Мэтт Рафф

Злые обезьяны

Matt Ruff

BAD MONKEYS

Печатается с разрешения литературных агентств Melanie Jackson Agency, LLC и Andrew Nurnberg Literary Agency

Copyright © 2007 by Matt Ruff

© Мария Акимова, перевод, 2018

© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

***

В «Злых обезьянах» живет подлинный дух Филиппа К. Дика, в них чувствуется влияние Томаса Пинчона и Джима Томпсона… Рафф с потрясающим мастерством играет с тем, что реально, а что лишь иллюзия.

New York Timrs Book Review

Редко когда книга, посвященная природе реальности и этическим дилеммам о добре и зле, бывает настолько захватывающей и зрелищной.

Associated Press

От сюжетных поворотов кружится голова, а сложная последовательность событий требует вашего самого пристального внимания. Впрочем, и вознаграждает его с лихвой.

BookPage

Здесь чувствуется всепроникающая паранойя Томаса Пинчона и сардонический черный юмор Курта Воннегута и Дугласа Адамса. Итсория поднимает множество вопросов из области морали и этики, но сюжет движется быстро, тон ее скорее сатирический, и он никогда не делает пауз на проповеди.

Library Journal

***

Филу

И сказал Каин своему брату Авелю: Выйдем в поле.

Бытие 4:8

Совесть: внутренний голос, предупреждающий, что кто-то, возможно, наблюдает за нами.

Генри Луис Менкен

белая комната (I)

Такую комнату мог бы вообразить драматург, утративший вдохновение: белые стены, белый потолок, белый пол. Нет, она не безлика, но близка к тому, чтобы вызвать подозрения, будто эта скудость имеет решающее значение для предстоящей драмы.

На одном из двух стульев возле прямоугольного белого стола сидит женщина. Ее руки скованы, она одета в оранжевый тюремный комбинезон, чей яркий цвет на фоне белизны выглядит тускло. Над столом висит фотография улыбающегося политика. Время от времени женщина бросает взгляд на фото или на дверь – единственный выход из комнаты, но в основном она смотрит на свои руки и ждет.

Дверь открывается. Входит мужчина в белом халате, с ним немного реквизита: папка с делом и диктофон.

– Привет, – говорит он. – Джейн Шарлотта?

– Я самая, – отвечает она.

– Меня зовут доктор Вэйл. – Он закрывает дверь и подходит к столу. – Я здесь, чтобы побеседовать с вами, если это возможно.

Когда она пожимает плечами, он продолжает:

– Вы знаете, где находитесь?

– Если только они не перевезли комнату… – и следом, – Лас-Вегас, тюрьма Кларк Каунти. Крыло для психов.

– А вы знаете, почему находитесь здесь?

– Я в тюрьме за то, что убила того, кого не должна была, – говорит она как ни в чем не бывало. – Что касается «почему с вами в этой комнате», то, думаю, это как-то связано с тем, что я сказала детективам, которые меня арестовали.

– Да, – он жестом указывает на пустой стул. – Можно мне присесть?

Джейн снова пожимает плечами. Он садится, подносит диктофон к губам и произносит:

– Пятое июня две тысячи второго года, примерно девять сорок пять утра. Доктор Ричард Вейл, беседа с пациенткой Джейн Шарлоттой из… Каков ваш нынешний адрес?

– Я вроде как в процессе переезда.

– …без определенного адреса. – Он кладет работающий диктофон на стол и открывает папку. – Итак… Вы сказали детективам, что работаете на секретную организацию по борьбе с преступностью, которая называется «Злые Обезьяны».

– Нет, – отвечает она.

– Нет?

– Мы не боремся с преступностью, мы боремся со злом. Есть разница. И «Злые Обезьяны» – название моего подразделения. У самой организации нет названия, по крайней мере, я его никогда не слышала. Просто «Организация».

– А что значит «Злые Обезьяны»?

– Это прозвище, – говорит она. – Они есть у всех подразделений. Официальные названия слишком длинные, их тяжело использовать где-то, кроме фирменных бланков, так что люди придумывают сокращения. Административный отдел официально называется «Департамент по оптимальному использованию ресурсов и персонала», но его просто называют «Затраты-Выгоды». А группа разведки – это «Департамент повсеместного периодического надзора», прозвище – «Паноптикум». А мое подразделение – «Департамент по окончательной ликвидации безнадежных лиц»…

– Безнадежные лица, – доктор улыбается. – Злые обезьяны.

– Точно.

– Хотя стоило бы сказать «Злые Приматы».

Когда она не отзывается, доктор начинает объяснять:

– Человеческие существа ближе к крупным приматам, чем…

– Вы копируете Фила, – говорит она.

– Кого?

– Моего младшего брата. Филиппа. Он тоже зануда. – Она пожимает плечами. – Да, полагаю, по-хорошему вместо «обезьяны» надо говорить «приматы». И по-хорошему, – она поднимает руки и трясет браслетами, – это следует называть запястными манжетами. Но никто их так не зовет.

– Итак, что конкретно вы делаете в «Злых Обезьянах»? – спрашивает врач. – Наказываете плохих людей?

– Нет. Обычно мы просто их убиваем.

– Убийство – это не наказание?

– Только если вы пытаетесь поквитаться. Но организация таким не занимается. Мы всего лишь стараемся сделать мир лучше.

– Убивая злых людей.

– Не всех. Лишь тех, кто по мнению «Затрат-Выгод» принесет гораздо больше вреда, чем пользы, продолжая дышать.

– И вас не тревожит, что приходится убивать людей?

– Обычно нет. Я же не офицер полиции. В смысле, копам приходится иметь дело с разными людьми. Бывает, защищая закон, они должны взяться за ребят, которые не так уж и плохи. Я понимаю, тут есть из-за чего испытывать угрызения совести. Но типы, которых преследуют «Злые Обезьяны», не вызывают смешанных чувств.

– А человек, за убийство которого вы были арестованы, мистер…

– Диксон, – подсказывает она. – Он не был злой обезьяной.

– Нет?

– Он был придурком. И мне не нравился. Но он не был злодеем.

– Тогда почему вы его убили?

Она качает головой:

– Я не смогу вам этого объяснить. Даже если бы решила, что вы мне поверите, это не имеет смысла, если не рассказать сперва обо всем остальном. Но история слишком длинная.

– У меня сейчас нет никаких дел.

– Нет, в смысле, история на самом деле длинная. За утро я, наверное, смогла бы дать вам пролог, а чтобы добраться до конца, понадобится несколько дней.

– Вы осознаете, что задержитесь здесь?

– Конечно, – говорит она. – Я убийца. Но это не повод тратить на меня ваше время.

– Вы хотите рассказать свою историю?

– Думаю, какая-то часть меня хочет. В смысле, мне же не обязательно было упоминать при копах о «Злых Обезьянах».

– Что ж, если вы готовы говорить, то я готов слушать.

– Вы просто решите, что я чокнутая. Вы, наверное, уже так решили.

– Я стараюсь не делать поспешных выводов.

– Это не поможет.

– Почему бы нам не начать, а там посмотрим, как пойдет? – предлагает доктор. – Расскажите, как вы впервые связались с организацией. Как долго вы работали на них?

– Около восьми месяцев. Меня завербовали в прошлом году, после того как рухнули башни Всемирного торгового центра. Но все началось задолго до того. Впервые я пересеклась с организацией еще подростком.

– И как это случилось?

– Я впуталась в операцию «Злых Обезьян». Так многих и вербуют: они оказываются не в том месте и не в то время, увязают в операции, и даже если на самом деле не понимают, что происходит, но показывают потенциал, организация берет их на заметку. Позже – спустя дни или годы – появляется вакансия, и «Новая Кровь» наносит им визит.

– Значит, расскажите мне о той операции, в которую вы вмешались.

– Ну, все началось, когда я догадалась, что школьный уборщик был Ангелом Смерти…

Дурное Семя, или Новый взгляд на Нэнси Дрю

– Осень тысяча девятьсот семьдесят девятого. Мне было четырнадцать, и меня отослали жить с дядей и тетей.

– А где вы жили до этого?

– В Сан-Франциско. Хейт-Эшбери[1]. Родные пенаты Чарли Мэнсона.

– И почему вас отослали?

– Чтобы меня не убила собственная мать. Весь год мы с ней постоянно ссорились, а к концу лета стало совсем плохо. Вы понимаете, в физическом смысле.

– Из-за чего вы ссорились?

– Обычные дела. Мальчики. Наркотики. Я ночи напролет зависала с друзьями. А тут еще и мой брат. Отец сбежал за несколько лет до этого, и, чтобы содержать нас, мама вкалывала по двенадцать часов в день. Она ненавидела свою работу, а мне приходилось присматривать за Филом, чего я терпеть не могла.

– Сколько лет было Филу?

– Десять. Десятилетний умник. То есть он вполне соображал, что не надо пить отбеливатель или поджигать квартиру. Плюс был реально замкнутым пацаном, дайте ему книгу, и он несколько часов просидит тихонько. Это и была одна из причин, почему я не хотела приглядывать за ним: не на что было глядеть. Все равно что быть нянькой для камня. Так что вместо этого чаще всего я вытаскивала Фила из дома, оставляла его где-нибудь, уходила по своим делам, а потом возвращалась и забирала. И если мама оказывалась дома раньше или звонила с работы с проверкой, я просто сочиняла историю, будто бы водила Фила в зоопарк на пятьсот двадцать третьей улице, а он подтверждал, потому что иначе я грозила продать его цыганам.

Это отлично прокатывало какое-то время, но в конце концов моя мать фишку просекла. Один раз я привела Фила домой после девяти вечера, а она знала, что зоопарк так поздно не работает. В другой раз меня поймали на краже в музыкальном магазине, а когда отпустили, библиотека, в которой я оставила Фила, уже закрывалась. Один из библиотекарей нашел его среди стеллажей и доложил о потерявшемся ребенке.

Вот после этого мы с матерью объявили друг другу войну. Она начала называть меня «дурным семенем» и говорить, что я вся в своего никчемного отца. Теперь-то я ее не виню – на ее месте я тоже нашла бы парочку обидных слов, но в то время я была вся такая: «Алло, я не просила младшего брата и не вызывалась замещать мамулю, а если думаешь, что я дурное семя, то подожди чуток, я тут занята, оправдываю прозвище».

– Вы говорите, что доходило до физической расправы.

– Да. В основном оплеухи и таскание за волосы. И я отлично давала сдачи. Мы с ней были примерно одного роста, так что это было не то чтобы жестокое обращение. Скорее, возня. Хотя у мамы было больше гнева, чем у меня, и она частенько хваталась за оружие: ремни, посуду, все, что было под рукой. И, как я уже говорила, я могла дать сдачи, но перспективы у этого были нездоровыми.

– А что насчет вашего брата? Какие у них были отношения?

– О, она любила Фила. Разумеется. Он же был неприхотливым ребенком.

– Она как-то показывала свою любовь к нему?

– Она не швыряла в него тарелки. Кроме того, я не знаю, может быть, разок поцеловала в лоб. Я не завидовала, если вы об этом. Меня в их отношениях беспокоило только то, что приходилось торчать рядом с братом. Она ожидала, что я буду ему помогать, даже когда сама была дома, что казалось совершенно бессмысленным. У нас была уйма ссор из-за этого.

– И после очередной ссоры вас отослали?

– Нет. Это отдельная история. Фил был замешан, но дело совсем не в нем.

– Так что же случилось?

– Смешная штука на самом деле. Напротив нашей многоэтажки был такой большой пустырь, который какие-то хиппи превратили в общественный сад. Можно было подписаться на участок земли и выращивать овощи или что-нибудь еще. У моей подруги Луны было несколько семян марихуаны, так что мы решили попробовать вырастить там собственную травку.

– В общественном саду?

– Не самая блестящая идея на свете, я знаю. Но вы должны понять, до этого мы видели травку только в пакетиках и понятия не имели, до чего здоровенной она вымахивает. Думали, что она типа сорняка, а сорняки мелкие. Решили для прикрытия посадить вокруг растения покрупнее, а потом собрать марихуану, прежде чем кто-то заметит что к чему.

Так что я закрепила за нами участок, но записала его на имя Фила. Я часто оставляла брата в саду; он не интересовался растениями, но любил животных, а там водились бродячие кошки, с которыми можно было поиграть. Что он и делал – пас котов – в тот день, когда нашу марихуановую грядку разорили.

И первыми ее обнаружили не хиппи, как вы могли подумать, а патрульный полицейский. Имя парня, клянусь Богом, было Бастер Дружески. Когда одним прекрасным днем офицер Дружески проходил мимо сада, сработал его «детектор порока», а дальше, сами понимаете, коп ловил у забора каждого взрослого, тыкал в лицо подписным листом и пытался выяснить, кто тут Фил. Потом Фил сам подошел и дернул его за рукав, и офицер спросил: «Это твоя марихуана, сынок?» А тот ответил: «Да», но когда я не шептала ему на ухо «цыгане», он был не очень убедительным вруном, так что офицеру Дружески хватило десяти минут, чтобы его расколоть. Еще через десять минут я вернулась от Луны, чтобы забрать Фила, и меня сцапали.

– Офицер арестовал вас?

– Он забрал нас в участок, но протокол не стал составлять. Протащил через рутинную «Полосу Пугалок»: показал камеру, познакомил с неудачниками, которые там ютились, рассказал жуткие истории о том, насколько хуже в настоящей тюрьме. Едва я поняла, что он ничего с нами делать не собирается, меня все это перестало волновать, но я продолжала притворяться, потому что этот парень должен был оказаться на моей стороне, когда появится мать. Так что я постоянно называла его «сэр» и пыталась сойти за маленькую проказницу вместо маленькой сучки.

В конце концов примчалась мама и налетела на меня безо всяких прелюдий. К этому времени я почти понравилась офицеру Дружески, но он все еще считал, что мне нужно преподать урок, так что если бы мать слегка меня потрепала, он бы ее отпустил. Но она была в бешенстве, кричала о дурном семени, начала так душить меня, что я вышла из себя и принялась сопротивляться, все обернулось дикой сценой с копами, которые набежали из соседних кабинетов нас разнимать. Когда им это удалось, вызвали соцработника, и у нас была трехчасовая беседа, где моя мама ясно дала понять: если мы с ней отправимся домой, она не просто отправит меня спать без ужина, а утопит в ванне. Так что им пришлось перейти к плану Б.

В конце концов мама согласилась обратиться к специалисту по управлению гневом, а взамен ей разрешили забрать Фила. Я оставалась в участке, пока офицер Дружески ездил с ними взять пару сумок моей одежды, а потом он отвез меня к тете и дяде в долину Сан-Хоакин. Была уже середина ночи, и ехать предстояло, по крайней мере, миль сто, но он настоял, что сам меня доставит. Так что сперва я подумала: «Ого, он и правда купился на мою игру в маленькую проказницу». И я продолжала дурить его, пока в один прекрасный момент, в середине совершенно фальшивой истории о моей матери, он не посмотрел так, что я поняла: насквозь меня видит. Знает, что морочу его, но все равно позволяет нести фигню, и не потому что тупой, а потому, что хороший мужик. Так что я на какое-то время заткнулась.

– Из благодарности или просто от стыда?

– И то и другое. Слушайте, я знаю, о чем вы думаете: отец сбежал, и теперь вот этот мужской авторитет укажет мне путь, ля-ля-ля, и что-то в таком же духе. Но оказалось, он был умнее, чем я представляла, и весь мой план переменился. Вообще-то у меня не было ни малейшего желания оставаться у тетки. По моей задумке, офицер Дружески меня бы высадил, я переночевала бы, чем-нибудь позавтракала, может быть, украла немного налички и свалила. Поймала бы машину до Сан-Франциско, а там, возможно, родители Луны позволили бы зависнуть у них. Но оказалось, что коп башковит и, конечно, догадывается, что я именно так и планирую поступить.

Мы почти добрались до места, когда он сказал: «Сделаешь мне одолжение, Джейн?» И я спросила: «Какое?», а он ответил: «Подожди две недели». И мне не нужно было спрашивать, чего именно ждать: он определенно был на моей волне. Так что вместо этого я сказала: «Почему две недели?» И он ответил: «Этого тебе хватит, чтобы остыть. Потом и решай, хочешь ли на самом деле сделать какую-нибудь глупость». Я немного разозлилась, но не так сильно, как сама ожидала, и сказала: «Вы мне теперь, что, приемный папа?» А он спросил: «Тебе это нужно?», что заставило меня заткнуться еще на пару секунд. В конце концов я ответила: «Двадцать баксов», и он спросил: «Двадцать баксов?», а я такая: «Ага. Вот что мне нужно». Но он покачал головой и заявил: «За двадцать баксов тебе придется переждать, по крайней мере, месяц».

Остальной путь мы торговались. С одной стороны, я считала все это дуростью, с другой, этот парень начал мне нравиться, так что торг был серьезный. В итоге мы сговорились на двадцати пяти долларах и моем обещании позвонить, прежде чем пуститься в бега через месяц и дать шанс меня отговорить. Я сильно рисковала, соглашаясь на такое.

– Чем же?

– Ну, он же мне понравился, правильно? Настолько сильно, насколько вообще мне в том возрасте могли нравиться взрослые. Но в то же время дурой я не была и понимала, что по работе он имеет дело с сотнями детей, большинство из которых оторвы почище меня, так что кто знает, вспомнит ли он обо мне спустя месяц. И если я на самом деле позвоню, не ответит ли: «Какая еще Джейн?» Меня бы это вряд ли порадовало. Но сделка есть сделка, так что оставался один способ не звонить – не убегать. Или дождаться, пока дела пойдут совсем плохо, чтобы можно было нарушить обещание и чувствовать себя нормально.

Так вот я и оказалась в доме тети и дяди. Где в конце концов и осталась.

Они жили в Сиеста Корта, что в переводе с испанского значит: «Разбудите меня, если что-нибудь случится». Местечко между Модесто и Фресно. Все, что нужно дальнобойщикам или сезонным рабочим из мигрантов: заправка, магазин, закусочная, бар, дешевый мотель и церковь трясунов[2]. Мои тетя и дядя держали магазинчик.

– Какими людьми они были?

– Старыми. Родня по отцу. Тот был на пятнадцать лет старше матери, а моя тетя приходилась ему старшей сестрой, так что, глядя на нее, можно было подумать, что она мне бабушка. А дядя был еще старше.

– Вам было неловко остаться у сестры вашего отца?

– Не особо. Отец на тот момент выбыл из игры: он разорвал все отношения со своей семьей тогда же, когда сбежал от нас. И моя тетка была совсем на него не похожа. Она была замужем за дядей и жила в одном и том же доме с конца Второй мировой войны.

– Как они отнеслись к тому, что вы останетесь жить с ними?

– Был бы выбор, не думаю, что они позволили бы мне остаться так надолго по своей воле. Но они никогда не жаловались.

– То есть вы ладили?

– Да я иначе поступить не могла. Они были самыми бесконфликтными людьми из всех, кого я когда-либо встречала: даже если постараться, не удалось бы с ними поссориться. И это не значит, что у них не было своих правил, но они так умели заставить меня им следовать, что не подчиниться было невозможно.

Вот мой дядя, он был из тех типов, что любят перед сном пропустить стаканчик виски. Я решила, что это просто отличная идея, и на вторую ночь, когда он уже лег, пробралась в его кабинет и налила себе. И ведь совсем немного, но парни, которые пьют каждый день, точно знают, сколько осталось в бутылке, и если уровень уменьшится хоть на четверть дюйма, замечают.

Вот что, если бы мать поймала меня пьющей, особенно ее виски? Да она бы в две секунды высказала мне все прямо в лицо. Дядя и слова не сказал, но на следующий день я проходила мимо кабинета и услышала оттуда звук дрели, а тем же вечером, когда пришла налить себе стаканчик на ночь, обнаружила на баре совершенно новый замок. Здоровенный, с кулак размером, такой просто не сорвешь.

Они так поступали со всем нехорошим, что я делала. Не читали мне нотаций, считая, что я отличаю хорошее от дурного, но если я упорствовала в чем-то неправильном, находили способ поставить меня в рамки.

Однажды утром тетка спросила: не хочу ли я помочь в магазине? Обычно такие предложения я даже не рассматривала, но в тот раз мне было до того скучно, что я сказала: «Ладно». В конце дня она дала мне пятьдесят центов, что казалось очень мало за восемь часов, пусть даже я там больше журналы листала, чем работала. На следующий день повторилась та же история. Еще через день я слиняла около полудня и вместо того, чтобы дождаться оплаты, сперла пару долларов из кассы. Ночью, перед сном, я решила положить их в ящик стола, где хранила остальную зарплату и деньги офицера Дружески, а там вместо двадцати шести долларов оказались только двадцать четыре. Понятное дело, что случилось, но я все равно вытащила ящик и протрясла его, вдруг деньги куда-то завалились. Выпал одинокий четвертак.

– То есть плата за полдня работы?

– Точно.

– Тете вы что-нибудь сказали?

– А что бы я сказала? «Не честно красть деньги, которые я у тебя украла»? Во всяком случае, надо отдать ей должное, она оказалась на шаг впереди. И не тратила сил на вопли. Это выглядело, ну, не знаю, действенным, что ли.

Но и расстраивало тоже. Если еще не поняли, то в Сиеста Корта мне было совсем нечем заняться, и если вычесть ерунду, которую я не должна была творить, жизнь очень быстро стала дико скучной.

Черная полоса наступила дней через десять. У тети и дяди не было телевизора – ну, разумеется, – но книг в доме было полно, и однажды, уже в полной тоске, я начала рыться в их библиотеке. Не хочу сейчас создать у вас ложного впечатления. Я не деревенщина, и у меня нет аллергии на книги, как у некоторых, но все-таки в списке любимых дел чтение чего-то серьезнее «Тайгер Бит»[3] оказалось бы ниже бадминтона и ирисок. И вот вам, пожалуйста, дивный вечер пятницы, а я свернулась в кресле с детективом о Нэнси Дрю[4] на коленях.

– Я бы не догадался, что вы были поклонницей Нэнси Дрю.

– И не была. Я фанатела от Памелы Сью Мартин, которая играла Нэнси Дрю в сериале: играла, пока ее не выгнали из шоу за плохое поведение. Она была для меня одним из образцов для подражания. Кристально-чистая на экране, а в реальной жизни – оторва, которая не будет терпеть всякое дерьмо от людей. Она и для «Плейбоя» позировала, и снималась в фильмах категории «R», в этом году сыграла подругу Джона Диллинджера из «Дамы в красном». Так что из-за Памелы Сью Мартин я воображала Нэнси Дрю такой: со скрытыми пороками, покруче, чем сама Нэнси могла себе позволить.

Книга оказалась вполне безобидной, но меня затянула, и когда я очнулась, прошел почти весь день. Это меня перепугало, потому что сидеть несколько часов на одном месте без движения – это, знаете ли, дело для Фила.

– Вы забеспокоились, что превращаетесь в своего брата?

– Ага. Знаю, сейчас звучит смешно, но только не тогда. У меня случился настоящий приступ паники. Так что я вскочила с места, собрала все свои деньги и отправилась прямиком к шоссе.

– А как же ваше обещание офицеру Дружески?

– Ну, я же не собиралась сбегать. Это больше походило на тест-драйв, практический урок по автостопу. Мне повезло, потому что, пока я стояла на обочине, заметила кое-что действительно интересное.

Это была девчонка примерно моего возраста. Мексиканка, но с сигаретой во рту, в общем, из моего племени. Она сидела рядом с закусочной, у стены, где держали мусорные баки. Раздобыла себе пустые ящики, соорудила из них охотничий схрон и притаилась там с кучей каких-то зеленых камней. Когда я приблизилась, то рассмотрела, что камни на самом деле были апельсинами. У девчонки оказалась самодельная рогатка, из которой она стреляла куда-то через дорогу.

– По автомобилям?

– Было бы круто, но нет, по заправке на другой стороне. Там был парень, латинос, как она, но постарше – лет восемнадцати или девятнадцати. По идее, он должен был приглядывать за насосами, но вместо этого дремал после позднего обеда. Или пытался; каждый раз, когда он начинал клевать носом, девчонка стреляла очередным апельсином.

Она не пыталась попасть прямо в латиноса – это испортило бы всю игру, – а целила в оловянную крышу бензоколонки. Апельсин с грохотом ударялся о металл, парень вздрагивал, выбегал из-под навеса и получал скатившимся фруктом по башке. Потом он стоял, потирая шишку, и орал в воздух, чтобы дерзкий метатель вышел и встретился с ним лицом к лицу как мужчина.

Пока я наблюдала, вся сценка повторилась пять раз, и с каждым разом девчонка мне нравилась все больше и больше. Я постепенно приближалась к ее укрытию, и вот уже оказалась прямо над ней. «Боже, – наконец сказала она, – если собираешься остаться, присядь или еще что-нибудь сделай. Он не настолько тупой».

Я залезла в схрон. Она тяжело вздохнула, словно ей не нужна компания, но потом протянула мне свою пачку сигарет. Я хотела было угоститься, но сообразила, что это конфеты такие – так что, возможно, она не член моего племени. И все равно взяла одну, просто чтобы выглядеть дружелюбной.

«Так этот парень – твой брат?» – спросила я.

«Мой тупой брат, – ответила она, – Фелипе».

– Ее брат тоже был Филом?

– Да. Странное совпадение. И не единственное: ее звали Карлотта. Карлотта Хуанита Диас. «Джейн Шарлотта», – представилась я. А она кивнула, будто уже знала, и добавила: «Ты остановилась у Фостерсов».

«Пока что, – сказала я. – А что насчет тебя?»

«Я всегда здесь жила. Мои родители приехали из Тихуаны, когда Фелипе был мелким».

«У твоей семьи заправка?»

«И вот это, – она ткнула пальцем в закусочную. – А мой папа – диакон в церкви».

«Ого, – сказала я. – Важные люди».

«Да, мы – короли и королевы пустого места, отпад».

Фелипе на той стороне дороги снова откинулся в шезлонге, служившем ему койкой. Карлотта протянула мне рогатку. «Помни, – велела она, – целься выше». Я так и сделала, мне удалось попасть в крышу, хотя, вместо того чтобы скатиться обратно, апельсин отскочил и шлепнулся с другой стороны. Не важно: Фелипе опять подпрыгнул, но вместо того, чтобы вернуться к своей сиесте, побежал в будку. И минуту спустя появился с раздвижной лестницей.

«Ну, Карлотта, – поинтересовалась я, – и как долго ты этим развлекаешься?»

«Ты имеешь в виду сегодня или вообще?»

«Так эта пальба – обычное дело?»

Она пожала плечами: «В городе нет кинотеатра, а я должна как-то развлекаться… Погнали».

Фелипе уже начал подниматься. Карлотта подождала, пока он залезет на крышу, а затем последним апельсином выбила лестницу. Игра закончилась.

«Ну, – сказала она, – хочешь мороженого?»

Родители Карлотты работали в закусочной. Мать разрывалась между кассой и столами. Отец заведовал кухней, хотя управление сеньора Диаса заключалось главным образом в том, чтобы сидеть читать Библию и спортивные новости, а иногда орать на поваров, чтобы те пошевеливались.

«Эй! – крикнул он, когда Карлотта провела меня через черный ход. – Где ты была?»

«Ходила по земле»[5], – сказала Карлотта, кивнув на Писание, лежащее на коленях отца. В ответ на шутку он наградил ее таким угрюмым взглядом, которым мог бы наделить сам ветхозаветный Бог.

«Это не смешно, Карлотта. Тебя мать искала. Ей нужна помощь в зале».

«Да, конечно, через минуту», – сказала Карлотта. Она нырнула в морозильную камеру, оставив меня наедине с этим Иеговой.

«Привет, – сказала я. – Я – Джейн».

Сеньор Диас откашлялся, словно собирался сплюнуть. Он вернулся было к изучению Библии, но снова поднял на меня глаза и одарил долгим, задумчивым взглядом.

«Ты новенькая девочка, – наконец сказал он. – Фостерсов».

«Ага, это я. Новенькая девочка».

«Ты у них задержишься?»

«Похоже на то».

«Значит, пойдешь в здешнюю школу».

Я об этом не задумывалась, но он, конечно, был прав. От этой перспективы меня передернуло: «Наверное».

Он кивнул: «И как планируешь добираться?»

«Не знаю. Наверное… на автобусе?»

«Ха! Автобус! – Он отмахнулся от этой идеи. – С чего бы тебе хотеть ездить в школу на автобусе?»

«Ну…»

«Вот что я скажу тебе – Джейн, правильно? – здешний школьный автобус никуда не годится».

«Да?»

«Да. Я никогда бы не позволил своей дочери ездить на нем. Мы отвозим ее сами. Если хочешь, можешь присоединиться».

«А мне можно?»

«Да. Думаю, это отличная идея». Мне она тоже казалась вполне ничего, но тут явно был подвох. «Ладно, – подстраховалась я, – но мне сначала нужно спросить тетю и дядю…»

«О, уверен, они не станут возражать. Позволь мне самому поговорить с ними. Вот! – Он вскочил и отряхнул табурет, на котором сидел. – Присядь и расслабься! Хочешь мороженого?»

Позже Карлотта объяснила мне что к чему. Прошлой весной ее дважды выгнали из школьного автобуса за драку, и после второго раза водитель отказался пускать ее без письменных извинений. Но сеньор Диас и слышать об этом не желал. «Он хотел, чтобы водителя уволили, ну, ты понимаешь, за нарушение моих гражданских прав. Но директор этого не сделал, и теперь мой отец хочет отправить меня в частную школу, но чтобы платил за нее директор. Так что мы подали иск, но пока не выиграем, мне все равно приходится ездить в обычную». Но не на автобусе. Вместо этого мать Карлотты отвозила ее утром, а брат забирал в конце дня. «Нормально, не считая бесконечного ожидания, особенно в конце дня. Фелипе не может покинуть заправку, пока кто-нибудь его не подменит, а иногда это случается не раньше пяти или шести часов».

«Значит, тебе приходится просто болтаться по школе?»

«Ну, не обязательно… Я могла бы сама вернуться назад, там всего две мили, но отец психует, если я так делаю. Говорит, что это слишком опасно, особенно теперь, при Ангеле Смерти».

«При ком?»

Большинство газет называли его «Убийца с трассы девяносто девять»: неизвестный, который весь прошлый год путешествовал по шоссе из конца в конец и крал детей в придорожных забегаловках или на заправках, когда родители отвлекались. Парочка таблоидов, заметив, что он забирает только мальчиков, окрестили его новым именем.

«Ангел Смерти, – сказала Карлотта. – Как тот, из Египта, который убивал первенцев. И я такая говорю отцу: „Эй, я же не мальчик, о чем мне-то беспокоиться?“, но он сказал: „А что, если этот тип ошибется? Думаешь, если он затащит тебя в свою машину и разглядит, что ты девчонка, то просто отпустит?“»

Это объясняло, почему сеньор Диас хотел, чтобы я ездила вместе с его дочерью: он решил, что в компании она вряд ли заскучает и отправится гулять по шоссе. Кроме того, из нас двоих я точно выглядела пацанистее, и случись самое худшее, вероятно, Ангел схватит меня.

– Сеньор Диас – просто великий гуманист.

– Да вы же понимаете. Родители. Трудно на него было обижаться. В любом случае прозвучит странно, но мысли об опасности будоражили. В смысле, разве не из-за этого люди верят в привидения? Так темнота становится интереснее.

И я не думала, что мы когда-нибудь столкнемся с этим типом. Если у меня и были на этот счёт какие-то сомнения, они исчезли, как только тетя с дядей одобрили предложение сеньора Диаса. Существуй реальная опасность, они бы заставили меня сесть в автобус.

Вместо этого в первый учебный день тетя подняла меня страшно рано, чтобы я успела собраться до приезда мамы Карлотты. Единственный раз я засомневалась во всей этой затее, когда дверь моей спальни распахнулась в пять утра. Через полчаса я уже сидела в машине, а без четверти шесть мы с Карлоттой грызли перед школой конфетки-сигаретки в компании других ранних пташек.

Примерно в шесть пятнадцать появилась библиотекарша. Она впустила нас в здание и заставила до начала занятий торчать в библиотеке. Когда закончились уроки, мы вернулись туда и убивали время до появления Фелипе на его пикапе.

– В библиотеке была Нэнси Дрю?

– Полный комплект. А еще Братья Харди и близнецы Боббси[6]. Карлотта с ума сходила по близнецам, а я вот нет, но она была странной девчонкой во многих отношениях.

– А что насчет занятий? Какими они были?

– Скучными.

– У вас появились еще друзья?

– На самом деле нет. Я пыталась найти себе дурную компанию, но из того, что могло предложить это местечко, Карлотта с ее леденцовым «Пэлл Мэлл» была ближе всех к шпане. Не хочу говорить, что остальные оказались тупой деревенщиной, но они были тупой деревенщиной. Так что я застряла с Карлоттой, и мы сами себя развлекали.

– И эти развлечения включали в себя любительские расследования?

– Не нарочно. Вы ведь об уборщике, правильно? Я его раскусила, но это вышло случайно.

– Что произошло?

– Школа была загружена процентов на шестьдесят, и чтобы сэкономить деньги, целое крыло здания закрыли. Официально ходить туда было запрещено, но именно поэтому, конечно, так и подмывало забраться внутрь; мы с Карлоттой обсуждали, что раздобудем ломик и все там разведаем.

Однажды днем я шла в туалет и заметила, как уборщик открыл одну из дверей в запретное крыло. Он вошел и захлопнул за собой створку, но я не слышала, чтобы щелкнул замок. Редкая удача; я чуть не побежала в библиотеку за Карлоттой, но поразмыслила и решила, что это может оказаться больше, чем просто удача.

Понимаете, единственное, чего мне не хватало в Сиеста Корта, – травки. И это сводило с ума, потому что я оказалась в самом сердце проклятущей страны фермеров и знала, что люди должны тут ее выращивать. Но никаких таких связей у меня не было. От Карлотты помощи не жди; ее губ касалось только вино для причастия, да и то редко. Я сильно надеялась на Фелипе, но, когда разговор коснулся наркоты, он оказался еще большим пуританином, чем его сестра. Однажды я попытался поднять эту тему, он только злобно на меня зыркнул.

– И вы решили, что с уборщиком повезет?

– Конечно. В четыре часа дня парень входит в заброшенную часть здания. Зачем? Не полы же мыть. Никаких инструментов у него с собой не было, так что ремонт он там делать не мог. Что же остается?

– Я мог бы вообразить множество вещей. Но, так понимаю, вы уповали на порок?

– Ну да. И мы говорим о молодом парне с длинными волосами и бородой Иисуса. Так что же за порок он предпочитал, как думаете?

– Не тот, о котором вы подумали.

– Нет, на самом деле именно тот. И не только его.

За дверью оказался длинный коридор с пустыми классами. Уборщик был в последней комнате слева, и уже на полпути я учуяла запах травки. Хорошей – он явно знал нужных людей. Так что я кралась, придумывая, как на этом сыграть. Думала, могу ли подойти непринужденно и дружелюбно – «Привет, а можно и мне затянуться?» – или превратиться в полную засранку и пригрозить, что выдам его, если не отдаст всю заначку.

– И какой вариант вы выбрали?

– Не могла решить. Я же вообще не знала этого парня, правильно? Так что понятия не имела, что проще – напугать его или заставить делиться. А между тем я уже стояла у самой двери – и стали слышны все эти обезьяньи крики.

– Обезьяньи крики?

– Ага. Буквально. Я даже сначала подумала: может, у него там шимпанзе? Неправдоподобно, знаю, но кто может поручиться за любителя травки? Так что я заглянула в щелку и увидела такую сценку, что меня чуть не разорвало.

Уборщик был у окна. У него там стоял телескоп, и его лицо прижималось к окуляру, будто приклеенное. Левая рука изогнулась над головой, вот так, держа косяк, а правая была у талии, держа… Ну, я не могла, слава Богу, точно разглядеть что, но по движениям нетрудно догадаться.

Что касается обезьяньих криков, то это было два звука, слившихся в один. Он, конечно же, и сам хрюкал, но еще, чтобы опираться, подтащил стул, уселся задницей на подлокотник, а ножки стула издавали такой скрип-скрип-скрип в такт хрюканью: вуаля, настоящие крики шимпанзе. Что во всех отношениях было не слишком далеко от истины.

Так что я за этим наблюдала, и такая «буэ!», но в то же время мне все еще хотелось раздобыть немного дури. Теперь у меня точно было чем шантажировать этого парня, но об идее сцепиться с ним в кабинете и думать не хотелось, до того грязной эта мысль казалась, поэтому я решила подождать и посмотреть, оставит ли он бычок, когда закончит свои дела. Мы с Луной так поступали на вечеринках ее родителей: выгребали остатки из пепельниц и набивали ими бонг. Отличный способ получить нужное без разговоров со всякими уродами.

Я спряталась в классе напротив и молилась, чтобы этот тип поскорее кончил. Обезьяньи крики стали громче и больше походили на вопли гориллы, а не шимпанзе, затем громкий стук, словно стол упал, потом тишина, и едва слышный звук застегивающейся молнии. В коридоре раздались шаги, он не то чтобы бежал, но спешил, будто вспомнил о встрече.

Убедившись, что путь свободен, я выбралась из укрытия. С травкой не повезло: он, конечно, оставил кое-что после себя, но совсем не марихуану.

Я посмотрела в телескоп, чтобы узнать, за кем же он шпионил. Ожидала увидеть раздевалку для девочек или что-то в таком роде, но вкусы у парня оказались более странными, чем я думала. Телескоп был направлен на небольшую площадку для пикников, примерно в четверти мили к югу от школы. Ничего особенного, просто место для разворота у шоссе девяносто девять с несколькими деревянными столиками и качелями на дереве. Туда ходили на свиданки, в пятницу или в субботу вечером, думаю, этого любопытного многое могло привлечь, но сейчас там сидело семейство туристов: мама, папа, два малыша, золотистый ретривер и трейлер с наклейками из Диснейленда.

Я не увидела ничего привлекательного. То есть мало ли бывает извращенцев, но эта семья не казалась, ну, вы понимаете, вдохновением для самоудовлетворения. Поэтому я пыталась разгадать загадку – мамаша его так распалила? Или это был пес? – когда услышала, как хлопнула дверь. И я такая: «Ой, черт, он возвращается», но это была не дверь кабинета, а вход в школу. Я выглянула в окно и увидела уборщика на стоянке. Он подошел к коричневому фургону, влез в него, завел двигатель… и стал там просто сидеть.

Через минуту я заметила, что из окна водителя потянулся дымок: сукин сын раскурил еще один косячок. Меня это разозлило, потому что я уже думала о его травке как о своей собственной, и я начала посылать мысленные флюиды любому провинциальному собрату офицера Дружески, какой только мог оказаться в этом районе, чтобы он приехал и скрутил этого извращенца.

Конечно, ничего не произошло. Но зато семейство на трейлере через пару минут покатило прочь. И только они миновали школу, как задние фонари фургона наконец погасли; уборщик выехал на шоссе прямо за трейлером и покатил следом.

– Тогда вы и заподозрили, что он – Ангел Смерти?

– Нет. Парень явно был мутным, но тогда я все еще думала о вуайеристе, а не о маньяке-убийце. Решила, что он увязался за ними, потому что хочет еще подрочить, а может быть, надеется украсть трусики или собачью игрушку.

На следующее утро я вышла к машине, чтобы ехать в школу, а за рулем – сам сеньор Диас, чего раньше никогда не было.

«Что случилось? – спросила я. – Вознесение живьем на небеса?»

«Ангел Смерти, – сказала Карлотта. – Вчера он похитил очередного малыша прямо возле Модесто».

Модесто находился севернее, туда же уехал трейлер. Этого было достаточно для подозрений, но лампочка озарения не зажигалась, пока Карлотта не сказала: «Зацени. На этот раз он не просто забрал ребенка. Он еще и собаку малыша убил».

«Собаку? – переспросила я. – А какой породы?»

«Не знаю, большой, наверное. Думают, что собака пыталась защитить пацана, вот ангел ее и распотрошил».

«А как насчет мальчика? Уже нашли его тело?»

«Да».

«Где?»

Карлотта выглядела возбужденной: «Сама увидишь».

В полумиле от школы мы попали в пробку. Такого тоже прежде не случалось – в это время дорога обычно была пуста, но когда я увидела впереди свет мигалок, то все поняла.

«Полиция штата нашла его около двух часов ночи, – сказала Карлотта. – Миссис Запатеро из мотеля поздно возвращалась от своей сестры и видела, как оцепляли место преступления. Она сказала, что ребенка разложили на столе для пикника, словно для жертвоприношения».

Когда мы приблизились к развороту, Карлотта и я опустили окна и высунулись, надеясь разглядеть труп. Сеньор Диас отшвырнул нас обратно в машину и дал каждой по затрещине. «Проявите хоть какое-то уважение! – потребовал он и добавил, обращаясь к Карлотте, – Понимаешь теперь, почему я не хочу, чтобы ты ходила пешком?»

– Вы рассказали сеньору Диасу об уборщике?

– Нет. Знаю, что должна была, но разозлилась за то, что он меня ударил. Кроме того, рассказать о том, что видела, значит объяснять, как же так вышло, что я это видела, а он бы не оценил мое желание накуриться. Нужно было время, чтобы придумать подчищенную историю – такую, что годилась бы для допроса.

А пока я решила сама кое о чем поспрашивать. Когда мы наконец добрались до школы, я спросила об уборщике у библиотекарши. Та мало что знала. Звали его то ли Уитмер, то ли Марвин, а, может быть, Мартин. Он, как и я, новичок, по слухам, до этого работал в другой школе, но в какой, она сказать не могла.

«То есть вы не знаете, была ли та школа рядом с шоссе?»

«Нет, дорогая».

Я поблагодарила ее и села. Тут Карлотта и вцепилась в меня: «Что тебе за дело до уборщика?»

«Да просто так», – ответила я.

«Черта с два – просто так. Я не такая дура, как Фелипе».

«Ладно, не просто так. Но давай не сейчас». Я не думала, что Карлотте есть дело до травки, по крайней мере, не настолько, чтобы мне за это нервы мочалить, но ей будет дело до того, что я ходила в закрытое крыло без нее.

Конечно, теперь она на меня все равно разозлилась: «Что значит, не сейчас? С каких пор у нас тайны?»

«Карлотта… Это не совсем тайна, это…»

«Ты спросила про шоссе, – сказала она. – Думаешь, уборщик имел какое-то отношение к убитому мальчику?»

Отличная догадка; возможно, и в близнецах Боббси был толк.

«Да, так я и думаю».

«Но почему? Что случилось? Ты что-то видела?»

«Я же сказала, что не сейчас… Слушай, Карлотта, обещаю, потом расскажу тебе, ладно? Но сперва… Мне нужна твоя помощь. Сегодня после школы я хочу обыскать фургон уборщика, и надо, чтобы ты постояла на стреме».

Я это ляпнула, просто чтобы время потянуть, но потом задумалась и поняла, что план неплохой. Если в фургоне найдутся улики, я могла бы выдать уборщика и забыть об остальном.

– Разве не пришлось бы объяснять свое желание обыскать фургон?

– Ну, в том-то и прелесть: найди я доказательства, что он серийный убийца, люди бы так обрадовались, что приняли бы любые объяснения. Я могла бы сказать, что у меня было предчувствие, и даже Карлотта, наверное, купилась бы.

Поэтому после окончания уроков, вместо того чтобы вернуться в библиотеку, мы пошли в вестибюль и стали ждать, когда ученики разойдутся. Вот уже ушел последний, появился уборщик, толкая в глубь здания тележку с мусорными пакетами.

«Что думаешь?» – спросила я Карлотту, когда он отошел подальше.

«Думаю, что это не такая уж и умная затея, Джейн. Что, если он правда Ангел Смерти? Еще поймает тебя…»

«Не поймает. Просто оставайся здесь, и если увидишь, что он возвращается, высунься наружу и что-нибудь заори».

«И что я должна орать?»

«Что угодно, только не мое настоящее имя». К этому времени учителя уже разъехались, и, кроме «фольксвагена» библиотекарши, на парковке остался только фургон уборщика. Это была грузовая машина с глухими боковыми панелями, а окошки в задних дверях были маленькими и тонированными, в такие ничего не разглядишь. «Добавьте немного звукоизоляции, – подумала я, – И она идеальна для похищений».

Дверцы были заперты, но, как и Нэнси Дрю, я подготовилась: во время обеда украла вешалку из шкафа в учительской. Я сунула ее в щель окна и крутила, пока не щелкнул замок.

Внутри фургона пахло чистящими средствами. Меня сразу поразило, насколько там было прибрано. Конечно, ничего странного в том, что уборщик двинут на аккуратности, но все-таки: приборная панель была абсолютно чистой, без хлама, который обычно на ней валяется, ни на полу, ни под сиденьями не было и клочка мусора. В бардачке лежали только документы на машину.

В задней части фургона – та же история. На полу было расстелено покрывало, словно его недавно вынули из стиральной машины, а в углу аккуратно стоял серый ящик для инструментов. А в остальном чистота – ни бумажек, ни даже оберток от жвачки.

– Вы заглянули в ящик?

– Да. Я уже почти сдалась – ясное дело, уборщик не из тех парней, что разбрасывают кругом куски тел, но решила быть основательной.

Покрывало хрустнуло, когда я на него наступила. Я присела на корточки и приподняла уголок, под ним лежал двойной слой полиэтиленовой пленки. А еще там оказался набор ремней для багажа, которыми удобно связывать.

Я уложила покрывало на место и повернулась к ящику для инструментов. На нем висячий замок; вешалка тут не помогла, но у меня было несколько скрепок разного размера, и одна из них вполне подошла. Я взломала замок и подняла крышку.

– И? Что было внутри?

– Инструменты. Для затравки – пара наручников; толстый рулон изоленты; перчатки. А еще четыре комплекта плоскогубцев, три ножа для колки льда и петля из струны для пианино.

Ах да, еще одно – охотничий нож. В фут длиной, с зазубренным лезвием. Как и все остальное, он был до блеска начищен и пах, словно его вымачивали в моющем средстве, но когда я присмотрелась, заметила волоски, прилипшие к рукояти. Золотистые волоски. Я не могла сказать, человеческие они или собачьи, но была уверена, что в полиции определят.

«Попался», – произнесла я и вдруг услышала снаружи шаги.

Секунду я надеялась, что это всего лишь Карлотта заскучала на стреме и пришла помочь с обыском, но потом услышала звон ключей и поняла, что попала в беду. Вывоз мусора, наверное, последняя на тот день работа уборщика; и вместо того, чтобы пройти через здание, как ожидалось, он обошел кругом, минуя моего часового.

Пока он возился с ключами, я уложила нож в ящик и приготовилась бежать. Но когда потянулась к ручке задней двери, выяснила, что той просто нет.

Уборщик открыл дверь. Я застыла. Сидела вся на виду, ни малейшего шанса, что он меня не заметит.

И тут Карлотта закричала с крыльца школы: «Гваделупа!»

Уборщик замер и стал смотреть, кого она там зовет. Это дало мне лишние секунды. Я сделала единственное, что могла: съежилась прямо за водительским сиденьем.

Уборщик сел за руль. Я скрестила пальцы, чтобы он немного потусовался на месте и, возможно, дал Карлотте возможность пострелять апельсинами в крышу фургона, но не тут-то было: быстрее, чем вы смогли бы сказать «Гваделупа!», мы оказались на шоссе. Уборщик снова ехал на север, подальше от Сиеста Корта.

Мне не было видно ничего снаружи, так что я убивала время, разглядывая ящик с инструментами. Хотя крышка и была закрыта, но запереть ее я забыла, и на каждом ухабе она грозила распахнуться и выплюнуть все содержимое. Кроме того, замок остался лежать на самом виду, на покрывале, и я все ждала, что уборщик заметит его в зеркало заднего вида и остановится, чтобы разобраться с этим делом.

Через пятнадцать миль он все-таки остановился. Я вытянула шею так высоко, как только посмела, пытаясь сообразить, не приехали ли мы на бензоколонку или в какое-то другое место, где меня услышат люди, если закричу. Но, похоже, мы были в очередном месте для пикников.

Уборщик дернул ручной тормоз и заглушил двигатель. Наружу он не пошел. Только опустил стекло, покопался в карманах и раскурил косячок.

Сегодня я ему не завидовала. Пусть хоть всю дурь выкурит; пока он не оборачивается и не убивает меня, я совершенно спокойна.

На шоссе девяносто девять гудели машины. «Ну же, офицер Дружески, – думала я, – пусть уже сработает твой детектор порока…» Движение стихло, послышались новые звуки – голоса́.

– Голоса приближались к фургону?

– Нет, звучали вдалеке. Голоса мальчишек, крики, споры, как на спортивной площадке. Затем я услышала деревянный стук! И подумала: «Поле для бейсбола» и еще: «Вот дерьмо!»

Я ведь действительно не хотела умирать, понимаете? Но не думала, что смогу просто отсидеться, если уборщик опять примется свои обезьяньи крики издавать. Решила, что, когда дойдет до этого, мне, вероятно, придется ударить его по голове ящиком для инструментов.

Но он держал ширинку застегнутой. То ли беспокоился, что место слишком открытое, то ли копил впечатления про запас. Как бы там ни было, он просто сидел и смотрел, скурил сначала косяк, потом с полдюжины сигарет.

Наконец ему надоело, и он снова завел двигатель. Фургон проехал еще три-четыре мили по шоссе, а потом повернул на проселочную дорогу. Дорога была плохая, и крышка ящика с инструментами снова начала подпрыгивать, и, чтобы все стало еще волнительнее, мы поехали в гору, так что из-под меня начал выскальзывать коврик. Пришлось вцепиться в сиденье водителя и держаться изо всех сил.

Мы сделали последний разворот, уже по гравию, и въехали в гараж. Уборщик припарковался и вышел. У меня адреналин зашкалил, когда этот тип обошел фургон, но он просто протопал мимо, позвякивая ключами. Раздался гул электромотора, дверь гаража захлопнулась, еще разок звякнули ключи, скрипнула другая дверь, и она закрылась со стуком. И, невероятное дело, я осталась одна. Он и близко не был к тому, чтобы меня обнаружить.

Я поползла обратно к ящику с инструментами и достала нож. Подумывала забрать все, но не хотела себя перегружать, неизвестно, как далеко пришлось бы убегать. Я полагала, что нож – самое важное доказательство, не говоря уже о том, что самое полезное, если меня загонят в угол.

Я вылезла из фургона со стороны пассажирского сиденья и принялась искать кнопку, которая открывала двери гаража. Найти не смогла, вместо нее на стене была небольшая металлическая панель с замочной скважиной. Я схватила одну из своих скрепок и парой ловких движений сломала ее в замке.

Вот же дерьмо. Быстро осмотрела дверь гаража и поняла: чтобы пробить ее, понадобится суперсила. Я всерьез прикидывала протаранить ее фургоном, но тот выглядел не настолько крепким, чтобы выдержать столкновение, да и моих навыков мелкой шпаны не хватило бы на то, чтобы замкнуть два провода и завести движок.

Я решила улизнуть через дом. Ужасно. Теперь, с испорченными гаражными дверями, мне нужно выбраться до того, как уборщик решит съездить поужинать или поглядеть на какую-нибудь игру Школьной Лиги.

Я прижала ухо к двери, ведущей в дом, и, не услышав с той стороны тяжелого дыхания, нажала на ручку. Ожидала, что замок окажется заперт, прочих трудностей в том же духе, но, думаю, уборщик не был фанатом полнейшей безопасности. Ручка повернулась, и я приоткрыла створку.

Где-то в доме текла вода. Я открыла дверь пошире, оказалось, хозяин принимал душ.

Я не могла поверить своей удаче. И не поверила: выскальзывая за дверь, держала нож наготове.

Я оказалась в маленькой нише, оборудованной стиральной машиной и сушилкой. Ниша выходила в кухню. Слева от меня был еще один дверной проем, который вел в спальню, а из той можно было попасть в ванную. Я топталась в дверях спальни, подслушивая.

Уборщик точно был в душевой кабинке – сами догадайтесь, как я это поняла. Мой нос сморщился от отвращения, но в то же время я расслабилась, уверенная, что, по крайней мере, несколько минут я буду в безопасности.

Облегчение сделало меня дурой. Вместо того чтобы бежать к входной двери, я принялась шнырять вокруг, открывая ящики и шкафы. Я закончила с кладовкой, обменялась взглядами с кроликом Триксом[7], когда на кухонном столе зазвонил телефон.

Словно охранная сигнализация включилась. Я в панике уронила нож и схватила трубку, прежде чем раздался еще один звонок. Вода продолжала течь. Я прижала трубку к уху и сказала: «Алло?»

Там сначала была тишина, потом несколько резких щелчков, и мужской голос произнес: «Джейн Шарлотта».

Это наверняка был уборщик. Он меня обдурил. Все это время он забавлялся, позволяя думать, что не заметил меня. Звуки из душа, наверное, какая-то запись, чтобы внушить мне фальшивое чувство безопасности. Но игра окончена, сейчас он велит мне обернуться, а сам окажется прямо за спиной, а потом я умру.

Но тот голос в телефонной трубке сказал: «Ты же не хочешь застрять там, Джейн. Он – злая обезьяна».

А затем голос исчез за треском помех, или это я так завизжала, а в следующее мгновение уже оказалась на улице, вопя во весь голос.

К дому уборщика подъезжали две полицейские машины. Следом за ними остановился пикап Фелипе, а в нем сам Фелипе, Карлотта, сеньор Диас и школьная библиотекарша.

Из первой машины вышел полицейский, я бросилась прямо к нему, крича: «Это Ангел Смерти! Это Ангел Смерти! Уборщик – Ангел Смерти!» Полицейский схватил меня за плечи и попытался выяснить, что случилось, но я только кричала: «Он – Ангел Смерти!»

Остальные копы выхватили пистолеты и окружили дом. Они были почти у самой двери, когда им навстречу вышел уборщик, все еще мокрый после душа, в футболке и боксерских шортах. Я уже начала немного успокаиваться, но, когда увидела его, снова разум потеряла, и с криком «Злая обезьяна!» прижалась ближе к патрульным машинам.

Копы взяли уборщика на прицел и велели ему поднять руки, что он и сделал. Скользкий тип. Вместо того чтобы выглядеть напуганным, он изображал растерянность, словно был таким невинным парнем, который и представить не может, что полиция делает на его земле.

На него надели наручники. «Ну же, – уговаривал меня главный полицейский. – Все в порядке, мы его взяли. Поговори со мной». Я начала лепетать что-то об охотничьем ноже, наконец коп кивнул, сказал: «Ладно, просто постой тут» и вошел в дом.

Семейство Диас встали вокруг меня, как защитный барьер. «Ты в порядке, Джейн? – спросила Карлотта. – Он тебе ничего не сделал?»

Я покачала головой: «Просто дико напугал… Но теперь все в порядке».

Только ничего не было в порядке. Я начала это понимать, едва коп вернулся не с тем ножом.

«Этот?» – уточнил он, протягивая маленький кухонный ножик с пятидюймовым лезвием.

«Нет, – ответила я. – Сказала же, охотничий. Большой».

«Покажи мне». Он проводил меня в дом. Охотничий нож исчез. Когда я указала место на полу, где уронила его, полицейский произнес: «Здесь я и нашел это, – и снова показал нож для стейка. – Ты уверена, что не ошиблась?»

«Конечно, уверена, – раздраженно ответила я. – Уборщик, наверное, спрятал настоящий нож перед тем, как выйти наружу». Затем мне вспомнился ящик с инструментами: «Погодите-ка… Сюда!»

Привела копа в гараж, к фургону. «Внутри, – сказала я. – Вам, наверное, понадобятся ключи…» Но задние двери оказались не заперты. Коп открыл их.

«Итак, – произнес он, – что я должен увидеть?»

Багажник фургона был пуст. Ни покрывала, ни полиэтиленовой пленки, ни ремней, ни ящика для инструментов.

«Черт возьми! – сказала я. – Он, наверное, и это барахло спрятал».

«Какое барахло?»

«Свое снаряжение для похищений».

«Снаряжение, да? – У копа изменилось выражение лица, и мне это совсем не понравилось. – И ты думаешь, он собрал это… снаряжение… и спрятал его, когда мы приехали?»

«Раньше барахло было тут, а теперь нет. Так что да. А что не так-то?»

«Ничего. Только тебе не кажется, что ему пришлось бы бегать очень быстро?»

«Слушайте, я не сочиняю».

«Я не говорил, что ты сочиняешь. С чего бы мне так думать?»

Тогда мне стоило просто закрыть рот. Дело в том, что он был прав: уборщику пришлось бы действовать очень быстро, а значит, он не смог бы хорошо спрятать свои вещички. Уверена, я бы их нашла.

Но коп посмотрел на меня тем же взглядом «я-насквозь-вижу-твой-треп», что и офицер Дружески, – только этот, знаете ли, не был таким уж дружелюбным, – поэтому я не только не заткнулась, но и подняла тему, которую не стоит упоминать, если хочешь, чтобы тебе поверили.

«Принюхайтесь, чувствуете запах?» – сказала я.

«Запах?»

«Внутри фургона. Понюхайте».

Он наклонился и понюхал: «Освежитель воздуха?»

«Травка».

Его брови поднялись: «Марихуана»?

«Уборщик курит».

«В самом деле? Никогда не подумаешь, глядя на него».

«Не для кайфа, – сказала я. – В смысле, и для него тоже, но он курит, чтобы возбудиться. Прежде чем…»

«А! Ты имеешь в виду, прежде чем он использует свое снаряжение для похищений… А тебе знаком запах марихуаны, да?»

Тут все начало расти как снежный ком. Чем скептичнее он выглядел, тем больше я говорила; когда он спросил, что вывело меня на уборщика в первый раз, я на самом деле сказала правду или, по крайней мере, сказала достаточно, чтобы выставить себя полной идиоткой. «Обезьяньи крики, да? Что ж, я понимаю, почему ты отнеслась с подозрением к человеку, который кричит, как обезьяна…»

Чтобы окончательно меня унизить, он вывел меня на улицу и спросил Карлотту, знает ли она что-нибудь про эти обезьяньих крики.

«Обезьяньи чего?» – спросила Карлотта.

«Так я и думал», – сказал полицейский и велел своим приятелям снять с уборщика наручники.

Мой болтливый язык не мог уняться: «Вы его отпускаете?»

«Беспокойся о том, отпущу ли я тебя, – ответил полицейский. – Если этот джентльмен захочет выдвинуть обвинение в нарушении границ частных владений, я с радостью тебя арестую».

Но уборщик, все еще изображая невинность, сказал, что не хочет выдвигать обвинений – он просто хочет понять, что происходит.

«Всего лишь недоразумение, сэр, – ответил ему полицейский и поглядел на меня, – которому лучше бы не повторятся».

Диасы отвезли меня домой. Сеньор Диас заставил меня ехать в кузове пикапа, и я особо не возражала, поскольку они с Карлоттой всю дорогу громко спорили на испанском; когда мы притормозили у школы, чтобы высадить библиотекаршу, та выползла из кабины бледная и наполовину оглохшая. Затем мы добрались до моего дома, и сеньор Диас спокойно побеседовал с тетей и дядей. Мне и подслушивать было не надо, чтобы понять – с этой минуты я езжу в школу на автобусе.

После ухода Диасов дядя сказал, что «будет лучше», если я больше не стану ходить в закусочную или на заправку, а тетя добавила, что «какое-то время» им не понадобится моя помощь в магазине, и это означало, что я наказана. Я всерьез разозлилась и начала болтать о том, как глупо мне не верить, и что не будет моей вины, если уборщик прибьет еще какого-нибудь ребенка. Но они только головами покачали и оставили меня рвать и метать в одиночестве.

Была пятница, целые выходные у меня ушли на жалость к себе. Понедельник оказался чуть лучше – я проспала лишние полтора часа, что морально восполнило вынужденную поездку на автобусе. До второго урока английского мы с Карлоттой не виделись. Но во время занятий она меня игнорировала, пришлось на перемене выбежать в коридор, чтобы догнать ее.

«Я не должна с тобой разговаривать, Джейн, – сказала она. – Папа считает, что ты плохо на меня влияешь».

«Так и есть. И это одна из причин, по которой я тебе нравлюсь».

Шутка вышла плоской, но, по крайней мере, моя подруга не ушла. Через секунду она спросила: «Ты слышала про уборщика?»

«А что с ним?»

«На выходных он уволился. Библиотекарша сказала мне, что он позвонил директору и сказал, что уходит».

«Уходит, типа переезжает?»

«Думаю, да».

«Разве ты не понимаешь, что это значит? Он виновен! Хотя полицейские его и отпустили, он боится, что о нем вспомнят, если еще один ребенок пропадет».

«Возможно, – сказала Карлотта. – Или, может быть, он боится, что люди поторопятся с выводами, когда услышат, что к нему приезжала полиция».

«Карлотта, клянусь, я ничего не сочинила».

«Ну, теперь это уже не важно, да? В смысле, если он и правда уехал навсегда, – она посмотрела на меня. – Будь осторожна, пока мы точно это не выясним, ладно?»

Мне уже приходило это в голову. В ту пятницу, когда мы покидали дом уборщика, я поймала на себе его взгляд. Полицейские уже сидели в машинах, Фелипе разгонял пикап, а я оглянулась и увидела, что уборщик все еще стоит в дверях в нижнем белье и разглядывает меня. Растерянность на его лице исчезла, и появилось новое выражение.

– Неприязнь?

– Нет. Никаких эмоций. Он был просто… внимательным. Как будто хотел убедиться, что узнает меня при следующей встрече.

Этого хватило на несколько недель ночных кошмаров. В снах он подъезжал к нашему дому после полуночи, выключал фары и сидел, куря травку и глядя на окно моей спальни. Иногда просто сидел, придумывая, как поквитаться со мной, а иногда расхаживал снаружи дома, отыскивая способ войти. Однажды ночью я проснулась в поту, уверенная, что слышала отъезжающий фургон, а когда выглянула в окно, учуяла запах марихуаны.

А еще мне снился голос, который я слышала по телефону на кухне уборщика. Когда я проснулась, то выбросила это из головы – не то чтобы забыла, но это было до того странно, что я притворилась, будто ничего не помню. Но голос попал в мои сны и там был вовсе не страшным. Чудилось, как в темноте я сжимаю телефонную трубку, окаменевшая, потому что уборщик пришел по мою душу, а потом голос произносит мое имя: «Джейн Шарлотта», и сразу волна облегчения, ведь я откуда-то знаю, что голос добрый и он на моей стороне, на стороне всех добрых людей. А еще, что он сильнее Ангела Смерти.

Так что несколько недель мне без конца снилась такая фигня, а потом все реже и реже. Уборщик ко мне не заявлялся, никто в школе или в городе его не видел, дети не пропадали, и, хотя я была уверена, что парень виновен, это все больше и больше казалось чужой проблемой.

Однажды вечером тетя и дядя поехали во Фресно повидаться с друзьями. Изначально я должна была отправиться с ними, я бы смотрела кино, пока они играют в бридж или что-то в таком роде, но накануне меня поймали за списыванием теста, и, когда после уроков директор позвонил и сдал меня, тетя начала говорить не «когда мы поедем завтра вечером», а «когда я с твоим дядей поеду завтра вечером».

Они ушли около шести. С запада набежали грозовые тучи, а я ужасно разозлилась и надеялась, что родня попадет под ливень. К семи небо совсем потемнело и на горизонте замерцали молнии, но дождь так и не полил.

Я прочла несколько глав из Нэнси Дрю – большую часть серии уже проглотила, приходилось растягивать то, что осталось, – потом съела кусок мясного рулета, который тетя оставила мне в холодильнике. Вымыла тарелку и села за кухонный стол разгадывать кроссворд из «Пчелы Фресно». Еще одно дело в стиле Фила, за которое, хоть вы мне заплатите, я не взялась бы в Сан-Франциско. Но телевизора не было, Нэнси Дрю заканчивалась, а сеньор Диас вешал трубку каждый раз, когда я пыталась позвонить Карлотте, так что пришлось снижать стандарты развлечений.

Это был кроссворд со скрытыми сообщениями, которые иногда печатали в газете: некоторые подсказки выделялись, и, если их разгадать и собрать вместе, получалось высказывание или цитата. Например, СОЛНЦЕ КРАСНО ПО УТРУ – МОРЯКУ НЕ ПО НУТРУ или ВСЕ, ЧТО НЕ УБИВАЕТ, ДЕЛАЕТ НАС СИЛЬНЕЕ. Обычно подсказки были достаточно сложными, приходилось решать кроссворд целиком, но иногда, как в тот раз, их можно было разгадать сразу.

Первый подчеркнутый ключ – один по горизонтали, восемь букв, «Закрывшийся конкурент журнала „Жизнь“». Я знала, что это журнал «ПОСМОТРИ». Вторая подсказка – девять по горизонтали, три буквы, «Противоположно над». То есть ПОД. Эта была настолько легкой, что я чуть не рассмеялась.

Раздался раскат грома, и наконец начался дождь. Это был тот самый ливень, которого я и хотела для некоторых, но, вместо того чтобы обрадоваться, я забеспокоилась. Сходила к входной двери, включила свет над крыльцом и долго смотрела наружу, чтобы убедиться, что это и правда дождь, а не звук шин на подъездной дорожке.

Следующая подсказка была единственной, справиться с которой не получалось: двадцать по горизонтали, пять букв, «Где спрятан пистолет ЕП».

– Пистолет ЕП?

– Заглавная «Е» и заглавная «П». Я подумала, что это, возможно, опечатка, поэтому перешла к следующей подсказке – двадцать четыре по горизонтали, пять букв, «подруга Тарзана». У меня кожу на голове покалывало от такого начала, но последняя подсказка заставила волосы дыбом встать – тридцать один по горизонтали, восемь букв, «Сирота Бронте».

Обычно мне бы на такое не ответить, но как раз в ту неделю мы на уроках читали «Джейн Эйр», и учитель вкратце рассказал о несчастной судьбе семьи Бронте, так что я знала, что «сирота Бронте» – это ШАРЛОТТА. После того как Бранвел, Эмили и Энн умерли, Шарлотта осталась одна, одна в своем доме, вроде как и я тогда. То есть, если собрать все разгадки вместе, получалось…

– ПОСМОТРИ ПОД пробел ДЖЕЙН ШАРЛОТТА.

– Ага. И то ли пробел меня подстегнул, то ли потому, что она была у меня за спиной, но я вдруг поняла, что недостающее слово – МОЙКА.

На тетиной кухне была здоровенная мойка. «Хоть свинью в ней режь», – сказал однажды мой дядя, и как-то так сказал, словно это не просто оборот речи. Под мойкой было огромное пространство, и несколько лет назад, когда мы тут гостили, Фил залез туда во время пряток и разбил голову о трубу. Так что из-за мыслей о зарезанной свинье и воспоминаний о крови, стекающей с лица брата, я не жаждала совать туда свой нос.

Но, конечно, нужно было посмотреть. Я твердила себе, что это просто совпадение, не могло же сообщение в кроссворде касаться лично меня. Может, «Посмотри под мойкой, Джейн Шарлотта» – строчка из Шекспира.

Ну, я открыла шкаф, а там ничего, кроме обычного барахла, которое хранят в таких местах. Выходит вроде как совпадение. Но потом я подумала: «Погоди, не будут же это класть рядом с полиролью для серебра» и начала шарить между стеной и чашей мойки. Сначала была только пустота, но потом мои пальцы коснулись чего-то шершавого. Сверток.

Кусок мешка из-под картошки, перевязанный веревкой. Я вытащила его и развернула. Это оно и было.

Пистолет, похожий на игрушечный. Ярко-оранжевый, с широким стволом, сделанный как будто из пластика. Хотя тяжелый и холодный. Вот я и решила, что это, наверное, водяной пистолет. Но в основании рукояти не оказалось резиновой пробки, только пластина с гравировкой «ЕП».

Сбоку были еще метки. Возле основания ствола, рядом со спусковым крючком, оказалась круглая шкала с четырьмя делениями. Одно – «Безопасно» маленькими зелеными буквами, следующее – «НЛ» синими, последние два, помеченные темно-красным, – «ИИ» и «ИМ». Тогда пистолет был переключен на ИМ.

Я сделала то, что традиционно делают подростки, найдя оружие, заглянула в дуло. Оно было реальнее всего остального в пистолете, так что я решила на курок не нажимать. Вместо этого огляделась в поисках одной из кошек моей тети. Но те догадались разбежаться. И прежде чем я нашла новую мишень, свет в доме погас.

Несколько секунд я оставалась на удивление спокойной. Потом снаружи вспыхнула молния, и в окне над мойкой возник силуэт, которого там не должно быть. В следующую вспышку я разглядела его получше: в апельсиновой роще за домом стоял фургон с выключенными фарами.

Кто-то огромный прошел через заднее крыльцо и промелькнул в окне – говорю «кто-то», но я, конечно, догадалась, кто это и для чего он здесь. Он направился прямо к двери, которая была заперта на хлипкий замок, и ударил по ней со всей дури, реально, будто молотом. Я почувствовала, как задрожал косяк. Последовала пауза, а потом он начал трясти ручку, будто вырвать ее хотел.

К этому моменту я чуть не обделалась со страху. У меня все еще был пистолет, но я считала его игрушкой и чуть не выбросила в раковину, решив бежать.

И тут зазвонил телефон – что за чудесный звук! Уборщик тут же перестал громыхать дверной ручкой. Телефон все звонил и звонил, я метнулась к нему, боясь, что трель умолкнет раньше, чем я успею, и в дверь снова начнут ломиться. Я ударилась коленом о стул, а боком врезалась в угол кухонного стола, но пистолет не выпустила.

На седьмом звонке я схватила трубку: «Алло?..»

«Джейн Шарлотта».

«Не знаю, кто вы, – зашептала я, – но спасите меня. Ваша злая обезьяна прямо у двери».

«Нет, – ответил голос. – Он уже в доме».

В кабинете моего дяди скрипнула доска.

«Без паники, – посоветовал голос. – Он не ждет, что ты вооружена. Просто держи пистолет обеими руками».

Я повесила трубку. От телефона до входной двери было около дюжины шагов, но мои ноги коснулись пола раза два.

Дверь не открылась даже после того, как я вспомнила, что надо ее отпереть. Что-то – наверное, один из стульев с веранды – зажало ручку с обратной стороны.

Позади меня снова скрипнула доска: гад шел по коридору. Я развернулась и подняла пистолет, когда проем кухонной двери заслонила темная фигура.

Пистолет ЕП стреляет бесшумно. Тогда я этого не поняла, потому что вместе с выстрелом очень близко сверкнула молния и одновременно громыхнул гром. Кухню заполнил звук и свет, такой яркий, что сам уборщик, казалось, начал светиться, как настоящий ангел. Ангел с пылающим ножом в одной руке и проволочным нимбом в другой. Я заорала, он заорал и, едва молния погасла, упал.

В темноте раздался удар тела об пол. Я еще раз прицелилась и нажала на курок, но во второй раз даже щелчка не было.

Дождь прекратился. Гроза уходила, и скоро электричество снова включилось. Я смогла разглядеть уборщика, он неподвижно растянулся в дверном проходе. Просто мужчина, глаза остекленевшие, а на лице новое выражение.

– Предположу, что он выглядел удивленным.

– Ну, в эту часть истории немного сложно поверить.

– Действительно.

– Вы знаете, обычно, если пристрелишь в своем доме злодея, особенно серийного убийцу, бежишь звонить в полицию.

– Правильно.

– Или просто убегаешь к соседям.

– Правильно.

– Правильно. Но я не сделала ни того ни другого.

– А что вы сделали?

– Пошла прилечь. Парень же был мертв – я пару раз пнула его, чтобы убедиться, – так что вызывать копов было не к спеху. И почувствовав себя в безопасности, я решила ненадолго прилечь. Подумала, что через несколько часов вернутся тетя с дядей, там и разберемся.

Так что я поднялась в свою комнату. Забаррикадировала дверь комодом, на всякий случай, и легла. Пистолет ЕП сунула под подушку. Глаза закрыла.

А когда снова открыла, наступило утро. Дверь в мою спальню была широко распахнута, и я слышала, как тетя готовит на кухне завтрак. Я встала, спустилась вниз и остановилась в проеме, где вчера лежало тело уборщика.

«Доброе утро, соня, – сказала тетя. – Хочешь яичницу с беконом?»

Дверь на веранду тоже была открыта, и я увидела на заднем дворе дядю, который ходил вокруг дерева, разбитого молнией.

«Не спеши с беконом, – ответила я. – Скоро вернусь».

Я побежала наверх и заглянула под подушку.

– Оружие тоже исчезло, не так ли?

– Да. Но на его месте осталось кое-что. Монетка. Возможно, подарок от Пистолетной феи.

Монета размером с четвертак, но толще и тяжелее. Похожая на золотую. С обеих сторон было одинаковое изображение – полая пирамида с сияющим внутри глазом, знаете, вроде тех, что на банкнотах. По краю были три слова: OMNES MUNDUM FACIMUS.

– Моя латынь порядком заржавела. «Mundum» означает «мир»?

– Да. Я взяла латинский словарь в школьной библиотеке. «Omnes» – это «все мы», а «facimus» – это «созидать» или «делать», поэтому «omnes mundum facimus» – это типа «Мы все создаем мир». Так оно переводится, а смысл более путаный. Головоломка, понимаете? Своего рода тест на пригодность, как скрытое сообщение в кроссворде, только намного сложнее, поэтому мне потребовалось куда больше времени, чтобы его сдать.

– И сколько времени?

– Двадцать два года.

белая комната (II)

В следующий раз доктор заходит в комнату со второй папкой улик, еще более пухлой, чем предыдущая.

– Проверяли мою историю? – догадывается женщина, а он раскладывает бумаги на столе в три аккуратные стопки.

Тот кивает:

– Я не люблю конфликтовать с пациентами, но считаю, что в тюремной психиатрии агрессивная тактика на ранней стадии может быть весьма полезной.

– Чтобы отделить мошенников от по-настоящему больных на голову? – забавляется она. – И каков же приговор?

Он придвигает к ней первую кипу доказательств.

– Это отчет, отправленный в офис шерифа округа Мадера в октябре семьдесят девятого года. Человек по имени Мартин Уитмер был найден мертвым в своем фургоне в придорожной канаве за пределами Фресно. Уитмер работал уборщиком в средней школе, но уволился после того, как неизвестный ученик объявил его убийцей с трассы девяносто девять.

– Ну вот. Как я и говорила.

– Не совсем, – он переворачивает страницу из нижней части стопки. – Там нет упоминаний о пулевом ранении. Мистер Уитмер умер от инфаркта.

– Да, знаю. Я же сказала, что стреляла из пистолета ЕП.

Доктор задумывается:

– «ЕП» означает «Естественные Причины»?

– Точно. Извините, думала, что это очевидно.

– Пистолет, стреляющий сердечными приступами.

– Инфаркт миокарда, – говорит она, постукивая пальцем по строчке о причине смерти в протоколе вскрытия, – ИМ. А деление шкалы ИИ для ишемических инсультов. Инфаркт и инсульт – главные убийцы злых обезьян… – улыбается она. – Что еще у вас есть?

Он пододвигает вторую стопку, в которой всего два листа отсканированных газетных страниц. Это статья из «Обозревателя Сан-Франциско» с вопрошающим заголовком «СЛОЖИЛ ЛИ КРЫЛЬЯ АНГЕЛ СМЕРТИ?»

– «Прошло шестнадцать месяцев с того, как серийный убийца с трассы девяносто девять похитил свою последнюю жертву, – читает она вслух, – полиция штата начала надеяться, что так называемый „Ангел Смерти“, личность которого остается загадкой, возможно, ушел в отставку…» Да, видите, говорила же, что копы мне не поверили. Поэтому даже после того, как уборщик умер, они продолжали думать, что Ангел все еще где-то рядом.

Доктор показывает на обведенный абзац ниже на той же странице:

– Продолжайте читать.

– «Тринадцатилетний Дэвид Конович, мальчик, который, как полагают, был восьмой и последней жертвой Ангела Смерти, исчез с бензоколонки Бейкерсфилда двенадцатого декабря тысяча девятьсот семьдесят девятого года…»

– Декабря, – говорит доктор. – Через два месяца после того, как Уитмер был найден мертвым.

– Вы уверены, что в газете не перепутали дату?

Он придвигает последнюю стопку документов:

– Доклад шерифа о похищении Дэвида Коновича. Дата совпадает. И когда тело мальчика обнаружили, оказалось, что его пытали и задушили так же, как и всех остальных жертв «Ангела Смерти». И что это нам говорит?

– Не знаю.

– Да ладно вам, Джейн.

– Хотите сказать, что Уитмер не мог быть Ангелом Смерти, так, что ли?

– Разве это не кажется логичным выводом?

– Нет.

– Почему же нет?

– Потому что он был Ангелом Смерти.

– Ну, если так, то как вы объясните последнюю жертву?

– Никак.

– То есть не можете.

– Это проблема странствий, – говорит она.

– Проблема странных?

– Проблема странствий. Ну, Нод – Земля странствий, к востоку от Эдема. В Библии.

– Я понял отсылку, но…

– Каин убивает своего брата Авеля, – говорит она, – и в наказание Бог заставляет его блуждать по пустыне. Каин оказывается в Ноде, Земле странствий, где поселяется и женится. Тут-то и проблема: по логике, Адам и Ева – первые люди, и, насколько мы знаем, Каин с Авелем – их единственные дети. Так откуда же взялась эта жена?

Сейчас люди, которые не верят Библии, предпочитают думать, что проблема Нода – это нечто особенное. Например, парень, с которым моя мать пару месяцев встречалась, – Роджер, он был совершенно бешеным атеистом и часто задирал Фила…

– Ваш брат был религиозен? – спрашивает доктор.

– В стиле маленьких мальчиков. Мать воспитывали в лютеранстве, и хотя сама она не была верующей, но нас отвела в церковь, думала, это на пользу пойдет. Я перестала туда ходить, когда стала достаточно взрослой, чтобы сказать «нет», но Фил действительно втянулся. Читал молитвы каждый день. Так вот, появился Роджер, и он постоянно насмехался над Филом из-за нестыковок в Писании. «Эй, Фил, в Евангелии говорится, что Иуда повесился, потому что сожалел о предательстве Христа. А в Деяниях – что Иуде не было жаль, и он умер из-за того, что у него живот раздуло. Почему у этой истории два варианта?» Или: «Эй, Фил, если все ученики заснули в Гефсиманском саду, как же Матфей узнал, что сказал Иисус в своей молитве?» Однако проблема Земли странствий была его любимой. «Эй, Фил, говорят, Бог поставил на Каина печать, чтобы предупредить других людей, не причинять ему вреда. Каких других, Фил? Его родителей? Тех, которые не послушались, когда Бог велел им фрукты не есть?»

– И что отвечал Фил?

– Как я уже говорила, он был еще тот зануда-буквоед, поэтому сначала как-то выкручивался. Пытался отшучиваться, только вот Роджер не шутил. Роджер разбивал все объяснения, пока Фил не признавался, что у него нет ответа. И тогда Роджер говорил: «Значит, ты откажешься от своей библейской брехни?» А Фил отвечал: «Нет», и Роджер заявлял: «Это потому, что религия делает людей тупыми».

– А что вы думаете по этому поводу?

– О, я определенно считаю, что религия делает людей тупыми, – отвечает она. – Но все равно Роджер был лицемером.

– Почему?

– Потому что проблема Нода не имела ничего общего с атеизмом. Даже если бы Библия была до последней буквы последовательной, он все равно не поверил бы ни единому слову. Он уже составил обо всем собственное мнение, а в противоречия тыкал просто из самодовольства и совершенно не замечал, из чего исходит Фил.

А тот действительно верил Библии. Те, кто верят в ее правдивость, считают, что любые нестыковки в тексте имеют объяснение. А знать эти объяснения не важно. Ведь если я не могу сказать, что убило динозавров, то это не означает, что они не вымерли. И глядя с этой точки зрения, Роджер был несправедлив. Ну не знал мой брат, откуда появилась жена Каина. Что с того?

И тут то же самое, – она взмахивает рукой над разложенными бумагами. – Не притворяйтесь, что для вас это какое-то объективное расследование. Вы уже решили, во что верить. А сейчас всего лишь ищете аргумент поувесистей, чтобы им меня бить, пока я не соглашусь смотреть на все по-вашему.

– Джейн…

– Но этого не случится. Я знаю, что моя история правдива. Если у вас что-то не складывается, можем это обсудить, но не раздувайте из мухи слона. Это всего лишь проблема Нода.

– Что ж, вы ставите меня в трудное положение, – говорит доктор. – Если я не могу спрашивать о нестыковках в вашем рассказе…

– Вы можете спрашивать о них. Я сказала, что мы можем это обсудить.

– Но вы не склонны принимать в расчет реальные сомнения.

– Что нас уравнивает, – отвечает она. – Так же как Фила и Роджера.

Доктор хмурится.

– Извините, что испортила вам сценарий. Значит, вы не хотите слушать дальше?

– Нет, я все еще хочу услышать историю целиком.

– Ладно. Потому что иначе вы стали бы лжецом. То есть вы уже лжец, раз обещали не судить предвзято, но, если бы еще и слиняли, стали бы дважды лжецом.

– Мне бы этого не хотелось, – говорит доктор. – Итак, что произошло после убийства Ангела Смерти?

Мы все создаем этот мир

– Я выросла.

До восемнадцати лет я так и жила в Сиеста Корта. Это не должно было надолго затянуться, но мама отказывалась забирать меня обратно, и даже тетя и дядя не смогли ее переубедить.

– Вы были расстроены тем, что не вернулись домой?

– Нет. До истории с уборщиком расстраивалась, а после… Мои взгляды почти на все изменились.

– Понимаю.

– Не уверена. То есть да, я пережила этот опыт жизни-и-смерти, убила кого-то, но если оглянуться, то не стрельба на меня повлияла. А голос, назвавший по телефону мое имя. Вообразите, будто однажды вам позвонил Господь, но сообщения не оставил, а просто дал понять, что Он существует. Представьте, как бы вы себя чувствовали, повесив трубку.

– Вы думали, что с вами по телефону говорил Бог?

– Нет! Но было похоже: как будто я встретилась с чем-то огромным и таинственным, и тот факт, что оно существует, сделал весь мир интереснее.

– Похоже на опыт перехода в другую веру.

– Наверное. Только без трепа – это произошло на самом деле, и в доказательство у меня была монета. Они оставили – пусть и крошечное – подтверждение, которое говорило: «Это еще не конец». Я снова получу от них весточку.

– И вы видели в этом нечто положительное.

– Конечно. Почему бы и нет?

– Думаю, многие люди, пережив описанный вами опыт, не захотели бы его повторять.

– Ну да, но этим людям даже в первый раз не позвонили бы. Не все созданы для «Злых Обезьян», и это нормально. Что до меня, то когда первый шок прошел, я, конечно, захотела повторить. В смысле, Нэнси Дрю с долбаной пушкой, стреляющей молниями, – как такое не полюбить?

И в этом нетерпеливом ожидании жизнь в Сиеста Корта перестала быть таким уж бременем. Почти где угодно можно ждать наступления светлого будущего, так ведь? А пока я ждала – если это важно, – пересмотрела свое поведение. Образцовой гражданкой не стала, но избавилась от большей части «дурного семени». Отказалась от попыток перехитрить своих тетю и дядю, в школе начала по-настоящему стараться – настолько, что смогла получить стипендию в Беркли.

– И в конечном итоге вы вернулись в Сан-Франциско.

– Да. Хотя я едва не пролетела, в смысле, я подумывала отказаться от стипендии, но Фил убедил меня не быть идиоткой.

– Вы общались со своим братом?

– К тому времени да. Первые пару лет в Сиеста Корта от него вестей не было, но на свой тринадцатый день рождения он приехал повидаться. Использовал мою старую уловку: сказал маме, что останется у друга на выходные, а сам поймал машину в Вэлли. Я пришла домой после смены в магазине и обнаружила его играющим с кошками на веранде.

Сначала разозлилась на него за автостоп: «Ты хоть представляешь, какие психи встречаются на трассе, Фил?» Но он просто засмеялся и сказал, что чья бы корова мычала, и как бы там ни было, он достаточно большой, чтобы позаботиться о себе. Так оно и было: он сильно вырос, и хотя был всего лишь подростком, но его габариты заставили бы любую злую обезьяну дважды подумать.

Славная вышла встреча. Пока брат становился похожим на меня, я становилась похожей на него, и где-то на середине этого пути мы пересеклись. И оказалось, что на самом деле любим друг друга. Так что с тех пор мы поддерживали связь, и, когда мог, он приезжал повидаться. У него был дар – появляться, когда мне нужен совет, например, о стипендии.

– А ваша мать? Вы с ней все-таки помирились?

– Нет. Я думала навестить ее, как только вернусь в Сан-Франциско. Поговорила об этом с Филом, решила, что он поддержит, но он посчитал это паршивой идеей. «Ты же знаешь, что в конце концов сцепишься с ней, Джейн. Зачем тебе это?» Я отложила на потом. Она умерла в восемьдесят седьмом году, а мы с ней так и не повидались.

– Мне жаль.

– Нет, Фил был прав. Там никакой любви не осталось, и не было смысла притворяться.

– Расскажите мне о Беркли. Какая у вас была специализация?

– Господи, вот это вопрос… О какой вы хотите услышать в первую очередь? У меня их было пять.

– Не могли определиться с выбором?

– Не думала, что мне нужно выбирать. Послушайте, люди идут в колледж в основном по двум причинам. Одни идут, чтобы научиться чему-то, я имею в виду чему-то конкретному: получить профессию или заняться делом всей жизни. Другие, вроде меня, просто ищут впечатлений. Я была одной из тех голодающих художников, которые еще в начальной школе себя убедили, что их предназначение – стать актерами, музыкантами или писателями. Для таких колледж – способ убить время, пока судьба их не настигла.

– И вы верили, что ваше предназначение… стать Нэнси Дрю с пистолетом, стреляющим молниями?

– Видите, когда вы так говорите, звучит безумно. А все было не так прямолинейно. Тогда я даже не знала, что это за организация такая, и вовсе не твердила себе: «Однажды я присоединюсь к борьбе со злом». Это было намного тоньше, просто общее настроение: мне не нужно планировать свою жизнь, потому что план уже есть, и в конце концов он для меня прояснится.

Но ждать пришлось долго. Когда через пять лет я покинула Беркли, судьба все еще меня не настигла, и вдруг оказалось, что не такая уж и хорошая идея – не учиться ничему полезному. Чтобы выжить, я в конце концов сделала то же самое, что и все голодающие художники, – взялась за работу, которую может получить даже балбес-старшеклассник: официантка, доставщица пиццы, продавец винного магазина… Назовите профессию, где не нужна квалификация и в которой нет будущего, и я, вероятно, хотя бы раз пробовала за нее взяться.

Так что я была нищей, перебиралась с одной хреновой квартирки на другую, но оставалась молодой и веселой – иногда даже слишком веселой – и все еще чувствовала себя под защитой. Но однажды оглянулась, а мне уже тридцать. И я говорила уже, что не задумывалась о своем предназначении так уж явно, но в круглые даты начинаешь размышлять о таких вещах, а в день моего тридцатилетия я сообразила, что очень-очень давно не видела свою монету. Решила, что нужно на нее посмотреть, подержать в руке, напомнить себе, ну, понимаете, что «omnes mundum facimus» – мы все создаем мир, что бы это, черт возьми, ни значило.

Но найти ее не смогла. Хотя всю квартиру вверх дном перевернула. Удивляться было нечему – столько раз переезжала, чудо, что не потеряла что-то сверх того, но я была очень расстроена. Поэтому вышла из дома и реально облажалась, а говоря короче, мой день рождения закончился полицией и поездкой на скорой.

Потом ко мне пришел Фил, и у нас был долгий разговор по душам о том, что я собираюсь делать со своей жизнью. Я никогда не рассказывала ему о монете, голосе по телефону и обо всем остальном, но он рассуждал так, как будто был в курсе: «Тебе не нужно особое приглашение, чтобы совершать добрые дела, Джейн, – сказал он. – Если ты этого хочешь, то просто иди и делай». И как только меня перестало тошнить от этих слов, они обрели огромный смысл. Так что это стало основной темой в начале моего четвертого десятка.

– Добрые дела?

– Ну, попытки. Оказалось, что все не так просто, как звучит.

Пару лет я работала в Армии Спасения и магазинах «Гудвилл», но поняла, что у меня неподходящий темперамент для благотворительности, особенно религиозной. Потом решила приобщиться к «белым воротничкам» – «Марш даймов»[8], «КАРЕ»[9], но это было попросту скучно, к тому же с офисными подковерными играми у меня задалось еще хуже, чем с благотворительностью. Тогда я вернулась к истокам и подумала, что, возможно, мне нужно работа с воспитательным или даже дисциплинарным уклоном.

– Обеспечение правопорядка?

– Да. Но тут другая проблема: чтобы стать полицейским, тюремным надзирателем или даже офицером по условно-досрочным освобождениям, нужно пройти проверку, а в моей истории были моменты – вроде того кризиса на тридцатый день рождения – которые становились камнем преткновения. Я могла рассчитывать максимум на работу охранника, но с моей точки зрения защита товара в супермаркете – это не слишком-то доброе дело.

Постепенно я в свои тридцать с небольшим начала напоминать себя же в двадцать – сплошная череда бессмысленных и тупиковых занятий. А мне уже тридцать пять, и тридцать шесть, а там и сорок впереди маячат, и у Фила больше нет идей.

И вот однажды я наткнулась на свою старую приятельницу – Луну. Двадцать лет ее не видела, но однажды, почувствовав ностальгию, решила вернуться в Хейт, на улицу, где мы росли. Стояла перед участком, где когда-то был общественный сад – его заасфальтировали и превратили в площадку для скейтбордистов – и тут появилась Луна, волоча за собой двоих малышей.

Она выглядела великолепно. Молодая и стройная, будто и не было двух беременностей. Я же была изрядно потрепанной, и ей потребовалась целая минута, чтобы узнать меня, но потом мы обнялись, и она представила свой выводок. А дальше – будто еще недостаточно тоски нагнала – рассказала, что они с мужем открыли собственную консалтинговую фирму и зашибают в год шестизначные суммы, работая на дому. Так что пришлось ответить ей историей о том, что я состояла в Корпусе Мира, и если выгляжу немного запущенной, то это потому, что последние десять лет боролась со СПИДом в Африке. Ей пора было уходить, так что я дала фальшивый адрес электронной почты и пообещала поддерживать связь.

А уже по пути домой, проходя мимо таксофона и поддавшись порыву, я сняла трубку. Гудка не было, но аппарат работал – это была открытая линия. «Алло, – сказала я. – Если вы планируете когда-нибудь перезвонить мне, делайте это скорее».

На следующий день по почте пришел вызов в жюри присяжных. Меня и раньше приглашали в присяжные, да я и готовилась к другим знакам, так что это могло быть совпадением. А может, и нет… Так или иначе, я решила, что это возможность сделать что-то хорошее, которую я так искала.

Готовились слушать дело о поджоге и убийстве. Тип по имени Джулиус Дидс, известный гангстер, узнал об измене своей любовницы и посреди ночи бросил в окно ее гостиной бутылку с зажигательной смесью. Сама девушка убежала через черный ход, но в доме наверху остались трое детей, и никто из них не выбрался из огня. Я оказалась среди присяжных и очень радовалась, пока не поняла, что раньше уже встречалась с ответчиком. Он был у моего дилера, когда я в последний раз туда приходила.

– У вашего наркодилера?

– Да. Парня по прозвищу Ганеш.

– Можно спросить, о каких наркотиках идет речь?

– Об обычных. Травка, конечно; спиды, валиум, кокс по особым случаям. Кислота, когда мне хотелось недорого отдохнуть. Звучит, наверное, многовато, но в тот период жизни я все держала под контролем.

Как бы там ни было, когда я в последний раз приходила к Ганешу, примерно за месяц до вызова в жюри присяжных, он открыл дверь с очень испуганным видом. Ганеш всегда был немного дерганым. До исключения из медицинского он учился на онколога, и, думаю, в его голове двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю крутилась мантра неудачника: «Я должен был лечить рак, а вместо этого стою в шаге от двадцати лет в Ливенворте[10]». Однако в тот раз он не просто нервничал, а трясся от страха, посерел, будто вернулся со вскрытия брата-близнеца.

«Не могу сейчас разговаривать, Джейн», – произнес он и начал закрывать дверь. Но та снова распахнулась, над Ганешем нависал гигантский «примат» и так наседал на него своим брюхом, что тот едва не падал.

«Привет, Джейн, – сказал „примат“, обхватив шею Ганеша, чтобы тот не рыпался. – Каким ветром тебя сюда занесло?»

Я небрежно ответила: «Просто зашла поздороваться».

«Да? – он посмотрел на Ганеша, развернув того, словно консервную банку, этикетку которой хотел прочесть, – Уверена? Ганеш тут любит продавать людям всяко-разно – счета не оплачивает, а продавать любит. Джейн, ты уверена, что не зашла прикупить чего-нибудь?»

«Нет, правда… Просто хотела сказать „Привет!“ Но раз вы, ребята, заняты…»

«Да, вроде того… – он втащил Ганеша внутрь. – Так что возвращайся позже. Намного позже».

С тех пор о Ганеше ни слуху ни духу, и я, естественно, предполагала самое худшее.

Джулиуса Дидса тоже с тех пор не видела. Адвокат ради суда привел его в порядок, но Кинг-Конг с хорошей стрижкой – все равно Кинг-Конг, так что я должна была его тут же узнать. Но мне так страстно хотелось попасть в присяжные, что первые полчаса я прилежно заполняла анкету. А когда наконец закончила заливать о своей жизни и сдала опросник, заметила, что Дидс смотрит на меня, пытаясь понять, откуда мы знакомы.

До нас дошло одновременно. Он разулыбался так, как будто наступило Рождество, и все мои благие намерения отправились псу под хвост. В голове мелькнула надежда на три варианта развития событий: первый – меня все-таки не возьмут в присяжные; второй – Дидс не выйдет под залог; третий – он выйдет, но Ганеш либо уже мертв, либо уехал из страны и не сможет выдать мой адрес.

– Предположу, что ни одна из надежд не оправдалась.

– Конечно, нет. Я так отлично составила анкету, что меня выбрали первой – Дидс выглядел очень довольным, – а после того как жюри распустили на весь день и я выскочила из здания суда, то увидела, как он на улице пожимает руку своему адвокату.

Я пыталась созвониться с Ганешем, но его телефон был отключен. Нельзя было сказать, хорошо это или плохо. Я подумала, что в любом случае уехать из города – это отличная идея, но сначала сделала остановку в доме другого дилера, чтобы пополнить запас валиума. А после все сделалось таким неясным и туманным, что где-то между валиумом и бутылкой водки из своего морозильника я решила не убегать.

И еще одна важная вещь, о которой вам не рассказала, – день, когда это происходило. Меня вызвали в суд присяжных в понедельник, десятого сентября две тысячи первого года. И вот на следующее утро я вхожу в гостиную, телевизор работает, и первая мысль, что включен канал научной фантастики, потому что на экране Всемирный торговый центр и одна из башен горит. Затем я разглядела значок «Си-Эн-Эн» в углу экрана и такая: «Постойте-ка». И когда появился второй самолет, наконец сообразила, что это не дурацкий фильм, а реальность.

Я прибавила звук и просидела около часа с отвисшей челюстью. Потом зазвонил телефон.

Это был «Кинг-Конг»: «Привет, Джейн».

Вместо того чтобы вполне ожидаемо распсиховаться, я даже начала жалеть мужика, потому что мир перевернулся, а ему, похоже, еще не сообщили. Так что ответила: «Ты рядом с телевизором?»

Не на такую реакцию он рассчитывал: «Слушай, сука тупая, ты понимаешь, кто это?» А я ответила: «Да, понимаю. И знаю, что ты мнишь себя крутым, но штука в том, что тебя только что переплюнули». И он разошелся, понеслись угрозы и ругань, но я не прислушивалась особо, потому что прямо в ту минуту обрушилась первая башня. Здание в сотню этажей превратилось в груду щебня у меня на глазах, и я в странном оцепенении сообразила, что стала свидетельницей массового убийства.

Дидс в телефоне продолжал бушевать: «Ты меня слушаешь? Ты меня слушаешь?» А я сказала: «Отвали, убийца» и повесила трубку. И сразу же подумала, что это, наверное, не слишком умно, но потом вернулась к горам обломков на экране, и, когда обрушилась вторая башня, Джулиус Дидс совершенно вылетел у меня из головы.

Я приняла еще немного валиума и отправилась пройтись. Около полудня оказалась в Башне Койт на Телеграфном холме[11]. К тому времени все самолеты отправили на посадку, и таким тихим я город никогда не видела – слышался только свист ветра и плач нескольких людей. Я искала местечко, чтобы раскурить косяк, когда заметила Фила. Мы не стали ни о чем разговаривать, просто побродили вместе и уселись смотреть, как уходит день.

Когда я наконец вернулась домой, уже стемнело. Дурман в голове рассеялся, и я снова забеспокоилась по поводу Дидса, но не могла вспомнить: утренний звонок был на самом деле или только в моем воображении. Осторожно вошла в здание, но когда обнаружила, что дверь моей квартиры закрыта и заперта, а не снесена с петель, решила, что я в безопасности.

Я вошла. Телевизор был включен, и это показалось подозрительным, но я приказала себе не впадать в паранойю. Начала искать пульт по всей гостиной, но тут телевизор выключился сам по себе, и Дидс произнес: «Привет, Джейн».

Он сидел в самом темном углу комнаты с бейсбольной битой на коленях. Я посмотрела на него, на дубину, а потом на дверь, через которую только что вошла, и он произнес: «У тебя не получится».

«Ладно», – ответила я, стоя совершенно неподвижно. А он сказал: «Ты была права, что меня переплюнули. Утром, когда мы разговаривали, я и понятия не имел. Говорят, погибло около пяти тысяч, ты знала?»

«Пять тысяч…»

«Ага. Заставляет взглянуть на все по-другому, да? Но это не все плохие новости. Мое слушание, например, отложили».

«Отложили?»

«Ага. Сегодня здание суда было закрыто, и, как сказал мой адвокат, могут пройти месяцы, прежде чем назначат новую дату».

«Рада за тебя», – сказала я.

«О, не только мне крупно повезло. Тебе тоже».

«Да?»

«Ага, – он поднялся. – Будет время выздороветь».

Это последнее, что я помню из той ночи. Знаю, что пыталась добраться до двери и даже смогла – соседи нашли меня, истекающую кровью, на площадке, но не раньше, чем он меня обработал. Сломал ключицу, правую руку в двух местах и половину ребер. Еще он сделал один отличный удар по моему черепу – доктора говорили, что я чудом не умерла и не превратилась в овощ.

Десять дней я пролежала в коме. Очнулась в полумраке больничной палаты, где-то рядом бормотал телевизор. Том Круз рассказывал о священнике, который умер, совершая последние обряды над пожарным в эпицентре удара. Потом Мэрайя Кэри запела про то, что внутри каждого из нас есть герой, и я решила, что умерла и попала в ад. Но шоу продолжалось, все больше знаменитостей выходило петь и рассказывать истории, призывать жертвовать деньги, и в конце концов я поняла, что не в аду, а всего лишь в Америке.

Заявились копы. Я сказала им, что не знаю нападавшего. Когда пришел Фил, сказала ему то же самое, но он понял, что вру. И я велела ему не лезть не в свое дело.

У меня был еще один посетитель. Впервые я заметила его примерно через неделю после того, как пришла в себя, но долго не была уверена, что он реален. Было очень больно, но из-за комы доктора опасались давать мне обезболивающие. Я на них надавила, и мне, наконец, поставили капельницу с морфином. Так что когда появился этот тип, я была под кайфом.

Парень был чернокожий, с круглым лицом. Сидел в кресле у окна и смотрел на меня.

– Почему вы подумали, что он не реален?

– Из-за одежды. На нем была форма девочки-болельщицы: розовая клетчатая юбка, розовый свитер с буквами «OMF» на груди, розовые помпоны, и еще такой парик, похожий на розовую швабру с косичками.

– Звучит немного странно. С другой стороны, это же Сан-Франциско…

– Да, я тоже так подумала, но вот еще кое-что – похоже, никто другой его не видел. У женщины, с которой я делила палату, была последняя стадия рака головного мозга, так что она лежала в отключке, но там постоянно сновали медсестры и доктора, и они даже ни разу не взглянули на этого типа. Я попыталась привлечь к нему внимание – без того, ну, вы понимаете, чтобы сказать напрямик, – не хотелось лишиться морфия, если бы оказалось, что он глюк, но не вышло.

Так что я сдалась и попробовала поговорить с ним: «Чего тебе надо?»

«Как звучит волшебная фраза?», – спросил он.

«Чего?»

«Волшебная фраза», – он опустил помпоны и выпятил грудь.

«Omnes mundum facimus», – ответила я.

«Точно… Теперь посмотри под подушкой».

Потребовалось некоторое усилие, но в конце концов я сунула руку под подушку. Мои пальцы сомкнулась вокруг монеты. Монеты!

Я обрадовалась так, что и сказать нельзя, но одновременно разозлилась: «И вот теперь ты появился? Где тебя черти носили, когда этот засранец меня избивал?»

«Это была накладка, – сказал он, хмурясь. – Не моего департамента, но я приношу извинения – день выдался напряженный, а подробности пропустим, – он снова оживился и рассмеялся: – „Отвали, убийца“… Мне понравилось. Чувствуется характер. Мозгов мало, но характер есть».

«Так почему же сейчас?»

«Понимаю, что тебя ударили по голове, но ты же в курсе последних событий? Организация, которую я представляю и которую символизирует монета, проводит набор персонала».

«Вы хотите, чтобы я помогла бороться с терроризмом?»

«Нет! Для этого люди по всей стране в очереди выстраиваются».

«А что же тогда?»

«Ну, когда одно огромное зло выходит на первый план, оно, как правило, отвлекает от всех других видов зла. Так что кому-то нужно плыть против течения, чтобы убедиться, что эти другие виды не расцветут от недостатка внимания пышным цветом. Ты можешь стать частью всего этого, если тебе интересно».

«Но почему сейчас-то? – упорствовала я. – То, другое, зло, оно всегда было, так почему вы не пришли за мной раньше?»

«Omnes mundum facimus, – сказал он. – Ты искала перевод, верно? И знаешь, что это не означает „Ждите дальнейших инструкций“ или „Слоняйтесь, ковыряясь в носу“».

«Нет, но…»

«Позволь мне напомнить еще одну присказку: „Много званых, но мало избранных“[12]. Подразумевается, что немного есть особенных – достаточно храбрых, чтобы ответить на призыв, или достаточно достойных, чтобы быть избранными. Но можно взглянуть на это и по-другому. Если многие призваны и немногие избраны, то, возможно, потому, что у большинства из них есть что-то получше. – Он осуждающе встряхнул помпонами. – У тебя была жизнь. Хотелось надеяться, что ты что-нибудь с ней сделаешь».

«Отлично, – сказала я. – Значит, ты – мой утешительный приз?»

Он снова засмеялся: «Мне нравится твой характер. Я, то есть мы, сможем его использовать. Поэтому встает вопрос, готова ли ты позволить нам это? Готова стать одной из немногих?»

«Ты ведь знаешь, что да».

«Тогда ладно… Завтра вечером, между семью и семью пятнадцатью, ты должна подняться на верхний этаж этого здания. Повернешь налево от лифта и найдешь дверь с надписью: „Испытание Первое“. Если придешь раньше времени или опоздаешь, найдешь всего лишь пустую комнату. Но если появишься вовремя, то встретишься с человеком по имени Роберт Верн, который назовет тебе следующий шаг».

Это все, что он должен был сказать мне, но продолжал сидеть на месте, с улыбкой за мной наблюдая. «Давай, – произнес он наконец. – Спрашивай уже».

«Ты знаешь, что такое соглашение о неразглашении, Джейн? Эта одежда служит той же цели. Как думаешь, что произойдет, если ты расскажешь сотрудникам больницы о нашем разговоре?»

«Лишусь кайфа».

«Усекла», – сказал он и подмигнул. Через несколько минут вошла медсестра и сделала мне укол; я заснула, а когда проснулась, посетитель исчез. Но монета все еще была на месте, под подушкой.

Следующим вечером я убедилась, что окончательно пришла в себя. Без четверти семь вытряхнула себя из кровати и покатила свою капельницу к лифту. Поднялась на четырнадцатый этаж, нашла дверь с надписью: «Испытание Первое» и в одну минуту восьмого постучалась.

«Войдите», – раздался голос.

Внутри комната походила на эту. Скудностью, я имею в виду, только стол и пара стульев. Роберт Верн стоял, когда я вошла. На нем был серый фланелевый костюм, модный во времена бешеной популярности Оззи и Харриета[13] на ТВ; сам Роберт был невысокий, полный, и волос у него было негусто.

«Добро пожаловать, Джейн, – поздоровался он. – Я Боб Верн».

«Привет, – сказала я. – Omnes mundum facimus».

«Все в порядке, мне не нужна волшебная фраза. Но раз мы затронули эту тему, вы с ней разобрались?»

Да, наконец-то. «Это ответ, – сказал я ему. – На те слова, которые говорят люди, когда не хотят брать ответственность: “Я не создавал этот мир, а только живу в нем”».

«Отлично».

«Так вот чем занимается ваша организация? Делает мир лучше?»

«Борется со злом во всех его проявлениях», – кивнул Верн.

«Вы из властей?»

Казалось, он удивлен вопросом: «Власти борются со злом?»

Я задумалась. По какой-то причине первым в голову пришло не ФБР или суд, а моя последняя поездка в Департамент транспортных средств. «Ну, – сказала я, – могут».

«Много что может бороться со злом, – ответил Верн. – Шлакоблоки, например. Если бы шлакоблок упал на колыбельку Иосифа Сталина, двадцатый век мог бы стать немного приятнее. Хотя даже случись такое, сомневаюсь, что многие сказали бы, что цель шлакоблоков – борьба со злом».

«Значит, вы не власти. Тогда кто? Мстители? Охотитесь на плохих парней, да?»

«Организация добивается своей цели с помощью различных средств, в большинстве своем конструктивных. Мы используем „Добрых Самаритян“, „Случайные Проявления Доброты“, „Второй“ и „Третий Шанс“»… – он разошелся, выпалив одним духом более дюжины фраз, которые, как я в конце концов поняла, были прозвищами подразделений, реальных отделов организации, которые боролись со злом позитивными, жизнеутверждающими способами.

Мой взгляд, наверное, потускнел, потому что внезапно мужчина остановился и спросил: «Я вас утомил?»

«Немного, – призналась я. – Итак, кто же вы – Добрый Самаритянин или Случайный Проявитель?»

«Я работаю в так называемом отделе „Затрат-Выгод“».

«Вы распоряжаетесь деньгами».

«Я помогаю распределять ресурсы организации. Которые значительны, но все-таки конечны».

«Под „ресурсами“ подразумеваются и люди?»

«Конечно».

«Что ж, если вы что-то понимаете в людях, то в курсе, что я вовсе не добрая самаритянка».

«Нет, я так о вас не думаю… – он положил в центр стола зеленый пистолет ЕП. – Узнаете?»

«В прошлый раз у меня был оранжевый».

«Тот, из Сиеста Корта, был стандартного образца. Это специальная модель».

«Что в ней специального?»

«Мы дойдем и до этого. Но сначала у меня к вам гипотетический вопрос. Тестовый».

«Хорошо».

«Есть два человека, оба злодеи. Один из них – бывший комендант концентрационного лагеря, он ответственен за убийство полумиллиона человек; ему девяносто лет, он тайно живет в южно-американских джунглях. Другой намного моложе – лет двадцати пяти, с отменным здоровьем, живет открыто в центре Сан-Франциско. Пока он убил только один раз, но обнаружил в себе вкус и талант к этому делу и, вероятно, будет убивать еще и еще… хотя, конечно, общее число его жертв никогда не сравнится со „списком“ коменданта.

Смерть любого из этих мужчин сделала бы мир лучше. У вас есть возможность избавиться от любого из них, но только от одного. Кого вы выбираете?»

«Это просто, – ответила я, – Молодого парня».

«Почему?»

«Потому что убить нациста – очевидный выбор, а вопрос был с подвохом».

«Умно, – сказал Верн, но его интонация намекала, что это вовсе не так. – А теперь, как насчет менее поверхностного ответа?»

«В этой гипотетической ситуации я должна быть вами?»

«Кем-то с моими должностными обязанностями, скажем так».

«Тогда ответ тот же. Молодого парня».

«Почему?»

«Его худшие дни еще впереди. А с нацистом все понятно, Холокост уже вывели на чистую воду, и в убийстве будет больше возмездия, но меньше чистой выгоды».

«А что насчет устрашения? – спросил Верн. – Убийство нациста помешает другим последовать по его стопам».

«Возможно, если бы это была публичная казнь. Если бы я была представителем власти, могла бы осудить его за геноцид, а затем повесить, взяв плату за представление. Это остудило бы горячие головы. Проблема в том, что я – не представитель власти, а член секретной организации, которая одевает своих агентов в форму девочек-болельщиц, чтобы люди не могли о них болтать. Казнь, о которой никто не знает, никого не остановит».

«А как же справедливость?»

«Это реальная ситуация гипотетически или комикс гипотетический?»

«А что насчет мести?»

«Это забавно. Но не имеет ничего общего с борьбой со злом».

«Да, – согласился Верн. – Не имеет».

«Значит, я прошла испытание?»

«Первую половину. Вторая менее теоретическая…»

Он положил на стол пару буклетов. Они выглядели как те опросники, которые вы получаете на вступительных экзаменах. На обложке каждого фломастером было написано имя. На первом – Бенджамин Лумис, на втором – Джулиус Дидс.

«Двое мужчин, – произнес Верн. – Оба злодеи. С одним вы уже встречались…»

«Да уж, – сказала я. – И ему не девяносто, если вы к этому клоните».

«Джулиус Дидс обвиняется в убийстве. Улики против него серьезные, и, несмотря на его попытки манипулировать присяжными, он, вероятно, будет осужден. А даже если сумеет избежать тюрьмы, благодаря своим поступкам он нажил врагов по обе стороны закона. Девяностолетний вполне мог бы его пережить».

«А Лумис? Дайте угадаю: двадцать пять лет, отличное здоровье…»

«Двадцать семь на самом деле. И он убивал четыре раза, а не один. Кроме этого, да, он точно такой же, как молодой парень из гипотетической истории. Хищник. Действует по трехмесячному циклу, так что если кто-нибудь его не остановит, мы ждем следующую жертву в начале декабря».

«Полиция понятия не имеет, кто он?»

«Полиция даже не знает о его преступлениях. Он охотится на мужчин-проституток или мужчин, которые бросили свои семьи, так что сообщать об исчезновениях некому. Он убивает незаметно и закапывает тела. Со временем его, разумеется, обнаружат – так почти всегда случается, но могут пройти годы».

Я уставилась на стол: «Пистолет одноразовый, да? Специальная модель. А тест в том, кого я выберу».

«Нам нужно понимать ваши истинные приоритеты, – сказал Верн. – Через минуту вы выберете один из этих буклетов; внутри найдете всю информацию, необходимую для выполнения первого задания. Другая брошюра вернется в наши архивы с пометкой, что агенты организации никогда впредь не причинят объекту ущерб».

«То есть, если я возьмусь за Дидса, Лумис получит зеленый свет? Вы действительно это сделаете?»

«В противном случае это не было бы испытанием, – он посмотрел на свои наручные часы. – У вас есть одна минута на решение».

«К черту. Мне не нужна минута». – Я потянулась за буклетом. Верн забрал другой.

«Не потеряйте оружие, – произнес Верн. – Мы увидимся снова, когда работа будет завершена».

Я провела в больнице еще несколько недель. И хотя ни разу не обмолвилась об организации, к концу лечения врачи сменили морфин на викодин. Это сделало меня раздражительной.

Меня выписали прямо перед Днем благодарения. Праздник я спокойно отметила дома – только Фил, ужин с индейкой из микроволновки, кое-какие обезболивающие без рецепта, – а потом, в последний день ноября, я убила Джулиуса Дидса.

Случилось это так: у Дидса любимым местом для тусовок был ночной клуб в Мишен Дистрикт[14]. Почти каждый вечер, около десяти, этот тип прикатывал на красном мустанге, который он припарковывал в стиле всех засранцев – перед пожарным гидрантом или просто поперек дороги, словно говоря: «Эй, я – король джунглей, обычные правила не для меня». Если не было дождя, он и крышу не поднимал. Думаю, хотел показать, насколько крут: до того крут, что никто не осмелится угнать его тачку. Или наоборот, надеялся, что ее кто-нибудь украдет и даст повод попрактиковаться в мордобое. В тот вечер, когда он приехал, я пряталась в переулке напротив клуба. Наблюдала, как он входит внутрь, дала ему полчаса расслабиться. А потом подожгла его мустанг.

Выбрать бензин было бы поэтичнее, и, помимо того, заметнее, но с канистрой трудно справиться одной рукой, а моя правая все еще оставалась загипсованной. Поэтому я воспользовалась жидкостью для розжига угля – контейнером в двадцать унций, достаточно маленьким, чтобы пронести под курткой. Я подошла к машине, когда на улице стало потише, и небрежно стояла, поливая светлой жидкостью обивку переднего сиденья. А едва контейнер опустел, достала коробок фосфорных спичек и разом все подожгла.

К тому времени, как вышибала ночного клуба поднял тревогу, салон мустанга вовсю полыхал. Из заведения начали выходить люди. Большинство из них держались подальше, но один, на рожу полный кроманьонец, метнулся к тачке. Секунду все выглядело так, словно Дидс собирался выполнить работу за меня, нырнув головой в огонь.

– А где были вы?

– В паре кварталов дальше по улице, у входа в парк. Он располагался выше, поэтому я могла ясно видеть клуб, и оттуда было видно меня, освещенную фонарем.

– Хотели, чтобы Дидс вас заметил?

– Таков был план. Хотя это заняло некоторое время. Вам известно выражение «слепая ярость»? Теперь я понимаю, что оно значит. Дидс все еще решал, стоит ли бросаться в огонь, когда подошел вышибала с огнетушителем. Парень пытался помочь, но как только он начал распылять пену на мустанг, Дидс рассвирепел и оттолкнул его. Вышибала упал, а Дидс сам схватил огнетушитель и минуту вертел в руках, пытаясь понять, как им пользоваться. Потом снова пришел в ярость и бросил огнетушитель в витрину.

Посреди этой истерики он вдруг напрягся, и я поняла, что он наконец почувствовал мой взгляд. «Сюда, убийца», – прошептала я. Он медленно оглядывался по сторонам, пока не посмотрел прямо на меня; я подняла здоровую руку и слегка ему помахала. А потом рванула в парк.

Ярдов через сто я остановилась оглянуться. Дидс оказался у входа – отрывал брус два на четыре от ворот парка. Я побежала дальше, гипс бил мне по ребрам, а когда снова оглянулась, Дидс покрыл уже половину расстояния между нами, и кусок дерева в его руках описывал огромные круги.

Я сделала последний рывок по склону, мимо качелей, и вылетела в дальней части парка на улицу. Подбежала к дому в конце квартала и помчалась вверх по ступеням, на ходу вытаскивая ключ. Дидс наступал мне на пятки – я едва успела запереть дверь, когда он начал в нее ломиться. Замок треснул на третьем ударе и сломался на четвертом, дверная цепочка лопнула, и Дидс ворвался внутрь.

На этот раз я сидела в темном углу гостиной. Вместо бейсбольной биты у меня была двустволка. Я подготовилась – оба курка взведены, ствол балансирует на правом запястье, а левая рука лежит на спусковых крючках.

«Ты – труп, – заявил Дидс, потом моргнул, заметив ружье, и добавил: – Ты меня что, разыгрываешь?»

«Нет, – сказала я, – это не шутка. И вот что будет дальше: ты бросишь свою палку и мы спустимся в подвал…»

«Нет, – зарычал Дидс, – Будет так: ты отдашь мне гребаный ствол. Или сама отдашь, или я отниму, но если ты меня до этого доведешь, я реально разозлюсь».

Я нажала на левый крючок. Выстрел пробил Дидсу руку и отбросил его назад, пуля вырвала из бицепса здоровый кусок плоти. Дидс крякнул и уронил брус.

«Вот что я тебе скажу, – произнесла я. – Лучше не зли меня».

Дидс прижал ладонью рану. «Ты в меня выстрелила! – ныл он. – Чокнутая…» Он бросил взгляд через плечо на выбитую дверь.

«Не выйдет, – сказала я, затем встала и указала в глубь дома. – Подвал в той стороне. Шагай».

Он шел медленно, надеясь, что я окажусь достаточно близко и дам ему возможность отнять ружье. Когда мы начали спускаться, он замедлился еще сильней и принялся меня подначивать: «Не знаю, как ты думаешь выкрутиться, Джейн. То есть я-то понял, что ты не собираешься меня убивать».

«Шагай давай».

«Знаю, что не собираешься. Смелости нажать на курок тебе хватит, это уж точно, но ты же не хочешь в тюрьму, да?»

«Шагай».

«Или ты настолько дура, что думаешь выдать все за самооборону? И это твой план? Сказать полицейским, что тебе пришлось так поступить, потому что я тебя избил? Думаешь, им будет до этого дело?»

Я не собиралась спорить, но тут не смогла удержаться: «Думаю, им есть дело до трех детей, которых ты сжег».

«Дети… так вот в чем дело? – он засмеялся. – Дай-ка расскажу тебе кое-что, Джейн. Я даже не знал, что они в доме. Но их мать – моя так называемая подружка – она-то знала. И бьюсь об заклад, эгоистичная сука бежала без оглядки, спасая себя… Ты хочешь судить кого-то, Джейн? Как насчет мамаши, которая оставляет своих детей жариться?»

«Заткнись и шагай. Я не собираюсь повторять».

«Ладно, ладно… Но говорю тебе, Джейн, я реально не думаю, что это все может добром для тебя кончиться. Я не…»

Он замолчал в середине угрозы. Мы дошли до конца лестницы.

Подвал был освещен гирляндами лампочек. Раньше пол тут был деревянным, но доски вынули и отложили в сторону, обнажив голую землю. Там и тут – всего в четырех местах – когда-то вырыли длинные, узкие ямы, потом их снова закопали и посыпали известью. Между водонагревателем и печью была начата пятая, но ее закончили только наполовину. Из кучи грунта косо торчал черенок лопаты, рядом, лицом вниз, с рукой, все еще тянущейся за лопатой, лежало тело мужчины.

«Что это, черт возьми?» – спросил Дидс.

«Бо́льшая из двух зол, – объяснила я. – Его звали Бенджамин Лумис. Он был серийным убийцей. Сегодня вечером у него случился сердечный приступ. Прихлопнуло в процессе, по крайней мере, так подумают полицейские».

«В процессе чего?»

«Похорон последней жертвы».

Тут Дидс повернулся и бросился к ружью, но мой палец уже нажимал на курок.

«Злая обезьяна», – сказала я.

После я вернулась в парк и нашла Верна на скамейке возле качелей. Он был недоволен.

«Велел же выбрать одного», – произнес он.

«Один буклет, – поправила я. – Но мне не нужна была ваша помощь, чтобы отследить Дидса. Он был в чертовой телефонной книге. А потом, когда я поехала позаботиться о Лумисе, то нашла в его шкафу ружье… Ну и подумала, что это часть испытания, чтобы понять, хватит ли мне инициативности позаботиться об обоих».

«Вы на самом деле так подумали? Или убили Дидса потому, что хотели этого?»

Я пожала плечами: «А разве имеет значение? Вы сами сказали, что они оба злодеи. Мир стал лучше».

«Да, но теперь полицейские удивятся несоответствиям. Например, тому, что Лумис умер за несколько часов до Дидса».

«Готова поспорить, они не сумеют это установить. То есть да, приди они сейчас, пока Дидс еще не остыл… Но я не слышу никаких сирен, а вы? А как только его тело остынет, станет намного сложнее определить время смерти. В подвале холодно, как в морозилке».

«А когда они узнают, что остальные жертвы Лумиса были отравлены, а не застрелены?»

«И? Может, Дидс не был обычной жертвой. Может, он узнал о занятиях Лумиса и попытался его шантажировать или просто случайно застукал».

«Случайно».

«Это проблема Нода. Полиция поверит, что Лумис убил Дидса, потому что это самое простое объяснение. Они захотят в это поверить, особенно когда узнают, кем был Дидс. Скажите, что я неправа».

Верн покачал головой: «Мы не так делаем».

«Слушайте, сами сказали, что хотите понять мои приоритеты. И упрекаете в нарушении правил? Жаждете выгнать за это? Прекрасно. Но мы все создаем этот мир, верно? А если так, то я не собираюсь довольствоваться только одним плохим парнем, когда могу заполучить двоих. Увидела шанс и схватилась за него. И не жалею. Снова сделала бы точно так же». Я замолчала, опасаясь, что перестаралась, но прошла минута, а Верн все еще не отвесил мне пинка, так что я продолжила чуть более спокойно: «Так что, тест пройден? Я в игре?»

Еще минута тишины. Вздох Верна:

«Вы в игре».

белая комната (III)

– В чем проблема на этот раз? – спрашивает она. – Я промахнулась с количеством трупов?

– Нет, ваше описание сцены в подвале Бенджамина Лумиса было точным, – говорит доктор. – И в вашем рассказе есть детали, например, что Дидс был ранен в руку, которые никогда не попадали в газеты. Поэтому вполне вероятно, что вы там были, или, по крайней мере, говорили с кем-то, кто там был.

– Но?..

– Но нет никаких доказательств в поддержку остальной части истории. Если Джулиус Дидс и был жестоким гангстером, вы, кажется, единственный человек, кому об этом известно. Нет данных, что ему когда-либо предъявляли обвинение в убийстве; нет данных, что хоть кто-то совершал поджог, в котором вы его обвиняли; нет данных и об избиениях, которые, как вы утверждаете, он вам нанес.

– Вернитесь назад на секунду. Вы хотите сказать, у Дидса не было судимости?

– Он, конечно, был преступником, но мелким. У него длинная череда мелких правонарушений, связанных с наркотиками, включая одно давнее обвинение в хищении рецептурных бланков. Это случилось, когда он был интерном в больнице Святого Франциска, учился на онколога.

– Нет, вы перепутали. Студентом-онкологом был…

– Ваш друг Ганеш, да. О котором то ли вообще нет записей, то ли я ни одной не смог найти. Не уверен даже: Ганеш – это имя, фамилия или прозвище.

– Я тоже не уверена, – отвечает она, – Но я его не придумала. Эй, я много лет покупала наркотики у этого парня.

– Ладно, если Ганеш – реальный человек, Джейн, не могли бы вы объяснить, как у Джулиуса Дидса оказалась его биография? Или это еще одна проблема Нода?

– Нет, это не проблема Нода, – хмурится она. – Это «Снабжение».

– Снабжение?

– Контрразведка организации. Они, похоже, знают, что я с вами разговариваю.

– Организация изменила полицейские протоколы?

– Кто-то же изменил. И знаю, как это прозвучит, но что, если за этим стоит «Снабжение»? Тогда вы можете забыть о проверке фактов в моей истории.

– Понятно. Довольно удобное объяснение, не так ли?

– О да, очень удобно – заставлять вас думать, что я несу полный бред…

– А почему «Снабжение»? Странное название для отдела контрразведки.

– Они занимаются логистикой, – объясняет она. – У организации нет постоянной штаб-квартиры, так она привлекает меньше внимания. «Затраты-Выгоды», вся эта бюрократия, они постоянно перемещаются, а «Снабжение» – что-то вроде двигателя: подыскивают новые места, упаковывают и настраивают оборудование, а еще обеспечивают транспорт для персонала. И как своего рода естественное продолжение этого, отвечают за встречи и особые мероприятия: занимаются расписанием, охраной, закусками, да всем, чем угодно.

– То есть, если вам нужно организовать встречу с другим оперативником, вы обращаетесь в «Снабжение».

– Правильно.

– И как это работает? Есть номер, по которому вы звоните?

– Не номер. Просто поднимаете трубку и начинаете разговор.

– Сообщение принимают операторы?

– Только если телефон находится в безопасном месте. Иначе прозвучит гудок, и вы будете выглядеть глупо.

– Ладно, – говорит доктор. – Давайте вернемся к вашей истории. После того как вас приняли в организацию, полагаю, вы прошли какую-то тренировку…

– Это называется Испытанием. Тренировка – лишь часть, еще вас продолжают проверять, чтобы убедиться, что не ошиблись, предложив вам работу. Вас объединяют со старшим оперативником, которого называют инспектором по Испытанию, и дают Испытательное задание, которое похоже на стандартную операцию, но более сложную, где можно повсюду облажаться.

– Каким было ваше Испытательное задание?

– Парень по имени Арло Декстер.

– Еще один серийный убийца?

– Скорее серийный живодер. Его фишкой были мины-ловушки: берет он, к примеру, тюбик от зубной пасты «Скуби-Ду», кладет в него порох, шарикоподшипники и датчик движения, а потом оставляет на полке в магазине. Никого на самом деле еще не убил, но дело к тому шло – перед самым вмешательством организации он встретил кое-каких людей, которые хотели втянуть его в массовое убийство.

– Вы остановили его?

– Нет, – снова хмурится она. – Должна была, но все пошло не так.

– Что же случилось?

– Он меня заметил.

Гляди в оба

– Голос в телефонной трубке произнес: «Джейн Шарлотта».

«Да, я должна назначить встречу со своим инспектором по Испытанию…»

«Юго-восточный угол Орчард и Масоник, завтра, в восемь тридцать утра».

«Вы знаете, как выглядит этот парень? Или он меня узнает?»

«Юго-восточный угол Орчард и Масоник, – повторил голос, – завтра, в восемь тридцать утра».

Гудки.

Ну ладно, по крайней мере, я знала, куда идти. Этот перекресток был в Хейт, и если представить, что компас указывает вперед, то юго-восточный угол оказывался сразу через улицу от начальной школы, в которую ходили мы с Филом.

На следующее утро я стояла под навесом кондитерской, в которой когда-то воровала батончики «Марс», а нынче играла в «Угадай среди пешеходов инспектора по Испытанию». Несмотря на дождь, вариантов оказалось множество: парень на остановке сел в автобус, даже не взглянув на его номер; еще один парень торчал под ливнем так долго, что газета, которую он читал, насквозь промокла; бездомная с продуктовой сумкой прижалась лбом к столбу, будто стараясь слиться с ним; скучающий школьный регулировщик.

Я ставила на регулировщика. Униформа была ему не по размеру, знак «Стоп» он держал, будто цирковой медведь, которому карлик вручил бессмысленный реквизит. И его, казалось, не заботило, переходят ли дети улицу в положенном месте. В школе уже прозвучал второй звонок, но несколько членов племени Джейн Шарлотты все еще мчались, чтобы успеть в последний момент. Если охранник оказывался в нужном месте, когда они выбегали на переход, он лениво останавливал движение машин, но, по большей части, дети были предоставлены самим себе.

Поэтому я решила, что это и есть мой парень, и попыталась привлечь его внимание, что было непросто, поскольку на взрослых он вообще не смотрел.

«Эй! – Я помахала у него перед лицом. – Привет».

За спиной регулировщика еще трое школьников выбежали на дорогу, прямо наперерез мчавшемуся грузовику. Краем глаза я заметила, что бездомная ожила. Она хорошенько размахнулась и швырнула свою сумку, та пролетела над головами неосторожной мелюзги и грохнула об капот грузовика, рассыпав по мостовой консервные банки. Грузовик с визгом затормозил, как и все остальные машины, замерли даже пешеходы.

Нищенка набросилась на детей с криком: «Глядите по сторонам! Глядите по сторонам!» Двое тут же убежали; третий, наверняка одной со мной крови, задержался, чтобы поднятым средним пальцем поблагодарить женщину, которая спасла ему жизнь.

Тогда она взялась за регулировщика: «Не… обращаешь… внимания!» Она начала хлопать ему по груди и плечам – «Будь внимателен! Будь внимателен!» – до того сентиментально и по-девчачьи, что он, ошеломленный, не мог защититься. Но, когда хлопки превратились в удары, он разозлился, оттолкнул ее и угрожающе поднял свой знак «Стоп». Бездомная съежилась, бормоча: «Бить меня? Бить меня?» (или, может быть, «Бей меня! Бей меня!» – когда я потом размышляла, это показалось более вероятным).

«Убирайся к черту!» – велел регулировщик, что она и сделала, но, разворачиваясь, споткнулась и упала на меня, прошипев в мое ухо три латинских слова. А потом быстро зашагала на восток по Орчард.

«Чего вам надо?» – спросил регулировщик, наконец заметив меня. Я отсалютовала и поспешила за своим инспектором по Испытанию.

К тому времени как я догнала ее, бездомная впала в совершеннейший шизофренический бред. Большинство слов было не разобрать, но кое-что я поняла: «Будь внимателен!.. Смотри! Смотри!.. Не на камнях, Билли!»

Она привела меня к магазинчику деликатесов под названием «У Сильвермана». На объявлении в витрине значилось: «Закрыто по семейным обстоятельствам», но когда женщина подошла к двери, та открылась. Внутри, за столом у мясного прилавка, сидел Боб Верн. Бездомная прошла мимо него, забралась в дальний угол комнаты и прижалась лицом к стене. Верн дал ей минутку, а потом осторожно позвала: «Энни. Вы нужны нам сегодня».

Она выпрямилась и вышла из своего угла. Сумасшествие в ее глазах немного сошло, но полностью не исчезло, и когда она протянула ладонь для приветствия, мне пришлось заставить себя ответить на рукопожатие.

«Энни Чарльз», – представилась она.

«Привет, – сказала я. – Я последняя из сестер Бронте».

«Начнем», – произнес Верн, жестом приглашая сесть. Я устроилась рядом с ним за столом. Был и третий стул, но, вместо того чтобы занять его, Энни нависала сверху, заламывая руки и тихо поскуливая.

«Ваше Испытательное задание», – сказал Верн. Он вручил мне школьную тетрадь в черно-белой пятнистой обложке; в графе «я принадлежу…» красными чернилами было выведено имя – Арло Декстер. Я решила, что это официальная папка, вроде буклетов Дейла и Лумиса.

Тетрадка была заполнена карандашными рисунками. На первой странице оказался нахмуренный схематичный человечек – Арло, если верить подписи, – в рубашке с коротким рукавом и черных коротких штанах.

На второй странице Арло с высунутым от сосредоточенности языком стоял на стуле возле верстака и делал какую-то операцию плюшевому мишке. На третьей странице Арло шел, держа перед собой этого мишку. На четвертой он положил плюшевого мишку на землю и попятился; второй мальчик – «палка-палка-огуречик», подписанный «Роджер Ольсен», – подошел с противоположной стороны. На пятой странице Роджер взял плюшевого мишку и Арло заткнул уши. На шестой странице плюшевый мишка исчез в мультяшном взрыве. На седьмой Роджер плакал, его лицо покрывала сажа, а от волос поднимался дым; Арло, наблюдавший в сторонке, улыбался. На восьмой странице Арло снова был одиноким и несчастным…

Одна и та же последовательность повторялась снова и снова. Каждый взрыв был чуть мощнее предыдущего. Мальчик по имени Грег Фолкнер взял заминированную коробку с хлопьями и не просто лишился волос – один его глаз был перечеркнут крест-накрест. Джоди Конрад потеряла оба глаза, а Тарик Уильямс – руку. В самой жуткой сцене из обрубков рук мальчика по имени Гарольд Родригес били такие фонтаны крови, что Арло пришлось прятаться под зонтом.

Я посмотрела на Верна. «Понимаю, что вы, ребята, одержимы секретностью, но это уж за пределами дурного вкуса…»

«У вас в руках не внутренний отчет организации, – ответил он. – Это факсимиле записной книжки, обнаруженной во время обыска в квартире Арло Декстера».

«Он сам это нарисовал? Сколько же ему лет?»

«Тридцать два. Это, конечно, биологический возраст. Его психологический возраст…»

«Кого это волнует? – перебила я. – Когда я его убью?»

«Скоро. Но есть несколько вопросов, с которыми мы хотели бы сначала разобраться, если возможно. Переходите к следующей странице».

После кровавой бойни с Гарольдом Родригесом Арло снова был в центре событий, но на этот раз к нему присоединились еще три фигуры. И не люди. Обезьяны. Две подпирали его с обеих сторон и нашептывали что-то в уши, третья стояла рядом с черным портфелем.

На следующей странице Арло сидел на коленях с округлившимся от счастья ртом и обнимал открытый портфель. Обезьяны теснились позади, радуясь за него. На рисунке не было подсказки, что именно находилось в портфеле, но из него вырывались желтые и оранжевые снопы света, а учитывая склонности Арло, вообразить варианты было нетрудно.

«Мы знаем, кто эти другие?» – спросила я.

«Это один из вопросов, на которые нам хотелось бы получить ответ».

«Предположение „Аль-Каида“ будет слишком очевидно, да?»

«И очевидно, и маловероятно. Арло Декстер – аполитичный психопат, а не исламский джихадист. Кроме того, посмотрите, как он их нарисовал. Изобразить арабов обезьянами почти наверняка было бы выражением презрения. Но мистер Декстер не презирает своих новых компаньонов. Он восхищается ими».

«Откуда вы знаете?»

«Переверните страницу».

На следующей странице – почти на всем развороте – был последний рисунок из записной книжки: Арло шагал с портфелем к какому-то огороженному участку, где собралась целая толпа схематичных человечков. Я догадалась, что это Арло, только по рубашке и коротким штанам. На плечах у него была новая голова, теперь он тоже был обезьяной.

«Я так понимаю, вы не знаете его цель».

«Нет, – сказал Верн, – И это самый важный вопрос из всех. Если союзники Декстера не воображаемые, то остановить его недостаточно; могут быть и другие обезьяны с портфелями».

«А вы не думали просто спросить его? В смысле, вы же, ребята, проводите допросы, верно?»

«Проводим, и все к тому и идет. Но эти эффективные методы, которыми мы добываем информацию, как правило, отнимают много времени, а мы не думаем, что у нас оно есть. Поэтому решили внимательно понаблюдать за Декстером и посмотреть, что он будет делать. Ваша задача помогать в слежке и выполнять любые другие задания, которые могут появиться; и если покажется, что Декстер собирается завершить свою миссию, вы сделаете так, чтобы ему это не удалось».

«Круто, – сказала я. – Где мой пистолет?»

«Его доставят в ближайшее время. Пока идите с Энни и выполняйте ее указания, она в курсе всех деталей операции».

«С Энни, да… Послушайте, Верн, можем мы поговорить наедине?»

«Позже, – ответил тот, вставая. – У нас плотный график, а у меня есть и другие дела».

Ну конечно. Я сразу поняла, что от меня отмахнулись, а Энни в свою очередь догадалась, что ей вручен вотум недоверия. Когда мы вышли на улицу, первое, что она сказала: «Ты меня боишься».

«Боюсь – это сильно сказано, – солгала я. – Да, ты немного меня тревожишь, но…»

«Тебе не нужно бояться, – ее лицо озарила робкая улыбка. – Знаю, как я выгляжу, но я действительно очень надежная. Господь помогает мне сосредоточиться».

«Ладненько, это приятно слышать… Итак, что же Господь хочет, чтобы мы сделали в первую очередь?»

«Сколько у тебя денег?»

«Немного. Может, баксов двадцать и мелочь».

«Дай мне двадцатку».

Через две двери от магазинчика деликатесов, на углу, располагалась бакалейная лавка, в которой продавали лотерейные билеты.

«Какие тебе нравятся?» – спросила меня Энни. На выбор было пятнадцать видов, большинство на тему каких-нибудь азартных игр: «Счастливый покер», «Потри рулетку», «Двадцать одно», «Три карты»… Затем я заметила те, что назывались «Зелень джунглей», на них были фотографии животных, в том числе бабуина, которого преследовала парочка тигров. «Эти», – сказала я, и Энни одобрительно кивнула.

Билеты лотереи «Зелень Джунглей» стоили по два доллара каждый. Энни купила десять, и, когда мы проверили их все, девять оказались выигрышными. Мы покинули магазин, унося больше трехсот долларов.

«Это всегда работает?» – спросила я.

«Вода будет, если Бог того пожелает»[15] – ответила Энни и остановила такси.

Машина привезла нас в Ричмонд, к церкви пятидесятников, которая называлась Часовней Искупителя. Это напомнило мне о церкви Диасов в Сиеста Корта, и я, уже взвинченная разговорами Энни с Богом, забеспокоилась, что моя тренировочная программа предусматривает кликушество и впадание в транс. Но потом заметила цепи на главных дверях и табличку «Сдается в аренду».

«Что это за место?» – спросила я, думая, что, возможно, Арло Декстер изготавливает тут бомбы.

«Дом», – сказала Энни.

«Ты живешь здесь? Ты и Бог?»

«Не внутри, – ответила она. – Позади».

Позади располагалось небольшое кладбище. Как и церковные двери, ворота кладбища оплетала толстая цепь, запертая на висячий замок, но у Энни был ключ.

Ее домом оказалась коробка из-под холодильника, укрытая брезентом. Открытый конец коробки упирался в могилу с надписью «Уильям Дэйн». Границы могилы были аккуратно обозначены камнями, и Энни осторожно их обошла.

«Я на минутку», – сказала она и залезла в коробку.

Некоторые вопросы не принято задавать, особенно сумасшедшим. Так что я, пока ждала, решила считать эту ситуацию одной из тестовых головоломок организации, чем, насколько мне известно, это все и было. Энни не носила кольца на пальце, поэтому Уильям Дэйн, вероятно, не муж. Он мог бы оказаться ее любовником, но, взглянув еще раз на могилу, я заметила, что каменный контур участка слишком мал для гроба, в котором лежал бы взрослый.

«Ладно…» – Энни снова появилась со светло-синим рюкзаком, который не вписывался в ее образ бродяжки. Она присела рядом с могилой и погладила надгробный камень так, что сомнений не осталось: Билли Дэйн – ее сын. Затем она посмотрела на небо. Дождь прекратился, но пока было пасмурно, и я точно могла сказать, что ей не нравилась идея оставлять ребенка одного в такую плохую погоду. Я почти ждала, что она стянет брезент с коробки и использует его вместо одеяла. Но Энни поборола свой порыв и, снова погладив надгробный камень, поднялась.

«Куда теперь?» – спросила я.

«Просто следуй за мной. И будь внимательна».

Мы отправились пешком в сторону центра города. Прошли, наверное, с квартал, когда Энни снова начала что-то бормотать. На этот раз нельзя было разобрать ни единого слова. Я попыталась просто игнорировать, но не получалось – лепет, срывавшийся с ее губ, проникал в уши с той же странной настойчивостью, что и скрип ногтями по школьной доске.

«Энни? – сказала я. – Бросай это дело, Энни», но она только сделалась на пару тонов громче. На нас оборачивались прохожие, поэтому я принялась крутить головой, разглядывая облака и здания, мимо которых мы проходили, и весь мой вид говорил: «То, что я иду рядом с этим человеком, не означает, что я иду вместе с ним».

Вдруг бормотание оборвалось, Энни поймала меня за запястье. Я посмотрела вниз, моя правая нога замерла в воздухе, едва не наступив на зазубренное донышко разбитой бутылки.

«Будь внимательна», – сказала Энни.

И после этого я смотрела под ноги, пока бормотание Энни заползало в мои уши и вольготно располагалось в районе спинного мозга. Наконец мы снова вернулись в Хейт и остановились перед гостиницей «Роза и Крест». Швейцар кивнул Энни и сунул ей связку ключей.

Мы поднялись на второй этаж, в комнату с двуспальной кроватью. Постель недавно перестелили, покрывало было соблазнительно отвернуто, Энни подтолкнула меня вперед и произнесла: «Я собираюсь принять душ. Ты поспи».

«Спать? – переспросила я. – В одиннадцать часов утра?» Но почувствовала, что и на самом деле устала, много миль под бубнеж меня измотали. Я сбросила туфли и залезла под одеяло. Едва моя голова коснулась подушки, я отключилась…

…И оказалась в классной комнате, сидела за партой в центре третьего ряда. Энни – более молодая и здравомыслящая – набрасывала на доске схему организации. Ячейки складывались в грубую пирамиду; на самом верху было написано Ш.О.К. Вниз вела двойная линия к надписи «Затраты-Выгоды». От нее отходило множество стрелок к другим отделам и подразделениям, о некоторых я уже знала («Испытание», «Случайные проявления доброты»), но о большинстве я понятия не имела («Жуткие Клоуны»?). Меня разочаровало, что, несмотря на прямую связь с «Затратами-Выгодами», «Злые Обезьяны» оказались у самого основания пирамиды.

Пока Энни заканчивала работу над графиком, я огляделась по сторонам, чтобы отвлечься. Других студентов не было, запиской перекинуться не с кем, а сквозь окна просматривалось лишь белое свечение, как будто школа плыла в облаке. Потом я подняла крышку парты и нашла внутри учебник под названием «Секреты невидимого колледжа». Звучало интересно.

Но не тут-то было. Страницы полнились тем неудобным мелким шрифтом, от которого скука берет еще до того, как начнешь читать. Я принялась листать книгу в поисках картинок (их не было), но тут кто-то сзади пнул мой стул.

Оказалось, за моей спиной сидел Фил. Но не взрослый, который мне нравился, а десятилетний, который когда-то меня доканывал. «Бросай это дело», – предупредила я и вернулась к учебнику, Фил снова ударил по моему стулу.

«Прекращай!» – я обернулась, замахиваясь книгой. Но Фил исчез.

Раздалось резкое постукивание от классной доски. «Джейн, – сказала Энни. – Ты нужна нам сегодня».

«Да, мэм», – услышала я собственный голос.

«Вопросы, которые мы разберем на уроке, касаются структуры организации, правильного обращения с пистолетом ЕП и использования газетных кроссвордов в качестве тайного канала связи. Пожалуйста, открой страницу номер тысяча четыреста шестьдесят пять…»

Долгий сон. И хуже всего – в отличие от настоящего урока я не могла просто задремать, потому что уже спала.

А когда наконец проснулась, уже наступила ночь. Энни стояла у окна, выглядывая наружу, она услышала мою возню с прикроватной лампой и сказала: «Не включай».

Я подошла к окну. Через дорогу от отеля располагался магазин железнодорожных моделей, над ним были квартиры, в одной из которых я разглядела парня чуть за тридцать в нижнем белье. «Это он?»

«Это он, – Энни подтолкнула ко мне коробку из-под обуви, – Прислали для тебя».

Мой пистолет ЕП. Я вынула его, взвесила в ладони и бегло осмотрела, как меня научили во сне. Как только я убедилась, что он в рабочем состоянии, Энни сказала: «Теперь давай повторим пройденное… Предположим, я прошу тебя застрелить его отсюда. Ты смогла бы?»

В режиме ИМ рабочий диапазон пистолета составляет около пятидесяти футов; в режиме ИИ – около половины этого расстояния. «Смогла бы, наверное, уложить его сердечным приступом, – ответила я. – Но нужно открыть наше окно и заставить его открыть одно из своих».

«Почему бы просто не пристрелить его через стекло?»

«Не сработает. Пистолет может пробить обычную одежду, но что-то более существенное или поглотит выстрел, или отрикошетит его в случайном направлении. Отражающие поверхности не годятся».

«И еще одно важное следствие?..»

«Если ты не настолько близко, чтобы попасть наверняка, не стоит стрелять рядом с отражающей поверхностью».

«Хорошо, – сказала Энни. – Ты слушала».

«Да, а теперь у меня вопрос: вот ты просишь его пристрелить отсюда? А почему бы мне просто не пойти и не позвонить в дверь?»

«Не сегодня, – она вручила мне беспроводную гарнитуру. – Это позволит тебе связываться с остальной группой наблюдения. Если покажется, что он собирается покинуть квартиру, сообщи об этом. А так просто следи за ним, – она подошла к кровати. – Разбуди меня на рассвете, или раньше, если что-то случится. И, Джейн…»

«Да, знаю. Быть внимательной».

Энни не сразу заснула. Я слышал, как она молилась, а потом недолго разговаривала с Уильямом. Она наконец затихла, и где-то спустя полтора часа полчаса погас свет у Арло. И осталась лишь я в кромешной темноте, сидевшая без дела.

Я устала. Знаю, что звучит, наверное, странно, ведь я проспала целый день, но учеба во сне – дело утомительное. Кроме того, с утра во рту ни крошки не было, а ноги ныли от ходьбы. Я решила ненадолго присесть, но стульев в комнате не оказалось, так что пришлось расположиться на полу под окном, упершись спиной в стену. Сначала я держалась молодцом, выглядывала каждые несколько минут, чтобы проверить квартиру Арло, но довольно скоро начала клевать носом.

И проснулась в мутном утреннем свете. С залива поднялся туман, сквозь дымку было видно, что окна Арло все еще темны, но спал он или ушел, догадаться было невозможно.

– Что вы сделали?

– Сказала: «Ох, черт!» пару десятков раз. Потом для разнообразия обозвала себя тупой сукой. У меня и другие слова были наготове, но, прежде чем я до них добралась, кто-то вышел из подъезда дома. В тумане можно было разглядеть только очертания фигуры, но этот человек – кем бы ни был он или она – что-то нес.

Я попыталась вызвать команду наблюдения, но в ответ раздался лишь треск помех. Силуэт нырнул в переулок рядом с магазином моделей. Я еще раз попыталась наладить связь, а потом схватила пистолет и побежала вниз.

Когда добралась до переулка, человека нигде не было видно. Гарнитура продолжала шипеть. Я собиралась найти телефон-автомат, но мне в глаза бросилось кое-что, совсем не подходящее для загаженного переулка – фарфоровая кукла в ярко-желтой шляпке. Она застряла в мусорном контейнере, ее рука торчала над краем, будто для рукопожатия.

Недолго думая, я потянулась к ней, лишь в последнюю секунду осознав, насколько это глупо. Попятилась, схватила камень, размахнулась для броска и поняла, что это тоже довольно глупо, поэтому просто замерла в нерешительности.

«Что вы делаете?»

Верн тихо появился из тумана за моей спиной. Я его чуть не огрела.

«Что вы делаете?» – повторил он.

Я посмотрела на камень в своей руке с таким видом, мол «Откуда это взялось?», и отбросила в сторону как можно небрежнее. «Показалось, что сюда пошел Арло. Хотела сообщить, но гарнитура сломана или что-то в этом роде».

«Не сломана. Команда наблюдения устала от вашего храпа и выключила приемник».

Упс. «Почему они меня просто не разбудили?»

«Пытались. Громкость ваших рулад только усилилась».

«А… Слушайте, я очень сожалею, но Арло…»

«Декстер все еще в постели».

«Откуда вы знаете?»

«А как сами думаете?»

«Вы прослушиваете его квартиру?»

«Конечно».

«Ну а если его обложили, то на кой нужно, чтобы я за ним следила?»

«Вы уверены, что хотите держаться этой линии допроса?»

«Когда вы так спрашиваете, то нет».

«Хорошо. Теперь возвращайтесь наверх и постарайтесь не засыпать, пока вам не скажут».

Он уже начал отворачиваться, когда я его окликнула:

«Верн».

Показалось, что он вздохнул: «Да?»

«Энни, – сказал я. – Что это с ней?»

«Уверен, вы уже все сами поняли. У нее был маленький сын и дом на берегу залива. Однажды она позволила себе отвлечься».

«И малыш утонул».

«Да».

«А теперь она не в себе».

«Не клинически, – сказал Верн. – Она была преподавателем грамматики, но училась на психолога. После смерти сына использовала знания о психических заболеваниях, чтобы выстроить себе убежище».

«То есть притворяется сумасшедшей, чтобы не сойти с ума?»

«Немного сложнее, но, по существу, да. Проведите с ней достаточно времени, и заметите, что она впадет в безумие только тогда, когда это безопасно или выгодно. Там, где требуется здравомыслие, она вменяема. И весьма надежна».

«Да, я в курсе. „Бог помогает мне сосредоточиться?“»

«Вы не верите в Бога».

«Нет. Простите».

«Не нужно извиняться. Но я расскажу вам по секрету: если вы скромны в своих просьбах к Нему, то не имеет значения, есть ли он на самом деле. Энни просит немного».

«Только кормежку три раза в день и коробку над головой, да?»

«Она хочет быть полезной. На ее месте проще провести остаток жизни парализованной чувством вины, но Энни хочет, чтобы оставшееся время чего-то стоило. Организация дает ей цель, а Бог ее поддерживает».

«И вас не беспокоит, что Всемогущий отменит ваш приказ прямо во время миссии?»

«Если мне и стоит беспокоиться о непослушных оперативниках, – сказал Верн, – Энни не первая, кто приходит мне на ум».

«Да, да, ладно… Сделаю выводы».

«Надеюсь на это».

«Серьезно, Верн, я поняла, – я постучала по наушнику. – А по этой штуке можно заказать завтрак?»

Но прошло еще несколько часов, прежде чем удалось поесть. Сначала пришлось вернуться и разбудить Энни, и она застряла в ванной на целую вечность – думаю, если живешь в коробке, то не часто встречаешься с водопроводом – и почти так же долго подбирала ансамбль из тряпья, лежавшего в ее рюкзаке. Я вела себя мило, хотя и чуточку нетерпеливо. Наконец мы покинули номер и отправились в магазинчик деликатесов Сильвермана, где я обожралась рогаликами с копченым лососем.

Потом все пошло по схеме: прогулка после завтрака – Энни бормотала, я прислушивалась. Затем возвращение в отель, где у меня был урок во сне, а Энни – недремлющая Энни – снова принимала душ. Потом ночное дежурство. Потом опять к Сильверману. Смешать, но не взбалтывать, и повторять семь дней подряд. Когда мы закончили, я изучила все, что только должен знать оперативник «Злых Обезьян».

Утром восьмого дня Энни сказала, что мой начальный этап обучения закончился. «Иди домой и расслабься, – велела она. – Встречаемся здесь через семьдесят два часа».

«А что насчет Арло?»

«Если нам повезет, к тому времени о нем позаботятся. Если нет… Тебе стоит быть в форме».

Я пришла домой, рухнула в постель и проспала целый день. Проснулась голодная, но при мысли о копченом лососе начало подташнивать, поэтому решила отдохнуть от деликатесов и отправилась в знакомый паб. Я корпела над второй тарелкой жареного сыра, когда появился Фил.

«Наверное, это на самом деле вкусно, – сказал он. – Выглядишь счастливой».

«Не из-за еды. У меня новая работа».

«Такая, как ты искала?»

«Да, – ответила я. – Думаю, так и есть. Главное, не завалить».

– Вы сказали ему, что это за работа?

– Нет. То есть, могла бы, конечно, Фил – единственный из знакомых, кто поверил бы, но… нет. Я просто назвала это «госслужбой» и в детали не вдавалась, а Фил отлично меня знал и не давил. И улыбался, словно гордился мной. Точно так же он гордился бы, расскажи я обо всем.

Про Энни он тоже узнал. Я назвала ее своей начальницей и переселила с кладбища в приют для бездомных, но, кроме этого, держалась довольно близко к истине. «Она меня опекает. Сначала я не хотела быть с ней, но теперь, когда знаю, что сумасшествие – это, по большей части, игра, ну, не то чтобы игра, скорее, стратегия преодоления – она начинает мне нравиться… Хотя эти штучки с Богом меня все еще донимают».

«Почему?»

«Кроме того, что это просто дурость? Не пойму, зачем тратить время на Бога, который позволил твоему ребенку утонуть».

«Ну, – ответил Фил, – Бог не обязан был присматривать за ребенком. А она обязана».

«Что, Бог был слишком занят, чтобы разок проявить снисхождение, когда она отвела взгляд от малыша?»

«А это было только один раз?»

«Заткнись. Энни не такая. Она не плохая мать».

«Откуда тебе знать?»

«Потому что я ее знаю, понял? Она немного странная, но не плохая. В организации, где мы работаем, есть свои стандарты. Будь она плохой, ее бы не стали держать».

«Возможно, теперь она и хорошая. А раньше?»

«О да, я уверена, она была просто кошмаром. Эй, вот тебе теория: может быть, Бог убил ребенка, чтобы закалить ее характер. Давай, Билли, прыгай в залив, поможем мамочке правильно расставить приоритеты… Как тебе такое?»

«Я не знаю. Может быть».

«Может быть? Ты, нахрен, серьезно?»

«Или, возможно, все из-за работы. Ты сказала, что вы занимаетесь важными делами. Но смогла бы эта женщина стать частью таких дел, если бы ее сын не…»

«Боже, Фил, ты пытаешься меня разозлить?»

Он поклялся, что и не думал, но продолжал гнуть свое, и довольно скоро я велела ему проваливать. Чертов Фил… Знаете, в девяти случаях из десяти после разговора с ним я чувствовала себя лучше, но этот десятый раз заставлял меня удивляться: чего я вообще с ним связываюсь? В итоге остаток отдыха я провела дома одна, валялась на диване с бутылкой и припрятанной наркотой, что осталась после Ганеша, и смотрела шпионский сериал по кабельному.

А когда вернулась к работе, Арло Декстер был все еще жив. В одиннадцать утра мы с Энни наблюдали из «Розы и Креста», как он открывал магазин моделей.

«Так это его лавка?»

«Он управляющий, – сказала Энни. – Но за аренду и товар платит его бабушка. Она же оплачивает ему квартиру».

«Щедрая бабуля. Организация ее проверяла?»

«Да. Она не злодейка, просто одинокая».

«А что насчет сотрудников?»

«Их нет. Клиентов мало. Арло не из тех, кого зовут душой компании».

«То есть магазин для него – просто комната игр».

«Так примерно и есть».

«А какова наша роль? Мы просто околачиваемся поблизости, пока Арло дурачится со своими поездами?»

«Таков расчет, – ответила Энни. – Сегодня утром я говорила с Верном, и он сказал, что мнения в „Затратах-Выгодах“ разделились. Некоторые члены полагают, что мы должны продолжать наблюдение и ждать. Другие, в том числе Верн, считают, что это отнимает слишком много времени. Они хотели бы спровоцировать Декстера, если мы придумаем, как это сделать».

«Имеешь в виду, если я смогу придумать, как это сделать, да? Это мой последний экзамен?»

«Так у тебя есть идеи?»

«На самом деле да… Твой сын любил модели поездов?»

Выражение ее лица снова стало болезненно нервным, но потом она произнесла: «Модели самолетов. Билли хотел стать пилотом, когда вырастет».

«Ладно, самолеты, без разницы. Суть в том, что вы с ним бывали в магазинчиках для хобби».

«Ходили каждую субботу».

«И ты помнишь, как придурки, которые управляют такими местами, реагируют на женщин?»

Она кивнула, поняв, к чему я клоню: «Да».

«Ага… А даже таким ребяткам, наверное, нравится иметь у себя клиентов».

Энни повернулась к окну и посмотрела вниз на магазин Арло: «Ты хочешь, чтобы я туда сходила?»

«Нет, – ответила я, – Дай мне с ним побеседовать. И настроение такое, хочется общаться».

Всего в квартале от магазинчика стояло такси, его водитель – из «Ежедневных Кроссвордов» – ковырялся в коробке с куриным карри, которое получил с кухни «Снабжения». Если бы Арло бросился бежать, таксист помог бы его выследить и поймать, если понадобится. Во всяком случае план был такой, но возникла накладка. Когда я переходила улицу, к машине подошел какой-то чернокожий парень и попытался ее нанять, водитель слишком поздно зажег сигнал «Занято», и парень принял отказ за личное оскорбление. Когда я проскользнула в лавку Арло, они вовсю ругались.

У самого входа зал был заставлен полками и витринами, а в глубине располагалась громадная модель железной дороги с пейзажным ландшафтом и городом. Арло стоял рядом с ней, читая журнал, пока игрушечные пассажирские и грузовые составы бегали по своим бесконечным путям.

Я отвесила двери хороший пинок. Арло подпрыгнул и уронил журнал.

«Привет! – сказал я громким и веселым голосом дурочки-блондинки. – Тут продаются поезда?»

Вместо ответа Арло лишь таращил глаза, словно ожидая, что я выхвачу пистолет и пристрелю его на месте. Это должно было стать для меня сигналом, но я слишком обрадовалась его реакции, чтобы насторожиться.

«Извините, – произнесла я. – Не хотела напугать… Но не могли бы вы мне помочь? Я ищу подарок братику на день рождения… Ой, какая прелесть!» На полке справа высилась стопка коробочек с миниатюрными елками. Я схватила одну с самого низа и обрушила все остальные на пол. «Ох!» Наклонившись собрать деревца, я вмазала задницей по противоположным полкам, разбросав еще больше коробок.

Это вывело Арло из ступора. Он помчался по проходу, но снова замер, стоило мне выпрямиться.

«Извините, – повторила я, указывая на беспорядок. – Наверное, лучше, чтобы вы с этим разобрались, а?»

«Что вам нужно?» – спросил Арло. Голос у него был высокий, казалось, парень в любой момент может сорваться и зарыдать.

«Ну, как уже сказала, мне нужен подарок брату на день рождения. Между нами говоря, последнее время он вел себя как засранец и вообще ничего не заслуживает, но, к счастью для него, я не из тех, кто долго обижается… В любом случае, в прошлом году он получил целую железную дорогу, так что я хочу подарить ему каких-нибудь дополнительных штучек».

«Что у него за поезд?»

Я вернулась в режим дурочки: «Ну, такой, с колесиками».

«В каком масштабе?»

«Масштабе?»

«„Эйч-О“? „О“? „Эн“? „Зед“?»

«Понимаете, вот поэтому и пришлось идти в обычный магазин, вместо того, чтобы просто купить все через Интернет. Я понятия не имею, что вы только что сказали».

«Масштабы поездов. „Эйч-О“ – один к восьмидесяти семи. „О“ – один к…»

«Один к восьмидесяти семи чего?»

«Это соотношение размеров. Одна восемьдесят седьмая от размера настоящего поезда».

«Ох… Ну кто ж его знает. Знаю, что поезда у него маленькие, но буду с вами честна, у меня всегда было плохо с дробями… Какой масштаб у тех?»

Арло шарахнулся в сторону, как будто мой палец был острием копья. Это дало мне возможность проскользнуть мимо него. Я подошла к макету железной дороги: «Да, они выглядят примерно такими же…» Один из поездов приближался к мосту у края городка, я схватила локомотив, отправив с полдюжины легковых автомобильчиков на дно ущелья. «Это размер „Эйч-О“?»

Щеки Арло раздувались, он прикусил нижнюю губу. «Извините, – повторила я. – Это тот самый размер, я почти уверена… У вас есть что-нибудь похожее?» Арло указал на соседнюю витрину и тут же пожалел об этом.

Шкафчик был заперт, но, дергая стеклянные дверцы, мне удалось опрокинуть пару вагонов внутри. Я обернулась к Арло: «Не могли бы вы открыть для…»

«Нет».

«Я просто хочу посмотреть…»

«Нет».

«Ладно, – я пожала плечами и ткнула в первый попавшийся поезд. – А как этот называется?»

«Берлингтон-Северный».

«А тот?»

«Юнион Пасифик».

«А этот?»

«Центральный Иллинойс… Слушайте, у меня нет времени называть каждый…»

«Ой! А там что?»

«Юго-западный Основной».

«Какой миленький. А бывает другого цвета?»

«Нет, не бывает… Я действительно сейчас очень занят, так что если вы не уверены, чего хотите…»

«А как насчет обезьян?» – спросила я.

«Ч-что?»

«Обезьян, – я улыбнулась. – Знаю, это странно, но в детстве мой брат был большим фанатом Любопытного Джорджа[16], так полностью свою любовь и не перерос. У вас есть поезда с обезьянами?»

«Нет. У меня нет ничего подобного. И я никогда о таком не слышал».

«А как насчет сумок?»

Арло снова закусил губу.

«Знаете, – продолжала я, – что-то вроде футляра? С тех пор как у моего брата это хобби, у него появилось несколько… интересных новых друзей. Поэтому я подумала, что ему может понравиться сумка, в которой он будет носить свои поезда, когда отправится к приятелям. У вас есть что-то такое? Если можно, угольно-черного цвета?»

В подсобке магазина зазвонил телефон. Арло обернулся на звук.

«Не хотите ответить?» – спросила я. Было очевидно, что хочет, по крайней мере, хочет уйти подальше от назойливой покупательницы, – но также ясно, что ему страшно оставлять меня наедине с игрушками. «Все в порядке, – заверила я. – Обещаю, что не буду ничего трогать, пока вас нет». Вот это заставило его нервничать – такой взгляд бросил на меня, исчезая в подсобке, будто был уверен, что я все кругом уничтожу, едва он скроется из виду.

Что, если подумать, было неплохой идеей…

Когда я сделала шаг в сторону макета железной дороги, моя нога что-то задела. На полу все еще лежал журнал, который до этого читал Арло, – «Ежемесячник любителя моделей поездов», что-то в таком духе. На обложке изящный локомотив пыхтел в сторону железнодорожного переезда, где – вот это уже было странно – на рельсах, спиной к поезду, стоял мальчик с футбольным мячом.

На боку локомотива была нарисована обезьяна. Не Любопытный Джордж или другая дружелюбная мультяшная мартышка, а кошмарная зверюга с торчащими на красно-синей морде острыми клыками. «МАНДРИЛ[17], – кричала подпись, – УЖЕ В ПРОДАЖЕ».

В нижнем правом углу обложки располагалась еще одна маленькая фотография – две женщины в форме проводниц. Униформу, должно быть, добавили на компьютере, но подделка была до того искусной, я едва не пропустила, что это мы с Энни. Надпись под фотографией гласила: «Они придут за вами, подробности на странице двадцать три».

Дверь в подсобку оказалась заперта. Я пинала ее, пока не сломала. Внутри все пространство тоже заполняли полки, но вместо поездов на них лежали плюшевые медведи, коробки сухих завтраков, тюбики для зубной пасты… Еще тут оказался верстак, заваленный бумагами и инструментами, и пара пустых коробок от футбольных мячей.

Разумеется, Арло пропал. Я выскочила в переулок через боковую дверь. И там ни следа, зато фарфоровая кукла, которую я заметила почти две недели назад, все еще сидела в мусорном контейнере и протягивала руку для приветствия. Кто-то уронил бумажный пакет ей на голову.

Я ударила по рации: «Алло! Кто-нибудь!»

«Верн на связи».

«Арло сбежал», – выпалила я в надежде, что это уже не новость.

«Что случилось?»

«Вкратце – друзья-обезьяны его предупредили… Пожалуйста, скажите, что видели, как он уходил».

«У нас были некоторые трудности с наблюдением».

«Да чтоб вас…»

«Пока мы говорим, я отправляю дополнительных людей на поиски, Декстер не мог уйти далеко. Как давно он…»

«Погодите-ка».

Над верстаком Арло висела пробковая доска. Оглянувшись из проулка на дверь черного хода, я заметила, что эта самая доска не полностью прилегает к стене. А когда схватилась за край и потянула, она качнулась вперед.

«Твою мать».

«Что там».

«Я нашла сумку».

«Правда?»

«Арло, наверное, слишком спешил и не успел забрать ее».

«Возможно, – осторожно произнес Верн. – Но прежде чем откроете…»

«Уже поздно».

Наступило короткое молчание, и я отчетливо представила себе Верна, поджимающего губы. «Очень хорошо, – продолжил он. – Опишите содержимое, но не прикасайтесь к нему».

«Ладненько… Тут пенопластовый корпус с ячейками, в которых что-то вроде цифровых секундомеров. На каждом циферблате три маленькие кнопки с левой стороны и одна большая сверху – не волнуйтесь, я не собираюсь на них нажимать. На корпусах написана торговая марка…»

«Мандрил».

«Ага».

«Следующий вопрос очень важен, Джейн. Прямо сейчас секундомеры работают?»

«В смысле, отсчитывают ли время? Нет, поверьте, это я бы сказала в первую очередь. Но есть и плохие новости: Арло сумку-то бросил, но, похоже, взял с собой пару часов. Две ячейки пусты».

«Хорошо, я сообщу другим командам. Мне нужно, чтобы вы сделали следующее: осмотрите место, в котором нашли сумку. Есть ли там подсказка, куда направляется Декстер?»

«Возможно… – я отодвинула коробку с футбольным мячом. – Здесь карта Международного аэропорта Сан-Франциско».

«Какой-нибудь терминал отмечен?»

«Да, все… Слушайте, Верн, если эти часы то, о чем я думаю, разве Арло сумеет пронести их через службу безопасности аэропорта?»

«Бессмысленный вопрос».

«Почему?»

«Он хочет взорвать толпу, а не самолет. Все, что сделает служба безопасности, это чуть его подвинет».

И верно. «Ладно, тогда давайте остановим его до того, как он туда доберется. Мне пешком или…»

«Нет. Оставайтесь с сумкой, пока „Снабжение“ ее не заберет».

«Что? Погодите, я должна охотиться за Арло, а не…»

«Вы сделали свою работу, – сказал Верн. – Оставайтесь с сумкой, о Декстере позаботится другой оперативник».

«Черт, Верн…»

Он уже не слушал. Я все еще могла разобрать его голос в наушнике, но теперь он разговаривал с другими людьми, приказывал следить за всеми автобусными остановками, стоянками такси, станциями скоростных электричек, даже за гаражом, в котором бабушка Арло держала машину. Это и общее наблюдение за окрестностями почти наверняка помогло бы засечь Арло за несколько минут, ему никак не добраться до аэропорта. Мне бы радоваться такому раскладу и тому, что моя часть дела прошла гладко, но не выходило.

Я снова выглянула в переулок, вдруг Арло решит запутать следы и вернуться, чтобы дать мне лично о нем позаботиться. Но с этим не повезло. Я заперла дверь и вышла с сумкой в зал, дожидаясь «Снабжения».

Модель железной дороги все еще работала. Я наблюдала, как оставшийся пассажирский состав проезжает через город, мимо миниатюрной городской ратуши, универмага, кондитерской, церкви, полицейского участка, школы…

Школа. Она была из дерева, а не из кирпича, но точь-в-точь как настоящая начальная школа на углу Орчарда и Масоник, к ней даже была пристроена игровая площадка – огороженный участок с крошечными фигурками.

Я закричала в рацию: «Верн, забудьте об аэропорте. Я знаю, куда он идет… Верн?.. Верн?»

Я выскочила наружу. Такси уже умчалось, а в окне на втором этаже гостиницы не было Энни. Я продолжала терзать гарнитуру, оттуда раздавались в основном помехи, но в промежутках между ними звучали обрывки других переговоров, не только у меня были проблемы со связью.

Школа находилась всего в семи кварталах отсюда, и Арло хватило бы времени, чтобы уже добраться. Оставалось надеяться, что, зная о погоне, он выберет неприметный и длинный маршрут.

Я побежала. Через четыре квартала, на углу Масоник, я заметила свободное такси, притормозившее на светофоре. «Эй!» – закричала я и рванула к нему.

Мир изменил окраску. Как и выстрел пистолета ЕП, взрыв бомбы Мандрил бесшумен: яркая вспышка оранжевого и желтого цветов и полупрозрачное такси в эпицентре. Я почувствовала, как что-то проходит сквозь меня – ударная волна, думаю, хотя больше было похоже на удар током, – и повалилась на спину.

Медленно села. От рук поднимался пар, лицо у меня было раскаленным. Я поднялась на ноги – на это понадобилась еще, по крайней мере, минута – и приблизилась к такси.

Сама машина не сильно пострадала. Окна и зеркала разбились и выпали, но корпус выглядел нетронутым, даже не опаленным. Про водителя другой разговор. Он словно мгновенно сгорел, осталась только груда тлеющей одежды. Я наклонилась поближе, учуяла какой-то ужасный запах и едва сдержала тошноту. Тут-то и заметила останки пешеходов: три пары обуви на переходе, перед капотом, каждая у своей кучки одежды.

Меня снова затошнило, колени подломились. Ничего, все равно нужно было заглянуть под машину. Конечно же, под корпусом валялись остатки лопнувшего футбольного мяча.

Я снова встала на ноги. В отдалении раздался школьный звонок – перемена. Я попыталась ускориться, но вышло какое-то пьяное пошатывание.

Когда мне удалось добраться до Орчард-стрит, площадка уже была полна детей. Арло Декстер стоял у самой ограды, вытаскивая из холщовой сумки еще один футбольный мяч. Я выхватила пистолет и попыталась прицелиться, но руки дрожали.

Нужно было подойти ближе, чтобы выстрелить в упор. Я сошла с тротуара и тут же отступила назад, когда одна из машин вильнула, чтобы не врезаться в меня. Арло услышал рев клаксона и оглянулся через плечо. Мы встретились взглядами. Он улыбнулся, показал язык и поднял мяч над головой, готовясь к броску.

Сумка, полная консервных банок, прилетела ему прямо в лицо. Он свалился, выронил мяч, тот успел подпрыгнуть лишь один раз, прежде чем Энни его подхватила. Она сделала аккуратный полуповорот и передала мяч еще одному таксисту, который бросил его в открытый люк.

«С вами все в порядке, мисс?» – спросил кто-то. Это был всего лишь незнакомый парень, он пропустил все представление на той стороне улицы, но заметил меня. «Будьте осторожнее, размахивая этим, – он кивнул на мой пистолет ЕП. – Копы в наше время могут не понять, что это игрушка, а потом станет слишком поздно».

«Вы правы, – ответила я. – Спасибо за совет».

Слегка покачнулась, он подхватил меня, чтобы удержать: «Уверены, что с вами все в порядке? Вы не под чем-то, случайно?»

«Пока нет, – заверила я, – но надеюсь, что скоро буду». И начала смеяться.

Но посмотрела через улицу, и мой смех затих. Арло вскочил и схватил Энни за горло, а та хлопала его по голове, пытаясь отбиться. Сцепившись, они двигались ближе и ближе к мостовой.

«Энни!» – закричала я и снова подняла пистолет, но стрелять было все еще невозможно. Я могла только наблюдать, как драка сносит их к потоку машин.

На этот раз грузовик даже не пытался притормозить. Арло затянуло под колеса, а Энни отбросило прочь. Она пролетела через перекресток и разбилась о капот припаркованной машины.

Когда я добежала, Энни все еще была в сознании. Я продралась сквозь толпу, которая уже успела собраться и начать нести чушь о том, что все будет хорошо, нужно только держаться. Энни одним взглядом приказала мне не встревать.

Хотела бы я сказать, что умерла она мирно, с облегчением думая, что скоро встретится с сыном. Но это вам не конец сказочки. Ей было очень больно и страшно. Возможно, она просто боялась умереть, а может быть, – думаю, это вероятнее – боялась, что спасти детей с площадки недостаточно, и там, куда ей предстоит отправиться, Билли она не увидит, даже если будет глядеть в оба.

Прямо перед самой смертью она схватила мое запястье и снова произнесла: «Будь внимательна». Потом что-то забормотала, а я, как обычно, не разобрала. Но сейчас мы были на одной волне, поэтому я знала, что это о грузовике, который ее сбил.

Толпа расступилась, и я смогла разглядеть черно-белую фуру, стоявшую неподалеку на холостом ходу. Водитель высунулся из окна и наблюдал кончину Энни через бинокль. Тут он заметил меня. Отпрянул в глубь кабины. Задние фары машины мигнули, обратив мое внимание на мандрила, нарисованного на двери кузова.

«Эй!» Толпа снова сомкнулась, я расталкивала людей и махала руками: «Эй! Задержите этот грузовик! Задержите этот грузовик!»

Но никто меня не слушал, и, когда я сумела протиснуться, было уже слишком поздно: машина свернула за угол, и, как игрушечный поезд, въезжающий в туннель, исчезла.

белая комната (IV)

Одна из напольных плиток почернела. Женщина ощупывает ее носком ноги, когда входит доктор.

– Техники должны были заменить, – объясняет он. – У одного из заключенных случился приступ клаустрофобии. Он пытался прокопать выход.

– Ножкой стула?

– Шариковой ручкой. В середине сеанса с заключенным моего коллегу – доктора Чанга – вызвали, и он допустил ошибку, оставив на столе свои вещи.

– Ваш коллега. Значит, вас не было, когда это случилось.

– Нет, у меня был выходной. У вас вызывает сомнение эта история?

Она пожимает плечами:

– Отличный подбор цвета.

– Если хотите, я могу вызвать техников, и плитку поднимут.

– Не утруждайтесь. Даже если организация что-то там установила, вы найдете только обычный кусок пола.

– А что бы они там установили? Какой-то микрофон?

Она качает головой:

– Скрытый передатчик не размещали бы в полу.

– Подразумеваете, что он где-то здесь?

Она смотрит на фото улыбчивого политика на стене и произносит:

– «С Глазу на Глаз».

– Вам придется расшифровать это для меня, Джейн.

– Я же рассказывала о «Паноптикуме»?

– О департаменте повсеместного периодического надзора?

– О нем самом. «С Глазу на Глаз» – одна из его программ по сбору информации. Она использует такие миниатюрные сенсоры, что-то вроде контактных линз, только еще меньше и тоньше – настолько, что их невозможно обнаружить без специального оборудования. Теоретически такие штучки можно размещать где угодно, но на практике «Паноптикум» устанавливает их только на глазах. На их изображениях: фотографиях, картинах, рисунках, скульптурах… Каждый раз, когда вы видите глаз, но не на лице живого человека, за вами, вполне возможно, наблюдают.

– И каков процент вероятности?

– Никто за пределами «Паноптикума» не знает наверняка. А если спросить у них, то услышишь: «Меньше ста, но больше нуля». Такая шутка, понимаете? «Повсеместный периодический надзор» означает, что они не всегда смотрят, но всегда могли бы.

– Думаете, сейчас они наблюдают?

– Думаю, что шансы ближе к ста процентам, чем к нулю.

Доктор тянется, чтобы снять фотографию, но та прикреплена намертво.

– Ладно, – говорит он. – Полагаю, что мог бы раздобыть полотенце или тряпку, чтобы прикрыть ее.

– Не утруждайтесь. Меня не особо волнует слежка. Кроме того, это не единственные глаза в комнате. – Она указывает на бейдж, прикрепленный к его белому халату. – В вашем бумажнике есть еще права с фото, да? И, может быть, несколько снимков семьи?

– Они могут подглядывать из моего бумажника?

– Нет, но могут слушать.

– У глаз есть уши?

– Плохая метафора. «Паноптикумом» управляют задроты, а не поэты.

Доктор достает бумажник и быстро просматривает содержимое. Вглядываясь в банкноту, он спрашивает:

– На купюры они тоже ставят устройства?

– О, да. Это называется «Умные Деньги». Используется для отслеживания операций с наличкой.

– Интересно, – говорит доктор. – И пугающе.

– Это пугает, только если работает. Но вот вам вторая половина шутки: «Глаза» частенько слепнут и пропускают разные вещи – иногда целые грузовики.

– Кто вам рассказал о «Глазах»? Энни?

– Мы рассматривали эту тему на уроках во сне. Но я думаю, в этот вопрос меня посвятил Диксон.

– Мистер Диксон работал на «Паноптикум»?

– На одно из подразделений, – отвечает она. – То, чьей слежки за собой действительно не захочешь…

Злоупотребления

– Я прошла проверку.

Сама не ожидала. Думала, что позволить убить своего инспектора по Испытанию – это гарантированная единица в табеле. Но команда «Оборванных Нитей», которая собирала личные вещи Энни, нашла наполовину законченный рапорт, где говорилось, что у меня «очевидный потенциал». Думаю, этого хватило для оценки «три с минусом».

Через месяц я получила свое первое назначение в качестве полноценного оперативника «Злых Обезьян» в дом престарелых на Русском Холме. Доктор местной палаты интенсивной терапии играл со стариками в Господа Бога. Впрыскивал в их капельницы лекарство, вызывавшее остановку сердца, а потом объявлял тревогу и возвращал к жизни. Иногда он «спасал» одного и того же пациента два-три раза, прежде чем организм того окончательно отказывал.

Занимайся он этим достаточно долго, медсестры заподозрили бы неладное, и, наверное, его в конце концов арестовали бы, но организация пронюхала про него первой. «Паноптикум» устроил проверку, и выяснилось, что прежде доктор работал еще в трех домах престарелых. Когда в «Затратах-Выгодах» услышали об этом, то решили, что хорошего понемножку.

Я нанялась мести полы в ночную смену. В первую же ночь застала Доктора Бога одного в комнате отдыха и дала ему попробовать его собственной терапии.

Это была вся операция «Злых Обезьян», но я решила на какое-то время остаться там. Мне были нужны деньги. Оказалось, «выигрышная» стипендия Энни – особая сделка только для нее; всякий раз, когда я покупала лотерейные билеты, те оказывались пустыми.

– Вы не просили Боба Верна о зарплате?

– Не-а. После пройденного со скрипом Испытания посчитала себя не в том положении, чтобы о чем-то просить. К тому же, если задуматься, в этом есть смысл: я должна была действовать во благо мира, а не ради денег. И убивать плохих парней меня отправляли не каждый день. Затиший было более чем достаточно, чтобы управляться со второй работой.

Так что я осталась в доме престарелых и даже сделала попытку обзавестись личной жизнью. Подружилась кое с кем из ночных медсестер, начала ходить с ними завтракать после смен. Еще был этот милый врач, Джон Тайлер, который пришел на место Доктора Бога. Я попыталась с ним замутить.

– Получилось?

– Нет, я зависала с ним в комнате отдыха, ну, вы понимаете, намекала, но он не реагировал. И не то чтобы я считала себя бог весть каким подарком, но тут подумала, что мужик наверняка гей. Однажды ночью, когда он не был на дежурстве, я подметала пол возле его кабинета и заметила, что дверь не заперта. Решила пошпионить немного, вдруг отыскала бы подтверждение своим подозрениям или, если он не безнадежен, какую-нибудь подсказку, как сдвинуть дело с мертвой точки.

На виду ничего не нашла. В картотеке тоже. Начала проверять ящики стола, стукнула по запертому, схватила скрепку… а когда ящик открылся, я увидела содержимое и потянулась к телефону.

Верн ждал меня на крыше дома престарелых на рассвете. «Снабжение» обеспечило нас стульями и столом, и едва я поднялась по лестнице, еще и парня заметила, который возился с чайным сервизом. Его можно было бы принять за официанта, если бы он не выглядел как близорукий гестаповец: короткие светлые волосы, черный кожаный плащ и очки, такие, с толстыми стеклами. Знаете, из тех, что перестали выпускать, когда изобрели пластиковые линзы.

– Это был Диксон?

– Да, хотя прямо тогда я не спросила его имя. Он не представился, а я слишком спешила рассказать Верну о том, что обнаружила, не до условностей было.

«В ящике полно снимков, – сказала я. – Фотографии маленьких мальчиков. Не то чтобы полная жесть, всего лишь вырезки из популярных журналов, в основном реклама: мальчики в джинсах, мальчики в купальных костюмах, мальчики в нижнем белье… Думаю, этому нашлось бы безобидное объяснение, но фотографий много, и трудно поверить, что это все просто так. Мы говорим о завалах, о сотнях картинок…»

«Пятистах сорока четырех по последним подсчетам, – уточнил Верн. – И в картотеке, в глубине ящика для рентгеновских снимков, припрятан каталог приходской школьной формы».

«Вы уже знали об этом?»

«С Глазу на Глаз», – ответил Верн.

Мне понадобилась минута, чтобы разобраться в этом методе: «Вы ведете наблюдение через рекламу детского нижнего белья?»

«Очевиднейшая стратегия для выявления педофилов. Хотя, возможно, не настолько рентабельная, как мы изначально рассчитывали», – он взглянул на парня в роговой оправе, который уже сидел, помешивая чай.

«Значит, я была права. Доктор Тайлер – злая обезьяна».

«Потенциально».

«Что это значит?»

«Это значит, что, насколько нам известно, он никогда не прикасался к настоящему ребенку и даже не предпринимал попытки. Он всего лишь думает об этом».

«И что?»

«И то, что одних порочных мыслей недостаточно, чтобы классифицировать кого-то как безнадежного».

Я не могла поверить: «Вы ничего не собираетесь делать?»

«Мы за ним наблюдаем. Если потребуется, организуем операцию „Добрый Самаритянин“, чтобы дать ему консультацию».

«И все? Отправите его к психотерапевту?»

«На самом деле я имел в виду нравственное консультирование, – сказал Верн. – Если его собственной сознательности недостаточно, чтобы держать влечение под контролем, сомневаюсь, что от психиатрии будет много проку… А что вы хотите, чтобы мы сделали, Джейн? Казнили кого-то за вырезки из журналов?»

«Ладно, не желаете посылать меня, могли бы рассказать о нем людям».

«И что бы это дало, кроме разрушения репутации человека, который не сделал ничего дурного?»

«Боже, Верн, мне действительно нужно объяснять вам это вслух?»

«Я ценю ваши порывы в этом вопросе…»

«Вы цените…»

«Вы – проактивная личность, – сказал Верн. – Когда видите потенциальную угрозу, хотите ее искоренить. Это полезный инстинкт для охотника, и это одна из причин, по которой вы в „Злых Обезьянах“. Однако мои стремления несколько отличны. Как и вы, я хочу бороться со злом, но хочу бороться с ним эффективно. В частности, хочу удостовериться, что организация действует исходя из разумного ожидания положительного результата, а не ради самого действия как такового. Вот поэтому я в „Затратах-Выгодах“. Вот поэтому вы исполняете мои приказы».

Я была не настолько уверена в себе, чтобы ответить, так что перевела разговор, резко ткнув в сторону типа в толстых очках: «А этому что нужно?»

«Это мистер Диксон. Он прикреплен к „Злоупотреблениям“».

«Злоупотребления» – подразделение «Паноптикума», которое занимается наведением справок об оперативниках, аналог отдела внутренних расследований.

«Я сделала что-то не так?»

Диксон отвлекся от своего чая. «По моему опыту, – сказал он, – правильный вопрос не “„Что я сделал?“, а „Как много им известно?“. Опять же, все когда-то случается в первый раз. Мне всегда хотелось встретиться с действительно невиновным человеком, возможно, им станете вы, – он вытащил визитку из потайного кармана в рукаве плаща. – Текущее местоположение моего офиса. Приходите сегодня вечером, в восемь часов. Мы побеседуем».

«Э-э, моя смена начинается в девять тридцать. Хватит ли времени?»

«В восемь часов, – повторил Диксон и поднялся. – Не опаздывайте».

Я дождалась, пока он уйдет, и повернулась к Верну: «Какого черта происходит?»

«Не знаю. Диксон позвонил вчера вечером, сразу после вашего звонка, и сказал, что хочет встретиться с вами. Полагаю, это как-то связано с проверкой вашего прошлого».

«Я думала, что прошла Испытание. Почему „Злоупотребления“ все еще копаются в моем прошлом?»

«Они всегда копаются».

«И вы понятия не имеете, что накопали?»

«Диксон не сказал».

«Ну, а есть какой-нибудь способ это выяснить до нашей с ним встречи?»

«Попробуйте спросить у самой себя», – предложил Верн.

«Спросить у себя о чем?»

«Творили ли вы когда-нибудь зло».

Адрес на визитке принадлежал залу игровых автоматов в Мишен Дистрикт. К моему удивлению, он работал. Я стояла у входа, среди толпы, – большинство выглядело слишком молодо, чтобы быть кем-то, кроме обычных цивилов – и сомневалась, что место то самое, пока парень в фартуке официанта не подошел и не похлопал меня по плечу. Он указал на табличку на стене: «Все игрушечное оружие следует сдать перед входом».

Я посмотрела на парня. Он дернул за мочку уха, в которое была вдета серьга с золотой монограммой «OMF». Я отдала свой пистолет ЕП. Парень сунул оружие в карман фартука и достал эластичный желтый браслет, который надел на мое запястье. Тот оказался тяжелым, с какими-то металлическими контактами на внутренней стороне, мою кожу тут же начало покалывать. Пока я привыкала, парень сунул мне ледяную банку «Кока-Колы» и указал еще на одну табличку: «При сдаче оружия бесплатная газировка». Потом он указал кивком в глубь галереи и сказал: «Тебя ждут».

Я пошла. Кола отмораживала руку, и чтобы согреть ее, я дернула колечко на банке и сделала огромный глоток. Словно выпила жидкого азота – рот онемел, а когда газировка попала в горло, у меня голова заболела, как от мороженого, даже слезы выступили.

Галерея, казалось, тянулась многие мили. Я добиралась до конца одного ряда автоматов и обнаруживала следующий, и чем дальше забредала, тем страннее становилось все вокруг. Детей с джойстиками сменили блондинистые карлики в роговых очках и кожаных плащах. Автоматы тоже стали другими, «Виртуальный Боец-3» и «Танцевальная революция» уступили место играм на тему семи смертных грехов. И изображения на экранах… Давайте просто скажем, Ассоциация Обеспокоенных Родителей их бы не одобрила.

Наконец я подошла к двери с надписью «Собеседование сотрудников», сделала еще один глоток, постучала и вошла.

В кабинете Диксона был только один светильник, эдакий прожектор, встроенный в потолок, с лампочкой на тысячу ватт. Будь он направлен на дверь, я бы ослепла на месте. Под снопом света располагался длинный складной стол. С левого края он был завален бумагами, в основном старомодными компьютерными распечатками, сложенными гармошкой. Правый край занимал элегантный ноутбук, по его экрану стекал поток мерцающих зеленых цифр.

Диксон стоял спиной к двери, листая стопку распечаток и делая вид, что не услышал моего появления. Я приняла это за стандартную тактику допроса: заставить меня заговорить первой и обозначить, что он хозяин положения. Вместо этого я с прихлебыванием отпила еще немного газировки. Моя отрыжка сумела привлечь его внимание.

«Уже восемь ноль-девять, – сказал он. – Я велел вам быть здесь в восемь».

«Да, но не предупредили о долгой прогулке внутри. Какой вообще длины это здание?»

Он обернулся. К его очкам был прикреплен некий прибор: крошечный держатель в верхней части правой линзы, с него свисал прозрачный пластиковый прямоугольник, размер – с полдюйма. Прямоугольник мерцал зеленым синхронно с экраном ноутбука на столе. Выглядело придурковато, но завораживающе.

«Понимаете, зачем вы здесь?» – спросил Диксон.

Еще один тактический ход: заставить меня гадать, что я наделала, и, возможно, проговориться о том, чего он не знает. Я пожала плечами и притворилась тупой: «Верн думал, это как-то связано с проверкой моего прошлого. Так чего, вы нашли неоплаченные штрафы за парковку?»

«Der schlechte Affe hasst seinen eigenen Geruch»[18].

«Извините?»

«Есть такая поговорка в „Злоупотреблениях“. Не так лаконично, как „Omnes Mundum facimus“, но нам подходит».

«Ну, не держите в напряжении. Что она означает?»

«Это наблюдение о человеческой природе, – сказал Диксон. – Одна из трудностей проверки прошлого в том, что наша аппаратура настолько эффективна, что в конце концов мы начинаем тонуть в данных. Конечно, существуют технологии, помогающие разобраться с этим, но даже у машин есть свой предел, и грубый обыск событий жизни – особенно у тех, кто не всегда жил хорошо – съедает огромное количество времени. Поэтому мы стараемся находить улики, помогающие сузить пространство поиска… В вольном переводе „Der schlechte Affe hasst seinen eigenen Geruch“ означает, что людей сильнее всего задевают те нравственные недостатки, в которых отражаются их собственные. Министр произносит слезливую проповедь против прелюбодеяний, он из тех, кто тайком ходит по борделям. Окружной прокурор ведет крестовые походы против незаконных азартных игр – ищите его на скачках, где он ставит все сбережения на Синеносого в пятом забеге».

«Если вы пытаетесь сказать, что люди – лицемеры, то это не новость. И как это касается меня?»

«Кто сказал вам обыскать кабинет Джона Тайлера?»

«Никто».

«Вам подсказала интуиция, что вы найдете там что-нибудь?»

«Нет, я просто любопытна. Такая вот я».

«Сколько других кабинетов вы обыскали?»

«Ну… ни одного».

«А что насчет медсестер, с которыми завтракали? Вы обшаривали их кошельки?»

«Нет».

«А их шкафчики?»

«Нет, но…»

«Значит, не так уж вы и любопытны. Почему же только доктор Тайлер?»

«Ладно, я думала, что он симпатичный».

«А. Так вы его домогались?»

«Нет! Я просто его проверяла… То есть, не знаю, наверное, почувствовала от него флюиды».

«Флюиды».

«Да, как вы сказали, интуитивно. Что-то было не так».

«Но тогда как насчет медсестер?»

«А что с ними?»

«Двое крали обезболивающие, снижая дозу у своих пациентов, и отдавали своим любовникам для продажи. Странно, что вас не посетило предчувствие по этому поводу. Возможно, принимай они наркотики сами, ваша интуиция сработала бы…»

«Послушайте, к чему это вы клоните? Думаете, я нацелилась на Тайлера, потому что похожа на него?»

«А похожи?»

«Эй, если вы боитесь, что я собираю собственную коллекцию вырезок из журналов, то на здоровье, можете обыскать мою квартиру».

«Мы уже это сделали».

«Хорошо… Значит, понимаете, что ваша schlecky-affa-чего-то-там теория не выдерживает никакой критики».

«Часто это лишь схожее прегрешение, а не идентичное, – ответил Диксон. – Просто для надежности я проверил список прочитанных вами книг, чтобы узнать, нет ли там каких-либо признаков неуместного сексуального интереса. – Он поднял стопку распечаток, которую листал, когда я вошла. – Этот поиск был более плодотворным. Скажите, вы помните кражу книги из публичной библиотеки Сан-Франциско в двенадцать лет?»

Вопрос был до того странным, я чуть не рассмеялась, но самое забавное, что точно знала, о чем он говорил. Едва прозвучало: «Вы помните?..», мой мозг словно током ударило, будто кино отмотали назад.

– И о чем он говорил? Что это была за книга?

– Анаис Нин «Дельта Венеры». У матери Луны был экземпляр, и мы с Луной читали его во время каждой ночевки. В конце концов я решила, что хочу собственный, а стянуть его из библиотеки было проще, чем из магазина.

«Как вы узнали об этом?»

«„Библиотечная Привязка“», – сказал Диксон.

Я подумала, он говорил о полоске против воров: «Но я не проносила книгу через двери».

«Нет, вы выбросили ее из окна туалета для девочек на втором этаже. Таким путем этот филиал библиотеки лишился многих книг».

«Ладно, признаюсь, украла. Но что в ней такого неуместного? В смысле, „Дельта Венеры“ непристойная, но это литературная непристойность».

«Любопытный сорт литературы, не так ли? – заметил Диксон. – К примеру, третья история под названием „Школа-интернат“ касается молодого студента монастырской школы, который вызывал желание у священников и подвергся сексуальному насилию со стороны одноклассников… Вы считаете это здоровым эротическим развлечением?»

«Не помню такую историю».

«Разве? А я бы мог подумать, что она была вашей любимой. По моим данным, вы прочитали ее девятнадцать раз, пока книга была в вашем распоряжении».

«По вашим данным?»

«„Библиотечная Привязка“, – он протянул мне распечатку. – Здесь есть и другие факты, я бы с удовольствием послушал ваши комментарии».

Я начала продираться через список. Какое-то безумие: каталог всей порнухи или эротики, на которые я когда-либо клала глаз. И не просто названия – были отмечены конкретные сцены, даже абзацы, которым я уделяла особое внимание. Знаете, намеки его были полной фигней, но соберите их все в одну большую кучу, и я пойму, почему у кого-то особо мнительного могло сложиться неверное впечатление.

– Что еще оказалось в списке?

– Ну, де Сад, конечно. Ассорти из викторианских джентльменов. В колледже, я, должно быть, прошерстила всю библиотеку «Гроув Пресс»[19], а кто, черт возьми, этого не делал? Генри Миллер. Уильям Берроуз. Энн Райс.

Сначала я немного смутилась, понимаете? Но чем дальше шла по списку – а он получился длинным – тем чаще натыкалась на вещи, которых было трудно стыдиться, книги и статьи, технически вовсе не непристойные, даже если в них был секс. Ближе к концу составитель совсем докатился – думаю, там оказалось даже несколько пьес Шекспира. А на последней странице я обнаружила самую дикую запись из всех…

«Библия?»

«Тринадцатое ноября семьдесят седьмого года, – сказал Диксон. – Один из немногих случаев, когда вы на самом деле были в церкви. „Глаза“ поймали вас на пристальном интересе к фрагменту из „Бытия“, где Лот предлагает своих девственных дочерей толпе из Содома и Гоморры».

«Угу… И поскольку я задержалась на этом отрывке, вы решили, что я могла бы пожертвовать реальную девственницу озверелой толпе?»

«Если бы вы возвращались к нему девятнадцать раз, у меня бы, конечно, появился повод задуматься. А этот случай мы, вероятно, можем списать на похотливый интерес… Хотя я нахожу любопытным, что вы смеялись, когда читали этот отрывок».

«Точно, – я вернула ему распечатку, – я осознала».

«Осознали?»

«Да. Можете сказать Верну, чтобы отстал».

«А… Вы полагаете, мистер Верн велел усложнить вам жизнь».

«Я же сомневалась в его отзыве про Тайлера, так? Но это даже близко не то же самое…»

«У вас сейчас сложилось, по крайней мере, два ошибочных мнения, – сказал Диксон. – Первое, что меня заботит, как вы принимаете стратегические решения мистера Верна. Поверьте, утешать оперативников низшего звена – не цель моей жизни».

«А другое ошибочное мнение?»

«Что я не согласен с вами по поводу доктора Тайлера. Если бы зависело от меня, то организация обходилась бы гораздо жестче с ним и с ему подобными. К сожалению, как и вы, я должен прислушиваться к „Затратам-Выгодам“. И даже если бы решение было за мной, то воплотить его было бы невозможно».

«Почему нет? Потому что у каждого есть больные фантазии?»

«Нет. Просто некоторые люди с больными фантазиями обманывают себя и поэтому чувствуют себя нормальными. И этого достаточно, чтобы вы отмахнулись от них по соображениям логистики… – он выдержал паузу и добавил: – А вот те, кто действует под влиянием своих больных фантазий, более поддаются учету».

И вот тут до меня наконец дошло, к чему это все: он знал про ручных мальчиков.

«Я знаю про ручных мальчиков», – сказал Диксон.

– Ручные мальчики?

– Да, ну, как бы это объяснить… Помните, я рассказывала о своих двадцати с небольшим годах и призналась, что бывали времена, когда у меня было слишком много развлечений? Это было тогда же. Речь про пару летних сезонов, после того как меня вышибли из Беркли. По будням я работала в кишащей тараканами забегаловке в Тендерлойне[20]. В пятницу и субботу вечером у меня была другая подработка – в винном магазине через дорогу от парка Панхандл. Там крутилось много беспризорников, и каждую ночь они компаниями заявлялись в магазин, пытаясь купить выпивку.

По закону, пить можно после двадцати одного года, что нелепо для любого штата, но особенно глупо в случае с Калифорнией, где разрешена смертная казнь. Знаете, с какого возраста ее могут присудить? С восемнадцати. Так что вдумайтесь: вы достаточно взрослый, чтобы получить смертельную инъекцию, но должны подождать еще три года, чтобы купить пиво. Разве логично?

– Звучит как оригинальное обоснование для нарушения закона штата об алкоголе. Предполагаю, вы продавали выпивку тем беспризорникам?

– Ну, не всем. Действовала на свое усмотрение. Если пацан вел себя по-взрослому, не выглядел так, будто собирается нажраться в хлам и прыгнуть под трамвай, и если его поддельные права были не так уж плохи, то да, я выдавала ему презумпцию невиновности.

– И когда вы говорите «выдавала», подразумевается бесплатно или за некое вознаграждение?

– Вы спрашиваете, брала ли я взятки?

– Именно об этом.

– У меня, может, и была банка для чаевых… Эй, я была бедна. И кроме того, это часть теста на зрелость: если вы не понимаете, что за удовольствие нужно платить, то, возможно, еще не доросли до выпивки… Знаете что, если вы собираетесь смотреть на меня вот так, я могу остановиться прямо сейчас, потому что до самого плохого еще не добралась.

– Простите меня. Продолжайте, пожалуйста.

– Да. Ладно. И вот однажды ночью пришел тот парень – шесть футов, здоровяк, но с лицом ребенка, и я сразу раскусила, что несовершеннолетний: может, и достаточно взрослый для высшей меры, но не для бутылки. Пока он кружил по магазину, я наблюдала, чтобы ничего не спер, и, ну, вы понимаете, не так уж и противно было на него глядеть. В конце концов он выбрал бутылку водки и поставил ее на прилавок.

«Водительские права?» – сказала я и стала ждать ответный ход. Многие из них начинали плести, мол, я был болен, когда делали фотографию, поэтому на себя не похож. Но этот малой и слова не сказал, просто сунул мне права на имя Майлза Дэвиса. Я поглядела на снимок, точно, тот самый – чернокожий парень с трубой.

– Майлз Дэвис.

– Да. Так что я посмотрела на этого ребенка, может, на губах его и был намек на усмешку, но в целом лицо оставалось совершенно серьезным. И я такая: «Майлз Дэвис, да?» А он просто посмотрел на меня спокойно, насколько возможно, мол, да – это я. И тогда я ему: «Ты сегодня выглядишь жутко бледным, Майлз». А он: «У меня кожная болезнь».

Ну, по мне, это было достаточно хорошо. Если вы можете придумать такую тактику и невозмутимо ее держаться, то заслуживаете выпивки. Так что я собиралась позвенеть банкой с чаевыми, а он уже там, кидает доллар. «А ты – мужик, Майлз», – сказала я и пробила его покупку.

Быстро перекручу на несколько часов вперед: после закрытия магазина я отправилась в Панхандл немного курнуть и нашла Майлза сидящим на постаменте статуи, с дымящимся косяком. Я подошла: «Можно мне затянуться?» Он протянул мне самокрутку и подвинулся, уступая место.

«Так что, Майлз, – произнесла я, подтаскивая к себе бутылку водки, – ты живешь где-то поблизости?»

«На самом деле, – ответил он, весь из себя мистер Небрежность, – я подыскиваю жилье. А что насчет тебя?»

«А я подумываю заделаться хозяйкой пансиона», – вышло нескладней, чем я рассчитывала, но ничего – мы уже были на короткой ноге, так что эффектная фраза мне не понадобилась.

Я привела его к себе домой. Утром проснулась на футоне одна, что большим сюрпризом не стало, почувствовала запах дыма и такая: черт, он, что, решил спалить квартиру перед уходом?

Прежде чем я успела выскочить из постели, вошел Майлз с разделочной доской вместо подноса, которая была загружена разными вкусностями: омлетом, тостами с корицей, кофе, соком, даже маленькой веточкой винограда. Я такая: «Это что?» А он в ответ: «Полное обслуживание». Подоткнул мои подушки как какой-нибудь царице Савской и положил разделочную доску мне на колени.

Я растаяла. Никто никогда не приносил мне завтрак в постель, и, честно говоря, еда могла бы быть на вкус как дерьмо, и мне было бы наплевать. Но когда я попробовала кусочек омлета, он оказался на самом деле очень хорош.

Так что я ела, а Майлз тем временем подошел к моему комоду и открыл ящик, в котором хранилась заначка дури. Я наблюдала, как он скручивает себе косяк, а тем временем в окно проникли солнечные лучи, и меня как молнией ударило – при дневном свете парень выглядел моложе, чем мне сперва показалось. Так что я отложила вилку и спросила: «Сколько тебе на самом деле лет, Майлз? Девятнадцать?» Он ничего не сказал, даже не посмотрел на меня, просто продолжил скручивать косяк, но улыбнулся так, что стало понятно – ответ «нет». А я: «Восемнадцать?» Все еще нет. И я такая: ой-ей… «Семнадцать?» Снова нет. «Шестнадцать?» Наконец его улыбка немного изменилась. «О Боже, – сказала я, – копам такое нравится». А Майлз потянулся к ящику с дурью, вытащил большую сумку таблеток и произнес: «Заметно, как сильно тебя волнуют копы».

– Как вы поступили, когда узнали, что ему шестнадцать?

– А сами как думаете? Оставила его себе.

– Оставили себе?

– Прикиньте, завтрак в постель. Конечно, я его оставила. Дала ключ и сказала, что он может жить, сколько пожелает. Мы заключили сделку: он прибирается, готовит для меня и… ну, вы понимаете…

– И как долго длилось это соглашение?

– Несколько недель. Пока однажды утром он не свалил по-настоящему вместе с моей стереосистемой и половиной дури. Мне стоило пи́сать кипятком из-за этого, но разозлиться всерьез не получалось: он же все отработал, и вообще, я бы, наверное, сделала то же самое на его месте.

– После того, как он ушел, появились другие?

– Да, но не хочу, чтобы вы думали, будто я – полнейшая шлюха. Я подождала какое-то время, вдруг бы он вернулся. Но в конце концов – да, появились другие. На все лето и осень это стало для меня обычным делом. Подбирать беспризорников.

– Они все были несовершеннолетними?

– Они все были достаточно взрослыми. А что до конкретики, то после Майлза я даже не спрашивала.

– Но вы говорили о них как о ручных мальчиках.

– Это не я начала, а Фил. Он появился однажды утром без приглашения, и, прежде чем я смогла избавиться от брата, мой последний гость прошел через кухню без рубашки. Так что Фил сразу: «Кота недостаточно? Теперь ты заводишь ручных мальчиков?»

– Он не одобрял.

– Да, но ничего удивительного. Фил всегда был таким ханжой… И слушайте, я не защищаюсь, ладно? Знаю, что все это неправильно, но вы должны понимать, время было другое. Не так, как теперь, когда стоит включить новости, а там какого-нибудь школьного учителя тащат в наручниках. Сан-Франциско, девяностый год, подбирать мальчиков-подростков в парке не было уж таким огромным извращением, это было просто… непристойно.

Но, конечно, одно дело – удобное объяснение для самой себя, и совсем другое – пытаться загнать это копам или судье, не говоря уже о каком-то четырехглазом придурке, который проводит свои дни, составляя каталог грехов. Поэтому, когда Диксон сказал: «Я знаю о ручных мальчиках», моя первая мысль была: «Джейн, тебе нужно как-то объясниться».

Кабы я знала. Я еще не до конца ухватила все эти штучки с «Глазами», насколько вездесущими они были. Решила, что Диксон, наверное, слышал рассказы о ручных мальчиках, может быть, его люди отыскали одного из моих прежних соседей. Я не ожидала видеозаписи.

Но потом кто-то ударил по переключателю верхнего света, и внезапно это маленькая подсобка превратилась в амфитеатр. Знаете тот здоровенный экран Сони на Таймс-сквер, сорок футов в ширину? Вообразите, что он появился на стене размером, наверное, пятнадцать на двадцать.

Стена засветилась и начала наполняться фотографиями ручных мальчиков. Всех, даже тех, кто оставался лишь на одну ночь, и которых я действительно не считала частью официального списка. Снимки были практически в натуральную величину, по крайней мере, так казалось, и у каждого была подпись: Майлз Дэвис Монро, шестнадцать лет – возраст мигал красным, – Джордан Грэм, семнадцать лет; Виктор Тодд, семнадцать лет; Николас Маринеску, шестнадцать лет; и так далее, и так далее.

– Сколько «и так далее»?

– Давайте просто оговоримся, что стена была охрененно большая, и остановимся на этом, ладно? Потребовалось много времени, чтобы ее заполнить. Между тем я потягивала колу, а мой браслет, который явно был каким-то детектором лжи, колол запястье, как сумасшедший, и становилось ясно: что бы теперь я ни сказала, судить будут очень строго. Так что я думала и думала, и все еще думала, пока не появился последний снимок, а когда наконец открыла рот, то произнесла самую неподходящую вещь: «Как сильно я вляпалась?»

«Ну, давайте посмотрим, – верхний свет снова зажегся, в руках у Диксона оказалась большая красная книга с надписью на обложке: „Уголовный кодекс Калифорнии“ – Половые отношения с несовершеннолетним в возрасте шестнадцати или семнадцати лет – уголовный проступок, от трех месяцев до года за каждый эпизод, статья сто восемьдесят девятая… Предоставление алкоголя несовершеннолетнему в возрасте шестнадцати или семнадцати лет в аморальных целях – уголовный проступок, от трех месяцев до года за каждый эпизод, статья сто тридцать первая… Предоставление запрещенных препаратов несовершеннолетнему в возрасте шестнадцати или семнадцати лет в аморальных целях – тяжкое уголовное преступление…»

Я начала подсчитывать в уме, но потом такая: «Погодите-ка, откуда он знает, сколько раз это было?» Снова взглянула на фотографии и заметила, что все снимки сделаны с одной точки: ручной мальчик сидит в ногах моего футона, а само изображение расположено под таким углом, будто человек, державший камеру, стоял в изголовье кровати, так что, думаю, я бы заметила. Тут меня снова озарило, вспомнилась самая первая ночь с Майлзом: он берет у меня новый косяк, а затем глядит вверх, на стену, и заговорщицки подмигивает…

«Мой плакат с Марлен Дитрих»

«С Глазу на Глаз», – сказал Диксон.

Я облажалась. Я так облажалась. Плакат с Марлен Дитрих был у меня с поступления в Беркли и висел над каждой из моих кроватей, а если Марлен была стукачом «Паноптикума»…

«Я облажалась, – банка газировки уже опустела, а голова моя словно раздулась и напрочь оторвалась от тела. – И когда же придут копы?»

«С чего бы им здесь появляться?»

«Потому что… я – преступница».

«Да, так оно есть, – сказал Диксон. – И будь я сотрудником правоохранительных органов, то с радостью увидел бы вас запертой в клетке. Но я работаю на организацию, а организация не борется с преступностью, она борется со злом».

«То есть вы говорите… это не зло?»

«Это безответственность. И ужасающий эгоизм. Вы были, разумеется, достаточно взрослой и должны были все понимать. Но, кажется, действовали без злого умысла, и насколько можно объективно судить, большинство этих молодых людей не пострадало от общения с вами».

Я не пропустила оговорку: «Большинство из них?»

«Почему бы вам самой не сказать, кого я имею в виду?»

Мне не пришлось гадать. Я обернулась к череде фотографий, к снимку в правом нижнем углу, к своему самому последнему ручному мальчику – Оуэну Фарли.

«Девятнадцать лет, – проследил за моим взглядом Диксон, – Не староват для вас?»

«Нет, – ответила я. – В том, что имело значение, он был самым юным из всех. Похожим на… – я замешкалась, понимая, что собираюсь себя похоронить, но выбора особого не было, и продолжила. – Похожим на мальчика из рассказа Анаис Нин. Невинным. Или нет, не невинным. Нежным. Хрупким».

«Уже что-то. Расскажите мне о том, что случилось».

«Вы и так знаете».

«Я хочу услышать вашу версию».

Ну, мне реально не хотелось об этом говорить, но Диксон не отводил глаз, а покалывание в запястье стало невыносимым, так что я наконец сдалась и рассказала ту историю.

К середине осени все эти дела с ручными мальчиками начали надоедать. Наверное, исчезла новизна. Ведь подростки, знаете ли, на самом деле не такая уж интересная компания. В смысле, даже Майлз со всем, что было в его голове, не то чтобы много разговаривал.

Так что я заскучала. Произошли и другие события. Мой босс из винного, наконец, переосмыслил тот факт, что я со своей системой чаевых рискую его лицензией; он не просто меня уволил, но и удержал последнюю зарплату, сказав, что сдаст меня, если я хоть заикнусь о ней. Я задолжала за аренду квартиры и к тому же покупала слишком много дури, что еще сильнее ударило по карману, становилось все труднее выбираться по утрам из постели, начали появляться проблемы на другой моей работе…

Такой снежный ком получается, верно? А потом, в один прекрасный день, нежданно-негаданно раздается звонок от Карлотты Диас. Она только что купила дом в Бодега-Бей, и – не хотела бы я приехать? А я бы с удовольствием, здорово уехать из города на какое-то время, стать обычной, разобраться с мыслями и начать все сначала. Так что ответила Карлотте: «Да», и мы договорились о дате.

Незадолго до отъезда я возвращалась с работы, закрыв последнюю смену в закусочной, и увидела его.

Он был уличным проповедником. Я так никогда и не узнала, откуда он взялся, но, должно быть, из какой-то маленькой церкви в городке у черта на рогах, где детей растят под стеклом. Не знаю, что привело его в Сан-Франциско, но он минут пять как сошел с автобуса. Стоял на тротуаре в центре Тендерлиона, вещая об Иисусе перед кучкой шлюх-трансвеститов. Проститутки, как в старые добрые времена, насмехались над ним, но он не отвечал на издевки – не толстокожий, понимаете, просто бестолковый. Шлюх называл «дамы», и по тому, как он это произносил, вы бы догадались, что тут не сарказм или политкорректность. Штучки с переодеваниями он попросту не догонял и думал, что перед ним настоящие женщины.

Вот я и остановилась понаблюдать за этим балаганом, ясно? И настолько мальчишка был зеленым, настолько наивным, что я вдруг подумала: «Стоит мне только захотеть, с легкостью приведу этого мальчика домой и реально взорву ему мозг».

Можете верить, можете нет, но для меня это было отправной точкой. То есть с другими ручными мальчиками все ограничивалось забавой и бесплатной работой по дому. В первый раз я осознанно прикидывала задурить голову какому-то малышу… И отчасти понимала, что идея плохая, что я переступаю черту, заходить за которую не хочу. В обычных обстоятельствах и не стала бы. Но меньше чем через неделю я уезжала к Карлотте, и это слегка изменило расклад. Словно разумному человеку, который никогда не прикасался к героину, в последнюю ночь перед полной завязкой кто-то предложит снюхнуть дорожку…

Так что я реально обдумывала соблазнение юного проповедника. И все-таки, наверное, не пошла бы на это, но паренек вдруг заметил меня и сказал: «Мэм, могу я поделиться с вами благой вестью?» И, видимо, было совершенно очевидно, что творилось в моей голове, поскольку одна из шлюх крикнула: «Сладкий, думаю, она сама собирается поделиться с тобой благими вестями!»

А я… я просто улыбнулась и переступила черту: «С радостью послушаю тебя, но придется пойти со мной».

«С вами, мэм? – спросил он. – Куда?»

«В мою квартиру. Мне нужно дать ногам отдохнуть. Ты голоден?»

Легче, чем щелкнуть пальцами. Он послушно зашагал следом.

И вот что еще странно: я рассказываю это Диксону, правильно? И он в упор таращится на меня сквозь свои очки, но даже здесь и сейчас, даже зная, что случилось, я начинаю погружаться в историю. В смысле, отчетливо вспоминаю, как все было в тот день: идем по улице, малыш под боком болтает о любви ко Христу, а я чувствую себя львицей, ведущей ягненка в свое логово…

И я вот дошла до той части, где мы уже в квартире, и я буквально – помоги мне, Боже, – предлагаю мальчику молоко с печеньем, а сама ныряю в спальню, чтобы «переодеться во что-нибудь более удобное». И тут экран снова ожил, и внезапно включилась запись происходящего на кухне.

Картинки было две – крупный план и широкоугольный. Для первого они, должно быть, установили «Глаза» на одном из эльфов с коробки печенья, а второй, думаю, сделали жестянкой «Квакера Оатса»[21], стоявшей над раковиной. На видео я выходила из спальни в полупрозрачном кимоно. Я уже говорила: я в курсе, что совсем не подарок с небес. Но если притворяешься миссис Робинсон[22], и не нужно быть сногсшибательной, достаточно иметь, ну, вы понимаете, презентабельный вид. Но на экране я выглядела реально плохо, ужасно… Полагаю, все эти мои препараты нанесли больше вреда, чем я себе представляла. Темные мешки под глазами, кожа в пятнах, вместо волос – цирк уродов и, знаете, у меня нет проблем с усиками, но клянусь, над верхней губой была заметна тень. Я была почти что каргой.

А малыш, он сидел там с полным ртом печенья, охваченный ужасом не в самом хорошем смысле слова…

– Бывает ужас в хорошем смысле?

– Ну, вы знаете, есть девственная паника – то чувство, которое испытываешь, когда это твой первый раз, и ты не ожидал, но тут вдруг такое… Ничего подобного. Как я сказала и Диксону, этот мальчик не был невинным. На крупном плане можно было разглядеть страх на его лице, и не в стиле: «Боже мой, я собираюсь потрахаться!» или «Боже мой, что происходит?», а скорее «О Боже, только не это снова…»

– Словно его уже соблазняли?

– Словно он пострадал. Как будто уже слишком поздно взрывать ему мозг, кто-то сделал это раньше, а я лишь подключилась к старому кошмару. Только не сумела этого разглядеть, потому что была обдолбанной каргой.

Вообразите себе, повторно наблюдать за этой пыткой. Видеть, насколько я не обращала внимания на чувства мальчика. И те слова, что вылетали из моего рта… Слава Богу, когда я наконец взяла его за руку и повела в спальню, экран погас.

Но это был не конец.

«Что случилось дальше?» – спросил Диксон.

«Лучше убейте меня», – попросила я.

«Если вы предпочитаете, мы можем посмотреть…»

Если вам интересно, есть участь хуже, чем смерть.

Итак, я привела мальчика в спальню и начала раздевать, но даже тогда понимала: что-то не так. Он был слишком пассивным – не взволнованно пассивным, скорее в ступоре. Мне удалось снять с него штаны и положить малыша на футон, и тут паренек внезапно ожил, и я перепугалась, ведь хоть он был и моложе, но куда крупнее меня. И вот он уже сверху, лицо в дюйме от моего, глаза безумные, и он уже сам всем заправляет, но это не весело, скорее больно…

А потом… Ой, там вообще плохо…

– Что?

– Он назвал меня сестрой.

– Сестрой в смысле монахиней или?..

– Что, одну трахать лучше, чем другую? Не знаю я, но в тот момент просто обалдела. Начала отбиваться, сначала, наверное, просила остановиться, но, вероятно, просто принялась орать. Ударила его по лицу четыре или пять раз, и в конце концов он отцепился от меня. Я села, а он просто лежал на спине, дрожа и плача.

И я подумала: «Не могу с этим справиться, не могу», поэтому убежала, заперлась в ванной и стала ждать, пока он уйдет. А чуть позже услышала удар и решила, что, Слава Богу, хлопнула дверь, хотя звук был непохож. Так что выждала еще десять минут и вышла, держа вантуз, словно биту.

Промчалась по квартире. Кухня – пусто. Хорошо. Гостиная – пусто. Хорошо. Спальня – пусто? На футоне никого, но постельное белье свалено кучей на полу с другой стороны, а потом я заметила торчащие из него ноги. «Вот черт».

Инстинктивно заглянула в комод. Ящик с дурью открыт. Повсюду разбросана марихуана, а сумка с таблетками вывернута наизнанку. «Вот черт».

Я подбежала к мальчишке, выкопала его из-под простыней и одеял. Он лежал лицом вниз, без сознания, по крайней мере, один раз его вывернуло, но он, хвала небесам, не захлебнулся – дышал и все еще был жив. Пока я хлопала его по лицу, чтобы привести в чувство, мысленно составляла опись своего пакета с таблетками: в основном там хранились стимуляторы и успокоительные – хорошо бы, они нейтрализовали друг друга, но на свой последний день я придержала несколько таблеток мескалина. Не самая полезная для здоровья смесь.

Щеки малыша кровоточили от пощечин, но он не приходил в себя. Дыхание стало прерывистым, и я поняла, что придется вызывать скорую. Но замешкалась, пытаясь придумать альтернативу.

– На сколько?

– На три-четыре минуты, не больше, клянусь, но этот мальчик, у него тем временем новые клетки в мозгу не вырастали, понимаете, о чем я? По крайней мере я не пыталась засунуть его в душ, по опыту знала, что не сработает, но все же…

Как бы там ни было, я наконец позвонила в «девять-один-один». Ответила диспетчер: «Что произошло?» И я такая: «Случайная передозировка наркотиков…» Она погнала стандартный опросник – «Какие наркотики?», «Он в сознании?», «Вы проверили его дыхательные пути?» – и затем спросила адрес. Это было еще до того, как у них появились определители номеров. Так что я уже собиралась ответить, но потом еще раз бросила взгляд на свой комод, на всю наркоту, разбросанную вокруг.

А диспетчер повторяла: «Мисс? Вы здесь?» И я сказала: «Да, здесь» и назвала ей адрес здания на другой стороне улицы. Она спросила: «Разве это жилой дом?», А я ответила: «Думаю, да», и она сказала: «Вы так думаете?», а я ей: «Просто приезжайте быстрее, ладно?» И тогда ее голос стал звучать скептически: «Номер квартиры?» И я сказала: «Не беспокойтесь об этом. Скажите парамедикам, что их встретят на улице», и положила трубку, прежде чем она начала спорить.

Больница была в шести кварталах, так что времени у меня осталось ноль. Единственная крошечная радость – малыш оделся до того, как наглотался таблеток, вот я и подумала: «По крайней мере не так очевидно будет, чем мы собирались заняться». Забыла, что сама не одета… Я завернула его в одеяло и потащила волоком – отнести никак бы не смогла – а на выходе из спальни врезалась в комод. Оттуда вывалилась куча барахла, включая валиум, который мальчишка пропустил. Я сразу же закинулась, решив, что это наверняка не помешает.

Я протащила малыша через дверь и три лестничных пролета. Наверное, сильно приложила его ногами и копчиком, но ничего не могла поделать – больше волновалась, чтобы он не ударился головой, а на каждой площадке приходилось останавливаться и проверять, не подавился ли он своим языком. До конца лестницы оставался один пролет, тут раздался щелчок, открылась дверь, и украинская старушка, которая всегда косо на меня смотрела, вышла проверить, что там за шум. А я… у меня уже не было сил оправдываться, я просто улыбнулась ей и сказала что-то вроде: «Приступ аллергии… Доктор в пути… Не о чем беспокоиться!» Она так слегка, словно с отвращением, махнула рукой и снова закрыла дверь.

Так что я приволокла парня в холл – спина моя уже отваливалась, – и, конечно, скорая помощь уже ждала на улице, а парамедики разговаривали с управляющим здания напротив. Я вытащила мальчика на крыльцо и крикнула: «Эй, сюда!», а когда все разом обернулись, почувствовала ветерок, тогда-то и поняла, что на мне ничего нет, кроме кимоно, и оно распахнулось спереди, и я такая: ну, замечательно.

Прибежали парамедики. Они распутали парня, стали его проверять, и снова начались расспросы: «Что он принял? Что он принял?» Один из врачей полностью сосредоточился на спасении мальчика и даже не обращал на меня внимания, что мне понравилось. А вот другой – постарше, с щетиной – глядел в упор и был очень зол. «Почему вы дали диспетчеру неправильный адрес? – спросил он. – Слишком пьяны, чтобы помнить, где живете, или просто побоялись?» И я такая: «Я тут не живу». А он: «Ну конечно».

Потом первый – он прослушивал стетоскопом сердце мальчика – сказал: «Едем немедленно». Они положили малыша на носилки, и я понимала, что должна просто заткнуться, стать невидимкой, но когда его загружали в скорую, не удержалась и спросила: «С ним все будет в порядке?» А разозленный парамедик снова зыркнул на меня и ответил: «Хотите ехать с нами? Или спрятаться?» Я запахнула кимоно и произнесла: «Мне нужно одеться…» А он сказал: «Ну конечно».

Они сели в машину, а когда отъезжали, я увидела, что сердитый доктор говорит с кем-то по рации, и подумала: «Если даже украинская старуха еще не позвонила в полицию…»

Я побежала наверх и переоделась. Взяла полиэтиленовый пакет, сунула в него столько марихуаны, сколько смогла, и спрятала в глубине шкафа вместе со своим тайником для дури. Потом ушла по пожарной лестнице – показалось, что слышу на улице сирены, – и держалась подальше от дома.

Позвонила Карлотте и спросила: «Ничего, если приеду на несколько дней раньше?» Она сказала: «Конечно», так что я взяла напрокат машину, раздобыла несколько коробок и немного валиума, а после полуночи вернулась в квартиру за вещами. Собрала только самое необходимое – мебель пришлось оставить, не страшно, бо́льшая ее часть все равно не была оплачена.

Когда я упаковывала вещи, появился Фил.

– Посреди ночи?

– Да, я же говорила, у него дар понимать, когда он мне нужен. «Фил, – сказала я, – думаю, я сильно облажалась». И он такой: «Да, я пытался тебя предупредить…» А потом просто сидел грустный, что заставило меня собираться еще быстрее. К рассвету я закончила, а к утру была в Бодега-Бей. Конец истории.

– Вы ни разу не звонили в больницу, чтобы узнать, что случилось с мальчиком?

– Если вы повели себя как приличный человек, то это не считается злодеянием. Я так думала: кроме полицейских типа офицера Дружески, копы, как правило, ленивы, и отследить меня до Карлотты будет довольно сложно; они стали бы напрягаться, только если бы малыш умер. А раз о копах и слуху нет, значит, он в порядке… Мне этой истории так и не вспомнили. Даже после того, как я вернулась в Сан-Франциско, – вы понимаете, у меня потом были и другие терки с полицией, но дело об уличном проповеднике никогда не всплывало. Так что я убедила себя, что меня пронесло, и поклялась усвоить этот урок.

– И усвоили?

– Эй, после того-то дня? Прошло полтора года, прежде чем я снова занялась с кем-то сексом, и парню было примерно тридцать пять – вполне зрелые тридцать пять.

Так что я, как и сказала, посчитала, что мне повезло, и двинулась дальше. Попыталась забыть обо всем, понимаете? Но «Паноптикум» никогда не забывает. У них случаются промашки или осечки, но раз они узнали о чем-то, то никогда не забудут… И если правда наконец всплывет наружу, все оправдания, что казались тебе такими умными, прозвучат как полная ерунда, которой они на самом деле и являются.

Итак, я закончила свою историю и замолчала, глядя на видеостену – теперь там была лишь фотография Оуэна Фарли, – ожидая, что Диксон вынесет окончательное решение. Но тот тоже ждал, повернувшись ко мне, но сосредоточившись на точке в полдюйме перед его правым глазом. Маленький экран компьютера мерцал, как сумасшедший, и мое запястье кололо так сильно, что рука онемела.

И вот наконец я просто выпалила: «Я убила его?»

«Убили? – переспросил Диксон. – Интересный выбор слов».

«Правильный выбор. Вы сами сказали, что я была безответственной. Хотя все понимала. Так что если он умер, это на мне. Если он лежит где-то в коме или заперт в психушке, это тоже на мне. Я принимаю на себя ответственность, понятно? Никаких оправданий… Что бы вы ни собирались сделать со мной, просто делайте».

Тикали секунды, я почувствовала покалывание еще и в затылке. Подумала: вот куда собирается выстрелить другой оперативник «Злых Обезьян», который крадется ко мне и ждет кивка Диксона. Я попыталась взять себя в руки.

И тут, рассеивая наваждение, зазвонил сотовый. Диксон раздраженно сжал губы и вынул телефон из кармана. «Да? – произнес он. – А, это вы… Не знал, что следите за сеансом… Да, сейчас я смотрю на результаты. Назвал бы их неубедительными, но собирался… Вот как… Вот как… Есть фактор, о котором я не знаю?.. Вот как… Ну, полезнее было бы узнать об этом раньше… Да, я понимаю… Конечно, это ваше решение, но для протокола, я не думаю, что разумно… Да… Да… Как пожелаете…»

Он захлопнул телефон, обернулся и нажал клавишу на ноутбуке. Экран компьютера потемнел. Видео-стена тоже погасла.

«Вы можете идти», – сказал Диксон.

«Что? Но как же… Вы так и не ответили на мой вопрос».

«Оуэн Фарли жив. Не благодаря вам».

«Но он хотя бы в порядке? Что с ним стало? Он…»

«Не испытывайте судьбу», – резко одернул меня Диксон.

«Хорошо… Но когда вы говорите, что я свободна, это значит… Я чиста? Я все еще в „Злых Обезьянах“?»

«Пока, да, – сказал Диксон. – Если только…»

«Если только что?»

«Если только не хотите в чем-то еще признаться».

«Нет. – Я поддела браслет и легко его сорвала, а затем начала массировать руку, возвращая ей чувствительность. – Нет, все в порядке. С исповедями на сегодня покончено».

«Тогда выметайтесь. И, Джейн?»

«Да?»

«До встречи…»

белая комната (V)

– Любопытно, – говорит доктор.

– Что?

– В дополнение к моим здешним обязанностям я иногда провожу беседы на объекте под названием «Рэд Спрингс», в пустыне. Это…

– Тюрьма для насильников, – говорит она, ее щеки багровеют. – Знаю. Видела знак по пути в Вегас.

– Жестоких насильников, – говорит он, но уточнение не успокаивает ее негодование. – Я общался уже более чем с сотней из них и определил для себя две основные категории: социопаты и те, о ком предпочитаю думать, как о злоумышленниках.

Она по-прежнему пламенеет:

– Социопаты – это те, кто не чувствуют вины.

– Очень хорошо. Большинство людей считает, что социопаты не отличают хорошее от дурного, но это, разумеется, не так. Они понимают разницу – достаточно, чтобы сообразить, что нужно скрывать свои поступки – им просто наплевать на нее.

– Злые обезьяны.

– О, злоумышленники тоже злые обезьяны, и, в некотором смысле, их труднее понять. Социопаты подобны марсианам: их моральное безразличие очень странно, но, по крайней мере, их поведение с ним согласуется. Злоумышленники же обладают нормальной совестью. Они испытывают чувство вины и способны раскаяться. Но не позволяют ничему такому себя остановить. Что подводит меня к следующей мысли, – продолжает доктор. – Еще один способ отличить социопатов от злоумышленников – тип лжи, которые те используют. Социопаты врут другим людям. Злоумышленники поступают так же, но сначала они обманывают себя. А чтобы оправдать свои поступки, часто выстраивают очень сложные фантастические сценарии…

Ее ярость наконец рассеивается. Она фыркает:

– Так вот ваша новая теория? Я придумала организацию, чтобы помочь себе справиться с подавленным чувством вины за ручных мальчиков?

– Думаете, это глупая идея?

– Что Диксон был эдакий потакатель? Да, думаю, это глупо. Если бы вы с ним встретились, то сообразили бы почему.

– Он же вас обелил.

– Нет, он этого не сделал, – она снова начинает заводиться. – Разве вы не поняли смысл телефонного звонка? Диксон не обелил меня. Диксон хотел меня сжечь. По крайней мере он хотел вышвырнуть меня из «Злых Обезьян», а если бы смог отправить куда-нибудь вроде Рэд Спрингс, то вообще был бы счастлив.

– Но ведь этого не произошло.

– Потому что «Затраты-Выгоды» отменили его решение.

– То есть все обвинения с вас сняли. Очень умные, хорошо информированные люди.

– Но почему таким-то путем? Если я просто напридумывала это все, чтобы облегчить свою вину, то зачем было прогонять себя через «мясорубку»? Почему бы Диксону просто не сказать: «Эй, ну переступила ты черту, ерунда»?

– Потому что вы сами в это не верите, – говорит доктор. – Вы думаете, что это вовсе не ерунда. И прежде чем принять отпущение грехов, хотели – даже нуждались в том, чтобы вам преподали урок.

– Вы все продумали, да?

– Не все. По вашему собственному рассказу, ваше участие в организации началось задолго до отношений с ручными мальчиками. И хотя вы, возможно, несли значительный груз вины за то, что случилось с Оуэном Фарли, сомневаюсь, что одного этого инцидента достаточно для создания такого сложного механизма преодоления. Слишком мало, слишком поздно. Так что это ставит меня перед тем же вопросом, что и Диксона: есть ли что-то еще, в чем вы хотели бы признаться?

– Нет, – твердо отвечает она и повторяет, – нет.

Женщина откидывается на спинку стула и отворачивается, ее губы шевелятся, словно в третий раз произнося: «Нет». Но на самом деле, после долгой паузы, настолько тихо, что едва слышно, звучит:

– Пока нет.

Жуткие Клоуны, Шибболеты и пустыня Озимандии

– После проработки у Диксона я почти три месяца не получала назначения в «Злых Обезьянах». Из рассказов Энни во время тренировок я знала, что в простоях нет ничего необычного, но в данных обстоятельствах не могла не волноваться.

– Вы думали, что вас уволили?

– Нет, знала, что это не так – я по-прежнему могла в любое время связаться со «Снабжением» по телефону, просто у них ничего для меня не было. А когда я просила о разговоре с Верном, они отвечали, что тот недоступен, и это натолкнуло меня на мысль, что он, возможно, расстроен.

– Чем? Ручными мальчиками?

– Скорее, кое-чем другим. Возвращаясь к тому собранию на крыше, прямо перед уходом Верн предупредил меня не брать в свои руки дело доктора Тайлера: «Знаю, что вы будете испытывать искушение, особенно когда завершится интервью со „Злоупотреблениями“, но держитесь. Джулиус Дидс был первой промашкой, Энни Чарльз – второй, надеюсь, не нужно объяснять, что произойдет после третьей».

Конечно, это означало, что придется бросить работу в доме престарелых. Возможно, я – самая большая лицемерка во вселенной, но и сама не верила, что смогу каждую ночь контактировать с этим извращенцем и чего-нибудь не сотворить. Поэтому уволилась, но в свою последнюю смену еще раз пробралась в кабинет Тайлера, нашла в картотеке каталог школьной формы и оставила на письменном столе. Если бы кто-то его увидел, с доктором ничего не случилось бы, но теперь он знал, что за ним наблюдают.

– И чего вы надеялись этим добиться?

– Боже, вопросы вы задаете, как Боб Верн. Да понятия не имею, чего я надеялась добиться, просто сделала и все, понятно? Но благодаря «Глазам» в «Паноптикуме» знали об этом и, уверена, рассказали Верну. Если мой поступок и был недостаточно плох, чтобы считаться третьей промашкой, я все равно не подчинилась прямому приказу. Поэтому думала, что Верн решил меня так наказать – неофициально отстранив.

Тем временем Диксон продолжал намекать, что он все еще копается в моем деле. Я нашла другую подработку уборщицей в одном из офисных зданий на набережной. Там было куда тише, чем в доме престарелых, – только я и охранник. Просто замечательно: никакого начальства, сама себе хозяйка, а еще у аппарата с газировкой на верхнем этаже был глюк, и если жать на кнопки в определенном порядке, то получишь два стакана газировки вместо одного. Но меня начала жуть брать. Компания, которая владела зданием, импортировала из Тайваня китайских болванчиков, эти безумные штуки были повсюду – и не просто смотрели, а кивали мне. Дошло до того, что я не могла провести среди них больше получаса, чтобы не сбежать успокаивать нервы на пульт охраны.

Однажды ночью я вхожу туда, а охранник смотрит телевизор. Показывали «Выпускника». И не просто случайный отрывок фильма – первое же, что я увидела, войдя в комнату, как Энн Бэнкрофт крутит своими чулками перед Дастином Хоффманом. Так что я такая: «А можно переключить?» Охранник пожал плечами и сказал, что конечно, я переключила канал и попала на середину другой постельной сцены: Бад Корт лежал рядом с Рут Гордон в «Гарольде и Мод». Поэтому я снова переключила, попала на платный и подумала: «Отлично!», но тут раздался голос ведущего: «Далее на „Эй-энд-И“ история Мэри Кей Летурно…»[23]

– И вы подумали, что Диксон таким образом издевается над вами? Манипулируя телевизионным расписанием?

– Если бы это случилось лишь однажды, я, возможно, и списала бы на совпадение. Но всякий раз, когда приближалась к телевизору… Понятно, что на кабельном любят повторы, но сколько они могли крутить одни и те же шоу?

И не только по телевизору. Я начала замечать мелкие подколы еще и по радио. Стою, допустим, в душе, подпеваю местной станции, и вот ни с того ни с сего начинаются «Дети в порядке»[24], да? А если это была не сама песня, то группа… «Пет Шоп Бойз». Помните «Пет Шоп Бойз»? Они же вылетели из чартов лет десять назад. Но внезапно снова оказались в жесткой ротации.

– Майкл Джексон тоже, я полагаю.

– Даже не начинайте мне про Майкла Джексона. Если я еще хоть раз в жизни услышу «Билли Джин»…

– Так что же вы сделали с этой… травлей?

– Сначала пыталась игнорировать, когда не сработало, снова принялась закидываться валиумом. Это помогало какое-то время, но потом Диксон начал грязную игру. Однажды на кассе в продуктовом я сообразила, что забыла взять масло, а когда прибежала в отдел, кто-то развернул там все коробки с молоком фотографиями пропавших детей наружу. Одни мальчишки, и смотрели они на меня с такими разочарованными выражениями на лицах.

Это было уже слишком. В смысле, ладно «Гарольд и Мод», это было даже смешно в несколько психованном стиле, но тут мне уже стало не до шуток.

Поэтому родилась идея снова уехать из города. Смысла это не имело, юрисдикция у Диксона неограниченная, и, в отличие от Департамента полиции Сан-Франциско, «Злоупотребления» были повсюду. Но тогда я ничего другого придумать не смогла.

– Что заставило вас выбрать в качестве пункта назначения Лас-Вегас?

– Выбор был не мой. Я-то собиралась отправиться на северо-запад – в Сиэтл или, может быть, Портленд. Подумала, что это станет приятной сменой климата, к тому же та часть страны – Мекка для серийных убийц, так что я знала: как только Верн спустит меня со строгого ошейника, работы будет много. Но у него оказались другие планы.

Я сходила в туристическое агентство, которое оказывало помощь в планировании переездов, и попросила немного информации о Вашингтоне и Орегоне. Женщина за столом посмотрела на меня так, будто бы я спятила. «Экономика там сейчас ужасная. А вы не думали о Неваде?»

«О Неваде?»

«Лас-Вегас процветает. Это один из немногих городов в стране, который не пострадал от кризиса. Там строятся тысячи новых домов каждый месяц».

«Извините, мне это неинтересно».

«Нет, на самом деле подумайте об этом. Подождите здесь, Джейн, позвольте мне дать вам кое-какие проспекты…» Она ушла в заднюю комнату, а я свалила оттуда к чертям. Ведь своего-то имени я ей не называла.

Вернувшись в квартиру, я проглотила три таблетки валиума и включила телевизор. Он был запрограммирован пропускать каналы, на которых показывали фильмы или судебные процессы над секс-преступниками, так что выбор оставался небольшой. Догадаетесь, какая в ту ночь была основная тема на канале «Путешествия»?

– Лас-Вегас?

– Три передачи подряд. Можно было подумать, что торговая палата Лас-Вегаса заплатила сети за рекламу. А когда я переключила на спорт, то наткнулась на турнир по покеру в казино «Бинионс».

Я выключила телевизор и сняла трубку.

«Джейн Шарлотта».

«Да, снова звоню Бобу Верну. Передайте ему, что я получила сообщение».

«Оглянитесь».

Я обернулась и увидела, как Верн выходит из моей кухни. «Что в Лас-Вегасе?» – спросила я.

«Операция, для которой, как мы считаем, вы идеально подходите».

«У вас не намечается ничего идеального в местечке получше?»

Верн только изогнул бровь, словно говоря: хочешь, чтобы я отстранил тебя еще на три месяца?

«Ладненько, – сказала я. – И что там?»

«Детали передаст ваш куратор по прибытии».

«На этот раз вы за мной не будете присматривать?»

«Позже, а на начальном этапе операции будете работать с моим коллегой по имени Роберт Мудр».

«В „Затратах-Выгодах“ всех зовут „Боб“?»

«Мудр не из моего отдела, – ответил Верн. – Он из „Жутких Клоунов“».

«Вы объединяете меня с „Клоунами“? Что же это за операция?»

«Дело не столько в ее характере, сколько в месторасположении. „Жуткие Клоуны“ считают Лас-Вегас своей вотчиной, а они чрезвычайные собственники. На самом деле мы не можем запустить там ни одной миссии без их участия. Но не волнуйтесь, Мудр – хороший человек. Он… не такой непредсказуемый, как некоторые».

«Замечательно. Когда ехать?»

«Нам нужно, чтобы вы были готовы к четвергу. „Снабжение“ займется организацией путешествия».

«Хорошо. Но мне нужны деньги. Ребята с китайскими болванчиками не дадут мне оплачиваемый отпуск, а я и так уже опоздала с арендной платой».

«Да, знаю. Как раз подхожу к этому», – он вручил мне лотерейный билет «Зелени джунглей», на котором уже были процарапаны окошки.

«Гм, Верн, – сказала я, глядя на сумму выигрыша, – этого слишком мало».

«Достаточно, чтобы арендовать ячейку в хранилище. Небольшую. У вас не так много имущества».

«Вы хотите, чтобы я отказалась от квартиры?»

«Разве вы сами не это планировали?»

«Ну да, но… Как долго продлится операция в Вегасе? То есть, имеет ли смысл сжигать мосты?»

Верн помахал скомканным уведомлением о выселении, которое выудил из мусорной корзины: «Я бы сказал, что этот мост уже пылает, не так ли?»

Я отправила свои вещи на хранение. Заехала в компанию китайских болванчиков, собираясь сообщить о своем уходе, а вместо этого удалось уговорить парня из отдела платежей выдать мне аванс за две недели. Затем я позвонила в «Черные вертолеты», подразделение «Снабжения», отвечающее за транспорт. Хотя должна была уже лучше во всем разбираться, но, честно, ожидала, что меня отправят в Вегас по воздуху. Ха.

«Сегодня в пять вечера, – произнес голос в телефонной трубке, – подойдите на стоянку возле супермаркета „Сейфвай“ в Пасифик Хайтс. Кое-кто остановится в пределах вашей видимости и оставит ключи в зажигании».

«Что это будет за машина?»

«Сегодня в пять вечера подойдите на стоянку возле супермаркета „Сейфвай“ в Пасифик Хайтс…»

«Да, да, я поняла. Но как узнаю, что это тот самый автомобиль?»

«В номерном знаке будет четное число».

Было почти шесть, когда на парковку у «Сейфвай» въехал черный внедорожник с матерью и двумя детьми. Дети кричали друг на друга, что дало маме прекрасный повод забыть ключи в замке зажигания. Номер внедорожника заканчивался цифрой восемь и был невадским, что, думаю, почти решало дело, но на всякий случай я дождалась, пока мамаша затащит детей в магазин, прежде чем сделать свой ход.

В бардачке я нашла карточку «Мобил» и воспользовалась ею, чтобы залить полный бак. Потом рванула из города. А пока ехала на юг, размышляла о «Жутких Клоунах».

«Клоуны» были остатками другого тайного общества, которое когда-то приняли в организацию. Они специализировались на психологических операциях, траханье мозгов ради всеобщего блага. Как и все остальные, они должны были отчитываться перед «Затратами-Выгодами», но, по факту, из-за своей особой истории оставались полуавтономными, и их упрямая игра по собственным правилам создавала море головной боли бюрократам.

– Головной боли какого рода?

– Ну, «Клоуны» куда меньше скрытничают, чем другие подразделения. И считают городские легенды формой конспирации. За это и получили свое прозвище.

– Я не помню городской легенды о жутких клоунах.

– Это такая старая хохма в стиле «Людей в Черном». Раньше, когда организация пронюхивала о насильнике, промышляющем в маленьком городке или пригороде, то отправляла толпу парней в безумном клоунском гриме кружить по району и пугать местных. Идея была в том, чтобы повысить сознательность, заставить людей запирать двери и не доверять незнакомцам, пока «Злые Обезьяны» не устранят угрозу. Довольно эффективный трюк, но пришлось прекратить им пользоваться после того, как клоун по имени Гэйси чересчур вошел в образ.

– Джон Уэйн Гэйси[25] был оперативником организации?

– Не одним из лучших, но да. До пси-операций он работал в «Паноптикуме», поэтому знал, как обмануть слежку «Глаз»; вот как он сумел уложить столько народа и не попасться. Вдобавок ко всему, копы прищучили его раньше организации. Бьюсь об заклад, в «Злоупотреблениях» полетело немало голов из-за такого провала.

Во всяком случае после этого они прекратили – по большей части – использовать приемчик с Жуткими Клоунами, но прозвище прижилось.

Вот с такой группой мне предстояло работать. Можете понять, почему я испытывала смешанные чувства. Дело вряд ли могло стать скучным, но если бы я притащила партнеру не того психа, то пожалела бы, что ушла от своих китайских болванчиков.

Я остановилась в Бейкерсфилде для позднего ужина. А вскоре после возвращения на шоссе датчик бензина, который раньше показывал почти треть бака, опустился в красную зону. К счастью, на следующем выезде был знак «Мобил».

Заправка «Мобил» находилась в крошечном горном городишке, который уже несколько часов как затих и будто вымер. На главной улице меня охватило странное предчувствие. Было пустынно, словно в фильме ужасов, как раз перед тем как начинают выползать толпы зомби. Я планировала собственноручно заправиться, но когда добралась до станции, оказалась на островке комплексного обслуживания.

На заправщике была толстовка с капюшоном, скрывающем лицо. «Прохладная ночь, – сказал парень, когда я опустила окно. – Не хотите зайти внутрь и выпить кофе?»

«Нет, спасибо. Просто залейте неэтилированного».

Я не спускала с этого типа глаз, пока он наполнял бак. Когда крышечка вернулась на место, он так забавно замер секунд на десять, словно услышал, как где-то в темноте треснула ветка.

Потом снова подошел к моему окну: «Вы уверены, что не хотите кофе?»

«Определенно».

«Он действительно хорош. – Заправщик наклонил голову, а его правая рука задрожала. – Поверьте, вы будете очень рады, что попробовали».

«Извините, я – мормонка. Если кофеин коснется моих губ, сразу попаду в ад». Я помахала кредиткой, он неохотно взял ее, отправился к себе, но всего лишь потоптался перед дверью и вернулся назад.

Мой пистолет ЕП лежал возле сиденья в коричневом бумажном пакете. Я потянулась к нему, когда парень в третий раз притопал к окну.

«Эта карта не годится», – произнес он.

«Да? – Сказала я, снимая пистолет с предохранителя, – слышала, они работают лучше, если их пропустить через машинку».

«Эта не годится», – теперь уже половина его тела яростно тряслась.

«Ладно, тогда верните ее. Я заплачу наличными».

«Это противоречит правилам. Нужно, чтобы вы прошли со мной внутрь».

«Ага, сейчас».

«Мисс…»

«Хочешь забрать кредитку, вперед – забирай. Но никуда я с тобой не пойду».

«Мисс, пожалуйста…»

Я была вот настолько близка, чтобы пальнуть в него. Но когда он наклонился ближе, я наконец рассмотрела его лицо и поняла, что парень просто одурел от страха. А потом – наверное, потому что я уже была настроена на фильм ужасов, – мне в голову пришло, что эту историю я где-то слышала.

«Скажи-ка, – попросила я, – ты ведешь себя так странно, потому что за моим задним сиденьем притаился мужик с топором?»

Заправщик заморгал: «Вы его знаете?»

«Ну, нас официально не представляли, но почти уверена, его зовут Боб».

«А, – сказал заправщик. – Ладно. Тогда я просто прогоню вашу кредитку…»

Он вернулся в офис, а я взглянула в зеркало заднего вида: «Роберт Мудр, полагаю?»

«Если бы на моем месте был кто-то другой, – ответил Мудр, – ты бы уже сыграла в ящик. Или мечтала бы о смерти». Он встал, и, несмотря на свой суровый говор и двойную секиру в руках, на первый взгляд не показался таким уж пугающим. Он не был похож на убийцу с топором, скорее выглядел как армейский рейнджер, который заблудился, когда пошел нарубить дров.

«Давно ты там? – спросила я. – С Бейкерсфилда?»

«Это важно?»

«Просто хочу знать, насколько ты раздражен. Если сидишь на полу от самого Сан-Франциско, твой зад сейчас должен здорово болеть».

«Ты смешная, – сказал Мудр. – Верн упоминал, что ты смешная». Затем он велел: «Жди здесь» – и вышел.

Я смотрела, как он идет к заправочной станции, помахивая топором. Когда Мудр вошел в дверь, заправщик оторвался от машинки для кредиток и медленно поднял руки. И тут свет в офисе погас. Прошло две минуты. Мудр снова появился, но уже без топора. Подбежал к внедорожнику и сел на переднее сиденье. «Держи», – сказал он, вручая мне кредитную карту.

«Э-э… Что ты сделал?»

«Не думай об этом».

«Что ты сделал, Мудр?»

«Позже расскажу. Сейчас нам нужно убираться. – Он взглянул на часы. – Где-то через ближайшие сорок две секунды все будет в порядке».

Взгляд на часы помешал мне спорить. Я переключила передачу и поехала, считая шепотом «одна тысяча, две тысячи». Когда добралась до «сорок две тысячи», позади вспыхнул яркий свет.

Я убрала руку с руля и потянулась за своим пистолетом ЕП. Бумажный пакет был пуст.

«Все в порядке, Джейн, – сказал Мудр. – Я пока присмотрю за оружием. Ты просто сосредоточься на дороге. И не волнуйся о том парне – даю слово, он сам напросился».

«Какого черта…»

«Просто езжай».

И я поехала. Мудр не произнес ни слова до самой Невады. В нескольких милях от границы штата заставил меня повернуть с шоссе на грунтовую дорогу, которая вела на север, в пустыню.

«Мы этим вечером не в Вегас едем?»

«Нет. Ко мне».

Дорога закончилась у огороженного комплекса, ворота которого автоматически открылись перед нами. Мудр подсказал мне проезд к длинному низкому складскому зданию с табличкой «Типография Лояльного Добра». Как только я припарковалась, он отнял ключи.

«Все в порядке, – сказал я ему. – Я никуда не поеду. Слишком устала».

«Да, но так мне не придется беспокоиться, что ты уедешь во сне».

«А что, если я уйду во сне?»

«Там койоты, – ответил Мудр. – Не стоит».

Я последовала за ним на склад, в затхлую комнатенку, где для меня уже была приготовлена койка. «Если нужно, то ванная прямо, – сказал мой куратор. – А если у тебя возникнет желание пошпионить…»

«Уже поняла. Койоты».

Утром я проснулась и первое, что увидела, – свастики. Слева от моей койки стоял книжный шкаф с надписью «Арийская литература», заполненный выставочными образцами книг с названиями типа «Фальшивка по прозвищу „Освенцим”», «Иллюстрированные протоколы сионских мудрецов». Я встала, протерла глаза ото сна и принялась проверять остальные шкафы в комнате. У каждого из них была своя тематика: белое превосходство; черное превосходство; религия; огнестрельное оружие и глушители; ножи и боевые искусства; изготовление бомб; биологическая война; методы пыток; мошенничества; фальшивые документы и кражи личных данных; хакерство; отмывание денег и уклонение от уплаты налогов; психологический террор; месть.

Я добралась до изготовления бомб и листала «Кулинарную книгу патриота: пошаговое руководство для изготовления взрывчатки и химического оружия в домашних условиях», когда в комнате появился Мудр. Он принял душ, побрился и был куда в более добродушном настроении, чем накануне: «Нашла то, что тебе нравится?»

«Типография Лояльного Добра, – сказала я. – Шутка такая?»

«Не знаю. Тебе смешно?»

Я помахала «Поваренной книгой патриота»: «А это шутка?»

«Степень по химии не заменит, если ты к тому клонишь».

«То есть рецепты не работают?»

Мудр сделал неопределенное движение рукой: «Качество информации варьируется. Рецепты дымовух и бомб-вонючек вполне надежны, а вот динамита и пластида – не то чтобы очень».

«А как насчет, – я ткнула в строчку оглавления, – зарина[26]?»

«Посмотри список оборудования».

Я так и сделала: «Что такое колба Галлинаго?»

«Весьма специфическая штучка, настолько специфическая, что на самом деле ее не существует. Но если спросить о ней у поставщиков химпрепаратов или попытаться самостоятельно найти в интернете, в „Паноптикуме“ раздастся сигнал тревоги».

«Книги тоже прослушиваются?»

«Некоторые. На избранных экземплярах „Глаза“, на кое-какой литературе ненависти „Библиотечные Привязки“. И, разумеется, мы ведем список рассылок». Он достал из кармана пульт дистанционного управления и направил его на снимок Рейхстага над книжным шкафом с арийской литературой; изображение отъехало в сторону, открыв компьютерную карту США, покрытую мерцающими огоньками. «Зеленые точки – это клиенты, по нашему мнению, безвредные, люди, которые считают милым почитать в туалете „Как отыскать свою бывшую жену“. Красные – клиенты, которые что-то затевают. Желтые – те, в ком мы еще не уверены».

«Сейчас в Лас-Вегасе много красных точек», – подметила я.

«Да, мы тоже обратили внимание. Но вот взгляни на это… – он нажал еще одну кнопку на пульте, и все точки исчезли, кроме одной в южной Калифорнии. Внизу экрана появилось имя и фото. – Узнаешь его?»

«Заправщик».

«У него были кое-какие неприятные идеи относительно сибирской язвы и почтовой службы США».

«Если он злая обезьяна, разве не я должна была о нем позаботиться?»

«Ну, если бы ты потрудилась поискать в своей машине безбилетников, у нас было бы время это обсудить. Так или иначе, мне показалось, что проще самому с ним справиться. Да к тому же я действительно чувствовал себя довольно раздраженным. Ты голодна?»

Кроме типографии и переплетной мастерской, в здании была полностью оснащенная кухня. Я сидела у стойки из нержавеющей стали и вела светскую беседу, пока Мудр готовил мне завтрак.

«Ну и как ты оказался в „Клоунах“? – спросила я. – В смысле, не учитывая махания топором, ты похож на нормального парня».

«Не позволяй хорошей прическе обмануть тебя, – заметил Мудр. – Изначально я был среди умников, но когда приехал сюда, чтобы запустить типографию, шеф „Жутких Клоунов“ сделал мне предложение».

«Из „Паноптикума“ в „Клоуны“ – это, похоже, популярная карьера. А ты знал…»

«Гейси? – Мудр покачал головой. – Было до меня».

«А как насчет типа по имени Диксон? Ты когда-нибудь пересекался с ним?

«Можно и так сказать. Я был его инспектором по Испытанию».

«Ты тренировал Диксона?.. Значит, ты был в „Злоупотреблениях“?»

«Нет, только в „Паноптикуме“. Диксон сначала тоже туда попал, но с первого же дня рвался к должности в „Злоупотреблениях“».

«Он тебе нравился?»

«Он был хорошим учеником. Может, слегка чересчур усердным. Что тебе до него?»

«Он проверяет мое прошлое».

Мудр рассмеялся: «Держу пари, это весело».

«До дрожи. Слушай, может быть, ты мне кое-что объяснишь: когда Диксон вызвал меня на собеседование, пришлось надеть такой браслет…» Я описала.

«Похоже на шибболет», – сказал Мудр.

«Что за шибболет?»

«Это из Книги Судей в Ветхом Завете. Мужи Галаада пошли войной на мужей Ефраима, и ефраимляне пали. Когда оставшиеся в живых попытались притвориться членами другого племени, их выдавал акцент: ефраимляне не выговаривали звук „ш“, поэтому когда они произносили слово „шибболет“, выходил „сибболет“»[27].

«И это устройство?..»

«Основная идея та же. Инструмент для сортировки добрых и злых обезьян».

«По тому, кто и что произносит?»

«По тому, кто и что чувствует. Устройство анализирует неадекватные эмоциональные реакции. Например, кто-то говорит тебе, что твоя мать умерла и ты радуешься, а не грустишь. Или кто-то заставляет тебя рассказывать о позорных вещах, которые ты делала, только тебе не стыдно, – он снова рассмеялся. – Чего-то ты забеспокоилась. Не стоит. Не знаю, что произошло между тобой и Диксоном, но будь у него серьезные сомнения, ты бы здесь не сидела. Эта операция слишком важна».

«Так что же это за операция?»

Он протянул мне серебристый медицинский браслет, похожий на те, что носят эпилептики. С одной стороны – несколько египетских иероглифов над маркировкой «Озимандия Лтд». На другой стороне – надпись:

в случае смерти

держите тело в холоде и звоните по номеру

1-800-ЭКСТРОПИЯ[28]

для дальнейших инструкций

–

Денежное вознаграждение 50 000 долларов

«Ты знаешь, что такое криогеника?» – спросил Мудр.

«Конечно. Тебя замораживают, пока врачи не изобретут лекарство от того, что тебя убило. Хотя я не знала, что есть программа вознаграждений».

«Это улучшенная версия. Цель в том, чтобы как можно быстрее ввести труп в криостаз и свести к минимуму посмертный распад».

«Дай угадаю: это одна из тех по-умному звучащих идей, которые вблизи не так уж умны».

«Есть конфликт, – произнес Мудр, – между желанием жить вечно и щедрым вознаграждением за находку твоего трупа». Он передал мне стопку карточек, похожих на бейсбольные. Но на фотографиях были и мужчины, и женщины, а статистика на обратной стороне касалась не спорта. «Все это – клиенты корпорации „Озимандия“, которые умерли в течение последних шести месяцев».

Я насчитала тринадцать карточек: «И большой у них список клиентов?»

«Не особо. В среднем за каждые шесть месяцев стопка подрастает не более чем на пару карточек».

«Значит, кто-то убивает их за большие деньги… Но разве это легко провернуть незаметно? В смысле, ведь в компании должны были что-то заподозрить, если бы один и тот же человек постоянно требовал все вознаграждения».

«Тела находили разные люди, – объяснил Мудр, – между которыми нет очевидной связи. Но мы уверены, что связь существует».

«Значит, это организованный рэкет? Убийство ради наживы?»

«Наживы и еще одного мотива».

«Какого?»

«Зла. Мы считаем, что конечная цель убийц – кроме того, чтобы получить как можно больше денег, – привлечь внимание полиции».

«Разве полиция еще не обратила на них внимание?»

«Пока нет. Но если убийства продолжатся в таком темпе, их вмешательство неизбежно, и первое, что они сделают, когда начнут расследование – закажут вскрытие всех тел».

Я поразмыслила над этим: «Вскрытие означает, что их разморозят…»

«Разморозят и разрежут».

«Мало того, что умерли раньше срока, так еще и шанс воскреснуть потеряют».

«Находишь это забавным?»

«Нет же, я думаю, это ужасно, но… да ладно тебе. Так или иначе, вся эта криогеника – чушь собачья, верно?»

«Да, как и пересадка органов. Или клонирование».

«Хорошо, – сказала я, не желая спорить, – хорошо, но я все еще не понимаю, почему этим не занялась полиция. Если тринадцать человек были убиты…»

«Ты не слишком внимательно просмотрела статистику».

Я снова перебрала карточки. «Причина смерти: сердечный приступ… Причина смерти: сердечный приступ… Причина смерти: инсульт… Причина смерти: сердечный приступ… – я подняла взгляд. – А вы, ребятки, не теряли пистолет ЕП?»

«Вместе с его владельцем», – на стойку легла еще одна фотография.

«Джейкоб Карлтон».

«Бывший „Добрый Самаритянин“, переведен в „Злые Обезьяны“ в девяносто девятом. Исчез в июне прошлого года во время операции в Рино. Сначала думали, что его убрал тип, на которого велась охота, но теперь, похоже, появилось другое объяснение».

«И как его найти?»

«Мы считаем, что Карлтон устроился на работу в корпорацию „Озимандия“. „Паноптикум“ уже несколько недель пытается прослушать главный офис, но жучки продолжают сбоить. Сегодня мы с тобой пойдем туда под видом клиентов».

Здание «Озимандии» было еще на сорок миль дальше по пустыне. «Если они так спешат замораживать людей, – спросила я, пока мы ехали через пустоши, – разве не разумнее построить себе местечко в городе?»

«Правила районирования», – туманно ответил Мудр.

«В Вегасе такие есть?»

Первым признаком нашей цели стали мерцающие цветные пятна на горизонте. Я подумала, что это мираж, но через милю тот превратился в круг зелени с белым зданием посередине.

Огромный грузовой вертолет застрекотал над головой, когда мы проезжали через сады «Озимандии» к гостевой стоянке. К востоку от здания приземлился вертолет, и команда парней в защитных костюмах побежала, чтобы выгрузить серебристый мешок с телом и перевезти его внутрь.

«Ладно, что у нас за прикрытие?»

«Мы женаты, – сказал Мудр и протянул мне кольцо. – Мистер и миссис Доу».

«Джейн Доу[29]? Да, это совсем не подозрительно».

«Не беспокойся. Когда войдем, говорить буду я. Ты просто кивай и гляди в оба. – Он открыл бардачок и достал мой пистолет ЕП. – И вот еще что, мы бы хотели, чтобы Карлтон остался жив, если возможно».

«Нет проблем», – я установила переключатель на отметке НП – нарколептический припадок[30].

Войдя в здание, мы попали под струю арктического воздуха – так компания хотела сразу дать представление о своих возможностях. На стойке регистрации женщина, закутанная в четыре слоя шерстяной одежды, распечатала гостевые беджи и сказала, что доктор Огилви скоро к нам выйдет.

Огилви напомнил мне Ганеша. Не столько внешне – хотя он тоже был маленьким и выглядел так, будто его легко избить, но еще в нем чувствовались те же нервозность и грусть, словно карьера ему досталась не та, о которой он мечтал. Как только он представился и нацепил веселое выражение лица, то стал выглядеть вполне бодро. «Что ж, мистер и миссис Доу, большое спасибо, что пришли сегодня! Давайте пройдем в мой кабинет и поговорим о том, что „Озимандия“ может сделать для вас!»

В кабинете Огилви было большое эркерное окно, выходившее на бесконечные акры фруктовых деревьев и цветущих кустов. Полосу зелени оплетали радуги, созданные системой автополива, и закинься я кислотой, могла бы смотреть на это весь день. Но Огилви не предложил нам дури, лишь удобные кресла и чай. Затем он перешел к делу: «Как я понимаю, вы заинтересованы в покупке одного из наших планов продления жизни».

Должно быть, я выглядела так, будто собираюсь сострить, потому что Мудр сжал мою руку, прежде чем ответить: «Да».

«И это будет для вас обоих, или…»

«Ни то ни другое», – сказал Мудр.

«Ни то ни другое, – брови Огилви несколько раз поднялись и опустились. – Значит, это подарок? У нас есть подарочные предложения, это на самом деле довольно распространено, или ну, не распространено, но… Для друга, у которого уже все есть, или ценного сотрудника, уходящего на пенсию…»

«Это для нашего сына».

«Ох! О, понимаю. Ваш сын?..»

«Филипп».

«Понимаю. И сколько лет Филиппу?»

«Десять».

«И он… болен?»

«Он попал в аварию. Играл на улице, за ним должна была присматривать сестра, но… Вы же знаете, каковы дети. Она отвлеклась».

«Ох, какой ужас».

«Это не ее вина. Не стоило сваливать на девочку такую ответственность. Если кто и виноват, то это мы с женой».

«О, нет, – сказал доктор Огилви. – Нет, не думайте так! Подобные вещи, знаете, они иногда просто случаются».

«Как бы то ни было, Фил сейчас в реанимации, и мы молимся, чтобы он выкарабкался, но если нет… Мы хотим быть готовы».

«Конечно. Конечно».

«Поэтому хотели бы, – закончил Мудр, – осмотреться здесь и, может быть, познакомиться с кем-то из ваших сотрудников…»

«Конечно! Я с радостью проведу для вас экскурсию прямо сейчас! Давайте… – зазвонил телефон, и доктор Огилви вздрогнул, – О Боже! Прошу прощения… – он пригляделся к мигающему сигналу вызова. – Хм, третья линия, извините, я действительно должен ответить… Вы не будете возражать, если…»

«Все в порядке, – сказала я, поднимаясь, – Мы подождем в холле».

Я практически выволокла Мудра из кабинета. И едва мы оказались за дверью, набросилась на него: «Что, черт возьми, это было?»

«Было что?»

«Наш сын Фил? Который попал в аварию? Пока сестра за ним присматривала?»

Лицо Мудра оставалось бесстрастным: «Понятия не имею, что на тебя нашло. Все мои слова – часть сценария. Я просто ему следую».

«Какого сценария?»

«Один из „затратников“ дал его мне для операции. Ты думала, я на ходу сочиняю?»

«И кто же в „Затратах“…»

«Прекрасно! – появился доктор Огилви. – Готовы к экскурсии?»

Мы направились по коридору к первой нашей остановке, а я продолжала испепелять Мудра взглядом. Тем временем Огилви, то ли чтобы снять напряжение, то ли это был его обычный коммерческий подход, пустился в бессвязное объяснение названия компании: «Это из стихотворения Перси Шелли».

«Я – Озимандия, я – мощный царь царей! – процитировал Мудр. – Взгляните на мои великие деянья»[31].

«Да! То самое. И, конечно, „мои деяния“ – это ирония, поскольку от самих деяний в стихотворении не осталось ничего, кроме бахвальства. Что, учитывая нашу работу здесь, может показаться странным намеком. Но, видите ли, тут двойная ирония, поскольку выясняется, что Шелли выбрал неверного короля. В то время, когда он писал, году в тысяча восемьсот семнадцатом, полагаю, египтология еще не встала на ноги, поэтому жизнь фараонов представляли довольно смутно, и каждый из них ничем не отличался от всех прочих. Сейчас, однако, благодаря науке, дела обстоят совершенно иначе. Озимандия – то есть Рамзес Великий – не только один из самых известных правителей в истории, но многие его деяния сохранились, вопреки тому, что писал Шелли».

«Так в чем суть? – перебила его я, так как начала засыпать, а мне еще надо было учинить Мудру допрос с пристрастием. – Не говори раньше времени?»

«Именно! – ответил доктор Огилви. – В точку. Не говори раньше времени! И мы полагаем, что подобная осторожность относится и к тому, что мы делаем здесь. Наша отрасль, миссис Доу… Возможно, мне не стоит говорить вам об этом, но она вызывает определенную долю скепсиса. Некоторые люди, не стану называть их невежественными, но некоторые… неинформированные люди думают, что криогеника – это, ну…»

«Чушь?»

«Фантазия. Несбыточная мечта оптимиста… Но то же самое говорилось и о других научных достижениях».

«Вроде трансплантации органов, – сказала я. – Или клонирования».

«Да! Да! Вы понимаете. То, над чем глумится одно поколение, следующее принимает как само собой разумеющееся. И я обещаю вам, миссис Доу, – мы, конечно, будем молиться за вашего сына и надеяться на лучшее, но даже если произойдет самое страшное, он не будет потерян навсегда. Я гарантирую, мы вернем Фила… А вот мы и на месте!»

Мы подошли к бронированной двери с надписью «КРИОСТАЗ-А». Огилви провел ключ-картой по датчику на стене, дверь открылась и в нас ударил новый поток холодного воздуха.

Я шагнула внутрь, ожидая увидеть что-то вроде морга с телами, уложенными в ячейки вдоль стены. Вместо этого клиенты «Озимандии» располагались на отдельно стоящих стеллажах, заключенные в высокие металлические цилиндры, вроде гигантских термосов, которые доктор Огилви называл «криоподы». На каждой стойке было по шесть капсул. Они висели вертикально, но могли поворачиваться и горизонтально для погрузки и выгрузки. В дальнем конце зала команда парней в защитных костюмах – вероятно, те же, которых мы видели на вертолетной площадке – только что перевернули капсулу в загрузочное положение; когда сняли крышку, из-под нее повалил туман.

Еще одна группа стоек вмещала контейнеры поменьше, каждый примерно с треть обычного криопода. Я произнесла: «Пожалуйста, скажите мне, что это не дети».

«О нет, – ответил доктор, – дети содержатся в Криостазе-B. Это помещение только для взрослых. А там головы. Хм, бюджетный вариант, – пояснил он, слегка поморщившись. – В этом нет ничего плохого, поймите: однажды мы научимся реанимировать мертвые тела, так что выращивать новые не должно оказаться многим сложнее. Хотя лично я предпочел бы не создавать команде оживления каких-то ненужных проблем».

Криостаз-B почти ничем не отличался от Криостаза-A, за исключением того, что стеллажи располагались на некотором расстоянии друг от друга, освобождая место мягким скамеечкам. «Для посетителей, – объяснил доктор Огилви. – Друзьям и любимым наших взрослых клиентов рады в любое время, но по причинам, которые, я уверен, вы понимаете, визиты в детскую случаются гораздо чаще. Кстати, приобретение „Платинового Лазаря“ или программы экстра-класса дает вам право на неограниченный трансфер до аэропорта МакКаррен…»

Полагая, что сорву операцию, если врежу ему, я отступила в сторонку, а Огилви продолжал «подавать» свой товар. Я подошла к ближайшей стойке и притворилась, что рассматриваю одну из капсул.

Какой-то лязг привлек мое внимание. Я выглянула из-за стойки. В полу открылся технический люк, откуда выбрался еще один парень в защитном костюме. Он повернулся захлопнуть крышку, и я рассмотрела его лицо.

Джейкоб Карлтон.

«Миссис Доу? – произнес доктор Огилви. – Я рассказывал вашему мужу то, что, думаю, и вам…»

«Буду через минуту!» – я выхватила пистолет ЕП и быстро обогнула стойку, но Карлтон уже исчез.

«Джейн? – позвал Мудр. – Что там?»

Громкий «ба-бах!» из-под пола раскачал капсулы на стойках. Свет замерцал, и ровный гул кондиционеров и холодильных установок уступил место нездоровому заиканию.

«Там ты-знаешь-кто! – откликнулась я. – Думаю, он устроил диверсию в электросети!»

«Что? – спросил доктор Огилви. – О нет, диверсия невозможна, у нас отличная система безопасности! И у энергосистемы есть два резервных генератора».

Словно по сигналу, второй взрыв сотряс здание. Зазвенела тревога.

«Боже мой, – сказал доктор, – Наверное, нам лучше… ой!»

«Мудр?» – с пистолетом наготове я отступила назад и увидела доктора на полу, лицом вниз. Мудр, который спрятался за партией замороженных голов, произнес одними губами: «Вон там» и махнул рукой.

От стойки к стойке я пробиралась к укрытию Карлтона. И почти добралась, когда третий взрыв обрубил остатки питания. В кромешной тьме послышались торопливые шаги убегающего человека.

Включилось автономное аварийное освещение. Я юркнула мимо последней стойки как раз вовремя, чтобы заметить закрывающуюся дверь запасного выхода. И крикнула Мудру: «Иду за ним», но у двери притормозила и оглянулась. В помещении уже стало заметно теплее, и струйки пара вились над криоподами.

Я выбежала из зала. Извилистый коридор привел меня обратно в главный холл, где обнаружились еще два тела – одного из врачей и охранника. Охранник бился до последнего, его рука продолжала крепко сжимать дубинку. Рядом, на полу, почти незаметный среди янтарных вспышек тревоги, лежал оранжевый пистолет.

Я сунула его за пояс и пошла по указателям до ближайшего выхода. Карлтон застрял там, последнюю часть его побега сорвали автоматические двери, которые перестали быть автоматическими. Предполагается, что можно открыть их вручную, но для этого нужны обе руки, а у Карлтона правая висела плетью после знакомства с дубинкой охранника. Беглец выхватил разводной ключ и колотил им по двери. Я подкралась сзади и дождалась, пока он выбьет побольше стекла, дав мне прицелиться. А потом уложила его спать.

Сквозь разбитую дверь ворвался жаркий ветер пустыни. Выглянув наружу, я поняла, что сбой в сети убил оросительную систему и растения тоже обречены. Но меня беспокоили не фруктовые деревья.

«Мы облажались, да? – спросила я, когда подошел Мудр, – Они все оттают».

«Я думал, ты не веришь в воскресение».

Мудр присел, поднял шлем защитного костюма Карлтона и прижал пальцы к яремной вене: «Проклятье! Я же говорил, что он нужен нам живым!»

«Он жив. Просто спит».

«Ага, спит, как те замороженные».

«Нет… У меня было на оглушении, видишь? – я развернула пистолет, чтобы показать, но переключатель стоял на ИМ. – Вот дерьмо…»

«„Вот дерьмо“ что?»

«Это, наверное, его пистолет. Который я подняла там и… Господи, наверное, перепутала со своим».

«Отличная работа».

«Слушай, прости. Это был несчастный случай».

«Да, и у тебя к ним талант, не так ли? – он встал. – Ладно, давай убираться отсюда».

«А что насчет него?»

«Оставь. Теперь он для нас бесполезен».

«А что с..?» – я махнула в сторону залов криостаза.

«Мы ничего не сможем сделать».

«У организации нет какой-нибудь крутой ремонтной бригады, которая смогла бы починить сеть? „Добрые Самаритяне“, разве это не их конек?»

«Мы ничего не можем сделать, – повторил Мудр. – Теперь пойдем, – он шагнул в умирающий сад. – Нам нельзя здесь оставаться».

белая комната (VI)

– Вы готовы поговорить о том, что случилось с Филом? – спрашивает доктор.

На столе открыта очередная папка с доказательствами лжи, развернутая так, чтобы можно было прочесть верхнюю страницу с полицейским рапортом. Но женщина отказывается смотреть. Она откидывается на спинку стула, опускает глаза и зажимает скованные руки между коленей.

– Джейн, – подталкивает ее доктор.

– Это свободная страна, – наконец отвечает она. – Говорите, о чем вам нравится.

– Ладно… Начнем с того, чего не случалось. Вашего брата за грядки с марихуаной не задерживали. И несмотря на ваши намеки во время последней встречи…

– Я ни на что не намекала.

– …он не попадал в аварию. Ваша мать думала, что вы что-то с ним сделали – так она сказала оператору службы спасения, когда впервые заявила об исчезновении сына, именно поэтому напала на вас в полицейском участке. Но тоже ошибалась. По словам свидетелей, ваш брат покинул общественный сад в компании человека, который подходил под описание недавно освобожденного из-под стражи преступника, осужденного за растление детей и подозревавшегося в их убийстве. Его звали Джон Дойл. Педофил, – продолжает доктор. – Но сомневаюсь, что полицейские станут использовать это слово в разговоре с четырнадцатилетней девочкой, особенно если та охвачена чувством вины. Вероятно, они просто назовут его плохим человеком… или злой обезьяной.

Она все еще не поднимает глаза, но ее губы кривит горькая усмешка:

– Теория номер двести пятьдесят семь. Психическое расстройство Джейн началось с эвфемизма.

– Ну скажите мне, Джейн, разве это совпадение, что все ваши миссии в организации каким-то образом связаны с угрозой для детей или молодых людей?

Она не отвечает.

– Кое-что еще я нашел интересным… – он кладет ладонь на папку. – Доложивший офицер – Бастер Китон Дружески. Это действительно его имя[32]… Но о своем вы солгали, не так ли? Или, по крайней мере, не сказали всей правды. Шарлотта – ваше второе имя. А полностью – Джейн Шарлотта…

– Не надо, – говорит она, встречаясь наконец взглядом с собеседником. – Просто не нужно. Это не моя фамилия. Она очень ясно выразилась.

– Она?

– Моя мать. Последнее, что сказала перед тем, как переслать мне вещи: «Ты никогда больше не будешь пользоваться этой фамилией». Просто смешно, ведь фамилия-то не ее, а моего чертового отца, которого она ненавидела почти так же сильно, как и меня… Но она сказала, что это не имеет значения, важно, что это фамилия Фила, поэтому моей она быть не может. Обещала убить меня, если не послушаюсь. «Я тебя придушу». Конец цитаты. Так что нет, я не лгала.

– Ладно. Но ваша первая история о брате и грядке с марихуаной. Теперь вы признаете, что это была неправда?

Вздох.

– Да, признаю.

– И другие встречи с братом на протяжении многих лет – его визиты в Сиеста-Корта и ваши отношения после возвращения в Сан-Франциско…

– Все это чистая правда.

– Джейн…

– В смысле, ладно, на самом деле его там не было, но наши разговоры, совет, что он дал мне… Слушайте, я знала Фила. Возможно, маленький засранец мне и не нравился, но я его знала, он был моим братом, и я понимаю, каким человеком он вырос бы, если… Так что беседы, о которых рассказывала, подлинные. Они были точны.

– Но самого его там не было.

– Да, не было.

– Потому что он мертв.

– Нет! – ощетинивается она. – Это ложь.

– Джейн…

– Даже полицейские не могли этого сказать. Они не нашли тела. Они не нашли ничего, а Дойл…

– Джейн, этот человек был уличен в убийстве двоих детей. Уверен, вы хотите верить, что ваш брат выжил, но…

– Нет! В смысле, да, я хотела в это верить, и долгие годы вера была всем для меня, но теперь, теперь я знаю точно. Фил жив.

– Откуда вы знаете?

– Да Бога ради, – говорит она, – К чему, по-вашему, я рассказывала всю эту историю?

– Вы нашли своего брата?

– Да.

– В Лас-Вегасе?

– Да… Только я его не нашла, точнее, не видела, но точно знаю, он там. И знаю, что на самом деле с ним случилось.

– А что с ним случилось?

– Ну, Дойл забрал его. Это правда. И, наверное, правда, что Дойл хотел убить Фила так же, как убил тех, других детей. Но ему не разрешили.

– И кто же его остановил?

– Другие злые обезьяны, разумеется.

– Другие злые обезьяны.

– Те, кто его на это подбил, – объясняет она. – Анти-организация «Стая».

Корпорация «Злые Обезьяны»

– Верн ждал нас в придорожной забегаловке недалеко от границы Вегаса. Официантка с надписью на бедже: «Приветики! Я Джейн!» подвела нас к его столику и вертелась рядом, пока Мудр выбирал между блинчиками с черникой и с шоколадной крошкой. Я же теряла без толку время, а мне не терпелось задать вопрос, который грыз меня последние три дня; но, когда официантка, наконец, оставила нас в покое, Верн меня опередил.

«Пора поговорить о вашем брате», – сказал он.

«Прекрасно. Давайте поговорим. Начнем с того, что вы о нем знаете. И всегда знали, так?»

«Конечно».

«И вы ни разу не подумали об этом упомянуть? Например, когда вербовали меня? „К слову, одна из причин, почему мы считаем, что ты будешь реально хороша в охоте на отморозков, так это потому что один из них украл твоего брата“».

«Это на самом деле одна из причин».

«Тогда почему ничего не сказали?»

«Если бы я сказал, что мы знали о похищении вашего брата, вам бы захотелось услышать, что еще нам известно. Тогда пришлось бы или соврать, что мне совсем не нравится, или отделаться от вас, что никому не принесло бы счастья. Вы довольно сложный человек, когда дело касается удовлетворения ваших желаний».

«Зачем бы вам обманывать меня?»

«Чтобы обеспечить безопасность операции».

«Вы имеете в виду эту операцию? Она как-то связана с Филом?»

«Да».

«То есть Фил… Он жив? Он в порядке?»

«Он жив».

Наверное, я на минуту отключилась, потому что внезапно официантка Джейн уже вернулась с нашим завтраком. Когда она начала обсуждать с Мудром сиропы, я послала ей испепеляющий взгляд и сказала: «Свали. Немедля». Она ушла, а я обернулась к Верну: «Рассказывайте мне все».

Верн проткнул вилкой одно из яиц на тарелке, размазывая желток: «Omnes mundum facimus. Мы все создаем этот мир… И организация старается сделать его лучше. Вы спрашивали себя: не может ли существовать другая организация, преследующая противоположную цель?»

«Что, кучка людей пытается сделать мир хуже? Нет. Это не имеет смысла».

Желток лопнул и начал растекаться по тарелке.

«Почему бы и нет?»

«А зачем? Какой смысл? В смысле, понимаю, устраивать проблемы может быть забавно, и есть люди, которые берутся за разрушения по-крупному, но вокруг такого принципа не создать организацию. Если плохие ребята работают в команде, то для чего-то вроде денег или власти».

«Вы говорите, что зло – это средство, а не цель. Но что, если зло не просто ярлычок для асоциального поведения? Что, если зло – реальная сила, действующая в мире, которой люди служат по собственной воле?»

«Я уже говорила, что не верю в Бога, – желая поскорее добраться до сути, я добавила, – но откуда мне знать, правильно? Вы считаете, что эта антиорганизация существует?»

«Она существует, – сказал Верн. – Мы полагаем, что в той или иной форме всегда существовала. В своем последнем воплощении она величает себя „Стаей“».

«Стаей? Типа стаи обезьян? – я начала смеяться, но внезапно вспомнила – Блокнот Арло Декстера».

«Да. Пока мы не обнаружили портфель, не могли быть уверены, что это не совпадение, но теперь ясно, что Декстера наняла „Стая“».

«Ладно… Но какое это имеет отношение к моему брату?»

«Не все присоединяются к „Стае“ по собственной воле, – сказал Верн. – Пехота и вспомогательный персонал – добровольцы, но каждый раз, когда мы вычисляли кого-то из вожаков „Стаи“, оказывалось, что этого человека похитили в детстве».

«Погодите-ка…»

«В Библии сказано: „Наставь юношу при начале пути его: он не уклонится от него, когда и состарится”[33] Возможно, „Стая“ разделяет эту философию, и чтобы обеспечить лояльность, натаскивает своих лидеров с ранних лет. Но мы думаем, что на самом деле они похищают детей и превращают их в чудовищ потому, что это по-настоящему отвратительно».

«Вы хотите сказать, что мой брат – злая обезьяна? Это бред! Фил был хорошим ребенком».

«Конечно был. Развращение плохого ребенка не такое уж и достижение… Ваш брат – член „Стаи“ высокого уровня, работающий на их аналог „Затрат-Выгод“».

«Ну, во-первых, я вам не верю, – сказала я. – А во-вторых, не забыла о своих обязанностях. Если вы думаете, что я убью своего брата…»

«Мы не хотим, чтобы вы его убивали. Мы хотим, чтобы вы помогли его найти».

«Точно. Чтобы кто-нибудь другой смог его убить? Простите, я – пас».

«Ваш брат вырос очень опасным человеком, Джейн. Операция „Озимандия“ – убийство клиентов, диверсия в здании – его рук дело».

«Нет, не его! А вашего парня, Карлтона».

«Джейкоба Карлтона соблазнила „Стая“, – сказал Верн, – И, возможно, мы несем определенную ответственность за то, что произошло. Но окончательный приказ он получил от вашего брата».

«Ну конечно. Но вы не хотите убивать за это Фила, вы просто…»

«Мы хотим его остановить. Ваш брат – один из самых эффективных стратегов “Стаи”. И если она лишиться его услуг, для нас это станет огромным достижением. Но мы – точнее я – хотели бы добиться чего-то большего. Я хотел бы попытаться его спасти».

«Спасти его… Вы имеете в виду раскодировать?»

Верн кивнул: «Должен предупредить заранее, что шансы на успех невелики. По тому, что мы знаем о методах идеологической обработки в „Стае“, – они весьма основательны и трудны для разрушения. Ваш брат может предпочесть смерть спасению. Но, поскольку он не выбирал путь, на котором оказался, спасение все еще возможно. Я хочу дать ему шанс».

«А что если он не пойдет на это? Допустим, я приведу его живым, а он велит вам засунуть поглубже ваше спасение. Что тогда? Вы позволите ему уйти?»

«Нет. Если его действительно не спасти, мы, безусловно, не сможем его отпустить. Но мы не обязаны его казнить. Можем удерживать у себя неопределенное время».

«Имеете в виду, запереть его где-нибудь? Я думала, что вы…»

«Это не наша обычная политика по отношению к неисправимым. Связывает ресурсы и создает проблемы безопасности. Но мы можем пойти на это, если требуют обстоятельства. Так что скажете, Джейн? Вы поможете нам спасти Фила?»

Конечно, я собиралась сказать: «Да». Просто понадобилась минута, чтобы до моих мозгов дошло все, что мне сказали. Но думаю, Верн прочитал эту заминку как неуверенность.

«Есть еще один фактор, который вы, возможно, захотите учесть, – сказал он. – Мы выбрали вас для этой операции, потому что считаем, что вы идеально подходите для того, чтобы выманить вашего брата на открытое место».

«Считаете, что я придумаю хорошую приманку».

«Да. И уже есть доказательства, что ваш брат на нее клюнет».

«Какие доказательства?»

«Операция „Озимандия“. Я понимаю, что вас расстроил сценарий».

«Эти дела с Мудром и нашим общим сыном по имени Фил? Да, я расстроилась».

«Что ж, мы этого не писали. Вы должны были изображать мужа и жену, но в сценарии, который разработали в „Затратах-Выгодах“, ни слова не говорилось об умирающем сыне или непослушной дочери».

«Значит, кто-то переписал сценарий, прежде чем Мудр получил его… И вы думаете, что этим „кем-то“ был Фил?»

«Больше похоже на агента под прикрытием, который работает от его имени».

«И в чем смысл? Что он пытается мне сообщить?»

«Очевидно, он знает, что вы работаете на нас. Возможно, таким способом он дает вам знать об этом. Возможно, надеется завербовать вас. Или…»

«Или?»

«Вы понимаете, идеологическая обработка, которой подвергался ваш брат, была крайне неприятной. Сейчас он вполне может быть преданным членом „Стаи“, но это не значит, что он благодарен тому, кто его передал в их руки».

«Вы хотите сказать, что Фил злится на меня?»

«Если и так, можно ли его винить?»

«Я… Нет. Нет. Но если он хочет отомстить, зачем так долго ждал?»

«Возможно, он чувствовал, что жизнь, которую вы вели до вступления в организацию, была достаточным наказанием. Дело в том, что мы не можем заставить вас принять эту миссию. Но сказать „нет“ своему брату, что бы тот ни планировал, может оказаться не так-то просто».

«Ну, для вас все обстоит просто отлично, да?»

«Не поймите неправильно. Мы не собираемся забрасывать вас в „Стаю“, если вы завернете эту идею. Но вам лучше и безопасней работать над этим вместе с нами… Тут еще и вопрос об искуплении. Не знаю, насколько он вас заботит, но…»

«Искупление? Я позволила корпорации „Злые Обезьяны“ украсть моего брата, Верн. Как мне это искупить?»

«Украв его обратно. Вы это сделаете?»

Как будто у меня был выбор. «С чего начнем?»

«С человека, который его украл. Джона Дойла».

«Он еще жив?»

«Разумеется, мы пытались это исправить, – сказал Верн. – За несколько недель до похищения вашего брата Дойл стал целью операции „Злых Обезьян“. Он пережил одну попытку покушения, а после похищения Фила исчез окончательно. Это было первой подсказкой, что он больше, чем просто злодей-одиночка. В последние десятилетия он периодически объявлялся – обычно с какой-нибудь миссией для „Стаи“ – чтобы снова исчезнуть, прежде чем мы до него доберемся. Затем, несколько дней назад, Дойла отследили в отеле „Венецианец“ на Вегас-Стрип…» Верн положил на стол мятый выпуск газеты «Лас-Вегас-Типстер». Под заголовком «КАЗИНО ПРОСИТ ПОМОЩИ В ПОИСКАХ» было лицо, которое я последний раз видела в полицейском участке двадцать три года назад. Волосы Дойла поседели, во рту не хватало нескольких зубов, но, без сомнения, это был он.

Мои ладони внезапно вспотели. «Когда вы его обнаружили?»

«Почти сразу, – ответил Верн. – В конце концов, это Город Греха: наши возможности там куда шире, чем у самих казино. Кроме того, он зарегистрировался под своим настоящим именем».

«Похоже, я не единственная, кого используют как приманку. У вас есть номер его комнаты?»

«Он остановился в одном из пентхаузов».

«Хорошо. Пойдем, взглянем на него…»

Мудр, который все это время спокойно ел блинчики, отложил вилку и откашлялся. «Не так быстро, – сказал он. – Прежде чем ехать в „Венецианца“, нам нужно сделать остановку в „Харрарсе“».

«Зачем?» – раздраженно спросил Верн.

«Мил хочет с ней познакомиться».

«Кто такой Мил?» – спросила я.

«Я думал, мы договорились, что вмешательств такого рода не будет», – сказал Верн.

«Не знаю, о чем вы договорились, – ответил Мудр, – но приказы ко мне поступают от него самого. Мил не доволен тем, как прошла операция „Озимандия“. И прежде чем мы продолжим, он хочет быть уверенным в Джейн».

«И он не мог встретиться с ней вчера или позавчера?»

«У него плотный график. Теперь появилось время».

«Кто такой Мил?» – повторила я.

«Главный Шутник, – сказал мне Верн. – Лидер „Жутких Клоунов“, – а потом повернулся к Мудру. – Очень хорошо. Мы навестим его».

«Не „мы“ Мил хочет поговорить с ней тет-а-тет. Вы можете подождать в казино, но в „Апартаменты Маджетта“[34] она пойдет одна».

Тут Верн разозлился так сильно, как я еще не видела. Он заворчал на Мудра, что это совершенно неприемлемо. Тот бесстрастно слушал, словно зная, что Верн жаловался для вида, а вот менять ничего не собирался.

Пришла новая официантка, чтобы забрать наши тарелки. Как только счет был оплачен, Мудр заспешил, но стоило нам выйти, я оторвалась от него и догнала Верна у его машины.

«Что это за „Апартаменты Маджетта“? – спросила я. – И что имел в виду Мудр, говоря, что Милу нужно быть уверенным во мне? Меня ждет еще один из шибболетских тестов?»

«Не знаю, – ответил Верн, продолжая кипеть. – Как вы могли понять, со мной по этому поводу не совещались».

«Хорошо, тогда давай просто отошьем его. Едем прямиком в „Венецианца“».

«Нет. Это не сработает».

«Джейн! – позвал Мудр. – Сюда!»

«Верн…»

«Нет, – тот решительно покачал головой. – Идите с ним. Встретимся позже».

Я видела, что спорить бесполезно, поэтому неохотно его отпустила. Направляясь к внедорожнику, я слышала, как Верн садится в свою машину, запускает двигатель и отъезжает. Едва звук мотора начинал удаляться, мир снова изменил цвет.

На этот раз я была достаточно далеко от взрыва, поэтому не упала, а только споткнулась. А когда поймала равновесие и оглянулась, то увидела, что машина Верна стоит посреди дороги, стекла повылетали, за рулем – никого.

Я побежала к внедорожнику. Мудр открыл дверь и за чем-то потянулся. Наружу он вылез с пожарным топором. А потом уронил его и осел.

«Мудр?» – я присела на корточки, чтобы проверить его пульс, потом подняла взгляд, ощутив чье-то присутствие. Но стоянка была пуста.

И тут же, раз, – и не пуста. Где-то в пяти ярдах от меня воздух словно замерцал, и тот человек просто… материализовался. Это была Джейн, официантка. Она сменила свою рабочую форму на черные джинсы и футболку с изображением морды мандрила, в руке она сжимала оранжевый пистолет.

Я вскочила, вскинула свой, но воздух снова задрожал, и она была уже не в пяти ярдах, а прямо передо мной. Два быстрых удара опрокинули меня, беспомощную, на колени. Рука сдавила мой подбородок, а пластиковое дуло прижалось ко лбу.

«Добро пожаловать в Лас-Вегас, Джейн, – сказала женщина. – Младший брат передает привет».

И нажала на курок.

Мир ненадолго исчез. А когда вернулся, я с развороченным черепом лежала в морге. Во всяком случае так сначала предположила, валяясь на твердой, холодной поверхности, парализованная и слепая. Голова болела в сто раз хуже, чем когда-либо.

Прошла еще пара столетий, пока я ждала, что кто-нибудь вскроет мне грудную клетку или бросит в гроб. Затем боль чуть стихла и ко мне вернулось зрение – не очень четкое, но его хватило, чтобы понять: глаза пока на месте. Руки приобрели чувствительность, и я ощупала то, на чем лежала. Это была не металлическая пластина, а что-то шероховатое, покрытое жесткой обивкой – кожаный диван. Я коснулась своего черепа. Больно, но все на месте.

Тогда, зная, что мои мозги не вывалятся, я начала легонько вертеть головой. И увидела клоуна. Около девяти футов ростом, в колпаке набекрень, в цветастом костюме с гофрированным воротником и манжетами. Лицо белое, под левым глазом нарисована черная слеза, а вокруг рта жуткая алая ухмылка. Он так возвышался надо мной, словно готов был наклониться и откусить кусок моего лица.

Меня аж подбросило. Затуманенное болью движение, и я уже на дальнем краю дивана, ору во все горло. Крик иглами впивался в мой мозг, но клоун никак не реагировал, просто стоял и смотрел, и когда у меня дыхание кончилось, я сообразила, что передо мной манекен на деревянном постаменте.

Я медленно огляделась, опасаясь новых сюрпризов. Комнату освещали старомодные газовые лампы, их пламя было достаточно сильным, чтобы отбрасывать тени. Лампы оказались не единственным антиквариатом: обои, ковры и бо́льшая часть мебели выглядели так, будто появились прямиком из викторианского магазина. Единственным исключением был телевизор, который незаметно устроился в углу под выцветшим плакатом, рекламирующим нечто под названием «Всемирная Колумбийская выставка»[35].

И ни одного окна. Единственный выход, который удалось разглядеть, – двойные двери. Я хотела бежать к ним, но для этого нужно было пройти мимо клоуна-манекена.

Включился телевизор, экран загорелся синим. Он давал больше света, чем все газовые лампы, вместе взятые, и в его отсвете я разглядела фигуру, сидящую в глубине высокого кресла. Что-то подсказывало: это уже не манекен.

«Фил?» – прошептала я.

Фигура наклонилась вперед. В голубом свете вспыхнули стекла роговых очков: «Попробуйте еще раз».

«Диксон… вы работаете на „Стаю“?»

Очки блеснули, когда он наклонил голову. «Какой интересный вопрос. Как раз собирался спросить вас о том же».

«То есть вы тоже пленник?»

«Пленник?»

«Да. Разве это не… Где мы?»

«В „Апартаментах Маджетта“».

«В штаб-квартире „Жутких Клоунов“? В „Хареррсе“?»

«Да, там, где она на этой неделе».

«Значит, „Стая“ не схватила меня? Что случилось-то? И почему так голова болит?»

«В вас выстрелили из пистолета ЕП».

«Да, знаю, но нарколепсия не должна быть болезненной».

«Не должна. Но вы были отравлены собственной эндокринной системой. Эффект внешне похож на передозировку наркотиков».

«А как Мудр?»

«Умер на месте. Разрыв аорты и внутреннее кровотечение».

«У пистолетов ЕП нет такой настройки».

«У пистолетов организации нет, – сказал Диксон. – И оперативники организации обычно не устанавливают в машинах бомбы Мандрил и не кормят яблочным пирогом со стрихнином теневую команду безопасности. Это возвращает нас к вопросу о вашей лояльности».

«Думаете, это я сделала?»

«Вы одна выжили в той небольшой бойне. Считайте меня мнительным».

«Значит, я сама в себя выстрелила? Из чего?»

«Когда мы вас нашли, вы сжимали модификацию пистолета ЕП, который используют в „Стае“. Ваш палец все еще был на курке».

«Нет. Ни за что. Он не мой».

«Конечно, не ваш… Скажите, что не так с вашим оружием, что вы постоянно хватаетесь за чужое?»

«Она, наверное, подбросила пистолет после того, как выстрелила в меня…»

«Она?»

«Джейн. Плохая Джейн, я имею в виду».

«Плохая Джейн… Позвольте мне угадать, она появляется, лишь когда вы злитесь».

«Это официантка, придурок. Из закусочной… Она подавала завтрак, но исчезла до того, как мы расплатились. Должно быть, опередила нас и установила бомбу в машине Верна. Потом она набросилась на меня и Мудра с пистолетом… Пожалуйста, скажи, что „Глаза“ что-нибудь засекли».

«Все устройства внутри закусочной незадолго до вашего приезда оказались неисправными, – сказал Диксон. – Но нам удалось получить несколько кадров снаружи».

На экране телевизора появилось изображение стоянки. Съемка велась сверху, вероятно с рекламного щита, смотревшего на внедорожник. Мудр стоял у кабины, выкрикивал мое имя… Оранжево-желтая вспышка, затем взрыв, Мудр потянулся за своим топором. Я вбежала в кадр. Теперь вспомнила, что только потянулась к пистолету, но на видео уже вытащила его и направила перед собой. Мудр дернулся и упал.

«Подождите, – сказала я. – Это не то, на что похоже…»

На экране я присела рядом с телом, проверила пульс, затем подняла взгляд.

«Ладно. Просто смотрите, вот она идет…»

Но тут видео оборвалось, и на синем экране возникли слова: «ПЕРЕДАЧА ПРЕРВАНА».

«Да ладно! – закричала я. – Какого черта система работает, только когда выставляет меня в дурном свете?»

Комната наполнилась пронзительным хихиканьем: «Она права, Диксон. „Глаза“ в последнее время частенько моргают».

Манекен клоуна ожил и спустился с постамента. Даже стоя на полу, он все еще был очень высоким.

«Ничего необычного, если замешана „Стая“, – сказал Диксон.

«Полагаю, что нет, – согласился клоун и кивнул мне. – Добро пожаловать в мои владения, Джейн Шарлотта. Меня зовут Роберт Мил».

«Я этого не делала, – повторила я. – Меня подставили. Мой брат…»

«Я знаю все о твоем брате. Он уже давно заноза в моей заднице».

«Да, Фил может быть таким. И он злится на меня. И… – я показала на Диксона, – ему я тоже не нравлюсь. Что бы он ни говорил…»

«Знаю, мистер Диксон тебя не любит. Ты и меня не любишь, а, Диксон? – он коснулся нарисованной слезы и надул губы. – Мил тебе совсем немил… Но ведь не дело инквизитору быть ласковым, да?»

«Послушайте, – сказала я, – если я собиралась разыграть нападение, то зачем бы мне делать это так? В смысле, стрелять в себя из пистолета, от которого не смогу избавиться? Какой в этом смысл?»

«Выглядит довольно глупо, – признал Мил. – Но зло иногда так запутанно… Возможно, ты говоришь правду и тебя подставили. Или мы должны поверить в то, что тебя подставили, поэтому довериться тебе и не признавать, что ты работаешь на „Стаю“, – он театрально потер подбородок. – Вот так головоломка… Кто ты – хорошая Джейн или плохая Джейн?»

«Что я должна сделать? Как мне очистить себя?»

«В том-то и вопрос, не так ли? Твой брат очень талантлив в манипулировании восприятием. Поэтому „Стая“ так высоко его ценит. Если он решил испортить твою репутацию, ту, какая есть, то, возможно, ты ничего не сможешь сделать, – он вздохнул и покачал головой. – Зло… Коварное, коварное зло… Знаешь, однажды я едва не стал злым…»

«Потрясно, – сказала я. – Но вернемся ко мне…»

«Это случилось, когда я был моложе. Я вырос в пустыне, недалеко отсюда. Грубый и суровый отец, страдающая мать… Ну, не буду утомлять тебя подробностями. Как говорится, у меня были проблемы. И когда я наконец сбежал в Беркли, то ушел в отрыв».

«Вы были в Беркли?»

«Что, тебя бы сильней проняло, будь я из Йеля?»

«А какая, – сама не могла поверить, что спрашиваю об этом, – какая у тебя была специализация?»

«Изобразительное искусство. Драма. Еще несколько. Правда, думаю, справедливо будет сказать, что в те годы я по большей части искал новые испытания для своей печени. И шалости. Я был веселым проказником в Беркли… Потом, в середине выпускного года – уже третьего выпускного года на моем счету, – мои родители погибли в автокатастрофе. Они оставили мне много денег, ранчо и семьсот акров земли. Земля в основном заросла, но дом был хорош. Поэтому я вернулся. Были какие-то смутные замыслы использовать землю для перформансов или, может быть, для инсталляций – построить собственный Стоунхендж на самом дальнем конце участка, ставить ритуалы друидов, но, прежде чем это смогло во что-то вылиться, меня отвлекла мысль о новой шалости.

Мой лучший друг по колледжу любил рассказывать истории о том, как его похищали инопланетяне. Ты можешь подумать, что образованные люди над этим посмеялись бы, но он был так убедителен, что порой заставлял их не только поверить, но и задуматься, не похищали ли их самих.

Однажды ночью на ранчо я задался вопросом: смогу ли сделать следующий шаг – построить несколько замкнутых павильонов, которые изнутри будут выглядеть, словно корабль инопланетян? Отважусь ли отправиться и найти людей – попавших в беду автомобилистов или просто пьяниц, которые слишком много приняли, – как-нибудь их вырубить, привезти и засунуть туда. И что-то с ними сделать.

Конечно, это была порочная идея. Злая, если зайти достаточно далеко. Я пытался придумать, как сделать ее не такой порочной… Что, если проделывать это только с плохими людьми? Убийцами, ворами, с теми, кто заслуживает того, чтобы их хорошенько напугали. Но неизбежно мои фантазии обращались и к людям другого сорта… Скажем, красивая девушка, у ее машины спустило колесо на проселочной дороге, а в небе мелькали странные огни. Вот она приходит в себя на космическом корабле, и она не одна. Рядом с ней человек – похищенный парень, студент, такой же напуганный, как она, они вместе исследуют корабль и смотрят, что из этого выйдет…»

«А те твои проблемы, – поинтересовалась я, – случайно не были сексуального характера?»

«Некоторые из них, – усмехнулся Мил. – Слышал, у тебя у самой есть похожие… В любом случае я решил, что, хотя, конечно, и не смогу пойти на такую шутку, но от постройки корабля, по крайней мере, никакого вреда не будет. Я назвал его своей муравьиной фермой, поскольку речь шла о том, чтобы поместить в нее живые существа и наблюдать за ними. А еще потому, что, скажем честно, это была очень мальчишеская игрушка.

Итак, я построил космический корабль, а потом – так как пока не был готов признать, что реально собираюсь его использовать, – несколько других муравьиных ферм: ядерный бункер, крыло смертников. И самый сложный из всех – этаж викторианского отеля без единого выхода.

Все это отняло много времени, большую часть которого я был совершенно один. А когда ты остаешься надолго без человеческого общества, особенно если ты часто пьян, то привычные моральные запреты начинают терять свою силу. Не то чтобы ты отвергаешь концепцию зла, но начинаешь находить его нормальным, даже привлекательным. Увязаешь в нем, игнорируешь последствия и концентрируешься на забавных моментах.

Но оказалось, я был не так одинок, как сам думал. С внешним миром я соприкасался только через город Колмен, куда ездил за припасами. Покупал разные вещи, платил наличными, а сдачу кидал в банки на полке в мастерской, где проектировал муравьиные фермы. В одной из банок лежала долларовая купюра, которая была… особенной. Пирамида на обороте наблюдала за тем, что я задумал. Организация знала обо мне. И это могло закончиться тихой смертью от инфаркта или инсульта, если бы молодой оперативник „Затрат-Выгод“, назначенный на мое дело – Боб Верн – не имел довольно… прогрессивных идей о разнице между мыслью и делом. Кроме того, агент „Паноптикума“, который первым меня обнаружил – Боб Мудр – ну, этот не был так нерешителен, когда речь заходила о смерти, но он посчитал, что мои муравьиные фермы могут оказаться полезными для сбора информации.

Так что меня не убили. Решили изучать. Построили муравьиную ферму вокруг моих муравьиных ферм. Город Колмен просто выкупили. Это не так сложно, как можно подумать. Он был… Как назывался тот город, в котором ты провела детство? Маленькая Сиеста?»

«Сиеста Корта», – ответила я.

«Точно, – сказал Мил. – По сравнению с Колменом, Сиеста Корта – мегаполис. А там всего лишь салун, бензоколонка да почта. Организация выкупила его и привезла своих людей. В тот вечер, когда я наконец нашел муравья для своей фермы, меня уже ждали.

Ловушка была идеальной – слишком идеальной. Они удвоили весь персонал салуна, который я мог видеть, а в баре сидела красивая девушка, слегка пьяная, похожая на симпатяжку, о которой я мечтал… Она улыбнулась мне и предложила присесть рядом, и тогда я понял две вещи: во-первых, что попал в западню. И во-вторых, раз то, что я планировал, было очевидным злом, то люди, которые устроили ловушку, должны быть хорошими. То есть добро тоже бывает коварным. Для меня это стало откровением».

«Угу, – сказала я. – Значит, ты прозрел?»

«Не совсем как Саул на дороге в Дамаск, – ответил Мил. – Но это было серьезное озарение. Так что я посмотрел на эту красивую, беспомощную девушку, которая вовсе не была беспомощной, и сказал: „Я сдаюсь“».

«И они тебя завербовали?»

«Что ж… Все не так просто. Дорога оттуда сюда была длинной и извилистой, и по пути я дал Верну достаточно случаев пожалеть о его снисходительности. Но в конце концов да, вот он я – управляю цирком.

Рассказываю тебе все это, – продолжал Мил, – потому что хочу, чтобы ты знала, я понимаю зло. Был совсем рядом, чувствовал его притяжение и почти уступил.

Я понимаю его, но не одобряю. Ведь мне просто повезло. Организация была в праве не останавливать меня. И если бы я пошел и сделал с этой симпатичной девушкой то, что задумал… Быстрая смерть стала бы для меня милосердием.

Так что, возможно, ты хорошая Джейн. Пока что будем исходить из этого. А если ты хорошая Джейн, то все будет в порядке: когда „Стая“ захочет играть коварно, мы покажем им настоящее коварство.

Но что, если ты плохая Джейн? Если сейчас врешь нам, если на твоих руках хоть капля крови Верна или Мудра?.. Тогда ты будешь рыдать еще до того, как мы с тобой закончим. Верн был свободен от предрассудков, Мудр – терпелив, а я ни то ни другое. Все ясно?»

«Да, – сказала я. – Думаю, основные правила я поняла».

«Хорошо, – он просветлел и протянул руку, как будто я на самом деле могла прикоснуться к нему после таких-то историй. – Пойдем в другую комнату. Обсудим стратегию… И посмотрим, что мы сможем сделать с твоим братцем».

белая комната (VII)

На столе в белой комнате лежит последняя улика.

– Где вы это взяли? – говорит она.

– У офицера Дружески.

– Вы нашли его?

– Это было несложно, – говорит доктор. – Сейчас он в отставке, но получает пенсию, так что его адрес есть в архиве. Я подумал, стоит с ним связаться. У большинства знакомых мне полицейских бывает несколько случаев в карьере, которые долго их преследуют после официального закрытия дела. Я предчувствовал, что у офицера Дружески ваше могло быть одним из таких.

Она настораживается:

– И что он вам сказал?

– Знаете, даже после того как ваша мать узнала о Джоне Дойле, она по-прежнему винила вас в похищении брата. И не просто обвиняла в безответственности: она полагала, что вы умышленно бросили мальчика в саду, как бросали много раз, в надежде, что с ним что-то случится.

– Моя мать была не в своем уме.

– Да, она сделала несколько шокирующих заявлений. Социальный работник даже посчитал, что у нее паранойя, и офицер Дружески хотел согласиться, но интуиция патрульного не позволила отделаться от ее слов так быстро. Когда он вызвался отвезти вас к тете и дяде, это была не просто доброта, он хотел провести с вами больше времени.

– Вот сукин сын… По его мнению я реально хотела, чтобы Фила похитили?

– Он не был уверен. И его беспокоила эта неуверенность. К сожалению, поездка не разрешила вопроса. Он сказал, что вы казались нормальной, хотя и очень обеспокоенной девочкой – из тех, кто совершает неосторожный поступок, а потом ставит жесткие блоки, чтобы угрызения совести живьем не съели. По его словам, он волновался, что вы можете причинить вред себе, особенно если бы вашего брата нашли мертвым. Но не мог избавиться от ощущения, что вы что-то скрывали, и продолжал гадать, не было ли ваше раскаяние лишь игрой. Поэтому он вернулся к вашей матери. Она повторила свои заявления: что вы были злым ребенком. Что вы ненавидели своего брата. Что вы намеренно подвергли его опасности. Чтобы избавиться.

– Если я была настолько злой, – говорит она, – почему она заставляла меня присматривать за Филом? Какой смысл оставлять дочку-монстра сидеть с братом, которого та пытается убить?

– Офицер Дружески спросил и об этом. Она ответила, что не было выбора – работающая мать-одиночка с двумя детьми не могла позволить себе настоящую няню…

– О, замечательно. Почему бы ей было просто не посадить питбуля нянчиться с Филом? Я слышала, они отлично ладят с детьми.

– Еще она сказала, что отказывалась признавать вашу истинную природу. Сказала, что вы, конечно, не были ангелом, и она всегда об этом знала, но только теперь увидела, насколько вы дьявол.

– И офицер Дружески купился?

– Нет, – говорит доктор. – Он решил, что это вздор. И собирался признать, что социальный работник все-таки прав. Тогда ваша мать сказала еще кое-что: она должна была догадаться, что произойдет – у нее было дурное предчувствие, и она никогда не простит себя за то, что проигнорировала его. Офицер Дружески спросил, о чем речь, и она ответила, что за день до того, как Фила похитили, вы все вместе ходили на почту. Мать оставила вас двоих в вестибюле, пока сама стояла в очереди, а когда вернулась, ваш брат плакал. Его явно что-то сильно испугало, но ни он, ни вы не хотели говорить что. В ту ночь он проснулся с криком. Ваша мать снова спросила, что случилось, и, по его словам, за ним шел человек, который забирает детей для цыган. «Джейн показала мне его лицо», – сказал он. Настоящий параноидальный бред вроде, но когда офицер Дружески отправился на почту, он обнаружил вот это на доске объявлений в вестибюле. «Джейн показала мне его лицо…»

Она долго молчит, прежде чем спросить:

– Он рассказал об этом моей маме?

– Нет, – отвечает доктор. – Возможно, она уже и сама видела, а если нет, то не было причин расстраивать ее сильнее. Это же не настоящая улика, по крайней мере, она ничего не доказывает. Но можно понять, почему он ее хранил, даже когда охота на Дойла закончилась. И можно понять почему, когда несколько дней назад я позвонил ему, он сразу понял, о какой Джейн идет речь… Так в чем дело, Джейн? Как это отражается на истории, которую вы мне рассказываете? И отражается ли?

– Конечно, отражается.

– В самом деле? А то у меня сложилось впечатление, что она почти закончена. Разве не с этого стоило начинать?

– Конечно, если бы я была искренним человеком… Я хотела все забыть, понимаете? То, что случилось с Филом, или что у меня вообще был брат. Но не смогла. Я врала себе, и неплохо, вот только из памяти ничего не сотрешь. А это… – она кивает на лист бумаги на столе, – это мне почти удалось забыть. Я думала, что об этом больше никто не знает, кроме Фила, я имею в виду. Но оказалось, не только „Паноптикум“ отслеживает дурное поведение.

– Я снова перестаю вас понимать, Джейн.

– Просто слушайте, – говорит она. – Я сейчас все объясню.

Хорошая Джейн и плохая Джейн

– Когда Мил наконец отпустил меня, я вышла на улицу и стояла там, дыша всей грудью, пока не поверила, что действительно нахожусь на Вегас-Стрип, а не на огромной муравьиной ферме «Апартаментов Маджетта». В конечном итоге убедило совсем не качество воздуха, а огромное количество туристов: даже организация, полагаю, не могла себе позволить такую массовку.

Был поздний вечер. Насколько поздний, было труднее сказать, но это не имело значения: меня ждала работа. «Паноптикум» подтвердил, что Джон Дойл находился в своем номере в «Венецианце». Пришло время нанести ему визит. Я влилась в поток пешеходов, направлявшихся на север, мимо «Казино Рояль» в фальшивый Дворец Дожей.

Толпу туристов внутри отеля разбавляли клоуны – белолицые итальянские мимы и арлекины. Никто из них не встречался со мной взглядом, но я знала, что они наблюдают, когда двинулась в сторону торговой галереи на Гранд Канале, проходящий мим поймал меня за локоть, развернул и подтолкнул назад к эскалатору. Я спустилась на нижний уровень и нашла вестибюль отеля, где рыжий коридорный, чьи длинные волосы были зачесаны под клоуна Бозо, ждал, чтобы подсунуть мне карточку-ключ.

Только сев в лифт, я действительно позволила себе подумать о том, с кем собираюсь встретиться. Достала пистолет ЕП и дважды проверила, что переключатель находится на отметке «нарколепсия». «Не прикасайся ни к какому другому оружию», – напомнила я себе.

Лифт прибыл на верхний этаж. Я отыскала апартаменты Дойла и, открыв дверь картой-ключом, прошла через холл, который был больше иных номеров в отеле. Стены и потолок отделаны зеркалами, пол выложен полированным мрамором, так что куда бы я ни смотрела, повсюду видела бесконечных Джейн, сжимавших бесконечные пистолеты, из которых ни одна не решалась выстрелить.

Я проследовала до конца холла в огромную гостиную с еще большим количеством блестящих поверхностей: очередная зеркальная стена, окно от пола до потолка с видом на Стрип, ассорти из стеклянных и мраморных столешниц и шкафов. Но только взгляд мой притягивало тело на полу: кровь растеклась во все стороны и уже начала подсыхать и тускнеть.

Горло Джона Дойла оказалось перерезано, а все лицо, ладони и грудь покрывали рваные раны. Его ноги были подогнуты, будто тот стоял на коленях, прежде чем повалиться на спину. Мысль о том, что он умер, моля о пощаде, уж точно не разбила мне сердце, но то, что его допрашивали, явно было проблемой.

Я нашаривала коммуникатор в кармане, когда почувствовала какое-то движение в комнате. Посмотрела чуть выше и увидела то, что приняла за оптический обман, отражение в стеклянной стене: вот я над трупом Дойла, а наверху и чуть позади, на потолке, вторая Джейн. Я обернулась и задрала голову – так и есть, плохая Джейн стоит на потолке, а ее куртка и волосы свисают вниз, словно гравитация изменилась только для нее одной. «И снова здравствуйте», – сказала она и, пока я пыталась разобраться в ситуации, потянулась, схватила меня за голову обеими руками и резко крутанула.

Я очнулась в кресле, лицом к зеркальной стене, полностью парализованная. Тело Дойла лежало у моих ног, а пистолет ЕП – на столе справа, легко доступный, если бы только я сумела дотянуться. Плохая Джейн была позади меня, теперь она стояла на полу, как нормальный человек, только все равно ненормальный: пока я глядела на нее в зеркало, она продолжала мерцать – исчезать и снова появляться, как там, на стоянке.

«Как шея? – спросила она, затвердев на некоторое время, и прижала свою холодную ладонь к моей яремной вене. – Надеюсь, не перестаралась. Фил был бы в ярости, навреди я тебе».

Дотянуться я не могла, но могла говорить: «Что ты такое, черт возьми?»

«Не узнаешь своего злобного близнеца? Или ты об этом? – она подмигнула и пропала, ее голос раздался из ниоткуда. – Это наркотики, Джейн».

«Ты меня накачала?»

«Не тебя, гений. Себя. – Она вернулась, присела сзади, положив подбородок мне на плечо. – Теория измененного состояния, Джейн. Припоминаешь?»

И я вспомнила.

Теория измененного состояния была наследием из Беркли. Должно быть, та Джейн тоже туда ходила. Мир тесен.

– Что такое теория измененного состояния?

– Тупая наркоманская идея о взаимозависимости сознания и реальности. Был там сумасшедший парень, пережиток эпохи детей цветов, болтался все в кампусе. Он доставал отличную дурь и готов был ею делиться, но это как с Армией Спасения – прежде чем получить бесплатный суп, вы должны выслушать проповедь. Так что этот парень без конца прогонял свою теорию, что всякий раз, когда изменяешь свое восприятие реальности, реальность по-другому воспринимает тебя самого или что-то в таком роде…

– Если накуриться, меняются законы физики?

– В двух словах, да. И не нужно мне объяснять, что по этой безумной логике люди прыгают с крыши, думая, что они умеют летать. Но тот парень, он долго совершенствовал свои гипотезы, и если бы ты стала напирать на то, что гравитации все равно, как на нее смотрят, он сказал бы, что все дело в неполном соответствии. Сознание куда податливее истины, и поэтому надо очень сильно изменить восприятие, чтобы хоть слегка трансформировать реальность. Другими словами, обычной дури недостаточно, чтобы творить магию. Но он утверждал, что есть вещества, гораздо мощнее, он называл их Икс-препаратами. С помощью Икс-препаратов, говорил он, вы действительно сможете летать, изгибать время и пространство или даже возвращаться назад, чтобы распороть историю.

– То есть плохая Джейн…

– …рассказала мне, что у „Стаи“ есть доступ к Икс-препаратам. Что меня рассмешило бы, не будь она так увлечена демонстрацией своей силы.

– А вам не приходило в голову, что на самом деле именно вас накачали, а эта «демонстрация силы» всего лишь трюк?

– Конечно, приходило, но дело в том, что я не чувствовала себя под кайфом, я была трезва. Поверьте, знаю разницу.

– Уверен, что знаете. Но, по вашему собственному рассказу, в тот момент вы отходили от передозировки.

– Имитации передозировки. Я не…

– Имитации, но все-таки… И вы только что второй раз были без сознания.

– Но это не меняет дела, под кайфом была не я, а она.

Разумеется, я пыталась все отрицать: «Ты хрень несешь! Икс-препаратов не существует!»

Она засмеялась, пропала и снова появилась. «Ты действительно хочешь тратить время, притворяясь, что не веришь мне? – спросила она. – Или мы можем приступить к делу, пока Джэй Ди не начал вонять?»

«Какое дело? Чего Фил от меня хочет?»

«Дойдем и до этого. Но сначала зацени картину».

На стене позади меня висел портрет аристократа эпохи Ренессанса. Плохая Джейн наклонила мою голову, точно камеру, нацелив ее на отражение портрета в зеркале, и она приближала изображение, пока я не начала видеть отдельные мазки. Еще ближе, и я смогла разглядеть вокруг глаз мужчины едва заметные контуры линз.

«Паноптикум».

«Да, – прошептала плохая Джейн. – Они смотрят. И думают, что видят. Знают, что можно пробить их сигнал, но понятия не имеют – тсс! Никому не рассказывай! – что еще и ложный можно отправлять. Хочешь узнать, что мы сейчас им скармливаем?»

Угол моего зрения начал расширяться, пока я не увидела зеркальную стену целиком. Та замерцала, и внезапно в отражении Джон Дойл снова оказался живым и стоял передо мной на коленях. Мой пистолет прижимался к его груди и заставлял мужчину стоять спокойно, пока я всаживала в него нож.

«Ой! – сказала плохая Джейн, когда мое отражение оставило особенно неприятную рану на голове Дойла. – Не знаю, какой приказ отдал тебе Мил, но уверена, этого он делать не велел…»

Не в силах больше терпеть боль, Дойл попытался отстраниться. Вместо того чтобы выстрелить, мое отражение наклонилось и полоснуло его по горлу. Из раны забил фонтан, а я почувствовала реальную кровь, плеснувшую на меня в кресле.

«Упс! – произнесла плохая Джейн. – Не надо стоять перед человеком, когда вытворяешь такое… – она щелкнула языком, видение в зеркале исчезло. – Так что же, по-твоему, сейчас думает Диксон?» И словно отвечая ей, в отдалении зазвенел лифт. «Ой-ей. Это не к добру…» Я услышала, как распахнулась дверь номера. Эхо шагов раздалось в зеркальном холле. «Ладно, Джейн, ты влипла. Думай быстрее».

Она ударила меня по шее, я снова почувствовала свои руки и ноги. И бросилась к пистолету, но когда обернулась, плохая Джейн уже исчезла, и, оказалось, я наступаю на парочку арлекинов. Они были вооружены гудками: латунными раструбами с резиновой грушей на конце.

«Опусти оружие, Джейн», – сказал тот, что шел впереди. Затем коснулся своей головы и умер от аневризмы.

«Я этого не делала!» – крикнула я оставшемуся. Как ни странно, он мне поверил. И, вместо того чтобы взорвать меня своим гудком, повернулся к зеркальной стене.

И тоже умер.

Рука плохой Джейн выглядывала из кругов ряби, разбегавшихся по стеклу. «Сейчас еще больше сбежится, – услышала я ее голос, когда рука втянулась обратно. – Тебе лучше убраться отсюда».

Я попыталась найти коммуникатор, но она его забрала. «Если вы меня слышите, – сказала я портрету дворянина, – то я этого не делала!» Тот смотрел на меня скептически.

Я выскочила из номера и побежала к лифту. Через минуту двери открылись в вестибюль отеля и труп посыльного-Бозо упал в кабину. Я перешагнула через тело, увидела, что ко мне приближаются еще два арлекина, и побежала в другую сторону.

Лестничный пролет привел меня к Гранд-каналу. Мимо проплывала гондола, и туристы в ней пялились на меня во все глаза. Хотя пистолет был спрятан под курткой, мои руки и лицо по-прежнему покрывала кровь Джона Дойла. «Это просто кетчуп!» – крикнула я, торопливо свернула за угол и лицом к лицу столкнулась с мимом, который тотчас выхватил из-за пояса тесак.

«Подожди! – крикнула ему. – Я сдаюсь!»

Лезвие пролетело над моей головой, срезав прядь волос.

«Я сдаюсь, черт возьми!»

Воздух позади мима замерцал. Один удар ножа плохой Джейн, и белая блузка мима окрасилась красным.

«Видишь? – сказала плохая Джейн, когда клоун рухнул. – А на меня ни капли!»

Подмигнула. Опять исчезла.

А я побежала дальше, мимо глазеющих туристов, через дверь с надписью: «Посторонним вход запрещен», вниз по очередному коридору и еще по одной лестнице, выскочив наконец на подземную погрузочную пристань.

У края на холостых оборотах ждал спортивный автомобиль. «Залезай», – сказала плохая Джейн.

Я почувствовала тяжесть пистолета, прижимающегося к ребрам. Моя рука дернулась.

«Рискни, и я оставлю тебя здесь, – сказала она. – Ты же этого не хочешь».

Позади с шумом распахнулась дверь.

«Последний шанс…»

Я запрыгнула в тачку. Лезвие топора поцеловало задний бампер, когда мы рванули с места.

«Лучше пристегнуться», – посоветовала плохая Джейн, выворачивая к эстакаде и выезжая на Стрип. Защелкнув ремень безопасности, я услышала визг шин и оглянулась: к нам быстро приближалась малолитражка, набитая «Жуткими Клоунами».

Плохая Джейн тоже их заметила. «Ладно, – сказала она. – Поиграем». Она переключила передачу и начала маневрировать в потоке машин. Малолитражка оказалась проворнее, чем выглядела, и упрямо висела на хвосте. Тесаки застучали по багажнику спортивного авто.

Моя рука снова дернулась. Голову распирало от вопросов: если получится вытащить пистолет из-за ремня безопасности и выстрелить в плохую Джейн до того, как она меня пристрелит или даст по шее, и если получится остановить машину, позволят ли мне «Клоуны» прожить достаточно долго и объяснить, что произошло на самом деле?

«Я бы на это ни цента не поставила», – сказала плохая Джейн. Заднее стекло разлетелось вдребезги, топорик воткнулся в мой подголовник. Я закричала, а эта тварь рассмеялась.

Впереди параллельно друг другу ехали две одинаковые фуры, между ними оставалась свободная полоса. На задних дверях грузовиков не было опознавательных знаков, но я заметила, что брызговики украшены мордами мандрилов.

«Ладушки, ладушки», – произнесла плохая Джейн и мигнула дальним светом. Фуры начали приближаться друг к другу. Плохая Джейн нажала на газ и помчалась сквозь сужающийся зазор, а когда машина «Клоунов» попыталась повторить это, грузовики разъехались, их прицепы занесло и соединило, будто руки, хлопнувшие в ладоши. Малолитражку поймало между ними и расплющило.

Мы избавились от погони, но не от угрозы неминуемой смерти: спорткар выдавал почти сто десять, а светофор на перекрестке уже переключился на желтый. «Как думаешь, – спросила плохая Джейн, – у нас получится?» Истерически хохоча, она отпустила руль. Зажегся красный. Я зажмурилась.

Когда машина резко дернулась вправо, я была уверена, что мы разбились. Ремень безопасности врезался в мою талию и грудь; сила тяжести изменилась, контакт с дорогой исчез, все намекало на то, что мы оторвались от земли и летим. Я приготовилась к последнему удару, который так и не случился.

Автомобиль медленно выровнялся. С легким толчком шины вернулись на асфальт, и наша скорость снизилась до разумной. Рев клаксонов уже затих, осталось лишь тихое мурчанье мотора и размеренный шум ветра, влетавшего сквозь разбитое заднее стекло.

Когда я отняла руки от лица, мы уже были в пустыне под звездным небом. Огни Вегаса и последние лучи закатного солнца стали просто всполохами на горизонте. На лице плохой Джейн сияла довольная улыбка человека, у которого только что был потрясающий секс.

«Зло, – сказала она, отвечая на мой взгляд, – куда круче, чем ты думаешь».

Дорога, по которой мы ехали, вела к ветхому домику, одиноко стоящему посреди пустыни. Плохая Джейн припарковала машину и вышла. Пока я, шатаясь, выбралась с пассажирского сиденья, она уже оказалась у входной двери, спиной ко мне, и это стало бы прекрасным шансом, если бы мой пистолет снова не исчез. «Извини, – бросила она, не потрудившись обернуться, – я слегка вымоталась, чтобы прямо сейчас играть в прятки, но если ты дашь мне передохнуть, с удовольствием продолжу».

Дом был всего лишь оболочкой: металлическая лестница сразу за дверью вела в подземный комплекс. Первая комната, в которую мы вошли, выглядела чем-то средним между бомбоубежищем и берлогой: железобетонные стены, но при этом газовый камин и полностью наполненный бар.

«В холодильнике есть сэндвичи, если ты голодна, – сказала плохая Джейн, – минеральная вода и сок. Я бы предложила что-нибудь покрепче, но думаю, в твоей голове и без того кавардак». Когда я не ответила, она пожала плечами: «Решай сама. А мне определенно нужно чего-нибудь…»

Пока она рылась в холодильнике, я подошла к полкам, обрамлявшим камин, и мое внимание привлекли ряды знакомых желтых книжных корешков: детективы Нэнси Дрю. В щели между книгами была спрятана фотография с автографом Памелы Сью Мартин.

«Вот ты где», – плохая Джейн держала в руке пузырек с прозрачной жидкостью. Она сунула его в инъектор и всадила всю дозу себе в руку. «Ах-х-х…» Ее контуры стали нечеткими, затем, как по щелчку, резкость вернулась. «Так-то лучше». Она выбросила пустой флакон в мусорную корзину. «Ты не поверишь, до чего дорогая штука… И прежде чем что-нибудь задумаешь, знай, она заточена под определенное ДНК. Если ты – не я, то все, что получишь от препарата, – реально плохой приход, из которого не вернешься».

«Когда ты собираешься сказать, зачем я здесь? – спросила я. – Чего Фил от меня хочет?»

«Чего хочет Фил? – она закатила глаза. – Дело не в Филе, Джейн. Дело в тебе, играющей не за ту команду».

«Хочешь, чтобы я присоединилась к „Стае“?»

«Нет, все наоборот. Это ты хочешь к нам присоединиться. И мы исполним твое желание».

«Мое желание? Мое желание – вернуть своего брата и послать вас на…»

«Ты, что, на кинопробах, Джейн? – усмехнулась она. – Пытаешься показать мне, какая ты великая врунья-актрисуля? Поверь, я знаю, что ты в этом мастер. И это полезный навык, „Стая“ определенно сможет пустить его в ход, но прямо сейчас мне нужно, чтобы ты была честна с собой, – она указала на дверь в конце бара. – Там».

«Что там?»

«То, что ты отрицала последние двадцать три года. Твоя истинная сущность. Иди и проверь».

Я не шевельнулась.

«Иди».

Дверь сама собой открылась, а потом я переместилась – не пошла, понимаете, – просто переместилась. Я пересекла темное пространство, а дверь за моей спиной захлопнулась, так что было похоже на полное затмение, и это было скверно, но не из-за самой темноты, а из-за того, что я понимала: долго она не продлится. Джейн дала мне несколько секунд подумать о том, что грядет, а затем сказала: «Теперь смотри». Свет зажигается, и вот он, пялится на меня со всех сторон. Джон Дойл.

– Вы имеете в виду плакат с его изображением. Такой же, что в вестибюле почты.

– Да. Офицер Дружески, возможно, сохранил один экземпляр, но у „Стаи“ их был миллион. Каждый дюйм стен в этой комнате был ими оклеен. Потолок тоже, и мне даже не нужно было смотреть вниз – я чувствовала, как бумага хрустит под ногами.

«Он действительно был жутким типом, да? – спросила плохая Джейн. – Некоторые педофилы, знаешь ли, на самом деле очень милы, когда этого хотят, но Джэй Ди был не из таких. Он был больше, чем пойдем-со-мной-малыш-а-иначе-будет-плохо».

«Фил… Он рассказал тебе, что я сделала?»

«На почте? Да, это у него до сих пор больное место, но он мне рассказал. И кассету тоже показал».

«Касс…»

«Запись с камер наблюдения. Наверное, ты уже догадалась, у организации нет монополии на технологию „С Глазу на Глаз“. У нас имеется своя версия. И очень давно».

«На плакатах „Разыскиваются“? – спросила я, она кивнула. – И так… вы находите жертвы?»

«Новобранцев, – поправила она. – Да, это один из способов. Задумайся, неплохая ведь стратегия профилирования: показать кому-нибудь облик зла и посмотреть, как он отреагирует. Твой брат повел себя классически. Эта беззащитность в его лице, он будто бы умолял кого-нибудь прийти и перепаять ему мозги – могу понять, почему сильные мира сего за него ухватились. Чего я не понимаю, почему тогда же они не завербовали тебя?»

«Меня?»

«Джейн… – внезапно она оказалась прямо у меня за спиной и положила руки мне на плечи. – Не скромничай. Ты знаешь, о чем я говорю».

«Нет».

«Ты точно так же стояла позади Фила и шептала ему на ухо… Что там за слова были? Ах да: „Этот дядька, Фил, похищает маленьких детей для цыган. Я все ему рассказала о тебе: где живешь, где играешь, где спишь…“»

Я закрыла глаза.

«„…и когда он придет за тобой, Фил, лучше не кричи и не пытайся убежать. Это только разозлит его, и он сделает тебе больно. И не ходи плакаться к маме. Она не сможет тебя защитить. Он и ей сделает больно, может, даже убьет, а потом все равно заберет тебя“».

«Я просто морочила ему голову! Дразнила! Я не знала…»

«Дразнила? – она погладила меня по щеке, и я вздрогнула. – Думаю, это меня ты дразнишь, Джейн. Я же видела запись. Фил почти обоссался от страха, а ты… тебе это нравилось. Дразнила! Ты была злой. Тебе нравилось. У тебя хорошо получилось. Достаточно хорошо, чтобы случайный наблюдатель решил, что ты, наверное, практиковалась…»

«Пошла ты! Я не… Это было только один раз».

«Да, конечно. Чертовски случайное совпадение, Джейн. Лишь однажды ты поддалась садистскому порыву, устроила представление, которое не могло быть лучше, даже если бы ты старалась для „Стаи“, а мы просто оказались рядом, чтобы все записать… Знаешь, что думаю? До похищения Фила ты десять лет прожила рядом с ним, и я готова поспорить, выбери мы любой день и помести плакат Джэя Ди в вашу комнату, то поймали бы что-то вроде этого разговора. Джейн была злом? Ха. А что если Джейн была Джейн? – Она снова коснулась моего лица и прошептала: – Злая обезьяна».

Вместо того чтобы отстраниться, я обернулась, но мои кулаки ударили пустоту. Я услышала ее смех слева и бросилась туда, размахивая руками.

«Открой глаза, Джейн, – велела она. – Знаю, ты не хочешь смотреть, но наугад меня ни за что не поймать».

Я открыла глаза. Она стояла прямо передо мной, и на этот раз мне действительно удалось вцепиться в ее горло, прежде чем она растворилась.

«Перестань так делать!» – потребовала я, поскольку она опять материализовалась за пределами досягаемости.

«Ладно, – ответила она. – Хочешь честной драки, дам тебе шанс. Вот, я даже дам тебе фору… – она вытащила нож, которым убила Джона Дойла, и кинула мне. – Теперь вперед, – она показала пустые руки. – На этот раз никаких трюков, обещаю».

«Хорошо. И вот еще что…» – сказала я и бросилась на нее с ножом. Она отступила, перехватила мою руку и швырнула лицом в ближайшую стену.

«Так где же все пошло не так? – спросила она, без труда скрутив меня. – После столь многообещающего начала… Ты действительно сожалела, когда Дойл забрал Фила? Или дело было в Уитмере? Я имею в виду, без обид, для четырнадцатилетней это впечатляюще, но все-таки. Думаешь, избавление от серийного убийцы делает тебя святой?»

Она отпустила меня и отступила назад, а я обернулась, размахивая ножом.

«Или это организация? – продолжала она, уворачиваясь от лезвия. – Разговор со „Снабжением“ по телефону? Понимаю, какое это могло произвести впечатление на юную деву, пусть и с дурными задатками. Хотя странно, что они ждали так долго, прежде чем завербовать тебя… Почему, как думаешь?»

Я снова налетела на нее, а она нырнула под мою руку, зацепила ботинком лодыжку и опрокинула меня.

«Думаешь, это была всего лишь бюрократическая ошибка? Или у них имелась причина не торопиться с тобой?»

«У меня была жизнь, – выдохнула я. – Они надеялись… Они хотели, чтобы я что-то с ней сделала».

«О, вот это версия, – она засмеялась. – Тогда почему ты ничего не сделала?»

Шлепнувшись на задницу, я уронила нож. Попыталась поднять, но злая Джейн добралась до него первой и отшвырнула подальше.

«Меня завербовали, – сказала я. – Может, и прошло двадцать лет, но…»

«Да, и что из этого вышло? По словам наших шпионов, ничего хорошего. Частота твоих провалов приводит в замешательство. И почему же ты портачишь?»

Я снова потянулась за ножом. Она пнула меня ногой в лицо.

«В чем проблема, Джейн? Ты просто феерическая раздолбайка? Или, может статься, сердце к этому делу не лежит?»

Когда она размахнулась, чтобы пнуть меня снова, я вскочила и схватила ее за горло. Почувствовала, как она пытается вырваться и подумала: «Попалась, сучка!» Но потом она подняла руки, разжала мой захват, развернула и снова впечатала меня в стену, лицом к лицу с Джоном Дойлом.

«Да, – произнесла она. – Я реально думаю, что так оно и есть – у тебя сердце не лежит. И думаю, ты почувствуешь себя намного лучше, если признаешься… Говори, Джейн».

«Пошла ты!»

«Говори…» – Она прижалась ко мне, животом к спине, словно обняв всем телом, а потом – эта близость была отвратительна – наша одежда, наша кожа просто растворились, и мы начали сливаться…

«Говори», – звучал ее голос изнутри и снаружи.

(Я – зло).

«Что? Я не уловила, Джейн. Скажи еще разок. Скажи громко».

«Я… – начала говорить, но принялась бороться с этими словами, заталкивать их назад, только вот давление в черепе стало слишком сильным, чтобы сопротивляться. – Я – зло!»

«Теперь мы к чему-то пришли».

Она отстранилась, отлипла, а я рухнула на пол.

«Первый раз всегда самый тяжелый… – она присела рядом, небрежно сложив руки на коленях. – Так вот слушай, Джейн, я расскажу, какие у тебя есть варианты. Первый: ты можешь отрицать то, в чем только что призналась. Вернешься в Лас-Вегас, попытаешься все уладить с Милом… или убежишь со всех ног, что то же самое, только он куда меньше поверит твоим словам, когда поймает тебя. Второй вариант: ты можешь поразмыслить над всем этим. Никто не знает об этой комнате, кроме меня, даже Фил; здесь ты будешь в безопасности, сиди так долго, как пожелаешь. Но свет останется включенным.

И есть третий вариант. Ты можешь перестать прятаться от себя. Принять себя такой, какая ты есть на самом деле и какой была всегда. Присоединиться к „Стае“ и начать менять мир, для чего и была предназначена. Сейчас, – она наклонилась вперед и понизила голос, – я знаю, что ты выберешь, потому что знаю, чего ты хочешь. Но еще я знаю, что тебе не в радость слишком легкое решение. Не в радость, что ты якобы сдалась из-за того, что я надрала тебе задницу. Итак, мы собираемся притвориться, что ты согласна на второй вариант. Останешься здесь, чтобы сохранить лицо, и „подумаешь“ столько, сколько потребуется. Но не слишком долго, ладно, у нас есть, чем заняться. Подожду снаружи, когда ты будешь готова…»

Когда через двадцать минут я заставила себя вернуться в берлогу, на барной стойке стоял черный контейнер. Он был меньше того, который «Стая» дала Арло Декстеру, но стиль был узнаваем.

«Знаешь, одна из великих черт зла, – произнесла плохая Джейн, – что его нельзя подделать. То есть, вдумайся, нельзя назвать ни одного хорошего поступка, который не смог бы сделать плохой человек и все равно остаться плохим. Но в обратную сторону это не работает. Ты проходишь наш тест на шибболет и без вопросов становишься одной из нас».

Я щелкнула замками контейнера и подняла крышку.

«Ожидаешь, что я этим воспользуюсь?»

«„Ожидаешь“. Так звучит, будто тут есть место для сомнений. Я верю в тебя, Джейн».

«Кого я должна убить?»

«Просто каких-то людей – не важно кого. Это часть операции, которую ты сделаешь для нас. Точнее, для Фила. На следующей неделе он устраивает вечеринку и хочет Клоуна для развлечения».

«Ты имеешь в виду Мила? Ты хочешь, чтобы я убила Роберта Мила?»

«Нет, я сама собираюсь убить его. А ты приведешь его пообщаться с Филом. И это, – она похлопала по футляру, – тебе поможет».

Я покачала головой: «Даже будь я готова это сделать…»

«Боже, Джейн, не начинай отступать. Хочешь еще один раунд в комнате с плакатами?»

«Даже будь я готова это сделать, нет способа вернуться в „Апартаменты Маджетта“».

«О, ты наверняка сумела бы. Выбраться оттуда сложнее. Но все в порядке, ты не пойдешь за ним в „Апартаменты“, а нападешь за столом… Он играет в азартные игры, – объяснила она. – В баккару, если сможешь в это поверить. В смысле, из всех скучных игр… Но это его дело, и сегодня все должно быть как обычно. Конечно, он мог изменить планы после твоего маленького дезертирства, но я в этом сомневаюсь. Мы будем знать точно примерно через час».

«Я хочу поговорить с Филом».

«Поговоришь. После того как захватишь Мила, я собираюсь отвести тебя прямиком к брату».

«Нет, я хочу поговорить с ним сейчас».

«Прости».

«Мне необходимо поговорить с ним. Ладно?»

«Понимаю, что ты беспокоишься, – сказала она. – Если это как-то поможет, знай, Фил оказался в трудном положении, переманивая тебя. Я имею в виду развращение членов организации – часть его работы, но для семьи существуют особые правила. Если бы убер-боссы узнали, что он лично отправился за своей старшей сестрой, они бы разозлились».

«Почему? У „Стаи“ проблемы с кумовством?»

«Тут скорее вопрос объективности. Старые родственные связи, знаешь ли, могут разбередить чувства. Формально это является нарушением протокола. Но Фил посчитал, что, если мы приведем Мила, убер-боссы сделают некоторую поблажку – он уже получил баллы за то, что вывел из игры Верна и Мудра. А с этим, – она снова похлопала по контейнеру, – не должно возникнуть никаких вопросов о твоих привязанностях… Просто будь терпелива, Джейн. Однажды ты официально войдешь в команду, и у вас с Филом будет масса времени для воссоединения».

«Однажды я войду в команду, – сказала я. – И какая у меня будет работа? Помощница Фила? Его второй номер?»

«Скорее, третий номер, – усмехнулась она. – Теперь давай приведем тебя в порядок. Ты до сих пор вся в крови Джэя Ди».

Через два часа я снова была на пассажирском сиденье спорткара, одетая в чистое. С западной стороны Стрипа надвигалась черная пирамида казино Луксор, ее стеклянная вершина выстреливала в небо сноп света.

Мой злой близнец дала мне несколько последних указаний. «Надень, – сказала она, протягивая необыкновенно уродливые очки „кошачий глаз“. – Тут встроенный модуль связи, он передает и картинку, так что я смогу следить за тобой. – Заметив выражение моего лица, она добавила: – Я знаю, что это преступление против моды, но таков план. Поможет замаскироваться, если столкнешься с „Клоунами“ по пути к столу Мила».

«А что насчет „Глаз“? – спросила я. – Разве у „Паноптикума“ нет программ распознавания лиц, которые смогут засечь меня даже в маскировке?»

«Да, и эти программы до того надежные… Не волнуйся, мы все предусмотрели. Линзы специально обработаны, так что ты сможешь увидеть сенсоры „С Глазу на Глаз“. Давай, попробуй».

Я надела очки и выглянула наружу. Над нами проплывал рекламный щит с полуголыми танцовщицами, и мое внимание сразу привлекла девушка с самыми большими буферами. Ее глаза мерцали.

«Конечно, – продолжала плохая Джейн, – обнаружить их – только половина дела. Автомобиль защищен от слежки, но снаружи тебе понадобится это, – она передала мне дорогие наручные часы. – Новейшее устройство глушения. Закроет каждый „Глаз“ в пределах прямой видимости».

Я прочитала название марки на циферблате: «Мандрил».

«Да, – виновато пожала плечами она. – Не хочу показаться недоверчивой, но, думаю, есть крошечный шанс, что вы с Милом организовали какую-то сложную контрсхему. Так что вместе с глушилкой в них встроен механизм самоуничтожения, который позволит испарить тебя дистанционно, если у меня появится плохое предчувствие. – Она вскинула правую руку, и я заглянула в дуло собственного пистолета. – Надевай».

Ремешок обхватил запястье. Защелкиваясь, застежка издала слабый писк, и не нужно было пояснять, что попытка расстегнуть ее без разрешения окажется фатальной.

«Хорошая девочка, – сказала плохая Джейн, она перевела пистолет в безопасный режим и бросила мне на колени. – Вот и приехали…»

Две яркоглазые статуи египетского бога Гора охраняли вход в казино Луксор. Когда я вышла из машины, свет в их зрачках помутнел и погас. Следующее испытание ожидало за дверями – пара настоящих охранников. Когда один из них посмотрел на меня в упор, я решила, что попалась, но парень лишь зевнул и отвернулся.

«Видишь? – раздался в моем ухе голос плохой Джейн. – Ты как будто невидимка… Теперь иди прямо. Комната с высокими ставками в центре игрового зала».

Я прошла между рядами столов для блэкджека, впереди меня бежала волна мрака – часы «таи» превращали каждого короля, королеву и валета в слепых. Затем последовали игровые автоматы. Здесь воздействие было тоньше: даже если устройства слежения клинило, у столов оставалось запасное освещение.

Раздвижные двери из матового стекла в комнату с высокими ставками открывались датчиками движения, но мои часы, похоже, вывели их из строя.

«Проблема», – сказала я.

«Не волнуйся. Я подключилась к электросети. Но прежде чем открою дверь, хочу, чтобы ты внимательно послушала. Мил одет в смокинг. Он сидит за столом с двумя женщинами, это его телохранители. За столом еще есть дилер, правее пит-босс[36], еще пара дилеров прохлаждается в глубине комнаты. Любой из них тоже может быть телохранителем».

«То есть мне нужно застрелить шесть человек за три секунды?»

«За две секунды, если уложишься. И не попади в Мила – даже если его и легко унести, ты не настолько невидима. Справишься?»

«Давайте выясним, – ответила я. – Открывай».

Двери соскользнули в стороны. Я шагнула вперед, вскинула оружие и нажала на курок шесть раз.

«Что ж, – сказал Роберт Мил, глядя на полдюжины тел без сознания, распростертых вокруг, – вижу, что мое предупреждение не восприняли».

«Заткнись».

Без своего клоунского наряда он был не так страшен.

«Обыщи его», – велела плохая Джейн.

Я поставила контейнер с бомбой на пол и направила пистолет на Мила: «Встань и положи руки на стол». Тот сделал, как было велено. Я обошла его и, ощупав смокинг, обнаружила рукоять топора, заткнутого за камербандом[37]. Вытащила и отложила в сторону. Проверила карманы. «Чисто», – объявила я.

«Хорошо. Теперь объясни ему ситуацию».

«Кое-кто ждет встречи с тобой на VIP-парковке гаража, – сказала я Милу. – Так что мы прямо сейчас уходим отсюда. Ты встаешь передо мной и идешь, куда скажу, не делаешь резких движений и не создаешь проблем».

«Интересный план, – ответил тот. – Но, насколько я могу судить, ты отправляешь меня на пытки и смерть, так почему именно мне не стоит создавать проблемы?»

Держа его на мушке, я переставила контейнер с пола на стол. И показала то, что было внутри. «Ты ведь знаешь, что это такое?»

«Марку узнаю. Не могу сказать, видел ли именно такую модель раньше».

«Там с обратной стороны переключатель колебаний, – объяснила я. – Если он включен, взрыв будет примерно с эту комнату. А если выключен, все в пределах двухсот ярдов превратится в пепел».

«Понимаю. И в последнем случае ты станешь одной из погибших? – он указал подбородком на мои очки. – Предполагаю, твой начальник не обрадуется, если ты не выведешь меня отсюда».

«Он все схватывает на лету», – сказала плохая Джейн.

Я прижала ствол пистолета к виску Мила. «Если я не выполню задание, то упущу единственный шанс снова увидеть своего брата. А раз так, то мне плевать, что со мной случится. Ты понял?»

«Да, – ответил Мил и улыбнулся. – Так что, мне поднять руки, когда выйдем, или это будет слишком заметно?»

«Не волнуйся о том, что будешь заметным, – я отступила назад, но держала его на мушке. – Снимай одежду».

«Что?»

«Оголяйся. Все снимай, даже носки и ботинки, – я вынула бомбу и показала лежащие на дне контейнера рубашку, защитного цвета брюки и пару мокасин. – Должны подойти. Свои вещи сложи кучей на полу. И топорик туда же».

«…итак организация решит, что я погиб при взрыве. – Он кивнул. – Ловко. Очень ловко».

«В конце концов Диксон разберется. Но к тому времени уже слишком поздно будет что-то делать».

«Итак, ты снова увидишь своего брата и, уходя, отомстишь Диксону. Теперь понимаю, почему ты переметнулась».

«Меньше слов, больше дела, – сказала плохая Джейн. – Мы тут не до конца света».

«Двигай», – я взмахнула пистолетом.

Мил начал переодеваться. Когда мы были готовы, я установила таймер на бомбе.

Ни один из нас не походил теперь на крупного игрока, но мой режим «невидимки» держался, и когда мы вышли из комнаты, никто не обратил на нас внимания. По пути сложностей не возникло, плохая Джейн подсказала, где расположен частный лифт, двери которого открылись при нашем приближении. Я толкнула Мила внутрь.

В гараже плохая Джейн – возможно, беспокоясь, что я переменю сторону в последнюю минуту, стояла на безопасном расстоянии. Она вызвала группу поддержки – восемь парней, одетых в форму парковщиков и упакованных стайной разновидностью пистолетов ЕП. Собственное оружие плохая Джейн пока оставила в кобуре, но держала наготове детонатор от моих часов.

Очки я сняла, но мое зрение стало кристально ясным. Даже в пятидесяти футах я могла разглядеть маленькие волоски на внешней стороне большого пальца Джейн, который завис над кнопкой детонатора. Могла увидеть и сосчитать капли пота на лбах парней из ее команды и пылинки на фургоне, который они пригнали, чтобы увезти Мила. Замечала струйки горячего воздуха, поднимающегося из двигателя спортивной тачки, припаркованной рядом с фургоном. И я видела, как сжались челюсти плохой Джейн, когда она поняла, что ее подозрения о двойной игре оправдались.

«Где он?» – спросила она.

«Где кто?»

Ее большой палец напрягся. «Не шути со мной, Джейн. Где Мил?»

«Ах, он… Вышел между этажами. Заявил, что это вопрос безопасности, сказал, что слишком много знает, чтобы позволить себя захватить. Лично я считаю, что он просто разнюнился из-за грядущей пытки у психопатов. – Я выждала немного и добавила. – Ах, да, он просил передать, что „Жуткие Клоуны“ перекрыли все выходы из здания. Никто из вас не выберется отсюда живым».

Парни из ее команды начали переглядываться, но сама плохая Джейн осталась равнодушной к угрозе. «Никто из нас? – спросила она. – Даже я?»

«Особенно ты. Я лично убью тебя, как только узнаю, где Фил».

«Ну, разумеется, убьешь… Прощай, Джейн».

Когда мы с Милом шли по казино, то проходили местное исполнение старомодного колеса фортуны. Сейчас я представила время в виде этого колеса, мысленно протянулась к нему и остановила вращение. Потом сосредоточилась на руке, убеждая себя, что кости моего запястья и кисти эластичны. И когда почувствовала, что они начинают растягиваться, резко отдернула руку. Часы «Мандрил» соскользнули, так и не расстегнувшись, и полетели через гараж, словно управляемая ракета, нацеленная в группу из четырех парковщиков.

Я отпустила колесо времени. Большой палец плохой Джейн опустился, и половина ее команды исчезла в желто-оранжевой вспышке.

«Какого черта?» – воскликнула плохая Джейн. Инстинкт позволил ей защититься, отклонив энергию взрыва в сторону. Волосы у нее растрепались, но она осталась невредима. А выжившим приспешникам не так повезло: ослепшие, они бессмысленно кружились на месте.

Я выхватила инъектор, который нашла в кармане Мила при обыске. «Мил взял образец моей крови, прежде чем выпустить меня из „Апартаментов Маджетта“, – объяснила я. – Причину не назвал, но когда ты сказала, что X-препараты связаны с ДНК, до меня дошло».

«У „Жутких Клоунов“ есть Икс-препараты?»

«Ага. И сказать мнение знатока? Я уверена, их наркота лучше твоей, Джейн».

«Давайте выясним, – ответила она. – Сыграем».

Она отбросила детонатор, я инъектор, и мы обе схватились за стволы. Обе попытались снова остановить время, и в замедлившемся мире наши выстрелы стали видимы. Пистолет плохой Джейн плевался толстыми зазубренными болтами цвета артериальной крови, мой распылял тонкие белые линии нарколепсии. Ни один из выстрелов не достиг цели, обе мы уклонились и через секунду закатились в укрытия.

Присев за полированным корпусом серебристого «мерседеса», я вслушивалась в шаги спотыкающихся парковщиков, пока не получила четкого представления, где те бродят. Затем перевела пистолет в режим ИМ и выскочила. Успела убить троих и собиралась выстрелить в четвертого, но тут раздался писк активации и тихий свист – плохая Джейн швырнула в меня бомбу. Я схватилась за крышу «мерседеса» и подбросила себя в воздух. Ногой достала до бомбы и отфутболила ее назад, слегка изменив курс, та врезалась в грудь последнего парковщика и сдетонировала.

Взрыв, куда более мощный, чем предыдущий, выбил стекла у большинства автомобилей в гараже. Когда я приземлилась, пришлось прикрыть голову от ливня осколков. Едва этот дождь прекратился, плохая Джейн уже сидела в своей тачке и собиралась бежать. Она развернулась на месте, а я подпрыгнула, использовав капот «мерседеса» вместо трамплина. Приземлилась на крышу спорткара, плохая Джейн как раз включала переднюю передачу. Она нажала на газ, я потянулась через разбитое лобовое стекло и резко крутанула руль. Откатилась в сторону, а машина ударилась о бетонную опору.

Столкновение угробило двигатель. Плохая Джейн освободилась от подушки безопасности и выползла из-под смятого капота. Встав, я попыталась прицелиться, но по полу гаража катилась новая бомба Мандрил, на таймере стояла одна секунда.

Я закрыла глаза и телепортировалась за другую опору. Бомба взорвалась, разбив еще больше стекол. Раздался сигнал тревоги – и сквозь него я услышала удаляющиеся шаги плохой Джейн и хлопок двери на черную лестницу.

Лестница вела обратно в казино. Когда я туда попала, плохая Джейн уже скрылась из виду. Я принялась искать какой-нибудь намек на то, куда она убежала, но ко мне подошел охранник. Один из тех, кто стоял на фейсконтроле у входа в здание, и я заколебалась, не уверенная, кто передо мной – член „Стаи“, „Жуткий Клоун“ или обычный цивил.

Второй охранник накинулся на меня сзади. Обхватил за горло и попытался прижать к стене, только вот он не был плохой Джейн – я исчезла из его объятий, появилась за спиной и влепила ему двойную дозу нарколепсии в затылок. Потом повернулась разобраться с первым, но того уже оглушил рев латунного клоунского рожка.

«Привет, Джейн, – сказал Роберт Мил. – Наслаждаешься погоней?»

«По правде, да… Но ты мог бы предупредить заранее».

«Что, и испортить сюрприз? Это было бы не слишком коварно, – он хихикнул, но тут же его усмешка превратилась в гримасу. – Ох!»

«Мил?»

Я испугалась, что в него выстрелили, но он не упал, а вытянул руку, сжимая и разжимая кулак. «Должно быть, потянул мышцу, выбираясь из лифта… Не важно. Слушай, мои „Клоуны“ на Икс-препаратах охраняют все основные выходы, но ее это только задержит. Тебе нужно ее выследить, пока она не нашла лазейку».

«Точно…» – я уставилась на пол казино, фокусируясь на отдельных волокнах, вплетенных в ковер. Среди тысяч случайных отпечатков, оставленных игроками, появились свежие следы, заметные для меня, как тропинка в траве. «Нашла».

Я помчалась со сверхчеловеческой скоростью. Следы плохой Джейн вели в атриум пирамиды, где еще одна пара охранников попыталась встать на моем пути. Едва я их вырубила, как услышала неподалеку рев рожков. Побежала на звук, и плохая Джейн выскочила прямо передо мной, ее волосы теперь были не просто растрепаны… она выглядела так, будто выбралась из центрифуги. Увидела меня и попыталась выстрелить, но ствол пистолета пошел трещинами, и он сделался безобидным, как игрушка, которой он и казался. В глазах Джейн мелькнул настоящий страх, она сорвалась с места.

Я следовала за ней по пятам. Чувствовала, что она почти без сил, ей нужна еще одна доза, но после взрывов бомб «Мандрил» и рева рожков все дозы Икс-препаратов, которые были при ней, разбились. Оставалось лишь наседать, пока она не выдохнется.

Я загнала ее в угол атриума, где она прорвалась через другую дверь на очередную лестницу. Ступени вели вверх, пролеты в шахматном порядке шли вдоль наклона пирамиды. От такой геометрии кружилась голова, поэтому я старалась не смотреть вверх, а сосредоточилась на беге. На пятой площадке стало больше похоже на полет.

Мы летели все выше и выше; на полпути я едва не схватила ее, но она сделала усилие и снова оторвалась. Потом я очутилась на верхней площадке, перед дверью, от которой шел жар. Таблички не было, но если хочешь оставить знак, то лучше чем монета организации и не придумать.

Я толкнула дверь и вошла в око пирамиды. Это было словно войти в солнце: прожектор Луксора был размером с плавательный бассейн, и, хотя большую часть энергии он отправлял в небо, от внутренней стороны стеклянной крыши отражалось достаточно, чтобы превратить комнату в духовку.

Мои зрачки сузились, зрение обострилось, я взобралась на подиум вокруг прожектора. Воздух в комнате превратился в одно огромное марево, но мне показалось, что на другой стороне подиума виднеются очертания человека.

«Можешь не прятаться, – сказала я. – Знаю, что ты здесь и тебе не хватает горючего пройти мимо меня».

Она проявилась и показала на стеклянные стены: «Осторожнее с пистолетом. Если промахнешься…»

«И не собиралась в тебя стрелять. Ты нужна мне в сознании, чтобы я смогла выбить из тебя правду».

«Правду, – она улыбнулась. – Ты уверена, что хочешь знать правду, Джейн? Потому что правда в том, что даже если ты заставишь меня рассказать, где прячется Фил, ты все равно не спасешь его. Теперь он принадлежит „Стае“. Его можно поймать, но не вернуть. Он проклянет тебя даже за попытку».

«Может, я сама об этом побеспокоюсь?»

«О да, тебя это беспокоит, знаю. Вот почему отчасти тебе хотелось бы застрелить меня, заткнуть, прежде чем я заговорю. Давай проверь».

Я посмотрела на пистолет в своей руке.

Переключатель стоял на отметке ИМ.

«Да, – сказала плохая Джейн. – Если ты меня убьешь, Фил сбежит, а ты сможешь продолжать притворяться, что есть надежда. Но надежды больше нет, Джейн. У тебя была возможность защитить Фила двадцать три года назад. Теперь у него есть власть, положение и цель – бо́льшие, чем когда-либо были у тебя, – и он ни за что не откажется от этого добровольно. Он мог бы поделиться ими с тобой, но этот шанс ты уже упустила. Так что осталась лишь смерть. Ты можешь выследить его и казнить как злую обезьяну. Такую правду ты ищешь, Джейн? Хочешь быть ответственной за смерть Фила?»

Продолжая говорить, она приближалась ко мне. Подошла так близко, что стало неприятно, я отступила на шаг, зацепилась каблуком и потеряла равновесие. Это ей и было нужно. Смазанным пятном она метнулась вперед, рубанула по моей руке, выбив пистолет. Ее пальцы сомкнулись на моей шее.

«Не сопротивляйся».

Я попыталась исчезнуть, но она твердо держала меня, использовав остатки своей мощи.

«Не сопротивляйся, Джейн… Ты знаешь, что так будет лучше».

Она перегнула меня через перила. Я почувствовала обжигающий жар: «Просто отпусти. Отпусти. Больше никакой вины, никаких провалов, а Фил продолжит…»

Из последних сил я поднялась и прижала ладонь к ее груди. Толкнула, слилась, рука прошла сквозь ее куртку, кожу и кости. Я схватила ее сердце и сжала.

Она охнула и отпустила меня. Попыталась отойти, но я оторвала ее от земли.

«Немедленно отвечай, где мой брат…»

Ее руки и ноги молотили, словно взбесившись, но эти тычки и удары были ничто для меня. Я обернулась, перенесла ее через перила и подняла над прожектором. Сосредоточилась, свет вспыхнул даже ярче солнца, и я смогла увидеть ее насквозь, до самой души. Пар, а потом и дым окутали плохую Джейн.

«Говори, где он», – я снова сжала ее сердце.

Она откинула голову назад и вскрикнула, слова эхом отразились от стеклянного купола, а свет продолжал полыхать.

«Спасибо, – сказала я. – И прощай, Джейн».

Мои руки разжались. Ее обмякшее тело скользнуло вниз. Падая, оно вспыхивало в пламени, пожиравшем лучше, чем бомба Мандрил. Не осталось даже пепла.

Выжатая, как лимон, истекая по́том, я рухнула на перила подиума.

Краем глаза заметила темную фигуру. Блеснули стекла в роговой оправе.

«Что ж, – сказал Диксон. – Это был довольно средневековый подход».

«Она мне не нравилась, – ответила я. – И ты тоже не нравишься. Но теперь это уже не важно… Я знаю, где Фил».

«Да, я слышал. Надеюсь, она не соврала».

«Она не врала. Но нам нужно торопиться. Скоро Фил узнает, что эта операция провалилась. Когда плохая Джейн не доложится, он сбежит».

«Не беспокойся, – Диксон достал свой мобильный. – У меня в запасе ударный отряд „Злых Обезьян“».

«Мне не нужна помощь. Просто отвези меня к нему, я пойду одна».

«Ты вообще не пойдешь. Даже если бы я доверял тебе, ты едва можешь стоять».

«Даже если бы доверял мне? Что… Погоди. А что ты имеешь в виду под „ударным отрядом“?»

«А что, по-твоему, я имею в виду?»

«Нет. Мы должны привезти Фила живым. Мил обещал мне выполнить сделку с Верном».

«Мила увезли в больницу, – сказал Диксон. – У него случился сердечный приступ, настоящий. Теперь я возглавляю операцию».

«Но это не отменяет сделки! Ты не можешь…»

«Ты знаешь, что за бомбу оставила на столе для баккары? Техник, которого отправили ее разминировать, сказал, что „переключатель колебаний“ всего лишь муляж. Если бы она сработала, убило бы всех в казино».

«Мне ее не Фил подсунул, а Джейн».

«Это был его план. Это то, что твой брат делает для „Стаи“. Теперь он такой, какой есть… И я не собираюсь давать поблажку и рисковать, позволив ему сбежать лишь для того, чтобы плохая сестра смогла загладить свою вину».

«Придурок. Ты так поступаешь просто мне назло!»

«Я так поступаю, потому что это правильно», – он поднес мобильный к уху.

Я схватила с подиума свой пистолет ЕП.

«Не будь дурой», – сказал Диксон.

«Не думай, что я не…» – переключатель по-прежнему находился в режиме ИМ. Я попыталась перенастроить обратно на нарколепсию, но, наверное, из-за падения что-то сломалось. Он не сдвинулся с места.

Холодная усмешка появилась на губах Диксона, пока он наблюдал мою борьбу с механизмом. «Как удобно. Чтобы остановить, меня придется убить… А поскольку свидетелей нет, ты сможешь свалить все на плохую Джейн…»

«Заткнись! – я ударила переключателем о перила. Но тот все равно не поворачивался. – Опусти этот проклятый сотовый!»

«Нет».

«Я не позволю убить своего брата, Диксон».

«А что насчет других людей, которых он убьет, если сбежит? Полагаю, в их смертях ты тоже обвинишь плохую Джейн».

«Диксон…»

«Давай, – сказал он, глядя на меня. – Спусти курок. Докажи мою правоту».

«Нет».

«Нет?»

«Нет…» – разжав руку, я выронила пистолет. Тот отскочил от подиума и исчез в зареве.

За стеклами роговых очков мелькнуло едва заметное облегчение. «Так-то лучше, – сказал Диксон. – Теперь…»

Прежде чем он успел закончить фразу, я сунула руку в карман и выхватила нож плохой Джейн.

«Я не позволю тебе убить моего брата, – повторила я. – Но ты ошибаешься насчет всего остального. Я беру на себя полную ответственность. За все. Ради Фила».

И шагнула вперед, щелчком открывая лезвие.

белая комната (VIII)

– То есть вы убили Диксона, чтобы защитить своего брата.

– Нет, я убила Диксона, потому что не могла защитить своего брата… И потому, что наконец поняла, что и спасти его не могу.

Доктор качает головой:

– Не возьму в толк… Если вы решили, что Фила нельзя спасти…

– Я такого не говорила. Я сказала, что сама не могла спасти его. Плохая Джейн была права: единственный шанс упущен, и мне оставалось лишь убить своего брата… Но Фил все еще мог спасти себя сам, – она смотрит в глаза врачу. – Меня не волнует, что сделала с ним «Стая», что они заставляли его творить, я должна верить, что надежда еще есть и что-то в нем осталось. Он был хорошим ребенком, понимаете? Он заслуживал лучшей сестры, чем я… Но у него была только я, и если мне не хватило сил вернуть его домой, то я могла хотя бы выиграть время, чтобы он нашел свой собственный путь обратно.

Такая вот история, – она пожимает плечами и опускается на стул. – О чем вы думаете?

– Не уверен, что вам нужен мой ответ, Джейн.

– Все так плохо, да?

– Если хотите, я мог бы указать еще на несколько прорех в рассказе, – произносит доктор. – Мог бы сообщить вам, что не было рапортов о телах, найденных в «Венецианце»: ни заколотых постояльцев в пентхаусе, ни мимов с перерезанными глотками у Гранд Канала. Я мог бы вам сказать, что охранники в Луксоре совершенно уверены, что в тот вечер не две, а лишь одна Джейн слетела с катушек, и никто из них не наблюдал каких-либо нарушений законов физики, только удары кулаками. Я мог бы сказать вам все это, но тогда вы ответите, что «Снабжение» скрыло то, что произошло на самом деле, а если и осталось несколько оборванных концов, что ж, это проблема Нода.

– Приятно видеть, что вы наконец-то догоняете, – говорит она. – А что насчет Диксона? Кем они его представили? Еще одним охранником? Сотрудником отеля, который встал у меня на пути?

– Он был социальным работником, – отвечает доктор.

– Диксон – социальный работник? – смеется она. – Это забавно! Дайте догадаюсь: он работал с бродягами, да? С сумасшедшими бродягами?

– С бездомными наркоманами.

– Ну, конечно. И той ночью – не подсказывайте – той ночью он случайно проезжал мимо Луксора и услышал, что один из его новых клиентов обезумел. Поэтому он решил помочь, выследить меня, и закончилось все тем, что за его старания его же и зарезали.

– Полицейские не знают, как Диксон оказался с вами в той комнате. Но такой сценарий звучит правдоподобно.

– Да, за исключением того, что я не сумасшедшая. То есть знаю, история моя безумна, но сама я в трезвом рассудке.

– Сейчас да, – говорит доктор. – А тем вечером?

– Ну ладно… X-препараты – это было действительно что-то. Жаль, что больше никогда их не заполучу.

– Джейн…

– Я снова разговаривала с Филом, – перебивает она. – В смысле, не по-настоящему… Но после того как убила Диксона, я сидела на верхней ступеньке лестницы, ждала, кто первым на меня выйдет – копы или «Клоуны», и представляла, что рядом со мной Фил. Я сказала ему, что сожалею. Понимаете, ни в одном нашем разговоре я так не делала, но это словно было в последний раз, поэтому извинилась за то, что оказалась такой паршивой сестрой, что бросила его в тот день… Сказала, что не важно, насколько дурные вещи он делал для «Стаи», это не его вина, это все из-за меня. Сказала, что, надеюсь, он найдет способ освободиться – он сможет, я знаю. Сможет, если захочет.

– И что ответил Фил?

– Ничего. Он просто слушал. – Она снова смотрит в глаза доктору. – Надеюсь, что прислушался.

Прежде чем врач смог ответить, включился его пейджер.

– Пора? – она выглядит разочарованной.

– Я должен выйти на минуту, – отвечает доктор. – Но хотел бы поговорить с вами еще немного. Если вы не против подождать?..

– Нет, я не против, – она снова демонстрирует свои браслеты. – Не похоже, что мне еще куда-то нужно.

Он встает и тянется к диктофону, но на секунду замирает:

– Она говорила что-нибудь еще?

– Кто?

– Плохая Джейн. Прежде чем вы сбросили ее, она говорила что-нибудь еще о Филе или о «Стае»?

– Нет. То есть она же не могла быть супер-красноречивой с моей рукой, сжимающей ее сердце. Все, что ей удалось, – выкрикнуть несколько слов… А что?

– Просто любопытно, – отвечает доктор и нажимает кнопку «стоп» на диктофоне. – Я скоро вернусь…

Он идет к двери, пытается ее открыть, но та заперта снаружи.

– Охрана? – кричит он. – Я готов выйти… Охрана? – Он стучит в створку кулаком. – Охрана!

За его спиной наручники со стуком падают на стол. Доктор оглядывается через плечо. Женщина целится в него из ярко-оранжевого пистолета.

– Что, черт возьми?.. – говорит врач. – Где вы?..

Тут он замечает, что черная напольная плитка перевернута, а под ней отсек.

– Фил, – произносит женщина.

Доктор моргает:

– Это какая-то шутка? Это… Это доктор Чанг вас надоумил?

– Это не шутка, Фил. Хотела бы я, чтобы это была шутка.

Он секунду пялится на нее, бросает взгляд на диктофон, а потом начинает колотить в дверь:

– Охрана!.. ОХРАНА!

– Никто не придет на помощь, Фил. Это не тюрьма округа. Ты на муравьиной ферме в пустыне.

Он перестает стучать. Медленно поворачивается, на его лице появляется новое выражение.

– Да, – говорит она, – прости. Солгала тебе о Диксоне: я наверняка убила бы его, но он был достаточно умен, чтобы не давать мне повода. К тому времени, когда он показался на подиуме, ударная группа уже была на пути и он отправил их со строгим приказом взять тебя живьем – не потому, что был славным парнем, понимаешь ли, а потому что даже он не осмелился бы нарушить наш уговор с Милом… Мил говорил, что у «Клоунов» есть способ обмануть твою память, заставить думать, что ты сам пришел ко мне, чтобы выкачать информацию, и это даст мне шанс достучаться до тебя. Диксон считал, что не сработает, что у тебя не осталось совести, до которой можно достучаться, а я убеждала Мила, что у меня получится… – она вздыхает. – Но я ошиблась, не так ли, Фил?

Она берет диктофон и с силой швыряет его об пол. Корпус раскалывается, обнажая спрятанный внутри плоский диск бомбы Мандрил. Следует нервная пауза, пока оба ждут окончания обратного отсчета, но когда время выходит, вместо взрыва раздается короткое жужжание. На цифровом индикаторе появляется слово:

«ШИББОЛЕТ»

Потом первая буква вспыхивает и меняется:

«СИББОЛЕТ»

– Джейн, – говорит мужчина, – Я могу объяснить…

– Да, поспорить готова, что можешь, – отвечает она. – Но объяснять нечего, да? Это же было совсем простое испытание. Тебе не нужно было каяться, или со слезами ломаться, или делать что-то такое же драматичное. Все, что нужно было, – выйти из этой комнаты, не пытаясь меня убить.

– Джейн… Джейн, пожалуйста.

– Мне очень жаль, братишка. Я пыталась. Дала тебе столько шансов, сколько могла. Но это моя половина договора…

– Джейн!

– Злая обезьяна, – произносит она.

И нажимает на курок.

Пистолет ЕП не издает ни звука.

Мужчина бьется в конвульсиях. Одной рукой цепляется за ручку двери, другую прижимает к груди. Из горла рвется хрип, лицо краснеет, глаза вылезают из орбит. У женщины расширяются зрачки, когда она наклоняется вперед, вбирая в себя это зрелище. Его колени начинают подгибаться.

И в то самое мгновение, когда он должен уже упасть замертво от сердечного приступа, мужчина восстанавливает равновесие. Перестает задыхаться. Ноги выпрямляются, а руки спокойно опускаются.

Она снова нажимает на курок. Пистолет ЕП все так же тих, но это другая тишина – та, что означает бессилие. На этот раз мужчина не реагирует на выстрел. Он крепко стоит на ногах, его лицо снова приобретает нормальный цвет. Она переключает циферблат пистолета с ИМ на ИИ, прицеливается прямо в голову и делает еще одну попытку.

Ничего. Мужчина даже не моргает.

Она недовольна таким исходом.

– Фил, – говорит она.

– Джейн, – отвечает он.

– Муравей на этой ферме не ты, не так ли?

– Нет.

– Это я.

– Да.

– Вот черт, – говорит она и швыряет бесполезное оружие на стол.

Раздается стук в дверь. Фил отходит в сторону, и в комнате появляется Диксон. Женщина встречает его кислым взглядом.

– И как давно ты понял? – спрашивает она.

– Что ты – агент под прикрытием, работающий на «Стаю»? С самого начала, – Диксон указывает на Фила. – Нас о тебе предупредили.

– Тогда зачем меня вербовать?

– В качестве эксперимента. Уже некоторое время нам известно, что «Стая» пытается проникнуть в организацию. Мы принимали контрмеры, но не знали, насколько они эффективны. Твоя вербовка предоставила нам возможность протестировать их.

– Значит, идея в том, чтобы понять, сколько времени понадобилось бы на мою поимку, если бы вы не знали все заранее?

– Да.

– Вышло намного сложнее, чем вы думали, да?

– Да, – отвечает Диксон. – Конечно, я ожидал, что ты будешь хорошей актрисой, успешно зарекомендуешь себя в качестве очаровательной неудачницы, а не чудовища, каким на самом деле являешься, но твоя способность обманывать шибболетные устройства нас потрясла. Ты замечательно контролировала эмоции, особенно для человека, который выглядел таким импульсивным. Какое-то время я почти отчаялся уличить тебя.

– Так что в конце концов все перевернуло? – она бросает взгляд на Фила. – Он?

Диксон кивает:

– Даже самый сдержанный человек подвержен искушению. Ты сумела скрыть свой энтузиазм в отношении более обыденных злых дел, но я подумал, что твое хладнокровие может дать трещину, если представится шанс совершить действительно незаурядный грех.

– Поэтому ты отправил меня охотиться за собственным братом.

– Чтобы, якобы во спасение, убить его.

– Как ты понял, что я пойду на это? То есть если он действительно в «Стае», то формально мы на одной стороне.

– Формально, – соглашается Диксон. – Но ведь это правда, не так ли, что похищение твоего брата «Стаей» не было случайностью?

– Конечно, не было, – отвечает она. – Он был моим пропуском. Им требовалась жертва в доказательство моей серьезности. Но они не предупредили, что собираются его усыновить.

– Я так и предполагал. Решил, что известие о том, что твой брат не только жив, но занимает важное место в организации, где ты всего лишь боец, подорвет твою лояльность.

– Итак, вся эта… – она обводит рукой комнату. – Эта… игра… Она нужна была тебе, чтобы прочесть мои мысли, когда я спущу курок?

– Да, – говорит Диксон. – И рад сообщить окончательные выводы. Ты – зло.

– Да, я такая, – она не может сдержать усмешку. – Но знаешь, не стоило столько возиться. Мог бы просто спросить мою мать.

– Наверное, будь она еще жива.

– Да, неловко вышло. Ты знаешь, что грузовик, который ее сбил, так и не нашли? – она замечает, как напрягается Фил, и улыбается еще шире. – И что теперь? Ты меня перевербуешь? Сделаешь двойным агентом?

Диксон качает головой:

– Ты – злая обезьяна. Теперь, когда это очевидно, организация больше не нуждается в твоих услугах.

– Ясно, – она кивает и пожимает плечами, принимая неизбежное. – Ну ладно, я неплохо развлеклась. Кое-какие гадости устроила по дороге.

– Кое-какие, – соглашается Диксон. – Но меньше, чем сама думаешь… Начало было настоящим, – объясняет он, – но после задания с Арло Декстером «Затраты-Выгоды» стали беспокоиться, что слишком опасно позволять тебе свободно бегать даже под пристальным наблюдением. Верн начал давить на меня, настаивал убить тебя и покончить с этим. В конечном счете я убедил его согласиться на альтернативу. Мы отдали тебя «Жутким Клоунам». Все, что произошло с тобой после встречи с Робертом Мудром, было имитацией.

– Имитацией, – говорит она. – Ты имеешь в виду «Озимандия»… Обед… Вегас?..

– Фантастический ландшафт и муравьиные фермы, вот и все.

– Не может быть! Это… Они не могли этого сделать!

– Мил останется доволен, что его иллюзии оказались настолько успешны. Выходит, мне надо перед ним извиниться. Когда я впервые увидел сценарий, подготовленный его людьми, то был уверен, что некоторые сюжетные ходы не сыграют. Но «Клоуны» лучше меня разбираются в человеческой доверчивости.

Она задумывается:

– Икс-препаратов не существует?

– Наркотиков, которые позволяют останавливать время и летать, как ниндзя-супергерой? Нет, их не существует.

– Ну это досадно… А если истории в закусочной никогда не было, значит…

– И Верн, и Мудр живы, – говорит он. – Ах да, и у Мила не было сердечного приступа.

– А что насчет Джона Дойла?

– «Злые Обезьяны» убили его двадцать лет назад.

– А плохая Джейн?

– Роберта на самом деле. Роберта Грейс. Моя протеже. Она уже вернулась в «Злоупотребления» и готова использовать то, что мы узнали от тебя для отлова других кротов «Стаи».

– А что с этим? – спрашивает она. – Он действительно мой брат?

– Да. И он действительно работает на «Стаю». Но на самом деле он работает в организации.

– Как? Его же похитили в десять лет. И не говорите мне, что вы завербовали его еще раньше.

– Нет, хотя мы и потом его не вербовали. Он пришел сам. Специалисты по идеологической обработке сделали все возможное, но твой брат оказался тем, кем «Стая» никогда не планировала. Честным человеком.

– Честным человеком! – фыркает она. – Маленькому засранцу просто смелости не хватило стать злой обезьяной, вот и все!

– В день нашего знакомства ты спрашивала, чего я хочу, – говорит Диксон, игнорируя ее вспышку. – Отвечаю: продемонстрировать тщетность зла. Ты и твой брат, каждый по-своему, помогли мне это сделать. Но твоя часть демонстрации окончена.

Он распахивает пиджак, демонстрируя еще один пистолет ЕП. Этот совсем не похож на игрушку. Он черный и у переключателя только два положения. Диксон вытаскивает оружие из кобуры, поворачивается к Филу и спрашивает с неожиданным почтением:

– Можно мне?

– Нет, – отвечает Фил. – Она моя.

– Конечно, – Диксон отдает пистолет и отряхивает ладони, словно смахивая пыль. – Прощай, Джейн Шарлотта, – говорит он, – в этой жизни мы больше не встретимся, и в следующей, надеюсь, тоже.

Он выходит из комнаты.

– Придурок, – говорит она, когда дверь закрывается, затем смотрит на Фила, и ее повадки смягчаются. – Ну, младший братик. Полагаю, поздравления будут к месту.

– Разве?

– Не будь злорадным победителем, Фил.

– Думаешь, для меня это победа, Джейн?

– Злая обезьяна умирает, добрая живет и сражается…

– Это победа Диксона, – говорит он. – Он принял за данность, что ты прошла испытание шибболетом, просто скрыв свою истинную сущность. А я надеялся, что может найтись другое объяснение.

– Боже мой, – говорит она. – Ты действительно думал, что я могу быть хорошей?

– Запутавшейся, скажем так.

– О, Боже… Ты хотел спасти меня, – она удивленно качает головой. – Как же «Стая» тебя не раскусила?

– Ответ довольно прост: злых людей легко обмануть.

Она смеется:

– Полагаю, поспорить с этим я не могу. И все-таки не пойму, о чем ты, черт возьми, думал. После всего, что я с тобой сделала…

– Если говорить об этом. Понимаю, что ответу твоему доверять, наверное, не могу, но должен спросить: когда ты отдала меня им, это было… Ты меня ненавидела?

– Имеешь в виду, было ли это чем-то личным? Эх, не то чтобы… Вот с мамой это было личное, – говорит она. – Определенно. А с тобой, ну, разве что немного – ты же был моим братом все-таки – но, в основном, просто так… Как это Диксон назвал, «поистине экстраординарный грех»? Да. Полагаю, у меня к таким слабость, – она смотрит на дверь, но без особой надежды. – Слушай, знаю, что ты не можешь позволить мне выйти сухой из воды, но есть какой-нибудь шанс, что я смогу уговорить тебя дать мне тридцать секунд форы?

– Прости, Джейн.

– Тогда пятнадцать секунд. Да ладно, Фил, ты же сам сказал, что хочешь спасти меня. Я все еще могу измениться.

– Если так, обсуди это с Господом. Что ты предпочитаешь?

– Хорошо… Я выбираю инсульт. Менее болезненно, чем сердечный приступ, и, может быть, уходя, я увижу славное световое шоу.

Он кивает и переключает диск на ИИ. Глубоко вдыхает. Очень медленно выдыхает.

Ее веселят эти попытки переломить себя:

– Да Боже ж ты мой, Фил, я бы уже десять раз тебя пристрелила.

– Прости, – отвечает он, но все еще колеблется. Она наблюдает, черпая силы в его неуверенности. Когда пистолет поднимается, она уже совершенно спокойна, и ее последние слова звучат почти ласково:

– Все в порядке, братишка. Я готова. Отправляй меня в Землю странствий.

Благодарности

Во-первых, спасибо всем обычным подозреваемым: моей жене Лизе Голд, моему агенту Мелани Джексон и моему редактору Элисон Каллахан. Спасибо также Лидии Уивер, Ольге Гарднер Галвин, Жанетт Перес, Мэтью Снайдеру, Гарольду и Рите Голд, Кэти Кейн, Чарльзу МакАлису, Майклу Хиллиарду и моим добровольным сотрудникам по связям с общественностью в «Queen Anne Books»: Патти МакКолл, Синди Митчелл, Теган Тигани, Лиллиан Уэлч, Хилари Вонкс, Торри Маршалл, Холлис Джамматттео, Мэри Хелбах, Ирэне Пиекарски, Энн Уайкофф и Николь Моген.

Луи Коллинз и Вашингтонскому Книжному клубу, которые прочитали черновик первых глав «Злых Обезьян» и убедили меня, что это действительно та самая книга, над которой я хочу работать. Дженнифер Смит, Кристоферу Бодану и Зои Стефенсон, которые прочитали готовую рукопись и прояснили несколько вопросов, висевших в воздухе. Зои Стефенсон также за двойную проверку латыни, а Джону Кроули – за тройную перепроверку. Анне Любе за помощь с немецким. Джошу Спину за ответы на мои дурацкие вопросы по медицине с его обычным апломбом. Филипу Кику, Трею Паркеру, Мэтту Стоуну, Дэвиду Саймону, Лоуренсу Сутину, Нилу Стивенсону, Дэвиду Фридману, Брюсу Шнайеру, Яну Гарольду Брунванду, Нейлу Стейнбергу и преподобному Джеку Раффу, которые послужили мне источниками вдохновения, прозрения и/или умных баек. Спасибо вам всем.

В департаменте муз спасибо Памеле Сью Мартин, Лиз Фэр и Злой Иве.

И наконец, спасибо Национальному фонду искусств, чей грант в Литературном Содружестве помог мне купить время, необходимое для завершения романа. Власти не могут бороться со злом, но у них есть свои способы дарить благо.

Примечания

1

Хейт-Эшбери – район в Сан-Франциско, штат Калифорния, названный по пересечению улиц Хейт и Эшбери. Знаменит тем, что в прежние времена здесь жили хиппи, музыканты и художники, сейчас это скорее туристическое место, но дух прежней свободы в нем сохранился.

2

Трясуны (Holy Roller) – просторечное название пятидесятников (баптистская секта), членов методистской общины, основанной в Лос-Анджелесе чернокожим пастором Сейсуром. Члены секты отличались повышенной восприимчивостью и впечатлительностью.

3

«Tiger Beat» – американский журнал для девочек-подростков.

4

Нэнси Дрю – знаменитый во многих странах литературный и киноперсонаж. Девушка-детектив, разгадывающая тайны в маленьком городке.

5

Цитата из Библии (Иов 1:7) «И сказал Господь Сатане: откуда ты пришел? И отвечал Сатана Господу и сказал: я ходил по земле и обошел ее».

6

Братья Харди и близнецы Боббси – герои детских детективов.

7

Кролик Трикс – персонаж бренда General Mills, производящего сухие завтраки.

8

«Марш даймов» – благотворительное общество, спонсирующее изучение и лечение детского церебрального паралича, полиомиелита и других тяжёлых детских заболеваний. Было основано Теодором Рузвельтом и получило свое название после массовой рассылки писем с призывом «Пожертвовать дайм». Дайм – монета в 10 центов.

9

КАРЕ (CARE) – акроним от англ. Cooperative for Assistance and Relief Everywhere, буквально «кооператив для содействия и помощи всюду» – игра слов, англ. Care переводится как «уход, забота, оказание помощи» – крупная международная независимая неправительственная гуманитарная организация, предоставляющая помощь широкого спектра; основана в 1945 году, осуществляет долгосрочные международные проекты в области развития. Это одна из крупнейших и старейших организаций по оказанию гуманитарной помощи, ориентированных на борьбу с глобальной бедностью.

10

Ливенворт – одна из самых известных федеральных тюрем США.

11

Башня Койт (Coit Tower) – башня-мемориал, расположенная в парке пионеров (Pioneer Park) на вершине Телеграфного холма (Telegraph Hill). Со смотровой площадки башни открывается уникальный вид на Сан-Франциско.

12

Матф 22:14.

13

«Приключения Оззи и Харриет» – американский ситком, который транслировался на ABC с 1952 по 1966 год.

14

Мишен Дистрикт (Mission District) – старейший район Сан-Франциско, место настолько же живописное и интересное, насколько и криминальное.

15

Цитата из «Волков Каллы», четвертого тома из цикла «Темная башня» Стивена Кинга.

16

Любопытный Джордж – герой детских книг Ханса Рея.

17

Мандрил – вид приматов, отличаются агрессивным характером.

18

Плохая обезьяна ненавидит собственный запах (нем.).

19

Издательство, основанное в 1947 году, борясь с цензурой, оно печатало авторов, книги которых обвиняли в непристойности.

20

Тендерлойн – район в самом центре Сан-Франциско, где расположено множество социальных служб и полуподвальных питейных заведений, известен бездомными и всеми связанными с этим проблемами.

21

Бренд, выпускающий готовые завтраки.

22

Героиня фильма «Выпускник» (1967), зрелая женщина, соблазнившая студента.

23

Все три перечисленных фильма посвящены темам любви и совращения мальчиков зрелыми женщинами.

24

«The kids are alright» – песня группы The Who.

25

Джон Уэйн Гэйси – американский серийный убийца, изнасиловавший и убивший тридцать три человека, в том числе нескольких подростков. Также известен как «Убийца-клоун».

26

Зарин – отравляющее вещество, обладающее нервно-паралитическим действием. Вызывает поражение при любом виде воздействия, особенно быстро – при ингаляции.

27

Буквально «шибболет» означает «поток воды», а «сибболет» – «бремя». Выбор слова на самом деле был не случайным: возможно, человеку не просто предлагали сказать одно слово, а просили сказать фразу: «Дайте я перейду реку (поток воды)», и слово «шибболет» казалось его нормальной составляющей. И человек, думая, что его просят сказать «волшебную фразу», некий код, не сосредотачивался на произнесении этого одного слова, которое отдельно он, может быть, и смог бы произнести правильно.

28

Экстропия – термин, введённый Томом Беллом и определенный Максом Мором, степень живучести или организованности системного интеллекта, функционального порядка, живучести, энергии, жизни, опыта, способности и двигателя совершенствования и роста.

29

Джейн Доу – нарицательное наименование женщины, чьё имя неизвестно или по тем или иным причинам не оглашается.

30

Нарколептический припадок характеризуется неодолимым приступом сонливости.

31

Перевод К. Д. Бальмонта.

32

Бастер Китон – имя одного из величайших комических актеров немого кино, поэтому у доктора вполне могли возникнуть сомнения.

33

Притч. 22:6.

34

Герман Уэбстер Маджетт – настоящее имя Генри Говарда Холмса, первого официально зарегистрированного американского серийного убийцы.

35

Событие, к которому Герман Маджетт построил гостиницу («Замок»), где мучил и убивал своих жертв. Одна из особенностей «Замка» состояла в том, что из него непросто было выбраться.

36

Дилер – одна из разновидностей крупье, работник казино, который ведет игру за столом. Пит-босс – инспектор казино, наблюдающий за игрой, он разрешает споры и следит за дилерами и игроками.

37

Камербанд – пояс-кушак, который носят со смокингом.

Content

Мэтт Рафф
Злые обезьяны

белая комната (I)

Дурное Семя, или Новый взгляд на Нэнси Дрю

белая комната (II)

Мы все создаем этот мир

белая комната (III)

Гляди в оба

белая комната (IV)

Злоупотребления

белая комната (V)

Жуткие Клоуны, Шибболеты и пустыня Озимандии

белая комната (VI)

Корпорация «Злые Обезьяны»

белая комната (VII)

Хорошая Джейн и плохая Джейн

белая комната (VIII)

Благодарности

Примечания