблюдала за двумя отдельными озерцами мук, находившимися так близко, что они почти смыкались – как примыкающие комнаты с единственной преградой в виде двери. Почему не отпереть ее, не раскрыть свои объятия и не заключить в них друг друга? Разве они не понимают, что в странной химии человеческих эмоций их страдания, соединенные вместе, могут… противодействовать друг другу?

По крайней мере, на время.

Сарай хотелось презирать их за подобную глупость, но она знала слишком многое, чтобы когда-либо осуждать их. Годами она наблюдала, как любовь Азарин к Эрил-Фейну умирала в зачатке, словно орхидеи Спэрроу во время метели Ферала. И почему? Потому что великий Богоубийца неспособен на любовь.

Из-за того, что с ним сделала Изагол.

И, как Сарай начала постепенно понимать – а если точнее, долгое время отказывалась понимать, пока отрицать не стало бесполезно, – из-за того, что он сделал сам. Из-за того, что он заставил себя сделать, дабы обеспечить свободу своему народу: убить детей – а с ними и свою душу.

Вот что наконец пробилось сквозь ее слепоту. Ее отец спас жителей Плача и уничтожил себя. Несмотря на внешнюю силу, внутри он сокрушен как погребальный костер, как Пик – только вместо расплавленных костей иджи он сделан из скелетов младенцев и детей, включая, как он всегда полагал, собственного ребенка: ее. Вот в чем так раскаивался Эрил-Фейн. Этот поступок душил его как сорняки, гниль и колонии паразитов, засоряющие и пятнающие его, застойные и зловонные, чтобы ничего столь благородного, как любовь или – боги, упасите – прощение, никогда не смогло в нем зародиться.

Ему отказывали даже в облегчении от слез. Этот факт Сарай знала лучше других: Богоубийца не мог уронить ни слезинки. Название города служило насмешкой. Все эти годы он был неспособен на плач. Когда Сарай была маленькой и жестокой, она пыталась выдавить из него слезу – но тщетно.

Бедная Азарин. Видеть ее такой – свернувшейся в клубок и свободной от всей брони – все равно что видеть сердце, вырванное из груди, возложенное на плиту и помеченное табличкой «Скорбь».

А Эрил-Фейн, спаситель Плача, три года бывший игрушкой богини отчаяния? На его табличке могло быть написано только «Стыд».

И так Скорбь и Стыд в смежных комнатах, отделяемых одной дверью, лелеяли свою боль, а не друг друга. Сарай ждала, когда ее отец заснет, чтобы подослать к нему стража – если осмелится – и узнать, что он прячет в своих сердцах, как сейчас прячет лицо в ладонях. Она не могла забыть выражение искреннего ужаса, когда он увидел ее в дверях, – как и понять, почему он оставил это в секрете.

И главный вопрос: теперь, узнав, что она жива, что Эрил-Фейн собирается делать дальше?

* * *

Вот четверка прилетевших в цитадель и выживших, чтобы рассказать об этом другим – хотя они, судя по всему, никому ничего не рассказали. Сарай следила за каждым из них, спящими и страдающими от бессонницы. Она была и во многих других местах, но основная доля внимания разделилась между отцом и мечтателем.

Убедившись, что Лазло наконец-то поддался сну и убрал руку так, что можно было рассмотреть лицо, Сарай подняла мотылька со створки и полетела к мечтателю. Но так просто приземлиться на него не могла и смущенно парила в воздухе над юношей. Теперь все по-другому. Это она знала наверняка. Наверху в цитадели, шагая из стороны в сторону, Сарай так же нервничала, как если бы действительно находилась с ним в комнате, готовясь дать деру при малейшем его движении.

Посредством мотылька она учуяла знакомый запах сандалового дерева и чистого мускуса. Дыхание Лазло стало спокойным и глубоким. Сарай видела, что он спит. Его глаза шевелились под веками, а ресницы – такие же густые и блестящие, как шерстка речных кошек, – слегка трепетали. Наконец она не выдержала – с чувством поражения, предвкушения и опасения, преодолела небольшое расстояние до его лба, приземлилась на теплую кожу и вошла в его мир.

Он ее ждал.

Прямо там. Парень стоял в ожидании, выпрямив спину, будто знал, что она придет.

У Сарай перехватило дыхание. «Нет», – подумала она. Не будто знал – будто надеялся.

Мотылек испуганно заметался и нарушил контакт. Мечтатель стоял слишком близко; она не была к этому готова. Но та крошечная доля секунды совпала с тем моментом, когда его тревога сменилась облегчением.

Облегчением. При виде нее.

Только тогда, в одном взмахе крыльев от него, с сердцами, отбивающими безумный ритм в ее далеком теле, Сарай поняла, что настраивалась на худшее, не сомневаясь, что сегодня он наконец проявит к ней надлежащее отвращение. Но в этой мимолетной встрече она не заметила ничего подобного. Сарай набралась храбрости и вернулась к нему на лоб.

Мечтатель находился на том же месте, и Сарай снова застала смену тревоги на облегчение.

– Прости, – сказал он голосом, подобным дыму в лесу.

Теперь он стоял чуть поодаль. Не то чтобы он отодвинулся – просто поменял концепцию пространства во сне, чтобы не нависать у нее над душой. Они не были в одной из версий Плача или в библиотеке. Парочка стояла на берегу реки, но не бурной Узумарк, а какого-то более спокойного ручья. Ни Плача, ни Пика, ни цитадели. Было лишь светло-розовое небо, а под ним широкая тропа из зеленой водной глади, по которой бродили птицы с длинными изогнутыми шеями. Вдоль берега, под наклоном, словно в надежде увидеть собственное отражение, выстроились грубые каменные домики с голубыми ставнями.

– Я испугал тебя, – начал Лазло. – Прошу, не уходи.

Забавно: он думал, что мог напугать ее? Музу ночных кошмаров, мучительницу Плача спугнул сон милого библиотекаря?

– Ты просто застал меня врасплох, – оробело пролепетала она. – Я не привыкла, что меня встречают.

Сарай не стала объяснять, что не привыкла, чтобы ее видели, что все это в новинку или что ее сердца бьются наперегонки, сливаясь в ритме, как дети, обучающиеся танцу.

– Я боялся упустить тебя, – ответил Лазло. – Но очень надеялся, что ты придешь.

И снова в его глазах загорелся колдовской свет, мерцая как блики солнца на воде. Когда на тебя так смотрят, это меняет человека – особенно того, кто привык ко всеобщему отвращению. У Сарай появилось новое, обескураживающее ощущение, что она никогда раньше не осознавала, сколько у нее движущихся частей тела, и все надо координировать с неким подобием грации. Это работает, пока не задумываешься о процессе. Но стоит начать волноваться – и все идет наперекосяк. Как она могла прожить всю жизнь, не замечая неуклюжести собственных рук? Как они просто свисают с плеч словно куски мяса в витрине? Сарай скрестила их – безыскусно, как ей показалось, будто дилетант, избравший легчайший путь.

– Почему? – спросила она. – Чего ты хочешь?

– Я… н-ничего, – спешно выпалил Лазло. Конечно, вопрос несправедливый. В конце концов, это она ворвалась в его сон, а не наоборот. У мечтателя куда больше прав спрашивать, чего хочет она. Но вместо этого он сказал: – То есть я хотел узнать, что ты цела. Что там произошло? Тебя не ранили?

Сарай уставилась на него. Не ранили ли ее?! После того что он видел и пережил, этот фаранджи спрашивает, цела ли она?!

– Я в порядке, – грубовато пробурчала Сарай из-за необъяснимой боли в горле. Наверху, в своей комнате, она прижала к себе раненую руку. Всем в цитадели было плевать, что ее ранили. – Зря ты меня не послушал. Я ведь пыталась предупредить.

– Да что ж… Я считал тебя просто сном. Но это явно не так, – он замолчал и выглядел неуверенным. – Ведь правда? Хотя, конечно, если бы это было так, а ты сказала бы «нет», я бы все равно не узнал правды.

– Я не сон, – отчеканила Сарай с горечью в голосе. – Я – кошмар.

Лазло тихо и недоверчиво хохотнул.

– Я совсем не так представлял себе кошмар. – Юноша залился легким румянцем. – Я рад, что ты настоящая, – добавил он, уже вспыхивая от смущения.

Так они и стояли там с какое-то время, лицом к лицу – хотя смотрели не друг на друга, а на галечную полосу берега между двумя парами ног.

Лазло заметил, что девушка босая и зарывается пальцами в гальку и мягкую грязь под ней. Он думал о богине весь день, хотя практически ничего о ней не знал. Но она определенно стала сюрпризом для Эрил-Фейна и Азарин, а это наталкивает на подозрение, что вся ее жизнь прошла в цитадели. Бывала ли она когда-нибудь в настоящем мире?

С этими размышлениями вид ее голубых пальчиков в речной грязи показался ему очень трогательным. А вид голубых щиколоток и стройных икр – очень привлекательным, настолько, что юноша зарделся и отвернулся. Наверное, в связи со всем случившимся будет нелепо предлагать что-нибудь выпить, но поскольку больше делать нечего, Лазло рискнул:

– Хочешь… хочешь чаю?

Чаю?

Сарай впервые заметила столик у реки. Он стоял на мелководье, его ножки терялись в маленьких пенистых вихрях, ласкающих берег. На льняной скатерти стояли накрытые тарелки, чайник и пара чашек. Из носика чайника вырвался завиток пара, и Сарай почувствовала пряный цветочный аромат среди землистого запаха реки. То, что они называли чаем в цитадели, были всего лишь травы, мята и лимонник. У нее хранилось смутное воспоминание о вкусе настоящего чая, закопанное среди прочих воспоминаний о сахаре и торте на день рождения. Иногда она даже фантазировала о нем – не только о напитке, но и о самом ритуале тоже. Как люди накрывают стол и усаживаются за него. Ей, как человеку далекому от этого, подобный процесс виделся сердцем культуры. Распитие чая и беседы (и всегда можно понадеяться на кусок торта). Сарай посмотрела на неуместный чайный набор и окружающий их пейзаж, а затем на Лазло, закусившего губу и нервно наблюдавшего за ней.

И вдруг заметила, находясь вне сна, что его настоящая губа тоже зажата между настоящими зубами. Его беспокойство было осязаемым, и это обезоруживало. Она поняла, что мечтатель хочет ей угодить.

– Это все для меня? – тихо прошептала девушка.

– Прости, если что не так, – пролепетал Лазло, растерявшись. – Я никогда раньше не принимал гостей и не знаю, как это полагается делать.

– Гостей, – задумчиво повторила Сарай. Это слово… Когда она проникала в сны, то была нарушителем, мародером. Ее никогда не приглашали. Никогда не принимали с радушием. Охватившее ее чувство было совершенно новым – и непомерно приятным. – Я тоже никогда ни у кого не гостила, – призналась Сарай. – Так что у меня опыта не больше твоего.

– Какое облегчение! – выдохнул Лазло. – Мы можем придумать собственные правила, любые, какие посчитаем уместными.

Он выдвинул для нее стул. Сарай подошла, чтобы сесть. Никто из них никогда не проделывал этого простого маневра – как на суше, так и в воде, – и их одновременно осенило, что оставалось много места для ошибки. Выдвини стул слишком быстро или слишком медленно, сядь чуть раньше или очень грузно – и беда неминуема. Но они справились, и Лазло занял стул напротив. И вот они уже два человека, сидящих за столом и смущенно поглядывающих друг на друга сквозь струйку чайного пара.

Во сне.

В потерянном городе.

В тени ангела.

На грани бедствия.

Но все это – город, ангел, бедствие – сейчас казалось чем-то из другого мира. Мимо них, как элегантные корабли, проплывали лебеди, деревня окрасилась в пастельные тона с фрагментами голубых теней. Небо залилось розовыми пятнами, как на персиках, а в сладкой луговой траве на своем языке заговорили насекомые.

Лазло задумчиво уставился на чайник. Казалось, требовать от своих рук аккуратно разлить чай по столь изящным чашкам – это слишком. Поэтому он возжелал, чтобы чай разлился сам, и превосходно справился с задачей, словно с помощью невидимого официанта. Лишь одна капля пролилась на скатерть, испачкав льняную ткань, но Лазло быстро пожелал, чтобы та снова стала чистой.

Только представьте, каково обладать такой силой в реальной жизни! Лазло счел забавным, что эту мысль в нем пробудило именно очищение скатерти, а не создание целой деревни, птиц на реке, холмов вдалеке и сюрприза, скрывающегося за ними.

Его мечты и раньше бывали довольно продуманными, но не настолько. С тех пор как он прибыл в Плач, его сны стали необычайно яркими. Лазло задумался: не становились ли они такими четкими под влиянием богини? Или это его собственное внимание и ожидание привели юношу в состояние высшего осознания?

Они взяли чашки. Для обоих было облегчением наконец-то чем-то занять руки. Сарай сделала первый глоток и не смогла определить, был ли вкус дыма и цветов ее собственным воспоминанием о чае, или же это Лазло определял чувственный опыт своим сном. Это вообще возможно?

– Я до сих пор не знаю твоего имени, – заметил он.

За всю жизнь Сарай ни разу не просили представиться. Она ведь еще ни с кем не знакомилась. Все, кого она знала, знали и ее имя – кроме плененных призраков, но те не особо хотели обмениваться любезностями.

– Сарай, – ответила она.

– Сарай, – повторил юноша, будто смакуя. Сарай. На вкус ее имя, подумал он, но не сказал, как чай: емкое, прекрасное и не слишком приторное. Он посмотрел на нее, действительно посмотрел. В реальном мире Лазло бы ни за какие коврижки не стал смотреть на молодую девушку с такой прямотой и напряжением, но здесь это казалось нормальным, будто они встретились с негласным намерением узнать друг друга получше. – Расскажешь мне о себе.

Сарай взяла чашку обеими руками. Вдохнула горячий пар, пока холодная вода кружила вокруг ее ног.

– Что тебе рассказал Эрил-Фейн? – настороженно поинтересовалась она.

Через глаза другого мотылька Сарай отметила, что отец уже не сидит у стены, а передвинулся к открытому окну гостиной Азарин и облокотился на него, глядя на цитадель. Представлял ли он ее там? И если так, о чем думал? Если бы он спал, Сарай сама бы все выяснила. Девушка не могла прочитать эмоции на его лице, напоминавшем маску смерти: мрачное, безжизненное, с зияющими дырами вместо глаз.

– Только то, что ты не Изагол, – поведал Лазло. И помолчав, спросил: – Ты… ее дочь?

Сарай подняла на него глаза:

– Это он сказал?

Лазло покачал головой:

– Я сам догадался. Твои волосы… – Он догадался и кое о чем другом. Поколебавшись, выпалил: – Сухейла говорила мне, что Эрил-Фейн был любовником Изагол.

Сарай ничего не ответила, но в ее молчании крылась истина, как и в гордой попытке не показывать свою боль.

– Он что, не знал о тебе? – спросил Лазло, подавшись вперед. – Конечно нет – ведь если бы он знал, что у него родился ребенок…

– Он знал, – резко перебила Сарай. В полумиле от них тот, о ком они говорили, с бесконечной усталостью тер глаза, но так их и не закрывал. – И теперь знает, что я жива. Он не говорил, что собирается делать?

Юноша помотал головой:

– Он не стремился обсуждать эту тему. Просто попросил нас никому не рассказывать о произошедшем. О тебе и обо всем остальном.

Сарай так и думала. Что ей в действительности хотелось узнать – так это «почему» и «что дальше», но Лазло ответить не мог, а Эрил-Фейн отказывался спать. Азарин наконец задремала, и невесомый страж Сарай приземлился на изгиб ее влажной от слез щеки.

Увы, ответов она не нашла. Вместо этого девушка погрузилась в жестокость сегодняшнего утра. Услышала собственный резонирующий крик «Бегите!» и почувствовала надвигающийся ужас: топоры, мясные крюки и лицо ее собственной бабушки – бабушки Азарин, – искаженное от неприсущей ей ненависти. Эта сцена проигрывалась снова и снова, беспощадно, но с одним жутким отличием: во сне клинки Азарин были тяжелыми как якоря, и из-за них опускались руки, пока она старалась защититься от натиска призраков, потоком льющихся из ладони ангела. Это ее замедлило. Все смешалось в неистовую вялую панику и поток непобедимых врагов, и развязка вышла далеко не такой удачной, как утром.

Во сне Азарин все погибали, как Сарай и предсказывала Лазло.

Она притихла, сидя на берегу, отвлеченная своими мыслями. Лазло, заметив, как побледнел лазурный оттенок ее лица, спросил:

– Все в порядке?

Девушка быстро кивнула. «Я только что видела, как ты умер», – чуть не сказала она, с трудом выбрасывая этот образ из головы. Теплота его лба под мотыльком успокаивала, как и его вид в противоположной части стола. Настоящий Лазло, иллюзорный Лазло жив благодаря ей. Сарай осознала, что видела версию смертельных событий, которые ей удалось предотвратить, и какой бы стыд она ни испытывала от тирады Миньи, теперь он окончательно испарился.

Она ловко взяла под контроль кошмар Азарин. Облегчила оружие воительницы и замедлила натиск врагов, пока шелковые сани покидали опасную зону. И под конец заставила призраков отправиться на заслуженный покой, начиная с бабушки Азарин и наполняя сон их вздохами облегчения. Мертвые освободились, живые в безопасности, и на этом сон закончился.

Сарай допила свой чай. Чайник снова наполнил чашку. Она поблагодарила его как живого, а затем остановила взгляд на накрытых тарелках.

– Итак, – полюбопытствовала она, глядя на Лазло. – Что у нас тут?

42. Бог или монстр, монстр или бог

Опыт Лазло с тортами ненамного отличался от опыта Сарай, так что десерт стал одним из правил, которое они «сочли уместным». Ребята придумали себе своеобразную игру. Один представлял содержимое блюда, а второй с театральным и претенциозным взмахом открывал крышку. Вскоре они обнаружили, что могут сотворить роскошные с виду сладости – но со вкусом возникли проблемы. Нет, тортики оказались не такими уж и плохими. По крайней мере они были сладкими – с этим пунктом они легко справились. Но это была безвкусная сладость, придуманная сиротами, которые прижимались лицом к витринам кондитерских (метафорически, во всяком случае) и никогда ничего не пробовали.

– Они все на один вкус! – посетовала Сарай, отведав небольшой кусочек своего последнего творения. Выглядел торт чудесно: трехъярусный, покрытый розовой глазурью, с сахарными лепестками и такой высокий, что не помещался под крышкой.

– Волшебный фокус, – прокомментировал Лазло, когда торт начал вырастать пропорционально тому, как поднималась крышка.

– Здесь все волшебный фокус, – ответила Сарай.

Но их рецептам не помешало бы поменьше магии и побольше действительности. Воображение, как уже ранее заметил Лазло, все равно в какой-то мере привязано к реальности, а ребята, как ни печально, были невежественны в том, что касается тортов.

– Этот должен быть сносным, – сказал Лазло, совершив еще одну попытку. – Сухейла приготовила его для меня, и я вроде бы хорошо помню вкус.

Он действительно был лучше: медовые слои со светло-зелеными орешками и желе из лепестков роз. Не такой вкусный, как настоящий, но в нем уже присутствовала специфика, которой не хватало другим. И хотя парочка могла просто пожелать, чтобы пальцы стали чистыми, это казалось пустой тратой воображаемого меда, поэтому оба предпочли облизать их.

– Думаю, нам лучше не устраивать воображаемых банкетов, – подытожил Лазло, когда его следующая попытка обернулась очередным провалом.

– Я могла бы обеспечить нас кимрильским супом, – предложила Сарай.

– Кимрильским? А что это такое?

– Добродетельный овощ. У него нет вкуса, чтобы соблазнить кого-то на добавку, но он сохранит тебе жизнь.

За этим последовала короткая пауза, пока Лазло обдумывал практические аспекты жизни в цитадели. Ему не хотелось прерывать сладкое развлечение, подарившее легкость его гостье, но он не мог просто сидеть с ее иллюзией и не думать о ней настоящей, мельком встреченной в цитадели при ужаснейших обстоятельствах.

– Он сохранил тебе жизнь? – поинтересовался Лазло.

– Да, – просто ответила она. – Можно сказать, он мой основной продукт питания. Садам цитадели не хватает разнообразия.

– Я видел фрукты.

– Да. У нас есть сливы, слава садовнику.

Сарай улыбнулась. В цитадели, когда дело касалось еды, они восхваляли садовника, как другие восхваляли богов. А перед Привидением были в еще большем долгу за те клубни кимрила, которые спасли их. Вот какие божества в цитадели мертвых богов: неизвестный садовник и необщительная птица. И, разумеется, все это не имело бы значения без дара Спэрроу и Ферала, которые выращивали и поливали то немногое, что у них имелось. Какой неприступной казалась цитадель снизу, и все же, подумала Сарай, какой незначительной была их жизнь в ней.

Лазло не упустил использование местоимения во множественном числе.

– У нас? – как бы между делом спросил он, словно это не было колоссальным вопросом: «Ты там одна? Есть еще, такие как ты?»

Сарай уклончиво перевела свое внимание на реку. Вдруг в том месте, куда она смотрела, выпрыгнула рыба, мерцая всеми цветами радуги на чешуе. Она плюхнулась обратно и уплыла из виду. Какая разница, гадала девушка, если Лазло и Эрил-Фейн узнают, что в цитадели живут и другие божьи отпрыски? Правило нарушено. Они подали «признаки жизни». Но имело ли значение – сколько там жизней? Ей казалось, что да, и в любом случае сдать других – это предательство, поэтому Сарай ответила:

– Призраки.

– Призраки едят сливы?

Решив лгать, Сарай делала это в открытую:

– Они обжоры.

Лазло не выводил ее на чистую воду. Конечно, он хотел узнать о призраках и почему те были вооружены кухонными принадлежностями, жестоко нападая на свой же народ, но начал с более легких вопросов и просто поинтересовался, как они там оказались.

– Наверное, все должны где-то быть, – снова уклонилась Сарай от ответа.

Лазло задумчиво кивнул:

– Но у некоторых больше власти над тем, где именно, чем у других.

Он уже не подразумевал призраков. Юноша слегка наклонил голову и внимательно посмотрел на Сарай. Она почувствовала, как обретает форму его вопрос. Не знала, какие слова он использует, но вся суть сводилась к одному: «почему?» «Почему ты там? Почему ты заперта? Почему ты так живешь? Почему, почему, почему?» И она хотела ему рассказать, но ощутила внутри себя зарождение ответных вопросов. Это немного похоже на то, как с наступлением ночи в ней зарождаются мотыльки, но гораздо опаснее. Это надежда. Это «Ты можешь мне помочь? Ты можешь меня спасти? Ты можешь спасти нас?»

Спустившись в Плач, чтобы «познакомиться» с гостями Богоубийцы, Сарай даже представить себе не могла его. Друга? Союзника? Мечтателя, в чьем разуме лучшая версия мира росла как семена? Если бы только его можно было переместить в реальность, подумала она, но это невозможно. Невозможно. Кому еще знать, насколько отравлена почва в Плаче, как не той, кто отравлял ее на протяжении десяти долгих лет?

Поэтому Сарай оборвала его почти заданный вопрос и спросила:

– Кстати о «где» – что это за место?

Лазло не хотел на нее давить. У него хватало терпения для загадок. Но за все эти годы загадки Плача никогда еще не были такого срочного характера. Это вопрос жизни и смерти, который чуть не привел к его смерти. Но доверие нужно заслужить. Он не знал, как это сделать, поэтому снова прибегнул к помощи историй:

– Ну что ж… я рад, что ты спросила. Это деревня Зельцин. Ну, если точнее, это то, как я представляю деревню Зельцин. Самое обыкновенное место. Симпатичное и заурядное. Но у него есть одна особенность.

Его глаза загорелись. Сарай поймала себя на том, что ей любопытно. Осмотрелась, пытаясь понять, что же тут особенного.

Чуть ранее, пока Лазло пытался заснуть, его первой мыслью было создать вычурную гостиную, если богиня все же придет. Это казалось правильным, но скучноватым. По какой-то причине в ту секунду в его голове зазвучал голос Каликсты: «Прекрасная и кишащая монстрами. Таков состав лучших историй». И она была права.

– Есть какие-нибудь догадки? – спросил он Сарай.

Та покачала головой. В ее глазах тоже зажглись искорки.

– Ну, так и быть, тогда расскажу тебе, – уступил Лазло, довольный собой. – Там есть шахта, которая является входом в подземный мир.

– Подземный мир? – повторила Сарай, вытягивая шею в том направлении, куда он показывал.

– Да. Но это не особенность.

Девушка прищурилась:

– А что тогда?

– Я также могу тебе поведать, что здесь дети рождаются с зубами и грызут птичьи кости в своих колыбельках.

Сарай скривилась:

– Это отвратительно!

– Но это тоже не особенность.

– Так ты назовешь ее или нет? – нетерпеливо спросила она.

Лазло улыбнулся и помотал головой. А это весело!

– Тут довольно тихо, тебе не кажется? – спросил он, поддразнивая. – Интересно, куда все подевались…

Там действительно стало тихо. Насекомые перестали жужжать. Единственным звуком было журчание реки. Сладкий луг за деревней тянулся до гряды холмов, словно укрытых темным мехом. Сарай казалось, что эти холмы затаили дыхание. Она чувствовала ее – эту противоестественную неподвижность, и тоже задержала воздух. А затем… холмы выдохнули, и она вместе с ними.

– Ах… Это…

– Махалат, – кивнул Лазло.

Пятидесятилетний туман, превращающий в богов или монстров. Он приближался. Это дымка – языки белого пара, просачивающиеся между костяшками укрытых мехом холмов, но двигался он как живой, с любопытной охотничьей сообразительностью. Светлый и плотный, было в нем что-то гибкое, почти змеиное. В отличие от настоящего тумана он не просто плыл и оседал, скатываясь вниз. То тут, то там его извивающиеся щупальца из вспенивающейся белизны поднимались и будто осматривались, прежде чем снова упасть в большой поток, как пена, втянутая обратно в волну. Он стекал вниз – выталкивал себя – великолепной безжалостной глиссадой, по луговым склонам прямиком к деревне.

– Ты когда-нибудь фантазировала? – спросил Лазло Сарай.

Та хохотнула.

– Да, но не так! – Она была напугана и взволнована.

– Ну что, сбежим? – спросил он. – Или останемся и рискнем?

Чайный столик исчез, как и стулья с тарелками. Не заметив перемещения, оба они оказались по колено в реке, наблюдая, как махалат поглощает дальние дома деревни. Сарай пришлось напомнить себе, что все это не по-настоящему. Это игра во сне. Но какие здесь правила?

– Он нас изменит? – спросила она. – Или мы сами это сделаем?

– Я не знаю, – пожал плечами Лазло, для которого это все тоже было в новинку. – Думаю, мы можем выбрать, кем хотим стать, или позволить сну выбрать за нас, если в этом есть какой-то смысл.

Он был. Они могли установить контроль или вверить его своему подсознанию. В любом случае это не туман их менял, а они сами. Бог или монстр, монстр или бог. В голову Сарай закралась гадкая мысль.

– А что делать тому, кто уже стал монстром? – прошептала она.

Лазло посмотрел на нее, и колдовской свет в его глазах говорил о том, что никем подобным он ее не считал.

– Все возможно. В этом вся суть.

Туман двинулся вперед. Проглотил одного за другим плавающих лебедей.

– Остаться или бежать? – спросил Лазло.

Сарай повернулась к махалату. Позволила ему подкрасться. И когда первые струйки начали обвивать ее руки, она потянулась за ладонью Лазло и крепко ее сжала.

43. Исключительно неужасный демон

Внутри тумана, во сне, юноша и девушка перевоплощались. Но сперва они растворились, их контуры поблекли, как у эфемерной белой птицы Привидения, пока та постепенно проникала свозь слои неба. Все чувства физической реальности ускользали – кроме одного. Их переплетенные пальцы оставались такими же реальными, как кости и сухожилия. Весь мир исчез – ни берега, ни воды, никакой почвы под ногами, да и самих ног уже не было. Осталась лишь одна точка соприкосновения, и даже отпустив себя, Лазло и Сарай держались друг за друга.

Когда туман улетучился и преображенные лебеди раскинули свое великолепие над скромной зеленой рекой, ребята повернулись друг к другу, продолжая держаться за руки, и всматривались, всматривались, всматривались.

Глаза – круглые и сияющие, глаза неизменные. Его остались серыми, ее – голубыми. Ее ресницы – все еще медово-красные, его – глянцевые и черные, как шерстка речных кошек. Волосы Лазло – такие же темные, а Сарай – коричные, его нос – жертва переплетенных в бархат сказок, ее губы – роскошного лилового оттенка.

Ничего не изменилось, кроме одного.

Кожа Сарай стала коричневой, а Лазло – голубой.

Они смотрели, смотрели и смотрели друг на друга, на свои переплетенные пальцы, поменявшиеся цветами, и на поверхность воды, которая раньше не была зеркальной, но теперь стала, потому что они так пожелали. Взглянув на себя в отражении, стоящих плечом к плечу, рука об руку, они увидели не богов и не монстров. Ребята почти не изменились, и все же этот единственный нюанс – цвет их кожи – в реальном мире изменил бы все.

Сарай изучила насыщенный глиняный оттенок своих рук и догадалась, хоть та была и скрыта из виду, что на ее животе нарисована элилит, как у человеческой девушки. Ей стало интересно, какой узор там выведен, и жалко, что нельзя посмотреть. Сарай ласково отвела руку, которой держалась за Лазло. Предлогов и дальше держаться за руки не было, хотя это и довольно приятно.

Она посмотрела на него. Голубого.

– Ты сам это выбрал?

Лазло покачал головой:

– Я отдался на милость махалату.

– И он сделал это. – Интересно, почему? Трансформацию Сарай легко трактовать. Ее человеческое начало перешло с внутреннего на внешний план, как и ее стремление к свободе – подальше от отвращения и рамок металлической клетки. Но почему Лазло стал таким? Быть может, подумала она, это было не стремление, а страх, и таким он представлял себе монстра. – Любопытно, каким даром тебя наделили…

– Даром? В смысле магией? Думаешь, он у меня есть?

– Все божьи отпрыски обладают каким-то даром.

– Божьи отпрыски?

– Так нас называют.

«Нас». Снова коллективное местоимение. Оно мельком блеснуло между парочкой, но на сей раз Лазло не обратил на него внимания.

– Но «отпрыски»… – он скривился. – Какое неподходящее слово. Оно для побегов растений или детей демонов.

– Полагаю, имелись в виду как раз последние.

– Ну, тогда ты исключительно неужасный демон, если так можно сказать.

– Спасибо, – ответила Сарай с напускной искренностью, приложив руку к сердцу. – Это самый приятный комплимент, который мне когда-либо делали!

– Что ж, у меня накопилась минимум сотня еще более приятных комплиментов, но я боюсь опозориться.

Упоминание о позоре волшебным образом вызвало смущение. В своем отражении Сарай увидела, как ее коричневатые щеки стали малиновыми вместо лавандовых, пока Лазло наблюдал обратное в себе.

– Итак, дар, – опомнился он, хотя Сарай была не против еще немного пообсуждать его сотню более приятных комплиментов. – Твой заключается в том… что ты проникаешь в сны?

Сарай кивнула. Не видела смысла вдаваться в подробности. В голове вспыхнуло давнее замечание Руби: «Кто захочет поцеловать девушку, которая ест мотыльков?» От мысли о поцелуе в животе что-то затрепетало, очень напомнив мотыльков, будто те действительно жили внутри нее. Нежные и щекочущие крылышки.

– Так как мне узнать, какой он, этот дар? – поинтересовался Лазло. – Как его обнаружить?

– Всегда по-разному. Иногда это происходит спонтанно и очевидно, а иногда нужно прибегнуть к разным испытаниям. Когда Мезартим были живы, Корако, богиня секретов, проверяла всех детей. Во всяком случае, мне так сказали. Наверное, я ее знала, но не помню этого.

Вопрос «Кто сказал?» повис в воздухе между ними, но Лазло его не задавал – разве что вздернутыми бровями. Сарай все равно ответила:

– Призраки.

В данном случае так совпало, что это правда.

– Корако, – произнес Лазло. Он вспомнил настенную роспись, но его так захватила Изагол, что остальные богини смешались в размытое пятно. Сухейла упоминала только Лету. – Я ничего о ней не слышал.

– Еще бы. Она была богиней секретов, и ее самой заветной тайной была она сама. Никто по сей день не знает, в чем заключался ее дар.

– Очередная загадка, – кивнул Лазло, и они пошли вдоль реки, обсуждая богов и их дары.

Сарай взмахнула ногой и наблюдала, как брызги воды переливаются эфемерной радугой. Они стали рассматривать лебедей, которые раньше выглядели одинаково, а теперь у одного выросли клыки, и он словно порос агатами и мхом, другого будто окунули в золото, а третий даже стал свитягором, погрузился в реку и скрылся под мутной зеленой водой. Сарай поведала Лазло о самых интересных дарах, о которых знала от Старшей Эллен, и вставила между ними историю о девушке, выращивающей растения, и о парне, вызывающем дождь. Талант Лазло, если махалат его таковым одарил, оставался загадкой.

– А что насчет тебя? – спросил он, останавливаясь, чтобы сорвать только что нафантазированный цветок. Это экзотическое растение Лазло увидел в витрине магазина и пришел бы в ужас, если бы знал, что оно называлось цветком страсти. Юноша протянул его Сарай. – Если бы ты была человеком, тебе пришлось бы отказаться от своего дара, верно?

Он не знал, что ее дар – проклятье и какую службу он оказал ей и Плачу.

– Наверное, – ответила Сарай, понюхав цветок, пахнувший дождем.

– Но тогда ты не могла бы находиться здесь, со мной.

Это правда. Будь Сарай человеком, она не смогла бы проникать в сны Лазло. Но… она могла бы быть с ним в одной комнате. Внутри вспыхнул жар, но не от стыда или позора. Это была тоска, но не сердечная, а плотская. Желание, чтобы к ней прикасались. Переплетаться с кем-то конечностями. Оно сосредоточилось в ее животе, на котором теперь была элилит, и девушка, дрожа, провела по татуировке рукой. Наверху в цитадели, расхаживая туда-сюда, ее тело тоже вздрогнуло.

– Я готова пойти на такую жертву, – сказала она.

Лазло не мог этого понять – что богиня готова отречься от своей магии. Но дело было не только в ней. Он считал, что она прекрасна в любом цвете, но обнаружил, что скучает по ее истинному изысканному оттенку.

– Ты же не хочешь на самом деле меняться, правда? – не унимался он. – Если бы все это было по-настоящему и перед тобой предстал такой выбор?

Отказалась бы она? Почему тогда ее подсознание – ее внутренний махалат – выбрал эту трансформацию?

– Если бы это подразумевало, что у меня будет жизнь? С радостью бы поменялась.

Лазло казался сбитым с толку.

– Но ты и так живая, – внезапно его кольнул страх. – Ведь так? Ты же не призрак, как те…

– Нет, – ответила Сарай к его огромному облегчению. – Но я божий отпрыск, а ты наверняка понимаешь, что есть разница между тем, чтобы быть живым, и тем, чтобы жить по-настоящему.

Лазло понимал. По крайней мере, ему так казалось. Он подумал, что то, о чем она говорила, можно сравнить с жизнью найденыша в Земонанском аббатстве: он был жив, но не жил. И поскольку Лазло нашел путь от одного состояния к другому и даже исполнил свою заветную мечту, то чувствовал, что уже имеет определенную квалификацию по этому вопросу. Но ему недоставало ключевой части головоломки. Ключевой, кровавой части. У него были основания ей сочувствовать, и делал он это от всей души.

– Не спорю, жизнь взаперти – и не жизнь вовсе. Но теперь, когда мы о тебе знаем, то можем тебя освободить.

– Освободить? И что, спустить в Плач?

В ее голосе затесалось скептическое веселье, и пока Сарай говорила, ее настоящий цвет вернулся, кожа вспыхнула голубым. «Все это пустая болтовня», – подумала она. Жестокая правда не терпела фантазий. Лазло тоже вернулся к своему прежнему цвету. Сарай стало этого почти жаль – она даже чуть было не поверила, что между ними есть что-то общее. Неужели еще совсем недавно она действительно мечтала, что этот чужак сможет ей помочь? Сможет ее спасти? Он ничего не смыслил в происходящем.

– Ты же понимаешь, – начала она с чрезмерной резкостью, – что они тут же убьют меня?

– Кто?

– Да кто угодно.

– Нет, – Лазло помотал головой, не желая этому верить. – Они хорошие люди. Да, это будет неожиданностью, но они не станут тебя ненавидеть только из-за того, кем были твои родители.

Сарай остановилась:

– Думаешь, хорошие люди не могут ненавидеть? Думаешь, хорошие люди не убивают? – У нее перехватило дыхание, кулак сжал цветок Лазло. Лепестки посыпались в воду. – Хорошие люди делают то же, что и плохие, Лазло. Просто они называют это правосудием. – Она выдержала паузу, ее голос отяжелел. – Когда они убивают тридцать младенцев в колыбельках, они называют это необходимостью.

Лазло уставился на нее. Помотал головой, не веря своим ушам.

– Потрясение, которое ты заметил на лице Эрил-Фейна? – продолжила Сарай. – Дело не в том, что он не знал, что у него есть ребенок, – она сделала глубокий вдох, – а в том, что он думал, будто убил меня пятнадцать лет назад. – Ее голос сломался. Девушка с трудом сглотнула. Внезапно она почувствовала, что ее голова переполняется слезами, и если их не пролить, хоть капельку, та взорвется. – Когда он убил всех божьих отпрысков, Лазло, – добавила Сарай и расплакалась.

Не во сне, не на глазах у Лазло, а в укрытии своей комнаты. Слезы стекали по щекам пеленой, как муссонные дожди укрывали завесой гладкие контуры цитадели летом, заливаясь во все открытые двери сплошным потоком воды и растекаясь по ровному полу, не оставляя иного выхода, кроме как ждать, когда они закончатся.

Эрил-Фейн знал, что один из младенцев в яслях – его, но не знал который. Разумеется, он видел, как растет живот Изагол, но после родов богиня ни разу не упоминала о ребенке. Он спрашивал. Она пожимала плечами. Ее долг был выполнен – теперь это проблема яслей. Изагол даже не знала, мальчик это или девочка; для нее ребенок не имел значения. И когда воин, покрытый божественной кровью, зашел в ясли, окидывая взглядом шумных голубых младенцев и детей, он боялся увидеть и понять: вон тот. Это мой.

Если бы он увидел Сарай с ее коричными как у матери, волосами, то тут же узнал бы, но ее там не было. Вот только Эрил-Фейн этого не знал; ее волосы могли быть такими же темными, как у него и у остальных детей. Они все смешались в голубое, кровавое, кричащее пятно.

Невинные. Проклятые.

Мертвые.

Глаза Лазло оставались сухими, но они округлились и остекленели. Дети. Его разум отказывался воспринимать эту информацию, но кусочки головоломки складывались воедино. Весь тот ужас и стыд, которые он видел на лице Эрил-Фейна. Встреча с зейадинами и… то, как Малдага опустила руки на живот. И Сухейла. Это материнский жест. Как глупо с его стороны было этого не заметить! Но как он мог – проведя всю жизнь среди стариков? Все, что не имело смысла, теперь его обрело. Как если бы солнце поменяло угол наклона и, вместо того чтобы отражаться от оконного стекла и ослеплять, проникло бы внутрь и осветило все вокруг.

Он знал, что Сарай говорит правду.

Великий человек, хороший. Разве не так он считал? Но этот человек также истребил богов и их детей, и теперь Лазло понял, что Богоубийца так боялся обнаружить в цитадели. «Некоторые из нас знают лучше других, в каком… состоянии… ее оставили», – сказал Эрил-Фейн. Он боялся не скелетов богов, а младенцев. От прилива тошноты Лазло согнулся пополам. Прижал ладонь ко лбу. Деревня и чудища-лебеди испарились. Реки не стало. Все это исчезло в мгновение ока, и Лазло с Сарай оказались в его маленькой комнатке – комнатке Богоубийцы. На кровати не лежало спящее тело Лазло. Это лишь очередной пласт его сна. В реальности он спал в своей комнате – а во сне в ней стоял. В реальности на его лбу сидел мотылек – во сне рядом стояла Муза ночных кошмаров.

Муза ночных кошмаров, подумала Сарай. До чего верное определение. В результате она привнесла кошмар в сон мечтателя, в коем искала убежища.

– Нет, – пробормотал он в своем сне. Его глаза и кулаки крепко сжались. Дыхание и пульс участились. Все признаки ночного кошмара. Сарай хорошо их знала. Все, что она сделала, это сказала правду. Не пришлось даже показывать ее. Блеск клинков, и лужи крови, и маленькие голубые тельца. Ничто не заставит ее перетащить это гнойное воспоминание в его прекрасный разум.

– Прости, – сказала она.

Наверху в цитадели девушка всхлипнула. Она никогда не освободится от гниения. Ее разум навсегда останется открытой могилой.

– Тебе-то за что извиняться? – спросил Лазло. В голосе юноши слышалась доброта, но радость его покинула. Теперь он звучал тускло, как старая монета. – Ты последний человек, которому нужно просить прощения. Он должен был быть героем… Я в него верил! Но какой герой мог бы совершить… такое?!

А «герой» лежал на полу в Ветропаде. Такой же неподвижный, как любой спящий, но его глаза оставались открытыми в темноте, и Сарай снова подумала, насколько сокрушен этот человек. Он как проклятый храм: прекрасный с виду – оболочка чего-то священного, – но погруженный во мрак внутри, и никто, кроме призраков, не пересекает его порог.

«Какой герой?» – спросил Лазло. И в самом деле, какой? Сарай никогда не позволяла себе вставать на его защиту. Это немыслимо, словно сами трупы сложились в барьер между ней и прощением. И тем не менее, не зная, что Лазло намерен сказать дальше, она тихо ответила:

– Годами Изагол… заставляла его заниматься с ней любовью. Вот только… она не вселяла любовь. Не стремилась стать ее достойной. Она просто врывалась в разум… или в сердца, или в душу… и нажимала клавишу, которая заставляла любить ее, несмотря ни на что. Изагол была очень мрачным созданием. – Сарай содрогнулась при мысли, что сама появилась из тела этого мрачного создания. – Она не лишала Эрил-Фейна противоречивых эмоций, хотя могла. Не заставляла не ненавидеть себя. Она просто оставила его ненависть рядом с любовью. Ей это казалось забавным. И это… не было смесью неприязни и похоти или какой-то тривиальной жалкой версией любви и ненависти. Это была именно ненависть, – она вложила в свой голос все, что знала об этом слове, и не свою ненависть, а ненависть Эрил-Фейна и других жертв Мезартима. – Ненависть использованных и измученных, которые были детьми использованных и измученных, и чьи дети станут использованными и измученными. А еще это была любовь, – продолжала Сарай и тоже вложила ее в свой голос – насколько могла. Любовь, которая пробуждает душу подобно весне и заставляет созреть подобно лету. Любовь, которая редко встречается в реальности, словно главный алхимик дистиллировал ее из всех примесей, из всех мелких разочарований, из всех недостойных мыслей, и создал идеальный эликсир: сладкий, тягучий и всепоглощающий.

– Он очень ее любил, – прошептала Сарай. – Чувства были ложью. Насилием. Но все это не имело значения, потому что, когда Изагол заставляла тебя что-то испытывать, это становилось реальностью. Он ненавидел ее. И любил. И убил ее.

Девушка осела на кровать и позволила глазам пройтись по уже знакомым стенам. Воспоминания можно запереть в комнате, и в этой все еще хранились те годы, когда она залетала в окно, полная праведного гнева. Лазло сел рядом с ней.

– Ненависть победила, – сказала Сарай. – Изагол оставила ее забавы ради, и на протяжении трех лет Эрил-Фейн вел внутреннюю войну. Единственным способом победить было позволить ненависти превзойти эту мерзкую, лживую, идеальную любовь. Так и случилось. – Ее челюсти сжались. Сарай покосилась на Лазло. Это не ее история, но она считала, что он должен знать. – После того, как Скатис привез в цитадель Азарин.

Лазло уже знал часть этой истории. «Ее забрали позже», – сказала Сухейла. Сарай знала ее целиком. Только она знала о темном серебряном кольце, которое Азарин надевала на палец каждую ночь и снимала первым делом поутру. Их любовная история не единственная, которой боги положили конец, но единственная, положившая конец богам.

Эрил-Фейн отсутствовал уже больше двух лет, когда Скатис забрал Азарин, и она, наверное, была первой девушкой в Плаче, которая с радостью оседлала монстра Разаласа и полетела навстречу рабству. Наконец-то она узнает, жив ли ее муж!

Он был жив. И тогда Азарин узнала, что можно одновременно чувствовать радость и опустошение. Его смех она услышала раньше, чем увидела лицо – Эрил-Фейн смеялся, так же счастливо, как всегда. Азарин вырвалась из хватки своего стража и побежала на звук, заворачивая за угол гладкого металлического коридора, чтобы узреть, как ее муж с любовью смотрит на Изагол Ужасную.

Азарин уже видела этот взгляд. Он и на нее так смотрел. Взгляд был не притворным, а искренним, и так, после двух лет неведения о его судьбе, Азарин наконец-то узнала. Вдобавок к несчастью служить «целям» богов ее судьбой было наблюдать, как муж влюбляется в богиню отчаяния.

А судьбой Эрил-Фейна было смотреть, как жену ведут по зловещему коридору – дверь за дверью маленьких комнат с одними кроватями, – и тогда-то замысел Изагол и провалился. Любовь не могла сравниться с тем, что загорелось в груди Эрил-Фейна, когда он услышал первые крики Азарин.

– Ненависть стала его триумфом, – сказала Сарай. – Он стал ею, чтобы спасти жену и весь свой народ. На его руках столько крови, в сердцах столько ненависти… Боги сами сотворили свою погибель. – Она посидела с пару минут в молчании и ощутила пустоту внутри себя, где на протяжении многих лет хранилась собственная ненависть. Теперь там была лишь чудовищная грусть. – И после того как их убили, а все рабы освободились, – с тяжестью на сердце продолжила она, – остались только ясли и будущее, полное жуткой, неведомой магии.

Слезы, которые доселе текли только по настоящим щекам Сарай, теперь полились и по иллюзорным. Лазло взял ее руки и крепко сжал их в своих ладонях.

– Такая жестокость непростительна, – сказала девушка сдавленным от эмоций голосом. – Некоторые поступки слишком ужасны, чтобы их прощать. Но думаю… думаю, я понимаю, что они чувствовали в тот день, с чем им пришлось столкнуться. Что им было делать с детьми, которые станут новым поколением мучителей?

У Лазло голова шла кругом от всех этих ужасов и невероятного чувства, что, оказывается, его собственное детство было вполне милосердным.

– Но… если бы их приласкали и вырастили с любовью, – ответил он, – они не стали бы мучителями.

Это прозвучало так просто, так легко. Но что люди знали о силе Мезартима кроме того, что ее можно использовать для наказаний и угнетений, чтобы запугивать и властвовать? Как они могли даже представить таких, как Спэрроу или Ферал, когда знали лишь таких, как Скатис и Изагол? Можно ли вернуться назад во времени и ожидать, что они вырастут такими же милосердными, насколько возможно пятнадцать лет спустя, с разумом и телом, не оскверненными богами?

Сарай затошнило от собственного сострадания. Она сказала, что никогда их не простит, но, похоже, это уже произошло, и девушка вспыхнула от смятения и тревоги. Одно дело избавиться от ненависти, и совсем другое – простить.

– Иногда я чувствую себя на его месте, с любовью и ненавистью рядом, – призналась она Лазло. – Нелегко жить с парадоксом в основе своего естества.

– В смысле? Каким парадоксом? Что ты наполовину человек и наполовину божий… – Лазло не мог заставить себя назвать ее «отпрыском», даже если она сама так себя определяла. – Человек и Мезартим?

– Это тоже, но я не о том. Я имела в виду проклятие знания. Было легко, когда мы считали себя единственными жертвами. – «Мы». Она смотрела на их руки, свои ладони в его, но сейчас подняла взгляд и не отступила от своих слов. – Нас пятеро, – выпалила Сарай. – И для остальных существует лишь одна правда: Резня. Но из-за моего дара – или проклятия – я узнала, каково живется людям – тогда и сейчас. Я знаю их разумы изнутри, почему они это сделали, как это их изменило. Поэтому, когда я вижу воспоминание, как этих детей… – ее речь прервал всхлип, – и знаю, что меня ждала та же участь, то ощущаю ярость, но с примесью… тоже гнева, но от имени юношей и девушек, которых забирали из их домов, чтобы служить целям богов, а еще – отчаяния из-за того, что это с ними сделали, и вины… за то, что сделала с ними я.

Сарай расплакалась, и Лазло привлек ее в свои объятия, словно это самый естественный поступок в мире – утешать горестную богиню на своем плече, обнимать ее, вдыхать запах цветов в ее волосах и даже ласково поглаживать по виску большим пальцем. И хоть какая-то частица его сознания понимала, что это сон, ее мгновенно затмили другие, более убедительные частицы, и Лазло переживал это мгновение как абсолютно реальное. Все эмоции, все ощущения. Текстура кожи, запах волос, теплота дыхания сквозь льняную рубашку и даже влага от слез на ткани. Но куда более мощной была неописуемая нежность, которую он испытывал к богине, наряду с торжественностью. Словно ему доверили нечто бесконечно ценное. Словно он поклялся собственной жизнью. Позже он осознает, что в этот момент его центр тяжести сместился: с одного целого – единственного, отдельного компонента – на половинку чего-то, что падет, если отрезать вторую.

В прошлой жизни Лазло грызли три страха. Первый: что он никогда не увидит доказательств существования магии. И второй: что он никогда не узнает, что случилось в Плаче. Эти страхи прошли; с каждой минутой он получал все больше доказательств и ответов. А третий? Что он всегда будет одинок?

Лазло пока этого не понял – по крайней мере на сознательном уровне, – но он уже не одинок, и его ждала целая череда новых страхов: тех, что шли в дополнение, когда ты дорожишь человеком, которого, скорее всего, потеряешь.

– Сарай. – Сарай. Ее имя было как медовая каллиграфия. – Что ты имеешь в виду? – ласково спросил он. – Что ты им сделала?

И Сарай, не меняя положения – лежа на плече, прижавшись лбом к его подбородку, – все рассказала. Рассказала, кто она, что делала и даже… хоть ее голос стал тоненьким, как бумага… как она это делала – мотыльки и все прочее. Закончив рассказ, девушка напряглась в его объятиях, дожидаясь ответа. В отличие от Лазло, она не забывала, что все это сон. Она была снаружи и внутри него одновременно. И хоть Сарай не смела смотреть на юношу, пока излагала правду, ее мотылек наблюдал за его спящим лицом – вдруг там промелькнет отвращение?

Но нет.

Лазло не думал о мотыльках – хотя вспомнил, как один упал с его лба в первый день в Плаче. Что его действительно захватило – так это последствия кошмаров. Они многое объясняли. Не зря ему казалось, что страх в Плаче – как живое существо: оно так и было! Сарай поддерживала страх как огонь и делала все возможное, чтобы он никогда не погас.

Если бы о такой богине писалось в книге старинных сказок, она бы выступала в качестве злодейки, мучившей невинных из своего высокого замка. Жители Плача были невинными – большинство из них, – и она действительно их мучила, но… был ли у нее выбор? Она унаследовала историю, усеянную трупами и кипевшую враждебностью. Сарай просто пыталась выжить. В эту секунду Лазло проникся к ней многими чувствами, ощущая ее напряжение в своих объятиях, и ни одно из них не было отвращением.

Он был околдован, и он был на ее стороне. Когда дело касалось Сарай, даже кошмары казались волшебством.

– Муза ночных кошмаров, – прошептал он. – Звучит как поэма.

Поэма? Сарай не уловила насмешки в его голосе, но хотела посмотреть ему в глаза, чтобы убедиться, а для этого пришлось бы сесть и прервать объятия. Неохотно, но она это сделала. Девушка не заметила ничего насмешливого, только… колдовской свет, все тот же колдовской свет, и захотела жить в нем вечно.

Она нерешительно прошептала:

– Ну что, все еще считаешь меня…исключительно неужасным демоном?

– Нет, – улыбнулся он. – Я думаю, что ты сказка. Думаю, что ты волшебная, храбрая и утонченная. И… – его голос стал более застенчивым. Только во сне он мог быть настолько дерзким, чтобы произнести эти слова. – И я надеюсь, что ты позволишь мне стать частью твоей истории.

44. Удивительное предложение

Поэма? Сказка? Неужели он действительно ее такой видит? Вспыхнув, Сарай встала и подошла к окну. Трепет буйных нежных крыльев чувствовался уже не только в животе, но и в груди, где находились сердца, и даже в голове. «Да, – хотелось ответить ей со скромной радостью. – Пожалуйста, будь частью моей истории».

Но она этого не сказала. Девушка выглянула в ночь, посмотрела на цитадель в небе и спросила:

– А будет ли у меня своя история? Каким образом?

Лазло присоединился к ней у окна:

– Мы что-нибудь придумаем. Завтра я поговорю с Эрил-Фейном. Что бы он тогда ни сделал, наверняка ему хочется искупить вину. Я не верю, что он стремится тебе навредить. В конце концов, он же никому не рассказал о случившемся. Ты бы видела его после, каким он был…

– Сломленным? – подсказала Сарай. – Я видела. И смотрю на него прямо сейчас. Он лежит на полу в гостиной Азарин.

– О, – стушевался Лазло. К этому еще нужно привыкнуть: что Сарай могла смотреть на мир многими глазами одновременно. Почему Эрил-Фейн лежит на полу у Азарин? Живут ли они вместе? Сухейла сказала, что их брак разрушен, что бы это ни говорило об их отношениях. Насколько он знал, Эрил-Фейн все еще жил здесь.

– Он должен вернуться домой, – выпалил юноша. – Я могу спать на полу. В конце концов, это его комната.

– Это не самое подходящее место для него, – ответила Сарай, направив невидящий взгляд на улицу. Она стиснула зубы. Лазло увидел, как заиграли желваки. – Здесь ему снилось слишком много кошмаров. Большинство из них его собственные, но… я тоже приложила к ним руку.

Лазло изумленно покачал головой:

– Знаешь, мне казалось таким глупым, что он прячется от кошмаров. Но он был прав.

– Он прятался от меня, даже если делал это неосознанно.

На Сарай нахлынула огромная волна усталости. Вздохнув, она закрыла глаза и прислонилась к оконной раме. В голове внезапно опустело, в то время как тело налилось свинцом. Что делать, когда солнце поднимется и она больше не сможет оставаться в безопасности этого сна?

Девушка открыла глаза и окинула Лазло внимательным взглядом.

В реальной комнате ее мотыльки рассматривали настоящего Лазло – умиротворенность на его лице, обмякшие от дремы конечности. Она бы все отдала за такой спокойный сон, не говоря уж о той степени контроля, которой он обладал в своих мечтаниях. Ее это восхищало.

– Как ты это сделал? – поинтересовалась Сарай. – Махалат, чай, все остальное. Как у тебя получается так осознанно формировать свои сны?

– Не знаю. Для меня это все в диковинку. То есть мои сны и раньше были довольно четкими, но не предсказуемыми. Все изменилось, когда появилась ты.

– Правда? – удивилась Сарай. – Интересно почему.

– А что, с другими мечтателями дела обстоят иначе?

Она тихо рассмеялась:

– Лазло, ты совсем не похож на других мечтателей. Для начала, они меня даже не видят.

– Как это?

– Вот так. Поэтому я и подошла к тебе и так бесстыдно пялилась в нашу первую встречу, – она стеснительно сморщила носик. – Я даже представить себе не могла, что ты меня увидишь. Другим я могу кричать прямо в лицо, а они и ухом не поведут. Уж поверь, я пыталась. Я могу делать что угодно во сне, кроме как… существовать.

– Но… почему? Какая причудливая особенность твоего дара.

– Причудливая особенность причудливого дара. Старшая Эллен – она наша няня и призрак – никогда не встречала подобных способностей, ни разу за все годы в яслях.

Морщинка между бровей Лазло – новая, появившаяся стараниями яркого солнца Эльмуталет – углубилась. Когда Сарай упомянула о яслях, младенцах и дарах, накопившихся за многие годы, в его голове возникло много вопросов. Очередные загадки Плача; похоже, они никогда не заканчиваются. Но теперь ему противостояла более личная тайна.

– Но почему тогда я тебя вижу, если остальные не могут?

Сарай пожала плечами, озадаченная не меньше его:

– Ты сказал, что тебя прозвали мечтателем Стрэнджем. Очевидно, с мечтами ты управляешься получше других.

– О, безусловно, – насмешливо согласился он, хотя эта мысль ему немного льстила. Даже больше, чем немного. Все это время, с того момента как Сарай появилась на берегу и зарылась пальцами в речную грязь, ночь казалась настолько необычной, что Лазло чувствовал себя… брызжущим весельем. Но теперь все стало даже более необычно, когда он узнал, что для Сарай в этой ночи тоже нет ничего обыденного.

Но, если уж быть откровенным с собой, девушка не выглядела брызжущей весельем. Скорее… истощенной.

– Ты сейчас не спишь? – спросил он, пытаясь разобраться в принципе работы ее дара. – Я имею в виду в цитадели.

Она кивнула. Ее тело пряталось в нише. Даже в этом тесном уголке оно нашло место, чтобы шагать из стороны в сторону – прямо как равид в зверинце, – оставшись лишь с капелькой сознания, чтобы направлять себя. Сарай почувствовала к нему толику сочувствия, брошенному не только родственниками, но и своей хозяйкой – пустое и одинокое, – в то время как она лила слезы на груди незнакомца.

Нет, не незнакомца. Единственного, кто ее увидел.

– Значит, когда я проснусь, – продолжал он, – и город тоже, ты ляжешь спать?

От этой мысли Сарай пронзил страх:

– Обычно так все и происходит. Но это в прошлом.

Она сделала глубокий вдох и излила ему душу. Рассказала о люльке, как та перестала работать, и о том, что стоило ее сознанию расслабиться, как клетки всех плененных ею ужасов открывались.

И если у большинства людей – всего парочка кошмаров, трясущих прутья решеток, то у нее… хранились все.

– Я сама виновата, – сказала Сарай. – Я была слишком юной, когда начала их собирать, и никто не посоветовал мне задуматься о последствиях. Конечно, теперь-то это кажется очевидным.

– А ты не можешь просто изгнать их? – полюбопытствовал Лазло. – Или трансформировать?

Сарай покачала головой:

– В чужих снах весь контроль в моих руках, но когда я сплю… то становлюсь такой же беспомощной, как все остальные, – она кинула на него завистливый взгляд. – Кроме тебя. Ты уникальный мечтатель.

– Сарай, – Лазло увидел, как она оседает на оконную раму, и поспешил поддержать ее рукой, – когда ты спала в последний раз?

Если бы она знала!

– Четыре дня назад? Я не уверена. – Заметив тревогу в его глазах, Сарай выдавила улыбку. – Я сплю по чуть-чуть. В перерывах между кошмарами.

– Но это безумие! Ты знаешь, что можешь умереть от недостатка сна?

Она мрачно усмехнулась:

– Не знала. Ты, случайно, не в курсе, сколько для этого потребуется времени? Чтобы я могла распланировать свой день. – Это произносилось как шутка, но в вопросе слышались нотки отчаяния.

– Нет, – ответил Лазло, чувствуя себя невероятно беспомощным. До чего сложная ситуация! Она была там, одна, он был здесь, один, – и все же каким-то чудом они вместе. Сарай разделяла его сон. Юноша задумался: обладай он ее даром, мог бы он проникнуть в ее сны и помочь их пережить? Что бы это значило? Какие ужасы ее ждали? Сражения с равидами, Резня, повторяющаяся из раза в раз? Что бы там ни было, сама мысль, что ей придется бороться с ними в одиночку, приносила ему физическую боль.

Вдруг ему пришла идея. Приземлилась в голову с той же легкостью, что и мотылек.

– Сарай, – задумчиво начал он, – что произойдет, если ты заснешь прямо сейчас?

Ее глаза слегка округлились.

– Где, здесь? – Она глянула на кровать.

– Нет, – быстро выпалил Лазло, заливаясь краской. В его голове все казалось предельно ясно: он хотел подарить ей убежище от кошмаров – стать ее убежищем. – Я имею в виду – если ты оставишь мотылька на мне, но заснешь здесь? Как думаешь… у тебя получится задержаться во сне? Со мной?

Когда Сарай притихла, он испугался, что зашел слишком далеко. Ведь в каком-то смысле он ей предлагал… провести с ним ночь.

– Я не подразумеваю ничего такого, – поспешил объясниться Лазло. – Просто если ты боишься своих снов, то я с радостью приму тебя в своих.

По рукам Сарай пробежали легкие мурашки. Она молчала не потому, что ее оскорбила или возмутила идея. Напротив! Девушка была потрясена. Ей рады. Она желанна. Лазло не знал о тех ночах, когда она проникала без приглашения, пряча крошечный кусочек своего сознания в уголке его разума, чтобы чудеса и фантазии помогли ей пережить… все остальное. Она отчаянно нуждалась в отдыхе, и, несмотря на шутки о смерти от недостатка сна, Сарай действительно боялась.

Идея остаться здесь – в безопасности, с ним… все равно что распахнувшееся окно, впускающее свет и свежий воздух. И страх тоже. Страх надежды – ведь стоило Сарай понять, что он предлагает, ее охватило жгучее желание, чтобы это сработало: а разве она когда-нибудь получала то, чего хотела?

– Я такого еще не пробовала, – сказала она, пытаясь сохранить нейтральность в голосе. Сарай боялась выдать свою тоску в том случае, если ничего не удастся. – Если я засну, это может нарушить связь, и я потеряю мотылька.

– Ты готова попробовать? – спросил Лазло с неприкрытой надеждой.

– Времени до рассвета почти не осталось.

– Да. Но чуть-чуть есть.

Ей пришла другая мысль. Она пыталась найти огрехи, слабые места в их затее – и одновременно очень этого боялась.

– Что, если это сработает, но мои кошмары явятся и в твой сон?

Лазло пожал плечами:

– Мы их прогоним или превратим в светлячков и поймаем в банки. – Он не боялся. Ну, если только того, что их план не сработает. Со всем остальным они справятся. – Что скажешь?

На секунду Сарай не доверяла своему голосу. Как бы они ни стремились выглядеть беспечно, оба ощущали, что между ними возникает что-то большее и – хотя Сарай ни капельки не сомневалась в намерениях Лазло – что-то интимное. Заснуть в его сне, когда она даже не уверена, что будет осознавать, что это сон… Где не сможет его контролировать…

– Если это сработает, – прошептала Сарай, – я буду бессильна…

Она запнулась, но Лазло все понял.

– Ты мне доверяешь? – спросил он.

Это даже не вопрос. Здесь Сарай чувствовала себя безопаснее, чем где-либо еще. Да и в любом случае, спрашивала она себя, какой в этом риск? «Это всего лишь сон», – ответила она, хотя, разумеется, это было нечто гораздо большее.

Девушка посмотрела на Лазло, закусила губу, а затем решительно сказала:

– Хорошо.

45. Странный азот

В импровизированной алхимической лаборатории без окон, на чердаке крематория, синий огонек коснулся изогнутого стеклянного дна подвешенной колбы. Жидкость внутри нагрелась и перешла из одного состояния в другое – в пар, поднимаясь через ректификационную колонну, чтобы попасть в конденсатор и по капельке стечь во флакон для сбора образцов.

Золотой крестник взял его и поднес к сфере для изучения.

Прозрачная жидкость. Со стороны она казалась водой, но как бы не так. Это азот – вещество, ценившееся больше золота, которое оно же и создавало. Ведь, в отличие от золота, у него было множество чудесных применений – и лишь один источник во всем мире: его создатель – по крайней мере до тех пор, пока ключевой компонент оставался в секрете.

На рабочем столе лежал пустой пузырек с пометкой «дух библиотекаря». Тион ощутил приступ… неприязни? В его руках жизненная сущность безымянного крестьянского найденыша с непростительной привычкой помогать ему без какой-либо видимой причины, да еще и делать это с таким простодушием, словно это самый обыкновенный поступок в мире.

Да, возможно, это неприязнь. Тион отшвырнул пустой пузырек, чтобы расчистить пространство для следующей процедуры. Или же это смущение? Все видели Золотого крестника таким, каким он и хотел: неодолимой силой, совершенно независимой и распоряжающейся всеми тайнами Вселенной.

Кроме Стрэнджа, который знал, кто он на самом деле. На скулах Тиона заходили желваки. Если бы только Лазло оказал ему любезность и… прекратил свое существование… тогда, может быть, он бы и проникся к нему благодарностью. Но не сейчас, пока Стрэндж здесь, всегда рядом – добродушное присутствие, смеющееся с воинами или с радостью берущееся за все, что требовалось сделать. Во время их путешествия у него даже выработалась привычка помогать поварихе оттирать песком огромный суповой котел. Что он пытался доказать?

Тион покачал головой. Он знал ответ, просто не мог его понять. Лазло ничего не доказывал. Для него не существовало стратегии. Обмана. Стрэндж был просто Стрэнджем и предложил свой дух без всяких обязательств. Тион благодарен ему, хотя и возмущен в равной – или большей – степени. Он пожертвовал слишком много собственного духа, а это опасная игра. Шутка Лазло об уродстве попала в яблочко, но алхимика беспокоило не только это. Он видел людей, лишенных духа. Большинство из них долго не протягивали – либо заканчивали жизнь самоубийством, либо медленно угасали, не желая даже питаться. Судя по всему, в этой загадочной прозрачной жидкости, которой Стрэндж поделился не мешкая, крылось стремление к жизни.

Благодаря этой короткой передышке Тион смог восстановить силы. Он готовил новую партию алкагеста, на сей раз используя азот Стрэнджа. Обычно, приступая к этой части процедуры, он испытывал рвение – азарт от возможности сотворить то, что не мог никто другой, и изменить саму структуру природы. Алкагест – это универсальный растворитель и, верный своему предназначению, никогда прежде его не подводил. Тион неустанно тестировал его в Хризопоэзиуме, и вещество растворяло все, к чему прикасалось, даже алмаз.

Но не мезартиум. Треклятый металл пугал своей неестественностью, в голову уже закрадывались позорные мысли о поражении. Но научный метод – религия Тиона, а он диктовал повторение экспериментов – даже неудачных. Поэтому он сделал новую партию химического вещества и снова отправился испытывать алкагест на северном якоре. Разумеется, вещество не было доведено до завершающей стадии, иначе проело бы контейнер. Тион активирует финальную смесь в последний момент.

А затем, когда ничего не произойдет – а так и будет, – он применит нейтрализующее вещество и деактивирует алкагест, чтобы тот не стек по неуязвимому металлу и не проел дыру в земле.

После этого он планировал поспать. Вот о чем думал алхимик – о прекрасном сне, который его освежит (получай, Стрэндж, ублюдок ты эдакий!), – пока шел по безлунному городу Плач, неся на плече сумку, полную колб. Он повторит свой эксперимент, запишет его как несостоявшийся и пойдет спать.

И ни на одну секунду, даже на долю секунды Тион Ниро не задумывался, что его эксперимент может оказаться удачным.

46. Просто сон

Сарай пораньше вернула мотыльков домой, оставив лишь одного на лбу Лазло. Ненадолго замешкалась с тем, который приглядывал за ее отцом.

«Следил, – исправила она себя, – а не приглядывал». Не этим она занималась.

Ей наконец-то удалось его найти, а она даже не могла заглянуть ему в разум!

Хотя, стоило признать, это большое облегчение. Сдавшись, она оторвала мотылька от стены и направила в окно, обратно в воздух. Сарай боялась узнать, что теперь кроется в его снах, когда он знает, что она жива. Может ли быть, что после всего случившегося в ней еще остались зачатки надежды, что отец обрадуется живой дочери?

Сарай отмахнулась от этой мысли. Конечно он не обрадуется, но сегодня об этом можно и забыть. Она оставила Эрил-Фейна наедине с его мыслями, какими бы они ни были.

Путешествие с крыш до террасы было довольно долгим для таких крошечных созданий, как мотыльки, и Сарай никогда еще не сгорала от нетерпения так, как в эти минуты, пока они преодолевали воздушное расстояние. Когда они наконец впорхнули в цитадель через дверь террасы, девушка увидела сторожевых призраков и с содроганием вспомнила, что все еще является пленницей. Этот факт совершенно вылетел из головы, да и сейчас она не стала на нем зацикливаться. Большая часть ее сознания оставалась с Лазло. Сарай все еще находилась с ним в комнате, когда ее тело в цитадели открыло губы, чтобы впустить мотыльков домой.

Девушка отвернулась от иллюзорного Лазло, несмотря на то что тот никак не мог видеть ее настоящего рта или мотыльков, залетающих внутрь. Их крылышки щекотали ей губы – нежные, как призрачный поцелуй, – но Сарай думала только о том, какое отвращение это вызвало бы у Лазло.

«Кто захочет поцеловать девушку, которая ест мотыльков?»

«Я не ем их», – заспорила она с собой.

«Твои губы на вкус как соль и сажа».

«Перестань думать о поцелуях!»

А затем пришло время нового необычного опыта: лежать на кровати в кромешной тьме – ее настоящее тело в настоящей кровати, – в тишине знания, что цитадель и город спят, с единственной ниточкой сознания, тянущейся в Плач. Сарай уже и не помнила, когда в последний раз ложилась спать до рассвета. Как и ранее Лазло, она была напряжена, ее стремление поскорее заснуть не давало спать, повышенное осознание собственных конечностей дало почву для сомнений: куда она их девала, когда не задумывалась об этом? Ей удалось принять подобие своей естественной позы во сне – свернулась на боку, подложив руки под щеку. Истощенное тело и еще более истощенный разум, которые, казалось, от усталости начали расходится как в море корабли, наконец-то примирились с потоками. Но ее сердца бились слишком быстро для сна. Не от страха, а от волнения, что это не сработает, и… от возбуждения – такого же дикого и мягкого, как хаос из крыльев мотыльков, – что все сработает.

Внизу в городе девушка долгое время стояла у окна и общалась с Лазло в новой, застенчивой манере. Чувство грандиозности происходящего так и не прошло. Сарай вспомнились завистливые сетования Руби, что она «живет». Раньше она была не согласна, но теперь…

Можно ли считать это жизнью, если она проходит во сне?

«Это просто сон», – напомнила она себе, но слова не имели особого значения, когда узлы сшитого вручную ковра под ее иллюзорными ногами казались более ощутимыми, чем гладкая шелковая подушка под настоящей щекой. Когда общество этого мечтателя впервые пробудило ее, даже пока она пыталась заснуть. Ей было неспокойно стоять там с ним. Ее разум не унимался.

– Возможно, мне будет легче заснуть, – наконец решилась Сарай, – если я замолчу.

– Конечно! Хочешь прилечь? – Лицо у Лазло стало пунцовым. У Сарай тоже. – Пожалуйста, располагайся. Тебе что-нибудь нужно?

– Нет, спасибо.

И, с забавным чувством дежавю, Сарай устроилась на кровати – как в цитадели, но придерживаясь самого краешка. Кровать была относительно маленькой. Сарай сомневалась, что Лазло тоже ляжет, но на всякий случай оставила ему место.

Юноша продолжал стоять у окна, и она заметила, как он потянулся было руками в карманы, только чтобы обнаружить, что в штанах их нет. Он стушевался на секунду, а затем вспомнил, что это сон. Карманы тут же появились, и он засунул в них руки.

Свои руки Сарай снова положила под щеку. Эта кровать оказалась куда удобнее, чем у нее. Впрочем, как и вся комната. Ей нравились каменные стены, деревянные балки, вытесанные человеческими руками и инструментами вместо фантазии Скатиса. Комната маленькая, но это тоже шло ей на пользу. Зато уютная. В цитадели ничто не ассоциировалось с уютом, даже ниша за гардеробной, хотя она и подобралась к этому ближе всех. Внезапно Сарай с новой силой настигла мысль, что это кровать ее отца, как и раньше была его кровать в нише. Сколько раз она представляла его лежащим на ней, замышляющим убийство и восстание! Теперь, лежа здесь, она подумала о нем как о юноше, страшащемся дня, когда его похитят в цитадель. Мечтал ли он, что станет героем, и если да – как он себе это представлял? Вряд ли так, как все сложилось, подумала Сарай. Вряд ли он представлял себя разрушенным храмом, который посещали только призраки.

И тут… ну, не то чтобы это случилось совершенно внезапно. Скорее, Сарай вдруг заметила, что что-то слегка изменилось, и ее осенило: она уже не в нескольких местах одновременно, а только здесь. Она потеряла ощущение своего настоящего тела, лежащего в настоящей кровати, и мотылька на лбу Лазло. Сейчас она только в этой комнате, и от этого та стала казаться даже более реальной.

Ох. Сарай села, полностью осознав, что случилось. Она здесь. Это сработало! Связь с мотыльком не нарушена. Она спит – о благословенный покой! – и вместо собственного бессознательного, чреватого рыщущими ужасами сна она оказалась в безопасности с Лазло. Девушка рассмеялась – немного недоверчиво, немного взволнованно и немного с удовольствием. Ладно – с большим удовольствием. И чрезвычайно взволнованно. Чрезвычайно все. Она заснула во сне Лазло!

Тот наблюдал за ней с ожиданием. Ее вид – голубые ноги, голые до колен, запутавшиеся в скомканном одеяле, и волосы, растрепанные от подушки – олицетворял до боли сладкое видение. Его руки зудели – но не от незнания, чем себя занять, а как раз от желания заняться чем-то конкретным. Ладони покалывало от невыносимой жажды прикоснуться к девушке. Он чувствовал себя даже чересчур бодро.

– Ну? – взволнованно спросил он. – Сработало?

Сарай кивнула, ее лицо расплылось в широкой изумленной улыбке, и Лазло не смог сдержать ответной. До чего длинной и необыкновенной выдалась ночка! Сколько прошло часов с тех пор, как он закрыл глаза в надежде, что она придет? А теперь… каким-то образом, который он не мог полностью постичь, она была… что ж… наверное, в этом все и дело, не так ли? Он не мог полностью постичь ее.

Лазло держал богиню в уме, как кто-то держал на ладони бабочку. Оберегая ее, пока не придет время выпустить на свободу.

Свобода. Возможна ли она? Можно ли ее освободить?

Да.

Да. Как-то.

– Что ж, – сказал он, ощущая, что объем их возможностей так же необъятен, как океан. – Раз ты теперь здесь, чем займемся?

Хороший вопрос. С бесконечными вариантами сна было трудно сузить их до чего-то одного.

– Мы можем попасть куда угодно, – продолжил Лазло. – Море? Можем поплавать на левиафане, а потом отпустить его. Амфионовые поля в Танагости? Военачальники, волки на поводке и парящие цветки улолы, похожие на стаи живых пузырей. Или Небесный Шпиль. Можем подняться на него и украсть изумруды из глаз саркофага, как Каликста. Хотите стать воровкой изумрудов, миледи?

В глазах Сарай вспыхнули искорки:

– Звучит очень даже весело – и чудесно. – Но ты называешь только существующие места и занятия. Знаешь, чего бы мне хотелось?

Она сидела на коленях в кровати, плечи прямые, руки сложены на коленях. Ее улыбка – образец великолепия, на запястье – сияющие луны. Лазло был просто ослеплен ею.

– Что? – спросил он и подумал: «Что угодно».

– Я бы хотела, чтобы в город приехали крылотворцы.

– Крылотворцы, – повторил он, и где-то внутри него, словно с жужжанием шестеренок и щелчком замков, открылось доселе неизведанное хранилище восторга.

– Ты упоминал о них в одну из наших встреч, – по-девичьи залепетала Сарай с детским восхищением, приняв скромную позу. – Я бы хотела купить крылья и испробовать их, а потом, к примеру, мы могли бы покататься на драконах и сравнить, что веселее.

Лазло рассмеялся. Его переполняла радость. Он никогда еще так не смеялся – а все из-за этого нового места внутри него, где скопилось столько восторга.

– Ты только что описала мой идеальный день, – заявил он и протянул богине руку.

Сарай взяла ее, поднялась на колени и соскользнула с кровати, но как только ее ноги коснулись пола, по улице пронеслась большая ударная волна. Комната содрогнулась. С потолка посыпалась штукатурка, и с лица Сарай сошла вся радость.

– О боги, – хрипло прошептала она. – Началось.

– Что такое? Что началось?

– Ужасы, мои кошмары! Они здесь.

47. Ужасы

– Покажи мне, – попросил Лазло, ни капельки не испугавшись. Как он уже говорил: если к ним польются ужасы, он о них позаботится.

Но Сарай лихорадочно замотала головой:

– Нет! Только не это! Закрой ставни. Быстрее!

– Да что такое? – Он подошел к окну, но не для того, чтобы закрыть ставни, а чтобы посмотреть. Не успел он это сделать, как ставни с треском захлопнулись и засов крепко встал на место. Юноша повернулся к Сарай, подняв брови. – Похоже, не такая уж ты тут и бессильная.

Когда она недоуменно посмотрела на него, он указал на ставни.

– Это сделала ты, а не я.

– Да? – изумилась Сарай. Лазло кивнул. Девушка слегка выпрямилась, но ей не хватило времени набраться смелости, так как снаружи снова раздался грохот, на этот раз глухой и менее громоподобный, а затем еще раз, и еще, повторяясь в едином ритме.

Бух. Бух. Бух.

Сарай попятилась от окна и задрожала всем телом:

– Он идет.

Лазло подошел к ней. Нежно взял за плечи:

– Все хорошо. Помни, Сарай, это просто сон.

Но она не могла этого осознать. Все, что она чувствовала, это его приближение, натиск, ужас, такой же чистый дистиллят страха, как любая эмоция, которую когда-либо внушала Изагол. Сердца Сарай обезумели от тревоги и боли. Как она могла из раза в раз вселять это во сны беспомощных спящих Плача?! Что же она за монстр такой?!

Он был ее мощнейшим оружием, поскольку вызывал самый сильный страх. А теперь охотился на нее.

Бух. Бух. Бух.

Широкие упорные шаги – все ближе, все громче.

– Кто это? – спросил Лазло, продолжая держать Сарай за плечи. Ее паника начала передаваться ему. Будто перепрыгнула с ее кожи, распространяясь от ладоней и вверх по рукам, посылая вибрации страха. – Кто идет?

– Тсс, – глаза девушки так расширились, что стал виден весь круг белков, и когда она зашептала, ее дыхание сформировало беззвучные слова: – Он тебя услышит.

Бух.

Сарай застыла. Казалось, глазам уже некуда округляться, но им это удалось, и в короткую секунду тишины, когда шаги прекратились – эта жуткая пауза, которую на протяжении двух сотен лет боялся каждый дом в Плаче, – паника Сарай возобладала над доводами рассудка Лазло. Они оба жили ею, когда ставни без предупреждения сорвались с петель в хаосе из щепок и осколков. Снаружи оказалась тварь, чьи шаги сотрясали Плач. Это не было живое существо, но двигалось оно как живое, такое же гибкое, как равид, и блестящее, как разлитая ртуть. Сделано из мезартиума, гладкие бугры мышц позволяют приседать и прыгать. Туловище дикой кошки, шея и крупный горб быка, крылья острые и жесткие, как у гигантского серафима, хоть и помельче. А голова… голова создана из кошмаров.

У него была голова падали.

Разумеется, она была металлической, но, как и искусство на стенах комнаты Сарай – певчие птицы и лилии, которые так напоминали настоящих, что просто высмеивали мастеров-резчиков Плача, – выглядела очень живо и правдоподобно. Или, скорее, мертво и правдоподобно. Тварь была мертвой и гниющей, с ее черепа свисала кожа, обнажая остатки зубов, оскаленных в гримасе, а еще огромные черные глазницы, с ужасным всевидящим светом. Рога, толстые, как руки, сужались к острым концам. Чудовище забило копытом по земле и откинуло назад голову, издав громоподобный рев из своего металлического горла.

Это Разалас, чудище с северного якоря, но не он был настоящим монстром. Истинное чудовище ехало на нем верхом.

Скатис, бог монстров, господин металла, похититель сыновей и дочерей, мучитель Плача.

Лазло видел его лишь на грубо нарисованном настенном изображении, но теперь смог узреть бога, который похитил так много – не только сыновей и дочерей, хотя это было сердцем его темных деяний: Скатис украл небо у города и город у мира. Только представьте, какая колоссальная, изощренная сила для этого требовалась! И вот перед ним предстал сам бог.

Казалось бы, его вид должен конкурировать с Богоубийцей – темный аналог его света, как два короля, стоящих напротив друг друга на игральной доске.

Но нет. Он и в подметки не годился Богоубийце. Не было в нем ни мрачного величия, ни великолепия – обычный рост, заурядная внешность. Далеко не тот бог демонов, о котором говорилось в мифе. Помимо цвета – все того же голубого – в нем не было ничего выдающегося. Ну, и еще злоба на лице. Он не был красив или уродлив и выделялся только жестокостью, горящей в серых глазах, и змеиной улыбкой, сочащейся коварством и ядом.

Но Скатис ехал на Разаласе, а это более чем компенсировало недостаток божественного величия. Зверь – продолжение его сознания, это выражалось в каждом рыскающем шаге и взмахе головы. Каждый рык, эхом проносящийся по металлической глотке, принадлежал богу в той же степени, что и чудовищу, словно звук доносился из его собственного горла. Волосы его были тусклого коричневого оттенка, на голове – корона из мезартиума в форме клубка змей, кусающих друг друга за хвосты. Увлекшись поглощением, они волнами ползали по его лбу, бесконечно. Бог был в сюртуке из бархата и алмазной пыли, с длинными развевающимися хвостами в форме клинков, и ботинках, сделанных из белой кожи спектрала с пряжкой из лиса.

Сдирать шкуру со спектрала и носить ее на себе считалось кощунством. Это настолько неправильно, что с тем же успехом ботинки могли быть сделаны из человеческой кожи.

Но ни одна из этих жутких деталей не могла сравниться с чистотой ужаса, пронесшегося по комнате – по сну. Впрочем, Лазло с Сарай забыли об этом факте и стали жертвами потоков бессознательного. Этим чистым ужасом, как Лазло видел снова и снова со дня своего прибытия в Плач, был коллективный страх, взращиваемый на протяжении целых двух столетий. Сколько юношей и девушек забирали за то время и возвращали без воспоминаний после этого момента – момента, когда к их окну или двери подходил злобный бог. Лазло подумал о Сухейле и Азарин, Эрил-Фейне и многих других, кого точно так же забрали, вне зависимости от того, на что шли семьи, дабы уберечь их.

И вновь в его голове затрепыхался вопрос: зачем? Все эти похищенные девушки и юноши, отобранные воспоминания и нечто куда похуже.

Ясли, младенцы. Зачем?

С одной стороны, все довольно очевидно и не ново. Если когда-нибудь и существовал завоеватель, который не требовал этой самой разрушительной жертвы от своих подданных, его имя не запечатлелось в истории. Молодежь – это трофеи войны. Рабы, слуги. Никто не в безопасности. Тираны всегда брали все что хотели, это неизменно. У короля Сиризы даже сейчас имелся собственный гарем.

Но этот тиран выделялся из массы. В похищениях было что-то систематическое, что-то, окутанное тайной. Вот что билось о стенки разума Лазло – но недолго, тут же скрывшись под волной ужаса. Еще пару минут назад он беспечно думал, что сможет поймать ужасы Сарай в банку как светлячков. Теперь они тянули руку к нему.

– Мечтатель Стрэндж, – сказал Скатис, властно протягивая руку. – Ты пойдешь со мной.

– Нет! – вскрикнула Сарай. Она вцепилась в Лазло и прижала его к себе.

Скатис ухмыльнулся:

– Ну же. Ты же знаешь, что пощады и спасения не будет. Только порабощение.

Только порабощение. Только порабощение.

Это затопило Сарай эмоциями всех, кого оставляли позади, каждого члена семьи или любимого человека, ребенка или лучшего друга, которому ничего не оставалось, кроме как смотреть, как дорогого им человека забирают в цитадель. Разалас встал на дыбы, его огромные когтистые лапы с грохотом приземлились на подоконник, превращая его в щебень. Сарай и Лазло попятились, продолжая держаться друг за друга.

– Ты его не получишь! – взвизгнула девушка.

– Не волнуйся, дитя, – сказал Скатис, обращая на нее ледяной взгляд своих глаз. – Я забираю его для тебя.

Она яростно затрясла головой при мысли, что нечто столь кошмарное могло делаться ради нее – как Изагол когда-то забрала для себя Эрил-Фейна, так и Скатис заберет Лазло для нее. С другой стороны… эта идея, ее парадоксальность – что Скатис заберет у нее Лазло, чтобы отдать ей, вновь разделила Сарай надвое – одна в цитадели, одна в этой комнате – и прочертила границу между сном и реальностью, затерявшуюся в страхе. Это просто сон, и покуда она это понимает, сила в ее руках.

Весь страх смыло потоком, как пыль во время ливня. «Ты Муза ночных кошмаров, – сказала себе Сарай. – Ты их хозяйка, а не рабыня».

Тогда она взмахнула рукой, не продумав точную атаку, а – как в случае с махалатом – позволив внутреннему голосу принять решение за нее.

Судя по всему, он решил, что Скатис уже мертв.

На глазах у Сарай и Лазло бог вздрогнул, его глаза округлились от потрясения, когда грудь внезапно пронзил хрештек. Его кровь была алой – такой же, как краска на настенном рисунке, изображавшем, как вдруг понял Лазло, точно такую же смерть Скатиса: заколотого со спины, меч вышел прямо между двух сердец. На губах выступили красные пузырьки, и в мгновение ока бог умер. В мгновение ока. Это не было естественным отображением его гибели, а четким напоминанием: ты мертв, таким и оставайся, оставь нас в покое. Чудище Разалас замерло на месте – мезартиум умирал вместе с господином, – в то время как на его спине лорд Мезартима рухнул, начал увядать, сдуваться, пока не осталось ничего, кроме бескровной, бездуховной шелухи голубой плоти, которую с ужасающим воплем, во вспышке тающей белизны, унесла огромная птица Привидение, возникшая из ниоткуда и исчезнувшая тем же образом.

В комнате стало тихо, не считая звуков учащенного дыхания. Кошмар закончился, и Лазло с Сарай вцепились друг в друга, глядя в лицо Разаласу, застывшему с искаженной гримасой. Его гигантские лапы все еще упирались в подоконник, когти вошли в камень. Лазло протянул дрожащую руку и задернул занавески. Вторая рука осталась во власти Сарай. Она все еще держалась за юношу, обхватив его обеими ладонями, словно намерилась упереться пятками в пол и тянуть его из хватки Скатиса. Но она сделала нечто получше. Сарай одолела бога монстров. Лазло был уверен, что никак не повлиял на исход событий.

– Спасибо, – сказал он, поворачиваясь к девушке. Они и так стояли близко, ее тело прижималось к его руке. Движение сблизило их, и они оказались лицом к лицу: ее – поднято вверх, его – опущено вниз, и расстояния между ними едва хватало, чтобы просочиться струйке чайного пара, который чуть ранее парил на берегу реки, пока они сидели за столиком.

Для них обоих это было чем-то новым – эта близость, смешивающая дыхание и теплоту, – и возникло ощущение, будто они поглощают друг друга, сливаются воедино в утонченный тигель. Оба мечтали об этой интимности, но теперь поняли, что их мечты не были достоверными. Правда оказалась куда лучше любых фантазий. Буйные нежные крылья неистово запорхали. Сарай не могла думать. Ей хотелось только одного: продолжать сливаться.

Но между ними возникла преграда. Сарай все еще пыталась оправиться от видения блестевших клыков Разаласа и понимания, что все это – ее вина.

– Не благодари меня, – сказала девушка, отпуская руку Лазло, нарушая их связь и отводя взгляд. – Это я его привела. Тебе стоило бы вышвырнуть меня из своей головы. Я здесь лишняя, Лазло. Только и делаю, что все порчу.

– Ничего ты не портишь, – пылко ответил он, и его голос, похожий на лесной дым, никогда не звучал милее. – Я, может, и сплю, но это все равно лучшая ночь в моей жизни.

Лазло восхищенно рассматривал ее глаза, коричные брови, идеальную линию голубой щеки и соблазнительные губы со складочкой в центре – сладкие, как долька спелого фрукта. Он прошелся по ним взглядом и вернулся к глазам.

– Сарай, – сказал юноша, и звук ее имени напомнил мурлыканье равидов. – Ты должна понять. Ты желанная гостья в моем разуме.

И в его объятиях. И в его жизни. Он не хотел, чтобы Сарай была запертой на небесах, гонимая людьми, лишенная надежд и осаждаемая кошмарами всякий раз, когда закрывала глаза. Он хотел сходить с ней к настоящей реке и позволить зарыться пальцами в грязь. Хотел посидеть с ней в настоящей библиотеке, насыщаясь ароматом книг, и читать друг другу вслух. Хотел купить им крылья у крылотворцев, чтобы улететь с небольшим запасом кровавых конфет в крошечном сундучке и жить вечно. В тот миг, когда он увидел, что расположилось за Пиком, Лазло понял, что царство неизведанного гораздо больше, чем он предполагал. Он хотел узнать, насколько больше. Вместе с ней.

Но сначала… сначала он просто очень-очень хотел ее поцеловать.

Лазло искал согласия в глазах девушки – и нашел его. Данное по своей воле. Казалось, будто с одной на другого перешла нить света, и означала она нечто большее, чем согласие. Соучастие и желание. Дыхание Сарай участилось. Она шагнула вперед, преодолевая то небольшое расстояние. Как обнаружилось, у их слияния есть граница, но пара ее игнорировала. Его твердая грудь прижалась к ее мягкой. Его руки опустились на девичьи бедра. Руки Сарай поднялись к его шее. Стены замерцали как рассветные лучи на бурной воде. Бесчисленные звездочки превратились в сияние, и ни Сарай, ни Лазло не знали, кто из них это сделал. Возможно, оба. В бесконечных ласках бриллиантов света было невообразимое великолепие, но наряду с ним – и осознание, и безотлагательность. Там, под кожурой сна, они оба знали, что рассвет близок и их объятия его не переживут.

Поэтому Сарай встала на цыпочки и стерла последнюю крошечную щелочку между их румяными лицами. Их ресницы, медово-рыжие и черные, как у речной кошки, с трепетом опустились, а губы, нежные и изголодавшиеся, нашли друг друга как раз вовремя, чтобы коснуться, прижаться и сладко-сладко приоткрыться, прежде чем через окно проник первый луч утреннего солнца, притрагиваясь к сумеречным крыльям мотылька на лбу Лазло, и – в облачке дыма цвета индиго – уничтожил его.

48. Нет места в мире

Сарай исчезла из рук Лазло, а он – из ее. Сон порвался прямо посередине и выкинул их в реальность. Сарай проснулась в своей кровати в цитадели, все еще чувствуя теплоту на губах, а Лазло очнулся в городе и увидел, как надо лбом рассеивается облачко дыма в форме мотылька. Они одновременно сели, и внезапное отсутствие было мощной инверсией присутствия, которое они ощущали всего секунду назад. Не просто физическое присутствие – жар тел, к примеру (хотя это тоже), – а нечто более глубинное.

Это не просто раздражение, которое испытываешь, пробудившись от сладкого сна. Нет, это опустошение – оттого, что нашел подходящее место в мире, одно-единственное, ощутил первый пьянящий вдох правильности, а потом тебя оторвали и выкинули блуждать в одиночестве и растерянности.

Они стали этим местом друг для друга – до чего жестокая ирония, если учесть, что они не могли находиться в одном месте, а единственный раз, когда они были близки в физической реальности, это когда Сарай кричала ему с противоположной части террасы, пока призраки тянули ее назад.

Но даже зная, что правда такова – что всю эту ночь они находились в разных местах, практически в разных мирах – он на земле, а она в небе, – Сарай отказывалась мириться с мыслью, что они не были вместе. Она рухнула на кровать, и ее пальцы начали задумчиво обводить контур губ, к которым еще секунду назад прикасался Лазло.

Не по-настоящему, не в действительности. Если так подумать, то и их поцелуй был не реальным, но истинным. Все в этой ночи было истинным, и настолько, что выходило за рамки их тел.

Но это не значит, что их тела не хотели участвовать.

Ноющая боль.

Лазло тоже упал на подушки и прижал кулаки к глазам. Сквозь стиснутые зубы с шипением вышел воздух. Ему даровали возможность попробовать нектар ее уст, на крошечную долю секунды коснуться бархатных губ – какая немыслимая жестокость! Ему казалось, что он горит. Пришлось убеждать себя, что красть шелковые сани и немедля лететь в цитадель – неприемлемый вариант. Будто он какой-то принц, мчащийся спасать свою даму из башни, настолько обезумевший от желания, что забыл меч и погиб от лап дракона, не успев даже близко подойти.

Вот только в данном случае вместо дракона выступал батальон призраков, невосприимчивых к лезвию меча, да и того даже не было. Единственное, что у него имелось, это шест – оружие настоящего героя.

Проблему – которой был не прерванный поцелуй, а вся безумная ситуация с городом и цитаделью – не решить истреблением. Жертв и так было предостаточно. Как именно ее решить, юноша не знал, но знал другое: на кону гораздо большее чем кто-либо предполагал. И теперь эта проблема стала личной.

С того дня, как Богоубийца прошел через ворота Зосмы и сделал свое необычайное приглашение, в процессе вербовки экспертов, в потоке их бесконечных спекуляций – и вплоть до того, как он наконец увидел Плач, в определенной мере Лазло был свободен от всяческих ожиданий. Конечно, он хотел помочь. Еще как! Он грезил об этом, но никто не обращался к нему за решением, да и сам он его не искал. Просто впадал в уныние. «Что я могу сделать?» – беспрерывно вертелся вопрос. Он не алхимик, не строитель, не эксперт по металлам или магнитам.

Но теперь суть проблемы изменилась. Она кроется не в металле и магнитах, а в призраках, богах, волшебстве и возмездии, и хотя Лазло не мог назвать себя экспертом ни в одной из этих областей, у него накопилось побольше советов, чем у других, начиная с непредубежденности.

И открытых сердец.

Сарай наверху. На кону ее жизнь. Поэтому утром Лазло задавался вопросом не «Что я могу сделать?», пока на город Плач опускался второй Шабаш двенадцатой луны, а другим: «Что мне делать?»

Вполне героический вопрос, и если бы в то утро судьба сочла нужным раскрыть свой ошеломляющий ответ, он бы ни за что в него не поверил.

* * *

На завтрак пришли Эрил-Фейн с Азарин, и Лазло увидел их сквозь призму всего, что узнал прошлой ночью. Его сердца болели за них. Сухейла вынесла горячие булочки, вареные яйца и чай. Все расселись на подушках вокруг низкого каменного столика во дворе. Сухейла еще ничего не знала, но чувствовала, что что-то произошло, что-то поменялось.

– Итак, – начала она, – что вы на самом деле там обнаружили? Я так понимаю, что история с понтоном – ложь?

– Не совсем, – ответил Лазло. – Понтон действительно сдулся. – Сделал глоток чая. – Не без помощи мясного крюка.

Чашка Сухейлы звонко стукнулась о блюдце.

– Мясного крюка? – повторила она с округлившимися глазами, а затем прищурилась. – И как же понтон мог наткнуться на мясной крюк?

Вопрос был адресован Лазло, поскольку он казался более склонным к разговору, чем остальные. Юноша повернулся к Эрил-Фейну и Азарин. Право рассказать о случившемся принадлежало им, а не ему.

Они поведали о призраках. Даже назвали многих из них по именам, начиная с бабушки Азарин. Знакомых оказалось больше, чем подозревал Лазло. Дяди, соседи, друзья. Сухейла беззвучно плакала. Они даже видели кузена, который умер несколько дней назад, юношу по имени Ари-Эйл. Все за столом побледнели, испытывая тошноту от мысли, что это значит. Похоже, даже после смерти жители Плача оставались пленниками.

– Либо нас всех прокляли и цитадель – наш ад, – с дрожью прошептала Сухейла, – либо тому есть другое объяснение. – Она твердо посмотрела на сына. Эта женщина не из тех, кто верит в ад, и она хотела услышать правду.

Эрил-Фейн прочистил горло и с огромным трудом произнес:

– Наверху… есть… выжившая.

Сухейла стала белее листа бумаги.

– Выжившая?! – Сглотнула. – Божий отпрыск?

– Девочка. – Воин снова прочистил горло. Казалось, оно противилось каждому слогу. – С рыжими волосами.

Четыре простых слова – «девочка с рыжими волосами», – но какой ураган эмоций они вызвали! Если тишина могла обвалиться – то именно это она и сделала. Если могла нахлынуть как волна и затопить комнату со всей мощью океана – то это и произошло. Азарин будто окаменела. Сухейла вцепилась в край стола. Лазло поддержал ее рукой.

– Живая?! – ахнула женщина, не сводя глаз с сына. Лазло видел, как чувства мечутся внутри нее, настороженный прилив надежды отбивается от твердой почвы ужаса. Ее внучка жива! Ее внучка – божий отпрыск. Ее внучка жива! – Расскажи мне! – попросила она с отчаянием в голосе.

– Больше нечего рассказывать, – ответил Эрил-Фейн. – Я видел ее всего пару секунд.

– Она напала на вас?

Мужчина недоуменно покачал головой. Вместо него отозвалась Азарин:

– Нет, она нас предупредила. – Ее лоб нахмурился, взгляд стал далеким, будто погруженным в воспоминания. – Не знаю почему. Но мы бы все умерли, если бы не она.

Наступило хрупкое молчание. Все за столом обменивались взглядами, ошеломленные и полные вопросов, и Лазло наконец заговорил:

– Ее зовут Сарай.

После этого все три головы повернулись к нему. До этой секунды он помалкивал, отстранившись от натиска их чувств. Те четыре слова – «девочка с рыжими волосами» – вызвали в нем совершенно другую реакцию. Нежность, радость, желание. Все это проникло в его голос, когда он произнес ее имя, и отдалось эхом мурлыканья равидов.

– Откуда ты знаешь? – резко и скептично поинтересовалась Азарин, первой опомнившись от удивления.

– Она сама мне сказала. Она может проникать в сны. Это ее дар. Так она и попала в мой.

Все призадумались на несколько секунд.

– Откуда ты знаешь, что это было по-настоящему? – спросил Эрил-Фейн.

– Ее сны отличаются от всех других, – ответил Лазло. Как он мог объяснить словами, каково быть с Сарай? – Понимаю, звучит глупо. Но она приснилась мне еще до нашей встречи. Даже до того, как я увидел настенный рисунок и узнал, что Мезартим были голубыми. Поэтому я и задал вам тот вопрос. Я думал, что она Изагол, так как не знал о… – юноша запнулся. Его не посвящали в их тайный позор. Божьи отпрыски. Слова так же ужасны, как название города. -…детях. Но теперь я знаю. Знаю… все.

Эрил-Фейн уставился на него, но это был невидящий, немигающий взгляд человека, смотревшего в прошлое.

– Тогда ты знаешь, что я сделал.

Лазло кивнул. Кого он видел теперь, глядя на Эрил-Фейна? Героя? Палача? Исключали ли они друг друга, или палач всегда будет затмевать героя? Могут ли они существовать бок о бок, две противоположности, как любовь и ненависть, которые он терпел три долгих года?

– У меня не оставалось выбора, – сказал Богоубийца. – Мы бы не вынесли, если бы они выжили. Магия ставила их выше нас, и они бы снова поработили нас, когда выросли. Риск был слишком велик.

Слова звучали так, будто их произносили уже много раз; взгляд мужчины молил Лазло о понимании. Тот делал вид, что не замечает. Когда Сарай рассказала ему, что сделал Эрил-Фейн, он полагал, что Богоубийца раскаивается. Но вот же он – защищает свои убийства!

– Они были невинными.

Воин весь съежился:

– Знаю. Думаешь, я этого хотел? Другого пути не было. Для них не было места в этом мире.

– А сейчас? – спросил Лазло. Внутри него все заледенело. Не так он представлял себе эту беседу. Они должны были придумать план. Вместо этого на его вопрос ответили молчанием, которое можно интерпретировать только как «для них все еще нет места в мире». – Она ваша дочь, а не какое-нибудь чудовище! Ей страшно. Она хорошая.

Эрил-Фейн съежился пуще прежнего. Женщины сплотились вокруг него. Азарин бросила Лазло предостерегающий взгляд, а Сухейла взяла сына за руку.

– А как же наши погибшие, запертые в цитадели? – спросила она. – По-твоему, это хороший поступок?

– Это не ее вина, – возразил Лазло, и не для того, чтобы приуменьшить угрозу, а просто чтобы оправдать Сарай. – Должно быть, это делает кто-то другой.

Эрил-Фейн вздрогнул:

– Другой?!

До чего же глубоко проникли корни ненависти, подумал Лазло, наблюдая, как даже теперь, несмотря на покаяние и отвращение к самому себе, пожирающие его изнутри, как пятнадцатилетняя язва, Богоубийца все равно не может решить, рад он или боится, что божьи отпрыски живы.

Что же касается Лазло, это знание вызывало в нем тревогу. Его живот скручивало от страха, что он не может доверять Эрил-Фейну.

– Есть и другие выжившие, – вот и все, что он сказал.

Выжившие. Сколько всего вкладывалось в это слово: сила, стойкость, удача – а еще тень любого преступления или жестокости, которую пережили. В данном случае этим преступлением, этой жестокостью был Эрил-Фейн. Они пережили его, и теперь воина омрачала тень.

– Сарай спасла нас, – тихо произнес Лазло. – Теперь мы должны спасти ее и остальных. Вы, Эрил-Фейн. Решение за вами. Народ к вам прислушается.

– Все не так просто, Лазло, – вставила Сухейла. – Тебе никогда не понять нашу ненависть. Она как зараза.

Он только начинал понимать. Как там выразилась Сарай? «Ненависть использованных и измученных, которые были детьми использованных и измученных, и чьи дети станут использованными и измученными».

– Что вы хотите этим сказать? Что вы собираетесь делать? – Лазло собрался с силами и спросил: – Убить их?

– Нет, – покачал головой Эрил-Фейн. – Нет.

Это был ответ на вопрос, но прозвучал он так, словно Богоубийца защищался от кошмара или удара, как если бы сама мысль об этом приравнивалась к атаке и он не мог ее вынести. Воин спрятал лицо в ладони и склонил голову. Азарин наблюдала за ним, не приближаясь; ее глаза стали темными, влажными и до краев наполненными болью, будто она сама из нее сделана. Сухейла со слезами опустила здоровую руку на плечо сына.

– Я использую вторые шелковые сани, – сказал он, поднимая голову. В то время как глаза женщин стали мокрыми, его оставались сухими. – А затем поднимусь и встречусь с ними.

Азарин и Сухейла тут же начали возражать.

– И преподнесешь себя в качестве жертвы? – спросила воительница. – И чего ты этим добьешься?

– Я так поняла, что вам едва удалось спастись, – ласково заметила Сухейла.

Богоубийца посмотрел на Лазло, и в его взгляде читалась такая беспомощность, словно он хотел, чтобы ему сказали, как поступить.

– Я поговорю сегодня с Сарай, – предложил юноша. – И узнаю, может ли она убедить остальных заключить перемирие.

– Откуда ты знаешь, что она снова явится?

Лазло покраснел и забеспокоился, что они все поймут по его лицу.

– Она обещала, – соврал он. У них не хватило времени договориться о следующей встрече, но в этом не было нужды. Лазло не мог дождаться наступления ночи и не сомневался, что Сарай чувствует то же самое. В следующий раз он не станет ждать рассвета, чтобы привлечь ее к себе. Он прочистил горло. – Если она скажет, что это безопасно, завтра мы сможем подняться к ним.

– Мы? – спросил Эрил-Фейн. – Нет. Ты не полетишь. Я не буду рисковать чужими жизнями.

Азарин резко отвернулась, и в ее блеклых глазах Лазло увидел оттенок мук любви к человеку, который не любил даже самого себя.

– Нет уж, я полечу с вами, – не дерзко, но решительно заявил Лазло. Он представлял, как сойдет с саней на ладонь серафима, и Сарай будет ждать его, такая же реальная, как его плоть и кровь. Он должен полететь туда. Как бы эти мысли ни отразились на его лице, Эрил-Фейн больше не пытался его отговорить. Что же касается Азарин, она тоже не останется здесь. Но сперва на их условия должны согласиться пятеро жителей цитадели, а до завтрашнего дня это невозможно.

Тем временем им нужно закончить другие дела. Лазло планировал пойти утром в Ратушу торговцев и лично попросить Солзерин и Озвина придумать правдоподобное оправдание задержке с запуском вторых шелковых саней. Все ждут, что они повторят свой вчерашний подъем, но успешно, а это временно невыполнимо.

Они продолжат хранить тайну от жителей Плача. Эрил-Фейн подумывал скрыть правду и от тизерканцев, волнуясь, что она вызовет слишком много суматохи и в конечном итоге о ней узнают все. Но Азарин твердо стояла на своем, аргументируя это тем, что воины должны быть готовы ко всему.

– Они справятся, – сказала она, а затем тихо добавила: – И им пока необязательно знать всю правду.

Лазло догадался, что женщина имела в виду Сарай и того, чья она дочь.

– Я одного не понимаю, – сказал он, готовясь уходить. Ему казалось, что главная загадка напрямую связана с божьими отпрысками. – Сарай сказала, что в тот день в яслях их было тридцать.

Эрил-Фейн быстро опустил взгляд на руки. Его скулы заходили желваками. Лазло было неловко продолжать этот кровавый допрос – и он сомневался, что действительно хочет услышать ответ, – но тема слишком важная, чтобы в нее не углубляться. – И хотя это… немало, их должно было быть гораздо больше.

Он представлял ясли как ряды одинаковых колыбелек. Поскольку он не был в цитадели и не видел, что там все из мезартиума, в его голове возник образ грубых деревянных кроваток – немногим больше открытых ящиков, – как те, в которые укладывали маленьких сирот монахи в аббатстве.

Вот что не давало Лазло покоя как выпавший зуб. Он сам был в ряду младенцев в одинаковых колыбельках и делил свое имя с бесчисленным количеством других найденышей. Их было много – много Стрэнджей, – и… с каждым днем становилось только больше.

– Что насчет остальных? – спросил он, переводя взгляд с Эрил-Фейна на Азарин, а потом на Сухейлу, которая, как он подозревал, и сама являлась матерью одного из отпрысков. – Тех, кто уже подрос? Если Мезартим занимались этим все те годы…

«Этим»? Он вздрогнул от собственного малодушия, оттого что использовал настолько бессмысленное слово, чтобы затушевать безобразную истину. Размножались. Вот что они делали, верно?

Но зачем?

– За два столетия, – не унимался он, – там должны были быть тысячи детей.

Их лица одинаково помрачнели. Лазло видел: все понимают, о чем он говорит. Они могли бы вмешаться, спасти его от прямого вопроса, но дружно молчали, поэтому он просто выпалил:

– Что случилось с остальными?

Сухейла ответила безжизненным голосом:

– Мы не знаем. Мы не знаем, что боги с ними сделали.

49. Завеса грез

Тиона Ниро не ждал прекрасный сон. Напротив.

«Вряд ли это тебя убьет, – сказал Стрэндж. – Но точно изуродует». Тион хорошо помнил шутку – произнесенную столь легкомысленным, дразнящим тоном, – пока наполнял очередной неблагоразумный шприц духом из своих перенапряженных вен. А что делать? Ему нужна новая партия азота, контрольная, и побыстрее. После вчерашних… необъяснимых… результатов.

Он тщательно помыл всю стеклянную посуду и инструменты. Обычно для таких мелких поручений у него был помощник, но Тион слишком ревностно относился к своему секрету, чтобы впускать чужих в лабораторию. К тому же, будь у него помощник, он бы все равно сам занялся мытьем колб. Только так можно убедиться, что в формуле не участвовали никакие примеси и никакой неизвестный фактор не мог повлиять на результат.

Ниро всегда избегал мистической стороны алхимии и сосредотачивался только на науке. На этом основывался его успех. Эмпирическая реальность. Результаты – повторяемые, проверяемые. Твердая истина, которую можно потрогать руками. Даже читая небылицы из «Чудес на завтрак», он пытался добыть в них подсказки. Тион гнался за наукой – хотя бы за ее намеками, за пылью, слетевшей с гобелена чудес.

И когда он перечитывал сказки, это все еще считалось исследованием.

Читая их, чтобы заснуть – привычка, скрывавшаяся так же яростно, как секрет азота, – порой он впадал в грезы, которые казались более мистическими, нежели материальными, но, в конце концов, это же сказки, и только в эти мгновения его разум выходил из оцепенения. Что бы это ни было, к утру оно исчезало.

Но утро пришло. И пусть здесь нет окон, чтобы это подтвердить, у Тиона имелись неуклонно тикающие часы. Солнце взошло, и Ниро покончил со сказками. Теперь он дистиллировал азот, как и сотни раз прежде. Так почему же эта мерцающая завеса грез опустилась на него сейчас?

Парень встряхнулся. Что бы ни отвечало за результаты его экспериментов, в этом не было ничего мистического, как и в самом мезартиуме или духе. Всему есть научное объяснение.

Даже «богам».

50. Впереди еще весь день

Сарай в цитадели и Лазло в городе чувствовали, как их тянет друг к другу, словно между их сердцами протянулась нить. И еще одна – между губами, которые едва успели познать, что такое поцелуй. И третья – между низом животов, где заворошились новые соблазны. Нежные, настойчивые, безумные, манящие. Если бы только они могли собрать эти нити и притянуть друг друга ближе, ближе, пока наконец не встретятся!

Но впереди еще весь день, прежде чем снова наступит время для снов.

Проснувшись после своего первого поцелуя, все еще румяная от волшебства необычайной ночи, Сарай ощущала себя бодрой и оживленной новой надеждой. Мир казался прекраснее, менее жестоким – как и будущее, – поскольку теперь в нем был Лазло. Девушка нежилась в кровати, проводя пальцами по собственной улыбке, будто та впервые оказалась на ее губах. Она чувствовала себя обновленной – уже не непристойность, от которой воротило даже призраков, а поэма. Сказка.

На волне сна все казалось возможным. Даже свобода.

Даже любовь.

Но это чувство трудно удержать, когда на поверхность снова всплывает реальность.

К примеру, Сарай все так же оставалась пленницей, армия Миньи не давала ей покинуть комнату. Когда она попыталась протолкнуться мимо них к двери, ее схватили за руки – там же, где уже были вчерашние синяки, – и толкнули обратно. Младшая Эллен не принесла утренний поднос, а Фейзи и Эвисс – графин со свежей водой, хотя прежде такого не случалось. Прошлым вечером Сарай использовала остатки воды, чтобы промыть рану на руке, и проснулась с сильной жаждой – несомненно, ночные рыдания тоже сыграли свою роль, – а пить было нечего.

Во рту пересохло. В животе урчало. И что – теперь Минья хотела взять ее измором?

У нее ничего не было, пока после полудня Старшая Эллен не принесла полный передник слив.

– О, хвала небесам! – воскликнула Сарай. Но, присмотревшись к Старшей Эллен, девушка занервничала. У нее было все то же полюбившееся лицо матроны, с круглыми румяными «щечками счастья», но в нем не осталось и следа былой радости – оно стало таким же невыразительными, как у всех призраков в армии Миньи. И когда она заговорила, тембр ее голоса определенно принадлежал Минье.

– Даже предателей нужно кормить, – сказал призрак, а затем опустил край передника, и все сливы посыпались на пол.

– Что? – ошарашенно спросила Сарай, отпрыгивая на шаг, пока они катились в разные стороны. Когда женщина повернулась, Сарай заметила, как напрягались ее глаза, чтобы как можно дольше смотреть на девочку, и прочитала в них боль и извинения.

Дрожащими руками она собрала сливы. Съела парочку, не поднимаясь с пола. Горло саднило от недостатка жидкости. Сок слив был райским наслаждением, но то, как его «подали», и негодование оттого, что Минья осмелилась использовать Старшую Эллен в таких целях, портило его вкус. Сарай съела пять слив, после чего, ползая по полу, собрала все остальные и рассовала их по карманам халата. В нее бы влезло и больше, но она не знала, как долго ей придется ими питаться.

Вчера, оказавшись запертой в своей комнате, она почувствовала отчаяние. Сегодня она ему не поддалась. Вместо этого Сарай разозлилась. На Минью, само собой, но и на остальных тоже. У призраков не было своей воли – Ферал, Руби и Спэрроу? Где они? Если бы наказали одного из них, она бы не стала просто с этим мириться и дальше заниматься своими делами. Она бы боролась за них, даже против Миньи.

Неужели они и вправду верили, что Сарай их предала? Она не предпочла людей божьим отпрыскам, а жизнь – смерти, и все ради них! Как они могли этого не понимать?!

Под воздействием люльки дни Сарай превращались в бессонные серые моменты между ночами. Этот день был их полной противоположностью. Он не заканчивался.

Девушка наблюдала за квадратами света на полу. Они должны были двигаться под углом солнца, но казалось, что они остановились на месте. Ну конечно, именно сегодня солнце решило застыть в небе! Механизм небес остановился, и теперь день никогда не закончится.

Почему ночь не может длиться вечно!

Вечная ночь – и Лазло. В животе Сарай опять что-то затрепетало, и она подумала о побеге, который могла даровать только ночь – если та все же соизволит наступить.

Сон поможет скоротать время, если она наберется храбрости.

Сарай определенно в нем нуждалась. Хотя она немного и отдохнула во сне Лазло, ее усталость ничуть не уменьшилась. Последние несколько дней, преследуемая кошмарами, она чувствовала их присутствие даже бодрствуя. И сейчас тоже – бесконечный страх. Просто она не была в ужасе, и это чудесно.

Сарай обдумала все варианты. Она могла мерить шагами пол, сердито и торопливо, ощущая каждую секунду своих стиснений и недовольства, пока солнце вяло плелось по небу.

Или она могла пойти к двери, встать перед своими призрачными стражами и кричать в коридор, пока Минья сама к ней не явится.

И что потом?

Или же она могла заснуть и, если повезет, побороть свои кошмары – одолеть, – тем самым поторопив день к его окончанию.

Тут и выбирать нечего. Сарай устала, но зато не боялась, поэтому легла в кровать, положила ладони под щеку и уснула.

* * *

Лазло поднял глаза на цитадель и в сотый раз за день подумал: что же Сарай там делает? Спит? Если так, справляется ли с кошмарами в одиночку? Он посмотрел на металлического ангела и сосредоточился, словно мог таким образом передать ей сил.

А еще он в сотый раз за день вспомнил их поцелуй.

Пусть тот получился коротким, но главное в поцелуе – особенно в первом – это миг перед прикосновением губ, перед закрытием глаз, когда вы упиваетесь видом друг друга, побуждением, влечением, и это как… как… обнаружить книгу внутри другой книги. Небольшое сокровище в виде фолианта, спрятанное внутри обычного крупного тома – к примеру… заклинания, выведенные на крыльях стрекозы, найденные внутри кулинарного учебника, прямо между рецептов с капустой и кукурузой. Вот на что похож поцелуй, подумал Лазло, и не важно, сколько он длился: это крошечная волшебная сказка и удивительный сбой в обыденности.

Лазло более чем готов, чтобы его обыденность снова прервалась.

– Который час? – поинтересовался он у Рузы, сердито косясь на небо. В тех местах, где оно показывалось вокруг контура цитадели, оно выглядело чертовски ярким и голубым. Лазло никогда еще так не злился на небо. Даже нескончаемые дни при пересечении Эльмуталет заканчивались быстрее, чем этот.

– Я что, похож на часы?! – огрызнулся воин. – У меня круглое лицо? На нем написаны цифры?

– Если бы твое лицо было часами, – рассудительно протянул Лазло, – я бы не спрашивал тебя о времени. Достаточно было бы просто на тебя посмотреть.

– Справедливо, – признал Руза.

Это был самый обычный день, только длился он в десять раз дольше, чем должен. Солзерин и Озвин сделали как их просили и придумали надежную причину для задержки второго полета. Никто в них не сомневался. Жители Плача даже обрадовались, а фаранджи просто были слишком заняты.

Тион Ниро не единственный, кто не жалел сил – хоть и единственный, кто не жалел еще и своей жизненной сущности. Все они с головой погрузились в дела и лезли из кожи вон, чтобы преуспеть раньше других. Вернее, все они лезли из кожи вон, чтобы преуспеть, и с головой погрузились в дела – все, кроме Дрейва: но, если быть честным, это не его вина. Он бы с радостью что-нибудь подорвал, но всем, включая его самого, было ясно, что его порох – крайняя мера.

Когда все другое не сработает, тогда они прибегнут к взрывам.

Это его не утешало.

– Как я могу выиграть награду, если мне ничего не позволено делать? – негодуя, спрашивал Дрейв у Лазло тем днем, подкараулив его у тизерканского поста охраны, где тот остановился поговорить с Рузой, Царой и другими воинами.

Лазло остался равнодушным. Дрейв получал компенсацию за свое время, как и все остальные. Что касается награды – личное богатство подрывника не стояло на первом месте в списке его приоритетов.

– Даже не знаю, – ответил Лазло. – Может, придумаешь решение проблемы, не связанное с разрушениями?

Дрейв фыркнул:

– Не связанное с разрушениями? С тем же успехом я мог бы попросить тебя не быть болтливым мандражистом.

Брови Лазло полезли наверх:

– Мандражистом?

– Полистай словарь! – рявкнул Дрейв.

Юноша повернулся к Рузе.

– А ты считаешь меня мандражистом? – спросил он таким голосом, каким маленькие девочки интересуются, идет ли им это платье.

– Я не знаю, что это значит.

– По-моему, это гриб такой, – ответил Лазло, хотя прекрасно знал значение слова. Больше удивляло, что его знает Дрейв.

– Тогда да, ты точно гриб, – кивнул Руза.

– Это значит «трус», – проворчал Дрейв.

– О, – Лазло повернулся к Рузе. – Ты считаешь меня трусом?

Тот призадумался.

– Скорее грибом, – решил он. Затем сказал Дрейву: – Твой первый вариант ближе к правде.

– Я никогда не называл его грибом.

– Так что ж вы мне голову морочите?!

– Приму это за комплимент, – продолжил Лазло, просто чтобы взбесить подрывника. Мелочный поступок, зато веселый. – Грибы такие увлекательные! Ты знал, что они даже не растения?

Руза подыграл, изобразив интерес и недоверие:

– Нет, не знал. Умоляю, расскажи еще!

– Это правда. Грибы отличаются от растений, как животные…

– Я ничего не говорил о грибах! – процедил Дрейв сквозь зубы.

– О, прошу прощения. Дрейв, ты что-то хотел?

Но подрывник был сыт по горло. Он возмущенно махнул рукой и ушел.

– Скучает, бедняга, – сказала Цара без ноток сочувствия. – Крушить нечего.

– Может, выделим ему на снос хоть небольшой квартальчик? – предложил Руза. – А то что это за отношение к гостям!

И тогда Лазло почувствовал… легкое беспокойство. Заскучавший подрывник – это одно. Заскучавший обиженный подрывник – другое. Но затем тема разговора сменилась, и все мысли о Дрейве вылетели из головы.

– Я знаю, чем его занять, – заявил Шимзен, один из воинов. – Отправьте его на шелковых санях подрывать божьих отпрысков в голубое рагу.

Лазло услышал его слова, но они произнеслись так спокойно, ненавязчиво, что он не сразу осмыслил их, а потом мог лишь моргать.

Голубое рагу.

– Только если мне не придется потом убирать, – так же беспечно ответил Руза.

Чуть ранее их просветили о… ситуации… в цитадели. За вальяжным поведением определенно крылась глубокая тревога, но это не значило, что воины говорили не всерьез. Цара покачала головой, и Лазло подумал, что она упрекнет сослуживцев за их чопорность, но вместо этого она сказала:

– И что тут веселого? Тогда нам даже не посчастливится увидеть, как они умрут.

Весь воздух вышел из легких Лазло, словно его ударили под дых. Все недоуменно уставились на него.

– Да что с тобой? – спросил Руза, увидев выражение на лице друга. – Выглядишь так, будто тебе подали голубое рагу на ужин.

Парень рассмеялся, довольный своей шуткой, а Шимзен хлопнул его по плечу.

Лицо Лазло напряглось и покраснело. Перед глазами всплыл образ испуганной Сарай, запертой в цитадели.

– Как вы можете так говорить? – спросил он. – Ведь вы никогда с ними даже не встречались!

– Встречались? – брови Рузы подскочили к лбу. – С монстрами не встречаются. Их истребляют.

Должно быть, Цара заметила гнев Лазло, его… крайнее удивление.

– Поверь мне, Стрэндж, если бы ты их знал, то и сам бы с радостью метнул туда бомбу.

– Если бы вы знали меня, – ответил он, – то не думали бы, что я мог бы с радостью кого-то убить.

Все посмотрели на него прищурившись, – сбитые с толку и сердитые, что он портит им веселье.

– Ты говоришь о них как о людях, – заметил Руза. – В этом-то и твоя беда. Представь, что они тривахниды…

– Мы не убивали тривахнидов.

– Ладно, твоя правда, – лицо воина скривилось. – Неудачный пример. Но ты бы смотрел на меня так, если бы я убил одного?

– Не знаю. Но они не тривахниды.

– Да, – не спорил Руза. – Они куда опаснее.

И это тоже правда, но смысл крылся в другом. Они люди, а никто не шутил над тем, чтобы превратить в рагу людей.

И уж тем более Сарай.

«Думаешь, хорошие люди не могут ненавидеть? – спросила она его прошлой ночью. – Думаешь, хорошие люди не убивают?» До чего наивно было полагать, что вся проблема кроется в простом недопонимании! Если бы они ее узнали, убеждал себя Лазло, то ни за что бы не захотели причинить ей вред. Но теперь стало ясно: они никогда ее не узнают. Они попросту не допустят такой возможности. Сухейла ему сказала: ненависть как зараза. Теперь он понял, что она имела в виду. Но есть от нее лекарство?

Смогут ли жители Плача принять выживших в цитадели? Или, как в случае с тривахнидами, хотя бы терпеть их существование?

51. Мандражисты

– Между якорями и цитаделью есть магнитное поле, – говорил Музейв, натурфилософ, Кетеру, проектировщику осадных орудий, в обеденном зале ратуши. – Но я такого прежде не видел.

Взбешенный Дрейв, обнаруживший у себя на тарелке грибы, сидел за соседним столиком. По его сердитому виду было невозможно понять, что он подслушивает.

Музейв изобрел инструмент криптохромометр, который использовал белок из глаз птиц, чтобы обнаруживать присутствие магнитных полей. Дрейву это все казалось ересью – но что он понимал?

– Магнитные якоря, – протянул Кетер, размышляя, как использовать эту технологию в проектировке собственных механизмов. – Значит, если их размагнитить, цитадель просто… улетит?

– Вероятнее всего.

– Как она вообще парит? Учитывая ее размер…

– Подобную технологию я понять не в силах, – ответил Музейв. – Но точно не благодаря газу улолы.

Кетер, который увлекся и этой технологией, уверенно заявил:

– Если что-то и можно сказать точно, так это то, что ничего не точно.

Дрейв закатил глаза.

– Что его создает? – грубовато поинтересовался он. – Магнитное поле. В якорях спрятано какое-то оборудование или что?

Натурфилософ пожал плечами:

– Кто знает. Это может быть что угодно, хоть волшебная лунная жемчужина. Если бы мы могли заглянуть в эти чертовы штуковины, то узнали бы наверняка.

Они принялись обсуждать успехи металлургов и Тиона Ниро, размышляя, кто первым проделает брешь в металлических корпусах. Дрейв больше не проронил ни слова. Он жевал. Даже съел грибы, пока в его голове как колокольчики звенели слова «проделать брешь в металлических корпусах». Почему это он должен сидеть сложа руки, пока Ниро и Феллеринги соперничают за награду?! Будто Ниро в ней нуждался, когда мог сотворить золото в любой день недели!

Будь он проклят, если позволит этой кучке мандражистов помешать ему вступить в бой!

Или, скорее, подорвать чертов ринг.

52. Великолепный, но обожженный

На самом деле Спэрроу пыталась навестить Сарай, но призраки перекрыли коридор и не пускали ее внутрь. Призрак маленькой девочки Бахар, капая речной водой и скорбью на пол, торжественно ей заявил: «Сарай сейчас не может поиграть», отчего по спине Спэрроу побежали мурашки. Она пошла к обеим Эллен на кухню, чтобы спросить, как поживает подруга, но обнаружила их мрачными и тихими, отчего снова покрылась мурашками. Эллен никогда себя так не вели. Должно быть, это дело рук Миньи, но она никогда не угнетала нянь как других призраков. С чего вдруг начинать?

Миньи нигде не было, как и Руби с Фералом.

Иногда они все просто нуждались в уединении. Вот что твердила себе Спэрроу тем днем в цитадели. Но ей как раз нужно было другое. Она нуждалась в семье. Ей претило, что она не может пойти к Сарай, – а то, что Минье невозможно пожаловаться, поскольку она неизвестно где, вообще выводило из себя! Она ходила к сердцу цитадели и кричала в узкую щель, некогда бывшую дверью. Спэрроу не сомневалась, что Минья внутри, но та не отвечала.

Сегодня даже сад не дарил ей умиротворения. Магия казалась слабой, будто ее внутренний резервуар иссох. Спэрроу представила, как плачет, а Ферал ее утешает. Он гладил бы ее по волосам и бормотал успокаивающие слова, и она бы взглянула вверх, а он – вниз, и… и это совершенно не походило бы на его поцелуй с Руби, со слюнями и штормовыми тучами. Он был бы очень-очень сладким.

«Это возможно, – подумала девушка. – Теперь, когда жизнь стала такой хрупкой». Почему бы и нет? Слезы легко выдавить; она сдерживала их весь день. Что же касается Ферала, он мог находиться только у себя в комнате. Спэрроу побрела по коридору, мимо своей спальни и комнаты Руби – за их шторками царила тишина.

Позже она будет чувствовать себя очень глупо, решив, что Руби хотела уединения. С каких это пор? Для Руби все размышления бессмысленны, если ими нельзя тут же с кем-то поделиться.

Спэрроу подошла к двери Ферала, но за ней отнюдь не было тишины.

* * *

«Откуда мне знать, что ты меня не обожжешь?» – спросил как-то Ферал Руби.

«О, такое может произойти, только если я полностью потеряю голову, – ответила она. – Ты должен быть очень хорош. Я не особо волнуюсь».

Для Ферала эти слова были равносильны пощечине, и он о них не забыл. Они стали для него камнем преткновения. Как заставить Руби подавиться своими словами и самому не обжечься в процессе?

Наступили темные времена, и подобный вызов хорошо отвлекал от призраков и неминуемой смерти: заставить девушку полностью забыться и не превратиться в горстку пепла. Ферал применил весь свой потенциал. График обучаемости поражал. Юноша научился доставлять удовольствие Руби – частично потому, что оно могло его убить, а частично… потому что ему это нравилось. Нравилось, когда она наслаждалась. И сама девушка нравилась ему больше всего, когда становилась мягкой и податливой под его руками, издавая удивленные ахи или глядя на него из-под век, отяжелевших от гедонического удовлетворения.

Все это было очень-очень приятно, особенно когда она наконец издала звук, напоминавший вздохи голубей и скрипок, а затем… подожгла его кровать.

Запах дыма. Вспышка жара. Ее губы приоткрылись, глаза загорелись как угольки. Ферал отпрянул, попутно призывая тучу; он уже подготовил план чрезвычайных мер на такой случай. Воздух наполнился паром. Шелковая простыня, сжатая в кулаках Руби, вспыхнула пламенем, а через секунду туча разразилась дождем, обрывая скрипично-голубиные вдохи, и облила Руби, прежде чем ее костер смог разгореться.

Та вскрикнула и рывком поднялась. Туча продолжала нависать над ней, пока самодовольный Ферал стоял в сторонке. Надо отдать ему должное – дождь шел не дольше, чем было необходимо, вдобавок даже не был ледяным. Так себе, тропическая тучка. Юноша считал, что это милый жест, но Руби не оценила романтики.

– Как… как… грубо! – воскликнула она, стряхивая воду с рук. На голубой груди блестели капельки. По плечам и спине стекали ручьи с волос.

– Грубо? – повторил Ферал. – Значит, с моей стороны было бы вежливо безропотно сгореть?

Она взглянула на него:

– Да!

Ферал осмотрел сцену событий.

– Смотри, – ткнул пальцем. – Ты сожгла мою простыню!

Это правда. В том месте, где сжимались ее кулаки, теперь были мокрые обугленные дыры.

– И что, ты ждешь извинений? – прищурилась Руби.

Но Ферал ухмыльнулся и покачал головой. Он не собирался ее упрекать. Наоборот, он злорадствовал:

– Ты потеряла голову. Улавливаешь мысль? Это значит, что я очень хорош.

Девушка промолчала. Так и не выпутавшись из простыни, она оправдала свое прозвище и загорелась как факел, обволакивая всю кровать.

Ферал застонал, но ничего не мог поделать, кроме как наблюдать, пока его простыня, подушки, матрас – все, что не из мезартиума, – сгорали, не оставляя после себя ничего, помимо раскаленного металла и дымящейся голой девушки с поднятой бровкой, которая так и кричала: ну, как тебе такая обожженная простыня? Тем не менее она не выглядела сердитой. Уголки ее губ приподнялись в усмешке.

– Полагаю, ты достиг определенных успехов, – допустила она.

Это все равно что выиграть спор, только гораздо лучше. Ферал рассмеялся. Он знал Руби всю свою жизнь, и половину времени она ему надоедала, но сейчас его просто поражало, как могут измениться отношения двух людей и какие чувства могут в них пробудиться, пока они отвлекали себя от конца мира. Юноша снова подошел к ней.

– Ты уничтожила мою кровать, – вкрадчиво начал он. – Отныне мне придется спать с тобой.

– Неужели? Разве ты не боишься, что я тебя сожгу?

Ферал пожал плечами:

– Что ж, придется мне быть менее великолепным. В целях безопасности.

– Только попробуй – я тебя тут же выдворю!

– Какая дилемма! – Он сел на голый каркас кровати. – Быть менее великолепным – и остаться в живых. Или быть великолепным – и обжечься.

Мезартиум не сохранял тепло и успел остыть, в отличие от кожи Руби. Та была горячей – как летний день или по-настоящему страстный поцелуй. Ферал наклонился к ней, настроившись воплотить второе, – и замер.

В ту же секунду они наконец заметили какое-то движение на периферии. Шторка. Ее отодвинули, и за ней стояла ошеломленная Спэрроу.

53. Очерненные сердца

В тот день сны Сарай были не без кошмаров, но, разнообразия ради, и она была не беззащитной. «Мы их прогоним, – заверял Лазло, – или превратим в светлячков и поймаем в банки».

Она попробовала – и это сработало! В тот вечер Сарай держала путь через темный лес в броне тизерканцев, зажав под мышкой банку со светлячками, которые еще совсем недавно были равидами, Разаласом и даже ее матерью. Чтобы осветить себе дорогу, она подняла банку, и та зажгла ее улыбку – яростную и триумфальную.

В этом сне она не встретила Лазло… не совсем. Наверное, ее подсознание предпочитало дождаться реальной встречи. Но Сарай вновь пережила их поцелуй, в точности каким он был – сладострастным и слишком быстрым, – и проснулась в ту же секунду. Единственное отличие заключалось в том, что на сей раз девушка не встала рывком, а продолжила лениво валяться, будто расплавившись до жидкого состояния от сна и блаженства. Обычно на рассвете ее приветствовало одиночество, но не сегодня. Открыв глаза, Сарай вздрогнула.

У подножия ее кровати стояла Минья.

Вот теперь Сарай села рывком:

– Минья! Ты забыла, что нужно проявлять уважение к чужим шторкам?!

– А, шторки, – отмахнулась девочка. – С чего бы беспокоиться о шторках, Сарай, если тебе нечего скрывать? – Ее глаза лукаво заблестели. – Как, например, в случае Ферала с Руби. Но знаешь, шторки, к сожалению, не звуконепроницаемые.

Она начала преувеличенно причмокивать губами, и это напомнило Сарай, как девочки хихикали и ахали при рассказах о том, чем занимаются люди в своих кроватях. Давненько это было.

Но Руби и Ферал?! Не то чтобы это ее удивило – пока она погружалась в свое несчастье, жизнь в цитадели била ключом. «Бедная Спэрроу», – подумала она.

– Ну, мне скрывать нечего, – соврала Сарай.

Минья ни капельки ей не поверила:

– Нет? Тогда почему ты так выглядишь?

– Как «так»?

Минья окинула ее изучающим взглядом с головы до пят, и Сарай почувствовала себя голой. Будто ее увидели, но не в хорошем смысле. Минья ответила тоном, которым диагностируют болезнь:

– Счастливо.

Счастливо… Это что-то новенькое.

– Так вот что это за чувство? – спросила Сарай, даже не пытаясь его скрыть. – Я уж о нем и забыла.

– С чего бы тебе быть счастливой?

– Просто мне приснился хороший сон, – улыбнулась девушка. – Вот и все.

У Миньи раздулись ноздри. Сарай не должны были сниться хорошие сны.

– Как это возможно?!

Та пожала плечами:

– Я закрыла глаза, устроилась поудобнее – и…

Девочка пришла в ярость. Ее тело натянулось как струна. Голос стал шипящим как слово «отмщение»:

– У тебя вообще есть совесть?! Лежишь тут, вся из себя шелковая и беззаботная, смотришь хорошие сны, пока наша жизнь разваливается на кусочки!

У Сарай была совесть. С тем же успехом Минья могла спросить «У тебя вообще есть кровь?» или «У тебя вообще есть дух?», поскольку совесть словно текла по жилам Сарай. Но… не сейчас. «Я думаю, что ты сказка». Забавно, как легко стало без нее жить. «Думаю, что ты волшебная, храбрая и утонченная».

– Хватит с меня угрызений совести, Минья, – отрезала Сарай. – А также люльки, кошмаров и отмщения. Плач достаточно настрадался, и мы тоже. Нужно найти другой путь.

– Не будь дурой! Другого пути нет.

«Многое может произойти», – сказала Сарай Руби, сама не веря своим словам. Но это было давно. Теперь она поверила. Многое произошло. Невероятные события! Но когда дело касалось цитадели, ничто не могло произойти без дозволения Миньи.

Чтобы что-то случилось, Сарай необходимо ее переубедить.

На протяжении многих лет она подавляла собственное сопереживание и прятала его в страхе перед гневом Миньи. Но теперь от него многое зависело – не только ее любовь, но и их жизнь. Девушка сделала глубокий вдох.

– Минья, – начала она, – ты должна прислушаться ко мне. Пожалуйста. Я знаю, что ты злишься, но, умоляю, попытайся открыть свой разум.

– Зачем? Чтобы ты вложила в него свои глупости? Я не прощу твоих людишек, если ты на это надеешься.

«Твоих людишек». Но они действительно ее люди, подумала Сарай. Не только Эрил-Фейн и Лазло, а и все остальные. Потому что ее дар заставил – и позволил – узнать их поближе.

– Минья, пожалуйста, – ее голос затрепетал, будто пытаясь улететь, как хотелось того хозяйке. – Эрил-Фейн никому не рассказал о вчерашнем. Ни обо мне, ни о призраках.

– Значит, ты все-таки его видела! – воскликнула Минья, подтвердив свои домыслы. – Знаешь, ты всегда была ужасной лгуньей. Я видела тебя насквозь. Но, похоже, ты усовершенствовалась.

– Я не лгала! – возразила Сарай. – До недавнего времени я его не видела.

– И как он там, наш великий герой, хорошо поживает?

– Нет, Минья. Ему давно не было хорошо. Не после Изагол.

– Ой, перестань! – девочка схватилась за грудь. – Ты разбиваешь мне сердца!

– Какие сердца? Те, которые ты очернила несчастными призраками, чтобы подпитывать свою ненависть?

– Сердца, которые я очернила несчастными призраками? Прелестно, Сарай. Очень поэтично.

Девушка крепко зажмурилась. Говорить с Миньей – все равно что получить оплеуху.

– Главное, что он никому не рассказал. Что, если ему самому противно от содеянного и он хочет искупить свою вину?

– Если он сможет вернуть всех младенцев к жизни, я определенно об этом подумаю.

– Ты знаешь, что это невозможно! Но только потому, что прошлое окрашено кровью, будущее таким стать не должно. Почему бы нам не попытаться поговорить с ним? Если мы гарантируем ему безопасность…

– Гарантируем безопасность?! Тебя беспокоит его благополучие?! А Плач даст нам гарантию безопасности? Или мы тебе больше не нужны? Может, наша семья уже недостаточно хороша для тебя? Теперь ты защищаешь человека, уничтожившего наш род!

Сарай сглотнула. Конечно, она в них нуждалась. Конечно, они ее настоящая семья и всегда ею будут. Что касается всего остального – ей хотелось с ходу отмести эти предположения. Когда Минья выставляла все в таком свете, даже у нее это вызывало потрясение.

– Что за чушь! Дело даже не в нем. Дело в нас и в нашем будущем.

– Ты в самом деле считаешь, что он сможет тебя полюбить? – спросила девочка. – Ты вправду веришь, что людей не будет воротить от одного твоего вида?

Еще неделю назад Сарай ответила бы «нет». Или просто промолчала бы и только почувствовала стыд в этом ответе, увядающий и чахнущий вместе с ней как цветок без воды. Но она поменялась, и ответ вместе с ней.

– Да, – тихо, но решительно произнесла Сарай. – Я знаю, что человека может не воротить от моего вида, потому что один меня видел. – Слова вырвались на свободу. Обратно их уже не вернуть. Ее грудь и шея покраснели. – И ему вполне нравится мой вид.

Минья уставилась на нее. Сарай никогда еще не видела ее такой огорошенной. На секунду даже гнев стерся с ее лица.

Но быстро вернулся.

– Кто?! – спросила она со смертельным бурлением в голосе.

Сарай почувствовала трепет опасений из-за того, что открыла дверь к своей тайне. Но Лазло нельзя и дальше держать в секрете, не тогда, когда у них появился шанс на будущее.

– Один из фаранджи, – ответила она, пытаясь сохранить твердость ради него. Лазло заслуживал, чтобы о нем говорили с гордостью. – Минья, видела бы ты его сны! Красоту, которую он замечает в мире и во мне. Он может многое изменить. Я чувствую!

Неужели она думала, что сможет переубедить девочку?! Неужели воображала, что Минья может прислушаться?!

– Так вот в чем дело, – кивнула та. – Парень состроил тебе глазки – и ты уже готова отвернуться от нас, чтобы играть в семью в Плаче. Тебе так не хватает любви? Я ожидала подобного от Руби, но не от тебя.

О, этот звонкий, предательский голосок…

– Я ни от кого не отворачиваюсь, – отчеканила Сарай. – Я имела в виду, что люди не обязательно станут нас презирать. Если бы мы могли поговорить с ними, возможно, у нас появился бы шанс… шанс жить, а не просто существовать! Минья, я могу передать сообщение Эрил-Фейну. Он прилетит завтра, и тогда мы узнаем…

– Конечно, непременно, – ухмыльнулась Минья. – Приводи его и своего любовничка прихвати. И фаранджи не забудь. Будет очень кстати, если мы прикончим их всех скопом. Вообще-то ты окажешь мне огромную услугу. Спасибо, Сарай.

– Прикончим их? – сухо повторила она.

– Разве я не ясно выразилась? Любой, кто ступит на порог цитадели, умрет.

Глаза Сарай обожгли слезы бессилия. Разум Миньи, как и ее тело, был несокрушим. Что бы ни стало причиной противоестественного анабиоза, удерживающего ее ребенком в течение пятнадцати лет, это выходило за пределы досягаемости доводов или убеждений. Минья добьется резни и отмщения и потянет за собой всех остальных.

«Ты могла бы одарить Минью теплыми объятиями», – предложила Спэрроу Руби в саду. Сказано это было не всерьез, и отравляющая разум мысль – шокирующая, непостижимая, невообразимая идея, что кто-то из их пятерки может причинить вред другому, – вызвала у Сарай тошноту. Она и сейчас ощущала ее привкус, глядя в пылающие глаза девочки, спасшей ей жизнь, и задавалась вопросом… как она может просто стоять в сторонке и позволить начать войну?

Ей хотелось кричать.

Ей хотелось выкрикнуть своих мотыльков.

– Нет, ты вполне четко выразилась! – рявкнула девушка.

Ее мотыльки стремились вырваться наружу. Жаждали свободы. Она жаждала свободы. Солнце зашло за горизонт. Небо потемнело еще не до конца, но вполне достаточно. Сарай повернулась к маленькой тиранке, наследнице жестокости Скатиса – если не его дара. Кулаки сжались. Зубы стиснулись. Внутри нее зарождался крик – такой же необузданный, как в первый раз, много лет назад, когда она сдерживалась неделями, не сомневаясь в его ужасности.

«Плохо – это было бы хорошо, – сказала тогда Минья. – Мы нуждаемся в плохом».

И так родилась Муза ночных кошмаров, а эти несколько слов решили судьбу Сарай.

– Ну же, давай, – процедила Минья. Ее кулаки тоже сжались, лицо одичало, чуть ли не обезумело от ярости и негодования. – Я же вижу, что ты хочешь. Спускайся к своим людишкам, раз это единственное, что для тебя важно! Твой любовник наверняка уже ждет. Иди к нему, Сарай. – Она оскалила свои белые зубки. – Передай ему, что я с нетерпением жду встречи!

Сарай затрясло. Руки напряглись. Наклонившись к Минье, она открыла рот и закричала. Не проронив ни звука. Лишь выпустив мотыльков. Всех прямо в Минью. Поток тьмы, неистовых крыльев и бешенства. Она извергла их на нее. Обрушила. Мотыльки ударили в лицо девочке, и та вскрикнула, пытаясь убраться с пути. Мотыльки не отступали. Минья не могла от них сбежать. Они били ее крыльями по лицу и волосам. Они разделились вокруг нее, как река вокруг камня. Мотыльки вылетели из ниши, промчались над головами сторожевых призраков и оказались на воле в сумерках.

Сарай стояла на месте и продолжала кричать, и хоть она не издавала ни звука – ее голос взмыл в небо, – губы формировали слова «Убирайся! Убирайся! Убирайся!» Минья вылезла из укрытия и, бросив напоследок леденящий душу взгляд, развернулась и исчезла.

Сарай рухнула на кровать, подрагивая от беззвучных всхлипов, в то время как ее мотыльки спускались все ниже и ниже. Они не рассредоточивались, поскольку не рассредоточивался ее разум. Девушка думала только о Лазло, поэтому туда они и мчались, прямиком к дому и окну, которое она так хорошо знала, в комнату, где надеялась обнаружить его спящим.

Но было слишком рано. Его кровать оказалась пуста, ботинки отсутствовали, и посему у мотыльков, трепещущих от волнения, не осталось иного выхода, кроме как осесть и ждать.

54. Слишком хороши, чтобы не поглощать

Лазло больше ни с кем не хотел общаться, кроме Сарай. Он попросту сомневался, что сможет и дальше сохранять хладнокровие, если кто-нибудь заговорит о «божьих отпрысках» – хоть хорошо, хоть плохо. Он даже подумывал залезть в дом через окно, чтобы не попасться на глаза Сухейле, но воспитание не давало так поступить. Поэтому Лазло пошел к зеленой двери и обнаружил женщину во дворике. Там его ждал и ужин.

– Не волнуйся, – сказала она без обиняков. – Сегодня ничего особенного. Я догадывалась, что ты захочешь поскорее уснуть.

Так оно и было, Лазло бы даже обошелся без ужина, но заставил себя остаться. В конце концов, Сарай единственная внучка Сухейлы. Утром он злился, что они с Эрил-Фейном не встретили новость о ее существовании радостными вскриками, но на фоне реакции тизерканцев понял, что мать с сыном вели себя вполне порядочно, при этом оставаясь честными. Он попытался поставить себя на ее место.

Сухейла вынесла миски с супом и повесила на крючок свежий калач. Этот был присыпан кунжутом и выпечен в форме лепестков, формирующих узор из пересекающихся кругов, – может, ужин и легкий, но она потратила на него не один час. Обычно ее было легко разговорить, но не сегодня. Лазло видел в ней застенчивое, стыдливое любопытство и как она несколько раз собиралась что-то сказать, но затем передумывала.

– На днях, – начал он, – вы сказали мне просто спрашивать. Теперь моя очередь. Все нормально, спрашивайте уже.

Сухейла робко поинтересовалась:

– Она… она сильно нас ненавидит?

– Нет, вовсе нет, – поспешил ответить юноша, ни секунды не сомневаясь в этом. Сарай говорила о парадоксе в основе своего естества и проклятии, заключавшемся в том, что она слишком хорошо знала своих врагов, чтобы их ненавидеть. – Может, раньше так и было, но не теперь. – Он хотел сказать Сухейле, что Сарай все понимает, но такое прощение могла дать только сама девушка.

Он быстро поел, и Сухейла заварила ему чай. Лазло начал было отказываться, торопясь поскорее уйти, но женщина заверила, что это поможет ему быстрее уснуть.

– О! Это было бы замечательно.

Он выпил его одним глотком, поблагодарил хозяйку, быстро дотронувшись до ее руки, и наконец пошел к себе в спальню. Открыв дверь, он… замер на пороге.

Мотыльки.

Мотыльки сидели на деревянном изголовье, на подушках и на стене за кроватью. Когда дверь распахнулась, они взлетели в воздух, как листья, потревоженные ветром.

«Сарай», – подумал он. Мотыльков было бесчисленное количество. От их вида его переполнили эмоции, но не страх – или, боги упасите, отвращение, – а восхищение и небольшой приток опасений.

Может, он привлек за собой все опасения с поста охраны, вызванные варварскими, кровавыми словами друзей, а может, его привнесли мотыльки на своих пушистых сумеречных крыльях. В круговороте этих созданий он понял лишь одно: Сарай его ждала.

Лазло закрыл дверь. Будь у него время, он бы помылся, побрил лицо, почистил зубы, расчесался и переоделся. Юноша покраснел при мысли, что придется снять рубашку, хотя Сарай уже видела его спящим в таком виде. В итоге он решил все же почистить зубы и разуться, а потом лег на кровать. Мотыльки грудились на потолочной балке, как темные цветы на ветке.

Устроившись, он понял, что оставил на кровати достаточно места для Сарай – на стороне, которую она выбрала во сне, – хотя ей нужен только его лоб, чтобы приземлить мотылька. В другой раз он бы посмеялся над собой, но не сегодня. Сегодня Лазло лишь чувствовал ее отсутствие в мире, не желавшем принимать необычную девушку.

Он не подвинулся, а просто закрыл глаза, ощущая мотыльков – Сарай – вокруг себя. Лазло отчаянно хотелось заснуть, чтобы вновь оказаться с ней рядом, и сегодня эйфория не отбивала его сон. Он плавно в него погружался, и вскоре…

* * *

Мотылек, лоб.

Порог сна.

Сарай очутилась на рынке в амфитеатре. Она жаждала цвета и сладости Плача Мечтателя, но тут не было ни того ни другого. Тут вообще ничего не было. По амфитеатру пронесся ветер, сдувая мусор мимо ее ног, и внутри девушки разверзлась бездна страха. Куда подевался весь цвет? Тут должны развеваться шелка, играть музыка, звенеть смех детей на канатах. Но детей на канатах не было, а все рыночные палатки пустовали. Некоторые даже выглядели обгоревшими. Вокруг царила тишина.

Город перестал дышать.

Сарай тоже. Неужели она создала это место, отражая в нем свою безысходность, или это дело рук Лазло? Нет, невозможно. Ее душа нуждалась в Плаче Мечтателя, а она нуждалась в юноше.

Вон же он, совсем рядом! Длинные волосы развевались на ветру. Лицо было мрачным, беззаботное веселье исчезло, но все же в нем остался – Сарай снова вдохнула – тот самый колдовской свет. Ее глаза тоже им загорелись. Она чувствовала, как излучает его, словно могла дотянуться до Лазло этим сиянием. Сарай шагнула вперед. Лазло шагнул к ней.

Они встали лицом к лицу – на расстоянии вытянутой руки. Три нити притянули их еще ближе. Сердца, губы и животы. Близко, но не касаясь. Воздух между ними был мертвым местом, словно оба несли перед собой свою безнадежность, надеясь, что другой унесет ее. Они несли всю недосказанность, все отчаянье, но не хотели произносить их вслух. Им просто хотелось исчезнуть – сюда, в это место, принадлежавшее только им.

– Что ж, – заметила Сарай, – это был очень долгий день.

Лазло удивленно хохотнул:

– Самый длинный в моей жизни. Ты смогла хоть чуть-чуть поспать?

– Да, – Сарай слабо улыбнулась. – Я обратила свои кошмары в светлячков и поймала их в банку.

– Отлично, – выдохнул Лазло. – Я беспокоился. – Покраснел. – Вспоминал о тебе пару раз.

– Всего пару? – поддела она, тоже заливаясь румянцем.

– Ну, может, больше, – признался юноша. Затем потянулся к ее руке – горячей, как и у него. Грани их безнадежности немного растворились.

– Я тоже тебя вспоминала, – ответила Сарай, переплетаясь с ним пальцами. Коричневые и голубые, голубые и коричневые. Их вид приковывал взгляд. – Ты мне снился.

– О? Надеюсь, я прилично себя вел.

– Не слишком, – а затем застенчиво пробормотала: – Не приличнее, чем утром, когда нас так грубо прервал восход солнца.

Она подразумевала поцелуй; Лазло все понял:

– Ох уж это солнце! Я все еще его не простил. – Расстояние между ними могло только сокращаться. Голос Лазло был как музыка – самая прекрасная, дымная музыка, – когда он поймал Сарай в свои объятия и сказал: – Я хочу поймать его в банку и спрятать вместе со светлячками.

– Луна на браслете и солнце в банке. Мы бы устроили настоящий хаос на небесах, верно?

Голос Лазло понизился, стал гортанным. Более дымным. Голодным.

– Думаю, небеса как-нибудь переживут, – ответил он и поцеловал девушку.

Как они прожили целый день на легчайшем касании вчерашнего поцелуя? Знали бы они тогда, что такое настоящий поцелуй, то не смогли бы так. Было бы невыносимо подобраться так близко, едва почувствовать, почти вкусить – и разделиться прежде… ну, прежде, чем произошло это. Но ребята не знали.

А теперь узнали.

Узнавали прямо в эту секунду. Сарай прильнула к Лазло, закрывая глаза в предвкушении. Он медлил. Хотел рассмотреть ее. Не упустить ни одной эмоции на ее лице. Нежная лазурная привлекательность зачаровала юношу. На переносице девушки было почти невидимое распыление веснушек. Их лица медленно скользили, как мед, а ее губы! Они едва-едва приоткрылись. Нижняя, соблазнительная, как покрытый росой фрукт, рассталась со своей приятельницей – предпочтя его, – и это было самое заманчивое движение, которое он когда-либо видел. В Лазло вспыхнула страсть, и он подался к этой медовой плавности, отталкивая с дороги безнадежность, чтобы зажать сладкую, нежную губку между своими.

Опаляющая, плавящая мягкость.

Когда Лазло хотел открыть вместе с Сарай царство неизведанного, то думал о таких великих, огромных загадках, как происхождение и природа богов. Но сейчас он готов был пожертвовать всем ради этой небольшой тайны, этой крошечной новой и лучшей загадки Плача. Этого поцелуя.

Именно этого поцелуя.

Губы. Чудеса губ, которые могли ласкать и прижиматься, приоткрываться и смыкаться, и – приоткрываясь, смыкаясь – ловить чужие губы в нежнейшем укусе. Ненастоящем. Не зубами. Ах, зубы – то еще таинство. Но касание языка – что ж… У безнадежности не было никаких шансов против такого открытия. Но то, что непостижимо ослепляло, было следующим: каким бы пьянящим ни был поцелуй – даже настолько хмельным, что голова шла кругом, – Лазло все равно догадывался, что это – только порог в царство неизведанного. Приоткрытая дверь и крошечный луч света, намекающий на сияние за ней.

Юноша чувствовал себя легким и тяжелым одновременно. Горящим, парящим. Кто бы мог подумать! Разумеется, он обращал внимание на девушек и питал такие же фантазии, как и другие молодые люди (лучшие из них, по крайней мере лучшие молодые люди и лучшие фантазии), и, разумеется, он был осведомлен о… биологии. Но Лазло даже не подозревал, что, как ему казалось, находилось за той дразнящей дверью. Это сияние было насыщенным, глубоким, гигантским, близким, загадочным, безумным – и… священным.

Это его будущее с девушкой, в нежных объятиях, и несмотря на все эмоции и страхи, которые он испытывал по пути из охранного поста, теперь он уверился: у них есть будущее.

В конце концов, надеяться легко. Во всяком случае, в этом месте.

Лазло прижал Сарай ближе, его руки сомкнулись на ее талии, и он потерялся в собственном восторге от происходящего. Юноша вдыхал ее запах, пробовал на вкус и трепетал, когда ее пальчики прошлись вверх по рукам к его шее. Девушка зарылась ими в его волосах и пробудила новое ощущение, пламя удовольствия, текущее вниз по плечам и вверх в голову, подталкивая эту дразнящую дверь со всеми ее сияющими секретами. Когда Лазло наконец нарушил поцелуй, то сделал это лишь для того, чтобы прижаться к Сарай лицом. Изгибы бровей соединились, его грубые щеки коснулись ее мягких.

– Сарай, – выдохнул Лазло. Такое впечатление, что он – стакан, наполненный величием и удачей. Его губы изогнулись в улыбке, и он прошептал: – Ты испортила мой язык для всех других вкусов.

Наконец-то он понял значение этой фразы.

Сарай слегка отпрянула, чтобы они могли посмотреть друг другу в глаза. Ее изумление отражало его собственное, взгляд приравнивался к нашептанному «Ох» – хриплому, потрясенному и бодрому.

Сперва их нагнал смех – детский смех, – а затем и цвет. Они отвлеклись друг от друга, чтобы осмотреться, и увидели, что город наконец обрел дыхание. На куполах развевались флаги, напоминавшие ласточкин хвост, рыночные палатки уже не пустовали, а возрождались, готовясь к утреннему наплыву покупателей, торговцы в длинных передниках раскладывали свое добро. В амфитеатр залетело скопище разноцветных бабочек, парящих в воздухе как стая рыбок, а верхние ряды украсились шпалерами драгоценных фруктовых деревьев.

– Так-то лучше, – вздохнула Сарай. Наверху в цитадели ее слезы на щеках быстро высохли. Кулаки и живот расслабились.

– Гораздо лучше, – согласился Лазло. – Как думаешь, это мы сделали?

– Несомненно.

– Какие мы молодцы, – сказал он, а затем добавил с напускным безразличием: – Интересно, что произойдет, если мы продолжим целоваться?…

Тоже изобразив равнодушие, Сарай пожала плечами:

– Ну, можем узнать.

Они понимали, что не мешало бы обсудить произошедшее за день, их будущее, и ненависть, и отчаяние, и беспомощность, но… не сейчас. То место в их разуме, отвечавшее за трансформацию махалата, раскрашивало Плач Мечтателя в обрывки их счастья. Все остальное могло и подождать.

– Лазло, – прошептала Сарай и задала вопрос, на который у него уже имелся ответ: – Ты все еще готов принять меня в своем сне?

– Сарай, я хочу… – Его руки уже сомкнулись вокруг нее, юноша привлек ее еще ближе, – …тебя в своих снах.

– Хорошо. – Сарай закусила губу, и вид ее прекрасных белых зубов, впившихся в изящную губу, поселил в его разуме как минимум подсознательную идею о потенциале зубов в поцелуе. – Я собираюсь спать. Уже лежу в кровати.

Она не хотела звучать соблазнительно, но из-за внезапной стеснительности ее голос понизился до шепота, и для Лазло он прозвучал как мурлыканье.

Он с трудом сглотнул.

– Тебе нужно прилечь? – Он имел в виду во сне, поскольку в прошлый раз ей понадобилась кровать.

– Не думаю. Теперь мы знаем, как все работает, поэтому, надеюсь, будет легче. – Она коснулась кончика его носа. «Вылепленного сказками», – подумала девушка, и это делало его нос лучше любого другого в мире. – Но кое-что ты все-таки можешь для меня сделать.

– Что? Что угодно.

– Можешь снова меня поцеловать?

Тем он и занялся.

* * *

Наверху в цитадели тело Сарай уснуло, и в ту же секунду она перестала быть девушкой, лежащей на кровати, и мотыльком, сидевшим на лбу Лазло, а осталась только собой в его восхитительных объятиях.

Как оказалось, поцелуи – это одно из тех занятий, которые с практикой только совершенствуются и становятся более… любопытными… с приобретаемой уверенностью. О, сколько же существует способов, чтобы познать друг друга губами, а языки – как они могли дразнить, щекотать!

Сарай подумала, что некоторые вещи слишком хороши, чтобы их поглощать, в то время как другие слишком хороши, чтобы их не поглощать.

Вместе они узнали, что для поцелуев отведен не только рот. Это оказалось чуть ли не сенсацией. Нет, конечно, один рот был необходим. Но он мог отправиться в небольшое путешествие к мягкому местечку под подбородком или к нежному, притягательному месту прямо под ухом. Или к его мочке. Кто знает. Или к шее. Ко всей шее! А вот еще одна хитроумная причуда физиологии: Сарай обнаружила, что может целовать шею Лазло, пока он целует ее. Чем не удача? А какая безмерная награда: чувствовать его трепет, когда ее губы нащупывали особо приятные местечки. Почти так же, как когда его губы находили такие места у нее. А если не губы – ох…

Зубы.

Даже в цитадели его зубы вызывали дрожь.

– Никогда не подозревала насчет шеи, – прошептала Сарай между быстрыми жаркими поцелуями.

– Как и я, – ответил Лазло, пытаясь отдышаться.

– Или ушей.

– И не говори! Кто же знал насчет ушей!

Все это время они продолжали пребывать на рынке в Плаче Мечтателя. Где-то на раннем этапе поцелуя из расщелины в брусчатке выросло очень удобное деревце – высокое, гладкое и изогнутое как раз под таким углом, чтобы к нему можно было прислониться, когда головокружение начинало валить с ног. Дальше ребята заходить не стали. Даже в их наслаждении шеей чувствовалась невинность, порожденная совершенной неопытностью и… учтивостью. Их руки горели, но ниже безопасных мест не опускались, а тела, хоть и находились близко, сохраняли целомудрие.

Что ж.

Что тело может знать о целомудрии? Только то, на чем настаивает разум, а если разумы Сарай и Лазло на этом и настаивали, то отнюдь не потому, что их тела не могли предоставить убедительный аргумент. Просто от всего этого веяло такой новизной и возвышенностью… В конце концов, даже на то, чтобы овладеть искусством поцелуев в шею, могут уйти недели. В какой-то момент безрассудного потока времени сна пальцы Сарай все же скользнули под кромку рубашки Лазло, чтобы легонько пробежаться по голой коже его талии. Она почувствовала, как юноша вздрогнул, и обоих накрыла мысль: сколько же еще их ждало открытий! Сарай намеренно пощекотала его, и поцелуй прервался смехом. Лазло, осмелев, пощекотал ее в ответ, и их смех наполнил воздух.

Они с головой погрузились в сон, не думая о реальности – о комнатах, кроватях, мотыльках или лбах. И так уж случилось, что в этом головокружительном, знойном мире их объятий настоящий Лазло – спящий в городе Плач – повернул голову на подушке, раздавил мотылька и прервал сон.

55. Неверие

В настоящем городе Тион Ниро шел к якорю, закинув сумку через плечо. Прошлой ночью он уже совершал подобную прогулку. Тогда он был слишком усталым и думал о сне. Сейчас же он должен быть даже более усталым – но нет.

Его пульс отбивал барабанную дробь. Дух, истощенный собственными бесчинствами, слишком быстро курсировал по венам, породнившись с треском и диссонирующим бренчанием… недоверия, бьющегося о факты и преобразующегося в неверие.

Тион наткнулся на нечто, во что невозможно поверить. Его разум боролся сам с собой. Алхимия и волшебство. Мистическое и материальное. Демоны и ангелы, боги и люди. Что такое мир? Что такое космос? Были ли там, в черноте, звездные тропы, по которым путешествовали невероятные создания? Во что он вмешался, проделав путь через весь мир?

Тион дошел до якоря. Широкий корпус строения был виден любому прохожему – не то чтобы в такое позднее время на улицу мог кто-то выйти, – а сбоку вел проулок с настенным рисунком, изображающим проклятых окровавленных богов. В том проулке алхимик и проводил свои опыты – где никто его не увидит, если уж решит прогуляться. Если бы он мог добыть кусочек мезартиума, чтобы экспериментировать в своей лаборатории, то тотчас бы прекратил ночные вылазки и избавился от риска, что его рассекретят. Но кусочков не существовало по простейшей причине: мезартиум не отломаешь. Он не крошился. В распоряжении алхимика имелась только эта гигантская плита – и три точно такие же на южном, восточном и западном краях города.

Тион вернулся к своему месту в проулке и переложил обломки, специально скрывавшие из виду его открытие. Там, у основания неприступного якоря, где гладкий мезартиум соединялся с камнями, которые он раздавил две сотни лет назад своим жутким весом, находилось решение проблемы Плача.

Тион Ниро нашел его.

Так почему же он не отправил гонца к Эрил-Фейну и не заставил завидовать себе всех остальных делегатов, а жителей – благодарить его? Ну, сперва придется подтвердить результат. Точность прежде всего. Возможно, это была счастливая случайность.

Но нет. Уж он-то убедился. Тион не понимал этого и не верил, но знал.

«Обо мне будут слагать истории». Вот что он сказал Стрэнджу в Зосме – и это его причина для путешествия. Не главная причина, но это не имеет значения. Главной была свобода – от королевы, от отца, от Хризопоэзиума и от удушающей коробки, которой стала его жизнь. Какими бы ни были причины, теперь он здесь, и перед ним разворачивалась история. Формировалась легенда.

Алхимик снял сумку и открыл ее. Внутри было больше флаконов и колб, чем вчера, а еще ручная сфера. На сей раз ему нужно провернуть несколько опытов. Со старым алкагестом и новым. Он по привычке вел записи, и это приносило комфорт, словно его аккуратные заметки могли внести ясность в загадку.

В металле зияла трещина. Высотой по колено, шириной тридцать сантиметров у основания и такой глубины, что можно засунуть всю руку. Она напоминала след от удара топора, только края не острые, а гладкие, будто расплавленные.

Новые опыты подтвердили то, что Тион уже знал – не понимал, не верил, а знал, как человек, упавший лицом вниз, знает землю.

Мезартиум повержен.

Здесь формировалась новая легенда. Но не его.

Он собрал сумку и прислонил мусор к якорю, чтобы спрятать прорезь. Затем встал в начале проулка, с учащенным пульсом и опустошенным духом, гадая, что же это все значит. Плач не ответил. Ночь хранила молчание. Тион медленно ушел.

* * *

С другого конца улицы Дрейв наблюдал за алхимиком. Когда тот отчалил, взрывник вышел из тени, подкрался к проулку и зашел в него.

56. Грезотворцы

– Нет, нет, нет, нет, нет! – воскликнул Лазло, вскакивая с кровати. Мотылек лежал на подушке как кусочек темного бархата. Юноша легонько ткнул в него пальцем, но он не шевелился. Мертвый. Он принадлежал Сарай, и Лазло убил его. Ненормальный, хрупкий характер их отношений ударил по нему с новой силой: что мотылек – их единственная связь. Что они могли погрузиться в такой момент и потерять его за секунду, потому что он повернул голову на подушке и раздавил мотылька! Лазло поднял бедняжку на ладонь и аккуратно положил на тумбочку. На рассвете он исчезнет и возродится следующей ночью. Лазло никого не убил… кроме собственного пыла.

На самом деле это даже забавно. Абсурдно. Невыносимо. И забавно.

Он плюхнулся обратно на подушку и посмотрел на мотыльков на потолочной балке. Они трепыхнулись, и Лазло понял, что Сарай видит его через их глаза. Грустно улыбнувшись, он помахал ей.

Наверху в своей комнате Сарай бесшумно прыснула. Выражение его лица было просто бесценным, а тело обмякло от беспомощной досады. «Ложись спать, – мысленно говорила она. – Быстрее!»

Так он и сделал. Что ж, прошло десять часов – или же десять минут, – и вот Сарай снова предстала перед Лазло, уперев руки в бока.

– Убийца мотыльков! – отругала его она.

– Прости, – понурился Лазло. – Мне тоже очень нравился тот мотылек. Он был моим любимцем.

– Тише ты! А то новый обидится и улетит.

– В смысле этот мой любимец! – быстро исправился парень. – Обещаю, что не стану его давить.

– Уж постарайся.

Они оба улыбались как дурачки. Их переполняло такое счастье, что Плач Мечтателя окрасился ему под стать. Если бы только настоящий Плач можно было так легко изменить!

– Наверное, это к лучшему, – задумался Лазло.

– М-м?

– Угу-м. Иначе я бы не смог прекратить тебя целовать. Уверен, мы бы до сих пор этим занимались.

– Это было бы ужасно, – ответила девушка и мягко подкралась ближе, проводя рукой линию вдоль центра его груди.

– Отвратительно, – согласился он.

Сарай подняла лицо, готовясь продолжить с того места, на котором они остановились, и Лазло захотелось вновь в ней растаять, вдыхать ее нектар и розмарин, ласкать шею зубами и заставлять губы изгибаться в кошачьей улыбке.

Его поражало, что он может вызвать улыбку у девушки, но в голове всплыло галантное напоминание, что он должен приложить все усилия, чтобы вызвать ее и другими способами.

– Я подготовил для тебя сюрприз, – сказал он, прежде чем Сарай успела его поцеловать и свести на нет все добрые намерения.

– Сюрприз? – скептически спросила она. По ее опыту, сюрпризы не предвещали ничего хорошего.

– Тебе понравится, обещаю.

Лазло взял ее под руку, и они побрели по рынку Плача Мечтателя, где, затесавшись среди обыденных вещиц, была такая диковинка, как ведьмин мед, который должен наделять прекрасным певческим голосом. Ребята попробовали его, и их голос действительно изменился – но только на несколько секунд. А еще были жуки, которые пережевывали драгоценные камни лучше, чем любой ювелир мог их разрезать, и бесшумные горны: если в них подуть, они укрывали таким громким одеялом тишины, что можно было заглушить гром. А еще зеркала, показывающие ауру того, кто в них смотрел. К ним в наборе шли карточки, на которых объяснялось, какой цвет что значит. Ауры Сарай и Лазло приобрели одинаковый оттенок – фуксии, – расположенный ровно между розовым – «похоть» и красным – «любовь». Прочитав это, Лазло покраснел почти до такого же оттенка, в то время как щеки Сарай стали фиолетовыми.

Они увидели кентавра с его дамой; она держала зонтик, а он – авоську, и они выглядели как обычная пара, вышедшая на прогулку, чтобы купить овощей на ужин.

А еще увидели отражение луны в ведре с водой – и плевать, что на дворе день, – но она была не для продажи, а бесплатной – для любого, кто сможет ее поймать. Там были засахаренные цветы и кости иджи, золотые безделушки и резные изделия из лиса. Даже была лукавая старушка с бочонком, полным яиц тривахнидов. «Закопайте во дворике врага», – посоветовала она им, противно хихикая.

Лазло вздрогнул. Рассказал Сарай о тривахниде, которого видел в пустыне. Они остановились, чтобы съесть по щербету, из бокала. Сарай поведала ему о бурях Ферала и как они ели снег с полными ложками варенья.

Они пошли дальше, не прекращая беседы. Сарай рассказала об Орхидейной ведьме и о Костре, которые ей как младшие сестры, а Лазло рассказал об аббатстве и фруктовом садике, где он однажды играл в тизерканского воина. Они замерли перед рыночной палаткой, с виду ничем не примечательной, но юноша так ликовал, что Сарай присмотрелась.

– Рыба? – вопросила она. – Это же не мой сюрприз, правда?

– Нет. Я просто люблю рыбу. Знаешь почему?

– Потому что она вкусная? – рискнула предположить Сарай. – Если вкусная. Я никогда не пробовала рыбу.

– В небе рыба редко встречается.

– Вот-вот, – кивнула девушка.

– Она может быть вкусной, – сказал Лазло, – но лично я в долгу именно перед испорченной рыбой.

– Испорченная рыба. В смысле… гнилая?

– Не совсем. Просто несвежая, но это незаметно. Ты ее ешь, и потом тебе становится плохо.

Сарай выглядела крайне озадаченной:

– Ясненько.

– Ничего тебе не ясно, – улыбнулся Лазло.

– Честно говоря, да, – не спорила девушка.

– Если бы не эта испорченная рыба, – тихо проговорил он, словно делился секретом, – я бы стал монахом.

Даже несмотря на то что Лазло сам вел к этому разоблачению, решив подурачиться, произнеся слова вслух, ему стало как-то не до шуток. Возникло чувство, что в тот день, когда его отправили в библиотеку, он чудом избежал неминуемого. Почти те же ощущения у него возникли, когда шелковые сани пересекли некий невидимый барьер и призраки начали испаряться.

– Я бы стал монахом, – повторил он уже с неприкрытым ужасом. Лазло взял Сарай за плечи и убедительно заявил: – Я очень рад, что не стал монахом.

Она до сих пор понятия не имела, о чем он говорил, но чувствовала, что для него это важно.

– Я тоже рада, – чинно произнесла девушка, не зная, смеяться ей или нет. Если в мире и существовал статус – «не-монах», достойный празднования поцелуями, то это он.

Поцелуй вышел удачным, но не настолько поглощающим, чтобы создавать дерево. Сарай снова открыла глаза – такая мечтательная и томная, как фраза, наполовину переведенная на новый прекрасный язык. Рыбная палатка исчезла. На ее месте возникло что-то другое. Черный шатер с золотыми литерами.

«Почему бы не полетать?» – прочитала она. Почему бы не полетать? Она не видела поводов отказываться.

Почему бы не полетать?

Сарай радостно повернулась к Лазло. Вот и сюрприз!

– Крылотворцы! – воскликнула девушка и снова его поцеловала.

Они зашли рука об руку в черный шатер, но оказались в просторном светлом дворике под открытым небом. Со всех сторон их окружали балконы, и повсюду стояли манекены в диковинных нарядах – костюмах из перьев и платьев из дыма, тумана и стекла. Все шли в наборе с очками – как у Солзерин, только более странными, со светящимися желтыми линзами и загадочными часовыми механизмами. У одних даже был хоботок бабочки, свернувшийся, как побеги папоротника.

И, естественно, каждый манекен был украшен восхитительными крыльями.

К хоботку шли крылья бабочки. Одна пара была оранжевой, как закат, с кончиками в виде хвоста ласточки и черной окаемкой. Вторая – переливающимся чудом из изумрудного и индиго, с рыжеватыми пятнышками, как кошачий глаз. Там даже были крылья мотылька, но бледные, как луна, а не сумеречные, как у мотыльков Сарай. Каких вариаций там только не было: и как у птиц, и как у летучих мышей, даже как у летучей рыбы! Сарай замерла перед одними, покрытыми мягким оранжевым мехом.

– Что это? – поинтересовалась она, проводя по ним рукой.

– Лисьи крылья, – ответил Лазло, словно ей стоило бы и самой догадаться.

– А-а, лисьи крылья. Ну конечно. – Сарай задрала подбородок и решительно заявила: – Сударь, мне, пожалуйста, лисьи крылья!

– Прекрасный выбор, сударыня, – ответил Лазло. – Давай-ка их примерим.

Ремни тут были такие же, как на шелковых санях. Лазло застегнул их и выбрал крылья себе.

– Драконьи, – сказал он и продел в них руки, как в рукава.

«Почему бы не полетать?» – спрашивали золотые литеры. Никаких причин для отказа. Ну или, скорее, разумные причины были в реальном мире – физика, анатомия и прочее, – но здесь таких причин не существовало.

Поэтому они полетели.

Сарай снились полеты, но это даже лучше. Она с детства мечтала взмыть в небо, пока ее дар не проявился и не украл последнюю надежду. Полет – это свобода.

А еще это веселье – глупое, чудесное веселье. И если еще секунду назад в небе светило солнце, сейчас они пожелали, чтобы в нем сияли звезды. Те висели достаточно низко, чтобы их можно было собрать, как ягоды с ветки, и нанизать на браслет с луной.

Во всем чувствовалась неповторимость.

Лазло поймал Сарай за руку в полете. Вспомнил, как взял ее впервые, и почувствовал все тот же безошибочный удар реальности.

– Спускайся! – крикнул он. – На якорь!

– Только не туда, – возразила Сарай. Внезапно якорь вырос под ними, возвышаясь над городом. – Там Разалас!

– Знаю. Я считаю, что нам стоит его посетить.

– Что? Зачем?!

– Он начал новую жизнь, – ответил юноша. – Видишь ли, ему надоело быть полуразложившимся монстром. Он чуть ли не молил меня о губах и глазах.

Сарай прыснула:

– Да что ты говоришь!

– Клянусь тебе!

Они переплелись пальцами и спустились к якорю. Сарай подлетела к чудищу и уставилась на него. И вправду – появились губы и глаза. В нем все еще узнавался монстр Скатиса, но уже еле-еле. Это монстр Скатиса, преобразованный фантазией Лазло, а значит, то, что было уродливым, стало прекрасным. Голова падали с улыбкой оскаленных клыков исчезла. Плоть, которая свисала с костей – плоть из мезартиума, кости из мезартиума, – теперь покрывала череп, и не только кожей, но и мехом, а морда приобрела тонкие черты спектрала. Рога – более утонченная версия прежних, рифленые тугие спирали; в пустых глазницах блестели большие глаза. Горб втянулся в широкие плечи. Все пропорции улучшились. Пусть Скатис и был художником, но гнусным. Мечтатель Стрэндж тоже художник, и он – противоядие от гнусности.

– Что скажешь? – спросил Лазло.

– Он даже как-то похорошел, – восхищенно удивилась Сарай. – Теперь ему не место в кошмарах.

– Я рад, что тебе понравилось.

– Хорошая работа, грезотворец.

– Грезотворец? А что, мне нравится! Разумеется, ты тоже грезотворец. Пора ставить свою палатку на рынке.

– «Почему бы не погрезить?» – сказала Сарай, вырисовывая логотип в воздухе. Буквы блеснули золотом, а затем поблекли, и девушка представила сказочную жизнь, в которой они с Лазло торговали бы волшебством в полосатой рыночной палатке и крали друг у друга поцелуи, когда не было покупателей. Сарай повернулась к нему, складывая за спиной широкие лисьи крылья, и обняла юношу за талию:

– Я тебе говорила, что в тот миг, как я попала в твои сны, мне сразу стало ясно, что ты особенный?

– Что-то не припоминаю, – Лазло опустил ладони на ее плечи, с трудом найдя свободное местечко среди растрепанных волос, крыльев и всего такого. – Но ты продолжай, не стесняйся.

– Даже до того, как ты на меня посмотрел. В смысле увидел – единственный из всех! Само собой, после этого я поняла, что в тебе что-то есть, но даже раньше, увидев Плач твоими глазами, я догадалась. Он был таким волшебным! Я хотела, чтобы он существовал на самом деле, хотела привести туда Спэрроу, Руби, Ферала и Минью и жить там, именно в таком городе, какой ты нафантазировал.

– Все дело в тортах, да? Приманка для богинь.

– Они определенно поспособствовали, – признала девушка, смеясь.

Лазло посерьезнел:

– Я бы все отдал, чтобы сделать его настоящим для тебя.

Смех Сарай затих:

– Я знаю.

Безнадежность не вернулась, но ее сменил здравый смысл.

– Неудачный выдался день, – вздохнул Лазло.

– И у меня.

Они поделились друг с другом всем произошедшим, хоть Лазло и опустил настоящие слова воинов.

– Я уже начал думать, что это невозможно, – сказал он, поглаживая щеку девушки. – Но я и раньше так думал – и ошибался. К тому же я знаю, что Эрил-Фейн не хочет больше кровопролития. Он готов подняться в цитадель. Чтобы встретиться с тобой.

– Правда?! – Хрупкая надежда в ее голосе разбивала сердца Лазло.

Он кивнул:

– А как иначе? – В глазах Сарай заблестели слезы. – Я сказал ему, что ты попросишь остальных о перемирии. Я тоже могу подняться. Мне бы очень хотелось с тобой встретиться.

В глазах Сарай читалась нежность и тоска, но они тут ожесточились.

– Я уже просила.

– И они отказали?

– Не они, а она, но только ее голос имеет значение.

Пришло время рассказать о Минье. Сарай уже описала ему Руби, Спэрроу, Ферала и даже Эллен, поскольку все они были к месту в этой милой фантазии и прелести ночи. Но не Минья. Даже мысль о ней портила настроение.

Сначала Сарай поведала, как Минья спасла их от Резни, став ей свидетелем, и поделилась странным фактом, что девочка не взрослеет. Рассказ о ее даре она оставила напоследок.

– Призрачная армия… принадлежит ей. Когда кто-то умирает, его душа тянется вверх к… Не знаю. К небу. У них нет ни формы, ни возможности двигаться. Их никто не видит и не слышит, кроме нее. Минья ловит призраков и привязывает к себе. Придает им видимость. И делает своими рабами.

Лазло вздрогнул. Эта власть над смертью – такой же мрачный дар, каким обладали Мезартим. Его оптимизм накрыла темная пелена.

– Она убьет любого, кто к нам явится, – предупредила Сарай. – Не дай Эрил-Фейну подняться. И сам не поднимайся. Можешь не сомневаться в ее способностях, намерениях и желаниях.

– Тогда что нам делать? – растерянно спросил юноша.

На это, конечно, ответа не было, по крайней мере сегодня. Сарай взглянула на цитадель. В сиянии низких звезд та напоминала гигантскую клетку.

– Я не хочу пока возвращаться.

Лазло привлек ее к себе:

– Еще не утро.

Он взмахнул рукой – и цитадель исчезла. Взмахнул еще раз – и якорь тоже исчез, прямо у них из-под ног. Они снова парили в небе. Внизу светился город – сферы и золотые купола. Небо мерцало звездами и бесконечностью. С их последнего поцелуя прошло слишком много секунд. Лазло подумал: «Все это наше, даже бесконечность», а затем перевернул ее. Перевернул гравитацию, потому что мог.

Для Сарай это стало неожиданностью. Крылья поднимали ее вверх, но потом верх стал низом и она упала – в точности как Лазло и планировал, прямо в его готовые объятия. Девушка тихонько вскрикнула, но тут же затихла, как только он прижал ее к себе. Лазло обернул вокруг них свои крылья, и они вместе ухнули вниз – но не к земле, а в глубь небес.

Они падали к звездам в потоке ветра и эфира. Дышали воздухом друг друга. Ребята еще никогда не были так близки. Все дело в скорости и физике сна: больше не нужно стоять, прислоняться или летать – только падать. Они уже падали. И никогда не перестанут. Вселенная бесконечна, а у любви своя логика. Их тела подстроились друг под друга, прижались и обнаружили вторую половинку. Сердца, губы, животы – все их нити натянулись. Лазло опустил ладонь на поясницу Сарай. Прижал ее ближе к себе. Ее пальцы запутались в его длинных темных волосах. Мягкие губы медленно нашли друг друга.

Поцелуи на земле кружили голову. Но этот от них отличался. Он источал благоговение. В нем чувствовалось обещание, и, когда парочка принесла его, за ними погнался хвост огня, как у кометы.

Лазло знал, что это не его желание приземлило их обратно на землю. Сарай тоже грезотворец, и выбор принадлежал ей. Лазло подарил ей луну на запястье, звезды, обрамлявшие ее, солнце в банке на полке со светлячками. Он даже подарил ей крылья! Но в этот момент больше всего Сарай хотелось не неба. А мира и сломанных вещей, вырезанной вручную мебели и смятых покрывал, а еще – симпатичную татуировку вокруг пупка, как у девушки с надеждой на будущее. Она хотела узнать все, для чего существуют тела, все, что могут испытывать сердца. Хотела спать в объятиях Лазло – и не спать в них тоже.

Она хотела. Хотела.

Сарай хотела проснуться, держась за руки.

Она пожелала – и сон повиновался. Вселенную сменила комната Лазло. Вместо звезд – сферы. Вместо подушки бесконечного пространства под девушкой мягко пружинили перья. Сарай умостилась на них, а Лазло на ней, и все это с легкостью – правильностью – хореографии, встретившейся с музыкой.

Халат Сарай исчез. Ее сорочка была розовой, как лепестки, лямки тонкие, как паутина на фоне лазурной кожи. Лазло поднялся на локти и зачарованно на нее посмотрел. Провел линию по ее шее, хмелея от этой новой топографии. А вот и ключицы, как в первую ночь. Он наклонился и поцеловал теплую ямку между ними. Кончики пальцев прошлись вдоль рук девушки и остановились, чтобы поиграть с шелковой лямкой.

Не отрывая от нее взгляда, юноша спустил лямку. Сарай прижалась к нему всем телом, откидывая назад голову, чтобы открыть доступ к шее. Лазло накрыл ее губами, а потом проложил дорожку из поцелуев к оголенному плечу. Ее кожа горела…

И его губы горели…

И все равно это только начало.

* * *

Не это увидел Тион Ниро, когда заглянул в окно Лазло. Не пару и не прекрасную голубую деву. Только спящего Лазло, почему-то сияющего. Он источал… блаженство, подумал Тион, как сфера источает свет.

А еще… это что, мотылек у него на лбу? И…

Губы Тиона скривились в отвращении. На стене у кровати и на потолочных балках – тихо трепещущие крылья. Мотыльки. Комната ими кишела. Он наклонился, подобрал камешки, взвесил их на ладони. А потом прицелился, замахнулся – и кинул.

57. Тайный язык

Лазло резко присел и часто заморгал. Мотылек испуганно вспорхнул со лба, все остальные – со стены и забились под потолком. Но он думал не о мотыльках. Он вообще не думал. Сон так глубоко затянул его в свои объятия, что юноша был не способен на размышления, окунувшись в место искренних ощущений – да еще каких! Каждое чувство, оголенное до своего первобытного естества, впервые предстало перед ним в своей неописуемой красоте и невыносимой хрупкости. Никакая частица его сознания не понимала, что он спит – или, скорее, что он внезапно проснулся.

Он знал лишь то, что обнимал Сарай, гладкая кожа ее плеч пылала под его губами – а затем вдруг исчезла.

Уже во второй раз их сон прервался и девушка пропала, но Лазло понимал, что происходило. А сейчас нет. Теперь у него возникло впечатление, что Сарай – плоть, дыхание, сердца и надежды – растаяла прямо у него в руках. Он пытался схватить ее, но это все равно что пытаться схватить дым, или тень, или – как Сатаз из сказки – отражение луны. Лазло прочувствовал всю беспомощность Сатаза. Даже в его комнате, где Сарай никогда не была, воздух будто цеплялся за ее контуры, горячий от намеков на запах и тепло, но в то же время пустой, покинутый. Лишенный.

В прошлые разы юноша испытывал раздражение. Сейчас же он испытывал потерю, разрывающую изнутри.

– Нет! – ахнул Лазло, быстро всплывая на поверхность и выплескиваясь в реальность, как кто-то, кого выкинуло на берег волной. Сон отступил и бросил его там, в кровати, одного – в беспощадной непримиримости яви. А та была столь же мрачной истиной для его души, как пустота Эльмуталет.

Он выдохнул с содроганием, руки опустились с милейшего потерянного фантома Сарай. Даже ее аромат развеялся. Лазло проснулся в одиночестве. Хотя нет – он просто проснулся.

До него донесся звук – тихое недоверчивое пыхтение, – и Лазло быстро развернулся. Створки были распахнуты, и в том месте, где окно должно было вырисовываться во мраке темным квадратом, обыденным и пустым на фоне ночи, возник силуэт: голова и плечи, блестевшие светлым золотом.

– Вот это, – протянул Тион Ниро, – я называю чертовски хорошим сном.

Лазло уставился на него. Тион Ниро маячил в его окне. Он наблюдал за Лазло во сне, как тому снился сон. Как снился этот конкретный сон.

По Лазло прокатилась волна гнева, непропорциональная мгновению – будто Тион заглядывал не только в комнату, но и в сон, становясь свидетелем его идеального времени с Сарай.

– Прости, что прервал что бы это ни было, – продолжил Золотой крестник. – Хотя тебе стоило бы меня поблагодарить. – Он выкинул уже ненужные камешки через плечо, и те покатились по брусчатке. – У тебя повсюду мотыльки. – Они все еще были в комнате, садились на потолочные балки. – Один даже сидел у тебя на лице!

И тогда Лазло понял, что Тион не просто подглядывал за ним. Он его разбудил. Не рассвет и не раздавленный мотылек пробудили его ото сна, а камешки Ниро! Гнев Лазло за секунду преобразился в ярость – простую, жаркую, – и он вскочил с кровати так же быстро, как очнулся от сна.

– Что ты тут делаешь?! – прорычал юноша, заполняя собой пространство в открытом окне, да так, что Тион оторопело попятился. Прищурившись, он настороженно посмотрел на Лазло. Тот никогда еще не выглядел таким сердитым, не говоря уж о разгневанности, и каким-то образом это увеличивало его в размерах. Стрэндж стал совершенно другой и более опасной особью, чем та, которую Ниро знал все эти годы.

Что не должно удивлять, учитывая причину его прихода.

– Хороший вопрос, – ответил Тион, переводя стрелки на Лазло. – Что я тут делаю, Стрэндж? Может, просветишь меня? – Его голос казался таким же впалым, как глаза и щеки. Алхимик был изможденным от потери духа, цвет его кожи – болезненным. Он выглядел даже хуже, чем вчера.

Что же касается Лазло – он сам удивился своей ярости, которая уже начала угасать. У него не было опыта такой эмоции – она ему не к лицу, – да и на самом деле ее спровоцировал отнюдь не Тион, а собственное бессилие. Он не мог спасти Сарай. На секунду, всего на секунду он испытал жгучую боль потери – но она была ненастоящей. Сарай не потерялась. Ее мотыльки все еще здесь, на потолочных балках, и ночь еще не окончена. Как только Лазло уснет, она к нему вернется.

Разумеется, сперва нужно избавиться от алхимика.

– Просветить тебя? – недоуменно вопросил Лазло. – О чем ты говоришь, Ниро?

Тот презрительно покачал головой.

– Тебе всегда это хорошо удавалось. Этот несчастный вид. Невинные глазки, – колко отчеканил Тион. – Вчера ты чуть меня не убедил, что решил помочь, потому что я в этом нуждался. – Это было сказано так, словно ничего более абсурдного он не слышал. – Будто кто-то может просто так подойти и предложить дух из своих вен. Но я не представлял, какой у тебя мог быть мотив, и чуть не купился.

Лазло прищурился:

– Тебе стоило мне поверить. Какой у меня может быть мотив?

– Это я и хочу узнать. Ты втянул меня в это много лет назад, еще в Хризопоэзиуме. Почему, Стрэндж? Что за игру ты затеял? – Он выглядел таким же безумным, сколь и больным. На лбу выступили капельки пота. – Кто ты на самом деле?

Вопрос ошарашил Лазло. Тион знал его с тринадцати лет. Он знал, кто такой Лазло, насколько это было известно. Он – Стрэндж, со всеми вытекающими последствиями.

– К чему ты клонишь, Ниро?

– Даже не пытайся одурачить меня, Стрэндж…

Лазло потерял терпение и перебил его, громко повторив:

– К чему ты клонишь, Ниро?!

Два молодых человека стояли лицом к лицу с противоположных сторон открытого окна, прямо как однажды стояли напротив друг друга с разных сторон справочного стола библиотеки, только на сей раз Лазло было не запугать. Сарай наблюдала за ними посредством своих стражей. Она проснулась в ту же секунду, что и Лазло, после чего упала обратно на подушки, зажмурив глаза, чтобы не видеть стены и потолок из мезартиума, давящие в своих тисках. Разве она не говорила, что пока не хочет возвращаться? Девушка чуть не расплакалась от злости. Кровь и дух стали быстрее циркулировать по телу, плечи запылали, словно их действительно коснулось дыхание Лазло. Даже розовая шелковая лямка сползла с плеча, прямо как во сне! Сарай провела по ней пальцем, с закрытыми глазами вспоминая ощущения от губ и рук Лазло, утонченные дорожки, оживающие при каждом его касании. Чего хотел этот фаранджи, явившись посреди ночи?!

Юноши общались на своем языке, таком же бессмысленном для нее, как барабаны или птичьи трели. Она не понимала, что они говорят, но видела напряженность в их позах, недоверие в глазах, и это ее нервировало. Лазло раздраженно убрал волосы назад. Прошла секунда в молчании. Второй юноша потянулся к карману. Движение было внезапным и молниеносным. Сарай мельком увидела блеск металла.

Лазло тоже его заметил. Нож. Направленный на него.

Он резко дернулся. Прямо позади него находилась кровать. Юноша врезался в нее и сел. В его мыслях Руза укоризненно качал головой, отчаявшись сделать из него воина.

Тион одарил его язвительным взглядом.

– Я не собираюсь убивать тебя, Стрэндж, – сказал он, и тогда Лазло понял, что на его ладони лежал не нож, а длинный кусок металла.

Его сердцебиения запнулись. Не просто металл. Мезартиум.

Лазло наконец осенило, и он вновь поднялся на ноги. В эту секунду он забыл о своем гневе и о загадочных инсинуациях Тиона, и просто восхитился значительностью этого открытия.

– Тебе удалось! – Его лицо расплылось в улыбке. – Алкагест сработал. Ниро, ты это сделал!

Язвительность Тиона сменилась сомнением. Он убедил себя, что все это – часть какого-то коварного замысла, некая уловка или предательский заговор со Стрэнджем в главных ролях, но тут он заколебался. В реакции Лазло читалось искреннее восхищение, даже Ниро понимал, что оно не наигранное. Он помотал головой, но не в знак отрицания, а словно что-то стряхивая. То же чувство неверия он испытал у якоря – недоверие, бьющееся о доказательства. Лазло ничего не скрывал. Что бы ни значила эта загадка, для него она тоже была тайной.

– Можно? – спросил Лазло, но разрешения дожидаться не стал. Металл будто взывал к нему. Он забрал его из рук Тиона и взвесил на собственной ладони. Волны сияния сферы на атласной голубой поверхности завораживали, кусок приятно холодил разгоряченную сном плоть. – Ты сказал Эрил-Фейну? – поинтересовался он, и когда Тион не ответил, оторвал взгляд от металла. Презрение и недоверие сошли с лица алхимика, оно опустело от всяческих эмоций. Лазло не знал, что конкретно значит его прорыв для проблемы Плача, которая оказалась куда более сложной, чем предполагал Тион, но это, несомненно, крупное достижение.

– Что ж ты не злорадствуешь, Ниро? – спросил Лазло, но в его голосе не слышалось обиды, когда он добавил: – Это определенно идеальный случай для твоей легенды.

– Умолкни, Стрэндж, – огрызнулся Тион, хотя в его словах было меньше злобы, чем раньше. – Послушай, это важно. – Его скулы заходили желваками. Взгляд стал острым, как когти. – В нашем мире есть выдающееся единство – набор элементов, составляющих все в нем. Все. Листья и жуков, языки и зубы, железо и воду, мед и золото. Азот… – он пытался подобрать нужные слова. – Это тайный язык, который все понимают. Тебе ясно? Это мастер-ключ от всех дверей. – Алхимик замолчал, чтобы дать Лазло время усвоить информацию.

– И ты открываешь эти двери? – предположил юноша, пытаясь понять, к чему ведет эта беседа.

– Да. Не все пока еще. Это задача на всю жизнь – Великое Дело. Мое великое дело, Стрэндж. Я не какой-то творец золота, который до конца своих дней будет набивать казну королевы. Я открываю загадки мира, одну за другой, и еще не наткнулся на такой замок, образно говоря, к которому не подходил бы мой ключ. Мир – мой дом. Я – его господин. Азот – мой ключ.

Он снова выдержал паузу, чтобы придать значимость своим словам, и Лазло, пытаясь заполнить тишину, осторожно рискнул сказать:

– Всегда пожалуйста?

Но каким бы ни был смысл слов Тиона, в них явно не крылась благодарность за ту роль, которую сыграл Лазло, чтобы подарить ему «ключ». Не считая прищуренных глаз, Золотой крестник продолжил, будто ничего не слышал.

– Но вот мезартиум… – он замолчал, прежде чем выпалить следующие слова, чтобы те прозвучали весомей, – не из этого мира.

Произнесено это было как великое открытие, но Лазло просто вздернул бровь. Он и так это знал. Ну, может, он узнал об этом не так, как Тион, с помощью экспериментов и эмпирических данных. И все же он в этом не сомневался еще с тех пор, как впервые увидел цитадель.

– Ниро, я-то думал, что это и так очевидно.

– В таком случае тебя не должно удивлять, что он не понимает тайного языка. Мастер-ключ не подходит. – Голосом, не допускающим сомнений, Ниро сказал: – Азот из этого мира не оказывает влияния на мезартиум.

Лазло нахмурился.

– Но вот же доказательство обратного, – сказал он, поднимая кусок металла.

– Не совсем, – Тион пристально на него посмотрел. – Азот, дистиллированный из моего духа, никак на нем не сказывался. Поэтому я спрашиваю еще раз, Лазло Стрэндж… Кто ты?

58. Односливовый гнев

Спэрроу облокотилась на садовую балюстраду. Внизу простирался город, Проспект рассекал луч света – теперь уже лунного, – проникавший между крыльями гигантского серафима. Он напоминал тропу. Особенно ночью, когда городской пейзаж погружался во тьму, чтобы потерять чувство масштаба. Если рассредоточить взгляд, Проспект становился прямой дорожкой света, и если по ней пойти, можно добраться до самого Пика и того, что находилось за ним. Почему бы и нет?

Ветерок потревожил сливовые ветки, взъерошивая листья в волосах Спэрроу. Она сорвала сливу, и та идеально легла в руку. Подержала ее пару минут, глядя вперед, глядя вниз. Руби тогда кинула одну. Безрассудная Руби. Каково будет, гадала Спэрроу, стать такой же дикой, как сестра: брать что – и кого – захочется и делать как душа соблаговолит? Девушка мысленно рассмеялась. Она никогда такой не станет.

Проходя по коридору к спальне Ферала, она мечтала о поцелуе – одном сладком поцелуе, – а обнаружила…

Что ж.

Спэрроу чувствовала себя как ребенок. Вдобавок ко всему остальному – боли в груди, словно по ее сердцам потоптались, изумления, от которого до сих пор перехватывало дыхание, – ей было стыдно. Она думала о поцелуе, в то время как они занимались… этим. Это так далеко за пределами всего, что она знала. Раньше Сарай им рассказывала, чем занимаются люди, и это звучало так вопиюще, так недоступно! Девушка никогда даже не представляла, как будет заниматься чем-то подобным сама, и несмотря на стремления сестры к поцелуям, она никогда не представляла, что этим займется Руби. И уж точно не с Фералом. Спэрроу закрыла глаза и взялась руками за голову. Она чувствовала себя глупой, преданной и… брошенной.

Спэрроу взвесила сливу в руке, и на секунду та воплотила все, кем она не была – или же, наоборот, каждую милую, скучную черту, которую она отождествляла.

Руби была огнем – огнем и желаниями, как факельный имбирь, а Спэрроу была… фруктом? Нет, хуже: она кимрил, сладковатый, питательный и пресный. Девушка замахнулась и кинула сливу так далеко, как могла. О чем мгновенно пожалела. «Может, попаду в одного из них», – сказала как-то Руби, но Спэрроу не хотела ни в кого попадать.

Ну, может, в Руби и Ферала.

Словно по мановению руки, в сад вышла Руби. Увидев ее, Спэрроу сорвала еще одну сливу – не кинула, но придержала на всякий случай.

– Чего не спишь? – поинтересовалась девушка.

– Я голодная, – ответила Руби. Для голодных обитателей в цитадели Мезартима никогда не существовало кладовой, в которой можно было бы тайно рыться по ночам. У них имелись лишь сливовые деревья, постоянно выращиваемые Спэрроу.

– Неудивительно, – сказала она, подкидывая сливу на ладони. – В последнее время ты была очень… активной.

Руби пожала плечами, ни капельки не раскаиваясь. Затем прошлась по тропинке, вдоль которой росли разные травы, и вокруг нее заблагоухали ароматы. Ее волосы были растрепаны, как обычно – или даже больше, чем обычно, от недавних упражнений, – а на самой девушке была сорочка и развязанный халат, тесемки которого болтались позади нее как шелковые кошачьи хвостики.

Руби вальяжно прислонилась к балюстраде. Оторвала сливу и впилась в нее зубами. Сок стекал по пальцам. Она облизала их и посмотрела на Пик.

– Ты любишь его? – спросила девушка.

– Что? – Спэрроу насупилась. – Нет!

С тем же успехом она могла вообще не отвечать, Руби полностью ее проигнорировала:

– Я ведь не знала. Могла бы мне и сказать.

– Что, и испортить тебе все веселье?

– Не строй из себя мученицу, – вкрадчиво ответила Руби. – Мне просто хотелось этим заняться, а он был тем, с кем я могла это осуществить. Единственный живой парень.

– Как романтично!

– Ну, если хочешь романтики, не ожидай многого от нашего Ферала.

– Я ничего от него не жду, – раздраженно выпалила Спэрроу. – Теперь я его не хочу.

– Почему? Потому что я с ним развлеклась? Только не говори, что это как когда мы облизывали ложки, чтобы забить место за столом.

Спэрроу снова подкинула и поймала сливу:

– Да, все именно так.

– Что ж. Ложки всегда можно помыть и использовать по новой. То же касается мальчиков.

– Руби, ты серьезно?!

– А что? – вздернула бровь та, и Спэрроу не поняла, шутит она или действительно не видит разницы между облизанными ложками и облизанными мальчиками.

– Дело не в облизывании. Мы обе знаем, кого Ферал хочет на самом деле.

– Вовсе нет. Я просто была под рукой, – равнодушно произнесла Руби. – Если бы к нему пришла ты, то оказалась бы на моем месте.

Спэрроу нахмурилась:

– Если это правда, то я тем более его не хочу. Я хочу лишь того, кто хочет только меня.

Руби подумала, что сестра говорит правду, и, к ее удивлению, это ее встревожило. Если так подумать, она тоже предпочла бы того, кто хочет только ее. Девушка испытала совершенно иррациональную вспышку злобы по отношению к Фералу. А потом вспомнила, что он сказал прямо перед тем, как они подняли глаза и увидели Спэрроу в двери: «Отныне мне придется спать с тобой».

Ее щеки зарделись от этой мысли. Тут не было ничего романтичного. Из-за этого «придется» все звучало так, будто у него не было выбора, хотя, конечно же, это не так. У них полно свободных кроватей – нужно только попросить горничных подготовить одну. Но если он хочет спать с ней – что ж… До этого дня она всегда шла к нему. И он сказал «отныне». Было в этом что-то похожее на… обещание. Всерьез ли он говорил? Хотелось ли этого Руби?

Она взяла выбившуюся прядку Спэрроу в свою липкую от сливы руку. Ласково за нее дернула. Руби охватила задумчивость – самое близкое к раскаянию, что она когда-либо испытывала.

– Мне просто хотелось узнать, каково это, – сказала она, – на случай, если другой возможности не представится. Я не хотела забирать его у тебя.

– Ты и не забирала. Ты же не связывала его и не насиловала. – Спэрроу замолчала и пристально посмотрела на Руби. – Так ведь?

– Практически. Но он не кричал о помощи, так что…

Спэрроу кинула сливу. Сестры стояли рядом, и та попала Руби по ключице. Девушка ойкнула, хотя больно не было. Потерев место удара, она сердито покосилась на Спэрроу.

– Ну что? Выпустила свою злость?

– Да, – кивнула Спэрроу, отряхивая ладони. – Это был односливовый гнев.

– Бедняга Ферал. Не заслужил больше одной сливы. Наверняка он расплачется, когда мы ему об этом расскажем.

– Не нужно ему рассказывать! – быстро возразила Спэрроу.

– Конечно нужно! Он наверняка считает, что мы обе в него влюблены. Нельзя этого допустить! – Руби замерла у перил. – Смотри, там Сарай.

Спэрроу посмотрела. С сада виднелись терраса Сарай и сама девушка. Она была далеко; девочки могли разобрать только ее силуэт, ходящий из стороны в сторону. Они помахали, но Сарай не заметила.

– Она нас не видит, – сказала Спэрроу, опуская руку. – Да и на самом деле она сейчас не здесь.

Руби поняла, что та имела в виду:

– Знаю. Она спустилась в город. – Девушка завистливо вздохнула и уперлась рукой в подбородок, глядя вниз, где люди жили, танцевали, любили, сплетничали и никогда не ели кимрил, если сами его не хотели. – Я бы все отдала, чтобы хоть разок на него взглянуть.

59. Серый, как дождь

Сарай не выходила на террасу с того дня, как произошло нападение на шелковые сани. После этого она оставалась в своей нише, пытаясь сохранить хоть толику уединения, находясь под усиленной охраной, но больше ей терпеть было невмоготу. Она нуждалась в воздухе, в движении. Сарай всегда была беспокойной, когда ее мотыльки улетали, а теперь ее недоумение лишь усугубляло это чувство.

В чем дело?

Она ходила взад-вперед. Призраки окружали со всех сторон, но девушка едва их замечала. Она до сих пор не понимала сути разговора Лазло с фаранджи, хоть это определенно касалось мезартиума. Лазло выглядел напряженным, это она поняла. Он вернул фаранджи кусок металла, после чего тот ушел – наконец-то! Сарай думала, что Лазло тут же вернется ко сну. Вернется к ней.

Вместо этого он надел ботинки. Девушку пронзило разочарование. Теперь она уже не думала об утонченных дорожках ощущений или жара, которые его губы проделали на ее плече. Все это прогнала тревога. Куда он собрался в такое позднее время? Лазло думал о чем-то своем и будто находился в миллионе миль от нее. Сарай наблюдала, как он надевает жилетку поверх свободной льняной ночной рубашки. Порыв прикоснуться к нему был очень сильным, но невозможным, и мотыльки всполошились от вопросов, которые девушка не могла задать. Один из них запорхал вокруг головы Лазло, выписывая каракули в воздухе.

Он заметил его и вернулся в реальность.

– Прости, – сказал юноша, не зная, может ли она его услышать, и протянул руку.

Сарай замешкалась, прежде чем приземлиться. Прошло много времени с того раза, как она пыталась контактировать с бодрствующим человеком, но она знала, чего ожидать. Сарай не ожидала, что проникнет в грезы, где сможет видеть и говорить с ним, и этого действительно не случилось.

Подсознание как открытая территория – никаких стен или барьеров, к лучшему или худшему. Там свободно бродят мысли и чувства, как персонажи, покинувшие свои книги, чтобы вкусить жизнь в других сказках. Там скитаются ужасы и стремления. Секреты выворачиваются как карманы, а старые воспоминания встречаются с новыми. Они танцуют и оставляют друг на друге чужой запах, как духи, цепляющиеся за любовников. Таким образом и создается понимание. Разум строит себя как гнездо сиррахов, из любых подручных средств: шелковые ленты, украденные волосы и перья мертвых собратьев. Единственное правило – отсутствие правил. На этой территории Сарай гуляла где хотела и делала все что пожелает. Для нее не существовало преград.

А вот сознание – совсем другая история. Там не смешаешься и не побродишь. Секреты растворяются во тьме, а все двери захлопываются. В этот защищенный мир ей не пройти. Пока Лазло не спит, она будет стоять на пороге в его разум. Сарай это знала, но он – нет. Когда мотылек прикоснулся к нему, он ожидал, что девушка появится в его разуме, но этого не случилось. Он произнес ее имя – сперва вслух в комнате, а затем громче мысленно.

– Сарай?

Сарай?

Ответа не последовало, лишь слабое ощущение, что она рядом – запертая по другую сторону двери, которую он не знал, как открыть. Лазло догадался, что придется заснуть, если он хочет поговорить, но сейчас это было невозможно. Его разум кипел от вопроса Тиона.

«Кто ты?»

Он представлял, что у других людей есть местечко в центре самих себя – прямо посередине, – где обитал ответ на этот вопрос. В Лазло же имелось только пустое пространство.

– Ты знаешь, что я не знаю, – смущенно сказал он Тиону. – На что ты намекаешь?

– Я намекаю, – ответил Золотой крестник, – что ты не просто крестьянский сирота из Зосмы.

А кто тогда?

Что тогда?

Азот из этого мира. Вот что сказал Тион. Азот из этого мира не оказывает влияния на мезартиум. Азот, дистиллированный из духа самого алхимика, никак на нем не сказался. И тем не менее он отрезал кусок от якоря, и это само по себе доказательство: что-то повлияло на мезартиум, и этим чем-то, по его словам, был Лазло.

Он твердил себе, что Ниро издевался, что все это розыгрыш. Может, где-то за углом прятался Дрейв, хихикая как школьник.

Но что это за розыгрыш? Изощренная уловка, чтобы он подумал, что в нем есть что-то особенное? Лазло сомневался, что Ниро стал бы таким заниматься, особенно сейчас, когда он был так одержим насущной проблемой. Тион Ниро сотворил много вещей, но легкомысленных – никогда.

Но, возможно, Лазло просто хотел, чтобы это оказалось правдой. Чтобы в нем было что-то особенное.

Он не знал, что и думать. Мезартиум расположился в центре этой загадки, поэтому к нему юноша и собрался – к якорю, словно его притягивали невидимые магнитные поля Музейва. Он покинул дом, все еще держа на руке мотылька Сарай. Лазло не знал, что ей сказать и слышит ли она его. Голова шла кругом от мыслей и воспоминаний, а в сердцевине всего этого – загадка его происхождения.

«Значит, ты можешь быть кем угодно», – сказала ему Сарай, когда он поведал ей о тележке с сиротами и незнании собственного имени.

Он подумал об аббатстве, монахах, рядах колыбелек, плачущих младенцах и о самом себе, молчаливом в их среде.

«Неестественный», – назвал его брат Аргос. Слово эхом отдалось в мыслях Лазло. Неестественный. Но он лишь подразумевал молчание младенца, не так ли? «Я не сомневался, что ты умрешь, – сказал монах. – Ты был серый как дождь».

По голове Лазло пробежал холодок, спускаясь по затылку на спину.

«Ты был серый как дождь, но со временем вернулся здоровый цвет».

На тихой улочке спящего города Лазло замер как вкопанный. Поднял руку, в которой еще недавно держал кусок мезартиума. Крылья мотылька поднимались и опускались, но юноша смотрел не на него. Цвет снова ушел – грязная серая полоса на ладони, где лежал тонкий кусок. Он знал, что со временем она пройдет, если больше не касаться мезартиума – иначе она тут же вернется. Много лет назад его кожа была серой, а затем стала нормальной.

Голову заполнил звук собственных сердцебиений.

Что, если он вовсе не был болен? Что, если он… был куда более странным, чем подразумевала его фамилия?

По нему прошла новая волна мурашек. Он-то думал, что некое свойство металла реагирует на кожу, но он единственный, кто среагировал на мезартиум.

А теперь, если верить Тиону, мезартиум среагировал на него.

Что это значит? Что все это значит? Лазло снова пришел в движение и быстро зашагал вперед, жалея, что Сарай нет рядом. Он хотел взять ее за руку, а не держать на своей ладони мотылька. После чуда и легкости полета в столь реальном сне Лазло чувствовал себя тяжелым, вялым и запертым здесь, на поверхности мира. Вот в чем проклятие грез: после них ты просыпаешься в блеклой реальности, без крыльев на плечах и без богини в объятиях.

Что ж, может, у него никогда и не будет крыльев в бодрствовании, но у него будет Сарай – не ее фантом, не мотылек, а она, из плоти, крови и духа. Лазло поклялся себе, что так или иначе – эта часть его сна осуществится.

* * *

Когда Лазло ускорил шаг, Сарай последовала его примеру. Босые ноги ловко шагали по прохладному металлу ангельской ладони, словно она пыталась поспеть за юношей. Движение было бессознательным. Как сказали Руби со Спэрроу, на самом деле она была не здесь, но в ее теле оставался кусочек сознания, чтобы знать, когда поворачивать в другую сторону и не сойти с края руки серафима прямо в бездну.

Большая часть ее сознания находилась с Лазло: сидела на запястье и жалась к закрытой двери его разума. Девушка чувствовала, как участился его пульс, как по коже побежали мурашки, и в то же время испытала источаемый им всплеск эмоций – это напоминало особый трепет, изумленное благоговение, которое можно почувствовать в присутствии чего-то возвышенного. Но какими бы четкими и сильными ни были эти эмоции, Сарай не могла понять их причины. Его чувства накатывали на нее волнами, как музыка, слышимая через стену, но мысли оставались спрятанными внутри.

Остальные девяносто девять мотыльков улетели и кружили по городу группками, пытаясь найти хоть намек на какую-то активность. Но Сарай не видела ничего подозрительного. Плач затих. Тизерканские стражи бесшумными силуэтами маячили на своих сторожевых башнях, а золотой фаранджи направился прямиком в лабораторию и заперся на все замки. Эрил-Фейн и Азарин спали – она в кровати, он на полу, и между ними закрытая дверь, – а шелковые сани стояли все на том же месте, где их оставили.

Сарай убеждала себя, что беспокоиться не о чем, а потом, прокрутив эти слова в голове, горько – и беззвучно – рассмеялась. «Не о чем беспокоиться? Да уж, совершенно не о чем». О чем же она может тревожиться?

Всего лишь о раскрытии, резне и смерти.

С этими тревогами она выросла, их притупило чувство чего-то давно знакомого. Но появились и новые тревоги, они шли в комплекте с надеждой, страстью и… любовью, и все это было незнакомым и ни в коем случае не притупленным. До недавнего времени Сарай едва ли могла сказать, ради чего стоит жить, но теперь ее сердца полнились основаниями. Они были набухшими, тяжелыми и перегруженными грозным стремлением жить – из-за Лазло и мира, который они вместе построили, когда их разумы соприкоснулись, и, невзирая ни на что, веры, что они могут сделать его явью. Если бы только другие им позволили…

Но нет.

Сегодня они с Лазло искали друг в друге утешения – и нашли его, спрятались в нем, отгородившись от реальности и ненависти, которой невозможно противостоять. У них не было ни выхода, ни надежды, поэтому они упивались тем, что у них имелось – друг другом, хотя бы во снах, – и пытались забыть обо всем остальном.

Но забыть невозможно.

Сарай приметила Разаласа, взгромоздившегося на якорь. Обычно она избегала монстра, но теперь подослала группку мотыльков поближе. Во сне он был прекрасен. Он мог бы послужить символом надежды – если его можно переделать, то и остальное не проблема, – но вот же он, такой же, как всегда: символ одной лишь жестокости.

Ей претил его вид. Мотыльки разделились и улетели прочь, и в эту секунду до Сарай донесся звук. Откуда-то снизу, в тени якоря, раздались шаги и что-то еще. Угрюмый скрип – низкий и повторяющийся. Вливая больше сознания в эту дюжину мотыльков, она отправила их на разведку. Они уловили звук и полетели на него – в проулок, идущий вдоль основания якоря.

Сарай знала это место, но не очень хорошо. Этот район был заброшенным. За все время, что она спускалась в Плач, здесь никто не жил, а посему и причин отправлять сюда мотыльков не имелось. Она совершенно забыла о настенной росписи, и ее вид пленил девушку: шесть мертвых богов, отвратительно голубых и истекающих алым. А посредине – ее отец: герой, освободитель, палач.

Скрип усилился, и Сарай разглядела силуэт мужчины. Она не видела его лица, но чуяла запах: желтую вонь серы и красителя.

«Что он тут делает?» – подумала она с неприязнью. Зрение подтвердило то, что подсказывали другие чувства. Это уродец с шелушащейся кожей, чьи сны так ее потрясли. Из-за похабных фантазий и тошнотворной гигиены Сарай не посещала его после той второй ночи, а лишь пролетала мимо с гримасой отвращения. В его сознании она провела значительно меньше времени, чем у его приятелей, из-за чего имела лишь слабое представление о сфере его деятельности и еще меньше – о его мыслях и планах.

Возможно, это было ошибкой.

Он медленно шел, держа в руках некое колесо – катушку, с которой разматывалась длинная нить. Вот что издавало ритмичный скрип: проворачивающееся колесо, ржавое и стенающее. Девушка недоуменно наблюдала за этой картиной. У входа в проулок мужчина осмотрелся. Все в нем выдавало скрытность. Убедившись, что никого рядом нет, он потянулся в карман, повозился в темноте и зажег спичку. Синий огонек вспыхнул вверх и съежился до маленького оранжевого язычка размером с кончик пальца.

Наклонившись, мужчина поднес его к нити, которая, естественно, была не нитью, а фитилем.

И бегом кинулся из проулка.

60. Нечто странное

Тион уронил кусок мезартиума на рабочий стол и тяжело осел на стул. Вздохнув – с раздражением и глубокой усталостью, – схватился за голову и уставился на длинный осколок чужеродного металла. Он пошел за ответами, но ничего не получил, а загадка отказывалась выпускать его из своих лап.

– Что ты такое? – спросил он мезартиум, словно тот мог рассказать ему то, чего не смог Стрэндж. – Откуда ты взялся? – Его басовитый голос звучал обвинительно.

«Что ж ты не злорадствуешь? – спросил Стрэндж. – Тебе удалось!»

Но что именно ему удалось? Или, что более важно, почему это сработало? Пузырек, подписанный как дух библиотекаря, лежал всего в нескольких сантиметрах от металла. Так Тион и сидел, пронзая взглядом два предмета: пузырек с остатками капель жизненной сущности и кусок металла, который эта сущность позволила отрезать.

Быть может, дело в том, что он ослаб от потери духа, а может, просто устал и уже отчасти погрузился в сон, – но хоть Тион и смотрел со всей строгостью ученого, его взгляд накрыла мерцающая завеса грез – того же ощущения, которое его посещало, когда он втайне читал свою книгу о чудесах. Поэтому, заметив нечто странное, он учел все возможности, включая те, которые вообще не должны быть возможными.

Алхимик потянулся к металлу и внимательно его изучил. Края были неровными в тех местах, где его проел алкагест, но одна грань оставалась идеально гладкой, как поверхность якоря. Или раньше была таковой. Но не теперь. Тион не сомневался.

Сейчас, несомненно, на ней значились едва заметные оттиски… пальцев – там, где Лазло Стрэндж сжимал кусок в руке.

61. Горячий, гнилой и неправильный

Как Сарай чувствовала волны эмоций Лазло, даже сквозь барьеры его сознания, так и он почувствовал ее внезапную вспышку.

Жар паники – без мыслей, без образов, просто удар чувств. Он резко замер, находясь в двух кварталах от якоря, а затем его ощущения затопил… запах серы – горячий, гнилой и неправильный.

Это была вонь Дрейва, похожая на предостережение, поскольку через секунду подрывник появился в поле зрения в конце улицы, заворачивая за угол и убегая со всех ног. Его глаза округлились, когда он увидел Лазло, но мужчина не замедлился – просто продолжал мчаться вперед, словно его преследовали равиды. Все случилось в одно мгновение: паника, запах, подрывник. Лазло моргнул.

И мир побелел.

Расцвет света. Ночь стала днем – светлее любого дня, не осталось ни следа темноты. Звезды бледно светили на фоне отбеленных, как кость, небес, все тени исчезли. Секунда прошла в трепетной тишине: ослепляющей, всепоглощающей и ошеломляющей.

А потом взрыв.

Лазло откинуло в сторону. Он даже не заметил. Перед его глазами была лишь вспышка. Мир побелел, а затем почернел – и на этом все.

Но не для Сарай. Она находилась в безопасности от взрывной волны – по крайней мере, ее тело наверху, в цитадели. Но мотыльки у якоря сгорели в одно мгновение. В первую секунду, прежде чем ее сознание могло перейти в других стражей, ей казалось, что пламя пожирало ее зрение кусками, оставляя рваные дыры, окаймленные золой.

Эти мотыльки были утеряны. У нее осталось еще около восьмидесяти в городе, но взрыв промчался так быстро и далеко, что подхватил их своим потоком и снес прочь. Ее чувства бурлили от их круговоротов и метаний из стороны в сторону, то вверх, то вниз. Сарай упала на колени на террасе, голова у нее кружилась, мотыльки умирали, а живые продолжали кувыркаться, выйдя из-под контроля. За следующие пару секунд она притянула все свои чувства домой, в свое тело – большинство из них, во всяком случае. Достаточно, чтобы остановить кружение, пока ее беспомощные клочья разбрасывало во все стороны. Разум и желудок сжимались от тошноты, головокружения и отчаяния. Хуже всего то, что она потеряла Лазло. Мотылька на его руке снесло волной и выкинуло из существования. Лазло вполне могла постичь та же участь.

Нет.

Взрыв. Это она поняла. Рев воспламенения причудливым образом приглушился. Сарай поползла к краю террасы, легла, прижимаясь грудью к металлу, и выглянула. Девушка не знала, что ожидала увидеть. Хаос – хаос, который сравнился бы с бурлением ее разбросанных ветром чувств? Но все, что она увидела, это изящный цветок пламени в районе якоря, а также медленно поднимающиеся клубы дыма. Сверху это напоминало костер.

Руби и Спэрроу, вытянувшиеся над балюстрадой в саду, подумали так же.

Выглядело… симпатично.

Может, все не так плохо, подумала Сарай – взмолилась, – потянувшись разумом к оставшимся стражам. Многих подавило или искалечило, но несколько дюжин еще могли летать, и девушка подняла их в воздух, обратно к якорю, туда, где потерялся Лазло.

Вид на уровне улицы совсем не походил на спокойный вид сверху. Недавний пейзаж теперь было практически не узнать. В воздухе повисла пыльная дымка, освещаемая огнем с места взрыва. Отсюда он уже напоминал не костер, а скорее пожарище. Сарай искала десятками своих глаз, но все было бесполезно. Она была почти уверена, что потеряла Лазло здесь, но рельеф местности изменился. На улице лежали куски камня, хотя раньше их не было. Их расшвыряло взрывом.

И под одним из них лежало тело.

«Нет!» – закричала душа Сарай. Порой это все, что есть: бесконечное эхо кратчайших слов. Вечное «нет, нет, нет, нет, нет».

На самом деле камень – это кусок стены, и не какой-то там кусок. Это был фрагмент настенной росписи, докинутый аж досюда. С него смотрело нарисованное лицо Изагол, полоса на перерезанном горле зияла как улыбка.

Голова Сарай опустела от всего, кроме «нет». Она услышала стон, и ее мотыльки помчались к телу…

…и так же быстро от него отлетели.

Это оказался не Лазло, а Дрейв. Он лежал лицом вниз, попав под раздачу, пока бежал от хаоса, который сам же и сотворил. Его ноги и таз придавило обломком. Руки царапали брусчатку, словно пытались вытащить хозяина, но его глаза остекленели и ничего не видели, а в ноздрях пузырилась кровь. Сарай не задерживалась, чтобы понаблюдать за его смертью. Ее разум, сжавшийся до единого слова «нет», вновь увеличился от надежды. Мотыльки улетели, рассекая дым, пока не нашли другое неподвижное тело, распластавшееся на земле.

Это оказался Лазло. Он лежал на спине, глаза закрыты, рот открыт, лицо белое от пыли, не считая тех мест, где кровь текла струйками из носа и ушей. В горле Сарай зародился всхлип, и ее мотыльки стремглав кинулись к юноше – чтобы прикоснуться к нему и понять, течет ли в нем дух, теплая ли у него кожа. Один подлетел к губам, другие ко лбу. Как только они приземлились, Сарай погрузилась в разум Лазло, прочь от пыли, дыма и окрашенной пламенем ночи в… место, в котором она никогда не бывала.

Сарай попала во фруктовый сад. Деревья черные и оголенные.

– Лазло! – крикнула она, и ее дыхание вырвалось облачком пара. Оно улетело ввысь и исчезло. Вокруг царила неподвижность. Сарай сделала шаг, и под ее босыми ногами захрустел иней. Было очень холодно. Она снова его позвала, очередное облачко испарилось, но ответа не последовало. Похоже, она здесь одна. Желудок связало узлом от страха. Сарай очутилась в его разуме, а значит, Лазло жив – и мотылек, приземлившийся на его губы, чувствовал легчайшее дыхание, – но где же он? Где она? Что это за место? Девушка побрела между деревьями, раздвигая тонкие ветви руками, шагая все быстрее и быстрее от нарастающего беспокойства. Если Лазло здесь нет, то что это значит?

– Лазло! – позвала она. – Лазло!

А затем вышла на поляну, где сидел он – на коленях, копаясь в грязи.

– Лазло!

Юноша поднял голову. Его взгляд был рассредоточен, но тут же просветлел при виде Сарай:

– Сарай? Что ты тут делаешь?

– Тебя ищу. – Она подбежала к нему и обвила руками. Расцеловала лицо. Вдохнула его запах. – А ты что делаешь? – Взяла его ладони в свои. Они были испачканы черным грунтом, ногти потрескались от царапанья по мерзлой почве.

– Ищу кое-что.

– И что же?

– Свое имя, – как-то неуверенно произнес он. – Правду.

Сарай ласково коснулась его лба, подавляя страх, который пытался ее удушить. Лазло наверняка ударился головой при приземлении. Что, если он ранен? Что, если он… пострадал? Она взяла его голову в руки, испытывая свирепую жалость, что не может быть с ним в Плаче, держать его настоящую голову у себя на коленях, гладить лицо и быть рядом, когда он очнется, поскольку иной вариант даже не рассматривался. Конечно, с ним все в порядке. Конечно.

– И… ты думаешь, что оно здесь? – спросила Сарай, не зная, что еще сказать.

– Здесь определенно что-то есть. Я уверен, – ответил Лазло и… не ошибся.

Оно было испачкано в грязи, но когда Лазло его вытащил, кусочки земли отпали и оно замерцало белизной как жемчужина. Это… перо? И не какое-то там перо – его края растворялись в воздухе, словно оно вот-вот исчезнет.

– Привидение? – удивилась Сарай.

– Белая птица, – прошептал Лазло. Он уставился на перо, переворачивая его на ладони. В уголке памяти замерцали фрагментированные изображения. Проблески белых перьев, крыльев, отчеканенных на фоне звезд. Между его бровей пролегла морщинка. Пытаться поймать воспоминание – все равно что пытаться поймать отражение. Как только он тянулся за ним – оно искажалось и пропадало.

Сарай же, со своей стороны, гадала, что тут делало перо Привидения, закопанное в земле подсознательного Лазло. Но это сон – и не обычный, а навеянный ударом головы, – и, скорее всего, он ничего не значит.

– Лазло, ты помнишь, что произошло? – спросила она, облизывая губы, огненный страх сжимал горло и грудь. – Ты знаешь, где ты?

Он оглянулся:

– Это сад в аббатстве. Я частенько играл тут в детстве.

– Нет, – покачала головой Сарай. – Это сон. Ты знаешь, где ты?

Юноша нахмурился.

– Я… я куда-то шел, – медленно протянул он. – К северному якорю.

Сарай кивнула. Погладила его по лицу, диву даваясь, как много оно стало для нее значить за столь короткое время – этот искривленный нос, точеные скулы, ресницы как шерстка речных кошек и мечтательные глаза. Ей хотелось остаться с ним, и ничего более, – даже здесь, в этом суровом месте. Дайте им полминуты – и они превратят его в рай: на голых черных ветках расцветут морозные цветы, а рядом возникнет домик с пузатой печью, перед которой будет лежать шерстяной ковер – как раз для занятий любовью.

Последнее, чего она хотела – самое последнее, – это вытолкать Лазло за дверь, куда она не сможет последовать. Но Сарай поцеловала его в губы, веки и прошептала нужные слова:

– Лазло… Ты должен проснуться, любовь моя.

И он это сделал.

* * *

Очнувшись от сна о тихом садике и ласках Сарай, Лазло оказался в… тишине, которая была не тишью, а вывернутым наизнанку звуком. Его голова полнилась им до предела, но он ничего не слышал. Лазло оглох и задыхался. Воздух уплотнился, и юноша не мог сделать вдох. Пыль. Дым. Почему? Почему он лежит?

Лазло попытался сесть. Безуспешно.

Он лежал, часто моргая, и в дымке начали проявляться силуэты. Наверху виднелся клочок неба. Нет, не неба. Неба Плача: цитадели. Лазло видел контуры крыльев.

Контуры крыльев. Да! На секунду ему удалось выхватить воспоминание – белые крылья на фоне звезд, – лишь мельком, сопровождавшееся ощущением невесомости – антитезой того, что он чувствовал сейчас, распластавшись на улице и глядя вверх на цитадель. Сарай там, наверху. Сарай. Ее слова все еще проигрывались в его голове, руки продолжали касаться лица. Она только что была с ним…

Нет, это был сон. Сарай сама так сказала. Он шел к якорю – вот что правда. Лазло вспомнил… как бежал Дрейв, как вспыхнул белый свет. Его медленно накрыло понимание. Подрывник. Взрыв. Это сделал Дрейв.

Сделал что?

Тишину в голове вытеснил звон. Низкий, нарастающий. Лазло потряс ею, пытаясь прочистить разум, и мотыльки на его лбу и щеках взмыли вверх. Звон усилился. Ужасный. Но зато ему удалось перекатиться на бок, а потом и подняться на четвереньки. Лазло прищурился – его глаза жалил горячий замызганный воздух – и осмотрелся. Дым вихрился как махалат, и пламя выстреливало за краем разрушенных крыш. Они напоминали сломанные зубы. Он чувствовал жар огня на лице, но все равно не слышал его рева или чего-либо еще, кроме звона.

Лазло поднялся на ноги. Мир закружился. Он упал и снова медленно встал.

Пыль и дым текли рекой между островков обломков – кусков стен и крыш, и даже железной печи, стоящей прямо, словно ее доставили в фургоне. Юноша вздрогнул при мысли, как же ему повезло, что на него ничего не упало. И тут он увидел Дрейва, которому повезло меньше.

Лазло поплелся к нему и сел на колени. Сперва он увидел глаза Изагол, смотрящие на него с настенной росписи. Глаза подрывника тоже смотрели вверх, но их застила пелена пыли – он уже ничего не видел.

Он был мертв.

Лазло поднялся и пошел дальше, хотя, конечно, только дурак идет к пожару, а не убегает от него. Он хотел увидеть, что натворил Дрейв, но это была не единственная причина. Перед взрывом он направлялся к якорю. Юноша уже не помнил, с какой целью, но какой бы она ни была, она продолжала им двигать. То же притяжение манило его сейчас.

«Имя, – сказал он Сарай, когда та спросила, что он ищет. – Правду».

Какую правду? В голове все смешалось. Но если только дурак бежит к огню, то он оказался в хорошей компании. Лазло не слышал их приближения, но через секунду его подхватил поток со спины: группа тизерканцев из казармы, таких яростных, какими он еще никогда их не видел. Они побежали дальше, но кто-то остановился. Руза. До чего приятно видеть знакомое лицо! Его губы шевелились, но Лазло ничего не слышал. Он помотал головой и показал на уши, чтобы Руза понял, а когда отвел руки, они оказались влажными. Юноша опустил взгляд и увидел, что они все алые.

Плохо дело…

Руза тоже заметил и схватил его за руку. Лазло еще ни разу не видел друга таким серьезным. Хотелось пошутить, но ничего не приходило на ум. Он отмахнулся от руки Рузы и указал вперед.

– Пошли, – сказал Лазло, хотя свои слова слышал не лучше, чем слова Рузы.

Вместе они завернули за угол и отправились смотреть на разрушения, которые вызвал этот взрыв.

62. Спокойный апокалипсис

Тяжелый серый дым вздымался вверх. В плотном зернистом воздухе чувствовался едкий смрад селитры. Руины вокруг восточного фланга якоря исчезли. Теперь на их месте была пустошь огненных обломков. Сцена подходила для апокалипсиса, но… довольно спокойного. Никто никуда не бежал и не кричал. К счастью, здесь никто не жил. Некого эвакуировать, некого и нечего спасать.

Посреди всего этого неуклонно возвышался якорь. Несмотря на яростную силу взрыва, он остался невредимым. Лазло мог рассмотреть Разаласа на вершине, смутно проглядывающегося сквозь завесу пыльного огненного сияния. Оттуда зверь казался таким неприкасаемым, будто его мрачная ухмылка будет вечно господствовать над городом.

– Ты цел? – спросил Руза, и Лазло начал было кивать, как вдруг понял, что услышал его. Слова будто проникали через толщу воды, в ушах еще тихонько звенело, но все же слух вернулся.

– Цел, – ответил он и, будучи на взводе, даже не почувствовал облегчения. Паника и дезориентация постепенно покидали его. Он увидел Эрил-Фейна, отдающего приказы. Подъехал пожарный фургон. Пламя уже начало затухать, поглощая старую древесину. Все было под контролем. Похоже, никто даже не пострадал – кроме Дрейва, но его-то никто не станет оплакивать.

– Все могло закончиться гораздо хуже, – сказал Лазло с ощущением, которое возникает, когда ты на волосок от смерти.

А затем, словно в ответ, земля пошла глубокой трещиной и сбила его с ног.

* * *

Дрейв втиснул свой заряд в брешь в якоре, проделанную алкагестом Тиона. Он отнесся к мезартиуму как к камню, поскольку только с ним и работал: склоны гор, шахты. Для него якорь был маленькой горой, и он хотел проделать в ней дыру, чтобы открыть доступ к внутреннему механизму – сделать быстро то, что Тион делал медленно, тем самым выиграв награду.

Но мезартиум не камень, а якорь не гора. Он оставался неуязвимым, и основная сила удара, встретившись с непроницаемой преградой сверху, не имела выбора – только направиться… вниз.

* * *

Звон в ушах Лазло перебил новый звук – или это чувство? Грохот, рев – он ощущал его в собственных костях.

– Землетрясение! – воскликнул он.

Пусть почва под их ногами и служила полом для города, но она также была крышей – крышей для чего-то огромного и глубокого: не нанесенного на карту мира из мерцающих туннелей, по которым текла Узумарк и в чьих закрытых пещерах плавали темные и мифические чудовища. Никто не знал, как глубоко они уходили, но теперь, оставаясь невидимыми, сложные подземные слои начали рушиться. Их оплот раскололся под действием взрыва и уже не мог поддерживать вес якоря. Линии разлома разошлись замысловатой паутиной, напоминающей трещины в штукатурке. Гигантские трещины в штукатурке.

Лазло едва мог стоять на ногах. Он никогда не присутствовал при землетрясении. Это все равно что стоять на поверхности барабана, пока кто-то бил по нему тяжелыми кулаками без всякого ритма. Его кидало на землю при каждом сотрясении, и он с тошнотворным изумлением наблюдал, как трещины вырастают в зияющие разломы, которые с легкостью могли бы проглотить человека. Лазуритовая брусчатка начала сгибаться. Камни по краям сместились к центру и исчезли, а разломы стали расщелинами.

– Стрэндж! – взвыл Руза, оттаскивая его назад. Лазло попятился, но взгляда не отводил.

Понимание, что произойдет дальше, ударило его как молотком. Его изумление сменилось ужасом. Он наблюдал за якорем. Увидел, как тот вздрогнул. Услышал скрежет камня и металла, когда земля начала проваливаться. Огромный монолит накренился и стал смещаться вниз, измельчая древние слои камня, разрывая их словно бумагу. Звук был душераздирающим, а апокалипсис перестал казаться спокойным.

Якорь переворачивался как корабль.

И наверху, с мерзким рывком, цитадель Мезартима отцепилась от неба.

63. Невесомость

Ферал спал в кровати Руби.

Руби и Спэрроу облокотившись на садовую балюстраду, наблюдали за пожаром в городе.

Минья находилась в сердце цитадели, ее ноги свисали с края выступа.

Сарай лежала на своей террасе, глядя на Плач внизу.

За всю их жизнь цитадель ни разу не качалась, разве что легонько на ветру. А теперь, без всякого предупреждения, она подскочила. Горизонт накренился как картинная рама на стене. Их желудки поднялись к горлу. Пол исчез из-под ног. Они потеряли опору. Это похоже на полет. Одну или две очень долгие секунды они парили в воздухе.

Затем гравитация заявила на них свои права. И швырнула в сторону.

Ферал проснулся, упав с кровати. Его первая мысль была о Руби – первая, растерянная мысль, не скинула ли она его с матраса; а вторая, когда он покатился… вниз?… все ли с ней в порядке. Парень врезался в стену, ударившись головой, и с трудом поднялся.

– Руби! – крикнул он. Никто не ответил. Он был один в ее комнате, а ее комната…

…накренилась?

Минью отбросило с прохода, но она успела схватиться за край кончиками пальцев. Так она и повисла в огромной сферической комнате, метрах в пятнадцати над полом. Ари-Эйл стоял неподалеку, не подвергнутый влиянию наклона, как и гравитации или необходимости в воздухе. Его действия ему не принадлежали, в отличие от мыслей, и, хватая Минью за запястья, юноша с удивлением обнаружил в себе противоречивые чувства.

Он ненавидел ее и желал ей смерти. Чувства касались не девочки – если не считать, что именно она не давала ему раствориться в ничто. Если Минья умрет, он прекратит свое существование.

Втаскивая Минью обратно в проход, Ари-Эйл осознал, что не хотел бы прекращать существование.

В саду. На террасе. Три девушки с лиловыми губами и цветами в волосах. Руби, Спэрроу и Сарай парили в невесомости, но рядом не было стен или призраков, чтобы их поймать.

Или, если точнее, призраки стояли поблизости, но волеизъявление Миньи было слишком строгим, чтобы позволить им выбор, который мог бы перед ними возникнуть: поймать божьих отпрысков и не дать им упасть в небо. Бахар бы помогла, но у нее не было такой возможности. Она могла только наблюдать.

Руки цеплялись за металл, за сливовые ветки.

За воздух.

И одна из девушек – грациозная во всем, даже в этом – соскользнула прямо с края.

И упала.

Полет к Плачу выдался долгим. Ужасными были только первые секунды.

Ну… и последние.

64. В какой версии Вселенной

Лазло все видел. Он ошеломленно смотрел на это невообразимое зрелище – цитадель отклонилась от своей оси, – и вдруг, сквозь раздувающийся дым и грязь он заметил, как что-то с нее упало. Крошечная далекая точка. Пылинка, птица.

«Сарай», – подумал он, но тут же пресек эту мысль. Все это было нереально, с оттенком невозможного. Что-то упало, но точно не она, а гигантский серафим попросту не мог крениться.

Но именно это и происходило. Он будто наклонился в попытке лучше рассмотреть город внизу. Делегаты спорили о предназначении якорей, предполагая, что они не давали цитадели улететь. Теперь им открылась правда. Якоря не давали ей упасть. Но это в прошлом. Цитадель медленно кренилась, все еще поддерживаясь силой магнитных полей восточного, западного и южного якорей, но она потеряла равновесие, как столик со сломанной ножкой. Если продолжится в том же духе, серафим упадет.

Серафим рухнет на город. Отдача будет невероятной. Ничто ее не переживет. Лазло видел, как все случится. Плачу придет конец – и всем его жителям. Ему придет конец, как и Сарай, мечтам, надеждам.

И любви.

Не может этого быть! Нельзя, чтобы все так закончилось! Лазло еще никогда не чувствовал себя таким беспомощным.

Катастрофа в небе казалась далекой, медленной, даже безмятежной. А вот на земле – нет. Улица расщеплялась. Тонущий якорь прокладывал себе путь через пласты коры и осадочных пород, паутинистые трещины встречались и соединялись в ямы, скидывая куски земли и камня во мрак внизу, где верхняя пена Узумарк начала освобождаться от туннелей. Этот рев, этот гром! Больше Лазло ничего не слышал и не чувствовал. Казалось, что они поселились внутри него. Но, невзирая на все это, юноша не мог отвести глаз от якоря.

Сюда его привела некая тяга. Теперь она сменилась чем-то более сильным. Инстинктом, манией – кто знает. Он не задавался вопросами. В голове не осталось места для размышлений. Она пульсировала от ужаса и рева, и лишь одно звучало громче – потребность дойди до якоря.

Сияние голубой поверхности манило его. Лазло бездумно пошел вперед. Сердца подскакивали к горлу. Широкий проспект быстро превращался в зазубренную воронку со вскипающей черной водой. Руза поймал его за руку. Он кричал. Лазло не слышал его сквозь шум разрушений, но слова было легко прочитать по губам.

«Вернись!» и «Ты что, умереть хочешь?!»

Лазло не хотел умирать. Это нежелание еще никогда не было таким сильным. Все равно что услышать прекрасную песню и понять суть не только искусства, но и жизни. Оно потрошило, стимулировало, вырывало его сердца и возвращало их увеличенными. Лазло отчаянно не хотел умирать, и еще больше хотел жить.

Все остальные убегали, даже Эрил-Фейн – словно, отойдя чуть дальше, они окажутся в безопасности. Когда цитадель упадет, в городе нигде не будет безопасно. Лазло не мог просто отступить и наблюдать, как это происходит. Нужно что-то делать! Все в нем требовало действий, и инстинкт или мания указывали, каких конкретно:

Идти к якорю.

Лазло вырвался из хватки Рузы, повернулся к якорю и все же замешкался. «Мой мальчик, – услышал он в голове ласковый голос старого мастера Гирроккина. – Чем ты можешь помочь?» И злобный голос магистра Элемира: «Вряд ли ему нужны библиотекари, мальчик». И, как обычно – Тиона Ниро: «Что ж, просвети меня, Стрэндж. И в какой же версии Вселенной ты мог бы помочь мне?»

В какой версии Вселенной?

Мечтательной версии, в которой он может все, даже летать. Даже видоизменять мезартиум. Даже держать Сарай в своих объятиях.

Лазло сделал глубокий вдох. Он скорее умрет, пытаясь удержать мир на своих плечах, чем убежит. Всегда лучше бежать к чему-то. Так он и сделал. Все остальные слушались доводов рассудка и приказов, прячась в любом хлипком убежище, которое могли найти, прежде чем наступит катаклизм. Но не Лазло Стрэндж.

Он притворился, будто все это сон. Так было легче. Опустил голову и побежал.

По смертоносному ландшафту разрушающейся улицы, огибая бурлящую пену рвущейся наружу Узумарк, по обломкам брусчатки и дымящимся руинам – к блестящему голубому металлу, взывающему к его духу.

Эрил-Фейн увидел его и проорал: «Стрэндж!» Перевел взгляд с якоря на цитадель, и его ужас углубился, добавляя новый слой скорби и обреченности: дочь, которая была жива все эти годы, сейчас умрет. Богоубийца замедлился, и воины вторили ему, наблюдая, как Лазло бежит к якорю. Разумеется, это безумие, но было в нем что-то прекрасное. В эту секунду – если не раньше – все поняли, как им полюбился этот чужак. И пусть они знали, что смерть придет за всеми, никто из них не хотел смотреть, как Лазло умирает первым. Он взобрался по бугрящемуся щебню, оступился и упал, потом встал на четвереньки и пополз вперед, пока не достиг ее – стены из металла, казавшейся непреодолимой, а теперь сжимающейся, пока почва затягивала ее вниз.

И хотя она частично утонула, Лазло все равно выглядел крошечным на ее фоне. Его следующие действия были абсурдными. Он уперся в стену руками и надавил, словно его сил может хватить, чтобы поднять ее.

В такой позе рисовали богов. В храме Такры серафимы поддерживали небеса. Его попытки могли бы показаться нелепыми, но никто не смеялся и не отворачивался.

Так все дружно и увидели то, что случилось дальше. Словно разделили между собой общую галлюцинацию. Только Тион Ниро понимал, что перед ним разворачивалось. Он прибежал на улицу, едва переводя дыхание. Юноша вылетел из лаборатории с куском мезартиума в руке, отчаянно желая найти Стрэнджа и сказать ему… сказать ему что?

Что на металле остались его отпечатки и это может что-то значить?

Что ж, говорить не пришлось. Тело Лазло само знало, что делать.

Он отдался на его волю, как ранее на милость махалата. Некий глубокий закуток его разума взял ситуацию под контроль. Его ладони полностью прижались к мезартиуму, пульсируя от ритма сердец. Металл приятно холодил кожу и казался…

…живым.

Несмотря на царившую вокруг суматоху, шум, дрожь и содрогание под ногами, Лазло ощутил изменение. Будто напев – в том смысле, что те же ощущения возникают в губах, когда вы что-то напеваете. Лазло стал необыкновенно чувствительным к своему телу, его контурам и чертам лица, словно кожа ожила от этих едва различимых вибраций. Сильнее всего они чувствовались в месте соприкосновения ладоней с металлом. Что бы в нем ни пробуждалось – оно пробуждало и мезартиум. Такое впечатление, будто он поглощал его – или же наоборот. Лазло сам становился металлом, а металл становился им. Это новое ощущение, и оно больше, чем прикосновение. Сильнее всего оно чувствовалось в руках, но оно распространялось: пульсация крови, духа и… могущества.

Тион Ниро был прав. Похоже, Лазло Стрэндж не просто какой-то крестьянский сирота из Зосмы.

По его телу пронеслась волна ликования, а с ней раскрылось и новое чувство – растущее, растягивающееся, ищущее, находящее и знающее. Лазло обнаружил систему энергий – ту же непостижимую силу, которая поддерживала цитадель в небе, – и прочувствовал ее целиком. Четыре якоря и непосильный вес, который они на себе держали. Когда один из них вышел из строя, вся хитроумная схема порвалась, износилась. Баланс был нарушен, но Лазло знал – так же четко, как если бы медленно падающий серафим был его телом, – как все вернуть на круги своя.

Дело в крыльях. Им просто нужно сложиться. Просто! Крылья, обширный размах которых кидал тень на весь город! А ему всего-то требовалось сложить их, как дамский веерок.

На самом деле это действительно не составляло труда. Через его плоть зазвучал совершенно новый язык, и, к своему изумлению, Лазло его знал. Стоило ему пожелать – и мезартиум повиновался.

В небе над Плачем ангел сложил свои крылья, и сияние луны со звездами, которые на протяжении пятнадцати лет не подпускались и близко к городу, наконец затопило его своим светом. После столь длительной разлуки он казался ярким как солнечный. Его лучи пробились сквозь апокалиптический дым и пыль, а новый центр тяжести цитадели перестроился под три оставшиеся опоры.

Лазло ощущал все происходящее. Напев опустился в его желудок и лопнул, наполнив юношу новым восприятием – абсолютно новым чувством, созвучным с мезартиумом, поскольку Лазло стал его хозяином. Вернуть равновесие цитадели было так же просто, как найти точку опоры на неровной поверхности. Гигантский серафим с легкостью вернулся в ровное положение – как человек, выпрямившийся после поклона.

Все те минуты, потребовавшиеся, чтобы провернуть этот трюк, Лазло полностью сосредотачивался на цитадели. Он понятия не имел, что творилось вокруг. Та глубокая часть него, которая ощущала энергию, следовала за ней по пятам, и в результате изменился не только ангел. Якорь тоже. Все, кто стоял поодаль и наблюдал, увидели, что его неприступная поверхность начала плавиться и стекать вниз – на землю, чтобы запечатать трещины в разломанном оплоте, – и по улицам, чтобы равномерно распределить свой вес на подорванном фундаменте.

А еще был Разалас.

Лазло не осознавал, что делает. Махалат в его душе преображал монстра как во сне. Его пропорции изменились – с бугристых и зловещих на гибкие и грациозные. Рога сузились и вытянулись, чтобы завернуться спиралью на концах – так же изящно, как чернила в воде. Когда якорь перераспределил свой вес, плавясь и разливаясь по улицам, чудище съехало вниз, даже ближе к поверхности города. И к тому времени, как он остановился, остановилось все – землетрясение, ветер с песком, трансформация позы ангела в небе, – вот что узрели все зрители: Лазло Стрэнджа со склоненной головой, поддерживающего якорь – руки вытянуты, ладони до запястий погружены в жидкий мезартиум, с перевоплотившимся чудищем, нависшим над ним. Это был монстр Скатиса, но сделанный не из кошмаров, а из грации. Представшая картина… вызывала восторг. От нее веяло отчаянием Лазло, с коим он кинулся к якорю, уверенностью в своей гибели и надеждой, как маленький безумный огонек, вспыхнувший в темном-темном месте, когда юноша поднял руки, чтобы подхватить мир. По справедливости, сие зрелище стоило бы запечатлеть в виде памятника из демонического стекла и поставить посреди города, чтобы ознаменовать спасение Плача.

Второе спасение Плача и его нового героя.

Немногие когда-либо станут свидетелями подвига, достойного быть легендой. Как так получается, что события одного дня или ночи – или жизни – переводятся в историю? Между ними существует пробел, где благоговение вырезало себе местечко, которое еще не заполнили слова. Это один из таких пробелов: тишина последствий, в темной ночи второго Шабаша двенадцатой луны, у расплавленного северного якоря Плача.

Лазло завершил дело. Хрупкая энергия восстановлена. Город и цитадель в безопасности, и все хорошо. Юношу переполняла сила. Вот кто он на самом деле. Вот кто он на самом деле! Лазло может не знать своего настоящего имени, но место в центре него уже не пустует. С кровью на лице и светлыми волосами, присыпанными пылью от разрушившихся руин, он поднял голову. Возможно, потому, что он не наблюдал за происходящим, а прочувствовал все своим нутром, а возможно, потому… что это было легко, Лазло не уловил масштабов момента. Он не знал о пробеле, который медленно наполнялся легендой, не говоря уж о том, что это была его легенда. Лазло не чувствовал себя героем, но что ж… монстром он тоже себя не чувствовал.

Тем не менее в пространстве, где его легенда собирала слова, среди них определенно был «монстр».

Он открыл глаза, медленно возвращаясь в реальность мира за пределами своего разума, и обнаружил резонирующую тишину. Сзади раздались настороженные шаги. Ему казалось, что они сложили тишину как мантию и понесли с собой, шаг за шагом. Не доносилось ни радостных криков, ни вздохов облегчения. Казалось, что никто даже не дышал. Заметив, что его руки до сих пор погружены в металл, он вытащил их словно из воды. И… уставился на них.

Наверное, удивляться тут было нечему, но Лазло удивился. Его накрыло ощущение, что он снова во сне, поскольку лишь во сне его руки выглядели подобным образом. Коричневатая от загара пустыни кожа изменилась, но стала не серой, как грязь и больные младенцы.

А насыщенной лазурно-голубой.

Голубой как васильки, крылья стрекозы или весенние – не летние – небеса.

Голубой как тирания, рабство и неминуемая гибель.

Еще никогда цвет не имел такого глубокого значения. Лазло повернулся к собирающейся толпе. Эрил-Фейн, Азарин, Руза, Цара, остальные тизерканцы, даже Каликста с Тионом Ниро. Они пялились на него, на его лицо, ставшее таким же голубым, как руки, и боролись – все, кроме Тиона – с умопомрачительным всплеском диссонанса мышления. Этот юноша, которого они обнаружили в библиотеке в далекой стране, которого приняли в свои сердца и дома, которого ценили больше, чем любого другого знакомого чужака, также являлся, как бы невероятно это ни звучало, божьим отпрыском.

65. Ветропад

Они стояли неподвижно, безмолвно и окаменело, с вытянутыми от удивления лицами. В зеркале их глаз Лазло увидел нового себя: героя, монстра. Божьего отпрыска.

В их потрясении он узрел внутреннюю борьбу, попытку увязать то, что они знали о нем, с тем, что они видели, не говоря уж о факте того, что он сделал и что это значило. Их благодарность соперничала с недоверием и чувством, будто их предали.

В сложившихся обстоятельствах можно было бы ожидать хотя бы признания, если не ликования, которое соответствовало бы эмоциям Лазло. Но корни их ненависти и страха зарылись слишком глубоко, и Лазло заметил намеки на отвращение, пока их замешательство преобразовывало одно чувство в другое. А он даже не мог предоставить им объяснения. У него самого не было четкого понимания – только мутный вихрь догадок с полосами всех красок и эмоций.

Лазло сосредоточился на Эрил-Фейне, выглядевшем особенно пораженным:

– Я не знал, клянусь вам.

– Как?! – ахнул воин. – Как это возможно, что ты… это?

Что Лазло мог ему ответить? Он бы и сам не прочь узнать. Как дитя Мезартима оказалось на сиротской тележке в Зосме? Единственным ответом служило закопанное белое перо, расплывчатое воспоминание крыльев на фоне неба и чувство невесомости.

– Я не знаю.

Может, ответ крылся в цитадели? Юноша запрокинул голову и посмотрел на нее, и внутри него расцвел новый восторг. Ему не терпелось рассказать обо всем Сарай! Не терпелось показать ей. Теперь даже не нужно дожидаться наступления ночи. Он мог полететь. Прямо сейчас! Она там, наверху, настоящая и теплая, плоть, дыхание, смех, зубы, босые ноги, гладкие голубые икры и мягкие коричные волосы. Ему не терпелось показать ей: махалат был прав, даже если он не угадал дара Лазло.

Его дар. Он громко рассмеялся. Некоторые тизерканцы вздрогнули от этого звука.

– Разве вы не понимаете, что это значит? – спросил Лазло.

Его голос был насыщенным, полным восхищения и таким знакомым для всех присутствующих. Это голос их сказочника, грубый и в то же время мелодичный, голос их друга, повторявшего каждую глупую фразу, которой они учили его на своем языке. Они знали его, голубого или нет. Лазло хотелось пробить эту стену из безобразной древней ненависти и душераздирающих страхов, положить начало новой эре. Впервые это действительно казалось возможным.

– Я могу передвинуть цитадель. – Он мог освободить город от тени, а Сарай – от ее тюрьмы. Чего он только не мог в этой версии Вселенной, в которой он одновременно герой и монстр! Лазло снова захохотал. – Разве вы не понимаете? – требовательно спросил он, потеряв терпение из-за их подозрений, пристального внимания и нежелания праздновать. – Проблема решена!

Никто не обрадовался. Не то чтобы Лазло этого ожидал, но жители могли хотя бы сделать довольный вид, что не умерли. Вместо этого они просто впали в ступор, косясь на Эрил-Фейна и ожидая его действий.

Воин тяжелой поступью вышел вперед. Его не зря прозвали Богоубийцей, но Лазло не боялся. Он посмотрел Эрил-Фейну прямо в глаза – и увидел великого и доброго человека, творившего необыкновенные и ужасные дела. Увидел человека, которого сломали и снова собрали в пустышку – лишь для того, чтобы он сделал самый храбрый поступок из всех: продолжил жить, несмотря на существование более легких путей.

Эрил-Фейн тоже посмотрел на Лазло, привыкая к новому цвету кожи его знакомого лица. Время измерялось ударами сердец, но в конце концов воин протянул мощную руку:

– Ты спас город и всех нас, Лазло Стрэндж. Мы перед тобой в большом долгу.

Лазло пожал ему руку:

– Нет никакого долга. Я только об этом и мечтал…

Но тут он умолк, поскольку в эту секунду, в тишине, наступившей после того, как земля успокоилась, а пожар затих, до них наконец дошли крики, а еще через секунду – доставленные испуганным всадником новости.

С неба упала девушка. Голубая.

И мертвая.

* * *

Из Лазло вышел весь воздух, в ушах загудело, радость, мысли и цель покинули юношу. Его восхищение сменилось мрачной противоположностью: даже не отчаянием, а пустотой. Ведь за отчаянием следует смирение, а это невозможно. Была лишь пустота, столько пустоты, что он не мог дышать.

– Где? – выдавил Лазло.

В Ветропаде. В Ветропаде, куда спелые сливы падают с деревьев богов и где всегда царит приторный запах гниения.

С внезапной тошнотворной вспышкой пришло воспоминание о падении. Неужели он видел, как упала она? Нет. Нет! Лазло убеждал себя, что это не могла быть Сарай, он должен в это верить! Он бы узнал, если бы она…

Лазло даже не мог сформулировать это слово. Он бы ощутил ее страх – как перед взрывом, когда его охватили эмоции и вонь серы Дрейва, похожая на предостережение. Они могли исходить только от Сарай через ее мотылька.

Мотылек.

Что-то пронзило пустоту, и этим чем-то был ужас. Где мотыльки Сарай?! Почему они не здесь?! Они были тут, когда он лежал на земле без сознания. «Ты должен проснуться, любовь моя».

Любовь моя.

Любовь моя.

И мотыльки были с ним, когда он поплелся по улице к пожару. Когда они исчезли? Куда?!

И почему?!

Он задавался вопросом, но захлопывал дверь перед любым ответом. Девушка мертва, и она голубая, но это не может быть Сарай! В конце концов, в цитадели жили четыре девушки. Надеяться, что это кто-то другой, мерзко, но Лазло все равно надеялся. Он находился достаточно близко к расплавленным остаткам якоря, чтобы прикоснуться к нему, и юноша тут же начал подпитываться его силой. И тогда Разалас – трансформированный Разалас – поднял свою огромную рогатую голову.

Казалось, будто существо пробудилось от сна, и когда оно пошевелилось – гибко, грациозно, – взмахивая широкими крыльями, во всех воинах встрепенулся пробирающий до костей страх. Они достали мечи, хоть от тех и не было проку, и когда Разалас спрыгнул со своего постамента, все разбежались, кроме Эрил-Фейна, чей ужас почти мог сравниться с ужасом Лазло. Девушка упала. И погибла. Воин тряс головой. Его руки сжались в кулаки. Лазло не смотрел на него. Он не видел никого, кроме Сарай, такой яркой в его разуме – смеющейся, прекрасной и живой, – словно, если представить ее такой, она воплотится в явь.

Лазло запрыгнул на Разаласа. Его воля перетекла в металл. Мускулы напряглись. Существо прыгнуло, и они оказались в воздухе. Лазло летел, но не чувствовал никакой радости, лишь отстраненное понимание, что это – версия Вселенной, о которой он мечтал всего пару минут назад. Поразительно. Он мог преобразовывать мезартиум и летать. Его мечта сбылась, но одна деталь отсутствовала, самая главная: он мечтал обнять Сарай. Раз все остальное воплотилось, то и это должно. Упрямый, отчаянный голос в голове Лазло спорил со всеми, кто мог слушать. Если и существовало некое провидение или космическая сила, какая-то система энергий, даже бог или ангел, ответившие на его мольбы чуть ранее, то они просто обязаны исполнить и это желание!

Что ж… можно сказать, они его исполнили.

Разалас приземлился в Ветропаде. Обычно это был тихий район, но не сегодня. Теперь там воцарился хаос: жители с одичавшими глазами очутились на карнавале кошмаров с лишь одной достопримечательностью. Все бились в истерике. Вот во что вылился ужас от предотвращенного катаклизма, смешавшись с давней ненавистью и беспомощностью. А когда с неба спустилось чудовище, их пыл разгорелся пуще прежнего.

Лазло почти не замечал всего этого. В центре хаоса, в кармашке тишины в охваченном криками гнезде, была девушка. Она выгнулась на садовых воротах, голова откинута, руки безвольно висят. Выглядела она грациозно. Ярко. Ее кожа была голубой, а сорочка… розовой, растрепанные волосы – оранжево-красными, как медь и хурма, как корица и дикий мед.

И кровь.

Той ночью Лазло все же сомкнул Сарай в своих объятиях, и она была настоящей, плотью, кровью и духом, но не смехом. Не дыханием. Они навсегда покинули ее тело.

Муза ночных кошмаров была мертва.

66. Бог и призрак

Разумеется, это сон. Все это очередной кошмар. Тошнотворный рывок цитадели, беспомощное скольжение шелка по мезартиуму на гладкой ладони серафима, неистовые и тщетные попытки за что-то схватиться, а затем… падение. Сарай и прежде снились такие сны. С тех пор как люлька перестала действовать, ей снилось бесчисленное количество смертей. Конечно… в те разы она всегда пробуждалась, когда умирала. Нож в сердце, клыки в шею, момент приземления – и она тут же просыпалась, жадно втягивая воздух. Но вот же она: не спящая, не бодрствующая.

Не живая.

Сперва появилось недоверие, затем удивление. Во сне существовало сто тысяч способов, как все исправить, и многие из них прекрасны. Лисьи крылья, летающий ковер, вечное падение к звездам.

Но в реальности существовал только один исход, и в нем нет ничего прекрасного. Он был неожиданным. Таким неожиданным, что почти не вызывал боли.

Почти.

Раскаленная агония. Словно тебя разрывают пополам. А затем ничего.

Окруженная призраками, как всегда, Сарай гадала, какие чувства они испытывали в конце существования и сколько сил было у души, чтобы покинуть тело или остаться. Она представляла, как многие до и после нее, что каким-то образом это лишь вопрос силы воли. Если достаточно крепко держаться за тело и не отпускать, то можно… что ж, можно пожить.

Сарай очень хотела жить.

И все же, когда пришел ее черед, у нее не было ни выбора, ни отчаянных попыток. Вот чего она не предусмотрела: у нее было тело – вот только цепляться за него нечем. Она выскользнула из себя с ощущением опадания – как линялое перо птицы или слива, упавшая с дерева.

Какой это вызвало шок! У нее не было ни веса, ни сущности. Она парила в воздухе, и мечтательная нереальность полета соперничала с ужасной правдой внизу. Ее тело. Она… оно… приземлилось на ворота и изогнулось дугой, волосы растрепались, посыпались имбирные бутоны, напоминавшие маленькие огоньки. Гладкая лазурная шея, остекленевшие глаза, устремленные в никуда. Здесь ее розовая сорочка выглядела непристойно, задравшись до бедер – и даже более непристойно, когда вокруг начала собираться толпа.

И истошно кричать.

Железный флерон пронзил ее прямо в центре груди. Сарай сосредоточилась на этом маленьком острие скользкого алого железа и… подлетела к своей телесной оболочке, пока мужчины, женщины и дети Плача тыкали пальцами, хватались за горло и давились собственными хриплыми страдальческими воплями. Такой свирепый шум, такие искаженные лица – в своем ужасе они едва походили на людей. Сарай хотелось кричать в ответ, но ее не услышат. Они не могли увидеть, не ее – дрожащего призрака, взгромоздившегося на груди своего же свежего трупа. Все что они видели – это непристойность, несчастье. Божьего отпрыска.

Оставшиеся мотыльки нашли свою хозяйку. Она всегда думала, что они умрут вместе с ней, но в них еще теплились остатки жизни – последние клочки сознания, пока рассвет не обернет их дымом. Мотыльки лихорадочно парили у ее мертвого лица и неистово дергали за окровавленные волосы – будто могли поднять девушку и отнести обратно домой.

Но нет, не могли. Пыльный ветер снес их в сторону, и остались только крики, гримасы ненависти и… правда.

Все это по-настоящему.

Сарай мертва. И хоть ей уже не требовалось воздуха, понимание удушало, как когда она очнулась от кошмара и не могла вдохнуть. Ее родное бедное тело… в таком положении, на виду у всех! Ей хотелось спрятать себя в собственных объятиях. А тело… оно лишь начало потерь. Душа тоже уйдет. Мир поглотит ее. Энергия никогда не пропадает бесследно, а вот Сарай пропадет, и воспоминания тоже – все ее стремления, вся ее любовь. Ее любовь.

Лазло.

Память вернулась неукротимым потоком. Взрыв, его последствия. Смерть отвлекла девушку. Ахнув, она взглянула вверх и приготовилась увидеть, как цитадель падает с неба. Вместо этого ей предстало… небо – лунное сияние, рассекающее дым, и даже мерцание звезд. Сарай моргнула. Цитадель не падала. Крылья серафима были сложены.

Правда снова ускользнула от нее. Что из этого реально?

Суматоха вокруг нее, и без того невыносимая, стала даже более сумбурной. Не верилось, что крики могут зазвучать громче, но именно это и случилось, и когда Сарай увидела почему, ее сердца – или воспоминание о них – подскочили от яростной надежды.

В небе летел Разалас, оседланный Лазло. До чего великолепное зрелище! Чудовище преобразилось, и… Лазло тоже. Он стал версией махалата – голубой, как небеса и опал, от его вида у Сарай перехватило дыхание. Длинные темные волосы развевались от взмахов крыльев Разаласа, пока тот приземлялся, и на Сарай нахлынула дикая радость помилования. Если Разалас летал, Лазло был голубым, то это, в конце концов, просто сон.

О боги…

Лазло соскользнул со спины монстра, и если до этой вспышки радости отчаяние Сарай было мрачным, то после оно стало просто обездоленным. Ее надежда не могла пережить горе, увиденное на лице возлюбленного. Он покачнулся. Не смог вдохнуть. Прекрасные мечтательные глаза стали как выжженные дыры, и что хуже всего – он смотрел не на нее. Лазло смотрел на тело на воротах, истекающее кровью с кончиков коричных волос, и к нему и потянулся. Не к ней, а к нему.

Сарай заметила, как дрожат его руки. Наблюдала, как он проводит пальцем по тонкой розовой лямке, упавшей с ее мертвого плеча, и вспомнила ощущение от его рук, когда он опускал ту же лямку, а еще жар губ на коже и утонченные дорожки чувств, словно это действительно произошло в реальности – словно сошлись не только их разумы, а и тела. Жестокость ситуации резала душу как нож. Лазло впервые прикоснулся к ней по-настоящему, а Сарай ничего не ощущала.

Лазло поправил лямку. По его щекам заструились слезы. Ворота были высокими. Голова мертвой Сарай, опущенная вниз, находилась выше поднятой головы юноши. Он прижался лицом к ее волосам, как если бы они были чем-то драгоценным. Кровь закапала на рубашку и размазалась по шее и подбородку. Лазло приподнял девушку за шею сзади. До чего же нежно он держал эту мертвую пустышку! Сарай попыталась коснуться его щеки, но рука прошла прямо сквозь него.

При первом посещении его сна Сарай стояла прямо перед Лазло, будучи уверенной в своей невидимости и с тоской думая, как бы ей хотелось, чтобы этот странный мечтатель сосредоточил на ней взгляд своих милых серых глаз.

И вдруг он это сделал. Только он. Лазло увидел ее, и это дало ей материальность, словно его колдовской свет был магией, которая сделала Сарай реальной. За последние ночи она прожила больше, чем за все предыдущие, не говоря уж о ее настоящих днях и ночах – все благодаря тому, что он ее увидел.

Но не в этот раз. Не было больше ни колдовского света, ни магии – только отчаяние, достойное худших деяний Изагол. «Лазло!» – воскликнула Сарай. По крайней мере, она произнесла имя, но у нее не было ни воздуха, ни языка, ни зубов, чтобы озвучить его вслух. У нее ничего не было. Махалат прибыл и переделал их обоих. Лазло стал богом, а она – призраком. Страничка перевернулась. Началась новая история. Достаточно одного взгляда на Лазло, чтобы понять, что она будет великолепной.

Но Сарай не станет ее частью.

* * *

Лазло не почувствовал переворота страницы. Он почувствовал, что книга захлопнулась и упала, как та, что когда-то давно сломала ему нос, – вот только эта разрушила его жизнь.

Он взобрался на каменный фундамент ворот и потянулся к телу Сарай. Подхватил ее за поясницу. Второй рукой все еще держал за шею. Предельно аккуратно поднял девушку. Со сдавленным всхлипом снял хрупкое тело с флерона, пригвоздившего ее к месту. Когда Сарай освободилась, Лазло спустился и прижал ее к груди, одновременно чувствуя себя выпотрошенным и полным невыразимой нежности. Наконец-то он коснулся ее настоящих рук – но они никогда не коснутся его. Ее настоящие губы никогда его не поцелуют. Лазло согнулся над Сарай, словно мог защитить, но для этого было слишком поздно.

Как такое возможно, что в своем триумфе он спас всех, кроме нее?

В печи его горя пылала ярость. Лазло развернулся, прижимая к себе тело любимой девушки – такой легкой, до жестокого неживой, – пелена шока, приглушавшая крики, сошла, и звук с ревом вернулся, такой же оглушительный, как любой взрыв, громче, чем звук трескающейся земли. Ему хотелось рычать в ответ. Те, кто еще не сбежал, подходили ближе. В их ненависти и страхе чувствовалась угроза, и когда Лазло ее заметил, ощущение внутри него обернулось огненным шаром, рвущимся из пасти дракона. Если он зарычит, то сожжет город дотла. Вот как он себя чувствовал. Вот какова его внутренняя ярость.

«Ты же понимаешь, что они тут же убьют меня?» – спросила его Сарай.

Теперь он понял. Лазло знал, что не жители убили ее, как знал и то, что, появись такая возможность, они бы это сделали. А еще знал, что Плач, город его мечты, который он спас от уничтожения, отныне навеки для него закрыт. Пусть он и заполнил местечко в центре себя ответом о своем происхождении, но потерял гораздо больше. Плач и Сарай. Возможность обрести дом и любовь. Всего этого не стало.

Лазло не закричал. Вместо него это сделал Разалас. Юноша к нему даже не прикасался. В этом больше не было нужды; достаточно просто быть рядом. Чудище с якоря повернулось к надвигающейся толпе как живое, и звук, вырвавшийся из его металлической пасти, означал не гнев, а муку.

Звуковая волна ударила по крикам и поглотила их. Будто один цвет перекрыл другой. Ненависть – черная, страх – красный, а му́ка… она голубая. Не голубая как васильки, крылья стрекозы или небеса, и не как тирания или неминуемая гибель. Это цвет ушибленной плоти и штормовых морей, мрачный и безнадежный, как глаза мертвой девушки. Это страдания, и на дне всего, как последний глоток в чашке, в душе Плача не было правды глубже, чем эта.

Богоубийца и Азарин прибыли в Ветропад как раз в ту секунду, когда взревел Разалас. Они проталкивались через толпу. Звук боли настиг их даже раньше, чем они увидели…

Увидели Лазло и что он держал в руках – тонкие безвольные конечности, огненные кровавые цветы, коричную россыпь волос и правду, которая в этом крылась. Эрил-Фейн оступился. Его вздох был гибелью маленькой храброй надежды, росшей в его позоре. Когда Лазло оседлал Разаласа, все так же прижимая Сарай к груди, Богоубийца упал на колени как падший в бою воин.

Разалас взлетел. Его крылья подняли бурю из грязи, и людям пришлось закрыть глаза. В темноте за своими веками все видели одно и то же: темную дыру, поглотившую мир.

Азарин присела рядом с мужем. С дрожью обняла его за плечи. Женщина прильнула к его спине, прижалась лицом к шее и заплакала за них обоих. Эрил-Фейн вздрогнул, когда ее слезы обожгли ему кожу, и что-то внутри него сдалось. Он крепко прижал руки Азарин к своей груди и спрятал лицо в ее ладонях. А потом, прямо там, за все потерянное и украденное, как у него, так и им за те долгие годы, Богоубийца заплакал.

Сарай все видела, но ничего не могла сделать. Когда Лазло снял ее тело, она даже не могла последовать за ним. Последний невидимый швартовный трос порвался, и она отправилась в вольное плавание. Тут же появилось ощущение… что она расщепляется. Казалось, будто она снова умирает. Сарай вспомнила сон о махалате, когда она развоплотилась и все физические ощущения исчезли, кроме одного, плотного и твердого: руки Лазло в ее ладони.

Но не теперь. Туман забрал тело и бросил ее душу. Сарай кричала ему вслед, но крики звучали бесшумно даже для нее, и со вспышкой металла и вихрем дыма он исчез.

Сарай осталась одна в своем окончательном угасании, ее душа рассеивалась в серном воздухе.

Как облачко пара во фруктовом саду, когда больше нечего сказать.

67. Смирение с невозможным

Город наблюдал за подъемом нового бога в небеса, а цитадель наблюдала за его приближением.

Ловкий блестящий монстр рвался ввысь, взмах за взмахом, подальше от бушующего неугомонного дыма вокруг крыш Плача. Луна наконец зашла; скоро наступит рассвет.

Руби, Спэрроу и Ферал стояли на краю сада. Их бледные лица были охвачены горем, как и сердца. Их несчастье пока было невнятным, спутанным от потрясения. Ребята только начинали понимать суть своего задания: поверить, что это действительно произошло, что цитадель действительно накренилась.

И что Сарай действительно упала.

Видела ее только Спэрроу, и то краем глаза. «Как падающая звезда», – сказала девушка, давясь всхлипами, когда они с Руби наконец отцепились от балюстрады и сливовых веток, которые спасли их от той же участи. Руби качала головой, отрицая, отторгая правду – медленно, машинально, словно не могла остановиться. Ферал крепко обнимал ее. Их прерывистые всхлипы слились воедино. Юноша наблюдал за террасой Сарай, ожидая, что та выйдет в любую минуту. Моля, чтобы она это сделала. Его мысленное «Ну же, давай!» стало негласным скандированием, совпадающим с качанием головы Руби. Но в глубине души он знал: если бы существовала хоть малейшая возможность, что она там – что Сарай все еще тут, – он бы уже мчался по коридору, чтобы увидеть ее собственными глазами.

Но Ферал стоял на месте. Он просто не мог этого сделать. Его нутро уже знало то, с чем отказывался мириться мозг, и он не хотел ничего доказывать.

Только Минья не цепенела от недоверия. Как и не выглядела страдающей от горя или любого другого чувства. Она стояла у аркады, выйдя в сад всего на пару шагов, ее маленькое тело обрамляла открытая арка. Лицо ничего не выражало, кроме отдаленной… бдительности.

Будто Минья к чему-то прислушивалась.

Чего бы она ни ждала, это определенно был не шорох крыльев. Когда тот раздался, рассекая воздух, приправленный изумленными криками остальных, Минья часто заморгала и вышла из своего транса. Увидев источник звука, поднимающийся над садом, она испытала такой шок, что задержала дыхание.

На секунду все призраки в цитадели почувствовали, что ее хватка ослабла. Но это быстро прошло. Минья вновь заявила на них свое право, усилив хватку, но каждый призрак все равно ощутил мимолетное дуновение свободы. Какая мука! Словно перед ними открыли дверь клетки – и тут же закрыли. Раньше такого не случалось. Эллен могли подтвердить, что за пятнадцать лет воля Миньи ни разу не дрогнула, даже во сне.

Вот насколько масштабным было ее изумление при виде молодого человека и монстра, поднимающегося над головами Руби, Ферала и Спэрроу, чтобы с широкими взмахами крыльев приземлиться в клумбу цветов анадны прямо посреди сада. Белые лепестки закружились как снежная вьюга, а спутанные волосы девочки взметнулись от лица, пока она щурилась против ветра.

Мезартим. Мезартиум. Человек и монстр, оба незнакомцы, оба голубые. Не успев понять, «кто» и «как», Минья осмыслила все последствия существования Лазло и подумала, что это все меняет.

Но прежде всего, обнаружив решение проблемы Плача и ее собственной она почувствовала не облегчение, а определенную потерю контроля – медленную, уверенную и разрушительную, как утечка, которая украдет весь воздух из ее мира.

Она все равно держалась как королева на военной доске. Глаза сузились до щелочек, как термолокаторы гадюки, пока девочка наблюдала за прибытием чужаков.

Лазло слез на землю. Сначала он заметил троицу – их охваченные горем лица у садовых перил – и уж конечно не обошел вниманием призраков, но именно Минью искал его взгляд, и именно к ней он пошел с Сарай, прижатой к груди.

Все увидели, кого он держит, ее сломанную оболочку, розовую, красную и коричную, такую невыносимо прекрасную на фоне его голубой кожи. Руби первой не выдержала и хрипло, с содроганием вскрикнула. В ее впалых глазах блеснули красные рубины. Кончики пальцев обратились десятью горящими свечками, а она даже не заметила. Скорбь Спэрроу проявилась в увядании цветов вокруг ее ног. А они даже не знали, что дар девушки может работать наоборот – высасывая жизнь из всех растений, которых она касалась. Ферал неосознанно призвал снопы туч, соединившихся вокруг них, закрыв собой небо, горизонт, Пик и сузив мир до этого места – этого сада, и только сада.

Лишь Минья оставалась целеустремленной. И когда Лазло подошел, ее призраки заняли боевую позицию.

Дюжина стояла в разных точках сада, многие прятались в галерее, полные готовности отразить вторжение. И хотя взгляд Лазло не отрывался от Миньи, он почувствовал их присутствие позади себя. Увидел их позади нее, через аркаду. И когда мертвые жители Плача откликнулись на зов госпожи, двигаясь к аркам, которые вот уже пятнадцать лет служили проходами между садом и галереей, Лазло закрыл их.

Ее воля контролировала призраков, а его – баррикадировала им путь. Это был первоначальный обмен в диалоге могущества – без слов, только магия. Металлические арки стали жидкими и закрылись, чего не делали со дня смерти Скатиса, отрезав Минью от основного полка ее армии. Девочка стояла спиной к галерее, а мезартиум сливался бесшумно, но она ощутила потерю контроля над душами. Ее лицо напряглось. Призраки в саду наступали на Лазло сзади. Он даже не обернулся, но в металлической глотке Разаласа загрохотало предупредительное рычание.

Руби, Спэрроу и Ферал наблюдали за происходящим с затаенным дыханием.

Лазло и Минья встали лицом к лицу, и хотя они были не знакомы, их связывало нечто большее, чем труп Сарай. Минья, в отличие от Лазло, обо всем догадалась. Этот фаранджи контролировал мезартиум, а значит, он – сын Скатиса.

И, соответственно, ее брат.

Но это открытие не пробудило в ней родственных чувств – только опаляющую горечь, что он унаследовал ее дар и жил припеваючи, в то время как она отчаянно в нем нуждалась.

Откуда он взялся?!

Должно быть, это тот парень, благодаря которому Сарай стала такой дерзкой. «Я знаю, что человека может не воротить от моего вида, – сказала она, пылая непокорностью, которой Минья раньше в ней не замечала. – Потому что один меня видел, и ему вполне нравится мой вид».

Что ж, либо ее ввели в заблуждение, либо она лгала. Это не человек.

Чудище повернулось к призракам, а парень – к девочке. Секунды дышали напряжением. Едва сдерживаемой силой. В Минье Лазло видел беспощадного ребенка, пытавшегося его убить и чья преданность кровопролитию наполняла Сарай отчаянием. Он видел врага, а посему его ярость нашла цель.

Но! Она враг, который ловит призраков как бабочек в сети, а он – юноша с погибшей возлюбленной на руках.

Лазло упал перед ней на колени. Согнувшись над своей ношей, опустился на пятки, чтобы оказаться на одном уровне с девочкой. Он посмотрел ей в глаза и, не увидев там ни капли сочувствия, ни намека на человечность, приготовился к борьбе.

– Ее душа, – выдавил Лазло, и его голос еще никогда не звучал так хрипло, будто в горле булькала кровь. Он не знал, как все работает или что это будет значить. Только то, что какую-то часть Сарай еще можно спасти – нужно спасти. – Ты должна ее поймать.

Кто-то другой – практически кто угодно – увидел бы его печаль и простил бы командный тон.

Но не Минья.

Она и так была твердо намерена поймать душу Сарай. К ней девочка и прислушивалась. Стоило ей узнать, что Сарай упала, как она вытянула свои чувства до предела, ожидая, едва дыша, следя за верными признаками пролетавших мимо погибших. Вот каково это: ты прислушиваешься, но не ушами, а всем своим естеством. И, как и в случае со слухом, легкое прикосновение души может заглушить более близкое, громкое присутствие.

К примеру, этого высокомерного чужака, вторгшегося к ним на крылатом металлическом монстре.

Он осмелился явиться сюда и отвлечь ее, чтобы приказать сделать то, чем она и так занималась!

Будто если бы не он, она бы позволила Сарай исчезнуть!

– Да кем ты себя возомнил?! – прошипела Минья сквозь стиснутые зубы.

А кем Лазло себя возомнил? Сиротой, божьим отпрыском, библиотекарем, героем? Может, он все в совокупности, но единственный ответ, пришедший в голову, и единственно важный в данном контексте был «Сарай»: кем она ему приходилась, а он – ей.

– Я… Сарай моя… – начал он, но не закончил. Для них не было подходящего слова. Не супруги, не жених с невестой – когда бы они успели принести друг другу клятву? Еще не любовники – но уже и не друзья. Поэтому он замялся с ответом, оставив его незаконченным, по-своему простым и совершенно правдивым. Сарай – его, а он – ее.

– Сарай твоя кто? – требовательно спросила Минья с нарастающим гневом. – Ты ее защитник? Против меня? – Ее выводило из себя то, как Лазло держал тело девушки – словно та принадлежала ему, словно он мог дорожить ею больше, чем собственная семья. – Оставь ее и уходи, – прорычала девочка, – если хочешь жить.

Жить? Лазло ощутил прилив смеха. В нем бурлила новая сила. Такое впечатление, будто внутри него бушевала буря, готовясь прорваться сквозь плоть.

– Я никуда не уйду, – заявил он с ничуть не меньшей яростью. Для Миньи это прозвучало как вызов, брошенный ее родным и дому – всему, на что она потратила свою жизнь, во что вкладывала душу – каждую секунду каждого дня, с тех пор как хлынула божественная кровь и она спасла тех, кого могла унести.

Но спасение было только началом. В них нужно было поддерживать жизнь – в четырех младенцах на ее попечении, когда она сама была всего лишь травмированным ребенком, живущим на месте преступления вместе с трупами и призраками. В те ранние недели и месяцы ее разум формировался по отчаянному образцу, с единственной целью – сохранить жизнь, пока она отдавала себя целиком и постепенно сгорала изнутри. Другого пути Минья не знала. От нее ничего не осталось, ничего, даже сил на рост. Посредством чистой свирепой воли Минья вложила все, даже свою жизненную силу, в эту колоссальную магию, необходимую для того, чтобы сдерживать призраков и обеспечивать безопасность своим подопечным – и не только безопасность, но и любовь. В лице Старшей Эллен она подарила им мать, насколько это было возможно. Вкладывая в эту задачу всю свою сущность, девочка затормозила, очернила себя, извела до костей. Минья уже не ребенок. Она вряд ли человек. Минья – цель, и она не шла на такие жертвы, не отдавала всю себя ради того, чтобы потерять контроль сейчас.

Ее тело источало силу. Руби, Ферал и Спэрроу вскрикнули, когда дюжина призраков, остававшихся в саду – среди них и Старшая Эллен, – очнулись и кинулись на Лазло с ножами и мясными крюками. Руки Старшей Эллен превратились в когти, а зубы выросли в клыки, которые нагнали бы страх даже на Разаласа Скатиса.

Лазло не тратил времени на размышления. От высоченной металлической стены, огораживающей сад – и составляющей плечи и шею серафима, – начала опадать огромная волна жидкого металла и литься вниз, сверкая в первых лучах восходящего солнца. Она сформировала барьер между Лазло и основным натиском врагов. В ту же секунду Разалас прыгнул. Существо не разменивалось на мелочи с призраками, а сразу сбило Минью с ног, как котенок игрушку, прижав ее грудь к земле металлическим копытом.

Все произошло так быстро: блеснуло голубое пятно – и вот она уже повержена. Из Миньи вышел весь воздух, а из Лазло… вся ярость. Кем бы ни была эта жестокая маленькая девочка – его несостоявшейся убийцей минимум, – вид того, как она распласталась под Разаласом, устыдил юношу. Ее ноги были невероятно тонкими, одежда – такой же рваной, как у нищих в Грине. Она не сдавалась. Ее призраки продолжали наступать, но металл двигался одновременно с ними, блокируя, выхватывая оружие и смыкаясь вокруг них. Они не могли приблизиться.

Лазло присел рядом с Миньей. Она брыкалась, и Разалас увеличил натиск своего элегантного копыта на ее грудь. Достаточно, чтобы удержать, но не причинить вреда. Глаза Миньи горели черным. Она ненавидела жалость, читающуюся на лице Лазло. Это в тысячу раз хуже, чем его ярость. Минья сцепила зубы, остановила нападение призраков и сплюнула:

– Ты хочешь, чтобы я ее спасла, или нет?

Он хотел. Разалас поднял копыто, и девочка выскользнула из-под него, потирая ноющую грудь. Как же она ненавидела Лазло в эту секунду! Принудил ее силой сделать то, что она и так планировала и казалось, будто он что-то выиграл, а она – проиграла.

Проиграла что?

Битву за власть.

Королева уязвима, если рядом нет пешек, чтобы защитить ее. Новый противник обладал даром, которого она жаждала почти всю свою жизнь, и Минья против него ничто. Его сила смела ее, как рука – крошки со стола. Контроль над мезартиумом давал им свободу во всем, о чем они когда-либо мечтали, но Минья даже не знала, будет ли она среди них, или же ее отметут, как магию и призраков. Они могут попросту избавиться от нее, если захотят или решат, что ей не стоит доверять – или если она им просто не нравится, – и что тогда делать? А как же люди, Богоубийца, отмщение?

Минье казалось, что цитадель закачалась под ней, но та не двигалась. Покачнулся ее мир, и только она могла это почувствовать.

Девочка встала. Пульс отдавался в висках. Закрыла глаза. Лазло наблюдал за ней. Внутри него внезапно проснулась нежность к этому маленькому созданию, хотя причин для нее не было. Может, дело в том, что когда она закрыла глаза, то стала походить на шестилетнего ребенка, и это напомнило ему, что однажды она действительно им была – просто шестилетним ребенком с непосильным бременем ответственности.

Когда Минья замерла и сильно сосредоточилась, юноша позволил себе надеяться на то, о чем пока только мечтал: что, возможно, Сарай еще не потеряна.

Она даже сейчас парит – как цветок улолы, катающийся на ветру. Где она? Казалось, сам воздух наполнился возможностями, зарядился душами и волшебством.

Однажды жил молодой парень, который влюбился в луну, но всякий раз, как он пытался ее обнять, она рассыпалась на тысячу осколков и оставляла его мокрым и с пустыми руками.

В конце концов Сатаз понял – если залезть в озеро и не шевелиться, луна сама придет к нему и позволит быть рядом. Только рядом, без прикосновений. Он не мог коснуться ее и не потерять, и посему – как Лазло сказал Сарай – он смирился с невозможным. Довольствовался тем, что было.

Лазло любил иллюзорную Сарай, полюбит и призрачную.

Он наконец-то признал, что тело в его руках не Сарай, а просто оболочка, опустевшая от разума и души, которыми они соприкасались во снах. Лазло осторожно уложил ее на садовые цветы. Те обволокли ее как беседку. Безжизненные глаза девушки оставались открытыми. Ему хотелось закрыть их, но руки были липкими от крови, а ее лицо – нетронутым, даже безмятежным, поэтому он наклонился и сделал это губами: легчайшее касание медово-красных ресниц, довершенное поцелуем в веки, чтобы разгладить их, а затем в щеки и наконец в губы. Легкое, как прикосновение крыльев мотылька к сладким спелым фруктам со складочкой посредине, мягким, как абрикос. И наконец – уголки, острые, как кончики серпа луны, где раньше жила улыбка.

Остальные наблюдали со смягчившимися или ожесточившимися сердцами, и когда Лазло поднялся и повернулся к Минье, то почувствовал себя Сатазом в озере, ожидающим луну.

Он не знал, как это работает. Не знал, что искать. На самом деле это не так уж отличалось от ожидания Сарай во сне, когда она могла появиться в любом месте и все его естество сжималось от нетерпения. Лазло наблюдал за лицом Миньи, за каждым изменением, но его не было. Ее маленькое грязное лицо ничего не выдавало, пока она не открыла глаза.

В них горел свет. «Ликование», – подумал Лазло, и его сердца радостно встрепенулись – ведь он трактовал это как то, что Минья поймала Сарай.

Так и было.

Подобно гравюре в воздухе, плавно наполняющейся красотой, Сарай материализовалась из ниоткуда и вернулась к существованию. На ней была розовая сорочка, не запятнанная кровью. На гладкой коже груди не осталось раны от железного флерона, волосы до сих пор были украшены цветами.

Для Сарай чувство перевоплощения было сродни тому, как если бы ее спасли от утопления, и первые глотки воздуха, наполнившие фантомные легкие – что, как и все остальное в ее новом состоянии, было иллюзией, но обретшей форму, – были самыми сладкими в ее жизни.

На самом деле она не жила, и девушка это знала, но… чего бы там ни хватало ее новому образу, это гораздо предпочтительнее развоплощению, которое чуть ее не поглотило. Сарай рассмеялась. Звук прозвучал как настоящий, и ее тело обрело массу, как настоящее – хотя и следовало менее строгому своду правил. Любая жалость и гнев, которые она испытывала к Минье и ее действиям с призраками, покинули девушку. Как она могла думать, что исчезновение – лучшая перспектива? Минья спасла ее, и душа Сарай текла к ней как музыка.

Вот как себя чувствовала Сарай при движении. Как ожившая музыка. Она крепко обняла Минью и, прошептав «Спасибо!», отошла.

Минья никак не отреагировала – ни телом, ни словом. Сарай бы заметила ее расчетливый взгляд, если бы не была так поглощена моментом. Ни один из ее бывших страхов не мог сравниться с мучительной потерей, которой ей удалось избежать.

А еще с ними Лазло!

Сарай замерла. Ее призрачные сердца бились как настоящие, щеки покраснели – все старые привычки живого тела укоренялись в фантомном. Лазло. На его груди была кровь, а в глазах – колдовской свет. Юноша был голубым и светился от могущества и любви. Сарай кинулась к нему в объятия.

По его щекам текли слезы. Она преградила им путь поцелуями.

«Я мертва», – подумала девушка, но не почувствовала в этом правды, как и в том, что ее сны с Лазло были ненастоящими. Он считал так же. В его объятиях Сарай была такой же, как в его разуме: утонченной. Все, о чем он думал, это о своей радости, вторых шансах и волшебстве возможностей. Лазло познал касание ее иллюзорных губ и даже нежно поцеловал на прощание ее мертвое личико. Теперь юноша склонился и, поцеловав призрака, обнаружил, что губы Сарай такие же полные, сладкие и улыбающиеся.

Лазло вкушал ее улыбку, видел ее восторг. Щеки девушки стали румяными, глаза заблестели. Он наклонился, чтобы поцеловать плечо, слегка сдвинув розовую лямку губами, и вдохнул родной запах – нектара и розмарина. И вдруг Сарай зашептала ему на ухо. От прикосновения ее губ прошла дрожь, а от нашептанных слов – мурашки.

Лазло будто окаменел.

Губы принадлежали Сарай, но не слова.

– Мы сыграем в игру, – сказала она абсолютно чужим голосом. Он был звонким как колокольчик и приторным как сахарная глазурь. – Я умею играть. Скоро ты это поймешь. Вот как все будет дальше.

Он посмотрел за плечо Сарай. Сомкнулся взглядом с Миньей, и ликование в ее глазах приобрело новое значение. Девочка улыбнулась, и Сарай продолжила шептать на ухо Лазло:

– Есть только одно правило. Ты делаешь все как я скажу, или я отпущу ее душу. Как тебе такое?

Лазло резко отпрянул и посмотрел на Сарай. Улыбка, которую он вкусил, сошла с ее губ, а восторг потух в глазах. Теперь в них читался только ужас от новой открывшейся правды. Сарай поклялась, что никогда больше не будет подчиняться извращенным желаниям Миньи, а теперь… теперь она бессильна. Она мертва, спасена и подневольна, а посему бессильна.

Нет.

Ей хотелось кричать «Нет!» – но губы произносили только слова Миньи.

– Кивни, если понял, – прошептала она, возненавидев каждый слог, возненавидев себя за то, что не противится, что сопротивление невозможно. Когда ее душа освободилась от тела, ей было нечем держаться: ни рук, чтобы потянуться, ни пальцев, чтобы схватиться. А теперь нет и воли, чтобы бороться.

Лазло все понял. Девочка держала в своей хватке душу Сарай, а соответственно, держала и его – и силу тоже.

Как она ею распорядится? На что заставит его пойти? Для нее это игра. «Кивни, если понял».

Он понял. Судьба Сарай была в его руках. Ее призрак, ее существование, и судьба Плача тоже. Лазло стоял в цитадели Мезартима, не принадлежавший этому миру и переставший быть самим собой. «Значит, ты можешь быть кем угодно, – однажды сказала Сарай. – Даже принцем».

Но Лазло не принц. Он – бог. И для него это не игра.

Юноша кивнул Минье, и место, где его легенда подходила к концу, вдруг исчезло.

Потому что его история еще не окончена.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Благодарности

Пришло время благодарностей!

Сперва: Джейн. Моему замечательному агенту Джейн Патч – за то, что помогла мне пережить этот год: спасибо! Помнишь тот вечер в Питсбурге, когда я выпила пару коктейлей и рассказала тебе сюжет всей книги? Твой энтузиазм был как топливо – тогда, с тех пор и множество раз прежде. Ты действительно невероятный партнер.

Командам издательского дома «Литтл и Браун» и «Ходдер и Стафтон», которые и глазом не моргнули, когда эта предположительно одиночная книга мутировала в дилогию, сменила главного героя и название. Да уж… Спасибо, что были не против! И спасибо, что так мастерски занимаетесь своим делом, от начала и до конца.

Тони Алмхеллу и Турбьерну Амундсену – за несколько раундов ключевой правки – включая важнейшую поддержку в конце, когда я начала терять связь с историей. Огромное вам спасибо! Тони, мы же придумаем более легкий способ писать книги, верно? Не сегодня завтра?

Александре Саперштейн – за непоколебимую радость и поддержку. Передаю эстафету! Теперь твоя очередь писать книгу! (А еще – приключение. Помни: морщинки должны появляться от прищуренных взглядов на Францию, а не от печатания в тусклом свете…).

Несколько ребят разрешили мне украсть их обалденные имена. Спасибо, Швета Такрар, что позволила использовать твою фамилию в качестве вымышленного термина, и огромная благодарность Мунраскалу Дрейву, чью фамилию я использовала в менее благородных целях. Даже при последних правках я продолжала задаваться вопросом, не сменить ли имя моего подрывника, так как чувствовала себя ужасно, назвав в твою честь такого отвратительного персонажа! Прошу, не сомневайтесь, настоящий Дрейв – клевый парень и большой друг НФФ[3] (бонусные очки, если знаете еще одну недавно вышедшую НФФ книгу, в которой фигурирует его имя).

Бесконечные благодарности моим родителям.

И самое главное: спасибо Джиму и Клементине, моим любимым человечкам. За веселье, путешествия, прекрасную жизнь и дурачество, за душевное равновесие, уют и стабильность, за книги, супергероев, креативность и вдохновение, за ленивые и безумные дни, за замки, торты, кошек, мечты, игрушки и игры, за дом и необъятную любовь! Вы – мое все.

Примечания

1

Strange переводится с англ. как «неизвестный».

2

«Strange» также переводится с англ. как странный.

3

Научная фантастика и фэнтези.

Content

Лэйни Тейлор
Мечтатель Стрэндж

Пролог

Часть I

1. Загадки Плача

2. Мечта выбирает мечтателя

3. Полное собрание сочинений Лазло Стрэнджа

4. Бог-бастард фортуны

5. «Чудеса на завтрак»

6. Бумага, чернила и годы

7. Невозможная мечта

8. Тизерканцы

9. Редкая возможность

10. Пока нерассказанная история

11. Двенадцатая луна

Часть II

12. Поцелуи с призраками

13. Чистилищный суп

14. Прекрасная и кишащая монстрами

15. Старая как мир история

16. Сотня клочьев тьмы

17. Муза ночных кошмаров

18. Сплавленные кости истребленных демонов

19. Тень темных времен

20. Новости от мертвеца

21. Проблема Плача

22. Узор света, иероглифы тьмы

Часть III

23. Уже не невиданный

24. Бесстыдство. Несчастье. Божий отпрыск

25. Ночь и новоприбывшие

26. Сломленные люди

27. Другой мир

28. Так жить нельзя

29. Другие дети

30. Украденное имя, украденное небо

31. Милые гадючки

32. Промежуток между кошмарами

33. Мы все дети в темноте

34. Дух библиотекаря

35. Размытые чернила

36. Лунный магазин

37. Идеально прекрасный оттенок голубого

38. Все умрут

39. Жуткие враги

Часть IV

40. Милосердие

41. Колдовской свет

42. Бог или монстр, монстр или бог

43. Исключительно неужасный демон

44. Удивительное предложение

45. Странный азот

46. Просто сон

47. Ужасы

48. Нет места в мире

49. Завеса грез

50. Впереди еще весь день

51. Мандражисты

52. Великолепный, но обожженный

53. Очерненные сердца

54. Слишком хороши, чтобы не поглощать

55. Неверие

56. Грезотворцы

57. Тайный язык

58. Односливовый гнев

59. Серый, как дождь

60. Нечто странное

61. Горячий, гнилой и неправильный

62. Спокойный апокалипсис

63. Невесомость

64. В какой версии Вселенной

65. Ветропад

66. Бог и призрак

67. Смирение с невозможным

Благодарности

Примечания