Мария Павлова

Караоке вдвоем

Караоке — известная японская забава, когда человек поет под музыку собственным голосом. Очень важно, чтобы этот голос был. Иначе слушать неинтересно…

Елизавета. Королева Англии

Маша перестроилась в крайний правый ряд, проехала на территорию обширной стоянки и припарковалась. Здесь можно оставить машину надолго, а быстро уйти из торгового центра «Карусель» ей явно не удастся. Нельзя сказать, чтобы в городе было мало универмагов, но этот новый! А всякая ли женщина объяснит, почему все новое так притягательно? С другой стороны, надо ли это кому-нибудь объяснять?

Маша дождалась конца музыкальной фразы и повернула ключ зажигания. В салоне стало тихо.

Сдерживая предвкушение, она захлопнула дверцу новенькой «хонды» цвета сиреневый металлик и направилась к широким стеклянным дверям, автоматически распахивающимся перед каждым входящим. Хрипловато-обольстительный голос Леонарда Коэна продолжал звучать в ее мозгу. Напевая в такт шагам, Маша инстинктивно чуть задержалась у входа, с удовольствием отметив безошибочность действия автоматики, и вошла в торговый зал. Удивительно, но тут приглушенно звучала та же мелодия. Незабываемый тембр и философская интонация Коэна некоторое время продолжали держать ее в плену. Вздохнув, Маша вынырнула из музыкальных волн, и глаза ее разбежались: море продуктов, вещей и прочих материальных благ предстало перед ее восхищенным взором. С чего начать? Так… что-нибудь на ужин, потом ножнички для своей затеи, затем вкусненького — побаловать Павла. Ну и, может быть, для внучки — ее изредка подбрасывает на вечер сын, уходя куда-нибудь поразвлечься с молодой женой.

Толкая перед собой тележку с покупками и обходя один за другим намеченные отделы, Маша высматривала, куда завернуть еще. Она была довольна собой — все успела и даже не торопясь обследовала незапланированный ряд постельного белья: английское, немецкое, итальянское — выбор большой, но сюда она приедет специально, в следующий раз. Почувствовав кожей ласкающее прикосновение шелковистого хлопка, Маша незаметно улыбнулась сама себе. Во всем ее теле сейчас царила та особенная легкость, которая всегда бывает после восхитительной ночи с любимым или после хорошей сауны… Сейчас ее тело проживало промежуточный этап между этими удовольствиями — Маша ехала из сауны.

Вот уже почти два года, как она начала усиленно заниматься фитнесом. Чем отличается нынешняя ее страсть от прежней — аэробики, — она объяснить не могла и решила, что аэробика как явление просто повсеместно уступила место фитнесу, как все старое уступает место новому. Это объяснение ее вполне устраивало, ибо с некоторых пор она ощущала себя не просто новой, а как будто заново родившейся.

В спортивном зале Маша не отставала от тех, кто помоложе, а в некоторых случаях даже превосходила их в ощущении ритма и скорости реакции. Естественно, изменения в самочувствии не заставили себя ждать! Но главное — в ней поселилась радость. Она переполняла ее и выплескивалась наружу, Маша вся сияла и светилась, и всем было невдомек, что с ней происходит. Она то и дело перехватывала удивленные взгляды сослуживцев, когда быстро и беззаботно сбегала по лестнице вниз и легко, даже изящно, поднималась по ступенькам вверх. Кабинет Маши, начальника склада готовой продукции одной весьма преуспевающей фирмы, размещался на третьем этаже, и она не упускала случая лишний раз пробежаться до первого этажа и обратно. На эту работу Маша устроилась легко: собеседование, правильно составленное резюме, а главное — ее заразительное жизнелюбие сделали свое дело. Ее кандидатуру предпочли кандидатурам нескольких гораздо более молодых претенденток. Вот что значит быть в тонусе!

Знание английского языка, до сих пор ненужного ей, неожиданно пригодилось, и Маша с удвоенным рвением занялась его совершенствованием. Занятия иностранным языком, спорт, новые впечатления дарили ей ту ни с чем не сравнимую радость существования, которая наполнила несколько последних лет ее жизни. Она не чувствовала, что ей уже весьма за сорок, а, наоборот, испытывала чувство уверенности в себе и жила и работала с удовольствием.

Прожитые годы не давили на нее, а, скорее, одаривали своим богатством. Время не притупило Машину восприимчивость к новому, и она с головой окуналась в незнакомые прежде увлечения, словно наверстывая то, на что в молодости не хватало времени и сил. Она ловко вписывалась в график работы: велотренажер по утрам, фитнес через день, раз в неделю сауна. Плюс к этому веселый, неунывающий характер и нежный, любящий муж Павел — вот каким богатством владела она в свои неполные сорок восемь… Но больше всего Маша радовалась тому, что они с Павлом переживают сейчас вторую молодость. И она вынуждена была признать, что эта вторая молодость по силе ощущений в значительной степени превосходит первую…

Сегодня в сауне Маша разомлела, ровненько восседая на средней ступеньке и следя за стрелками на циферблате специальных жаропрочных часов, чтобы не проворонить время, когда пора плюхаться в бассейн с прохладной водой. Рядом с ней в атмосфере ста двадцати градусов держали оборону еще несколько женщин разного возраста, которые тоже, подобно ей, не желали мириться с лишними килограммами и застоем в собственной жизни. Маша краем глаза поглядывала вокруг и сравнивала себя с ними. Пожалуй, она никому ни в чем не проигрывает. Разве что бедра чуть полноваты, но самую малость. Зато живот в самый раз, и кожа на нем упругая. Грудь… А хорошая у нее грудь! Не больше и не меньше — все пропорционально и округло, каждая линия тела плавно переходит в другую. Нет нужды укрываться простыней. Маша вольготно расправила плечи и откинула повыше голову. Из-под груди по животу заструились приятные ручейки, над верхней губой начали собираться капелька за капелькой. Маша слизывала их языком и посматривала на циферблат. Еще немного. Маша перевела взгляд в сторону.

Недалеко от нее в позе загорающей сидела молодая женщина. Явно моложе ее. Маша невольно скользнула глазами по ее телу. И… забыла слизнуть капельку над губой: у женщины… в общем, какая необычная у этой женщины оказалась прическа — на том самом месте. Маша опустила ресницы, но любопытство приглушило стыдливость — она стала изучать форму подстриженного островка блестящих черных волосиков в нижней части живота обнаженной красавицы. В этом смелом изобретательстве не было ничего вызывающего. Наоборот, очень мило. Надо взять это на вооружение! Маша решила, что сегодня же последует примеру.

При мысли, что Павел будет смотреть на нее с таким вот интересным островком над самым интимным местом, Машу пробило жаром, который превысил для нее допустимую суммарную температуру в сауне раза в полтора… Она вскочила с места и понеслась к бассейну.

Среди соответствующих товаров Маша выбрала себе небольшой набор самых, как ей показалось, удобных ножничек и заодно прихватила еще пару полезных вещиц — миленькую шапочку для душа и рукавичку для мытья тела. Относительно полезности второй у Маши были большие сомнения — все же хорошую мочалку не заменит никакая, даже самая очаровательная, рукавичка, но эта оказалась в тон шапочке и с таким же цветочным рисунком. Для мотивации покупки этого вполне достаточно. Дело завершил стаканчик для зубных щеток — такого же цвета, как рукавичка и шапочка. Пусть стоит и радует глаз. Со старым можно и расстаться. Удовлетворенно оглядев покупки в тележке, Маша двинулась к выходу.

Двери торгового центра так же элегантно раскрылись перед ней и сомкнулись за ее спиной.

«Хонда» встретила ее приветливым пиликаньем. Маша понимала, что это всего лишь реакция автоматики на нажатие кнопочки, однако слышать эти звуки каждый раз доставляло ей неизъяснимое удовольствие.

Маша вывернула из огражденного ряда припаркованных машин, подождала, пока в дорожном потоке появится щель, ловко вписалась туда и прибавила газу. Интересно, Павел вернулся? Подъехав к дому, она сразу заметила темно-зеленый «мерседес» мужа. Уже дома! Она с нетерпением захлопнула дверцу автомобиля, коснулась кнопки на пульте сигнализации и заспешила к своему подъезду. Взбежав на второй этаж, вихрем влетела в квартиру.

— Павлик, ура, ты наконец-то дома, и вовремя! Ну как наши дела?

— Едем, Машка. — Павел обнял супругу и прижал к себе. — Даешь Египет!

…Как-то вечером, вдохновленный рассказами сына и невестки об их пребывании на одном из иноземных курортов, Павел снял со шкафа большой пластиковый глобус и долго изучал его. Маша не выдержала:

— Что ты тут высматриваешь?

Он, все так же молча, взял карандаш и разделил глобус на две части. На одной написал «Синай», на другой — «Африка». Крутанул его и предложил Маше выбирать. Маша наугад ткнула пальцем и попала в «Синай».

— Стало быть, едем в Шарм-эль-Шейх…

— С сегодняшнего дня я свободна. Отпуск! Наконец-то вырвемся, хоть посмотрим, как там люди живут! — Маша сияла, скороговоркой выплескивая эмоции.

— Ты посмотришь, Маш, — мягко поправил ее Павел, — я уже видел. Как живут, так и живут, как умеют.

Маша вывернулась из объятий мужа и, быстро переодевшись, скрылась в ванной комнате. Павел опустил локти на подоконник и замечтался, предвкушая путешествие. Долго мечтать в одиночестве ему не пришлось: Маша незаметно подошла и положила сзади голову ему на плечо.

— А это что у тебя, Павлик? — Увидев на подоконнике черную пластиковую коробочку с яркой наклейкой, она потянула ее за уголок. — Дивидишка новая? Давай посмотрим! — Не дожидаясь ответа, Маша повернулась и, обогнув стол, скрылась в большой комнате, где стоял недавно купленный домашний кинотеатр «Бэнг энд Олуфсен» — подарок Павла ей на день рождения. Через несколько секунд Маша появилась снова, терзая Маникюрными ножничками прозрачную упаковку на кассете и одновременно пытаясь попасть ногой в желтые домашние тапочки с розовыми заячьими ушами.

— А ужинать? — шутливо возмутился Павел. — Голодный мужик в доме — это…

— …непорядок, Пашенька, — подхватила Маша. — Конечно, сначала хлеба, потом…

— …зрелищ, — поставил точку в распорядке Павел.

Машина новая страсть, на этот раз к дивиди, обнаружилась совсем недавно. Когда в доме появлялся свежий диск, она забывала почти обо всем на свете и могла посмотреть подряд два, а то и три фильма, не отрываясь от экрана ни на минуту. Причем магнетически воздействовал на нее объемный, качественный звук. Обнаружилась эта Машина страсть в кинотеатре «Палас», куда Павел пригласил жену в один из выходных дней.

За ужином Маша едва сдерживала нетерпение. Но как только чайные блюдца перекочевали в посудомоечную машину, она скользнула в большую комнату, на ходу переодеваясь еще раз — три добродушных, переливающихся красками дракона разевали на черном фоне халатика огнедышащие пасти — ручная работа китайского мастера, тоже подарок Павла.

— Ой, Паша, что это… за такое еще?! — раздалось через пару минут из комнаты. Павел прислушался: пространство заполнилось тягучей блюзовой увертюрой, в которую вплетались прерывистые волнующие вздохи…

Чертыхаясь, Павел метнулся в комнату и обмер: во весь огромный плоский экран простиралось морское побережье какого-то тропического кораллового острова. Сногсшибательная фотомодель, устремив за горизонт томный взгляд бирюзовых глаз, выходила из воды, где ее ждал впечатляющего вида загорелый морской волк в узких полосатых купальных трусах. Ситуация недвусмысленно свидетельствовала, что у модели с волком уже что-то было и, похоже, экзотическая пара не собиралась прекращать отношений.

Павел, торопясь и попадая мимо, ткнул пальцем в какую-то кнопку на панели «Олуфсена». Звук саксофона оборвался на высокой ноте, но изображение осталось. Кинокадр застыл, и фотомодель замерла на нем в позе бойца специального подразделения морских котиков армии Соединенных Штатов: чувственная блондинка, откидывающая прядь соблазнительных влажных волос, неожиданно преобразилась. Ее прищуренные глаза теперь смотрели на морского волка с нежностью рифовой акулы. Ладонь, слегка повернутая внутрь, приглашала загорелого показать, на что он способен в ближнем бою, а по спружиненным ногам блондинки было видно, что шансов остаться в живых у морячка почти нет…

Павел поразился делу рук своих, точнее, указательного пальца, и даже подозрительно осмотрел его, потрясенный неожиданной трансформацией эротического ролика в чистый триллер или даже боевик.

— Это, наверное, Веселовский что-нибудь напутал, — извиняющимся тоном проговорил он. — Ну точно! — Павел потянулся к панели управления, лихорадочно соображая, какую кнопку надо нажать, чтобы прекратить непредусмотренное безобразие.

— Нет уж, пусть дальше показывает! — неожиданно заявила Маша и уселась на диван, подобрав под себя ноги.

— Как хочешь… — растерянно пробормотал Павел, мысленно прикидывая, куда мог подеваться диск с приключениями Индианы Джонса, который он нес домой, надеясь устроить вечернюю культурную программу. Но сейчас не оставалось ничего другого, как нажать кнопку воспроизведения.

Экран оживился, кинодива моментально потеряла фантастический налет агрессии, а глаза морского волка стали испуганными, изобличая в нем под волчьей шкурой агнца. Полосатые трусы «агнца» по законам жанра очень скоро оказались на ближайшей пальме, комната же наполнилась страстными стенаниями вперемежку с грохотом морского прибоя. Впрочем, фотомодель оказалась не такой уж паинькой, и ее последующие действия над поверженным страстью морским волком продемонстрировали, что проявленное стоп-кадром — совсем не обман зрения, а ее скрытая сущность. Оседлав морячка, она долго измывалась над его роскошным телом, целуя лицо, лобзая бронзовую грудь и чувственные стонущие губы. Эффектные мышцы морячка только усугубляли положение несчастного и добавляли азарта неукротимой подиумной штучке. Острым чувствительным язычком она быстро пробегала по соскам несчастного, застывая ледяным изваянием в момент, когда глаза гиганта закатывались в экстазе, грозящем завершить эту любовную схватку финальным оргазмом взрывной силы. В изящной головке блондинки, под копной золотых волос, угадывался недюжинный тактик, сексуальный маньяк и гипнотизер с дипломом нейропрограммиста. Удивительно, что все эти сугубо мужские качества соединялись в ней одной, грозя превратить гиганта в прах.

— Маша, — робко коснулся Павел ее руки, пытаясь определить реакцию жены на происходящее.

— Тихо, давай досмотрим… — отрешенно стряхнула она его ладонь и подобралась на диване, опершись руками на светлую кожу обивки.

Павел не заметил, когда эротический ролик закончился. Он был поглощен тем, что видел под шелковой тканью халатика, а именно — резко обозначившиеся соски женской груди. Погрузившись в созерцание, он вдруг представил себе безлюдный коралловый риф, мерные удары волн…

— Павлик, куда это мы смотрим? — спросила Маша, усмехаясь глазами фотомодели из нескромного ролика. Павел тряхнул головой, прогоняя наваждение, и расплылся в улыбке, демонстрируя поведение, аналогичное тому, какое являл морячок в руках красотки. Однако в отличие от мускулистого гиганта на нем было некоторое количество одежды, а вокруг не было ни одной пальмы, на которую можно было бы эту одежду забросить.

— Я… — начал было оправдываться Павел, но был решительным образом прерван и, ошарашенный, увлечен в супружескую спальню, где супруга встала перед ним, улыбаясь и пристально глядя прямо ему в глаза. Потом разжала пальцы, стягивающие полы халатика, и черная ткань медленно разошлась, открывая задохнувшемуся Павлу округлости груди, чуть выпуклый живот и под ним восхитительный темный островок с двумя симметричными скругленными сегментами. Нежная кожа вокруг сегментов поражала своей белизной и детской беззащитностью. Павел инстинктивно протянул руку к восхитительному островку. Маша гибко отскочила, мгновенно скрыв дразнящее место полами халата. Огнедышащие драконы, глядя друг на друга, похоже, насмешливо улыбнулись Павлу.

— Сидеть! — приказала выдумщица. Павел подчинился, пытаясь угадать, что она затеяла на этот раз. Естество его вздыбилось и рельефно торчало над линией бедер, до предела натягивая ткань легких домашних брюк. Подобно девушке из только что просмотренного видео, Маша стала прохаживаться, измываясь над мужским нетерпением и как бы забыв о полах халатика, расходившихся в такт ее кошачьим движениям. Наконец, найдя прелюдию достаточной, она обвела взглядом спальню и присела на край кровати, скромно сдвинув ноги. Темные сегменты соединились, полускрытые бедрами.

— Вон пальма, — смилостивилась одалиска и, хихикнув, указала пальчиком на угол зеркала. Секунда — и мужские штаны повисли точнехонько в указанном месте. Еще секунда — и обольстительница блаженно покорилась жадным рукам и теплым нежным пальцам своего властителя. Эти пальцы начали медленно прокладывать изумительно причудливые тропы в жарком лабиринте лона, охраняемом драконами. Драконы замерли, выгнув спины, затаив вековечный огонь…

Культурная программа закончилась далеко за полночь, однако утром экзотическим любовникам не было нужды спешить: воздушное судно отправлялось в Египет только во второй половине дня.

Вечер следующего дня застал их в салоне такси. Вот и Пулково.

— Красивый аэропорт, огромный, но не тот, — растерялся Павел.

— Сами сказали — в Пулково. Вот Пулково и есть, — обиженно ответил шофер.

— В путевке написано Пулково-2, а это… Пулково-1. Вы уж простите нас, — виновато пробормотал Павел, почему-то грозя Маше пальцем. Она удивленно вскинула брови, но решила промолчать: ладно уж, пусть она будет виновата в этой оплошности мужа — и с истинно женским терпением приняла на себя неожиданный тычок.

— Как скажете. В Пулково-2 так в Пулково-2, только счетчик я не выключаю, надо было раньше предупреждать.

Дорогой Павел сосредоточенно молчал. Возле аэропорта таксист немного напрягся, но, получив деньги, расплылся в широчайшей улыбке и, довольный, уехал.

Путешествие в Египет началось.

До отправления они устроились в зале ожидания. Маша с интересом начала вертеть головой.

— Смотри, — ткнула она мужа в бок, — народ раздевается!

— Где?! — удивленно стал озираться Павел.

— Да вон же! — шепнула Маша, указывая глазами на девушку через три ряда кресел от них. — В Египте же сейчас жара! — продолжала она нашептывать в Павлово плечо, решительно отдирая липучки застежек на его куртке.

— Н-наверное, ты права… — согласился Павел, автоматически поворачиваясь, чтобы жене было удобнее стаскивать с него куртку.

— Куртка в Египте как верблюду тромбон… — бормотал он, поеживаясь от внезапного холода. Маша пошелестела в сумке, и на пол шлепнулись сандалии, рядом с ними аккуратно пристроились светлые туфельки, потом Маша так же ловко засунула в пакет снятую ими обувь. Павел переобулся и уставился на свои ноги: из-под черных брюк торчали белые носки и легкомысленные коричневые сандалии.

— Да ладно, — прошептала Маша, — это лучше, чем париться!

Павел ухмыльнулся — лучше так лучше — и опустил воротник на Машиной шубе. Она повела плечиком, выпрямила спину и стала смотреть на подошедших пограничников. Те ругали какого-то техника в синем комбинезоне за криво поставленный рукав, по которому пассажиры должны подниматься в самолет.

— При чем тут мой рукав?! — возмущался техник. — Это летчики самолет криво поставили!

— В натуре! Когда запускать начнете? — раздался громкий как иерихонская труба голос огромного мужчины в черном костюме. — Так и ласты склеить можно. Зуцман не по-децки! Достали уже…

Народ одобрительно загудел, стал напирать, шелестеть посадочными талончиками, стучать зубами — все успели переодеться в летнее.

Наконец посадка началась.

Очередь быстро задвигалась, туристы уже получили порцию экзотики: кое-кто поджимал пальцы в сланцах. Павел успел покрыться пупырышками, оставшись в тонкой маечке. Зато свои места в салоне они отыскали быстро и углубились в изучение инструкции. Так, спасжилеты, свистки… Все ясно. Когда все пассажиры заняли свои места, к ним вышел член экипажа и стал показывать, как вставляется нос в дыхательную маску и как нужно дуть в клапан. Павел внимательно слушал, с содроганием представляя себя терпящим бедствие в океане вместе с Машей.

— Ты так уставился на летчика… — прыснула в кулачок Маша.

— Выживаемость на воде, идентификация при волнении морской глади и обозначение пострадавших среди уцелевших зависит от наших знаний и умений, — выразительно глядя на легкомысленную супругу, ответил ей Павел, сдерживая смех.

Над Синаем они проснулись. Под мерный свист самолетных двигателей их сосед по имени Толик допивал бутылку ирландского виски. Толиком его звал сосед спереди Парамон. На вид Парамону было года четыре, был он весел и румян. Мама Парамона, молодая, оглушительно красивая дамочка без чувства меры, обладала столь же безмерной памятью. Она запоминала всех, с кем общался ее Парамон, тот же общался со всем самолетом.

— О-оп-паньки! — провозгласил Толик, подхватывая Парамона сильными руками и перетаскивая его через спинку кресла к себе на колени.

— Осторожно! — спохватилась мамаша и мило улыбнулась Толику.

— А чё… — улыбнулся ей в ответ Толик и стряхнул с живота Парамона крошки от бутерброда.

Затем поднялся и поставил мальчугана в проход между рядами кресел.

— На, погоняй пока. Я щас… — Он вынул из кармана компьютерную игрушку с человечком на экране. Мощными пальцами быстро показал малышу, как надо нажимать на кнопочки, и направился к туалету. Бутылка ирландского виски совсем не отразилась на его походке. Через несколько минут Толик вернулся. В этот момент игрушка в руках Парамона издала громкий писклявый крик: «Волки позор-рр-рные!»

— Не, так они тебя заметут на раз… — Толик взял игрушку и начал быстро тыкать по кнопкам. «Ну чё, съели?! Сарынь, на кичку! А вот это видал? Обломись, чуха!» — на этот раз голос был торжествующим.

— Тебя как зовут? Меня — Толик, — обратился громила к мамаше Парамона.

— Симона, — рдея как маков цвет, ответила та.

— Что… куда летим? — приглушая голос, продолжил разговор Толик, закрывая спиной игрушку, Парамона, его маму и два иллюминатора…

Павел перевел сонный взгляд на книжку. «Как украсть миллион». Он посмотрел, что читает Маша. В руках у нее были «Алмазные нервы». Но читать ни тому, ни другому не хотелось. Определенно хотелось есть.

— Пахнет чем-то жареным, — потянула ноздрями Маша. Из-за шторки вышла стюардесса, толкая перед собой колясочку с едой.

— Ну и что? Придумаем как-нибудь… — донесся до супругов голос Толика. Интонация голоса была убеждающая. Он бубнил фразы, глядя на Симону и кивая в сторону Парамона. — Там же бедуины! Им ногу покажь, они же кипятком писать начнут! Одной тебе никак нельзя. Ты ж такая… красючка центровая! — пропел вполголоса Толик строчку из тюремного шансона. В ответ на вокал раздался женский смех.

— Мама, что ты смеешься? Мне тоже скажи! — потребовал Парамон.

— Нам с тобой предлагают дружить. Будем дружить с дядей Толей?

— Давай. Дядя Толя, а что ты еще умеешь петь?

Супруги молча переглянулись и принялись за еду. Толик же, воодушевленный и обнадеженный мужской поддержкой, перешел на эстрадную классику.

— Стюардесса по имени Жанна, аб-бажаема ты и желанна… а можно что-нибудь попить? — обратился Толик к проходившей мимо девушке в синей форме.

— Что желаете?

— Три воды!

Толик раздал принесенные стюардессой пластиковые стаканчики и чокнулся с Парамоном и Симоной. Огляделся вокруг, с кем бы еще разделить свою радость.

— Россиянин! — обратился он к Павлу. — Держи! — И Толик сунул в руки Павлу стаканчик, в два шага настиг стюардессу, успевшую дойти почти до самой занавески, и снял с подноса еще два стаканчика воды.

— Прошу! — С изяществом бульдозера Толик вручил стаканчик и Маше. — Будем! — опрокинул он в рот содержимое посудины.

— А за что пьем? — светски поинтересовалась Маша.

— За наше знакомство! — уверенно кивнул головой Толик в сторону Симоны.

Павел понюхал жидкость и, убедившись, что это вода, выпил. Он не испытывал к гиганту раздражения, полагаясь на интуицию жены: она не выказывала признаков неприязни к общительному соседу.

— Симона — прирожденная модель! Ей нельзя там одной, без охраны. Я же в натуре вижу. Секс-бомба! Ты любишь стриптиз? — спросил он, обращаясь к Павлу, на что тот неопределенно пожал плечами, косясь в сторону Маши. — Вижу, что любишь! А кто не любит? Бедуины за это дело бабок наваливают немерено!

— А что, такая работа хорошо оплачивается? — все так же вежливо поддержала разговор Маша, поправляя клипсу на ушке.

— Зуб даю! Девчонки на крутых тачилах в Питере рассекают. За год работы хату в центре можно взять легко. Прикинь? — повернулся Толик в сторону Павла. — Ты как считаешь, реально? Вот заметут ее в стриптиз! Нельзя ей без меня к бедуинам!

Павел вопросительно посмотрел на Машу.

— В натуре! — уверенно подтвердила Маша и покраснела.

— Вы нормальные пацаны, реально мыслите… — Толик откинулся на кресло и победоносно посмотрел на Симону. Та, все еще рдея, улыбалась. Парамон мирно спал, привалившись к ее плечу. Игрушка выскользнула из его разжавшихся пальцев и соскользнула на пол. Толик поднял ее и отдал Симоне. Это было похоже на вручение верительной грамоты.

Маша открыла глаза, когда самолет пошел на снижение. Воздушное судно стало покачиваться и подергиваться. Павел прижал нос к иллюминатору.

— Глянь, — навис над супругами сосед. — У них тут все путем, культурно, — начал он водить пальцем по стеклу, показывая на желтоватые разводья параллельно береговой линии моря. — Это кораллы такие! Их там до фига и больше! А рыба, рыба кишит!

Павел с трудом повернул голову в сторону параллельного ряда кресел. Там спали Симона и Парамон. Тряска им не мешала.

— Вы не могли бы поосторожней? — робко поинтересовался мужчина сзади, которого Толик накрыл полой своего обширного пиджака.

— Проснись, мужик, мы уже садимся! Египет! Красотища! — Толик подобрал пиджак и перекинул его на другую сторону спинки кресла, на голову Павла.

— Россиянин ничего не видит! — пробубнил из-под складок материи полузадушенный Павел.

— Да без проблем! — Толик стянул с себя пиджак и пристроил его на полочку вверху.

— Прошу всех занять свои места и пристегнуть ремни, — раздался из громкоговорителей голос бортпроводницы.

Мгновенно проснувшись, Симона стала нашаривать конец ремня в кресле сынишки. Толик, быстро сориентировавшись, осторожно извлек застрявший между спинкой и сиденьем ремень и защелкнул на нем замок, не разбудив мальчугана. Симона сонно и благодарно улыбнулась ему.

Через четверть часа самолет, перестав подрагивать, мягко коснулся колесами посадочной полосы. В салоне раздались дружные аплодисменты. Супруги тоже поддались общему порыву. Толик забил в ладоши с таким воодушевлением, что ликование в салоне как-то сразу утихло.

В здании аэровокзала Павел занял очередь у окошка оформления приезжающих. Краем глаза он заметил, что Толик уже притиснулся к окошку обмена валюты.

— Паша! Займи нам очередь! — проорал Толик, не обращая внимания на толпу.

— Ага! А ты — нам, сейчас Маша к тебе проберется! — так же громко ответил ему Павел, с трудом перекрывая голосом шум — зал прибытия заполнили итальянские туристы. Шустрые итальянцы почти закрыли собой Толика, но Маша успела-таки проскользнуть в очередь и встала перед его могучей фигурой. Павел в своей очереди втащил впереди себя Симону.

Очередь двигалась медленно, Павел успел вспотеть. Короткие пушистые волосы Симоны щекотали ему лицо, а нежный запах духов проникал в ноздри. Стиснутый плотным кольцом стоящих, он почувствовал мягкий изгиб спины молодой женщины и неожиданно для себя стал твердеть своей мужской сущностью — подло и несвоевременно. Хотя при чем тут «своевременно», если речь идет о Симоне? Не в силах дать вразумительный ответ на этот вопрос, он продолжал изнывать в пытке. Ощущение было — что его подло подставили. Правда, очень уж неприятно ему не было, в этом он должен был себе признаться. Вот только беспокойно…

Минут через десять, покончив с формальностями, Павел начал выбираться из давки, выдираясь из очереди задом наперед и увлекая за собой Симону. С каждым шагом, прижимая женщину к себе, он все больше и больше терялся от невозможности контролировать свое состояние. Наконец он плюнул на приличия, ухватил Симону покрепче, ибо итальянцы просто не оставляли ему иной возможности, и поволок ее на свободное пространство: не стоять же в толпе и вожделеть неизвестно с какими последствиями! Кое-как, суетливо, он развернул на коленях документ прибытия и прикрыл им, как фиговым листком, выдающуюся часть тела, которая упорно не желала сдавать позиции. Симона с повышенным любопытством проследила за его манипуляциями и любезно поблагодарила:

— Спасибо за истинно мужское поведение.

Павлу было не до того, чтобы соображать, что она имела в виду, но он хотел бы надеяться, что речь идет о помощи в оформлении документов. Правда, произнося слова благодарности, Симона смотрела на кончики своих туфель…

Вдохнув всей грудью, Павел увидел, как над толпой в их сторону, медленно приближаясь, плывет голова Толика. Гигант прокладывал себе путь каким-то хитроумным способом и двигался величественно и торжественно. И тут Павел увидел на уровне его груди Машины глаза. Большие и круглые. Они тоже приближались — так же медленно и торжественно. И тут он понял, вернее, увидел — Толик, как пингвин на лапах, перемещает стоящую на его ножищах Машу, прижимающую к груди пачку египетских фунтов и пиастров. Толпа расступалась перед этим двуединым существом и тут же вновь смыкалась — так фрукты расплываются в густом бабушкином варенье перед дедушкиной деревянной ложкой.

Выдавившись из пучины, Толик развернулся и огляделся. Маша по инерции повернулась вместе с ним, затем отлепилась плечами от обширной Толиковой груди и освобожденно вздохнула, увидев мужа. Кажется, ей тоже досталась изрядная порция экзотических впечатлений.

В автобусе супруги некоторое время приходили в себя. Толик, Симона и Парамон привычно заняли места впереди них. Девять мест их совокупного багажа Толик ухитрился донести в одной руке, правой рукой ведя Парамона. Несколько раз он бросал быстрый взгляд в сторону супругов. В голове у Павла начал вызревать вопрос — кому адресованы эти молнии? Он посмотрел на разрумянившиеся Машины щечки и… расправил листок прибытия на своих коленях. Маша прыснула в ладони и быстро-быстро зашептала ему в самое ухо:

— Ты что, Паша?! Ты не думай!

— А что я… там толпа так сдавила, что ну никак не отлепиться!

— А что, сильно прилип? — безостановочно хихикала Маша.

— Кто бы говорил!

— Ну а как бы я оттуда могла выбраться? — заливалась Маша и продолжала нашептывать: — Господи! Паша, ты когда-нибудь на велосипедной раме ездил? — И она совсем закатилась, согнувшись в три погибели, склонив голову к коленям. Павел совсем потерялся и, выхватив сумочку из-за Машиной спины, придавил ею на коленях документ.

За окном автобуса мелькал пейзаж узбекского Кызылкума, густо разбавленный пальмами и кактусами. Маша беспрестанно толкала Павла в бок и то и дело восклицала: «Смотри! Смотри!»

Парамон сосредоточенно нажимал кнопочки на панельке заветной игрушки. Владелец игрушки изредка забирал ее и увлеченно жал на кнопочки сам, вскрикивая и гогоча, но тут же возвращал игрушку ребенку и принимался за его родительницу. Симона, польщенная вниманием, превосходила саму себя в остроумии — не слишком оригинальном, но для Толика занимательном. Его раскатистый смех был очень кстати: сонные туристы клевали носами, вследствие чего рисковали прозевать все самое интересное.

Вскоре автобус подкатил к отелю «Хилтон». Туристы, галдя и озираясь, высыпали наружу. Бледные лица петербуржцев резко контрастировали с шоколадными физиономиями сервис-боев из персонала отеля.

Быстро уладив необходимые формальности, супруги поспешили в отведенный им номер. Маша внимательно выслушала инструкции молодого служащего, отмечая про себя факт его идеально отутюженной одежды, потом с облегчением заперла дверь и, ощупав тонкие простыни, без единой морщинки натянутые на внушительных размеров кровати, опрокинулась на спину и со стоном наслаждения перекатилась на живот.

— Благодать-то какая!

Павел с готовностью среагировал шлепком по любимой попе и предусмотрительно увернулся.

— Ах, ты так?! — Маша тут же бросилась в атаку. Усталости ее как не бывало. Затеяв возню, они выскочили на балкон.

Море в легкой дымке щедро раскинулось перед ними в своей первозданной непостижимости.

— Ой, Паш… Да погоди ты.

Павел, продолжая дурачиться, не на шутку расходился.

— Посмотри, вон святая гора, я в путеводителе прочитала. А вон пляж. Давай, пока есть время до ужина, примем боевое крещение!

— Давай, — с жаром согласился Павел, продолжая руками путь по местам своей боевой славы.

Маша крутанула бедрами, выворачиваясь из недвусмысленных объятий ошалевшего от беззаботности туриста, и указала пальцем на чемодан:

— Вот давай штурмуй!

Павел, вздохнув, принялся распаковывать вещи. Маша тем временем бесчеловечно раздевалась, ожидая появления из чемодана нужных пляжных вещиц.

— Это негуманно, — попробовал попенять ей Павел.

— Давай кто быстрее? — предприняла спасительный ход Маша, и через несколько минут Павел, опередив жену, уже нетерпеливо топтался у двери, нагруженный масками, ластами и купальными принадлежностями.

— А ты азартный! — одобрительно заметила Маша.

— А ты не знала? Да я у тебя…

— Знаю, знаю, ты у меня ого-го!.. — И оба со смехом вприпрыжку припустили к морю.

Добежать до пляжа оказалось делом нескольких минут. И вот уже полоска ленивого прибоя готова лизнуть их босые белые ступни.

— Держи сланцы, — скомандовала Маша и, пока Павел втискивал ноги в резиновую обувку, успела зайти в море по пояс.

— А водичка-то прохладная.

— А ты думала! Февраль на дворе, — блеснул остроумием Павел.

Они нырнули и начали не спеша исследовать морское дно. Маша, оглядевшись, указала пальцем вверх. Над ними проплывало впечатляющих размеров пузо. Верхняя часть тела его обладателя снизу была не видна.

— Прямо как айсберг! — начала дурачиться Маша, всплыв на поверхность и пытаясь надуть живот до поразившего ее объема.

— Айсберг — это еще не все. Самое важное заложено в основании айсберга, — отфыркиваясь, провокационно заметил Павел.

— Балбес ты, Паша! Приличной женщине с тобой просто не о чем поговорить!

— А ты хотела бы, чтобы приличная женщина со мной о чем-нибудь поговорила? Женщина! — заорал Павел во всю глотку. — Здесь есть приличная женщина?

Несколько голов на пляже повернулось в их сторону.

— Пашка! Прекрати сейчас же! Захлебнешься! А какую-нибудь приличную женщину рядом с тобой я… — «придушу», произнесла она мысленно, а вслух витиевато докончила: — …попрошу быть к тебе поснисходительней. Ты сексуальный хулиган.

— Чем безмерно горжусь, — выплывая к мелководью и отплевываясь, заявил Павел.

— Человек — это, как известно, звучит гордо. Сексуальный хулиган — это звучит интригующе, — не осталась в долгу Маша, бросая на супруга поощрительный взгляд, не задумываясь о последствиях. А последствия не заставили себя долго ждать — Павел сзади потянул ее за ногу, снова увлекая под спасительную толщу воды…

На берег они вскоре вышли раскрасневшиеся и улеглись на топчаны, сдвинув их поближе. Павел, пытаясь успокоиться, отвернулся от распластавшегося рядом крепенького соблазнительного тела и не глядя набросил на него полотенце, приговаривая:

— Жена хулигана да убоится…

— …превзойти мужа в хулиганстве? — неожиданно донеслось из-под полотенца. Павел, подыскивая воспитательные меры, обернулся к супруге. Полотенцем были накрыты ее голова и плечи. Остальной рельеф мягкими, округлостями призывно покоился, согреваемый солнечными лучами.

— Нет, почему же… Пусть не будет предела совершенству! — прагматично вырулил Павел.

— Вау! — услышали они возглас удивления с соседнего лежака. Кто-то грузно шлепнулся на песок, чертыхаясь по-итальянски. Маша заинтригованно повернула голову и увидела солидную матрону — кряхтя, она пыталась подняться с колен.

— Итс биг мен… — пробормотала матрона, и Маша проследила направление ее взгляда. В конце дорожки, ведущей к пляжу, поступью терминатора вышагивал Толик. Рядом с ним перебирала хорошенькими белыми ножками Симона.

— Эт-то еще не все! Эт-то еще ягодки и листочки! А сейчас вам будут и стволы! — вещала писклявым голоском игрушка в руках Парамона. Его маленькая фигурка мельтешила рядом — малыш каким-то образом ухитрялся не попадать под ноги взрослым. Трио представляло собой премилое зрелище. Заметив Машу и Павла, Толик изменил курс и прямиком направился к ним, как к старым знакомым.

— Ну как водичка? — спросил он, одновременно сгребая два лежака руками и один ногой.

— Пожалуй, для ребенка прохладная будет, — ответила Маша, окидывая взглядом его мощную фигуру.

— Ща посмотрим. — Толик выдернул из сумки неимоверной величины сланцы и вдел в них ноги. Примерившись к береговой линии, он мощно сорвался с места и, высоко подпрыгнув у самой кромки воды, отправился в полет по баллистической траектории. В воздухе сланцы слетели с него, и огромное его тело с шумом обрушилось в бирюзовую воду. В закипевшей воронке некоторое время бурлили сонмы воздушных пузырей, потом всплыла парочка оглушенных ярко-желтых рыбок, и наконец из воды появилась голова Толика. Лицо гиганта выражало растерянность.

— Да тут воробью по… — начал было он, прервавшись на середине фразы, и удивленно уставился на свои ладони, утыканные колючками морских ежей.

— Толик! — закричала Симона встревоженным голосом. — Эти колючки очень хрупкие и опасные!

Толик, морщась, вышел из воды, забыв про сланцы. Сел мимо топчана прямо на песок и принялся выковыривать из ладоней черные иголки.

— Дай-ка я, — взяла на себя инициативу Симона.

Сообразительный Парамон отправился выуживать из воды Толиковы сланцы.

— Не беспокойся, — заметила Симона испуганный взгляд Маши вслед малышу. — Он плавает как рыбка!

Парамон потрогал воду, обулся и уверенно выудил обувку раненого великана. Сам великан сидел, покорно протянув руки ладонями вверх колдующей над ними Симоне. Вскоре иголки были благополучно удалены, и только яркие красные точки напоминали об их непредусмотренном коварстве.

— С меня причитается, — прогудел Толик, поднялся на ноги и без объяснений удалился.

— Как ты ловко управилась, — восхитилась Маша действиями Симоны.

— Я микробиолог и немного знаю практическую медицину.

— Никогда бы не подумала, — удивилась Маша. — Надо же! Микробиолог. Звучит так внушительно! А ты такая…

— Какая? Легкомысленная?

— Ну не то чтобы, — немного смутилась Маша.

— Да ладно уж… Ты права. Конечно, я легкомысленная. Но ведь ничего такого нет, просто сидели рядом и болтали. И сейчас вот — пришли вместе. — Симона словно оправдывалась. — Это ведь еще ни о чем не говорит, как ты считаешь? — обратилась она к Маше, словно за советом. — Хотя ты уже высказалась.

— Да нет же! — рассмеялась Маша, и чувства ее теперь были абсолютно искренними. Симона и впрямь перестала ей казаться легкомысленной. Гораздо более легкомысленной ей сейчас казалась она сама, разглядывавшая с морского дна «основания айсберга».

Появился Толик. Его ладонь все так же была повернута вверх, но в ней горкой лежало что-то оранжевое. Апельсины! Толик раздал всем по оранжевому шару, и компания на время примолкла, занявшись поеданием сочных фруктов. Толик разделил свой апельсин между Симоной и Парамоном и взялся за игрушку.

— Толик! Дай теперь я! — управившись с апельсином, протянул к нему ручку Парамон.

— Щас, щас… — азартно давил на кнопочки Толик. Парамон смотрел на него с нетерпением, и громила быстро сунул игрушку мальчику. — Окружили, гады! Чего-то у меня полный тормоз получается.

— Сейчас я приду к тебе на помощь! — обнадежил его Парамон.

Радостно схватившись за аппаратик, он быстро разрулил ситуацию и покровительственно положил маленькую ручку на плечище Толика:

— Друзьям надо помогать. Ты зови, если надо… А сейчас посиди в тенечке, пока ладони заживут.

Симона с закрытыми глазами слушала разговор двух мужиков, лицо ее выражало полное довольство и крайнюю безмятежность. Маша и Павел, переглянувшись, снова отправились купаться.

Вернувшись, супруги обнаружили, что Толик, не вняв разумному совету Парамона отдохнуть в тенечке, умудрился заснуть на солнце. Впрочем, как и Симона, несмотря на ее познания в практической медицине. Но она хотя бы накрылась полотенцем. Толик же к моменту, когда коварное светило начало клониться к горизонту, покраснел, как вареный рак.

— Здесь солнышко очень горячее, поэтому надо намазать тебя кремом от загара, пока ты, брат, не сгорел окончательно, — принял решение Парамон. — Мама, где твой крем?

На пару с Симоной они принялись «спасать» осоловевшего Толика, потратив на это тюбик крема и полчаса времени.

Когда подошло время собираться к ужину, вся компания дружно поднялась и двинулась в сторону жилых корпусов. Парамон повис, уцепившись за руки Маши и Павла, Симона с Толиком шли следом.

В ресторане было приятно прохладно. Дневная жара спала. Парамон, забыв про игрушку, с любопытством осматривал причудливо собранные в группы столики разных конструкций. Тут были и высокие, и средние, и совсем низенькие. Сам зал поражал своими размерами и несимметричностью. Малыш уверенно выбрал столик на пятерых.

— Ну ты великий математик! — одобрил Толик его выбор.

— Я голодный карлик, который поест и будет великаном, да, мама?

— Будешь, если хорошо поешь, — автоматически откликнулась Симона привычной формулой.

Компания принялась усаживаться. Пол под столиком располагался в два уровня. Поэтому три кресла имели обычную форму, а два других представляли собой высокие оригинальные конструкции — на них надо было взбираться по особым ступенькам. Парамон с восторгом взобрался на один из них, настояв на соседстве с мамой. Толик сел напротив Симоны, Павлу и Маше достались кресла. Усевшись, все переглянулись и… дружно рассмеялись: никто не спешил к ним с угощением.

— Самообслуживание, господа! — объявила Маша и первая встала, направившись к стойкам с едой. Вездесущий Парамон, обогнав ее, быстро обнаружил горку чистых тарелок. Толик положил глаз на свежую выпечку. Симона начала открывать по очереди судки с чем-то горячим.

Наполнив тарелки и вернувшись на свои места, все принялись поглощать пищу. Видимо, от усердия Павел уронил ложку и, поленившись идти к стойке с посудой за чистой, нырнул под стол. И только там понял, как опрометчиво он поступил. Ножищи Толика и маленькие ножки Парамона не привлекли его внимания, однако на скромно составленных вместе ногах Маши и Симоны он не смог не задержать взгляда. И дело было не в ногах как таковых. Их он видел и так. Дело было в ракурсе. Тонкая ткань легкой одежды облегала нехуденькие женские бедра, смотреть на которые в упор оказалось делом нелегким. А не смотреть было еще труднее. Ложку пришлось нашаривать вслепую.

— Ты там не уснул? — подозрительно осведомилась Маша, наклоняясь под стол. От этого движения ноги ее чуть раздвинулись, и Павел с еще большим усердием заерзал по полу. Из-под стола он вынырнул бордовый.

— Что, друг, трудно тебе пришлось? — невинно полюбопытствовал Парамон.

— Ох, не то слово! — сокрушенно признался Павел и углубился в гастрономический процесс.

Когда содержимое тарелок было основательно подчищено, Толик озабоченно завертел головой.

— Ты что? — спросила Симона.

— Попить бы.

— Да, не помешает, — добавила Маша.

Павел, управившись с едой последним, встал и присоединился к Толику. Тот, выпрямившись во весь рост, обвел глазами обеденный зал и подвел итог:

— Фиг вам.

— Вы уж поищите, мальчики, — взмолилась Симона. Парамон сполз со своего стула и важно потопал в обход зала. Его маленькая макушка мелькала между столов, вокруг которых жевала и гудела публика. Мужчины отправились следом, теперь уже не столько в поисках воды, сколько держа в поле зрения малыша. Маша и Симона остались за столиком вдвоем.

— А вы неплохая пара! — воскликнула Маша, пользуясь случаем.

— В самом деле?

— Ну, окончательные выводы делать преждевременно, но Толик и Парамон смотрятся просто как отец с сыном!

Молодая мама, пряча улыбку, сосредоточенно возила кусочком хлеба по тарелке.

— А Толик женат? — спросила Маша.

— Я не спрашивала… еще.

— Обязательно поинтересуйся! Знаешь, дружба дружбой, а… файв ботлз вотэ… плиз! — поймала Маша за рукав пробегавшего мимо официанта.

Через минуту на столе стояло пять бутылок воды. Официант сунул Маше чек, который она быстро подписала. Наслаждаясь прохладной водичкой, дамы начали разглядывать публику. Скоро показались добытчики. У каждого в руках было по две бутылки. Заметив на столе питье, они уставились на дам.

— Сколько отвалили? — спросил Толик, намереваясь похвастаться своими экономическими достижениями.

— Нисколько! — скромно улыбнулась Маша, посматривая на мужчин с жалостливым сочувствием.

— А мы тридцать фунтов! — сокрушенно поведал Павел.

— И на чай три фунтика! — честно признался Парамон.

— Как вам это удалось? — приступил к расследованию Павел, не желая мириться с тем, что дамы, не сходя с места, добыли драгоценный напиток раньше их.

— Волшебное слово знать надо, — хихикнула Симона.

— И читать путеводитель, — добавила Маша. — Толик, а ты женат? — проявила она стратегическое мышление.

— Мария, — попытался урезонить Павел любознательную супругу.

— Было дело… — без смущения ответил Толик. — Только она оказалась… — он замялся, — не готова к семейной жизни. И мы расстались.

— А дети? — настойчиво пробивалась Маша. — Дети есть?

Толик уловил, что в этих вопросах нет бесцеремонности, а всего лишь забота о младшей новообретенной приятельнице.

— Бог не дал… — дружелюбно улыбнулся он Маше и выжидательно посмотрел на нее, дескать, еще вопросы будут?

— Ну… это дело наживное, — посчитал нужным встрять Павел и, в свою очередь, улыбнулся Маше. Симона присоединила свою улыбку к общему благодушию.

— Мама, а почему вы все улыбаетесь? — затеребил ее Парамон.

— А мы… не хотим потом плакать! Ведь не хотим? — наклонилась она к сыну.

— Не хотим, не хотим! Кто плачет, у того потом глаза красные. И нос.

— Ну вот видишь, ты и сам все знаешь.

— Положим, не он один, — вплелся в их диалог Толик.

— А не пора ребенку спать? — дипломатично завершила Маша развернутую ею же конференцию, пригладила Парамону вихры и первая поднялась с кресла. Вся компания задвигалась, выбираясь на свежий воздух.

— До завтра, — расслабленно промолвил Павел и, переполненный обильной едой и впечатлениями, прямым ходом двинулся к номеру, легонько опираясь на Машину руку.

— А ты… делай вид, что я твоя надежда и опора. — Глаза его слипались и почти закрывались сами собой.

Пять минут теплого душа, и супруги мгновенно заснули, едва дойдя до кроватей.

Однако через полчаса Павел приоткрыл глаза, встал и бесшумно выбрался из постели. Тихонько одевшись и выйдя из номера, он направился к близлежащему бутику, примеченному им еще по приезде. К его великому сожалению, бутик оказался закрыт. Чертыхаясь, Павел огляделся и заметил милую троицу: Толик, Симона и Парамон сидели на диванчике у бассейна с голубой водой. «Это называется ребенку пора спать», — подумал про себя Павел, но обрадовался.

— Выручайте! — подбежал он к ним. — Хочу что-нибудь подарить Маше. Прямо сейчас.

— А чо? Махнем в Наоме на такси, там что-нибудь и присмотрим.

И Толик сорвался с места, увлеченный идеей. Через минуту к подъезду подкатил желтый автомобиль, вся компания погрузилась в просторный салон.

В Наоме Толик безошибочно остановил машину у ярко освещенной витрины с огромным количеством украшений на разные вкусы.

— Симона, давай! — уступил ей свою роль командира Толик. Девушка не спеша стала разглядывать выставленные в витрине украшения и с уверенностью выбрала пару тяжелых старинных серег из красноватого золота. И в самом деле — красивые. Маше точно понравятся!

— Тетя Маша будет принцесса! — ликовал Парамон, поглаживая пальчиком каждую из сережек.

— Устами младенца! — отозвался Павел. — Спасибо, друзья! — Он поочередно потряс руку Парамону, Толику и Симоне. В предвкушении Машиной радости от подарка он беспокоился только о том, чтобы она не проснулась, пока его нет.

Вернулись в отель все так же на такси.

Прокравшись в номер, Павел с облегчением обнаружил, что жена уютно посапывает, и потихоньку выложил подарок на прикроватный столик. Затем, с чувством глубокого удовлетворения, влез под простыню и мгновенно уснул.

Утром Павел был разбужен крепким поцелуем в губы. Над ним сверкали сумасшедшие Машины глаза.

— Пашка! Это мне?!

— Нет… мне! — схватил ее Павел в объятия и счастливо рассмеялся.

Завтракали впятером, уже сплоченным в преодолении трудностей коллективом. Не сговариваясь, уселись на облюбованные накануне места.

— Поедим — и на пляж, — вопросительно-утвердительно сказала Маша, поблескивая новыми сережками и прихлебывая лимонный сок.

— На пляж! На пляж! — подал голос Парамон.

— Мы немного попозже, — ответила Симона.

— Нада… эта, мы попозже… — поддакнул Толик.

Маша спрятала улыбку и потащила Павла в сторону моря.

Солнышко уже пригревало. Как приятно упасть на топчан с мягким, удобным матрасом и поворачиваться с боку на бок, то подставляя тело лучам утреннего светила, то отодвигаясь в тень плетеного навеса… Ласковый ветерок треплет волосы и овевает кожу. В легкой дымке тают в море далекие древние острова. Можно смотреть вдаль, можно слушать мерный шум прибоя, можно просто бездумно дремать…

Очнувшись от дремы, Павел неслышно поднялся и глянул на Машин лежак. Жена мирно посапывала, уронив недоеденное яблоко на махровую простыню. Тень от плетеного грибка полностью укрывала ее от иноземного светила. Он медленно встал, вперевалочку прошел несколько метров по берегу и вошел в прохладную морскую воду.

Маша проследила, как Павел покинул лежбище и скрылся в воде. Та-а-ак, ласты, маска, трубка… Она отбежала подальше вдоль линии прибоя и с размаху плюхнулась в прозрачный рассол, распугивая разноцветных рыбок…

Павел наметил край рифа для ориентира и, вдохнув побольше воздуха, нырнул. Пошевеливая на глубине ластами, он вдруг увидел перед собой пловчиху. Она плыла в его сторону. Вот она уже совсем близко. Неужели Маша? Ничего себе, вздремнула, плутовка!

— Бур-быр-брлмбым… — только и смог пробулькать он, глядя на плутовкину попку, быстро уходящую вверх.

Маша поднялась на поверхность, вдохнула порцию воздуха и снова нырнула, разминувшись с Павлом на встречных курсах. Нырять снова Павел не спешил, наблюдая за тем, как его нереида вращается в воде, ловко управляясь руками, соблазнительно извиваясь, сгибает ноги в коленях, разводит их и застывает в неподвижности. Затем, обнажив грудь, медленно проплывает в зеленоватой глубине и замирает в зовущей позе. Дав зрителю вволю насладиться, она приводит себя в порядок и выныривает метрах в пяти от него, жестом приглашая повторить фантастический танец — с возможными вариациями.

Павел принял игру с восторгом, проникаясь нешуточным азартом. Он многозначительно покивал головой и, набрав побольше воздуха, погрузился поглубже. Не долго думая, стащил с себя плавки и начал изображать танец с саблями… точнее, с одной, а еще точнее — с одним восточным, изящно изогнутым клинком. Упражнений с холодным оружием Павел не изучал, поэтому просто с воодушевлением потрясал воинственно распрямившимся клинком, выпуская множество пузырей и давясь от смеха. Маша, подсвеченная слепящей солнечной окантовкой, зависла у самой поверхности воды. Ее темно-синие ласты медленно шевелились, Павел не мог этого видеть, но она явно улыбалась, а ее грудки, выпущенные на волю, задорно расходились и сходились в воде. Самое же горячее внимание Павла привлекал его любимый треугольничек между тесно сведенными бедрами. Но вот морская нимфа хулигански приспустила трусики и стала дразнить его уже темненьким треугольничком — на фоне снежно-белой кожи. Голова у него пошла кругом, воздух в легких заканчивался. И тут он краем глаза заприметил аж три прогулочных катера с прозрачными днищами и одного обалделого аквалангиста. Задыхаясь и не попадая ногами в плавки, он суматошно ринулся к поверхности.

Выходя из воды, Маша хохотала как сумасшедшая. Павел мялся по грудь в волнах, почтя за единственно разумное покивать головой в ответ на шумное восхищение туристов, высыпавших на палубы своих катеров. Они восторженно хлопали в ладоши, радуясь нечаянному представлению. Похоже, овации были искренними. Павел, приободрившись, отвесил легкий поклон в сторону зрителей.

— Машка, ты забыла про мое второе «я»… — укорил нимфу Павел, валясь на лежак спиной кверху.

— Я почти забыла вас обоих, — хихикнула мокрая нереида, растирая бенефицианта махровым полотенцем.

— Я извиняюсь, — послышался глубокий баритон, и Машин лежак накрыла тень. — Вы, случаем, не Маша?

— Генка!!! — взвизгнула та и бросилась на грудь к обладателю глубокого баритона.

Павел поднял голову. Облаченный в оранжево-зеленый полиуретан аквалангист облапил Машу и расцеловал в обе щеки. Что за новое представление?

— Это Гена, а это Паша, мой муж! — представила их друг другу Маша. Лицо ее светилось неподдельной радостью. — Мы с Генчиком в одной группе учились на филфаке! А где Мила?

— С Милой мы в разводе, — ответил Гена, переводя взгляд с Машиного сияющего лица на песок под ногами.

— А… А… а ты что тут делаешь?

— Работаю. Курсы подводного плавания, в общем, дайвер по найму. А вы, я так понял, отдыхать приехали? — спросил Геннадий, присаживаясь на краешек Машиного лежака.

Павел внутренне напрягся. Надо же, как этот… дайвер по-хозяйски уселся возле его жены! Со своей, стало быть, в разводе…

— Ага, отдыхать, — звенела радостью в голосе его супруга. — Ну а ты рассказывай давай, мне все-все жутко интересно!

— Ну… если Павел не против… — Дайвер повернул к нему голову. — Я приглашаю вас в рыбный ресторанчик. Это здесь, рядом.

Павел молча набычился. Видимо, это должно было означать, что он не против.

Марио, официант, провел их в зал, уточняя на ходу, куда их проводить — ту сан или щедоу. Супруги выбрали тенечек, солнце уже успело изрядно надоесть. Предупредительный Марио пододвинул стул для Маши и, заметив, что она поеживается от кондиционера, предложил развернуть струю холодного воздуха в сторону.

— Ес, реверс плиз, — кивнула Маша, улыбаясь Геннадию. Поймав ее взгляд, Павел почувствовал легкий укол ревности. Мысли его непреднамеренно устремились в осознание природы женской сущности. Почему-то в сознании его всплыла чуть смущенная улыбка Симоны, когда они расходились сегодня после завтрака.

А Маша тем временем, не глядя на мужа, словно и нет его тут, продолжала щебетать. Потом вступал собеседник, а она смотрела ему в глаза, быстро облизывая нетерпеливым язычком пересыхающие губы.

О чем это они так увлеченно болтают? Павел заставил себя прислушаться. Говорили о прошлом. Эти бесконечные «а помнишь?», «а представляешь?» — ну и глупые у обоих рожи! А улыбки какие блаженные… Да этот Гена-дайвер никакой ей не простой однокурсник! Их отношения явно не были раньше только приятельскими, это совершенно точно. На приятелей так не смотрят, вот с таким вот ласковым прищуром! И почему, может ему кто-нибудь сказать, почему он, Павел, должен слушать сейчас всю эту белиберду? Полуобнаженная соблазнительница проплыла перед его глазами в зеленой морской глубине.

— Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой… — неожиданно для себя саркастически вставил Павел реплику, прозвучавшую в этот момент хамовато.

— А собственно… что… такого? — недоуменно поинтересовался Геннадий, уловив в интонации Павла плохо скрываемую неприязнь. Этот идиотский, как показалось Павлу, вопрос еще больше возмутил его. Он еще спрашивает! Мало того, что он, законный муж, обязан созерцать наслаждение своей супруги всеми этими сомнительными воспоминаниями юности, так какой-то кретин вздумал его учить!

Треугольничек в зыбком солнечном обрамлении поплыл у Павла перед глазами. Наливаясь тестостероном, он молча двинул рукой и столкнул на Геннадия широкогорлую банку с каким-то египетским соусом. Дайвер растерянно уставился на Павла и начал медленно подниматься. В его глазах разгорался злобный огонек. Павел ответно напрягся и, не отводя глаз в сторону, встал, пронзая Геннадия взглядом.

— Мальчики… — Ошалевшая Маша молитвенно сложила перед собой ладони.

— Ну и дальше что? — процедил Геннадий, отворачивая горло соседней бутылочке с соусом и хлюпая содержимым Павлу на грудь.

— Ну хватит же, вы что, с ума сошли?! — в отчаянии воскликнула Маша, быстро схватила третий сосуд с заморской приправой и широкой струей плеснула по физиономиям обоих распетушившихся мужиков. — Пацаны!

Реакция «пацанов» оказалась совершенно неожиданной. Оба взвыли — дайвер пронзительным баритоном, Павел резким тенором — и отпрыгнули в разные стороны.

— Д-да в-вы оба чокнутые… — прошипел Геннадий и бросился вон из ресторана.

— Г-господи, что за д-дрянь?! — просипел Павел и, не успела Маша сообразить, что он имеет в виду под дрянью, на ходу сшибая стулья, ринулся туда, где стоял официант. По быстроте и мгновенному взаимопониманию между Марио и мужем Маша поняла, что произошло нечто неординарное и что «дрянь» — это не Геннадий.

— Марио! Голубчик! Перец! ЭТО ПЕРЕЦ! Где тут вода? Скорее! Жжет, мочи нет!

Удивительно, что Марио, знавший по-русски лишь «добри ден» и «прихотите сафтра», сейчас все понял и, подхватив Павла под руку, увлек его на кухню.

Через несколько минут Павел, продолжая морщиться, вернулся к столу. Глаза его были красными, как у кролика, но он уже мог ими смотреть. Он встретился глазами с Машей и с удовлетворением отметил, что ее лицо выражает тревогу. Не успел он примериться, как ему вести себя дальше, рядом с ними раздался знакомый рокочущий смех:

— Ха-ха-ха-а… — и готовящуюся к разыгрыванию мизансцену «ревнивый муж в ожидании раскаяния жены» сменила другая — «спасительное появление друзей». Все ближайшее пространство заполнил своим присутствием Толик в сопровождении Симоны и Парамона.

— Паша, ну ты силен! — пророкотал Толик, и стало понятно, что троица была свидетелями происшедшего.

— Добрый день, — нейтрально-приветливо поздоровалась Симона.

— Здравствуйте! — сказал Парамон, получая поцелуй в румяную щечку и взбираясь к Маше на колени. — А вы во что играли?

— Мы тут… это взрослая игра. Расскажи мне, где ты был сегодня?

Парамон начал взахлеб делиться с Машей впечатлениями, она кивала в ответ, даже вставляла свои замечания, но в голове ее не умещалось, как это Павел, ее Павел…

— Так чего этому водолазу было надо от вас? — по-деловому осведомился Толик, включая под свою негласную опеку новых знакомых.

— Как вам тут развлекается? — задала тут же встречный вопрос Маша и ему, не желая заострять внимание на конфликте.

— Ну… мы тут еще развернемся! — принял указанное ему направление мыслей Толик, одной рукой уже водя по меню, другой подзывая к столику официанта.

Марио, подскочив, вышколенно сгреб скатерть вместе с приборами и лужами соуса и унес за стойку. Навстречу ему уже летел другой официант с новой скатеркой и сервировочным столиком. Пара секунд — и уже ничто не напоминало об инциденте.

— Омар, здорово! — поприветствовал официанта Толик. — Прошу любить и жаловать — Симона. — Он сделал широкий жест в сторону спутницы. — Самая красивая девушка на побережье.

Омар блеснул зубами в согласной улыбке, кивнул и занялся сервировкой.

— Если бы захотела, произвела бы здесь полный фурор, — продолжил Толик в сторону Павла. — Из Наоме попрут бедуины на верблюдах, из Шарм-эль-Шейха прикатят местные князьки — достаточно им один раз посмотреть на эту замечательную девушку! Стриптизерши могут отдыхать! — вдохновенно разошелся непрошеный импресарио и тут же притушил свой пафос: — Ну… типа… им с Симоной не тягаться… В общем… ну ладно. — Смекнув, что опрометчиво размахнулся в своих простодушных фантазиях, Толик с легкой опаской покосился на Симону. Та покрылась легким румянцем, но, в свою очередь взглянув на добродушно-растерянную физиономию Толика, решила не искать в его крамольных речах ничего для себя обидного и предпочла принять во внимание лишь первую часть комплимента. Дипломатично отвернувшись, она нагнулась поднять с полу сандалик Парамона, который тот уронил, взбираясь на Машины колени.

Значительно же большее впечатление слова Толика, а точнее, одно слово — «стриптизерша» произвели на Павла.

Он живо представил себе Симону на возвышении посреди бара. Жадные и почти материальные взгляды восточных мужчин, ласкающих ее тело изощренными, неземными ласками. Хромированный металлический столб, вокруг которого Симона с кошачьей грацией крутится, обливая потоками соблазна горячие арабские головы. Желание обладать брызжет из масленых глаз. Мужские руки не находят себе места, суетятся под столом, дрожат и выхватывают бумажники, трепетно засовывают крупные купюры за тонкую ткань стильного белья, символично прикрывающего женское тело. Сладострастные вздохи, прерывистое дыхание, взгляды скользят по бархатной коже живота и сногсшибательным ягодицам. На какой-то миг Павел забылся.

Маша потихоньку успокаивалась, глядя на Павла. Тот погрузился в задумчивость, значит, раскаивается в содеянном. Вот и славно. Пусть охладит свой пыл. Зато ее собственные мысли начали путаться в голове. Неожиданно и напористо нахлынули воспоминания. Она что-то невпопад отвечала мальчугану, продолжавшему рассказывать ей о своих морских впечатлениях, мыслями же нырнула так глубоко, что лицо ее, как и лицо ее супруга, приобрело некоторую отрешенность.

На третьем курсе вся их группа ездила на практику в поселок со смешным названием Негритятьково. Вечером к ним в девчоночью палатку пришли ребята. Среди них был и Гена. Маша устроилась в темном углу и никого из ребят своим вниманием особенно не выделяла. Звучала гитара, кто-то пел. Генка под шумок отщипывал кусочки светящегося гриба и бросал их в девчонок, но так, чтобы никто не заметил, откуда грибочки. Маша сразу вычислила Генку и, собирая кусочки разбросанного гриба, метко отстреливалась, посылая снаряд навесом с рикошетом от потолка. Всем было очень весело, а Маше и подавно. Она с удовлетворением отмечала, что снаряды ложатся очень кучно и «кто с мечом пришел», тот от «меча» сейчас и схлопочет. Когда гитара умолкла, народ стал потихоньку выползать из палатки, исчезая в неизвестном направлении. Руководитель группы доцент Пименов долго трещал ветками в ближних кустах — то ли в поисках места уединения по неотложной надобности, то ли из чувства долга: вовремя собрать всех своих подопечных и уложить их спать.

— Отец Пимен завтра будет как вареный рак… — усмехнулся Гена из темноты.

Послышался шорох, и Маша почувствовала, как теплая рука коснулась ее бедра. Она замерла, не в силах пошевелиться. В голове зашумело, как после глотка шампанского на выпускном вечере. Гена отдернул руку и примолк.

— Пошли на звезды посмотрим? — хрипло произнес он не своим голосом.

— Пошли, — тихо ответила ему Маша и выбралась вслед за ним из палатки.

Они двинулись в сумраке почти без дороги. Гена сначала поглядывал назад, потом взял Машу за руку и вывел ее на берег реки. Здесь в обрамлении кустов торчал старый плоский пенек. Маша села и посмотрела на Гену. Он, задрав голову, с пристальным вниманием изучал звездное скопление на темном небе. Геннадий давно нравился Маше. Но сейчас она совершенно не представляла, как вести себя дальше. Она тоже задрала голову и стала изучать Большую Медведицу, распростершую над ними свой ковш.

— Гена, а смотри, вон созвездие Лебедя, — нашла наконец Маша верную мысль.

— Где? — спросил Гена, усаживаясь рядом с ней.

— А-аа-а, вот Стрелец, — шепотом продолжила она, чувствуя его руку на своем плече. Потом она щекой ощутила робкий поцелуй и жаркое Генино дыхание. И сразу же кто-то огромный и очень добрый подхватил ее на руки и понес, покачивая, как ребенка. Маша закрыла глаза и в пьянящей беспомощности прижалась к широкой и теплой груди. Чуть дальше по берегу трава была скошена и уложена в стожок. Сено приятно пахло. Маше ни о чем не хотелось думать, ей хотелось тихонько смеяться и легко отвечать на робкие неумелые поцелуи. Протрещал кустами, совсем рядом, доцент Пименов. Парочка слилась со стожком, и, когда шаги стихли, Маша сама поцеловала Гену. Ей было совсем не страшно, а даже наоборот. Гена постелил штормовку на сено, и они улеглись на спины, прижавшись друг к другу, не отрывая глаз от спасительных звезд. В этот момент Маша почему-то подумала, что звезды — это прогрессивное будущее всего человечества.

— Маш, а почему, как ты думаешь, эта деревня называется Негритятьково?

— Наверное, потому, что раньше в ней жил добрый старый тятька, и была у него большая семья, и любил он рассказывать своим домочадцам разные интересные истории по вечерам, при свете лучины. А они слушали, удивлялись и говорили: «Да ну, тятя!» А когда тятька совсем уж начинал завираться, они смеялись: «Не говори так, тятя! Что же ты такое мелешь?!» Так и пошло: «Не гри, тятька!»… Негритятьково!

— Да уж… и не говори, Маша! — добавил Гена. — Теперь Негритятьково надо переименовать в Негримашково.

Они оглушительно расхохотались. Генина рука робко проникла под Машин свитер и замерла там. Сердце ее стучало громко и отчетливо, отдаваясь в висках. Краешком сознания она даже испугалась, не услышит ли доцент Пименов этого стука. Крикнула ночная птица. Рука Гены подвинулась ниже, Маша мягко убрала ее и потянула свитер вниз. Гена поцеловал Машу в губы и положил руку на ее грудь. Мысли вспорхнули, как испуганные птицы. Рука Гены начала путешествие по ее телу. Маша пребывала в странном состоянии вне времени, вне пространства. Только жаркие волны прокатывали ото лба до коленок. Невыразимо прекрасные ощущения поглотили ее целиком. Генина рука, не встречая сопротивления, постепенно спустилась ниже и уперлась в резинку трусиков. Пальцы запинаясь двинулись дальше, и Маша тихонько простонала. Ее ощущения разделились. Сладостно ныла грудь, трепетали влажные губы, и что-то новое, острое разгоралось внизу живота с ошеломляющей силой. Она обхватила руками Гену, сжимая его и дрожа. Восторг заполнил все ее существо. Ощущения слились в мощный острый жгут и взорвались, рассыпаясь искрами в глазах. Неожиданная судорога сотрясла Машу до самых кончиков волос, она тоненько вскрикнула и, содрогаясь всем телом, зашептала:

— Милый, мой милый, милый, милый…

Когда дрожь утихла, Маша посмотрела на Гену. Ей так много хотелось ему сказать, но подходящих слов не находилось, и она смотрела и смотрела в его глаза, в его лицо, почти неразличимое в ночи, обрамленное звездным небом… В деревне залаяла собака, кто-то неразборчиво гаркнул на пса, и лай утих. С реки повеяло прохладой. Маше стало зябко, чувственный жар спал, и осталась только сладкая истома. Гена неловко заворочался, и Маша почувствовала его напряженный член под тканью брюк. Теплое, нежное чувство безграничной признательности заполнило ее, и она тронула это место рукой. Гена подался к Машиным пальцам и замер, откинув голову на сено. Ей очень захотелось доставить Гене такое же удовольствие, которое она только что испытала сама. Расстегнув пуговицы брюк, она вынула тугой мальчишечий член на волю и нежно погладила. Жар снова вспыхнул, постепенно в ней проснулся древний инстинкт, и она, повинуясь его голосу, начала неловкую и трепетную игру, увлекаясь все больше и больше. Гена часто дышал и выгибался всем телом, каждой частичкой своей мужской сущности отдаваясь Машиным рукам. Наконец он сдавленно ахнул и стал изливаться горячими струйками семени. Маша отдернула руки и стала тихонько целовать его губы. Дыхание его успокоилось, и он заснул…

Весь четвертый курс Маша была счастлива, пока в их группе не появилась Мила Сандлер. Гену как будто подменили. На свиданиях с Машей он тяготился, отвечал невпопад и мыслями витал где-то очень далеко. Удивительно, что ревности к Геннадию Маша почти не испытывала, возможно, потому, что, кроме взаимных ласк, между ними ничего не было, а на большее Гена и не претендовал. Милка оказалась компанейской девчонкой, ярой собственницей и скоро, забеременев от Гены, ушла в академический отпуск. Перед самым распределением они с Геной расписались…

Парамон сполз с Машиных коленей и, подобравшись к Толику, потрогал шрам на его ноге.

— Маша, вот это память о горячей точке! А у тебя тоже есть память о горячей точке? — Мальчик погладил ладошками Машины ноги в ямочках. Она зарделась и подобрала ноги под себя.

— Парамон! — одернула сына Симона. Мальчик недоуменно отпрянул и через секунду прильнул к широкой груди Толика.

— Во мужичина будет! — облапил его великан. — Все девушки с ног попадают, дайте нам только подрасти… — И он могучей рукой потрепал Парамона по непокорным вихрам на затылке. Мальчуган болтал уже о чем-то другом.

Когда с едой было покончено и общий разговор худо-бедно, маневрируя на опасных участках, прибился к спасительному берегу «как же тут вкусно кормят», решено было прогуляться.

На выходе из ресторана их встретила стайка хорошеньких девушек.

— Чао! — зажигательно промурлыкала Павлу одна из них.

— Буено джорно! — мгновенно включил он свои познания в итальянском, дивясь своей сообразительности.

— Аста маньяна! — уверенно встряла Маша в начавшийся было игривый диалог и, не взяв, как обычно, Павла под руку, пошла вперед. За ней последовали остальные. Павел оказался в цепочке замыкающим.

— А что я такого сказал? — удивился он Машиной неожиданной ершистости.

— Эта итальянка с тобой попрощалась, — пояснила ему Симона, — а ты зачем-то с ней поздоровался.

— Учитывая, чем эти… э-э-э… молодые… леди зарабатывают здесь на жизнь, получилось весьма… — добавила Маша и замолчала, не продолжая своей мысли.

— А-а-а-а-а… — наконец дошло до Павла. — Так эти дамочки что? Легкого поведения?!

— Очень даже… легкого! Их только тебе и не хватало… — почему-то брякнула Маша. И тут же поняла, что сказала лишнее. Но уж такая витала между всеми напряженность, что нужно ей было ударить в какую-то неожиданную точку, чтобы произошел разряд. Как шаровая молния ударяет в первый попавшийся предмет.

— А я чё? Я ничё! — принимая укор в свой адрес, почему-то запоздало начал оправдываться Толик и заглянул в глаза Симоне. — Парамон! — подхватил он на руки мальчишку. — Правда же, мы ничё? — упрятал он на пузе пацана свою улыбающуюся физиономию. Парамон заливисто захохотал, ухватившись за Толиковы уши. Симона аккуратно прихватила Толика под локоть и придала его движению траекторию в сторону корпуса.

Обе пары, не сговариваясь, разошлись каждая в свою сторону.

— До свидания! — замахал супругам руками Парамон, уже сидя у Толика на плечах.

— До свидания! — улыбнулась ребенку Маша и тут же вернула лицу прежнее выражение. Определить его Павел затруднился. Такая же — и не такая. Или это он так обидел ее, накинувшись на дайвера? А сколько можно было слушать это тупое щебетание и чувствовать себя третьим лишним?

Не успел он додумать свои оправдательные мысли, как на дорожке показалась гид Елена. Она издалека помахала им своей записной книжкой.

— Маша, Павел, вас отмечать? Вы едете в Наоме?

Павел отвел глаза в сторону, дожидаясь Машиной реакции. Та, в свою очередь, посмотрела на мужа, но, не встретив глазами его глаза, выжидательно промолчала. Не услышав ответа Павла и через несколько секунд, она совсем смешалась и, тщательно скрывая вдруг нахлынувшую обиду, согласно кивнула головой. Павел, краем глаза следя за женой и видя ее отчужденное лицо, ощутил неприятный толчок ревности, окативший желчной волной его сердце. И, сам поражаясь тому, что говорит, — они ведь еще вчера планировали с Машей эту поездку! — деланно безразличным тоном ответил Елене:

— Я… пожалуй, останусь.

Маша растерялась, в глазах у нее защипало. Глубоко вздохнув, она встала и пошла вдоль каскада искусственных водопадов. Павел вскинулся было вслед за ней, но остановился, искательно обвел глазами присутствующих и медленно пошел по аллее, параллельной той, по которой шла Маша. Борясь попеременно с толчками в области сердца и в области печени, на парапете ограждения он заметил смуглую парочку. Они поднялись и медленно двинулись вперед. Павел проследил за ними взглядом и снова стал смотреть на удалявшуюся впереди Машу. Внезапно он заметил на парапете ключи с брелоком — по-видимому, забытые парочкой, явно от номера отеля. Он ускорил шаг.

— Хей, мен, искюзь…ми! — старательно выговорил Павел, поднимая ключи над головой. — Ю лост ер киз! Тейк ит, мен! Хей…

Смуглый мужик медленно обернулся. На его лице расплылась улыбка понимания, переходящая в благодарность. Он припустил обратно, принял из рук Павла ключи и радостно покивал головой:

— Сенк ю вери мач! Ю вери джентл!

— Камон… но тенкс, озе тайм, ту тейк кэри оф онсэлф… (Да ладно… другой раз сам себя не забудь…) — хмыкнул Павел.

Мужик повращал глазами и, не найдя что ответить, побежал догонять свою даму.

Павел поискал глазами Машу, но увидел, что аллея пуста…

Проклиная себя за дурацкий заскок, Павел рванул к автомобильной стоянке, но, прибежав туда, увидел лишь хвост удалявшегося автобуса. Такси! Как назло, вокруг ни одной машины.

Вдруг из подземного гаража плавно выкатил солидный «бентли» и подрулил ко входу в отель. Из машины вышел смуглый брюнет и поднес к уху трубку сотового телефона.

— Ес, мэм, ай вэйт, мэм… райт нау!

Сквозь стеклянные двери просматривался весь холл отеля. У стойки за стеклом появилась светского вида дама и направилась к выходу. Створки входа автоматически распахнулись, дама подошла к автомобилю, водитель предупредительно открыл дверцу. Дама, приготовившись скользнуть на заднее сиденье, беглым взглядом окинула фигуру Павла и неожиданно спросила:

— Вы русский?

— Вроде того, — скованно ответил Павел, так и не привыкший к этой западной раскрепощенности.

— Вам в город? Могу подбросить.

— А почему бы и нет? Меня зовут Павел, будем знакомы. — Он протянул руку и ощутил уверенное рукопожатие.

— Людмила. Можно Мила, — представилась дама, вызывая в сознании Павла неясные ассоциации.

Пока автомобиль неспешно катил по направлению к городу, они разговорились. Да, вот уже несколько лет Людмила не живет в России, у нее во Франции свой бизнес. Да, был у нее муж. Геннадий.

— Что? На одном факультете с вашей Машей? А вы что, женаты на той самой Маше? Ну и дела. А это ведь я увела у нее Гену. Господи! Как давно это было. А вы собственник, Павел — «с моей Машей», «моя Маша», — где она, кстати?

— Э-э-э… мы с ней нечаянно разминулись… — соврал Павел, не желая обсуждать взаимоотношения с женой с этой приятной, но все же посторонней женщиной.

— Чем занимаетесь в России? — по-деловому спросила Мила, догадавшись сменить тему.

— Буровым оборудованием, а вы?

— Туристический бизнес, практически по всему миру, экстрим. В общем, все, что только можно придумать, на что способна фантазия человека. Незаурядного человека… — Мила выразительно посмотрела на Павла и улыбнулась.

— А свадьбу — можете? — вдруг осенила его фантастическая идея.

— Хм… свадьбу? Могу. Вы, наверное, хотите что-либо из ряда вон выходящее?

— Еще не знаю, но я все хорошенько обдумаю, я обязательно… Видимо, сам Бог послал мне вас, уважаемая Мила! Э-э… я бы попросил вас вот о чем…

И Павел, понизив голос, стал сбивчиво объяснять собеседнице свою задумку. Мила понимающе кивала, в ее глазах отразился азарт настоящего русского человека — увлеченного, внезапного в проявлении чувств, живущего сердцем и оттого теряющего разум.

Развернувшись всем корпусом к Павлу, она внимательно слушала его сбивчивую речь. Излагая просьбу, Павел и предположить не мог, о чем сейчас думает его соседка. А Мила думала о нем — о сидящем рядом с ней попутчике, о своем наметившемся клиенте: «Господи! Какой идиот! Боже мой, какой же он МИЛЫЙ идиот…»

Ее расчетливая часть, помогавшая выжить и остаться на плаву, в то время как другие ломались и опускались на дно, давно истончилась, поблекла, но совсем не пропала… Идея, которую ей сейчас излагали, поразила ее. А более всего ее поразил тот, кому она пришла в голову, — такой непохожий на тех, кто окружал ее в последнее время. Да и раньше. А вот этот случайно встретившийся ей мужчина затронул тайную частицу ее души, давно и тщательно спрятанную, уложенную на самое донышко сердца, так что она и сама почти забыла о ее существовании. Она уже и думать не думала, что кто-то сможет так ее растревожить.

И невдомек ей было понять, что только сейчас, именно сейчас, после той школы выживания, которую выпало ей пройти, она оказалась готовой понять такого вот человека — простого и открытого. Про таких говорят — настоящий. То есть такой, который не прячется за придуманной самому себе ролью и не старается выглядеть каким-то особенно значительным. Она боялась признаться самой себе, что подспудно всю свою жизнь ждала именно такого. Ждала, да уже перестала…

— Павел, — вдруг остановила его Мила, в какой-то момент потеряв нить его рассуждений. — Почему же мы… не были знакомы с вами раньше? Вы ведь ухаживали за Машей, почему я вас не помню?

— Ну… не всех же помнить, — сбился с мысли Павел, обескураженный вопросом не по теме своего вдохновения.

Мила сидела, потрясенная тем, насколько сильно всколыхнул ее сейчас этот насквозь русский совок, что он сделал, не подозревая о том, с ее стабильной жизнью, такой полной и насыщенной, но тем не менее зияющей брешью в районе сердца. Она вдруг остро почувствовала, чего именно ей не хватало. Искренности, незамутненности, незахватанности человеческих чувств. Почти все, с кем ей приходилось иметь дело, расчетливо подлаживались под ее властный характер, ожидая для себя в ответ известной выгоды. В этих меркантильных отношениях пропадала всякая трепетность и искренность, оставляя в душе пустоту. Или вот Генка! Куда девались его простота и открытость? Куда исчезла его крепенькая, деревенская жадность до ее, Милкиного, тела, до ее души, жадность, которая кружила ей голову и забрасывала в мир чистых и смелых грез. Молодые, сильные тела — «тушки», в изобилии доступные ей теперь, только на миг поднимали в ее душе бурю восторга, оставляя после себя пустыню и беспросветную тоску. Все ее страсти, в которые она истерично бросалась, как в омут, изматывали до отупения, но ничего после себя не оставляли. И вот сейчас рядом с ней сидит мужик — немолодой, не ее, чужой мужик, сдвинувшийся на том, чтобы чем-то поразить какую-то «свою» Машу. Впрочем, не какую-то, а ту самую, от которой увела она Генку — для которого она не стала «своей» и который не стал «своим» для нее. Как же могло все так обернуться? Ведь начиналось-то совсем не так. Где случился этот сбой?

«Х-ха… А вот надо еще проверить, каков он на самом деле, этот простой и хороший, этот… свадебный одержимый!» — спасительно-коварно попыталась она вернуть себя в ставшую привычной колею.

— A-а… когда вы познакомились с Марией?

— Э-э-э… — снова сбился с мысли Павел, — после распределения. Мы встретились в районо. Меня распределили в ту же школу, что и Машу, я преподавал географию. А что?

— Нет, ничего. — Мила взяла руку Павла и легонько сжала ее.

— А потом мы могли бы устроить костюмированный вечер, — как ни в чем не бывало продолжил Павел, не ощущая никакого дискомфорта от такого поворота событий. — Предположим, я куплю Маше какую-нибудь вещицу на местном базаре, ну, например… — Павел машинально отвечал на поглаживания соседки и даже в забытьи легонько чмокнул тыльную сторону ее ладони. — Ну, например, чадру!

— Паранджу, — мягко поправила его Мила. — А вы ужасный собственник!

— Точно! Спасибо, Мила, это будет очень здорово! Конечно, паранджу! — Павел на этот раз пылко поцеловал Людмилину руку, выражая этим глубокую признательность за сочувствие и понимание.

Автомобиль тем временем подкатил к заведению со скромной вывеской «Честер». Предупредительный водитель, которого всю дорогу не было видно за тонированной перегородкой, открыл перед Милой дверь. Она вышла из машины, приглашая Павла следовать за собой, словно это было предусмотрено каким-то неведомым протоколом.

Они вошли в небольшой зал и сразу же были встречены любезным распорядителем. Мила вполуха выслушала его уверения в удовольствии видеть их здесь. Павел рассеянно озирался, не сразу вникнув в то, что происходит. Зачем он здесь? Он шел за Машей. Он хотел догнать экскурсию. Но сейчас он почему-то сидит в отдельном уютном кабинете вместе с чужой, но такой обаятельной женщиной, в дурмане исходящего от нее незнакомого и волнующего аромата…

…и ест что-то очень вкусное из предусмотрительно пододвинутого ею блюда.

— Представляю, как Маша будет хохотать, — услышал он себя, сытого и довольного, запивая еду вином из бокала. — Наденет и выйдет, все просто попадают! Маша в парандже!

— А если она обидится? — резонно охладила его Мила, подливая вина в бокал.

— Маша?! Да никогда в жизни! Она же… она же умница у меня, вы ее плохо знаете! Хоть и учились вместе… но дело не в том…

— Хм, умница? Но Гену-то я у нее увела! — не очень к месту напомнила Мила.

— Гену? А… спасибо вам, Мила! Ха-ха-ха! Вот за Гену вам отдельное преогромнейшее спасибо! — Павел схватил Людмилину руку и искренне ее поцеловал.

А Мила вдруг представила себя в огромной кухне, в том далеком прошлом, в невообразимо далекой России, в наполненной незабываемым запахом коммуналке, и в глазах ее защипало, сердце разнежилось и размягчилось.

«Господи! Что со мной? Ведь мы уже это проходили. Все пустое! Неправда!» Воспоминания детства, вязкие и медовые, липкие и острые, кислые и колючие, поплыли в ее сознании одно за другим. Господи! Как же она соскучилась по всей этой идиотской общности душ, квадратных метров, любви и ненависти. По сдавленным стонам, таинственным и сладким, доносящимся из-за соседской стенки, в которую ударялась спинка кровати молодоженов, а они с Генкой безудержно дурели в ответ, бухая спинкой своей горячей кроватки. Как орали там, за стеной. Как они орали, сплетясь, захлебываясь счастьем и своим святым правом — орать в такой момент! Как орали на них из-за хлипких стеночек соседи! Какая плохо скрытая зависть рвалась из этих ночных голосов и странное, глубокое удовлетворение, что именно так все и должно быть, именно так, а не иначе. Ведь никто и никогда не ломился в двери, чтобы прекратить ночные дикие молодые концерты, а утром улыбались, только улыбались… Эта любовь по-русски, на грани помешательства и пожизненной беременности, эта безумная, полузадушенная, рвущая душу страсть — вот чего здесь нет, чего уже здесь нет или не было никогда. А потому и люди, рожденные там, в той России, стране наглухо запечатанных чувств, зачатые в условиях дикой нескладности жизни, чудовищной смеси ослепительных чувств и бытовой страшной скученности, отличаются совершенно противоречивыми свойствами — бесшабашностью в любви, нерасчетливостью в страсти и безграничным отчаянием, на грани самоубийства, когда уходит любовь. Наверное, она сама сейчас приблизилась к этой грани…

Через несколько секунд Мила не помня себя стиснула в объятиях болтающего про паранджу Павла — и кто знает, что в этих объятиях было: нахлынувшая страсть, боль отчаяния или душевный порыв? Павел в совершеннейшем ступоре ответил на ее бесцеремонно-жадный поцелуй.

В его голове звенела отчаянная пустота. Рот его был запечатан требовательными женскими губами, а его мужская сущность быстро и предательски твердела. Мила целовала его с отчаянием и непонятной ему отрешенностью. Почти мгновенно на него обрушился сильнейший немилосердный оргазм, скрутивший его тело в бублик, сотрясающий и стирающий жалкие остатки разума и самоконтроля. Из последних сил он отстранил от себя Милу. Ее глаза были закрыты, лицо застыло в страдальческом выражении.

Павел оторопело смотрел на нее, медленно приходя в себя. «Вот это да! Вот это вулкан! Откуда такая звериная страсть?» Но внезапно ему стало по-настоящему жалко ее. Он вдруг понял про нее все! То, что она сознательно променяла так и не изведанную ею прелесть бесконечного познавания одного, родного человека на расчетливо-продажную телесную молодость, на вещное благополучие и обеспеченность. И эти годы потерянной нежности теперь не вернуть, и потому эта бедная богатая женщина сейчас так непоправимо несчастна.

Тут ему стало неуместно смешно. А ведь она в своем репертуаре! Отбивает у Маши возлюбленного. Но теперь этот номер у нее не пройдет. Он улыбнулся своим мыслям. Мила поняла его по-своему.

— Вы передумали, Павел? — спросила она как ни в чем не бывало. Лицо ее перестало быть несчастным, по нему блуждала обворожительная улыбка.

— Нет, я… даже наоборот. Я хочу, чтобы именно вы устроили нам с Машей свадьбу, потому что… потому что вы сможете сделать все как надо, — нашел наконец Павел верные слова. Он вдруг понял, что готов относиться к этой непредсказуемой женщине как старший брат — к непутевой, распущенной сестренке. Как человек — к человеку в крайнем душевном кризисе, заигравшемуся с жизнью, забывшему, что она коротка. Коротка не в смысле непродолжительности времени, отведенного для наслаждений, а в смысле наличия способности ощущать ее, жизни, вкус, когда самое лучшее смешивается с другим самым лучшим, и в этой чудовищной каше легко потерять вкус вообще и глубину простых человеческих отношений в частности. Мила несмело погладила руку Павла, на что он ответил ей теплым, крепким, понимающим, братским пожатием.

— Пожалуй, вы уделили мне слишком много времени. Пора и честь знать. Спасибо за угощение, — поднялся Павел, не выдавая лицом дискомфорта в одежде. Мила молча кивнула, прощаясь. Уже поворачиваясь уходить, боковым зрением Павел увидел, что она взяла со стола бокал и сделала несколько больших глотков.

Павел быстро поймал такси и вернулся в отель. Приняв душ, он растерся махровым полотенцем, лег и незаметно уснул, остатками сознания чувствуя облегчение от того, что Маши еще нет. Как же он любит ее — свою единственную, самую милую и желанную…

…Маша, обойдя аллею по кругу, не выдержала и оглянулась. Павла нигде не было. Водитель автобуса посигналил, и гид Елена, высунувшись из дверей, помахала ей рукой. Маша подбежала к автобусу.

— Позвольте поухаживать? — раздался над ней голос Геннадия. Маша почти с благодарностью оперлась на протянутую им руку и прошла в салон. Однокашник как ни в чем не бывало принялся рассказывать, как хорошо под водой и сколь много она упускает, не обращаясь к его услугам. Можно даже со скидкой… Маша рассеянно слушала рекламные речи дайвера и с тоской вспоминала Генку — давнего и совсем другого… Расспросить его или сам расскажет, почему он тут осел?

В Наоме все разбрелись кто куда. Маша, увлекаемая Геной, безучастно шла по улице, застроенной суперсовременными невысокими зданиями. Сгущались сумерки.

— Давай зайдем, Маш, тряхнем стариной! — обратил Гена ее внимание на черно-белую вывеску «Динерс-клаб» и остановился. — Тут стриптиз отличный, есть на что посмотреть.

— Тряхнем, — не очень весело и скорее равнодушно согласилась Маша, додумывая про себя, что бы означало это «тряхнем стариной». Упоминание о том, что тут отличный стриптиз, проскочило мимо ее ушей.

Внутри помещения было прохладно и людно. Гена бросил несколько фраз на местном наречии, у их столика появился кальян, на столике — пара экзотических пиал с горячим каркадэ. К своему удивлению, Маша почувствовала, что ей стало интересно. Она заинтересованно ухватила чубук кальяна и тихонько потянула в себя воздух. Одинокий пузырек сиротливо булькнул внутри стеклянного сосуда.

— Дай-ка мне. — Гена уверенно завладел агрегатом и принялся глубоко втягивать в себя ароматный дым, работая легкими, как мехами. Вокруг его головы начали сгущаться ароматные тучки. Маша, снова захватив губами мундштук, на этот раз втянула дым полной грудью. Голова ее пошла кругом. В кальяне явно было что-то покрепче, чем яблочные угли для заезжих туристов.

— Ха-ха-ха… — вдруг напал на нее расслабляющий смех.

Так они попеременно потягивали ароматный дымок, попивали «Шато Брийон» и говорили о днях минувших.

— После распределения, — неожиданно начал Гена, — мы с Милкой оказались в Чебоксарах. Родилась дочь, профсоюз выделил квартиру. Работали в одной школе. Я преподавал русский и литературу, а Милка родную речь в начальных классах. Подрабатывали в вечерней школе. Денег все время не хватало. Как-то раз я сыграл в картишки в гостях у одного из родителей, на деньги по маленькой. Представь себе, выиграл. На выигрыш мы с Милкой сходили в ресторан. Ей очень понравилось. Я сыграл еще, на этот раз в другой компании. Опять повезло. Ты знаешь, Маша, как это затягивает? Понимаешь, я оказался очень везучим. Потом играл в разных местах с разными людьми, выигрывал просто феноменально!

— Ты всегда был везунчиком. — Маша пригубила из бокала «Шато».

— Дело в том, что мое везение оказалось не вечным. Однажды нарвался на гастролирующих шулеров. Ободрали они меня как липку, и сказать было нечего. Милка долго пилила меня за слепоту. За то, что не сообразил сразу, с кем играть сел. Вроде того, что ее со мной рядом не было, а она бы вовремя остановила, догадалась бы. Слово за слово, поругались мы с ней. Разозлилась она тогда сильно. Поймал я ее на слове и предложил вместе поработать, на пару, за столом! Так и пошло. Я играю, она фишку сечет и мне маячит.

— Как это? — не поняла Маша.

— Ну, карты через плечо игрока подсматривает и мне выдает, а я игру соответственно выстраиваю. Стало нам фартить, Маша, по-настоящему! Ребенка приодели, сами шмоток накупили, квартиру обставили. И пошло-поехало… — Глаза Гены приобрели мечтательное выражение. Клубы дыма из кальяна повалили гуще, он откинулся в кресле и закинул ногу на ногу. — Закатимся с Милкой в ресторан, публика таращится, завидует. От нашего стола к вашему столу, шампань рекой, розы корзинами. А как Милку обцеловывали! Веришь, даже перчатки пришлось купить, так пылко прикладывались… — Гена рассмеялся приятным воспоминаниям и продолжил: — Потом играли, конечно, не с работягами — с директором завода, с начальником ОРСа, эти всегда при деньгах были, ну и нам с Милкой перепадало. Подумали мы как-то, чего нам в Чебоксарах делать? Рванули в гастроли по всей стране. Дочка уже в первый класс пошла; так мы ее к бабке пристроили и давай с Милкой денежку грести уже по-серьезному. Мы ведь как думали, Маша: заработаем, осядем где-нибудь в тихой заводи на старости лет и начнем жить-поживать…

— Ну и что же произошло? — подала голос Маша, наклонившись к рассказчику. — Все пропало?

— В том-то и дело, что деньги как раз не пропали. Чувства пропали. Испарились, как и не было ничего. Позже осели мы в первопрестольной… Конечно, время летело как пришпоренное. Дочка закончила школу, поступила во ВГИК, там роли, мальчики, короче, вышла замуж за француза и пропала за бугром. Ну, пропала — в смысле, по любви. Мы и не думали даже, что у нее что-то настоящее прорежется. Хоть ей повезло. — Геннадий замолчал и задумался.

— А вы-то с Милой как?

— А что мы? Казалось бы, живи, чего тебе еще надо? Однако что-то не ладилось. Пока блудили на стороне, все вроде пристойно выглядело. Я все про нее знал, она, конечно, тоже догадывалась о моих похождениях. Даже один раз посчастливилось мне переспать… в общем, погуляли, — стушевался Гена, понимая, что хватил лишнего.

Маша потупилась и припала к чубуку.

— Засек я в один прекрасный день Милку с каким-то «шлакоблоком» в своей спальне. Передрались, конечно. Досталось и Милке на орехи. Ну, ты представь, захожу я в квартиру, а там… ну, ты понимаешь…

Маша торопливо закивала головой, не желая, чтобы Гена застревал в неприятных воспоминаниях.

— Дальше-то, дальше-то что было? Опять играли?

— Конечно, любовь-морковь, а игра нас держала вместе. Зачастили мы играть в пригород, с тамошними ребятами, ничего вроде ребята. Играем, работаем помаленьку, и тут сбой у нас вышел, заподозрили братки нечистую игру и давай окучивать, как да почему. Отбрехались, продули им огромные деньги, схватили такси и смываться, но не простые оказались ребятки. Разыскали нас, с утюгом пришли, за малым не погладили, пришлось все отдать, что было. На последние рванули в Париж, к дочке. Ребенок нас пожалел, пожили мы у нее. Милка пробилась в какую-то контору при ночном ресторане, а я в ремонтной мастерской подрабатывал. Потом случайно вышли на наших из турбюро. Принимали группы, размещали, тогда я и подводному плаванию обучился, сертификат инструктора получил. А Милка дальше пошла. Прибрала к рукам филиал под Парижем и сама стала русских туристов принимать. Французы ей и карты в руки. Она рада стараться, теперь свое турбюро имеет. По всему миру связи.

— Она очень богата? — уточнила Маша.

— Не донна Саммер, конечно, хе-хе, но шофер и «роллс-ройс» имеются.

— А здесь ты как оказался?

— Проиграл ее «роллс-ройс». Она меня и послала подальше. Доступ к счетам запретила. Дает две штуки в месяц, и как хочешь.

— Две тысячи долларов в месяц? — удивилась Маша.

— Да мне ее две тысячи вот где! — провел ребром ладони по горлу Геннадий. — Я же мужик… пока.

Зазвучала ритмичная музыка, и на возвышение выпорхнула стриптизерша. Она была прекрасна сверх всякой меры. Гена легонько тронул Машу за локоток, пытаясь обратить ее внимание на девушку.

— Вот это номер! — задохнулся он от восхищения. — Такой я еще здесь не видел!

Девушка совершала плавные движения вокруг хромированного столба, прохаживалась, вышагивая от бедра на высоких тонких шпильках вдоль стрип-подиума. Лицо ее принимало капризное выражение, плавно переходящее в покровительственно-поощрительное. Носик ее изредка вздергивался кверху, хищно обнажались жемчужные зубки, голова запрокидывалась назад в чувственном изгибе шеи. Она прижималась к блестящему вертикальному столбу и медленно опускалась, почти касаясь губами толстого хромированного цилиндра. Ноги ее распрямлялись, попка поднималась вверх, неожиданно открывая жадным мужским взорам туго обтянутый тканью островок соблазнительной плоти. Шелковые черные чулки со швом оканчивались на бедре. Неширокая полоска нежной кожи упиралась в узкие трусики, теряющиеся под аспидночерной коротенькой юбочкой. Грудь стрип-дивы прикрывал легкомысленный топик, стилизованный под лохмотья.

— Такие тряпочки, знаешь, сколько стоят? — неожиданно возник за Машиной спиной Толик.

— Сколько? — невинно заинтересовалась Маша и лишь потом удивилась его появлению.

— Три штуки тут отмусолено! — Толик опустился в кресло рядом с Машей. — Я Симону привел. Ну, экзотика… Сейчас подойдет, что-то у нее там… — Толик неопределенно мотнул головой в сторону туалетной комнаты.

— Привет, — пробормотал Гена гиганту, отрывая взгляд от стриптизерши. — Не знаешь, кто это?

— Классная девушка. Не знаю. Но денег она тут заработает. А кончатся у здешних мужиков, махнет в Александрию! Ей и там успех обеспечен.

— Ну ты знаток…

— А то как же…

— Толик, ты лучше скажи, Юсуф сегодня играет?

— А, ты все картишки тасуешь, ну-ну… Только я не советую тебе сегодня играть, Юсуф не в духе.

— Ты и тут спец? — ухмыльнулся Гена. — А мне-то что? Я ему не должен!

— Эй, мен! Диа мен, май диа френд… куда же ты ручонки свои суешь?! — Не отвечая Геннадию, Толик лениво поднялся с кресла, устремляясь к смуглому мужику. — Смотри сюда, — ласково вынул он несколько стофунтовых банкнот и ловко, почти не касаясь тела девушки, засунул их за резинку трусиков.

— А ну-ка теперь ты попробуй. — Смуглый выхватил с десяток купюр и, сверкая глазами, изящно поместил их туда же.

— Ю супер, мен! — одобрительно прокомментировал Толик и с чувством выполненного долга вернулся назад, к столику.

— Они же как дети! — прокомментировал он Маше свои действия. Девушка окончила номер, а через пару минут у столика, где устроилась компания, появилась Симона.

— Ты все пропустила! — встретила ее Маша расслабленно-смеющимся голосом.

— Маша, привет. И ты здесь? А где… Павел?

— А ты тут первый раз? — не отвечая на ее вопросительный взгляд, проскочила Маша трудный участок беседы.

— Толик соблазнил. — Симона бросила на «соблазнителя» хитровато-нежный взгляд. — Говорит, у меня получится не хуже, раззадорил… Да вот не повезло, опоздала.

— Ты сегодня неотразима! — сделала ей комплимент Маша.

— Что, и ты туда же? — хихикнула Симона.

— Да нет, я совсем не о том, — смутилась Маша и, спохватившись, представила Симоне Гену. Тот кивнул девушке, потом замялся и, попросив разрешения отлучиться на полчасика, скрылся за портьерой в углу бара.

— Куда это он? — растерянно спросила Маша.

— Играть пошел. Азартен он до беспредела. Доиграется когда-нибудь… А в общем, не бери в голову, с нами не пропадешь, — успокоил ее Толик и указал пальцем на подиум, подмигнув Симоне: — А это специально для опоздавших!

На подиуме, сияя гибким телом, уже работал шоколадный Пит. Маша ахнула, и рука ее сама потянулась к кальяну. Она смотрела, позабыв обо всем, на великолепную работу хищного самца.

— Был тут до него один… шварцнегер, мышцы большие, а… остальное никуда, га-га-га… — развеселился Толик, снова подмигивая Симоне.

Маша потупила глаза: «остальное» у красавчика Пита буквально выпирало из узких трусов. Симона полуотвернулась, давая Толику понять, что совсем не интересуется внешними данными Пита. Между тем среди женской части бара накалялись страсти. Дамы украдкой поглядывали на подиум и все чаще подбегали к эталону мужской стати — денежными знаками выражая свое восхищение и каждый раз ненароком касаясь шоколадного торса. Конферансье объявил, что в соседнем зале по флаерам «Динерс-клаб» сейчас начнется что-то особенное, только для дам.

— Рекомендую! Потом расскажете… — Хохотнув, Толик жестом фокусника положил перед дамами два глянцевитых бумажных прямоугольника. — Идите, идите!

В соседнем полутемном зале с бордовыми стенами стояло с десяток столиков и вживую звучало джазовое трио. С колотящимся сердцем Маша присела на стул и приготовилась к зрелищу. Вокруг были исключительно женщины.

— Читерс анковеред! Сеа мен! — объявила распорядительница.

Между столиками появился загорелый мужчина с полотенцем на бедрах и в капитанской фуражке. В руке он держал банку кондитерских спрей-сливок. Приметив среди дам эмансипированную американку, морячок прямиком направился к ней. Та встретила его поощрительным хихиканьем и уставилась на вызывающий бугор под полотенцем. Морячок развел половинки ткани в стороны и нанес сливки на головку гордо торчащего члена. Восторженный писк был ему одобрением. Затем американка осторожно слизнула крем, и весь зал разразился аплодисментами. Джаз грянул «Когда святые маршируют» с переходом на «Ай кент стоп ловин ю».

— Ой, Маша! — взвизгнула Симона. — Эти американки такие… я бы ни за что так не смогла.

— И я бы со стыда сгорела, — поддакнула Маша, разглядывая внушительный «инструмент» «сеа мена». Уши ее пылали.

— Слушай… А чем мы хуже? — неожиданно тряхнула головой Симона. — Кам ин хеа! — поманила она пальчиком морячка. Под громкое веселое скандирование «камон, раша, камон!» Симона слизнула крем и залилась веселым смехом.

— Анд ю? — неожиданно повернулся к Маше морячок и выдавил большущий ком воздушных сливок взамен тех, что слизнула Симона. Маша, дурея, прикрыла глаза и осторожно слизнула белую пену. Гром аплодисментов был ей наградой. Чувство неземного раскрепощения вдруг овладело ею, и она почувствовала, что не прочь повторить подвиг — такой силы душевный подъем снизошел на нее… но разом сникла — от радостного воодушевления не осталось и следа. Интересно, где сейчас Павел? Ведь не знает он, что она тут… черт!.. лакомится… У нее защемило сердце. Ей захотелось немедленно увидеть Павла, запереться с ним в номере, повесить табличку «Ду нот дистурб!!!», обнять его и…

Она резко поднялась:

— Ты остаешься? Я ухожу… — И, кивнув удивленной Симоне, двинулась в сторону выхода.

В баре Гены не оказалось. Толик о чем-то разговаривал с распорядителем. Маша не стала его окликать — разговаривать ей сейчас ни о чем ни с кем не хотелось. Настроение резко упало. Непонятное исчезновение Гены заставило ее ощутить лишь легкую досаду, но особенно не разочаровало. Так оно и к лучшему. Она расплатилась за напитки и вышла на ярко освещенную улицу.

Повсюду звучала музыка, было многолюдно. Из узкого переулочка вдруг донесся неясный шум. Маше послышался голос, похожий на голос Геннадия. Она встревоженно вгляделась в полумрак. Несколько человек лупили одного. Несчастный, прижимаясь к земле, пытался увернуться от ударов.

— Милиция! Полиция, полис! По-лисме-е-ен! — завопила Маша, ища глазами стражей порядка. Фигуры в проходе застыли, прекратили пинать неподвижное тело и тихонько начали отступать в узкий проход между домами. Еще несколько шагов, и они скрылись. Маша, все еще трясясь от страха, подошла к тому, кто лежал на земле. Это действительно был Геннадий. Маша присела и дотронулась до него рукой. Гена открыл один глаз, потом другой.

— Не переживай, Маша! Они и бить-то как следует не умеют.

— Гена, — растерялась Маша и совсем близко нагнулась к лежащему, дав себе слово привести избитого в чувство, чего бы ей это ни стоило. Она стала гладить его волосы, плечи, шепча слова утешения. Что это были за слова и в чем она его утешала, она и сама вспомнить потом не могла.

— Маш, ты помнишь тот стожок?.. — прошептал вдруг Гена рассеченными губами.

— Помню, милый… — Машина голова закружилась, а сердце заколотилось так, что она перестала вообще что-либо слышать. Здесь, на краю Красного моря, в февральской жаркой пустыне, повеяло едва уловимым запахом скошенной травы, раздался крик ночной птицы… Рука Гены коснулась ее и ответно погладила. Маша опустила голову, ничего не соображая. Она сидела на корточках в кривом переулке перед лежащей на земле своей первой любовью и дрожала, как осиновый лист на ветру. Рука Гены ласкала ее бедро, и было это неудобно и восхитительно. Было это неправильно и несвоевременно, не там, не так и не тогда, но это поднимало в ней чувственные волны. Ее сердце захлебнулось нежностью, а тело откликнулось знакомой сладкой судорогой. Маша шлепнулась на попку, отрешенно забылась на несколько секунд, потом очнулась и стала соображать, где она. Немного придя в себя, она заглянула Гене в лицо:

— Генка… какие же мы с тобой… все-таки… — Она не договорила.

Покачиваясь, они поднялись, опираясь друг на друга, и пошагали к освещенной части прохода. Маша протянула Геннадию носовой платок, потом, видя его беспомощность, как могла, сама вытерла ему с лица кровь.

— У тебя зеркальце есть? — спросил Гена. Он тщательно осмотрел свою физиономию и остался удовлетворен: кажется, синяков нет, а кровь текла из разбитой губы.

— Гады, бумажник унесли. Там не много было, но это все, что у меня есть.

— Геночка, что же ты в банке свои сбережения не держишь? Разве можно таскать с собой последнее?

— В банке есть, но банковским счетом Милка заправляет. Знаешь, как оно бывает: пока любовь, сюси-пуси, а потом зад об зад… и кто дальше прыгнет… Сматываться надо. Не ровен час, полиция и правда нагрянет, тогда бумажником не отделаешься, — мрачно пошутил Геннадий. Он уже пришел в себя и самостоятельно вышел на освещенную часть улицы. Маша пошла рядом. На душе у нее было неспокойно. Ну и вечерок выпал! Столько экзотики она и не думала отхватить, собираясь в эту далекую и неведомую древнюю страну, колыбель цивилизации.

— И куда же ты теперь? — спросила она побитого карточного шулера, чувствуя, как легкие крылышки нежности трепещут в ее сердце.

— Есть у меня каморка при отеле, там я снаряжение держу, там и ночую.

— А как заработок?

— Иногда густо, иногда пусто. Пройдусь по отелям, соберу группу, поныряем, жить можно, иногда и баба какая-ни… — Гена запнулся, с отчаянием понимая, что снова брякнул не то. Ему стало нестерпимо стыдно. — Раздобуду денег, отыграюсь, все будет хорошо! — Он подобрался, осанка его стала ровнее, шаги тверже. — Милка еще пожалеет, что так со мной обошлась. Да поздно будет… У нее там молодых как грязи. Такой народ. За деньги что хочешь сделают, только плати. — В голосе Геннадия прорезались горькие нотки человека, который еще не совсем махнул на себя рукой, но находится на пределе. Маша посмотрела на него сбоку. Его красивое лицо уже носит на себе следы бурной сытой жизни, такой жизни, которая никого ничему не научила, но продолжает манить своим блеском даже на краю пропасти.

Гена стал насвистывать что-то бравурное, маршевое, прищелкивая пальцами в такт шагам. Маша семенила рядом, исподволь продолжала бросать взгляды на его поседевшую голову и тешила себя мыслью, что, может быть, — может же быть! — ему повезет. Не с деньгами, нет. Повезет с человеком, с хорошей женщиной, ради которой он сможет найти в себе силы изменить свою жизнь, бросить дурацкие карты и стать наконец тем, кем он и был когда-то… в прошлом…

Гена перестал свистеть. Маше показалось, что он готовится что-то сказать именно ей, сказать нечто очень важное, и она напряглась, пугаясь того, что сейчас, может быть, услышит…

— Машка, — начал Гена, — помоги мне, если можешь. Так получилось, что проигрался я, начисто…

Маша вздрогнула, возвращаясь в реальность, и тяжело вздохнула:

— Ты понимаешь, в какое положение ставишь меня? Павел с ума сойдет!

— Сойдет, обратно вернется, с тобой разве можно по-другому? — грустно посмотрел на Машу Геннадий. — Эх, Машка, если бы мы с тобой тогда…

Вот оно! Но Маша уже перешагнула опасную черту, перешла в другую плоскость сознания. Поворот их беседы показался ей сейчас почти забавным. Во всяком случае, тревога ее поутихла. И нежность перестала размягчать ее податливое сердце.

— В память о прошлом, на вот, возьми. Будет возможность — вернешь. — С этими словами Маша вынула из ушей тяжелые золотые серьги и протянула их Геннадию. Тот, ничуть не смутившись, повернул руку ладонью вверх и взвешивающим жестом покачал украшение, словно примеряясь к чему-то невысказанному.

— Маш… Ты не думай, я не какой-нибудь… содержант. Я верну, как только будет возможность.

— Угу… Вернешь. И ничего я не думаю, вот еще глупости. Иди уж… преданье старины глубокой, дела давно минувших дней… — Она почти развеселилась.

— Я тебя провожу. — И Геннадий заторопился, не поспевая за торопливыми Машиными шагами.

— Такси! Такси! — помахала рукой Маша, выходя на площадь. От длинной вереницы машин отделилась одна и подкатила к ним. Покопавшись в кошельке, она обнаружила всего двадцать египетских фунтов.

— Отель «Хилтон» ю кэн? — тем не менее решилась она.

— Соти паундз, мэм…

— Твенти!

— Маш, не повезет он сейчас за двадцать фунтов, тридцать просит! — пробурчал Геннадий из-за ее спины.

— Май хасбенд элоун! — чуть не плача, прошептала Маша, не желая так легко сдаваться.

— Перестань, разве этим его проймешь?

— Хэв ю вайф? — пытала Маша арабского мужичка за рулем. — Имеджин! Ер вайф ин хоум, элоун! Ер вайф край! — убеждала она водителя, рисуя перед ним берущую за душу картину: одинокая любящая женщина одна дома в слезах.

— Машка, да брось ты… — урезонивал ее Гена.

— Ес… — вдруг решительно произнес шофер, — сит даун плиз, ай реди фо ю! Твенти паундз фо ю!

Маша, бормоча слова благодарности, полезла в салон. Вслед за ней на сиденье плюхнулся удивленный и обрадованный Гена.

— Бат, фо ю… — помахал пальцем водитель перед носом Геннадия, — соти паундз!

— Вот козел… — вполголоса посетовал дайвер и притих. А Маша поняла, что обычному работяге вполне по уму и по силам посочувствовать настоящей искренней просьбе, не надо только стыдиться своего чувства… и дело тут даже не в деньгах…

Они подкатили к отелю. Весь подъезд к нему перегородил сверкающий «бентли». Гена вжался в сиденье и не спешил выходить.

— Приперлась… и здесь нашла, — процедил он и нехотя выбрался из машины. — Знакомься, Маша, то есть вы ведь… Маша, это Мила… моя бывшая… — Гена поворачивал голову, переводя взгляд с Маши на стройную, яркую женщину.

Женщины смотрели друг на друга, не обращая внимания на Геннадия.

— Кстати, не подадите ли тридцать сребреников юродивому, исключительно заплатить за такси? — напомнил о себе Гена и просительно наклонил голову перед экс-супругой.

Мила, продолжая смотреть на Машу, рывком сунула Геннадию несколько купюр. Тот удалился, оставив дам наедине. Первой нашлась Маша:

— Милка?! Сколько лет, сколько зим! Тебя и не узнать!

— Слушай, а… пошли куда-нибудь посидим, поболтаем?

— Давай. Через полчасика! Ладно?

В номере, обнаружив спящего Павла, Маша тихонько пробралась под душ, заново переживая все перипетии вечера, и, переодевшись, выскользнула за дверь. От всего происшедшего ей было немного не по себе, но время разбираться в своих чувствах еще не пришло.

Геннадий, оставшись один, проводил взглядом женщин и скрестил руки на груди. Постоял задумчиво, сунул руки в карманы и нащупал там нечто заставившее его оттаять лицом.

— Ну и… обойдусь как-нибудь без вас, дорогие мои… — И он решительно направился к светящейся вывеске с изображением пары желтых игральных костей.

Мила ждала Машу в ночном ресторанчике на территории отеля. Расположившись в креслах за столиком, они не спеша начали изучать друг друга. Маша чувствовала напряжение, исходящее из самого сердца, но объяснить его причину не могла. Странно, что эта сердечная тягостность возникла у нее еще в тот самый момент, когда она увидела Милу. Это ощущение было двояким. С одной стороны, ее смущала невинная сцена происшедшего сегодня между ней и Геннадием, с другой — она чувствовала что-то еще, и это что-то волновало Машу даже больше, чем воспоминания молодости, связанные с Геной.

— Маша, прости меня за то, давнее, если сможешь, конечно.

— У меня нет обиды на тебя, Мила. Да, собственно, и никогда не было, — искренне ответила Маша.

— Ну вот и ладненько, — оживилась Мила и заказала бутылку «Совиньон» во льду. — Мы с Геной, чего уж там, знавали и лучшие времена…

— Как твой бизнес? — решила Маша перевести разговор на более конкретную вещь.

Мила протяжно вздохнула и пригубила из бокала, заботливо налитого официантом.

— Хорошо идет мой бизнес, Маша, у меня хватает средств, чтобы нанять толковых людей для работы, кстати, есть и русские, причем не хуже французов. А Генка — дурак! — вдруг ни с того ни с сего заключила она и сделала пару больших глотков из бокала.

Маша тоже отхлебнула из своего.

— Чего ему не хватало?! Почему все ему не так? Скучно. Он все время ждет каких-то вышних откровений! А еще вбил себе в голову, что непременно должен быть первым добытчиком в семье. Ему покою не дает то, что я успешнее его в делах. Вечно ноет. Если бы это ему не мешало, да если бы то ему не препятствовало…

Маша подалась вперед, внимательно слушая Милу, понимая, что обязательно нужно, чтобы кто-то выслушал ее.

— А ты как с Павлом? Любит он тебя? — неожиданно спросила Мила.

«Что это она вдруг?» — вспыхнуло у Маши в мозгу.

— У нас с Павлом… все очень хорошо! Лучше и быть не может! — горячась, ответила она и хватанула из бокала изрядное количество спиртного. Голова ее закружилась. В висках застучали молоточки. Маша едва сдержалась, чтобы не закричать: «Да нет же, нет! Павел не бычок какой-нибудь! Его нельзя вот так просто взять и увести! Задурить голову на какое-то время, наверное, можно, но чтобы насовсем? Нет!» Сердечко ее путалось в нехороших подозрениях.

— Да твой он, твой! Без ума от тебя… — прошептала Мила, как показалось Маше, с горечью, и опустошила бокал, который тут же был наполнен снова. Маша взяла со стола свой и тоже осушила до дна.

— А Генка ведь тебя любит!

— Откуда ты об этом можешь знать? — тоскливо отозвалась Мила.

— Я все-таки с ним училась… пять лет! — пьяненько нахохлилась Маша в своем кресле. Официант наполнил ее бокал, и она уставилась в прозрачную жидкость с бегущими вверх пузырьками.

— А ты знаешь, какие у меня орлы бывали? — насмешливо посмотрела на нее Мила. — О-о-о… какие! — Она выразительно потрясла кулачком согнутой руки, кладя другую руку на сгиб локтя. Маша залилась краской.

— Что я с ними вытворяла… ой, девонька… тебе и не снилось. — Глаза Милы засверкали. — А с двоими как, знаешь? А Генка дурак! Выдаю ему пару тысяч на жизнь и жду, когда он наконец найдет то, что так ищет! Он думает, что это я его на игру сподвигла. Что это я его ради денег толкала на риск и высокие ставки. Может быть! С самого начала… так все и было, пока ребенок рос, пока мы всерьез нуждались. Но потом, во Франции, все проблемы решились. Я много работала. Я все устроила. А он так и ждет свою птицу удачи. Да только не летит она к нему, не летит! — Мила вынула холеной рукой косметичку и принялась охорашиваться. Маша в ответ занялась тем же. Сейчас она поняла, что Мила глубоко несчастна, банально несчастна. Ведь она не может забыть Геннадия! В каждом мужике, который попадал в ее постель, она, сама того не подозревая, видела его. И всю неудовлетворенность от того, что эти мужики не подходили ей, или от того, что были цинично куплены, относила на счет Геннадия. Мила смахивала кисточкой слезинки, а они все бежали и бежали. Наконец она бросила это бесполезное занятие и, как девчонка из рабочего городка, шмыгнув носом, взяла себя в руки.

— В общем, поздно уже, а мне еще один экшн продумать надо… — Мила посмотрела на Машу и, свято соблюдая интерес клиента, решила ничего не говорить ей о готовящейся церемонии.

— Тед, кам ин плиз! — тихо произнесла Мила в трубку сотового телефона. Через несколько секунд вышколенный водитель в безукоризненном костюме появился возле столика. Мила устало оперлась на его руку и, махнув Маше рукой, двинулась к выходу. По мере движения шаги ее становились все более уверенными, и, выйдя из ресторанчика, она уже не производила впечатление человека, чего-то лишенного или что-то проигравшего. Наоборот. Это была уверенная в себе красивая деловая женщина.

Утром Павел проснулся с навязчивой мыслью. Паранджа! Он хочет купить ее Маше! «Да, наверное, я собственник, пусть так», — думал он, меряя шагами номер, пока Маша досматривала сны. Но это необычный подарок! Только вот как это сделать? Ничего подходящего ему в голову не приходило. Нельзя же сказать: «Пойди погуляй, милая, пока я тебе тут подарочек поищу…» Сюрприза не получится… «Симона!» — подумал он. Конечно же, Толик и Симона! Павел лихорадочно стал листать записную книжку, в которой был записан телефон Симоны. Потыкав кнопки, он стал нетерпеливо слушать вызывные гудки.

— Алло? — наконец ответила ему трубка сонным голосом Толика.

— Толик, это я, — впопыхах не удивившись, шепотом проговорил Павел. — Мне опять нужна ваша помощь…

После завтрака Толик предложил всем погулять по городу, вместо того чтобы идти на пляж. При этом он незаметно подмигивал Павлу, объясняя свое желание тем, что обгорел на горячем египетском солнышке. Симона поддержала его. Павел, виновато поглядывая на Машу, солидно поддакнул, мотивируя свое нежелание плескаться в волнах Красного моря тягой к смене декораций. Маша, памятуя о вчерашнем недоразумении, смущенно встретившись глазами с Павлом, покладисто согласилась, и вскоре вся компания уже гуляла по улицам, разглядывая восточные достопримечательности.

По хитроумному плану, разработанному мужчинами, нужно было увести Машу куда-нибудь подальше, да так, чтобы она ни о чем не догадалась. Активную роль взяла на себя Симона. Она старательно щебетала о невообразимо удобном несессере для косметических принадлежностей, который она якобы видела в бутике недалеко отсюда. Толик прикрывал Симону со спины и оттеснял женщин вдоль по улице. Но не тут-то было… Маша по-лебединому вытягивала шею и искала глазами Павла, не позволяя тому оторваться от компании даже на какой-нибудь десяток метров. Наконец Павел не выдержал и незаметно поманил Толика на пару слов, после чего Толик запустил лапу в свой карман и недолго там порылся. Раздался звонок сотового телефона Павла.

— Здорово, Веселовский, — сохраняя серьезность, ответил он, бросив мимолетный взгляд на дисплей мобильника. Несколько раз он кивнул головой, как бы выслушивая что-то очень важное, потом обнадежил «собеседника» коротким: «Жди! Я найду как послать!»

— Маша, — обратился он к жене. — Мне срочно надо сбросить Веселовскому кодировку по каталогу бурового оборудования. Я быстро. Полчаса, и вернусь обратно. — Он показал пальцем на вывеску с надписью «Факс-сервис».

Маша задумчиво окинула взглядом всю честную компанию, изо всех сил сохраняющую натужную серьезность, и, усмехнувшись, махнула рукой:

— Смотри там чего-нибудь не перепутай.

Толик, повеселев, оттого что затея помаленьку удается, увлек женщин к магазинчику и нырнул вместе с ними в раздвижные двери.

Павел резвенько сорвался с места и пересек улицу, приметив расшитые золотыми нитками наряды в восточном стиле, блестящие и притягательные. Войдя в магазин, он был встречен с поистине восточным гостеприимством. Осанистый продавец легонько приобнял его, ухитряясь при этом не касаться клиента, и стал расхваливать свой товар, в изобилии развешанный по стенам.

— Май вайф… ай нид зе паранджа! — поспешил Павел объяснить свое желание.

— Ю нид зе паранджа!!! — обалдело уставился на него продавец.

— Но! Нот фо ми! Ит… фо май вайф!

— О! А-а-а… есс! Андестенд ю! Ай хэв быоттттифуль паранджа! Фо ю вайф! Лисн ми… дыз супер паранджа! — Продавец схватил ближайший к нему расшитый балахон и раскинул его на прилавке. Он потрясал материей, мял ее и расправлял, тряс и растягивал, не переставая сыпать словами восхищения. Павел попытался объяснить ему:

— Ай виз май вайф, хэв сильвер мерриед! Ви твенти файв еарс тугеза! Во! Дыз паранджа! — ткнул он продавцу, указывая на легкую изящную белую накидку, предназначенную скрывать лицо девушки, впервые выдаваемой замуж.

— Ер вайф ис вери янг?? Ю мен!!! Ит из супер паранджа! — перехватил инициативу продавец и закатил глаза, прикидывая, какую сумму слупит он сейчас с этого влюбленного джигита. Действительно, сумма, что он выпалил, внимательно следя за мимикой покупателя и готовясь к нешуточной битве за каждый пиастр, поразила Павла, но ненадолго. «Маша достойна и большего», — твердо решил он и отсчитал деньги.

— Ю сенд ит ту отель «Хилтон»! Ин дыз намба! — распорядился он и нацарапал на визитке номер своего апартамента.

— Олл райт, мистер! Сэнк ю! Эни тайм! Вилькам эни тайм…

Павел вытер пот, обильно выступивший на лбу, и вышел на улицу. Оставленную им компанию он обнаружил в одном из магазинчиков, густо усеявших улицу. Они рассматривали изделия из экзотических кораллов. Толик любовался Симоной, поочередно примерявшей колечки и перстеньки со вставками из полированного, шлифованного и ограненного коралла. Особенно ей пришлись к лицу бусы с изящными серебряными пластиночками между кроваво-красными горошинами. Маша хлопала в ладоши, выражая свое искреннее восхищение. Павел подмигнул Толику и присоединился к восторгам, советуя добавить еще и браслеты для эстетической законченности. Маша присовокупила также небольшие четки редкостного черного кораллита. Толик широким жестом оплатил покупки, и вся пятерка вывалилась наружу.

На улице стало жарко. Маша посмотрела на высоко стоящее в небе солнце и предложила вернуться в отель. Ей непременно хотелось до обеда поплавать. К тому же Павел был очень странно чем-то озабочен, а ей хотелось обрести так необходимое ей равновесие, которого она лишилась с момента, когда вчера на пляже к ним подошел Геннадий.

— Поплавать, поплавать! — поддержал Машу Парамон, до сего момента увлеченный игрушкой и в разговорах взрослых не принимавший участия. Ему никто не возражал.

Через час компания уже беззаботно плескалась в море, распугивая рыбок. Парамон безостановочно таскал Толику разную мелкую морскую добычу. Симона вспоминала мудреные латинские названия этих экзотических существ, вызывая у Толика удивление свой эрудированностью.

Вволю наплававшись, Маша устроилась на лежаке рядом с Павлом и, уловив удобный момент, толкнула его в бок. Тот с готовностью наклонился, а она зашептала ему на ухо, что во времена их молодости такого стремительного сближения парня с девушкой не наблюдалось. Павел хмыкнул, вспомнив, что телефон Симоны ответил ему утром голосом Толика. А Маша продолжала ностальгически вспоминать, что раньше, у них, требовалось сначала познакомиться поближе, потом узнать друг о друге побольше, а уж потом… На этом месте она улыбнулась. Павел притянул ее голову к себе и поцеловал в нос. Потом помолчал, выразительно глядя жене в глаза, и ответил, что во времена их молодости некоторые несознательные девушки сидели в кино паиньками и не позволяли поцеловать себя даже в щечку… а то бы… Маша улыбнулась мужу еще более ласково и ткнулась лбом в его разогретое солнцем плечо. Между ними снова все было безоблачно.

А на Павла нахлынули воспоминания…

Конечно. Это была картина «Они сражались за Родину». Кинотеатр повторного фильма. Маша сидела прямая, как побег молодого бамбука, и неотрывно смотрела на экран. А он тянулся к ней губами и замирал от противоречивого чувства. Ему очень хотелось поцеловать Машу, но он никак не мог на это решиться. Она же не подавала никаких знаков, по которым можно было бы понять, хочет ли она, чтобы ее поцеловали, а может быть, совсем не хочет. Каждый раз, когда Павел тянул губы трубочкой, опьяняясь предвкушением прикосновения к Машиной нежной щечке, что-нибудь происходило. То резко усиливалась громкость, то вдруг воцарялась мертвая тишина, и все в зале, мерзко скрипя сиденьями, подавались вперед, тараща глаза на экран и задерживая дыхание. В такие моменты Павел промахивался мимо Машиной щеки и трезвел, растерянно озираясь вокруг. Господи! Как же быть? Он долго мучился, пока наконец не решился, невзирая ни на что… и, обливаясь жаром, чмокнул Машу. Поцелуй получился совсем не таким, каким он его себе представлял. То есть он попал в Машины полуоткрытые губы, когда она, повернувшись к нему, хотела, по-видимому, что-то сказать. Все произошло быстро, сладко и до одури восхитительно. Маша взмахнула ресницами, может быть, удивляясь его наглости, а может, восхищаясь его смелостью. Ничего этого Павел не соображал, потому что не соображал совсем. Возможно, Маша что-то говорила ему, но он слышал только шум в ушах. Вспыхнул яркий свет, заставивший зажмуриться всех, кроме Павла с Машей. Они сидели и смотрели друг на друга, не в силах пошевелиться. Первой пришла в себя Маша. Она порывисто поцеловала его в ответ. Павел закрыл глаза и ощутил вкус Машиных губ. С тех пор он не мог его забыть. Этот вкус стал для него всем.

Честно сказать, Павел и раньше целовал девчонок, однако такой силы чувств, вплоть до остановки сердца, он не испытывал никогда — ни до, ни после этого первого Машиного поцелуя. Вкус этот был ни с чем не сравним. Допустим, Галя Панюшкина целовала Павла куда чаще, чем он ее. Он просто не успевал отойти от одного ее поцелуя, как следовал другой. Павел чувствовал себя так, как чувствует себя изрядно выпивший человек, которого тащат с вечеринки ЖАЛОСТЛИВЫЕ и ОТВЕТСТВЕННЫЕ ТОВАРИЩИ. Ему было неудобно и стыдно пребывать в таком состоянии. В душе его нарастала борьба противоположностей. Ни о каком единстве не могло быть и речи. Ощущая Галкины губы на своих губах, Павел улавливал вкус зубной пасты, запах духов «Быть может» и трезво ощущал вздувшийся рельеф под своими брюками, прижатый к Галкиному пальто-джерси, мягкому и теплому на ощупь.

Вкус Машиных губ… Это было совсем другое. Что-то очень знакомое, давнее, берущее начало в невообразимо далеком времени и пространстве: ласковое солнышко, нагревающее стену восьмиквартирного дома его детства, летящее настроение утра, когда не надо идти в школу. Горьковатый вкус первых липких листиков на почти голом кусте сирени за домом. Восторженное, до крика, чувство полета на качелях в парке возле памятника Ленину. И еще много чего из того, что ему дорого и памятно. И все это собралось в Машином поцелуе. Девушка смотрела на него немного исподлобья. Смотрела так, что он не чувствовал ни вздыбленной плоти своей, ни рук, лихорадочно ищущих под Машиной курткой. Был мощный оглушающий ток между ними.

Выйдя из зала, Павел уверенно направился к окошечку кассы и купил два билета на следующий сеанс. Это был фильм «Призрак замка Моррисвиль». Теперь, как только погас свет, он сразу же поцеловал Машу. Странное состояние овладело им. Одной частью разума он воспринимал и даже видел кое-что из происходящего вокруг. «Не топят, что ли, каззлы!» — раздалось из-за его спины с галерки. Ощущал дым «Беломора», исходящий от нарушителей общественного порядка, курящих в зале во время киносеанса. Другой частью он принимал только Машины губы, руки, тепло ее тела и трепетность касаний, мерцание глаз в сполохах киноэкрана, горячее дыхание. Павел просто поднимался по какой-то ярко-желтой лестнице размытых очертаний и увлекал за собой Машу. Или вдруг видел Машу перед собой, видел ее руку, протянутую к нему, и подчинялся ее зову…

Конец фильма застал их в совершеннейшем забытьи. Несколько голосов в абсолютно пустом зале прокомментировали их позу. Это были четверо парней, хамовато раскрепощенных. Павел хотел подойти к ним, увлекая за собой огромное желтое ласковое облако, и как-то дать им понять что-то очень важное и абсолютно главное в этой жизни, но Маша придержала его за руку и прижалась лицом к его куртке. Парни тем временем, подпихивая друг друга, лениво удалились. Во внутреннем дворике, сразу по выходе из кинозала, эти же парни встретили их, жестикулируя, громко хохоча и делая пугающие резкие движения, но Маша, окруженная облаком, прошла вместе с Павлом в каких-то миллиметрах от них, завязших в горячем, желтом туманном сиянии… Потом были городской парк, гремящий трамвай до рабочего поселка, подъезд общежития, теплая огромная батарея центрального отопления под лестницей и снова Машины губы. Павел проникал под Машину куртку, сжимал и гладил ее маленькие грудки. Ему очень хотелось коснуться их губами, но мимо постоянно кто-то проходил. Эти люди озабоченно топали, пыхтели, сопели, останавливались, извинялись, отпускали шуточки, восторгались, советовали и хихикали. Павлова спина, похоже, ничего не говорила проходящим, но Машины глаза из-за его плеча, наверное, говорили многое. Надолго возле них никто не задерживался.

В комнате вместе с Павлом жил еще один молодой специалист. Как назло, он был дома и дурашливо закатил глаза, увидев рядом с Павлом Машу. И снова огромное горячее желтое облако пришло им на помощь. Сосед идиотски захихикал: «Чокнутые, как есть чокнутые, любовнички…» — и пропал из комнаты на всю ночь. В опустевшей комнате, едва Маша коснулась Павла, очарование темного зрительного зала вернулось к ним и не уходило уже до самого утра. Осталось с ними и теплое облако. Его света хватало, чтобы Павел мог видеть Машины торчащие грудки, нежную впадину, тянущуюся по животу через чувственный пупок, в который легко уместилась бы виноградина. Темный островок курчавых волосиков. Крепко сжатые поначалу бедра, горячие влажные маленькие губки внизу Машиного живота. Ее лицо в непередаваемом наслаждении. Шея, выгнутая вбок. Подбородок, который немного мешал и был быстр в движениях из стороны в сторону. Закушенные губы и капелька крови на них. На этом зрительные картины обрывались. Далее он помнит только ощущения.

Он и сам тогда почувствовал боль, хлестнувшую коротко и остро Машино тело, и то, как она приняла его через эту боль, превратившуюся в опаляющую страсть, и крик, сотрясающий ее. Он чуть было не испугался, но Маша на миг открыла глаза, и Павел мгновенно ощутил Мягкое, Теплое, Желтое… Знакомое облако, ласково обнявшее его.

На другой день они проспали все на свете, как загулявшие за полночь школяры. Павел помнил осуждающий взгляд заведующего учебной частью. Весь педагогический состав уже откуда-то знал о том, что Павел и Маша стали близки, и чувство коллективной ответственности за судьбу товарищей не позволяло им пройти мимо этого события. Ведь преподаватель должен во всем являть собой пример для учащихся — как в работе, так и в бытовой повседневности.

— Если это любовь, то она должна быть оформлена как положено и не должна являться причиной опоздания на работу! — убежденно подвел итог обсуждения заведующий учебной частью.

Как ни странно, Павел был с ним согласен. А Маша чинно встала со своего места и пообещала старшим товарищам, что больше такое не повторится. Действительно. Такое больше не повторилось. Они расписались, и последующая их жизнь только подтвердила дальновидность членов педагогического совета: любовь, иногда ненадолго скрывавшаяся где-то среди улиц, коридоров, стен, исчезавшая было в мутном сумраке бытовых джунглей, каждый раз возвращалась в их дом. С ними случались неприятности и похлеще, чем вызов на педсовет. Но оба точно знали — любовь ждет своего часа, она жива, она здорова, она полна сил, и она вернется…

На следующий день утром в дверь номера супругов позвонили Толик с Симоной. Павел пошушукался с ними в прихожей и провел их в комнату.

Маша сидела на балконе с беленьким пластмассовым козырьком на носу и довольно жмурилась на солнышке. Тело ее защищал крем для загара, предусмотрительно нанесенный заботливыми руками Павла. В Машиной позе были умиротворение и покой: никакие душевные смуты не тревожили ее, в голове тихо проплывали размытые видения минувшей ночи. Нежные руки Павла все еще скользили по ее коже, не оставляя без ласкового внимания ни одного миллиметра. Услышав голоса, она повернула голову и удивленно посмотрела на вошедших. Лица у всех были серьезными.

— Маша! — торжественно произнес Павел, опускаясь на одно колено. — Предлагаю тебе руку и сердце.

Он склонил перед Машей голову. Симона заулыбалась. Во все глаза она смотрела на представление. Толик, подпирая плечом дверной проем, тоже с интересом взирал на супружескую пару.

Маша еще более удивленно приоткрыла глаза, выплывая из блаженной расслабленности, и уставилась на коленопреклоненного мужа. Наблюдая в последние дни секретные действия за своей спиной, она догадывалась, что друзья, и в первую очередь Павел, что-то замышляют, но не могла понять, что именно. Теперь кое-что начало проясняться. Маша обвела взглядом компанию, постепенно понимая, в чем дело. Ну конечно! Их серебряная свадьба! Двадцать пять лет прошло с тех пор, как они с Павлом стали мужем и женой. И Павел решил сделать ей сюрприз — устроить здесь, в Египте, праздник по этому поводу. И ведь молчал, коварный лис! Но какая великолепная идея! И товарищей привлек! Что ж, ей остается только поддержать игру и принять в ней самое горячее участие. Тем более что ее роль, кажется, главная!

— А что я должна делать? — спросила Маша, мягко поднимаясь с кресла и набрасывая на плечи свой любимый халатик с драконами. В ее движениях было столько грации и изящества, что Толик аж восхищенно прищелкнул языком и подался вперед, на что Симона слегка похлопала его по плечу, призывая не выпадать из реальности. Павел же, напротив, порозовел от гордости за свою избранницу — самая неотразимая и желанная… Даже с этим белым козырьком на облупленном носу.

Вечером в арендованном Милой зале «Динерс-клаб» проходила церемония торжественного бракосочетания. Среди приглашенных были все члены санкт-петербургского рейса. Стараниями Милы зал был приведен в состояние, привычное для русского культурного сообщества. Разноцветные шарики. На стенах — шутливые пожелания «молодым». У каждого в руках сценарий торжества. И вот солидный тамада уже репетирует свою речь и забавные реплики.

Мила отнеслась к этому экзотическому мероприятию со всей ответственностью. Невзирая на расходы, все же доставила православного батюшку из самой Александрии! Было похоже, что сейчас она решила превзойти самое себя…

— Обязательно нужен девичник, — настаивала накануне торжества Симона, привлеченная Милой в качестве эксперта по современной русской свадебной культуре.

— А мальчишник?! — не отставал от подруги Толик, также привлеченный к подготовке, но уже в качестве эксперта культурных запросов мужской части россиян.

— Кроме того, непременно свадебное платье, фата и все, что положено! — уточнила Симона свое видение.

— А Павел должен быть в смокинге! — добавил Толик.

— Дорогие мои, — успокаивала их Мила. — Это все будет. Вы мне присоветуйте мелочи, до которых мне не додуматься без вашей помощи! Чтобы… как в сказке!

Головы экспертов склонились к середине стола, за которым проходил стратегический совет, и начался форменный мозговой штурм. Когда полет фантазии заносил советчиков высоко в облака или в область совсем уж экзотических фантазий, Мила их не прерывала, а извлекала рациональные зерна из любого безрассудного предложения.

— Голуби не помешают… белые… штук сто!

— Будут голуби! — согласно кивала Мила Симоне. — Из Александрии. Вместе с батюшкой!

— И цыгане! — несло Симону.

— А как без цыган? Трио «Ромалэ»! — Тут Мила лукаво подмигнула Толику и раскраснелась. — В лепешку расшибусь, а доставлю!

Симона уважительно посмотрела на Милу, отдавая должное ее высокому профессионализму, и перевела взгляд на Толика — как ему эти красноречивые стрелы красавицы? Впрочем, Мила стреляла глазками вхолостую: Толик непробиваемо ерошил волосы и азартно размахивал ручищами, силясь произвести на свет что-нибудь сногсшибательное. Симона успокоилась.

Наступил вечер. Это был торжественный вечер. Под музыку и аплодисменты Павел и Маша вошли в зал. Православный батюшка в парадном одеянии встречал «молодых». Торжественное венчание прошло в полной тишине, не нарушаемой даже шепотом присутствующих. Когда Павел надел на Машин палец колечко, бразды правления взял в свои руки тамада. Батюшка хлопнул рюмку и занял почетное место возле «жениха» и «невесты». Было весело, и было сказано много хороших слов. Выпущено много голубей и воздушных шариков. Звучали гитарные переборы, пели цыгане. Время летело незаметно, иногда, правда, совершенно останавливаясь. Павел смотрел на Машу и не мог дождаться, когда же они останутся вдвоем. То, что торжество удалось, было совершенно точно.

— Давай сбежим отсюда? — поймав в какой-то момент отрешенный взгляд «жениха», прошептала ему на ухо Маша.

— Ты что?! Такие деньги заплачены! — пришел в себя Павел.

— Ничего, бог с ними, с деньгами…

«Новобрачные» тихонько поднялись и, стараясь по возможности не привлекать ничьего внимания, выскользнули из зала и нырнули в подкатившее к входу такси.

В дверях номера Павел взял Машу на руки и, перенеся через порог, бережно поставил на пол. Дверь за женатиками закрылась. Тишина, обнявшая их, нарушалась чуть слышным бормотанием телевизора, который утром забыли выключить.

— Джаст мэррид! — прошептала Маша на ухо Павлу и горячо поцеловала его в губы. Павел осторожно снял с Маши фату и проскочил мимо нее в комнату.

— Вот, примерь! — протянул он вошедшей следом супруге припрятанный под кроватью нарядный сверток.

— Что это? — опешила Маша. Сюрпризы не кончились?

Павел заулыбался:

— Давай, давай! Разворачивай!

Пока она разворачивала пакет, Павел приобнял ее за талию и положил ей голову на плечо.

— Ой, что это? — Маша повертела в руках непонятную красивую вещицу. Что-то невесомое и полупрозрачное.

— Вот так это носится. — Павел расправил паранджу и надел ее на Машу. Она хихикнула и подбежала к зеркалу. Из зеркала на нее призрачно смотрела сказочная красавица, черты лица которой скрывала тонкая ткань.

Павел мягко повернул Машу к себе, и сердце его забилось с удвоенной силой. Таинственное женское лицо под покровом расшитой золотыми нитками паранджи завораживало. В груди его начало разливаться горячее ощущение близости запретного плода с древа жизни…

Маша, точно уловив состояние Павла, затеяла медленный плавный танец возле зеркала. Оставшись босиком, она, мягко переступая ножками по мягкому ковру, тихонько вышла на середину комнаты. Павлу ничего не осталось, кроме как опуститься в кресло и смотреть на восточную принцессу, постепенно наливаясь жаром желания. Впрочем, азиатская страна — азиатские нравы. Внезапно Павел вскочил, раскинул руки, как влюбленный джигит, и начал отплясывать вокруг принцессы чудовищную смесь лезгинки и гопака. Принцесса, еле держась на ногах, заливисто хохотала. Наконец она обессиленно свалилась на кровать. Павел же, расходившись, пытался повторить особенно красивые элементы только что изобретенного им танца. Вконец запыхавшись, он бухнулся рядом с «новобрачной».

Мерцая взглядом из-под паранджи, Маша начала одну за другой медленно расстегивать пуговки на белом свадебном платье. Павел следил за ее пальцами и боролся с накатывающей остротой, зовущей тут же вкусить благословенный запретный плод.

Под паранджой было душно, и к тому же первая женщина, когда-то созданная из ребра Адама, не прикрывала своего прекрасного тела. Именно поэтому одежда, включая призрачный покров, была признана помехой в деле раскрепощения женщины на Востоке. Паранджа первой полетела на спинку кресла. Взмахом руки потомок Адама с воодушевлением приветствовал каждую последующую вещицу, которые сбрасывала с себя на предметы обстановки искусительница. Наконец, когда на ней не осталось ничего, кроме трусиков, Павел решил взять дело в свои руки. Но искусительница увернулась и скрылась… в душе.

Несолоно хлебавши, «Адам» вышел на балкон, под звезды.

Над неподвижным морем сгущались сумерки. Вот так же они сгущались множество веков назад, когда под звездами был только райский сад и в нем бродили один мужчина и одна женщина, не подозревая, что их ждет.

Павел ждал Машу, вглядываясь в душноватую густоту наступающей ночи.

Влажные мягкие руки легли ему на плечи.

Павел вздрогнул и обернулся. И увидел перед собой облако. Оно было тем самым, знакомым, давним. Совсем как то, что накрыло их в кинотеатре повторного фильма. И в то же время это желтое теплое облако было другим. Теперь в нем был запах моря и тысячелетней истории. Будто все жизни, прожитые людьми за сотни веков до них, чудесным образом тихо слились воедино и снизошли сюда, накрыли балкон, отель и распространились далеко по окрестностям.

Этот чувственный ареал, этот светящийся мягкий туман подчинил своей власти мужчину и женщину. Все у них получалось само собой, выходило знакомо, но непривычно, просто и необычно, естественно и внезапно.

Тело женщины ожидало прикосновений мужских рук. Она была к ним готова и все же вздрагивала от неожиданности.

Желтое и теплое. Оно повернуло время вспять. Оно вернуло Павлу юношеский трепет.

Маша схватила его ладони, а потом с невероятной силой сжала маленькие кулачки — словно впервые ощущала мужские прикосновения, с удивлением понимая, что это ее тело, ее губы, ее грудь, ее тугая плоть, и единение тоже ее… и его. Это не было праздником осознания и открытия чувств. Это было головокружительным безумием. Маша негромко вскрикивала от наслаждения, порывисто втягивая в себя воздух, как в детстве после сильной обиды, не в силах прекратить судорожные всхлипы. Но это не была обида. Это была страсть. Мужчина нежно ласкал свою женщину, боясь вспугнуть откровение желтого облака, и неотрывно смотрел на беззащитно раскинутые руки с крепко сжатыми кулачками, они действовали на него волшебно, непостижимо.

Маша не поднимала век. Но в ее глазах стоял Павел — в теплом желтом свете, и черная египетская тьма была не в силах поглотить этот свет… Облако сгустилось, собралось в глубине их сплетенных бедер, стало горячим и начало дрожать…

Через несколько мгновений сон объял воспаривших в блаженной невесомости, соединившихся для печали и радости мужчину и женщину. И был этот сон древним таинством у границы морской и небесной стихий, слившихся в темной бездонности… Мгновения складывались в часы и уносили в вечность биение двух сердец.

Телефонный звонок прозмеился в шелест райских садов.

Павел очумело завертел головой в непроглядной темноте номера. Стряхивая остатки сна, он нащупал трубку и включил ночник.

— Ну и куда же вы делись?! Подумать только! Столько усилий, а они спят себе! — услышал он возмущенный голос Милы.

— Спасибо… Да… Все было прекрасно… Мы никогда не забудем этот праздник, — пробормотал Павел и передал трубку ничего не понимающей Маше.

— Машка, что это вы смылись? Тут такое… тут такое было… — донесся до слуха Павла баритон Геннадия. Маша оторопело таращила сонные глаза.

Павел вздрогнул и стал прислушиваться. Встал с постели, зачем-то включил верхний свет и заходил по комнате, каждый раз тупо притормаживая перед закрытыми балконными дверями. Маша, так ничего и не сказав, положила трубку.

— Что у тебя с этим… Геной? — мрачно поинтересовался Павел, продолжая свою размеренную ходьбу.

«Ну чистый лев в клетке», — подумалось Маше. Сон слетел с нее, будто его и не было.

— Что у тебя… — Павел запнулся, подыскивая нужное слово, и, не найдя, продолжил: — …м-может быть с этим… с-с этим… ловеласом?! С этим… в-водолазом, черт побери!

Обида и недоумение вскипели в Машиной взбудораженной душе. С какой стати Мила звонит к ним ночью? Она не давала ей номер! И почему она вообще занималась этим праздником?

— А… у тебя? Что у тебя… с Милой? — непроизвольно вырвалось у нее. — С этой… хохлушкой американской!

— Тю-ю-ю на тебя! Маша! — опешил Павел от такого поворота, в смятении чувств переходя на южный говор. — Скажи еще — с Моникой Левински!

— Вспомнил! Эту штучку уже давно забыли! Даже на страницах «желтой прессы».

— Ага, недолго мучилась старушка в поповских опытных руках! — Мысли Павла не желали сворачивать с выбранного направления.

— Какая еще старушка? Ты на что намекаешь?! В каких еще руках? И при чем здесь… — растерялась Маша. — Давай не будем затрагивать вопросы религии. — Она вдруг подобралась, и лицо ее стало незнакомо колким. — Я бы попросила вас, господа! — Нырнув в аудиторскую тональность, она окончательно вернула себе уверенность.

— Леди, вы перепутали мужа в ЕДИНСТВЕННОМ числе с многочисленными поклонниками, — не упустил своего Павел. — И еще… и еще… — Он снова запнулся. — И вообще!!! — закончил он свою обличительную речь, для пущей убедительности хлопнув ладонью по столу. — Спать! — в сердцах подвел итог дискуссии Павел и ткнул пальцем в кнопку выключателя.

Утром, едва они встали и привели себя в порядок — в напряженном молчании, без привычных шуточек и милых реплик, наполненных смыслом только для них двоих, — в дверь позвонили. Павел поспешил открыть. В номер ввалился Толик, за ним Симона и розовощекий Парамон.

— Ну что прищурились? — раздался тонкий торжествующий электронный голосок.

— Га-га-га… — добавил жару Толик, не сдерживая рвущейся из него радости. В каждой руке он держал по бутылке «Дома Периньон», а из его нагрудного кармана наподобие авторучки торчала полулитровая бутылка перье.

— Не ждали? — понижая громкость, полуутвердительно поинтересовался Толик, хрустнув плетеным креслом, попавшимся ему на пути.

— Толик, — почему-то шепотом спросила Симона, — ты мог бы потише?

В углу прихожей замигал красный огонек кондиционера, потом вспыхнул и погас свет.

— Ну что, задохлики, продолжим? — пискнул игрушечный герой в руках Парамона.

— Господи! — рассмеялась Маша. — Что за чудная игрушка! — Она тряхнула головой и поправила волосы, открывая розовенькие мочки ушей.

— Маша… — обратил внимание Павел, — а где твои серьги?

Маша на мгновение замялась, но тут же нашлась:

— Наверное, потеряла где-нибудь, в пылу бракосочетания…

Симона торопливо пихнула Толика, тот мигом свернул «Периньону» золотистую головку и наполнил стаканы пузырящейся жидкостью.

— Россияне! — торжественно начал Толик, поднимая стакан арабского хрусталя к самому потолку. — Давайте выпьем за нас, — он вывел на середину номера пунцовую Симону, — за нашу новую семью!

— Гуляй, рванина! — поддержал сказанное вездесущий писклявый голосок. — Тыща баксов не деньги!

— Не грусти, серьги, Паша, новые купишь, — пробасил Толик после первого тоста. — Ну, давай еще по одной! Чтобы жить — не тужить. — Он чокнулся с Машей и лихо вылил в рот благородную шипучку, не задев хрусталем зубов. — Мы вот решили по вашему примеру. Что тянуть-то? Дурной пример… то есть… — Его глаза стали испуганными, и все не смогли удержаться от смеха, глядя на его растерянную физиономию и веселясь над случайным каламбуром.

Как ни странно, но именно эта обмолвка заставила Машу с Павлом переглянуться.

— Ну вот, Толик с Симоной тоже поженились! — по-доброму констатировал Павел, глядя на жену и напирая на слово «тоже».

— Здорово! — Маша бросилась к нему, обняла и начала осыпать поцелуями его лицо.

— Машка, ты чего?! — удивленно спросил Павел.

— А ничего, — лукаво посмотрела на него Маша и провела по его груди рукой.

Когда шампанское было выпито, все отправились к бассейну — искупаться под жарким египетским солнцем, а заодно поискать Машины сережки, которые, чем черт не шутит, возможно, где-то здесь и потерялись. Пропажу, конечно же, не нашли, но расстались в приподнятом настроении.

Вернувшись в номер, супруги в изнеможении улеглись — сказалась усталость не только физическая, но и душевная. Павел взялся было за книгу, но смотреть на печатный текст и осмыслять прочитанное не хотелось. Куда как интереснее было следить за женой. Якобы продолжая читать, он одним глазом посматривал в сторону соседней кровати. Вот она потеребила кончик уха, потом провела рукой по лицу, ото лба к подбородку. Взгляд Павла переместился на ее посмуглевшие от загара ноги, потом пополз выше, к бедрам. Маша резко перевернулась на бок и посмотрела на него в упор:

— Ты что подглядываешь?

— Я? И вовсе не подглядываю. Я любуюсь.

Книга «Как украсть миллион» полетела на пол обложкой вверх, путаясь страницами. «Красть очень глупо, тем более в крупных размерах, — подумал вдруг Павел. — Самое лучшее — научиться видеть и чувствовать то, чем обладаешь». Он встал и перебрался на Машину постель, недвусмысленно демонстрируя свои «обладательные» намерения. Отстранил ее руки, начавшие торопливо расстегивать пуговички на блузке, расстегнул их сам, не удержался и обхватил губами Машин сосок, уподобившись ребенку. Маша коротко засмеялась и обняла его голову, прижимая к груди. Потом что-то забормотала, проводя рукой по его волосам…

Солнце коснулось воды. Стали сгущаться сумерки. Началась агония света. День рывком одряхлел. Упала ночь. Это зрелище заворожило обоих, как до невозможности старая детская история из глубины воспоминаний, наслоений давних снов, мягких касаний собачьего носа, запаха пыли и черного коридора.

Телевизионный диктор на правильном английском тихонько комментировал события в мире, и оставалось только удивляться, как это людям где-то далеко плохо и тревожно живется, как это им не хватает то ли смысла в жизни, то ли просто любимой рядом. Маша невидяще смотрела в кусочек египетского неба, узкой полоской застрявшего между неплотно задернутых гардин. Постепенно полоска стала совсем темной.

— Вот над нами черное небо из бумаги, в ней пробиты крохотные отверстия. А там, за бумагой… там горит вечный яркий свет, там рай, Паша… — Маша посмотрела ему прямо в глаза. — Мне хорошо с тобой…

— А кто эти дырочки делает?.. — Мужская логика ухватила именно этот поворот Машиной мысли.

— Любовь. — Машин голос прозвучал очень просто, даже обыденно, будто говорит она о чем-то всем давным-давно известном.

— Они всегда на одном месте, Маш, и всегда одинаковые… — монотонно бубнил Павел, вдыхая запах Машиного тела и прижимаясь к нему лицом.

— Любовь не умирает, Паш, люди — да…

— Звезды тоже гаснут… и падают… — прошептал Павел в ложбинку между Машиной шеей и ключицей.

— Появляются новые, где-то в невообразимой дали… Они сначала маленькие, потом вырастают и начинают светиться и блестеть…

— New star! Ученые обнаружили новую звезду в галактике Ю90. Объект имеет четвертую звездную величину, — проинформировал из телевизора ведущий канала «Дискавери». Маша притихла, прижавшись к Павлу. Спать не хотелось, было так тепло и уютно. Она ощущала легкость и невесомость. Павел встал и опустился в кресло-качалку. Маша перебралась на диванчик напротив.

— Маш, а как ты думаешь, кто или что сводит людей в пары? — захватился Павел Машиным раздумчивым настроением.

— Наверное, тут не обходится без изрядной доли случайности… — в тон ему ответила Маша, медленно передвигаясь по дивану поближе к креслу, в котором философствовал муж. Подобравшись совсем близко, она поставила носок тапочки на изогнутую деревяшку кресла-качалки. Потихоньку добавляя качанию размаху, в какой-то момент она совсем сильно придавила основание. Кресло опрокинулось, и Павел через голову перекатился на мягкий ковер, не сразу сообразив, что это с ним приключилось.

— Машка! У тебя что, избыток мужей?

— Что ты сказал, милый? Избыток чего? — невинно хохоча, отскочила от кресла Маша.

— Муже-е-е-ей, — поднимаясь на ноги и угрожающе надвигаясь на супругу, протянул Павел, готовя возмездие и наливаясь упругой силой. Но потом, лениво махнув рукой, плюхнулся обратно в кресло. — Живи… изделие из ребра моего! Такое, наверное, ребро попалось…

— Какое «такое»? — решила уточнить Маша.

— Некачественное. С недовложением солидности и серьезности…

— Это почему же? — Маша, заломив руки, начала вращать бедрами, двигаясь в сторону опять разлегшегося в кресле мужа.

— …и скромности, — добавил потомок первого библейского донора.

— Ах, скро-о-о-омности… — Лихорадочно соображая, не зреет ли какой-нибудь коварный план в голове супруга, Маша продолжила свой танец. Павел, посматривая на нее из-под полуприкрытых век, продолжил:

— Ты так и не ответила на мой вопрос. Как люди сходятся, почему ты выбрала меня, а не, предположим… э-э-э… н-ну-у…

Маша насторожилась, замедлив движения бедрами, но танца не прекратила.

— …кого-нибудь другого… — благополучно добрался до конца мысли Павел и устремил на ветреную танцовщицу требовательный взор. Маша, покручивая бедрами, изобразила интенсивный мыслительный процесс, прижав палец ко лбу. Потом, уловив в вопросе серьезность, она остановилась и присела на пол рядом с креслом.

— Я думаю, что первоначально люди сходятся на взаимном влечении.

— Ну уж, Америку открыла… подробнее, пожалуйста.

Уж, верно, звуком голоса

я был тебе любезен,

А может быть, походкою

я покорил тебя… —

протяжно продекламировал Павел, как поэт со сцены.

— Это не такой простой процесс, — продолжила развивать мысль Маша, приложив щеку к подлокотнику кресла. Вопреки высокому строю своих рассуждений она вдруг принялась отчаянно улыбаться, заметив из-под купальных трусов супруга кончик его мужской сущности, сонный и мирный, как и его владелец.

— Так или иначе, а ты попался, мой мальчик! — Маша кошкой прыгнула на разомлевшего Павла и захватила губами мочку его уха. — Но вначале был запах. — Маша потянула носом воздух, уткнувшись мужу в шею. — Твой запах, понимаешь? — Она прикусила мочку.

— Да что с тобой сегодня, Мария? — встрепенулся Павел в порывистых объятиях жены.

— А я тебе подарочек купила! — объявила Маша разморенному супругу. — Котяра ленивый! — Она отскочила, и через несколько секунд Павел сидел в кресле в обнимку с пакетом приличных размеров.

— Что это? — подозрительно поинтересовался он, еще не отойдя от первого сюрприза жены в виде переворота через голову.

— А ты разверни!

Павел зашуршал пакетом, и на свет явился халат. Махровый, в яркую оранжевую и черную полоску. Сонливость Павла как рукой сняло. Он встал, расправил плечи и, облачившись в халат, поспешил к зеркалу.

— Когда я был маленьким, мечтал — вот вырасту, куплю себе халат, как у дяди Феди Трайстера…

— Халат теперь у тебя имеется… ну, может быть, еще и вырастешь… — хохотнула Маша.

— Ах т-ты!.. — Павел дернулся за ней с намерением схватить. Но с непривычки запнулся в длинных полах халата и с грохотом растянулся вдоль стойки с телевизором. Но тут же вскочил, демонстрируя неизбывную молодую прыть, и изготовился к прыжку.

— Стой, Павлик! Погоди! — остановила его Маша.

Усевшись на его место в кресло, она взяла из вазы гроздь темного винограда, приподняла ее до уровня губ, затем поводила ею по своему лицу.

— Подойди сюда…

Когда Павел выполнил ее просьбу, она откинула голову на спинку кресла и тихо проговорила:

— А халат носят на голое тело…

— На голое, говоришь? — Включившись в Машино настроение, Павел зашуршал одеждой, приводя в соответствие экипировку.

— Да, голое. Обнаженное… — уточнила Маша и посмотрела на Павла. Он стоял перед ней совсем без одежды, твердея и наливаясь желанием. Медленным движением она сползла с кресла на пол, встала на колени и уместила гроздь винограда на выброшенном вперед, приготовленном к бою клинке.

Склонив набок голову, Маша залюбовалась своим творением, оценивая художественные достоинства шедевра. Но — и тут она понимала вандалов: эстетическое совершенство притягательно! — созерцанием не ограничилась. Нераскрытыми губами прошлась по спелой грозди, переходя на нежную теплую кожу мужского бедра, к которой прильнули виноградины. Затем приоткрыла губы и стала по одной откусывать от кисти налившиеся соком ягоды и, раскусив, проглатывать. В уголке ее рта показалась капелька красного виноградного сока.

Павел задохнулся. Долго так продолжаться не могло. Прохладные виноградины чуть колебались от горячего и быстрого язычка, и это сводило его с ума. Но представление продолжалось.

— Что? — шептала Маша после очередной виноградины, поднимая к нему лицо. Оно было прекрасным. Знакомым в каждой черточке — и неуловимо новым. Павел пошатывался в такт ударам сердца. Тяжелые виноградины посылали острые холодные уколы в спинной мозг. Он запрокинул голову и оставил попытки ускорить развязку: в этом представлении было что-то ошеломляющее. Руки его уперлись в столешницу за спиной, и ток разнузданной крови, делая тело почти невесомым, устремился в средоточие сладкой пытки. Лиловые ягоды вздрагивали вместе с изнемогающей от напряжения плотью. Миг цеплялся за миг, время стало вязким, вытягиваясь в ниточку, на которой вспучивались бесконечные тугие узелки наслаждения. Каждый узелок был восхитительно прохладным и доходил до сердца, не успевая растаять. Тут же зарождался новый, и Павел горящими глазами следил, как двигаются Машины губы, выбирая следующую ягоду. Чувственный толчок накатывал горячей волной и растекался под кожей.

Сквозь теплый желтый туман Маша остро ощущала, что только этот мужчина может вот так отдавать ей всего себя без остатка; что она сейчас сливается с его скрытыми даже от него самого чувственными ритмами. И в ее парящем желтым облаком мозгу сформировалась горячая мысль, что их тела уже в момент рождения были предназначены друг другу и всю жизнь их несет среди туч это желтое облако, плотно объемлет их двоих, унося в едином остром вихре в бесконечность. Маша задрожала, обмирая от протяжного жгучего оргазма, и, не в силах остановиться, смотрела на виноградную кисть — она крупно вздрагивала в такт оргазмическим толчкам и наконец упала к их ногам, со струйками семени на темной глянцевой кожице ягод. Павел выдохнул и поймал Машин взгляд — глубокий, бездонный, первозданно открытый. Он опустился на колени и прижался щекой к ее лицу…

Легкое и ветреное дыхание небес проникло в открытую настежь балконную дверь. Павел поднялся на ноги, увлекая за собой Машу. Обнявшись, они вышли на балкон и, не разнимая рук, плюхнулись в одно кресло.

Они долго смотрели, как кто-то неизвестный стирает звезды с предутреннего неба и накрывает небесный купол чем-то дымчатым и прозрачным. Потом добавляет еще одно покрывало, еще и еще, пока слепящие отверстия не слились с окружающей бледно-алой бездной.

Потом вдалеке проявилась хижина бедуина, который по своей прихоти не захотел продавать землю застройщикам побережья, и поэтому неширокая полоска его частной собственности сейчас отделяла территорию «Хилтона» от вновь строящегося огромного отеля. Хозяин вышел из хижины, построенной из коробок от холодильников и телевизоров, расстелил молитвенный коврик и встал на колени, обратившись к востоку. Худая верблюдица потянула к нему требовательную морду, но была награждена несильным шлепком и, оскорбленно задрав голову, удалилась в сторону восхода.

— Пойдем поспим?

— Да… пора. А ты забыла? У нас есть еще караоке.

— Помню. А что?

— Давай песни петь!

— Заводи!

Павел сунул блестящий диск в щель подаренного им друзьями на свадьбу устройства, и из динамиков полилась мелодия «Подмосковных вечеров». Сначала пел один Павел, потом к нему тихонько присоединилась Маша. Так они пропели несколько песен, совсем без зрителей, только для себя. Только друг для друга.

— Господи! Как хорошо мне петь с тобой… — сонным голосом пробормотала Маша. — Но еще одна песня будет моей лебединой…

— А вот этого нам не надо, — спохватился тоже полусонный Павел. И они, обнявшись, перебрались в постель и мгновенно уснули. Каждый со своей маленькой тайной. Но тайны эти были маленькими юркими рыбками, подхваченными случайной волной в море их ничему не подвластной любви.

В последний день пребывания в Египте супруги нырнули вместе на трехметровую глубину, и Павел нацарапал карандашом на белом рифовом теле: «Здесь были Маша и Паша».

В день отлета в зале таможенного досмотра собрался весь рейс Пулкова-2. Вокруг мелькали довольные загорелые лица.

— Э-тт-а-аа любовь, что без денег делает тебя бага-т-ы-ы-м!! — пропел во всю свою нехилую глотку Толик, нежно сграбастав Симону чудовищной лапой.

— Тише ты, оглашенный, — одернула его Симона, — ребенка напугаешь!

— Кто тут испугался? А?! Парамон! Ты, что ль?

— А вот и нет… — пропищал Парамон, увлеченно нажимая на кнопочки электронной игрушки.

Из аппаратика донеслось:

— Сам мало каши ел!

— Ты посматривай за ним, — наставляла Маша Симону, отведя ее немного в сторону. — Он мужик неплохой, но нуждается в крепкой руке! И Парамона он любит, я же вижу!

Симона смотрела на Машу благодарными глазами. В них светилось простое женское счастье, которое многие ищут по всему свету и… представьте себе, находят. Парамон, потершись о штанину Толика, прижался к матери.

Маша, улучив момент, подошла к Толику и, поднявшись на носочки, что-то зашептала ему в самое ухо. Толик, согнувшись в три погибели, слушал, и улыбка медленно сходила с его лица. Было ясно, что услышанное его озаботило.

В Пулково-2 пришла пора прощаться.

— Обещайте, что еще встретимся! — сказала Маша друзьям.

— Отвечаю! — заверил ее Толик, а Симона протянула всем по очереди свою мягкую ладошку.

— Держи пять! — искренне протянул гигант свою ладонь Павлу. Пары разошлись по машинам, и большой город захватил их своей круговертью.

Эпилог

Бабьим летом в кафе на набережной Невы Павел и Маша сидели за столиком. Была пятница, вечерело. Слабый прохладный ветер слегка шевелил листья кленов.

Маша рассеянно разглядывала пожилого человека, сидевшего неподалеку. Рядом с ним, как изваяние, сидела ухоженная дворняга и, высунув язык, смотрела на хозяина. Тот неторопливо вытаскивал из свертка небольшие кусочки собачьего корма и бросал псу. Сам же, перелистывая тоненькую брошюрку, откусывал от спелого желтого банана. В какой-то момент, зачитавшись, он бросил собаке банан, а себе в рот отправил кусочек собачьего корма. Лицо его удивленно вытянулось, однако четвероногий друг преспокойно схарчил фрукт и блаженно прикрыл глаза.

Маша зажала рот ладошкой, чтобы не расхохотаться, и повернулась к Павлу, увлеченному ленивой возней чаек из-за кусочка батона на парапете набережной. Батон крошила птицам сухонькая старушка. Она подслеповато разглядывала наглых чаек, явно принимая их за крупных голубей, и спешила бросить новый кусочек, который так же исчезал в хищных клювах.

— А… что? — рассеянно улыбнулся Маше Павел, проследив за ее взглядом.

— Вот бы парочка получилась! — уже не сдерживаясь, покатилась Маша со смеху. — Ой, смотри, идут! И ни капли не опоздали!

Со стороны торгового центра показались Симона и Толик. Впереди важно шествовал Парамон с новой игрушкой в руках.

— Парамоша, смотри под ноги, — ворковала Симона, прижимаясь к Толику и беря его под ручку. — Ой, сейчас же не модно ходить под ручку. Сейчас модно держаться за руки!

— А что нам мода?! — зарокотал Толик и подхватил Симону на руки, приподнял повыше и закружился с ней по асфальту.

— Ай, ха-ха-ха-ха… — радостно взвизгивала Симона.

Парамон оторвался от игрушки, мельком оглянулся и солидно произнес, обращаясь к Маше:

— Ну прямо как дети…

После радостных возгласов и приветственных поцелуев пошел наконец неспешный разговор. Из него супруги узнали, что Толик отменно готовит, а Симона прекрасная хозяйка. А молодые супруги услышали, что следующую годовщину свадьбы Маша и Павел собрались отпраздновать еще в каком-нибудь экзотическом месте, не дожидаясь очередной круглой даты.

— Ребята, — сказал наконец Толик, — вы не поверите! Случаются ведь в жизни фантастические вещи! Генка, представьте себе, сошелся с Милой! А вот и совсем уж невероятное: Милка согласилась с ним жить!

Павел с Машей переглянулись и уставились на Толика.

— Правда?! — одновременно пробормотали оба.

— Правда! — коротко подтвердил Толик.

— У них же форменная несовместимость была. Они же друг друга терпеть не могли!

— Да это так… напускное, — серьезно заметил Толик. — Хорошая она баба, красивая, добрая. Да и Гена, если поразмыслить, нормальный мужик. Кстати, Маша, вот тебе Гена поручил передать. — Толик вынул из кармана конверт и протянул Маше.

Павел удивленно вскинул брови. Из конверта выпали пара тяжелых серег красноватого золота и листок бумаги, сложенный в несколько раз.

— Да ты не бери в голову, Паша, там совсем другие дела… — заметив, что Павел насторожился, успокоил его Толик. — Ну что, пройдемся еще? — Он поднялся, за ним встали все и неторопливо пошли вдоль набережной. Мужчины беседовали о своем, женщины о своем. Парамон бегал от одной пары взрослых к другой.

Когда прогулка подошла к концу и друзья распрощались, Павел нетерпеливо затормошил Машу.

— А что это у тебя за какие-то… другие дела?

— Догони — узнаешь! — сверкнула глазами Маша и неожиданно побежала.

— Чудны дела свои, Господи… — пробурчал Павел, улыбнулся каким-то своим мыслям и понесся вслед за женой.

Маша, отбежав от Павла на приличное расстояние, торопливо развернула письмо и стала жадно читать.

«Милая Маша, если позволишь тебя так, по старой памяти, называть. Я наконец выиграл. Игрок ваш непутевый все-таки выиграл по-крупному, в кости. Очень по-крупному! Сорвал банк на полтора миллиона английских фунтов! Юсуфа обыграл! И как он меня не прибил за это? Юсуф крутой мужчина. Не знаю, чему удивляться! Но то, что произошло потом, совсем уж ни на что не похоже! Я перестал играть! То есть совсем перестал. Купил баржу в Париже, на Сене, и теперь мы живем там вместе с Милкой.

Да, Маша, я поставил на кон твои серьги. Они принесли мне удачу.

Видимо, есть в них, или, скорее, в тебе, что-то такое мистическое. Я не смогу, пожалуй, забыть наш стожок в Негритятьково, не смогу никогда забыть твою нежность и тот случай в арабском переулке. Просто я всегда немножко боготворил тебя, потому мне всегда что-то мешало владеть тобой безраздельно.

Дай тебе Бог здоровья и счастья! Тебе и Павлу! Я так рад, что встретил вас. Вы перевернули всю мою жизнь. Дело не в том, что я выиграл, вернее, дело именно в том! Правда, выигрыш мой оказался совсем другого плана. Я увидел Милку! Я по-новому увидел ее. Она рассказала мне все. Теперь мне с ней не скучно и не страшно. Я не то чтобы смирился с судьбой, не то чтобы смирился со своими годами. Просто почувствовал их осеннюю красоту. Мне не страшно теперь ловить рыбу в парижской Сене. Прости за пафос, но это так!

Приезжайте к нам, когда захотите. Остаюсь ваш, Гена».

Внизу стояла приписка другим почерком:

«Когда захотите! Ваша Мила».

— Что там, Маша? — подскочил запыхавшийся Павел.

— А давай следующим летом в Париж махнем? В июне… — мечтательно посмотрела на него жена, комкая за спиной письмо в маленький бумажный шарик и роняя его в воду Невы.

— В Париж?! — удивленно переспросил Павел. — А как же буровое оборудование? На кого оставить июньскую партию? Хотя… если задействовать Веселовского…

Супруги медленно двинулись по набережной, обсуждая, что можно придумать. По опыту они уже знали, что если очень-очень-очень захотеть…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Мария Павлова
Караоке вдвоем

Эпилог