Юлия Нелидова

Секрет индийского медиума

Глава I

Бойся гнева терпеливого человека

1887 год

Сквозь сон Ульяна слышала стук колес и визг мчавшегося на всех парах поезда. Ее качало. Но еще глаз она не успела открыть, как мозг принялся лихорадочно соображать:

«Солнце в зените, времени около полудня, кондуктора давно перестали топать в коридорах, стало быть, едем давно. А что Иван Несторович? Сидит напротив. Он небось зол. Очень зол. Можно, конечно, попробовать пристыдить доктора — шутка ли, взял да вколол девушке какого-то гадкого снотворного, отчего теперь ноет все тело. Надо признать, довольно элегантный способ обезвредить жертву, возьму на вооружение. Вот никогда не знаешь, чего ждать от человека, терпение которого так долго на грани пребывало. Я, конечно, повинна, что и говорить… Но разрази меня тысячи громов, ведь просила не лезть, а он все равно стал вскрытие делать, в суд заявился, неугомонный. Все нам едва не испортил!»[1]

Ульяна чуть приоткрыла глаза, искоса взглянув из-под ресниц на Иноземцева. Тот сидел аки грозовая туча, глядючи в окно. Мрачный профиль резко выделялся на фоне серости окна: морщинка поперек лба, складки у рта, губы поджал, руки на груди скрестив. За рассматриванием Ульяна едва не привлекла нежелательного внимания доктора. Но он, слава небесам, был столь погружен в раздумья, что не заметил легкого шевеления пассажирки, продолжал сидеть недвижимо, сверля взглядом сквозь стекла очков проскакивающие мимо виноградные угодья, будто одного только и желая — просверлить в окне вагона дыру.

«Ничего, отойдет, — про себя усмехнулась Ульяна и скосила глаза, обведя взглядом оконную раму. — Можно, конечно, через форточку сигануть, да открывать времени займет невесть сколько, не успею. Иноземцев, разумеется, мешать начнет, не отвертишься. Да и вдруг застряну на потеху доктору. Не лучше ли дождаться, когда он по нужде выйдет, — тогда-то и… А где мой багаж?»

Ульяна опять подавила желание пошевелиться, мысль о бесценном саквояже взволновала девушку не на шутку — там была собрана вся ее жизнь, весь ее передвижной театр, вся цирковая труппа. А лежала она неудобно, откинув голову на спинку дивана. Оглядеть комнату всю не получалось, и сумки, как назло, рядом не было.

Цирковая труппа и ее личный передвижной театр, умещенные в небольшой сумке, состояли из довольно простой штуки, называемой ею «быстрым нарядом». Несколько вещиц, заранее приготовленные, могли до неузнаваемости изменить любую внешность: платья с пришитыми на живульку оборками и корсажем, двойная накидка, парики, флаконы с мазями, краска. Кроме того, Ульяна всегда носила с собой напильничек со скрытым внутри острым клинком. Был у нее и браслет с альтернатором — такой второй вещицы во всем белом свете не сыскать. Позаимствовала Ульяна чудо-браслет на выставке в Париже у одного молодого физика: то ли серба, то ли венгра, с усиками и хитрыми глазами, его звали Никола[2], а фамилию Ульяна не запомнила. Электроды на завитушках украшения ударяли несильным электрическим разрядом и не раз помогали фраппировать жертву, бежать, если надо, обокрасть, если требуется, сбить с толку.

На одной из станций она хотела сменить образ, паспорта и в Кале уже прибыть в другом обличье, чтобы избавить себя от назойливости преследователей. Иноземцева рассчитывала повстречать не раньше, чем она сядет на пароход, и уже помахать ему с палубы, поглядеть, как он в отчаянии кулаками машет на пристани. Там уж и Делин мог наведаться, дабы доктору компанию составить. Да и адвокатишка охоту затеял, этот несносный Колобок — Эмиль Герши[3], — неведомо, что от него ждать.

Стояла бы Ульяна на палубе какой-нибудь «Лузитании» с красными трубами, извергающими клубы черного дыма, а вся троица — глядевшаяся с такой высоты горсткой таракашек — прыгала б беспомощно, смешно подскакивала. Таракашки ручонки тянут, а Ульяны не достать, Ульяна в Нью-Йорк ныне стопы свои направила.

Но план безжалостно провалился — Иван Несторович явился за возмездием слишком рано.

Ромэн ненадежным оказался товарищем, видно, разболтал доктору о намерениях девушки[4].

«Но ничего, выкарабкаемся, не из таких переделок выбиралась. Где же ты, сумочка моя дорогая, саквояжик мой родненький, крупица жизни моей и спасение?.. Хорошо еще велодог под юбкой на подвязке крепится, да нож тоже и шляпка с набором крючков на голове. Так ведь совсем без инструментов бы осталась».

— Поднимайтесь уже, — с раздражением проронил Иван Несторович, резко прервав внутренний монолог Ульяны. — Противно наблюдать агонию на вашем лице.

Со вздохом, не лишенным разочарования, девушке пришлось подняться и усесться на диване как полагается.

Дьявол! Ишь наблюдательным каким сделался.

— Куда мы едем? — кротко осведомилась она, изящным движением поправив съехавшую набекрень шляпку и выбившуюся прядку шиньона.

Иноземцев не ответил. И кажется, демонстративно не ответил, не удостоив и взглядом.

Ульяна подавила смешок.

Она знала, куда мчится поезд, и без него, без Иноземцева, — достаточно было взглянуть в окно — еще зеленые в октябре просторы долины Луары, ровные полосы виноградных угодий, холмистый пейзаж.

«Ясное дело, Иван Несторович решил сменить маршрут. В Кале ему делать нечего. Единственно, куда он мог направиться сейчас, — в поместье месье Лессепса, которое, по всему видимому, все-таки принял[5]. А это немалый бюджет — полмиллиона годовой ренты, виноградники, приносящие приятные сердцу и душе прибыли, ферма-скотобойня, лесные угодья. Хотя вряд ли Ванечка этим всем займется со своей совершенно не приспособленной к обычной жизни внутренней сущностью, привыкшей обходиться одним письменным столом, который ему и кровать, и обеденный стол заменяет, все на свете. Придется самой, — подсчитывала Ульяна, — все самой делать».

— Где мой багаж? Я надеюсь, вы распорядились его перенести сюда? — Она чуть приблизилась к столу и с лисьей хитрецой потянулась пальцами к рукаву Иноземцева.

— Я его сжег.

— Что? — сердце пропустило удар, но Ульяна вида не подала. Лицо озарила кроткая улыбка. — Будет тебе, Ванечка, дуться. Мы ведь не дети. Где мой саквояжик?

— Я его сжег, — повторил Иноземцев.

— Вы с ума сошли! — не сдержалась она. — Как вы посмели? А мои документы?

Иноземцев вынул из нагрудного кармана все ее паспорта, разные свидетельства, прочие бумаги и с презрением швырнул на стол.

— Фальшивые паспорта, Ульяна Владимировна, — зло огрызнулся Иноземцев. Подцепил двумя пальцами один и добавил: — Вы намеревались втоптать и мое имя в грязь. Не выйдет.

— Вы меня сдать собираетесь? — ужаснулась девушка, лихорадочно принявшись соображать, что же у взъяренного доктора на уме.

«Хотел бы сдать — сдал бы еще в Париже. Ах, нет, благородного рыцаря играет, не мог же он меня в беспамятстве отвезти в Сюрте[6], дожидался, когда в себя приду. Как же оно открывается, окно-то? Вон задвижка, вон — другая. Не успею, эх. Надо стекло выбить».

Взгляд упал на красивый подсвечник с тремя наполовину сгоревшими свечами, но тотчас же, словно прочитав ее мысли, Иван Несторович спокойно взял его в руки и положил позади себя на диване, прикрыв бархатной подушечкой.

Ульяна поджала губы. Но тотчас изменилась в лице, нацепив самую жалостливую маску, на какую была способна.

— Ванечка, — взмолилась она, прижав ладошки к груди, — ну вы же не будете на меня целую вечность сердиться? Ну что я такого сделала, что вы на меня волком смотрите?

— Замолчите!

Доктор вскочил и в гневе дернулся вперед. Не будь стола между ними, точно растерзал бы на месте. Вцепился посиневшими от невероятного усилия пальцами в столешницу, нависнув сверху, точно могильный камень над надгробьем. Видно было: насилу себя удерживал от удара. Посиневшие от усилия пальцы неприятно хрустнули. Никогда Ульяна не видела его таким страшным, как сам сатана прям, ни дать ни взять. Один взгляд, кровью налитый, чего стоил.

— Ванечка! — взмолилась она было.

— Не смейте говорить со мной и забивать мне уши ватой! Еще несколько слов, и я убью вас. Клянусь! Больше всего на свете я мечтаю убить вас и, как добросовестный гражданин, покаявшись, преспокойно сесть в тюрьму, где наконец обрету долгожданный покой. Ваша смерть и высокие стены будут порукой моей безопасности. Дайте мне только один повод, один-единственный повод, и я сверну вам шею, как голубю!

Потом он взял себя в руки, сменил гримасу гнева на безразличие, отдернул полы редингота, сел обратно на диван и, отвернувшись, продолжил сверлить взглядом проплывающий пейзаж. Ульяне иного не оставалось, как замолчать и более не предпринимать попыток растопить его ледяное сердце.

«Тоже мне, ишь какой обидчивый, можно подумать, неженка. Ничего! Отелло доморощенный, прибудем на станцию, я такой скандал подниму, век помнить будешь, как барышень хорошеньких обижать».

Но случилось то, чего Ульяна никак предвидеть не могла. Настоящий позор ее удивительной пронырливости, ее ловкаческому амплуа, ее неуловимости! Видимо, Иван Несторович научился читать мысли, не иначе…

Через четверть часа зашел проводник. Иноземцев подозвал его и велел наклониться к уху. Оба обменялись парой слов, которых Ульяне расслышать не удалось, как она ни старалась. Проводник кивнул, покосившись на девушку, и вышел, бочком-бочком пятясь назад, словно та была ядовитой змеей, никак не меньше.

Следом после короткой остановки на одной из живописных станций долины Луары явились санитары — четверо (откуда здесь в такой глуши взялись работники желтого дома, где Иноземцев их добыл, как нашел, уму непостижимо) и, бесцеремонно схватив Ульяну, облачили ее в смирительную рубашку. Уж как она ни кричала, как ни звала на помощь, ни ругалась по-русски, по-немецки, по-французски, даже кусаться пробовала, плеваться и лягаться, но санитары жертву все же одолели.

Иван же Несторович на сие бесстыдное действие взирал с видом палача, преспокойно стоя в углу купе и по-прежнему с демонстративным презрением скрестив руки на груди. Его лицо даже торжества не выражало, будто каменный, будто бесчувственный пень. Даже когда Ульяна Владимировна расплакалась и принялась снова его умолять простить, он не отвечал, взял со стола газету и, скрывшись под ней, просто начал читать вслух.

Она — слезливую мольбу, он в ответ — крикливые заголовки да объявления. Ульяна повышала тон, Иноземцев ее перекрикивал.

— Ванечка, ну сжальтесь…

— Специалист по техническим и художественным съемкам на выезд.

— Ну перестаньте, это неприлично!

— Все виды душистого и целебного меда всегда в продаже.

Понимая, что в смирительной рубашке Ульяна выглядит не слишком привлекательно и даже комично, она в конце концов замолчала и, всхлипнув, решила остановиться на роли несчастной пленницы. По прибытии ей предстояло идти в таком виде через весь вокзал. Нужно было собрать все мужество и не потерять лица, напустить на себя как можно больше величественной печали, и отрешенного смирения, и еще чего-нибудь жалостливого и трогательного. Может, кто на станции и сжалится, спросит, кто такая, захочет узнать, за что так скручена, будто злодейка.

Французы — народ любопытный. Конечно же, удастся кого-нибудь разжалобить взглядом и парой слов, сказанных с надрывом, авось помогут или хотя бы начнут интересоваться и незаконный замысел доктора раскроют. В конце концов, можно просто начать кричать.

Но Иноземцев заранее был готов к любым попыткам сопротивления — каким манером, неведомо. Станция городка Буржа оказалась абсолютно пуста! Ни души ни на перроне, ни в зале ожидания, ни у касс — опять же то ли совпадение, то ли грубый расчет.

Неужели Иноземцев знал все заранее, что в такой-то час в расписании нет ни одного отбытия, ни одного прибытия.

А поезд, на котором они только что прибыли? Что же он, его весь целиком выкупил?

Ульяна шла, ведомая санитарами вдоль пустых вагонов, заглядывала в каждое оконце, в каждую дверь, крутила головой направо и налево — но тщетно, ни кондукторов, ни смотрителей, никого. Только доктор да санитары.

За станцией, окруженной лишь зеленью пустынных холмов, их встретил экипаж из замка. Кучер и лакей оказались совершенно бесчувственными чурбанами. На Ульяну, орущую и стонущую, глядели будто сквозь нее, оставаясь глухими к ее мольбам и плачу.

Вновь санитарам пришлось немало повозиться, чтобы заставить невольницу оказаться внутри кареты.

А железное сердце — этот Иноземцев проклятый — уселся на скамейке напротив, вновь на груди руки скрестил и спать завалился, привалившись виском к стеклу. Мог себе позволить, ибо один санитар на облучке сидел, двое других на запятках разместились. Даже если и удастся высвободиться из рубашки, то мимо этих здоровенных бугаев нипочем не проскочить. Вмиг догонят. Да и куда бежать? Кругом одни холмы…

Но Ульяна не теряла надежды. Не сидеть же, не ждать у моря погоды. Обладала она природной гибкостью и из пут знала, как выбраться. Даже воспользовавшись сном сатрапа, разок из рукавов руки вынула и обратно их засунула, ослабив узел. Осталось только подходящего момента дождаться.

Прибыли в усадьбу Лессепсов к вечеру.

Алая крыша каменного замка тонула в кронах столетних дубов. Фортификацию охватывало кольцо чудесных виноградников — внутри парк с красивыми скульптурами, фонтанами и скамейками, окруженный рвом. Замок был достроен совсем недавно, но уже без участия Лессепса-старшего. Сорок лет назад панамский король[7] сам восседал на лесах с молотком в руках, на пару с каменщиками выдалбливая причудливые пилоны и волюты. Да после начала Панамской кампании так в него и не вернулся. Зато внук любил проводить здесь несколько летних дней, пока не покидал Европу в пользу жарких египетских пустынь. Усадьбу всегда держали наготове, вдруг кто из господ соизволит отдохнуть в сельской глуши от шумной парижской жизни.

Миновали въезд, миновали парк. Фонтан у крыльца подозрительно напомнил Ульяне ее бюловский фонтан, где она руками предка утопила итальянскую бабушку[8], — те же нимфы, те же формы и размер.

В сердце закралась тоска, и даже совесть показала острые коготки в некогда мягких и неопасных лапах. Совесть Ульяны всегда была уснувшей кошкой, свернувшейся пушистым комком на печи, мягким, безобидным созданием, всегда покладистой и со всем согласной.

Иноземцев шел впереди, точно не раз бывал в этих хоромах и прекрасно знал дорогу, коридорами, лестницами шел, залами с мебелью, сплошь чехлами упакованной, поднялся на этаж, потом еще на один. Наконец остановился, указал на дверь. В эту минуту откуда-то снизу раздался голос управляющего.

— Рабочие прибыли, месье, — торжественно прокричал тот, будто возвещая о приходе каких-то очень важных особ.

Ульяна на минуту допустила схожесть его тона с тоном судебного исполнителя, который грозно оповещал в начале судебного заседания о приходе судьи.

«Рабочие прибыли!» — «Суд идет!» Ох не к добру все это…

Ульяна насторожилась — да и вообще, какие, к лешему, рабочие? Зачем? Хотела хоть краем глаза глянуть вниз, но санитары не дали, бесцеремонно поволокли в комнату.

Иноземцев оказался ужасным негодяем — покои, что предоставил он пленнице, имели, разумеется, и мебель, и кровать, но все было сплошь паутиной затянуто да пыльными чехлами укутано. Кровать не застелена. На ней не имелось даже матраса, даже соломенной лежанки. Придется почивать ложиться на грубые поперечные реи. Нарочно доктор выбрал из числа тех комнат, которые для хозяев не держали. И, стало быть, вряд ли это было временным неудобством.

Увидев, как санитары один за другим выходят, а следом и Иноземцев, она взорвалась негодованием, точно вулкан.

— Да вы в своем ли уме, Иван Несторович? — вскричала она по-русски, аж закашлявшись. — Как вы смеете… как смеете так жестоко обращаться с женщиной?

Иноземцев обернулся на короткое мгновение, его лицо вздрогнуло в усмешке. Окинул Ульяну насмешливым взглядом и бесстрастно переступил порог.

— Да вы хоть снимите с меня эту тряпку! Я задыхаюсь!

— Сами справитесь, — бросил он через плечо.

В бешенстве Ульяна сорвала с себя смирительную рубашку и швырнула ее вслед обидчику. На что доктор разразился каким-то неестественным сатанинским смехом, захлопнул за собой дверь и повернул в замке ключ на два оборота. Услышав этот спасительный звук, девушка просияла, ее мозг тотчас же разжился планом побега. Если ключ вынут, ей хватит нескольких минут, чтобы с помощью шпильки вскрыть замок, если оставят — будет еще проще, откроет за минуту.

Она бросилась к двери и принялась исследовать замочную скважину, тип замка и ручки. Но тотчас же отпрянула от страха, ибо дверь задрожала под ударами молотков и еще каких-то плотничьих инструментов.

«Божечка милостивый, неужто замуруют здесь, — пронеслось в голове, — неужто погубить меня хочет, медленной смерти предать».

Тяжело дыша, она кинулась к окну, глянула вниз — а там небольшой балкончик со спускающимся вниз по стене плющом. Ульяна принялась теребить задвижки, раму, надавила на стекло, но то было хорошим, толстым, не поддавалось. Метнулась назад в поисках чего потяжелее, схватила пуф и уже было размахнулась, собираясь пустить им в стекло, но за перекрестием рамы выросли две фигуры. Они были одеты как просторабочие, имели инструменты, третий держал в руках охапку тяжелых железных прутьев, которую тотчас с шумом высыпал на пол балкона.

Бесстрастно рабочие принялись за установку решетки.

Завертевшись волчком, девушка вцепилась в волосы и едва не закричала от отчаяния — насилу сдержала вопль, вот-вот готовый сорваться с губ. Надо держать себя в руках! И подошла к стеклу. Но только успела придать лицу привычное лисье выражение — плотников ведь можно просто уговорить дать маленькую фору, дверь вновь заходила ходуном, потом два поворота ключа заставили ее обернуться.

Вошел Иноземцев с чемоданчиком в руках, торопливо пересек комнату, схватил за руку пленницу. Та не успела даже понять, что происходит, как оказалась прикованной сначала одной рукой к колонне кровати, потом другой. И таким неудобным образом, что ни сесть не получалось, ни толком выпрямиться.

— Остановитесь, Ванечка, — расплакалась Ульяна, — прошу вас, умоляю. Я больше не буду, честно-честно.

Но тот невозмутимо достал из чемоданчика какую-то странную складную установку на треножнике и в небольшом, с ладонь размером, лабораторном чугунке стал плавить свинец.

В немом ужасе девушка наблюдала за всеми его приготовлениями, и такое невообразимое отчаяние охватило ее, что, наверное, смотреть было жалко на перекошенное от страха личико. Роняла слезы, как ребенок, всхлипывала, причитала, молила.

Иноземцев был невозмутим. Свинец медленно таял в чугунке.

Что же он замыслил, чем пытать ее будет? Неужто, как ведьму, горячим свинцом?

— Не двигайтесь, Ульяна Владимировна, — проговорил доктор, будто перед какой-то врачебной процедурой, а не перед инквизиторской пыткой вовсе, — а не то больно будет, если раскаленный металл на кожу попадет.

Оказалось, этот мучитель замки на наручниках запаять решил, чтобы пленница, которая была мастерицей побегов, не смогла их открыть.

— Обещайте хорошо себя вести, — сказал Иноземцев назидательно, — вторую руку высвободить разрешу.

На правой руке браслет паять свинцом не стал. Но, оглядев девушку со всех сторон, бесцеремонно снял с ее взлохмаченных волос шляпку с набором заветных шпилек и всяческих крючков, расстегнул часики.

Ульяна дрожала, пока тот рвал с ее головы шпильки.

Но под юбку доктор заглядывать, конечно же, не стал. Велодог и нож остались при ней. На сердце Ульяны отлегло, и она, скосив полный ненависти взгляд на Ивана Несторовича, решила, что не все уж потеряно, раз тот слабину все же дал — даже сейчас, когда до несусветной степени вдруг таким жестоким решил сделаться.

«Эх, Иноземцев, Иноземцев, надо до конца дело делать, недотепа».

Теперь уйти от него будет задачей не столь безнадежно невыполнимой.

Так и осталась Ульяна в полусогнутом состоянии стоять у кровати, с прикованными запястьями к деревянной колонне. За окном сооружали решетку из прутьев чуть ли не в палец толщиной, дверь ходила ходуном — видимо, замки вешали, засовы всяческие.

Всю ночь она простояла в попытке высвободить хоть одно запястье. Только к утру смогла расшатать замок, тот, что не был запечатан свинцом, и правая рука оказалась на свободе. Левое запястье, увы, доктор постарался стянуть очень плотно. До крови Ульяна стерла кожу, но ничегошеньки ей сделать не удалось, не преуспела ни на йоту.

«Придется дерево пилить. Только вот чем? Ножом? Выну нож — отберет тотчас же. Эх, был хороший напильничек, теперь его нет…»

И снова расплакалась. А потом утерла слезы и, топнув ногой, закричала:

— Эй, вы меня что, голодной держать будете? Я есть хочу!

Но хоть под дверью явно ее сторожили, никто на призыв не ответил.

К полудню явился санитар, прикатил столик с завтраком. Парное молоко, булочки, варенье в вазочке. Ульяна чуть слюной не подавилась, уже и голова от голода кружиться начала. Ведь со вчерашнего дня даже стакана воды не видела. Но подлый человек в белой больничной форме оставил столик посреди комнаты и вышел, ни слова не сказав.

Девушка подождала минуту, десять, когда он вернется, чтобы исправить оплошность, ведь, поди, не заметил, что пленница была прикована и до еды не дотягивалась. Но спустя даже целый час никто так и не вернулся, и она поняла, что это новая издевка, которую придумал Иван Несторович, чтобы усугубить страдания несчастной.

А столик Ульяне ну никак было не достать. Она уж и рукой, и ногой пыталась дотянуться: каких-то двух-трех пядей не хватало. Со слезами бросила это занятие и стала во весь голос браниться, потом, устав, присела на голые доски кровати и попыталась уснуть.

К ночи дверь снова заскрипела множеством разнообразных неведомых внешних замков, через порог ступила грозная фигура Иноземцева. Он чуть коснулся пальцем края столика с остывшим и заветрившимся завтраком, тот на колесиках медленно подкатил к коленям пленницы.

— Ману такой растяпа, — промолвил он. — Но они боятся вас — вы же сумасшедшая, потому близко не подходят.

Потом он вынул из кармана небольшой бутылек с трубками и каким-то механизмом, Ульяна тотчас же узнала в нем пульверизатор, купленный ею в штате Огайо. Преспокойно Иван Несторович опрыскал еду на столике.

— Что это? — одними губами спросила Ульяна.

— Мышьяк.

— Боже! Зачем?

— Долго думал, что мне с вами делать, Ульяна Владимировна, какую вы пользу могли бы человечеству принести, и решил, что буду медицинские эксперименты на вас ставить. И наблюдать. Как вы давеча в Петербурге наблюдали за мной, когда луноверином травили-с[9].

И, развернувшись, направился к двери.

— Вы кушайте, доза не смертельная, — проговорил он на прощание. — От голода вы скорее умрете, чем от яда. А тот, быть может, еще вам службу сослужит. Небольшие дозы, принимаемые ежедневно, говорят, против мышьяковистой кислоты иммунитет даруют. Кроме того, он полезен при малокровии, невралгии. А вы вон ведь какая бледная стали, осунулись за эти два дня. Но ежели вдруг почувствуете все признаки развивающейся у себя холеры: сильные желудочные колики, рвоту с кровью, судороги, затрудненное дыхание, то сообщите мне или санитарам, которых я нанял, дабы за вами приглядывали. Мы уменьшим дозу.

Вот ведь какой негодяй, подумала Ульяна, оставшись одна. И со злости пнула столик ногой. Голодом заморить задумал. Надо выбираться, божечки мой, надо выбираться без малейшего отлагательства.

Наутро санитары явились в сопровождении доктора. Прибрались и открыли окно. Тотчас же Ульяна услышала голоса внизу и поспешила подняться, сколь наручники позволяли. Потянулась изо всех сил, аж на цыпочки привстала, поглядеть, что за шум такой, верно, ведь снова какие-то дьявольские приготовления. И не ошиблась. Прямо под балконом несколько землекопов рыли яму — прямоугольную яму, похожую на могилу. Рядом огромный надгробный камень лежал боком, а к нему неровно сколоченный ящик, подозрительно напоминавший гроб, пристроили.

В недоумении она взглянула на доктора.

Тот милостиво ответил на немой вопрос:

— Ну а что мне с вами прикажете делать, коль вдруг окочуриться изволите? Вот и местечко есть. Обещаю долго не мучить — как только замечу, что вы от мышьяка или с голоду не жилец, сразу и зарою. Живьем. Как вы однажды чуть не зарыли меня в проклятой Бюловке своей[10]. Ваш револьвер, что вы на подвязке под юбкой прячете, разрешаю с собой взять. Пустите себе пулю в лоб, ежели духа хватит.

Потерянная Ульяна опустила голову. Ни на гнев, ни на мольбу сил на сей раз не осталось. Совесть вдруг стала шевелиться и расти в размерах, угрюмо рычать, подниматься с колен. Глядь, а это уже не уютная кошка клубком лежит, а страшный, лохматый медведь.

А ведь прав был доктор, может, и заслуживает она теперь чудовищной смерти, ведь какие гадости себе на забаву творила.

Да, загоняла, было дело, доктора в петлю, да, толкала в могилу, да, сама лопатой работала — комья земли швыряя в лицо. Да, безжалостно травила ядом, да и гиену свою натравливала[11].

Присела Ульяна на край кровати, ужаснувшаяся от воспоминаний, пригорюнилась.

Но вдруг надежда спастись вновь ожила — санитар перед сном забыл окно запереть. Мгновенно в голове созрел план — да еще какой! Ведь и вправду, револьверчик у нее имелся под юбкой, шестью пулями заряженный. Один выстрел в цепь на руке, остальные пять в прутья на окне, небольшой лаз смастерить — дело четверти часа, благо сильной девушкой была мадемуазель Бюлов.

За́мок спал сном беспробудным. За дверью почивал один из сторожей, он мог проснуться от шума и, войдя в комнату, конечно же, помешать побегу. Но Ульяне было не до выбора, не до тщетных ожиданий, еще день, и она от жажды-голода помрет, и чего доброго Иноземцев ее похоронить велит под балконом.

Вынула оружие, прицелилась, выстрелила — да здравствует свобода. Кинулась к окну, распахнула ставни и в перекрестия прутьев принялась палить — одну за другой все пули выпустила и четыре перекладины пробила. Потом уперлась руками в откос, а стопами — в решетки и выгнула их, открыв пространство размером с хорошую тыкву. Оглянулась на дверь — никто, что ли, ничего не слышал? Странно даже. От страха и нетерпения казалось, когда спусковой крючок нажимала, что каждый кирпичик усадьбы, точно царь-колокол, звенел.

И не подумала ведь, что отворенное окно было всего-навсего ловушкой.

Ибо, когда спустилась вниз по плющу, подошла к могиле своей — с любопытства взглянуть пришла фантазия, из-за угла выскочили две черные, как ночь, собаки, два злющих добермана с острыми ушами да зловонными пастями. И кинулись они на бедную девушку.

Ульяна от неожиданности чуть в могилу-то свою и не полетела, насилу удалось шаг-два назад сделать, юбки приподнять. И понеслась она быстрее ветра, да только не обратно к темнице своей, а куда-то вперед, в темноту, в надежде до забора добраться.

Звери дышали ей в спину, вот-вот нагонят. Тут кусты, она — в них. Пока собаки среди веток путались, вновь припустила бежать, но теперь к парадному крыльцу, ибо парк вокруг усадьбы был огромен и забора впотьмах она бы не сыскала в такой спешке.

На ходу Ульяна рвала на себе юбки. Оставшись в одних панталонах, совсем как заправская велосипедистка, она вбежала вверх по ступенькам и, вцепившись в ручку стеклянной двери, стала ее изо всех сил дергать, взывая одновременно на помощь.

Собаки остановились у ступеней и, надрываясь лаем, готовы были броситься на свою жертву и растерзать. Но что-то им, верно, мешало. Будто демоны перед заговоренным кругом, метались они, не смея ступить на крыльцо.

Тут в холле зажегся свет. У двери в спальном халате показался Иноземцев. Он неспешно снял очки, протер стекла и надел их вновь. На лице застыла маска безразличия, ни единый мускул не дрогнул.

— Откройте, прошу вас, — молила Ульяна, рискуя оторвать заветную ручку от двери.

Иноземцев отрицательно покачал головой и ушел, точно так же медленно и безучастно. Через две минуты потух свет. А собаки продолжали заливаться, иногда подскакивая и пробуя на прочность передними лапами первую ступеньку. Потом вторую, затем начали пританцовывать, лая, и на третьей.

«Неужели съедят?» — рыдала Ульяна.

Когда лапы их оказались прямо перед стопами бедной девушки, она не выдержала и дернулась в сторону, перепрыгнула через перильца. Добежала до плюща, по которому давеча спустилась, забралась на свой балкон. Одна из собак успела схватить ее за пятку и сорвать башмачок, даже немного поранив.

— Хоть бы бешенства не заработать, — всхлипывала пленница.

Хотела остаться на воздухе, на звезды посмотреть, подышать напоследок перед смертью, ведь не выйти ей на свободу, сгинуть здесь в безвестии придется. Но зверье лаять не прекращало, аж до звона в ушах, да и замерзла — ведь середина октября. Стала внутрь своей тюрьмы взбираться. А обратно лезть труднее, вилы-прутья-то наружу торчали. Вся исцарапалась, изранилась, но влезла. Только тогда собаки, будто по приказу, смолкли.

Утром Иноземцев явился — бедную девушку, всю в крови и ссадинах даже взглядом не удостоил. Ульяна, уже начинавшая не на шутку обижаться на него да себя жалеть, терпела, не сказала, что собаки ее покусали и пятка невыносимо ноет. Доктор санитарам велел подоконник от кровавых разводов вытереть, потом рабочего привел, который поврежденные прутья вынул из решетки, новые вдел.

— Познакомились с моими питомцами? — саркастически улыбнувшись одним уголком рта, осведомился он. — Одну Герочка зовут, другого — Дядюшка[12].

Ульяна подняла на врача полные боли глаза. Каким он стал, совсем другим, лицо жесткое, складочка у губ, худой и высокий, прям как Кощей Бессмертный. Что ж ты со своей царевной делаешь? Не ровен час, погубить хочешь.

Ушел, а к кровати приковывать не стал. Вновь Ульяна надежду обрела. Забегала по комнате, запрыгала, стала стены простукивать, дверь прощупывать. Но через некоторое время за стенкой какой-то странный шум раздался, и комнату сотрясло от мощных ударов, точно кто тараном работал. Через некоторое время вдруг со стены на пол штукатурка посыпалась, обои прорываться начали, а сквозь них трубки в полдюйма диаметром повылезали.

Господи боже, что это? — не поняла Ульяна.

Гадала она долго, пока Иноземцев не явился и все не объяснил.

— Все, — сказал он, — отмучились вы, Ульяна Владимировна. Я тут над одним новым смертельным веществом работал, да такое вдохновение было, что быстро его и изобрел. Это газ. Для умерщвления особо опасных преступников, к смертной казни приговоренных. Расстрел — все-таки дело негуманное, да и дорогое. А газовая камера — одна человек двадцать вместить способна. Прощайте. Велю вашу могилу ежедневно васильками украшать.

Дверь закрылась, а из нескольких трубок повалил газ не газ, пар не пар, дым не дым, но Ульяна от отчаяния чуть руки себе не переломала, так заламывать их стала, крича, что не хочет умирать, что ни в жизнь ни над кем больше розыгрышей устраивать не станет, уйдет в монастырь и до конца дней своих грехи будет замаливать. А газ все наполнял комнату, а ее никто не слышал, никто не явился вызволить. Стало сквозь дым этот уже ничего не видать, взмокла она от отчаяния, волосы ко лбу прилипли, одежда — к телу. Упала на колени и стала из последних сил вслух молиться.

Тут дверь распахнулась, ядовитый туман весь мигом улетучился, на пороге опять возник Иноземцев. Он хохотал, как сам дьявол, таким смехом заливался, что сердце Ульяны в пятки ушло.

— Забавно, Ульяна Владимировна? Весело, ой весело, ведь правда? — произнес он сквозь хохот.

Тут Ульяна с криком вскочила и видит, что сидит она на диване в незнакомом купе, не в том, в который села давеча, прежде чем Иноземцев к ней со шприцем проклятым не явился. Доктор спал, обняв плечи руками и прижавшись виском к окну. От криков девушки тотчас поднялся, порывисто вскочил, к ногам ее бросился и стал прощения просить за то, что позволил себе в ярости укол луноверина применить.

Ульяна сначала ничего не поняла, почему она не в темнице, полной смертоносного газа, почему не в ошметках мокрого платья, почему лицо и руки не в царапинах. А потом разрыдалась и сквозь всхлипывания поведала Ивану Несторовичу свой страшный кошмар.

— Вы меня голодом мучили, — в завершение обиженно заявила она.

Иноземцев обнял бедную девушку и, как дитя, по голове принялся гладить.

«Ничего он не Кощей Бессмертный, не дьявол и не чудовище, прежний Иван Несторович, добрый и хороший, вместо того чтобы мстить, сам прощение просить стал. Никогда больше его не обижу, — подумала Ульяна. — Ну и приснится же!»

Глава II

Понарошку

Все бы завершилось самым что ни на есть чудеснейшим и замечательнейшим образом, но вот стал вдруг добрый молодец Иванушка, который Несторович, требовать жениться на принцессе-лягушке своей, которая Ульяна, что Владимировна.

Да ведь это совершенно невозможно было! Кто она теперь, принцесса эта? Бандитка в бегах, запятнавшая и русское имя свое, и немецкое, и даже французское. О ней и в Департаменте полиции известно, и в русском посольстве города Парижа, и в Сюрте. Мадемуазелью Боникхаузен[13] прикрываться не выйдет, и имя-то ведь это было фальшивым. Как себе Иван Несторович представляет брак с такой особой, которая всю жизнь по липовым паспортам жила?

«Желаю, — говорит, — чтобы ты завсегда рядом была и никуда теперь не делась, а имя твое в паспорте моем записано было, и по закону я право имел запрещать тебе всяческие безрассудства».

Ульяна усмехнулась, ишь, чего захотел! А может, в воду невод закинешь, рыбку золотую для начала поймаешь, старче?

— Какой, оказывается, в вас сатрап сидит, — возмутилась она. — Я до восемнадцати лет под игом дядюшкиным жила, света белого не видела, жизнь на карту поставила, да не одну, чтобы свободы добиться, а теперь вы меня в клетку посадить намереваетесь? Да ни в жизнь! Я, может, в Техас уехать еще хочу. Уже давно мечтаю наконец ограбить поезд, или банк, или что еще, зажить на ранчо и чтобы ворота охранял самый настоящий тигр полосатый.

— Я с вами поеду, — упрямо настаивал Иноземцев.

— И что делать там будете, в пустыне среди кактусов и коровьих лепешек?

— Что в России делал, то и там делать буду. Что, разве в Америке никто не болеет? Лечить некого?

— Нет, ни за что!

А потом смотрит, Иван Несторович поник, голову опустил. Жалко Ульяне его стало.

— Не выйдет у нас ничего хорошего, — принялась Ульяна утешать, присев рядом. — Ни один батюшка не согласится освятить такой союз, как узнает, что невесту Элен Бюлов величать. А в российском посольстве меня сразу арестуют. Вы мне смерти желаете?

— Негоже всю жизнь в бегах. Надо пойти и в содеянном покаяться. Пусть меня вместо вас арестуют, я сам кругом виноват во всех ваших злоключениях, позволял бесчинствовать и открыто покрывал не единожды. Всю вину на себя возьму, сяду, а вы меня дождетесь.

Ульяна Владимировна прыснула со смеху. А потом сказала, потрепав будущего супруга по волосам:

— Какой вы глупый, Иван Несторович, с ума можно сойти. Вам замок Лессепсы подарили на берегу Луары с виноградниками, поглядите, вокруг какая красота. Франция! Воздух какой! Вы теперь свободны от ваших врачебных дел и пациентов, над вами нет никаких департаментов, больниц и заведующих, студенты больше не подкинут вам в портфель крысят. А вы сдаваться все хотите! Да уж отсидели свое у месье Чечотта на четвертом этаже, в отделении для буйных. Законно ли поступили с вами тогда господа чиновники, почем зря в желтый дом засадив?[14] Так что бросьте эти мысли о добре и о справедливости. Сии понятия очень даже относительны. Нас учили, что добро одноликое, а оно разным бывает. И даже то, что мнится обычному человеку смертельной опасностью, может на самом деле самым настоящим спасением обернуться.

Но Иван Несторович опять за свое — хочу, чтоб в паспорте Ульяна Владимировна Бюлов женой была записана, и все тут.

Какой неугомонный. Как ребенок прям.

— Хорошо, — согласилась Ульяна. — Но если жена ваша — разбойница в бегах, тогда и свадьба будет ей под стать. Я сама все организую. Вы не вмешивайтесь.

Что и говорить, решила Ульяна инсценировать бракосочетание, чтобы успокоить своего доктора, так он от нее и не отстанет ведь. Перво-наперво выкрала она у него паспорт и заказала точную копию, чтобы если уж вписывать свое распроклятое имя, так только понарошку. Теперича нужно было найти уполномоченного чиновника из России, чтобы запись эту воздухоподобную для Ивана Несторовича сделать. А кто был уполномочен в городе Париже русских в паспорта друг другу записывать? Консул, быть может, или сам посол, чтобы уж наверняка и без всяческой бумажной волокиты. Ну отправилась Ульяна к Артуру Павловичу Моренгейму, девяностолетнему старичку с пышной седой бородой. Прямо так без переодеваний, масок, грима и прочей мишуры. Поймала его одного в парке прогуливающимся близ бульвара Сен-Жермен и напрямую представилась по-русски:

— Здравствуйте, мое имя Ульяна Владимировна Бюлов. Знакомо ли оно вам?

Лицо престарелого посла перекосилось от изумления, он столбом встал, глаза квадратные, подбородок дергается, но девушка не растерялась, взяла господина посла под локоть и говорит, мол, ежели меня не выслушаете, потом жалеть будете.

А имечко энергичной барышни послу, конечно же, было известно по недавнему скандалу, в котором племянница месье инженера Эйфеля фигурировала[15]. Запутанное дело так ведь и не распутал господин Рачковский, глава ЗАГа[16], а бывший русский исправник Делин канул в небытие, недообъяснив, отчего ему в голову взбрело двух этих барышень путать. Посол думал, что Элен Бюлов привиделась несчастному, лишенному всех чинов уездному полицейскому. Но дело о бюловском звере читать пришлось, даже раз в Петербург для того ездил. А тут на тебе — подходит к нему в парке мадемуазель Боникхаузен и на чистейшем русском представляется Ульяной Владимировной Бюлов.

Посла чуть удар не хватил.

А Ульяна ведь знала, что любая авантюра, любое дельце смелых любит. Выбрал цель — и на абордаж, иначе никак. Только раз смятение впустишь в сердце, только засомневаешься, так сразу неудача за неудачей будет сыпаться на буйну головушку. Главное, врасплох застать, ошеломить и тем время выиграть. Но Ульяне неведом был страх, она не желала даже подумать, какие наказания ждут ее за все вытворяемые фокусы, и далеко уже зашла в своих поступках вовсе не благонравных, чтобы трястись за собственную шкуру и опасением никчемным и бесполезным себе дело портить.

Взяла она Артура Павловича под локоть, и пошли они прогулочным шагом вдоль аллеи по-осеннему нарядной, в золото да багрянец одетой.

Красив Париж осенью!

Посол под цилиндром по́том обливается, руки его трясутся, а девушка знай себе и рассказывает:

— Я, — говорит, — самая настоящая воровка, чужого добра расхитительница. И в ловкости мне нет равных, поймать меня ни русской полиции, ни парижской до сих пор не удалось. Но цели у меня завсегда благородные, сами можете судить по газетным сенсациям, которые Элен Бюлов учиняла. Такой человек, — при этих словах Ульяна подала послу его часы золотые на цепочке, которые у него из-под редингота вынуть сумела, так что тот и не заметил, — скорее полезен на воле, чем за решеткой. Не хочу в бегах быть, хочу свободы. А еще… замуж хочу. Потому предлагаю сделку — Элен Бюлов вам помогать будет, если вдруг нужда такая возникнет, в ваших делах с парижской биржей, всегда — пожалуйста, обращайтесь, а вы ей свадьбу сыграть не воспретите. Ведь как ловко она обула давеча панамского афериста, как ловко мулльён у него выкрала[17]. Но ежели вы меня прогоните… то завтра же весь Париж будет стоять на ушах от удивительной истории Ульяны Владимировны Бюлов, она Элен Бюлов, она же мадемуазель Боникхаузен — племянница инженера Эйфеля. Позор русской полиции, французской жандармерии, русского посольства разлетится по миру песней звонкой. А ловить меня бесполезно.

И опять подала ему те же часы на цепочке, которые он вроде как в карман поглубже упрятал.

Артур Павлович до того фраппирован был, все смотрел на девушку квадратными глазами, и слова недоумения застыли на его устах. Такая дерзость кого хочешь удивила бы.

Вернулся в свой особняк посол после разговора столь странного и все думал-думал, что делать с девчушкой такой, — ведь жалко ее в арестантские камеры, да и какой скандал — ежели прознают, что русская эмигрантка, в бегах, выдавала себя за француженку, да еще за родственницу знаменитого Эйфеля. Французы погонят с улицы Гренель, господин Гирс, министр иностранных дел, таких тумаков от государя получит, таких колотушек, вся политика русско-французская рухнет, будто карточный домик, а тут еще Германия с Австро-Венгрией подкопы политические осуществляют. Не в масть такие выверты на чистую воду выводить, не в масть…

Когда в следующий раз явилась к нему барышня Бюлов, он вздохнул и спросил:

— Чего вы хотите?

Та протянула ему фальшивый паспорт Иноземцева.

— Впишите сюда мое имя женой, и все.

Когда Иван Несторович получил свой паспорт с новой записью от самого Артура Павловича Моренгейма, он аж присел, побледнев.

— Что? — развела Ульяна руками. — Вы же сами того хотели.

— Хотел… — прошептал доктор.

— Вот, получите, раз хотели. Теперь я жена ваша по закону.

Иван Несторович долго смотрел на свою супругу, а потом выдавил:

— Это, надеюсь, последняя ваша выходка?

Та лишь рассмеялась, похлопав Иноземцева по плечу.

— Да, муженек, конечно, муженек, как скажешь, так и будет, муженек.

Ульяна Владимировна могла просто сама вписать свое имя от лица русского посла, Иван Несторович уж точно подмены бы не обнаружил, но был у нее иной резон с Артуром Павловичем переговоры вести. Больно Иноземцев много переживал по поводу, что жена его новоявленная в бегах, невольно Ульяну беспокойством заразил — нужно было непременно обзавестись гарантией, что трогать русские ее не будут, а во французских органах не прознают о ее бравых похождениях. Теперь, когда посла она запугала парижскими газетами, он не только ее не сдаст, да еще и другим запретит нос совать в эту неприятную историю с племянницей инженера Эйфеля. Можно преспокойно жить-поживать да добра наживать в чудесном замке посреди виноградников и ни о чем не тревожиться.

Что до Ивана Несторовича, то его бы пожалеть тоже не помешало, окружить заботой, покой душе вернуть. Он за эти несколько лет столько претерпел, столько пережил, что здоровье свое расшатал не на шутку, и сам этого, поди, не замечает. Сердце его до того чутким стало, что ни спать по-прежнему не мог, ни есть, ни работать, все ходил в напряженном ожидании, шорохов пугался, темных коридоров поместья лессепсовского. Лабораторию свою с улицы Ферроннри велел перевезти, в библиотеке обосновался, там и почивал прямо в кресле, за столом, на книжках, вместо подушек их употребляя. Никому не разрешал в нее заходить, три замка повесил на двери и на каждом из окон.

Решила барышня Бюлов примерную супругу попытаться изобразить, ну хоть мало-мальски, пока зима на дворе, холода и по крышам не шибко-то попрыгаешь, толстосумов не постращаешь.

Даже поведала мужу о том, как у посла была, чтоб успокоить. Но психика Ивана Несторовича была безнадежно испорчена, он не обрадовался, не испугался, только несчастное лицо сделал и снова склонился к своим пробиркам. Ульяне Владимировне и не по себе как-то стало, заскребли в душе кошки, почувствовала себя до того виноватой перед бедным доктором, что аж впервые в жизни чуть не разревелась. Но понимала Ульяна отдаленными участками своего подсознания, были эти слезы, что у дитяти, который игрушку свою безбожно об пол брякал, по углам швырял, потом увидел, что сломана любимая вещь, а починить уже нельзя. Измучила человека, а теперь хочет, чтобы он смотрел на нее по-прежнему, влюбленно, как тогда, в Бюловке, но в глазах Ивана Несторовича застыли лишь страх да тревога.

Все пытался забыться среди книжек своих, колбочек, клеток с морскими свинками да кроликами, которых развел штук десять. Потом на заднем дворе и собак начал держать. Уж не знала Ульяна зачем. Может, ожесточилось сердце его, может, опять задумал научные эксперименты — все какими-то веществами опаивал животных, а те болели и дохли.

Мало того, еще вдруг вздумалось вспомнить ему о луноверине проклятом, который Ульяна вместе с тем немцем из барменской компании «Фабен АГ» хотела на поток поставить.

— Будьте любезны, Ульяна Владимировна, — как-то сказал Иноземцев, — мне адрес дать этого господина из предместий Лондона, он учителем вроде работал.

Ульяна вся сжалась, голову опустила, пальчиками ротик прикрыла, лихорадочно соображая, что ответить мужу, который, не ровен час, в Англию собрался. Хотела отмахнуться, но не вышло, супруг пристал, как репейник, пришлось сказать, что первое на ум пришло:

— Мистер Райт умер в позапрошлом году, летом, — соврала она, ибо на самом деле был тот живехонек и продолжал свои научные изыскания, но только теперь увлекся китайским фейерверком.

Иван Несторович отчего-то вдруг так взъярился.

— Как? — вскричал он и принялся грозно вышагивать по ковру холла, где супруги проводили тихие зимние вечера. — Стало быть, умер все-таки, погубил его луноверин.

— Дидаурицин[18], — поправила Ульяна и осеклась.

До того не хотелось рассказывать, каким манером на самом деле она участвовала в экспериментах английского химика, в коих вовсе и не участвовала.

А дело было так. Узнав о свойствах луноверина, заметив его весьма странное влияние на Ивана Несторовича, который чуть с катушек не слетел, когда весь его выпил, всю бутылочку из-под хлороформа до последней капли, решила Ульяна найти человека, который бы помог ей разобраться со странным лекарством. Занесло ее в Англию, довелось с мистером Райтом познакомиться, а тот, как оказалось, давно над ацетилированием работал, причем ацетилировал много разных веществ, в том числе и даурицин. Он не придал значения изобретенному лекарству.

Уж с десяток лет минуло, а патента на него никто не додумался оформить. Жаль такую возможность упускать! Потому Ульяна и хотела взять в оборот новое чудодейственное вещество. Прежде чем бежать из Петербурга и в небо запустить аэростат господина Менделеева[19], отдала Ульяна несколько месяцев работе в аптеке Обуховской больницы.

Там и раскрыла в себе дар алхимика. А позже загорелась идеей открыть собственную фармацевтическую фирму.

Тотчас же и компаньон отыскался ей под стать — с тягой к авантюрам. То был юный студент Мюнхенского университета, по окончании учебы он только-только поступил на службу в исследовательскую лабораторию фирмы «Фабен». Ульяна поспешила показать Феликсу Нойманну, как из даурицина луноверин получить, поведала, каким тот свойством волшебным обладает, как легко и просто из обычного человека кого угодно героем делает, ни дать ни взять Ахиллом.

Но запустить линию «ахиллинин» им помешал Делин, напал на след Ульяны и едва не натравил на нее всю барменскую полицию. Так и расстались Ульяна с Нойманном, она — едва унесла ноги, он — отделался легким испугом и попорченной репутацией связью с русской аферисткой. Однако чтобы сохранить место в фармацевтической конторе, показал луноверин управляющим, выдав за свои собственные разработки, а те, сочтя изобретение студента гениальным, оформили патент на компанию, а студенту пожаловали одну из ведущих должностей.

Элен Бюлов при этом осталась с носом.

Разумеется, сказать сразу она не решилась бедному доктору, что такое изобретение до него уже сделали, расстроился бы он тогда, хоть и было лекарство сие не совсем полезным. Поэтому пришлось другую историю сочинить, сказочную, фееричную и Элен Бюлов выставляющую победительницей. Единственно, к чему она причастна осталась, так это к названию.

Нойманн назвал вещество ахиллинином. В честь древнегреческого героя Ахилла.

С предателем и обманщиком этим Ульяна позже пыталась, конечно, вести переговоры в надежде оспорить патент, уже думала к угрозам прибегнуть, пугала, мол, всю правду расскажет, ведь не по совести поступил, взял чужой рецепт и за свой выдал. Но как теперь докажешь это, ежели сама обманом рецептом завладела? Ульяна и так и эдак вилась вокруг Нойманна, чтобы с панталыку его сбить и как-нибудь переоформить рецепт на себя, но не вышло.

Теперь права безнадежно потеряны, а фармацевтическая компания готовилась выпустить «зверя» из клетки, похоже, не подозревая, что это вовсе не белый пудель, а голодный лев или тигр.

— Дидаурицин, ахиллинин… — Иноземцев задумчиво почесал затылок. — Все равно, как его величали. Раз господина Райта нет в живых, тогда придется мне в Бармен ехать.

Поняла Ульяна, во что влипла, сболтнув однажды Иноземцеву, чтоб огорошить да нервы пощекотать, о проклятом луноверине, теперь придется отвечать за все это.

— Погоди, Ванечка, — взмолилась она, принявшись ломать руки, — может, фабенские ученые за столько лет твой луноверин доработали, может, у них и вышло лекарство от кашля.

— Не может быть луноверин безопасным лекарством хоть от кашля, хоть от поноса, хоть от золотухи, — вспылил Иван Несторович. — Кашель он лечит, не спорю, но ведь все остальные органы убивает. И печень, и почки, и мозг, а вместе с ним слух, нервную систему, зрение… Я чуть было совсем слепым не остался тогда!

Схватив за руку супругу, он потащил ее в свою лабораторию.

— Погляди, — ткнул пальцем в клетки с морскими свинками и кроликами, — видишь, как выглядят эти несчастные грызуны? Я уже месяц им твой дидаурицин колю, они все медленной смертью погибают.

— Живодер, — буркнула Ульяна. — Вот и не стыдно тебе над бедными зверюшками измываться?

На что Иван Несторович позеленел, сжав кулаки. Ну ясно, что сейчас начнет говорить, припомнит докторов бюловских, месье Рейнаха и прочих, кто сам себя в могилу загнал по причине своей же жадности, глупости и подлости. А эти бедные зверьки? Они-то чего плохого сделали, что он их луноверином травит?

Иноземцев, перетерпев бурю негодования, что Ульянка на него вылила, дабы тот, сбитый с толку, оставил мысль о Бармене, выдохнул и спокойно ответил:

— Не попадет ахиллинин на прилавки аптек, даю слово.

— И как же теперь сему воспрепятствовать?

— Я докажу, что он вреден. Докажу, что гораздо раньше его изобрел, у меня в дневниках все записи имеются. Только дневник в Охранном отделении Петербурга находится, пришит к делу о бюловском звере. Поеду, заберу его. А потом и в «Фабен». Там люди здравомыслящие работают, чай, не Бюловка какая-то, а Европа. Они все поймут.

Ульяна аж за голову схватилась. В Петербург надумал ехать? Да с паспортом, в котором она — Ульяна Владимировна Бюлов его женой прописана. С ума сошел!

Ой беда, беда.

Ежели не послушается сейчас, глупых идей не выбросит из головы, ведь арестуют за паспорт фальшивый, за роспись от посла парижского, за причастность к преступлениям жены. Посадят и не выпустят, пока не явится Ульяна Владимировна с повинной.

Надо хоть успеть паспорт на настоящий сменить. Вот тебе и женитьба понарошку. Остается только молиться, чтобы по рассеянности своей, забывчивости и мечтательности Иван Несторович не раскрыл документа и не заметил, что Элен Бюлов снова из его жизни испарилась вместе с росчерком пера российского посла, точно видение, точно и не было ее вовсе.

Глава III

Ангелы доктора Иноземцева

Уехал Иван Несторович в стольный город Петербург. А Ульяна Владимировна в Берри осталась — одна, да с нею бывший управляющий, старенький месье Ману и его супруга мадам Ману, что за замком смотрели еще при Лессепсах. За окном завывали декабрьские метели, шел снег, нагоняя тоску на сердце. И до того страшно стало девушке за жизнь супруга, до того беспокойно, что от безысходности она взяла да отправила телеграмму товарищу по прошлому приключению, внуку египетского магната Ромэну Лессепсу. Была у парочки тайная договоренность — в беде друг друга не бросать.

Юноша примчался вечерним поездом, рыдал, что со скуки умирает, что после таких сумасшедших авантюр, случившихся в Париже этой осенью, жизнь стала казаться серой и унылой, хоть вешайся. И по доктору скучал, ведь до того весело было над ним нет-нет да подшучивать, до того он рассеян и впечатлителен.

— Именно его-то и спасать надо, — сказала Ульяна. — Не ровен час, дров наломает, в беду попадет.

Поведала она юноше смышленому о том, как бывает несправедлива жизнь: два ученых делают одно открытие, да еще в разных частях земного шара, а слава достается тому, кто суетливей оказался, кто заветным патентом обзавестись поспел. Так случилось и с доктором Иноземцевым. Поведала о лекарстве, которое тот открыл, и о том рассказала, сколько бед случилось от оного лекарства, объяснила, отчего доктор этот такой всегда угрюмый и несчастный ходит.

— Вот оно что! — Лессепс внимательно выслушал Ульяну. — Теперь понятно, почему тогда месье Иноземцев на меня так сердит был за пристрастие к химии. Хм, весьма неожиданно.

— Тебя-то он отучил бомбами заниматься, а сам ума не нажил — теперь хочет оспорить патент.

— Никогда бы не подумал, что столь мрачной личности недостает славы.

— О нет, не ради славы, — отмахнулась Ульяна. — Он боится собственного изобретения как огня и хочет его уничтожить, прежде чем оно попадет к людям. Но в Петербурге его погонят сразу вон — сначала обсмеют, а затем погонят. А как узнают, что он затеял судебную тяжбу с немецкими фармацевтами, еще и арестуют. От русских полицейских чиновников чего угодно можно ожидать. Скажу больше, для них имя Иноземцева, аки красная тряпка для стада быков. Ему только шаг ступить через порог охранки достаточно, чтобы тотчас вызвать массу подозрений.

Тут неожиданно постучался месье Ману и возвестил о приезде гостя.

— Месье Эмиль Герши, — проговорил управляющий. — Что доложить?

Ульяна и Ромэн замерли в немом ужасе, вперившись друг в друга и друг у друга словно спрашивая: что же делать? Один не хотел, чтобы злополучного внука панамского акционера у молодой жены русского доктора застали, ведь неудобно бы было перед доктором, другая — чтобы в мадемуазель Боникхаузен эту самую жену русского доктора узнали. Ведь Герши все еще считал, что это две разные женщины!

Куда податься? Ведь глупый Ману уже оповестил неугомонного адвоката о том, что Иноземцев в отъезде, а супруга одна.

Хаживал месье Герши к Иноземцеву не единожды разные случаи в судебной своей практике разбирать, да и так просто, от нечего, видать, делать, а может, привязался, душой прикипел к русскому ученому. Но Ульяне Владимировне всегда удавалось на глаза ему не попадаться. Бог миловал. Хоть адвокатишка все выпытывал, отчего, мол, с супругой молодой не познакомите? Откуда она? Кто такая? Иноземцев отвечал, что прибыла из Петербурга, и на том разговор завершал.

Тут, конечно же, Ульяне на ум пришла замечательная мысль. А ведь ежели Ромэн здесь, так почему его невесте не быть с ним рядом? Тоже в гости захотелось к русскому доктору, спасителю, между прочим. Навестить оба прибыли, чего тут удивительного?

— Веди его сюда, — кинула Ульяна Ману, а сама сбегала за шляпкой, шубкой и зонтиком, быстро под изумленным взглядом Ромэна оделась, щеки натерла, будто с мороза, зонтик водой из графина сбрызнула и рядом встала. А предку знаменитого Генриха Четвертого ничего объяснять не потребовалось, все вмиг понял, под локоть «невесту» взял, и встали оба у окна, в ожидании адвоката.

Адвокат вошел, смущенно тотчас же потупившись.

— И вы здесь, мадемуазель Боникхаузен? — склонился он в неловком поклоне. — А где же супруга месье Иноземцева? Мне сказали, мадам Иноземцева меня сегодня сама примет.

Ульяна сделала несчастное лицо и бросилась адвокату на шею, в то время как Ромэн махнул рукой управляющему, дабы тот скрылся с глаз долой и чего лишнего не ляпнул.

— Случилось неожиданное несчастье, — прорыдала Ульяна. — Только что мы проводили мадам Иноземцеву наверх, она приняла успокоительных капель и, быть может, наконец уснет спокойным сном. Так измучилась, бедняжка.

— Что же… такое… могло произойти? — адвокат был до того шокирован, что едва языком ворочать стал. Смотрел то на Ромэна, то на Ульяну и хлопал глазами.

Поведала Ульяна Владимировна и месье Герши об изысканиях Ивана Несторовича: об опытах, об открытии, о том, что, увы, не он один открытие сие совершил, и что патент ему никогда не заполучить, и что в Петербурге его ждет арест за попытку выкрасть собственные дневники, у него давным-давно полицейскими чиновниками изъятые.

Адвокат слушал, бледнея и краснея, теребя свои вечно взъерошенные, как у барашка, волосы.

— Да, все верно, — пробормотал он, — у месье Иноземцева нет никаких шансов оспорить патент, коли тот выписан на другое имя да столь давно. Случай рядовой, и тяжб подобных ныне в связи с возросшим количеством патентных ведомств тоже немало.

— Быть может, мы его нагнать успеем? — взмолилась Ульяна, хватая адвоката за рукав. — Поспешим на вокзал, возьмем билеты на скорый поезд… догоним… а вы ему все объясните, вас ведь он послушает, своего друга, адвоката с успешной судебной практикой, человека умного и сведущего.

Похвала заставила того зардеться. Да и характером Герши был мягким и отзывчивым, запыхтел, заохал, котелок в руках весь искомкал.

— На скорый поезд?.. В Петербург?.. В самый Петербург?.. Конечно, мадемуазель Боникхаузен, надо помочь месье Иноземцеву. Я сейчас как раз свободен на пару дней.

— Не будем терять ни минуты, — театрально указав куда-то вперед, в неведомые дали, проговорил Ромэн и почти вытолкал адвоката за дверь, за спиной его весело подмигнув лженевесте. Все существо юного авантюриста было устремлено навстречу грядущим приключениям. А теперь ведь и в России побывает, никогда в сих загадочных краях не был прежде, вот нежданная удача, вот повезло-то, и скуки-тоски как не бывало.

Но на Восточном вокзале, откуда отбывал поезд Трансъевропейского экспресса, Ульяну Владимировну ожидал сюрприз — съехавший набекрень котелок и рыжие усы Делина. Несчастный бывший исправник потерял в погоне за неуловимой проказницей Бюлов все, чем жил и что имел, и ныне, точно беспризорный пес, не находил себе места, не решаясь ни Ульяну сдать закону, ни вернуться в Петербург. Он не знал, чем закончились приключения доктора и внука Лессепса, не знал и того, в какую дыру сиганула лжеплемянница Эйфеля. Чем он был занят все это время — один Бог ведал. Девушка полагала, что вернулся в Россию. Но Делин, как самый завзятый игрок, не мог уйти без победы, даже если просадил в карты все свои деньги и маялся в надежде, что кто-то обронит фишку, дабы снова сесть за стол и отыграться.

Нужно было попасть в вагон незамеченной. Ульяна натянула шляпку с вуалькой чуть ли не до самого подбородка. Но оставались ведь Лессепс и Герши, которых бывший исправник хорошо знает и не пропустил бы мимо, не возжелав задать пару животрепещущих вопросов. Девушка потянула Ромэна за рукав и велела поторопиться.

— Опусти голову и прекрати махать тростью, — прошипела она. — Объясню в купе.

До купе добрались, слава господи, не натолкнувшись на исправника. Бухнулись на бархатные диваны, издав эмоциональное французское «оля-ля» и расхохотавшись под недоуменным, но снисходительным взором адвоката. Ульяна прильнула к окну и, энергично протерев перчаткой стекло от испарины, выглянула наружу. Под вуалькой ее лица не разглядеть, зато сама она отлично весь перрон обозревала, не мелькнет ли снова в толпе котелок проклятый, делинский.

— Ушли, кажется. Ох до чего он приставучий, Кирилл Маркович-то. Я, право, притомилась бегать от него. Уж декабрь к концу подходит, а он все никак не уедет обратно.

Однако едва явился и ушел контролер, дверь купе снова отъехала в сторону и на пороге показался исправник. Он широко улыбнулся, дернув гусарскими усами, будто на руках была пара тузов, не меньше, и методично задвинул щеколду.

— Ну что, — проронил он хрипловатым пропитым голосом и отер красный с мороза нос. — Удрать думали, голубки?

Адвокат побелел и потянулся в карман за носовым платком — в купе тотчас же повисло тяжелое винное амбре, ибо Делин крепко злоупотреблял парижским порто. На мгновение воцарилась мрачная тишина, все смотрели друг на друга с напряженным ожиданием. Герши постукивал зубами под белоснежным батистовым платком. Тут Ромэн не выдержал и вскочил, с гневным выражением лица вскинув руку с револьвером, наставив дуло на исправника. Делин ответил тем же: выпростал свой пистолет, но с медлительным и надменным спокойствием, мол, куда вы денетесь, сударь.

— Тише, тише, господа, — воскликнула Ульяна, приподнявшись и не сдержав улыбки. — Спрячьте оружие! Ивану Несторовичу мы нужны живыми.

— Вижу, вы, египетский принц, живы-здоровы. О вас молва идет по всему городу Парижу, — прошипел исправник. А потом как гаркнет во все горло: — Да только я ничегошеньки не понимаю в вашем сюси-муси языке! Ни в посольстве узнать, ни у филеров русских. Ни перед кем показаться не могу! После того как побывал в доме у покойного барона Рейнаха[20], чтоб его все духи ада забрали.

— Очень даже напрасно, — проворковала Ульяна. — Напрасно, говорю, боитесь. О вашем посещении в доме барона не знает ни одна живая душа, как и о посещении Ивана Несторовича.

— Ой врешь, подлая ты бюловская…

— Не сметь говорыть дур-рно о моя невеста, судар, — воскликнул Ромэн, уже довольно хорошо освоивший русский.

Пытливый юноша, едва узнав, что девушка из России, тотчас же попросил ее стать для него учительницей русского языка, поведать о русских традициях и истории. До того ему полюбилась Элен Бюлов с ее эксцентричной философией и манерой себя подать, что мнилось Ромэну, в России этой самой все люди такие. В сущности, он не ошибался.

Самым большим козырем Ульяны был знаменитый русский «авось». И именно этот волшебный «авось» помогал ей попадать, а потом с блеском выпутываться из самых щекотливых ситуаций.

Лицо Делина дернулось в удивленной гримасе.

— Так вы по-русски разумеете, ваше высочество?

— Да, и недурно, — с достоинством ответил Лессепс и добавил словоерик: — «-с».

— Ну тогда я отсюда не уйду, пока вы мне все доподлинно не расскажете, что с бароном произошло.

— Он умерэть. От апоплексия. Р-разве месье Иноземцев не сказать вам этого?

— Кирилл Маркович, — Ульяна улыбнулась, вынула из муфты затянутую в атлас руку и положила ее поверх руки исправника, принуждая опустить пистолет. — Я вам ведь обо всем доподлинно рассказывала уже, ну сколько можно? А вы мне все не верите. Барон был нехорошим человеком, это истинная правда. Он понес заслуженную кару. А вот Иван Несторович оказался куда благородней и отважней вас. Он остался и спас Ромэна.

— За что ему дарыть мой дэдушка замок в Бэрри, — закончил юноша, и по физиономии его было видно, что он приложил немало усилий, чтобы, как дитя, не показать Делину язык.

— Да ну? — Кирилл Маркович от изумления опустил пистолет. — Замок? Иноземцеву? И он сейчас в нем преспокойно поживает и добра наживает. Так, что ли?

— Именно так он и пр-роисходить, — ответил Ромэн.

— Произошло, — поправила Ульяна. — Без он. Именно так все и произошло.

— О, вер-рно, — просиял Лессепс, приводя Делина в бешенство своей лучезарной великосветской улыбкой.

— Вот дьявол! — воскликнул исправник, отчаянным взором обведя купе. — А я все это время перебивался, как мог, крохи на билет до Петербурга копил. — А ему, значит, французское поместье жаловали?

— Не завидуйте ему, Кирилл Маркович, — Ульяна взяла исправника под руку и усадила рядом. Тот обессиленно повиновался. — Несчастный человек Иван Несторович. Никакие замки ему не нужны. Он, между прочим, уже дважды пытался его месье Лессепсу вернуть.

— Да, да, так оно и есть, — поддакнул Ромэн, глядя на Ульяну.

Та чуть заметно кивнула, мол, правильно сказал, молодец, без ошибок.

И родилась в голове мадемуазель Боникхаузен фантазия — Делина с собой позвать. Тот весьма полезным может оказаться в столице государства российского. Если не удастся отговорить Иноземцева вернуться, тогда хоть, возможно, бывший чиновник дневник его раздобыть подсобит. Самому доктору нипочем документ не вернут, сколько ни проси, а вот Делин знает, какие крючки к дверям-то в Архиве Полицейского Управления подобрать. Авось получится.

Достав платок, приняв вид убитой горем, выражение лица надев самое жалостливое да заговорив тоном безутешным, Ульяна поведала исправнику о намерениях доктора судиться с компанией «Фабен».

— Вот что он за человек-то такой, — ответил на это исправник. — Чего ему на месте не сидится? Правильно его жизнь помотала. Не был бы таким недотепой, жил был себе спокойно. Плохо кончит ваш Иван Несторович. Уж больно на это нарывается.

— Ну зачем вы так? — всхлипнула девушка. — Доброе у него сердце, оно ему покоя не дает. Он ведь всегда из благих побуждений в переделки попадает.

— А вы ему, Ульяна Владимировна, завсегда в этом рады помочь. В очередную переделку вляпаться. Зачем вам дневник из охранки доставать понадобилось? Ничего не стрясется, откажут ему, на этом все и закончится. Вернется назад в Париж, или где ему там замок-то пожаловали.

Ульяна спрятала лицо в платке.

— Он возмущаться начнет, вы же знаете его, Кирилл Маркович, — рыдала девушка. — А тут еще про меня какая-нибудь оказия вылезет, или он оговорится в сердцах. Нельзя ему в охранку, Кирилл Маркович. Арестую-ют.

— Хитрая вы, мадемуазель Бюлов, как лиса. Что за интерес вам до всего этого, понять не могу. Ладно, так уж и быть. На Николаевском вокзале свидимся, у касс. Но только я сам с Иноземцевым говорить буду. Уж лучше вам ему на глаза не попадаться. Такое у меня условие.

Адвокат, все это время не проронивший ни слова, всеми позабытый, переводил изумленный взгляд то с лица Ульяны на Ромэна, то с Ромэна на Делина и по обыкновению своему хлопал глазами. Только сейчас девушка вспомнила, как глупо получилось, сама себя подставила, принявшись стрекотать по-русски, что сорока настоящая.

Но Герши сделал восхищенный жест и проронил:

— Потрясающе, мадемуазель Боникхаузен! Прошу простить меня, месье Лессепс, но ваша невеста превзошла вас во много раз — ее произношение звучало чище, чем звон хрусталя. Не знал, что месье Иноземцев дает уроки русского языка. По приезде тоже попрошу его научить меня паре-тройке фраз. Как интересно! Столько букв в словах, столько твердости в звуках! Это язык энергичных, властных, но в то же время легких и беспечных, в хорошем смысле, людей! Интересный язык. Я очень интересуюсь… одной особой. Она русская. Но доктор отмалчивается на ее счет. Это такая удача, что я могу посетить Петербург, а быть может, и побывать в полицейских органах. Вы ведь намереваетесь отправиться туда? Я верно понял? Это, несомненно, божественный знак, такой шанс выпадает не каждый день. Я смогу наконец что-нибудь разузнать о коварной инспираторше Элен Бюлов.

Краска сошла на один миг с лиц Ульяны и Ромэна, но они как один тотчас же поспешили скривить подобие улыбок. Делин, услышав имя, которое было бичом всей его жизни, приподнял бровь. А потом почему-то махнул рукой и вышел.

— Месье Делин очень вспыльчив, — заметил адвокат, глядя на то, как Ромэн прячет револьвер обратно в карман. — Верно, испытывает неудобство в отсутствие своего врача?

— Да вы мастер делать неверные выводы. Находка для любого афериста, — пробормотала Ульяна по-русски, многозначительно переглянувшись с Лессепсом.

— Что-что вы говорите? — приподнял брови адвокат. — Ведь я не понимаю.

— Не обращайте внимания, месье Герши, — ответила она, но уже по-французски. — Дурацкая привычка! Чтобы хорошо выучить язык, нужно мысленно переводить на него все, что думаешь. Я иногда не замечаю, как делаю это вслух.

Глава IV

Есть ли у вас план, мадемуазель Бюлов?

Петербург стоял, как рождественская сказка, одетый в снежную шубу, кружева инея да хрусталь сосулек накинув, что вуаль. Введенский канал давно покрылся толстым льдом, в морозном воздухе искрились редкие снежинки, играя разноцветными бликами в свете уже зажженных фонарей. Но светло было без того — снег замел все вокруг, оставив лишь редкие черные штрихи: ветки голых дубов, чугунное литье заборов. Окна в домах светились загадочными оранжево-желтыми прямоугольниками, от них веяло теплом и уютом.

Обернувшись в тулуп и опустив картуз по самые глаза, Ульяна вертелась вокруг своей оси, точно волчок, и втаптывала пятками валенок снег, в такт хлопая варежками. Точно так же одетый Ромэн составлял пару в ее магическом зимнем танце. Непривычно холодно было египетскому принцу на земле русской, озяб до костей, позабыл даже на некоторое время, какие приключения поджидают его под толщей снега и льда, все мысли о горячем пунше были и о камине с потрескивающими еловыми бревнами в языках огня. А тем не менее уже почти час они ожидали, когда Делин вернется от госпожи Шуберт.

Иноземцев остановился в своей старой квартире, прекрасно понимая, верно, что за час-другой ему с поставленной задачей не справиться. Но невзирая на полное понимание сложности задуманного предприятия, он не собирался от него отказываться. В чем с горечью и отчаянием пришлось убедиться адвокату, который настиг его в день приезда едва не у порога дома номер тринадцать.

Ульяне и Ромэну так и не удалось узнать, чем именно закончился долгий разговор Герши с доктором, но тот оговоренным заранее знаком из окна дал понять, что первый залп мимо, готовьте пушку помощнее.

Одевшись незаметным манером, как два дворовых мальчишки, устроившись на перекладинах ограды Александровского моста, Ульяна и Ромэн поджидали бывшего исправника. Тот у касс дал слово сегодня же вечером навестить доктора и применить в разговоре с ним всю свою недюжинную силу, все свое чиновничье мастерство влиять на умы, чтобы восвояси, во французскую сторону отправить. И обещание свое сдержал — через четверть часа, как Герши показался в окне комнаты Иноземцева со скрещенными руками, в конце моста раздались тяжелые шаги исправника. Он прошагал мимо двух озябших мальчишек и исчез в тумане по направлению к Царскосельскому вокзалу.

Ульяна проводила того удручающим взглядом, прекратила вытаптывать узоры на снегу и со вздохом вновь уселась на ограду моста.

— Сдается мне, у него тоже ничего не выйдет, — произнесла она, еще раз отчаянно вздохнув.

— П-почему н-не выйдет? — От холода Ромэн еле ворочал губами.

— Интуиция! — многозначительно ответила девушка. — Надо решать, как дневник из Архива доставать будем…

Вдруг она спрыгнула на снег и принялась вновь вышагивать туда-сюда, очевидно, что-то замысливши. Ромэн насторожился и в ожидании даже перестал дрожать от холода, следил за ее торопливо-встревоженными шагами, точно за маятником гипнотизера.

— Что я сама себе признаться-то боюсь, трусиха, для этого мы здесь! — бормотала она. — Нужно… Нужно придумать что-то эдакое… что-то грандиозное, умопомрачительное, фееричное, эффектное, сногсшибательное и, конечно же, оригинальное, чтобы нас надолго здесь запомнили… Какое сегодня число?

— 6 декабря.

— Это у вас 6-е. А у нас… раз, два, три… У нас уже 19-е! Близится Сочельник — время волшебства и чудесных метаморфоз, время, когда голуби из рукава придутся к месту. Ох, как же хочется веселья и забав! Будут, будут забавы, чует мое сердце, в голове крутится план… Где же этот Делин проклятый, что-то назад не идет.

— Может, стоит с-с-ходить к ок-кнам?

— Нет, будем ждать здесь. У Кирилла Марковича разговор короткий.

— Как бы он не причинил вреда месье Иноземцеву. А то ведь эмоции его порой хлещут через край.

— И поделом, нечего было в такой холод сюда ехать. Хоть бы Кирилл Маркович тумаков Иноземцеву надавал крепких, как это свойственно Кириллу Марковичу, чтоб на землю его спустить.

— Ужас, какая ты, Элен… бессердечная! — тихо рассмеялся юноша.

— Очень, Ромэн, стараюсь, изо всех сил, изо всей моченьки, по краю, можно сказать, хожу, чтобы бессердечие свое сохранить. — Ульяна вдруг замолчала, насторожившись. С другого конца моста донесся хруст снега под грузными шагами — в морозном воздухе, среди ночной тиши они звучали отчетливо, как молот по наковальне. — Смотри, идет! Идет обратно.

Действительно, в бледно-желтом свете фонарей показалась черная фигура с котелком на голове. Делин шел обратно быстрее и решительнее, нервно вышагивая и, похоже даже, бубня себе под нос ругательства.

Ульяна сорвалась с места и бросилась ему под ноги, едва не сбив.

— Колядки, колядки, открывай ворота, отворяй сундучки, дай конфет и пирожки! — взвизгнула она.

— Тьфу ты, — шарахнулся в сторону Делин. — Поди прочь, мелюзга. До Сочельника еще добрая неделя, если не больше.

— Ну, удалось вам его убедить? — Девушка стянула с головы картуз.

— Черт бы вас побрал, Ульяна Владимировна! Меня чуть Кондратий не хватил.

— О, пора привыкнуть. Ну, так что Иван Несторович-то?

— Ничего. Уперся, как баран, и ни в какую. Его Герши увещевал, все по полочкам ему разложил, на пальцах что-то показывал, мол, гиблое дело вы, месье, задумали. Тот руки на груди скрестил, брови нахмурил, губы поджал и, похоже, даже не слушал, просто, как каменное изваяние, сидел, очками грозно посверкивая. А когда узнал, что вы с Ромэном нас надоумили за ним в Россию ехать, так еще мрачнее сделался. Говорит, жизнь и безопасность человечества на кону, потому игры в сторону. Так им, говорит, и передайте. Пусть не мешаются.

— Стало быть, он знает, что мы с Ромэном здесь? — ужаснулась девушка.

— Нет, мы же условились молчать об этом. Я свое слово привык держать в отличие от вашего, Ульяна Владимировна.

— Это хорошо, — с искренним воодушевлением ответила Ульяна, даже приобняв за локоть бывшего исправника. — Это очень хорошо, что вы такой честный, иначе что ж на земле-матушке творилось бы, если б совсем не было честных и благородных людей вроде вас. А что Герши? Колобок наш не проговорился?

— Вроде нет. Не знаю, — отмахнулся бывший исправник. — Иван Несторович не все переводить изволит. Чувствую, что он только то, что ему на руку, мне пересказывает. Хитрец экий. Они с Герши у госпожи Шуберт останутся, вместе в Бармен поедут. Может, оставить их в покое? Адвокат смышлен, дело свое знает.

— Ничегошеньки он не смышлен. Он же за Элен Бюлов тоже гоняется, аки борзая за лисой, но несколько дней в одном купе с ней ехал и ни разу не признал коварную преступницу. Такой же олух царя небесного, прости Господи. Оба они друг друга стоят. Попадут в переделку, неужели вы этого не понимаете?

— А мне с того какая печаль? — Делина не очень-то порадовала аллегория с царем небесным и борзыми.

Он, конечно, в глубинах души и за собой признавал склонность к откровенному идиотизму, не будет же нормальный человек так одержим погоней, но слышать о сем малоутешительном откровении из уст той, которая ему столько раз рожек наставила, было неприятно. И даже обидно чуть ли не до слез. Ну вот почему у одного на руках то тузы, то бубновый ряд, а другому — сплошь мелочь всякая!

— И вы позволите ему пойти в охранку? — всхлипнула девушка.

Кирилл Маркович как-то сник, сконфузился, по лицу пробежало мрачное облачко.

— Я обещал ему дневник его достать.

— Обещали? Вы?

— Да, говорю, сейчас перед праздниками беготня в Управлении, а на Святки покойней будет. Просил обождать неделю.

— Да вы просто спасли нас! Неделю! Ты слышишь, Ромэн? У нас целая неделя.

— П-пьять дней, — поправил француз, отчаянно стуча зубами, пританцовывая и хлопая по ушам рукавичками.

— К кому он собирается обратиться? У вас есть кто на примете?

— Да из всей команды, что за бюловским зверем гонялись, один начальник отделения по охранению безопасности и порядка, Георгий Аркадьевич, остался. Вот к нему Иноземцев и собирается идти.

— Этот человек знает, где дневник?

— Знать-то знает, да достать его уж точно не возьмется. Архив Полицейского Управления совсем в другом месте находится. Екатерининский канал, дом сто три.

— От Гороховой два шага.

— И там свой начальник имеется.

— Да что ж вы кругами ходите! Его имя?

— Семен Петрович, фамилию не припомню… кажется, Михайлов или Михайловский. Дважды его видел, когда вас выслеживали. Надворного советника ему дали как раз.

— Надворного? Мои поздравления. Как он выглядит? Высок ли? Сколько лет? Семью имеет? — допытывалась Ульяна, едва ль не за грудки схватив бывшего исправника.

Делин, прекрасно понимая, что такому напору сопротивляться нет смысла, да любопытно было, что девчонка замышляет, продолжал отвечать, хоть и с неохотой.

— Среднего росту будет, блондин с проседью, сорока, быть может, лет.

Ульяна бросила быстрый оценивающий взгляд на Ромэна.

— Он сойдет?

Делин ответил, ни минуты не задумавшись, немало чем поразив Ульяну.

— Сойдет. Ежели под мундир одежи побольше надеть. В теле Семен Петрович. Вы уж больно легкая да воздушная и росту небольшого. А принц египетский как раз будет.

— А вы, Кирилл Маркович, сообразительны, — усмехнулась девушка, с озорством подмигнув. Но тотчас изменившись в лице, нацепив маску вселенской сосредоточенности, заявила: — Мы попадем в Архив. Но к завтрашнему дню мне нужно знать об этом человеке все! О семье, где живет, чем живет, кто кому родственником приходится, о слабостях и прочие мелочи. Чем их больше будет… этих самых мелочей да тонкостей, тем проще нам будет сыграть свои роли.

— Какие роли? — сузив глаза до тонких щелочек, спросил Делин.

И ведь ни воспрепятствовать не мог, и участие принять и охотно было, и боязно. Все, чем жил он, пожертвовал, чтобы изловить эту маленькую бестию. Словно мотылька, манила его на свой яркий волшебный свет, будто китайский фонарик. Уж и терять теперь было нечего, кроме как вновь последовать за ней, то ли из азарта, то ли по иным каким неведомым душевным причинам. Да хоть бы из любопытства, чего греха таить, выведать, в конце концов, все секреты ее фокусов.

— Ваша роль — доставить нам всю информацию. Завтра видно будет. Но ночь перед Рождеством обещает быть… — тут Ульяна сделала торжественный жест заправского циркача, разведя руками невидимый занавес, — не-за-бы-ва-а-аемой.

Сердце Делина похолодело. А как увидел то, что девушка и юный миллионщик из Парижа перекинулись шкодливыми взглядами, а следом многозначительно улыбнулись во все тридцать два зуба, совсем ушло в пятки.

Но про Михайлова он все подчистую выведал. Повезло. В ту же ночь, отправившись на Апраксин двор, знакомых стал искать по кабакам и по игорным домам, повстречал-таки одного знакомого филера в отставке, затем другого. Ведь всех, кто в деле бюловском участвовал, поувольняли, не назвав причины. Не любили чиновники дел, которые в воздухе повисали, не любили преступников, которых изловить не удалось. Всегда удобно закрыть глаза на промахи по службе, это и для отчетности удобней, и хлопот меньше. Сам таким был, чего опять же греха таить.

— С людьми им легче обойтись дурно, чем с бумагами. Бумагой в нашем мире поболе дорожат… Эх!.. Дневник не уничтожили, все документы аккуратно в папочке покоятся, — давал отчет Кирилл Маркович Ульяне.

Все трое закрылись в гостиничном номере «Большой Северной», где Ромэн и Ульяна со всей помпезностью остановились под именами Зои и Николя Габриелли, якобы знаменитой в Европе пары медиумов — брата и сестры.

Ульяна за обе щеки уплетала цукаты, положив большое блюдо себе на колени, и внимательно слушала. Одета она была как дочь раджи, не меньше. Вся в серебре. Поверх темно-синего платья с кружевами и тюрнюром через одно плечо на манер индийских сари была перекинута шаль тонкого шелка с изящной индийской вышивкой. Лица Ульяны не узнал бы никто, даже Иван Несторович, до того оно было изменено с помощью красок: подведенные глаза, размашистые, тонкие, иссиня-черные брови, алый ротик, серьга-кафф в носу с цепочкой, уходящей к уху. По прямому пробору черного парика ко лбу спускалась диадема. И в довершение ярко-алый узор в виде капельки на межбровье. Один только ее экзотичный вид позволил беспрепятственно занять лучший из номеров гостиницы. Господин Соловьев, владелец, сам хлопотал о номере, делая всяческие намеки на ангажементы, надеялся повеселить гостей сеансами спиритуализма в новогодние праздники.

Но Ульяна собиралась тешить публику фокусами совсем в другом месте. Ничего, покормит обещаниями хозяина, недели хватит, потом съедут.

Все складывалось как нельзя более чудесно. Полицейский чиновник из Архива жил совсем неподалеку, в Ковенском переулке, в доме номер 18, в небольшом особнячке с мезонином и садом, принадлежащем двоюродному брату жены — банкиру лет тридцати пяти — Бирееву Петру Евгеньевичу. Тот держал ювелирную лавку и занимался торговлей коврами; частенько бывал в гостях у родственников. Кроме кузена начальник Архива имел сына семи лет и дочь — лет шестнадцати. Та едва окончила гимназию и находилась в поисках зятя для папеньки.

— Ромэн, — жуя, воскликнула Ульяна, — ты станешь зятем для Семена Петровича.

Ромэн аж подскочил на месте.

— Не делай таких глаз, мой дорогой месье Габриелли, всего лишь до Святок, потом мы уедем. Но даровать надежду никогда не бывает лишним. Вы стройны, красивы, богаты и француз. Девушка просто обязана потерять голову.

— О, только если она тоже красива, я согласен, — отвечал Ромэн, вновь развалившись на кушетке напротив, а ноги закинув на хрустальный столик.

— Она красива? — серьезно спросила Ульяна исправника, будто от его ответа зависел успех предприятия.

Тот, едва сдерживая недовольство, грозно шевелил усами.

— Она юна. Этого достаточно, — выдавил сквозь зубы Делин. — Вы хотите соблазнить бедную девушку? Разбить ей сердце?

— Только сердце, ничего более мы трогать не станем, — заверила его Ульяна. — Чем же занят досуг юной девы? Что она делать любит? Вышивать у окна? Может, иногда выходит из дому?

— Вечера она проводит в саду Юсупова, на катке.

— На катке! — воодушевленно воскликнула Ульяна, и ее рука с засахаренной конфетой застыла в воздухе в дюйме от рта. — Чудо! Ромэн, вы были на катке? Я только лишь один раз, когда с дядюшкой мы посещали столицу на празднике Масленицы. Это карнавал, море огней, ледовые скульптуры… Ах, до чего было хорошо! Очень хорошо, что мадемуазель Михайлова любит празднества. В шумной толпе нам проще будет вас свести. Итак, план таков.

Она поднялась, отложила сладости, оправила складки платья, пригладила черную косу новенького парика, который так давно мечтала где-нибудь использовать и который был так к лицу Зое Габриелли, и снова принялась вышагивать из стороны в сторону, как делала всякий раз, когда в мыслях зарождался очередной гениальный план.

— Вечером мы отправимся в Юсупов сад. Вы, Ромэн… А как зовут красу-девицу?

— Катериной Семеновной, — неохотно ответил Делин; все больше и больше ему не нравилось то, что он слышал и наблюдал.

— Прекрасно! Значит, Катенька.

— Катрин, — мечтательно вставил Ромэн.

— Только не смей в нее влюбиться, — нахмурилась Ульяна. — Ты должен помнить, сердце мы оставляем спокойным и пустым. Никаких привязанностей! Только стоит прикипеть к кому душой — все! Удача отворачивается от таких. Не зря говорят, не везет в картах, везет в любви. Я предпочитаю карты.

— Да, да, Элен, я понял.

Делин не отрывал пристального взгляда от девушки, ловил слухом каждое ее слово, анализировал каждую ее идею. Но чем дальше он пытался понять логику ее действий, тем больше осознавал, что логики в них нет. Она была мастером забав и баловства, совершенно непредсказуемого, бесцельного, ребяческого, и оттого опасного баловства.

— И смеяться тоже не смей! — продолжала отчитывать Ульяна своего подмастерья. — Отчего у тебя все время улыбка до ушей? — журила она. — Здесь тебе не Франция. Здесь у всех на лице преобладает печальная русская задумчивость и безутешная отрешенность. Вот такая.

Лицо Ульяны вдруг вытянулось, она сделала большие грустные глаза, взор обратила к потолку, даже слезу пустить умудрилась, за которую Сара Бернар отдала бы полжизни. Кирилл Маркович чуть рот не раскрыл от удивления, до того быстро умела эта девушка меняться в лице. Просто королева «Комеди Франсез», страшный человек, ой, страшный человек!

— Но ты же разрешила остаться мне французом! — вскричал Ромэн, аплодируя дару своей напарницы. — Как я покорю девушку, если не покажу ей всего потенциала, на какое способно и мое лицо?

— Пожалуйста, ты волен покорять ее, как тебе будет угодно, но не смей смеяться, как ты это сделал в случае с месье Иноземцевым. Он меня тогда чуть не убил.

— Я принес тысячу извинений! Готов принести столько же. Клянусь, на этот раз я буду абсолютно серьезен.

Оба сошли на французский, посему Делин и теперь не узнал печального конца истории с панамским аукционером. Заметив, как чернеет от недовольства его лицо, Ульяна опомнилась и вновь заговорила по-русски.

— Ромэн предложит девушке покатать ее и братца у себя в санях. Он сумеет ее разговорить и выудить множество всяческих девичьих секретов, которые обычно девушки стремглав спешат раскрыть, теряя голову, едва у их ног окажется очаровательный юноша. Да и обо мне, о Зое Габриелли, расскажет заодно, разожжет любопытство, заинтригует. Я же буду ехать на запятках в костюме местного шпаненка. И все слушать. Потом Ромэн и Катенька отправятся кататься на коньках.

Перевела взгляд на Лессепса:

— Ты, Ромэн, шлепнешься как следует и потеряешь сознание. Через четверть часа, как станешь на коньки, — не раньше, я ж принарядиться-то должна успеть. И не смей смеяться. Очень пожалеешь!.. — гневно повторила Ульяна, но тотчас же расплылась в улыбке.

— Потом появляюсь я! — Она закрыла глаза и представила себя в новом образе. — Мадемуазель Зои Габриелли, девушка-медиум. И на глазах взволнованной публики приведу вас в чувство одним прикосновением ладони ко лбу. Альтернатор в моем браслете создаст искру. Это будет самым ошеломляющим воскрешением за всю историю человечества.

Потом переходим к этапу номер два. Я сделаю возвышенное лицо и начну читать судьбу нашей Катеньки, про гимназию расскажу, про все-все, что вы мне, Кирилл Маркович, сейчас поведали, о родственниках, о случаях семейных, про болезни расскажу и как лечить их. И даже о будущей корреспонденции напомню. Надо будет на почту сходить — нет ли писем для семьи Михайловых, авось удастся вскрыть их даже и пару строчек высмотреть. Потом козырнуть, когда еще письмо нераскрытое в руках одного из членов семьи окажется. Уверена, что удивленная всем этим девушка поведает о встрече с ясновидящей своей маменьке и бабушке, а те, конечно же, захотят со мной лично познакомиться. Да роману с… Ромэном, то есть Николя, никто тогда препятствовать не станет. Потом они, конечно же, пригласят нас погостить у себя, ведь канун Рождества. А уж когда мы окажемся у них дома, пару спиритических сеансов устроить будет легче легкого. Мм-м? Как вам моя идейка, Кирилл Маркович?

С недоумением и поджав губы, Делин слушал и наблюдал за воодушевленным рассказом девушки, смотрел, как она размахивала руками и смешно корчила рожицы, изображая то себя, то невинную жертву Катеньку, то Ромэна.

— Как же вы за всем этим думаете оказаться в Архиве? Или вы только ради забавы замыслили спектакль, совсем позабыв о том, зачем мы здесь находимся.

— Нет, ничего я не забыла. Просто я люблю все делать тщательно.

— Видимо, именно с такой вот тщательностью вы планировали убийства бедных докторов у себя в Бюловке и барона Рейнаха. Годами мучили ведь! И время вас совершенно не расстраивало. Вы самый настоящий маньяк, Ульяна Владимировна, который от своих преступлений получает удовольствие, — мрачно заявил Делин.

На это Ульяна лишь улыбнулась и пожала плечами.

— Ну да! И что? Я хочу праздника на Сочельник! И я его получу. И дневник тоже. Поскольку в этот вечер, пока хозяева дома будут наслаждаться гаданиями и спиритическим сеансом, Ромэн, переодевшись в мундир Семена Петровича, отправится в Полицейский Архив. А потом вернется, и никто ничего никогда не узнает. Вы, Кирилл Маркович, с нами? Иноземцеву его тетрадку потом кто отдаст?

— Я призраков семьи Михайловых изображать увольняюсь. Не дождетесь, Ульяна Владимировна, делать из меня второй раз шута.

— А вам и не потребуется, Кирилл Маркович! Мы с Ромэном сами все устроим. Поверьте, у нас есть отличный в сем деле опыт, который следует закрепить.

Оба вновь друг другу подмигнули. На их лицах было столько озорства, что казалось, вот-вот соскочат с места и, взявшись за руки, примутся кружиться в польке, совсем как малые дети в ожидании праздника вокруг елки. Кирилл Маркович вздохнул, проведя рукой по усам. С кем связался, ах боже ж ты мой!

Глава V

Медиум Зои Габриелли

До самого вечера Ульяна и Ромэн провели в Юсуповом саду, пытаясь научиться держаться на льду. Вернее, училась Ульяна, а юноша лишь любовался подругой. Ему незачем было изображать умельца, поскольку по плану требовалось упасть. А для падения стараний никаких прилагать не надобно: и без того через каждый аршин с отборной прованской руганью на спину опрокидывался, а потом, как майский жук, смешно руками и ногами дергал, пытаясь подняться.

— Так я свидания живым не дождусь. А если и смогу повалиться вовремя, вам, Элен, придется меня уж не прикосновением руки ко лбу лечить, а гипсовой повязкой! — говорил он с досадой, улегшись прямо на лед и заложив руки за голову, будто на софе перед камином или на сеновале летом.

— Не ворчи. У нас еще часа три, — отвечала Ульяна, осторожно вышаркивая вокруг.

Для эффектного появления прекрасной ясновидящей нужно было отрепетировать изящество и непринужденность. Вбила себе Ульяна в голову, что ясновидящие — непременно легкие и воздушные создания, которые к чему бы ни прикасались, все у них получалось искусно и мастерски. На то ведь и сверхспособности, чтобы ими в жизни можно было щеголять. А она, будто пингвин на коньках, выглядела — не порядок.

— Хоть бы по прямой линии научиться, — раздраженно бормотала она, с завистью глядя, как рассекали вокруг спортсмены из Петербургского общества любителей бега на коньках, девушки и юноши парами, которые, вероятно, катались с детства, малые детки в смешных пальтишках и те носились, визжали и почти не спотыкались. Росла она в проклятой Бюловке, где даже озеро — одно-единственное на весь уезд — никогда не замерзало. Правильно его Иван Несторович уничтожил тогда, эту бесполезную лужу. Сейчас бы тоже летала взад-вперед, аки водомерка, быть может, смогла бы подскочить или даже петлю исполнить. А уж повторить подвиг Акселя Паульсена, который здесь с уст не сходил у всех вокруг! Кто таков, Ульяна знать не знала, но манера прыгать у него была особенная — едва ль не дважды вокруг своей оси нужно было обернуться. И все то в воздухе, в прыжке!

Об этом, разумеется, даже помышлять из осторожности нельзя было, не ровен час, упадет заместо Ромэна, и всей капитальнейшей операции конец.

Людей было на катке что на ярмарке, не протолкнуться. Уже и елочку водрузили — красавицу, всю в лакомых украшениях, павильоны с горячими напитками расставили — яркие с флажками и фонариками, ледяные скульптуры соорудили — настоящие произведения искусства: были тут Мороз Иванович с посохом, и зверюшки разные, и избы ледяные, и горки. Поговаривали, что грядут большие соревнования по конькобежному спорту, из разных стран гостей ждали.

Со своим природным упрямством, да и ловкостью и гибкостью не обделенная, Ульяна к вечерним огням уже уверенно скользила меж парочками, группками и одноместными санками. Если бы не длинная юбка, пошла б ва-банк и прыгнула б этот знаменитый «аксель». Уж столько здесь умельцев вертеться в воздухе насмотрелась до головокружения, что решила — непременно и у нее получится.

Но оказавшийся более благоразумным, да и более ленивым в деле обучения юный Лессепс оттащил девушку от катка, хоть та и сопротивлялась.

— Я прыгну, сейчас я прыгну, — ругалась она, — я чувствую, что могу! Я уже готова!

— Время, Ульяна Владимировна, время, — настойчиво повторял Ромэн.

— Еще разочек, еще пять минуточек.

— Вы переломаете себе ноги, что я потом месье Иноземцеву скажу.

— Кому?

— Вы помните, что мы ждем прихода мадемуазель Катеньки?

— Кого?

Глаза Ульяны горели неестественным блеском, щеки, нос, кончики ушей были красными, точно кто свеклой натер, она сжимала зубы и не могла оторвать взгляда от группы спортсменов, которые в удобных брюках исполняли причудливые фигуры, то одну ногу приподняв, то другую. Ромэн едва ли не силком ее тащил к теплым павильонам, чтобы отогреться и немного перевести дух после невероятных трехчасовых усилий.

Стуча зубами и сжимая кружку грога, девушка все повторяла, будто сама с собой разговаривает:

— Вот сейчас надену брюки и прыгну. Пока ты Катеньку охаживать будешь, я покататься успею.

Ромэн только улыбнулся неловко — Ульяна до того азартным человеком была, до того напористой, не удержать, если что задумает. Как она сама про таких говаривала — хоть кол на голове чеши. Ведь прыгнет, и пока лица себе не разобьет, не утихомирится.

Уже достаточно хорошо знавший свою русскую подругу, он даже уговаривать ее не стал и не удивился, когда сани для прогулки выбирал, краем глаза заметив, что Ульяна, уже переодевшись пареньком, все-таки успела «аксель» свой исполнить, навернуться два раза, подняться, еще раз прыгнуть. И не успокоилась, пока не получилось после прыжка удержаться на одной ноге.

Вскоре явился исправник, чтобы указать на лицо девицы, ведь Ульяна и Ромэн в глаза ее прежде не видывали. Все трое обменялись условными знаками и ждать появления Михайловых принялись.

После катаний Ульяну стало даже немного лихорадить. И когда она сидела на запятках саней, в которых весело мчались Ромэн и две шумные хохочущие барышни — одна из которых была Катериной Михайловой, другая — мадемуазелью Сонер, домашней учительницей маленького Сени, ее охватила слабость и грусть, граничащая с негой. И весьма кстати, ведь нужно было поубавить пыл со всеми этими «акселями» и петлями, вспомнить о будущей роли и вновь попредставлять, какой бы она была Зои Габриелли. Утонченной, бледной, с широко распахнутыми глазами и ясным взглядом, в котором застыли слезы. Медиумы наделены высшим знанием, они помнят, как зарождались звезды, они не умеют улыбаться, ведь память их хранит не слишком радостные события прошлых веков.

Ульяна полностью переродилась в Зои Габриелли. Она пронеслась на коньках с этой своей серьгою-кафф в носу и узором в межбровье к рухнувшему Ромэну, будто ангел небесный, упала на колени и столь царственным жестом коснулась лба своего брата, что в эту минуту ошарашенная толпа дружно задержала дыхание, позабыв выдохнуть. Целую минуту каток пребывал в оцепенении, целую минуту молящие взоры были устремлены к склоненной над умирающим. По его виску стекала на белый лед кровь. И уже никто не чаял, что он жив…

— Крепко об лед треснулся.

— Помер, от такого удара не выживают.

— Поглядите, сколько крови натекло, — шептали в толпе.

Но прикосновение юной барышни с иссиня-черной косой и огромными золотисто-янтарными глазами в облике индийской принцессы, словно сошедшей со страниц «Тысячи и одной ночи», заставили несчастного, точно молнией пронзенного, вскочить, шумно вздохнуть и разрыдаться с чувством на ее плече. Потом Ромэн поведал, что, черт возьми, больно бьется током ее браслет с альтернатом.

Подоспевшим в ту минуту санитарам, которые дежурили на катке, Ульяна не дала даже прикоснуться к страдальцу, выхватила бинты и, величественным жестом отстранив их руки, сама принялась перевязывать рассеченный висок.

Раны ведь не было. Падая Ромэн коснулся головы пальцами, меж коими сжимал крошечный пузырь из бычьей кишки, наполненный настоящей кровью. На черной перчатке она была незаметна, а вот на бледном лице, а уж на льду — очень даже. До того трогательно! И Ромэн ничуть не хуже Ульяны умел русскую печаль-тоску и страдание изображать.

Дрожащими руками красавица Зои вытерла кровь и перевязала голову Ромэна, Катерина Семеновна и девица Сонер вертелись рядом, маленький Сеня принялся рыдать, очевидно, перепугавшись — шутка ли, на его глазах человек умер, а потом воскрес. Вдруг девушка-медиум обернулась к Катерине Семеновне и, протянув к ее лицу перепачканную в крови руку, произнесла таким драматическим тоном, до того жутким замогильным голосом, что едва очнувшаяся толпа снова замерла:

— Внученька, как же тебе не стыдно, гимназию окончила, а «Опыты» Монтеня забросила читать на первом томе. Нехорошо, ай нехорошо, Марья Борисовна узнает, пожалуется маменьке.

И говорила француженка в индийских украшениях на чистейшем русском, без всякого намека на акцент. Сказав эту странную фразу, девушка-медиум шумно вздохнула, будто только что из нее чья-то душа выпорхнула, и закрыла лицо дрожащими руками.

— Я вижу… — выдавила она по-французски, и голос ее звучал совсем иначе, нежный, тонкий, девичий голосок, а не старческий, скрипучий, как старая телега, бас. — Я вижу ее, она рядом. Кто она? Не могу понять… Она велит читать Монтеня… Что это значит?

Перепуганная Катерина Семеновна прижала ладошки в алых варежках к губам.

— Только один человек постоянно велел мне читать Монтеня, — прошептала она. — Эта моя бабушка, но она год как померла. Неужели вы и вправду с призраками говорить умеете? Это невиданно, батюшки-светы. Мы же только что с месье Габриелли о ней говорили.

— И прызвать ее своя беседа. Нужно быт чрэзвычайно осторожно, когда говорыть о покойник, — строго сказала Ульяна, страшно коверкая русский, стараясь в этом подражать Натали Жановне[21].

Тут вновь толпа заерзала, зашуршала, зашушукала, стали допытываться, кто эти иностранцы, а уже успевшая узнать от мнимого Николя Габриелли о роде деятельности сестры, взволнованная мадемуазель Михайлова поспешила к сбивчивому рассказу о чудо-способностях девушки с черной косой через плечо, о том, что она ученица самой госпожи Блаватской, что долго жила в Индии и развивала свои способности у местных сиддхов и махатм.

Кое-как поднявшийся на ноги Ромэн с трудом сделал два шага, застонал, схватившись за голову, и вновь рухнул на лед, Ульяне едва давалось держать его под локоть — хрупкая девушка, дабы оживить брата, потеряла все силы. Было ясно, что оба не смогут идти без чьей-либо помощи. Тотчас кто-то распорядился подогнать сани, мадемуазель Михайлова назвала адрес своего дома, и под звон бубенцов все пятеро отправились на Ковенский переулок.

Первый пункт плана был сработан блестяще.

Ульяне не пришлось прилагать много усилий, дабы оставаться в образе медиума. Ее сильно лихорадило, от усталости она побледнела и едва ворочала языком, отвечая на бесчисленные вопросы домочадцев семьи Михайловых. Она вещала, томно прикрыв веки и прижав кончики пальцев к вискам. К часу ужина вся семья была в сборе: отец семейства, надворный советник Семен Петрович, его супруга, Дарья Валерьяновна — высокая брюнетка с красивой сединой в волосах и романтической задумчивостью в лице, что говорило о ее натуре, склонной ко всякого рода мистике и прочим чудесам. Она смотрела на гостью во все глаза, слушала ее во все уши. Ульяна внутренне потирала руки, маман нашей принцессы полностью во власти инспираций мнимой ученицы Блаватской, основательницы сообщества теософов. Была здесь и вторая бабушка Кати, мать Семена Петровича, Авдотья Феоктистовна, прямо точь-в-точь, как гоголевская Коробочка, неповоротливая, в накрахмаленном чепце, но с первых минут к черноволосой французской экстрасенше воспылавшая дружеским чувством. Даже вполне современный и скептически воспитанный банкирских дел мастер Петр Евгеньевич Биреев поверил в способности девушки, когда та, устремив на него стеклянный взор и театрально простерши руки, принялась в деталях рассказывать, какие дела он имел со скопческой общиной и как торговал с Туркестанским краем да со всей Закаспийской областью. Спасибо делинским знакомым филерам. У банкира глаза на лоб полезли, он замахал руками, почти умоляя замолчать, захлебываясь изумленными междометиями и многозначительно скосив взгляд к почтенной Авдотье Феоктистовне, которая уже навострила уши.

— Видать, дом этот действует на вас мистически, — наконец нашелся Биреев, приглаживая дрожащими руками светлые волосы, — у него была раздражающая особенность постоянно проводить ладонью по набриллиантированным локонам ото лба к затылку.

— Да, — отозвалась Ульяна и, снова приподняв ладони, встала, прошлась по комнате, водя ими по воздуху загадочным манером, словно пыталась поймать невидимый сигнал от прежних обитателей особняка. Она всякий раз поднимала руки ладонями вверх, когда нужно было щегольнуть очередным провозвестием. — Когда-то здесь было много последователей общины духовных христиан, белых голубей. Я чувствую их прысутствие. Все они крычать: «Новый Иер-русалим». Я вижу огромный зал сквозь стены, обивку и мебель, много людей, которые стекались сюда со всей России.

— Поразительно! — выдохнул господин начальник Полицейского Архива. — Чего греха таить. Принадлежал с полвека назад этот дом некому Кондратию Селиванову, идейному вдохновителю скопцов. И зала здесь была когда-то большая, и собрания проводились. И даже говорят, где-то клад они оставили несметный. Но мы все здесь перерыли — видать, хорошо скопцы его упрятали. Вы бы лучше, мадемуазель Габриелли, рассказали, как Елена Петровна поживает, госпожа Блаватская. Ох уж и скандальная она особа, да вижу, правду о ней говорят, что она оккультист да спиритуалист, раз такие даровитые у нее ученицы. Вы до того хорошо по-русски говорите.

— Гран мерси. Мадам в Лондоне ныне. Работает над пр-родолжением книги «Тайная Доктрына».

— Помню я, — заскрипела почтенная Авдотья Феоктистовна, — как она здесь, в Петербурге, спиритические сеансы давала. До сих пор дрожь по телу, ведь и стол ходуном ходил под ее пальцами, и голосами она вещала разными.

— И о чем же книга сия? — спросил Семен Петрович.

— О происхождении Вселенной и человека на Земле. Это нечто выше, чем религия, наука и философия. Это Мудрость из Первоисточника. Все, что она пишет, диктуют ей великие Души-адепты. Иисус, Магдалена, Будда.

Глаза женщин округлились, мадам Михайлова выпрямилась, почтенная бабушка заерзала на стуле, а девушки, как по команде, стиснули руки у груди, поневоле подавшись вперед, готовясь слушать о происхождении Вселенной. Мужчины же, в особенности господин банкир, были настроены более скептически. И хоть не проявляли явного недоверия, чтобы не обидеть гостью, но тем не менее не преминули раз-другой случаем задать каверзный вопрос спиритуалистке или же намекнуть, как нынче много развелось шарлатанов.

Но Ульяна как будто и не замечала попыток подловить, сложила руки на коленях: спинка ровная, сидит на самом краешке стула такая вся возвышенная, эфемерная, чуть склонив голову набок, отрешенно глядела в сторону и умело, с достоинством отвечала. Все больше и больше поддаваясь влиянию веры в собственные способности, она растворялась в роли неземного существа. Ибо знала, каково сильно влияние выражения лица, света глаз, подделать которые гораздо сложнее, нежели взлететь в воздух, сымитировав левитацию.

— Вот я, к примеру, читал как-то книгу одного шотландского медиума, который двигал столы еще при царе-батюшке Александре Втором, — не унимался Биреев. — Да, он бывал в России, даже имел русскую жену. Книга, значит, о разоблачении мошенников, которые фокусами пудрили мозги честному народу. И о Елене Петровне там было немало сказано. Мол, она столы в воздух тоже с помощью механизмов каких-то вздымала.

— Вы, верно, о сэре Дугллас-Хоуме? — тотчас нашлась Ульяна. — Он истинный маг. Как и Елена Петровна. Но тело людское тщэдушное до того земным прытяжением подвержено, до того падко до лжи, что даже такие могущественные прэдставители Космической Силы зачастую теряют духовную связь с нею, теряют осознанность и становятся… простыми смертными. Все земные, мирские блага лишь утяжеляют душу и перекрывают второе зрэние. Каждый из людей способен к просветлению, но и каждый просвэтленный рискует потерять обретенные силы и способности…

— Хм, какая интересная философия. И где вы жили в Индии?

— Я жила на границе Тибета и Непала, в храме Таши-ламы. В этом храме я провела не одно свое рождение.

— Не одно рождение? А их… было много?

— Древние души имеют много рождений. Адепты жили вечно и будут жить вечно. Они продолжают отправлять меня в храм Таши-ламы, чтобы я могла распространять истинные знания по всему свету, вернуть людям божественную сущность.

И в почтительном, со стороны выглядевшем оригинальным, поклоне Ульяна сложила у груди две ладони вместе.

За ужином она не прикоснулась ни к одному из приготовленных блюд, хоть те были довольно скромными ввиду рождественского поста. Ульяна, едва перед ней поставили тарелку, подняла руку в величественном жесте, мол, несите обратно. И заявила, тотчас ошарашив новой оригинальностью, что, мол, души, населяющие бескрайний космос, имеют обыкновение перерождаться в животных, растения и даже в прежде считающиеся неодушевленными предметы, вроде стола, часов, обоев на стенах. И что даже у капусты есть душа, и она была коварно отнята людьми, когда ее срубили, дабы сварить щи, и у обуви, которая молча страдает, когда ее стаскивают об брусчатку и пол.

— Человек себя считает венцом творэния. — Смотрела медиум отрешенным взглядом в сторону. — Но он слеп и не видит, что мир, окружающий его, состоит из живых душ, ведет себя, как хищник, нападает и убивает, пользуется всем и вся себе в угоду. Развитая личность избегает уничтожения и в растительном мире, сострадание человека Новой Эры столь высоко, что он способен взять царство растений под свое великодушное покровительство. Это строки из «Голоса Безмолвия» — книги, написанной Адептами, посредством которых вещал Дух Новой Расы.

— Неужели совсем ничегошеньки вы не едите? — в голосе Кати проскользнули восхищенные нотки. — Совсем-совсем?

— Человеческая еда затуманивает втор-рое зрэние, наводит пелэну на глаза. Человеческая еда есть по сути лишь животное удовольствие и совсем необязательна…

— Как это необязательна? — возмутился Петр Евгеньевич, строго взглянув на племянницу. Та с таким воодушевлением смотрела на гостью, что дядя невольно забеспокоился. — Какая может быть сила без земной пищи! Ничуть, ничуть!

— Важно владеть психической энергией, овладение ею даст грядущему человечеству силу, прэвосходящую все любые земные чаяния. А все эти яства создают хаос в сознании и стирают фотографическую память Души, перэкрывают путь к Источнику, путь к Высшему Благу, который есть единственная во Вселенной Мудрость. Вот почему обычному человеку не удается вспомнить своих прежних рождений, обычный человек не может летать, читать мысли.

— Да чем же вы тогда живы? Быть такого не может! Ведь так и умереть недолго, без еды.

— Энергией Солнца! Энергией Вселенной! Сколько тонких энергий вокруг, — нацепив на лицо блаженно-возвышенную улыбку, Ульяна опять сделала движение ладонями вверх. — Они пронизывают все пространство Вселенной, всю ноосферу, радужные нити, ведущие к самому Истоку.

— Ни хлеба, стало быть, нельзя? Ни блинов? — в изумлении кудахтала Авдотья Феоктистовна, которую новость об отказе от капусты впечатлила пуще других. — Ежели капусты… И гречи? А как же на Масленицу-то без блинов?!

— Вестимо, отчего тогда такая вы тоненькая, — вздохнула дочка начальника Архива, — как березка, и кожа ваша такая бархатная и прозрачная.

— Ладно без щей, — буркнул банкир. — Как же без туфлей? Босыми, что ли, ходить?

Ульяна чуть приподняла подол юбки, из-под которой показалась беленькая аккуратная ножка: она ловко высвободила ее из ботинка, так что никто не заметил лишних движений. И чуть улыбнулась. А все ахнули — неужто в такой мороз с голыми пяточками?

Улыбнулась Ульяна, а про себя подумала, будь проклят ее язык! Теперь ведь не только придется забыть о земной, между прочим, вкусной пище, но и ходить босиком для демонстрации внеземных способностей. Но разве не услада для души и сердца эти изумленные взоры и открытые рты? Ничего, ради такого амплуа и потерпеть можно.

— И не больно вам? — Дарья Валерьяновна в невольном жесте прикрыла ладонью губы.

— Боль, — Ульяна повела подбородком, — это единственные отголоски нашей божественной сущности. Ведь пока человек способен чувствовать, он способен вернуться в свое изначальное божественное состояние. Нервы идут по телу, повторяя переплетение энергетических волокон, которые когда-то составляли наше существо, это материальная суть нашей души. Это наследие третьей расы. И наше единственное спасение.

Тотчас все вспомнили, как разные теологические течения и верования воспевали страдание, вспомнили Иисуса, отдавшего жизнь на кресте, множество других великомучеников, невольно подтверждая слова индийской пророчицы. Разом все заахали, заохали, закивали, мол, правда ведь.

— Энергия Солнца — это, конечно, очень хорошо, — демонстративно впиваясь в пирожок с картошкой, отозвался Семен Петрович, — но я пока не готов отказаться от щей и вкусных пирожков, и от пирожных, от ухи. И вам не советую… Да! Ведь сегодня на первое у нас уха. Из форели! Очень вкусная! Наша Проша настоящая мастерица: так приготовит, никто, даже самый стойкий индийский махатм, не устоит. Неужто вы, мадемуазель Габриелли, не отведаете ее? А вы, месье Николя? Вы тоже умеете питаться энергией Солнца, как ваша уважаемая сестрица?

Похоже, Ромэн не совсем был готов к подобному пассажу, Ульяна, как всегда, импровизируя, зашла столь далеко, что сама насилу поспевала уследить за собственным языком, то он, тем более, натянуто улыбался и хлопал глазами, иногда кивал, мол, полностью согласен со всеми умными речами сестрицы. А уж кто такая мадам Блаватская, теософское общество, юноша знал лишь понаслышке, совершенно не подозревая, что придется остаться без ужина, чтобы довести план до победного конца.

Дудки!

— Нет-нет, меня Господь не наделил способностями питаться Солнцем, — устремил Ромэн взгляд на супницу, слишком проворно для больного хватаясь за ложку. — Сестра настаивает обучить, но я тоже не готов. Видимо, мы хоть и родственники, но принадлежим к разным расам.

— Разным расам?

— Вы часто повторяете это слово. Что же оно значит?

— Поведайте нам! — посыпались изумленные возгласы.

Ульяна вдруг выпрямилась, глаза ее стали стеклянными.

— Говорить? — не своим голосом проронила она. — Говорить?

Все замерли.

— Говорите, — взмолилась Катя.

Ромэн, воспользовавшись драматическим моментом, сжал руку мадемуазель Кати. Но Ульяна послала тому испепеляющий взгляд такой силы, что даже Лессепс, будучи ее сообщником, вздрогнул и отшатнулся.

— Лха, вращающий Четвертое, Слуга Лха Семи, тех, которые вращаются, устремляя свои Колесницы вокруг Владыки своего, Единого Ока, нашего Мира… — произнесла Ульяна так, что ее губы почти не шевелились. Несколько дней подряд она упражнялась в чревовещании и довольно успешно сейчас его продемонстрировала. — Дыхание его дало жизнь Семи. Оно дало Жизнь Первому…

Но надолго ее не хватило, она обессиленно откинулась на спинку стула. Женщины бросились к ней, стали обмахивать платками.

— Нет, нет, не нужно, — чуть ли не шепотом проронила Ульяна. — Мне вновь было видение… Великие Души хотят, чтобы я открыла вам Тайное Учение.

Она выпрямилась и, опустив голову, дождалась, пока все усядутся за стол.

— Земные создания, наделенные сознанием, делятся на шесть рас, — заговорила Ульяна, отстраненно глядя перед собой. — Шесть рас, сменяя друг друга, повелевали планетой. Сначала это были Боги, или саморожденные чхая, которые не нуждались ни в чем земном и материальном и оттого были весьма могущественны. Потом Боги под воздействием силы земного притяжения стали терять свои божественные свойства… Так появилась вторая раса, их называют второрожденные, это были призраки богов, и могущество их было столь же призрачным. Третья раса звалась андрогинами. Те окончательно потеряли свою божественную сущность и стали делиться на мужчин и женщин. От цивилизации к цивилизации существа, населяющие Землю, падали все ниже и ниже, поддаваясь земным законам.

— Я всегда чувствовала глубокую глупость в разделении людей на мужчин и женщин, — воскликнула пораженная Катенька. — Все дело в падении. Ах, до чего же все теперь просто и понятно!

— Четвертой расой были атланты и арии. У них появились руки, ноги, лица. Казалось бы — какая удача, но то, что раньше могла себе позволить первая, вторая, третья расы делать силой мысли, то четвертая должна была делать руками. Если первые три расы передвигались по воздуху, то четвертая ходила по земле ногами. Если первые три расы могли видеть сквозь пространство, ощущать запахи на многие световые лета, слышать звуки с далеких планет, то представители четвертой расы едва ли видели дальше своего носа, а звуки и ароматы чувствовали лишь в пределах земли.

— Ах, до чего ограниченно и бренно стало наше тело, — вновь не сдержалась Катя, перекинувшись с матерью и мадемуазель Сонер воодушевленными взглядами.

— И вот пятая раса — это люди, потомки ариев, в жилах которых затерялось несколько капель божественных крупиц. И только в наших силах достигнуть великого Преображения, воскресить в себе уснувших богов и стать полноценным представителем шестой расы, расы, тождественной первой. Ибо, как известно, история ступает по спирали… Надеюсь, когда-нибудь труд мадам Блаватской переведут на русский язык и вы сами узнаете значение этих слов, — проговорила Ульяна, с трудом скрывая негодование на Ромэна, который совсем не слушал, не замечал гневных сигналов взора сестрицы, а с подобострастием продолжал глядеть на принесенную супницу, точно на изображение святой.

Она хотела было продолжить пересказывать книгу Блаватской, но крышку с супницы сняли, и по залу распростился дивный аромат ухи.

Ульяна замерла на полуслове, ее желудок скрутило едва не в баранку. А коварный предатель Ромэн первый подал свою тарелку. Ну уж нет, каков Иуда, ежели мы в одной лодке, тонуть будем вместе. С минуту она глядела на супницу расширившимися глазами. Следом вдруг вскочила, отпрянула от стола и в ужасе протянула руки, словно отстраняясь от чего-то чудовищного.

— Я вижу, — наконец проговорила она спустя несколько минут ужасающего молчания.

Все семейство застыло в недоумении с тарелками и ложками в руках, Проша занесла было поварешку над супницей. Оглушительное бряцание посуды сменилось напряженной тишиной. И только слышны были ходики из гостиной.

— Опять видение? — проронил банкир.

— Я вижу прошлую жизнь этого бедного создания…

— Кого? — вновь проявил сомнение Биреев.

— Она была девушкой с прекрасной белой кожей и черными раскосыми глазами…

— Кто? Эта рыбина? Форель?

— В ее длинных черных локонах вплетены ленты. Она гуляет по саду, где на черных голых ветках цветут розовые цветы. Ее любимое место — ажурная беседка у фонтанчика… Это японская принцесса! Но она очень избалованна… плаксива и капризна… Смерть забавляет ее… Вижу кровь, вижу меч… Ее руки, ее нежные белые пальчики в крови… Теперь она здесь, на столе. Да, она рыба!

Последнюю фразу Ульяна произнесла, пронзительно взвизгнув и рухнув следом на колени.

Все как сидели, глядя на нее широко раскрыв глаза, так и продолжали смотреть, не шелохнувшись. Пришлось добавить второй акт, иначе пауза рисковала нарушить драматизм печальной истории японки и оборваться не аплодисментами, а хохотом. И Ульяна бросилась к ногам Ромэна. Всхлипывая, принялась уговаривать его не есть принцессу, приводя при этом многочисленные аргументы, упрекая в бездушии и неблагоразумии, грозя всеми космическими силами и гневом древних.

— Никогда нам не превозмочь земного притяжения, будем пожирать друг друга тысячи веков, — рыдала она, — и за это нас накажут, так же однажды подав к столу!

Последний аргумент заставил всех вздрогнуть.

Нечего делать — Ромэну пришлось отодвинуть тарелку от себя. Следом тарелку от себя отодвинула впечатлительная Катенька, ну и, конечно же, мадемуазель Сонер последовала жесту хозяйки. Девушки — бледные, крайне изумленные — переводили круглые, как блюдца, глаза с плачущей экстрасенши на тарелки, на Прошу с поварешкой, на маменьку. По лицам их проносились вихри неведомых прежде духовных осознаний, а вернее — полного изумления.

— Проша, убери супницу, — велела Дарья Валерьяновна.

С безмолвным унынием смотрел Степан Петрович, как кухарка уносит уху.

После неудавшегося ужина, ибо покормиться успели только сказками, совсем обессиленную медиума отвели в комнату мадемуазель Катерины. Дочка начальника Полицейского Архива переместилась к мадемуазель Сонер. Николя Габриелли отвели в комнату для гостей, располагающуюся за стеной бывшей комнаты Кати, — так что далеко бегать бы не пришлось, случись что.

Глубокой ночью Ульяна услышала скрежет за окном. Она так и не смогла уснуть, перемалывая в мыслях события нынешнего вечера, взвешивая свои речи и припоминая слова великой мистификаторши мадам Блаватской, тонкости ее экзотического учения, какие громкие фразы та произносила, какие умопомрачительные эксцентричности выделывала, — готовилась к следующему дню, а вернее, к выходу на сцену. А тут вдруг кто-то в окно стучится среди ночи.

Подошла к подоконнику, глядь, а это Ромэн, по карнизу, оказывается, пробрался. Открыла, впустила.

— Ну ты, Элен, даешь, — проронил запыхавшийся и озябший Лессепс-младший, стряхивая снег с сапог.

— Нет, это ты даешь, — возразила негодующим шепотом Ульяна. — Отчего не через дверь? Ты мог поскользнуться. Погляди, весь ковер запачкал — догадаются. Разве не научила я тебя беззвучно открывать замки?

— Не ругайся! Я тебе пирожков принес. Небось голодная сидишь? Тоже мне экстрасенс! И придет же такое в голову — энергия Солнца и японская принцесса! Между прочим, мы об этом не договаривались.

И вынул из кармана завернутые в салфетку обещанные пирожки. Во рту Ульяны и маковой росинки с утра не было, за катанием на коньках пропустила обед. Разом она перестала гневаться и отчитывать юношу, выхватила кулек из салфеток и, усевшись на кровать по-турецки, стала с аппетитом жевать.

— Чтобы правдоподобно было, — с набитым ртом принялась она объяснять, — нужно изобразить неземное существо с неземными потребностями. Оно не должно ни есть, ни спать.

— Ага, не дышать и по воздуху летать, — отозвался Ромэн, усевшись рядом.

— Вот было бы здорово! Летать! Но я пока не придумала, как это сотворить. Но гляжу, наши клиенты и без того нам верят. Спасибо Кириллу Марковичу, он много ценных сведений добыл, да таких, которые не каждый знать может. То, что нам и надо.

— А что за мадам Блаватская такая?

— Неужто ты не знаешь?

— Припоминаю с трудом. Тоже русская?

— О! Елена Петровна — великая женщина! Я о ней давно знаю, да только никак не удавалось на след напасть, знакомство свести. Лишь позапрошлым летом случилось месье Эйфеля уговорить навестить ее в Лондоне, они хорошо друг друга знают, масоны с теософами вась-вась. Вот она и является у них самой главной — у теософов. Понимаешь, это общество людей, которые считают себя избранными, обладающими великими знаниями всего мироздания, почти богами, они помнят свои прошлые жизни, обладают ясновидением и яснослышанием. Публично не едят мяса, имеют как минимум три глаза, а после смерти их не хоронят, а кремируют.

— Но ведь все эти спиритуалисты — просто шарлатаны! Я никогда серьезно ими не интересовался. Знал одного, у дедушки бывал, носил чалму и так же смешно, как ты, водил руками по воздуху, рассказывая про духов и энергию вселенной. Просто новая мода!

— В том-то весь и фокус, что это модно, значит, притягательно для простачков! Месье Эйфель познакомил меня с ней. Я во все глаза на нее глядела, всю свою наблюдательность на помощь призвала, но так и не смогла ни на чем подловить. Особенно она была великолепна, когда внезапно среди разговора вдруг вскочила и, пробормотав что-то вроде: «Мои Учителя посылают мне информацию!», схватила лист бумаги и стала строчить так быстро, что, пока писала, сломала два железных пера. Прямо при мне и при месье Эйфеле. А потом нам это читать принялась. Там как раз про расы всяческие рассказывалось, про адептов. Ее актерским способностям можно позавидовать. Ах как жаль, что мне раньше в голову не пришло такое же сообщество создать. Но ничего, я, быть может, еще ее переплюну. Начало положено. Я хрупка, нежна. Чем не внеземной адепт? Сколько умов можно свести с ума! Масоны померкнут в свете нового учения. Вот только название надо особое придумать. Служитель Света! М-мм? Как вы находите, месье Лессепс?

Внезапно за дверью послышались легкие девичьи шаги.

— Мадемуазель Габриелли, — раздался тонкий голосок вслед за осторожным стуком.

Ромэн как ошпаренный вскочил с кровати, сначала вжался в стену, будто желая в ней раствориться, а потом понял, что не выйдет слиться с обоями, хоть даже и в потемках, в ужасе принялся метаться по комнате.

— Ну что же ты, внеземной адепт, не придумаешь, как невидимкой сделаться?

— А нечего было через окно лезть! — едва слышно зашипела Ульяна. — Теперь тут пирожками пахнет!

— Мадемуазель Габриелли, я слышала ваш голос. Вы не спите? — заскреблась за дверью Катерина, ибо это была она.

Наспех открыли окно, Ромэн перегнулся через подоконник, но Ульяна схватила его за рукав, прежде чем тот ступил обратно на карниз.

— Тихо, тихо, остановись. Ты запер свою комнату?

— Да.

— Молодец. Тогда полезай под кровать. Катерина надолго не задержится, а ты в спешке сейчас сорвешься. Едва ль не две сажени до твоего окна. Костей потом не соберем. Никакая Блаватская не спасет.

— О-о, ты так заботлива, сестрица! — просиял Ромэн.

— Полезай, живее.

Запихав юношу под кровать, следом туда же пнув ботинки, которые, видимо, попали ему прямо по голове. И под его приглушенное: «Ай!» Ульяна поспешно бросилась открывать дверь мадемуазель Михайловой.

— Вы не спите? — осторожно ступая в свою бывшую комнату, спросила Катя. — Вы говорите с кем-то?

— Я никогда не сплю, — с ноткой грусти проронила Ульяна, в точности копируя манеры Елены Петровны. — Сон не нужен человеку шестой расы, эта потребность только для простых смертных.

— Вы никогда не спите? А с кем вы говорили?

— Со своей космической семьей, своими космическими братьями и сестрами.

— Они здесь?

— Да, их души, обитающие на разных звездных системах, часто навещают меня.

И указав поочередности то на одно пустое пространство, то на другое, тыча рукой просто в воздух, Ульяна стала называть космических родственников по их божественным именам, прямо на ходу выдумывая слова, будто взятые из тарабарского языка.

— И у вас есть божественное имя? — восхищенно воскликнула Катя.

— Да, но его следует держать в секрете. Вам же я откроюсь, Катенька. Ведь вы тоже сущность из Истинного Дома, только этого не помните. Я тотчас же поняла это, едва увидев вашу сияющую фиолетовым цветом ауру души. Меня зовут — Тея-Ра. Я — аватара богини Солнца. В Индии меня звали Тарой.

Ромэн даже хрюкнул со смеху, благо Катя до того вся поглощена была речами гостьи, что не расслышала странного звука из-под кровати. Изумилась странному наречию и попросила объяснить, что это за язык такой. Ульяна тотчас же пустилась в пространные рассуждения о далеких галактиках и звездных скоплениях, где живут великие души — Адепты и что они говорят исключительно на этом языке, именуемом тайным.

— Пожалуйста, госпожа Габриелли, расскажите мне, кем я была в прошлом рождении? Я и маменька покоя себе не находим, до того знать охота. Я тоже хочу вспомнить свое божественное имя. Ведь я чувствую, я всегда чувствовала себя кем-то иным…

— Ты можешь вспомнить его, если пожелаешь сама, — Ульяна мягко взяла девушку за руки. — Но я всегда рада помочь. Садись рядом, закр-рой глаза, расслабься и попробуй представить любую кар-ртинку перед глазами… Ты видишь? Ты видишь эти цветные узоры, меняющиеся с частотой секундной стрелки? Это ворота в Истинный Дом. Сделай шаг, лишь один-единственный шаг внутрь…

В итоге девушка столь сильно была впечатлена своей новой знакомой, что задержалась до самого рассвета. А Ульяна, как всегда, опять забылась, и пришлось бедному Ромэну, лежа под стопкой матрасов и давясь хохотом, слушать небывалые истории о разных параллельных измерениях, об инопланетных сущностях, о прародителях человека на Земле.

А та уши развесила, сияет, тотчас же решив по глупости своей юношеской, что непременно ей надобен, аки воздух, доступ в иные миры, непременно нужно вспомнить несуществующие рождения на несуществующих звездах. А для того она не станет ни есть, ни спать, да босой ходить, ни с простыми смертными знаться, у которых на уме одни лишь развлечения да игры. А тут такие знания великие на горизонте, духовное развитие, тайны вселенские.

Надобность в Ромэне отпала.

Очарование красивой медиумши, аватары богини Солнца, выглядевшей как индийская принцесса — вся в серебре, с этим таинственным узором на лбу и индийской шалью через плечо, — во сто крат действенней оказалось супротив очарования юного француза. Тот поначалу даже взревновал, мол, увела у меня девицу. Ведь Катерина Семеновна теперь даже не смотрела в его сторону, хотя поначалу юный Лессепс ей очень понравился. Нарисовала себе на лбу причудливый узор и ходила всюду все равно что хвостик за своей Учительницей, направо и налево кланяясь на басурманский манер, сложив ладони у груди. А Ульяна и рада была, уж лучше самой иметь власть над клиентами, чем дрожать от страха, доверившись непутевому Лессепсу. Тот хоть и предан, смышлен и азартен, но до того неловок бывает. А игра намечалась грандиозная…

Глава VI

Ночь перед Рождеством, или Изгоняющая бесов

Весь следующий день и последующий Ульяна радовала семейство Михайловых всякого рода фокусами, которых у нее накопилось довольно много за пару лет жизни в Париже. Переодетая, она часто ходила по площадям и паркам, подсматривала за балаганщиками, а у некоторых еще и обучиться смогла.

Не каждый фокусник продавал секреты прохожим, но Ульяна обладала удивительным даром внушения. Она подмечала любые слабости, тонкости поведения собеседника, умела заговорить, одурманить, вывернуть душу наизнанку. Что для нее пара движений пальцами с исчезнувшей в рукаве монеткой?

Но чаще фокусы она выдумывала сама. Например, первое, чем она поразила удивленных домочадцев дома номер восемнадцать Ковенского переулка, — выпавший и вернувшийся в ее руки стакан. Увлеченно повествуя очередную сказку о сущностях с иных планет, она держала в руках стакан с водой, периодически делая глотки, но, когда вода закончилась, выронила его якобы случайно. Едва достигнув пола, стакан подлетел в воздух и оказался в руках прекрасного медиума.

Тонкая, как леска, резинка, привязанная к запястью, позволяющая держать пальцы свободными, расслабленными и непричастными к действу, и прозрачный шарик из казеинового клея — и готово: несколько изумленных пар глаз взирают на вас, точно на пришельца из космоса. Никто не заметил пару быстрых, как скорость света, движений, которыми девушка оторвала казеиновый шарик от дна стакана и спрятала резинку в рукаве, а стакан преспокойно поставила на стол, продолжая свой сказ, будто и не произошло только что настоящего чуда.

Через минуту-другую всеобщего недоумения банкир Биреев бросился к столешнице и стал вертеть в руках сосуд, пытаясь найти подвох. Но клей не успел подсохнуть как следует, чтобы оставить на стекле след. На очевидный переполох Ульяна не обратила никакого внимания, будто и того, что собственноручно сотворила волшебство, тоже не заметила. Она говорила и говорила, делая вид, что не замечает, как Биреев оббегает со стаканом в руках комнату, бабушка Авдотья Феоктистовна вся бледная откинулась на спинку кресла, а Дарья Валерьяновна судорожно обмахивала ее смятым батистовым платочком.

Медиум за всем происходящим наблюдала лишь искоса. Насилу ей удалось не расхохотаться в манере Ромэна и выдержать всю сцену до конца. А когда наконец ей объяснили, в чем, собственно, дело, она театрально отмахнулась, смущенно опустила глаза и ответила, мол, мне часто говорят, что я делаю подобные вещи, но сама якобы этого не замечаю. Потом, будто ни в чем не бывало, коснулась руки банкира, а другую протянула ко лбу и сказала:

— У вас аджаня-чакра затуманена, пейте побольше воды.

В следующий раз она подошла к книжным полкам, изящным движением подняла ладонь и принялась сдвигать корешки книг. Проплывала в метре от шкафа с фолиантами, а книги, будто по мановению волшебства, уходили внутрь. На сей раз Ульяна воспользовалась волшебной палочкой, а точнее тонкой спицей, которая сколь ловко появилась из ее рукава, столь же ловко и исчезла, прежде чем к ней успел подбежать первый заприметивший сие явление маленький Сеня.

— Книжки сами ездят! — закричал мальчик. — Глядите, маменька! Я видел! Книжки двигались!

А потом прыгал вокруг Ульяны, радостно хлопая в ладоши, и кричал:

— Покажите фокус! Ну, покажите еще фокус!

— Это, не фокусы, Сеня, — отдергивала его Дарья Валерьяновна. — Это беспредельные возможности человека шестой расы.

За ужином Ульяна тушила и тотчас зажигала свечи, бывало, брала горящие угли из камина, вертела в руках, те испускали дым и загорались еще пуще, а потом исчезали, даже черных пятен на пальцах не оставив. Или вертела меж ладонями батистовый накрахмаленный платочек, так что он повисал в воздухе. На самом деле тот повисал на тонкой нити, один конец которой Ульяна незаметно зажимала меж зубами.

Однажды, сидя за столом между Катей и мадемуазель Сонер, она сама приподнялась над скатертью на несколько пядей, так, словно действительно взмыла в воздух. Застывшее в задумчивом одухотворении лицо медиумши нисколько не изменилось за эти несколько секунд, положение спины и рук осталось таким, точно она продолжала сидеть, опираясь локтями в подлокотники, но тем не менее словно плавала в воздухе над стулом. И никто, даже господин банкир, не предположил, что дело в хорошо скоординированных движениях тела и умении приподниматься на пуантах, сокрытых под длинной юбкой. А потока восхищений потом было не остановить.

В доме Михайловых теперь собиралось много народа. Молва о чудесной специалистке по спиритическим сеансам и левитации быстро разлетелась по Петербургу. Многие приходили послушать проповеди великой Теи-Ра. Были и ярые противники медиумизма в силу своей религиозной преданности. Обычно те слыли людьми недалекими, и Ульяне ничего не стоило тешить их мелкими, но действенными фокусами, быстро располагая к себе. Были и упрямые скептики, поклонники науки и отчаянные материалисты, которые нарочно появлялись с целью разоблачить якобы мошенницу. Осторожная медиум Зои Габриелли являла им только те чудеса, в которых была особая мастерица, выбирала моменты, когда внимание охотников до подвохов было ослаблено. Но от таких гостей она быстро избавлялась, намекая своей преданной поклоннице Катеньке, что присутствие того или иного индивидуума в доме нежелательно для великой Силы, представительницей каковой она имела честь быть.

Однажды даже Делин явился в числе гостей, аккурат перед самым Сочельником. Стоял в углу, опершись плечом о стену, молчал, смотрел, слушал, иногда аплодисменты изображать пытался, раз-два устало хлопнет одна ладонь об другую, не спуская с медиума угрюмого, брюзгливого взгляда и под фальшивой улыбкой пытаясь скрыть горечь поражения. Уже, видимо, диву даваться наскучило ему, устал возмущаться.

Вид его потухший успокоил девушку — не станет Делин предпринимать попыток как-то помешать чудесному представлению, центром которого она вдруг стала.

Такой успех! До того было приятно, когда тебя слушают, раскрыв рты, смотрят, аки на божество, едва ли не на руках носят, пишут твои портреты, записывают случайно оброненные фразы, а потом даже цитируют.

К рождественской ночи люди принялись уговаривать провести наконец долгожданный спиритический сеанс. Время ведь самое что ни на есть подходящее, волшебное, еще и луна полная вторую ночь освещает безоблачное небо. А Ульяне того и надо было, чтобы в самую эту сказочную ночь такой спектакль устроить, чтобы переодетый отцом семейства Семеном Петровичем, в мундире и парике, Ромэн смог выйти из дома, добраться до Полицейского Архива и благополучно вернуться с дневником Иноземцева.

Стала мяться, упираться, мол, не каждый может присутствовать при явлении духа, и комнату для сей опасной процедуры самой придется выбрать.

Потом обошла гостей и, постояв подле каждого, поводив у лица ладонями, говорила, кто придет, а кому и носа казать на сеансе Явления Силы не следует. Разумеется, всех скептиков да маловеров напрочь отмела, да еще каждого электрическим разрядом ударила. Спрятанный под ажурным браслетом альтернатор с электродами на серебряных завитушках, что пожаловал один сербский ученый на выставке в Париже, не раз выручал авантюристку.

Удивленные резкой болью то в руке, то в шее, то в щеке, гости возмущенно подскакивали, некоторые тут же просили свои шубу и шапку и немедленно уходили. А хозяева и воспрепятствовать тому не могли, хотя по их мученическим взглядам было ясно, что теряли они хороших знакомых, возможно, навсегда, но делать нечего — когда их дом еще раз посетит европейская знаменитость из мира спиритических специалистов, мистики и магии?

К Делину Ульяна тоже подошла, пригласила, мол, в вас света столько да добра, призраки любят посещать чистые и добродетельные сердца. Тот чуть улыбнулся, но от приглашения отказался.

— Сердце, — сказал, — оно у меня чистое и добродетельное, да больно слабое. В особенности оттого, что слишком часто на подобных представлениях случайно оказывался.

Стали выбирать, кого вызовут, чью душу. Каждый родственников своих называл, умерших теток, дядек, спорили, даже бранились друг с другом. Стало быть, надо нейтральную личность подобрать, чтобы всем удовольствие было.

Тут банкир Биреев возьми и хлопни себя по голове:

— Я ж позабыл ведь совсем, что в доме этом клад зарыт. Этими самыми скопцами, что здесь собрания учиняли. Они знаете какими богачами были, скряги эти да спекулянты. Так давайте главаря их Селиванова Кондратия и вызовем, пусть он нам скажет, где золото свое спрятал.

Медиум подняла на него глаза и так взглянула, будто тот подписал себе смертный приговор.

— Учтитэ, — холодно улыбнулась она. — Духи не всегда говорыть правду, они любят шутить над смер-ртными, и мне придется положить много сил, чтобы заставить дух быт честным и не распоясаться. Не боитесь?

— Вот еще! — засмеялся Биреев, залихватски подмигнув соседу слева. Но Ульяна уже знала, какую цену тот заплатит за свою смелость.

Когда все разошлись, а домочадцы улеглись в своих постелях, Ульяна и Ромэн спустились в библиотеку, где решено было проводить сеанс.

Осталось совершить приготовления к последнему акту.

Самое важное в подобном зрелище — это не само чудо, не фокус, а драматизм, накаленный до самых высоких степеней. В ожидании невероятного у зрителя должно притупиться внимание, сознание затуманиться, а слух, зрение и даже обоняние — полностью подчинены воле фокусника.

Для того Ульяна приготовила множество свечей и благовонных курильниц, которые будут с поразительной скоростью поглощать кислород в комнате. Катя сама выбрала их накануне в магазине «А-Ла-Реноме» на Невском, близ Адмиралтейства, во избежание подозрений с чьей-либо стороны, что коварная медиум вместо спиритического сеанса устроила сеанс общей галлюцинации.

Главное, чтобы было много огня и много разнообразных запахов, создающих в головах зрителя эффект полудремы. Но некоторые свечи Ульяна предоставила из своих запасов: пропитанные индийскими травами, имеющие легкое опьяняющее воздействие, те наверняка подействуют на особо стойких. Сама же она была равнодушна к такого рода веществам, как осталась равнодушной к луноверину. Ничего ее не брало, укол луноверина в поезде кого другого, может статься, и убил бы даже, а она отделалась полуторачасовым кошмаром и только. Тут хочешь не хочешь, поверишь, что ты всамделишный адепт.

В течение нескольких часов в закрытом помещении Ульяне предстояло являть свой талант и дар актрисы. И только три элемента магии дополнят картину рождественского чуда.

Это дым, который повалит из камина в минуту, когда явится Дух.

Колышущиеся шторы, когда тот станет метаться по комнате в смятенных чувствах, негодуя, что пробудили его от вечного сна.

И апогей — свет, исходящий от ладоней самого медиума, что засияет, когда Дух проникнет в ее тело, готовый говорить со смертными.

У Ромэна разболится голова, и он тихо улизнет, чтобы выполнить свою задачу в Полицейском Архиве. Никто не пожелает даже проводить его до спальни, никто не заметит его ухода. Все, абсолютно все будут сидеть за круглым спиритическим столом или стоять за спинами тех счастливчиков, которых Ульяна посадит рядом с собой. Прикованные взглядом, вниманием, всем существом к ней лишь одной, они будут видеть лишь то, что им полагается по сценарию.

Оставалось свершить небольшие приготовления. Тонкими, как конский волос, но прочными, как сталь, шелковыми нитями Ульяна и Ромэн связали концы штор, подцепили корешки нескольких книг, обвязали охапки сосновых веток, торчащих из плетеных корзин и ваз, подцепили канделябры. Следом одни нити пустили под углы ковра, другие аккуратно схоронили в щелях меж полками, пряча за всевозможными складками обивки, мебелью, но достаточно свободно, чтобы маскировка не мешала их ходу. Все нити вели под круглый стол. Тот еще вечером заранее перенесли из гостиной и накрыли темной, доходившей до пола тканью. Под столом лежала пара туфелек. Все нити были связаны в один пучок и приторочены к носкам этих туфелек. Ульяна наденет их во время сеанса.

— Прекрасно, — прошептала она, выползая из-под скатерти и отряхивая руки. — Завтра нужно встать пораньше, велеть Прошке не убирать библиотеку до праздника. Строго-настрого запретить ей сюда входить. Теперь осталось мешочек с цинковым порошком внутри камина прикрепить. Но это к вечеру, нужно улучить момент, когда огонь уймется, чтобы цинк не вспыхнул раньше времени. Вернемся, ты сядешь здесь с книгой, будешь сторожить.

— Вернемся? — переспросил Ромэн. — Откуда?

— Сейчас мы идем грабить ювелирную лавку Биреева.

— О-о, — улыбнулся юноша, глядя на то, как девушка зачем-то упаковала в ридикюль наполненный чем-то маленький в мизинец длиной шприц и связку отмычек.

— Надо же из чего-то составить клад Селиванова. Да и… одну штуку следует испытать. Увидишь!

— Можно обойтись и без клада, ведь духи безбожно врут.

— Нет, — беззвучно рассмеялась Ульяна, изображая хохот Мефистофеля, — я собираюсь отомстить господину банкиру за его чрезмерную назойливость…

Ромэн ожидающе замер.

Посерьезнев, Ульяна оглядела его взглядом медленным и оценивающим, словно прикидывая, посвящать ли мальчишку в очередной свой план.

— Биреев держит ювелирную лавку в доме Путилова, — все-таки проронила она с неохотой, — на первом этаже; вход с улицы. Ночью лавку сторожит отставной солдат. Мы обчистим магазин банкира и подсунем вместо клада скопцев его же безделки. Превесело будет.

— Не рискуем ли мы чрезмерно всем предприятием?

— Ничем мы не рискуем. Святки накануне, все заняты приготовлениями к праздникам. Пока обнаружат грабеж, пока Биреев клад отыщет, мы уже будем катить в чудесном поезде, в вагоне-люксе Трансъевропейского экспресса по пути в Берлин. Будь спокоен. Я уверена, Петр Евгеньевич не скоро оправится от… потрясения, которое я ему приготовила.

И отправились они ночным Петербургом до Васильевского острова, хрустя валенками по заметенным порошей улицам, вдыхая свежий морозный воздух и предвкушая приключения. Лавка Биреева недалеко располагалась, лишь в получасе ходьбы от Ковенского переулка. Ульяна надела беретку гимназистки, старенькое потрепанное пальто, поверх крест-накрест обмоталась пуховым платком. Ромэн нацепил шапку-ушанку и старенький полушубок.

Явились к месту, встали у дверей лавки.

Ульяна оглянулась и тут как давай вопить что есть мочи. Вцепилась в рукава Ромэна и кричит, мол, убивают, помогите, спасите. Тот даже опомниться не успел, как вдруг из дверей лавки выскочил означенный сторож с ружьем. Отпустив Ромэна, Ульяна бросилась к сторожу, повисла на его шее и, всхлипывая, принялась рассказывать, как ее чуть не убил ночной грабитель, указывая в ту сторону, куда скрылся перепуганный Ромэн.

— Успокойтесь, барышня, — пытался вставить хоть слово бывший солдат промеж бурного потока сбивчивого стрекотания незнакомки. — Отчего ты, дуреха, так поздно разгуливать по улицам удумала?

— Я к аптекарю шла, маменьке плохо стало, сердечных капель надо было…

Сторож оторвал наконец от себя девушку и отстранился, поморщившись, словно от боли.

— Чем это ты меня исколола, булавкой какой, что ли? — потирая плечо, проронил он.

— Ой, это, верно, брошь расстегнулась, простите!

— Горе луковое на мою голову в такую ночь! Брр, мороз небывалый.

— Поймайте этого негодяя, пожалуйста, — продолжала пронзительно пищать Ульяна. — Он туда убежал, вон, видите, прячется. Мне теперь домой обратно идти страшно, он за мной непременно ведь увяжется.

— Что за негодяй? Кто такой?

Сторож досадливо покачал головой, но все же вздернул на плечо ружье и с неохотой двинул по следам Ромэна. Юноша опасливо и недоуменно выглядывал из-за угла соседнего дома и, видя, что неумолимый сторож пошел прямо на него, дал деру в самый темный переулок. Бежит и слышит по снегу грузные шаги преследователя. Тот уже и догоняет, сопит в спину, русской бранью сыплет. Но вдруг покачнулся, сделал несколько неуверенных шагов и рухнул как подкошенный. Через секунду, словно из ниоткуда, появилась Ульяна.

— Снимай с него одежду, переодевайся, бери ружье и — в лавку, — скомандовала она.

— Элен! — выдавил перепуганный Ромэн дрожащим голосом и с придыханием от быстрого бега. — Почему ты ничего не сказала мне прежде?

— Прости, не удержалась, — захихикала девушка. — Но ты хотел острых ощущений. Вот они — на, пожалуйста, острые ощущения. Одевайся. Слышишь, люди из соседних домов повылезали на шум? Ты должен сказать им, что нет причин для волнений, и скрыться внутри магазина.

— Я?

— Они подумают, что ты сторож. Махнешь рукой и произнесешь одно слово: «Ерунда».

— Ер-рунда, — послушно повторил Ромэн.

— Нет, не пойдет, — проворчала Ульяна. — Слишком грассируешь. Тогда лучше: «Пустяки».

— Пустяки.

— Не пустя́ки, а пустяки́.

— Пустяки́.

— Умница, — похвалила его девушка и, приобняв за плечи, звонко расцеловала в обе щеки. — Собери в мешок побольше безделушек и возвращайся сюда. Мы переоденем и перетащим этого бедолагу в лавку. Только ты там не тяни, а то ведь мужик околеет, мороз нынче аж до костей пробирает.

Еще до петухов импровизированный клад был спрятан в подвале дома Михайловых за грудой старья, к которому лет сто никто не прикасался, хоть и говорили, что давно клад оный исправно здесь искали. Ульяна постаралась не нарушать стройной конструкции из старых стульев, сундуков, пыли и паутины. Обернула украшения в старый чехол, припудрила его горсткой пыли и сунула в самое основание груды хлама.

Ромэн уселся с книгой в библиотеке — стеречь нити и ждать. Когда камин поостынет, он приклеит к стенкам дымохода несколько мешочков с цинковым порошком. Потом нужно уследить, чтобы не стали разжигать огня ранее девяти вечера.

Так целый день он и просидел, не заметив в азартном ожидании вечера, как быстро течет время. Благо в столице государства Российского зимний день был столь короток, что порой казалось, его нет и вовсе, только утренние сумерки слегка посветлели, а уже и солнце садится.

Дом ходил ходуном, во всех комнатах горели свечи и лампы, сильно пахло керосином и хвоей, хозяева готовились принять больше гостей, чем обычно. Порой заглядывали к юноше и недоумевали, отчего тому на ум пришла вдруг фантазия остаться в одиночестве в такой чудесный веселый зимний день. Отказался сходить с девушками в Юсупов сад, ни к завтраку, ни к обеду не явился, и даже когда двери в гостиную открывали, где елка стояла, украшенная сотнями восковых свечек, тоже библиотеку не покинул.

— Вы не заболели? — волновалась Дарья Валерьяновна, с беспокойством взирая на Ромэна.

Юноша пытался скрыть яркий румянец и легкую дрожь, низко опуская по-прежнему перебинтованную голову и нарочито прижимая ладони к щекам. До того волнение захватило все его существо, что он начинал заикаться, хвататься за волосы, отстукивать зубами дробь, мечась и не зная, как лучше себя вести.

— Не приказать ли прибавить еще дров в камин?

— Нет, нет, — болезненно вскакивал он, — я умираю от жары…

— Отправились бы проветриться. На катке сегодня маскарад.

— Благодарю, — и снова Ромэн склонялся к книге.

Когда о нем ненадолго забывали, когда за дверью воцарялась тишина, он вставал и принимался вышагивать, вспоминая свои реплики и жесты. Словно молитву, словно трудно поддающийся урок, он твердил несколько коротких русских фраз, которые собирался сказать при встрече и при прощании с дежурным на вахте полицейского Архива. Откашливаясь и кряхтя, он репетировал манеры господина Михайлова, размахивал руками и тряс головой, возвращая на макушку импровизированный чуб, или теребил воображаемые подусники, как это часто делал разыгрываемый им персонаж. А едва вновь раздавались шаги за дверью, снова бросался к книге.

Пришло время, когда головешки в камине наконец совсем остыли, — а это как раз была та минута, когда все исходили криком и визгом, прыгая под елкой. Ромэн поспешно разделся до пояса, чтобы не испачкать в саже платья, нырнул в логово камина, на липкой медицинской ленте крест-накрест приклеил три мешочка с горючим. Все! Теперь дождаться бы появления прекрасной Зои. А потом — налет на Архив. Ох, поскорее бы пришла сестрица, еще немного, и его начнут подозревать в недобром замысле.

К восьми вечера внизу у подъезда собралось внушительное количество экипажей и саней. За дверью все чаще стали раздаваться звонкие голоса разноликих незнакомцев — началось…

Рождественский ужин Ромэн тоже просидел в библиотеке. Всем домом его ходили уговаривать принять участие в застолье, но тот отмахивался из последних сил, пока наконец не пробило одиннадцать, и только тогда юный Лессепс со спокойным сердцем уступил свой почетный пост Ульяне.

— Какая досада, месье Габриелли, такой вечер, а вы больны, — стенала Дарья Валерьяновна.

— Неужели мадемуазель Зои ничего не может для вас сделать? — вторила матери Катенька, расставляя свечи. — Ведь жалко же!

— Жалость, — отрезала с внезапной строгостью медиум. — Это чувство неведомо людям шестой расы. Жалость порождает безнравственность, леность. Жалость отнимает у человека душу, поскольку вместе с жалостью вы проявляете сомнение в мощи души: в силах ли ей нести свою ношу. Жалостью вы унижаете дух, уничтожая, превращая в ничто. Высшие Силы даруют каждому испытания в соответствии с силой духа и тяжестью кармических узлов, каждый должен сам распутать их. Брат не слушает свою сестру, оттого наказан плохим самочувствием. Николя, если твоя голова по-прежнему болит, иди в постель. Не мучь себя.

Всхлипнув, как дитя, потерев пальцами бинты под волосами, Ромэн вышел из библиотеки. Волнение перед предстоящей операцией столь сильно сказалось на цвете его лица, что и вымучивать и изображать бледность ему не пришлось. Он вышел, шатаясь. Маленький Сеня вызвался проводить дорогого гостя.

Спиритический сеанс превзошел все ожидания. Час гости, в полумраке взявшись за руки, старательно вещали выдуманные на ходу Ульяной всяческие колдовские звуки. То по ее велению они мычали, то рычали, свистели и жужжали. Легким подергиванием носка туфельки девушка шелестела занавесками и сосновыми ветками в вазах. Тех, кто неожиданно изъявлял желание проверить, что шевелится на подоконнике и отчего без сквозняка колышутся шторы, медиум строго отдергивала.

«Сеанс, — заявила она, — не возымеет успешного завершения, если всякий раз присутствующие, когда она настраивается на связь с потусторонним миром, будут нарушать тишину и покой».

Порой гости забывали дышать, чтобы не испортить лучшего, по их мнению, рождественского праздника.

Когда мешочки из тонких бараньих кишок, приклеенные Ромэном к внутренней стенке каминного дымохода, нагрелись, истончились и полопались, Ульяна услышала легкий шорох и почувствовала тонкий аромат жареной плоти. Бревна ярко вспыхнули, посыпались искры, а следом через каминную решетку повалил густой дым.

Чтобы предупредить возможное всеобщее замешательство, она поспешила выкрикнуть:

— Он с нами. Не двигайтесь. Он исчезнет. Он явился и настроен благожелательно, не спугните его, прошу вас…

Дым в библиотеке вызвал непрекращающуюся волну криков и вздохов. Стало еще душнее, дамы обмахивались веерами, мужчины сняли сюртуки и расширили галстуки, по их вискам катились струи пота.

«Но то ли еще будет», — хохотала про себя Ульяна, наслаждаясь зрелищем всеобщего ужаса, и довольная сильнее дергала носками туфлей под скатертью.

Заметались шторы, упали книги, слетела с подоконника ваза, опрокинулись канделябры, потухла часть свечей. Стало темнее. Некоторые дамы впали в истерику — визжали, как свиньи на бойне, иные попадали в обморок, их оттащили к углам, усадили на стулья.

В дыму Ульяна вдруг засветилась, ибо фосфоритовый состав, которым она себя заранее опрыскала, напитал света, а воцарившийся полумрак сделал исходящее от нее свечение отчетливей. Она выпустила руки соседей и встала, подняв ладони вверх. Лицо искажено уродливой гримасой, кожу словно пронизывает космическое сияние.

— Он в моем теле… — проронила медиум, замерев как истукан, настолько измененным и страшным голосом, что в обморок упали хозяин дома и еще один великовозрастный господин в старомодном сюртучке. — Ваши вопросы!

Смелых оказалось достаточно, посыпались вопросы о жизни, смерти, наследствах, учебе, торговле — обо всем насущном. На все это Ульяна ответствовала пространно, слова ее могли бы удовлетворить даже самого взыскательного вопрошателя, ибо многих изучила достаточно, чтобы знать, какие ответы те желали услышать. Делать предсказания она училась у цыганок, промышлявших гаданием, тщательно запомнив многие замысловатые ответы, что они давали, глядя на ладонь или веер карт, особенность которых как раз и состояла в небывалой универсальности, а та, в свою очередь, простачкам разным мнилась истиной с точностью да прямым попаданием.

Дым тем временем рассеялся, стала выветриваться и угасать фосфоритовая краска. Надо было переходить ко второму акту представления, самому интересному, но не самому простому. Ульяна знала, что фосфор быстро улетучится, Ромэну времени не хватит. Нужно задержать гостей еще как минимум на час, и для этого у нее имелся маленький шприц, который уже был испытан, наполненный на сей раз безобидной камфарой, но концентрацией, превышающей обычный раствор в несколько раз. Достаточно одного укола, чтобы сердце зашлось галопом.

А для паники, тем паче в столь напряженной обстановке, в духоте и полумраке, того достаточно, чтобы к спиритическому сеансу добавить и вполне эффектный сеанс экзорцизма. Когда Ульяна говорила, что собирается отомстить Бирееву, она имела в виду не только невинную шутку с безделками из ограбленной ею ювелирной лавки. Оставалось надеяться, что пахучие благовония поглотят едкий запах камфары — ее будущего орудия преступления, а полнокровный и склонный от природы к высокому давлению банкир в полной мере ощутит его действие на себе.

— Последний вопрос, — отрубила Элен Бюлов, чувствуя, что силы на исходе. Держать руки постоянно поднятыми — занятие не из легких, еще тяжелее сохранять на лице маску предсмертной агонии.

Тут Биреев, слава небесам, вспомнил о сокровищах скопцов и почти выкрикнул, где, мол, вы зарыли свои вклады, которые полиция так и не смогла сыскать.

Полуопущенные дрожащие веки медиума вдруг резко вскинулись, глаза стали круглыми, как блюдца, ладони задрожали, рот искривился.

— Кто желает знать?

И сказаны были эти три слова ужасающим, замогильным тоном, да еще и с использованием уловки чревовещания — когда губы остаются неподвижны, но слова льются из горла, словно сами по себе, словно рождаются в утробе. Гости, до того несколько освоившиеся и уже принявшиеся шептаться, мгновенно замолчали.

Медиум перестала дрожать и застыла с широко распахнутыми глазами, уставившись неподвижным остекленевшим взглядом на Биреева. Тот замер с бледным, вытянувшимся и перепуганным лицом. Словно пугливый лесной олень, почуявший близость охотника, сжался, напрягся, даже со стула соскользнул вправо — аккурат в направлении двери. Так и сидел вполоборота между Катериной Семеновной и госпожой Михайловой, готовый в любую минуту дать деру.

Но Ульяна не отпустила бы его сегодня так запросто. Уж слишком он ей докучал, уж слишком часто ставил под угрозу ее планы.

Медленно опустились ее руки, она свесила голову на грудь и стала изображать нечто вроде пляски святого Витта. Руки вздрагивали вдоль тела, словно две белые змеи, голова, безжизненно свисавшая вниз, спущенные на лицо черные локоны подергивались в такт рукам и ногам. Внезапный транс медиумши произвел на гостей ужасающее впечатление. Те, кто был стоек до сей минуты, уже толпились у двери. Стол опустел. Раздавались тихие жалостные вскрики, кто-то плакал. Прямо у порога потеряла сознание одна из барышень и телом своим преградила путь к отступлению части толпы.

Никто не бросился ее поднимать. Мистический ужас парализовал гостей. Словно заколдованные змеи в кувшине факира, они вдруг остановились разом, продолжая наблюдать за тем, как медиум Зои тряслась во власти каких-то неизведанных сверхсил. Сами того не осознавая, они ждали, что же будет. Они забыли про побег, они жаждали зрелищ.

Ульяна успела извлечь из-за пояса «Стрелу амура», как она величала свой маленький, в два дюйма, шприц, купленный ею в Париже, и, не поднимая головы, вытянула руки вперед. До жертвы она бы не дотянулась — стол был широк в диаметре.

— Кто желает знать? — повторила она, но на этот раз несколько громче и еще более устрашающе.

И одновременно шагнула назад с видом внезапно потерявшего зрение и способность ориентироваться в пространстве человека, изображая смену душ в теле. Стул позади нее с грохотом опрокинулся.

Госпожа Михайлова не нашла ничего лучшего, как в страхе, зажав руками рот, отшатнуться и прокричать:

— Петр Евгеньевич, ну, нужно было вам? Беду накликали!

Все вновь прильнули к запертой двери. Ульяна, понимая, что жертва вот-вот ускользнет, бросилась наперерез толпе. Продолжая вытягивать руки вперед и скользя угрем меж фигурами, она изловчилась и вцепилась в горло банкиру, успев всадить в самое основание шеи шприц, впустить лекарство и спрятать инструмент в кулаке.

— Я — Кондратий! Кондратий Селиванов, — не своим голосом чревовещала Ульяна, сжимая пальцы под его подбородком. — Ты хотел знать, где я клад зарыл? Ты? Отвечай, окаянная душа, до чужого добра охотник! Так ж бери золото в обмен на жизнь твою. Клад лежит…

И назвала условленное ею же место, где безделки из ювелирной лавки спрятала.

С криками ужаса — а боли Биреев не почувствовал в панике, даже руки не поднял к воротнику — он заметался, как пойманный зверь, пытаясь сбросить с себя повисшую на шее Ульяну. Та через мгновение обмякла и скатилась на пол, изобразив глубокий обморок.

Толпа, было уже просочившаяся меж двумя створками дверных штор, потянулась обратно. Несколько молодых людей нашли в себе силы, превозмогли страх, опустились, кто рядом с Зои, дабы привести ее в чувство, кто у ног той барышни, что так и лежала в дверях. Принесли графин с водой, передавали из рук в руки, освежали лица.

— Невероятно! Фу, ты, Господи.

— Кто бы мог подумать!

— Откройте ставни! Воздуха!

— Ну и ночка!

— Ну и дела! — раздавался шепот отовсюду. Гости старались подавить страх наигранной шутливостью, в голосах их ясно читалось облегчение.

Самое страшное позади — полагали они.

Но медиум думала иначе. Сцена была тяжелой, но недоигранной. И превозмогая боль в руке — игла в кулаке переломилась, вспорола кожу, — молилась лишь об одном, чтобы парик с ее головы не слетел, не испортив всей картины. Гостям же было далеко не до деталей, к которым Ульяна всегда проявляла излишнюю щепетильность. Биреев, все еще не замечая пульсирующей боли от вколотого спиртового раствора камфары, не обращая внимания на запах, который источает его воротник, тоже облегченно прислонился к стене, улыбался краем рта.

Но раствор уже начинал действовать. И он наконец ощутил, как начинает задыхаться. Как и ожидала коварная Элен Бюлов, сердце его зашлось такой бешеной дробью, что бедный банкир, хватаясь за грудь, стал бросаться из стороны в сторону, не зная, куда себя деть от неприятного ощущения, — не иначе кто-то ворвался в тело и заставляет метаться, как больной падучей.

— Осторожно! — превозмогая наигранную тяжесть в теле и корчась от воображаемой боли, Ульяна приподнялась на локте, а руку, всю перепачканную кровью, протянула Бирееву. — Он покинул мое тело. Но теперь он в вас!

Толпа ахнула.

— Держите его! Держите, умоляю вас! — продолжала стенать Ульяна. До того она вжилась в роль, что даже желания расхохотаться ни разу не возникло. — Это настоящее чудище! Он чуть меня только что не убил…

Она сжалась, спрятала лицо в ладони и совершенно искренне и неподдельно на сей раз разрыдалась. Долгую минуту ее плечи сотрясались от истерического плача. Обычно она прибегала к этой уловке, чтобы скрыть смех, — уж больно часто получалось так, что, играя, невозможно было без умиления и веселья смотреть на лица невольных жертв спектакля. Она и Ромэна учила всегда: если разбирает хохот, закрыть лицо руками и отвернуться, сделав перед этим гримасу понесчастней.

На этот раз Ульяна увлеклась больше обычного.

Всхлипывая, даже подумала: «В следующий раз, если и буду разыгрывать смерть, к примеру, как бы настоящего яду в чувствах не хлебнуть. Ах, до чего я хороша!»

Пока Ульяна изучала природу своего артистизма, Биреева уложили на пол, и несколько человек придерживали его за руки и за ноги.

— Врача! Врача! О господи боже, — стонал он, красный, как вареный рак, извиваясь, как уж.

— Дарья Валерьяновна, и вправду, быть может, стоит позвать…

Ульяна опомнилась, окинув взглядом толпу. Среди гостей не было врачей, она об этом позаботилась заранее, отбирая игроков своим альтернатором, — иначе ей бы пришлось не сладко.

Она поднялась и, шатаясь, приблизилась к лежащему на полу больному. Толпа хлынула от нее в обе стороны, остались только те из мужчин, кто придерживал Биреева за руки. Взору Элен Бюлов открылась чудеснейшая картина, принадлежащая ее кисти, — жалостливо стонущий и корчащийся от внутреннего распирания негодяй, позволивший себе иронию в сторону противника, в стократ его превосходящего.

«То-то же!» — промелькнуло в ее мыслях. Она стояла, с потаенным довольством разглядывая сверху поверженную жертву. Точно так же она ощущала себя лишь единожды, когда облаченная в черную накидку и с маской на лице стояла у подножия разрытой могилы, из которой пытался выкарабкаться насмерть перепуганный Иноземцев.

— Демона надо изгнать, — проронила она тихим, истощенным голосом.

Ее лицо со слегка потекшей у глаз черной краской, делающей ее похожей на утопленницу Мими, с перепачканными собственной кровью щеками, было искажено несчастной гримасой. Вспомнив своего перепуганного Ванечку, она вновь испытала муки совести и даже позволила слезам — горьким и обильным — потечь по лицу. Хоть те окончательно попортили грим.

— О господи боже, — стонал банкир. — Не надо прошу вас! Врача, врача…

— Врач не помогать здесь, — прошептала Ульяна таким глубоким, грудным, ласковым голосом, словно в любви признавалась, и опустилась рядом с несчастным на колени. — Простите меня, Петр Евгеньевич…

«Всегда, — учила она Ромэна, — говори с теми, чью бдительность ты желаешь усыпить, так, словно признаешься в любви, и тогда противник окажется в твоей власти. Помни, власть любви безгранична. Пользуйся ею, но не угоди сам в сети того, кто, быть может, пользуется таковой властью с не меньшим мастерством, чем ты».

Закрыв глаза, Ульяна глубоко вздохнула и, словно над клавесином, вознесла над распростертым банкиром руки. В одной из ладоней меж пальцами был зажат осколок иглы. Банкир инстинктивно сжался, дернулся.

— Простите меня, миленький, Петр Евгеньевич, надо демона изгнать.

Ее ладони заскользили по лицу, шее, рукам, оставляя едва заметные уколы на коже. Бедный Петр Евгеньевич вскрикивал. И не от боли даже, а от осознания своей ничтожности и беспомощности перед властью сил, над которыми смел потешаться, от неожиданности, от непонимания, что же так пронзает тело, словно током.

Несколько минут Ульяна творила свой ритуал, сидя на коленях, вскидывая ладони и опуская их к телу одержимого демоном. Она то читала ритуальные заклинания на неведомом никому языке, сочиняя его тотчас же, на ходу, то склонялась к щеке и уху жертвы. Она шептала слова утешения таким располагающим, нежным манером, точно мать утешает дитя, точно Тристана умоляет Изольда, что в конце концов банкир стал смирным, на все прикосновения реагировал как пациент, доброю волей явившийся к зубному врачу. Из-под опухших век он глядел на медиума, провожал движение ее рук с огромным вниманием и преисполненный искренней надеждой на выздоровление. И мужественно жмурился, когда та опускала пальцы. Со всей силой неведомого им прежде суеверия уверовал Биреев в магическую силу этой девушки.

Постепенно она перестала колоть его иглой, а просто держала за руку. Прикрыв веки и монотонно раскачиваясь, тихо напевала ритуальные песнопения, тоже мастерски выдумывая их на ходу. Гости притихли, не дыша, не шелохнувшись, очарованные голосом и движениями, слушали ее.

Когда действие камфары прошло и цвет лица банкира из кирпичного стал едва розоватым, Ульяна открыла глаза, выпустила его руку. Банкир глядел на нее с щенячьей преданностью, как на святую. Теперь этот человек мог для нее и горы свернуть, только вот пока не было такой надобности. Устало улыбнувшись ему и погладив по взъерошенным влажным волосам, Ульяна поднялась и мелкими шажками отправилась в самый дальний угол комнаты.

Под молчаливыми взглядами гостей, в которых уже горело восхищение, она словно проплыла над полом. А многие так и подумали, что ее стопы под длинной юбкой почти не касались пола, до того искусно она могла семенить ножками. Совсем как японские гейши.

Как-то, будучи в Петербурге юной несмышленой барышней, посещала Ульяна театр «Кабуки». И очень большое впечатление на нее произвели актеры — пусть и мужчины — передвигавшиеся по сцене так, словно рассекали на коньках с маленькими колесиками, надежно упрятанными под длинными кимоно.

Господам приглашенным понадобилось некоторое время для того, чтобы прийти в себя. Минут пять в комнате, кроме тяжелого дыхания банкира и тиканья ходиков, слышно ничего не было. Потом как-то очень скоро и живо люди разобщились на две стороны. Одни окружили Ульяну, засыпая ее вопросами и словами утешения, другие — наказанного Биреева.

Девушка какое-то время неохотно отвечала, перемежая речь непонятными словами и убедительным колдовским бормотанием, продолжала изображать смятение и усталость. Потом она велела перенести банкира в другую комнату и уложить в постель. Сказала, что тому лучше несколько дней придерживаться постельного режима, ибо пребывание в теле демона у простого смертного отнимает не только физические силы, но и много лет жизни. Сказала, чтобы тот не слишком унывал, если обнаружит несколько седых прядей наутро — это нередко случается с теми, чьим телом завладел злой дух. Тихо рыдающего Биреева — от услышанного в восторг он не пришел — почти вынесли, поддерживая по обе стороны. Если бы он знал, что каких-то полчаса назад был во власти обыкновенной камфары, то не только бы смог идти самостоятельно, но проучил бы шутницу. Но власть внушения до того всемогуща, что может и здорового сделать больным и больного поднять на ноги.

Искоса поглядывая из-под черных прядей волос, облепивших мокрое лицо, — а голову Ульяне приходилось держать низко опущенной, поскольку парик все же съехал немного набок и норовил вовсе слететь с головы, — она проводила банкира почти торжествующим взглядом.

Потом поднялась и повелительно сказала:

— Я надеюсь, все, что пр-роизоходить здесь, останется тайна. Вы стали свидетель того, что не каждый доводить видеть. Несдобровать тому, кто есть направо и налево разносить слух о сила, всегда иметь могущество вас покарать за непочтение и несдержанность. А теперь… — Она вдруг в который раз напряглась и стала говорить скрипучим голосом и по-русски чисто. — Уходите все. Демон все еще здесь. Необходимо провести ритуал окончательного изгнания, а это не для людских глаз. Бегите! Все вон!

Уронив голову на руки, Ульяна принялась корчиться, словно от дикой небывалой боли, издавала при этом такие адские стоны, что гости повылетели из библиотеки, словно их преследовал огнедышащий дракон. Едва последний гость покинул комнату, раздался хлопок закрываемых дверей, она соскочила с места и, не теряя ни секунды, оббежала вокруг стола — сдернула со всех штор, книг, ваз и подсвечников паутину нитей. Свернула в клубок и бросила в огонь. Улыбнулась, поправила шпильки под черными волосами, пригладила растрепавшиеся пряди, смахнула с щек остатки слез и пересохшей крови. Подбоченившись, прошептала:

— Ай да Зои, ай да красавица!

В эту минуту дом вдруг оглушил дверной колокольчик.

От неожиданности Ульяна напряглась и тотчас же бросилась к двери, прижавшись к ней ухом.

На часах было четыре утра. За дверью гости недоуменно перешептывались — кто-то высказал соображение, что нежданно-негаданно явились колядовщики или скоморохи, ведь за столь интересным времяпрепровождением ни хлопушек не услышали за окном, ни фейерверков, ни песней святочных. Ульяна тихо приоткрыла створку — из-под изгиба лестницы видно было, как толпа хлынула к крыльцу: явился человек в одежде полицейского чиновника — письмоводитель, верно.

Ульяна прислушивалась изо всех сил.

И точно — посыльный из Архива Полицейского Управления. Оказалось, требовали срочного появления начальника. Видимо, молодой Лессепс не справился… Ах, Ульяна-то за игрой и позабыла вовсе, что Ромэна посылала в казенные палаты, да зачем — тоже из головы повылетало, так разыгралась. Поймали мальчишку, как нехорошо, ой беда, беда! Теперь пытать будут… Надо бежать!

Неслышной тенью Ульяна скользнула по лестнице наверх, воспользовавшись минутой всеобщего недоумения, — все толпились на довольно значительном расстоянии от библиотеки. И поспешила в свою спальню, решив, что непременно нужно воспользоваться окном. Но едва заперла дверь, взобралась на подоконник, щелкнула задвижкой и открыла створку, окутанный морозной дымкой влез запыхавшийся Ромэн в мундире надворного советника, сорвал с головы парик, отклеил подусники и торжественно вручил девушке дневник Иноземцева.

— За тобой гнались? Тебя разоблачили? — воскликнула Ульяна, позабыв об осторожности.

— Нет, не разоблачили, — проронил Ромэн, все еще отрывисто дыша. — Но гнались. Невесть что от меня понадобилось этому мальчишке, насилу от него оторвался. А он все равно сюда пришел. Не знаю и даже не представляю зачем. Ох, непросто было отыскать эту тетрадь. Мне повезло, что все там вусмерть пьяны, кто где лежит. Откуда этот взялся?

— Семен Петрович отправил посыльного назад. Засобирался, — Ульяна бросилась прятать дневник в саквояж, одновременно обдумывая новый план. — Полагаю, сейчас свободного извозчика не найти… Да и мы с тобой саней не сыщем. Он пешком отправится. Я ему сейчас чаю налью… А ты следом пойдешь — тихо, осторожно, на глаза не попадаясь. Как заметишь, он покачиваться начал, проводить предложишь и в кабак заведешь. Там его и оставь за столиком отсыпаться. Закажи вина и расплатись. Вернешься в дом. Утром к завтраку будем беспокойство проявлять, мол, что-то не идет обратно Семен Петрович, ты вызовешься сыскать его, сходишь в кабак, разбудишь и домой приведешь. По дороге скажешь, что в Архив вызывали, ибо вещество, что я в чай ему плесну, дурно на память влияет, да и стар наш Семен Петрович. Он будет думать, что был там. А он ведь и вправду был там, не придерешься, — Ульяна скосила хитрый взгляд на мундир, который Ромэн поспешно снял… — А потом в кабак заглянул, вина заказал да хватил лишку в чувствах после пережитого свидания с гостем из потустороннего мира.

— Но как я смогу быть и простым прохожим, и его французским гостем одновременно! Он вспомнит, догадается!

На что Ульяна с чарующей улыбкой протянула Ромэну одно из своих платьев.

— Прохожим будет милая барышня.

Глава VII

В карты — душу

К полудню Зои и Николя Габриелли поспешили вернуться в гостиницу и точно так же поспешно съехали. Хотели тихо, без сопровождения, но семейство Михайловых все же увязалось провожать оккультистов до вокзала. Благо не весь Петербург, только человек двадцать, дальние и ближние родственники, соседи, кузены и кузины. Не было лишь Биреева, который, наверное, еще не отошел от сеанса экзорцизма или искал сокровища скопцов в подвале, либо, хватаясь за волосы, бегал по своей ювелирной лавке, намедни ограбленной. Господину банкиру изрядно досталось — Ульяна мысленно потирала ладони.

Демонстративно брат и сестра приобрели билеты до Москвы, где пересели бы на Трансъевропейский экспресс, о чем изъявили вслух, следом сердечно с каждым расцеловались и отправились в дебаркадер.

В дебаркадере, посетив клозет, сменили приличное платье на потрепанные тулупы, ушанки да валенки. Из баночки со смесью сухой глины Ульяна вынула пуховку и припудрила обоим и лицо и волосы так, чтобы оба выглядели, будто неделю были немытыми.

— Теперь отправим кого-нибудь заместо Зои и Николя в Москву. Это затем, Ромэн, чтобы следы замести. А то великая Тея-Ра уж больно много шуму наделала. Учись, малец, — подмигнула Ульяна улыбающемуся настороженно-восхищенной улыбкой Ромэну и зашагала вдоль платформы в поисках тех, кто не смог собрать денег на билет до Белокаменной или же не успел сделать это заранее. Такие тотчас нашлись. Молодая парочка в отчаянии обегала вагоны в поисках, кто продал бы им эти два несчастных листка бумаги.

Ульяна, усевшись на скамейку, свистнула, подозвала их, велела наклониться к уху и важно шепнула:

— Есть вам билеты.

— Краденые, да? — в отчаянии всплеснул руками юноша в картузе и в прохудившемся, но модном пальто, по всей видимости студент.

— Да, — честно ответила Ульяна и, как заправский шпана, шмыгнула носом, обтерев его обшлагом рукава. — Но зато с малашками. Тоже крадеными. Да только, зуб даю, кражу раньше, чем через неделю, никому не обнаружить. Едьте себе спокойно, дяденька, по приезде сожжете все эти бумажки. Ну? Всего-то и делов, правда? А родне скажете, что на санях добрались.

— Ой, Лешенька, правда, давай, а, так и поступим, — взмолилась барышня, одетая довольно богато — в шубке лисьей, шапочке, лисьим же мехом отделанной, муфта на ней была, — украшенная каменьями. — Папенька не простит мне этого приключения. Отвези меня домой!

— Папенька не простит, нет, — поддакнула Ульяна, внимательно слушая девушку и неприлично пристально оглядывая ее шубку с муфтой.

— Погоди, погоди, так нельзя. Нас ведь в тюрьму за это посадят, — пробубнил паренек, крутя в руках поданные сорванцом документы. — Зои Габриелли и Николя Габриелли. Иностранные граждане… Да, и дорого небось… спальный вагон первого класса…

— Два целковых! — избоченясь, победоносно выпалила Ульяна, словно говоря «два миллиона». — Два рубля и ни копейки меньше.

— Два рубля? — изумился студент и обернулся к барышне.

Оба отошли. Ульяна слышала, как девица в лисьей шубке объясняла недалекому своему приятелю, что мальчишка мал, не знает цену деньгам, оттого и просит так мало, накупит на два рубля леденцов и будет рад тому несказанно. Надо брать, если арестуют, мол, папенька выручит, уж без того она натворила дел, бежав в столицу на Святки с кем попало, купленные на вокзале краденые билеты — просто невинная шалость в сравнении с позором такого масштаба.

Через четверть часа поезд увез их в Москву в вагоне первого класса, а Ульяна и Ромэн преспокойно отправились искать Делина, который обычно обретался в одном из кабаков на Апраксином дворе. Надо передать ему пресловутый дневник Ивана Несторовича.

— Вы только ему ничего сначала не говорите, — стрекотала, запыхавшись от собственного воодушевления, Ульяна. — Вы вообще с ним не говорите. Пошлите кого-нибудь к старушке Шуберт, назначьте встречу на мосту… ммм… Нет, лучше за мостом, за Николаевским мостом, это на Васильевском острове. Меж сфинксами! Мистическое местечко, там желания загадывать приходят. Пусть сядет на ступеньки и ждет. А вы… вы пройдете мимо… Нет, сначала оставите рядом дневник и, ни слова не сказав, пройдете мимо. Вот так!

Делин недоуменно глянул на девушку, горевшую по своему обыкновению энтузиазмом очередной театральной постановки.

— Опасаюсь спросить, отчего именно так? — съязвил бывший исправник.

— Потому что я так себе это представляла, потому что это очень таинственно и романтично! — ответила Ульяна, прижав варежки к груди и сияя улыбкой, как начищенный самовар. — Снег, туман, газовые светильники, два грозных сфинкса, грифоны… Иван Несторович сидит, такой печальный, одинокий. А тут… проходит некто и кладет перед ним его заветный дневник. И удаляется в туман. А мы с Ромэном будем наблюдать со стороны большого здания напротив — там колонны большие, удобные — схоронимся.

Так все и произошло. Разве мог Делин спорить с этой маленькой выдумщицей? Ничуть. Сделал опять, как просила. Иноземцев даже и узнать его не успел, вслед погнался, но туман над Невой был таким густым, что странному незнакомцу, которого бывший исправник изображал, удалось быстро скрыться. Доктор побегал вдоль Университетской набережной перед зданием Академии художеств туда-сюда, снова присел на ступени, с минуту полистал свою тетрадь, верно, решив убедиться, его ли это манускрипты. Потом поднялся и тоже скрылся в тумане.

— Ну все, Элен, — проговорил Ромэн, когда Ульяна перестала вздыхать, глядючи вслед своему доктору, и с придыханием шептать: «С Рождеством, муженек». — Я свою часть уговора выполнил. Чуть не поседел, чуть не помер, признаться, но выполнил. Дневник достал, чиновника изображал, даже барышню изображал. Теперь ваш черед — ведите меня в лучший игорный дом русской столицы, как обещали.

— Я не помню, чтобы такое обещала, Ромэн.

— А я помню. Ведите, говорю. Буду все, чему вы меня обучили, на деле испытывать.

— У вас еще хромает сноровка, — отмахнулась Ульяна. — Практика. Пока только практика. Вам пока нельзя за стол.

— Нет, хочу в игорный дом, — не унимался Ромэн.

— Мы упустим месье Иноземцева. Он ведь в Бармен уедет, мы за ним не поспеем.

— Ночью-то? Не уедет он ночью, он же темноты боится, как смерти. Едем в игорный дом, Элен, ну пожалуйста! За ним Герши присмотрит.

— За Гершином этим самим присматривать не мешало бы. Уф, ну и увалень. Ладно, — улыбнулась Ульяна, вдруг просияв, а про себя подумала: разом отучу тебя в карты играть. — Знаю я здесь одно место, на Невском, неподалеку от Петровского яхт-клуба. Только одеться следует поприличней.

Прежде вернулись на Апрашку, представились молодыми предпринимателями-виноторговцами, сняли номер в гостинице. Ульяна опять усы наклеила, волосы рыжей краской сбрызнула, нарисовала россыпь веснушек, брови и ресницы светлой краской подвела, отчего совсем на себя быть похожа перестала. На Ромэна смотрел какой-то совершенно бесцветный мальчишка. Ромэну же велела монокль надеть, чтоб черты лица изменить — с непривычки ведь трудно удержать стеклышко меж бровью и щекой, — гляделся Лессепс презабавнейше, да еще и прямой пробор ему на редкость шел. Ни дать ни взять торговец из какого-нибудь Саратова. Нипочем никто не узнает внука первого парижского миллионщика.

— И это-то называется — прилично одеться? — с опаской спросил Ромэн, выходя на улицу.

Мадемуазель Бюлов сделала знак: мол, все под контролем.

Отправились на Невский, шли долго, потому что Ульяне вздумалось изображать хромоту.

— Чую, — прошептала она Ромэну, — хвост за нами от самого Литейного. Нехорошо это. Не люблю следов оставлять. Может случиться, что из трактира черным ходом бежать надо будет.

— Какого трактира? — изумился вновь Ромэн.

Но Ульяна не дала тому опомниться, потащила вниз по лестнице в какое-то серое полуподвальное помещеньице. Спустились в заведение, юноша обомлел. Ульяне пришлось даже одернуть того, намекнув, что негоже так озираться. Вид Ромэна выдавал в нем несведущего иностранца, делая немедленной добычей опытных шулеров.

И открылась юному Лессепсу неприятная правда. Оказалось, русский игорный дом совсем не походил на те приличные и роскошные казино, которых было полно в Париже и в других городах Европы: с дорогими столами, грудами золотых башенок поверх зеленого сукна, паркетными полами и шампанским. Когда Ульяна говорила о трактире, он и не чаял, что посетит сегодня именно его заместо какого-нибудь знаменитого петербургского игорного клуба. Думал, девушка шутила, но нет, привела юного Лессепса в самый мерзкий притон.

— А как же Английский клуб? — шипел возмущенно Ромэн. — Я слышал, что здесь тоже есть такой.

— В Москве это клубы, — огрызнулась Ульяна. — Здесь — только мелкие кабаки, где за стаканом вина перекидываются в картишки. Неужели ты думал, меня примут в Английский клуб? Да я честно играть никогда и не пробовала. Меня ж сразу в арестантские. Я ж вам не граф Федор Толстой. Мне до бретера, как до Юпитера.

Стоял дым столбом, дурное освещение, спертый запах туманили сознание, отовсюду брань, хохот, девицы в дешевых перьях. Загремели повалившиеся вдруг столы — кто-то учинил драку. Скрипач с покореженной скрипкой пытался перебить фальшивенькой увертюрой из «Дон Жуана» весь этот чудовищный шум. И среди этого безумия вполне приличные господа, хорошо одетые и даже изъясняющиеся по-французски. Они пришли сюда не азарта ради и даже не досуга, а чтобы поправить свои финансовые дела и заработать на долги. Многие из присутствующих были членами приличных клубов, но играли там по-крупному и проигрывались, а здесь можно было не чураться порошковых карт, вовсю применять таланты жульничества и плутовства, что было неприемлемо в том же Английском клубе.

— Не говори много, — давала сквозь зубы инструкции Ульяна. — Только по делу и только то, что требуется говорить банкомету или понтеру. Перестань на всех пялиться. Сделай безразличный взгляд. И уясни одно — ты выйдешь отсюда с пустыми карманами. Если и не вовсе без своего сюртучка.

— Почему? — изумился юноша на французском.

— Пур ква, пур ква, — передразнила его девушка. — Пор ке, это Россия. Страна сюрпризов!

Тут она вдруг изменилась в лице и даже отступила на шаг. Подле одного из столов за спиной какого-то пьяного драгуна, швыряющего картами, стоял Иноземцев. Стоял, исполненный задумчивости, и просто наблюдал за игрой, заложив руки за спину — олицетворение благодушия, морали и добродетели среди хаоса безнравственности и царства пошлости.

Увидев его, Ромэн тоже едва не вжался в стену. Но в тусклом свете керосиновых ламп их вряд ли кто б признал — Ромэн и Ульяна вполне органично сливались с серостью публики.

— Что нашему доктору здесь надо? — выдохнул юноша.

— Понятия не имею. Но пока он не оставит эту залу, из тени выходить нельзя.

— А не он ли за нами шел? — ужаснулся Ромэн.

— Исключено. Смотри, как завороженно смотрит на стол, — он здесь давно. Неужто так на душе у него тоскливо, что играть начнет? Не дай Господь! И что ж мы зря, получается, старались, настроение ему поднимали, тетрадку его из Архива доставали.

Иван Несторович постоял с четверть часа за спиной драгуна, пока тот не перестал у него вызывать интерес, потом перешел к другому столу, в задумчивости взъерошил в своей манере волосы, поправил очки и направился к выходу. Мимо Ульяны прошел, так ее и не узнав: ни ее, ни Ромэна.

Зачем приходил — загадка!

— Какая он все же тяжелая личность, однако, — стала жаловаться Ульяна. — Вот ведь никогда мне с ним покоя не было. Всякий раз планы мои стройные нарушить норовил, и ведь если б со зла или по коварным каким замыслам. Ни на грамму в нем хитрости, а от того — еще более непредсказуем завсегда. Ох ты горе моё, гореванье, ты тяжёлое моё воздыханье… Завтра узнаем, отчего ему по игорным домам охота взялась ходить. Герши скажет. — Затем она развернулась к Ромэну и хлопнула его по плечу. — Ну, чего стоишь? Иди играй. Зачем пришли?

— Ты не пойдешь со мной? Кто же будет моим партнером?

— На кой мне? Ни одного честного лица здесь не вижу. Скажу тебе одну откровенность: с русскими играть — себе дороже. Уяснила для себя раз и навсегда, что в Европе сажусь за карточный стол. Здесь — ни-ни.

— Что, обули тебя, видать, крепко? — не сдержал улыбки юноша.

— Нет, обуть не обули, но нервишки пощекотали. Насилу ноги унесла. Тут ведь как? Карта идет — честно ты играешь, нечестно — все едино, тебя тотчас в драку. А я девушка хрупкая, я больше по части хитрости… Пришлось выигрыш на столе оставить и бежать. Жуликов да шарлатанов обманывать сложнее.

— Сложнее, говорите? Хмм, как интересно повествуете, Ульяна Владимировна, — на плечо девушки легла чья-то тяжелая рука. Та даже не обернулась, ни единым мускулом на лице не выказав испуга или удивления — Делина тотчас узнала. Вот кто за ними всюду хвостом ходил. Надо сегодня раз и навсегда покончить с бывшим полицейским, иначе всю жизнь проходу давать не будет.

— Здравствовать и вам долгие лета, Кирилл Маркович, — развернулась она, сияя улыбкой. — Во что предложите? В вист-преферанс, бостон, экарте, табельку? А?

— Играть? С вами? Да я лучше пойду застрелюсь.

— Похвальная мысль, дорогой мой Кирилл Маркович. Похвальная. Но я лучше предложу — сыграем в «ва-банк». Рублей сто-то у вас найдется, раз сюда пришли. Проиграете — оставите нас навсегда, выиграете — решайте сами нашу судьбу. Хоть в кутузку.

Лицо Делина перекосило от ненависти в предчувствии, что вновь сейчас жертвой ловкого «кручу-верчу» сделается. Ведь в кармане у него имелось лишь десять рублей, которые он собирался приумножить или потерять, а девушка его, знамо, опять обуть желает.

— Хорошо, десять рублей, так десять рублей, — ответила за него Ульяна, уже успев разглядеть зажатый в кулаке исправника красненький кредитный билет.

Отчего от переизбытка негодования и презрения к самому себе тот стал таким же пунцовым, как его десять рублей. Отказаться было нельзя, и без того она над ним смеялась. Уж лучше благородно проиграть в тот же вист или экарте, пусть подавится, ведьма!

— Экарте, — сквозь зубы процедил Делин.

— Та, что «макао»?

— Разумеется.

— Виктория?

— Виктория.

Уселись за стол, спросили две колоды. Ульяна предложила исправнику метать банк. Скрипя зубами, ибо чуял подвох, а отказать опять же не мог, Кирилл Маркович принял карты. Сдал по две каждому. И с первой же раздачи проиграл, ибо у Ульяны сразу собралась девятка.

Хотел встать, уйти, но вытряс из карманов мелочь еще на рубль и остался. Теперь сдавала Ульяна.

— И что же, вы следили за нами, да, Кирилл Маркович? — улыбалась Ульяна, ловко мешая колоду. Карты оглушительно трещали, в разные фигуры собираясь в воздухе меж ее ладонями, то восьмеркой воспарят, то радугой, то столбом — загляденье. Делин сидел как на гвоздях, ерзал на стуле, потирая колени и не отрывая взгляда от рук девушки. И чего он ждал, зачем отдал последние деньги? Она ведь ведьма!

— Я? Да что вы! Как можно-с, — съязвил он. — Конечно, следил. У меня уже года три других занятий нет. Уж больно любопытно, когда ж вы сами себя в капканы лжи загоните.

— И на Апрашке были?

— Был на Апрашке, и на вокзале, и в кабачке на углу Гороховой, где принц египетский в дамском платье под руку вел господина начальника Архива.

— А Иноземцева здесь встречали? — Ульяна сыпала вопросами, казалось, совершенно не слушая Делина. Думала подловить исправника и выудить из него, зачем Иван Несторович в трактир ходил на карты смотреть. Но исправник, как оказалось, того не видел. И недоуменно приподнял правую бровь, едва заслышав столь странный вопрос.

— Сдавайте, Ульяна, не пудрите мне мозги, какой к черту Иноземцев здесь.

— Стало быть, разминулись, — и стряхнула под пальцы понтеров по паре карт.

Теперь у Делина чудесным образом собралась девятка, и прикупа не дождались. Ромэн во второй раз, не собрав даже семи, раздраженно отшвырнул карты. Ульяна своих карт не показывала, лишь с наигранной миной качала головой: мол, пас, нет ничегошеньки. Сыграли еще раз, потом еще. Как колода побывала в руках Ульяны, Кириллу Марковичу принялось везти фантастически. Теперь он был пунцовым не от злобы да ярости, он сидел, как свекла, красный с азарта: улыбался во весь рот, со лба катились ручьи пота, усы дыбом стояли. Разгорячившись, он повышал и повышал ставки. Сначала весь проигрался Ромэн, молча встал и вышел. Потом и Ульяна.

— Что же это такое творится-то сегодня, — восклицал Делин, сметая груды кредитных билетов и серебряные рубли. — Вот она сила Рождества. Нечисть-то сегодня не в чести, ха-ха-ха, да, Ульяна Владимировна, да? Уже две тысячи с одной красненькой. Какое вспомошение от самого Господа нашего Иисуса. Жульничать-то так, тэт-а-тэт, не выходит? Фокусы Зоигабриелльские-то со мной не пройдут. Я-то все подметил бы, каждое ваше подергивание, каждую попытку порошковые карты подсунуть.

Ульяна давилась смехом, пряча лицо за веером карт, но исправник ее пыхтение воспринял как негодование и от того все большей радостью исходил.

Проиграв последний пятидесятирублевый кредитный билет, девушка тяжело вздохнула, для приличия буркнула: «Фу, играет, как меркантила», а потом чарующе улыбнулась и театрально протянула руки.

— Велите меня арестовать?

Кирилл Маркович, занятый тем, что рассовывал деньги по карманам, поднял на нее быстрый недоуменный взгляд — поди, за игрой и позабыл вовсе, какое пари заключил с авантюристкой.

— Да идите вы с чертом, — махнул он рукой, отодвинул стул и поспешил к дверям, и мысли не допустив, что сыграл не в «викторию», а самые настоящие «поддавки». Никогда прежде он не выигрывал больше трех сотен, и то сие чудо еще при службе произошло. Неудачи до того угнетали Делина, что, впервые получив такой внушительный выигрыш, он ни за что бы не поверил, что был жертвой чьего-то замысла, даже если бы ему сказали об этом в лицо, даже если б прямо в ухо об этом проорали. Насчет такого вот чужого замысла он был совершенно не прочь. И отчего с ним раньше никогда не случались такие замечательные происшествия, такой приятный обман?

Ромэн опустился на стул, только что оставленный бывшим полицейским чиновником. Все это время юноша нервно наблюдал за игрой, бледнея и краснея с той же интенсивностью, что и Делин. Но помешать девушке не посмел.

— Как? Вы позволили ему выиграть все наши деньги? — воскликнул он, разведя руками. — Да еще и подыгрывали ему, хорошие карты были, а не скинули их ни разу. Я все видел! Для чего?

— Неужели ты не понял?

— Нет, черт меня раздери.

— Чтобы Делин отвязался от нас. Теперь пока не проиграет обе тысячи, мы ему неинтересны. Знаете, Ромэн, такие люди подобны душам самоубийц, — говорила Ульяна, между делом перетасовывая колоду, — он жизнь положил ради победы над своей обидчицей, никак простить не мог ей украденные из-под самого носа алмазы. И теперь ходит неприкаянный. Ему победа — любое, даже мелкое торжество, хоть бы и здесь за карточным столом, — что пропуск в рай. Да и отблагодарить надобно его было. Ведь если бы не Кирилл Маркович, нипочем бы нам не удалось попасть в дом к Катеньке. А это были чудесные рождественские каникулы! Я подумываю еще не раз воскресить прекрасную Зои Габриелли.

— Как же нам теперь добраться до Бармена?

Ульяна улыбнулась.

— Запросто. У вас осталась хоть одна красненькая? И умеете ли вы быстро бегать?

Глава VIII

Спасение доктора Иноземцева

Благополучно отыграв две тысячи рублей, а сверх них еще одну, Ульяна и Ромэн поспешили быстро покинуть игорный зал. Лессепс не решился сесть за стол, стоял за спиной девушки, демонстративно опустив руку в карман, и, держа палец на курке револьвера, пристально смотрел на игроков. То ли это недвусмысленное движение и насупленный взгляд человека, готового ко всему, то ли Ульяна тогда приукрасила, стращая юношу, но никто не полез к ним драться, хотя девушка проворно обыграла троих, с попеременным проигрышем, разумеется, дабы не был ее обман слишком явным.

Две сотни поставит — пять заберет, сотню поставит — проигрывает. Если бы Ромэн не знал ее, то счел бы игру честной. Просто рыжеволосому пареньку с тонкой полоской усиков и наглой улыбкой везло, да и только.

Пора было идти к Введенке. Эмиль Герши уже, верно, заждался. Ведь надобно было решать, как не пустить Иноземцева в Бармен. Ульяна надеялась, что, прочтя сумбурные записи доктора, адвокат уверит его, что с подобным документом им не доказать правоты. Иван Несторович был столь во власти инспираций тогда в Бюловке, что и мыслить трезво не мог, не говоря уже об научных экспериментах, такой чуши, поди, понаписал, которую ни один судебный эксперт не разберет. Самому стыдно станет при одном только воспоминании, каким был презабавнейшим разиней.

Со спокойным сердцем собрала Ульяна саквояж, укомплектовала пару-тройку «быстрых нарядов», проверила наличие десятка различных паспортов, украшения, парички, краски для грима, набросила на плечи накидку: конспиративную, двустороннюю, с одной стороны кашемировую, лисьим мехом отделанную, с другой — заячьим, из темной шерсти. Сегодня же она увезет мужа обратно во Францию.

Но два заговорщика прождали более часа у стены Царскосельского вокзала напротив дома госпожи Шуберт, а адвокат выходить к ним не спешил. Извозчик, получивший сверх меры, посапывал на козлах, не проявляя беспокойства. А вот Ульяна и Ромэн места себе не находили. Окно комнаты доктора было не освещено, на подоконнике спальни адвоката трепетал светильник, и порой мелькала тревожная тень за плотной шторой — кто-то поглядывал вниз и исчезал. Вскоре Эмиль распахнул ставни, дал знак, что сейчас спустится.

— Месье Иноземцев не открывает двери, — взволнованно прошептал он. — Я много раз стучал, мадам Шуберт и их служанка тоже звали. Боюсь будить соседей.

— Боже! — вскричала Ульяна. — Он руки на себя наложил! Убил себя… Ванечка, родненький!

И выскочила из пролетки, помчавшись к крыльцу. Пролетев мимо ошарашенной хозяйки, отпихнув служанку Варю, какого-то старичка в пенсне, медленно спускающегося по лестнице и ворчавшего на странный шум, прильнула к двери знакомой комнаты и что есть сил забарабанила по ней.

— Неужели у вас нет запасных ключей? — кричала она по-русски. — Велите принести ключи! Или я выломаю эту дверь!

— Кто ви? — всплеснула руками Розина Александровна.

— Моя ньевеста, — успокоил ее Ромэн, шедший вслед за Ульяной.

— А ви кто? — недоуменно оглядывая с иголочки одетого молодого человека.

— Я — Ромэн Лессепс. Моя ньевеста — мадемуазель Боникхаузен. Мы — друзья месье Иноземцев, прибыть за ним из Париж. Один путешествовать ему никак нельзя. Он может натворыть много бед. Несите ключ, пожалуйста. Мы будем эта двер открывать.

Ключ нашелся, но комната Иноземцева оказалась пуста. Ульяна ворвалась в нее, как ветер, отпихнув Варю, старательно колдовавшую над замком, следом вошли все остальные, обежала, заглянула под кровать, в шкаф, за портьеры на подоконник и замерла в ужасе, прижав руки к щекам.

— Испарился, — прошептал адвокат.

— И вещи все забрал, — добавил Ромэн уже по-французски.

— Сбежал, негодник, — срезюмировала Ульяна, придя в себя. Лицо ее исказила гримаса негодования, и она едва не накинулась на своего подмастерья с кулаками. — Все это вы, Лессепс! Зачем было тянуть? Отправились бы за ним сразу с Литейной, застали бы еще.

— Вовсе не я! Это… это вы, Герши, — грозно бросил Ромэн в сторону адвоката, заставив того побледнеть, а следом покраснеть, а потом вновь стать белым, как бумага. — Слишком досаждали, видимо, своими адвокатскими доводами. И упрямец решил более не пользоваться услугами человека, который не верит в его светлые порывы. Вы только задумайтесь, — воодушевленно продолжал юноша, — наш доктор замыслил спасти мир, все человечество от возможной катастрофы. А мы — слепцы и невежды — мешаем ему в этом.

Ульяна перестала сердиться, не сдержав удивленной улыбки.

— Кажется, вы слишком заслушались тогда проповедей Зои Габриелли, — насмешливо кивнула она Ромэну.

— Зои Габриелли? — вдруг перестав краснеть, удивился адвокат. — Вы тоже ходили послушать девушку-медиума, аватару богини Солнца?

Пришел черед Ромэну и Ульяне терять краску на лице. Оба переглянулись.

— Откуда вам она знакома? — нашлась наконец Ульяна.

— Да весь город только что и говорит об удивительной красавице из Индии, ученице мадам Блаватской. Мы с месье Иноземцевым тоже пошли на нее поглядеть, нас один его хороший знакомый позвал на вечер в дом, где она остановилась. Но доктор лишь ступил в прихожую, увидел ее, тотчас же принялся одеваться. Я поспешил за ним, увы, в тот день так и не смог свести знакомство с чудом, а так хотелось. И не объяснил месье доктор, отчего вдруг нелюбезно покинул дом радушных хозяев. Потом весь день был не в духе, точно муху проглотил.

С минуту Ульяна глядела сквозь пространство невидящими глазами. Разумеется, Иван Несторович будет не в духе… Узнал ведь небось. Как же они были неосмотрительны! Перестаралась Зои с фокусами, привлекла к концертам больше публики, чем требовала осторожность, собрала вокруг людей столько, что в толпе не разглядела знакомых лиц, которых, между прочим, следовало остерегаться.

Эх, все это неуемная жажда сцены и глупый азарт, бравада. Ей бы в артистки идти, да кто теперь возьмет, в какой приличный театр после стольких спектаклей, устроенных не понарошку. Ванечка опять на нее в обиде…

— Это легко объяснить, — поспешил прервать затянувшуюся паузу Ромэн. — Доктор — страшный скептик и нигилист, он не верит в сверхъестественное. Увидев мадемуазель Габриелли, поразился ее странному облику, решил, что не станет тратить своего драгоценного времени на фальшивый магнетизм. Вам же известен его вздорный характер, он так дорожит временем. Он крадет его даже у самого себя.

— Верно, — протянул Герши. — А вы, стало быть, видели ее… Зои Габриелли? Какая она? Говорят, создание неземное, такие вещи показывает, будто огонь пальцами высекает и мысли читать умеет, и даже поднималась к потолку, как ангел. Моду новую ввела, вы видели? Этот узор меж глаз, которые носят сейчас многие русские дамы. Так чудно! Столько последовательниц сразу.

— Ничего особенного в ней нет, — отмахнулся Лессепс. — Тоже мне магия — огонь пальцами высекать. Таких, как она, в Париже пруд пруди, что собак нерезаных. Мой дорогой Герши, уверен, вы повстречаете дома тысячу других медиумов.

Ульяна скосила на юношу презрительный взгляд и фыркнула.

— Мне показалась она даже очень премилой. А вот ее братец — сущий зануда. — Ульяна подобрала юбки и с достоинством оскорбленной венценосной особы зашагала к двери. — Так чем занимался доктор, месье Герши, пока мы ожидали, когда достанут его тетрадку?

— Что-то читал, что-то записывал, — перечислял адвокат, едва поспевая за быстрым бегом девушки. — Письма писал, ответы на которые ждал с величайшим нетерпением.

— Письма? Кому бы это?

— Мне не удалось узнать адресата.

«Растяпа, — выругалась про себя Ульяна, — конечно же, тебе не удалось узнать адресата».

А вслух проронила с равнодушным полувздохом:

— Какой-нибудь знакомый из мира науки, очевидно. Быть может, просил чьей-то помощи, к примеру, свидетельствовать результаты его опытов. Ответы доктор получал?

— Да, получал, но безрадостные, как мне показалось.

— Ясно. Едемте за ним. Он дальше Варшавы не убег. Если и вовсе не сидит в зале ожидания Николаевского вокзала.

Но, увы, троицу преследователей ожидал сюрприз — поезд до Варшавы уже отбыл. Иван Несторович заранее приобрел билет. С Литейной, видать, сразу в кассы отправился, тотчас спланировав побег, ведь о присутствии в Петербурге Ульяны было ему уже известно. Ясное дело, он, поддавшись первому порыву страха и отчаяния, поспешил броситься наутек, позабыв взять с собой месье Герши.

В Варшаве Иноземцева тоже не застали, ибо поезд ушел прямо у них под носом.

— Ничего, подождем следующего, — пожала плечами Ульяна, глядя, как под грохот колес убегают вдаль вагоны, увенчанные серой змейкой дыма. — Не отправится же он в Фабенскую контору сразу с вокзала? Да и до самого Бармена на санях час добираться. Там железная дорога есть, а станция только в близлежащем городке Эльберфельд. Перехватим его в Берлине. А если в Берлине не найдем, к самому Нойманну поедем. Я бы на его месте не стала из пушки палить, а попробовала господину старшему химику все спокойно объяснить.

И в Берлине им не повезло. Весь вокзал обегали, так и сели в поезд на ветку до Эльберфельда, а об Иноземцеве ни одна живая душа и не слышала. Ульяна хорошо говорила по-немецки (спасибо покойной маменьке, столько сказок прочла на ночь на родном языке), опросила кондукторов, проводников, кассиров, не встречали ли русского мужчину средних с виду лет, в очках и с темными волосами, взгляд потерянный, немного согбен. Все пожимали плечами, здесь полно русских, да и в очках, и с темными волосами, и американцев полно, и французов, всех не упомнишь. Местность-то вся предпринимателями да промышленниками занята, всяческие фабрики здесь да заводы стоят.

Эльберфельд распростерся на крутых холмах, укутанный снегом, только трубы торчали со всех сторон, а из труб вздымались вверх облака пара, предвещая солнечную неделю. В тумане словно повис длинный мост через реку Вуппер, чуть поодаль выглядывали островерхие крыши старинных замков.

Сели в сани, меховыми накидками укутались, Ульяна адрес назвала исследовательской лаборатории, где Нойманн обретался. Ехали улицами то вверх, то вниз, то вверх, то вниз, жилыми районами с чудесными фахверковыми домиками, меж тротуарами в виде аккуратных каменных лесенок, напоминающих парижские набережные, мимо фабрик текстильных, красильных заводов, деревянными мостами, пустынными зимними парками. Ветер в лицо хлестал, морозил щеки и нос.

Прибыли. Ульяна сама к герру Нойманну отправилась. Тот узнал ее сразу же, принял холодно, ибо, как оказалось, ранним утром посетил лабораторию некий Иноземцев, который толком ничего объяснить не мог, учинил скандал, побил реактивы и отправился к первому управленцу компании — герру Теодору Беккеру, в главную контору концерна «Фабен», что в Бармене по улице Хекингхаузен.

— Я надеюсь, вы сделаете все, чтобы эта история не получила огласки, — прошипел немецкий химик, а был он вне себя от ярости и говорил, потрясая в воздухе кулаками. — Догоните этого сумасшедшего. И впредь, если крадете чьи-то рецепты, делайте это тщательней. Меня и без вашего вмешательства измучила тяжба с родственниками Жерара по поводу вашего злосчастного аспирина.

— А я предупреждала, что явится хозяин «ахиллинина» и покажет вам всем тут, где нынче раки зимуют. Чего тебе стоило вернуть ему патент? — в отчаянии кричала Ульяна, переходя порой на русский. — Можно подумать, у вас тут недостаток какой имеется в выпускаемых лекарствах! Без драк и скандалов отдал бы, и все. Ну?

— Даже б если захотел, как вернуть то, что принадлежит не мне? — также криком отвечал Нойманн. — Патент оформлен на «Фабен». И к тому же ахиллинином очень заинтересован сам герр Дюйсберг.

— Кто это еще такой?

— Правая рука Беккера!

— Неужели среди вас нет ни одной толковой головы, чтобы понять, ахиллинин — яд!

— Ваш доктор сошел с ума и, вероятно, напутал что-то, получил совсем другое вещество. Оно — да, быть может, и вредно. Но ахиллинин…

Тут Нойманн схватил Ульяну под локоть и увлек к себе в кабинет. Потом затворил дверь и продолжил:

— Он действительно обладает невероятными, уникальными свойствами. Просто чудо-эликсир! Это уникальный препарат, который я испытал на нескольких пациентах с тяжелыми нарушениями в центрах головного и спинного мозга. И сработало! Они встали на ноги за считаные дни.

Ульяна поджала губы.

«Вот верь после этого Иноземцеву», — первое, что подумалось ей.

Конечно же, на нем луноверин в последнюю очередь стоило бы испытывать, он и без луноверина оригинал еще тот. И в сердце закралось алчущее чувство — ведь утекли промеж пальцев такие капиталы!

— Что, правда? — с придыханием спросила она.

— Оно и кашель лечит прекрасно. И столь безвредно, что Дюйсберг предлагает его использовать детям.

— Детям? — изумилась девушка. — Зачем же сразу детям?

— Это называется «Marketing». Можно детям — значит, его безопасность однозначна и не вызовет предупредительных отзывов.

Тут Ульяна вспомнила, как Иван Несторович ей кроликов и морских свинок показывал.

— Но ведь у месье Иноземцева сдохли все его зверюшки! — потерянно проронила она.

— Я не удивляюсь, — сардонически усмехнулся Нойманн. — У такого-то странного типа.

— Вам стоит выслушать его.

— Я уже выслушал. Довольно. И ничем помочь не могу. Ты сама говорила, что не он один дидаурицин вывел. Был химик из Лондона и еще кто-то там. Может, и мне тоже в голову пришла идея ацетилировать. Я и ацетилировал. Припоминаю даже… ах да! Еще в университете. И записи имеются. А если не имеются, я их сегодня же сделаю. Только мне в голову не пришло на себе все это испытывать!

Они почти час проспорили в кабинете Феликса, пока Ульяна не выскочила вон из лаборатории. С десяток других ученых и инженеров в недоумении глядели, как юная дама в яростном негодовании прошла мимо и удалилась. Боялись, что тоже начнет бушевать и попортит им реактивы и дорогостоящую лабораторную утварь.

К вечеру наконец добрались до Бармена.

Улица Хекингхаузен была необычайно оживлена, невзирая на то что городок насчитывал не более сотни тысяч жителей. У здания конторы фирмы «Фабен» стояла полицейская карета с решетками вместо окна, на санном ходу. Извозчик натянул вожжи, и Ульяна, не дождавшись, когда сани остановятся, отбросила меховую накидку с колен и бросилась к толпе. Распихивая всех кругом направо и налево, она пробиралась к крыльцу. Тут же под общее ликование вышли два полицейских в темно-зеленых мундирах, в касках со звездой и тесным ремешком, пущенным под подбородок. Следом еще два — они вели Иноземцева под локти, без очков и взлохмаченного. Одному Богу известно, что вытворил этот упрямец в конторе фирмы.

Ульяна, точно громом пораженная, смотрела, как он, злой и бледный, со стиснутыми зубами, глядя в землю, прошел мимо и исчез за дверцей полицейского транспорта. Следом на крыльце показался статный молодой господин в светлом пальто, он был недоволен и что-то с жаром говорил полицейскому офицеру с пышными бакенбардами и усами, с каской под мышкой. С чрезвычайной внимательностью и почтением слушал он проповедь собеседника, невзирая на то, что был вдвое его старше.

«Управляющий «Фабен» и начальник полиции», — сразу догадалась Ульяна. Первый — беспощаден и жесток, как и все хорошие предприниматели, однако это не мешает ему быть самовлюбленным, напыщенным павлином, второй — жаден, упрям, но сговориться удастся. Первого можно одолеть и отобрать злополучный патент, но очень сложным многоходовым манером. Со вторым придется повозиться, но тут уже без возможных вариантов, ибо Иноземцева не оставишь за решеткой.

Господин в светлом пальто исчез в дверях конторы, а полицейский чиновник сел в карету, и та тронулась, тихо скользя по лыжне.

— Дьявол, — выругалась Ульяна по-русски. А потом нахмурилась, развернулась, села обратно в сани, попутно махнув рукой вышедшим к толпе Ромэну и Герши. — Едем за ними.

Иноземцева отвезли в участок. Спустя несколько минут, как за его спиной захлопнулась решетка, Ульяна уже говорила с начальником барменской полиции. Положив перед ним на стол фальшивый паспорт Иноземцева, где она его женой значилась, благо арестованный своих документов не вынимал, ибо по обыкновению в суете позабыл багаж в Эльберфельде у Нойманна, она молитвенно сложила руки, принялась стенать, повествуя о нелегкой жизни жены русского врача, разум которого вдруг помутился, молила о пощаде, увещевая и заверяя, что уговорит супруга вернуться на родину. И тот больше не станет предпринимать попыток досаждать немецким фармацевтам. В общем, применила все свое бесконечное обаяние, в конце концов уговорив чиновника дать возможность повидаться с заключенным и принять его адвоката.

— Хорошо, фрау Иноземцева. Но учтите, ваш супруг сам полицию вызвал, это ему с рук не сойдет.

И велел фрау проводить к мужу.

Ульяна думала, тот сейчас браниться станет, выставит вон, видеть не захочет, помянет и преследование, и разнесчастную Зои Габриелли, но Иван Несторович устало обнял ее, к груди прижал, нежно поцеловав в висок. Молчал, ни слова не сказал.

— Зачем же вы так странно поступили? — начала Ульяна осторожно. — Зачем бежали?

— У меня другого выхода нет, — вздохнул Иноземцев. — Слушать меня не станут, пока внимания общественного не привлеку. А Герши доставлять неприятности я не хочу.

— Что за странные манеры? Чего вы добьетесь? Упекут в тюрьму за хулиганство, обвинят в попытке покушения.

— Я в свидетели полицейские органы призвал. Прежде, чем к ним идти…

— И послушали тебя?

— Да, будет суд.

Ульяна глянула в ужасе и принялась заламывать руки.

— Ну как же вы неловки, Иван Несторович. Как же можно так, а? С людьми надо тихо, осторожно, уговорами да лаской. А вы… с топором наперевес, ругаться, кричать. Неуклюжий вы, Иван Несторович, совсем разговаривать разучились, отшельником стали, все равно что снежный человек какой-то.

Тот равнодушно пожал плечами.

— Господин Нойманн этот ваш ясно мне дал понять, что никакой он не ученый и исследований не проводит. Он охотник за чужими открытиями. И занимается тем, что ищет для конторы чудо-лекарства, покупает или крадет патенты на них, а потом концерн получает небывалый доход с копеечного вещества вроде аспирина.

— Нет же, нет, — воскликнула Ульяна, в отчаянии понимая, что Иноземцев наделал поспешных выводов. — Вовсе он не ученый и не охотник… Это только раз было! Случайно получилось. Что ж ты на человеке клеймо ставишь? Чай, из ревности! Он хороший, я с ним… еще раз поговорю… Да не со зла он, а со страху тогда луноверин фабенцам показал, чтоб не погнали вон из фирмы.

— Он не тебя одну, глупая, обманул. Так было с французским химиком месье Жераром, так было с Артуром Айхенгрюном, у которого просто-напросто отобрали результаты его исследований и вышвырнули из «Фабен». Ибо первый аспирин открыл, второй усовершенствовал, сделал возможным его безопасное применение. А слава досталась этому прохвосту. «Фабен» покрывает жуликов.

— Кто ж вам такое сказал?

— Я написал родственникам месье Жерара.

— Это какая-то ошибка, Ванечка. Не стоит вам во всем этом копаться. Вы один против целого концерна. Вас съедят и косточек не оставят. Послушайте месье Герши, он дело говорит — не справиться вам с «Фабен» одному… По крайней мере, методом, который вы избрали.

— Отчего же вы так решили, Ульяна Владимировна? Нет в вас веры в правду оттого, что вы всегда на стороне лжи. И не пробовали жить честно. Я останусь дожидаться суда, да хотя бы и здесь. Мне все равно.

— А если суд будет закрытым, если судебные медицинские эксперты — заведомо подкуплены? Вашим исследованиям они объявят шах и мат в первый же день заседания, не удостоив их и толикой внимания. Если Жерару с Айхенгрюном не удалось вернуть аспирин, вам — подавно ваш луноверин не отдадут.

Иноземцев взглянул на девушку так, словно она ему только что пощечину влепила.

— Будет по-моему, — процедил он.

— Не будет! — Ульяна даже ногой притопнула. — Вы наивный и глупый, Иван Несторович. Вы проиграете! Но я сделаю все, чтобы этого не произошло.

Иноземцев лишь усмехнулся словам Ульяны с какой-то безнадежностью и, безразлично пожав плечами, смягчился.

— Нет дороги назад. Я сделал господину Беккеру вызов, и господин Беккер его принял. В присутствии начальника полиции этого городка и нескольких его подчиненных. Ахиллинин не попадет на прилавки аптек. Я породил это чудовище и пусть же либо его уничтожу, либо понесу за его создание должное наказание.

Ульяна поняла, что уговаривать Иноземцева совершенно бесполезно, если что вбил себе в голову, хоть кол чеши, пока не добьется своего, не успокоится. И были они в этом оба чем-то схожи, возможно, потому и тянуло их друг к другу. Но Ульяна считала себя упрямей во сто крат кого угодно — обязательно что-нибудь да придумает, непременно воспрепятствует осуществлению вздорного плана Иноземцева. Всегда так было, и сейчас так будет.

Три дня ходили они с Ромэном и Герши к неумолимому немецкому полицейскому чиновнику, оскорбленному ложным вызовом русского доктора. Три дня объясняли, что у него за интерес, мол, справедливости у органов искал, ибо не внемлют ему господа фармацевты, к советам не прислушиваются, а меж тем русский доктор важные исследования проводил, новое открытие сделал, которое, быть может, большое влияние на все человечество возымеет. Герши старался изо всех сил, Ульяна каждое его слово тщательно переводила герру начальнику, от себя немало оправданий Иноземцеву добавляя.

Герр начальник был жалким типом, очень любил своей властью упиваться. Таких Ульяна звала «человек-городовой». Подобно городовому, мнившему себя по меньшей мере главою муниципалитета, такие люди обычно злоупотребляли полномочиями, при этом широко задрав нос и не спуская с лица презрительной мины.

Не было в Бармене никаких происшествий лет сто, и столько же ничего не случится, вот и вцепился он в Иноземцева, точно в наиопаснейшего преступника. Долго пришлось немца уговаривать. Наконец принял герр начальник решение отпустить хулигана под залог в сумму, с учетом погрома, устроенного в кампании «Фабен», равную трем тысячам франков. Герши, услышав такую цифру, чуть Богу душу не отдал, уронил голову на руки, дрожит, потом обливается — где они такие деньжищи-то сейчас сыщут. Видимо, начальник полиции хотел напугать защитников доктора, думал, легко от них отделаться. Но не вышло, ведь герр полицейский и весь его штат и прочие чиновники не ведали, что среди оных защитников внук панамского миллионера пребывал.

Ромэн Лессепс тотчас сел за стол, спросил у господина полицейского листок бумаги и написал:

«Дорогой отец! Я в Барменской тюрьме, в Германии, вышли три тысячи франков. Ромэн Виктор».

Через неделю юноша получил банковский билет на означенную сумму вместе с длинным нравоучительным письмом, мол, где ты, негодник, делся, отчего учебу бросил, опять в карты проигрался, смерти моей хочешь, немедленно возвращайся в Париж, или лишу тебя наследства. Любящий папа.

Иван же Несторович вышел на свободу, подписав требование о невыезде до окончания судебного процесса и не осознав сразу, каким образом и кто за него поручительство дал.

Ульяне так ловко удалось обойти и Иноземцева, и начальника полиции, и адвоката, что первый вышел из тюрьмы будто громом пораженный, второй был убежден, что Ульяна — жена заключенного, а третий — сей страшной тайны так и не узнал, ибо девушка из кожи вон вылезла, чтобы Герши паспорта фальшивого Иноземцева не раскрыл на той странице, где подпись посла стояла.

Как посреднику в общении чиновника и адвоката, как переводчику, да в нужный момент подкладывая в руки адвокату настоящий паспорт, меняя их, аки наперстки на столе, авантюристке с лихвой удалось выхлопотать поручительство, не возбудив ничьего подозрения.

Каким же Герши был рассеянным, просто диву даешься. Думала она, хуже Ивана Несторовича нет никого, так ведь не без сюрпризов белый свет. Или провидение здесь вмешалось, и оттого господин полицейский не услышал из уст адвоката имени мадемуазель Боникхаузен, а адвокат — фрау Иноземцевой да Ульяны Бюлов.

Когда ж Иноземцев прознал, какого размера залог уплачен и о прямом участии сына парижского миллионера в его освобождении, страшно разозлился и целый час отчитывал юношу, велев ему сейчас же паковать багаж и возвращаться к учебе.

Лессепсу ничего иного не оставалось, как изобразить обиду и уйти. Он снял комнату на другом постоялом дворе и приготовился к участию в новых приключениях.

Мадемуазель Боникхаузен изъявила желание остаться, шепнув Герши на ухо, что в соседнем городке живут ее родственники, и она, как только закончится судебный процесс, отправится их навестить.

Иноземцев же остался дожидаться дня суда. Раз через день посещал он полицейский участок. Герши увязался за доктором, всячески выказывая дружескую преданность и готовность разделить любую с ним участь.

Но тратить время впустую доктор явно не имел намерений. С ужасом Ульяна глядела, как он принялся превращать снятую на улице Фишерталь комнату в самую настоящую лабораторию. Ежедневно бывал в единственной аптеке Бармена на углу улиц Хайдтерберг и Эмильштрассе, скупал образцы всяческих порошков, пилюль, настоек, которые поступали в продажу в красивых этикетках с вычурными эмблемами и с длинной инструкцией по применению, похожей на рекламу, — в общем, средств с «патентованными» названиями, как было принято их величать ныне по новой моде. Сносил все это в свою комнату и подвергал тщательнейшему изучению, записывая результаты в очередной блокнот.

Страшно сказать, какими едкими невозможными ароматами насытился воздух в его комнате. Ульяна, сидя за стеной, с трудом дышала, хозяйка жаловалась, что и последних постояльцев ей распугают докторовы эксперименты. Он днем и ночью что-то варил, смешивал, перегонял. Днем и ночью за дверьми его комнаты что-то падало, взрывалось, разбивалось. И сам он выходил на улицу, едва ль не шатаясь, исходил кашлем, а порой не мог преодолеть приступы головокружения. На пару Ульяна и адвокат водили его под руку, чтобы он где-нибудь не рухнул, опьяненный непонятными веществами.

— Я пытаюсь доказать, что хоть одно из этих препаратов действует правильно, но, как видите, не преуспел в этом ни на йоту, — говорил Иван Несторович в свое оправдание и продолжал свои исследования, явно перетекшие в какое-то умопомешательство. Даже Герши потерял надежду что-либо доказать в суде.

— Он хочет испытать на себе все скупаемые лекарства за столь короткий срок, — недоумевал адвокат. — Но он же врач — разве он не понимает, что это сумасшествие? Он погубит себя!

Не прошло много времени, как за свое неуемное стремление прекратить поток патентованных средств в массы в лице барменского аптекаря доктор обрел своего смертельного врага.

Изготовление лекарств всегда требовало недюжинных знаний, труда и большой ответственности, а поставка «патентованных» средств в аптеки значительно облегчала существование аптекарей, причем проценты, что они получали с продаж, полностью окупали их вечное — и дневное, и даже ночное — бдение за стойкой аптеки. Не нужно было ничего взвешивать, смешивать, предпринимать длительные поездки за тридевять земель, дабы закупить травы, смолы, масла, которые всегда так быстро заканчивались. Все это на себя взяла фармацевтическая фирма: она изобрела состав, она же по сему рецепту изготовила лекарство, в аптеку привезла — знай себе лишь занимайся отпуском по «formula remediorum».

Иноземцев вовсе не был против столь мощного скачка в будущее, не противился и открытию подобных фирм, которые бы обеспечили больным скорейшее выздоровление, а многим и сохранность жизни, облегчив таким образом и участь докторов, но ведь ответственность в производстве снижалась во много раз. Непроверенные, псевдочудодейственные лекарства, состав и приготовление которых разрешалось сохранять в тайне под загадочным прозванием «секрет фирмы», ставились на поток. Заветный патент хранил предпринимателя, точно оберег. В то время как обычный аптекарь, беззащитная мелкая сошка, завсегда должен был с невероятной тщательностью приступать к изготовлению, подробнейше описав состав той или иной пилюли, имя пациента, имя врача, время изготовления и прочую информацию. Где справедливость? Страсть наживы была под защитой закона и ставилась выше безопасности пациента.

Что будет потом? Через сотню лет? Врачи перестанут полагаться на собственные познания, перестанут лечить, а будут просто направо и налево выписывать лекарства, выпускаемые фармацевтическими компаниями невероятных размеров партиями. От бронхита — пожалуйста, от тонзиллита, — вот вам пилюльку волшебную и идите на все четыре стороны. А иные доктора еще и проценты с того будут получать, что выписывают медикаменты тех, а не иных компаний.

Фармацевты начнут вести за докторов войны, предлагать все большую мзду, чем конкурент. Вырастут мощнейшие корпорации, конкурирующие друг с другом, ворочающие несметными капиталами, всюду будут мелькать рекламные плакаты, изображающие чудо-средства, а о здоровье пациента будет позабыто напрочь.

Ульяна не разделяла негодования Иноземцева, когда тот горячо ей живописал незавидное будущее медицины, коли не остановить фармацевтического произвола сейчас. Она считала, что Иноземцев повредился головой и в дотошности своей и занудстве зашел чересчур далеко, противопоставляя себя всему ученому миру. Обман да ложь, конечно, в этом мире накрепко засели, аки заноза, давно превратив тело мироздания в сплошной гнойник, каждый норовил брата своего надуть. Но где это видано, чтобы в век прогресса, на пороге светлого будущего, то бишь двадцатого столетия, целые фирмы столь низким делом занимались. А в штате сотрудников расплодившихся фармацевтических компаний значились лишь уважаемые химики и инженеры…

Да будь Иноземцев прав, он же мигом бы доказал свою пресловутую правду. Уважаемые химики да инженеры не стали б даже спорить.

Ладно, Ульяна, когда хотела этот «ахиллинин» выпустить, ничего не смыслив в химии, но ведь даже Нойманн и тот занялся изготовлением лекарств, прежде закончив Мюнхенский университет. Не может же быть, чтобы столько человек разом людей травить собрались, глупость какая-то.

Однажды доктор даже столкнулся лоб в лоб с одним таким вот предпринимателем будущего, и Ульяна не на шутку за супруга своего испугалась. Это был иностранец, один из производителей новомодного, еще не поступившего в продажу лекарства, которое обещало за считаные дни излечить от чахотки.

Случилось сие в Эльберфельде. Барменский аптекарь окончательно с Иноземцевым разругался, заявив, что в следующий раз не пустит того за порог аптеки, а ежели доктор все равно явится, то заявит на него полицмейстеру. Доктор отправился в соседний городок, когда встала необходимость изучить новую партию новомодных пилюль. А Ульяна, конечно же, увязалась следом.

Прибывший из-за океана предприниматель обходил аптеки Германии, жарко рекламируя свой «Ингалятор Хэддока» от кампании «Хэддок и Вудс», клялся-божился, что его изобретение обязательно перевернет мир в лечении легочных заболеваний. Мол, Америка уже десятилетие не знает иного средства от чахотки. Но, разобрав баллончик с веществом, похожий на маленький велосипедный насос, который стрелял струей жидкости, Иноземцев чванливо заметил, что это обычный нашатырный спирт с парой-тройкой капель эфирного масла аниса.

— Вовсе нет, — возразил американец на ломаном французском, видя, что русский доктор хорошо на нем говорит. — Здесь не только нашатырный спирт, но и очень крохотная добавка, которая делать ингалятор весьма действенным.

— Какая добавка? — терпеливо осведомился Иван Несторович, но сжал пальцы в кулаки.

— О, этого сказать я не могу, это… — он сделал многозначительную паузу, задорно подмигнув, — есть секрет фирмы.

Иноземцев уставший слышать это совершенно нелогичное словосочетание, вспылил.

— И вы полагаете, что я — высококвалифицированный доктор — должен лечить больных с помощью какой-то там секретной добавки, совершенно не зная, каков эффект этой добавки?

— Мы проводили исследования. Она совершенно безопасен.

— Ой ли, — едва не вскричал Иван Несторович по-русски, и Ульяна, видя, как загорелись его глаза, а с лица сошла краска, попробовала его успокоить.

— Не надо, Ванечка.

— Что не надо? Что не надо?! Не собираюсь верить всяческим проходимцам.

— Ванечка, — Ульяна повисла на его руке.

— Господин аптекарь, имеется ли у вас колба? Сейчас мы проверим наличие каких-либо примесей в ингаляторе господина Хэддока.

И, вылив состав лекарства в колбу, бросил туда медную монету, потряс сосуд, как вдруг жидкость стала густо-синей.

— Что и требовалось доказать, — торжествующе бросил Иноземцев. — Чистейший аммиакат! Любая примесь помешала бы такой быстрой реакции раствору аммиака с медью или, по крайней мере, замедлила ее. Где ваша крохотная добавка? Где? Или она настолько мала, что ее вовсе нет?!

— Но масло аниса!.. — вскричал фармацевт.

— Масло аниса? И его, придется вас огорчить, положили ровно столько, чтобы немного перебить запах аммиаката? Довольно жалкая попытка. И я не знаю ни одного эфирного масла, которое бы в смеси с нашатырным спиртом давало бы какой-либо эффект в лечении чахотки. Более того, нашатырный спирт сам по себе далеко не безвреден и использование его для ингаляций давно ушло в прошлое. Вам, верно, все не дает покоя слава компании «Фабен» с ее аспирином. Все ясно! Передо мной очередной авантюрист, вдохновленный примером дорогостоящего аспирина, в состав которого входит дешевая ацетилсалициловая кислота. Вы же взяли водный раствор аммиака и добавили в него несколько капель эфирного масла. Господин аптекарь, сколько стоит у вас флакон нашатырного спирта? Я не намерен молчать и собираюсь подать в суд на вас, мистер Хэддок, как только разделаюсь с «Фабен».

— Ванечка, прошу, — молила Ульяна, пытаясь его остановить и оттянуть к двери.

Но Иноземцев ее не слышал, продолжая в запале фонтанировать негодованием, бледнея и краснея:

— Потом примусь за «Шеринг», за английский «Берроус-Велком», за «Парк-Дэвис» и за «Мейстер-Люциус», который изготавливает лекарственные средства из отходов анилиновокрасочных заводов. Я объявляю войну! Всем вам войну!

Американский предприниматель лишь недоуменно глядел на него, буквально вжавшись в стойку-прилавок. Надо ли говорить, что управляющий эльберфельдской аптеки тоже погнал русского доктора вон.

Тот, понимая, что вредит своей вспыльчивостью делу, вернулся на улицу Фишерталь, разнес в пух и прах перегонный аппарат, смахнул на пол аккуратно расставленные колбочки, чаши петри, разорвал тетради и принялся в ярости их топтать.

А потом устало сел на кровать и заявил:

— Бессмысленно…

Изумленная Ульяна застыла в дверях и не смела даже рта раскрыть. И стояла так, точно к полу пригвожденная, судорожно вцепившись в дверной косяк, пока Иноземцев не опустился на колени и не принялся собирать вырванные тетрадные листы. Уселся на пол и, словно здесь, кроме него, никого не было, стал перечитывать их и складывать, полюбовно разглаживая и оттирая от пролитых реактивов. Только сейчас Ульяна заметила, как он изменился лицом: кожа его пожелтела, осунулся, пальцы дрожали. Все-то его опыты противные! Исколол себя всеми этими лекарствами, все порошочки сам пробует небось. Ой, помрет ведь так не сегодня завтра, если его не остановить.

Глава IX

Черная вдова

С тех пор Элен и Ромэн не оставляли надежд помешать буйной деятельности, что развел доктор, и избежать суда, априори обреченного на провал. Тайком встречаясь за железнодорожной линией у реки, там, где кончался Бармен и начинался Эльберфельд, у заброшенной хижины, они обдумывали, как бы увести недотепу от пропасти, к которой он неумолимо продолжал шагать.

Но дни шли за днями, миновало Рождество. Второе Рождество уходящего года, года, который все уходил, но никак не мог уйти… Настало самое печальное и невероятно скучное время. Нет, оно просто застряло и не двигалось. Ульяна никогда в жизни не чувствовала себя в таком унынии. И все ради чего? Ради глупых чувств к своему доктору, будь он неладен. Благо тот больше не покидал свою комнату, чтобы навестить очередную аптеку, впал в меланхолию и днями пролеживал на диване, аки Родион Раскольников, глядючи в пространство потолка. Но кто знает, когда ему на ум взбредет взяться за свои нелепые исследования снова.

— Ничего в голову не приходит, — вздыхала Ульяна, сидя на большом валуне и ковыряя носком ботинка мокрый снег и черную почву под ним. — Быть может, журналистов привлечь? Втихаря все исследования докторовы в какую-нибудь газету отправим — пусть люди потом рассудят. — И сама же себе тотчас возражала: — Нет, не пойдет, они на такую неинтересную историю не клюнут. Да, тут тебе не Париж, на всю округу я не встречала ни одного газетного издательства. Немцы совсем не читают газет.

— А что Зои Габриелли? — предлагал Ромэн.

— Доктор разве ж позволит? У него волосы дыбом встанут, едва я появлюсь с чудным узором промеж глаз. Закатит скандал, и тогда уже ни мне, ни ему ничем помочь нельзя будет — обоих в кандалы. А он теперь за мной зорко следит. Боится, как бы его замыслу не навредила. Жаль, конечно, что мы тогда все ж ему на глаза попались, у Михайловых. А то, появись на горизонте Зои, господин Беккер сам закрыл б свой проклятый «Фабен», едва часок-другой послушал ее проповеди.

— А что, если подставить этого Бю… Беккера?

— Я уже раз подумывала об этом, но кроме как соблазнить его, ничего толкового придумать не могу. Но то ужасно пошло! И скучно. Вот если бы на фабрике его чудо-спектакль устроить, вот было бы весело и интересно, и вдохновение тотчас бы подсказало план действий, но пока мы сообразим, суд состоится, Иноземцева посадят за решетку и уже в настоящую тюрьму. Увезут в Берлин, в какой-нибудь Моабит или даже Шпандау. Ты же знаешь, я обо всем на свете готова забыть, когда играю. А здесь надо действовать очень осторожно, ведь чужая… жизнь на кону. Когда своя — Бог с ней, а когда чужая… побаловаться не выйдет. Что ж такое сделать-то? — вздыхала Ульяна. — Хоть убей этого Иноземцева, чтоб ему неладно было, недотепа проклятый.

А потом как подскочит, чуть не поскользнулась на снегу.

— Эврика! Придумала!

— Что придумала?

— Мы его убьем!

— Господь с тобой, Элен, как это — убьем? Не надо месье доктора убивать… — ужаснулся юноша.

— Да не взаправду, а понарошку, понимаешь?

— Убить понарошку? Усыпим? Подольем снотворного? Как у Шекспира?

— Нет, убьем его официально, а самого трогать не будем. Как убили тебя. Только надо узнать, как часто он к начальнику полиции наведывается, успеть в этот срок, а потом я его попридержу, заболею, может, он меня одну не оставит. В общем, принудим его подольше из дому не выходить, а за это время убьем, а Герши его смерть оформит. Нет подсудимого, нет и суда. Гениально, Ромэн! Я гений, ох, до чего я собой горжусь, просто слов нет. Молодец какая! Ай да я, ай да я!

Лессепс в изумлении глядел на девушку, минуту назад пребывающую в непроглядном сплине, а ныне весело хлопающую в ладоши. Сердце его уже забилось в такт возросшему воодушевлению — страсть, как наскучило проводить бесцельные дни в серости зимы глухой провинции, а острая нехватка приключений все наводила на мысль вернуться в Париж. Но только бросить друзей он не решался. И был несказанно рад, что неунывающая и находчивая Элен наконец нашла решение, — значит, жизнь вскоре вновь забурлит новыми событиями.

— Ничего не понимаю… — пробормотал он сквозь невольную улыбку. — Объясни толком.

— В процессе поймешь. Ты еще ведь не попрощался с ним, с месье доктором?

— Да ведь и не собирался.

— Вот вернись и скажи сегодня, мол, хотел вас ослушаться, но подумал, умом пораскинул, решил и вправду вернуться в Париж, доучиться по-человечески. Только вы меня до станции в Эльберфельд проводите, мол, скучать буду, последний раз по душам поговорить охота.

— Потом вернусь? — встревоженно спросил Ромэн, как дитя, которое просилось в цирк на представление и не простило бы, если б его не пустили.

— Вернешься, разумеется.

— А дальше?

А дальше было вот что.

Ульяна вернулась на улицу Фишерталь до прихода доктора и месье Герши, сделав вид, что никуда из комнаты не выходила.

Прибыл из полицейского участка Иноземцев, через четверть часа по условленной договоренности явился Лессепс. Все, чему научила Ульяна, сказал, вид несчастный, понуренный сделал, даже слезу пустил, ну Иван Несторович, конечно же, купился, и тотчас же оба отправились на железнодорожную станцию в Эльберфельд.

Едва Иноземцев за порог, вдруг Ульяна сделала вид, что обнаружила пропажу ценных вещей из гардероба, закатила скандал хозяйке, во всем, разумеется, обвинив ее. И тотчас же, схватив под руку Герши, который снимал соседнюю комнату, велела получить вещи доктора, оставить расчет и вместе с ним покинула гостиницу.

Домик госпожи Греф был мал, постояльцев — двое, окромя Ульяны, Иноземцева да неповоротливого адвоката, потому без особого шума быстро съехали.

Адвокат в смятении последовал за бойкой мадемуазель Боникхаузен, даже слова поперек сказать не успел. Для него было умопомрачительной странностью: отчего мадемуазель Боникхаузен все еще не навестит своих родственников, почему жених преспокойно оставил свою невесту в обществе двух мужчин? А тут еще и такой скандал. Не зная, как правильно поступить в столь щекотливом положении, он машинально послушался девушку и отправился вместе с нею искать другой приют. Вернее сказать, пока он соображал, как следует поступить, та уже волокла его по улицам Бармена в неопределенном направлении. Предусмотрительная Ульяна выбрала такое место, куда Иван Несторович никогда бы не явился — угол улиц Хайдтерберг и Эмильштрассе.

Напротив злополучной аптеки имелась достойная гостиница семьи Петерманн, где они сняли две комнаты: одну для адвоката, другую — для Иноземцева. Ульяна же, вытирая слезы и всхлипывая, изъявила намерение немедленно отправиться наконец к родственникам.

А на вопрос, как же месье Иноземцев узнает, что они в его отсутствие съехали, девушка еще больше огорошила адвоката, заявив, что отправится сегодня перед закатом прогуляться до западной дороги и встретит его.

— Не переживайте, я здесь часто проводила детство. И знаю и лес, и реку, и проселки как свои пять пальцев. Вы продолжайте работать с бумагами доктора, я не стану вам мешать.

Едва ль не впихнула Герши в его комнату, закрыла за ним дверь, а сама, незаметно прихватив саквояж Ивана Несторовича из его комнаты, вернулась на улицу Фишерталь и упала к ногам хозяйки, моля ее простить, глупую девушку, которая сама в собственных вещах запуталась да растеряла по карманам. Денег дала, дабы та обиду забыла, и за три месяца уплатила вперед за обе комнаты. Госпоже Греф скандалы да подобные обвинения были ни к чему, да и щедрость знатной барышни пришлась ей по душе.

Теперь оставалось встретить Иноземцева на западной дороге и прогуляться с ним до самого заката в чудесных пригородных лесах, посидеть у речки, позаговаривать зубы — в общем, протянуть время, дав возможность Ромэну вернуться в гостиницу и отвлечь хозяйку, дабы та не видела, как вернется доктор.

Ныне придется делать все, чтобы Иноземцев и хозяйка никогда не пересекались, дабы впоследствии господам полицейским без зазрения совести Ульяна сказала, что не видела его с Рождества.

Иван Несторович — человек замкнутый и, кроме слов «да» и «нет», госпоже Греф никогда ничего не говаривал. Шуму от него не будет, сам себя дай бог не выдаст. После неудач с аптеками запирался доктор в комнате и сидел там сиднем то в размышлениях, то перечитывая учебники, что возил с собой не менее полудюжины. Даже на кухню не спускался. И если б Ульяна не заботилась украдкой от глаз адвокатовых да других постояльцев о его пропитании, принося завтраки-обеды, едва ль с ложечки, что малого ребенка, не кормила, так бы сидел на одном воздухе, аккурат как Зои Габриелли Катеньке приписывала.

Глубокой ночью, а точнее, уже к рассвету, когда все, даже неугомонный Иноземцев, уже спали, Ульяна тихо покинула улицу Фишерталь и отправилась к Герши.

Тот, конечно же, глаз не сомкнул в ожидании невесты Лессепса и русского доктора, ругая себя на чем свет стоит — не проявил настойчивости, отпустил одну, что теперь он Ромэну, его высокоставленным родственникам и господину Эйфелю скажет, съели, поди, обоих волки в глуши этакой.

— Слава богу! Вернулись, — воскликнул он облегченно, сбегая с лестницы в гостиную. — А где месье Иноземцев?

На этот вопрос Ульяна ответить не смогла, лицо ее — бледное, изможденное — исказилось гримасой боли и отчаяния. Повиснув на шее адвоката, она разрыдалась.

— Я его не нашла. Даже на улицу Фишерталь ходила, несмотря на ссору с хозяйкой. Та погнала меня. Какая неприятная женщина! Благо ее прислуга украдкой успела мне шепнуть, что никто с тех пор из съехавших постояльцев не появлялся, и пообещала сюда прийти и сообщить, коли кто явится.

— Это хорошо, это очень хорошо, мы будем ждать.

— Бедный доктор! — продолжала стенать Ульяна, заламывая руки. — Словно сквозь землю провалился, видно, заплутал, не поспел к закату. Может, он на станции остался переночевать?

Адвокат, обрадованный, что хотя бы живой и невредимой вернулась племянница Эйфеля, обрел силы и решимость.

— Завтра отправимся на его поиски, — твердым, ободряющим тоном сказал он. — Сейчас вы нуждаетесь в чем-нибудь горячем. Пойду разбужу кого-нибудь из слуг.

С рассветом оба отправились в Эльберфельд. Но в двух шагах от улицы Фишерталь Ульяна состроила лицо умирающей, стала прихрамывать, а потом заявила, что простыла и, кажется, начинается лихорадка.

— Ох, придется вам самим искать доктора. Мне совсем дурно.

И оставив адвоката в недоумении, зашагала к несуществующим родственникам, у которых благополучно вчера якобы остановилась. Ведь Иноземцев проснется и, обнаружив отсутствие жены, расшумится, чего никак нельзя было допускать.

— Вам нельзя в такой путь одной! — всплеснул руками Герши в страхе, что девушка вновь рискует потеряться.

— Пустяки, здесь и полулье нет, встречу какой экипаж или тележку с вином, доеду. Не переживайте. Поклянитесь, что найдете доктора! Завтра я, Господь если позволит, буду чувствовать себя лучше, навещу вас обоих.

И сделала вид, что зашагала на север. Сама же спряталась за угол и проследила, чтобы адвокат скрылся на западной дороге. Тут появился Ромэн.

— Ну что? — заговорщицки потер он ладони.

— Порядок. У нас три дня. Постараюсь месье доктора из гостиницы не выпускать. Ты же мигом в морг — нам нужен свеженький труп.

— Да вы с ума сошли, Элен! — прошипел Ромэн. — Где я его вам добуду? Поглядите вокруг — одни рабочие полубродяжьего вида с заводов и никого благородного, чтоб за месье Иноземцева сошел. Это вам не Париж, где в сутки всяких-разных достопочтенных господ с десяток тонет, горит да вешается.

— Вешается… — в задумчивости повторила Ульяна и вздрогнула, в очередной раз ощутив укол совести, вспомнив, как Ивана Несторовича чуть собственноручно не вздернула на люстре в бюловской усадьбе. — Да, были времена, когда я могла себе позволить избавиться от препятствия совершенно незатейливым ладом.

— Это очень маленький городок, где ничего никогда не случается, — продолжал ворчать юноша.

— Для того мы здесь, Ромэн, чтобы непременно что-то случилось. Знать ничего не желаю. Нужен труп и все. Без трупа не сможем понарошку убить доктора. — И оценивающе-изучающе оглядела юношу. Тот, сразу догадавшись, что девушке пришло на ум, побледнел.

— Нет, нет и нет! — торопливо заговорил он. — Элен, помилуй, это уже совсем не весело. Я не смогу без движения пролежать и пяти минут. Адвокат меня как облупленного знает! Да и потом… я хозяйку отвлекаю, я уже занят.

Сдвинув брови, Ульяна принялась усиленно соображать.

— Да, верно. Тогда нам придется с Герши самим. Вечером предложу ему прогуляться до местной больницы, а следом и в морг. Если здесь не найдем похожего человека, отправимся в Эльберфельд или в другие городишки, их на реке аж пять или семь штук. — И поправила шляпку, подобрала подол. — Ладно, тороплюсь я. Месье Иноземцев поднимется, начнет барабанить в дверь моей комнаты, хозяйку разбудит.

Три дня Ульяна бегала с улицы Фишерталь к адвокату, а с ним по всему городу и вокруг — искали доктора. У Герши тряслись руки, голос срывался — так переживал, больно смотреть было. Через каждые четверть часа кривил лицо, сдерживая слезы. Присаживался на валун или поваленное дерево, доставал платок и принимался плаксиво причитать.

— Они подумают, что он сбежал. А месье Иноземцев никак не мог этого сделать, он честнейший и добрейший человек во всем свете! Значит, погиб, святая Матерь Божья… Свалился с холма в реку и утонул. Что же нам делать?

— Будем искать, — мрачно отвечала девушка. — Авось жив еще.

Первый день прошел неудачно. В маленькой больнице Бармена никого замерзшим и утонувшим накануне не нашли, в морг тоже привезли только двух женщин. Во второй день съездили в Эльберфельд, история та же — никого подходящего. Адвокат ищет среди живых, расспрашивает всех подряд, Ульяна — среди мертвых.

У хозяйки тоже каждый день справлялась, а то и по два раза, чтоб явственней запечатлеть собственное беспокойство в памяти молодой женщины, — не видели моего супруга? Та мотала головой, отсутствующе улыбаясь.

У фрау Греф другая забота ныне была — Ромэн совсем вскружил голову хозяйке, пройди мимо нее Иван Несторович, не заметила бы, все в облаках летала. Да и с тех пор, как он разбил свои склянки, из его комнаты даже шороха слышно не было.

На третий день отправились в Лангерфельд, задержались до самой ночи. Иноземцев стал удивляться столь долгому отсутствию Герши, потом задался вопросом, отчего Ульяна целыми днями из комнаты не выходит, совершенно не подозревая, что той весь день в гостинице нет. Она запирала дверь, перед этим предупредив его, что чувствует себя дурно и хочет спать.

Наутро четвертого дня Иноземцев никуда Ульяну не пустил, остался в ее комнате, заявив, что будет наблюдать, пока не выявит, откуда такая хандра, и даже — что было верхом проявления беспокойства! — перенеся визит в полицейский участок на вечер.

Пришлось сонного порошка в еду подсыпать. Доктор склонил голову на подушку, обнял жену и уснул.

Все! Больше времени на поиски тратить было нельзя — отправились в Эльберфельд. Ульяна, обходя каменные столы морга, подолгу стояла возле каждого из покойников мужского пола, никем к ее удаче не опознанных. Герши же совершенно не переносил запаха и вида мертвых, в конце концов не выдержал и стал пятиться назад, чтобы передохнуть хотя бы с минуту в передней. Едва он отвернулся, Ульяна сунула за пазуху одного из покойников фальшивый паспорт Иноземцева и воскликнула:

— О господи! Это он, он! Как изменила его смерть…

Тотчас подбежали санитары. Она велела еще раз обыскать одежду супруга. Увы, покойник был совсем не похож на Ивана Несторовича, разве что только мужчина, худощав и найден вчера замерзшим в лесу. Теперь встала другая задача — не дать никому из тех, кто Иноземцева знал лично, увидеть труп. А найденный паспорт послужил бы веской причиной не разглядывать лишний раз черты лица покойного, но поверить его документам.

Глава X

«О Ромео… Вот мой фиал!.. Пью за тебя!»[22]

В полицейском участке были под вечер. Ульяна молила Бога, чтобы не явился живой Иван Несторович, чтобы продолжал почивать и желательно проспал бы до завтрашнего утра. Новость о пропаже и смерти русского доктора начальник полиции воспринял с легкой усмешкой, не скрывая довольства тем, что такой навязчивый субъект не будет более досаждать и портить отношения с коммерсантом герром Беккером. Он даже отправиться в морг не пожелал. Ульяна приготовилась лить слезы и играть безутешную вдову, но весь ее природный дар артистки, приведенный в боевую готовность, разбился вдребезги о безобразное бездушие немецкого офицера. Уж и к месту кое было, на руку, но Ульяна ощутила острый укол негодования. Иван Несторович не заслужил такого презрительного к себе отношения, будь он тысячу раз глупец, нелюдим и чванлив, как старый дворецкий на пенсии!

— Не земной, так божий суд настиг, — вздохнул полицмейстер, возведя глаза к потолку, а потом серьезно добавил: — Забирайте вашего русского друга, герр Герши, везите в русское консульство. Пусть с ним его соотечественники разбираются. Мне же от вас только документ о его смерти требуется, чтобы в суд отправить. Желаю приятного времяпрепровождения и даю неделю, потом весть о его пропаже и побеге придется придать огласке, а дело представить в вышестоящие органы. Только лишь чтобы не доставлять лишних хлопот его супруге, я иду вам навстречу.

Последние слова Ульяна Герши, разумеется, не перевела. Безутешный адвокат, обливаясь слезами, сел в сани, на полу у его ног распростерся бедный доктор, завернутый в саван, и оба отправились в Бонн.

А Ульяна поспешила на улицу Фишерталь, подоспела к рассвету, забралась в постель, нырнула под руку сладко посапывающего Иноземцева, пригладила его волосы и вздохнула. Как странно смотреть на него живого, когда четверть часа назад он был завернут в белый саван, Герши рыдал над ним, величая бедным да разнесчастным месье Иноземцевым. До того это зрелище было трогательным. Ох, что-то сердечко не спокойно, как бы тоски-печали да отчаянию к нему не допустить уж слишком близко, как бы раньше времени в слезы не бросило? Совсем расквасилась Ульяна Владимировна, совсем мямлей да размазней сделалась. А все это Ивана Несторовича влияние.

— Ух, погоди у меня, — зевнув, пригрозила девушка и с мыслями о том, что не мешало бы встряхнуть чувства доктора как-нибудь опосля, уснула.

Глаза продрали оба только к обеду. Ульяна встрепенулась, вскочила, вспомнив, что пока Герши хлопочет о посмертных документах доктора, самого доктора ведь нужно всеми правдами и неправдами из города выманить. Куда угодно, хоть в Америку!

Но как это сделать, Ульяна опять затруднялась придумать. Сидела на постели, испуганно глядя на сонного Иноземцева, кусала ноготок и лихорадочно соображала. Тот, видимо, не понял, что проспал сутки, — Ульяна всыпала ему в чай двойную дозу снотворного, чтоб уж наверняка. Заснул — был полдень, проснулся — полдень. Поднялся и преспокойно засобирался в полицейский участок.

— После сходишь, — стала уговаривать Ульяна. — Совсем голова кругом от твоих постоянных походов к этому напыщенному усатому индюку в каске. Зачем ты перед ним унижения терпишь?

— Велено, вот и хожу, — вздохнул Иван Несторович.

— Совсем меня измучил, — закрыв руками лицо, тихо заплакала.

И едва ли не настоящими слезами отчаяния разразилась, ведь делать что-то надо…

Иноземцев присел рядом, снова целомудренно коснувшись щекой виска жены, и так взглянул жалостливо, словно прощения просил.

— Идем к реке, — прошептала она. — Воздуха здесь нет.

За железнодорожными путями распростерся живописный лес, весь в снегу, журчала река, спускаясь с порогов, а чуть поодаль, аккурат за стенами всяческих фабрик, стояла заброшенная лесничья хижина: та, в которую Ульяна и Ромэн часто приходили, чтобы не вызвать подозрений и не попасться на глаза кому-нибудь из соседей, когда какой план обдумывали. Хижина была старенькой, ветхой, с очагом, который давно никто не зажигал, с охапкой прогнившей соломы и вязанкой хвороста, кем-то оставленной, казалось, тоже очень давно.

Ульяна шагала по снегу и вела супруга, с собой зачем-то прихватив склянку мышьяка — постращает благоверного, пригрозит, что жизни себя лишит, коль тот упрямиться не перестанет. А ежели у нее не выйдет отговорить Иноземцева из города бежать, то хоть яда выпьет — не снесет неудач ее избалованное самолюбие. Уж какой-никакой, но выход. Драматичный! Полный зал, занавес спущен давно, тишина, ибо никто не смеет нарушить картину совершенства игры, и вдруг — всплеск оваций… И она — такая красивая, неземная и мертвая! Иноземцев будет славно горевать, безутешно…

В конце концов, пока Ульяна шла, напредставляла себе все так живо — как яд глотает, как падает живописно на руки доктора, что охватило ее сердце столь непреодолимое чувство отчаяния, не только в слезы бросило, но впервые за двадцать лет с жизнью захотелось расстаться. Ну хотя бы на короткое время. Ну, чтобы и зал и овации, а потом опять жизнь ключом забила.

Иноземцев же следовал за нею по-прежнему молча, устремив безучастный взгляд в землю, совсем как тогда, у крыльца фабенской конторы, когда его вели немецкие блюстители закона к тюремной повозке. Шел и не подозревал вовсе, какой пассаж его ждет в этой лесной глуши. Иван Несторович совсем позабыл, с кем имеет дело, опять бдительность растерял, думал, ежели Ульяна рядом, то ничего не натворит. Ан нет, ошибался Иван Несторович…

— Прошу тебя, не мучай больше, — воскликнула она, притворив сухую дверцу. — Неужто ты не видишь, что сводишь меня с ума! Будь проклят тот день, когда ты получил этот луноверин! Он тебе и мне жизнь отравляет.

— Ульяна Владимировна, что вы опять за свое, — вздохнул Иноземцев.

— Не поймете никак, что не изничтожить вам его, никогда! Люди и без вашего участия умирать будут, выдумают другую блажь. Вы б не изобрели его, кто-нибудь изобрел. Не луноверин, так что-нибудь еще в этом роде. Нипочем вам не остановить всеобщего помешательства. Это ведь суть человеческая такая, вы здесь вовсе ни при чем.

— Пустое все, Ульяна Владимировна. Я должен исправить свою ошибку. Не будет мне покоя, пока я этого не сделаю.

— Или погибнете!

— Или погибну.

— А я? Как же я? Вы оставите меня одну?.. Ванечка, ну зачем же вы так жестоки? — Ульяна протянула к нему руки, послав самый жалостливый и разнесчастный взгляд, на который была способна. — Не губите. Давайте бежим… вместе, в Америку! Вы же так этого хотели, сами со мной просились, а я еще отговаривала. Теперь согласная я, бежим, сегодня же, сейчас же, вечерним поездом, а там на пароходе через океан. Купим ферму, будем хлопок янки продавать. Я обещаю быть самой послушной женой во всем Диком Западе, нет, во всем белом свете. Никогда слова поперек не скажу…

Обняла доктора страстно, стала поцелуями лицо покрывать, всхлипывала, вздыхала томно. А он опять свою песнь заладил:

— Ульяна Владимировна, не настаивайте.

— Едемте, о нас никто и не вспомнит, никто не сыщет. Я знаю таких людей, которые мастерски подделывают бумаги. В Лондоне, Париже, Москве… Кем вы хотите стать? Англичанином? Французом? Кем угодно!

— Это совершенно… неприемлемо…

— Есть и здесь, поблизости, в Дюссельдорфе. Ганс Кёлер. Найдем его, он любые свидетельства выдаст, коли платишь золотыми франками. Художник он хоть куда!

— Ульяна Владимировна, не хочу слышать это!.. Но даже если бы я, поддавшись вашим уговорам, сдался… Не сейчас, Ульяна Владимировна. Сейчас никак нельзя. Я повязан словом с герром Беккером.

— А давайте тогда мы его… их накажем, — встрепенулась Ульяна, — по-моему накажем. Сами сдаваться побегут, так застращаем. Придумаем спектакль, каких еще никто не видывал, а? Ванечка, ведь заслуживают они этого. Пусть неповадно станет. Я бы сама этого Беккера луноверином — ух! И Нойманна тоже, негодяя такого!

— Будет честный суд. Я правду правдой привык доказывать и от принципов своих не отступлюсь.

И отстранился, поспешно застегивая воротничок сорочки.

— Не отступитесь? — разозлилась девушка. — Да сдалась вам эта правда! Нет ее во всем белом свете. Миф это — ваша правда.

— Я пойду. Иначе посчитают, что сбежал.

— А не позволю уйти отсюда никуда. Не пущу вас и все!

— Ульяна Владимировна… — устало вздохнул Иноземцев, хотел добавить что-то, да просто руками развел, совсем не зная, как остановить отчаяние девушки.

— Яда выпью! Мышьяка! Как вы сами велели! — не унималась Ульяна, принявшись ходить по скрипучему полу хижины, словно взъяренная тигрица в клетке. — Что? Не верите мне? А я ведь его специально с собой взяла, оттого что знала, какой вы безжалостный упрямец.

— Да когда ж я вам мышьяк предлагал? Вы никак совсем из ума выжили.

— Вы меня им отравить хотели: сказали, что опыты проводить будете, сказали, что мне будет худо, словно я холерой занемогла. Говорили? Говорили такое?

— Так то ведь сон был.

— Я лекарского образования не имею, откуда мне знать эдакие тонкости, — едва ли не кричала Ульяна, сжимая и разжимая кулаки, а сама про себя думала: «Интересно, добрался ли Герши до Бонна, приняли ли его в консульстве? Эх, придется пить мышьяк — слова, способные остановить доктора, кончаются».

— Вы сами, Ульяна Владимировна, как самая настоящая холера, ей-богу, — разозлился Иноземцев. — Прошу, Господом заклинаю, уймитесь наконец. Ваш спектакль похож на дурную комедию, и ваша игра уже кажется скучной. Вам бы в театр поступить. Я уж смолчал на счет этой вашей Зои Габриелли, поскольку, видимо, горбатого могила исправит, видимо, вы просто дышать не можете, не одурачив кого-нибудь в очередной раз, вокруг пальца не обведя, без лжи да обмана, что без воздуха, жизни себе не представляете. Стольких людей ввели в заблуждение, заставили поверить в нелепую чушь. Ныне петербуржцы только и обсуждают, что расы человечества да способность прожить без пищи. А вам небось весело! Я даже помыслить боюсь о том, что за мотив был у вас рядиться индийской пророчицей. Кого вам понадобилось ограбить, одурачить, выставить идиотом? Мало того, еще и мальчишку с собой из Парижа притащили, дурному своему ремеслу его обучив. Дед Ромэна, должно быть, уже при смерти, вновь потерявши наследника. Вы вздорная девчонка, Ульяна Владимировна. Только что умеете, как сцены играть. Ума недостанет расстаться со своей буффонадой.

Ульяна замерла, с отчаянием глядя на Иноземцева, — видно же: слова оскорбительные через силу из себя выжимает, хочет непреклонным казаться, а очки запотели от волнения, руки трясутся. И вынула из кармана флакон с ядом.

— Ах, сцены? — упавшим голосом проронила она. И по лицу Иноземцева скользнуло облачко отчаяния. Но он тут же опять насупился, скрестил руки на груди. — Вовсе не сцены! Глядите, до какого сумасшествия вы меня довели. Думаете, не выпью?

— Думаю, что нет, — строго отрезал Иван Несторович.

— Ах, какой же вы… безжалостный тип! Думаете, честной быть не умею, обвиняете в плохой игре? Думаете, я неспособна на отчаянный поступок? Да чтобы вас остановить, от неминуемой гибели спасти, я готова даже смерть принять! Неужто позволите? Бросите меня в таком состоянии здесь одну?

— Вам бы впору пистолет с собой взять и наконец докончить начатое в бюловской усадьбе дело. Застрелили бы меня, чтоб не пустить! Пейте ваш мышьяк липовый сколько вам влезет, Ульяна.

— Липовый? Ах, липовый? И выпью! — выпалила она. И стала носиться взад-вперед, аки зверь загнанный. Яда она сегодня как пить дать отведает, ибо ничего тут не поделаешь. Вся махинация, ею тщательно спланированная, рухнет, едва Иноземцев выйдет вон из этой хижины и живой-невредимый явится перед начальником барменской полиции.

— Помешанный… О! Вот: я вижу брата тень, — пробормотала она, вдруг вспомнив Джульетту с ее леденящим кровь отчаянием, которой предстояло хлебнуть опасного зелья. — За братом гонится она… Стой, стой, Тибальт!

Иноземцев усмехнулся, скрестив руки на груди. А девушка откупорила флакон и одним большим глотком хлебнула безвкусную жидкость, со злости после зашвырнув им в доктора. Склянка пролетела в полудюйме от виска Ивана Несторовича, гулко ударилась о стену, покатилась по полу. Тот насилу увернулся, но быстро выпрямился, поправил очки и стал хлопать в ладоши.

— Браво! Браво, Зои! Королева аффектаций!

«Теперь уже и слезы не помогут, теперь осталось только играть в насмешку над собственной смертью. Умру, как актриса на подмостках, читая роль, как представляла себе: красиво и со всем драматизмом».

— Прощайте… Знает Бог один, когда мы увидимся, — Ульяна порывисто шагнула к Ивану Несторовичу, протянув руки, по щекам катились слезы. Она, не отрываясь, глядела ему в глаза, приближаясь и приближаясь с каждым произнесенным словом ближе. — И странный, и холодный какой-то страх по жилам пробегает и леденит всю жизни теплоту…

— Что это? Шекспир? — Иноземцев против воли отступал назад, видно, стараясь не поддаваться чувствам. — Вы удивляете меня все больше.

— Одну ужасную должна сыграть я сцену… Приди, фиал!.. — тут Ульяна почувствовала, как скрутило желудок, странный звон пронзил уши, и она рухнула в объятия доктора, тяжело повиснув на шее и сжав пальцами его плечи. Иноземцев попытался оторвать ее от себя и поставить на ноги, но девушка столь сильно вцепилась в рукава редингота, что и трем силачам было не оторвать.

— Довольно, Ульяна Владимировна, паясничать, уже совсем нет мочи на вас глядеть. Как дитя малое, все не наиграетесь.

Наконец, она сама разжала хватку и скатилась вниз на колени. Силы оставляли ее, в глазах поплыли стены, руки-ноги отказывались повиноваться. Говорить тоже уже не могла, хотела было добавить что-то еще из предсмертного монолога Джульетты, но выходила какая-то неразбериха, язык заплетался. Быстро же действует, зараза.

Иноземцев махал руками, строго Ульяну отчитывая. Потом вышел, хлопнув дощатой дверцей: чуть с петель та не сорвалась. Ульяна же свернулась калачиком на полу, обняла себя за плечи, колени притянула. Холод стал чувствоваться явственней, подбитая мехом накидка не спасала.

«Неужто так и помру, неужто это и есть мой конец? И все же замечательная смерть, трагичная, красивая, только не вовремя… Никогда ведь не дрожала я перед опасностью, завсегда была готова на любую выходку, а теперь дошла до того, что и пальцем пошевелить не могу, вместо того чтобы поступить просто и безапелляционно, усыпить, к примеру, того, кого пытаюсь уберечь, или прибегнуть к чудодейственным уловкам внушения, как всегда делала прежде, — да столько всего можно было придумать! А я, точно самая последняя дура и истеричка, приняла яд. Иван Несторович, конечно же, мне не поверил. Я слишком часто кричала: «Волки, волки!», теперь эти волки сожрут меня. Хорошо, что все выпила, быстрее отойду… Интересно, доехал ли Герши до Бонна? Каким потешным будет его лицо, когда он встретится со своим ненаглядным доктором, поди, бухнется в обморок. Ха-ха-ха! Но мне этого уже не узнать… Вот если бы Ромэн поспел сюда, да он ведь свою госпожу Греф в Кельн повез… Сама все чудесным образом устроила, чтобы никто не помешал дьяволу душу отдать…»

Уже сквозь плотную дымку увидела она, как вернулся Иноземцев, рывком заставив ее подняться, и снова принялся что-то говорить, бранясь и строго супя лицо. Когда отпустил, Ульяна завалилась набок, точно поломанная кукла. Потом стал носиться туда-сюда, все равно что волчок, волосы на себе рвал. Голова у бедной девушки, и без того тяжелая, закружилась, едва она позволила себе взглядом уследить за всеми его чудными движениями, аж стены заходили ходуном. Доктор вдруг нашел что-то на полу, верно, бутылек, долго его рассматривал. Снова куда-то исчез. А тем временем внутренности Ульяны воспылали огнем, стало до того худо, что хоть вой. И почувствовала она, как земля вдруг начала удаляться, и от сего резкого движения вывернуло наизнанку, прямо на редингот поднявшего ее на руки Иноземцева. Потом свет померк, слава небесам, такого позора Ульяне было не вынести. Надеялась, навсегда…

Но нет, неугомонный доктор в очередной раз стал ее трясти точно грушу, мало ему перепачканного редингота. Ульяна даже чуть ожила от возмущения. Но желудок вновь скрутило. Глаза приоткрыла, а вокруг все оказалось белым, как в раю, как в царстве облаков из ваты. И холодно. Она опустила руку к коленям — снег, а не вата. Зажала в кулачке пригоршню, какой удивительный, колючий, мокрый, на ярком солнышке сверкает. Над нею Иноземцев стоит с перекошенным не то от злости, не то от отчаяния лицом. Но звон в ушах стоял, словно тысяча колоколен, ни черта не расслышать, чего он там втолковывает. Потом оставил ее, вернулся, приподнял и поднес к губам жестяную кружку, и опять, видимо, что-то кричал: старался изо всех сил, забавно рот открывая, будто рыбка аквариумная. Какой глупый! Чего он хочет? И вдруг как начал по щекам хлестать, аж сердце всколыхнулось от обиды и негодования.

Сама того не осознавая, Ульяна сделала несколько больших глотков воды, которую Иноземцев наскоро добыл, растопив на очаге снег. Все платье залила.

— Пейте, пейте, Ульяна. Еще. До конца.

Девушка послушно все выпила, лишь бы он оставил в покое. Откинулась на снег, глаза сами закрылись — до того хорошо, ветер волосы трепет, кожу ласкает, видно, Бог смилостивился, в рай отправил. Но тут опять двадцать пять:

— Ульяна, очнитесь, Ульяна, пейте.

Вот зануда! От снега оторвал прохладного, усадить пытается. Да не могу я, разве не видишь, голова точно сто пудов весит, оставь, спать охота. Усадил-таки, голову к груди прижал, зубы разжимает, кружку пытается подсунуть.

— Ульяна, пей ж, черт тебя подери.

Ульяна приоткрыла один глаз, на другой сил не хватило. Злой, взъерошенный, в одной рубашке, и то насквозь промокшей. Улыбнулась ему, а он в ответ опять с кружкой пристает. Уже тошнит от этой мутной жидкости! Пила, пока вновь рвать не начало. Что-то как-то не помрется мне, какой-то мышьяк никудышный попался.

Следующий раз очнулась в темноте, на соломенной циновке, укутанная в тщательно вычищенный редингот Иноземцева. В углу, где очаг, угольки светились, подле — фигура сидящего. Стало быть, Иван Несторович собственной персоной — не привиделся, вернулся. Доктор был по-прежнему в одной рубашке, зябко обнял себя руками, голову на ветхую стену откинул и спал.

Приподняв голову, Ульяна огляделась — платье ее аккуратно перед очагом было разложено, сушилось, видать, здесь же и накидка ее двусторонняя, и шляпка. Какой заботливый! Преодолев слабость, она приподнялась, встала, придерживая редингот, чтобы с плеч не скатился, села с ним рядом, прижалась щекой к руке и уснула.

Так и просидели они весь следующий день в лесу, пока Ульяна не пришла в себя. А совестно было — просто жуть. Глаз на доктора поднять не могла, не то что заговорить. Он тоже молчал, велел пить воды кружка за кружкой, больше слов от него Ульяна не слышала. Похоже, выражение безразличия на веки вечные запечатлелось на его лице, и речь человеческую постепенно стал Иван Несторович забывать. Или никак опять надулся. А чего хотел? Сам виноват — не выпьешь, не выпьешь…

Едва девушка на ногах держаться смогла, покинули хижину и вышли к реке.

— Вернемся в город, — строго сказал Иноземцев, когда оба очутились на дороге. А потом сделал несколько шагов и остановился. — Больше всего на свете я боялся, что вздорным своим характером, склонным ко всякого рода выдумкам, вы навредите самой себе. Так и случилось. Я не спрашиваю, зачем вы это сделали… Как ни странно. Ибо ни Богу, ни дьяволу неведомо, что творится в вашей… — тут его лицо исказила такая мученическая гримаса, будто он страдал внезапными приступами мигрени; сжал кулаки, зажмурился, а потом выдохнул: — голове. Я задаюсь другим вопросом — что вы сделаете в следующий раз?

Глава XI

Смерть доктора Иноземцева

Решительно вышагивая по улицам пустынного Бармена, Иноземцев устремился в полицейский участок, совершенно не подозревая, что там его может ожидать: не то обругают или ж обсмеют, а может, и арестуют опять за столь длительное самовольное отсутствие. Рядом семенила Ульяна, голову опустив, печально глядела на носки своих ботинок. Сердце ныло — хоть бы ее арестовали! Было странно мечтать о тесной неуютной камере, но после всего случившегося не столь и зазорно.

Конечно же, Иван Несторович не хотел начинать дела со скандала. И был чванлив и нервозен вовсе не специально. Но, чувствуя преследование Ульяны за собой, он нервничал и торопился, боялся, что девушка помешает его планам. И, пока ехал до Берлина, страшно накрутил себя негодованием. Это вылилось в не слишком приветливую беседу с ученым-химиком из конторы «Фабен», в совершенно постыдное поведение на улице Хекингхаузен с господами управляющим и полицейским. Совсем не так желал Иван Несторович объяснить этим людям о вреде луноверина, а получилось, что сам будто был под воздействием его, будто совсем не в себе.

Стыд и позор!

Поклялся с тех пор держать себя уравновешенным и дисциплинированным доктором, стоически терпел насмешки и нападки полицейских.

А теперь как нехорошо получилось — дал слово являться в полицейский участок всегда вовремя, а тут неизвестно сколько дней потерял — выглядел, наверное, трусом и дезертиром. Пойди объясни, отчего ему вздумалось застрять в лесу. Ведь не поверит герр полицмейстер, что его супруга жизни себя хотела лишить. Чего еще доброго, обвинит в злом умысле, мол, до того сумасброд, что жену убить хотел. Брр!

Но все это не столь страшным казалось в сравнении с воспоминанием, как на его руках Ульяна Владимировна чуть богу душу не отдала — от этих мыслей трясти начинало Ивана Несторовича в нервной судороге. Понятно, что в подобном браке спокойного житья ему никогда не видать, как ушей собственных, смирился было, думал, побалуется девчонка, потом ей надоест. Но чтобы яд пить! Чтобы до таких степеней капризы свои показывать да упрямство и собственной жизнью не дорожить. Настоящий мышьяк выпила. В голове не укладывается! И самое неприятное и опасное — Ульяна его заранее приготовила. Никакого в ней инстинкта самосохранения нет, что ли? Она, как пьяный в океане, как истинный безумец. Ни чужой жизни цены не знает, ни своей собственной.

Едва начинал Иноземцев вспоминать о лесном домике, едва представлял себе позеленевшее лицо девушки, губы ее синие, как дрожала она, точно током пронзенная, овладевало им такое отчаяние, что просто садись здесь посреди мостовой и рыдай от горечи.

Тут неприятные воспоминания и думы доктора резко оборвались. Краем глаза Иноземцев заметил, как из пустынного переулка справа, в шагах десяти, вынырнула знакомая полновесная фигура и зашагала в клубах утреннего тумана знакомой нескладной походкой — не иначе, как адвокат Герши. Где его носило? Пропал куда-то, исчез, ничего не сказав…

— Герши, — Иван Несторович прибавил шаг. — Герши!

Но тот всем своим существом был устремлен вперед, головы не поднимая, плечи опустив понуро, шляпу натянул до самых ушей и удалялся поспешно, точно кто за ним гнался.

— Герши, постойте! — вновь окликнул его доктор и совсем припустился в бег.

Ульяна не выдержала столь быстрого аллюра, с тяжелым дыханием повисла на его руке. Бледная, щеки впалые, глаза — будто блюдца. Смотрит не то с испугом, не то от слабости вот-вот сознание потеряет. Иноземцев глянул на нее, стиснув зубы.

— Куда ж вы торопитесь? — слабым голосом взмолилась она. — Нет сил совсем… Так бежать я не смогу. От самой реки пешком идем.

— Думали ли вы, когда пили отравляющее вещество, что вам еще обратно возвращаться? — отмахнулся доктор.

И совладав с жалостью, все же дальше за Герши погнался. Сердце стеснилось от сострадания. А Ульяна взгляд потупила и не отстает, из последних сил двигается, кулачки сжав. То-то же! Хоть и рвется душа на руках ее до кровати донести, не мучить тяжелым шествием, но воспитательный процесс — он ведь не всегда сладкий, приходится быть строгим и даже порой в назидание жестоким. Пусть неповадно в следующий раз будет яд пить, пусть впредь знает, какое неприятное это дело.

Догнать адвоката не сразу получилось, ибо тот услышал, что его кличут, лишь у белого дома на углу улиц Хайдтерберг и Эмильштрассе, аккурат напротив злосчастной аптеки. Тяжело опершись о деревянные перила крыльца, он ступил на первую ступеньку, потом поднял голову и долго всматривался в приближающихся к нему Иноземцева и Ульяну. Девушка совсем из сил выбилась, была неестественно бледна, с посиневшими губами, в руку врача вцепилась, словно за спасительную соломинку.

— Герши, еле вас нагнал, — проронил Иван Несторович. — Где вы пропадали?

Тут случилось нечто очень странное для Ивана Несторовича — адвокат сделал огромные глаза, открыл рот, будто в страшном изумлении собирался сказать что-то, но не смог, трость выронил и повалился навзничь прямо на чищенную от снега брусчатую мостовую. Но едва Иван Несторович успел спохватиться, адвокат тотчас пришел в себя, стал подниматься.

Иноземцев бросился ему помогать.

— Господи боже, вы? Месье Иноземцев? Это вы? — трясясь и заплетаясь, спрашивал Герши. — Нашлись? Мадемуазель Боникхаузен, вы нашли его? Какое счастье! Какая вы храбрая девушка!

Иноземцев перевел недоуменный взгляд на Ульяну. Он не раз слышал, как адвокат продолжал величать девушку вымышленным именем, та даже просила не говорить Герши о ее бюловском прошлом. Однако больше всего сейчас его поразили слова: «Вы нашли его».

— А зачем меня было искать? Вы сами пропали, ни слова не сказав. Я было подумал: наконец вы послушали меня, вернулись в Париж вслед за Ромэном.

Герши зашевелил бровями, очевидно, не поняв доктора, надул толстые щеки, как делал всякий раз, когда приходил в недоумение. Ульяна стояла поодаль, заложив руки за спину и ковыряя носком ботинка каменную кладку, и безучастно дожидалась, когда мужчины закончат беседу.

— Я никуда не пропадал. Я съехал с гостиницы на улице Фишерталь… Вы месье Лессепса отправились провожать… Потом ведь не вернулись… Мы вас по лесу искали, всю реку вдоль и поперек прочесали, а нашли… в морге Эльберфельда. При вас ваш паспорт был, — торопливо принялся объяснять Герши.

— Вы меня по лесу искали? — Иноземцев отступил на шаг, интуитивно бросив взгляд на Ульяну, продолжающую отсутствующе ковырять ботинком землю.

— Ну да, а паспорт, верно, потеряли, а кто-то подобрал, — продолжал Герши, сняв шляпу и безжалостно комкая ее. — Я еще удивился… ведь вы, оказывается, женаты, месье Иноземцев, на некой Ульяне Бюлов. Я совсем голову сломал, догадки разные строил — как же так? Ведь это и есть та самая Элен Бюлов, из-за который вы в психиатрическую лечебницу попали. Получается, вы поэтому супругу свою скрывали там, в Берри?

Вместо ответа Иван Несторович извлек из кармана редингота свой паспорт, раскрыл его, а страница, где его жена должна была быть вписана, оказалась пустой. Он вновь посмотрел на Ульяну.

— Как вы это объясните?

Та подняла голову и, сардонически усмехнувшись, ответила:

— Быть может, мы поднимемся к месье адвокату. Негоже стоять посреди улицы.

Вошли в дом, который содержала чудесная немецкая семья — преклонного возраста муж с женой и белокурая юная дочка. Иноземцев знал их, но лишь заочно, поскольку часто видел мельком, когда в аптеку хаживал.

Ульяна, войдя, тепло поприветствовала всех, скинув шубку в руки девушки, словно не впервые здесь бывала, спросила чаю и представила хозяевам Иноземцева:

— Будьте любезны, герр Петерманн, фрау Аннабель, это ваш знаменитый в Европе сородич, уважаемый профессор физики и изобретатель, барон Бюлов. Прибыл в Бармен для научной работы. Вы, верно, не раз его встречали у аптекаря.

Иван Несторович стиснул зубы, с укоризной взглянув сначала на Ульяну, следом на чету Петерманн, заставил себя улыбнуться, процедить немецкое приветствие. И поспешил наверх вслед за Герши. Ульяна была столь неисправима, что лгала на ходу даже в состоянии полного нездоровья. Едва по лестнице взбиралась, прижимая руку к груди, задыхалась, глазами хлопала, отгоняя головокружение, а все туда же.

Иноземцев вошел в апартаменты, что снимал адвокат: скромная комната с прихожей, кроватью и круглым столом. Но взглянул на себя в зеркало, обомлел, трясущейся рукой коснувшись волос, — они были сплошь седые…

— Не льстите мне, господин барон. Еще ни один человек не седел на моих глазах так скоро, умирали — да, но вот чтобы поседеть, — хохотнула Ульяна и принялась отряхивать голову врача от золы. — Но теперь вам придется пудрить волосы. Иноземцев мертв, зато мы воскресим моего дядюшку Аристарха Германовича, сделаем его профессором и изобретателем. Ой, сколько всего придумать можно…

— Довольно, Ульяна Владимировна, — огрызнулся доктор по-русски и резким движением указал на дверь из прихожей в комнату.

— Я всего лишь пытаюсь предвосхитить. Это чтобы желаемое непременно сбылось. Вот я сейчас сказала, что вы — барон. Глядишь, через год-другой бароном сделаетесь…

— Объясните мне, почему это месье Герши считает меня мертвым? Вы в очередной раз провернули свой трюк с подменой покойников?

— Ох, едва ли, — Ульяна, скосив кислую рожицу, двинулась в комнату и устало опустилась в кресло. — Ничего бы у нас не вышло, ежели господин барменский полицеймейстер не желал бы вашей смерти столь же сильно, сколь я желаю вас от нее уберечь.

— Что вы имеете в виду?

— Да, признаю, я хотела, чтобы все думали, что вы умерли. Но здесь, в глуши, людей меньше и покойников — соответственно тоже. Я сунула ваш фальшивый паспорт в карман первому попавшемуся. Наверное, это был рабочий с Арбайтерзиедлюнген.

— Мой фальшивый паспорт? — схватился Иноземцев за голову. И, поспешив достать настоящий, пробормотал: — А это, стало быть…

— А это ваш подлинный документ. Неужели вы думали, что я всерьез стану портить вашу жизнь своей фееричной и несколько примелькавшейся по полицейским участкам фамилией? Я заказала копию, а российский посол расписался в ней.

Иноземцев, держа в руках документ, открыл было рот для удивления, но опустил руки и сел на один из предложенных Герши стульев.

— Месье Иноземцев, я ничего не понимаю, что произошло? Почему вы все время говорите по-русски? — воскликнул тот, поочередно взирая то на девушку, то на врача.

Ульяна нехотя поднялась, тяжело вздохнула, будто перед чем-то очень важным, но неприятным, оправила складки платья и, протянув руку адвокату, промолвила:

— Рада знакомству — Элен Бюлов.

Тот непонимающе посмотрел на нее.

— Элен Бюлов?

— Она самая.

— Вы?

Ульяна сделала книксен.

— Не может быть! — адвокат чуть не присел. — Невероятно! Вы… мадемуазель Боникхаузен… вы? А как же… месье Эйфель… а господа Лессепсы?.. А Ромэн? Вы ведь его невеста. И одновременно являетесь женой месье Иноземцева? Как же такое может быть?

— Я ничья невеста и ничья жена. Я птица вольная. Господа Эйфель и Лессепсы обмануты. О! Кроме Ромэна, с ним мы сообщники. И подстроили все так, чтобы вы с месье Иноземцевым жили в разных гостиницах, не пересекались, а про доктора думали, что он пропал, после того как отправился проводить Ромэна. Кстати, как прошло опознание в русском консульстве? Труп был без особых опознавательных знаков, татуировок, шрамов, которые бы не подошли месье Иноземцеву? Иначе его опять засадят немецкие власти, и тогда тремя тысячами франков мы не обойдемся.

— Без… оп-познавательных… — машинально проронил адвокат и сел рядом с доктором, замерев с расширившимися от ужаса глазами.

— Как вы могли?! Черт бы вас побрал! — вскипел Иноземцев.

Он вскочил со стула и принялся метаться по комнате.

— Что именно? — веско осведомилась Ульяна, внезапным строгим тоном осадив пыл доктора. — Вы о паспорте и подписи посла или о собственной смерти? Если о собственной смерти, то сами виноваты — за три дня ни разу из комнаты не вышли! Конечно, хозяйка и та решила, что доктор помер. Люди на вас, как на чумного, глядят. Никто и никогда не поверит исследованиям человека, который столь пренебрежителен к другим. Вы испортили отношения с Нойманном, поссорились с Беккером, господин начальник полиции морщится, едва слышит ваше имя. Изобретя этот ничтожный луноверин, вы, верно, возомнили себя царем фармации! Неприятнейший человек, Иноземцев. Фу, чванливый и заносчивый!

Она перевела дух.

— Но теперь он мертв, — добавила более мягко, — а у вас есть шанс изменить свою жизнь. Прекратить прятаться, словно крот в подземелье, боящийся солнечного света, возобновить научную деятельность в иных областях и сделать множество других прекрасных открытий, которые чудесным образом исправили бы вашу оплошность. И если у вас имеется хоть малая, хоть ничтожная мысль опровергнуть свою смерть, то будьте готовы к тому, чтобы ответить перед законом за деяния вашей прекрасной супруги. Та ваша жизнь была фальшивой, как сам паспорт, а ныне в руках у вас совершенно подлинное, собственное будущее. И не важно совсем, какое имя оно будет носить. Вы вольны выбрать любое. И не одно. Решайтесь, Иван Несторович. Теперь вы понимаете, почему я так настаивала на побеге? Но вы бы все равно меня ослушались… До чего вы эгоист, довести супругу до самоубийства. Ай-я-яй, Иван Несторович. Пора бы поразмыслить над своим поведением.

На что Иван Несторович поднял полные отчаяния глаза, но возразить ничего не смог и обессиленно опустился обратно на стул. И вовсе не тот факт, что она его все-таки убила, заставил Иноземцева отчаянно страдать, вовсе не подмена паспорта и очередная ее безрассудная эскапада — к этому он уже успел как-никак привыкнуть. Но отсутствие проклятого росчерка посла в графе о супружестве… Невинная проделка в сравнении с трупом, отвезенным в русское консульство, и глотком мышьяка за пафосным монологом Джульетты. Иван Несторович уткнулся взглядом в пол. Полное опустошение охватило душу доктора, будто кто ее наизнанку вывернул, на клочки разорвал и по ветру развеял. И каждая частичка истерзанной души продолжала ныть фантомной болью.

Точно сквозь туман он глядел, как вдруг порывисто вскочил Герши, как по обыкновению своему замялся, покраснел, словно сказать что хотел, потом подошел к секретеру, вынул объемистый бювар и, раскрыв его, торжественно подал Ульяне.

— Что это? — спросила коварная авантюристка, засияв от подобострастной адвокатовой обходительности, точно медный таз.

— Я собирал о вас все, что мог найти… — запинаясь, начал Герши.

Иноземцев продолжал сверлить глазами пол, но диалог меж супругой своей и адвокатом воспринимал как удары плетью, не очень-то даже понимая, о чем идет речь. — Уже несколько месяцев. Мечтал увидеть вас хоть в одно короткое мгновение.

Ульяна стала вынимать из папки разные газетные вырезки, блокнотные листочки, исписанные карандашом.

— О, дорогой Емельян Михайлович, позвольте мне вас так величать. Какая прелесть, Емельян Михайлович, столько статей обо мне одной, — сияла детской радостью Ульяна. — Как забавно! А я считала, что совсем из тени не показываюсь. О, история моих алмазов прослеживается и в венских газетах, и в берлинских, и лондонский «Таймс» написал обо мне. Иван Несторович, посмотрите! И вы все это время, Герши, коллекционировали эти заметки? Вы — чудо!

Иван Несторович поднял голову и растянул губы в подобии улыбки. Будь в его руках пистолет, он порешил бы обоих, а потом и себя заодно. Но никто не заметил в его взгляде безумного блеска. Да и он, внутри пылая будто вулкан, снаружи оставался неподвижным и молчаливым.

— Вы были все это время рядом, а я даже мысли допустить не мог, что вы — это она, а она — это вы, — с упоением продолжал адвокат. — И, месье Иноземцев, вы знали это? Знали? И ничего мне никогда не рассказывали, сколько я вас о мадемуазель Бюлов ни расспрашивал. Но я чувствовал… что-то в мадемуазель Боникхаузен имеется такого яркого и энергичного, что невольно сравниваешь ее с Элен Бюлов. И кто бы мог подумать, что мои фантазии окажутся правдой. Но только доктор оказался таким скрягой, не хотел мне о вас ничего говорить.

— Но я не могу понять, какого же мнения вы о мадемуазель Бюлов? — спросила Ульяна с чарующей улыбкой, прервав поток обвинительных речей в сторону доктора. — Восхищение ли это или упрек?

— Восхищение, мадемуазель Бюлов, конечно, восхищение. Вы одна из гениальнейших личностей мирового преступного мира! Я полагаю, что гениальность эта столь велика, а осторожность и ловкость до того хорошо отлажены, что о вас так мало известно.

— Это да. Одно из моих главных правил — не выходить из тени. Благодарю!

— Поймать вас — стало мечтой всей моей жизни.

— О, я тронута, — Ульяна не сдержала веселого смеха и даже захлопала в ладоши. Но потом наигранно нахмурила брови и игриво пригрозила пальчиком. — Быть может, когда-нибудь я позволю вам это сделать, но только в качестве сделки. Ведь мы друзья. А я иду навстречу только своим друзьям.

Иноземцев поднялся и вышел, с силой хлопнув дверью.

Глава XII

Игра в наперстки

Герши было хотел остановить доктора, ринулся за ним, но Ульяна сделала предупреждающий знак:

— Пусть идет.

И бросилась к окну, открыла его, невзирая на мороз, чуть ли не свесилась через подоконник.

Тренькнул дверной колокольчик внизу: один из юрких прохожих успел быстро шмыгнуть в расположенную напротив аптеку. По пустынной улице со свистом пронесся ветряной вихрь, загудев в печных трубах. Иван Несторович вышел на крыльцо, закрыл за собой дверь, плотнее закутался, руки в карманы опустил и, не замечая ничего и никого вокруг, спустился с крыльца, поплелся вниз по улице Эмильштрассе. Темная его фигура, сгорбленная под гнетом тоски-печали, медленно удалялась в вечернем мареве.

— На наше счастье, он не в контору «Фабен» и не в полицейский участок пошел. Так бы свернул налево, — бормотала под нос Ульяна.

Она-то отлично видела, каким туманом застило взгляд доктора, как он поджимал губы и дергал бровями, хоть и виду не подала. Опять обиду затаил, а ну и ясно с чего: кому понравится мертвецом ходить по свету белому. Ничего, поправимо это, уж что-нибудь придумаем, как делу помочь.

— Да, и он позабыл свой паспорт! — воскликнул Герши, обнаружив на столе небрежно оставленный документ. — Нужно догнать и вернуть.

— Уж лучше вам его спрятать. Вспомнит — вернется сам, будет ради чего, — проронила девушка, словно самой себе, продолжая размышлять и глядеть в окно, надеясь увидеть, в какую сторону свернет Иноземцев, редингот которого еще чернел вдали, — направо от Эмильштрассе или налево.

И тут, слово ангел небесный, словно само провидение, из аптеки напротив вышел Ромэн собственной персоной, прятавшийся, как оказалось, от глаз доктора. Он осторожно спустился на мостовую, взглянул в сторону, куда только что удалился Иноземцев, отряхнул свой двубортный редингот, поправил шляпу и размашистой походкой зашагал в гостиницу Петерманн.

— Я повидать месье адвоката… — пытался он объяснить как раз вышедшему на крыльцо хозяину едва ли не на пальцах, ибо совершенно не говорил по-немецки. — Месье Герши… Понимаете? Герши, невысокий такой господин, щеки — во такие. У вас остановился.

Но хозяин стал сыпать немецкими фразами в ответ, и юноша совсем уже отчаялся. Пришлось адвокату спуститься.

— Беги за Иноземцевым! — выпалила Ульяна, едва Лессепс переступил порог номера. — Иначе бед натворит. Беги, Ромэн…

— Погоди, Элен, что произошло? — развел руками тот. — Я с утра сижу на улице Фишерталь, а вас все нет и нет! Полицейские являлись, допрашивали всех.

— И что же?

— Все как один — хозяйка и постояльцы — отвечали, что не видели доктора с Рождества.

— Прекрасно, значит, пока не обнаружили подмену и пока он сам себя не обнаружил, у нас есть немного времени все исправить.

— Что исправить? Почему он до сих пор здесь?

— Потому что выкурить его отсюда чрезвычайно… непросто.

— Он знает о том, что он теперь покойник?

— Знает, Ромэн… И быть живым мертвецом ему явно не по вкусу. Поэтому надобно по-прежнему не упускать его из виду. Отправляйся за ним, стань его тенью. Буду ждать телеграммы на имя Герши. И обязательно с пометкой «срочная».

Ромэн взглянул на адвоката, который мало понимал в случившемся только что диалоге, но воспротивиться чему-либо был все же не в силах. Он до сих пор находился в смешанных чувствах от неожиданного знакомства с Элен Бюлов и еще не решил, что с этим станет делать.

— Месье адвокат любезно предложил свою помощь, — поспешила ответить девушка на немой вопрос Лессепса. — Мы найдем журналиста и заставим всех поверить, что герр доктор был прав.

— Как это?

— Я признаюсь во всем и Нойманна заставлю признаться. Потом, потом все подробности. Отправляйся уже. Можешь начинать искать подходящее издательство. Жду новостей.

И вытолкала Ромэна за дверь. А потом обернулась к месье Герши, взяла его за руку и послала одну из самых обольстительнейших улыбок из всего своего актерского арсенала.

— Вы же не станете возражать, месье? — с чарующим жаром прошептала Ульяна. — Мы должны спасти бедного доктора. Я клянусь, что все исправлю. Элен Бюлов возьмет вину на себя и исчезнет. После вы сможете ловить ее сколько захотите. Но не мешайте ей прежде совершить один благородный поступок.

Адвокат слушал с расширившимися от изумления глазами, никак не мог прийти в себя. Лишь открывал и закрывал рот и хлопал ресницами.

Ульяна глядела на него с немым ожиданием и мольбой. А мысли стремительным потоком проносились в ее всегда готовой к любым обстоятельствам голове.

Когда адвокат наконец очнется от наваждения, придет немного в себя, то поймет, что восхищение преступницей улетучилось, как эфир, и непременно пожелает сделать две вещи — разузнать у нее обо всех ее беззаконных фокусах, с мельчайшими подробностями, в деталях и тонкостях, удовлетворить человеческое любопытство, а следом уничтожить, чтобы заработать себе громкую славу.

Де, я, Эмиль Герши, я изловил самую опаснейшую преступницу, самую непревзойденную ловкачку, которая сделала то-то и то-то, украла это и сбежала отсюда. А ежели пока он этого не решил, то Ульяна завсегда рада помочь, ведь только слабостями играя да нежными словами и лаской можно сделать из кого угодно послушную марионетку, ведя на волоске, точно того слона, что из индийской пословицы.

«Сейчас он спросит, — думала Ульяна, — каким образом я попала в круг Лессепсов и сделалась племянницей месье Эйфеля, ну же, раз, два, три…»

— Как же вам удалось обмануть Лессепсов? — проронил наконец адвокат. — А главное, для чего? Вы обокрали их?

Ульяна внутренне улыбнулась, торжествуя и аплодируя своей сметливости. Но лицо ее не озарила радуга ликования, оно стало еще более печальным и усталым. Девушка опустила глаза и, стыдливо глядючи в пол, промолвила:

— Тогда Ромэн обокрал бы самого себя, а это довольно странный мотив.

— Он доверился вам? Зачем?

— Вы хотите знать только это?.. — с еще большей грустью проронила она. — Фокусник не раскрывает своих секретов, но вам я поведаю любую историю, какую пожелаете. Быть может, в это трудно поверить, но самые последние преступники, такие, какой являюсь и я, тоже умеют испытывать благодарность. Ваше трепетное участие в суде, ваше искреннее желание спасти меня заставили воспылать к вам теплым дружеским чувством, и это истинная правда, клянусь. Хотя я и не чаяла, что мое сердце способно на какие-либо проявления оных. В порыве отчаяния, когда месье Иноземцев бежал в Петербург, вы были первым, у кого я просила помощи. Я не всегда была такой. И суровая жизнь едва ли на самом конце вселенной, в неволе, под гнетом опекуна, навязанным мне судьбой, и который был совершенно чужим мне человеком, — говорила Ульяна, а слезы текли по ее перепачканным в золе щекам.

Сделав драматическую паузу, она стала оттирать лицо, сказав про себя: «Прости бога ради, дядюшка, которая эта история о тебе, я уж сбилась со счету».

Адвокат менялся в лице на глазах, удивление мгновенно переросло в сочувствие, а то, в свою очередь, вернуло прежнее восхищение.

И девушка продолжила:

— Дядюшка был страшным человеком, но обучил меня всему, чем я теперь зарабатываю себе на кусок хлеба. Фокусы, умение лазать по крышам… Верно, в его планы входило водить меня по рынку, словно ручную обезьянку, и тешить честной народ разными трюками. Но ныне он в аду, черти забрали его, старость взяла свое.

— Вы жили в России?

— Да, — с надрывом подтвердила Ульяна. — Меня зовут — Ульяна Владимировна Бюлов. Это мое настоящее имя. Я из России.

— Вот почему, — просиял Герши, совсем как дитя, которому показали секрет ребуса, над коим он долго бился, — вы так хорошо говорите по-русски. Я должен был догадаться. А месье Делин? Я узнал, что он бывший полицейский. Какую роль он играл в ваших приключениях?

— Прошу вас, на сегодня довольно. Я обещаю поведать о своей жизни… но не сейчас и не все сразу. Ведь бесконечно тяжело вспоминать все, на что меня толкала безжалостная судьба. Я действовала лишь, чтобы спастись… Как и сейчас… Месье Иноземцев попал в беду, ему нужна помощь, но он, как и все мужчины, слишком заносчив и горд, чтобы принять ее от женщины, тем более от такой, как я… Вы видели? Вы видели, как он поступил со мной? Он бежал, словно трус, будто из-за боязни, что я испорчу ему дело, его репутацию, как едва не испортила имени. — Ульяна закрыла глаза и опустилась в кресло. — Мне сложно даже стоять, и говорю я через силу… Страшно произнести вслух, но лишь несколько часов назад я вернулась с того света. Я едва не погибла, чтобы спасти его! Ах, как он жесток!

— С того света? — удивился адвокат.

— Мне пришлось принять яд, чтобы остановить доктора и не дать ему совершить глупость.

— Принять яд? — ужаснулся Герши.

— Да, — вздохнула девушка. — Вы считаете меня сумасшедшей? Я кажусь вам странной?

— О нет, нет, — адвокат протянул ей руки. — Я вижу вас почти святой. И это подтверждают газетные статьи.

— Правда? — Ульяна всхлипнула, украдкой взглянув на настенные часы.

— О да! И в мыслях моих не было вас осуждать. Поверьте, я питаю к вам одно лишь безграничное восхищение.

«Ну вот», — вздохнула Ульяна и, облегченно прикрыв веки, откинулась затылком на спинку кресла. Восхищение адвоката не улетело воздушным шариком в окно, оно поймано и за ниточку привязано к запястью незадачливого простачка.

Но тут ее сердце всколыхнулось от сомнения, от яркого, пугающего сомнения, впервые ею испытанного.

«Так быстро? А что, если он тоже, как и я, играет роль? А что, если он не такой и простачок, как кажется? Не может же быть человек эдаким абсолютным идиотом, чтобы пропустить мимо ушей, как полицмейстер дважды меня «фрау Иноземцевой» назвал, и не спросить, отчего это; чтобы он, владея юридической грамотностью, ни разу не предположил, что в деле о похищении Ромэна не все так чисто: провести в обществе немки, которой являлась мадемуазель Боникхаузен, столько времени прожившей всю жизнь во Франции, и не задаться вопросом, отчего она так ладно стрекочет по-русски. Он знал о Зои Габриелли, хотя его лица я не видела среди гостей. А здесь, будучи в Бармене, он послушно переехал в другую гостиницу. Ему и в голову не пришло хоть раз пройтись по улице Фишерталь, ведь первое, что должен был сделать потерявшийся в незнакомой местности человек — Иноземцев, — это вернуться туда, откуда пришел. А я и не придавала большого значения этой хитрой двойной игре, что затеял адвокат, чтобы обойти всех и присвоить победу надо мной себе одному.

Или же его прислали Лессепсы следить за нами, но Ромэн мешал все это время. Ныне хорошо бы быть начеку с этим субчиком, глаз не спускать. Придется вернуться сюда. И если он притворяется, так задавить его амплуа невинной святой, что он, сам того не замечая, бросит свою затею поймать Элен Бюлов и будет ей пособлять».

— Нужно решить, как вернуть доктору его доброе имя. Пусть он ушел, но я все же буду отчаянно биться, чтобы с ним не произошло ничего дурного. Буду его ангелом-хранителем, незримым ангелом… — проговорила Ульяна после нескольких минут раздумий. — Но есть только один способ помочь его делу — придать огласке правду, которой он так страстно добивается.

— Как же мы это сделаем, если даже самому месье Иноземцеву, с его дневником, свидетельствующим дату изобретения вещества, и с его многолетними исследованиями, ничего не удалось доказать?

— С помощью вездесущей прессы. Я возобновлю отношения с герром Нойманном и тайно проведу журналиста в его лабораторию. Тот незаметно спрячется и будет слушать, а я постараюсь выложить все, как есть, в совершенно естественной беседе с фабенским химиком. При мне, тет-а-тет, он не станет кривить душой. Завтра же в газетах появится статья о том, как, связавшись с авантюристкой, герр Нойманн приобрел патент на мною украденное у месье Иноземцева лекарство.

— Вы знакомы с герром Нойманном?

— Да, увы.

— И вы сами продали ему патент?

— Почти… Ох, ладно, чего жалеть да выгораживать себя саму? Да, так и было, и нет мне прощения. Но все ошибаются. И я прекрасно понимаю, что поступила скверно. Потому мне не дает покоя, что доктор так страдает по вине моих вздорных поступков.

— О, не вините себя! Ныне вы жертвуете собой…

— Да, — воскликнула Ульяна, порывисто подавшись вперед и сжав оба кулака. — Я сделаю больше, чем могу. Я выведу на чистую воду и управляющего Беккера. Вы поможете мне, месье Герши? Одной мне не справиться… Тем более сейчас, когда все силы поглотил проклятый мышьяк.

Тут в дверь постучались, и юная дочка Петерманнов позвала адвоката и его гостью к завтраку. Ульяна едва подавила возглас облегчения, уже не зная, как отделаться от пытливого клерка.

Основательно подкрепившись, она заявила, что измождена, хочет спать, и прямиком отправилась на улицу Фишерталь.

Но Ульяна и не подумала ложиться в постель, а завернула в комнату Иноземцева. Ей действительно было нехорошо после мышьяка, но не до такой степени, как она позволила думать Герши, да и, выпив чая у фрау Петерманн, она несколько взбодрилась.

Ныне нужно было действовать безотлагательно. Перво-наперво Ульяна поспешила достать саквояж Иноземцева, пока доктор не явился вдруг, — в нем минимум одежды, все остальное — склянки, инструменты, книги и тетради. Порывшись, извлекла ту, на которой красовалась надпись: «Бактерии, плесень, бациллы». Помня в общих чертах, что это за бациллы и что за плесень, слыша от дорогого муженька разные многоярусные латинские термины да на глазок представляя, как проходит работа над ними, Ульяна решила остановить свой выбор на сем трактате доктора.

Собрав свою одежду, прихватив тетрадь, она незамеченной проскочила мимо слуг и хозяйки и двинулась в Эльберфельд. В клозете вокзала, облачившись в старомодное бархатное платье, которое прежде никто не видел на ней здесь, чрезвычайно строгое и не раз ею надеванное в Париже у господина Эйфеля в конторе, основательно тушью перепачканное и истертое от конторки на локтях, нахлобучила шиньон каштановых волос, лицо густо намазала темным составом орехового цвета, щеки набила орешками, так, чтобы изменить не только черты лица, но и голос, придав ему шепелявость, а в довершение ко всему на кончик носа нацепила смешные круглые очки. Следом порывшись в небольшой, сложенной гармошкой сумочке, в которой имелось множество всяческих бумаг, вынула документ на имя Лорен Ману, использованный билет Трансъевропейского экспресса, присела на корточки и аккуратнейшим образом изменила дату на нем, будто прибыла сегодня, только что. Потом вышла обратно, взяла сани и велела везти в Левенкузен, где «Фабен» недавно построил новый завод.

Ученая-физик — а ныне, в век эмансипации и просветительства, женщины все чаще брали себе мужские профессии — Лорен Ману прибыла в немецкий промышленный городок, чтобы свести знакомство с лучшими фармацевтами Европы и предложить им сотрудничество.

Обошла всех ученых-химиков и инженеров. Покорила одних умом и ученостью, других поразила странной внешностью, не лишенной обаяния и обезоруживающей эксцентрики. А вскоре добралась до самого герра Беккера. Управляющему ее представил знаменитый своими диссертациями по химии герр Дюйсберг, тот, что правая рука Беккера — основателя «Фабен». Посетив улицу Хекингхаузен, барменскую контору фирмы, фрау Ману незаметно оставила тетрадь Иноземцева и после душевной беседы и чудесного ужина с коммерсантом села в сани и вернулась обратно в Эльберфельд, где сняла маску Лорен Ману и приняла прежнее обличье.

Все заняло ровно один день. Поздно ночью, а точнее уже к рассвету, Ульяна осторожно прокралась к гостинице Петерманн, обошла ее кругом, убедившись, что полиции поблизости нет, и стала швырять мелкий гравий в окна адвоката. Герши, едва увидев внизу мадемуазель Элен, тотчас оделся и спустился.

— Идемте на телеграфную станцию. Ромэн обещал оповестить, если найдет доктора, — потянула девушка адвоката за рукав.

Тот и не помыслил возразить или как-то возмутиться растревоженным сном. Охотно последовал за девушкой.

И вправду на его имя была получена телеграмма:

Дюссельдорф 12 января 1890 год

Месье Эмилю Герши

остановился в отеле брайденбахер хоф тчк

— Где? — едва ли не вскричала Ульяна. — В Брайденбахер Хоф? Ромэн опять напутал… В этом отеле останавливаются только короли и министры.

— Как же так! И без документов? — удивленно добавил Герши.

— Весьма странно. — Ульяна нервно крутила в руках тонкий, как пергамент, телеграфный бланк, точно в надежде, что где-нибудь на обратной стороне листка спрятался ответ на ее недоумение. — Весьма. Быть может, соврал, что документы украдены. Но ведь он ушел, будто бродяга, в перепачканном сажей рединготе, без багажа. Так он привлечет больше внимания… Да еще и в Брайденбахер!

И добавила по-русски, не сдержавшись:

— Дурень, вот дурень!

— Как же быть? — развел руками адвокат.

Ульяна напряженно размышляла, кусая губы.

— Пишите ему.

— Кому?

— Ромэну, черт его возьми. Пусть уточнит адрес.

* * *

Следующим днем Ульяна стала готовиться к охоте на Нойманна. Предстояло вернуть хорошее расположение ученого-фармацевта. И это после скандала, что учинил Иноземцев, оказалось делом непростым. Феликс был обижен, ревновал. И только узнав о смерти доктора, смягчился и принял свою экс-компаньонку.

Ульяна рыдала на его плече, жарко повествуя о том, каким тираном был ее русский супруг, что женился на ней шантажом, мучил презрением и бессовестно крал идеи, над которыми она работала украдкой, сколько позволял статус русской женщины.

Три вечера они провели, гуляя по живописным местам в окрестностях города и беседуя. Как и Герши, девушка легко увлекла молодого немца байками о своих похождениях, приправливая их слезным раскаянием и заверениями, что иначе было поступить нельзя.

На четвертый день пришла наконец телеграмма от Ромэна:

Дюссельдорф 16 января 1890 год

Месье Эмилю Герши

отель брайденбахер хоф зпт номер сто тридцать пять тчк

В недоумении, возросшем еще больше, Ульяна перечитала послание дважды. Огромный, богатый отель в четыре этажа, отделанный золотом, лепниной, зеркалами, паркетные полы и восточные ковры высокого ворса, надежная охрана, огромное количество лакеев, швейцаров, кельнеров и прочей челяди.

Никак сия роскошь не вязалась с унылым образом Иноземцева в грязном рединготе. Он ограбил кого? Нет ничего нелепее. Адвокат, испытывающий столь же смятенные чувства, что и Ульяна, осторожно осведомился:

— Быть может, стоит спросить месье Лессепса, как доктору удалось попасть туда?

— А лучше самой съездить в Дюссельдорф и убедиться, что Ромэн не шутит. Этот мальчишка порой пытается меня разыграть. Мелкий плут.

И отправили телеграмму: «как он попал туда знак вопроса».

На что вечером же пришел ответ: «встретил знакомого тчк имени не знаю зпт немец тчк».

Пришлось ехать в Дюссельдорф. На этот раз Ульяна переоделась в лесу. Мужской дорожный костюм, состоящий из потертой куртки-норфолк, клетчатых бридж, высоких сапог; рыжая краска на волосах, веснушки, те же круглые очки, что красовались на носу мадам Ману, на голове колониальный пробковый шлем песчаного цвета, в которых любили щеголять все путешественники, — пусть не по погоде, зато эффектно. В широкий карман куртки она положила паспорт на имя бельгийца Анри Буаселье и велодог на случай встречи с хищником. И отправилась в город пешком. Нужно было выглядеть как человек, прошедший немалый путь, — пыль, грязь, усталые глаза, — всего этого не добиться гримом. До Дюссельдорфа всего ничего — десять лье, да в дороге есть возможность спокойно порассуждать.

С рассветом тронулась в путь, до наступления темноты уже сидела в чудесном кафетерии на Аллеештрассе, попивала крепкий, бодрящий кофе и любовалась чудесной белой крысой, которую приобрела на птичьем рынке на Кенигсаллее. Когда совсем стемнело, подхватила в одну руку саквояж, в другую клетку со зверьком и смело зашагала вдоль рельсов городского трамвая к означенному отелю.

В вестибюле у стойки она принялась бойко сыпать французскими словами о трудном, но чудесном пешем путешествии вдоль Рейна, которое месье Буаселье предпринял, заключив пари с членами Парижского географического общества, сунула портье один франк и спросила номер на ночь, ибо сколь ни чудесен Дюссельдорф, нужно было спешить дальше — успеть ведь полагалось за восемь дней.

Услышав о Парижском географическом обществе, в котором состояли люди только приличные, портье тотчас нашел скромную, но свободную комнату. И франк был здесь совершенно ни при чем, конечно же.

— Мы с Мартой весьма вам признательны, — весело тараторил бельгийский путешественник, указав на клетку. — Знакомьтесь, это Марта! Моя подруга. Мы всегда путешествуем вместе. Она любит путешествовать, да. Такая удача! Я вам бесконечно признателен. Такой отель! Не посетить его, не насладиться его чудесным обслуживанием в течение хотя бы одной ночи — я бы не простил себе до конца дней своих. «Брайденбахер Хоф» — лучший среди отелей, уверяю вас, я в этом кое-что смыслю. Марта тоже довольна весьма. Гляньте, как чудесно она шевелит усами! Эй, Марта, пошевели усиками, ну же, милая…

Он хохотал, весело размахивая руками. Тут одно неловкое движение, и клетка с крысой полетела за стойку, зверек выскочил вон через предварительно отворенную дверцу и метнулся куда-то в угол. С победоносным воплем, который, однако, не перекрыл возмущенно-перепуганных криков портье, месье Буаселье перелетел через столешницу и принялся ловить своего питомца, успев, воспользовавшись сутолокой, прихватить и дубликат ключа от 135-го номера.

Теперь осталось дождаться ночи и поглядеть, кто обретался в этом номере.

И каково же было удивление Ульяны, когда, пробравшись на второй этаж, бесшумно прокравшись по мягким коврам, она отворила пресловутую дверь, о которой думала уже вторые сутки. А за нею, смешно посапывая, спал Иван Несторович Иноземцев. Ромэн не соврал.

Ульяна тихо пересекла гостиную со столом, мягкой оттоманкой и креслами, вошла в спальню и склонилась над ним, не сдержав облегченного вздоха. Конечно же, неправильно поступил доктор, воспользовавшись каким-то знакомством и выбрав место, чтобы спрятаться, столь публичное. Но ведь он еще жив, свободен, и, что самое удивительное, его сон был спокоен — явление столь редкое, как гроза в январе и снег в июле.

До рассвета оставалось шесть часов, необходимо было обследовать отель и найти способ отступления, на случай если доктора придут арестовывать. Вышла в коридор, спустилась в вестибюль — там дремал портье, рядом небось еще кто из слуг обретался, вооруженная охрана. Отель люкс-класса, и постояльцы здесь сплошь из важных особ. Хотела в залу для завтрака сходить, в танцевальную залу, банкетную, но натолкнулась на коридорного, тот стал допытываться со всей лакейской учтивостью, что, мол, гостю надобно, али заблудился? Ульяна помотала головой и повернула обратно.

Нехорошо было привлекать нежелательное внимание, и без того ее крыса наделала немало шумихи. Вот что ей стоило открыть номер отмычкой? Что за неуемная страсть к балаганщине? Ульяна начинала сердиться сама на себя не на шутку.

Вернувшись в номер Иноземцева, решила, что подпилить перекрытия у окон в гостиной — будет наиболее простым способом быстро исчезнуть. Провалился на этаж ниже, выбил стекло — и поминай, как звали. Пока осознают, что произошло, ты будешь уже далеко.

Следила она как-то по газетным выпускам об одном ловком домушнике, который грабил богатые особняки в Атлантик-Сити, в Америке. Завсегда из дома убегал таким вот способом. Приходил то в форме установщика сигнализации, то каким еще мастером прикидывался. В первый день делал вид, что провода тянет или что еще починяет, а сам подпиливал перекрытия меж первым этажом и подвалом. На следующий день — грабил и, ежели его заставали хозяева, феерично проваливался под пол и уходил через черный ход. И прозвали его за это «Аидом», владыкой подземелий. Очень ловкий был, Ульяна всегда с восхищением читала о нем.

Потирая от удовольствия руки, девушка быстро сходила в свой номер, взяла напильник со спрятанным в чреве клинком, его она всегда с собой в саквояже носила, вернулась, дверь на ключ затворила и еще раз проверила, крепок ли сон доктора. Тут ее взгляд упал на прикроватный столик, на котором стояли графин с недопитой водой и флакон с бромкамфорой. Ульяна ахнула — как же так, не луноверин, так снотворное. Присела рядом, стала гладить волосы доктора.

— Бедный мой Ванечка, совсем измучился, намаялся. Ты спи, я сама все устрою.

И принялась за перекрытия. Те были деревянными: балки пядь на пядь, ну может, больше — с кувырком, досками обшитые, меж ними смешанные с глиной опилки, уже довольно ветхая конструкция, ведь отель еще во времена Бонапарта построен. Ульяна, аккуратно приподняв ковер, вскрыла с помощью ножа доски паркета и принялась за верхний ярус дощатой обшивки — кропотливо, не спеша, с сильным нажимом, чтобы сухие доски издавали как можно меньше звука.

Вжик-вжик, минуту-две не двигается, потом опять вжик-вжик, остановится. Ночь, тишина. Если действовать в полную силу, в радиусе нескольких номеров будет слышна ее работа.

Ульяна приготовилась терпеливо пилить несколько часов кряду с попеременным отдыхом. Хуже всего было бы соседям из номера этажом ниже, но, к великому счастью девушки, внизу располагался небольшой коридорный выступ с горшком фикуса на подоконнике.

А ежели Иноземцев проснется, ведь только рад будет увидеть ее, да и то, как она старается с бесконечной преданностью и трепетом чувств уберечь его от возможного преследования. Осталось лишь с Нойманном разобраться, а потом она смело может сюда под своим обычным видом вернуться.

Доктор спал как убитый. Порой Ульяна вскакивала, шла в спальню, склонялась — дышит ли? Дышал, сопел, но до того крепкий сон у него был, что даже ни разу с боку на бок не перевернулся. Присев на край постели, в очередной раз устроив передышку, стала эту бромкамфару разглядывать, откупорила флакон, высыпала на ладонь пилюльки. Как бы не перестарался он с их приемом. Вздохнула, две штучки в кармане спрятала, решив Нойманну показать, чтобы он ее успокоил, не опасные ли таблетки пьет Иван Несторович.

Пыхтела и кряхтела девушка едва ли не до самого рассвета. Наконец, вырезав квадратное отверстие, чтобы беспрепятственно просунуть руку и распилить нижний ярус, она сотворила два надпила и поперек волокон балки. Вернула паркетные доски на место, расправила ковер и с замиранием сердца попробовала носком наступить, потом стопой — чувствовалось, что пол под ногою чуть прогибается, значит, ежели топнуть посильнее или подпрыгнуть, можно основательно провалиться, главное — костей не переломать.

Прыгать с высоты Ульяна умела с детства. Тут особый секрет надобно знать: просто на секунду вообразить, что ты птица, расправить крылья и ух — вниз, а едва земли коснешься, тотчас калачиком свернулся и покатился, будто колобок. А там хвать горшок фикуса и в окно его, а следом и сама. Во двор скакнуть да через забор перепрыгнуть — дело двух минут.

Ранним утром, еще до завтрака, чтобы случаем не натолкнуться на доктора в этаком наряде — узнает ведь свою Ульянушку, а при людях объяснять, что да почему, несподручно, — собралась в обратный путь. У стойки в вестибюле она натолкнулась на недовольную даму, которая жаловалась портье, что не могла уснуть, так как всю ночь под полом скреблись мыши.

Ульяна побелела от страха, но тотчас нашлась.

— О почтенная фрау, — воскликнула она, неуклюже подбегая к ней и размахивая клеткой с крысой, — это моя вина, моя, приношу тысячи извинений. Вечера вечером Марта, встревоженная падением за стойку, была сама не своя. Да, ее мордочка подергивалась от нервных конвульсий, поглядите, она до сих пор дрожит. Марта сбежала, проклятая, забилась где-то в угол в коридоре. Насилу я ее сыскал лишь к рассвету — на лестнице сидела. Один из коридорных подтвердит мои слова, он сам мне помогал сыскать питомца! Простите меня ради всех святых. Быть может, я как-то смогу загладить свою вину? Не желаете погладить это пушистое чудо? Марта любит ласку! Какая у нее чудесная шерстка, это оттого, что я ежедневно кормлю ее беконом, да, она любит бекон. Такая у меня Марта, да. Хотите погладить?

Но дама отдала бы сейчас все на свете и еще несколько таких же неспокойных бессонных ночей в придачу, чтобы странный рыжеволосый натуралист в пробковом шлеме перестал совать ей под нос это отвратительное чудовище. Она наскоро пробормотала слова прощения и убежала.

Анри Буаселье пожал плечами, изобразил глуповатую улыбку. Потом расплатился за номер и вновь рассыпался в словах благодарности и извинениях, ухватив руку портье и энергично ее тряся, в завершение горячего прощания похлопал по плечу и незаметно сунул в нагрудный карман его форменного пиджака дубликат от 135-го номера.

До окрестностей Бармена Ульяна добиралась уже на почтовых санях. В дороге, не замечая тряски и покачивания, чудно и со спокойным сердцем отоспалась, запас сил восстановила после этакой операции. И посложней дельца проворачивали, бывало! В лесу извозчика отпустила, мол, дальше чудесной тропинкой дойду, воздухом подышу. Переоделась в зарослях ежевики, снегом припорошенных, крысу отпустила на волю, а клетку утопила в реке и бегом направилась к Герши.

Адвоката одного опасно было оставлять, еще чего вздумается тому полицейских на нее натравить. Каждый раз, возвращаясь, приходилось к гостинице Петерманн и так и эдак подкрадываться, издалека в бинокль высматривать, не толпятся ли шустрые темно-зеленые ищейки в касках со звездой. Но и на этот раз напрасно тревожилась Элен Бюлов: с искренним волнением ждал адвокат приезда девушки, сидя на ступеньках крыльца гостиницы.

— Ну что же? Нашли вы месье Иноземцева?

Та улыбнулась, кивнула, игриво подмигнув, рада была несказанно, что в отель удалось попасть, да еще и пол незаметно подпилить. Но Герши об этом не рассказала. Сей секрет будет только ей одной да Ивану Несторовичу принадлежать. И то, господь распорядится, и не понадобится тайный ход из отеля «Брайденбахер Хоф». Так уедут — без хвоста и шумихи. А может, и вовсе через парадное крыльцо под фотографические вспышки газетчиков, победителями. Ну это если удастся статью хорошую состряпать.

И довольная, подхватила под руку Герши, оба отправились на телеграфную станцию.

— Все, — сказала Ульяна, — будет лямку тянуть: пусть Ромэн ищет журналиста.

«понял тчк», — ответил тот.

Глава XIII

Страх и ненависть Элен Бюлов

Но оказалось, что найти газетчика в Дюссельдорфе несколько затруднительно. Никто, по всем вероятиям, не хотел связываться с набирающей обороты корпорацией «Фабен».

Уважаемые издательства совершенно не разделяли мнение доктора Иноземцева об открытом грабеже и тонкой манипуляции незадачливыми покупателями, на коих, по его словам, зиждилась вся фармацевтическая индустрия. Ныне изготовление лекарств плавно перетекло в прерогативу владельцев лакокрасочных заводов, которые обзавелись подтверждающей правомерность их действий бумажкой, разумеется, купленной в патентном ведомстве.

Доктора Иноземцева посчитали одним из множества противников прогресса, консервативным брюзгой и ворчливым педантом, каких в ту пору водилось немало.

Кроме того, германская пресса уже давно пребывала под игом цензуры: бесконечная вереница законов о праве слова была ознаменована рядом запрещенных издательств, которые закрывали, едва те успевали напечатать пару выпусков. В сравнении с Парижем, где каждый второй был журналистом, а каждый первый — осведомителем, где любой слух или случайно оброненное слово тотчас вырастало в статью или карикатуру, Германия была молчаливым понурым псом, который не то что не тявкнет на грабителя, но и головы на него не поднимет.

Канцлер требовал, чтобы статья, прежде чем была издана, получала разрешение на печать в полицейском участке, а также сведения обо всех, кто к сей статье приложил усилия. Понятно, почему Ромэн обошел весь Дюссельдорф, а следом Кельн, Гамбург и не смог сыскать храбреца, который бы взял на себя смелость напечатать статью об участии русской авантюристки в выпуске лекарств немецкой фирмы.

Ежедневно Ульяна получала одну и ту же телеграмму от юноши с одним-единственным словом: «увы тчк», но из разных городов. Целую неделю она изнывала, негодуя на нерасторопного мальчишку, целую неделю провела в обществе ненавистного герра Нойманна в надежде, что наконец сможет обличить его во лжи и вернуться к своему доктору.

Восьмая телеграмма пришла из Берлина: «нашел тчк принимайте зпт дал адрес Герши тчк об инкогнито предупредил тчк».

Журналистом оказался знакомец герра Фридриха Энгельса — писателя и революционера, бывшего родом по воле случая из Бармена. Оба когда-то входили в редакционный комитет газеты «Нойе Райнише цайтунг». Журналист был очень впечатлен рассказом доктора Иноземцева о том, какую нечистую игру затеял «Фабен». И решил, что непременно должен вмешаться в эту историю с «ядом от кашля» (так он собирался назвать свою статью), чтобы не дай господь родной город его близкого друга и соратника не был очернен дурной славой и проделками лжецов-капиталистов.

— Ныне я работаю в «Норддойче альгемайне цайтунг». Это газета канцлера, и все статьи у нас тщательно проверяются. Но у меня есть способ обойти цензуру, — говорил седоволосый подтянутый старичок в сером костюме для спорта и верховой езды, с карманным фотоаппаратом «Кодак» на толстом кожаном ремне через плечо. Аппарат трудно было назвать карманным — большой деревянный ящик, обтянутый кожей, с ключом для перемотки кадров и круглым отверстием — объективом. Ульяна видела такие на выставке в Париже. И со вздохом заметила: проявить фотографические снимки было чрезвычайно сложно: отснятую пленку необходимо отправлять производителям этих камер и ждать черт знает как долго.

— Вовсе нет, я сам проявляю снимки в собственной мини-лаборатории. Я показывал ее герру Иноземцеву, он остался очень доволен, — безапелляционно отрезал немец.

Имени он своего не назвал, сказал, что когда-то подписывал свои статьи псевдонимом «Лупус Второй», первым Лупусом был Вильгельм Вульф — мастер сенсаций «Новой Рейнской».

Услышав имя Иноземцева из уст энергичного старичка, Ульяна даже не изменилась в лице, продолжая внимать торопливым его речам, надеясь, что в ходе беседы откроется, каким образом так случилось, что здесь замешан сам доктор. Зато адвокат не стерпел, и едва господин Лупус замолчал, тотчас по простоте своей душевной осведомился на ломаном немецком:

— Доктор Иноземцев говорил с вами?

Оба — и Ульяна и журналист — одновременно не без удивления взглянули на адвоката.

«Этот пройдоха Герши понимает все же по-немецки, — подумала девушка, — хотя по прибытии в Бармен не ведал, как будет “здравствуйте” и “спасибо”». — Но ничего не сказала вслух, сделав вид, что нет причин для изумления — ну молодец, выучил германское наречие. Браво! Во взгляде же господина Лупуса промелькнуло недоумение иного рода. И он ответил:

— Разумеется, господин Иноземцев. А кто ж еще? Мы встречались с ним в Берлине, потом он вернулся в Дюссельдорф. Я отправил ему телеграмму, осведомив о своем согласии написать статью. Он телеграфировал адрес, куда я и явился. И предупредил, что меня встретит Элен Бюлов.

Тут до Ульяны дошло: этот бестия, этот плут Ромэн перехватил телеграмму Иноземцева и сам направил журналиста сюда. Ай да прохвост, ай да молодец!

Но выходило, что и доктор искал журналиста. Для той же цели или какой иной — было уже не важно, ведь Ромэн ловко обошел его, вручив господина Лупуса прямо в руки Ульяны. А она уж знает, как распорядиться услугами газетчика с фотоаппаратом. Тонко, ненавязчиво она попросила поведать, что говорил ему доктор. Оказалось, ничего нового — де, рецептом краденым пользуются, по которому выпускать небезвредное средство собираются, а его — Иноземцева — исследованиями, такие-разэтакие, пренебрегают. Ну и прекрасно, ну и чудесно — журналисту будет, о чем написать.

Вдруг опять адвокат встрял, нарушив радостный ход мыслей девушки:

— Ведь это противозаконно — вторгаться в частные владения, не имея на это никаких полномочий.

Господин Лупус тотчас нашелся с ответом:

— Да, противозаконно, и, возможно, я понесу наказание. Но доктор Иноземцев обратился ко мне за помощью, разве я мог отказать, когда его направил ко мне сам герр Энгельс. Доктор был столь любезен, что занялся здоровьем его матушки, из-за недуга коей пришлось покинуть Лондон и переехать на время в Бармен.

«А вот и знакомый-немец, что помог заселиться в «Брайденбахер Хоф», — мысленно улыбнулась Ульяна. — Герр Энгельс, значит. Все сходится. Но только откуда Иноземцев знает этого престарелого революционера? На Всемирной выставке, поди, знакомство свел.

Продолжая сиять, она добавила:

— Против «Фабен» будет достаточно компромата. Добейтесь после обыска и у господина управляющего, у него на столе вы найдете тетрадь доктора, — многозначительно намекнула Ульяна на плоды работы Лорен Ману.

Но газетчик высокопарно отмахнулся.

— Это будет излишним, полагаю. Фотографические снимки из лаборатории — уже довольно внушительный аргумент. — И похлопал по карманному «Кодаку». — Главное, успеть их сделать, а потом успешно проявить. Иначе меня лишат… эмм… должности за ложную сенсацию. Риск лишь в этом. Ибо то, какие опыты проводят в «Фабен», — нарушение законов похлеще, нежели попытка изобличения. И канцлер должен об этом знать!

В итоге очарованная решительностью энергичного герра Лупуса Ульяна не стала возражать его внутренним соображениям и доводам, тем более что те нисколько не претили ее собственным замыслам. Она обрисовала план действий: как и когда пройти в логово «Фабен», где спрятаться и каким манером его покинуть, дабы Феликс ничего не заподозрил.

Про адвоката решила, что еще пуще за ним следить будет. А на время операции, чтоб не вздумал полицию позвать, просто-напросто усыпит. Он ведь тоже к снотворному пристрастился, подменить его пилюли бромкамфарой, что она у Иноземцева взяла, не составит труда. И будет адвокат спать сладко той ночью, когда Элен Бюлов сделает величайшее признание в своей жизни.

Времени, чтобы хорошенько обследовать лабораторию, у Ульяны имелось достаточно. Она и слепки ключей от всех помещений успела сделать, и место выбрать для журналиста — небольшая кладовая, где хранились гербарий и образцы различных трав. Чуть дверь приоткрыл, высунул руку с фотоаппаратом, нажал на кнопку — а все остальное сделает «Кодак» сам, если верить словам его создателя Дж. Истмана. И ракурс отменный выбрала: у одного из столов справа напротив большого окна, так чтоб свет уличного фонаря напротив компенсировал отсутствие вспышки карманной камеры герра Лупуса.

Главное помещение лаборатории было большим и просторным, занимало почти все новое здание красного кирпича с высокими потолками, высокими полукруглыми окнами. Над каждым столом нависала трапециевидная лампа, хорошо освещавшая всяческие колбочки, пробирки, мерные цилиндры, весы, ступки для изготовления мазей и порошков, имелись здесь даже и печатные машинки. По бокам комнаты стояли огромные стеллажи с книгами и папками.

Внизу, в подвальных помещениях, располагался ледник, кладовые с различными лекарственными средствами, с растительными заготовками, с инвентарем, имелись и клетки с кроликами и крысами. Попасть в здание можно было с главного входа, откуда выпроваживали Иноземцева, и с черного — со стороны узкого переулка, который спускался к набережной Вуппер. От черновой двери поднималась лестница на основной этаж. Последний мансардный этаж был отведен под кабинеты.

Назначив Нойманну встречу на набережной в час, когда все ученые уже должны разъехаться, Ульяна прежде пробралась украдкой к черновой двери и отворила ее, издав звук, похожий на те, что издает кукушка, — таков был условный сигнал меж нею и оным журналистом.

Двумя часами ранее Ульяна щедро угостила адвоката пилюлями бромкамфары и вином рейнским помогла запить, тот спать завалился прямо за обеденным столом. Насилу они потом с дочкой хозяйки его довели до комнат.

— Совсем заработался герр адвокат, — вздыхала та.

— Ой, правда ваша, — вторила ей Ульяна.

И вот химик компании «Фабен» и неуловимая Элен Бюлов поднялись по узкой деревянной лестнице.

Следуя за Нойманном, Ульяна нарочно оставила и наружную дверь, и ту, что вела с лестничной площадки в лабораторию, чуть притворенными. По условному знаку — девушка должна была проговорить вслух пароль: «Какая луна сегодня яркая» — журналист начнет фотографировать, а после слов: «Стало совсем темно» быстро скроется.

Ученый по обыкновению потянул ее в кабинеты на мансардный этаж, но Ульяна возразила, присела на один из столов, томно отклонилась на руки и проговорила:

— Давай останемся здесь ненадолго. Смотри, как красиво блестят реторты на твоем столе, так загадочно, таинственно… Снеси вина сюда. Останемся!

Герр Феликс не возразил, сходил наверх, принес рейнского, разлил по бокалам.

— Какая луна сегодня яркая! — делая глоток, проговорила Ульяна и глазами так азартно сверкнула, что герр фармацевт едва на ногах устоял, мгновенно впав во власть очарования русской авантюристки. До того она притягательна была в своей непредсказуемости, решительности и безрассудной порывистости. Встала и прошлась меж другими столами, медленно, задумчиво волоча пальчик по столешницам. Нойманн провожал ее глазами хищника. А Ульяна, будто и не замечая на себе сего взгляда, остановилась так, чтобы оказаться к фотографическому объективу журналиста спиной (ее лица на фото быть не должно ни в коем разе!), и томно промолвила:

— Вот скажи, а почему тебе так дорог этот дидаурицин, что даже ради меня ты не хочешь расстаться с ним?

Ученый шумно вздохнул, мгновенно спущенный с небес на землю.

— Ну, не начинай сызнова! — протянул он.

— Я хочу знать… Помнишь, как мы собирались купить заводик? Помнишь, как подали заявление на патент в Кайзерское патентное ведомство? И ты хотел уже уволиться из «Фабен».

— Жаль, что ничего не вышло. И вспоминать об этом тягостно.

— А может, это провидение? Оно уберегло нас от бед. Ведь представь хоть на мгновение, окажись он действительно таким вредным, как о нем мой покойный супруг говорил…

Тут терпение герра Феликса лопнуло, как всякий раз происходило, когда слуха его касалось упоминание о докторе Иноземцеве. Тотчас он вспылил, ибо нравом слыл, как и все ученые люди, неспокойным, принялся вновь доказывать, что русский доктор ничего не смыслит в химии, что опыты на кроликах отличаются от тех, что ставят на людях, что компания «Фабен» завсегда после кроликов на людях испытывала и что дидаурицин оказался вполне безвредным.

Ульяна подливала масла в огонь, сыпля возражениями, внутренне ему и себе аплодируя и надеясь, что журналисту все до единого слова признания слышны и он поспевает заносить все в свой блокнот.

— Ты даже помыслить не хочешь, какие капиталы принесет этот геройский эликсир! — жарко говорил фармацевт. — Я до сих пор простить себе не могу, что пришлось, дабы следы замести, показать его герру Беккеру. Меня, конечно, записали в авторы открытия, но сам патент выписан на компанию «Фабен». Подумать только, люди кинутся к прилавкам аптек, начнут отстаивать очереди, заказывать лекарство пачками… Эх, а на бутыльке́ будет написан «Ахиллинин» «Фабен АГ», не «Ахиллинин» Ф. Нойманна.

— Сам-то ты его употребляешь? — бросила Ульяна очередную щепку в жарко пылающее пожарищем сопротивление фармацевта.

Тут вдруг снизу, со стороны черной лестницы, раздался чудовищный шум, словно кто-то стал взбираться по ступеням, отчаянно и неприлично топая. Ульяна насторожилась, но и удивиться не успела: дверь с лестницы растворилась настежь, тяжело ударилась о стену, впустив облако голубоватого фосфоритного света, будто в комнату вошел невидимка.

— Что это, черт возьми? Кто там? — Нойманн отставил бокал с вином на край стола. Пол заволокло светом.

И поначалу они ничего, кроме света, и не увидели, пока к ужасу своему не опустили глаза.

Сверкающие, изрыгающие странные фырчащие и шипящие звуки комочки стремительными шаровыми молниями повалили через порог. Они сыпали нескончаемым потоком в лабораторию прямо под ноги Ульяны и Нойманна, забивались под столы, со всего размаху набрасывались на шкафы, метались из стороны в сторону. Ученый отшатнулся к стене, потешно подпрыгивая то на одной ноге, то на другой, и едва успевал отпихивать мохнатых пришельцев своими лакированными штиблетами. Ульяна же, визжа, подобрала юбки и вскочила на стул, потом на стол, безжалостно расколотив лабораторную посуду.

Чудовищная картина открылась ей сверху: в лунном свете множество мохнатых существ заполонили лабораторию. Похожих не то на крыс, но уж слишком для крыс крупных, не то на французских «бишон фризе», но для собак мелковатых. Головы их были обмотаны чем-то красным, вздыбленная шерсть горела голубоватым светом, от лап, развеваясь от быстрого бега, нисходили ленты. В лентах они путались, заваливаясь по сторонам, неистовыми усилиями освобождались, продолжая свой безумный бег. Порой эти ленты будто сами отскакивали от лап мохнатых пришельцев. И не было ясно, то ли от чрезмерной подвижности этих чудо-юдо, то ли сами по себе, но они шевелились, извивались, сворачивались кольцами, совсем как большие дождевые черви, а иные просто расползались в разные стороны. Существа в красных чепцах же неистово на червей набрасывались, пытались поймать, терзали со страшным хрюкающим присвистом.

В темноте лаборатории невозможно ясно понять, что за зверьки вдруг вознамерились нанести визит в фабенскую лабораторию. И уж если бы они вдруг встали на задние лапы, то можно было счесть пришельцев за гномов или троллей.

Слыхала Ульяна разные сказки германские о призраке-монахине, о горных духах, троллях, но чтобы нос к носу столкнуться с таковой вот нечестью — никогда. Впервые за всю жизнь она увидела нечто необъяснимое, мистическое, сверхъестественное. До того сама ведь пугала незадачливых простачков призраками да домовыми. И душа ушла в пятки. Кто знает, какой порядок на германских землях в час ночной заведен? Быть может, гнома повстречать — это как «здрасти» сказать.

— Что это, Феликс? — визжала она. — Что это за монстры? Это вы их создали? Они из вашего подвала?

— Господь с тобой! — ученый химик достиг подоконника и сидел на нем верхом. А странные существа пытались атаковать его свисающие вниз штиблеты. Параллельно он пытался отшвыриваться колбами и ретортами. А когда фиалы закончились, следом схватил печатную машинку — с грохотом та обрушилась на пол, придавив с десяток монстров.

— Тогда сейчас же прекрати это безумие! Они съедят нас… Боже мой! Боже мой!

Очистив путь брошенной печатной машинкой, Нойманн соскочил на пол, подхватил дрожащую и прерывисто шепчущую «Отче наш» Ульяну на руки и, виляя между столами, понесся к главному входу. С трудом вынул из кармана ключи, принялся судорожно отпирать дверь. Нечисть повалила следом. И пока ученый возился с замком, нечисть сия пыталась по его брюкам добраться до Ульяны. Нойманн от боли дергался. А тут еще Ульяна продолжала визжать ему в ухо и болтала ногами. Насилу ученому удавалось и ее удержать, и самообладание.

В конце концов ключи выпали.

А подобрать их уже совершенно невозможно. Пол был густо усеян страшно лязгающими зубами животными, обступившими своих жертв со всех сторон. Они все подпрыгивали и норовили вцепиться зубами в одежду. В отчаянии герр химик бросился к противоположной дверце, ведущей в кладовую, как раз, где фотограф прятался.

Ульяна не успела возразить. Но никакого фотографа там и в помине уже не было. Девушка, соскочив на пол комнатушки, бросилась к полкам. И совсем как утопающий в горячей лаве, стала взбираться вверх. Утварь, аккуратно расставленная на полках, инструменты, коробки — потревоженное неловкими движениями, все сыпалось сверху каменным дождем — едва успевай уворачиваться. Находчивая девушка одной рукой цеплялась за перекладины, другой опрокидывала на пол: склянки, инструменты, деревянные ящики с травяными заготовками, почвой, какими-то неведомыми порошками — и путь себе очищая и пытаясь забросать гадов тяжелыми предметами.

Мелкие монстры были непоколебимо настроены сегодня кого-нибудь сожрать, большинство из них нацеленно гонялись за своими жертвами и, конечно же, повалили вслед за Ульяной и Нойманном от входной двери в кладовую. Господин фабенский химик успел забаррикадироваться полупустыми коробками, которые сваливала на пол Ульяна. Иных монстров он успешно давил ящиками, что были пообъемней и потяжелее.

Безумные светящиеся шары на ножках и в чепцах имели нескончаемый источник невиданного озлобления, обладали большой ловкостью и удивительной изворотливостью: умудрялись перескакивать даже через импровизированное заграждение.

Вдруг произошло неожиданное — дверь то ли от сквозняка, то ли по иным каким неведомым причинам захлопнулась, едва не ударив Нойманна по носу. Они остались наедине с парой-тройкой недобитых зверушек. Ульяна со страху забралась под самый потолок, сбросив Феликсу небольшую лопату. Свет, исходящий от шкур, упростил задачу. Химик рубил, словно мечом. А раздавив последний хребет чудовища, влез вслед за Ульяной, уселся с нею рядом.

Несколько долгих минут оба сидели, неудобно расположившись на узкой полке, согнув головы под потолком, поджав под себя колени. И дрожали как два осиновых листа.

Столь жалко Ульяна никогда себя еще не чувствовала. Против воли слезы лились по щекам, плечи тряслись в иступленной пляске, в ушах стояло оглушающее шипение. Опустив глаза, она с ужасом поняла, что шипело не в ушах, а снизу. Пол был усеян светлыми змейками. Подобно червям в банке, они копошились меж разбросанными, исковерканными ящиками, по земляным комьям, то исчезая в них, то появляясь вновь. Раскрывая пасти, эти странные, горящие в ночи черви монотонно поедали убитых монстров. Ульяна поняла это по странному подергиванию и медленному утолщению их тел. Все равно что ужи́ лопали лягушек.

За дверью продолжалась незримая битва, что-то грохало, ломалось, разбивалось. Дверь постоянно содрогалась от ударов — вероятно, зверье наскакивало на преграду, из-за которой оно чуяло своих жертв по запаху или пользуясь какой иной сверхвозможностью или сверхсилой.

— Что это? Что это? — стучала зубами Ульяна. — Кто это, Феликс? Ты же ученый, скажи? Как нам выбраться?

Но Феликс молчал, продолжал в унисон с девушкой отстукивать зубами.

— Это я во всем виновата, — продолжала она, сойдя на русский. — Я этих демонов вызвала. Правильно Ванечка говорил, не вечно будет так, что все мне как с гуся вода. Накажет меня Всевышнее существо. Господи Боже, прости меня, окаянную… за то, что бедных докторов в Бюловке мучила, за то, что дядюшке врала и до смерти его извела, за то, что полицейских чиновников изводила, и посла Морингейма шантажировала, и в карты играла нечестно, за то, что Ромэна научила быть подлецом, за то, что Биреева, банкира, заставила поверить в овладевшего его телом демона. И за Катеньку прости…

Вспомнив свой ужасный сон, Ульяна заплакала навзрыд.

Будто как наяву: стоит на коленях, окутанная парами ядовитого газа, клянется уйти в монастырь, клянется больше никогда не нарушать букву закона. Бормоча под нос, всхлипывая, она стиснула руку фабенского химика, прижалась к нему и не заметила, как из-за духоты и смрада стало клонить в сон.

— Не спите, не спите… — затормошил ее Феликс. — Слышите?

Ульяна, было провалившись в какую-то болезненную дрему, наполовину пребывая сознанием в воспоминаниях кошмара, наполовину продолжая дрожать от страха, вскинула голову, больно ударившись о потолок.

— Что слышу?

Она вдруг почувствовала, что почти без сознания, без сил и едва дышит. Просидели в комнатушке невесть сколько — а внизу все извивались белые черви. Изрубленные монстры вдруг принялись страшно вонять: так обычно смердит на скотобойнях. Запахи перепутались. Столько здесь разнообразных удобрений из коробок повываливалось, каких-то лекарств, порошков.

В острой нехватке кислорода Ульяна стала шумно вдыхать.

— Это газ! — вскричала она. — Это газ, Феликс! Нас хотят убить!

Химик схватил ее за плечи и как следует встряхнул.

— Перестань орать, мы свалимся, как уснувшие ненароком куры с насеста. Какой газ? Слышишь? Там по крыше кто-то ходит…

— Кто? — одними губами ответила девушка. Ее лицо так побледнело, что, верно, тоже светилось во тьме.

— Не знаю… За дверью уже стало совсем тихо. Мы должны спуститься вниз и попробовать выломать дверь.

Дверь не пришлось выламывать. Она оказалась незапертой. Нойманн чуть толкнул ее, как та тотчас же распахнулась. Лаборатория тонула в потемках. Но очертания погрома были хорошо различимы в легком свете, исходящем от уличного фонаря напротив. Монстры уже не бросались из стороны в стороны, а отчего-то повалились набок и конвульсивно поддергивали лапами, их морды были в пене и крови. Шерстка больше не горела фантастическим сиянием.

Ученый не стал задерживаться и разглядывать их. Монстры могли в любую минуту, почуяв запах человечины, очнуться от небытия и напасть. Он проскользнул к выходу, почти волоча за собой ополоумевшую Ульяну. Присел у двери, нащупал на полу оброненные ключи и наконец открыл замок.

Оказались на улице, дверь захлопнули, отгородив себя от возможного преследования, соскочили с крыльца и тотчас бросились наутек, не разбирая дороги. Ульяна после нескольких минут бега почувствовала себя лучше и, не сдержав любопытства, обернулась — уф! неужели на свободе. Подняла взгляд наверх и вздрогнула.

Из-за деревьев выглядывала двускатная крыша фабенской лаборатории, а на самой ее верхушке, на самом краю, будто парящая во тьме ночной — темная человеческая фигура с развевающимся на ветру плащом.

Фигура скользнула вдоль конька, потом зацепилась за трубу и сиганула вниз, точно большая черная кошка. Мелькнула в решетчатых воротах, выскочила на улицу и понеслась в противоположную сторону — гладко, легко, будто неслась над землей. Верно, репортер удирал. Или самый главный тролль верхом на метле.

Феликс тоже увидел черную фигуру и с криком: «Гоблины!» понесся что есть мочи прочь в темноту. Уже даже Ульяну за руку не держал. Девушка подобрала юбки и, видя перед собой лишь спину убегающего ученого, думала только о том, как бы не отстать. До них донесся зловещий хохот, кто-то прокричал вслед:

— Гоблины, ха-ха-ха, гоблины!

Как добрались с Нойманном до берега реки, не помнили. Упали в изнеможении в снег и долго, тяжело дыша, приходили в себя, порой замирая и оглядываясь, не несется ли следом их ночной преследователь.

Постепенно на морозном свежем воздухе, уже очнувшись от легкого помешательства, Ульяна призадумалась и даже ощутила некие сомнения.

«Какие, к лешему, гоблины?» — подумала она.

Если черная фигура принадлежала фотографу, то уж больно резв тот был, не каждый день встретишь старичка, чтоб эдаким ловким манером с крыш прыгал. Весьма странно, не подарил же страх ему крыльев… Да и что это, собственно, было? Что за зверье мохнатое и зубастое?

Нойманн тоже перестал пыхтеть, как паровоз, и поднялся на ноги. Засуетившись, он стал мерить шагами почву, ломал руки и хватал себя за волосы.

— Нет, бежать нельзя, надо вернуться. Надо вернуться, — сбивчивым тоном вдруг заговорил он. — Надо понять… что это могло быть. Крысы? Змеи? Откуда? Наши ли? Кто их выпустил? Если наши, то отчего они так странно себя повели… Это просто невероятно! Что это за человек хохотал нам вслед. И человек ли это был?

Ульяна, уже вернув былую собранность, принялась судорожно соображать.

— А сколько у вас крыс в лаборатории?

— Так с дюжину, не больше, — продолжал дрожать Нойманн.

— Что-то больно не похожи эти чудища на крыс. Что за зверь, у которого на голове чепец, как у девицы из сказки месье Шарля Перро? И прыгали эти «красные шапочки» будто под действием ахиллинина.

— Не знаю… Не знаю! Не успел разглядеть, до того они метались перед глазами.

«Это чья-то злая шутка!» — пронеслось в мыслях Ульяны. Руки все еще продолжали помимо воли дрожать. Непременно нужно отыскать негодяя.

Итак, кто в числе на подозрение? Кто знал о сегодняшнем походе в лабораторию?

Нойманн, это во-первых, но с чего бы ему в собственную конуру этих демонов впускать, да и испугался он вполне натурально, дрожит — зуб на зуб не попадает. Вон, мечется как полоумный, даже думает назад воротиться, за место в фирме беспокоится.

Адвокат — во-вторых. Весьма сомнительный субъект, как будто даже что-то скрывает, недоговаривает, дурачка из себя строит. Но ведь он был давеча бромом спать уложен и Ульяной лично до кровати препровожден. Что бы он там себе ни придумал, какие трехаршинные комбинации ни строил, дабы Элен Бюлов покрасивее изловить на самом пике какого-нибудь ее дела, да в этот раз месье адвокат пульку-то продул, а вернее — проспал.

Третьим Ромэн был. Не могла Ульяна на счет этого безобразника завсегда спокойной быть, хороший бы из него вышел аферист, если б не поспешность его да порывистость. Взялась она один раз юношу в карты обучать, теперь увязла по самые уши, бегает за ней точно хвост. Но ведь с подручным-то никак удобнее да быстрее задуманное в быль воплощается. Хотя ругала себя Ульяна не раз, что сноровку так растерять недолго, облениться, когда все за тебя делают, ты только команды успевай раздавать да процессом руководить, но недалече таким манером и в дураках остаться, а не в дамках.

Но главным подозреваемым был журналист. Уж очень все гладенько с ним вышло, даром, что только ждали долго, а так — сам прибыл на все согласный, да еще и фотоаппарат хороший приволок. Кто поручится, что это не его рук дело? Снимки, конечно же, ему нужны были не простые, а чтобы непременно сенсационные. Вот он и организовал…

Тут Ульяна запнулась, опустив руки. А что он организовал? Духов горных вызвал, что ли, получается? Как их Феликс обозвал? Гоблины! Ведь и в голове не укладывается, что за существа со стороны черновой лестницы повысыпали. Ладно, если просто грызуны какие, свинки морские или кошки, фосфоритовой краской основательно выкрашенные, да чтобы такие злючие, прямо страсть. Как они в дерево вгрызались да на нойманнские брюки кидались! Голодная живность и та культурней со стороны смотрится. Даже самое страшное чудовище из мира фауны, какое Ульяна видела в Нью-Йоркском зоологическом саду, прозванное «сумчатым чертом» (маленький черный хищный зверек с красной пастью), не было таким безобразно кровожадным, как эти демоны в красных чепцах.

Очень, однако, изобретательный попался Ульяне противник.

О том, что существа были пришельцами с того света, Ульяне думать было стыдно. Как и стыдно вспоминать — до чего страх ее кисейной барышней в одночасье сделал. И она поклялась изловить негодника и устроить ему расплату пострашнее, чем с Биреевым.

Шли темным лесом, освещенным светом полной луны, то и дело уходящей под толщу рваных облаков. И только хруст снега под ботинками и тревожное дыхание беглецов нарушали ночной порядок. Каждый в своих думах, каждый страхом и недоумением занятый. Тут вдруг герр Нойманн перестал дрожать, перестал нервно бубнить что-то под нос, схватил Ульяну за руку и как взвизгнет в запоздалой истерике:

— Признавайся! Твоих рук дело?

— Мне не в чем признаваться, — обиженно огрызнулась Ульяна. — Сами нахимичили, создали каких-то монстров.

— Ничего подобного… — дрожа от возмущения, вскричал ученый. — Ничего подобного! Этого просто не может быть! Это дело рук человека.

Ульяна рассмеялась. Но вовсе не с радости, а было это самое что ни на есть отчаяние и следствие пережитого ужаса. Но тотчас взяла себя в руки и окатила Нойманна злым взглядом.

— Твои штучки! — начал наскакивать тот. Страх тоже покинул его, и заместо страха появилось негодование. — Зачем? Небось все своего доктора выгородить хочешь? Так ведь помер он!

Ульяна искоса поглядела на ученого.

«Ох уж эти немцы, все до них в последнюю очередь доходит».

— А может, это ты — нарочито устроил, чтоб избавиться от меня, — буркнула она. — Боишься, как бы не обвела вокруг пальца, ведь правда?

— Вовсе нет! Конечно же, нет! Могло ли такое кому в голову прийти? Да и где б я столько нечисти добыл? Другое дело ты — черту сестра, русалкам и лешему — кузина, хозяйка болот и торфяных топей. Сама же хвасталась, чем занималась у себя в России, призраков да бесов изображала.

Взяла Ульяну обида: ведь, ей-богу, сама от страха чуть дара речи не лишилась.

И вместо ответа шагнула за толстое дерево.

— Ау, — дразнясь, крикнула она.

Дождалась, когда луна спрячется, и, пригнувшись, бросилась к холму. А там уже растворилась в темноте ночной, будто и не было ее.

Нойманн звал, звал девушку, но голос его вскоре замер в темноте леса. Конечно, теперь химик будет уверен, что это она демонов с того света вызвала. Но ежели наоборот, ежели он сам к тому руки приложил — несдобровать негодяю.

«В саму Тасманию поеду, за тасманскими дьяволами, чтоб лично Нойманну да в самую темную ночь, да еще в постель подсуну, и чтоб не как сегодня трясся, а чтоб кони двинул или хотя бы седым и немым остался. Будет знать, как Элен Бюлов пугать. Еще разберемся, что это за зверье было. Я гиену приручить смогла (как она бедная в Петербургском зоосаду, интересно, поживает?), уже и о тигре домашнем, ручном подумываю. А тут крысы какие-то».

Хоть и храбрилась Ульяна, шагая в сторону Бармена, но как зайдет луна за тучи, так колени ватными становятся, а перед глазами мелкие зубки щелкают, глазенки красные помигивают, шерстка дыбом во все стороны — ух, ну и зрелище.

Так и пришла она на улицу Эмильштрассе, к гостинице Петерманн. До рассвета еще далеко. Как бы теперь узнать, почивает ли Герши али по крышам бродит?

Сняла Ульяна ботинки, шнурки вместе связала, через плечо перекинула и на стену принялась взбираться. Если б кто увидел барышню в шерстяном нежно-фисташковом платье да с тюрнюром и оборками, лезшую по фахверкам наверх по отвесной стене, — наверняка б решил, что это вурдалак какой, или оборотень, или даже ведьма настоящая.

До окна добравшись, она просунула лезвие ножа в щель меж рамами, аккуратно щеколду отодвинула, вошла. Тепло было у Герши в комнате, девушка в тревожном состоянии и не заметила, как продрогла, позабыв верхнее платье в фабенской лаборатории.

Тихонько прокралась к кровати, а тут на тебе — адвоката в ней нет!

«Вот он злодей, попался», — возликовала она.

Бросилась к шкафу — вещи на месте, дорожная сумка на месте. Стало быть, еще вернется. Достала нож, прижалась к стене у двери.

«Хоть до утра ждать буду! Хоть весь день, если понадобится, хоть два! Вернется, как пить дать, вернется».

Четверти часа не прошло, раздались на лестнице тяжелые, сонные шаги, дверь со скрипом отворилась, и, не заметив Ульяны у дверного косяка справа, вошел Герши. Вошел в ночном колпаке и в халате.

«Еще и конспирацию навел, — промелькнуло в мыслях у девушки, — вишь какой, колпак нацепил. Вестимо, из Эльберфельда явился. Следы замести успел и явился!»

Бросившись на него сзади, вцепилась в затылок и приставила нож к горлу.

— Говори, откуда пришел? — едва успела прошипеть она, как вместе с ним же повалилась на пол. Полнотелый адвокат от неожиданности тотчас в обморок грохнулся, хрупкую Ульяну утянув с собой, та не успела и рук разжать, чуть не полоснула бедолагу ножом. Поднялась, нож в складках платья спрятала.

— Что ты будешь делать? — вздохнула Ульяна, безнадежно покачав головой. Но тотчас же себя отдернула: «Не ты ли каждый раз в обмороки падаешь, едва кто на хвост принимается наступать, сколько раз тебя выручала эта удивительная способность терять сознание?»

Теперь вместо ножа велодог достала и принялась адвоката за плечо теребить, продолжая зло шипеть на него:

— А ну подымайся, негодяй! Подымайся, говорю, иначе пущу пулю меж глаз, никто на помощь не подоспеет.

Бедный Герши пришел в себя, колпак с головы сорвал: трясется, как давеча Нойманн трясся, слова вымолвить не может. На колени встал, глаза зажмурил.

— Убьете… теперь, да? — застонал он. — Вот и наказание за мое любопытство… стреляйте!

— За какое такое любопытство? Стало быть, сознаетесь, да?

— Да, сознаюсь. Но никогда бы не смог я, даже будь во мне вся храбрость мира, суд над вами свершить.

— Экий негодник. Ну сейчас ты мне все доподлинно расскажешь и даже покажешь!

Ульяна подошла к окну и, держа адвоката на мушке, распахнула его. Сама же в кресло уселась.

— Влезай на подоконник! Живо! — махнула она револьвером.

Тот послушно стал ползти на коленях к окну, украдкой оглядываясь на дуло велодога, верно, в надежде, что девушка отменит приказ.

— На подоконник, — шикнула она.

Дрожа, судорожными пальцами цепляясь за раму, Герши начал свой крестный ход. С трудом взобрался. Вниз смотрит, колени разогнуть не может, трясется весь, аж жалко Ульяне стало. Но нет, самые коварные обманщики в первую очередь самые распрекрасные актеры. Небось видит, что перед ним женщина, и валяет дурака в надежде сердце растопить.

— Прыгайте!

— Не могу… не могу… лучше застрелите…

— Прыгайте и спасайтесь — бегите, я вас преследовать не стану.

А сама думает: «Только прыгни, нехороший ты человек, я тебя тотчас догоню и глотку перегрызу собственными зубами».

— Помилуй бог, мадемуазель Бони… Бюлов… я разобьюсь.

— А когда с крыши фабенской лаборатории прыгали, не забоялись разбиться, а?

— С крыши? — адвокат аж на мгновение дрожать перестал и всхлипывать. — Не был я… на крыше лаборатории фабенской… Что ж мне делать там? Никогда не был. Почему вы такое про меня говорите?

— Цыц, здесь я вопросы задаю. Что за зверье?

— Какое зверье? Мадемуазель Бюлов, вы шутите надо мной?

— Тогда в чем сознаться хотели?

— В том, что я в полицию потому не пошел и намеренно вам не препятствую, а все смотрю, что дальше будет. Да и могу ли я хоть слово против сказать, вы разве послушаете? Но доверие у меня к вам огромное: я знаю, что дурного вы не желаете сотворить. А вот отчет в Сюрте[23] я бы потом подал все-таки, признаю, когда б вы уже скрылись где-нибудь. Да не подумайте обо мне плохо. Не тот я человек, чтобы судить вас… Но ведь, если я поведаю о знакомстве с вами, меня, быть может, в парижскую полицию возьмут.

На что Ульяна с облегчением вздохнула.

— Я так и знала, что вы низкий и гадкий человечишка. Против сказать — не говорите, судить меня не беретесь, а в Сюрте ваше заявить хотите. Трудно понять ход ваших мыслей, Герши.

— Но так ведь сколько людей головы ломают: кто это такая таинственная Элен Бюлов?

— Вам их жалко, что ли? — скривилась Ульяна.

— Жалко! Очень жалко. Я ведь сам такой. Полгода места себе не нахожу, едва узнал о вашем существовании. Мир должен о вас наконец узнать!

— То есть, чтобы удовлетворить любопытство кучки недалеких сотрудников Сюрте, вы хотите меня им сдать? Вот живи после этого честно! Про таких у нас в России знаете, как говорят? «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали».

— Нос? Почему же? За что? — совершенно искренне удивился адвокат.

— За любопытство, Герши! Ибо это не порок, но большое свинство.

— Нет же, нет, не в любопытстве дело. По совести поступить надобно, баланс сил во Вселенной нуждается в постоянном равновесии. Ведь у вас одна правда, у них — другая. И вовсе не значит, что чья-то правда важнее и значимее, вовсе нет. Правда — она есть все в этом мире, нет ничего, что бы происходило вопреки правде.

— Что за чушь? Какой еще баланс сил во Вселенной? — скривилась Ульяна, даже несколько опешившая от внезапных невразумительных речей адвоката. Не помешался ли он часом от испуга?

— Как мадемуазель Зои завещала, — продолжал тот скороговоркой, — так всякий, кто к просветлению готов, поступать должен. Ведь тогда не наступит новая эра, эра человечества шестой расы.

— А-а, — облегченно рассмеялась девушка. — Вот ведь знала, что вы тогда обманули, сказав, что не видели эту шарлатанку. Тотчас я подвох почуяла, когда расхваливать ее начали, проявив чрезмерную осведомленность. Все-таки потом украдкой ходили в дом господ Михайловых, где она остановилась, да? И что же, взаправду тогда поверили ее лживым проповедям?

— Вот вы, совсем как месье Иноземцев, рассуждаете. Он тоже не велел слушать мадемуазель Зои. Но ведь дабы на ступеньку вверх подняться, к божественному приблизиться, дабы стать хоть в малой степени этим самым человеком шестой расы…

— Никакой шестой, десятой, пятнадцатой рас не существует. Она все это выдумала! — взорвалась негодованием Ульяна.

— Нет, не выдумала, я «Тайную Доктрину» прочел и «Голос Безмолвия». Все так, как она поведала, там и описывается. Словами не выразить, сколько я понял, сколько осознал, сколько ответов получил на мучивший меня внутренний голод познания бесконечного и возвышенного, запредельного: того, что стоит выше разумения человеческого. И я как будто даже вспомнил свои прошлые рождения.

— Господи! — взмолилась Ульяна, обратив глаза к потолку.

Хотела было признаться, что Зои и Элен Бюлов — одно лицо, но тлело в глазах адвоката совершенно натуральное пламя религиозного фанатизма.

И до того трогательно он гляделся на подоконнике в ночном костюме, рассуждающий о балансе во Вселенной, что решила пока ничего ему не говорить о его, мягко говоря, заблуждении. Поглядим, что дальше будет. Вдруг он сейчас просто дурачка валяет, может, хочет признание из нее вытрясти, что и медиумом Зои она прикинулась.

Но тут адвокат будто прочел ее мысли, порывисто поддался вперед и воскликнул, даже держаться за оконную раму перестал, рискуя вывалиться наружу:

— Я ведь узнал вас! Я узнал вас, тотчас как увидел. Сердцем своим узнал, душой. Но умом уразумел это совсем недавно! И вы совсем не понимаете, что вы и есть Тея-Ра, вы Зои Габриелли. Я помню… точно помню вас в своих прошлых жизнях. Но вы же ничего не помните. А если бы помнили, то были бы еще могущественней, о Великая Тея-Ра.

Ульяна от удивления чуть рот не раскрыла.

— Что вы мелете, Герши? — а потом, мгновенно придя в себя, добавила: — Уф, это и требовалось доказать. Коли вы и без объяснений поняли, что я и есть Зои, тогда отчего продолжаете городить мне тут какую-то чушь несусветную, да еще и с видом таким, что ежели я не поверю, то… не знаю, что со мною сотворите?

— Это не чушь!

— Я все это выдумала! Я! До единого слова. Все, что в голову придет, говорила, на ходу сказки сочиняя.

— Вы думали, что выдумываете, на самом деле истину вещали, — робко настаивал Герши.

— Вы утверждаете, что я говорила правду, солгав? Какой вы ловкий плут, не выйдет, зубы таким простецким манером мне заговорить.

— Но тогда откуда вам было знать те вещи, которые веками древние хранили в тайне от всего человечества?

— Кого вы из себя мните, может, вам абсолютно все тайны мироздания известны? Прямо все-все, до единой? Ааа? Интересно знать, сотрудникам Сюрте вы тоже о древних душах и о адептах в докладе, который обо мне собирались делать, напишете? — усмехнулась девушка.

— Я еще не знаю… — Герши смущенно опустил голову. — Я не знаю, как быть! Я надеялся на вашу помощь… Величайшие тайны Вселенной, что открылись моему разумению, вовсе не будут приняты узким и неспособным мироощущением человечества.

— Вот это верно, — согласилась Ульяна, изо всех сил стараясь сохранить серьезное лицо и не расхохотаться. — Это очень правильные мысли, человечество вообще не способно узреть истинную истину. Это я вам как Тея-Ра говорю, аватара богини Солнца. Вон Шопенгауэр пытался, у него ничегошеньки не вышло. Так и помер! Поэтому выбросьте из головы ходить в Сюрте. Не поймут вас там, напрасно только тайны древних разбазарите. И эти самые древние вам того не простят, так накажут, что мало не покажется, — несколько рождений вперед помнить будете.

И прищурившись, смерила адвоката пристальным взглядом.

Пусть думает, будто я поверила всем его искренним духовным порывам, потом разберемся, что за черти в голове завелись у этого серого клерка из конторы «Гру и Маньян».

А вслух сказала:

— Ладно, слезайте уже с подоконника. Холода напустили, а я, между прочим, замерзла. От самого Эльберфельда ночным лесом пешком вот в этом самом платье шла. Такое произошло, ушам своим не поверите.

И поведала Герши о своем странном мистическом приключении в фабенской лаборатории славного промышленного городка Эльберфельд.

— Вы на меня подумали? — улыбнулся тот и, покрасневши, потупился. — Даже лестно. Посмотрите на бедного месье Герши: тучный, неповоротливый, здоровья слабого, вечный неудачник и — с крыши? Да я бы все отдал, чтобы уметь, как вы, по крышам бегать и на воздушном шаре…

— Молчите, Герши, — раздраженно отрезала Ульяна, злая на себя за то, что так обозналась, но и от мысли, что никак не может раскусить адвоката. — Обычно, кто обмануть хочет, завсегда таким манером отвлекает внимание. Мол, я ничего не умею, я такой разнесчастный. Это как у опытных престижитаторов, говоришь об одном, а делаешь совсем другое. И вовсе не обязательно обладать легкой воздушной фигурой. Бывало, и не такие пузаны ловкими мастерами в мутной речке рыбку удить оказывались.

— Понимаю, — стушевался адвокат, снова опустив глаза. С тех пор как Ульяна ему под именем Элен Бюлов известна стала, адвокат в ее присутствии еще больше краснел и конфузился. — Но я вас не обманываю и в мыслях никогда не было.

— Да ничего вы не понимаете! Нужно найти того проходимца, который меня моими же фокусами пугать вздумал. И я, кажется, знаю, кто это!

— Кто это?

— Ромэн.

Герши голову поднял, руку протянул, видно, сказать было что хотел, но сдержался, глядя на то, как девушка, продолжая размахивать оружием, ходила из угла в угол, точно разъяренная тигрица.

— Все сходится, — подсчитывала Ульяна, загибая дулом велодога пальцы. — Он газетчика нашел, почувствовал себя героем, так?

— Так, — поддакивал Герши.

— Газетчик с фотоаппаратом был?

— Был.

— Стало быть, что? Стало быть, мог сделать снимки. А чего нас с Нойманном щелкать? Я все это время спиной стояла…

И вдруг она вспомнила, как вовсе не спиной стояла, а в ужасе прыгала по столам и стульям. Какие, должно быть, снимки теперь выйдут, какие заголовки к ним расчудесные: «Элен Бюлов напугана!», «Элен Бюлов боится крыс!». А какое на снимках лицо у нее будет? Искаженное страхом, перекошенное от ужаса и ни чуточки не привлекательное. Первые ее снимки в газете! И такие отвратительные… Позор!

От этих мыслей Ульяна сжала кулаки и даже прорычала, добавив к животной ярости пару крепких русских словечек, которые, слава богу, адвокат не понял. Но от вида ее грозного в сторону шарахнулся.

— У, поймаю, убью! — а потом выдохнула и продолжила: — Если это Ромэна рук дело, если это он на мне фокусы мои же отрабатывал, то умрет он быстро и безболезненно — обещаю быть милостивой. Ибо я о нем мнения хорошего, может, сделал он это не со зла, а из желания сенсацию поярче выставить.

— То есть якобы опыты компании «Фабен» до того дошли, что…

— Да, — раздраженно прервала его девушка. — И умоляю, молчите со своими доводами, а не то я и вас порешу, если догадливость ваша будет переходить рамки дозволенного. Не подумайте, что я меньше подозревать вас стала после жалостливого признания. Теперь я не просто Элен Бюлов. Я — оскорбленная Элен Бюлов!

Глава XIV

Невидимые борцы с монополистами

Но, окромя Ромэна, у Ульяны был еще другой — самый что ни на есть главный подозреваемый, о котором она при Герши нарочно смолчала — проклятый журналист. Отправив телеграмму юноше со словами: «жду в гостинице петерманн зпт приезжай немедля тчк», сама же взяла почтовые сани и приказала вести к эльберфельдскому вокзалу — надо бы поспеть на дневной поезд до Дюссельдорфа.

А было это уже к полудню. Ясное дело — Нойманн вернулся и полицию вызвал. Улица у лаборатории-то небось сейчас уже запружена, подъезд лаборатории весь полицейскими занят, рядом и арестантская карета на санном ходу стоит, зеваки тянутся со всех домов и улиц, ребятня под ногами крутится, норовя проскочить меж ног поближе к воротам, представляла Ульяна. Не мог Нойманн это светопреставление сам срежиссировать. Думалось остановиться да послушать, поглазеть. Жалко, показываться перед Феликсом нельзя — чуть ее завидит, пальцем тыкать начнет, орать и вопить, мол, вот она виновная. Тогда настоящего хулигана полиции нипочем не сыскать, а так, быть может, и найдут, кто их знает, этих ищеек, они ведь тоже не лыком шиты.

Раздираемая любопытством, Ульяна все же попросила извозчика сделать небольшой крюк, дабы мимо лаборатории оной проехать под предлогом, что по дороге хотела бы навестить кузину.

Улица означенная оказалась пуста, ворота лаборатории затворены, дверь — тоже.

В недоумении Ульяна откинулась в глубь саней, прежде крикнув извозчику не останавливаться.

— Ставни заперты, — объяснила она. — Стало быть, нет кузины дома.

Вот уж воистину, странно. Отчего Нойманн в полицию не явился? Видно, не чист, ох, не чист… Или, может, не решился еще? Разрази его гром, ничего не понятно!

В Дюссельдорфе прямо со станции отправилась она к Гансу Кёлеру, одному из лучших фальшивомонетчиков, королю липовых паспортов. Проныра-художник, промышлявший ранее изготовлением отменных малашек, липовых банкнот и поддельных свидетельств, ныне обзавелся текстильной лавкой, продавал ткани и прочую галантерею да фурнитуру на Кенигсаллее. Подумывал с преступным прошлым помаленьку завязывать — уж первые седины в волосах окрасили виски. Но клиент на неблагородное сие дело у него завсегда имелся, из тех, кому трудно отказать.

Элен Бюлов он встретил встревоженной полуулыбкой и тотчас проводил в небольшое помещеньице в подвале, дверь коего тщательно была скрыта в штукатурке — нипочем не разглядишь.

Внутри стояли шкаф с аккуратно разложенными папками, конторка, пара кресел, жаровня, в углу — самодельный станок для изготовления гравюр, эстампажей и оттисков. На конторке — странные железяки, штихели, крючки, баночки с красками, кусочки воска. На толстом картоне наброски грифелем — замысловатые цветы, узоры: верно, для конспирации. Ловко Кёлер прикрывал незаконную деятельность невинным сочинительством рисунка для будущих тканей. Оглядев эту конуру снисходительно-насмешливым взором, девушка немедля приступила к тому, зачем явилась.

— Мне нужно знать все о газете «Норддойче альгемайне цайтунг», — выпалила она.

Герр Кёлер в недоумении поднял брови.

— Это газета канцлера. И ее редакция находится вовсе не здесь, а в Берлине.

— Это мне известно. Кто ее главный редактор? Не сам канцлер ведь. Может, вы знаете кого-то из персонала? Имя Лупус ни о чем вам не говорит?

Кёлер задумался на мгновение.

— Человек, который был известен под этим псевдонимом, давно умер. Но он писал статьи в «Рейнской газете» Карла Маркса.

— А кто тогда величает себя Лупусом Вторым?

Немец призадумался.

— О втором Лупусе я не слыхал.

— Главный редактор, — торопливо наступала Ульяна. — Я тороплюсь. Его имя?

— Некий Франц Леманн. Пятидесяти лет, светлые волосы, небольшие залысины, — стал перечислять честный текстильщик, ибо был хорошо осведомлен, каких Ульяна всегда требовала тонкостей.

— Родственники.

— Насколько знаю, он из Баварии, значит, кузин и кузенов у него не счесть.

— Имена.

Сверху послышались громкие голоса, тяжелый топот: точно табун лошадей, не иначе, решил разом посетить лавку — здесь внутри этой полудеревянной, полукирпичной коробки все будто во сто крат слышнее было, даже песок с потолка посыпался.

— Фройляйн Бюлов, имен я, увы, не знаю, — развел руками немец, опасливо взглянув на потолок. За дверью, на узкой деревянной лестнице, раздался топот других, быстрых решительных шагов, но легких и мелких.

Ребенок, определила Ульяна. Верно, то был сын Кёлера, помогавший ему с покупателями.

— Отец, полиция! — выпалил он, забарабанив кулаками по штукатурке.

Немец побледнел еще больше, поджал губы, но больших эмоций проявлять не стал.

— Иди наверх, — крикнул он мальчишке, — скажи, я сейчас выйду.

И, подняв с конторки свечу, кивнул на шкаф.

— Идемте. Я выведу вас через черный ход в магазин своего брата.

Шкаф, открывающийся с помощью хитрого механизма, скрывал тоннель, хорошо знакомый Ульяне. Не раз она уходила от Кёлера этим длинным темным и сырым коридором, соединяющим магазин с посудной лавкой кузена, выходящей витринами на Алеештрассе. С десятка два лет назад братья прорыли этот подземный ход на случай, если будет угрожать опасность. И, видит Бог, скольких людей он спас от неминуемой гибели!

— Понятия не имею, за кем они явились: за мной или за вами, но прежде должен был я вам сообщить, — поспешно заговорил Кёлер, когда они оба оказались внутри тоннеля. Шестеренки, неслышно двигавшие цепи, вернули шкаф на место. — Вчера приходил господин — француз. Заявил, что от вашего имени, и заказал паспорт… русский паспорт на имя Бюлова.

— Что? — Ульяна успела сделать несколько шагов вниз по склизким от влажности ступеням каменной лестницы. Но тотчас стала, тревожно обернувшись. — Как он выглядел? Стар? Молод? Низок? Высок? Щекаст? — тотчас предположив, что это мог быть и Герши, и Ромэн, и даже… Делин. Тот ведь тоже мог возобновить охоту на Элен Бюлов, а о бывшем исправнике-то она и вовсе позабыла. Хотя нет, какой к черту из Делина француз.

— Чуть выше среднего роста, очень вежлив, очень учтив.

«Точно не Делин, — подумала Ульяна, — вежлив и учтив».

И она хмыкнула.

— Темноволос, — продолжал перечислять немец, — в светлой визитке, немного прихрамывал. Но он и прежде являлся и тоже от вашего имени, но в другом виде, я не сразу его узнал. Тогда он заказал паспорта на имя Эмиля Герши и некого Иноземцева. И проявил редкостную дотошность, принимая заказ. Даже кое-что велел переделать. Такого в моей практике не было. Я всегда достаточно точен в изготовлении оттисков…

— Когда же это было?

— Несколько дней назад.

— Несколько дней назад… — проронила Ульяна потерянно. — Когда? Когда именно?

— Дайте подумать… — немец принялся мычать, в мыслях что-то подсчитывая, потом выдал: — 12 января. Как раз в день, когда пришла партия шелка, он и явился, этот странный господин, в первый раз.

Точно во сне, Ульяна вышла из подвала, поднялась в забитую коробками комнату, на диване почивал завернувшийся в плед бородатый немецкий мещанин, видно, сторож. Потом проследовала в помещение с высокими витринами, уставленными цветным фарфором.

Брякнул колокольчик, и она оказалась на Аллеештрассе.

Морозный воздух ударил в раскрасневшееся лицо. Господина Кёлера рядом уже не было.

Машинально отстегнув шляпку с каскадом перьев, она подала ее проходившей мимо девочке, удивленно принявшей дар от красивой юной незнакомки. Не сбавляя шага, сняла накидку, вывернула ее наизнанку, вновь надела, но уже другой, темной стороной наружу, из подклада вынула шиньон седых волос, нахлобучив его на голову, коробочку с серой пудрой — машинально прошлась пуховкой по щекам, глазам, носу. С платья сорвала все оборки, ею прежде пришитые на живульку.

И зашаркала вдоль трамвайных рельсов седовласой сгорбленной дамой в старческой накидке, отороченной зайцем, — прохожие, каждый занятый своим делом, и не заметили этого молниеносного перевоплощения. Летела молодой фройляйн, а обернулась почтенной фрау.

В мыслях же Ульяна пыталась лихорадочно припомнить, что было 12 января 1890 года.

Сия распроклятая дата всплыла в памяти напечатанной телеграфным шрифтом на сером листке бумаги. В тот день, а точнее, ранее утро, почтовая станция только начала свой рабочий день, они с Герши получили телеграмму от Ромэна, в коей тот впервые упомянул адрес гостиницы, где остановился Иноземцев. Весь день Ульяна изображала юную ученую Лорен Ману, блестяще подсунувшую тетрадь русского доктора в ворох бумаг на столе управляющего «Фабен», в то время как Герши должен был дожидаться у себя в номере у Петерманнов.

Но если Герши был в Дюссельдорфе у Кёлера, пока Лорен Ману улыбалась Беккеру, то зачем же негоднику фальшивый паспорт на собственное имя? Нет! Герши — этот неуклюжий увалень — фигура довольно приметная, тем более он далеко не темноволос, его лицо, обрамленное светлыми завитушками, как у Путти, тотчас бы стало самой первой приметой, которую Кёлер поспешил назвать. Темноволос, с внешностью француза…

Эврика! Кто с внешностью француза, как не сам француз!

И тут Ульяна мгновенно все поняла.

«Очень странную игру ты затеял, Ромэн. Кажется, — с грустью подумала она, — породила я чудовище, которое меня же саму медленно сжирает. Этот маленький прохвост зачем-то возжелал поиграть втемную. Нарочно тянул время с поисками журналиста… Бог ведь знает, что у него на уме».

Ноги Ульяны сами привели к парадной «Брайденбахер Хоф». Она постояла немного, грустно попялившись на украшенные кудрявыми пилястрами окна, повздыхала, вспоминая, как Иван Несторович ее водой отпаивал в хижине у реки. А потом отправилась на Кенигсаллее, прикупить корзинку яиц для будущего спектакля в редакции «Норддойче альгемайне цайтунг».

Ромэна в Дюссельдорфе искать — все равно что клопа под плинтусом. Иноземцев теперь тоже из поля зрения потерян, и неизвестно, в отеле ли он сейчас или съехал. Остается найти герра Лупуса и прижать его к стенке.

Уселась в парке на скамейке, где прохожих почти не было, лишь напротив сидел пожилой господин с клюкой и, кажется, мирно спал, уронив на грудь газету. Разбила яйца, густо обмазала лицо, шею, руки яичным белком, тот мгновенно высох, сделав кожу Ульяны похожей на печеное яблоко. Не слишком приятной была процедура превращения девушки в девяностолетнюю даму, ибо высохшая яичная маска причиняла чудовищное неудобство и даже боль. Но Ульяна терпеливо сжала зубы, которые обработала темной краской, чтоб не шибко в глаза бросалась их здоровая белизна. Для виду согнулась в три погибели, у заснувшего старичка позаимствовала клюку и двинулась на вокзал, чтобы до захода солнца прибыть в Берлин. Ибо трястись в поезде часов шесть, не меньше.

К концу рабочего дня герр Леманн встретит свою далекую тетушку Матильду, которая прибыла из Баварии с гостинцами и горячими объятиями. Пока герр Леманн вспомнит, есть ли у него тетушка Матильда (а опровергать прилюдно в благородном обществе сотрудников газеты наличие подобной родственницы он не станет, прежде не убедившись, что таковой нет), Ульяна найдет герра Лупуса и вытрясет из него всю правду.

В редакцию она ворвалась ураганом, не умолкая, трещала, как сорока, обрушив на репортеров, корреспондентов, наборщиков и типографщиков лавину южной баварской эксцентрики. В одной руке она держала клюку, в другой — большую корзину с яблоками, которые щедро раздавала направо и налево, тем самым прокладывая себе путь и не встречая особого сопротивления ни на посту, ни в вестибюле, ни в коридорах, ни в самой типографии, ни даже в помещении, где стоял невероятный шум, создаваемый линотипом — огромной строкоотливной наборной машиной.

Почтенной седовласой тетушке герра Леманна никто не мог отказать. Действовала она с таким напором и решительностью, что любые попытки сотрудников объяснить, что она не в тех помещениях ищет племянника, разбивались вдребезги о ее старческое: «А? Не слышу, голуба, можно погромче. Говори громче, вот сюда, в самое ухо».

Ей повторяли, а она опять за свое: «Да не слышу я! Что, что говорите? А?» И наконец здесь, в подвале, у строкоотливной машины, в длинном, точно мантия, черном одеянии она неожиданно повстречала господина Лупуса.

Оказывается, корреспондент был вовсе не корреспондентом, а наборщиком линотипа. Ульяна вскипела негодованием. Тетушка Матильда же, почмокав полубеззубым ртом, направилась к чудо-машине. И принялась энергично тыкать в механизм клюкой, точно механизм сей был не чем иным, как самым настоящим исчадием ада. Она исступленно, но не сильно, колотила по трубкам и пружинам, пока наборщик не вскочил со своего места и не замахал возмущенно руками. Говорить что-либо, кричать совершенно было бесполезно — линотип громыхал, как паровоз. Ульяна выпрямилась на одно короткое мгновение и взглянула в глаза журналиста без гримас и ужимок. Тот, конечно же, узнал госпожу Бюлов, сделал несколько шагов назад и едва не повалился ниц, вдруг наткнувшись на стул.

Немедля Ульяна взяла его под руку и при выходе в коридор трескучим, старческим голосом оповестила собравшихся кучкой работникам газеты, что этот милый господин вызвался проводить ее наконец до кабинета ее горячо любимого племянника.

— Плутаю, плутаю, — ворчливо скрипела Ульяна, ковыляя и почти волоча за собой герра Лупуса, — а никто дороги верно не укажет. Вона куда забрела! Что за дьявольская машина? Так ведь и совсем слух можно потерять.

Герр Лупус успел лишь махнуть недоуменной толпе, мол, я провожу фрау до кабинета главного редактора.

По дороге Ульяна, заметив приоткрытую дверь в пустую кладовую архива, затолкала туда незадачливого старичка, быстро закрыла ее на щеколду и обрушила на несчастного шквал ударов клюкой.

— Значит, вот какой вы репортер из «Норддойче альгемайне цайтунг», герр Петер Бергер? — прошипела Ульяна. Имя она взяла с таблички на двери комнаты, где стоял линотип. — Вот какой журналист!

— А я вовсе и не говорил, что являюсь репортером, — отмахивался от ударов лжежурналист. — Я честно признался, что работаю в «Норддойче альгемайне цайтунг».

— Но вы простой наборщик линотипа!

— Это и позволило мне незаметно протиснуть статью о русском докторе и его войне с монополистами «Фабен» в завтрашний номер!

Ульяна опустила руку.

— В завтрашний номер? А фотографии тоже? — в ужасе едва не вскричала она.

— Конечно! Такая удача! Такие снимки! Репортаж невидимки Лупуса занял четыре полосы. И прежде чем в полицию попадет один из экземпляров этого номера, прежде чем до герра Леманна дойдет, что в периодику самого канцлера попала рукопись, которую он в глаза не видел, мои люди разнесут почти весь тираж по всему Берлину, отвезут и в Дюссельдорф, и в Лейпциг, и в Гамбург. Все готово! Все готовы!

— Вы негодяй! Ваших рук дело, значит? Что за животных вы натравили на нас с Нойманном?

— Я преспокойно сидел в каморке и записывал, — возразил тот. — Твари эти появились… и я не ожидал ничего подобного. Но ведь какой потрясающий репортаж! Обезумевшие монстры из самых недр лаборатории. Лекарство от кашля породит эпидемию! Уж «Фабен» теперь не отвертеться, ведь слова подделать можно, а фотографические снимки — нет. Канцлер не только поисками неуловимого Лупуса займется, ему придется задать пару вопросов герру Беккеру. Русский же доктор получит второй шанс доказать свою правоту.

— Кто вы, черт возьми?

Журналист выпрямился, торжественно выпятив грудь.

— Мы — борцы против классовых различий, монополистов и капиталистов, против организованного насилия буржуазии над пролетариатом! Мы — ассоциация свободно мыслящих и свободно развивающихся индивидуумов. Мы — те, кто против публичной власти, но за всеобщее равенство! Чтобы добиться победы, приходится, подобно талой воде, просачиваться во все сферы, где главенствует мертвый монархизм, и оживлять организм общества, выводить истину на поверхность. Мы есть повсюду — в политике, среди ученых, в школах, университетах, больницах, на заводах и фабриках, в трущобах и дворцах. И мы искореним устаревшие, грязные феодальные законы, где более глупый, но богатый довлеет над умом, но бедностью. Долой бедность!

— Тьфу! — Ульяна состроила кислую мину. Подобные слова она уже не раз слышала из уст Ромэна: и до того они звучали наивно, что просто диву даешься, что таковая глупость имеет место быть в природе. — Тьфу, довольно. С вами все ясно, революционеры проклятые.

Потом вынула велодог и добавила:

— Раздевайтесь!

— Что?

Воодушевленный своей патетичной речью герр Лупус не сразу осознал приказа.

— Снимайте ваш балахон, снимайте пиджак и брюки. Живее! — И Ульяна тоже принялась, совершенно не стесняясь присутствия мужчины, скидывать с себя заячью шубейку, от которой теперь придется избавиться — уж больно она примелькалась, платье, седой парик. Собрала весь свой замысловатый костюм в кучку и, будучи в одном корсете и панталонах, приблизилась к журналисту и ткнула дулом в плечо.

— Давайте, давайте, господин новоиспеченный Руссо, ваша визитка будет отлично сидеть на мне. Немного потертая, да ничего.

Перепуганный герр Лупус опустил голову, сжался и стал расстегивать пуговицы, бросая косые взгляды на велодог.

— И что, герр Иноземцев, думаете, вам спасибо скажет за то, что втянули его в свои мелко-пакостные делишки? — журила его Ульяна. — Он знаете какой отчаянный поборник правды, узнает, что статья о нем обманным путем в газету попала, — расстроится. Вот нехорошо так — обманывать честной народ, даже ради какой-то там свободы и ради равенства. Получается, что вы только за свою свободу ратуете, а на чужую начихать? Нехорошо. Признайтесь уже, что за звери это были? Ведь и ребенку ясно, что вы их туда напустили, иначе зачем с собой фотоаппарат таскать.

— Неведомо мне.

Ульяна поджала губы.

— От любопытства аж руки чешутся — могу невзначай спусковой крючок-то нажать.

— Да не знаю я! — дрожа всем телом, воскликнул журналист и протянул девушке пиджак, а потом рубашку. — Видать, доктор сам подсуетился. Он обещал, что сенсация будет, я и клюнул.

— Клюнул, тоже мне Жан-Поль Марат, друг народа. А обещание, верно, в телеграмме получили?

— В телеграмме, — кивнул журналист, снимая брюки.

— Штиблеты тоже, — и не опуская револьвера, принялась Ульяна ловко одеваться, перекидывая его из руки в руку, дергая плечами и извиваясь, точно змея. — Вас обманули, герр Лупус. Вовсе не Иноземцев дал вам мой адрес и пообещал сенсацию. Это сделал один мелкий пакостник, такой же, как вы, между прочим, революционер, забери его все черти ада, только менее воодушевленный патетикой светлого будущего. Действовал он ради забавы и, обещаю, слово Элен Бюлов, поплатится за все. Доктор же здесь совершенно ни при чем. Никогда Иван Несторович бы не поступил столь неблагородно, столь низко, чтобы так пугать невинную девушку и откровенно подставлять своих врагов, пусть даже смертельных.

Застегнув жилет, она быстро нырнула в пиджак, поправила галстук, одернула полы, проверила карманы, обнаружив там одну марку и несколько пфеннигов, сунула их обратно.

— Куплю себе шляпу и трость, — проговорила она и сделала шаг к двери.

— Но позвольте! — остановил ее журналист. — Что мне делать со всем этим?

Стоя в одном нижнем белье и носках, с отчаянием он простер обе руки к кучке тряпья, что осталась от бедной тетушки Матильды.

— Избавьтесь поскорее, — пожала плечами Ульяна. — Сожгите, утопите, спрячьте среди бумаг. Это не моя печаль. А вы можете прямо так свой балахончик надеть. И бегите уже к своему линотипу, набивайте статейку. Заказчик ведь ждет.

И насвистывая «Интернационал», вышла за дверь.

На выходе она случайно обронила под ноги гардеробщика несколько пфеннигов из кармана герра журналиста. Тот нагнулся поднимать. А пока собирал монетки, Ульяна легко подсела на стойку, вынула чью-то тросточку из медной подставки, ею же подцепила чей-то котелок, стянула с одной из вешалок пальто, так же легко спрыгнула на пол и была такова.

До выхода свежего номера «Норддойче альгемайне цайтунг» оставалось лишь несколько часов. Ульяна могла лишь молиться богу или дьяволу, чтобы какое-нибудь происшествие помешало появлению статьи на свет.

Вернуться в редакцию и раскрыть тайный замысел Леманну? Неизвестно, как поступит оставшийся без штанов горе-репортер, он может, едва завидев обидчицу, тотчас поднять крик. Заявить в полицию? Ну дела: Элен Бюлов идет в полицию, чтоб нажаловаться на обидчика. Сама виновата — умей проигрывать достойно. Герр репортер, хоть и горе, но плут отчаянный. Это же надо, в газету канцлера затесаться, чтобы выпустить с помощью нее утку. Мир не без талантливых людей.

Устав гоняться за тем, не знамо за чем, ловить того, не зная кого, Ульяна уже готова была плюнуть на все и переключить внимание на что-нибудь другое, уехать в Техас, в конце концов, позабыв о своем промахе, с кем не бывает. Даже, стоя у кассы, едва не приобрела билет в другой конец света, но поморщилась и решила отомстить обидчику. Не пристало великой Элен Бюлов трусливо бежать от наглого, но довольно изобретательного противника.

На дюссельдорфском вокзале, уже сидя в вагоне, она увидела на столике среди прочих изданий ненавистный «Норддойче альгемайне цайтунг». Команда Лупуса постаралась на славу: газету, видимо, прочла уже добрая половина Германии. Всюду только и говорили, что о «Фабен». И не успела Ульяна открыть номер, как сидящая напротив молодая дама принялась с необычайной живостью пересказывать статью о лаборатории, о монстрах, которых в ней сотворили, из соседних купе раздавались удивленные возгласы: «Это же надо, до чего доросла наука! Монстры, созданные в пробирках и чашах Петри!», или: «Я говорил вам, что фармакология — это та же алхимия!»

Одетой в потертый пиджак журналиста Ульяне, с обезображенным яичным белком лицом и руками, осталось только открыть передовицу канцлера и полюбоваться на фотографии, в коих ожидала увидеть собственное перепуганное лицо.

Но Элен Бюлов встретил неожиданно приятный сюрприз. На снимках едва ли что-либо можно было разобрать: бедлам среди столов, разбросанная лабораторная посуда, мертвые неведомы зверушки. Нойманн еще, быть может, и походил на себя, а вот девушка в пышном платье и шляпке с вуалькой и перьями попадала под описание любой девицы. Даже цвет ее волос из светлого получился темным, а лица и вовсе не разглядеть толком. На всех снимках Ульяна смотрела вниз, низко опустив голову и красуясь шляпкой и чудесным султаном.

Слава богу, теперь можно смыть грим, пока он окончательно не разъел кожу.

Подъезжая к углу улиц Хайдтерберг и Эмильштрассе, Ульяна в очередной раз устало вздохнула. Сызнова, уже который раз, чтобы случайно не стать жертвой полицейской засады, придется красться, аки лиса, дожидаться ночи и к Герши снова лезть через окно.

Бесцеремонно разбудив адвоката, страшно его перепугав, Ульяна принялась сыпать вопросами:

— Ромэн не являлся? Газеты читали? Полиция была в лаборатории? Вы сами были там? Кого подозревают?

— М-мадемуазель Элен, где вы пропадали? — едва ворочая языком, промямлил сонный Герши, вскочил, стал поспешно вдевать руки в рукава халата. — Тут такое происходит! Лабораторию «Фабен» закрыли до выяснения всех обстоятельств, за поимку месье Иноземцева объявили награду, ибо каким-то образом полиция выяснила, что он жив, и уверена, что зараженные бешенством кролики породы фландр — его рук дело, ведь он работал в Париже у месье Пастера и владел прививками от этой болезни и самим вирусом. Два часа просидел я в арестантской камере, доказывая, что совершенно непричастен к случившемуся. Кроме того, меня почему-то просили повторить то, что якобы поведал в дюссельдорфском полицейском участке, хотя я не был в дюссельдорфском участке! Голова идет кругом. В итоге мне даже заявили, что я — не Эмиль Герши! Но потом, тщательно изучив мои документы, вернули их и отпустили. Сказали, никуда не съезжать, и завтра, то есть уже сегодня, меня будет ждать очная ставка с человеком из Сюрте и тоже адвокатом. Я совсем ничего не понимаю, язык для меня очень сложен… Быть может, что-то напутал, но месье начальник полиции весьма недоволен…

— Кролики? — воскликнула Ульяна, едва заслышав одно только это слово, мгновенно объясняющее весь мистицизм произошедшего, она перестала слушать излияния адвоката. — Кролики, зараженные бешенством?

— Да!

— Это были кролики… Кролики в красных шапочках?

— Нет, в бинтах, мадемуазель Бюлов, просто их уши были спрятаны под повязкой, сделанной умело — верно, руками медика, такую обычно наносят при травмах головы. Герр Нойманн вызвал полицию. Он заявил, что явился утром и обнаружил море мертвых кроликов с перевязанными головами, под красной повязкой прятались их уши — верно для того, чтобы эти самые уши не распознать сразу, а красные — чтобы полиция голову поломала. Медицинские эксперты выявили у них бешенство. А еще в крови нашли вещество, которое Фабен собиралась выпустить в виде сиропа от кашля.

— А почему они светились? — потерянно проронила девушка, тяжело опустившись на постель рядом с Герши. — Ну конечно, это была флуоресцентная краска… А что за змейки?

— Какие змейки?

— Там были змеи, большие черви! Они пожирали этих кроликов, которых мы с Нойманном лопатой… Что, вы не читали «Норддойче альгемайне цайтунг», не видели фотографии? Этот безумный журналюга уже выпустил в свет статью, благодаря коей все станет известно. На фотоснимках Нойманн, его лицо. И он не отвертится, что был той ночью в лаборатории. Но зачем-то смолчал! Конечно же, — сама себе ответила Ульяна, — о репортере в кладовой он знать не знал… Вот и попался.

Она бросилась к прикроватному столику и дрожащими руками зажгла лампу в надежде, что среди газет адвоката сыщется выпуск «Норддойче альгемайне цайтунг». Но, увидев лицо девушки в свете керосинового язычка, адвокат в ужасе воскликнул:

— Что это такое с вами, мадемуазель Бюлов? Вы заболели?

Ульяна взглянула на свои руки, которые были покрыты красными пятнами. Кожа к тому же жутко чесалась.

— Это бешенство? — взвизгнул адвокат. — Вас покусали бешеные кролики! Вы больны! Надо что-то делать!

Подхватив лампу, Ульяна подошла к зеркалу. До чего печально она выглядела с этими страшными, похожими на ожог пятнами от яичного белка по лицу, да к тому же не до конца смытого ею, со свисавшими на лоб засаленными волосами, в этом нелепом котелке и перепачканном в пыли чужом пальто. Как бродяга, ей-богу. Но разве Элен Бюлов когда отчаивалась? Ничуть!

Лицо ее просияло, по губам скользнула озорная улыбка.

— Во-первых, — начала она, — бешенство от человека человеку не передается, не тревожьтесь, я на вас не наброшусь. Во-вторых, кролики меня не кусали, я бы заметила. — Потом, призадумавшись, добавила: — Надеюсь, герра Нойманна тоже. В-третьих, я не больна, это следы грима, которые я сейчас быстро устраню. В-четвертых, где Ромэн Лессепс?

Под недоуменным взглядом адвоката девушка подхватила с прикроватного столика бокал, открыла окно, вылила из него воду, потом села в кресло и, зажав его меж коленями, достала нож.

— Слышали, дорогой друг мой, Емельян Михайлович, о прекрасной румынской графине, которая до самой старости оставалась молодой, аки юная дева?

— Н-нет, — пролепетал Герши, со страхом глядя на девушку, сжимающую в руках нож.

— Она принимала ванны с кровью.

— Ванны с кровью?

— Да, а кровь добывала, убивая красивых барышень ежедневно целыми десятками. Вскоре в целой округе не осталось ни одной красивой барышни, графиня всех их… — и Ульяна провела пальцем под подбородком таким кровожадным, молниеносным жестом, что бедный адвокат аж подпрыгнул.

— Да чего вы испугались-то? — тотчас разразилась она тихим смехом. — Вы ж не красивая девица. Да и убивать я никого не стану.

Подмигнула и сделала небольшой надрез на запястье. Сцедила в бокал немного собственной крови и аккуратными ловкими движениями растерла ее по лицу, шее и рукам.

— Человеческая кровь уникальна по своему составу, — пояснила девушка, устало откинувшись на спинку кресла и закрыв глаза. — Она действует как антисептик и как ранозаживляющее. Через пару минут мое лицо будет, как прежде, прекрасным. Правда, некоторые предпочитают использовать пиявок, а потом этих пиявок разрезать вдоль брюшка. Я ж не живодер какой. Ну, так не было ли вестей от Ромэна?

Адвокат, зачарованно глядя на девушку, не сразу-то и ответил, Ульяне пришлось раздраженно повторить свой вопрос.

— Вы что же? Отмалчиваетесь? Уже четвертый раз спрашиваю: где Лессепс? — шикнула она. — С ним заодно, что ли?

— Нет! Нет, что вы, — Герши поспешно поднялся. И вынув из кармана своего редингота, аккуратно висевшего на вешалке, два телеграфных бланка, подал их Ульяне.

«Дюссельдорф

30 января 1890 год

не могу оставить его одного тчк дважды был в лавке к тчк»

Девушка подняла на адвоката изумленный взгляд.

— В лавке К… К. — это Кёлер, что ли? Иноземцев был у Кёлера? Это он заказал паспорт с вашим именем и моим? Быть такого не может! — и снова склонилась к телеграмме:

«к взят с поличным тчк».

— Ого! И сдал его. Купил паспорта и сдал. Вот негодяй!

— Месье Иноземцев? — осторожно спросил адвокат.

— Нет, конечно. Ромэн!

— А кто такой Кёлер? И почему месье заказывал… паспорт с моим именем? Зачем? — недоумевал тот.

Но Ульяна не удостоила Герши ответом, смяла телеграмму и зло зашвырнула ее далеко в угол.

— Дьявол! Вот дьявол! Он не только вас и меня подставить хочет, но Ивана Несторовича.

— Кто? Месье Лессепс?

— Каков негодяй! Ведь и дитю понятно, что ежели бы сам Иноземцев к Кёлеру явился, то тот непременно узнал бы его по очкам. Иноземцев без очков совершенно ничего не видит. А про очки — ни слова. Кёлер очень наблюдателен, такой приметы явно бы не проморгал. Он назвал его похожим на француза, и только. А ну еще сказал, что прихрамывал. Но ведь я сама научила Ромэна менять походку, сутулиться, если надо, выпячивать грудь или живот, чтобы выглядеть совсем другим человеком. Вот он и пользуется всем этим набором уловок.

И склонилась ко второй телеграмме.

«Дюссельдорф

31 января

и тчк съезжает завтра в полдень из брайденбахер хоф тчк поторопитесь зпт я задержу его тчк».

— Завтра, стало быть, уже сегодня. Ничего не понимаю. Это, верно, ловушка. Ромэн не очень-то умен, полагая, что мы попадемся в нее.

— И мы не отправимся в «Брайденбахер»? — встревоженно спросил адвокат. — А если месье Иноземцев не знает, что его ищет полиция? Если его поймают? Его ведь надо предупредить!

— Конечно, мы пойдем туда! Но не за доктором. Уверена, Иноземцева уже давно нет в отеле. Он прочел в какой-нибудь из газет о происшествии в лаборатории «Фабен» и постарался скрыться. — И со вздохом добавила: — Я надеюсь…

— Зачем ему бежать, если он и только того и ждет, чтобы затеять тяжбу с «Фабен»? — возразил адвокат.

— И вы полагаете, что ради этой тяжбы он запустил зараженных бешенством и обколотых луноверином кроликов в лабораторию как раз в тот момент, когда были там я и герр Нойманн? Но ведь это чудовищный поступок, на который месье Иноземцев не способен.

— Да, месье Иноземцев на такое неспособен, — Герши опустил голову. — Но месье Лессепс тоже!

— Выгораживаете его? — Ульяна подозрительно прищурила глаза.

— Вовсе нет! Мне не ясен мотив поведения юноши.

— Зато мне ясен! И потом, вы совсем его не знаете, как знаю я. Он с самого начала лишь развлекался. И теперь развлекается. Заманит Элен Бюлов в ловушку и вернется в свой Париж. Вот как мы поступим. Я поеду туда раньше под именем Анри Буаселье, под ним меня там уже знают, и вновь сниму номер. Вы подъедете часом позже и скажете, что дожидаетесь одного из постояльцев, сядете в вестибюле. Если Иноземцев еще там и знать не знает, что его ищет полиция, мы успеем его предупредить. Если Ромэн устроил засаду, то лишь убедимся в этом и спокойно слиняем.

— А я?

— Что вы?

— Мое присутствие будет расценено как соучастие в преступлении.

— Хорошо, тогда вы снимите номер, а я буду делать вид, что мне назначена встреча. За желание поселиться в отеле ведь вас никто арестовывать не станет, — отмахнулась девушка, потом поднялась, взяла кувшин с водой с прикроватного столика и направилась в туалетную комнату смывать с лица кровь.

Глава XV

Последнее слово доктора Иноземцева

Еще до рассвета Ульяна вернулась на эльберфельдский вокзал, полная решимости растерзать Ромэна в клочья. Сердце клокотало, как у молодого лиса накануне охоты. Забрала из камеры хранения свой багаж, снова надела куртку-норфолк, очки, выкрасила волосы в рыжий, а поверх нахлобучила пробковый шлем. В этом наряде юноша ее не видел и вряд ли узнает. Велодог она заменила на самый настоящий «кольт» 1873 года, именуемый «миротворцем», самый скорострельный из всех револьверов. Сегодня Лессепсы потеряют своего сына и внука.

Будь проклят тот день, когда она доверилась кому бы то ни было. Разве ж не научила ее горькая история с Натали, что дело на двоих делить не стоит! Едва тогда жизнью не поплатилась, насилу ноги из Бюловки унесла. Одной пришлось с алмазами разбираться, свободы так и не обрела и имя запятнала. А теперь опять двадцать пять — приручила Ромэна, а он тебе нож в спину! И зачем было этого несносного мальчишку с собой брать? Пусть сидел бы в своем Париже, дальше бомбу изобрести пытался, пусть бы и подорвал себя в конце концов, негодник эдакий.

В «Брайденбахер Хоф» она явилась к одиннадцати, хотя должна была прибыть еще в десять, злющая, уже не как лисенок, рыскающий битый час по следу в тщетной погоне за жертвой, а как стая голодных волчиц.

Поезд был задержан, поскольку на вокзале Эльберфельда шныряли полицейские, обыскивая вагоны, зал ожидания, кассы и едва ли не всех пассажиров.

Ульяна оказалась подверженной обыску дважды: вероятно, вида она была малореспектабельного и подозрительного, может, глаза горели особенным блеском или не понравился ищейкам ее пробковый шлем. Свой маленький велодог она успела спрятать под диванными подушками в купе, а багаж по-прежнему находился в камере хранения. Да и обыскивать ее можно часами, она не устанет перед самым носом ищеек предметы из карманов перетасовывать да трещать без умолку, вопросами сыпать и изображать недотепу. Когда во второй раз темно-зеленый мундир потребовал ее документы, она осмелилась спросить, из-за чего весь сыр-бор на железной дороге.

Оказалось, искали русского доктора, который со своей женой, авантюристкой и проходимкой Элен Бюлов, совершил нападение на честного немецкого фармацевта Феликса Нойманна, учинил в лаборатории бедлам и пытался обвинить компанию «Фабен» в незаконных экспериментах с животными и неизвестными науке веществами. И лишь благодаря одному французскому адвокату, смельчаку и удальцу да семи пядей во лбу, прибывшему из самого города Парижа по распоряжению полицейского ведомства Сюрте, эту преступную пару удалось изобличить.

Французский адвокат якобы давно за Элен Бюлов гоняется и не уедет из Германии, пока не поймает, а сейчас на них самую настоящую облаву готовит.

— Канцлеру обещали, что сегодня вечером их уже сопроводят до Берлина в тюремном вагоне рейнской железной дорогой. Элен Бюлов — самая опасная и самая изобретательная преступница во всем свете белом.

— Да ну! — У Ульяны аж сердце упало.

Так ведь что же это такое выходит? Герши, все это время овечкой невинной да религиозно помешанным дурачком прикидывавшийся, все-таки заявил в полицию, ловко ее обманывал. А она купилась, как дитя на пряник! Теперь сам же в «Брайденбахер Хоф» встречу назначил, чтобы красиво изловить коварную преступницу прямо вместе с Иваном Несторовичем? А может даже, он с самого начала, с самого их первого путешествия в Петербург ее разоблачил, а все это время выжидал и к финальному удару готовился. Бедный Иван Несторович, он ему так доверял…

Да Иноземцев не совсем же дурак, давно уже, верно, бежал, едва прочел в газетах про фабенских кроликов. Тут Ульяна опять вздохнула, воздав молитву богам надежды. Ловко, конечно: один только ведь Герши и знал, что доктор с вирусом бешенства работал, только адвокат и мог так жестоко подставить его, воспользовавшись сим обстоятельством.

У стойки в вестибюле она улыбнулась знакомому портье и сразу в лоб спросила, не свободен ли 135-й номер.

— Вам именно этот номер надобен? — учтиво спросил тот, тщательно разглядывая бельгийского путешественника и, видимо, ища, где же он на этот раз спрятал свою крысу.

— Да, именно этот и никакой другой, — Ульяна положила на стойку пятифранковую монету, столь вожделенную во всем европейском пространстве.

— К сожалению, не свободен. Но могу лишь сказать, что… — и, склонившись низко, шепотом добавил: — Его занимает Эмиль Герши.

— О, какая удача! — ответила Ульяна, скрипнув зубами, а про себя подумала, что «кольт» 73-го года сейчас как раз кстати придется. — Он-то мне и нужен! Мы с месье Герши договорились встретиться здесь. Проводите меня.

И вынула второй пятифранковик.

Портье улыбнулся и поднял руку, подозвав швейцара. Девушка смело отправилась следом. Пусть даже встретит она там целый полк полицейских, пусть сегодня ее повяжут, но обманщик и предатель получит все свои пять пуль.

Через пару минут Ульяна вошла в номер, некогда принадлежащий Ивану Несторовичу, с удивлением увидев в нем самого Ивана Несторовича.

Тот преспокойно сидел в кресле, закинув ногу на ногу, а в руках держал вчерашний выпуск «Норддойче альгемайне цайтунг». Никаких полицейских в комнате не было. Зато в соседнем кресле с лицом потерянным и напряженным сидел адвокат, на самом краешке сидел, на коленях держа руки и вытянувшись по струнке, точно шпагу проглотил.

— Добрый день, Ульяна Владимировна, — проговорил доктор, когда швейцар закрыл за собой дверь. — Проходите, будьте любезны, мы ждем вас уже почти четверть часа, а месье Герши сгорает от любопытства узнать, зачем же.

— Вы, стало быть, еще не съехали? — первое, что вымолвила девушка, переведя недоуменно-настороженный взгляд на адвоката. Невольно ее рука опустилась в широкий карман куртки-норфолк, а указательный палец сжал спусковой крючок — она даже самой себе не смогла бы объяснить, отчего при виде Ивана Несторовича у нее сердце сжалось от страха подспудного, а не от радости. Уж больно вид он имел отрешенный, даже надменный. Будто из сна ее чудовищного явился безмолвный ангел мести. Адвокат же совсем не походил на ловкого проныру, посланного Сюрте, который через пару минут торжественно арестует своего самого смертельного врага. Все так же взволнованно дрожал, глаза перепуганные, щеки красными пятнами покрыты.

— Теперь почти все в сборе, — продолжил Иноземцев. — Не хватает только моего непутевого ученика, но он не почтит сегодня нас своим визитом. Ромэн просил извиниться и оставил вам, мадемуазель Бюлов, письмо, в котором и объяснил причины своего отсутствия. Вот оно.

С этими словами доктор поднялся, небрежным движением бросил газету на стоявший рядом геридон, вынул из внутреннего кармана светлой визитки конверт и протянул его девушке. Тут Ульяну неприятно осенило воспоминание, что герр Кёлер, давая описание явившегося к нему француза, упомянул светлый костюм. А по-французски Иван Несторович говорил всегда на удивление чисто. Кроме того, на лице Иноземцева не было очков, и он сделал два шага к разделяющему их столу прихрамывая. Тяжело оперся одной рукой о столешницу, вторую с конвертом протянул Ульяне, верно, ожидая, что та подойдет и сама примет письмо. Может, потому, что желал, чтобы она проявила повиновение, может, просто не видел без своих окуляров, или хромота его была ненаигранная.

Невольно Ульяна подчинилась, осторожно приблизилась, взяла конверт и развернула его.

— Не соблаговолите прочесть вслух? — попросил Иван Несторович. — Месье Герши тоже будет интересно послушать.

Ульяна склонила голову.

— «Мадемуазель Элен…» — начала она хриплым от волнения голосом и закашлялась. Самообладание, бравада, былое удальство стали куда-то улетучиваться, почва под ногами превращалась в зыбучие пески, предчувствие того, что она оказалась жертвой заговора, сковало сердце. Но только на короткое мгновение. Секунды не прошло, кровь закипела в прежнем азарте, по губам скользнула ехидная усмешка — врешь, но Элен Бюлов не возьмешь.

— «Мадемуазель Элен, — стала читать она уверенным, твердым, даже чуть насмешливым голосом. — Я повержен, я уничтожен, я — предатель. Но могу ли я при всем этом молить Вас о прощении, ведь обстоятельства заставили меня поступить так, как я бы не поступил никогда, если бы на кону не стояла ваша жизнь и безопасность? Месье Иноземцев позволил мне написать Вам всю правду. Это единственное, чем я могу отплатить за свою непростительную измену.

Он поймал меня за руку, еще мы не успели дойти до ворот города. А отправился он в Дюссельдорф пешим и, верно, заметил за собой слежку. У него был револьвер, кажется, «лебель». Он угрожал им. До сих пор перед моими глазами стоит его перекошенное яростью лицо. Он застрелил бы меня, ведь доктору теперь нечего терять. Мне пришлось рассказать о нашем замысле, о журналисте, о том, что вы ждете от меня телеграммы. На ближайшей телеграфной станции он велел отправить вам послание, будто заселился в отель «Брайденбахер Хоф», что было сущей ложью. После велел снять на грязном постоялом дворе комнату на мое имя, где запер меня, предварительно отобрав мой револьвер и все деньги до единого су, следом связал и заклеил рот медицинским пластырем…»

Ульяна подняла на Иноземцева насмешливый взгляд. Словам юноши верилось с трудом. Либо то была полная чушь, либо доктор просто-напросто раскрыл коварные его замыслы и обезвредил, а само письмо было неплохой актерской игрой Ромэна.

— «…Так, связанный по рукам и ногам, с заклеенным ртом я провел целый день и всю ночь. Где пропадал доктор, мне неведомо. Следующим утром мы отправились на вокзал. Мы шли рядом, рука об руку, ибо едва бы я сделал от него хоть шаг, то получил бы пулю в затылок. Я ничуть не приукрашиваю, мадемуазель Элен. Ваш супруг сказал мне об этом напрямую, добавив, что ничего не желает столь страстно, как попасть за решетку и дожить остаток дней в покое тюремной камеры. В кассе вокзала он предоставил паспорт на имя Эмиля Герши, совершенно неясно откуда добытый, и купил два билета до Парижа на «Трансъевропейский экспресс».

Едва поезд тронулся, я попытался сбежать через окно, но доктор прострелил мне ногу. Это было в купе, во время движения поезда, и никто выстрела не услышал, на помощь не явился. Он был совершенно хладнокровен и, пока я корчился от боли, преспокойно сидел и наблюдал. А потом сказал, что вынет пулю и даст мне морфия, если я пообещаю больше так не делать.

В Париже он безжалостно сдал меня отцу, нагло заявив, что спас мою жалкую жизнь и вытащил из барменской тюрьмы. А потом продал ему наш фамильный замок в Берри за семь миллионов франков, отобрал мой паспорт и уехал. С меня же взял слово молчать обо всех барменских приключениях. Ибо любое мое слово, которое я бы мог употребить против него, погубило бы Вас. Взамен он милостиво обещал передать это послание Вам. Прощайте, и смею надеяться, что Вы не держите на меня зла. На веки Ваш Р. В. Л. 15 января 1890 года, Париж».

— Какая интересная, животрепещущая история, — рассмеялась Ульяна, совершенно уверенная, что ни единого слова правды в ней нет. — Я едва не пустила слезу. Он пишет, что вы ему прострелили ногу. Ха-ха, вот наглец! И как натурально дрожит его рука, почерк до того тревожен — я поражена. Даже пара капель слез упала, размазав чернила. Какое же вы чудовище, прямо диву даешься. Похоже, Иван Несторович, Ромэн — больше мой ученик, нежели ваш. И не такой уж и непутевый.

— А после все телеграммы от его имени отправлял я, — проговорил Иноземцев, разом заставив девушку перестать смеяться. Ульяна замолчала, в удивлении подняв бровь. На мгновение ей показалось, что она ослышалась.

— Вы?

— Да, я. У меня имеется три фальшивых паспорта и один настоящий, который я отобрал у Ромэна.

— Вы действительно отобрали у Ромэна его паспорт?

— Да ничего, — махнул Иноземцев рукой. — Сделает себе новый.

— Вы стреляли в него… вы продали замок в Берри? Наш очаровательный замок в Берри? О как вы могли! — Ульяна постепенно начинала понимать суть происходящего. — Ромэн написал правду?

— Да, это чистейшая правда — все до последнего слова.

— Вы с ним в сговоре?

— Уже нет. Но чрезвычайно благодарен за сотрудничество.

— Уже нет? Вы еще смеете ерничать, Иван Несторович? — вспылила Ульяна.

Теперь она совершенно ясно заметила, что Иноземцев по-прежнему ни черта не видит без очков, но зачем-то упорно ходит без них и даже делает над собой смешные усилия не щуриться и не морщиться, взирая на своих собеседников.

— Почему вы сняли очки? — взвизгнула девушка, и в голосе ее промелькнуло отчаяние — обманутой, облапошенной, обведенной вокруг пальца оказалось быть весьма неприятно, и она всеми силами старалась не допустить этого постыдного чувства в сердце, готовом разорваться от негодования.

— Это часть моего коварного плана, — спокойно отвечал Иноземцев.

— Какого еще плана?

— Плана возмездия, Ульяна Владимировна. Возмездия вам, возмездия самому себе… ну и адвокату тоже.

— Да что ж с вами, Иван Несторович, творится-то такое! Ума не приложу… Потрудитесь объяснить.

— С превеликим удовольствием. — Доктор тяжело опустился в кресло. — Я вернулся из Парижа с семью миллионами франков в Дюссельдорф и снял номер в «Брайденбахер Хоф». Отправился в полицию, представился Эмилем Герши и заявил, что такой-то такой-то русский подданный затеял с немецкой фармацевтической компанией «Фабен» тяжбу по поводу каких-то выпускаемых ими не совсем безвредных лекарств, но особыми доказательствами не располагает, потому сначала инсценировал свою смерть, чтобы избежать ареста, в русское консульство явился под чужим именем, сам же якобы свой труп и свез им. А потом преспокойно ждал, когда же кто-нибудь наконец догадается, что это я и есть герр доктор Иноземцев, но с фальшивым видом, придет и арестует меня. Никто не пришел, никто не догадался. Видать, барменская полиция с дюссельдорфской не особо дружит, да и меня дознаниями не дергали, их больше участие Элен Бюлов во всем этом интересовало. Все уж очень медленно у этих немцев. До того медленно, что я заскучал. И тогда решил действовать дальше… Действовать дальше, согласно инструкциям, которые вы давали своему подручному посредством телеграфной связи. А поймать Элен Бюлов я им с радостью был готов помочь.

Доктор улыбнулся одним уголком рта и вдруг повернулся к месье Герши.

— Месье Герши, будьте любезны ваш паспорт.

— Мой?

— Не смейте ничего ему давать, — вскричала Ульяна и, выхватив свой «миротворец», приблизилась к столу, поочередно наводя дуло то на Герши, то на Иноземцева, в порыве ярости не зная, кого порешить первым.

— Бросьте, вы прекрасно знаете, что сделаете большое одолжение, выстрелив в меня. Убивать адвоката незачем, он и без того совершенно безвреден. А если и убьете, то белый свет немного потеряет. Герши, ваш паспорт, — Иван Несторович, не вставая с кресла, тоже достал «лебель», вяло махнув им перед лицом Герши. — Она выстрелит, паспорт будет моим, я выстрелю — убить не убью, но мне придется поступить с вами, как с Ромэном. Вам же не нужен шум и лишняя пуля в теле? Вы же хотите, чтобы в Париже Эмиля Герши приняли в полицию? Я сдержу обещание, Эмиля Герши примут в Сюрте. Он уже в Сюрте.

Дрожащей рукой адвокат протянул бумагу доктору, видно, решив, что при любом раскладе его убьют — с паспортом или без, — лучше покориться. Иноземцев развернул документ, сделал вид, что пробежал по нему взглядом, оценив подлинность, спрятал в кармане, а взамен него вынул другой, точно такой же. Взял свою трость, опираясь на нее, доковылял до камина и бросил фальшивый вид на угли. Через пару минут бумага занялась, превратившись в ярко-алый, а следом — седой пепел. В комнате запахло жженой краской.

— Ну вот, — вздохнул Иноземцев и вернулся в кресло, опустившись в него с еще большим трудом, даже поморщился. — Теперь у меня только два фальшивых паспорта и два настоящих.

— Зачем вы это сделали, Герши? — вскричала девушка вне себя от гнева и даже взвела курок.

Адвокат поднял на Ульяну умоляющий взор.

— Вы идиот! Вы круглый дурак! Что он вам обещал?

Но тотчас взяла себя в руки, внезапно вспомнив, что у окна — ведь было дело, когда-то она перепилила перекрытия — быстро уйти можно в любую минуту, если, конечно, никто не обнаружил выкорчеванных досок паркета и не заделал их. А Герши пусть погибает, сам виноват. Уж и вправду мир не особо будет плакать от такой потери.

Она покорно опустила «кольт» в карман и заложила за спину руки.

— Чего вы хотите, Иван Несторович? — спросила она с томной улыбкой.

— Я хочу вашей либо своей смерти, — ответил тот. — Вам, Ульяна, удивительно к лицу рыжие волосы и эти веснушки. Но, увы, соломе огонь — не товарищ.

— Зачем вам выдавать себя за Герши? — спросила она, не отрывая от доктора пристального, изучающего взгляда, и сделала незаметный шаг вправо — до окна добрых три сажени.

— Герши мечтал вас поймать. Сам он этого никогда не сможет сделать, а я смогу. Никто не знает Элен Бюлов так, как знаю ее я.

— Как же вы ее изловите? — надменно усмехнулась Ульяна.

— Увидите, Ульяна Владимировна, всему свое время.

Вдруг Ульяна вспомнила, что сама как-то назвала имя дюссельдорфского фальшивомонетчика Иноземцеву, когда молила его бежать, в хижине, на берегу Вуппер.

— Значит, к Кёлеру являлись вы, — не сдержав негодования, воскликнула она, — воспользовались его услугами, а потом безжалостно сдали его полиции, о чем поспешили похвастать в телеграмме?

— Обычно фальшивомонетчики заканчивают жизнь в тюрьме. Но разве я похож на идиота? Я сдавал не его, иначе бы он сдал не меня, а вас.

— Откуда было вам знать, что я явлюсь к нему?

— Рано или поздно явились бы. Я караулил несколько дней подряд.

— Какой вы, оказывается, азартный, Иван Несторович! Ладно, похвально, — и вновь шагнула к окну, задумчиво проведя по столу кончиками пальцев, как давеча в фабенской лаборатории. — Все равно барменский начальник полиции знает вас в лицо, и рано или поздно обман ваш обнаружится.

— Да, уж и я так думал. Каждый день сего события ждал, и ныне жду, и не противлюсь оному ожиданию, но все очень презабавнейше закрутилось. Ведь после того как в дюссельдорфском полицейском участке побывал Герши, лже-Герши, да интересное признание сделал, те, конечно же, своего человека тот же час отрядили в Бармен для выяснения сих чудных обстоятельств. Дюссельдорфский дознаватель явился к барменскому полицейскому и говорит: «Так-то, так-то, явился к нам некий Герши и вот такую историю поведал». Тот в недоумении: «Как же, знаю я герра адвоката, он же сам и повез покойного доктора в русское консульство». — «Ан нет, — отвечает дознаватель, — в русское консульство повез Иноземцев себя же самого. Ибо доктор изначально именем герра адвоката прикрывался». — «А кто ж тогда был за него, когда он к герру Беккеру явился в контору его фирмы?» — «Вот что выяснить надобно — видать, свой человек. Быть может, это целая банда!»

В итоге первому, к кому полиция доверие питала, был ложный Эмиль Герши, а настоящего Эмиля Герши стала подозревать. А тут еще и мадемуазель Бюлов в паспорте Иноземцева прописана его женой. Полиция утвердилась во мнении, что необходимо поймать девицу Бюлов, а Иноземцев сам сыщется. В этом-то я и стал пособлять им. Едва не настиг вас у герра Кёлера раз, потом упустил на вокзале в Берлине. Оставалось последнее — назначить вам встречу от имени Ромэна. Коварно, низко, но иначе поймать бы не удалось. А барменскую и дюссельдорфскую полицию долго за нос водить не получится. Вы верно заметили, мой обман будет вскоре раскрыт. Одной лишь случайностью храним. Сами, Ульяна Владимировна, как-то говаривали, что во вздорных делах никакого расчета быть не должно, только удача, только воля случая.

Ульяна слушала его с видом человека, который и сам без лишних объяснений обо всем ведал. Глаза ее горели огнем озорства.

— Зараженных бешенством кроликов, стало быть, тоже вы подбросили в лабораторию? — проронила она.

— Я? Я не знаю, какого «меня» вы в виду имеете. Но, скажем, это сделал пришелец с того света. Иноземцев Иван Несторович, которого вы наконец угробили.

— Неужели вы действительно так меня ненавидите, что готовы были сделать жертвой этих бешеных тварей?

— Я уже сделал это. И без малейшего колебания. Мертвецам несвойственно испытывать мук совести. Я даже бы не явился, чтобы вколоть вам прививку, и не дал бы вам ее, приползи вы за ней на коленях.

— И выкрасили их краской? — игнорируя попытки доктора иронизировать, продолжала допытываться Ульяна.

— Флуоресцентной. Из вашего пульверизатора.

Иноземцев заметил ее напускной вид. Вопросы, на которые она уже знала все ответы, тоже выдавали в ней загоревшийся прежний задор и готовность пантеры перед прыжком. Но все же Иноземцев продолжал спокойно сидеть в кресле и терпеливо отвечал. Верно, думал, она уже никуда из его номера не денется, думал, «лебеля» его испугалась. А Ульяна знай себе шла к своей цели да зубы заговаривала.

— Где вы столько их взяли? Кроликов.

— Скупал и свозил в брошенную лесничью хижину, в которой вы Джульетту изображали и мышьяк пили. А потом лодкой доставил до Эльберфельда, в клетках. Еще были ужики, но их я не колол коктейлем, состоящим из вируса бешенства и луноверина. Ужики, видимо, просто потом расползлись кто куда.

— Ах, ужики! — в очередной раз не сдержалась Ульяна от удивленного возгласа и даже нервно расхохоталась. — И не жалко было? Ведь зверюшки-то ни в чем не повинны, а вы их умертвили, заставив прежде страдать.

— Зато вы оказались удивительно живучи и невосприимчивы к страданиям. И совершенно не оправдали смертей бедных зверушек.

— И с крыши тогда вы прыгали, стало быть?

— О да, но весьма неудачно — повредил колено, — Иноземцев указал на правую ногу, — теперь хожу с тростью. Хорошо тогда велосипед был с собой, а то бы мне было не уйти так быстро от вас.

— Ха-ха, верно бегством спасались от собственных детищ. Так вам и надо, так вам и пусть! И ничуточки мне вас не жалко. Вы просто из ревности все это сотворили. Вы видели меня с герром Нойманном вместе! Вам поперек горла встало обожание бедного месье Герши, которому вы мстите из ревности. Вы и Ромэна прострелили только потому, что он был мне предан. Гнусный ревнивец, вот вы кто, Иван Несторович!

Ульяна с удовольствием отметила, как лицо Ивана Несторовича на мгновение перестало выражать отрешенное спокойствие и исказилось от ярости, совсем как в тот день, когда он едва не убил американца в эльберфельдской аптеке за его ингалятор с нашатыркой. Даже, может быть, еще яростней. Но тотчас оно вновь приняло холодное выражение, он улыбнулся, вдруг поднялся и подошел к столу.

Ульяна позволила себе еще два шага назад.

— Глядите, я не только с крыш прыгать умею, — проговорил он, выкинув веером колоду карт рубашкой вниз. Потом провел рукой, и все карты стали червонными, потом опять провел, черви сменились пиками. — Хирургу фокусы даются проще, чем кому бы то ни было. Ловкость пальцев ведь чуть ли не с детства тренировал. На лягушках и мышатах. Анатомируя их хрупкие тела. А тут скучные дни в «Брайденбахер Хоф» чем-то заполнять приходилось. Окромя старушки одного доброго приятеля, которую я в Бармене лечил, дел не было. Решил попробовать. Теперь и с вами могу посоперничать. Во что предложите? В вист-преферанс, бостон, экарте, табельку? А?

— Недурно, — оценила Ульяна и, хотя не заметила ничего в рукаве у доктора, поспешила съязвить: — Но я видела, что под вашими манжетами что-то блеснуло.

На что Иноземцев поднял рукава до самых локтей.

«Вот оно зачем доктор по игорным залам хаживал», — пронеслось в голове Ульяны, смотрел, как жулики да шулера порошковыми картами жонглируют. А теперь дразнится. Но на лице ее не промелькнуло и тени удивления. Рано торжествовать-то, герр доктор.

«Пару фокусов выучил, думаешь меня в табельку обыграть. Сейчас такую табельку покажу, век помнить будешь».

— Нет, благодарю, меня больше интересует журналист, — проворковала она, состроив язвительную гримасу и не забывая медленно отступать к окну. — Подослали какого-то безумца-революционера, такого же одержимого, как и вы сами… — шаг. — Хотели меня в дурном свете выставить. А я, наивная, полагала, что Ромэн затеял двойную игру. Убить его готовилась! — еще шаг. — Зря вы, Иван Несторович, думаете, что нет у меня сердца. Видит бог, за одного вас все это время переживала, за вас одного богу молитвы воздавала. Думала, как бы бед каких не натворили, а вы…

— А я тем временем тоже добрыми делами занят был, Ульяна Владимировна, исполнял ваши желания, все равно что джинн из волшебной лампы. От вашего имени, Герши, — Иноземцев повернул на мгновение голову к адвокату, — вел расследование по поимке коварной Элен Бюлов, как мог, пособлял дюссельдорфской полиции, сделав вас истинным героем. Поверьте, «Гру и Маньян» пожалеют, что лишились такого отважного сотрудника… Кстати, забыл передать вести из Парижа. Вас в адвокатской конторе велели рассчитать…

Он запнулся и вновь достал свои часы «Dent London», верно, ждал чего-то, надо бы поторопиться, взволновалась Ульяна.

— Ромэна вернул на путь истинный, быть может, закончит он наконец учебу, — продолжил доктор. — Вместо вас, Ульяна Владимировна, я помог революционерам в их борьбе против монополистов, и теперь они не забудут Элен Бюлов. Вы ведь так стремитесь попасть в газеты и обрести славу. Теперь мадемуазель Бюлов в первых рядах немецкого пролетариата значится. Берлинскую и дюссельдорфскую полицию трясет в лихорадке от одного только упоминания этого почти мифического имени. Посмотрим, сможете ли вы от нее теперь уйти, вновь оставив с носом.

— Зачем вам это, Иван Несторович? — в совершенном отчаянии вскричала Ульяна. — Вы же себя погубили окончательно. Ничего толком не добились этой вашей выходкой с кроликами. Ну напечатала газета канцлера мульку про «Фабен», уже завтра напишут опровержение этой статьи, герра Лупуса изловят и расстреляют, вас ведь тоже не теплая спокойная камера ждет, а смерть. Тягаться со мной вздумали? Кишка тонка!

— Очень на это надеюсь, Ульяна Владимировна. Но пусть время рассудит. А статья герра Лупуса дала резонанс, поверьте. Дыма без огня не бывает. Смерть же… Она ведь супротив жизни с вами как раз таки теплая и спокойная. Жду не дождусь, когда ж с ней свижусь.

Пробило полдень. В коридоре послышался топот, к которому Иван Несторович был, видимо, заранее готов, ибо не поднял даже головы в сторону двери, продолжая с грустью взирать на Ульяну. Через мгновение в комнату ворвалась толпа полицейских. Опираясь на трость, Иноземцев учтиво поклонился офицеру.

— Господин Иноземцев в вашем распоряжении. Он готов написать повинную и понести любую кару.

Слова доктора звучали столь двусмысленно, что, если бы Ульяна не ведала, что полиция его знает под именем Герши, то можно было решить, что он сдавал самого себя. Адвокат же все испортил. Немного пожив в Германии, он стал понимать по-немецки, и теперь обмануть его было не так-то просто, он понял, что Иван Несторович делал многозначительный на него намек, вскочил, точно ужаленный, и попытался бежать. И, конечно же, бравые немецкие фараоны расценили это как сигнал опасности, остановили его, тотчас приступив к обыску, стянули с него редингот, жилетку и принялись выворачивать одежду наизнанку. Среди прочих вещей оказался и паспорт Иноземцева, который тот оставил на столе в гостинице Петерманн. С тех пор Герши носил документ с собой в надежде встретить доктора и вернуть, но в суматохе о нем позабыл и уже неделю не вынимал из кармана.

— Что ж, — торжествующе проговорил офицер дюссельдорфской полиции. — Теперь все встало на свои места. Человек, что выдавал себя за Эмиля Герши, пойман. Полиция Бармена будет удивлена встрече с русским доктором, который приволок в русское консульство чужой труп и выдал его за собственное мертвое тело. Они до сих пор уверены, что вы мертвы. Герр Иноземцев, именем кайзера вы арестованы.

Ульяна глядела на потерянного адвоката, на Иноземцева, который отсутствующе улыбался, продолжая стоять, опираясь на трость, на полицейских и машинально отступала назад. Под ногами наконец раздался спасительный хруст надломленных досок паркета.

Герши в отчаянии сорвался с места, не выдержала его душа авантюрных приключений, понял, что дорого заплатит за то, что ходил хвостом за мадемуазель Бюлов, метнулся в сторону, едва не плача, но движения его были все равно что у загнанного зайца — дергался, точно бежал по углям, не рассчитал, споткнулся о ножку стола и упал прямо на руки двух полицейских.

— За что? — вскричал он, когда на его запястьях один из полицейских щелкнул наручниками. — Я не Иноземцев, я не Иноземцев! За что вы так?

— Это вам в назидание не связываться больше с преступниками, хоть даже если это женщина и вы в ней души не чаете, — сказал доктор по-французски. — Не тревожьтесь, долго вас держать не будут, месяцок, не больше, пока дознание не закончится.

Потом обернулся к полицейским и указал на Ульяну с рыжими, всклоченными во все стороны волосами и смешными круглыми очками на носу.

— Разрешите представить — Элен Бюлов.

Полицейские, как один, синхронно развернулись к ней, не сдержав удивленного возгласа.

— Не забудьте имени Герши Эмиля, кхе-кхе, простите, Емельяна Гершина, покорного слуги вашего, когда захлопнете за ее спиной тюремную решетку. — И с улыбкой добавил: — Вот она какая, справедливость, госпожа Бюлов. А вы говорили, ее нет вовсе. Есть, оказывается. Но ежели вздумается вам сейчас бежать, хоть это и невозможно, то в моем лице вы найдете самого смертельного своего врага. Всеми силами, какие еще остались во мне, буду пособлять органам ловить вас и наказывать, пусть не один раз, пусть дюжину, тысячу, до последнего вздоха своего буду преследовать, а господь распорядится — и после смерти, духом возмездия, пока вы не окажетесь в самом сердце ада на цепи своего хозяина сатаны.

Ульяна выхватила «кольт», вскинув дуло на Иноземцева. Доктор не шелохнулся. Толпа полицейских ответила волной невнятного шума — тут была и готовность противостоять опасной преступнице, и испуг, и негодование. Все думали, она застрелит адвоката из Парижа, посланника Сюрте, столь ловко ее разоблачившего. Но лицо Ульяны расплылось в самодовольной улыбке, ей нравилось держать людей в напряжении. Несколько секунд она гипнотизировала доктора насмешливым взглядом, упиваясь будущим своим торжеством. Собиралась, перед тем как провалиться, раз пальнуть в него, чего греха таить, по ногам, в плечо, не в сердце, конечно… Но да ладно, пусть живет.

— Я принимаю вызов, — проговорила она по-русски, подняла руку и три пули выпустила в воздух, чтобы создать вокруг себя дымовую завесу, сделала два выстрела вниз — для верности, чтоб последние доски пробить, и, прежде чем полицейские успели к ней шагнуть, что есть мочи топнула ногой, вдруг провалившись под пол вместе с ковром.

Эпилог

Ковер тонкой персидской шерсти просочился в дыру, опрокинув пару стульев, точно его засосало неведомое болотное чудище. Видимо, Ульяна благополучно спустилась на нем вниз на первый этаж. Удивленные полицейские столпились возле раскуроченного паркета и долгие несколько минут глядели в яму. Откуда снизу раздался звук разбитого стекла. И только тогда, осознав, что вот-вот упустят знаменитую Элен Бюлов, бросились вон из номера Иноземцева. Позабытый ими арестованный адвокат в немом ужасе провожал ошеломленными глазами проскакивающие мимо него темно-зеленые фигуры в касках. Едва мелькнула последняя спина в дверном проеме, Иван Несторович достал из кармана паспорт Герши и сунул ему в скованные наручниками руки.

— Прощайте. Поезжайте в Париж, вернитесь в контору «Гру и Маньян» наконец, а эту историю будете потом рассказывать своим внукам.

Надел светлый редингот с двумя бортами, светлый цилиндр, очки, наконец, без которых обходиться было чрезвычайно трудно, и, подхватив саквояж с миллионами Лессепсов, преспокойно вышел. Двинулся по коридору к лестнице, спустился в вестибюль, особо не спеша, да и колено ныло отчаянно. Где-то справа доносились дотошные выкрики на гортанном немецком, топот сапог по битому стеклу, и Иван Несторович вспомнил вдруг больницу Святого Николая. Вот точно так же делинские филеры носились по лестницам, коридорам и по ночному саду меж скамейками и фонарями, кричали, палили в воздух в попытке поймать неуловимую Элен Бюлов.

Едва созрел в голове Иноземцева план мести, он все думал, все гадал, муками совести исходил, и дня не проходило — уйдет она или не уйдет, арестуют ее или нет. Ушла-таки, слава богу… Знал Иноземцев о ее ночном визите в «Брайденбахер Хоф». Спускался по лестнице, случайно увидел у стойки в холле странного рыжеволосого чудака, стрекочущего по-французски, который ловко принялся ловить ручную крысу.

Тотчас понял доктор, кто это был на самом деле.

Всю ночь глаз не смыкал, лег одетым, в одной руке нож, в другой — «лебель». И пролежал так, чуть дыша, под одеялом, пока она полы пилила, бог весть зачем. Но сделался Иноземцев отчаянным фаталистом: утром, когда девушка ушла, подошел к раскуроченным доскам, заглянул под ковер, вздохнул безнадежно и вернул конец ковра на место. Для чего мадемуазель Бюлов это сделала, он узнал только сейчас.

А теперь без имени, без прошлого, без лица и со спокойной душой отправился до Бремерхафена, прямо к порту.

Через два дня после означенных событий приобрел билет на трансатлантический лайнер компании «Гамбург — Америка Лайн» на имя Аристарха Германовича Бюлова и сел пить кофе в ресторане на пристани. Ежели бог позволит да совесть не станет фонтанировать негодованием, сегодня же вечером белый пароход «Фюрст Бисмарк» унесет его к берегам Америки, в славный город Нью-Йорк…

Примечания

1

Читайте об этом в книге Ю. Нелидовой «Тайна “Железной дамы”» (Издательство «ЭКСМО»).

2

Автор имеет в виду Николу Тесла (прим. редактора).

3

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Тайна “Железной дамы”» (Издательство «ЭКСМО»).

4

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Тайна “Железной дамы”» (Издательство «ЭКСМО»).

5

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Тайна “Железной дамы”» (Издательство «ЭКСМО»).

6

Сюрте — полиция Франции.

7

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Тайна “Железной дамы”» (Издательство «ЭКСМО»).

8

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Дело о бюловском звере» (Издательство «ЭКСМО»).

9

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Дело о бюловском звере» (Издательство «ЭКСМО»).

10

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Дело о бюловском звере» (Издательство «ЭКСМО»).

11

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Дело о бюловском звере» (Издательство «ЭКСМО»).

12

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Дело о бюловском звере» (Издательство «ЭКСМО»).

13

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Тайна “Железной дамы”» (Издательство «ЭКСМО»).

14

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Дело о бюловском звере» (Издательство «ЭКСМО»).

15

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Тайна “Железной дамы”» (Издательство «ЭКСМО»).

16

ЗАГ — Заграничная Агентура Государства.

17

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Тайна “Железной дамы”» (Издательство «ЭКСМО»).

18

Луноверин, дидаурицин и другие лекарственные препараты, названия которых придуманы самим автором (прим. редактора).

19

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Дело о бюловском звере» (Издательство «ЭКСМО»).

20

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Тайна “Железной дамы”» (Издательство «ЭКСМО»).

21

Читайте об этом в романе Ю. Нелидовой «Дело о бюловском звере» (Издательство «ЭКСМО»).

22

В. Шекспир «Ромео и Джульетта» (пер. А. Григорьева).

23

Сюрте — французская полиция.

Content

Юлия Нелидова
Секрет индийского медиума

Глава I Бойся гнева терпеливого человека

Глава II Понарошку

Глава III Ангелы доктора Иноземцева

Глава IV Есть ли у вас план, мадемуазель Бюлов?

Глава V Медиум Зои Габриелли

Глава VI Ночь перед Рождеством, или Изгоняющая бесов

Глава VII В карты — душу

Глава VIII Спасение доктора Иноземцева

Глава IX Черная вдова

Глава X «О Ромео… Вот мой фиал!.. Пью за тебя!»

Глава XI Смерть доктора Иноземцева

Глава XII Игра в наперстки

Глава XIII Страх и ненависть Элен Бюлов

Глава XIV Невидимые борцы с монополистами

Глава XV Последнее слово доктора Иноземцева

Эпилог

Примечания