Александр Лысёв

Т-34. Выход с боем

© Лысёв А.В., 2018

© ООО «Издательство «Яуза», 2018

© ООО «Издательство «Эксмо», 2018

1

Утреннее февральское солнце осветило хутор, небольшое озеро и синеватые верхушки деревьев, еще покрытые коркой инея. Снег заискрился множеством разноцветных огоньков. Солнечные лучи падали на уже некрепкий лед озера, и вода, появлявшаяся у берегов вместо талого снега, ярко блестела. Вокруг полыньи, проделанной еще в январе, темнело по всей окружности большое пятно талого снега и подтаявшего льда. Тропинка, проложенная зимой через озеро, теперь тоже превратилась в темную мутную полосу. Вокруг лежали просевшие, ноздреватые сугробы. В лесу появились первые проталины, под которыми желтела прошлогодняя трава. Ночные заморозки уже ничего не могли сделать в этих краях с освобождающейся из-под снежного покрова землей. Приближение весны чувствовалось все явственнее. В воздухе носились и громко перекликались между собой удачно перезимовавшие птицы, оставшиеся здесь осенью. А на хозяйском дворе, лохматые и взъерошенные, чирикали и плескались в предвесенних лужах воробьи, старавшиеся все время держаться как можно ближе к человеческому жилью.

Стояла середина февраля 1944 года. Совсем скоро должна была вступить в свои права бурная украинская весна днепровского правобережья. А пока оттепели чередовались с заморозками. Дороги то превращались в непролазное месиво, то вновь покрывались за ночь твердым панцирем из раскатанной грязи вперемешку с ледяным настом. Лишь только ударял мороз, как все тут же приходило в движение – по одну сторону линии фронта, пользуясь любой возможностью перемещения, с надрывным гулом, издалека похожим то на всхлипывания, то на завывания, катились панцеры, как их называли там. И то же самое повторялось по другую сторону – грохоча дизелями и расшвыривая во все стороны комья земли, молотили траками танки. К полудню солнце осаживало остатки грязного снега в размягченный чернозем дорог-направлений. И тогда любая техника, не успевшая за утренние часы добраться до пункта назначения или просто отползти в лес, безнадежно вязла – по крыши, по борта, а то и по башни. Если ее не уничтожал противник днем, за ночь ее либо вытаскивали, либо бросали, отчаявшись. Третью неделю шло упорное сражение в районе Корсуня.

Капитан Терцев обнаружил себя лежащим на прелом сене. Пахло сыростью и мышами. Дверь наружу была открыта, но ее проем загораживали две планки и верхние ступеньки приставной лестницы. Сквозь них виднелся клочок бездонного неба, поражавшего своей чистотой и синевой. Вот лестница поползла вниз, остановилась, заскрипели ступеньки, и через мгновение дверной проем загородила чья-то фигура. Прошуршали осторожные шаги, тихонько брякнуло металлическим звоном, и перед Терцевым обрисовалось настороженное лицо сержанта Ветлугина, механика-водителя одной из машин их танковой роты.

– Очнулись, товарищ капитан? – склонился ближе Ветлугин.

– Где мы? – тихо, но внятно спросил Терцев, пытаясь приподняться на локте. Все тело нещадно ломило, а голова будто раскалывалась на тысячи кусков одновременно.

– Лучше лежите. – Ветлугин осторожно уложил капитана обратно.

– Где мы, Ветлугин? – повторил свой вопрос Терцев.

– На чердаке, – просто ответил сержант. – В сарае.

– Это я догадался, что на чердаке, – попытался усмехнуться, но вместо этого лишь болезненно поморщился Терцев, опять делая попытку приподняться. – Что за дом, куда попали?

– Уж попали… – неопределенно утер нос Ветлугин. И посмотрел на Терцева, теперь уже пристально и недоверчиво: – Что, вообще ничего не помните?

– Дай воды, – вместо ответа проговорил Терцев, разглядев в сумраке, царившем в глубине чердака, блеснувший в руках сержанта котелок с водой.

– Вам и принес, – ухмыльнулся краешком рта Ветлугин, осторожно приподнимая голову Терцева и поднося к его губам край котелка.

Сделав несколько глотков, Терцев подбородком оттолкнул котелок. Перед глазами плыли красные круги, в голове бродили какие-то картины воспоминаний, никак не желавшие становиться связанными. Зато где-то внутри крепло очень нехорошее ощущение. И происходило оно отнюдь не из-за физического самочувствия.

– Ну что? – буквально просверлил очередным взглядом Ветлугина капитан.

Ветлугин повертел головой, поскреб растопыренными пальцами стриженый затылок и быстро выпалил, глядя в другую сторону:

– В плену мы…

– Вот… – буквально выдохнул крепкое русское словечко из пяти букв Терцев и откинулся на спину. И настолько это было уместно, созвучно их ситуации и настроению, что Ветлугин только пожал плечами и подпер щеку ладонью. Попытался пошутить:

– Ну да, собственно, вот и вся история…

Нет, не вся. Терцев закрыл глаза и усилием воли заставил себя вспоминать.

…Лязг, грохот разрывов, пулеметная пальба, и вдруг этот страшный удар, а потом взрыв… Стоп! А что было до этого? Было до этого…

Терцев напрягал свою память, ища ответа.

…Что было до этого? Не помню… Небо, где-то он уже это видел. Небо и… что же там еще было? Ах да – снег, как же он мог забыть. Небо и снег. Он видел это через смотровые щели танка. Бескрайнее снежное поле до самого горизонта. Так, по крайней мере, ему казалось. И небо вдали, такое же синее, как сейчас. И немецкие танки, ползущие по этому снежному полю прямо на него. Так… Что же дальше? Что потом? Потом сигнал к атаке, этот громкий лязг гусениц, давно ставший привычным, вибрация башни… Он видел сквозь смотровые щели то небо, то снег. Потом стрельба, бой. Он что-то командовал, его экипаж тоже стрелял. Потом у них заклинило башню… Нет, это позже. А до этого? Он точно помнил, что они подбили один танк – сам четко видел, как тот загорелся. Вот после этого у них заклинило башню. И что-то еще очень важное произошло. Что же?.. Важное-важное… Рация! Точно! Вышла из строя рация, и он не смог переговариваться с другими машинами. Ведь он командир танковой роты. Хорошо, что дальше? Дальше-то что?.. Кажется, еще один удар, взрыв, машина загорелась, и тут… Нет, позже. Это позже… А тогда убило механика-водителя со стрелком-радистом. И дым. Полная башня тошнотворного, удушливого дыма. Он разъедал глаза, Терцев исступленно кашлял. Что-то истошно кричал заряжающий. Удивительно, что уцелели они – чаще бывает наоборот. Потом… Как же он оказался на сиденье механика-водителя? Не помню… Этого он не помнил. А затем открыл передний люк. Навстречу в лицо метнулся с порывом ветра колючий холод. Терцев тянул рычаги, крутил машину из стороны в сторону, пытаясь сбить пламя наверху. Ничего не выходило. Зато он увидел, что на их вертящуюся «тридцатьчетверку» полным ходом идет с небольшого взгорка немецкая самоходка. Натренированным взглядом капитан моментально опознал низкий силуэт «штуга» и тут же сообразил, что противнику не хватает расстояния и угла наклона, чтобы стрелять. По стремительному сближению Терцев скорее даже не понял, а спинным мозгом ощутил – германец решил идти на таран. Терцев зажал правую гусеницу, их танк развернуло. Прямо перед глазами возник белый крест на черной броне и чужой бортовой номер. Какой же там был номер? Ах, впрочем, к чему он сейчас… Дальше? Дальше все это мгновенно приблизилось, в последний момент он еще раз увидел этот крест из четырех прямых углов, и вот потом этот страшный удар. Что потом – как ни старался, он припомнить не мог.

Около суток назад ночью танковая рота капитана Терцева разметала немецкую колонну. Накануне с вечера крепко подморозило. Их Т-34—76, пополнив боекомплекты и залив полные баки зимнего дизельного топлива, разбавленного ввиду низких ночных минусовых температур тракторным керосином, изготовились к ночному рейду. Ситуация сложилась на их участке фронта довольно своеобразная. Собственно, участка как такового не существовало. Окруженная в ходе Корсунь-Шевченковской наступательной операции немецкая группировка отчаянно сопротивлялась. Внешний фронт ушел далеко на запад. Бригада, в которой служил Терцев с товарищами, держала внутренний фронт окружения. Этот фронт не существовал в качестве привычной оборонительной линии. Он постоянно двигался, менял конфигурацию, то создавая очаги ожесточенного сопротивления, то открывая большие, ничем не прикрытые бреши. Везде шли маневренные столкновения.

В ходе начавшегося в конце января 1944 года наступления 1-го и 2-го Украинских фронтов после упорных встречных боев была окружена значительная группировка противника, по разным оценкам, насчитывавшая от сорока до шестидесяти тысяч человек. В том числе в котел угодили подразделения 5-й танковой дивизии СС «Викинг» и 5-й добровольческой штурмовой бригады СС «Валлония». Руководство всей окруженной группировкой принял на себя командир немецкого XI армейского корпуса генерал Штеммерман. Противник сражался грамотно и упорно. Один за другим следовали согласованные удары, как со стороны внешнего фронта окружения, так и со стороны внутреннего. Брошенные в прорыв танки гвардейской 5-й танковой армии постоянно подвергались контратакам. Немцы не оставляли попыток отрезать советские подвижные соединения от своих тылов. Иногда это получалось, иногда нет. Обе стороны действовали смело и решительно. Советское командование ставило задачей ликвидацию окруженной группировки, мешавшей удержанием своих позиций на Днепре дальнейшему наступлению к Южному Бугу. Не менее амбициозную задачу преследовал и специалист по деблокирующим ударам, на тот момент командующий группой армий «Юг» генерал-фельдмаршал Эрих фон Манштейн, прорывавший внешнее кольцо окружения. В планы немецкого командования входило не только вызволить Штеммермана, но и нанести решительное поражение советским войскам на всем южном участке советско-германского фронта. Игра шла по-крупному. Каждая из сторон была настроена решительно, уверена в своих силах и надеялась на полный успех.

За спиной у танкистов Терцева в последние дни остались десятки километров дорог Центральной Украины. Марши совершались главным образом в ночное время. Остались позади прорыв фронта в районе Оситняжки, встречные фланговые удары по ним с двух сторон частей 8-й германской армии от Ташлыка и Липянки. Затем был бросок на Толмач. Так и не дойдя до него, танки повернули севернее, на город Шполу. Город прошли совместно с 5-м гвардейским Донским казачьим кавалерийским корпусом генерала Селиванова. Расширяя прорыв, часть танков кинули вперед, в западном направлении на Звенигородку. А их опять развернули на север, в район Ольшаны, где образовался очаг ожесточенного сопротивления противника.

Ориентироваться было трудно. Грязь, темень, непрерывный рев в ночи своих и чужих двигателей со всех сторон. И промозглый дневной сон, тревожный и короткий. В который раз при свете карманного фонарика получивший очередную задачу капитан Терцев водил по карте пальцем. Ага, вот населенный пункт Ольшана, а вот речка с похожим названием – Ольшанка. Роту направляли вокруг города с задачей блокировать подходы к реке. Вдоль нее ожидался подход немецких танков со стороны котла на помощь обороняющимся в городе.

– Против нас «викинги», – доложили разведчики мотострелкового батальона. Накануне ими были замечены здесь эсэсовские танки. Как минимум всего около десятка. В основном «четверки», видели «пантеру», плюс самоходки. Сейчас расположились на дневку в лесу – по дорогам все равно не проехать в светлое время суток.

Присутствовавшие при постановке задачи командиры танковых экипажей настороженно переглянулись. После начала наступления их рота насчитывала всего пять машин: по две в первом и третьем взводах, одна во втором…

– Наплевать – умоем, – проговорил командир взвода старший лейтенант Малеев. И зло добавил: – Недочеловеки!

Малеев был известен в батальоне своими высказываниями, состоявшими из применяемой к противнику его же собственной идеологии. Даже удивительно, где и когда он успел с ней так подробно ознакомиться. Дежурно кивая на собраниях фразам об освобождении, которое несет Красная армия на своих штыках народам Европы и всему миру, старший лейтенант имел свое особое мнение о расовой неполноценности противника. И был непримирим в его отстаивании повсюду. Даже как-то получил замечание о том, что так рассуждать нельзя. Что не все немцы нацисты и что мы должны освободить от Гитлера в том числе и обманутый германский народ.

– Унтерменши! – презрительно бросил Малеев, выслушав замечание.

Вряд ли на такую трактовку событий Малеевым подействовали только статьи Ильи Эренбурга и карикатуры Кукрыниксов. Скорее вид родного села, которое ему довелось освобождать и где на окраине в большом амбаре были сожжены все жители, включая его семью. С тех пор старший лейтенант Малеев отличался в боях особой дерзостью и безрассудной, отчаянной смелостью. А еще, пожалуй, жестокостью. И крайним цинизмом в высказываниях. Не было ни одного случая, чтобы взвод Малеева приводил пленных. Противник мог быть оставлен им в покое только в одном виде – мертвом. Все это в батальоне отлично знали и с Малеевым не спорили. Причины такой патологической ненависти были всем ясны. Да, по большому счету, он был прав. Без всяких идеологических сглаживаний коротко и ясно рубил то, что было на душе у всех. Правда, замполита беспокоило, что идеологические аспекты в текущей войне Малеев заменял исключительно противостоянием славян и тевтонов. Считая последних исторически ниже и примитивнее первых. Как-то это попахивало панславизмом для тех, кто был в курсе, о чем идет речь. Это не совсем укладывалось в официальную версию. Хотя, безусловно, имело под собой весомые основания и уж точно было полезно в разрезе текущего момента. Одним словом, Малеев воевал именно так, как было необходимо здесь и сейчас. И даже, пожалуй, более того. И это перекрывало собой все остальное. Об остальном придет время поговорить после войны…

Что в настигнутой ими колонне вражеских танков нет, поняли не сразу. Черт ее знает в таком случае, откуда на их пути вообще взялась именно эта колонна. Видимо, проскочила мимо наших порядков и осталась не замеченной разведкой какая-то немецкая часть, искавшая маршруты выхода из окружения. Грузовики с пушками на прицепе, пара бронетранспортеров, какие-то обозные телеги – вот все, что встретилось им той ночью на размолоченном гусеничной и колесной техникой шоссе в направлении Ольшаны. Никто даже толком не успел оказать сопротивления выскочившим из темноты «тридцатьчетверкам». Бронетранспортеры сожгли двумя выстрелами башенных орудий. А дальше работали только гусеницами и пулеметами. В пляшущем свете от горевших факелами грузовиков метались обезумевшие фигуры германских пехотинцев. Кто-то пытался поднимать руки, но свинец танковых пулеметов беспощадно выкашивал всех без разбора. Взвод Малеева еще и включил фары. Немцы лишились разума вконец. Как итог в сереющем рассвете – сваленные на обочину танковыми корпусами обломки неприятельской техники, десятки трупов, темневших на снежной целине. Уйти не удалось никому.

Когда все закончилось, Терцев отдраил люк. Оглядел с высоты картину учиненного побоища. Все пять танков роты стояли вдоль дороги, развернув стволы орудий в сторону леса, к которому двигалась колонна. Напротив молотила на холостом ходу машина Малеева, по самую башню забрызганная грязью и кровью. Через открытый водительский люк был виден Ветлугин. Сидевший за рычагами сержант пил что-то горячее из дымящегося трофейного термоса, подобранного на дороге, наскоро перекусывая сухарями. Сам старший лейтенант выбрался на шоссе и присел на корточки рядом с раненой лошадью. Животное лежало у обочины, бока его вздымались от прерывистого дыхания. Оно выгибало длинную шею и время от времени безуспешно пыталось подняться, судорожно ударяя передними копытами по замерзшей земле. Малеев погладил лошадь по голове, достал из кобуры пистолет и вложил животному в ухо. На дороге прозвучал последний одинокий выстрел. Встретившись глазами с Малеевым, капитан Терцев кивком указал ему на башню и сам спустился в боевое отделение. По рации прозвучали очередные распоряжения для танков роты…

Остановились в перелеске. Терцев сверился с картой. Впереди должна была быть река и еще одна дорога вдоль нее. Выслали разведку пешим порядком проверить проходимость пологих косогоров, чьи скаты были наполовину занесены неглубоким снегом. Через полчаса разведчики вернулись, доложив, что местность впереди вполне доступна для движения танков. Все машины исправны. Горючего в баках оставалось еще более чем на две трети. Орудийные боеукладки почти нетронуты, боекомплекты к пулеметам израсходованы наполовину. Капитан посмотрел на небо – было пасмурно, облачность низкая. Занимался новый день. Нужно было продолжать выполнять задачу. Терцев отдал приказ на движение.

Они заметили друг друга одновременно. На открывшемся после косогора изгибе дороги стояли немецкие танки и самоходки. Как раз около десятка. Вероятно, те самые.

«Викинги», – мелькнуло в голове у Терцева. Он приник к триплексу.

Противник стремительно развернулся веером и без выстрела пошел на них в атаку. Расстояние до появившихся на косогоре «тридцатьчетверок» быстро сокращалось. Понимая, что у них остаются секунды, Терцев приказал роте остановиться. Наступавшего снизу противника было отлично видно. В принципе, опытным экипажам и нужны были только эти несколько секунд, чтобы осмотреться. Они еще успели проверить связь, перед тем как перевести радиостанции во всех машинах, кроме командирской, «на прием». В шлемофоне привычно раздались позывные и уставные фразы: «Слышу хорошо».

– Бронебойными. С коротких. Нумерация целей слева направо, – переключившись на передачу, распорядился капитан.

– Понятно, командир, – весело отозвался в наушниках Малеев. – Как обычно.

И бросил свое неизменное:

– Пошли, смертнички!

Их ругал за это комбат, требовал прекратить засорять эфир, после называл это суевериями. А потом махнул рукой – мол, делайте, что хотите. Так или иначе, но в роте Терцева крепко прижились эти две фразы, неизменно произносимые по рации перед каждым боем. Ритуал, суеверие – кто знает? Но им отчего-то было это необходимо. Уже и не вспомнить, где и когда это повелось. Но не особо веселая реплика Малеева, произносимая со свойственным только ему задорным цинизмом, приносила до сих пор им удачу. Впрочем, на эту реплику должен был последовать ответ.

– Раньше смерти не помру! – спокойно и уверенно прозвучал в эфире голос второго командира взвода.

– Огонь! – скомандовал Терцев.

Перемещаясь по косогору, танки роты открыли огонь по противнику. Умело маневрируя, тот начал ответную стрельбу. Оглядев сквозь смотровые приборы поле боя, которое быстро заволакивало дымом, Терцев подал общую команду:

– Атака в линию! Интервалы пятьдесят!

Танковые двигатели взревели на максимальных оборотах. Следуя распоряжению своего командира, сержант Ветлугин бросил машину с косогора вниз. Их «тридцатьчетверка» оказалась как раз в центре атакующей роты.

– Стой! Короткая! – крикнул во внутреннее переговорное устройство танка старший лейтенант Малеев. И продублировал команду водителю толчком сапога сверху в плечо.

Ветлугин рванул тормоз, машина качнулась и застыла на месте. В смотровую щель по-боевому задраенного люка Ветлугин ясно увидал на снежной целине низкий профиль немецкой «четверки» в зимнем камуфляже.

– Готово! – прозвучало в шлемофоне.

– Выстрел!

Рявкнула пушка над головой. Ветлугин увидел, как буквально за секунду до выстрела «четверка» резко развернулась, уходя от попадания. Разрыв снаряда пришелся у ее гусениц с правого борта, не причинив, впрочем, вреда. Ветлугин слегка удивился – старший лейтенант Малеев промахивался редко. Вернувшись на прежний курс, противник увеличил скорость и пошел прямо на них. Зрачок неприятельского орудия грозно шевелился, указывая на них будто пальцем – германец наводился, чтобы выстрелить по ним с ходу.

– Стоим-стоим. Короткая… – раздался в переговорном устройстве ровный голос Малеева, продолжавшего давить на плечо водителя сапогом.

– Готово!

– Выстрел!

«Четверка» вильнула. Их снаряд, высекая снопы искр, срикошетил от ее башни и с гулом ушел в сторону. Было ясно, что перед ними опытный и чрезвычайно умелый противник.

– Право тридцать, полный ход! – толкнул обеими ногами в спину Ветлугина командир.

Сержант и сам ждал распоряжения, понимая, что теперь с линии неприятельского огня нужно было отпрыгивать им. Поднимая вокруг себя снежный вихрь, «тридцатьчетверка» рванула в сторону. Через секунду на месте их стоянки уже разорвался вражеский снаряд.

Старший лейтенант Малеев между тем не терял времени даром. Развернув орудие влево и воспользовавшись изменившимся расположением машин, влепил противнику снаряд под основание башни. «Четверка» вспыхнула, но все еще продолжала движение. Они разминулись на противоположных курсах и не видели, как полминуты спустя от второго попавшего снаряда, выпущенного другой машиной их роты, у вражеского танка внутренним взрывом сместило набок башню – сдетонировал боезапас. С этим противником было покончено – грудой исковерканного металла объятый пламенем немецкий танк застыл посреди поля перед косогором.

А на самом поле, ближе к реке, уже вовсю кипел встречный танковый бой. Танки кружились, казалось, в каком-то диковинном хороводе. Рык двигателей, клацанье гусениц, отрывистые выстрелы орудий – все это воспринималось уже прилично оглушенными и угоревшими экипажами будто сквозь вату. И над всем этим мутной пеленой стояла грязная снежная взвесь, пропитанная запахами пороха и выхлопных газов, оседавшая на вывороченные комья земли, которые оставались вслед за танками. Горела одна из машин их роты. Приткнулась к косогору немецкая самоходка с проломленным бортом. Яростно отстреливалась обездвиженная «четверка» с размотанной перебитой гусеницей. А хоровод из уцелевших танков, издавая низкие, какие-то утробные звуки, продолжал вертеться, будто бы состоял из огромных живых существ. Отчаянная танковая схватка продолжалась. Получившие попадания, но сохранившие боеспособность «тридцатьчетверки» Терцева теснили танки противника к реке. На командирской машине заклинило башню. Тем не менее все отчетливо слышали распоряжение капитана:

– Отжимать к реке! Уступом назад!

– Сшибай их вниз, ребята!

Это уже Малеев, яростно и весело, как всегда. Удивительно, как из башен они еще умудрялись что-то различать в происходящем вокруг. Ветлугин только рвал рычаги, ориентируясь на толчки сверху. Все было отработано – влево, вправо, остановка, вперед, назад. Причудливой морзянкой гуляли командирские сапоги по плечам и спине механика-водителя. Только подошвы торчали из удушливой пелены отработанных пороховых газов, наполнявших боевое отделение. Так было в каждом танке.

Потом пропала связь с Терцевым.

– Горит, сука! – успел довольно проорать Малеев после очередного выстрела с короткой остановки. – Утрись, викинг!

Ведя машину вперед, Ветлугин не мог видеть, как справа неожиданно полыхнула и встала «тридцатьчетверка». Не видел он и как спустя какие-то мгновенья вспыхнула командирская машина.

– Право сорок, за косогором! – хлестанул по ушам Малеева голос второго взводного. – Справа он, справа, – бей!!!

Укрывшуюся в засаде «пантеру» они увидели слишком поздно. Да ее бы и никто вовремя не увидел. Впрочем, от этого было не легче. Теперь противник точно и быстро расстреливал их в борта из засады. Первая подбитая им «тридцатьчетверка» оказалась обездвиженной сразу. Машина Терцева, хоть и объятая пламенем, вскоре ожила и пришла в движение. Было видно, как, кидая танк из стороны в сторону, с него пытались сбить пламя. Пошедшего с небольшого взгорка полным ходом таранить Терцева «штуга» ни Ветлугин, ни Малеев уже не видели. Ветлугин тянул рычаги, а старший лейтенант отчаянно разворачивал башню, чтобы успеть открыть огонь по «пантере» – туда, куда уже била «тридцатьчетверка» второго взводного. Малееву не суждено было разглядеть, откуда прилетел выпущенный в них снаряд. Перед тем как откатиться за косогор, «пантера» выстрелила еще раз. Слились воедино чудовищный удар, яркая вспышка и смертоносные осколки брызнувшей внутрь брони, ломавшие и корежившие все внутри, включая человеческие тела. Двигатель заглох. Голову оглушенному Ветлугину, которого резким толчком приложило о бортовую стенку, спас танкошлем. Иначе бы она разлетелась вдребезги, как сыпанувшие со щитка осколки контрольно-измерительных приборов, поранивших руки и лицо. Потрескивающие языки пламени лизали башню изнутри, добавляя к удушливой вони пороховых газов сладковатый и отвратительный запах горящей человеческой плоти. Ветлугин попытался развернуться на своем месте, дернул старшего лейтенанта за сапог. Только эту безжизненно болтавшуюся у него над спиной ногу в сапоге и можно было разглядеть сквозь сизые клубы валившего из башни во все стороны дыма. Сержант дернул еще раз – сверху посыпались клочки тлеющего обмундирования и, кажется, куски горелого мяса. Понимая, что вот-вот потеряет сознание от стремительно хватавшего его за горло удушья, Ветлугин толкнул водительский люк от себя. На его счастье, люк распахнулся легко и свободно. Понимая остатками мутившегося разума, что в башне уже никому не поможешь, Ветлугин отчаянным усилием вытолкнул свое быстро слабеющее тело из бронированной ниши наружу и, едва подставив руки, упал лицом в неглубокий снег.

Он не видел, как рядом отчаянно маневрировала, выписывая невероятные пируэты на закопченном снегу, последняя машина их роты. Танк второго взводного, дважды уклонившись от выстрелов «пантеры», показавшейся было опять из-за косогора, заставил огнем своего орудия вражескую «пятерку» на время снова убраться с линии огня. Затем, прикрываясь дымом и корпусами чадящих «тридцатьчетверок», описав дугу, взводный попытался подойти к ним вплотную. Башенные люки на машинах Терцева и Малеева были задраены и так и не открылись. Только с третьего подбитого танка соскочили две фигуры в темных комбинезонах. Выпущенная откуда-то из дымно-снежного марева пулеметная очередь заставила их бухнуться в снег. Секунды спустя одна фигура быстрой тенью метнулась к медленно сдававшему назад советскому танку. Вторая так и осталась лежать ничком на оплавленном насте. Запрыгнуть на броню удалось только одному из членов экипажей всех подбитых машин. С огромным риском откинув в разгар боя верхний люк, его за две секунды втащили в боевое отделение. Люк тут же захлопнулся. Подняв голову, Ветлугин увидел отходившую от него «тридцатьчетверку». Рывком встал на колени, прислонился спиной к каткам своей машины. Его заметили, попытались снова подать вперед. С диким визгом со стороны поля в башню машины взводного прилетел снаряд и, срикошетив, снопами искр взметнулся, казалось, в самое небо. Ветлугин моментально распластался вдоль гусеницы, вжимаясь в оттаявшую грязь. Там, в поле, продолжали по ним вести огонь уцелевшие вражеские танки. Будто оглушенная, «тридцатьчетверка» покачалась на тормозах. Затем огрызнулась в сторону противника пушечным выстрелом. Попыталась еще продвинуться вперед и едва увернулась от очередного разрыва, прогремевшего у нее за кормой.

– Уходите! – отчаянно закричал Ветлугин и, понимая, что никто не может его слышать в этом грохоте и лязге, снова приподнялся и ожесточенно замахал руками у себя над головой. Через секунду ему пришлось опять вжиматься в грязь, буквально зарываясь во вспаханный траками чернозем.

Каким-то чудом последняя «тридцатьчетверка» вырвалась из череды разрывов вокруг себя и, петляя и набирая ход, стала удаляться, развернув башню на сто восемьдесят градусов. Порыв ветра сдернул завесу дыма с вражеских танков в поле. Улучив момент, взводный ухитрился точно угостить снарядом высунувшийся вперед «штуг». Тот завертелся на месте с перебитой гусеницей, загребая снег со стороны неповрежденного борта. Вновь выкатившаяся из своей засады «пантера» дважды безрезультатно стреляла вслед уходящему русскому танку. И каждый раз он умудрялся увернуться, резко меняя траекторию движения буквально почти одновременно с проблесками вражеских выстрелов. Неприятельские машины кинулись следом, окончание боя смещалось в сторону. У подбитой «тридцатьчетверки», за которой укрывался Ветлугин, от жара начал плавиться резиновый бандаж на катках. Нырнув в шлейф едкого дыма, черный, словно негр, в поисках нового укрытия он перебежал к машине капитана Терцева. Там языки пламени лениво лизали моторное отделение. Стоявший чуть в отдалении еще один «штуг» с искореженной от таранного удара ходовой частью признаков жизни не подавал. Ветлугин собирался нырнуть под днище подбитого танка – самое надежное на данный момент убежище. Был вполне реальный шанс отсидеться там и, дождавшись, когда все закончится, попытаться пешком выбираться к своим. Голыми руками против железных монстров противника все равно ничего не сделаешь. Конечно, сверху могло рвануть в любой момент. Но тут уж выбирать было не из чего – укрытие было жизненно необходимо. Он слышал еще один орудийный выстрел невдалеке, но не видел, как выпущенный «пантерой» снаряд все-таки достал почти у самого уходившего вниз косогора «тридцатьчетверку» взводного. Загоревшись, она тем не менее огрызнулась выпущенным напоследок снарядом и, не сбавляя хода, скрылась из вида за холмом.

Ветлугин осторожно обогнул танк, зачерпнул пригоршню снега, растер им закопченные веки и поднял голову. Из люка механика-водителя свисала высунувшаяся по пояс фигура. Распластавшись на спине, вперед ногами заныривая под танк, сержант на мгновение увидел над собой лицо танкиста. Губы у того дрогнули в секундной гримасе боли, но глаза оставались закрытыми. Ветлугин задержался и сквозь сажу в палец толщиной узнал лицо капитана Терцева. Быстро вылез обратно, оказался над люком. Осторожно и бережно стал вытаскивать ротного командира на снег. Тот был без сознания, и лишь по иногда раздававшимся еле различимым стонам можно было судить, что он жив. Сержант уже был готов затащить Терцева под танк, когда совсем вплотную с ними раздались клацанье гусениц и рев двигателя. Затем клацанье резко оборвалось, и только двигатель молотил на холостом ходу прямо в уши. Как тут же машинально определил по слуху Ветлугин – чужой двигатель…

Согнувшись и продолжая держать под мышки бесчувственного Терцева, сержант медленно повернул и поднял наверх голову. Рядом с подбитой командирской «тридцатьчетверкой» громоздилась махина подъехавшей и остановившейся «пантеры». Пару секунд Ветлугин, не шевелясь, смотрел на две устремившиеся друг к другу большие черные кошачьи лапы с длинными когтями, нарисованные на грязно-белом камуфляже борта неприятельского танка. Затем буквально сантиметр за сантиметром поднял голову выше. Прямо из распахнутого башенного люка их с любопытством рассматривал германский танкист. Не отрывая своего взгляда от взгляда немца, Ветлугин потянул руку к висевшей на поясе Терцева кобуре. Немец молча продемонстрировал ему из люка автомат и так же молча отрицательно покачал головой. Только тут Ветлугин сообразил, что вокруг уже некоторое время совершенно не слышно ни звуков орудийных выстрелов, ни пулеметной стрельбы. Делать было нечего – под наведенным на него автоматом Ветлугин опустил руку и с досады крепко сжал ее в кулак…

2

Внизу, во дворе, что-то громко сказали по-немецки. В ответ кто-то рассмеялся. Скрипнули ступени лестницы, ведущей к ним на чердак. Внизу некоторое время слышалась какая-то возня, но залезать к ним, видимо, пока раздумали.

Терцев собрал волю в кулак и сел. Перед глазами поплыли искрящиеся круги в розовом обрамлении. Потер двумя ладонями виски. Голову продолжало ломить нещадно, но сознание не уплывало. Ощупал себя: комбинезон был заиндевевший и прожженный в нескольких местах, все документы и бумаги из карманов зимней диагоналевой гимнастерки под ним вынуты, ремень с кобурой на поясе отсутствовал. Пошевелил пальцами ног в промокших насквозь и тоже задубевших сапогах, зябко поежился. Никаких видимых повреждений на теле не обнаружилось, что само по себе уже было удивительно после такой передряги. И не менее удивительно, что, провалявшись в беспамятстве две трети суток, он как будто бы даже и выспался. Словом, поразительная штука человеческий организм!

Впрочем, долой лирику. Капитан попросил еще воды. На сей раз умылся из пригоршни. Стало легче. Обратился к Ветлугину с просьбой поведать, что он еще пропустил за время своего вынужденного «отдыха». Сержант одобрительно хмыкнул такой ироничной постановке вопроса и, сам приободрившись, принялся рассказывать. Тогда на поле к «пантере», остановившейся около их горевшей машины, очень быстро подкатил из снежной пелены бронетранспортер. Видимо, немецкие танкисты вызвали его по рации. Совместно с выпрыгнувшими из бронетранспортера панцергренадерами Ветлугин загрузил бесчувственного командира внутрь железной коробки. Их обоих обыскали, забрали документы и оружие капитана. Державший все это время их на прицеле немец сделал с башни Ветлугину недвусмысленный приглашающий жест стволом автомата. Сержант залез в бронетранспортер. Втиснувшийся следом здоровенный пехотинец с заткнутыми за ремень полами шинели захлопнул изнутри десантные дверцы, и они поехали. Видимо, по пути к ним примкнули уцелевшие после боя танки противника, включая злополучную «пантеру». Самой дороги Ветлугин не видел, но прибыли они в небольшой хутор, явно не имевший ничего общего с Ольшаной, куда, по данным нашей разведки, могла изначально следовать вражеская колонна. Значит, можно было предположить, что по итогам боя немцы на помощь своим блокированным в Ольшане частям не прорвались. И значит, задачу свою рота Терцева выполнила. К тому же немецких танков на хуторе Ветлугин, пока выгружались, успел насчитать всего четыре. И если изначально их атаковали десять неприятельских машин, бой все-таки закончился со счетом в их пользу.

– В какую сторону везли? – тихо и быстро спросил капитан. – На запад?

Сержант отрицательно покачал головой:

– На восток.

– Через реку перебирались?

– Думаю, да.

Ветлугин пояснил, почему он так считает – судя по характерным толчкам, часть пути долго ползли по бревенчатому настилу. Но, насколько он успел оглядеться по прибытии на место, реку от хутора не видать.

– Значит, мы на другом берегу… – задумчиво поскреб пальцами небритый подбородок Терцев.

– Скорее всего…

Ну а по прибытии ближе к вечеру в хутор тот самый здоровенный немецкий гренадер указал Ветлугину на чердак, помог затащить туда капитана, сам спустился вниз и унес с собой лестницу. С учетом того, что ночью ударил мороз, а на чердаке было полно сена, весьма гуманный жест. Так они и провели первую ночь в плену, зарывшись в сене. Сержант старательно завалил им со всех сторон Терцева и упрятался в сено сам так, что наружу остался торчать один только нос. Ночью на дворе маячил часовой. Наверное, можно было попробовать сбежать с этого чердака, но Ветлугин решил не оставлять командира. Этого он, конечно, капитану не сказал. Но тот и сам теперь догадался, надо полагать. Утром немец лестницу приставил обратно. Позволил спуститься по нужде и даже дал котелок набрать воды из колодца. Сейчас лестница была на месте, но на дворе было светло, а весь хутор оказался набит сновавшими во все стороны солдатами противника.

– На допрос не вызывали, – уточнил сержант, заканчивая свой рассказ.

– Пока не вызывали…

Терцев сидя еще раз потер виски и откинулся на спину в ворох прелой травы.

Через полчаса зашел все тот же здоровенный гренадер, окликнул и закинул им наверх полбуханки хлеба. Ветлугин кивнул ему благодарственно. Поели хлеб, отламывая его маленькими кусочками…

На допрос их вызвали в середине дня. Перед этим во дворе раздался стрекот автомобильного мотора. Скрипнули тормоза. Ветлугин приник к щели в обшивке сарая. Было видно, как к хате подкатил «Кубельваген» с пристегнутыми цепями на колесах и поднятым тентом. Распахнулись и хлопнули дверцы. Из машины вышли водитель в короткой куртке и меховой ушанке и человек в длинной шинели с поднятым воротом. Оба быстро прошли в хату. Затем снизу раздался хулиганский свист, а по лестнице заехали ногой так, что она заходила ходуном. Ветлугин снова выглянул из чердачного проема. Внизу, широко расставив ноги, стоял немецкий солдат в белой парке и лихо заломленной набекрень, совсем на русский манер, суконной пилотке. В отличие от предыдущего конвоира, этот был маленький и щупленький, с хищными и постоянно двигавшимися чертами лица, будто он все время что-то жевал. Немец махнул им рукой и отошел на середину двора, наставив на чердачный проем автомат.

– Сам слезу, – проговорил Терцев в ответ на вопросительный взгляд Ветлугина.

Вслед за сержантом, который быстро оказался внизу и теперь придерживал лестницу, капитан начал медленный спуск с чердака на землю. Голова кружилась, он двигался, с трудом удерживая равновесие, однако преодолел весь путь без посторонней помощи. Встал на ноги, держась одной рукой за лестницу. Ветлугин тут же подставил плечо, но Терцев, сделав несколько шагов в сторону хаты, опираться на сержанта перестал и дальше, покачиваясь, пошел самостоятельно. Добрался до крыльца, уцепился за перила. Постоял, широко расставив ноги и с трудом удерживая равновесие. Поспешивший за ним Ветлугин снова взял его за локоть, но Терцев сделал отстраняющий жест и шагнул на ступеньку. Ветлугин успел мельком заметить за хатой силуэт танка. Выглянул за угол, вытягивая шею, – в глаза бросились нарисованные на борту две черные кошачьи лапы с длинными когтями. Немец сзади сильно ткнул его в спину автоматом и втолкнул в сени вслед за капитаном.

Внутри было жарко натоплено. Пахло овчиной, сырой одеждой и амуницией. Приехавший водитель «Кубельвагена», присев на корточки, грел руки у печи. Второй визитер сидел сбоку за столом, лишь расстегнув, но не сняв шинель. Терцев обратил внимание, что на его одежде не было никаких знаков различия. Далеко в углу хаты сидел с равнодушным видом белобрысый детина в расстегнутой серой рубашке с отложным воротником и подтяжках. Рукава рубашки были закатаны. Он даже не обернулся в их сторону, продолжая возиться с пулеметом. Рядом с ним на подоконнике среди разбросанной ветоши стояла масленка и лежали инструменты.

А посередине за столом, напротив входной двери, расположился на стуле человек лет сорока в накинутой на плечи танковой блузе. На стол был брошен офицерский ремень с большой ярко-коричневой кобурой на застежке. Вошедший Терцев сразу же перехватил взгляд глубоко посаженных серых глаз немца. Лицо его было уставшее, на впалых щеках блестела рыжеватая щетина, но взгляд был внимательный и заинтересованный. Капитан исподлобья смотрел на этого немца так же пристально и сосредоточенно. Железный крест на мундире, значки с изображениями танков в различных комбинациях, в том числе с какими-то орлами в обрамлении венков. Похоже, одного с ним звания, насколько Терцев разбирался в германских погонах. И что совершенно точно – не эсэсовец. Хотя сомнений в том, что накануне они дрались с «викингами», быть не могло. Видимо, в состав этой немецкой дивизии входили и обычные танковые подразделения. Возможно, в качестве приданных. Все это Терцев быстро прокручивал в голове, стараясь держать себя твердо и уверенно, несмотря на волнообразно накатывавшие тошноту и головокружение. Немец слегка повернул голову в сторону человека в расстегнутой шинели, что-то коротко проговорив.

– Вы можете присесть, – указали Терцеву на лавку с другой стороны стола.

От прозвучавших слов на родном языке Терцев в первый момент вздрогнул. Его бы не смутил ломаный русский язык кого-нибудь из присутствующих. Но по сказанной переводчиком фразе капитан сделал вывод, что с ним разговаривает человек, для которого русский является родным. Отсутствие знаков различия на германской форме косвенно говорило в пользу такого предположения. Он мельком еще раз окинул взглядом говорившего и сел на лавку. Снова перевел взгляд на немецкого танкиста. Дернувшегося было вслед за капитаном Ветлугина встряхнул и оставил стоять конвоир, перекрывавший входную дверь у них за спиной, – сержанту садиться никто не предлагал. Ветлугин покосился на него сверху вниз через плечо и пренебрежительно шмыгнул носом.

– Назовите себя, ваше звание и воинскую часть, – проговорил переводчик.

Терцев посмотрел на стол перед ним – там лежали их с Ветлугиным документы, где все это и так значилось. Ровным голосом ответил на вопрос и, посмотрев в глаза продолжавшего изучать его любопытным взглядом немецкого танкиста, спокойно заявил:

– Это все. Больше никаких сведений мы не сообщим.

Ветлугина позади себя Терцев не видел, но услышал только, как тот угрюмо засопел у него за спиной в знак поддержки.

Переводчик что-то сказал, немец смерил взглядом обоих пленных, слега улыбнулся понимающе уголком рта. Бросил пару фраз на немецком.

– Господин гауптман говорят, что прекрасно вас понимают, – пролистывая их документы, пояснил переводчик. – На вашем месте он поступил бы так же.

– Уверен, у него будет такая возможность, – беспристрастно отчеканил Терцев, продолжая смотреть только на своего германского собеседника.

Выслушав перевод, тот откинулся на спинку стула. Вопреки ожиданиям, улыбнулся еще шире. Детина в рубахе, чистивший у окна пулемет, коротко взглянул в их сторону и вернулся к своему занятию. Переводчик сидел с недовольным видом.

– Вы же понимаете, что есть способы заставить вас заговорить… – продолжил переводчик, явно по собственной инициативе. – Вы могли бы не устраивать себе дополнительных трудностей. Более того, если мы сможем наладить сотрудничество…

Гауптман резко оборвал инициативу переводчика. Тот насупился и с обиженным видом отвернулся в другую сторону.

– Вы командовали русскими танками вчера в бою у реки? – через переводчика поинтересовался гауптман.

Терцев молчал, и лишь в его прищуренных глазах мелькали ироничные огоньки.

Немец кивнул, снова улыбнувшись только одним уголком рта.

– Очень профессиональная работа, – раздраженно перевел человек в шинели и отвернулся к окну.

Гауптман встал из-за стола, подошел к Терцеву. Произнес фразу явно с вопросительной интонацией и замер, в ожидании глядя на переводчика.

– Вы можете дать честное слово, что не попытаетесь бежать?

– Нет! – ни секунды не раздумывая, отвечал капитан.

Немецкий танкист кивнул раньше, чем ему перевели ответ. Во взгляде его читалось понимание и, казалось, даже удовлетворение.

– Он вас больше не задерживает, – последовал перевод последней фразы разговора.

Прозвучала команда на немецком.

Все тот же низенький конвоир в пилотке с автоматом наперевес вывел их во двор. Жестом велел остановиться за припаркованным «Кубельвагеном». Сам достал сигарету и закурил. Ветлугин жадно повел носом, поморщился и отвернулся в другую сторону.

– Ну и чего он от нас хотел? – слегка кивнув на хату, недоуменно спросил сержант Терцева.

– Профессиональный интерес, – негромко отозвался капитан.

– Так ведь поговорили ни о чем!

Терцев на это только загадочно хмыкнул…

Из хаты вышел водитель, уселся за руль «Кубельвагена» и запустил двигатель. Следом за ним появился переводчик в шинели без знаков различия.

– Ты русский, что ли? – окликнул его Ветлугин, когда тот проходил мимо них к пассажирскому сиденью.

– Я-то русский, – усаживаясь в машину, резко отозвался переводчик. – А вот ты кто?

И перед тем, как захлопнуть дверцу, бросил Ветлугину:

– Об этом подумай!

«Кубельваген» в два приема развернулся во дворе, обдав их облачком сизого дыма из выхлопной трубы. От укатанного наста следом за ним полетела снежная крошка из-под обмотанных цепями колес.

– Да пошел ты! – громко проговорил Ветлугин вслед уехавшей машине.

Раздался окрик конвоира. Тот докурил, придавил сапогом окурок и теперь показывал им автоматом в сторону улицы.

– Да и ты пошел туда же… – буркнул себе под нос сержант. Правда, уже совсем тихонько.

Их привели в большой сарай на окраине хутора. Там были еще советские пленные. Немного, всего десятка два. Среди них были раненые, несколько тяжело. Все лежали и сидели на гнилой вонючей соломе.

– Черт их знает, откуда они взялись, – рассказывал через полчаса Терцеву майор-артиллерист средних лет, раненный в обе ноги. – Успели только крикнуть: «Танки с тыла!» А орудия развернуть не успели – куда там! Перепахали всю батарею…

Еще через час часть пленных, том числе и Ветлугина, увели куда-то на работы. Вернулись к вечеру.

– Раненых фрицев таскали, – сообщил капитану Ветлугин. – Их там до хрена в лазарете.

В каске принесли промороженные, слипшиеся макароны и несколько ломтей хлеба. Хлеб тщательно разделили поровну между всеми. Поели макарон прямо руками, передавая каску по кругу.

К вечеру умерли несколько тяжелораненых. Перед тем как их выносить, сняли с покойников теплое обмундирование. Майора укрыли прожженным полушубком. Ветлугин взял солдатскую шинель с бурыми пятнами крови, а Терцеву достался стеганый ватник. Вещи оказались очень кстати – ночью опять крепко подморозило. Кое-как приткнувшись на соломе, стали ждать утра. Снаружи до самого рассвета, сменяясь, приплясывали часовые. А где-то вдалеке приглушенно грохотал фронт. Иногда казалось, что грохочет сильнее и будто бы даже с нескольких сторон. Тогда все замирали с затаенной надеждой на лицах. Словно боялись ее спугнуть…

3

Гауптман Курт Штиглер застегнул ремень, привычно сдвинув кобуру с пистолетом на левый бок.

– Ulrich, wo ist Rudi?[1] – коротко бросил парню у окна, закончившему чистить пулемет и теперь заботливо протиравшему его ветошью.

Тот поднял голову, быстро отозвался:

– Tobt mit der Maschine, Herr Hauptmann[2].

Штиглер кивнул и вышел во двор.

«Пантера» стояла за хатой. Из открытого переднего люка торчали ноги в зауженных книзу черных брюках, обутые в горноегерские ботинки со множеством шипов. Из боевого отделения раздавались приглушенные ритмичные постукивания – Руди и вправду был за своей обычной водительской работой. Впрочем, как всегда. Командир пока что не стал ему мешать. Огляделся вокруг. Со стороны танк прикрывали высокие поленницы дров. От них до соломенной крыши дома тянулась поверху зимняя маскировочная сеть. Она делала машину невидимой для обнаружения воздушной разведкой противника. Гауптман остался доволен – экипаж потрудился на славу. А работы было действительно хоть отбавляй. И угораздило же их так влипнуть – угодить в этот проклятый «котел»! За последние трое суток они почти не спали. В круговерти безостановочных боев едва успевали пополнять запасы горючего и боеприпасов. Если так пойдет дальше, то скоро с этим начнутся проблемы. Отвратительнее были, пожалуй, только перепады температуры – от ночного вполне приличного мороза до раскисшего «плюса» днем, делавшего воздух сырым и промозглым, а дороги превращавшего в совершенно непролазное месиво. Вот по этим дорогам танкам Штиглера и приходилось мотаться из конца в конец на довольно обширном участке внутреннего фронта окружения. Спасала всеобщая неразбериха и постоянные изменения линии соприкосновения противников. Одним словом, настоящая маневренная война. Это было им по душе. А вот то, что русские умудрись их окружить, было уже значительно хуже. Впрочем, за эту войну гауптман Штиглер уже успел побывать в самых разнообразных передрягах. Экипажи были настроены бодро и решительно, техника вела себя хорошо, все возникающие поломки устранялись своевременно. Он не испытывал ни малейшего сомнения в благополучном для них исходе дела – либо деблокируют их, либо прорвутся они. Как там говорил великий Клаузевиц? «Если себя убедить, что мы не разбиты, то так и случится в действительности», – процитировал мысленно Штиглер.

Тем более что даже в своем нынешнем положении они продолжали превосходить противника во всем. В организации, в ведении боевых действий, в выучке экипажей и качестве техники.

«До вчерашнего боя», – справедливости ради одернул сам себя гауптман.

За эти истекшие трое суток они успешно провели несколько встречных танковых стычек, из которых неизменно выходили победителями. На их счету были две разгромленные советские колонны. При их поддержке панцергренадеры отбили важный населенный пункт на стратегическом перекрестке дорог. Их танки искорежили и превратили в металлолом артиллерийскую батарею противника, грамотно обойдя ее с тыла. И все это практически без потерь со своей стороны. Поэтому, когда Штиглер позавчера ночью получал новую задачу прорваться по дороге вдоль берега реки к уже окруженному, но продолжавшему ожесточенно сопротивляться гарнизону в населенном пункте (черт бы побрал эти варварские славянские названия, никак к ним не привыкнуть!), кажется, Ольшана он был уверен в успехе. Тем более что ему доложили о замеченной накануне русской разведке, сновавшей в районе их расположения на дневку. Что ж, пусть доложат своему командованию. Низкая облачность не позволяла противнику применить авиацию, а всего, что передвигается по земле, Штиглер не особенно боялся. Тем не менее он внимательно изучил предстоящий маршрут следования и косогоры над дорогой со стороны возможного появления противника. Сообщали, что под утро с того направления раздавалась отдельная артиллерийская и плотная пулеметная стрельба. Среди косогоров обнаружилась отличная позиция для танковой засады…

А вот дальше нашла коса на камень, как говорится. Не имея никаких технических преимуществ и вдвое уступая им числом, русские танки предприняли дерзкую по своей стремительности атаку. Конечно, все это ожидалось, но не в таком действительно великолепном со стороны неприятеля исполнении. Схватка получилась жестокая. И хоть поле боя в конечном итоге осталось за немцами, но, если можно так выразиться, по очкам они вчера проиграли. Более того, одному русскому танку, похоже, удалось уйти. Он, конечно, получил попадания и даже, быть может, сгорел за косогором вне зоны их видимости. Проверять это не было ни времени, ни возможности. Но такого мастерского вождения и маневрирования под огнем Штиглер не встречал, пожалуй, за всю войну. А повоевать ему пришлось изрядно – и в Европе, и в Африке, и в России…

Водитель выбрался наружу с разводным ключом в руке и, завидев командира, вытянулся по стойке «смирно».

– Mach weiter, Rudi[3], – бросил ему Штиглер, махнув рукой.

Тот утер ладонью перепачканное лицо и, кивнув, снова нырнул в люк.

«Н-да, на такое вождение, возможно, не способен даже Руди», – подумал Штиглер, шагая обратно в сторону хаты.

Хотя, впрочем, что за чепуха! Они были лучшими, лучшими и останутся. Просто иногда в правилах бывают исключения. Вот он и хотел сегодня посмотреть на это, безусловно, исключение в лице пленного советского капитана, командовавшего в том бою. Спору нет – достойный противник. В принципе, Штиглер не особо нуждался в какой бы то ни было информации от него. Просто хотел именно посмотреть. Из профессионального интереса. И не остался разочарованным. Он испытывал уважение к этому русскому танкисту, в том числе и за то, как он держался на допросе. Но в конечном итоге гауптман был доволен и собой – ведь победу все-таки одержали именно они…

«Достаточно лирики!» – мысленно строго оборвал сам себя Штиглер, поднимаясь на крыльцо и берясь за дверную ручку.

Он вошел в хату. Там его ожидал посыльный мотоциклист, только что прибывший из штаба. Щелкнув каблуками и вытянувшись перед офицером, посыльный доложил о своем прибытии по всей форме. После чего протянул запечатанный конверт. Отпустив посыльного, гауптман стянул перчатки, по привычке бросил на стол ремень с кобурой. Присев на лавку, распечатал пакет и погрузился в чтение. Это был приказ о прорыве из окружения…

4

– Есть чего пожрать?

К Ветлугину подполз на четвереньках солдатик в шинели с оторванным хлястиком и ватных штанах, настойчиво потеребил сержанта за рукав. Тот протянул солдатику черную корку хлеба. Ухватив хлеб, так же быстро боец отполз по соломе в свой угол. Засунул корку в рот и прикрыл его обеими руками…

До вечера было относительно спокойно. А с наступлением сумерек за стеной явно началось какое-то движение. Впрочем, весьма осторожное. Проскрипели туда и обратно быстрые шаги множества ног за дверью сарая, бряцнуло оружие. Кому-то приглушенно бросили короткое недовольное замечание. Опытным ухом Терцев привычно уловил гул пришедших в движение танков где-то вдалеке. Но даже ворчание двигателей, казалось, было вкрадчивым и тихим. Было слышно, как невдалеке от сарая, скрипнув тормозами, остановился грузовик. Тусклый свет замаскированных фар мазнул по закрытым воротам, едва пробившись сквозь щели внутрь, и тут же исчез. Двигатель, однако, не выключали. Приглушенно стукнул откинутый борт кузова. Ветлугин приник к дверной щели. Позвякивая амуницией, немецкие пехотинцы быстро и сноровисто залезали в машину.

– Ну что там? – тревожно окликнули Ветлугина из темной и промозглой глубины сарая.

– Уезжают, – не поворачивая головы, ответил сержант.

Через пару минут снова хлопнул деревянный борт. Было слышно, как машина уходила по хрустящему насту. Снаружи стало тихо и совсем темно. Минут десять в сарае царило напряженное молчание, нарушавшееся лишь тревожным сиплым дыханием полутора десятков человек.

– Братцы, может, про нас забыли? – с опаской и надеждой одновременно негромко проговорил кто-то наконец.

– А что, верно! – поддержал разведчик в грязном балахонистом маскхалате. – Им самим бы ноги унести…

– Посмотрим, – проговорил из своего угла раненый майор-артиллерист.

Терцев встретился с ним взглядом, потер пальцами начавший зарастать щетиной подбородок и поплотнее запахнул ватник.

Про них не забыли. Снаружи у сарая снова скрипнули тормоза. Лязгнул отпираемый засов. В открытом дверном проеме возникла фигура с карманным фонариком в руках. Вошедший немец в длиннополой шинели и надетой поверх шерстяного подшлемника пилотке быстро посветил по всем углам. Сделал взмах кистью:

– Aus! Los!

Все было понятно без перевода. Пленные зашевелились, поднимаясь со своих мест. По краям сарая стояли два мотоцикла с колясками. Из них на дверь были направлены пулеметы. Немец задержался на пороге, подсветил фонарем свое лицо. Все увидели сначала приложенный к губам его палец, а затем сжатый кулак, которым он погрозил пленным. Кивком конвоир указал на открытый грузовой «Опель Блиц»:

– Schnell!

Они сами занесли в кузов майора, помогли забраться еще нескольким раненым. Перед началом движения из кабины высунулся фельдфебель в пестром домашнем шарфе и суконной кепке фельдграу с опущенными ушами. Стоя на подножке и заглядывая в кузов, негромко, но внятно проговорил на ломаном русском, обращаясь к пленным:

– Один бежать – всем расстрел.

Кивнул в сторону пулеметчиков в мотоциклетных люльках позади и, убравшись в кабину, захлопнул за собой дверцу.

Подсвечивая дорогу фарами, наполовину прикрытыми маскировочными чехлами, грузовик, раскачиваясь из стороны в сторону, медленно пополз по обледеневшему насту проселочной дороги. Ветлугин сидел рядом с Терцевым, вцепившись закоченевшей рукой в деревянный борт. Сзади тускло плясали, подскакивая на ухабах, ходовые огни двигавшихся следом мотоциклов. Пулеметы постоянно держали под прицелом кузов «Опеля» с советскими пленными.

Они ехали всю ночь до рассвета. Двигались, вероятно, вдоль линии фронта. А точнее, по вражеской стороне внутреннего кольца окружения. Почти постоянно в нескольких километрах слышалась канонада, и можно было наблюдать зарево, всполохами чертившее темное зимнее небо. Прикрывшему глаза Терцеву казалось, что где-то вдалеке от них прокатывается гроза. Зимняя гроза…

За всю ночь было только две остановки. Немцы выходили размяться. Быстро высасывали по папиросе, пряча огоньки в кулаки. Пленным покидать грузовик было запрещено. Они только осторожно переползали, меняясь местами во время движения, чтобы по очереди пустить в центр погреться тех, кто проделывал часть пути, сидя у бортов. Подморозило. Дул ледяной ветер. По обочинам дороги, взвихряясь, змейками разбегался в поля по белому покрову сухой и колючий снег. Когда проезжали очередной перелесок, Ветлугин выжидательно глянул на капитана. Терцев понял его без слов, перевел взгляд на лежавшего рядом майора, прикрытого полушубком. Затем легонько кивнул на остальных товарищей по несчастью рядом. Чуть склонился к сержанту.

– Пока выждем, – негромко проговорил на ухо.

Ветлугин прикрыл глаза в знак согласия и прислонился спиной к борту.

На день их загнали в каком-то почти полностью сгоревшем селе в чудом уцелевшее здание скотного двора. Теперь звуки грохотавшего фронта, не умолкая, раздавались впереди, точно по ходу их движения. Двоих куда-то увели. Они вернулись с шапкой сырой, промороженной брюквы и тремя касками, набитыми снегом. Выбирать еду и питье не приходилось. Пока все грызли брюкву, один из ходивших рассказывал:

– Весь лес рядом набит техникой и людьми. Танков до дури, бронемашины. За нами колонна из грузовиков.

– Ночью пойдут на прорыв, – с уверенностью высказал предположение майор.

– На хрена они нас-то с собой тащат? – недоуменно проговорил солдатик в шинели без хлястика.

– А ты чего думаешь, они нас отпустят? – подсел к нему разведчик в маскхалате. – Пока тащат, мы живы. Не смогут тащить – порешат на месте в любой момент.

– Типун тебе на язык! – зло проворчали из дальнего угла.

– Это факт, – спокойно заметил майор. И, оглядев всех пристальным взглядом, так же спокойно вымолвил вполголоса: – Ночью надо бежать.

Заветные слова были произнесены. Полтора десятка пар глаз были с волнением и тревогой устремлены на майора.

– А вы? – быстро спросил майора Терцев.

Все поняли, что он имеет в виду. Понял и майор.

– Я все равно сдохну в лагере, – скептически покачал головой артиллерист. – Не ходячий, да еще и зимой…

И, будто в утешение, добавил:

– Хотя, скорее всего, просто пристрелят раньше, чтобы не возиться.

Все переглянулись.

– А вы бегите. Все, кто может двигаться. Пока в силах. Только разом и по сигналу…

– Шансы есть, – обратился на сей раз ко всем Терцев.

– Наши им на пятки со всех сторон нажимают, – приободрился Ветлугин. – Выберем момент…

– Момент выберет капитан, – указал на Терцева майор. – Будете действовать по его команде.

– Есть! – коротко отозвался Терцев.

Это было нужно. Все снова почувствовали себя не пленными, а солдатами. Кто-то даже застегнул воротник гимнастерки и поправил шапку на голове. Солдатик в шинели без хлястика старательно размазал грязь по лицу и сосредоточенно посмотрел на обоих офицеров. Договорились об условном сигнале, который подаст в нужный момент капитан…

Они не знали точно своего местоположения. Но казалось очевидным по всем доступным внешним признакам, что находятся где-то на направлении главного удара немецкого прорыва. Так оно и было в действительности.

Накануне наступавшие с запада части фельдмаршала Манштейна, пробив внешнее кольцо советского окружения, вышли навстречу группировке генерала Штеммермана, продвинувшись до реки Гнилой Тикич. Однако мосты через реку оказались разрушенными. Тем не менее в некоторых местах окруженных и деблокирующих немцев разделяли считаные километры. Этой ночью предстоял последний рывок из котла. Его надлежало сделать из района Шендеровки. Здесь сосредотачивались ударные части, были стянуты танки и бронетранспортеры окруженной группировки, еще располагавшие боеприпасами и горючим. В окрестностях Лысянки уже находились передовые машины подошедшего немецкого 3-го танкового корпуса. Командир XI армейского корпуса генерал артиллерии Вильгельм Штеммерман разделил свои части на несколько колонн. Поставив в первый эшелон танковую дивизию СС «Викинг» и добровольческую бригаду «Валлония», усилив их пехотными соединениями, сам остался в арьергарде с двумя пехотными дивизиями. В ту ночь на 17 февраля 1944 года немцы из котла пошли на решительный прорыв. Надо отдать должное немецкому командующему – он будет со своими солдатами до конца и погибнет в бою во время прорыва. Его обнаруженное потом тело по личному распоряжению генерала Конева в знак уважения будет погребено с воинскими почестями немецкими военнопленными. История, схожая с историей гибели и похорон генерала Ефремова под Вязьмой в 1942 году. Только в 1944-м русские и немцы поменяются местами…

Решение выводить с собой из котла группу советских военнопленных, в которой были Терцев с Ветлугиным, явно принималось на уровне среднего или младшего командного состава. Оно выглядело тем более странным, что в Шендеровке немцы оставили на милость победителям более двух тысяч своих раненых, которых невозможно было транспортировать. С ранеными остались медики-добровольцы. А возможно, и не было никакого специального решения по военнопленным. Просто, получив приказ на выдвижение, тот самый фельдфебель в пестром шарфе загрузил их ночью в остававшийся почему-то до сих пор в его распоряжении грузовик. В баке грузовика почему-то до сих пор плескался бензин. И они поехали. Пришел бы приказ посадить в грузовик немецких раненых или взять на борт панцергренадеров для прорыва – вне всякого сомнения, пленных вывели бы в поле и скосили несколькими пулеметными очередями. Или просто перекололи бы, чтобы не шуметь. Война есть война, и иллюзий на сей счет испытывать не стоило. Но другого приказа не поступило. Видимо, в суматохе. И фельдфебель, которому тоже наверняка не была известна вся обстановка даже непосредственно вокруг него, просто продолжил выполнять поставленную накануне и до сих пор не отмененную задачу…

Так или иначе, той ночью они погрузились и двинулись в путь. Ни немцы в колонне, ни тем более советские военнопленные не знали, что происходило в те минуты впереди. Они не знали и не могли видеть, как были построены германские пехотинцы в первой линии прорыва. Как им было приказано разрядить винтовки, чтобы не выдать свое скрытное продвижение к передовым советским позициям раньше времени случайным выстрелом. Как ходили по рядам офицеры и унтер-офицеры, заставляя открывать затворы «маузеров» и проверяя точное выполнение своих распоряжений. Как лязгали негромко примкнутые по команде штык-ножи. Начало атаки должно было быть исполнено беззвучно ударом именно в штыки. Дерзко, стремительно и отчаянно – можно сказать, в исконном русском стиле…

Пролог рывка был бесшумным. Точнее, со стороны советских блокирующих позиций раздавалась дежурная беспокоящая стрельба из стрелкового оружия. Иногда ночь прочерчивали яркие вспышки пулеметных трассеров. К этому фону давно привыкли по обе стороны линии противостояния. Немцы молчали, ничем не выдавая себя. Передовые полки колонн прорыва, числом своим не более нескольких сотен человек в каждом, продвигались в полной тишине. Иногда случайные слепые пули выбивали пробиравшихся по зарослям кустарника к речной пойме гренадеров. Снопами валились в рыхлый ноздреватый снег убитые. Стиснув зубы, оставались лежать раненые, окрашивая снег своей кровью. А цепи в грязно-белых парках с пристегнутыми опознавательными ленточками на рукавах все шли и шли, пригибаясь в невысоком кустарнике. Из темноты вынырнули у самых наспех выдолбленных в насте и земле неглубоких окопов. Обрушивая за собой брустверы из подтаявших днем и снова схваченных морозом ночью кусков льда, хлынули вниз на головы красноармейцам германские пехотинцы. Отчаянно заработали ножи, заточенные саперные лопаты, топоры и приклады. В короткой и яростной схватке передовые части окруженной группировки за считаные минуты захватили линию советских окопов.

Захлебывающуюся скороговорку стрелкового боя и вспышки гранатных разрывов в ночи услышали уже спустя почти час после начала движения. До этого грузовик с пленными двигался с потушенными фарами. Скорость была не быстрее, чем у пешехода. С двух сторон от бортов, спереди и сзади практически вплотную волнообразной массой двигались немецкие гренадеры, увешанные оружием, с заткнутыми за пояса гранатами на длинных деревянных рукоятках. Бой впереди разгорался. Откуда-то сбоку ударили минометы. С грохотом колонну грузовиков и пехоты обогнали танки и самоходки, расшвыривая за собой гусеницами во все стороны мерзлые комья земли. Коротко рявкнула артиллерия. Ей в ответ защелкали с характерным пристуком танковые орудия. Временами от всполохов разрывов становилось светло, как днем.

Грузовик притормозил. Пленные, вжимая головы в воротники, сгорбившись сидели вдоль бортов. Терцев осторожно огляделся по сторонам. Насколько хватало глаз, со всех сторон на них наплывали грязно-белые и серо-зеленые массы, ощетинившиеся винтовками с примкнутыми штыками, автоматами, взятыми на плечи пулеметами, взваленными на спины легкими минометами. Они накатывались на грузовик, обтекали его грозной и длинной шевелящейся змеей и продолжали свое движение вперед. Колонна, в которой они двигались, в бой пока не вступала. В отсвете очередного всполоха Терцев перехватил устремленный на него снизу взгляд майора-артиллериста, которого перед выездом они затащили с собой в кузов и уложили на деревянные доски настила. Сделал отрицательный знак глазами. Тот понимающе кивнул. Пока предпринять что-либо не было возможности…

Колонна между тем свернула на полевую проселочную дорогу. По сторонам за просевшими сугробами темнели вдалеке голые ветви деревьев перелеска. А вдоль бортов их грузовика, то и дело цепляясь и опираясь о них руками, все продолжали и продолжали шагать солдаты противника. Впереди и за ними ползли еще какие-то машины. Капитан прислушался. Вроде бы бой смещался влево. Несколько раз их фельдфебель в цветастом платке вылезал на подножку кабины, тревожно всматриваясь в контрастирующую с темным небом, даже ночью белеющую снежную даль. Проходивший мимо лейтенант в шинели и фуражке с высокой тульей, на которую прямо сверху был натянут шерстяной подшлемник, что-то проговорил фельдфебелю и махнул рукой вперед. По рядам пехоты прокатилась негромкая команда. Солдаты впереди медленно расступались в стороны. Их грузовик, следуя за трехосным «Мерседесом» с затянутой тентом кабиной, начал прибавлять ход. Сзади подтянулись остальные автомашины. Некоторые из них, заскользившие и утыкавшиеся в высокие снежные отвалы, облепляя со всех сторон, возвращала на накатанную колею дружно набегавшая пехота. Терцев снова переглянулся с майором. Прошло уже, наверное, больше четырех часов с момента начала движения. Кругом было чистое светлеющее поле и забитая вооруженным до зубов неприятелем дорога. Бежать пока некуда…

Они, разумеется, не могли знать обстановки, складывавшейся на всех участках прорыва. Неведомо им было, как дошедшие до реки гренадеры, прижатые продольным огнем советской артиллерии и минометов со стороны стенок пробитых ими коридоров, метались в поисках переправ. Как напиравшие следом колонны, не имея возможности переправиться через неширокую, но предательски разлившуюся речку, бросали машины, орудия, обозы, технику. Как начавшие нести огромные потери немцы кидались в ледяную воду, переправляясь на другой берег вплавь, оставляя на этой стороне груды оружия и снятого обмундирования. Как несла река, прибивая к обледеневшей береговой корке, трупы убитых и умерших от переохлаждения. Как стонали, кричали, плакали и стрелялись брошенные на земле и в повозках раненые. Как где-то огрызались огнем и наводили переправы из подручных средств, бочек из-под горючего, досок и срубленных второпях прибрежных деревьев. И как на каких-то участках, сумев все-таки пробиться именно к подготовленным заранее и удерживавшимся переправам, выходили из котла под градом посылаемого со всех сторон свинца танки и бронетранспортеры с гренадерами на броне.

Их колонну принялись трепать уже перед самым рассветом. С темнеющего холмистого перелеска ярко блеснули огоньки сразу нескольких артиллерийских выстрелов.

«Сушки», наши!» – безошибочно определил работу советских самоходчиков Терцев, и внутри у него все радостно забилось.

Рядом вцепился капитану в ватник Ветлугин, возбужденно потряхивая за рукав. Он тоже моментально понял, что происходит и кто по ним стреляет. Остальные пленные в испуге пригнулись и распластались на дне кузова грузовика. Выскочил на ступеньку кабины фельдфебель, заозирался по сторонам. Быстро обернувшись, зыркнул на пленных позади себя и, не садясь обратно в кабину, забарабанил сверху по ее крыше, что-то отчаянно крича водителю. Их «Опель» дернулся и стал стремительно набирать ход, то и дело норовя сорваться в занос задними, отчаянно вращавшимися колесами. Повиснувший на дверце фельдфебель продолжал кричать, указывая в строну изгиба, за которым дорога ныряла под холм. Головной «Мерседес» уже значительно вырвался вперед в том же направлении. По полю, проваливаясь по колено в снежный наст, перемещались от дороги пехотинцы, пытавшиеся выстроиться в цепь под отчаянные свистки и хриплые крики командиров отделений.

Разрывы выпущенных по ним снарядов перелетами легли за дорогой, оставив на снегу большие пятна темной вывороченной земли. Края свежих воронок дымились. Сзади ревели моторы. Кто-то в хвосте колонны зачем-то нажал и долго давил автомобильный клаксон, оглашавший поле протяжным, тоскливым воем. Терцев глянул на майора. Тот лежал с абсолютно спокойным видом, будто все происходящее его совершенно не касалось. И лишь только утвердительно прикрыл глаза на кивок Терцева, означавший, что вот теперь пришла пора действовать.

«Опель» на скорости залетел в низину. Ушедший вперед «Мерседес» весело разгорался синим пламенем – снаряд с советской самоходки догнал его уже за самым изгибом дороги. Терцев успел увидеть безжизненно повисшую фигуру немца, наполовину вывалившуюся из заднего борта. Голова убитого была перевязана грязным бинтом, выбившиеся из-под повязки длинные светлые волосы трепал ветер. Еще несколько фигурок разметало вокруг грузовика. Кто-то медленно уходил от разбитой машины прямо в поле, ни на что не обращая внимания – видимо, совершенно оглушенный и ошарашенный. Все это мелькнуло за пару секунд – их водитель резко ударил по тормозам так, что пленные кубарем покатились в кузове к задней стенке кабины. «Опель» развернуло поперек дороги. С размаху он протаранил снежный отвал на краю дороги и с гулким стуком наскочил на пень. Брызнули стекла разбитых фар, из-под капота повалили клубы густого пара – пробило радиатор. Поездка была закончена однозначно. Из распахнувшейся правой дверцы вывалился фельдфебель. Быстро оглянувшись по сторонам, заорал что-то в кабину приткнувшемуся грудью к баранке и судорожно сжимавшему ее обеими руками перепуганному водителю, так и замершему в этом положении. Раскиданные по кузову пленные медленно закопошились на своих местах. Терцев оценил обстановку: почти совсем рассвело. Сзади по полю в их сторону бежали немецкие пехотинцы. Но до них было еще метров сто. К тому же накатанную дорогу перекрывал остановившийся по непонятной причине третий грузовик, следовавший за ними, вполне себе с виду целый. Те из гренадеров, кто пытался обойти его по полю, сразу замедляли движения, по колено проваливаясь в снег. А на взгорке прямо над ними раздавались такие родные звуки дизельных моторов – не видимые пока за плотным кустарником, вне всякого сомнения, там маневрировали наши самоходки.

«Пора! – мелькнуло в голове у капитана. – Другого случая может и не быть. Иначе сейчас перестреляют всех на хрен. Не немцы, так свои».

С размаху он хлопнул открытой ладонью в плечо Ветлугина. Тот моментально ответил таким же жестом разведчику в маскхалате. Условный сигнал с быстротой молнии пошел гулять среди пленных по цепочке.

В кошачьем прыжке вылетел из кузова разведчик. Никто не успел и глазом моргнуть, как он уже оказался под ступенькой кабины над поваленным в снег фельдфебелем.

– За борт! – что было сил рявкнул во весь голос капитан. – К лесу!!!

Через секунду он тоже приземлился рядом с разведчиком. И в это же мгновение инстинктивно поморщился от громкого хруста – с отвратительным звуком разведчик отработанным коротким движением, моментально завернув фельдфебелю голову набок, сломал ему шейные позвонки.

– Ты-то как попался?! – несмотря на напряженность момента, сам собой вырвался восхищенный вопрос у Терцева.

– И на старуху бывает проруха, – хищно оскалившись, быстро отозвался солдат в маскхалате. Он явно был в своей стихии.

В мгновение ока расстегнув на поясе у безжизненно обмякшего фельдфебеля кобуру, разведчик вытащил пистолет. Одним слитным скользящим движением взвел оружие и, держа его в вытянутой руке, выстрелил в кабину прямо через плечо капитана. Немец-водитель уронил голову на баранку. Из дырки на виске у него потекла темная струйка крови – водитель так и не успел до конца сообразить, что происходит.

– Валим! – Сунув оружие за пазуху, разведчик бросился в кустарник. Терцев кинулся за ним. Краем глаза успел заметить, как разбегаются от грузовика в сторону перелеска остальные пленные.

– Брось! Отставить! – заорали сзади. – Сержант, это приказ! Брось!

Капитан оглянулся на крик. Перевалив через борт раненого майора, Ветлугин, проваливаясь и заметно отставая от всех, упрямо тащил его на закорках по снежному насту.

– Брось, я сказал! – кричал и отчаянно ругался артиллерист.

Почти добежавший до спасительного леса Терцев остановился и повернул обратно. Вдвоем с Ветлугиным они перехватили майора под руки, волоком уже быстрее потащили к кустам.

– Капитан, ну ты-то не будь дураком, – поднял голову майор. – Бросайте меня и бегите…

Вместо ответа они только покрепче перехватили раненого и все втроем двинулись дальше.

Только их и было видно на поле, когда сзади ударил пулемет. Упали в снег, через десять секунд попытались подняться – пулемет заработал снова. Стоя прямо на снежном насте через дорогу и чуть наискось от них, спокойно, как на учениях, сзади действовал немецкий пулеметный расчет. Установив сошки на плечи напарника, присевшего на одно колено, пулеметчик деловито бил в сторону кустарника, при этом короткими очередями прижимая к земле и их, не давая подняться. Валил дым от горевших грузовиков, перебежками, приближаясь, перемещались позади гренадеры, доносились обрывки команд. Левее впереди громко хрустнуло. С ревом повалив невысокое деревце, на поле в паре сотен метров от них выскочила неровно замазанная белой краской советская самоходка. Сбила с дороги остатки догоравшего «Мерседеса». Спряталась в дымном чаду. Через пару секунд из клубов дыма сверкнул проблеск орудийного выстрела. Немцы на поле и у дороги заметались в разные стороны.

– Ползком к лесу! – прохрипел майор, понявший, что спорить с упертыми танкистами бесполезно.

И пополз первым, отчаянно работая локтями. Минут пять, пока бой гремел сзади, они ползли – сопели, покрываясь потом, оставляя за собой в снегу борозды нелепых следов, тянущихся непрерывной, извилистой линией. Терцев уже видел, как в кустарнике копошится еще одна самоходка, видел ее борт и такую знакомую, как у «тридцатьчетверки», корму, когда снаряды начали рваться в перелеске. С другой его стороны послышался лязг гусениц, зазвучали длинные пулеметные очереди, скороговоркой ударили автоматы. Временами порывы ветра доносили отголоски отчаянных криков, обрывки брани на русском языке. Гулко бахали одиночные винтовочные выстрелы. Похоже, кого-то добивали. Капитан догадался – в лесу, который казался им спасительным, бежавшие пленные, по-видимому, нарвались на другую группу прорывавшихся немцев. Причем располагавшую тяжелой техникой. И теперь там шла бойня…

Через минуту на поле, едва их не задавив, выскочила задним ходом вторая советская самоходка. И тут же получила снаряд в борт. Дернулась, задымила, разгораясь. Люки изнутри никто не откинул.

Терцев, лежа в снегу, обернулся в ту сторону, откуда был произведен выстрел. За маячившим вдалеке у дороги их разбитым «Опелем», на котором они ехали всего четверть часа назад, разглядел в клубах стелющегося по полю дыма силуэт «пантеры». Утер пот, перевел взгляд в другую сторону.

«Заметь, заметь его», – беззвучно шептал губами капитан советским самоходчикам в сторону чадного марева на месте раскатанного «Мерседеса». Из марева хлопнул выстрел. Мимо! Ясно, бьют наугад. Чувствуют, что противник рядом, определили направление, но не видят его наверняка. Маловато опыта у ребят…

Мыслями Терцев уже снова участвовал в очередном танковом поединке. Самоходка выстрелила еще раз и двинулась вперед.

«Стой! Куда!» – обожгло капитана изнутри. Выходить из дымовой завесы на приготовившегося к выстрелу противника было фатальной ошибкой. Терцев сжал кулаки в снегу так, будто отчаянно тянул на себя несуществующие рычаги.

Орудие «пантеры» молнией сверкнуло над полем. С отчаянием понимая, что промаха не будет, Терцев уронил голову в снег. Разгреб сухую корку наста, зачерпнул ладонью колкое серое крошево, растер им лицо. Подняв голову, с болью увидел замершую на дороге объятую пламенем первую «сушку»…

Приподнявшись на локте, капитан огляделся по сторонам. Ни Ветлугина, ни майора рядом не было.

«В снег так зарылись или отползли куда-то?» – недоуменно отметил про себя.

Сознание пульсировало где-то у виска вместе с гулко колотившимся сердцем. Дергаться сейчас куда-либо бессмысленно. Нужно отлежаться. Авось пройдут мимо и не заметят. Помешать немцам продолжать прорываться из окружения дальше он все равно не может в своем положении. Равно как и помочь кому-нибудь из наших ребят…

Мимо не прошли. Терцев видел, как «пантера» двинулась дальше, сбрасывая с дороги на обочины разметанные по ней горящие остатки машин. Следом гуськом ползли бронетранспортеры. С них прямо на ходу выпустили несколько очередей куда-то в другую часть поля. От перелеска обратно на равнину выдвинулась цепь гренадеров. Ломая кустарник, наискось за их спинами прошла к изгибу дороги короткоствольная «четверка». Ветер постепенно относил гарь, обнажая место короткой схватки. Капитан не шевелился, но, видимо, его кто-то заприметил заранее. Сначала пнули ботинком в подошву сапога, а затем сразу выдернули из снежного наста, рывком поставив на ноги. Возможно, приняли за спасшегося члена экипажа подбитой самоходки. Ткнув в спину карабином, повели в сторону одного из остановившихся у обочины бронетранспортеров.

«Проклятье какое-то!» – только и успел подумать Терцев, увидав под кормой бронетранспортера сержанта Ветлугина в окружении вооруженных гренадеров. Рядом с сержантом испуганно жался к броне еще один старый знакомый – чумазый солдатик в шинели без хлястика. Так же пинками их загнали в гулкое железное чрево. Теперь капитан уже окончательно не мог понять, прорвались из котла немцы или еще нет. Или это вообще какие-то другие, с внешней стороны. Но в любом случае о попытке побега пленных этим было ничего не известно – не разобрались в суматохе. Иначе разговор бы вышел другой, и очень короткий. Что ж, придется все начинать сначала… Они переглянулись с Ветлугиным и строго посмотрели на чумазого солдатика. Тот молча вжался в стенку отсека. Гренадеры загрузились внутрь, набились рядом. Один положил на колени взведенный автомат. Приготовились к движению.

– Halt! – раздалось снаружи.

Через незакрытые дверцы десантного отделения бронетранспортера было видно, как на обочине возникла фигура огромного солдата в шинели с заткнутыми за пояс полами. Солдат подходил медленно, но твердой поступью. Поперек груди его наискось болтался на ремне маузеровский карабин. А через каждое плечо, словно большие вытянутые кули, были перекинуты два человеческих тела. Ветлугин узнал в пришедшем их первого конвоира с хутора, который размещал танкистов на чердаке. Глянул на положенную в снег у раскрытой дверцы фигуру. Неожиданно опознав в ней совершенно обессилевшего майора-артиллериста, который только мотал головой и что-то мычал, вдвоем с Терцевым быстро затащили его внутрь, не дожидаясь реакции сидевших внутри машины немцев. Один из них обвел взглядом пленных, но ничего не возразил. Подошедший обменялся короткими фразами со своими товарищами, подал внутрь другого раненого. Им оказался тот самый маленький, худой и щупленький второй конвоир, водивший танкистов на допрос. Видимо, он был без сознания. Весь бок его перепачканной парки справа был обожжен и густо пропитан кровью. Солдат тяжело дышал, суконная пилотка была нахлобучена почти до самых закрытых глаз. Пока гренадеры, разворачиваясь и освобождая еще место, возились внутри металлического отсека, Ветлугин протянул руки и к раненому немцу. Деловито буркнул его здоровенному товарищу с нотками уважения:

– Давай сюда своего хорька.

Действительно, заострившееся лицо раненого под пилоткой как нельзя больше напоминало именно этого зверька. Слов не поняли, но вместе с Ветлугиным гренадеры быстро втянули внутрь второго немца. Набились все как сельди в бочку так, что практически сидели и лежали друг на друге. Дверцы остались раскрытыми нараспашку.

– Los! Los! – подали команду к движению.

Бронетранспортер, резко дернувшись, тронулся и пополз, раскачиваясь, по разбитой дороге. Майора Терцев, сам кое-как вжавшийся в угол, практически затащил на себя. Артиллерист был в полузабытьи и только мотал головой в такт движению. Раненого немца, вытянув, уложили на коленях у двух рядов сидящих внутри пехотинцев. Примостившийся посередине санитар, расстегнув кожаный медицинский подсумок на поясе, ножом распорол парку и мундир, несмотря на отчаянную тряску, ловко обрабатывал рану. Привалившийся к стенке солдат, пришедший последним, втиснул карабин между ног и расстегнул шинель. Только сейчас стало заметно, что она была прострелена на груди. От бурого развода вдоль ряда пуговиц валил пар. Санитар, посмотрев на солдата, что-то прокричал сквозь шум двигателя и лязг гусениц. Гренадер сделал отрицательный жест рукой и достал из-под полы мундира индивидуальный пакет. Бинтоваться ему помог товарищ рядом.

«Вот ведь здоровенный черт!» – искоса глянув на немца, мысленно проговорил Ветлугин и второй раз поймал себя на мысли, что испытывает уважение к противнику. Пожалуй, было за что.

Больше боестолкновений не было. Уже совсем засветло, туманным февральским утром, по наведенной понтонной переправе колонна перебралась через речку. В этом месте оба ее берега удерживались деблокирующими германскими подразделениями. Бронетранспортеры съехали на обочину, остановились и заглушили двигатели. Пленных вытолкнули наружу. Ветлугин и чумазый солдатик волокли майора, закинув себе на плечи его руки. Терцев огляделся по сторонам. Везде было полно вооруженных немцев. На этом участке прорыв им удался вполне, неприятель здесь вывел не только личный состав, но и тяжелую технику. Загружали в подошедшие грузовики раненых. Стояло несколько танков с наведенными на другой берег, откуда они только что вышли, стволами пушек. Рядом с приземистой «тройкой» у берега капитан увидел огромную «пантеру». Она была развернута в направлении движения их колонны. Ветлугин покосился на две кошачьи лапы с когтями, нарисованные на борту. Переглянулись с капитаном – сомнений, кто расправился с нашими «сушками», не было. Тот самый гауптман, что допрашивал их на хуторе, разговаривал с другим офицером-танкистом, видимо, из деблокирующей группировки. Гауптман размазал копоть по лицу и махнул рукой в сторону другого берега.

– Arsch[4]… – донесся до них обрывок разговора.

Второй танкист с сочувствующим видом протянул коллеге откупоренную флягу. Гауптман благодарственно кивнул и сделал большой глоток. На пленных оба не обратили ни малейшего внимания.

– Привязался же к нам… – негромко обронил Ветлугин в адрес гауптмана, когда их проводили мимо.

Терцева и трех его спутников втолкнули в небольшую группу военнопленных, зябко жавшихся у обочины.

5

А потом был лагерь. Сначала пересыльный. До него они добирались большую часть пути пешком двое суток сквозь снежную пелену. Правда, сразу после прорыва немецкой группировки из окружения всех советских пленных сначала пригнали на разбитую узловую станцию железной дороги. Отделили раненых, в том числе и майора-артиллериста, которому по очереди, сменяя друг друга, подставляли свои плечи на марше до станции Терцев, Ветлугин и солдатик в шинели без хлястика. Больше майора они никогда не видели. Здоровых загнали в несколько платформ с высокими бортами. Крыши над головой не было. Сверху падал мокрый снег, во все щели задувал ледяной ветер. Как успел заметить Ветлугин, платформы прицепили отчего-то к санитарному поезду, разделив немецких раненых и советских пленных теплушкой с пулеметом на крыше. Меняясь каждые полчаса, прямо через проделанный в крыше люк из теплушки на крышу лазили дежурить у пулемета солдаты охраны. Паровоз, быстро набирая ход, пошел прямиком на запад. Стиснув зубы и прислонившись лбом к выпуклому железу стенки платформы, Терцев от досады сжал кулаки – их спешно увозили прочь от линии фронта в неприятельский тыл. Ночью ударил сильный мороз. Пленные простояли в платформах до утра, прижимаясь друг к другу, в такт движению эшелона обмениваясь слабыми толчками локтями и плечами, чтобы хоть как-то согреться. Утром остановились на маленьком разъезде. Отцепили от санитарного поезда платформы с пленными и теплушку с охраной. Поезд пошел дальше, а их сгрузили прямо в снег. Несколько человек за ночь замерзли насмерть. Остальных погнали бегом по дороге. Терцев оглянулся – подошедший другой паровоз зацепил теплушку с бортовыми платформами и потащил их обратно на восток. Видимо, за новой партией пленных. Следующие полтора суток их путь состоял из чередовавшихся команд двигаться то шагом, то бегом. Лишь ночью на несколько часов пленных заперли в большом сарае. Наутро снова кое-кто не поднялся. Остальных построили, пересчитали и опять погнали по дороге в западном направлении.

В пересыльном лагере застряли надолго. Терцев с Ветлугиным прикинули – до фронта отсюда было километров сто. Конечно, мысли о побеге не оставляли их ни на один день. Но два ряда колючей проволоки и пулеметные вышки по четырем углам периметра пока что не давали даже теоретического шанса на его осуществление. За периметр их не выводили. То ли хваленая немецкая система лагерей начинала давать сбои во второй половине войны, то ли последние события на относительно недалеко фронте наложили свой отпечаток. Так или иначе, можно было сказать, что эта партия пленных оказалась в каком-то заброшенном состоянии. Прежде всего, не отделили от общей солдатской массы командиров. Это была, наверное, самая большая странность, сразу бросавшаяся в глаза. Командиров было немного, но тем не менее они имелись. Терцев, размышляя об их положении в том лагере, не мог ни тогда, ни потом дать однозначный ответ, хорошо это было или плохо. Если вообще, конечно, категории хорошего и плохого можно было отнести к их тогдашнему лагерному существованию. С одной стороны, их пока не расстреляли, не перевели на какую-нибудь фабрику смерти с конвейерным производством. Даже не выводили ни на какие работы. Лишь только утром и вечером устраивали переклички. Держали несколько сотен человек в двух гнилых полуразрушенных холодных бараках. Кормили через день, а то и через два. Происходило это следующим образом: под охраной нескольких солдат в лагерь въезжала телега с бочкой. Пулеметы с вышек демонстративно наводили в центр внутреннего лагерного круга. В бочку, видимо, были слиты отходы с местных кухонь. Иногда это были просто остатки пустого супа. Чаще – вперемешку с картофельными и овощными очистками и слипшимися кусками макарон. Иногда попадались шматки каши, а то и вываренные кости. Бочка опрокидывалась прямо посередине лагеря. Выбранные из числа самих же пленных «дежурные по кухне» первым делом касками и имевшимися в небольшом количестве котелками набирали жижу из грязи и растопленного снега. Остальное месиво сгребалось в отдельную кучку. Выстроившиеся в очередь пленные – результат их внутренней самоорганизации – по очереди подходили за парой глотков жижи и получали в ладони свою порцию месива. Телега сразу же уезжала, немцы в процесс такой кормежки не вмешивались.

Ветлугин поначалу пытался шутить про трехразовое питание – телега в среднем заезжала раза три на неделе. Потом совсем осунулся и умолк. Берегли силы по совету капитана. Хорошо хоть можно было выползать иногда по очереди погреться снаружи у черных, прогнивших стен. Мартовское солнышко так хорошо пригревало. В такие минуты снаружи бараков было намного теплее, чем внутри, где царили вечные промозглость, вонь и грязь от гнилой соломы вперемешку с человеческими испражнениями. С другой стороны, все это напоминало ожидание того, чтобы пленные передохли сами. Зная немцев, это как минимум было не логично. В бараках среди пленных самой распространенной была версия, что немцам действительно просто сейчас не до них. Что ж, это и впрямь очень походило на правду…

Так прошло почти два месяца. За это время из относительно небольшого по численности состава пленных в лагере умерло около трети. Остальные, изможденные, грязные, одетые в завшивленные лохмотья, едва волочили ноги. Наконец, в апреле их – оставшихся в живых – все-таки подвергли регистрации. Допросили, на каждого завели карточку. Но почему-то нескольких выявленных командиров пока так и не перевели в специальные места содержания – офлаги. А в первых числах мая по уже просохшим дорогам погнали дальше, в северо-западном направлении. До начала лета проработали на лесоповале: заготовляли деревья для оборудования запасной линии обороны в немецком тылу. Противник ожидал с началом летней кампании очередного крупномасштабного наступления Красной армии на советско-германском фронте и усиленно готовился к его отражению.

– У самих наступать уже кишка тонка, – тихонько заметил Ветлугин, когда они хлебали баланду из мятого котелка самодельными деревянными ложками в перерыве между работами.

Вкалывали от зари до зари, по двенадцать-четырнадцать часов в сутки. Уставали смертельно. Зато значительно улучшилось питание. Выдавали хлеб, брюкву, картошку. Иногда в баланде даже попадались тонкие волокнистые прожилки мяса. В дополнение к этому теплое время года объективно помогало выживанию. Снова начали обдумывать возможности побега. Глухие темные леса в округе притягивали взоры пленных как магнит. Но усиленная охрана, патрули с собаками на всех дорогах и тропинках пока все так же не оставляли шансов на побег.

В середине июня внезапно прямо после завершения очередных заготовительных работ в лесу их не вернули на огороженное колючей проволокой поле, где пленные ютились в норах-землянках, вырытых своими собственными руками. Погнали куда-то по дороге дальше. Ветлугин все озирался на поле, где они прожили почти полтора месяца.

– Чего случилось? – негромко окликнул его шедший сзади в колонне Терцев.

– Да хлеб у нас там припрятан был, – с отчаянием проговорил сержант. – Под лежаком в соломе заначил…

Шагавший рядом солдатик в шинели без хлястика, услышав про хлеб, беспокойно завертел головой по сторонам.

– Идите смирно! – бросил им капитан, все так же мерно двигавшийся в своем ряду. – Теперь уже ничего не поделаешь…

– Эх, Ветлуга! – бессильно сжал худые кулаки солдат.

– Сам знаю! – зло огрызнулся сержант.

Они так и держались втроем еще с самого февраля 1944-го. Солдатик в шинели был из той самой партии военнопленных, которую немцы выводили из котла. Точнее, держались вместе Терцев с Ветлугиным, а солдатик везде к ним испуганно жался. Поначалу они не обращали на него особенного внимания.

– Тебя как зовут? – через некоторое время наконец все-таки спросил его Ветлугин.

– Цапа, – шмыгнув носом, проговорил солдатик.

– Как-как?

– Ну, Цаплин Васька, – пояснил боец. – Цапа…

На коротком привале, улучив момент, Ветлугин подошел к Цаплину и сгреб его в кулак за шинель на груди. Проговорил тихонько на ухо:

– Вякнешь где про побег – придушу.

– Да я не в жизнь!.. – испуганно заморгал глазами Васька.

– Ну смотри…

Цаплин тогда бежать в лес от разбитого «Опеля» попросту испугался. Как оказалось, это спасло ему жизнь. Присел за бортом грузовика, да так и сидел, пока его за шиворот не вытащили проходившие мимо другие немцы и не притащили к бронетранспортеру. Туда же пригнали и взятых на поле Терцева, Ветлугина и раненого майора-артиллериста. Остальные пленные, по-видимому, погибли в том лесу, который казался спасительным…

На вид Цаплин был совсем мальчишка. Так и оказалось впоследствии – Цапе едва исполнилось восемнадцать. Мобилизовали его с недавно освобожденной территории. Определили в минометную часть. Не провоевав и недели, Васька угодил в плен.

– Плиту от миномета на себе таскал, – рассказывал им потом Цапа. – Ох, тяжеленная! На марше нас и застукали. Как начали долбить из орудий – я в канаву. Плитой накрылся. Она меня от осколков спасла – остальных насмерть посекло.

Терцев с Ветлугиным слушали, поглядывая на тщедушную фигурку рассказчика.

– Как стихло, из-под плиты нос высунул, а на дороге немцы стоят. Ходи сюда! Вот и вся моя война!

Цапа договорил и, шмыгнув носом, утерся рукавом шинели. Ветлугин украдкой протянул ему кусочек хлеба.

– Спасибо! – тут же запихнув его целиком в рот, поблагодарил солдат.

Удивительно, что Цапа оказался в числе тех, кто выжил в пересыльном лагере. А потом еще и справлялся с нормами на лесозаготовках.

– Жилистый ты, – оглядывая его худенькую фигурку, замечал Терцев, стараясь приободрить. Все они были истощены, но Васька даже на их фоне выглядел скелетом. Казалось загадкой, в чем у него душа держится.

– Ага, жилистый, – шмыгая носом, соглашался Цаплин. И поворачивался к сержанту: – Ветлуга, есть чего пожрать?

Сейчас они оба досадовали за промашку с хлебом. Проносить в лагерь еду было запрещено – могли обыскать. Если найдут продукты – расстрел на месте. Рискуя, они делали все-таки некоторые «сбережения», как выражался Ветлугин. Но каждый день их с собой через охрану не носили. Никто не предполагал, что их сдернут из лагеря так неожиданно. Теперь все накопленное пропало.

– Ладно, сами живы, – успокоил огорченных товарищей Терцев. – Шагаем дальше…

И они шагали. Затем долго ехали по железной дороге на запад. Привезли их в район польского города Сувалки. В его окрестностях располагалась целая сеть шталагов – постоянно действующих стационарных лагерей. Многие из них были созданы немцами еще в самом начале Второй мировой войны. Число пленных из воевавших против Германии стран и просто неугодных гитлеровскому режиму лиц, нашедших свой конец в этих местах, вряд ли когда-нибудь будет учтено полностью…

Они стояли в колонне вновь прибывших. Терцев угрюмо рассматривал бараки в глубине территории. Добротные вышки, два ряда колючей проволоки, керамические изоляторы на массивных бревенчатых столбах – через периметр был пропущен электрический ток. Мелькнуло сожаление, что не попытали еще раз счастья бежать раньше. Теперь из такого места побег представлялся совсем маловероятным.

– Глядите, – тихонько проговорил Цапа и, как ребенок, испуганно взял Терцева за локоть.

Из-за колючки на них равнодушно смотрели живые скелеты в полосатых робах. На робах были нашиты прямоугольники с двумя большими буквами «SU», означавшими Sowjet Union – аббревиатуру, присвоенную советским военнопленным. Везде, насколько хватало глаз, у бараков и в проходах между ними копошились эти полосатые фигуры. От них веяло смертельной тоской и безнадежностью.

Терцев сам едва не поддался этим же чувствам, как вдруг сзади раздался дружный топот множества ног. Оглянувшись, они увидели как по соседней дороге с другой стороны к воротам лагеря подводили группу советских моряков, человек тридцать. Замелькали разорванные форменки, перепачканные глиной брюки, обожженные бушлаты и, конечно, полосатые тельняшки со всех сторон. Многие были ранены и наспех перевязаны, абсолютно все в синяках, порезах и ссадинах – следах рукопашной схватки. Но шли не понуро, а на удивление бодро, даже с вызовом. Моряков конвоировал со всех четырех сторон удвоенный караул эсэсовцев с овчарками. Выбрав разрыв между конвоирами, кто-то негромко окликнул поравнявшегося с ними на развилке мускулистого парня с голым торсом, крест-накрест перевязанного грязными бинтами с запекшимися бурыми разводами крови на них:

– Откуда, ребята?

– Днестровский десант, – не поворачивая головы, негромко, но четко ответил моряк.

– Немного не срослось с высадкой, браток, – так же глядя в другую сторону, добавил шедший следом морпех.

Конвой, однако, услышал разговоры. Раздались угрожающие гортанные выкрики.

– Заткнись, сука, не с тобой разговаривают! – прозвучал из флотских рядов чей-то громкий голос.

К пленным тут же подбежали эсэсовцы. На обе колонны без разбора обрушились удары резиновых дубинок. Надрывно залаяли собаки. Пришла в движение охрана на вышках за пулеметами. Колонну, в которой были танкисты, оттеснили от ворот подальше на обочину. А моряков продолжили лупить палками и дубинками со всех сторон, загоняя через лагерные ворота в глубь огороженной территории. Ветлугин разглядел, как эсэсовцы попытались выдернуть кого-то из строя моряков. В ответ бушлаты и тельняшки сомкнулись сплошной массой. Никаких слов больше сказано не было, но над лагерем прошелся такой низкий угрожающий рык, что конвоирующие моряков эсэсовцы отступили, оттягивая назад собак. Да те и сами, заливаясь отчаянным лаем, казалось, не особенно стремились рваться дальше вперед. Нанеся беспорядочно еще несколько дежурных ударов дубинками, моряков в полном составе прогнали за ближайший барак.

Терцев быстро оглянулся. Успел заметить, как у многих рядом заблестели глаза. Перевел взгляд за колючую проволоку – полосатые робы безучастно копошились с прежним равнодушием. И капитан понял, что у них всех осталось очень мало времени…

6

Они пробыли в этом лагере несколько дней. Половину из их партии уже переодели в полосатые робы. При выдаче лагерной одежды делали какие-то пометки – видимо, в личных карточках. Сегодня должна была дойти очередь до них.

– Сгнием мы здесь, – безнадежно проговорил Цапа и по привычке утер нос замызганным рукавом шинели.

Ветлугин угрюмо молчал. Капитан с хмурым видом играл желваками. Пленных выгнали на построение перед бараками. На плацу валялся ворох полосатой одежды и громоздилась куча деревянных башмаков. Видимо, оставшееся от умерших и убитых и теперь подлежащее повторному употреблению.

– Практичный народец, – буркнул про немцев Ветлугин, бросив быстрый взгляд на кучу тряпья.

Розовощекий немец в больших очках с роговой оправой раскрыл папку. Рядом на вынесенном во двор столике лежали карточки и еще какие-то бумаги. Двор окружала охрана с автоматами наперевес. По всему было видать, что лагерное делопроизводство давно и качественно поставлено на поток. В это утро, однако, от комендантского домика подошло несколько военных в общевойсковой форме. Терцев разглядел на мундирах красные выпушки. Насколько он разбирался в униформе противника, это были артиллеристы. Удивился – интересно, что понадобилось в лагере им? Артиллеристы обменялись несколькими фразами с розовощеким. До слуха капитана донесся обрывок фразы:

– Ja, wir brauchen Panzersoldaten…[5]

Началось переодевание в лагерную одежду. Артиллеристы, однако, остались. Пленные по очереди подходили к столу. Очкарик делал пометку в карточке, охрана подталкивала подошедшего дальше к куче тряпья. У каждого было ровно десять секунд, чтобы ухватить себе башмаки, полосатую робу и такие же штаны. Еще полминуты отводилось на переодевание. Рядом росла куча сброшенного советского обмундирования, в большинстве своем почти у всех тоже обветшалого и разваливавшегося на части. Когда к столу подошел Ветлугин, его неожиданно оттолкнули в сторону. Сержант бросил беспокойный взгляд на Терцева и тут же опустил глаза. Через пару минут точно так же в другую сторону от стола оттолкнули самого капитана. А следом за ним и Цаплина. Остальных пленных из их партии переодели в робы и бегом погнали в барак. Тяжко застучали по утоптанному песку плаца деревянные башмаки.

– Panzersoldaten? [6] – деловито осведомился у лагерного очкарика (так еще вчера успел окрестить розовощекого Ветлугин) один из военных, заглядывая в карточки.

Очкарик кивнул утвердительно и подал на подпись какие-то бумаги. Полминуты старательно скрипели авторучки. Затем подписавший бумаги артиллерист поднял глаза, оглядел пленных и снова обратился к розовощекому:

– Nicht mehr? [7]

– Die anderen brannten in den Panzern[8], — осклабился очкарик, обнажая ряд золотых зубов.

В ответ весело заржали немецкие артиллеристы, довольные шуткой. Терцева, Ветлугина и Цаплина повели в сторону лагерных ворот. Где-то за их спинами, распрощавшись с очкариком, неспешно шагали следом артиллеристы. Искоса глянув на двигавшегося чуть в отдалении лениво зевавшего конвоира, Ветлугин шепотом быстро спросил Ваську:

– Ты что, танкистом назвался?

– Ну да, – как о само собой разумеющемся отозвался Цапа и привел весомейший, на свой взгляд, аргумент: – Мы же вместе.

– Святая простота, – отвел глаза в сторону сержант.

– Тихо, ребята! – оборвал их Терцев.

Он, конечно, не мог знать, что и зачем сейчас происходило. Но нюхом почуял, что в их судьбе только что произошел неожиданный и, возможно, отнюдь не безнадежный поворот…

Их погрузили в тентованный грузовик. Сзади в кузов забралась охрана. Терцев отметил, что это были уже не эсэсовцы, а обычные солдаты вермахта. Артиллерийские офицеры уселись в легковушку. Поднимая пыль, обогнали грузовик и с ходу рванули вперед. Грузовик неспешно двинулся следом.

Один из немцев в кузове жестами приказал пленным сдвинуться подальше к кабине. Те исполнили приказание. Немец морщил нос, указывая на пленных, и что-то недовольно говорил своему товарищу. Тот поглядел в их сторону и согласно кивнул.

– Не нравится, что воняет от нас, – шепнул Терцеву сержант.

– Да уж, выглядим как последние бичи, – тихонько проговорил Терцев, проводя ладонями по обритой голове.

Нормально они не мылись уже полгода. Хорошо хоть на прежнем месте пленных остригли ручной машинкой. В кармане капитан прятал осколок зеленого бутылочного стекла, найденного на дороге. Им они регулярно скоблили щетину на щеках. Про то, чтобы постирать одежду, не приходилось и говорить…

Ехали долго. Терцев по дороге прикидывал направления, повороты и скорость движения, пытаясь сообразить, куда их перемещают по отношению к Сувалкам. По его расчетам выходило, что ехали они сначала на юг, потом резко повернули на запад. Как удалось разглядеть сквозь щели в тенте, один довольно большой город проехали, не останавливаясь в нем. От бывших предвоенных границ в этих местах между Польшей и Германией сейчас не осталось и следов. Уже во второй половине дня грузовик притормозил на окраине какого-то населенного пункта. Конвоиры выпрыгнули за борт. Жестами приказали пленным следовать за ними. Когда те выбрались на землю, указали им место у глухого дощатого забора. Танкисты опустились на траву с краю пыльной обочины. Подъехала легковушка. Показывая на наручные часы, что-то сказал своим солдатам артиллерийский офицер сквозь опущенное стекло. Легковушка укатила, а солдаты, достав свои пайки, устроились обедать около грузовика. Приглядывая за пленными, свесив ноги в канаву, на обочине уселся невдалеке солдат с автоматом…

– Пожрать не дадут? – с надеждой тихо спросил Цапа.

Ветлугин посмотрел на жующих вдалеке немцев, сглотнул слюну и молча отвернулся в другую сторону.

– Интересно, куда нас везут? – не успокаивался Васька, теперь уже глядя на Терцева.

Капитан пока что только пожал плечами. Они огляделись по сторонам. Чистая, ухоженная улица с высокими деревянными заборами поднималась вверх и скрывалась за поворотом. Пригревало июльское солнышко. Терцев прислонился к забору и прикрыл глаза…

– Пани, пани! – вернул его из дремоты голос Ветлугина.

Капитан открыл глаза. Напротив них через дорогу стояла девушка в цветном платье и босоножках, надетых на белые носочки. Это было так неожиданно и удивительно, что Терцеву в первый момент показалось, будто он еще спит. Капитан тряхнул головой и протер глаза. Девушка, однако, никуда не исчезла. В руках у нее была плетеная корзинка, из которой торчали закупоренные свернутыми газетами горлышки стеклянных бутылок с молоком.

– Пани, млеко, – просительно проговорил Ветлугин.

Цапа рядом с ним, затаив дыхание, замер без движения, гипнотизируя взглядом корзину.

Девушка испуганно посмотрела на немца с автоматом и осторожно потянула из корзинки бутылку. Конвоир демонстративно повернул голову в другую сторону. Девушка быстро поставила на песок у обочины бутылку и сделала шаг назад. Немец снова посмотрел в их сторону и опять отвернулся.

Бутылка моментально перекочевала в руки Ветлугина:

– Спасибо, пани.

Терцев в упор глянул на девушку. Быстро спросил, почти беззвучно, одними губами:

– Город? Мисто?

Девушка бросила взгляд на немца. Тот продолжал смотреть в другую сторону. Произнесла тихонько:

– Элк.

Не говоря ни слова, Терцев молча указал пальцем в ту сторону, откуда они приехали.

– Августов, – последовал ответ.

Капитан перевел палец в направлении их предстоящего движения.

– Арис. То Ожиш.

Конвоир развернулся в их сторону.

– Дзенькую, пани! – подняв в руке бутылку с молоком, громко сказал Ветлугин.

Терцев благодарственно моргнул глазами и сделал девушке знак уходить. Она поспешила прочь.

– Weg! – бросил окрик охранник, впрочем, скорее для порядка.

Девушка благополучно скрылась за поворотом улицы. Бутылку у них не отобрали. Пустив ее по кругу, пленные быстро выпили молоко.

На место прибыли уже поздно вечером. Когда один из охранников откидывал полог тента и что-то говорил встречавшему их солдату, Терцев успел заметить полосатый шлагбаум, будку часового и отрезок обнесенного колючей проволокой периметра.

«Какой-то новый лагерь?» – мелькнуло у капитана в голове.

После того места, где они так удачно раздобыли молоко, больше остановок не было. Логично было предположить, что приехали именно в Ожиш или его окрестности. По прикидкам Терцева, в общей сложности отмотали от Сувалок по дорогам больше сотни километров.

Вопреки ожиданиям, их поместили не в барак, а всех троих заперли в каком-то чулане. Заводили через большие и высокие ворота высокого то ли пакгауза, то ли ангара, насколько можно было разобраться в темноте. Грохнула за спинами тяжелая металлическая дверь. Провернулся снаружи несколько раз ключ в замке. Огляделись – чулан был каменный, под потолком маленькое окошко с решеткой. Ветлугин с ходу заскочил на кучу ветоши в углу, попробовал рукой прутья решетки. Они были стальные. Соскочил обратно на пол.

Шаря глазами по помещению, Цапа проронил свое обычное, ни к кому даже не обращаясь и не прекращая осмотра:

– Жрать-то дадут?..

Капитан с сержантом переглянулись и усмехнулись.

– Кто спит, тот обедает, – процитировал Терцев фразу, вычитанную в детстве из зарубежных приключенческих романов.

Цапа посмотрел на капитана совсем с расстроенным видом. Вспомнив встречу в Элке, Терцев поинтересовался у Ветлугина:

– А как ты угадал, что та девушка полька?

Насколько Терцев помнил географию, после Сувалок их везли и высадили уже на территории Восточной Пруссии.

Ветлугин улыбнулся с довольным видом:

– Так ведь красивая. Значит, точно славянка.

Сержант поддел локтем Ваську:

– Красивая была девушка? А, Цапа?

– Пожрать бы для начала, – шмыгнул носом минометчик. И закончил вполне резонно: – После этого можно и о девушках поговорить.

Танкисты тихонько хохотнули. Ветлугин с улыбкой развел руками:

– Молодец! Возразить нечего!

– Арис, Арис, – снова с серьезным видом произнес Терцев вслух название городка, в окрестностях которого они, по всей видимости, оказались. – И он же, получается, Ожиш.

– Арис – немецкое название. Ожиш – польское, – неожиданно блеснул знаниями Цаплин. – Эти земли сотни лет кочевали по разным государствам. Тут поляков и немцев вперемежку.

Танкисты уважительно покачали головами. Минометчик уверенно закончил:

– Арис, он же Ожиш, был в Германии. А Сувалки и Августов – в России. Это когда еще все нормально было.

– Это когда же все нормально было? – прищурившись, поинтересовался Ветлугин.

– До 1914 года, – без запинки отвечал Васька.

– Где тебя так учили? – быстро спросил Терцев.

– В школе.

– И где такая школа?

– Город Локоть, – снова потер нос Цаплин. – Брянские мы.

И, чуть смутившись, пояснил:

– Я вот только школу закончил. Потом опять наши пришли и меня в армию забрали.

– Погоди, это ты так при немцах учился? – переглянулись танкисты.

– Да, но только не совсем, – принялся объяснять Цаплин. – К нам немцы в наших краях особо не лезли. Мы там сами управлялись. Но учили интересно. И жили хорошо.

– Давайте спать! – резко оборвал разговор Терцев.

Свалили на пол ветошь, бросили на них шинели и ватник. Проспали до самого утра. Так хорошо они не отдыхали, пожалуй, много месяцев.

Дверь снова громыхнула часов в шесть. Снаружи уже давно рассвело. Под конвоем их вывели во двор. За спиной было здание ангара, в котором располагался каменный чулан. На дворе стояло несколько грузовиков, половина явно неисправных – на приколе. Им разрешили умыться водой из шланга, длинной змеей тянувшегося из соседних ворот. Надо полагать, там находилась автомобильная мойка. Жестом показав, что у них минута, конвоир включил воду. Быстро скинув верхнюю одежду, с наслаждением окатили друг друга из шланга. Благо на летнем солнышке их видавшее виды истрепанное обмундирование сохло почти моментально. Затем охранники уселись рядом с забором завтракать. Когда пленным бросили краюху хлеба, Цапа, прижимая ее к груди и не веря свалившемуся на него счастью, пролепетал:

– Да это ж курорт…

– Интересно, в чем подвох? – отломил себе корку Ветлугин.

– Скоро узнаем, – поглядел на товарищей Терцев.

Их определили работать в мастерской. За ними пришел однорукий немец-старик с длинными бисмарковскими усами, одетый в рабочую куртку и берет. Он немного говорил по-русски. Назвался главным механиком. Имени его танкисты не разобрали и не запомнили. Зато позже, по шутливым разговорам охранников между собой, скорее догадались, чем поняли, что за стариком прочно закрепилось здесь прозвище Гец. Терцев усмехнулся: о подобном персонаже – рыцаре с железной рукой – из эпохи позднего германского Средневековья, кажется, он тоже когда-то читал. Правда, никакого протеза у старика не было и в помине. Зато он заведовал всеми видами работ в ангаре, так или иначе неизменно связанными с металлом. Отсюда, видимо, и прозвище.

Началась ежедневная работа. Они прибирались внутри ангара, таскали ящики с какими-то использованными запчастями, выкатывали наружу и грузили в машины бочки с отработанным маслом. Разгружали новые запасные части и горюче-смазочные материалы. Ангар был разделен на несколько больших секций. Поначалу они трудились в ремзоне для грузовиков. Машины пригоняли в нее своим ходом и буксировали на прицепах. Осуществляли как текущий ремонт, так и восстановительные работы после боевых действий. По углам ангара стояли во множестве двери, крылья, капоты со следами пулевых отверстий. Грудами были сложены изрешеченные осколками доски, снятые с бортов. Из военнопленных были только они втроем. Остальные рабочие происходили из местных – поляки. Видимо, гражданские. Почти все возрастные, лет за сорок. Явно квалифицированные слесари и механики. Их приводили утром через КПП и так же строем уводили по завершении рабочей смены. Находясь как-то вечером во дворе, Терцев заметил, что, пройдя шлагбаум, дальше поляки расходились без конвоя. Можно было предположить, что они вольнонаемные. Заправлял всем однорукий немец – Гец. У него было несколько помощников-немцев, таких же пожилых, как и он сам. Эти производили впечатление опытных практиков-производственников с инженерным образованием. Внутри за ними всеми присматривали двое солдат с винтовками. Пленных никуда с территории не выпускали. На ночь запирали в каменном чулане. Кормили похлебкой и хлебом. Скуднее, чем на лесозаготовках, зато регулярно. Снаружи периметр был обнесен колючей проволокой. Вдалеке маячили по всем углам вышки с пулеметчиками. Обычная картина, к которой пленные уже успели привыкнуть. Со двора они успели заметить одну особенность – снаружи вдоль рядов колючки были выкопаны большие рвы, похожие на противотанковые, а местами зачем-то понатыкали надолбы.

Чуть поодаль от их ангара стояло еще несколько аналогичных. Их охраняли гораздо строже – часовые маячили на каждом углу. Ворота ангаров располагались с другой стороны, так что пленным было не видно, какая техника там въезжает и выезжает. Гец частенько брал туда по очереди бригады поляков. Целый день с того направления издалека раздавался дежурный стук молотков, шум сверлильных станков и мерцали под характерный звук яркие вспышки отблесков электросварки.

На второе же утро пленных разбудила артиллерийская канонада. Проснулись моментально. Ветлугин снова по грудам ветоши подскочил к решетке, жадно впился взглядом в кусок двора, который можно было видеть в окно. Все были взволнованы, пытаясь разобраться, что происходит. К их удивлению, по двору спокойно передвигались немцы, на своих местах маячили часовые, не проявляя ни малейших признаков беспокойства, несмотря на то что совсем рядом лупила артиллерия. Затем за танкистами пришли и, как обычно, повели на работу. Они видели из своего двора, как по дороге вдоль ангара двигалась обратно к шлагбауму колонна бронетранспортеров с противотанковыми пушками на прицепе. Подкатила легковушка с уже знакомыми артиллерийскими офицерами. Как ни в чем не бывало офицеры проводили колонну за пределы периметра. Ближе к обеду все повторилось: внутрь снова заехали, на сей раз грузовики с артиллерийскими орудиями. Расчеты сидели в кузовах. Уехали за холм. А через четверть часа канонада повторилась вновь. Не оставалось сомнений в том, что у немцев здесь располагался артиллерийский полигон.

На третий день из дальнего ангара раздались фыркающие звуки, громкие хлопки и стрекот стартеров. Когда там запустили моторы, Терцев с Ветлугиным переглянулись. Сомнений быть не могло – за стенкой от них отчетливо работали танковые двигатели. После обеда их наконец под конвоем повели в те ангары. Войдя во двор соседней промышленной зоны, Терцев обомлел. К воротам подогнали «тридцатьчетверку» ранних выпусков со снятым вооружением и демонтированным орудием. Машина стояла заглушенной. Башня была заварена по низу большими грубыми швами. Будто кого-то учили варить. Вполне возможно, что так оно и было. Спереди и сзади к танку наварили большие дополнительные крюки. На крюки был намотан витой металлический трос.

«Используют в качестве тягача», – мысленно предположил капитан.

Верхний люк старого образца был откинут. На башне, свесив ноги вниз, сидел автоматчик. Здесь же были артиллерийские офицеры, которые привезли их из лагеря. Сейчас офицеры с интересом наблюдали за происходящим. Гец подошел к Ветлугину и подтолкнул сержанта к люку механика-водителя. Пояснил коротко:

– Смотреть навык. Два круга напротив двора.

Охранники подвели Ветлугина к люку. Сержант глянул на Терцева, которого окружали вооруженные немцы, и привычно занырнул в люк. Автоматчик сверху спустился в боевое отделение. Через пару секунд Ветлугин почувствовал, как в спину ему уперся ствол. Гец махнул своей единственной рукой, подавая команду «заводи».

Сержант не заставил себя просить дважды. Протяжно зазвенел стартер. Затем после нескольких хлопков взревел двигатель. Машина окуталась облаком выхлопных газов. Терцев машинально на звук отметил про себя, что двигатель отрегулирован плохо, обороты скачут. Дернувшись при трогании с места, Ветлугин направил танк на площадку перед двором. Повертел его несколько раз на ходу влево и вправо. Впрочем, довольно осторожно и аккуратно. Описав два круга, вернул танк на прежнее место.

– Гут! – одобрили офицеры и закивали головами.

– Теперь ты! – подтолкнул к танку Терцева однорукий.

Капитан повторил маневры Ветлугина. Не сговариваясь, они ограничили демонстрацию своих умений вполне стандартным маневрированием. Собравшихся, по-видимому, это вполне устраивало.

Третьим оказался у танка Васька. Цапа в растерянности остановился напротив люка мехвода.

– Нихьт механикер! – приходя ему на помощь, сделал отрицательный жест рукой Ветлугин.

Офицеры удивленно вскинули брови. Терцев кое-как объяснил подошедшему Гецу, что, мол, их третий товарищ башнер и танк водить не умеет.

– Как так? – недоуменно переспросил старик.

Бросил что-то по-немецки артиллеристам. Те переглянулись. Видимо, при подготовке немецких танковых экипажей ситуации, когда хоть кто-нибудь вне зависимости от своей специализации не умеет водить танк вообще, до сих пор не возникало.

– Война, – развел руками Терцев, изо всех сил пытаясь выглядеть убедительным. – Не хватает времени на подготовку.

Гец перевел офицерам ответ. Те обменялись несколькими недоверчивыми фразами.

Ветлугин стоял, неимоверным усилием воли стараясь изображать невозмутимый вид. У Цапы хватило ума молчать и глядеть себе под ноги. Никто не знал, какая последует дальнейшая реакция. «Черт его знает, – думал Терцев, – а ну как решат погонять Цаплина еще по матчасти? Поймут моментально, что никакой он не танкист. За вранье могут запросто всех скопом к стенке поставить…»

К счастью, обошлось. Артиллеристы разочарованно махнули на Цаплина рукой. Последовало короткое распоряжение. Пленных под конвоем снова увели обратно в первый двор с грузовиками. В нем они и проработали до вечера того дня.

Со следующего утра танкистов стали посылать на полигон. Стоя на его краю, Терцев с защемившей сердце тоской разглядывал остовы советских танков, разбросанных на всем протяжении огромного поля. Насколько хватало глаз, все пространство было усеяно множеством изрешеченных снарядами бронированных коробок. В основном танки были легкие – от старых «двадцатьшестерок» и «бэтэшек» различных модификаций до Т-70. До сих пор грозно выглядели вросшие в землю остовы трех КВ. Между ними в капонирах застыли с торчащими под разными углами орудиями расстрелянные «тридцатьчетверки». За земляными насыпями прятались такие же разбитые самоходки. Попалось даже несколько в хлам расколоченных американских и английских танков, поставлявшихся в СССР по ленд-лизу. Всю эту давным-давно обездвиженную и много раз пораженную массу техники использовали в качестве мишеней. Картину дополняли соединенные траншеями и ходами сообщений блиндажи и дзоты. Бревна наката на них тоже нужно было периодически поправлять после удачных попаданий. С разных сторон поля были устроены артиллерийские позиции и просто открытые площадки. На них тренировались германские расчеты: разворачивались при различных вводных из походного положения в боевое и открывали огонь. Полигон, однако, не был статичным – часть танков-мишеней, в основном легких, периодически перемещали с места на место. Для этих целей и использовался тягач с тросом. Перемещения осуществлялись не хаотично, а в соответствии с планом учений, который разрабатывался заранее для каждого прибывавшего на полигон артиллерийского подразделения.

Перед началом работы с германской обстоятельностью был проведен подробный инструктаж. В задачу тягача, которым управляли пленные танкисты, входило перед каждым учением перемещать танки с места на место, создавая новые конфигурации, имитировавшие танковую атаку. Для этого немецким персоналом полигона накануне в землю втыкались флажки, обозначавшие места, откуда и куда надлежало перетаскивать технику. Танк-тягач сопровождал броневик с пулеметом и охраной, в числе которой находились солдаты с фаустпатронами. Выполнив задачу, броневик с тягачом уходили с линии огня.

– А по нам стрелять не будут? – недоверчиво поинтересовался Ветлугин у Геца, который худо-бедно и рассказал им все это по-русски.

Старик сначала пожал плечами, потом усмехнулся в усы и отрицательно помотал головой.

– И на том спасибо, – выдохнул Цапа.

– Но! – назидательно поднял палец вверх немец. – Ушел с маршрута – уничтожен! Без предупреждения.

И указал в сторону фаустников в броневике и стоявших стационарно по краям полигона зенитных 88-миллиметровых орудий.

– Ясно, – кивнул Терцев.

7

Начались их рабочие будни уже непосредственно на полигоне. С утра они в ангаре осматривали свой видавший виды танк-тягач. При необходимости доливали из стоявших тут же бочек масло и дизельное топливо. Цапа старался изо всех сил, брался за самую тяжелую работу. Компенсировал недостаток знаний напряженным физическим трудом. Охрана поначалу не отходила от них ни на шаг. Затем привыкла и маячила, как правило, уже только в проеме ворот на выезде. Несколько раз заходили артиллерийские офицеры, молча наблюдали за процессом и уходили. Затем к воротам подкатывал броневик с солдатами на борту. Зловеще выделялись среди них фаустники. Старший наряда делал жест тягачу следовать за ними. Непременно надлежало держать строго установленную дистанцию до броневика – не больше и не меньше предписанной. Изменение дистанции приравнивалось к попытке нападения или побега и влекло за собой немедленное открытие огня по тягачу на поражение. Броневик каждый раз останавливался в двух десятках метров от отмеченной флажками техники. Пленные выскакивали наружу, заводили тросы и подавали руками сигнал о готовности продолжать движение. Подбитый танк буксировали на новое место. Окутываясь облаками сизого дыма, тягач волочил очередную мишень, зачастую уже с давно перебитыми и потерянными гусеницами, к обозначенной вторым флажком позиции. Когда все перемещения были выполнены, броневик в паре с тягачом, прибавив скорость, уходил к ангару. А в это время, как правило, на каком-нибудь другом конце поля уже разворачивалась на позициях и готовилась открыть огонь прибывшая на учения артиллерия. Вскоре над полигоном звучала канонада, а над полем свистели снаряды, с грохотом и искрами врезаясь в исковерканные танковые остовы.

Таких выездов на поле между стрельбами могло быть по несколько за день. Как-то в перерыве у ангара пленные столкнулись с польскими рабочими, пришедшими выполнять туда какое-то свое задание. Ветлугин попытался заговорить с ними, когда охрана не видела. Поляки, как один, отворачивались и молча отходили.

– Мужики, мы чего, прокаженные, что ли? – в сердцах не выдержал сержант.

Один из поляков, чуть задержавшись, приложил палец к губам:

– Заборонено.

И поспешил к выходу.

– Чего он? – повернулся к Терцеву Цапа.

– Им запрещено с нами общаться, – пояснил капитан.

Впрочем, бывали дни, когда артиллерийские стрельбы на полигоне не проводились. Тогда танкисты работали в мастерской по ремонту грузовиков. Как-то раз до вчера вместе с немецкими мастерами перебирали двигатель на «Опель Блице». Закончили, когда на дворе уже было темно. Довольный результатами, Гец даже позволил им допить свой остывший кофе из бакелитового стаканчика. Ветлугин решился задать вопрос:

– А где?

И тряхнул рукой, показывая, что интересуется, где старик получил свое ранение.

– Восточный фронт. Шестнадцатый год. Ковель, – последовал ответ. – Дивизион броневых автомобилей.

– А по-нашему в плену научился?

Гец изменился в лице, нахмурился в усы и зло прикрикнул:

– Идите работать!

Допоздна подметали мастерскую. Орудуя шваброй, Терцев весело шепнул сержанту про старика:

– Похоже, ты угадал.

– Ну, это без нас. Мы тогда еще под стол пешком ходили.

И хмыкнул:

– Отцы постарались!

Когда пленных уводила в их чулан охрана, Ветлугин, бросив взгляд на продолжавшего возиться с какой-то деталью при свете запитанной от аккумулятора автомобильной фары старика, не удержался от очередного замечания:

– Вот ведь патриот фатерлянда!

Под недовольные окрики охрана прикладами вытолкала их на улицу…

Курсируя на тягаче по полигону вслед за броневиком, Терцев старательно изучал окрестности. Мысль о побеге не оставляла его все это время. Он подмечал, запоминал и анализировал все: рельеф местности, распорядок учений, маршруты движения, смены караулов. Пока никакого плана побега в голове не рождалось. Они тихонько обсуждали свое положение по ночам, сидя в запертом каменном чулане с зарешеченным окном за железной дверью.

– Вот возьмут нас и прихлопнут на этом корыте, – как-то недовольно проворчал Ветлугин, имея в виду их тягач. – Надоест перетаскивать разбитые коробки, захотят на нас поупражняться.

– Да ну? – раскрыл рот Цапа.

К его нижней губе прилип окурок, который Васька подобрал днем на полигоне и теперь старательно пытался раскурить, бесконечно щелкая едва живой, сделанной из гильзы зажигалкой.

– Запросто! Мы для них отличная движущаяся мишень!

Сержант сегодня был явно не в духе.

Терцев промолчал. Он и сам допускал такую возможность. Вспомнилось, как веселились в лагере артиллерийские офицеры, обмениваясь шутками с розовощеким очкариком. Ведь действительно, вряд ли они первые пленные танкисты здесь. И куда-то их предшественники подевались. Впрочем, вслух капитан так ничего и не произнес.

А две недели спустя они увидели ее. Конечно, это была «тридцатьчетверка». Но другая. Отличавшаяся иной формой башни, целым рядом конструктивных особенностей, а главное – калибром орудия. На танке стояла более мощная, чем у прежних модификаций, пушка. Терцев знал, что в войска должна была поступить на вооружения улучшенная версия самой массовой советской бронированной машины. Однако вживую никогда ее еще не видел. Т-34—85 появился на фронте уже в 1944 году. Как завороженные смотрели они в открытые ворота соседнего ангара, когда утром их привели готовить к очередному выезду на полигон свой потрепанный тягач.

– Вот это красавица! – прошептал Ветлугин, не в силах оторвать взгляда от стремительного, сбалансированного и гармоничного силуэта нового танка.

Вокруг модифицированной «тридцатьчетверки» возились немцы – несколько мастеровых и незнакомый германский танкист в черном обмундировании.

– Komm, komm, – подтолкнул их прикладами конвой.

– Не смотрим туда, – совладав с собой, тихо проговорил Терцев товарищам.

Капитан с трудом сдерживал охватившее его возбуждение. Совершенно не имея представления, как они будут действовать дальше, он тем не менее шестым чувством догадывался, что проявлять внимание к новому танку прежде времени не следует. Стараясь выглядеть как можно более равнодушными, танкисты под охраной прошагали в свой ангар. Началась обычная рутинная работа по подготовке к очередному выезду на полигон. Проверяли уровни жидкостей, доливали масло, заправляли тягач топливом.

Быстро и коротко зазвенел стартер в здании по соседству. И буквально через пару секунд до их ушей донесся ровный гул танкового двигателя. Ветлугин прислушался к работе мотора и через некоторое время поднял вверх большой палец. Терцев тоже послушал и кивнул согласно – двигатель работал великолепно. Чувствовалось, что новый танк был в отличном техническом состоянии. Через четверть часа они смогли в этом убедиться воочию.

Выехали на тягаче во двор и остановились. Сидя за рычагами, Терцев ожидал команды с броневика на выдвижение в сторону полигона. Их задерживали – пропускали «тридцатьчетверку». В открытом люке механика-водителя капитан разглядел немца в черной танковой форме и пилотке на голове. Из командирского люка на башне по пояс высунулся артиллерийский офицер с биноклем на груди. Водитель дернул, офицера мотнуло в люке так, что он схватился обеими руками за стоявшую вертикально отрытую крышку. Пытаясь перекрыть шум двигателя, офицер что-то закричал вниз. Ругался, по всей видимости. Бесполезно – его никто не слышал. Ворочая рычаги, водитель рывками повел танк из ангара на дальний конец поля. Было видно, как немец в «тридцатьчетверке» неуклюже взял подъем, заскользив по нему боком. Выровнялся и, отчаянно газуя, в клубах дыма и пыли стал набирать скорость. Офицер, неловко взмахнув руками, убрался внутрь башни и захлопнул за собой люк. Глядевший из-за плеча капитана Ветлугин презрительно скривился:

– Кто ж так водит! Колхозник берлинский…

Подали команду с броневика начать движение и Терцеву.

И вот тогда у капитана в голове сложился план. Ничего никому пока не говоря, Терцев в тот день с особой тщательностью рассматривал полигон, по которому они перетаскивали танки. С этого момента он внимательно запоминал их расположение и все перемещения. Зарисовывать не рискнул – держал все в голове. Пока заводили тросы, шагами вымерял расстояния. Запоминал расположение стационарных зенитных орудий, прочерчивал мысленно возможные траектории их стрельбы с учетом помех, которые создавали разбитые бронированные коробки. Буквально фотографировал взглядами артиллерийские позиции и открытые площадки, прокручивая позже все возможные сектора обстрела с них. Назубок выучил расположение надолбов, столбов с колючей проволокой и рвов за ними. Оценивал почву, спуски и подъемы на всей площади учебного поля. Благо исколесили они его уже к тому времени вдоль и поперек. Каждый вечер Терцев буквально впечатывал усилием воли в свой мозг все, что изменилось на полигоне за день, чтобы иметь постоянно в памяти актуальную картину. От напряжения к нему снова вернулись головные боли – последствия контузии, полученной в том последнем февральском бою под Ольшаной. Ночами его стал преследовать один и тот же сон: в его танк попадает болванка и вместо брони на мелкие осколки рассыпается голова. Капитан пробуждался в холодном поту и долго ворочался на ветоши под ватником. Рядом как ни в чем не бывало храпели под шинелями сержант с минометчиком, выводя заливистые рулады. А он, глядя на мутный диск луны в зарешеченном оконце под потолком чулана, вновь и вновь прокручивал в голове возможные маршруты движения по полигону к большому лесному массиву на его окраине…

Ветлугин вскоре заметил неладное:

– Что-то вы плохо выглядите, командир.

– Курорт надоел, – отшутился Терцев.

Ветлугин пристально посмотрел на него сощуренными глазами.

– Пора завязывать с отдыхом, – тихонько проговорил капитан, когда они были с мехводом наедине.

– Что делаем? – быстро и так же тихо спросил сержант.

– Пока изучай и запоминай местность…

Цаплина до поры до времени они ни во что не посвящали. Кивнув на катавшего в углу ангара бочки Ваську, Терцев едва слышно шепнул, почти не шевеля губами:

– Пассажира возьмем в последний момент.

Ветлугин понимающе прикрыл глаза в знак согласия.

Нужно было во что бы то ни стало оказаться в новой «тридцатьчетверке». И у Терцева была идея, как это осуществить. Т-34—85 явно подвергался немцами всестороннему изучению. Пленные, конечно, не могли знать всех подробностей. В частности, немцы гоняли этот захваченный в начале лета на Восточном фронте и привезенный в Ожиш по железной дороге образец на стрельбы, проверяя свойства его новой 85-миллиметровой пушки. С весны 1944 года орудия на таких советских машинах оснащали стабилизаторами, что повышало точность и скорость стрельбы. А заодно проверяли на полигоне и его ходовые качества. И если со стрельбой у них все получалось довольно ловко, то вождение явно хромало. Все это пленные слышали и видели на деле. Последним обстоятельством и решил воспользоваться Терцев, чтобы получить доступ к машине.

В один из дней вечером, заканчивая работу в ангаре, капитан завел осторожную беседу с пришедшим Гецем. Подкинул излюбленные стариком технические вопросы – и тот, будучи в хорошем настроении после ударно отремонтированных за день трех грузовиков, вступил в диалог. Даже опять позволил Терцеву допить принесенный с собой кофе.

– Качество, несмотря ни на что, – назидательно поднял палец Гец. – Вот залог успеха в любом деле.

– Стреляют хорошо, – кивнул в сторону ангара с новой «тридцатьчетверкой» Терцев. И добавил, внешне как можно более небрежно, а внутренне напрягаясь до предела: – А водят плохо.

Старый мастер усмехнулся и с улыбкой махнул единственной рукой:

– Герр обер-лейтенант набил себе столько… как это? – Гец, рассказывая про артиллерийского офицера, который испытывал советское танковое орудие на полигоне, щелкнул пальцами. – Шишек во время движения!

– Так не раскрыть все качества машины, – серьезно заметил Терцев. И, чтобы его лучше поняли, пояснил короткими фразами: – Ход, скорость, маневр.

Допив кофе и поставив стаканчик на верстак, произнес финальный вывод:

– Вот качество.

Когда пленных уводила на ночлег из ангара охрана, Гец внимательно посмотрел Терцеву вслед.

Всю ночь до утра капитан ворочался, мучаясь мыслью, сработает уловка или нет. Задремал на рассвете. С оглушительным грохотом во сне опять ударила в танк болванка, и голова разлетелась на множество осколков. Поднялся рывком, резко открыл глаза. Оказалось, вместо болванки в реальности снаружи отпирали железную дверь. Наступил новый день – пора было снова отправляться на полигон.

Под присмотром охраны они уже подготовили свой тягач к выезду, когда в воротах ангара возник Гец с артиллерийским обер-лейтенантом. Старик что-то убедительно говорил офицеру, показывая рукой в сторону пленных танкистов. Немец постоял в задумчивости. Затем ткнул пальцем в сторону Терцева. Подбежавшие охранники вытолкнули капитана из ангара. Напротив него стояла новая «тридцатьчетверка».

– Покажи качество, – коротко проговорил Гец.

Офицер утвердительно кивнул. Терцеву указали квадрат для маневров с изрезанным рельефом между двумя холмами. Квадрат держали под прицелом опущенных в горизонтальное положение орудийных стволов зенитные расчеты…

– Браво, рус, браво, – удостоил даже легкого хлопка в ладоши затянутых в кожаные перчатки рук обер-лейтенант.

Рядом стоял с довольным видом старик-мастер. А Терцев, пропотевший до нитки, выбрался из танка и положил на броню снятый шлемофон.

На этот раз он показал на поле почти все, на что был способен. Кое-что, конечно, все-таки не стал раскрывать – приберег на будущее. Машина вела себя великолепно. Стоя рядом с танком, капитан незаметно погладил «тридцатьчетверку» по надгусеничной полке. Он дышал тяжело и возбужденно, впервые за долгое время вновь испытав приводившее его самого в восторг чувство полного слияния с техникой. Такое чувство можно испытать, только без остатка предаваясь не просто своему любимому делу, но, пожалуй, призванию…

Впрочем, долой лирику. Терцев быстро взял себя в руки. Сейчас для чувств момент был неподходящий. Как можно более невозмутимо стерев пот со лба, он вытянулся и опустил руки по швам.

В итоге случилось то, на что он так рассчитывал. Водителем на дальнейшие испытания новой «тридцатьчетверки» стали брать его. Правда, участок поля для производства опытных стрельб всегда выбирался с таким расчетом, чтобы он простреливался зенитными орудиями. О границах зоны, в которой надлежало действовать, Терцева каждый раз строго предупреждали. А позади него в боевом отделении постоянно сидел конвоир с пистолетом в руке. Благо компоновка танка позволяла всем разместиться с относительным комфортом – на Т-34—85 экипаж состоял уже из пяти человек. Обер-лейтенант с немцем-заряжающим вели огонь по целям на полигоне. Стрелял артиллерист действительно отлично. После серии выстрелов, откинув люки на стоянке, смотрел в бинокль и делал какие-то пометки в своей записной книжке. Подъезжали и осматривать пробоины в остовах танков-мишеней. Затем по возвращении на базу Терцев преодолевал указанные ему препятствия. Немец только пинал его сверху в спину и по плечам ногами, задавая темп и указывая направление. Что ж, это было знакомо и привычно. Судя по виду обер-лейтенанта, тот был вполне доволен осуществленной заменой.

8

Перевалил за свою вторую половину июль 1944 года. Терцев продолжал совершать выезды на «тридцатьчетверке». Впрочем, он понимал, что долго они продолжаться не могут. Немцы изучили советский танк вдоль и поперек. Вполне вероятно, что финалом полигонных исследований будет проверка бронирования Т-34—85. Никому не надо было объяснять, каким способом составляется представление о бронепробиваемости техники. Даже если их не посадят внутрь в качестве смертников, машина для побега будет потеряна. Нужно было действовать.

Развитие событий на полигоне ускорил ряд внешних обстоятельств. В один из дней через шлагбаум на огороженную территорию втянулась колонна грузовиков. Привезли артиллерийские боеприпасы. Автомобили остановились между ангарами. К выгрузке снарядов привлекли всех: и польский рабочий персонал, и пленных. Пока таскали под присмотром охраны деревянные ящики, Терцев успел разглядеть, что водитель на грузовике, который они разгружали, тоже из пленных красноармейцев. Мужик лет пятидесяти, в гимнастерке еще старого образца, с отложным воротником, заправленной в хлопчатобумажные бриджи, подпоясанные бечевкой, курил в кулак у кабины.

– Оставь, – негромко окликнул его Терцев.

Кем бы ни был водитель, стоило попытаться завязать с ним разговор.

Тот быстро огляделся и сунул танкисту в руку пригоршню сигарет. Убрав их за пазуху, капитан взвалил на плечи очередной ящик. Когда вернулся из ангара, водитель сам негромко сообщил:

– Наши немцев в Белоруссии раскатали.

Терцев чуть замедлился. Водитель, помогая, взялся за следующий ящик с другой стороны. Шепнул на ухо:

– К Висле уже подходят!

– Да ну?! – непроизвольно вырвалось у Терцева.

Закинув ящик танкисту на спину, водитель легонько подтолкнул его вслед.

Послышался громкий окрик – охранник глядел в их сторону и делал предостерегающие жесты рукой. Водитель ободряюще чуть кивнул капитану и, не спеша забравшись в кабину, захлопнул за собой дверцу.

Терцев потащил к ангару очередную ношу на плечах. Внутри все радостно забилось.

«Действовать, действовать!» – пульсировала при каждом шаге в мозгу одна-единственная мысль.

Ночью Ветлугин тихонько сообщил:

– Я три ящика в ангаре с восемьдесят пятыми спрятал. В углу, за ветошью.

Терцев бросил на него быстрый взгляд.

– Три бронебойных, шесть осколочно-фугасных. Перетащили под шумок, – пояснил сержант.

Немцы при каждом выезде утром загружали в танк строго определенное количество снарядов всех разновидностей. Они до единого отстреливались на полигоне. В ангаре машина стояла без боеприпасов – это было правило. За его соблюдением неустанно следил помощник обер-лейтенанта – немец, выполнявший обязанности заряжающего. Вынимали даже давшие осечку боеприпасы. Все уносилось обратно на склад. А при выезде на полигон оттуда приносился новый комплект в зависимости от заявленной потребности. Если с горючим вопрос давно был решен – они спрятали среди пустых бочек несколько заполненных на треть, – то как раздобыть снаряды, Терцев ломал голову. И тут такая удача!

– Долго не пролежат. День-два, и Гец найдет со своими приборками, – проговорил Ветлугин. – Тогда нам крышка.

Сам того не осознавая, он обозначил сроки, не позднее которых должен был состояться побег. Если по излишкам топлива еще можно было бы как-то отвертеться, если его найдут, то за снаряды однозначно поставят к стенке. Без разговоров. Плюс на складе их могли хватиться.

Терцев поделился с сержантом фронтовыми новостями.

– Значит, вставили им п…! Рассчитались за сорок первый год, – довольно проговорил Ветлугин.

Следующий день был странным. Никаких стрельб на полигоне не производилось. В мастерских едва теплились какие-то вялые ремонтные работы. Охрана и весь немецкий персонал ходили с тревожными и какими-то потерянными лицами. Все начальство куда-то разъехалось. Да и вообще германских военных на полигоне заметно поубавилось.

Пленные танкисты, конечно же, тогда не могли ничего знать о покушении на Адольфа Гитлера в «Вольфсшанце», устроенном группой немецких военных 20 июля 1944 года. Ни о взрыве бомбы, оставленной полковником графом Клаусом фон Штауффенбергом. Ни о том, что фюрер был только ранен и в ответ моментально последовала широкая волна репрессий – по всему вермахту усиленно искали антинацистских заговорщиков. Как водится, их находили и там, где они были, и там, где их не было. Поползли слухи, что к заговору был причастен и кое-кто из руководства полигона. Ночью в городке и его окрестностях, как и на всей подконтрольной рейху территории, гестапо произвело целый ряд арестов. Все это было пленным, разумеется, тогда неизвестно.

Утром другого дня Терцева, Ветлугина и Цаплина, как обычно, конвой привел в ангар. Кругом было пустынно, лишь вприпрыжку пробежали куда-то несколько военнослужащих вермахта. Дойдя до ангаров, Ветлугин высказался о царившей кругом непривычной атмосфере:

– Чего-то шухер у них какой-то.

Тем не менее они принялись готовить тягач к выезду. Часам к двенадцати стало уже понятно, что никакого выезда не будет и сегодня. Зашел старик Гец, постоял в воротах и, ничего не сказав, сделал неопределенный жест своей единственной рукой, снова направляясь во двор. Терцев с Ветлугиным переглянулись. В глазах у каждого читалось только одно: сейчас или никогда.

– Пора! – тихо, но внятно проговорил Терцев. – Прямо сейчас.

– Приказывайте, командир! – распрямился во весь рост Ветлугин.

Выглянули во двор. Между ангарами маячила спина неспешно удалявшегося от них Геца. Двое охранников сидели в тени под забором и о чем-то переговаривались с беспокойным видом.

– Берем пустые бочки и несем через дорогу, – распорядился Терцев.

До сих пор не посвященный в планы побега Васька потащил бочку легко и непринужденно. Охранники от забора глянули на появившихся с бочками из ангара танкистов, перевели взгляд на ушедшего вперед старика-мастера. Все выглядело так, будто пленные по распоряжению Геца перемещаются с поклажей вслед за ним из одного ангара в другой. Терцев и Ветлугин, в прилипших от напряжения к спинам комбинезонах, шли через двор, стараясь не торопиться. Одно неловкое движение, малейший шум, чей-то окрик или вопрос или просто кто-то споткнется, шаркнет погромче подошвой о камни – и Гец обернется, тут же поняв, что за его спиной происходит побег. Пот струился по лицам. Хотелось спрятаться за этими бочками, которые они несли, прикрыться ими. Хоть это ничего и не давало.

Охранники поднялись, закинули винтовки за плечи и ленивой дежурной походкой начали движение через двор по направлению к воротам ангара, в котором стояла «тридцатьчетверка».

«Сопровождают, все правильно, – лихорадочно отмечал в мозгу Терцев. – Все по инструкции. Значит, все пока хорошо. Все хорошо, все хорошо… Пусть так и будет все хорошо…»

Гец впереди чуть замедлил шаг. Ветлугину с Терцевым это мгновение показалось вечностью. Руки ослабли настолько, что казалось, пустая и легкая на самом деле бочка сейчас выскользнет у каждого и с грохотом покатится по двору. Они продолжали идти, гипнотизируя на расстоянии затылок старика. Обернется или нет? Если обернется – тогда все пропало. Встретившись на секунду глазами, приготовились швырнуть бочками в охранников – хотя бы подороже продать свою жизнь. Гец скосил взгляд на силуэт Т-34—85 в ангаре и, не оборачиваясь, прошел мимо, завернув за угол. Охранникам сзади через спины танкистов было не видно, что он не вошел в ангар. Убедившись, что пленные зашли в ворота, солдаты, переглянувшись, кивнули друг другу, указывая на очередное место в тенечке. Звякнула амуниция, лязгнули о щебенку кованые затыльники винтовок. Все – первый этап прошел успешно! Пока что без шума и подозрений их продолжали охранять уже там, где их быть не должно.

Аккуратно поставили пустые бочки на пол внутри, за стеной ангара. Терцев метнулся в угол, по известным ему признакам отделил от общей массы и быстро выкатил бочки с припрятанными излишками топлива. Булькнули на треть заполненные емкости – из таких легко и быстро перелить солярку в баки.

– А чего мы… – в голос начал Цапа, но к нему пулей подлетел Ветлугин.

Сержант сгреб минометчика в охапку, как когда-то в самом начале их совместной эпопеи по плену. Рыкнул на ухо:

– Тихо, ну!!!

Расправляя шелковый платок, выполнявший роль фильтра, Терцев подошел к Цаплину. Сказал негромко и как можно спокойнее:

– Мы уезжаем, Вася. Помоги заправить машину.

– А… мы… э-э-э… – едва смог выдавить из себя ошарашенный Цапа, делая неопределенные жесты руками.

– Да! – четко ответил капитан. – Только не суетись.

– Я понял… – выдохнул Васька.

Заливали топливо, постоянно озираясь. Ветлугин с большим гаечным ключом затаился у входа. Если зайдет кто-то в одиночку, будет шанс оглушить его и еще некоторое время продержать свои намерения в тайне. Ну а если не в одиночку… Об этом лучше и не думать.

Три дня назад машина была в полном порядке – капитан все проверял лично, проводя ее обслуживание до и после выездов. С тех пор танк не трогали. На нескольких прошлых заправках Терцев намеренно старался переливать топливо в баки «тридцатьчетверки». Сейчас, по его расчетам, остаток там был литров на сто. Около двухсот литров влили из бочек. Что-то второпях расплескали – вокруг машины темнели маслянистые разводы. У них имелось еще топливо, но капитан решил не искушать судьбу – дорога была каждая минута.

– Все! – распорядился Терцев. – Теперь снаряды.

Ветлугин кинулся к верстаку, раскидал ветошь под ним. Чуть звякнули металлические защелки ящиков. Передали снаряды в боевое отделение – Цапа сноровисто расставил их по ближайшим гнездам.

– По местам!

Ветлугин занырнул в люк механика-водителя. Через секунду его руки уже сжимали рычаги. Цапа расположился в кресле заряжающего. Терцев занял место наводчика. Механик и командир надели шлемофоны, подсоединили ТПУ – внутреннее танковое переговорное устройство.

– С богом! Заводи!

Зазвенел стартер. Оглашая ангар ревом, завелся двигатель и весело заработал, устойчиво держа обороты. Звуками работающих моторов здесь тоже было никого не удивить. Поэтому Терцев велел Ветлугину спокойно прогревать машину. Столько, сколько требовалось. Или до тех пор, пока кто-нибудь к ним не сунется. Сунулись только спустя некоторое время. В ворота заглянул один из охранников. Удивленно вытянул физиономию, увидев за рычагами Ветлугина. Сержант просто взял и задраил перед собой свой люк.

– Вперед! – прозвучала команда капитана.

Танк рванул и с грохотом выскочил из ангара во двор. Их отчаянно тряхнуло в башне. Терцев привычно удержался, Цаплина чуть не выкинуло из сиденья. Ударившись изнутри о броню, он отчаянно ухватился обеими руками за ограждение пушки, предназначенное для защиты экипажа от ударов откатными частями во время стрельбы из орудия. Заработал электропривод поворота башни – Терцев развернул орудие на сто восемьдесят градусов. Со смотрящей назад пушкой «тридцатьчетверка» за считаные секунды миновала ремонтные зоны и устремилась к полигону. Маршрут они проговаривали много раз. От идеи прорываться через КПП отказались сразу. Там, за шлагбаумом, дорога петляла по чистому полю – для зениток они были бы как на ладони. Поэтому прорываться было решено через полигон. Принимая во внимание последнюю расстановку танков-мишеней, капитан наметил маршрут к лесу. В прошлые выезды он везде старательно отсчитывал про себя секунды от каждой точки поворота до следующей. С таким расчетом, чтобы максимально быть прикрытым от огня орудий танковыми остовами. Терцев заметил, что, покидая машину после стрельб, обер-лейтенант регулярно оставлял секундомер на командирском сиденье. Он и сейчас был там. Схватил прибор, нажал кнопку – время пошло. Они мчались вперед.

Ствол орудия «тридцатьчетверки» продолжал нависать над кормой. Орудие было заряжено осколочно-фугасным снарядом – они сделали это еще в ангаре, пока прогревали машину. Поймав в прицел ангар с горюче-смазочными материалами, капитан нажал электроспуск. Грохнул выстрел, звякнула гильза, в башню потянуло таким привычным запахом отработанных пороховых газов. Впрочем, здесь дыма стало меньше – заработали башенные вентиляторы. Промахнуться было бы сложно. Ангар взлетел на воздух вместе со всем содержимым. Переворачиваясь в воздухе, на землю падали горящие бочки. Позади них забегала охрана, поднялась бесполезная пальба из стрелкового оружия. С вышек с тем же успехом лихорадочно ударили пулеметы. Но Терцев этих подробностей уже не видел. Успел только заметить, как по тревоге занимали свои места расчеты зенитных орудий. Вот с ними предстояло вести дуэль. Нажав электропривод, он поспешно возвращал башню в первоначальное положение. Машинально отметил про себя, что электропривод штука хорошая, но точный доворот перед стрельбой, пока не приноровишься, все-таки в последний момент лучше делать вручную. Быстро обернулся к Цаплину, жестом показал, какой снаряд подать.

«Молодец, Васька, не напутал!» – отметил мысленно.

Послали в казенник шестнадцатикиллограммовую чушку снаряда.

– Разворачивают зенитку! – раздался в шлемофоне голос Ветлугина. – Право двадцать!

Они уже выскакивали на позиции стационарной зенитной батареи. Как акробат, Терцев метнулся к соседнему сиденью – круговой осмотр местности через приборы наблюдения в командирской башенке занял несколько секунд.

– Тарань правое орудие! – приказал механику.

Внутренняя связь в этом танке работала на удивление четко и внятно. Что ж, будем пользоваться ею, раз уж здесь с места командира хуже тянуться до спины водителя и давать ему указания пинком сапога. Собственно, для этого связь и предназначена…

– Понял хорошо! – раздался в ушах такой привычный, но чуть подзабытый ответ.

Ветлугин гнал прямо на зенитку. Рука сама по привычке приоткрыла водительский люк – он не помнил, когда это сделал. Видимо, на рефлексе. Но так было лучше видно. Всегда. И он видел, как расчет отчаянно пытался развернуть орудие, нацеленное на полигон, в их сторону. Немцам это почти удалось, но изготовиться к стрельбе они не успели – в последние мгновения сдали нервы.

– А-а-а, сука!!! – заорал сержант, сжимая рычаги и глядя, как сыпанул при их стремительном приближении в разные стороны расчет зенитки.

Сверху грохнул выстрел. Вручную развернув башню влево, Терцев выстрелил осколочно-фугасным снарядом в сторону второго зенитного орудия. Расчет посекло осколками, орудие тоже, скорее всего, было выведено из строя. Но капитан, тряхнув головой, недоумевал, почему он не попал точно в пушку с такого близкого расстояния. Нахмурившись и ища причины промаха, бросил быстрый взгляд на казенник орудия. Вспомнил, как мазал поначалу и обер-лейтенант на испытаниях. Ворчал и искал, видимо, причину. И быстро нашел. Что ж, найдет и он. Ага, на этом орудии клин затвора после заряжания поднимается и сбивает прицел. Надо его немного подводить. Отлично, учтем на будущее.

– Держитесь! – крикнул по ТПУ Ветлугин.

Секунду спустя танк подбросило от удара. Сбив зенитку с дороги, они мчались дальше. Теперь начинался слалом по полигону. Терцев снова перебрался на командирское место и бросил взгляд на секундомер. Разглядел огромный остов вросшего в землю КВ. Так, десять секунд по прямой после него, затем резко сворачиваем. Все-таки хорошая штука командирская башенка. Жаль, что у нас их раньше не было.

– Право девяносто!

Выбрасывая землю из-под гусениц выше башни, «тридцатьчетверка» осуществила стремительный поворот на полной скорости. Сзади блеснул выстрел зенитки с другого конца полигона. Разрыв снаряда пришелся на то место, где они оказались бы, не осуществив поворот. Увернулись, отлично! Новый щелчок хронометра – теперь пятнадцать секунд прямо. Черт, не потерять бы привязки к местности. Все равно болтает как на качелях. Ага, вот разбитый «Шерман».

– Лево тридцать!

От очередного резкого поворота капитана с Цаплиным швырнуло в угол башни. Снова стреляет зенитка. Сбоку от них подлетели в воздух куски несчастного «американца». Терцев щелкнул секундомером и приник к наблюдательным приборам.

– Право десять!

Новый выпущенный по ним снаряд вздыбил землю прямо за кормой. Они едва успели проскочить между вкопанной в землю самоходкой и расстрелянной «бэтэшкой». Теперь снова направо, к лесу. Все, секундомер больше не нужен. Хронометр плюхнулся на сиденье. Разлетелись искры от попадания в какой-то остов впереди по ходу движения. Капитан отчаянно вертел головой. Да, точно – это бьет зенитка с правого угла полигона.

– Стой, короткая! – крикнул в ТПУ Терцев и перескочил на место наводчика.

Как вздыбленного коня на полном скаку, Ветлугин осадил многотонную машину на тормозах.

– Цапа, снаряд!

Перед танком взметнулись огонь и пламя.

«Ага, как мы их просчитали!» – довольно оскалился Терцев в азарте.

Их танковое орудие снова было заряжено. Сделав правый доворот, капитан влепил третий снаряд точно в стационарную зенитную позицию. Через триплекс было видно, как из клубов дыма полетели остатки германской пушки.

– Вперед! – последовала очередная команда водителю.

Ветлугин дал газ, преодолел глубокую воронку. Из-за большого угла наклона едва не зачерпнул землю стволом орудия. На «восемьдесят пятой» пушка была длинная, больше четырех метров. Но сержант взял препятствие ювелирно. Они были уже на самом краю полигона. В том самом месте, где и было запланировано. Капитан снова развернул электроприводом башню назад. Выстрелил в сторону зенитки, в сектор обстрела которой они въехали. Позиции немецких артиллеристов заволокло дымом. Терцев не зря долго и пристально наблюдал за действиями немцев по изучению машины. И сам старался, не привлекая внимания, осмотреть все новшества Т-34—85. Теперь, метнувшись к командирскому месту, капитан включил электрическое воспламенение дымовой завесы. Две дымовые шашки, установленные на кормовом листе, окутали танк бело-желтым шлейфом, скрывая его на время от неприятельских артиллеристов. Капитан не знал времени горения новых дымовых шашек. Предполагая, что у них несколько минут, он включил завесу только в самый ответственный момент.

– А теперь очень осторожно, – проговорил Терцев механику.

– Помню, командир! – отозвался сержант.

Они прорабатывали эту часть побега с особой тщательностью. На последнем выезде как раз нужно было перетащить сюда очередную мишень – сгоревшую «двадцатьшестерку». Она стояла на своем месте, отмеченная флажком. За ней были надолбы, колючая проволока, висевшая на столбах ограждения, и ров. Ров опоясывал весь полигон по периметру. Проволока, разумеется, препятствием для техники не являлась, а вот ров преодолеть танки не могли. В нем имелись небольшие земляные перемычки, но их ширина была недостаточна. Прошлый раз они тягачом затащили «двадцатьшестерку» между надолбов с таким расчетом, чтобы во время побега столкнуть ее в ров.

– Цапа, снаряд!

На малой скорости Ветлугин приблизился к «двадцатьшестерке» и начал осторожно двигать ее перед собой. С двух сторон их прикрывали разбитые танки-мишени. Порывом ветра на несколько секунд отнесло в сторону дымовую завесу. Мгновенно по ним выстрелила зенитка. Снаряд угодил в соседний танковый остов. На броню «тридцатьчетверки» сверху посыпался град осколков. Терцев выпустил по германским зенитчикам в ответ пятый снаряд. К счастью, спасительный дымовой покров снова окутал их танк. Раздался скрежет впереди. Распахнув люк полностью, Ветлугин, смяв колючку, боком осторожно заваливал «двадцатьшестерку» в ров рядом с перемычкой, добавляя себе за счет нее место для переправы. Получилось – подбитый танк, плюхнувшись, лег на бок, потонув наполовину в заполнявшей ров взбаламученной воде. Включил заднюю скорость, сдал назад и, воткнув переднюю передачу, накрепко вцепившись руками в рычаги, нажал на газ. Громыхнув по искореженному металлу, «тридцатьчетверка» наехала одной стороной на опрокинутый танк. Заскользили по земляной перемычке гусеницы левого борта, норовя увести танк в занос и завалить его в ров. Сержант рвал рычаги, машина отчаянно ерзала на переправе. В какой-то момент корма стала уходить вправо и назад. Понимая, что терять им уже совершенно нечего, Ветлугин дал полный газ. С ревом прокрутившись вокруг своей оси почти наполовину, перемалывая землю и зарываясь в нее левым бортом, но при этом не переставая угрожающе крениться назад, машина сделала все-таки рывок к земляному отвалу на другой стороне рва. Пару секунд, зацепившись за отвал гусеницами, танк буксовал на одном месте. В этот момент у всех находившихся внутри, наверное, промелькнула перед глазами вся их жизнь. Затем, врывшись в каменистую глину, «тридцатьчетверка» выбралась на другую сторону.

– А-а-а-а! – не слыша себя за лязгом и ревом, раскрыв рот, орал Ветлугин, когда танк устойчиво и ровно снова встал на землю.

Впереди в пятидесяти метрах был кустарник, и сразу за ним начинался лес. Заметив сквозь рассеявшийся дым завесы движение на позиции одной из полигонных зениток, Терцев послал туда еще один, шестой по счету снаряд. Из осколочно-фугасных последний. Дав газ, Ветлугин бросил машину к кустарнику. Подминая его корпусом танка, достиг деревьев и, найдя просвет между ними, увел машину в лес.

9

Они сидели все втроем, прислонившись спинами к каткам. Машина стояла в глухой чащобе. От полигона их отделяло больше двадцати пяти километров. Несколько часов непрерывной езды лесными дорогами, заброшенными просеками и просто буреломами были позади. Здешние места подходили как нельзя лучше, чтобы укрыться от преследования. Впрочем, так и осталось загадкой, было ли оно организовано по горячим следам. Выяснять этот вопрос сейчас не было ни у кого из них ни малейшего желания…

Кругом стояла поистине первозданная тишина. Казалось, нет нигде никакой войны. Само это слово было противоестественно для всего, что окружало их в тот момент. А вся полугодовая эпопея с пленом вообще представлялась сейчас приключениями с другой планеты. И только строгий и пронзительный облик загнанного в кусты под кроны высоких деревьев танка возвращал в реальность.

По очереди сходили к весело журчавшему в низине ручейку. Помылись, постирали одежду. Шинели и ватник остались в том каменном чулане. Ничего страшного – стояло лето. Можно было обойтись и без них. Тем более что они давно у всех превратились в грязные и вонючие обтрепанные лохмотья. Развесив мокрую одежду на кустах, Терцев растянулся на траве. Широко раскинув руки, смотрел в высокое-превысокое небо. По нему бежали редкие облачка, все в причудливых завитушках. Капитан буквально физически ощущал, как отпускает его, освобождая каждую клеточку организма, напряжение месяцев, дней и ночей, а особенно прошедших последних нескольких часов. Было так хорошо, как последний раз, наверное, бывало в далеком детстве. Терцев даже не заметил, как заснул в мягкой, душистой траве…

Проснулся резко, рывком сел. Какое-то время непонимающе озирался по сторонам. Ему опять приснился тот же самый сон. Голова раскалывалась, как будто болванка попала в нее, а не в башню. Все еще не до конца проснувшись, капитан обхватил ладонями виски, словно желая удостовериться, что они на месте и не раскололись. Пришло медленное осознание того, что это был всего лишь сон – и грохот от удара болванки в башню, и летящие внутрь боевого отделения осколки брони, и разлетающаяся на куски голова…

– Чего не разбудили? – исподлобья глянув на Ветлугина, спросил Терцев, растирая пальцами кожу на затылке под коротко стриженными волосами.

– Да мы сами отдыхали, – невозмутимо пояснил сержант. И тут же добавил: – По очереди, конечно.

– Все спокойно?

– Тишина! Только птички поют.

Терцев поднялся. У катков, свернувшись калачиком, сопел Цапа. Ветлугин вопросительно вскинул бровь.

– Пусть спит, – сделал жест рукой Терцев.

Капитан спустился к ручью. Долго умывался прозрачной студеной водой. Прикрыв закрытые веки влажными ладонями, с удовольствием чувствовал, как отпускает, уходя, головная боль. Вернулся бодрый и энергичный. Надел почти высохшую на солнце одежду. Минут десять на ощупь по миллиметру тщательно скоблил бутылочным стеклышком щеки и подбородок.

Вечерело. Солнце медленно уплывало за верхушки деревьев. Они все втроем сидели около танка. Ветлугин уже произвел тщательный осмотр машины. Доложил:

– Все в полном порядке.

– Снарядов три? – задал уточняющий вопрос Терцев.

– Так точно. Все бронебойные.

– Что с топливом?

– По пересеченной местности километров на сто хватит. А по шоссе и на все сто пятьдесят.

Капитан задумался, поскреб пальцами подбородок.

– Все жидкости в норме, – добавил Ветлугин, выжидательно глядя на командира.

– Значит, можно еще покататься… – протянул Терцев в задумчивости.

– А что, поехали дальше, – подал голос Цапа. Повернул голову в сторону Ветлугина: – По шоссе дальше уедем.

Танкисты переглянулись и усмехнулись.

– Знать бы еще точно, где мы, – покачал головой Терцев.

От полигона они двигались через лесной массив. Разумеется, прилично попетляли. Но общее направление их движения пролегало на юг. И все это по чащобам в районе старой польско-германской границы. Нужно было сориентироваться поточнее. И конечно же, крайне необходимо было получить сведения, где сейчас проходит линия фронта.

До темноты маскировали следы от танка. Решено было двигаться по ночам. За ту, первую, ночь преодолели не больше пятнадцати километров. Ехали практически наугад. Часто останавливались, глушили двигатель, напряженно вслушивались в темноту. Терцев пытался ориентироваться по звездам. Сложно было судить, что из этого получалось. Но небо здесь в самом преддверии августа было на удивление звездным. Днем старательно маскировали машину в глухом лесу. И еще некоторое время медленно двигались пешком обратно по отпечаткам траков, старательно их затирая, выпрямляя подмятый танком кустарник. Возможно, это была излишняя предосторожность. Однако, как известно, береженого бог бережет…

Места кругом были поистине дикие. Девственные пущи тянулись на многие километры во все стороны. Несколько раз встречали семейства кабанов. А один раз видели крупного оленя. Танкисты искренне пожалели, что у них не было с собой никакого огнестрельного оружия. Есть хотелось так сильно, что, пожалуй, они решились бы на выстрел в такой глуши. Но оружие отсутствовало, а несколько предпринятых Ветлугиным и Цапой, вооружившихся палками и монтировками, совместных попыток загнать и поймать кабанчика успехом не увенчались. С грохотом и треском проламывая себе дорогу в кустарнике, кабаны всякий раз разбегались, лишь только почувствовав присутствие людей вблизи от себя. В воде недостатка не было – ручьи с прозрачно-хрустальной, ледяной водой попадались часто. На дневках ходили разведывать дорогу дальше, а заодно искали грибы и ягоды. Результаты собирательства были более чем скромными – сезон лесных даров еще толком не начался. На разведенных в укромных местечках костерках варили скудную ягодно-грибную похлебку подозрительного содержания. По крайней мере, Цапа и Ветлугин несколько раз спорили о возможности употребления тех или иных найденных в мизерном количестве грибов, собранных нескольких пригоршней ягод и кореньев с листьями. От похлебки урчало в животах, но, к счастью, никто не отравился.

Располагая сведениями о том, что советские войска где-то вышли к Висле, Терцев решил пока двигаться в общем направлении на юг. К тому же если их будут искать, то, вероятно, прежде всего в восточном направлении. На восток, конечно, нужно будет повернуть. Но сделать это следует позже. На рассвете третьего дня они оставили в стороне от себя гладь какого-то огромного озера вдали. Во время дневки очередной раз отрядили в разведку Ветлугина с Цапой. Они вернулись под вечер, сообщив, что наткнулись в южном направлении на шоссе. Параллельно ему шла железная дорога. Пересекать две магистрали одновременно было слишком рискованно. Выбора не оставалось – Терцев приказал свернуть на восток. Останавливаясь и прислушиваясь, буквально крались на танке до рассвета. Сделали не более десяти верст. Результатом следующей дневной разведки было обнаружение железной дороги. На сей раз без автомобильной магистрали в довесок. Оставив танк в паре километров от нее, до вечера наблюдали за движением поездов. Ночью «тридцатьчетверка», никем не замеченная, успешно перемахнула через «железку». И снова двинулись на юг, имея более чем расплывчатое представление о своем местонахождение в массиве глухих Мазурских лесов.

– Нужна карта, – решительно заявил Терцев на привале.

– Засада на дороге? – моментально уловил ход его мыслей Ветлугин.

– Да.

Капитан изложил свои соображения на сей счет. Пока танк исправен, в нем есть горючее и несколько снарядов, он для них – единственное средство осуществить нападение из засады. Нужно только выбрать подходящее место на не очень оживленной, но проездной дороге, по которой осуществляется движение военных автомашин противника. Если им повезет, они раздобудут карту местности, стрелковое оружие и, будем надеяться, продовольствие на некоторое время. После этого по исчерпании ресурса хода «тридцатьчетверки» машину привести в негодность и продолжить выбираться к своим уже пешком. Если, конечно, танк уцелеет после такой атаки. И если вообще уцелеют они. В любом случае мыкаться по незнакомой местности как слепым котятам не имело особого смысла. Даже на танке…

Подходящая дорога нашлась через сутки. В течение них за ночь они практически колесили в одном районе. Лишь немного сместившись в итоге к югу, как смог определить Терцев, внимательно разглядывая уже августовское небо. Еще день ушел на наблюдение за дорогой – движение военных автомобилей на ней присутствовало, и не очень интенсивное. Танкистов это устраивало вполне. Несмотря на то что их уже мутило и почти шатало от голода, следующий день был потрачен на выбор подходящего места для засады. Таковое нашлось между подходившими к самой дороге с двух сторон лесистыми холмами. Вправо и влево до этого места вдоль дороги тянулись обширные поляны, отлично просматриваемые вдаль. Выбрав момент, когда движение на грунтовке прекратится полностью, подогнали танк к лощине у обочины, замаскировали его заранее приготовленными ветками. Проверили, не видно ли машину с какой-нибудь стороны от дороги. Убедившись, что маскировка вполне выполняет свою функцию, принялись терпеливо ждать. Зарядили орудие. Атаковать решили на закате. Смеркалось, но дорогу еще было видно вполне отчетливо. Колонну из нескольких грузовиков с солдатами в сопровождении бронетранспортера пришлось пропустить – такая добыча была им явно не по зубам. Прошло еще минут сорок. Как назло, движение на грунтовке замерло. Подходящий объект для нанесения удара из засады появился, когда Терцев уже подумывал возвращаться на танке в лес. Почти уже решил про себя – проезжаем на танке сколько возможно, дожигаем остатки горючего. Портим машину и идем пешком. А дальше будь что будет.

И в этот момент в уже опускавшейся на землю темнеющей пелене вдали тускло замерцали одинокие фары быстро приближающегося автомобиля. Слабость и голодную дремотную усталость как рукой сняло. Запыхавшись, подбежал скрывавшийся у самой обочины Цапа, выдвинутый туда в качестве наблюдателя. Уперев обе руки в лобовую броню, проговорил прямо в люк механика-водителя, дыша тяжело и часто:

– Легковушка… одна.

– Берем! – принял решение Терцев. – Васька, лезь в башню. Живо!

Цапа не заставил себя просить дважды. Через несколько секунд он плюхнулся на соседнее с капитаном сиденье.

Спустившись в низ боевого отделения, Терцев инструктировал Ветлугина:

– Заводи по моей команде. Я стреляю перед машиной. Ты выскакиваешь и сбиваешь машину в кювет. Придави их сразу. Только аккуратно. Чтобы не вылезли, но и не загорелись. Если не добьем гусеницами с первого раза, протащи по обочине. Но, думаю, это мы услышим.

– Понял, командир, – отозвался сержант.

Цапа слушал диалог рядом с собой и на глазах становился белый как полотно.

– Вылезешь со мной, – бросил ему Терцев.

И снова обратился к мехводу:

– Ты из танка не выходи. Дальше по обстановке.

Ветлугин коротко кивнул.

Терцев занял место наводчика. Вытер выступивший пот со лба. Приник к прицелу. Черт, почти стемнело, видно совсем плохо. Ладно, справимся – никуда они не денутся. Поймал в оптику приближающиеся фары легковушки и взял упреждение.

– Заводи! – крикнул водителю.

Оглашая лес звонким стрекотом, зазвенел танковый стартер. Через несколько секунд послышались сначала громкие хлопки из выхлопных труб, а затем раздался нарастающий рев двигателя. Терцев видел, как легковушка притормозила. Заметались по обочине пучки света от фар. Еще раз проверив прицел, капитан нажал электроспуск. Грохнул выстрел. И в ту же секунду «тридцатьчетверка», расшвыривая в разные стороны маскировку, выскочила из засады на дорогу. Выстрелом легковушку отбросило на обочину. Через свой наполовину открытый люк Ветлугин успел увидеть свежую воронку перед все-таки устоявшим на колесах автомобилем, его погасшие фары и поваливший из-под капота густой пар. Как рыба в садке, забилась внутри фигура водителя, отчаянно пытавшегося распахнуть заклинившую дверцу. Спустя мгновение сержант легко смахнул машину в кювет и придавил ее многотонной махиной танка. Под бортом завизжало искореженное железо. «Тридцатьчетверка» чуть наклонилась на правый бок – Ветлугин притерся к откосу кювета.

– За мной! – крикнул Цаплину капитан, выскакивая через башенный люк наружу.

Едва они спрыгнули на землю, заглушая шум работающего танкового двигателя, по ушам хлестанул леденящий кровь нечеловеческий, дикий вой. Цапа отшатнулся в сторону. Терцев хлопнул себя по боку в поисках кобуры. Ни ремня, ни пистолета на нем не было. Быстро обежал вокруг придавленного автомобиля, заставил себя заглянуть внутрь. Кровавое месиво среди смятых деталей кузова, забрызганные кровью несколько уцелевших боковых стекол. Совершенно нетронутая лакированная крышка багажника с закрепленным на нем новеньким запасным колесом. Водитель и все пассажиры в немецкой военной форме были мертвы, кроме одного. Из перекошенного проема распахнувшейся дверцы, зажатый ногами на заднем сиденье, по грудь свесился на землю немец и страшно, надрывно орал. Одна рука и половина его вывернутого туловища были под правой гусеницей танка – несчастного почти разорвало пополам. Терцев бросил взгляд на вываливающиеся внутренности и ручьем лившуюся в пыль обочины кровь, поспешил к люку Ветлугина. Прокричал, поморщившись:

– Сдай полметра назад и глуши.

Танк чуть дернулся и застыл. Крик оборвал короткий лязг гусениц. На какие-то мгновения наступила абсолютная, звенящая тишина. А потом капитан обернулся на тихие булькающие звуки. На другой обочине напротив них, согнувшись, стоял на коленях Цапа и блевал, содрогаясь всей своей худенькой фигуркой. Терцев перевел глаза на Ветлугина и кивнул в сторону танковой кормы:

– Вылезай – пошли с тобой…

Осмотр места столкновения занял несколько минут. С окровавленных трупов германских офицеров забрали пистолеты и обоймы к ним. Автомат на сиденье рядом с водителем оказался придавлен и согнут. Ветлугин с сожалением отбросил его в сторону на обочину. Тем не менее забрал завалившиеся на коврик пассажирского сиденья снаряженные рожки к нему в двух брезентовых трехсекционных чехлах. Терцев осмотрел заднее сиденье легковушки. Нашел целый электрический фонарик, проверил тумблер выключателя – работает. Сунул находку в карман. Продолжая осмотр, достал добротную кожаную папку, рукавом комбинезона стер с нее пятна крови. Бегло пролистал – внутри были какие-то бумаги. Только отпечатанный на пишущей машинке текст – ни карт, ни схем. Скомкав верхние листы, остальные веером выбросил на дорогу. Папку откинул в другую сторону. Заскрежетала по металлу монтировка – это сержант поддел лакированную крышку багажника.

– Ого! – вытащил две запечатанные бутылки коньяка. Обшарил солдатский ранец с крышкой из рыжей коровьей шкуры. Ранец, видимо, принадлежал водителю. Там обнаружились пакеты с добротным солдатским немецким пайком, фляга в суконном чехле с пристегнутым к ней бакелитовым стаканчиком и сухарная сумка. В сухарке были консервы, перочинный нож и двухсторонняя складная ложка-вилка. Сунув все обратно, Ветлугин деловито закинул ранец за плечо. Ничуть не смущаясь, снял поясной ремень с убитого водителя, подпоясался поверх комбинезона. Брать окровавленное снаряжение с офицеров Терцев побрезговал.

– Все? – коротко осведомился капитан.

– Да вроде того.

Они уже обходили исковерканную легковушку слева, когда Терцев бросил взгляд на вдавленный гусеницами в землю четвертый труп. Из-под полы разорванного мундира заметил краешек полевой сумки, закатанной в песок обочины вместе с владельцем. Нагнулся, попытался вытащить – ничего не получилось. Сумка была нужна. Поднял глаза на Ветлугина:

– Теперь сдавай вперед.

На этот раз поморщился сержант.

– Ну а что делать… – развел руками капитан.

Стрекотнул стартер, заработал двигатель. Ветлугин отогнал «тридцатьчетверку» на десяток метров вперед. Из кровавого месива Терцев вытянул планшет, обтер его о галифе убитого. Поднявшийся было на ноги с соседней обочины Цапа снова зашелся обильной рвотой. Утерся рукавом, стоя на четвереньках. Попытался отшутиться, глядя на Терцева:

– И не жрал ведь вроде ничего…

Быстро осматривая содержимое сумки, Терцев ободряюще бросил:

– Это ничего, Вася. Это бывает. Война!

Ветлугин отстегнул от фляги стаканчик, глотнул прямо из горлышка. Вытер губы тыльной стороной ладони, протянул Цаплину:

– Хлебни. Кажись, ром.

Цапа сделал глоток. Закашлялся, поморщился:

– Спасибо.

– Есть! – удовлетворенно произнес Терцев. Вытащил из сумки и разложил на колене измятую карту. Подсветил вытащенным из кармана фонариком. Разглядел штемпель варшавского Войскового Института Географии. Гадать, как в планшете немецкого офицера в августе 1944-го оказалась польская довоенная тактическая карта 1932 года издания с верстовкой как раз нужных им районов, не было времени. Терцев сунул карту за пазуху. Вытряхнул планшет, сгреб с песка несколько вывалившихся оттуда измятых плиток шоколада. Собрав, рассовал плитки по карманам. Отшвырнул сумку в сторону, поднялся.

– Будешь? – протянул плитку шоколада Цапе.

Тот зажал ладонью рот. Совладав с собой, промычал:

– Позже.

Хмыкнул Ветлугин.

– Тогда поехали, – подытожил Терцев.

Они рискнули проехать по грунтовке еще несколько километров на юг. Снова зарядили орудие. Терцев рассчитывал встретить какой-нибудь дорожный указатель. Как известно, немцы были большие любители устанавливать их повсюду. Но в этот раз ничего не попадалось. Решив больше сегодня не испытывать судьбу, капитан приказал свернуть в лес. Было уже совсем темно. Загнав машину поглубже в густой кустарник и уничтожив за собой следы от дороги, Терцев объявил привал. Отправив вполне пришедшего в себя Цаплина караулить снаружи, они с Ветлугиным забрались в башню. Закрыв люки, при свете фонарика уже более подробно изучали добытую карту. Восстанавливая по памяти пройденный за минувшие дни маршрут, Терцев предположил, что они сейчас должны быть где-то в лесах между Ломжей и местечком Едвабне. Водя пальцем по карте, что на востоке, что на юге дальше везде упирались в реку Нарев. Собственно, на ней их танковое путешествие должно было закончиться при любом раскладе. Даже если дотянут до реки, переправить машину на другую сторону такой водной преграды не будет ни малейшей возможности. На мосты не сунешься – они тщательно охраняются. А искать броды или рубить плот на занятой противником территории – это уже из области фантастики. Им и так фантастически везло все последнее время, начиная с самого Ожиша. Одним словом, по выходе к Нареву дальше на восток было решено пробираться пешком. Ветлугин полностью согласился с командиром.

– Сколько осталось горючего? – задал вопрос капитан.

– Километров на двадцать-тридцать, – сообщил сержант и принялся перечислять дальше: – Масло надо доливать, воздушные фильтры менять. Запаса нет…

– Понятно, – кивнул Терцев. – Выкатываем ресурс машины до предела. Дальше идем пешком.

– Ясно, – похлопав по казеннику орудия, с сожалением проговорил Ветлугин.

– Ничего не поделаешь, – грустно усмехнулся Терцев. – Мне тоже жаль.

Распаковали трофейный ранец. Достали из пакетов хлеб, колбасу, шпик. Ветлугин выглянул из люка наружу, окликнул маячившего у кустов Ваську:

– Эй, Цапа! Нагулял аппетит?

– Ага, – живо откликнулся минометчик и поспешил к машине.

С учетом того, что они ели последние месяцы, ужин получился царский. Терцев, однако, строго лимитировал продукты. Большую часть убрал обратно в ранец. Во-первых, нужно было оставить на дальнейшую дорогу. Во-вторых, с отвычки от такой еды могли заболеть животы. На вопросительный взгляд Ветлугина, доставшего бутылку коньяка, строго предупредил:

– По сто грамм, не больше.

Стояла тихая звездная ночь. Еще раз изучив в башне при свете фонарика карту, капитан наметил маршрут. Было решено совершить ночной рывок прямо по грунтовке. Сделать ставку на скорость, преодолеть пару десятков километров. После этого привести танк в негодность и дальше идти пешком. Терцев с благодарностью погладил «тридцатьчетверку» по броне. К сожалению, возможности машины продолжать движение подходили к концу…

10

«Тридцатьчетверка» с грохотом летела сквозь ночь и туман. Ветлугин, напряженно всматриваясь через распахнутый люк в петлявшую перед ними дорогу, которую выхватывал свет фары, гнал танк на максимально возможной скорости. Терцев наполовину высунулся из башни и внимательно наблюдал за окрестностями. Впрочем, подсвеченные на несколько мгновений обочины, убегая назад, тут же снова тонули в темноте. Темнота была и впереди. Это их пока что вполне устраивало. Орудие было заряжено предпоследним снарядом.

Остановились только один раз, когда сбоку мелькнул наконец-то дорожный указатель. Начинало светать. Все кругом плавало в низкой молочной пелене. Терцев сверился с картой. Теперь у них была абсолютно точная привязка к местности.

– Что с топливом? – окликнул механика капитан.

– Да практически по нулям. Едем на честном слове, – последовал ответ снизу.

С полминуты Терцев в задумчивости рассматривал карту. Затем принял решение:

– Пока такой туман, проскакиваем открытое поле и через два километра сворачиваем в лес. Дальше пешком.

Шмыгнув носом и вздохнув, посмотрел на него из боевого отделения Цапа. Ничего не сказал.

– Понятно, командир! – отозвался Ветлугин.

– Тогда вперед!

Двигатель чихнул и обрезал, когда до леса оставалось метров сто. Его очертания проглядывали впереди темным расплывчатым силуэтом.

– Все, приехали, – раздосадованно сообщил сержант. – Чуток недотянули.

Терцев спрыгнул на землю. За ним последовал Васька, прихватив трофейный ранец. Выбрался из люка Ветлугин, потянулся, разминая затекшую спину. И тут же все замерли, услышав совсем рядом гул моторов.

– Наши! – с изумлением обернулся к Терцеву сержант, весь превратившийся в слух. – Ей-богу, наши!

В это было невозможно поверить, но они отчетливо слышали сквозь лязг молотивших в тумане траков такое знакомое и родное урчание дизелей. Терцев тряхнул головой – ошибки быть не могло. Сердце учащенно забилось. В голове лихорадочно замелькали мысли: а где же линия фронта, гул канонады, звуки боя, наконец? Конечно, мы наступаем, линия соприкосновения меняется, и зачастую весьма стремительно. Возможны прорывы, обходы… Но чтобы вот так запросто, на территории, считавшейся глубоким вражеским тылом, встретить свои танки – что-то здесь было не так.

– А ну, за машину! – скомандовал Терцев, прикидывая на всякий случай, сколько им понадобится времени под прикрытием тумана на рывок до леса. Нащупал за пазухой трофейный «вальтер».

Из белесой пелены на них выплыли очертания первого Т-34—76. За ним показалась вторая такая же «тридцатьчетверка», тоже ранних годов выпуска. Первый танк поравнялся на дороге с их машиной, качнулся и остановился. Двигатель заглушили. Громыхнул откинутый одинарный башенный люк.

– Эгей, экипаж! – прокричали сверху. – Где вы там?

Прежде чем Терцев с Ветлугиным успели осознать, что слышат русскую речь, на дорогу выскочил Цапа. Радостно замахав руками, завопил в ответ:

– Мы здесь!

Из подъехавшего танка выбрался человек в комбинезоне и громко сказал кому-то:

– Я же говорил, они отсюда должны к нам выйти.

Терцев с Ветлугиным замерли на обочине за спиной у Васьки. Из тумана вынырнула и притормозила на противоположной стороне дороги «полуторка». За ней маячил еще какой-то остановившийся грузовик. В кузове угадывались фигуры вооруженных людей. Хлопнула дверца кабины. Когда за спиной у заговорившего с ними танкиста в комбинезоне возник человек в немецкой военной форме, у Терцева все оборвалось внутри.

«Только не снова в плен!» – обожгла одна-единственная мысль, и капитан сжал за пазухой рукоятку пистолета.

Замер у всех на виду оцепеневший Васька в своих солдатских обносках без знаков различия и с германским ранцем за плечами.

Второй подошедший между тем скользнул взглядом по фигурам встретившихся танкистов в истрепанных комбинезонах. На секунду задержал внимание на немецком ремне с бляхой, которым был подпоясан Ветлугин. Деловито осведомился также на чистом русском языке:

– Это вы к нам из бронедивизиона на усиление откомандированы?

– Да, – коротко кивнул Терцев.

Мысли у капитана в это время крутились в голове с бешеной скоростью. Бежать – поздно. Отстреливаться явно бесполезно. Вон из грузовика, разминая конечности, вылезают солдаты с винтовками и автоматами. Впрочем, со стрельбой, пожалуй, пока повременим. Их явно приняли за кого-то другого. А за кого? И кто тогда эти?

– Точка встречи в двух километрах севернее. Мы вас прождали час. Сбились с маршрута в тумане? – последовал наполовину вопрос, наполовину утверждение.

– Да, – так же односложно и глухо снова ответил Терцев.

Он совершенно не представлял, что делать и говорить дальше. Просто чувствовал, что пока что сказать «нет» было в их ситуации равносильно смерти. Как и вообще сказать что-то еще…

– А я что говорил! – весело отозвался танкист в комбинезоне. И, оглядывая их «тридцатьчетверку», уважительно покачал головой: – «Восемьдесят пятой» еще в Белоруссии разжились?

– Да, – наклонил подбородок Терцев.

Про себя подумал – все, теперь пора в разговор добавлять что-то еще.

– Ну и как? – не унимался собеседник.

– Отлично! – вступая в беседу, шагнул на дорогу Ветлугин. Подойдя к Цапе, незаметно чуть потянул его за ранец к себе. Васька быстро глянул на сержанта и поджал губы, показывая, что намек понял и будет помалкивать.

Танкист хотел спросить что-то еще, но его опередил человек в немецкой форме. Безошибочно опознав опытным взглядом в Терцеве старшего, попросил ровным тоном:

– Да, хотелось бы взглянуть на ваши документы. Понимаю, что формирование сводной группы осуществляется из разных частей, но мы с вами лично не знакомы.

Терцев кивнул с виду так же невозмутимо и полез за пазуху. Пальцы предательски задрожали уже за отворотом комбинезона. Успел заметить, как Ветлугин облизнул пересохшие губы. А Цаплин на глазах начал делаться белым как полотно. Кажется, его даже зашатало.

«Вот и приплыли», – подумалось, пока вместо документов нащупал и приготовился выхватить пистолет.

– Цапа! – закричали в этот момент с противоположной обочины. – Васька! Цаплин!

К ним бежал от грузовика молодой парнишка в германском кителе без погон. Подскочил к Цаплину, принялся трясти его за плечи, полез обниматься:

– Здорово, Цапа! Вот так встреча!

– Петька… – пролепетал минометчик.

Терцев видел, как Ветлугин отпустил ранец за плечами Цаплина, и тот буквально повалился в объятия подбежавшего паренька, невнятно бормоча:

– Петька…

– Значит, можно сказать, знакомы, – чуть усмехнулся человек в немецкой форме и сделал Терцеву останавливающий жест рукой.

Парнишка повернулся, проговорив чуть ли не с возмущением:

– Конечно, ротный! Мы за одной партой сидели. Наши, локотские!

– Все, ступай, Бажанов! – замахали в ответ. – Потом поговорите. Ехать надо. Готовы продолжать движение?

Последние слова уже были обращены к Терцеву.

– У нас горючее закончилось, – сглотнув комок в горле, не своим голосом снова глухо отозвался капитан.

– Литров двести найдем, – снова вступил в разговор танкист с «семьдесят шестой».

Ротный посмотрел на часы:

– У вас пятнадцать минут!

И направился в сторону грузовика.

– Пойдем, – повел их к «полуторке» танкист. – Как вы так не рассчитали?

– Заплутали, – виновато развел руками Ветлугин, шагая рядом.

– Залезь в танк и сиди там, – тихонько шепнул Терцев Цапе, который так и продолжал стоять посередине дороги, будто в столбняке. – И прикуси пока язык. Позже поговорим.

– Ага…

Помогать заправлять Ветлугину танк капитан направился один. Управились быстро. Ветлугин снова сел за рычаги. Долго звенел стартер. Наконец двигатель схватил и запустился. Стреляя выхлопными трубами, их «восемьдесят пятая» выбралась на дорогу и заняла указанное место в колонне. Сзади пристроился грузовик с пехотой. Высунувшись из башни, Терцев увидел за собой целый лес фаустпатронов у солдат в грузовике. «Полуторка», из которой они брали бочку с топливом, пристроилась последней.

– Пойдем на максимальной скорости! – крикнул снизу ротный и, усевшись в кабину грузовика, захлопнул за собой дверцу.

Туман рассеялся. Наступил погожий и ясный августовский день. Долго пылили по грунтовке. Затем выскочили на шоссе. На развилке немецкий регулировщик четким движением указал им направление. Еще прибавили ход и погнали в юго-западном направлении. Было всего два получасовых привала – осмотреть технику и перекусить сухим пайком. Танкисты демонстративно разложили на траве обочины перед танком немецкий ранец. Выставили трофейную флягу и пакеты с едой. Однако кусок не лез в горло.

К ним направлялся тот самый разговорчивый человек в комбинезоне. Громко поинтересовался издалека:

– Все в порядке, ребята?

Ветлугин выставил руку с поднятым большим пальцем и кивнул, чуть оттопырив нижнюю губу.

– Десятиминутная готовность! – передали танкистам.

– Принято! – отозвался Терцев.

Сержант развернулся к Цапе. Тот вяло ковырял ложкой в открытой банке с тушенкой.

– Давай рассказывай, – проговорил вполголоса Ветлугин.

Цапа замер с поддетым на вилку куском мяса в янтарном желе.

– Кто они такие?

Васька продолжал молчать, только смотрел теперь на Терцева.

– Нам надо понять, как себя вести, – насколько мог спокойно пояснил капитан.

Уже было очевидно, что они столкнулись с каким-то подразделением коллаборационистов. Что такие имеются по другую сторону линии фронта, ни для кого не было секретом. По дороге Терцев долго обдумывал новые обстоятельства, в которые они попали. То, что им в очередной раз сказочно повезло, можно было не обсуждать. Как заметил по этому поводу Ветлугин, здесь оставалось только перекреститься и при случае зайти в церковь поставить свечку. Придя в себя после утреннего эпизода на дороге – раз уж их не раскрыли прямо там и не расстреляли на месте, – Терцев по привычке начал продумывать, какую они могли теперь извлечь пользу из своего нынешнего положения. Для этого нужно было собрать максимум информации.

– Так кто они такие?

– РОНА, – все-таки проглотив кусок мяса, проговорил Цаплин.

Терцев с Ветлугиным переглянулись. Они заметили на рукавах бойцов нашивки с этими буквами. Одеты солдаты были пестро: в основном, конечно, в германское обмундирование. Как правило, без знаков различия. Но встречались в большом количестве элементы советской военной формы и даже гражданской одежды. Все это выглядело весьма потрепанно и даже плачевно вперемешку с очень скудным снаряжением. Так что становилось понятно, почему внешний вид бежавших из плена не вызвал подозрений.

– Русская освободительная народная армия, – пояснил Цапа.

– Армия! – презрительно хмыкнул сержант.

– Бригада Бронислава Каминского, – последовало уточнение.

– Уже бригада! – фыркнул Ветлугин.

– Погоди, погоди, – сделал жест рукой Терцев. – Дальше, Вася.

Цаплин поведал, как на его родной Брянщине после прихода немцев для защиты населения от партизан была создана местная самооборона. Вскоре ее возглавил некий инженер из города Локоть Бронислав Каминский. С немецким командованием Каминскому удалось договориться о невмешательстве в дела так называемого Локотского самоуправления на условиях поддержания порядка собственными силами в тыловом районе 2-й германской танковой армии.

– Его поначалу поддерживали. Народу стало жить легче, – шмыгнул носом Васька.

– Ты говори, да не заговаривайся! – показал ему кулак Ветлугин. – Вся страна Отечественную войну с внешним врагом ведет…

– Тихо-тихо. А потом? – спросил внимательно слушавший Терцев.

– А потом понеслось, – махнул рукой Цаплин. – То каминцы режут партизан, то партизаны каминцев. И все грабят, жгут, расстреливают. Мы с Петькой в школе тогда учились…

При отступлении немцев друг Цаплина Петька Бажанов ушел с эвакуировавшимися вместе со своими семьями на территорию Белоруссии каминцами.

– Мне повестка в Красную армию, а дружок вот где отыскался, – подытожил Цаплин.

– Сволочуга у тебя дружок, Цапа, – сплюнул сквозь зубы Ветлугин.

– Он мой друг! – неожиданно резко дал отпор Васька. – Мы выросли вместе.

– Ага, – огрызнулся сержант и сделал кивок в сторону колонны у себя за спиной: – А это все отличные ребята с вашего двора!

– Найдутся и такие! – зло и упрямо проговорил Цапа. – Ты поживи между молотом и наковальней.

– Успокоились! – осадил их Терцев. – Всем досталось.

Пока что выходило, этот Петька Бажанов всех их спас, сам того не ведая…

Ветлугин с Цаплиным, тяжело дыша, смотрели в разные стороны. Капитан сжал зубы и молча играл желваками. Он всегда привык полагаться на боевое товарищество. Знал по опыту – только оно единственное действительно давало шанс уцелеть в боях и передрягах. Все остальное – пустая мишура трескучих слов. И как страшно – гораздо страшнее, чем идти под пули и снаряды, – становилось от того, что это товарищество готово было дать трещину при одном только появлении зловещего оскала внутреннего гражданского противостояния…

Выдохнув, Терцев произнес:

– Все – споры побоку. Думаем, как выпутываться. Для начала условимся, что и как мы говорим. И что не говорим.

Внимательно посмотрел на Цапу:

– Даже друзьям. Понял?

Васька утер нос и кивнул:

– Понял.

– Тогда так…

Стараясь не привлекать к себе внимания, пошептались коротко и быстро.

…Вторая остановка была в маленьком польском городке. Поставили танки и машины полукругом на площади перед костелом – все были как на ладони. Кругом ходили вооруженные каминцы. Снова осматривали технику. Отлучаться с площади запретили. Терцев заглянул только в полуподвальное помещение какой-то лавки, располагавшейся здесь же. В глаза бросился набор с тюбиками краски в деревянной коробочке. Такими рисуют художники. Капитану пришла в голову идея, как хотя бы косвенно подтвердить свою принадлежность к бронедивизиону, который они в глаза никогда не видали и из которого их якобы прислали на усиление сводной группы. Конечно, это вряд ли было бы весомым аргументом, но в их положении ничем не стоило пренебрегать. Быстро сходил к танку и вернулся с бутылкой коньяка.

Опешивший поляк в лавке долго не мог поверить, что ему предлагают отличный довоенный французский коньяк за коробочку с красками. А когда поверил, усердно кланялся и благодарил «пана».

Терцев понятия не имел, какие были приняты опознавательные знаки в подразделении, куда их занесли очередные превратности военной судьбы. Мелькнули смутные картины из воспоминаний детства времен Гражданской войны. Может, дневная стычка Цапы и Ветлугина натолкнула сейчас именно на них. Он был совсем маленьким, но именно в детстве лучше всего врезается в память все яркое и необычное. Те солдаты-кавалеристы до их деревни в Тамбовской губернии успели только дойти, постоять день и уйти обратно. Но всем мальчишкам запомнились их разноцветные гимнастерки, цветные погоны и фуражки, какие-то нашивки на рукавах. Тут вон тоже у всех нашивки. А что же было у тех солдат? Терцев даже прикрыл глаза, пытаясь вспомнить. А когда вспомнил, заскочил на машину с коробочкой красок. Под недоуменные взгляды товарищей быстро нарисовал на левой стороне башни три с двух сторон сходящиеся книзу под углом друг к другу полоски – внутри белую, затем синюю и красную. Получилось не очень ровно, но зато хорошо заметно.

– О! – воскликнул Цапа. – У нас такой флаг на городской управе висел.

– Значит, попали в цвет, – проговорил Ветлугин и понимающе кивнул Терцеву с одобрением.

11

После еще одной дозаправки, пройдя форсированным маршем по шоссе и миновав мост через широкую реку, поздней ночью колонна втянулась в предместья большого города. Где-то в центре раздавалась стрельба, иногда ухали разрывы ручных гранат. В темном августовском небе плясали отблески пожаров от горящих зданий. Впрочем, на городской окраине, где их разместили, было относительно спокойно. «Тридцатьчетверки» загнали под насыпь большого железнодорожного моста. Тут же разместили и машину снабжения. Экипажам было разрешено отдыхать до рассвета.

– Где мы? – крутил головой Цапа.

– Говорят, Варшава, – отозвался Ветлугин.

А потом со стоянки исчез Васька. Обеспокоенные Терцев с Ветлугиным, сменяя друг друга, весь остаток ночи дежурили по очереди в танке с заряженным орудием и пистолетами в руках. Цапа вернулся с первыми лучами солнца. Притащил с собой серую затасканную немецкую парку и как ни в чем не бывало принялся устраиваться спать на решетке моторного отделения. На него с шипением накинулся Ветлугин:

– Ты где шлялся?!

– К Бажану ходил, – по-школярски переделывая фамилию друга в прозвище, невозмутимо отозвался Цаплин.

Не успел Терцев сделать выговор бойцу за самовольное отсутствие, как сержант набросился на минометчика, хватая его за грудки:

– Говори, сдал нас?! Продал своих?!

– Да ты что, Ветлуга?! – отшатнулся Васька.

– Оставь, – разнимая, встал между ними Терцев.

Цапа неожиданно сел на корме танка, обхватил голову руками и заплакал. Совершенно по-детски, навзрыд. Ветлугин, остывая, смотрел на его вздрагивающие худенькие мальчишеские плечи и уже только хмурился, молча и явно смущенно.

Неожиданно развернув к танкистам заплаканное лицо, по которому он, оставляя разводы, размазывал слезы грязными кулаками, Васька отчаянно выкрикнул:

– Вы свои! И он свой! Что мне – разорваться?!

Терцев нагнулся, обнял Цаплина за плечи. Вместо выговора стал успокаивать его, как ребенка:

– Свои, конечно, все свои.

Да они и были почти дети – что Цаплин, что этот Петька Бажанов.

Взяв себя в руки и утерев нос, Цапа сообщил, обращаясь к Терцеву:

– Говорил, как с вами условились. Узнал: фронт почти за Варшавой, на том берегу Вислы. В городе у поляков восстание. Нас пригнали его подавлять.

Приподняв парку с брони, Цапа продемонстрировал маузеровский карабин и нацепленные на ремень подсумки с патронами к нему:

– А еще вот!

Терцев с Ветлугиным переглянулись. Капитан ободряюще проговорил:

– Да ты молодец! В разведку сходил, сведения и трофеи принес!

И добавил чуть другим тоном:

– Только без разрешения больше так не делай.

Минометчик шмыгнул носом и, посмотрев на капитана исподлобья, чуть улыбнулся:

– Есть!

– Ты это, извини, – положил ему руку на плечо Ветлугин.

Заходил ротный, объяснял экипажам общую ситуацию и задачи, поставленные перед группой. Посмотрел на трехцветные полосы на башне их «восемьдесят пятой». Покивал с понимающим видом, но ничего не сказал. К середине дня у них уже сложилась более-менее понятная картина происходящего вокруг. Они находились на юго-западной окраине польской столицы. Колонна по предместьям обошла блокированный немцами город, в котором уже больше недели шло вооруженное восстание, поднятое польскими патриотами. Советско-германский фронт находился совсем рядом. Однако стремительно прошедшая с боями Белоруссию и часть Восточной Польши в ходе летнего наступления 1944 года Красная армия остановилась перед этой водной преградой. Противостоявшие ей германские войска спешно укрепляли свою оборону, проведя на некоторых участках ряд успешных контрударов. Рассчитывавшие взять власть в свои руки перед приходом Красной армии поляки оказались в тяжелом положении. Против них немцы осуществляли полицейскую операцию, к которой были привлечены самые различные формирования. К тому же не было единства и в стане самих восставших. Разные политические группы преследовали различные цели. В итоге на улицах лилась кровь, гибли мирные жители, город превращался в развалины квартал за кварталом.

Сводные части каминцев вели бои в варшавском районе Охота. Боевые действия носили с обеих сторон крайне ожесточенный характер. Танкам было приказано поддерживать ушедшую вперед пехоту. Вместе с другими «тридцатьчетверками» они выдвинулись на разрушенные улицы польской столицы. Терцев приказал загнать танк в подворотню с обвалившимся сводом. Задрав ствол, высадили два оставшихся бронебойных снаряда поверх крыш. Дальше капитан машину не повел, решив имитировать поломку. Цапа с Ветлугиным по очереди выходили на вылазки в развалины. Вернулись с подобранными автоматами, патронами, гранатами. Сложили все внутрь танка. Сержант притащил снятый с убитого каминца немецкий мундир с нашивкой «РОНА» на рукаве. Стащил с себя вконец изорванный и развалившийся комбинезон. Остался в промасленных советских галифе, стоптанных ботинках и грязной полуистлевшей нижней рубахе. Кивнув на нарисованную на танке эмблему из трехцветных полосок, проговорил, просовывая руки в рукава кителя:

– Маскироваться, так по полной…

И защелкнул бляху с орлом на ремне.

К вечеру вернулись на исходные позиции под насыпь. Терцев понимал, что нужно прорваться на другой конец города. Но через центр это было сделать невозможно. Бросить танк и идти к полякам не видели смысла. Если и не поставят сразу к стенке, то, скорее всего, опять угодят в немецкий плен. По всему было видно, что, несмотря на накал боев, восстание обречено. А у них стояла цель выбраться именно к своим.

Надо было опять делать ставку на машину. Внимательно изучив карту, Терцев решил уходить из города сначала на север. И потом уже поворачивать на восток. Там начинались лесные массивы. И, судя по собранной информации, тянулись до притоков Вислы, за которыми уже стояли советские войска. Впрочем, так далеко сейчас загадывать не имело смысла.

Ветлугин раздобыл фильтры и масло для их «тридцатьчетверки». Нашлись у каминцев и снаряды для 85-миллиметрового танкового орудия. Полным боекомплектом обзавестись не удалось, но наполовину пополнились. Когда повстанцы закидали бутылками с горючей смесью в узком переулке одну из «семьдесят шестых», Ветлугин с Цапой после боя сняли с нее пулемет и притащили несколько десятков снаряженных дисков к нему.

– А это довесок, – закинул в боевое отделение сержант большую сумку, набитую патронами россыпью.

Вскоре в одной из атак был потерян и второй Т-34—76. Поступил приказ использовать танки в уличных боях более осторожно.

А у них дело упиралось в топливо.

– Пусто, – развел руками снабженец в «полуторке».

– Как воевать? – обратился Терцев к ротному в немецкой форме.

Тот поскреб подбородок:

– Сегодня отдыхайте. Завтра поедем на немецкую базу ГСМ. Я буду вас сопровождать.

Это не входило в планы капитана, но он лишь кивнул в ответ.

Они все втроем возились с машиной, когда почувствовали, что на них смотрят. Терцев поднял глаза – перед танком стоял худощавый офицер лет пятидесяти в немецкой форме с русскими погонами и кокардой национальных цветов на фуражке. В одну из петель по борту его мундира была наискось продета под застегнутую пуговицу георгиевская ленточка. Офицер смотрел на трехцветный наугольник на башне их танка.

– Лихо! – произнес офицер одобрительно.

Оглядел танкистов, снова перевел взгляд на башню, улыбнулся и, повернувшись, пошел дальше своей дорогой.

12

Гауптман Курт Штиглер, высунувшись по пояс из командирского люка, привычно раскачивался в такт плавному движению своей «пантеры». Руди вел, как всегда, идеально, а машина была в отличном техническом состоянии. Впрочем, тоже как всегда – иначе нельзя! Огляделся – за ним следовала вереница новеньких, недавно полученных с завода танков. После успешного прорыва из окружения в феврале 1944 года их отвели на отдых сначала на территорию Восточной Пруссии. Ему даже удалось получить отпуск и съездить домой, в родной Бранденбург. Все сложилось удачно – танк встал на капитальный ремонт. Проводили большие работы, но уезжать навестить семью можно было смело. Ведь он вполне доверял опыту своего водителя, да и всего экипажа, безусловно, тоже. О ремонтниках не шло и речи – это были настоящие профессионалы своего дела. По возвращении в часть весь остаток весны и начало лета они усиленно занимались боевой подготовкой – было необходимо подготовить новые экипажи и обкатать полученную технику. Увы, не ту, что следовала сейчас за ним. Те «пантеры», такие же новенькие, почти все были потеряны в ходе начавшегося в конце июня русского наступления в Белоруссии. Как всегда, экипаж Штиглера проявил высочайшее мастерство и профессионализм в тех боях. Но перевес на стороне противника был слишком значительным. Прежде всего перевес количественный. Впрочем, надо отдать должное – кое-чему русские научились. И, к сожалению, следовало констатировать некоторое снижение уровня подготовки немецких танкистов. Собственно, многие танки были ими потеряны отнюдь не в безвыходных ситуациях. Но ничего не поделать – качество всегда начинает страдать при увеличении количества. Это закон. Главное, соблюдать разумные пределы и равновесие.

Из Белоруссии вытащили буквально остатки их танкового батальона. Тем не менее нашли возможность дать им так необходимую передышку, не бросать снова в бой. Хоть и обстановка на фронте была тяжелой. Танкисты отдыхали в районе Модлина. Здесь опять ими была получена новая партия техники. Собственно, «пантеры» из этой партии и молотили сейчас гусеницами за ним следом. Штиглер с неудовольствием отметил сразу еще большее ухудшение в качестве подготовки экипажей. Что ж, придется над этим поработать. И они работали. Пока русских останавливали на подступах к Висле, гауптман натаскивал на танковом полигоне западнее Варшавы экипажи батальона. Не всегда для вклада в общую победу ведут одни только бои – необходимо и поделиться своим опытом. Сейчас они возвращались к месту своей дислокации в районе Модлина.

Тут еще эти события вокруг Варшавы. Хорошо хоть у армейского командования все-таки хватило влияния не привлекать к наведению порядка в столице польского генерал-губернаторства регулярные части вермахта. Можно себе представить, как тяжело было отстаивать армейскому руководству свои позиции в свете последних событий, связанных с покушением на фюрера. Но ничего – удалось! Подавление беспорядков на имперской территории – это исключительно полицейские мероприятия. Пусть подобные операции проводит ведомство Гиммлера. Пусть, если желают, привлекают кого угодно, хоть всякий сброд – ходили слухи, что его в настоящий момент как раз полным-полно в бывшей польской столице. А они сейчас пройдут мимо нее. Потому что задача солдата – сражаться с врагом на фронте.

Топливозаправщики ожидали их в этот раз на стационарно оборудованной базе. Заправка проходила быстро и четко, как всегда. Штиглер даже несколько раз включал секундомер, проверяя натренированность действий экипажей. В их деле мелочей не бывает – в зоне своей ответственности нужно прилежно следить за тем, как функционируют все части многообразного и сложного организма под названием «танковые войска рейха». И всегда делать работу хорошо и качественно. Он остался доволен своими замерами…

Гауптман выбрался из танка, прошелся, разминая ноги. А это что такое? Сбоку у навеса стояла русская «тридцатьчетверка». Вокруг суетились какие-то оборванцы, выкатывая бочки с топливом. Неужели немецкий экипаж трофейного танка? Да это же позор, если так! Сам того не замечая, Штиглер ускорил шаг, подходя к русской машине. Увидел нарисованный на башне трехцветный знак – символ давно не существующей русской государственности. Не немцы – прекрасно! Вероятно, какой-то восточный батальон. Жалкое зрелище представляли эти мечтатели на фоне великих задач, которые решал в этой войне германский рейх. Штиглер как офицер еще мог понять тех, кто сражался под этим знаменем в прошлую войну. Но все остальные – ведь они, безусловно, предатели по букве военной присяги. А к предателям можно испытывать только презрение. Резко развернувшись, он зашагал обратно к своей «пантере». И увидел русского танкиста, который стоял напротив ее борта, уперев взгляд в нанесенные на броню две когтистые кошачьи лапы, тянущиеся друг к другу. Этот знак экипаж Штиглера начал использовать еще в Африке – это был их собственный, уникальный символ. Как своего рода герб боевого братства, если угодно…

Русский повернулся и встретился с гауптманом глазами. Штиглер узнал его – это был тот самый пленный советский капитан, которого он допрашивал в феврале 1944-го после боя под Ольшаной. Правда, весьма изменившийся – надо полагать, лагерь наложил свой тяжкий отпечаток. По всей видимости, капитан его тоже узнал. Откровенно говоря, Штиглер был сейчас разочарован. Этот капитан произвел на него тогда очень сильное впечатление. И тем, с каким профессионализмом провел тот февральский бой в Черкасском котле, и как держался потом на допросе. Не думал, отметил про себя Штиглер, что он сломается и изменит своей присяге. Отчего-то вдруг захотелось, чтобы это было не так. Но факты говорили сами за себя. А утраченная честь восстановлению не подлежала. Штиглер отвернулся и прошел мимо. Капитан проводил его взглядом и направился к своей «тридцатьчетверке»…

Заправившись, «пантеры» одна за другой выезжали на дорогу. Гауптман натренированным взглядом привычно проверял, чтобы между ними строго соблюдались предписанные уставом интервалы для движения в походной колонне…

13

Утром поехали на немецкую базу. Она располагалась сразу за городом. Ротный долго объяснялся на ломаном немецком, показывал какие-то бумажки. Волокита тянулась около часа. Бумаги наконец подписали. Танкисты терпеливо ждали все это время. Потом им указали, что можно забирать – они выкатили бочки с дизельным топливом. Параллельно к стоявшим во дворе топливозаправщикам подъезжала немецкая техника, в том числе и танки. Терцев случайно скользнул взглядом по борту ближайшей «пантеры» и непроизвольно вздрогнул. На ее броне были нарисованы две когтистые кошачьи лапы. Капитан подошел поближе. Сразу вспомнился их бой под Ольшаной, погибшие ребята, начало плена. Он повернулся и встретился взглядом с немцем. Это был тот самый танкист, который допрашивал его тогда, в феврале 1944-го. Терцев был готов поспорить, что немец его тоже узнал. Чуть задержавшись, смерил русского взглядом, исполненным глубокого разочарования и презрения. И направился к своей машине.

«Уходить, немедленно! Сегодня же!» – стучала в голове у Терцева мысль, когда он возвращался к «тридцатьчетверке». В ее баках теперь снова плескалось топливо.

Уйти в тот же день не сложилось. На обратном пути они попали в польскую засаду. Первым выстрелом из фаустпатрона по ним промахнулись. От второго Ветлугин успел увернуться. Заливисто ударили автоматы со стороны развалин. По танковой броне защелкали пули. Взмахнув руками, замертво упал с танка ротный. Прикрываясь крышкой откинутого верхнего люка, Терцев обернулся назад.

– Врубай заднюю! – скомандовал Ветлугину.

Расшвыривая кирпичи, «тридцатьчетверка», окутанная облаком пыли, укрылась за полуразрушенной стенкой какого-то здания. Задраив люки и приникнув к смотровым приборам, оглядели улицу перед собой. На той стороне быстро перемещались короткими перебежками фигуры польских повстанцев. В их руках Терцев разглядел гранаты.

– Цапа, справишься с пулеметом?

– Да!

– Бей над головами!

Несколькими длинными очередями заставили нападавших залечь. Авось отстанут, подумалось капитану. Но поляки оказались упрямыми – перегруппировавшись, начали обход с фланга. Грохнул за бортом разрыв осколочной гранаты. Конечно, ею танк не возьмешь. Но нанести повреждения вполне возможно. Другие противотанковые средства у поляков, по-видимому, закончились.

Терцев в очередной раз отметил, насколько же уязвимы танки в условиях городского боя, особенно без прикрытия пехоты. Но что же делать? Назад не уйти, там стенка дома. Впрочем, надо посмотреть получше, что у них вокруг. Он осторожно снова приоткрыл верхний люк. И в этот момент сзади грянуло дружное и раскатистое «ура». Его русское происхождение Терцев ощутил какой-то генетической памятью или связью, что ли. Даже вздрогнул внутренне. Капитан огляделся. Обтекая танк с двух сторон, мимо них наступали солдаты в германской форме без погон. За их цепью в рост шел худощавый офицер с русскими погонами на немецком кителе. Тот самый, что накануне разглядывал трехцветные полосы на башне их машины. Рядом с офицером, держа винтовку наперевес, шагал здоровенный казак с наполовину седой бородой в таком же мундире и заломленной набекрень кубанке. Не прекращая движения, офицер ободряюще подмигнул Терцеву. Из-за угла дома ударил польский пулемет. Контратаковавшая цепь залегла в десяти метрах перед танком. Нужно было выяснить, как выводить «тридцатьчетверку» из каменной западни.

– Сидите в машине! – крикнул капитан внутрь боевого отделения. – Васька, прикрывай. Лупи поверх голов!

– Есть!

Щелкнув взведенным «вальтером», Терцев вывалился из верхнего люка и, скатившись по кормовой броне, прижался к кирпичной кладке с правой стороны танка. Снова огляделся. С этого места толком ничего не было видно. Распластавшись на земле, пополз между развалинами вперед, работая локтями.

– Петька! – выкрикнул Цаплин, приникнув к смотровой щели. – Бажан!

И метнулся наверх, откидывая башенный люк.

– Куда ты, дурак?!!! – заорал Ветлугин. – Убьют! Назад!!!

Из своего люка сержант отчетливо видел, как Цаплин спрыгнул с танка и рванул вперед. Прямо навстречу свистевшим пулям. Подскочил к лежавшему на земле и пытавшемуся подняться парню, закинул его руку себе на плечо. Вдвоем, опираясь на винтовку, они двинулись в обратном направлении. Толкнув люк от себя, Ветлугин тоже оказался на земле. Схватил обоих пацанов за шиворот, ускоряясь, потащил их назад к танку. Они все втроем уже почти добрались до машины, когда с другой стороны улицы дробно простучала пулеметная очередь. Сержанту обожгло бок, и рукам вдруг стало сразу тяжело. Не обращая внимания на стекавшую от пояса в штанину кровь, Ветлугин затащил мальчишек за броню. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что все кончено. Они так и лежали ничком рядом с обожженными краями пулевых отверстий на спинах. Сержант сжал зубы с таким скрежетом, что показалось, будто они превратятся в мелкую крошку…

Вернулся Терцев. Огляделся, все моментально поняв. Вдвоем они закинули тела Цапы и Бажанова на решетку моторного отсека. Кинув быстрый взгляд на перепачканные кровью руки Ветлугина и быстро намокавшую полу его кителя, распорядился:

– Лезь в башню!

К ним подобрался худощавый офицер в сопровождении бородатого казака.

– Уходим по улице вправо! – перекрикивая шум выстрелов, прокричал ему разведавший дорогу Терцев. – Мы прикроем броней!

Офицер кивнул. По цепи полетела отданная команда.

Через верхний люк вслед за Ветлугиным Терцев забрался в танк.

– Ты как? – кинул на ходу расположившемуся в кресле заряжающего сержанту.

– Пустяки – царапина! – последовал ответ.

Капитан пробрался на место водителя и сел за рычаги. Взревел двигатель. Сбив часть кирпичной стенки, «тридцатьчетверка» выскочила на улицу. Прикрываясь танковым корпусом, за ней бегом отступала стрелковая цепь…

Они стояли во дворе красивого и совершенно целого особнячка на окраине польской столицы. Перед ними был свежий могильный холмик. Терцев долго сам копал одну могилу на двоих. Перевязанный Ветлугин пытался помочь, но капитан отстранил его, указав в сторону укрытой за домом «тридцатьчетверки»:

– Отлежись. Ты нужен живой и здоровый.

Теперь сержант стоял рядом с капитаном. И пацанов положили тоже рядом, как они и погибли в бою.

Начинал моросить дождик. Подняв глаза наверх, Ветлугин спросил куда-то в небо:

– Интересно, кто-нибудь за все это ответит?

– Не на этом свете, – отозвался капитан. И, встретившись глазами с товарищем, добавил: – Те, кто действительно во всем этом виноват, здесь не ответят никогда. Все переврут, перепишут и уйдут от ответа. Но ответ держать все равно придется. Каждому за себя.

– Они его уже дали, – кивнул на могилу Ветлугин.

– Да, – спокойно подтвердил капитан. – А мы еще нет. Пойдем…

К ним навстречу из дома шел худощавый офицер в сопровождении бородатого казака.

– Давайте раненого в дом.

Терцев с Ветлугиным переглянулись. Танк стоял рядом. Чуть помедлив, капитан кивнул.

– Проводи! – распорядился офицер.

– Слушаю! – отозвался казак.

Они задержались во дворе вдвоем.

– У вас какое было звание в Красной армии? – неожиданно спросил офицер.

– Капитан, – не стал ничего придумывать Терцев.

– Я начинал в этом чине Великую войну, – задумчиво проговорил худощавый и чуть улыбнулся. Затем произнес: – Разрешите пригласить вас на рюмку чая, капитан.

…Ветлугину как следует обработали рану и сменили повязку.

– Да ерунда, – чуть морщась, отмахивался сержант. – Я эту дырку пальцем заткну. И все будет хорошо.

После ужина раненого отправили спать в соседнюю комнату. Терцев отметил, что выход из нее в коридор приходился как раз у входной двери дома. Удачное расположение.

На улице уже стемнело. Они сидели за столом втроем – Терцев, худощавый офицер и бородатый казак. От разговора, который тянулся весь вечер, у капитана было ощущение, будто он передвигается по минному полю.

– А какое отношение имеет нынешняя драка двух усатых упырей к войне за мою родину? Моя война без них началась, не на них и закончится, – наклонившись над столом, гудел бородатый казак. – Я сторону в своей войне не менял и не меняю.

– Все остальное – смена декораций, – пояснил офицер с убежденностью. – Они не заменят нашу главную войну.

– Ничего себе, декорации! – не смог совладать с вырвавшимся возгласом Терцев. – По каждой семье паровым катком война прошлась. Без малого, думаю, миллионы уже полегли.

– Да, это, безусловно, трагедия, – кивнул худощавый. – Точнее, ее следующий акт. Но, к сожалению, вы путаете причину и следствие.

– Расскажите это тем, кто своих близких потерял. А таких в стране большинство.

– Вы знакомы с творчеством Марка Твена, капитан? – неожиданно спросил офицер.

– Да, – живо отозвался Терцев.

Он прочитал несколько книг этого американского писателя. А в прошлом году, находясь на излечении в госпитале после ранения, даже смотрел фильм, поставленный по одной из них. Удивительно, но в воюющем СССР в тяжелый 1942-й военный год, когда решалась на полях сражений судьба страны, был снят полнометражный фильм по историческому роману «Принц и нищий». Его демонстрировали раненым.

– «Если вы заметили, что вы на стороне большинства, это верный признак того, что пора меняться», – процитировал собеседник.

– Мудрено, вашбродь, гутарите, – скривился казак.

– А капитан поймет, – не оборачиваясь к казаку, проговорил офицер и пристально посмотрел на Терцева: – Так вот, большинство всегда не право!

Терцев молчал, в задумчивости глядя в разбитое окно поверх голов собеседников.

– Большинство было не право в семнадцатом году. Не право и сейчас!

«Так чего же нам немцев хлебом-солью встречать надо было в сорок первом?!» – чуть не вырвалось у капитана вслух. Но он вовремя вспомнил о роли, которую сейчас играл. Вместо этого проговорил раздумчиво:

– Все сложно…

– Отговорки для мягкотелых! – прогудел казак.

– А я никогда дома на печи не отсиживался! – все-таки огрызнулся Терцев, задетый за живое. – И не надо мне тут…

– Вижу-вижу, – примирительно поднял руку офицер. – Поэтому с вами и разговариваю. Кто на печи сидел, моя хата с краю – за теми прямо на дом в итоге и пришли…

И, в свою очередь поглядев в открытое окно, проговорил с горечью:

– Вот такие и есть большинство. К сожалению…

Поразмыслив некоторое время, Терцев вынужден был, пожалуй, в этом согласиться с собеседником. Кивнул молча.

– Так вот, – сделал заключение офицер, – если бы сохранилась национальная Россия, не было бы ни Сталина, ни Гитлера.

– Сослагательное наклонение в истории не уместно, – привел Терцев фразу, подходившую к услышанному утверждению.

– Согласен. Но тогда не надо говорить о безвинных жертвах. Виноватых без вины не бывает. Это самое большинство привело в конечном итоге к власти таких злодеев. В основном – своим бездействием. Нынешняя война – прямое порождение того, что случилось четверть века назад. В ней нет ни одной правой стороны.

Откинувшись на спинку стула, худощавый пристально глядел на собеседника, оценивая произведенный эффект.

Наплевав на то, как в данной обстановке будут восприняты его слова, Терцев отчеканил в ответ:

– Это война Отечественная. Весь народ поднялся.

Офицер усмехнулся презрительно:

– Моя Отечественная война закончилась Брестским миром в марте 1918-го. Кстати, его заключили те, кто сейчас объявил Отечественную войну. Как говорится, единожды солгав… Или, вы полагаете, такими вещами можно вот так запросто манипулировать? Ложь все равно выплывет. Особенно политая таким количеством крови. С тех пор я воюю с предателями Родины.

– Весь народ – предатели? – с усмешкой, за которой едва удавалось сдерживать злобу, тихо переспросил Терцев. – Вам не приходило в голову, что большинство просто сделало другой выбор? И сражается за него?

Собеседник развел руками:

– Не вопрос! Тогда платите по счетам! Цену озвучить или сами видите?

Терцев громко втянул ноздрями воздух. На это он промолчал. Он давно жил и привык к реальности, в которой стоять за ценой было не принято.

– А я заплачу за выбор свой, – устало закончил худощавый.

– Мы сторону не меняем! – прогудел свое казак.

– Чья возьмет, догадываетесь? – В глазах Терцева заблестели огоньки.

– Конечно! – без тени сомнения проговорил офицер. – Когда тевтонские дуболомы к своему вековому стремлению на Восток теперь еще добавили расовые бредни, они и в этот раз подписали себе приговор. С нами так нельзя.

«С нами!» – мысленно отметил Терцев. Вспомнился Малеев – произнесенные сейчас слова были очень созвучны тому, как отзывался о противнике старший лейтенант. Сам собой возник следующий вопрос:

– А вы ожидали от немцев чего-то другого?

– Это вряд ли.

– И как следует поступать? Где же выход?

Ответ Терцева, пожалуй, удивил:

– А выхода в привычном понимании этого слова сейчас нет. Просто каждый должен доделать свое дело. Быть на своем месте до конца. Точнее, это и есть выход на данном этапе. Только так у нас появится шанс вернуться к себе самим в будущем…

Офицер глянул на Терцева, слегка улыбнулся устало:

– Закончим этот разговор, пожалуй. Давайте спать…

«Доделать свое дело», – мысленно прокручивал в голове капитан уже наедине с самим собой. Что ж – пора было осуществлять прорыв дальше. Вот только следовало хорошенько продумать, каким образом…

Дождавшись, когда в особняке установится полная тишина, Терцев бесшумно пробрался в комнату Ветлугина. Потряс сержанта за плечо:

– Подъем!

И приложил палец к губам.

Они задраили все люки и запустили двигатель. На шум отъезжающей машины так никто из дома и не вышел. Звеня траками по брусчатке мостовой, одинокая «тридцатьчетверка» покидала окраины польской столицы, двигаясь в северном направлении. На самом выезде при свете прожектора сидевший за рычагами Терцев чуть притормозил. Слева угадывались очертания немецкого бронетранспортера. На нем и был установлен светивший прожектор. Его луч мазнул по броне танка. Часовой равнодушно поглядел на трехцветную эмблему на башне и поднял перед ними шлагбаум.

Второй пост встретился уже на шоссе. В свете танковой фары показались фигуры полевых жандармов с автоматами на груди. Один из них сделал знак остановиться. Танковое орудие было заряжено осколочно-фугасным боеприпасом.

– Лево двадцать. Сторожевая будка, – проговорил в подсоединенное ТПУ Терцев.

– Вижу, – раздался ответ приникшего в башне к прицелу Ветлугина.

– С ходу.

– Понял.

– Огонь! – скомандовал капитан и дал полный газ.

Грохнул над головой пушечный выстрел. Взметнулись всполохи пламени. Полетели в ночное небо куски подорванного строения. Отпрыгнули в сторону фигурки на дороге. Сбив закрытый шлагбаум, «тридцатьчетверка» помчалась дальше. Позади поднялась отчаянная автоматная стрельба. Терцев гнал машину вперед, выжимая из нее все возможное и невозможное. Содрогаясь до последней заклепки, танк несся по шоссе. Вскоре, заметив в прыгающем свете фары темный отворот на лесную дорогу, капитан резко свернул с шоссе на него.

14

Терцев долго вел «тридцатьчетверку» глухими лесными просеками. Периодически останавливался, глушил двигатель, напряженно прислушивался. Тишина лесной пущи лишь изредка нарушалась пением птиц, беспечно гомонивших где-то в непролазных чащобах. Прошло часа два, как они свернули с накатанной проселочной дороги, уходившей дальше на север. За все это время им не встретилось ни деревни, ни даже захудалого хутора. Слава богу, не напоролись пока и на расположение немецких частей. Это было очень хорошо. Плохо было то, что, похоже, они заблудились. Бывшая в их распоряжении карта закончилась и стала бесполезной – они давно выехали за ее пределы. Капитан сверялся с компасом. Пока что удавалось выдерживать направление на восток. Но двигались они вслепую. В любой момент лес мог смениться полем, населенным пунктом или неприятельской заставой. По расчетам Терцева, где-то впереди должен был быть приток Вислы. Но сколько до него – десять, двадцать километров? Совершенно неизвестно. Впрочем, топлива в баках хватит еще верст на пятьдесят. Надо передохнуть и сориентироваться…

Они загнали танк на крохотную полянку, со всех сторон окруженную вплотную подступавшим лесом. Раненый Ветлугин попытался самостоятельно выбраться из башни. У него ничего не получилось – со стоном сержант рухнул из горловины люка обратно на командирское сиденье. Терцев поднялся на башню. Закурил, вставил папиросу в побелевшие губы механика-водителя. Тот благодарно кивнул, жадно затянулся и болезненно сморщился, зажимая ладонью простреленный бок. Повязка под расстегнутым мундиром снова вся пропиталась кровью. Ветлугин кое-как притулился на кресле, поглядел на свою ладонь. Она была сплошь в красных мазках.

– Совсем хреново? – участливо поинтересовался Терцев.

– Не дождетесь, – попытался отшутиться сержант и тут же застонал почти в голос сквозь сжатые зубы.

– Давай, – потянул его за подмышки капитан.

Кряхтя и обливаясь потом, Ветлугин выбрался из башни и растянулся за ней у моторного отделения.

– Ох, хорошо… – выдохнул облегченно и романтично прокомментировал окружающую обстановку: – Красота, птички поют!

Терцев усмехнулся – насколько плохо бы ни было сержанту, из горловины люка он выбрался, таща за собой на ремне трофейный «штурмгевер». И теперь с блаженным лицом поглаживал автомат, положенный рядом на броню. Н-да, ничего не скажешь – романтика…

Вдвоем они сменили Ветлугину промокшую повязку. Сержант, которого сильно растрясло в дороге, кривил губы, но не проронил ни слова. Пока перебинтовывались, оба увидели нехорошие багровые пятна вокруг входного пулевого отверстия. Терцев обильно засыпал их трофейным антисептическим порошком, прежде чем наложить чистую марлю. Ветлугин ничего не сказал и только отвернулся в другую сторону.

Теперь надлежало осмотреть машину. Капитан сидел на корточках перед катками правого борта спиной к лесу, когда сзади, как ему показалось, чуть хрустнула ветка. Стараясь не привлекать внимания, осторожно отцепил от пояса гранату и продел палец в кольцо чеки. Замер, прислушиваясь. Все было тихо, но появившееся ощущение, что за ними наблюдают, не пропадало. Выждал еще несколько секунд и неторопливо поднялся, разворачиваясь лицом к деревьям.

– На месте стой, – негромко, но четко сказали из бурелома.

Говорившего не было видно. Но, судя по голосу, до него было метров двадцать, не больше.

– Руки подними, – последовала следующая фраза невидимого собеседника. Беседу пока что никак нельзя было назвать приятной.

Терцев медленно поднял руки до уровня груди и остановился. В одной ладони у него была граната, на пальце другой – кольцо чеки. Поинтересовался как можно спокойнее:

– Дальше продолжать?

– Тебе решать. – Трава на краю поляны раздвинулась, и Терцев увидел стоящего на одном колене солдата в советской форме. На груди солдата, на надетом через плечо ремне, висел ручной пулемет системы Дегтярева с большим круглым диском. Ствол пулемета был направлен Терцеву прямо в грудь.

– Может, поговорим? – подал из-за башни голос Ветлугин.

Солдат медленно перевел взгляд на танк. Краем глаза Терцев увидел Ветлугина, перекатившегося на живот и державшего солдата на мушке «штурмгевера».

Несколько секунд длилась тяжелая пауза. И она явно затягивалась, что не сулило ничего хорошего.

– Поговорим, – утвердительно произнес уже Терцев и приподнял гранату выше. – Оружие на землю. Оба!

– Товарищ капитан?! – опешил наверху возмущенный Ветлугин.

– Годится, – чуть кивнул солдат, видимо оценивший все нюансы сложившейся ситуации, и снял с ремня пулемет, ствол которого тем не менее продолжал смотреть Терцеву в грудь. Поставил пулемет на землю, продолжая держать палец на спусковой скобе.

– На счет «три»! – приказал капитан. – Раз, два, три!

Одновременно брякнулся сверху автомат Ветлугина и выпустил из рук оружие солдат, показывая Терцеву пустые ладони.

– Вот сюда отойдем, – указал место в десяти шагах от поставленного на сошки пулемета Терцев. До лежавшего на траве «штурмгевера» было ровно столько же, только в другую сторону.

Солдат кивнул и вышел на поляну. Терцев прикинул, что, если бы он был не один, для них все бы уже давно закончилось. А раз не закончилось, значит, будем разговаривать.

– Ветлугин, сиди на месте. Ничего не предпринимать.

– Есть! – неохотно раздалось с башни.

Капитан вытащил палец из кольца чеки, демонстративно поднял гранату в руке и повесил обратно на ремень.

– Власовцы?

– Нет. Выходим к линии фронта.

– А это что? – Солдат кивнул на башню с бело-сине-красным знаком.

– Военная хитрость. Мы из плена бежали.

– На танке?!

– Пешком не ходим, не пехота. – Это уже Ветлугин.

Прислонившись к заднему срезу башни, сержант раскинул ноги над моторным отсеком. Ветлугин пытался казаться бравым, но лицо его было белее полотна.

Солдат недоверчиво покосился на Ветлугина. Стоптанные ботинки, промасленные галифе, окровавленная нижняя рубаха и накинутый на плечи немецкий мундир с нашивкой «РОНА» на рукаве – все это выглядело на танкисте более чем странно. Второй – явно командир – в ветхом танковом комбинезоне, из-под которого торчит советская гимнастерка.

– Что-то не пойму я вас, ребята, – недоверчиво покачал головой пулеметчик.

Ситуация сложилась патовая. Все зависело лишь от того, верить им друг другу или нет. Объективно и для первого, и для второго у каждой стороны были одинаковые основания. А точнее – никаких оснований. Терцев это прекрасно понимал. Понимал и стоявший напротив него солдат.

– Можем прорываться дальше вместе. А можете подобрать пулемет и идти своей дорогой, – предложил капитан. – Только диск отсоедините, пока мы люки не задраим.

Солдат стоял в задумчивости.

– Ну нету у нас под рукой пары фрицев, чтобы каждый из нас им по глотке перерезал, – крикнул с башни Ветлугин и развел руками по сторонам. – Ей-богу, товарищ капитан, я по-другому не знаю, как доказать, что мы свои…

Солдат пристально посмотрел на Терцева и, видимо, принял решение. Приложил руку к пилотке:

– Старшина Епифанов.

– Капитан Терцев, – дотронулся пальцами до шлема в ответном приветствии танкист.

Вскоре они уже знали историю разведки боем. Роту, в которой служил Епифанов, прошлой ночью скрытно переправили на западный берег одного из притоков Вислы, по которому проходила линия фронта. Имелись сведения, что противник в этом месте оборудовал свои позиции в некотором отдалении от берега, дабы избежать напрасных потерь от регулярного огня с нашей стороны. Была поставлена задача – уточнить линию переднего края немцев, их систему огня и наблюдения за берегом. Переправиться удалось на удивление легко. И даже углубиться на несколько сот метров без единого выстрела. А за песчаными холмами, между полем и опушкой леса, рота попала в огневой мешок. Огонь был прицельный – не было никаких сомнений, что за ними внимательно наблюдали с самого момента высадки. Основные силы роты, неся потери, откатились обратно к реке, а группа, в которой был Епифанов, оказалась прижата к лесу. Видя, что пути отхода отрезаны, группа углубилась в лес в западном направлении. До самого утра немцы шли по их следам, прочесывая лес. На рассвете произошел ожесточенный бой, живым из которого вышел один пулеметчик.

– А противник? – поинтересовался внимательно слушавший Терцев.

– Уничтожен в ходе огневого боя полностью, – отсоединил диск от пулемета старшина.

– Да он у вас пустой! – взял диск в руки Терцев.

– Расстрелял все до последнего патрона, – кивнул Епифанов и заботливо обмотал пулемет промасленной тряпкой.

– Я смотрю, дядя, ты любитель, – кивнул на пулемет Ветлугин.

Епифанов поднял голову и, глядя на танкиста, коротко и значимо произнес без тени иронии:

– Профессионал.

Терцев и Ветлугин только обменялись взглядами, не найдя что добавить к сказанному…

К вечеру вместе с Епифановым они нарисовали подробную схему близлежащих окрестностей. До самого спуска к реке, где высаживалась рота, включительно. Выходило, что от линии фронта их отделяло всего полтора десятка километров. Сердце капитана учащенно забилось, хоть внешне он и постарался ничем не выдать охватившего его волнения.

– Откуда так хорошо знаете здешние места? – недоверчиво спросил Терцев. За один рейд, да еще и ночной, сообщить о местности столько подробностей, сколько сообщил солдат, было невозможно.

– Пришлось тут долго повоевать, – отозвался Епифанов. И, перехватив недоуменные взгляды танкистов, пояснил: – Почти тридцать лет назад.

Верить – в себя, в удачу, в людей, которые встречались на пути, – иного выбора у них не было. Когда не оставалось ничего другого, именно на всем этом до сих пор держалось их невероятное авантюрное предприятие. И Терцев кивнул понимающе…

Выдвигаться было решено ночью. Но неожиданно не смогли поднять Ветлугина.

– Капитан, иди сюда, – позвал с брони Епифанов.

Терцев перестал скидывать длинные и густые березовые и сосновые ветки, которыми была на дневку заботливо замаскирована загнанная под раскидистые кроны деревьев «тридцатьчетверка». Обеспокоенный, забрался на решетку моторного отсека.

– У него жар, – положил ладонь на лоб Ветлугину пулеметчик. – Горячий, как печка.

Сержант не реагировал. После легкого похлопывания по щекам понес какую-то бессвязную околесицу, но глаз так и не разомкнул. И снова замолчал, дыша тяжело и хрипло. Распахнули на раненом мундир. Из-под повязки через разодранную рубаху были видны багровые пятна. Местами они приобрели синюшный оттенок и перекинулись на грудь.

– Не довезем, – озабоченно проговорил старшина. – Растрясем дорогой. Ему покой нужен.

Терцев порылся в аптечке. Не найдя ничего подходящего, отбросил ее в сторону. В унисон мыслям капитана Епифанов добавил:

– А дальше как бог даст…

«Как бог даст», – беззвучно повторил про себя Терцев.

Воистину, вот кого надо ставить на первое место среди причин, по которым до сих пор продолжало осуществляться их невероятное авантюрное предприятие.

«Ладно, как там: бог не выдаст, и чего-то про свинью…»

– Верстах в пяти хутор, – негромко говорил Епифанов. – Сегодня утром заприметил. Полдороги можно сделать на танке лесом. Ну, потом на руках…

Три километра они осторожно крались по заросшей просеке. Хорошо хоть, что перемещались в нужном им восточном направлении. Башню развернули на сто восемьдесят градусов. Отрегулированный двигатель шелестел еле слышно. В открытый люк механика-водителя захлестывали ветки, иногда больно ударяя Терцева по лицу. Епифанов с пулеметом на изготовку шел в десяти метрах перед танком. Перед выездом он снарядил патронами все четыре диска своего пулемета, включая три запасных. Благо патронами «тридцатьчетверка» была набита с избытком. У еле обозначившейся развилки нужная им дорога круто уходила к югу. Машину загнали в глухие кусты и тщательно замаскировали. Так и не пришедшего в себя Ветлугина на плащ-палатке бережно спустили на землю. Сгребли в вещмешок все лекарства и перевязочные средства. Еще около двух километров тащили раненого, делая частые остановки и прислушиваясь к его дыханию. Наконец, в предрассветном тумане сквозь начавший редеть лес показались вдалеке строения небольшого хутора.

Встретили их хозяева угрюмо. Перед тем как зайти во двор, Терцев и Епифанов около часа наблюдали за окрестностями. Скрываясь в зарослях, старшина обошел весь хутор кругом на приличном расстоянии от построек. Долго рассматривал следы на узкой проселочной дороге, начинавшей петлять сразу от ворот и терявшейся в сосновом подлеске. Ничего не обнаружил, кроме тележного следа, удовлетворенно кивнул. Понаблюдали еще. Раз со скрипом отворилась дверь хаты. На пороге появилась сгорбленная фигура старика в меховой безрукавке и бесформенной шляпе. Старик набрал дров из поленницы и ушел обратно. Снова скрипнула дверь. Минут через пятнадцать из трубы над соломенной крышей потянулась белесая струйка дыма. Переглянулись, молча кивнули друг другу. Оставив капитану свой пулемет, Епифанов со «штурмгевером» на изготовку осторожно перебрался через плетень.

…Ветлугина положили на широкой лавке рядом с печкой. Старик сидел за столом напротив, беззвучно шевеля губами, то и дело поднимая глаза к распятию, висевшему на стене. На Терцева он не смотрел. Старуха же, напротив, поджав тонкие губы, стояла у окна и сверлила капитана колючим взглядом. Епифанов обошел весь дом, осмотрел хозяйские постройки, слазил на чердак и сеновал. Вернулся, снова кивнул и закинул автомат за плечо:

– Чисто.

Лежавший в забытьи Ветлугин дышал часто-часто. Терцев медленно говорил хозяйке:

– Мы оставим его здесь. Помогите ему. Я командир Красной армии. Я напишу вам записку. Мы скоро вернемся. Пани разумеет?

– Пани говорит по-русски, – почти не размыкая губ, проронила хозяйка с металлическим акцентом. – Только вы не вернетесь, а опять придете.

– Ядвига! – резко одернул жену старик.

– Вам зачтется эта помощь, – как можно мягче проговорил Терцев.

– А мы ни у кого не одалживались! – сверкнула глазами полька.

Она никогда бы не сказала этим двоим, да и никому из посторонних никогда не расскажет, что оба ее сына погибли в сентябре 1939 года. Один – во время контрудара польской армии на Бзуре по наступающему с запада вермахту. Другой – при обороне Львова от наступавшей с востока Красной армии, которая перешла границу и занимала восточные воеводства все в том же сентябре 1939-го. Только разве когда-нибудь паровой каток из империй и всевозможных нарезок государственных образований, который веками прокатывался по этим землям во все стороны, интересовали трагедии простых человеческих судеб? Ни в какие времена никакой власти не было до этого ни малейшего дела. Епифанов внимательно посмотрел на хозяйку. В глазах его читалось отчаянное нежелание обмениваться взаимными упреками, накопившимися со времен занятия ляхами Московского Кремля в Смутное время по сию пору.

– Prosimy o wybaczenie. My nie chcieliśmy cię urazić[9], – тихо проговорил старшина.

– Пан поляк? – с удивлением встрепенулся старик.

Перехватив ставший презрительным от такого предположения взгляд хозяйки на советскую форму, в которую он был одет, Епифанов отрицательно покачал головой:

– Русский я.

Расстегнул пуговицы гимнастерки и, кивнув в сторону тяжело сипевшего на лавке Ветлугина, вытащил православный медный нательный крест на потемневшей тесемке. Держа крест в руках, попросил тихонько:

– Ради Господа нашего Иисуса Христа, помогите ему. Пожалуйста.

Ошарашенный Терцев безмолвно наблюдал разворачивающуюся перед ним сцену. Старик громко вздохнул и только пошамкал губами. На некоторое время установилась полная тишина – даже Ветлугин перестал хрипеть. Капитан машинально глянул в его сторону – вроде дышит. После долгой паузы хозяйка сделала шаг к Терцеву. Спросила, заглядывая в глаза:

– А где твой крест, русский?

К удивлению окружающих, капитан вытащил из нагрудного кармана маленький крестик с неровными краями, вырезанный на фронте из консервной банки. Протянул его на раскрытой ладони:

– Вот.

Несколько секунд все смотрели на ладонь Терцева, широко раскрыв глаза. Затем Епифанов сжал зубы и заиграл желваками. Старик закрыл лицо руками. Хозяйка всплеснула ладонями и свела их на груди. Подошла к мужу, чуть тронула его за плечо, едва слышно проговорив:

– Wojciech, przynieś domową ubrania[10].

С Ветлугина сняли все военное. Переодели в домотканую рубашку и штаны. Положили под голову подушку с вышитой крестиками наволочкой, накрыли разноцветным лоскутным одеялом. С одинаковой брезгливостью хозяйка зашвырнула в горящую печь немецкий мундир и советские промасленные галифе. Никаких записок хозяева не взяли, заверив их на пороге, что сделают для раненого все возможное…

15

Они пережидали до следующей ночи на прежнем месте, в нескольких километрах от хутора, на котором оставили Ветлугина. Старательно закиданный ветками, танк стоял в густом кустарнике. Разглядеть его можно было разве что с расстояния в несколько шагов. Терцев накануне придирчиво проверял маскировку со всех сторон и остался ею удовлетворен вполне. Дежурили посменно с ручным пулеметом, расположившись на брезенте, застилавшим сверху моторное отделение. Сейчас была очередь Епифанова. Капитан, кое-как вытянувшись, спал в боевом отделении «тридцатьчетверки». До линии фронта оставался последний бросок. Они оба понимали, что это будет самый трудный отрезок их пути. Старшина прислушался – где-то в отдалении периодически раздавалось будто глухое ворчание. Или приглушенные раскаты грома. Там была передовая. Епифанов повернул голову в обратном направлении. Сквозь просветы между деревьями в вечернем мареве поблескивали последние лучи заходящего солнца.

Он отчего-то был уверен в этих поляках и спокоен за участь оставленного раненого. Наверное, причина была в утренней истории с крестом капитана Терцева. Этот резаный самодельный крест произвел на Епифанова большое впечатление. Было видно, что и на польских стариков тоже. Неизвестно, насколько понимал всю глубину своего простого жеста этот капитан, по сути, молодой еще совсем парень. Но таким крестам верят, такие кресты не продают. Мысли сами собой перекинулись в прошлое. Весной 1918 года их уходивший от теперь уже окончательно переставшего существовать фронта эшелон остановил за Могилевом красногвардейский заслон. С Германией был подписан Брестский мир. Большинство солдат из их распропагандированного полка давно уже ничего не хотели, кроме как вернуться по своим домам. Тем не менее пулеметная команда ехала при оружии и с офицерами. От них потребовали сдать пулеметы. Вяло погомонили активисты солдатского комитета, быстро постановив выполнить предъявленное требование. А затем неожиданно из вагонов начали выводить офицеров. Их было всего трое – два прапорщика и подпоручик. Совсем мальчишки, но успевшие хлебнуть на фронте одного лиха со своими солдатами-пулеметчиками. Потому единственные и не бросившие их, добровольно взявшись довезти до пункта назначения. В гвалте и суматохе, под лязганье сгружаемого оружия сначала не сразу стало понятно, что происходит. Но когда под прикладами красногвардейцев обезоруженных офицеров прямо тут же, за железнодорожными путями, совершенно буднично поставили к стенке у водокачки, кто-то из товарищей толкнул Епифанова локтем:

– Ребята, смотри…

– Это что же делается? – встревоженно проговорили рядом.

– Не лезь, целее будешь, – посоветовали из другого угла.

Все разворачивалось прямо перед дверным проемом их вагона.

– Пулеметная команда! – выкрикнул стоявший в середине прапорщик. Он был без фуражки, один погон на шинели оторван. Взгляд его испуганных глаз бешено метался – казалось, искал кого-то в вагоне и не находил. Лязгнули затворы красногвардейцев. Хриплым, срывающимся голосом прапорщик крикнул: – Братцы!..

– Подавай, чего встал? – За пулемет Епифанова, который они подкатили изнутри к краю вагона, взялся один из принимающих оружие красногвардейцев. Епифанов откатил «максим» за ручки назад.

– Тебе же сказали – не лезь! – угрожающе раздалось снизу.

Красногвардейцы у водокачки вскинули винтовки. Подпоручик молча стоял в распахнутой шинели, с презрительным видом заложив руки за спину. Второй из прапорщиков закрыл ладонью глаза.

– Креста на вас нет! – стеганули Епифанова по ушам слова первого прапорщика, от которых его будто обожгло изнутри. Сквозь косоворотку нащупал пальцами под сукном свой медный нательный крест.

– Дай сюда! – потянулись руки с земли к хоботу пулемета.

Через несколько секунд должны были раздаться выстрелы. И они раздались. Только не винтовочный залп у водокачки, а длинная пулеметная очередь из вагона. Епифанов выпустил ее поверх голов. Перед этим приложив сверху сапогом по лицу тянувшего руки к пулемету красногвардейца.

– Сука! – заверещали снизу.

Поднялась невообразимая суматоха. Люди сыпанули от путей во все стороны, как горох из порванного мешка. Красногвардейцы отхлынули от эшелона. Расстрельная команда сломя голову убежала за водокачку. Второй очереди не понадобилось.

Подпоручик в распахнутой шинели спокойно подошел к дверному проему вагона. Епифанов подал ему руку. Пулеметчики втянули в вагон обоих прапорщиков. Поезд медленно отходил от станции. Под выдвинутым в проем пулеметом Епифанова медленно проплывало назад здание вокзала. В их сторону не раздалось ни единого выстрела. Красногвардейский заслон исчез в полном составе, словно его и в природе никогда не существовало.

– Зря вы все это затеяли, – проворчали из угла вагона. – Теперь вот как дальше ехать…

На следующем разъезде по решению солдатского комитета, принятому большинством голосов, Епифанов и все три офицера были высажены из эшелона. На их счастье, разъезд никем в тот момент не был занят. Тогда Епифановым был сделан его белый выбор. И выбор этот был добровольным. Один из прапорщиков ушел от них прямо там, на разъезде. Второй отбился и пропал по пути. А с подпоручиком они в конечном итоге оказались в Добровольческой армии генерала Деникина. Вместе они сформировали и обучили новую отличную пулеметную команду. Епифанов получил унтер-офицерские лычки. Печатая шаг по пыльным проселочным дорогам с пулеметными станками за спинами и стволами на плечах, они дружно тянули бессмертную «Дуню». Куплеты из нее, приличные и не очень, распевали на свой лад в Гражданскую войну и белые, и красные.

– «Офицер за пулеметом пострашнее целой роты!» – особо старательно и намеренно громче выводили чины команды. Все знали, что этот куплет посвящался их начальнику.

Подпоручик, строгий и требовательный в любое время, позволял себе чуть улыбнуться, шагая сбоку от колонны. Он погиб в бою, отражая атаку красных, наседавших на их теснимую с трех сторон роту. Раненный, остался один за пулеметом. Приказал остальным отступать, пресек все возражения и добился беспрекословного выполнения своего распоряжения. У многих отходивших солдат тогда на глазах сверкнули слезы. А Епифанов за те два последующих года прошел по степям южных губерний до самой новороссийской эвакуации…

Багряная полоска заката почти полностью утонула в далеких просветах между деревьями. Епифанов посмотрел на часы – пора было будить капитана.

Терцев заступил дежурить за пулеметом на броне, когда уже смеркалось. Было слышно, как возится и скрипит сиденьями внизу Епифанов, устраиваясь на ночлег. Затем все быстро затихло. Капитан осторожно спустился на землю, обошел вокруг танка. Снова забрался наверх, прислонился спиной к башне. Подумал о Ветлугине – будем надеяться, что с ним все хорошо. Сам не зная отчего, достал из нагрудного кармана гимнастерки крестик. Подержал его на раскрытой ладони и зажал в кулаке.

История с крестами происходила из 1943 года. Тогда к ним в батальон пришел с очередным пополнением молодой, только из училища, младший лейтенант Коля Горчаков. Скромный парень с застенчивыми манерами, казалось, не особо подходил для должности командира танка. Стоял август, шли тяжелые бои на харьковском направлении. Советская 5-я гвардейская танковая армия под командованием генерал-лейтенанта П. А. Ротмистрова столкнулась с элитными панцер-гренадерскими дивизиями СС «Дас Райх» и «Тотенкопф». Впрочем, тоже весьма потрепанными после Курской битвы. Это, однако, не помешало им под Богодуховым нанести ряд чувствительных контрударов войскам Степного фронта. У Терцева до сих пор стояло в памяти огромное, выше человеческого роста, поле подсолнухов. Подминая их гусеницами, танки двигались вперед. А на краю этого поля их встретила вражеская засада – «пантеры», «тигры», «фердинанды» и расставленные между ними 88-миллиметровые зенитные орудия. Черный от копоти, в прожженном комбинезоне, Терцев тогда чудом пешком выбрался с этого поля обратно. Где-то за спиной в общем хаосе чадных костров осталась догорать и его «тридцатьчетверка».

В то лето танки с обеих сторон горели, как свечки. За жизни танкистов никто не дал бы и ломаного гроша. Потери в машинах и экипажах были огромными. Хоть Харьков и удалось взять 23 августа, окружить противника, как это задумывалось, не получилось – части оборонявшего город XI армейского корпуса вермахта благополучно отступили на запад. По итогам Белгородско-Харьковской наступательной операции к началу сентября 1943 года от их целой танковой армии осталась всего лишь сводная бригада. Только к середине осени армия была снова приведена в боеспособное состояние. Командующий Степным фронтом генерал Конев остался тогда крайне недоволен действиями Ротмистрова. Оно и немудрено – только в августовских боях на этом направлении советскими войсками было потеряно около двух тысяч танков.

Коля Горчаков в августовских боях выжил. За месяц два раза горел, сменил в общей сложности три экипажа. Уцелевшие один из десяти после первого боя училищные мальчишки-лейтенанты набирались боевого опыта быстро. При этом Коля оставался таким же скромным и застенчивым, как и в день своего появления в батальоне. Терцев не знал, как так получилось, что Горчаков был назначен комсоргом батальона. К своим дополнительным обязанностям младший лейтенант Горчаков относился очень добросовестно. Можно сказать, с душой. Вечерами в минуты затишья сам обходил смертельно уставшие экипажи, вповалку валявшиеся прямо на земле рядом со своими машинами после окончания всех работ. Находил слова ободрения, а еще утешения, что ли. Да, пожалуй, именно так – утешения. Терцев за свою советскую жизнь отродясь не видал таких собраний. Они проходили без шаблонных статей из газетных передовиц. Для каждого Коля находил нужные слова – о доме, о семье, о товарищах. И конечно, о Родине, о родной земле. О том, кто мы, откуда и зачем на ней. Получалось это на удивление не казенно и искренне. Много рассказывал из истории – причем давней, даже былинной. Знал ее прекрасно и умел донести до солдат в понятной им форме. Его слушали с неподдельным интересом, к нему тянулись. Просто удивительно, что на такое оказался способен совсем молодой парень. И откуда только Коля находил силы – ведь и сам тоже уставал смертельно, тянул фронтовую лямку наравне со всеми.

Перед лицом опасности все в человеке обнажается. Поскольку опасности они подвергались ежеминутно, все были постоянно друг у друга как на ладони. Те, кто оставался в живых. Все то время, пока оставались в живых. По меркам обыденной жизни, Коля Горчаков пробыл в танковом батальоне совсем недолго. Но на фронте под огнем время течет по-другому. За войну Терцев повидал многих замечательных ребят. Большинства из них уже не было в живых. Причем очень быстро. Многих из них он мог вспомнить, но постоянно в голове не держал никого – иначе можно было сойти с ума. Наверное, для этих воспоминаний придет время после окончания войны. Если суждено дожить до ее окончания. Однако Горчаков был исключением. Удивительным и светлым на фоне грязи, боли, смерти и постоянной тяжкой работы, сроки завершения которой немыслимо было и предположить. Наверное, сейчас и не надо было об этих сроках думать – просто нужно было делать свое дело. Но младшему лейтенанту Коле Горчакову удалось вложить и пробудить в них мысли и чувства, с которыми их каторжный фронтовой труд становился чуточку легче. Настолько, насколько на войне вообще возможно говорить о мыслях и чувствах. В общении с ним от их фронтового труда появлялось ощущение того, что на Руси называлось несением креста. Вполне очевидно, что для большинства смертельного, но абсолютно для всех не безнадежного. Потому что все бессмысленно, если кончается здесь. Даже счастье будущих поколений, о которых им постоянно твердили. Это было то, чего не хватало многим из их ровесников, воспитанных на лозунгах, идеях и в лучшем случае на декларируемых моральных нормах. Такая потребность обнажилась именно на передовой. Совсем мальчишке, Коле Горчакову удалось вдохнуть в эти нормы содержание, начинавшее выходить за привычные им пределы, которыми они постоянно были ограничены в окружавшей их до войны действительности. Намного позже, но чем дальше, тем глубже Терцев станет понимать, что это было приближение к вере. Не секрет, что в окопах атеистов не бывает. Да и самый воинственный атеист, по сути, являет собой вывернутого наизнанку религиозного фанатика. Коля Горчаков воевал с врагом, но не воевал с самим собой. Это чувствовалось, это выплескивалось из него наружу. В немыслимой фронтовой обстановке он находил в себе силы делиться этим с другими. Терцев практически ничего не знал об этом пареньке, но с какого-то момента их общения понял, что комсорг – глубоко верующий человек. Хоть о своих чувствах сам Горчаков за все время не сказал ни слова. Зато в каждой беседе обычными словами на простых примерах затрагивал то, что составляет основу любой религии. Наверное, по большому счету, это были слова и примеры о добре и зле. Но таких далеко идущих обобщений они тогда точно не делали. Хотя бы потому, что просто некогда было. А вот готовность прикрыть, пожертвовать собой ради товарища была большинству из них близка и понятна. Поэтому, когда среди поредевших экипажей терцевской роты Коля Горчаков произнес несколько непривычные по форме слова о том, что нет больше той любви, как если кто положит жизнь свою за друзей своих, все с ними согласились. Хотя казалось бы, уж какая может быть любовь на войне. Но ее восприняли, потому что человек не может жить одной только ненавистью или идеей. Иначе это будет исключительно одержимость. Ненависть и ярость, причем справедливые, были нужны на войне как очень значимая движущая сила. Но, слушая Горчакова, они не хотели быть только одержимыми. Потому что действительно поверили, что только здесь все не кончается. И для них на фронте, и для их близких в тылу. И для всей Родины тоже. Безусловно, каждый очень хотел выжить. День ото дня вокруг них случались сотни и тысячи смертей. Собственно, с ними и случались. Но, как ни парадоксально, на фоне всего этого, не в силах отменить эти смерти, то, о чем говорил Коля, являлось жизнью и надеждой. А ведь надежда так нужна человеку.

Пожалуй, каждому из них все это было сложно выразить словами. Даже в редкие минуты затишья наедине с самим собой. И тогда Горчаков принес на одно из собраний вырезанные из консервных банок крестики. Танкисты, молодые ребята, протянули за ними руки все, как один. Коля ничего не говорил, только держал их на раскрытой ладони, пока она не опустела. Видимо, они были уже подготовлены к такому повороту событий – войной, материнскими благословениями и молитвами дома, не вытравленной еще до конца генетической памятью. Можно называть в качестве причин что угодно, но факт оставался фактом – все без исключения взяли кресты и спрятали их поглубже в нагрудных карманах.

Ни Терцев, ни кто-либо другой из их роты не знал и не узнал никогда, что комсомолец Николай Горчаков был сыном священника. Это значилось только в материалах его личного дела. Там же было указано, что от своего отца он отказался после его ареста, еще учась в старших классах школы. И уж нигде не было записано, что сделал он это по просьбе самого отца, благословившего сына жить в тех обстоятельствах, которые по его вере и убеждению каждому из нас определяет сам Господь Бог. Впрочем, действительно ли нигде не было записано?..

О человеке судят не по словам, а по делам. В одном из осенних боев 1943 года танк младшего лейтенанта Горчакова закрыл собой поврежденную машину командира батальона. Комбат с экипажем уцелели, а Коля с ребятами сгорели дотла. Поле боя тогда осталось за ними, и когда все закончилось, Терцев подошел к просевшей и закопченной со всех сторон «тридцатьчетверке» Горчакова. Хоронить там было некого. Удивительным образом сохранилась рядом с танком только маленькая жестяная коробочка из-под леденцов монпансье. Терцев раскрыл ее – на дне лежали нерозданные крестики, вырезанные из консервных банок. Их в тот же вечер все до одного разобрали танкисты терцевской роты…

Капитан посмотрел на светящийся циферблат больших танковых часов, которые носил с собой. Стояла глубокая ночь. Убрал крестик в нагрудный карман и аккуратно застегнул пуговицу. Пора было готовиться к выдвижению. Терцев спустился в башню, при свете карманного фонарика еще раз внимательно рассмотрел начерченную накануне Епифановым схему. Вниз по течению реки от того места, где переправлялась для разведки боем рота старшины, противник сохранил за собой небольшой плацдарм на восточном берегу. В советском расположении долго ломали голову, каким образом немцы снабжают свои подразделения на плацдарме. Днем река была пустынна. Зато ночью на ней отчетливо слышался шум моторов. Разглядеть от наших позиций ничего было не возможно – не позволяла конфигурация плацдарма, надежно скрывавшая участок реки за собой. Загадку разгадали разведчики, пустившиеся как-то раз ночью по реке вплавь. Выяснилось, что плацдарм с неприятельским берегом соединяет понтонная переправа. В светлое время суток немцы чуть притапливали понтоны, скрывая их под водой от наших наблюдателей. Понятно, что планов командования относительно плацдарма старшина знать не мог. Но среди солдат, державших внешнюю дугу плацдарма, ходили слухи, что, вероятно, обнаруженную понтонную переправу сохранят для собственного наступления. Затем роту Епифанова перекинули чуть выше по течению – туда, где позиции противоборствующих сторон уже четко разделяла река. Надо полагать, что разведка боем, в которую они были посланы, преследовала цель найти подходящее место для нанесения вспомогательного или отвлекающего удара. Поговаривали, что за реку уже неоднократно посылались группы с подобными задачами. Мало кто из их состава возвращался обратно. Но прощупывание вражеской обороны проводилось постоянно. Можно предположить, что места для высадки более крупных сил определятся в самое ближайшее время. Это означало, что операция по форсированию начнется со дня на день. Противник ждал нас прежде всего со стороны плацдарма. Даже если немцы не смогут долго его оборонять, то при отступлении почти наверняка уничтожат за собой понтонную переправу. Было необходимо успеть захватить ее целой для оперативной переброски своих войск на западный берег и развития дальнейшего успеха всего наступления. Такую задачу могли решить только одновременные высадки в разных точках выше и ниже по течению от плацдарма, что привело бы к его фактическому окружению.

Все эти факты и возможное развитие событий Епифанов и изложил Терцеву. Он уже понял, что отчаянный танкист пойдет до конца. С этими понтонами появлялся хоть какой-то шанс переправить машину на восточный берег. А там выскочить к своим будет уже делом нескольких минут. Хоть и авантюра это немыслимая. С другой стороны, расскажи кто Епифанову про весь этот механизированный марш по тылам врага – сам бы ни за что не поверил. Но ведь каким-то удивительным образом это удавалось до сего момента. И прав капитан – пока удается, останавливаться нельзя, надо пробовать дальше.

Поведал старшина и о выявленной особенности немецкой обороны на одном из участков западного берега. Это было выше по течению от плацдарма. Укрывая свой личный состав от огня с нашей стороны, немцы отвели здесь свои части непосредственно от реки, расположив их на полтора-два километра в глубине. В эту западню накануне и попалась рота, с которой переправился Епифанов. Но именно эта особенность теоретически позволяла выскочить вдоль реки, по самой ее кромке, прямо к понтонной переправе. Терцев усмехнулся: внезапность, скорость и дерзость – единственное, что им остается. В конце концов, пройти пешком шансов еще меньше. А тут хотя бы попытаться проскочить вражеский передний край на предельной скорости. Пользуясь информацией, которая так кстати стала известна от старшины. Коль уж сама судьба в очередной раз подкинула хоть и призрачную, но возможность…

16

Выдвинулись глубокой ночью. Негромко урча дизелем, «тридцатьчетверка» мягко катила по лесной просеке. Сидевший за рычагами Терцев то и дело поглядывал на бортовую стенку, где располагался щиток с контрольно-измерительными приборами. Шли с открытыми люками. С башни так же напряженно, как и со своего места капитан, всматривался в едва различимую впереди серую полоску между нависающими на них со всех сторон деревьями Епифанов. Ручной пулемет со снаряженными дисками был наготове. Благо патронов в танке нашлось для него в избытке. Несколько раз останавливались, двигатель при этом не глушили. Отходя по очереди на некоторое расстояние от машины по ходу дальнейшего предполагаемого движения, вслушивались в звуки ночи. Время от времени впереди отчетливо грохотало. Там был фронт. С косогора на опушке леса один раз даже увидели какое-то зарево и блики осветительных ракет. Терцев прикинул пройденное расстояние – выходило, что они проделали около половины пути до передовой. Постояли, опасливо покосились на мелькнувшую на несколько секунд и сразу скрывшуюся за ночными тучами луну. Забрались в танк и продолжили движение. Плавно скатились в низину. Лес пока продолжал окружать их со всех сторон темной стеной. Дальше территория просто обязана была быть нашпигована расположениями неприятельских тылов и самих войск. Так, в принципе, и оказалось. На поляну въехали совершенно неожиданно. Просека вдруг резко превратилась в укатанную автомобильными колесами дорогу. Луна появилась снова и предательски повисла прямо над ними. В мертвенном, будто меловом свете стало видно как днем. А по краям поляны обрисовались контуры загнанных в кустарник тентованных грузовиков. Вся эта картина открылась настолько быстро, что предпринимать какие-либо резкие движения было уже поздно. Терцев только прикрыл наполовину люк мехвода. Так и пустил танк с прежней невысокой скоростью через поляну, размалывая траками укатанную колею. Из натянутой под сосной камуфлированной палатки – «собачьей конуры» – на четвереньках выполз заспанный немец в серой нижней рубахе и подтяжках. Поднялся в рост, зевнул и осуждающе скривился, проследив за оставшимся на дороге следом от танковых гусениц. По грудь высунувшийся из верхнего люка Епифанов не спеша протянул руку за немецкой каской, зацепленной снаружи за приваренный к броне поручень. Неторопливо, будто осматривая, повертел каску в руках и водрузил себе на голову, сдвинув ладонью на затылок. Немец проводил старшину равнодушным взглядом и полез обратно под свой полог. На окраине поляны скучал часовой с винтовкой за плечом. Поглядел на маячивший в каске силуэт, высунувшийся из башенного люка спокойно двигавшегося танка. И отвернулся в другую сторону. Ни у кого на поляне ровно двигавшаяся из немецкого тыла к фронту «тридцатьчетверка» не вызвала ни малейшего беспокойства. Их явно приняли за своих танкистов, направлявшихся по делам на трофейной советской машине. Неопознанным привидением танк прошествовал в лунном свете прямо сквозь расположившуюся на ночлег неприятельскую воинскую часть. Ясно, что дальше так до бесконечности продолжаться не могло…

– Капитан, дорога! – негромко окликнул Терцева спустившийся в боевое отделение старшина.

Остановились в густом придорожном кустарнике. На сей раз двигатель заглушили. Долго наблюдали за довольно широким шоссе, уходившим в сторону линии фронта. Шоссе бурлило оживленной ночной жизнью. Несколько раз по нему проскочили мотоциклы с колясками. Фары у всех плотно застегнуты маскировочными чехлами так, что на дорогу лишь перед самыми передними колесами падали узкие полоски света, практически невидимые издалека. Потом тащился длинный конный обоз. Снова жужжание мотоциклетного мотора – телеги обогнал одиночный мотоциклист. Ему навстречу прошли два бортовых грузовика. Пару минут было тихо. Затем раздался характерный гул, который Терцев бы не спутал ни с чем на свете. Опытным ухом танкиста определил – по дороге к фронту двигались танки. Капитан перевел взгляд на часы. До рассвета оставалось совсем немного времени. У них не имелось другого варианта, кроме как идти на прорыв с первыми утренними лучами солнца. Прятаться еще один день там, куда они забрались теперь, было бы уже немыслимо. А вот попытаться максимально дотянуть до передовой, не выдавая себя, очень даже стоило. В конце концов, раскрыть себя – с этим никогда не поздно успеть. Пересчитывая проплывавшие перед ним силуэты неприятельских танков, Терцев уже прикинул в уме, каким образом они предпримут такую попытку. Десяток длинноствольных «четверок» с грохотом молотили по шоссе на полном ходу. Десанта на броне не было, все люки задраены. Вероятно, на пополнение к фронту форсированным маршем спешно выступила неприятельская танковая рота. Причем рота не опасалась налета советской авиации, пользуясь низкой ночной облачностью. Когда Терцев вновь оказался за рычагами, все его дальнейшие действия были уже четко рассчитаны. Запуск двигателя «тридцатьчетверки» совпал с прохождением мимо них середины немецкой колонны. Он потонул в общем гвалте двигавшейся мимо техники. Начало их движения из кустов на обочине в сторону шоссе пришлось на тот момент, когда замыкающий немецкий танк проходил изгиб дороги в нескольких десятках метров впереди.

– Слева чисто! – прокричал спустившийся с башни в боевое отделение Епифанов.

Быстро нырнув в кювет так, что едва не зацепил стволом пушки землю, Терцев выскочил на шоссе. Рванув рычаги, поднимая клубы пыли, выровнял машину на дороге. В следующие несколько секунд догнал замыкающий танк и пристроился ему в хвост на уставной дистанции. Липкий пот из-под шлемофона ручьем струился по лицу, заливал и щипал глаза. Но капитан этого не замечал, вцепившись в рычаги так, что побелели костяшки пальцев. Рота еще увеличила скорость до максимальной. Все смешалось: бешеная тряска, рев двигателей, лязг гусениц, едкая пыль и удушливые волны выхлопных газов прямо в лицо. Не отставая, в начинавшемся утреннем рассвете они летели вместе с колонной на восток – прямо к линии фронта.

Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. В такт движению в голове стучали не мысли, а какие-то обрывки, смысл которых сводился к одной короткой, рубленой фразе: «Вперед, только вперед!» Старшину Терцев не видел, но ощущал его присутствие позади себя. Двумя руками вцепившегося в танковое орудие Епифанова мотало на сиденье наводчика по башне из стороны в сторону. Гимнастерка на нем насквозь промокла от пота. Но верхний люк был приоткрыт, а пулемет готов к бою. Заставив себя немного успокоиться, Терцев попытался определить их местонахождение. Понятно, что точно это было не сделать. Но можно было предположить, что с того момента, как они последний раз рассматривали схему Епифанова, до фронта оставалось несколько километров. Если старшина не ошибался, дорога должна была заворачивать и проходить как раз мимо того участка, на котором немцы отодвинули свои позиции от реки. Значит, перед этими позициями немецкие танки неминуемо остановятся. А там – один рывок до береговых холмов, внизу под которыми река с песчаным плесом вдоль берега, ведущим к понтонной переправе. Умом Терцев понимал, что сделать этот рывок успешно, да еще среди бела дня – шанс один из ста. Но ведь они давно живут именно при таком раскладе…

«Внезапность, скорость и дерзость», – оскалившись в открытый люк, мысленно проговорил капитан. Рука потянулась к левому нагрудному карману. «И кое-что еще».

На секунду прижав ладонь к груди, он почувствовал, что успокаивается. Уверенно, двумя руками, покрепче ухватился за рычаги…

Без остановки промолотили около получаса. Когда колонна стала забирать влево и пошла на север, у Терцева снова учащенно забилось сердце. Значит, они все рассчитали верно. Открывавший несколько раз на ходу башенный люк Епифанов пытался осматривать окрестности. Высовываясь, набил себе от тряски синяки на груди и руках. Сквозь поволоку тумана было почти ничего не видно. Но вроде бы он рассмотрел справа по ходу движения вдалеке холмы. И туман за ними поднимался более густой. Такой туман бывает от реки.

Пользуясь тем, что еще не полностью рассвело, колонна, не сбавляя хода, уверенно перевалила по бревенчатому настилу через окопы, обнесенные колючей проволокой, миновала по оставленному проходу широкий противотанковый ров и пошла дальше. Можно было предположить, что это вторая или какая-то отсечная линия немецкой обороны. Терцеву уже была ясна основная задача ночного марша, стоявшая перед немецким командиром танковой роты: как можно быстрее до наступления светлого времени суток добраться до места новой дислокации, пользуясь темнотой и туманом. Проскочили мимо каких-то артиллерийских позиций на опушке леса. Затем потянулись ряды сваренных из железнодорожных рельсов противотанковых ежей, бетонные надолбы и просто валуны, наставленные вдоль обочины. Капитан сократил расстояние до впереди идущей машины, стараясь держаться к ней как можно ближе. Замелькали полуразрушенные строения, хаты с соломенными крышами, проскочили какой-то приземистый каменный сарай. Единой вереницей втянулись в деревушку и стали проходить ее насквозь по главной улице, широкой и грязной. У домов разглядели несколько грузовиков и замаскированные во дворах пушки, смотревшие в сторону реки. Все это мелькало перед глазами сквозь клочья тумана, то рассеивающегося, то вдруг опять становившегося густым и почти непроглядным.

А потом колонна внезапно остановилась. Терцев машинально посмотрел на приборы. Топлива в баках оставалось совсем немного, но двигатель пока что работал ровно и уверенно. Порыв ветра окончательно сдул с них одеяло тумана, и капитан четко увидал стоявшие веером перед ним немецкие танки. Их «тридцатьчетверка» приткнулась к корме ближайшей немецкой машины. Там откатили башенный люк, и теперь высунувшийся по пояс немецкий танкист в черной блузе с любопытством их разглядывал. Терцев встретился с ним взглядом. Танкист повернул голову и кому-то указал пальцем в их сторону. Утопая почти по колено в грязи после недавно прошедшего дождика, к «тридцатьчетверке» пробирались по деревенской улице двое немецких солдат с винтовками за плечами. Оружие было за спиной, пока шли только проверить. А судя по долетавшим недовольным восклицаниям, которыми обменивались солдаты – явно при этом матерились на своем языке по поводу грязищи, по которой им приходилось с таким трудом передвигаться. Кажется, один даже что-то недовольно прокричал немецкому танкисту, видимо, по этому поводу. Значит, минута у них еще точно есть. Откинувшись на сиденье, капитан прокричал Епифанову внутрь башни:

– Что там, наверху?

– Река, капитан!

Епифанов скатился на дно боевого отделения. Быстро сообщил:

– Мы на краю деревни. Впереди окопы, но в них никого. Затем поле метров на пятьсот. Опушка леса, холмы, а за ними река. Все, как мы считали.

– Рвем напрямки до холмов.

– Да.

Совсем рядом раздались хлюпающие шаги. Терцев осторожно наполовину прикрыл свой люк. Было слышно, как снаружи что-то прокричали, затем послышался громкий чавкающий шлепок и отчаянная ругань, не требовавшая перевода. Видимо, один из подходивших к их танку солдат поскользнулся и упал в грязь. Нахлобучив на голову немецкую каску, Епифанов вынырнул из башни «тридцатьчетверки». Рядом немецкий танкист смеялся с высоты своей машины, а поднимавшийся из грязи пехотинец, надо полагать, осыпал проклятьями все танковые войска, вместе взятые, превратившие своими гусеницами улицу в непролазное месиво. Его товарищ, задрав голову, посмотрел на появившегося Епифанова и о чем-то строго его спросил. Старшина кивнул немцу с серьезным видом, огляделся по сторонам и громко прокричал внутрь танка:

– Давай, капитан!

Взревел двигатель «тридцатьчетверки». Еще не сообразившие, что происходит, немецкие солдаты, снова обрызганные грязью с ног до головы, в очередной раз обменялись возмущенными репликами в адрес танковых войск. Недоуменно смотрел на них из своего люка немецкий танкист, забыв стереть с лица улыбку, на глазах становившуюся растерянной. Расшвыривая чернозем выше собственной башни, «тридцатьчетверка» вывернула из-за немецкого танка и устремилась в сторону передовых окопов. Уходя с возможной линии огня, который могла открыть им в спину раскиданная по деревне вражеская танковая колонна, Терцев бросил машину во двор. Сломал плетень, с грохотом сбил угол хаты. В мгновение ока снова выскочил на дорогу уже на самом краю деревни. Из последнего дома посыпались на улицу солдаты. И тут же побежали обратно. Кто-то падал в грязь и уже больше не поднимался. Терцев не мог видеть, но по коротким щелчкам сверху, заглушаемым ревом двигателя, понял, что это работа Епифанова. Высунувшись из башни, старшина, которого швыряло в люке из стороны в сторону, умудрялся на ходу бить по немцам из пулемета. За околицей по ним выстрелили из фаустпатрона. Граната прошла над моторным отделением и разорвалась с другой стороны в немецком окопе. Терцев успел заметить только яркие языки синего пламени слева от себя по ходу движения. Что в окопе произошла детонация, понял с башни Епифанов. Он же успел увидеть второго изготовившегося к стрельбе фаустника. Делая запрещающие жесты руками, к фаустнику бежал офицер. Видимо, немцы натащили и хранили здесь у своих окопов что-то особо взрывоопасное, и стрелять вблизи было нельзя. Выпущенная старшиной очередь заставила залечь в грязи обоих – и солдата, и офицера. Второго выстрела из фаустпатрона по их танку не последовало. Перемахнув линию окопов, «тридцатьчетверка» стрелой полетела по полю к холмам. Вслед ударили немецкие пушки. Возможно, если бы стреляла всего одна из них, противник добился бы большего успеха. А сейчас разрывы сразу от нескольких выстрелов мешали немецким артиллеристам взять правильный прицел. Да и происходило все слишком стремительно. Терцев рвал рычаги, петляя по ходу движения. Невредимыми они достигли деревьев на опушке. Скрывшись за ними, проскочили короткий отрезок шедшей сквозь поля проселочной дороги и, высмотрев просвет между холмами, скатились по песчаному откосу вниз. Терцев целиком распахнул люк и увидел внизу перед собой реку. Он не успел ни сообразить, что они проделали, пожалуй, самый невероятный участок своего пути, ни обрадоваться, ни вообще почувствовать что-либо – обрезал двигатель. И эта наступившая тишина была хуже раздававшихся только что звуков боя. Попробовал запустить двигатель вновь – безрезультатно. Машина не подавала никаких признаков жизни. По многолетней привычке капитан тут же выскочил наружу и принялся искать причину поломки.

Рядом спрыгнул на песок Епифанов. Вытер ладонью лицо. Сообщил:

– За нами хвост. Пехота по полю бежала. Видел, пока ехали.

Терцев поднял на старшину глаза. Ничего не ответил и снова полез в танк. Ему понадобилось меньше минуты, чтобы найти причину неисправности. Дело было в электрике, на исправление требовалось около четверти часа.

Пока капитан осматривал машину, Епифанов выкинул из башни на песок большую сумку с патронами и принялся сноровисто и быстро набивать пулеметные диски. Закончив с дисками, бегло осмотрел пулемет, поглядел на Терцева. Затем перевел взгляд на башню «тридцатьчетверки», где, изрядно потрепанный, продолжал красоваться бело-сине-красный наугольник.

– Триколор сотри.

– Что? – непонимающе отозвался Терцев, поводя глазами в разные стороны.

– Вот эти полоски трехцветные убери, как минутка будет. – Старшина вытянул руку в сторону танка. И, кивнув на уходившую к блестевшей вдали реке широкую пойму, тихо пояснил: – Тебя там за них не просто расстреляют – четвертуют на месте. Сразу и без разговоров.

Надо было действовать, и действовать быстро. Но, вопреки самому себе, Терцев отчего-то не двигался с места. В голове мелькали обрывки из смутных воспоминаний детства, Гражданской войны. Он продолжал стоять как вкопанный. К горлу комом подкатили вдруг отрешенность и какая-то несказанная грусть. Никогда такого с капитаном раньше не случалось.

Епифанов словно угадал его состояние. Приободрил словами:

– Давай, парень. Ты должен выбраться.

И, закинув на плечо пулемет, жестом остановил Терцева, который, будто очнувшись, тряхнул головой и сделал шаг в сторону старого солдата.

– Я сам с ними разберусь. А ты должен выбраться.

Хищно сощурился, перехватил поудобнее снаряженные диски.

– Там позиция неплохая на взгорке. Заранее заприметил. Посмотрим еще, кто кого.

Терцев все молчал.

– Да черт с ним, с танком – пошли пешком! – хрипло проронил наконец.

– Нет. Так не оторвемся.

– Тогда давай через реку вплавь! Вместе! – совсем уже от отчаяния выпалил капитан.

– Не выгребем, – отрицательно покачал головой старшина. И спокойно добавил: – А если и выгребем, то среди бела дня подстрелят и утопят. Не немцы, так свои.

Терцев стоял, только сжимая и разжимая кулаки.

– Так надо! – уже уверенно направляясь в сторону холмов, на ходу повернул голову Епифанов. – Каждый должен делать то, что должен…

Говорят, что, уходя, лучше не оборачиваться. Все-таки украдкой он быстро обернулся еще раз и довольно улыбнулся в усы, увидев, как фигура танкиста метнулась к машине. Громыхнул вскрываемый ящик с принадлежностями.

«Он выберется. Потому что так надо, так должно быть».

Епифанову вдруг стало легко и спокойно. Широким шагом он добрался до взгорка. Их танк отсюда видно не было. Не торопясь, спокойно установил пулемет. Проселочная дорога просматривалась отлично. В сектор обстрела сверху также попадали приличные части поля слева и справа от нее. Все, кто пойдет ему навстречу, будут как на ладони.

«В польской земле останешься», – сказала тогда ему, молоденькому солдату пулеметной команды гренадерского полка, пожилая цыганка в цветастом платье. Дело было в варшавском лазарете в 1915 году. Помнится, накинув шинель, Епифанов прогуливался по двору, баюкая на перевязи забинтованную простреленную левую руку. Русские войска готовились Варшаву тогда оставить. Видя, как расстроился солдатик, цыганка уточнила: «Не скоро. Еще долго поживешь. Но ляжешь здесь».

Вспоминая ту цыганку, он всегда недоумевал. Из Царства Польского он тогда благополучно отступил вместе со своим полком. А пять лет спустя, весной 1920-го, спарывал со своей шинели такой же наугольник, что нарисовал по какому-то наитию, что ли, на своем танке этот славный русский парень-танкист. Вот уж чего Епифанов совершенно не ожидал увидеть четверть века спустя, так это добровольческий наугольник! Но он ничего не забыл. Тогда от промозглой набережной Новочеркасска в суматохе эвакуации полк – уже другой, из состава Белой армии генерала Деникина, – ушел на транспортах в Крым без них. Он их не судил – они на тот момент сделали все, что могли. Просто на войне так бывает. У них полностью закончились патроны. Город будто притих перед приходом красных. В мартовском воздухе прозвучала команда их последнего начальника не успевшей на погрузку пулеметной команды, штабс-капитана с нашивками за ранения на рукаве:

– Пулеметы и винтовки в воду, кокарды и погоны снять, шевроны спороть!

Убедившись, что все в точности исполнено, командир отдал последнее распоряжение:

– Разойдись!

Никто не двинулся с места. Повернувшись, штабс-капитан первым отошел за угол. Через три секунды треснул одинокий револьверный выстрел… Сколько ему было, тому штабс-капитану? Да, наверное, лет тридцать. Как и этому танкисту. А нашивок за ранения было штук десять, от кисти до локтя. За Великую войну и уже за Гражданскую. Епифанов это отчетливо тогда запомнил. На всю жизнь. Как и то, что выбор они свой делали добровольно. И от этого почти уже не могло стать страшным что-то еще в жизни. Да и в смерти, пожалуй, тоже…

В Польшу второй раз его занесло в том же 1920 году. Уже в составе наступавших на Вислу войск Рабоче-Крестьянской Красной армии. Он вспоминал цыганку, подсознательно, видимо, ожидая исполнения предсказания. Хоть и гнал прочь подобные мысли. Но и в тот раз он сумел выбраться. А сейчас… сейчас будет то, что должно быть. Теперь это он уже знал совершенно точно. И страха не было…

До деревеньки, которую они так лихо, с грохотом, лязгом и стрельбой, проскочили четверть часа назад, было километра полтора. Все сходилось с его расчетами – через пару минут он услышал гулкий топот солдатских сапог по скошенному жнивью. А еще через полминуты увидал бегущих трусцой немецких солдат.

«Отъездились на своей технике, – ухмыльнулся про себя Епифанов, – не сорок первый год. Походите и вы теперь пешком».

Топот приближался. Прищурившись, из своего укрытия Епифанов уже различал потные, перекошенные и оскаленные лица солдат. Сдвинутые на затылок каски, расстегнутые короткие мундиры с закатанными рукавами, схваченные ремнями в талии. Широкие штаны, заправленные у кого в сапоги, у кого в ботинки с гамашами. Колыхалось в такт движениям единообразно пригнанное снаряжение. Большинство вооружены винтовками. Кое у кого автоматы. Двое с фаустпатронами. И офицер с «парабеллумом» в одной руке и снятой фуражкой в другой. Этих надо убирать первыми. Бегут по двум сторонам дорожной колеи, на которой явственно отпечатались следы гусениц их недавно проехавшей здесь «тридцатьчетверки». Охранение вперед не послали – торопятся. Видать, здорово мы их зацепили за самолюбие. Что ж, на нем и погорят.

Продолжая внимательно изучать противника, Епифанов машинально четкими отработанными движениями выкладывал перед собой все необходимое для боя: три дополнительных снаряженных диска, пару «лимонок» для ближнего боя. Старую погнутую отвертку с треснувшей деревянной ручкой воткнул в землю рядом, под правую руку. В уже установленном на сошки пулемете он был уверен (все было вычищено, смазано и отрегулировано собственноручно), но бывает всякое – вдруг патрон заклинит или гильзу перекосит во время стрельбы. Негромко защелкнул первый диск, легонько прихлопнув по нему рукой. Приник к прицелу, определяя цели и порядок их уничтожения. Приближающихся противников насчиталось десять. Нет, одиннадцать. Пехотное отделение, усиленное ручными противотанковыми средствами. Дальше в поле за ними вроде никого. Против них – один русский пулемет. Что ж, встретим. В убийственную западню они ломились сами. Если отработать четко, короткими очередями, патронов хватит с лихвой. Еще и на салют останется. Правда, вот над чьей могилой, раньше времени судить не стоит. Ладно, всему свое время. И всем…

Германцы были уже совсем близко. Выжидая, Епифанов разглядывал их лица. В основном мальчишки, включая лейтенанта в высоких щегольских сапогах и с залипшей от пота белобрысой шевелюрой, выстриженной на затылке и висках. Охоту затеял явно он. Опрометчиво. Самым последним размеренной трусцой двигался автоматчик в грязно-коричневой камуфляжной куртке. Из-под куртки торчал ворот обшитого галуном мундира – фельдфебель или унтер-офицер. Он единственный из запарившихся и глядевших себе под ноги своих товарищей вертел на бегу головой, осматривая окрестности. Чутье подсказало Епифанову – вот с ним придется повозиться. Начать с него? Нет, первыми надо валить фаустников, а не то наделают они бед капитану Терцеву…

Расстояние стремительно сокращалось. Сколько прошло времени, как он ушел от танка? Минут десять или чуть более того. Капитан говорил, у него работы на четверть часа. Ну еще как минимум пять минут огневого боя Епифанов мог гарантировать танкисту при любом раскладе. Почти пора…

Каски у них мало изменились с 1916 года. По таким каскам вел огонь пулеметчик гренадерского полка Епифанов аж до самого трижды клятого Брестского мира. Даже когда уже почти все бросили фронт. Потому что Родина всегда за спиной, по твою сторону линии фронта. Теперь вот опять на него бежали гренадеры, правда чужие. А еще бегали красные, поляки… Господи, сколько же он стрелял!.. Так что, все как в 1916-м? Конечно, нет – все совершенно по-другому. Но с этими, в касках, все равно не было и не может быть другого разговора, что бы ни происходило у нас. С ними за четверть века ничего не изменилось. Да и за сотни лет тоже, с чудского льда древнего побоища ничего не изменилось. Впрочем, каждый должен делать то, что он должен. Все, пора. Он потер переносицу и сосредоточился, в очередной раз превращаясь с пулеметом в единое целое.

Неожиданно раздавшийся гортанный окрик фельдфебеля заставил немцев перейти на шаг, а кого-то и вовсе остановиться. Лейтенант тревожно заозирался по сторонам. А фельдфебель указывал рукой прямо на взгорок, за которым затаился русский пулемет. У Епифанова, который видел все, не дрогнул ни один мускул. Он точно знал – его они видеть не могли. Просто опытный противник вполне логично предположил, а скорее просто почуял, где может быть засада.

Из-за облака за спиной выглянуло солнце и ударило остановившимся немцам в глаза. Ничего лучшего нельзя было и пожелать. Все, что могло, сложилось в его пользу. Может, все-таки ошиблась цыганка?.. Епифанов спокойно взвел затвор и плавно нажал на спусковую скобу…

Он расстрелял их, как мишени на учебном полигоне. Три диска ушли, наверное, за пару минут. Свинцовый шквал со взгорка лишь на секунды сменяли четкие щелчки – летели на бруствер опорожненные магазины. И тут же шли в работу новые. Первыми, раскидывая по земле свое оружие, повалились на землю фаустники. Еще добрая половина немцев вряд ли успела толком сообразить, что происходит, – упали, как подрубленные снопы. Нелепо запрокинув голову назад, подпрыгнул, высоко задирая сапоги, с пистолетом в скрюченной руке белобрысый лейтенант и замертво рухнул в пыль проселка. Бахнуло в ответ несколько разрозненных винтовочных выстрелов, явно наугад. Остальных залегших на поле немцев Епифанов хладнокровно выкосил короткими очередями на второй минуте боя. Пригнуться от пуль, выбивших рядом с ним фонтанчики пыли, пришлось только раз – перекатываясь и отползая, бил из автомата в его сторону немецкий фельдфебель. Епифанов выждал, когда фельдфебель снова зашевелится среди мертвых тел своих товарищей, которыми тот грамотно прикрывался. Короткая очередь из пулемета, заливистый треск автомата в ответ. Ага, остался последний диск. Бросок «лимонки», разрыв впереди. Это так, для отвода глаз. Вроде тишина. Обжигаясь о раскаленное железо, Епифанов отполз немного в сторону и стал перезаряжать пулемет. Граната на длинной ручке плюхнулась точно в то место, где он только что лежал. Спокойно, штука известная – можно успеть. И он успел – откинутая за бруствер, граната взорвалась за камнем перед ним, когда сам Епифанов вжался в землю, прикрывая своим телом пулемет. Гимнастерку прожгло, зашипела кожа на руках и груди, но пулемета он не выпустил. Теперь быстро вставить диск. Щелчок, затвор взведен. И осторожно выглянуть с другой стороны от своей старой огневой позиции. Так и есть – пригибаясь и петляя, фельдфебель убегал вдоль проселка назад. Епифанов быстро оглядел поле боя – нигде никакого шевеленья. Ну уж нет, не уйдешь. Затяжная очередь из поставленного уже в открытую на бруствер пулемета оборвала бег последнего немца из столь неудачно пустившейся в погоню за русским танком боевой группы…

Он сидел на бруствере, свесив ноги в свежую неглубокую воронку от разорвавшейся перед ним немецкой гранаты. Рядом остывал раскаленный пулемет. Расправил пальцами усы – похоже, их прилично подпалило. Может, ошиблась цыганка? Запрокинув голову, поднял глаза на небо. А когда повернулся обратно, увидел на опушке леса, у которого заканчивалось поле, четкий силуэт «пантеры». До нее было метров четыреста. Черный зрачок ее длинной пушки смотрел прямо Епифанову в лоб. Он сразу все понял – нет, цыганка не ошиблась. Провел пальцами по песчаной польской земле. Перед тем как огненный шар сровнял пригорок и все, что на нем было, он успел нащупать на груди нательный крест и зажать его в кулаке…

Терцев исправлял поломку с лихорадочной быстротой. Чувствовал – нужно успеть, пока наверху не закончилась перестрелка. Все – готово! Привычный прыжок за рычаги. Стрекот стартера слился с последней затяжной пулеметной очередью на взгорке. Развернувшись на песке, «тридцатьчетверка» рванула по собственным следам обратно наверх. Вопреки всякой логике, Терцевым владело только одно стремление – скорее помочь Епифанову. Как и чем помочь, значения не имело. А потом наверху прогремел разрыв орудийного снаряда. Отчаянно работая рычагами, Терцев выскочил на начало полевой дороги, боковым зрением увидев большую свежую воронку. «Тридцатьчетверка» повисла на тормозах – впереди дорога была усеяна трупами в мышастых мундирах. Терцев приподнялся на сиденье, подаваясь из люка вперед и пытаясь оглядеться. И почувствовал, что на него смотрят. Это была та же «пантера». Прежде чем ее орудие изрыгнуло второй огненный шар, Терцев успел плюхнуться обратно на сиденье. Задраив люк, он воткнул заднюю скорость. Оглушительный удар пришелся по ходовой части «тридцатьчетверки». Разматывая за собой перебитую гусеницу, она скатилась вниз, уйдя с линии вражеского огня, и увязла левой стороной в болотистой речной пойме…

Терцев сидел на башне, обхватив голову руками. Казалось, все было кончено. Все их авантюрное, невероятное предприятие закончилось, так и не увенчавшись успехом. Произошедшие с ними за последние дни события казались каким-то сновидением. Ребята погибли, остались только он и раненая «тридцатьчетверка», помочь которой он уже совершенно точно больше ничем не мог. Но и бросать он ее не намерен. Пусть так, вопреки всему. Даже вопреки здравому смыслу. Что ж, все же это не так страшно. Самое страшное, если не пытаться вовсе…

Он не заметил, как плоты переправлялись через реку. А поэтому, открыв глаза, увидел только уже выпрыгивающих на мелководье у самого берега солдат. Перед капитаном возник боец с автоматом ППШ на груди. Солдат ухмыльнулся и произнес как ни в чем не бывало:

– Ну вот, нам сказали, что мы первые на этот берег. А братья-танкисты уже тут как тут!

Терцев глядел на солдата изумленно, не в силах вымолвить ни слова. Высадка шла полным ходом. Со стороны немцев почему-то пока стояла мертвая тишина. Попрыгавшие с плотов солдаты уже цепочками карабкались на взгорок – туда, где вел бой Епифанов, где подбила «тридцатьчетверку» Терцева от опушки леса одинокая «пантера».

– Подбили? Контузило? – поинтересовался у Терцева проходивший мимо танка старшина.

Капитан в ответ машинально молча кивнул.

– Странно, нам говорили – тут никого. А я бой сам слыхал. Да и вы вот тут…

Подбежал по пояс мокрый пехотный старший лейтенант, подгоняя солдат:

– Давай-давай, ребята. Раз фриц не расчухался. Черт его знает, почему молчат, но нам это пока на руку.

И поднял глаза на Терцева:

– А вы, если ранены, давайте в тыл. За поврежденной техникой пришлем. Нам бы закрепиться только… А все-таки вы с какой части? Ладно, потом разберемся…

Все еще не до конца понимавший происходящее вокруг него, Терцев полез с башни вниз. На сто процентов реальной была только охватившая его смертельная усталость. «Тридцатьчетверка» стояла, накренившись на левый борт. Эту сторону башни высадившиеся красноармейцы пока видеть не могли. Взгляд капитана упал на потрепанный, но еще видимый бело-сине-красный наугольник. Вспомнив предостережение Епифанова, он спустился в боевое отделение, вытащил оттуда бог весть как сохранившуюся при немцах от старого владельца банку зеленой краски. Прямо ветошью, перепачкав пальцы, густыми мазками закрасил столь опасный символ на броне.

17

Экипаж гауптмана Штиглера расположился на ночлег в хате, стоявшей на самом краю деревни. «Пантеру» загнали во двор, замаскировав под высоким дровяным навесом. К утру ожидалось прибытие танковой роты риттмайстера Боймера, переброшенной на этот участок. Накануне разведка докладывала об активности русских на восточном берегу реки выше по течению от плацдарма. Скорее всего, противник предпримет демонстрацию в самое ближайшее время. Возможно, уже на следующий день. Высадку ждали. Германское командование прекрасно отдавало себе отчет, что отведение их войск на полтора километра в глубь от реки не осталось незамеченным. Что ж, пусть русские переправятся. И даже пусть успеют накопиться на западном берегу. Танки роты окажутся как раз кстати, чтобы контратаковать и сбросить русских обратно в реку. К рассвету пришло радиосообщение от Боймера – его колонна была уже на подходе. Ночь выдалась темной и туманной – идеальные условия для переброски танков вблизи от переднего края. Собственно, Штиглер, чей Т-V был временно прикомандирован к роте потрепанных и неоднократно отремонтированных боймеровских «четверок», тоже должен был быть в этой колонне. Но Боймер, отправив накануне к новому месту дислокации части обеспечения на грузовиках и мотоциклах, еще ждал выхода из рембазы двух своих машин. А Штиглер там же, на рембазе, получил известие о том, что на проселочной дороге выездным постом фельджандармерии был замечен одинокий танк Т-34. Танк ушел в лесной массив, и больше с полевых постов сведений о его перемещениях не поступало. Возможно, это трофейная машина, которую использовали сами немцы. Причем даже не обязательно в каком-то танковом подразделении. Многие захваченные трофейные советские танки как нигде не учтенные единицы со сборными немецкими экипажами воевали непосредственно в рядах пехотных подразделений. Это было всем хорошо известно. На этом этапе войны навести порядок в таких вопросах представлялось затруднительным. А если выразиться еще проще и прямолинейнее, то не до жиру – обороняющиеся части вермахта использовали все, что было под рукой. Смущало другое – танк больше нигде так и не появился. А доклады с постов приходили регулярно с тевтонской пунктуальностью и обстоятельностью. Прифронтовая территория контролировалась плотно. Оно и понятно! Выходило, что танк исчез. И мог он идти только глухими лесными просеками. Если эта машина на службе рейха, тогда возникал резонный вопрос: что ему делать в лесной глухомани? А если… Вот это «если» и не давало покоя гауптману. Вдруг это тот самый танк, что ушел несколько дней назад из Варшавы, прорвав заслон за городом? Теоретически топлива ему должно было хватить. Даже еще останется на действия в ближайшие день-два. Позавчера Штиглер запросил и тщательно изучал подробную карту всего района. Прокладывал возможные маршруты движения русских с учетом необходимости маскироваться, вынужденных дневок, запаса хода Т-34. В который раз сопоставлял с местностью доклады постов. И пришел к выводу – конечно, если это действительно тот самый танк и если он сейчас не стоит брошенным где-нибудь в лесу… Так вот, Штиглер пришел к выводу, что выйти к линии фронта танк должен на данном участке. Дерзко? Безусловно. Но все те сведения, что поступали о действиях призрачной «тридцатьчетверки» (так обозначил ее для себя гауптман, когда получил самые первые сведения об этой истории) с момента угона танка на Ожишском полигоне, иначе как дерзостью в высшей степени назвать и нельзя. И если там сейчас действительно тот русский танкист, которого узнал и вспомнил Штиглер тогда, во время заправки танков под Варшавой, то можно быть уверенным – танк не стоит брошенным в лесу. А еще ему подсказывало чутье, что замеченный жандармами танк – это тот самый танк и те самые люди. Что ж, нужно было признать – выходит, что честь их осталась незапятнанной!

Хоть и все сведения, включая самые последние, о «тридцатьчетверке» в немецком тылу приходили вроде бы совершенно разрозненные, Штиглер мысленно усмехнулся – был бы он жив на фронте столько времени, если бы, помимо профессионализма, не полагался бы еще и на чутье! Он был уверен: от побега с полигона в Ожише до прорыва заслона севернее Варшавы – все это были звенья одной цепи. Это один танк, и тот самый русский в нем! Решить эту задачу становилось уже делом его, гауптмана Курта Штиглера, чести.

Кстати, полигон этот гауптман отлично помнил. Они проводили там занятия и практиковались перед отправкой в Северную Африку. Сам Роммель приезжал на этот полигон. Отчего-то за полигоном закрепилось старое польское название – Ожишский. Возможно, по названию реки и озера поблизости. Хоть городок рядом назывался Арисом, был основан в XV веке и постоянную военную активность германцы вели в нем как минимум со времен Тевтонского ордена. Штиглер любил историю, особенно военную…

Перед Первой мировой войной там уже были отстроены современные казармы. В межвоенный период на полигоне проводилось обучение артиллерийских расчетов, а с началом Второй мировой войны добавилось изучение трофейной артиллерийской и танковой техники. И даже танковые маневры состоялись.

Впрочем, вернемся к танку-беглецу. Проанализировав все и заучив карту тылового района практически наизусть, Штиглер запросил разрешения выдвинуться раньше в одиночку на участок, где он сейчас и находился. Разрешение было получено. По дороге сюда они проверили несколько перекрестков с лесными просеками, опросили расставленные посты, регулировщиков дорожного движения. Никаких признаков «тридцатьчетверки» после того сообщения выявлено не было. Вообще не было получено никаких известий о передвижении здесь танков такого типа, даже совершенно точно состоявших на службе в вермахте. Но Штиглер был уверен – «призрачный» где-то здесь, совсем рядом. И каким-то охотничьим нюхом ощущал, что выйдет он именно на него…

Дежуривший в машине радист сообщил о приближении колонны Боймера. Что ж, удачно – риттмайстер успел использовать подходящее время суток и погоду. Штиглер представил, как мог гнать ночью этот старый кавалерист, и чуть улыбнулся. Наверняка еще и спешит на помощь своим обозникам. Всем известно, что Боймер всегда старается их выслать вперед прежде всего еще и в качестве квартирьеров. Вот вчера они и поцапались крепко с пехотинцами за уцелевшие в деревне хаты. Небось успели нажаловаться по радио в роту своему папочке Боймеру. Впрочем, экипажу «пантеры» отвели отличное место для постоя, за что им большое спасибо. А пехотинцы еще и оказались баварцами. Повезло с соседями, нечего сказать…

Штиглер вышел на крыльцо в расстегнутой танковой блузе. Посмотрел на пасмурное августовское небо. Вероятно, сегодня здесь опять будет дождь. Впрочем, вон там, на два часа, виднеется у горизонта синяя полоска. Даже красиво…

Тут все и произошло. Уже после Штиглер не переставал удивляться дерзости и находчивости этого русского. Пристроиться в хвост немецкой танковой колонне! Тут и Боймера не обвинишь! Поскольку марш предстоял форсированный, но по своим же тылам, вот он и не взял панцергренадеров на броню. Хотя, конечно, стоило оставить хотя бы мотоциклетное сопровождение. Сколько уже было споров обо всех этих вспомогательных частях, забивавших и без того отвратительные дороги. Да и Штиглеру было себя не в чем упрекнуть. Сразу же по прибытии он исправно известил и пехотных, и артиллерийских, и саперных командиров участка о возможности выхода к ним со стороны немецкого тыла русского танка. Те отметили невероятность самой по себе подобной истории. И только из вежливости, видимо, ответили, что мимо них и мышь не проскочит. Теперь вот расхлебывай все это…

По тревоге «пантера» была приведена в боевую готовность молниеносно. Взяв наводчика с водителем, гауптман пришел на командный пункт пехотного батальона. С Боймером они разминулись – оказалось, он вышел из блиндажа только что. Говорят, был мрачнее тучи, не проронил ни слова. Н-да, так подмочить репутацию старику!

Велев подчиненным ждать его снаружи, Штиглер вошел в блиндаж. Заслушал доклад дежурного обер-лейтенанта, внутренне скривившись от его мюнхенского выговора. Впрочем, внешне он оставался совершенно бесстрастным. Вкратце получил информацию о происшедшем и о принятых мерах.

– Die Verfolgung führt Lieutenant Bleumentritt[11], – добавил под конец дежурный.

– Es scheint in der Eile er vergessen die Gehirne![12] – проворчал Штиглер.

– Ich bitte um den Ausdrück zu wählen, Herr Hauptmann! – вскинулся обер-лейтенант. – Es ist ein Offizier des Reiches[13].

– Das ist ein bayerische Hirsch! – жестко отчеканил Штиглер. – Wohin kletterte er ohne Panzertechniksicherung?[14]

Обер-лейтенант, насупившись, уставился на гауптмана недобрым взглядом.

– Was sehen Sie mich so an, als zum Duell fordern wollen? Wenn Sie wünschen ein Loch im Kopf, die Sie gerne tun die Russen. Habe ich nicht Recht?[15] – тем же тоном осведомился танкист.

Обер-лейтенант потупился и опустил глаза:

– Geben Sie die Fortgeschrittenkarte![16]

С картой в руках Штиглер вышел из блиндажа. На вопросительный взгляд наводчика проронил только одно слово:

– Bayern…[17]

Тот вместе с водителем понимающе кивнул. Не далее как вчера вечером после ссоры с пехотинцами из-за места для ночлега наводчик цитировал в их узком кругу слова канцлера Бисмарка о том, что баварец – это нечто среднее между австрийцем и человеком. Весь экипаж «пантеры» происходил из земли Бранденбург. У них было собственное мнение об иерархии представителей различных немецких земель. Впрочем, это к делу не относилось.

Ознакомившись с картой, все трое быстро зашагали к своей машине. Экономя время, детали предстоящей задачи обговаривали по дороге.

…Спасти группу лейтенанта Блюментрита они не успели. Жаль. Повели пехотинцы себя, конечно, как остолопы, но все-таки свои. Хоть и баварцы. «Пантера» мягко остановилась на опушке леса, когда с холмов раздалась последняя очередь русского пулемета. Затем наступила тишина. Укрываясь за ветвями, Штиглер рассматривал в бинокль возвышенность на берегу реки. Отличная цейсовская оптика приблизила полевую дорогу со следами от гусениц «тридцатьчетверки» настолько, что казалось, можно было потрогать их рукой. Но самого танка не было. Гауптман, однако, был уверен, что он рядом. Перевел окуляры чуть дальше: у подножия холма в различных позах замертво лежали солдаты, отправившиеся в преследование. А на холме, на краю неглубокой воронки, сидел русский в вылинявшей до белизны гимнастерке рядом со своим ручным пулеметом. Такое нельзя было оставлять безнаказанным, и Штиглер отдал команду…

Почти бесшумно «пантера» выкатилась на несколько метров из-за деревьев. Русский успел спокойно посмотреть в их сторону, перед тем как наводчик нажал кнопку электропуска. Разорвавшийся снаряд снес пригорок и все, что было на нем.

Еще только-только рассеялся дым от их выстрела, как вдруг чуть правее, из того места, где дорога спускалась к реке и пропадала из вида, появился столб пыли. Он быстро приближался, и через несколько секунд прямо в их сектор обстрела выскочила «тридцатьчетверка».

«Это он!» – в следующую секунду и понял, и одновременно почувствовал гауптман.

Танк перед ними дернулся у холма, качнулся и резко остановился. Башня его, однако, не двигалась. Штиглер еще успел до выстрела отметить странность в действиях русского. Орудие «пантеры» было заряжено. Наводчик видел цель и ждал приказа. Как всегда, приказ последовал четко и быстро. И так же четко и быстро был выполнен. Штиглер успел своими глазами удостовериться в попадании. Сомнений быть не могло – обратно подбитая «тридцатьчетверка» скатилась просто по инерции. Дело было сделано, точка во всей этой истории поставлена. Гауптман приказал возвращаться.

…В их хате сидел риттмайстер Боймер и пил водку. Поднял на вошедшего Штиглера расстроенный взгляд:

– Sag mir, Kurt, was zum Teufel…[18]

– Nicht so aufregen, Paul, – с ходу оборвал его Штиглер, бросая на стол снятые перчатки. – Die Frage mit diesem Russen ist geschlossen[19].

– Ach so…[20]

Боймер задумчиво посмотрел на гауптмана сквозь налитую рюмку. Произнес отвлеченно:

– Und der polnische Wodka ist ein Miststück…[21]

Заранее поморщился и выпил до дна.

Штиглер усмехнулся, положил на стол снятый ремень с кобурой, расстегнул танковую блузу и сел на лавку рядом с товарищем.

18

– Ну что, товарищ Терцев… Видите, с каким мы к вам доверием. Сразу – «товарищ»!

Майор из особого отдела затянулся папиросой, откинулся на спинку стула и, выпустив длинную струйку дыма в потолок, внимательно посмотрел на собеседника.

– А кто я вам, волк тамбовский, что ли? – исподлобья глянув на собеседника, угрюмо проронил Терцев.

– Ладно-ладно, не кипятитесь, капитан, – примирительно произнес второй особист. Он был в том же звании, что и танкист.

– Тамбов, Тамбов… Мятеж Антонова, крестьянские… к-хе, кулацкие банды, – моментально подхватил майор. – Хотите что-то рассказать из того периода вашей жизни? Вы же примерно из тех мест родом?

Теперь откинулся назад Терцев, насколько это было возможно сделать, сидя на табуретке. Посмотрел на некогда беленный, а ныне закопченный потолок хаты. По потолку шла большая извилистая трещина. Мысленно отметил – до чего же у нас готовы цепляться за каждое слово. Хорошо хоть про их приключения в Варшаве благоразумно промолчал. Об этом они заранее условились с Ветлугиным сразу после прорыва из города…

– Не воспринимайте все всерьез, – словно угадал его мысли капитан-особист и позволил себе чуть улыбнуться. – Работа у нас такая. Вам же тогда лет десять было. Да и жили вы все-таки несколько южнее.

Терцев только пожал плечами – дескать, зачем отвечать, если они и так все про него знают.

– Подождите за дверью, капитан, – резко изменив тон, коротко и серьезно распорядился майор. И громко крикнул в сторону двери: – Конвой!

Явился боец с автоматом наперевес. Вопросительно поглядел на свое начальство. Уловив легкий кивок, указал Терцеву на выход. Автоматом, впрочем, в спину не толкал.

– Ну, что скажешь? – щелкнув ногтем по исписанным мелким почерком собственноручным показаниям Терцева, поинтересовался у напарника майор.

Капитан взял со стола бумагу из другой пачки. Выборочно и неторопливо принялся зачитывать вслух:

– «Коломейцев Виктор Федотович, уроженец города Гатчины, 1920 года рождения, лейтенант, беспартийный…» Участник Финской кампании, имеет боевые награды, на советско-германском фронте с июня 1941-го… С самого начала воюет. Таких почти не осталось.

– Беспартийный! – назидательно поднял палец майор. – Дай-ка…

Забрав у капитана другие показания, принялся бегло их просматривать, бросая вслух лишь короткие реплики:

– Был в окружении, происходит из неблагонадежной семьи, родители находились в оккупации…

– Оба брата погибли на фронте смертью храбрых, – заметил капитан. – А он сам захотел бы, из окружения не вышел. Ты ведь помнишь, что тогда творилось в самом начале. Да и не только…

Майор молча покивал в задумчивости. Отбросил бумагу на стол.

– Он из барсуковской команды, – напомнил о Коломейцеве капитан. – Помнишь Барсукова?

– Его забудешь! – хмыкнул майор. – Шороху наводил и на немцев, и на своих! Попортил он крови нашему ведомству. На армейском уровне по нашей линии своими похождениями был знаменит! Это я тебе так, по-свойски сообщаю… Если бы не погиб, то точно бы сел за все свои выкрутасы. На него столько материалов накопилось! Но что правда, то правда: он со своими ребятами в бою целой бригады стоил.

– Этот Терцев одного с ним поля ягода.

– Пересекались?

– С Барсуковым – нет, не успели. Но Коломейцев был потом у Терцева в роте командиром взвода. Почти полгода.

– Удивительно долго для передовой! – вскинул бровь майор. – Да еще и в танковых войсках.

– Они действительно отлично знают свое дело, – очень уважительно отозвался капитан. – Воевали геройски.

Некоторое время майор молча с сопением изучал бумаги. Затем спросил резко и быстро:

– Их показания о бое под Ольшаной сходятся? Ну, в феврале 1944-го.

– Один в один! – хлопнул ладонью по бумагам капитан. – Причем первые объяснения Коломейцев давал сразу по горячим следам. Нам тогда тоже надо было выяснить, как это он только один умудрился выбраться. Был осмотр поля боя, когда прочно заняли эту местность. Второй раз показания сняли сейчас. С Терцевым они пока еще не виделись. Даже не знает, что он здесь. Придраться не к чему.

Майор долго в раздумьях тер пальцами подбородок.

– А если он был в плену завербован? – снова спросил о Терцеве.

– Ну так он же не в Главное бронетанковое управление на штабную работу просится, а на передовую, в строй.

Майор молчал.

– Что же этот Терцев, обратно к немцам на танке уедет? – пошутил капитан.

– Ну да, – задумчиво протянул майор и поглядел в окно. – Одним танком больше, одним меньше… Какая разница. Хе… Н-да…

И, будто встряхнувшись, решительно заключил:

– Чушь это собачья, конечно. Никем он не завербован.

– Ну вот и я про то! – бодро поддержал капитан.

– Тебе бы адвокатом работать, – проворчал майор, перебирая бумаги и продолжая их выборочно просматривать.

– Ты ведь знаешь приказ. Армии нужны танкисты. Тем более такие, как эти ребята.

Капитан выжидательно смотрел на коллегу. Майор посопел, еще раз потер подбородок:

– Ладно, готовь положительное заключение.

Раскрыл полевую сумку и вытащил зеленый карандаш для резолюций…

19

Лейтенант Виктор Коломейцев возвращался из особого отдела, куда был срочно вызван, в расположение своего танкового батальона. В голове продолжали крутиться подробности «беседы». Витяй ломал голову, зачем особистам понадобилось вновь дотошно выяснять все обстоятельства того февральского боя под Ольшаной в середине февраля 1944 года. Сейчас вот опять усадили писать подробные показания на нескольких листах. Хоть давным-давно уже был исписан целый ворох бумаги на эту тему. Его достаточно потаскали по инстанциям еще тогда, в феврале. Даже отстранили от командования взводом на некоторое время.

Тогда, в феврале 1944-го, под Ольшаной их танковая рота под командованием капитана Терцева практически прекратила свое существование. За войну Коломейцев прошел множество боев. Но этот врезался в память по-особенному. Наверное, потому что потерял в нем сразу почти всех своих товарищей. Эх, сколько же было этих потерь… Бой и сейчас стоял перед глазами, будто все происходило только вчера. Схватка с «викингами» вышла тогда жаркой. С профессиональной точки зрения надо было признать, что противники с обеих сторон стоили друг друга. Коломейцев присел на поваленную березу у обочины дороги. Достал папиросу, прикурил. Обвел глазами августовский лес вокруг. В памяти опять возникла белая снежная равнина и холмы по ее краям…

Несмотря на численное превосходство противника, они в том бою атаковали. Сначала выиграли встречное столкновение, а потом перешли в наступление. В экипаже Коломейцева был ранен механик-водитель. Осколок разорвавшегося рядом с их «тридцатьчетверкой» снаряда залетел в приоткрытый люк. Мехвод был ранен в плечо, рука повисла плетью – вести машину дальше он не мог. Коломейцев тогда прямо под огнем выскочил наружу. Механика внутри затащили в башню, а Витяй прыгнул на его место за рычаги. Благо к этому не привыкать! По ТПУ велел башнерам вести наблюдение. Они чуть отстали из-за этой задержки, головные танки роты ушли вперед. Люк перед собой Коломейцев оставил приоткрытым. Конечно, велика вероятность, что в него опять залетит осколок или шальная пуля. Но зато так гораздо лучше видно происходящее вокруг и больше шансов избежать попадания, от которого погибнут все вместе с машиной. Да и привык он уже к таким действиям в бою…

Они успешно теснили противника, когда попали под огонь с фланга. Полыхнули передние танки.

– «Пантера», право сорок! – закричал в переговорное устройство наспех перевязанный механик, который вел из башни наблюдение.

Витяй предупредил старшего лейтенанта Малеева, но тот с выстрелом не успел. Шедшую дальше впереди машину тоже подбили. Они видели, как сшиблись в таране немецкая самоходка и объятый пламенем танк командира роты. В считаные мгновения от успешно наступавшей вереницы «тридцатьчетверок» осталась одна машина Коломейцева. Правда, «пантеру» они все-таки заставили своими выстрелами на время убраться за косогор.

А потом началась смертельная пляска по полю. Так, пожалуй, Витяй не водил танк в своей жизни никогда – ни в Финскую кампанию, ни в предыдущих боях, ни в последующих. В эту пляску Коломейцев вложил все свои навыки и опыт. И даже более того, пожалуй. Он отчетливо помнил – почему-то тогда пришли на ум наградные часы, которые получил за отличное вождение. Часы и сейчас лежали у него во внутреннем кармане гимнастерки. Дело было еще в самом начале его срочной службы, на танковом полигоне. Учебная «двадцатьшестерка» под управлением Коломейцева тогда не просто образцово брала на предельной скорости все установленные препятствия, но и выписывала такие пируэты, что посмотреть на занятия приезжало даже командование бригады. Вот тогда Коломейцев и удостоился наградных часов с гравировкой «За отличное вождение». Наверное, мысль о полигоне помогла сосредоточиться и избегать ошибок сейчас, когда снаряды противника сыпались на них градом со всех сторон.

Они вели ответный огонь, пытались спасти членов экипажей с подбитых машин. Удалось втащить в башню только одного уцелевшего наводчика с головного танка. Был замечен живым кто-то еще, но взять его на борт не было возможности, как Коломейцев ни старался. Противник наседал со всех сторон. В приоткрытый люк влетело несколько осколков. Обожгло щеку, разбило приборы. Тем не менее Коломейцев не только не закрыл люк, но, напротив, распахнул его полностью. Ему нужен был обзор. Тогда на карту было поставлено все: или смерть, или спасение. Третьего было не дано – и потому люк не имел значения. Имел значение только обзор…

Они отходили, отстреливаясь. Кажется, подожгли кого-то еще из немцев. Потом опять выползла эта проклятая «пантера». Дважды Витяй чудом уворачивался от ее снарядов, предчувствуя траекторию их полета, наверное, спинным мозгом. По крайней мере, логики во многих своих маневрах он не находил ни тогда, ни сейчас. Это уже были даже не опыт и не расчет – только интуиция и везение. Выбора не оставалось – нужно было выходить из боя. Снаряд все-таки догнал их уже в тот момент, когда «тридцатьчетверка» почти нырнула за ближайший косогор.

Маневрированием сбить пламя не получилось. Загнав танк в свежую воронку и развернув его в сторону противника, Коломейцев приказал экипажу покинуть машину. Им удалось потушить пожар, но «тридцатьчетверка» осталась обездвиженной. Лейтенант распорядился приготовить к бою личное оружие, гранаты и занять круговую оборону.

Противник, однако, преследование дальше не повел. Так возле танка их и обнаружила подошедшая наша пехота. Раненых отправили в санчасть, машину в ремонт, а лейтенанта Коломейцева прямиком из расположения батальона срочно вызвали в особый отдел. Комбат сообщил, что вынужден отстранить его от командования взводом и даже временно снять с машины. Развел руками:

– Черт их разберет, Витяй. Может, какая-то там новая метла завелась, метет по-новому…

Коломейцев отнесся к последовавшему разбирательству тогда довольно спокойно.

– Объясните, как получилось, что танковая рота погибла целиком и только вы с экипажем уцелели? – задали вопрос Коломейцеву особисты.

Личное оружие между тем не отобрали. Это был обнадеживающий признак. На столе были письменные принадлежности и бумага.

Витяй хмыкнул и уселся писать подробный отчет об их действиях за последние сутки.

– Сомнительная история, – недоверчиво покачали головами в особом отделе, внимательно изучив написанное. – Будем проверять.

Пока Коломейцева отпустили.

– Так чего им надо? – задал он вопрос комбату по возвращении.

– Плюнь и отдохни пока.

– И все-таки?

– Честно?

– Конечно.

Тот поморщился:

– Хотят пришить трусость и самовольное оставление поля боя.

Витяй и это воспринял без излишнего драматизма. Только пожал плечами:

– Пусть поговорят с ребятами и осмотрят место.

Так и произошло. Вызывали и допрашивали поодиночке всех остальных уцелевших участников столкновения. Фронт продвинулся вперед, а еще через пару дней Корсунь-Шевченковский, или, как его еще называли, Черкасский котел, прекратил свое существование. Официально было заявлено, что находившиеся в нем немцы либо уничтожены, либо пленены. Правда, признавалось, что незначительной части неприятельской группировки удалось вырваться из окружения. Ее количество и состав не уточнялись. Бои в этом районе закончились. С сотрудниками особого отдела Коломейцев отправился под Ольшану. Сгоревшие танки – наши и немецкие – стояли на снежной равнине и ближайших косогорах. От них еще тянуло гарью. Походили по перепаханному гусеницами и разрывами снарядов полю. Особисты делали какие-то пометки в своих бумагах, что-то чертили, сверяли. А Коломейцев стоял у подбитых «тридцатьчетверок» Терцева и Малеева, переводя взгляд с задраенных башенных люков на низкое и серое февральское небо…

Потом приехала похоронная команда. Подошел тягач сборщиков подбитой техники – старая восстановленная «тридцатьчетверка» со снятой башней. Люки сгоревших танков отдраили, в плащ-палатки завернули обугленные останки со скорченными конечностями, к пригодной для восстановления технике завели тросы. Витяй развернулся и медленно побрел обратно по полю, едва выдергивая с каждым шагом сапоги из вязкой оттаявшей жижи…

Вердикт вынесли на следующий день. Коломейцеву сообщили, что его показания проверены, подтверждаются фактами и показаниями других участников событий. Он получил новый танк и был восстановлен в должности командира взвода. Танк сгорел через неделю в очередной атаке. Раненного в руку и плечо лейтенанта Коломейцева отправили в тыловой госпиталь. В его фронтовой эпопее на три месяца наступил перерыв. В госпитале на комиссии, освидетельствовавшей выздоравливающих, Витяй попросил снова направить его в свою бригаду. Однако вместо этого к лету 1944-го как пока что ограниченно годный после ранения лейтенант Коломейцев был назначен начальником склада ГСМ в 267-й отдельный автотранспортный батальон 2-й гвардейской танковой армии.

– Повезло тебе, парень, – доверительно сказали ему в кадрах. – Зацепишься на такой должности – не придется больше в ваших коробках гореть. Глядишь, и живой останешься.

Не пробыв на складе и месяца, Витяй подал рапорт о переводе его в танковую часть. Опять попросился в свою бригаду.

– Ты, видать, не совсем поправился. Вот здесь. – Прочитавший рапорт кадровик постучал себя пальцем по лбу. – С такой должности уходить… Ну, как знаешь!

В конце июля 1944-го Коломейцев снова командовал танковым взводом в своей бригаде. Пройдя с боями Белоруссию в ходе стремительно развивавшейся операции «Багратион», 31 июля советские танки остановились перед Варшавой на восточном берегу Вислы. 8-й танковый корпус взял Окунев, что располагался в 25 километрах от центра польской столицы. Но это были последние успехи. Наступление выдыхалось, требовалось перегруппировать силы и подтянуть тылы. Противник организовал новую линию обороны и, кроме того, успешно провел ряд локальных контрударов. В изрядно потрепанную танковую бригаду пришел приказ перейти к обороне.

Коломейцев докурил, каблуком вдавил окурок в мягкую лесную землю. Поднялся с поваленной березы, вышел на дорогу и продолжил путь в расположение батальона. Усмехнулся – воспоминания последних месяцев успели прокрутиться в голове, пока он всего лишь курил одну папиросу. Быстро все. Как вообще все быстро! Ладно – раньше смерти не помрем. И все-таки интересно, зачем сейчас, спустя полгода, опять понадобилось поднимать во всех подробностях эту историю с февральским боем под Ольшаной?

Разгадка ждала Коломейцева прямо в батальоне. Спустя несколько дней, явившись в землянку комбата, он узнал о назначении нового ротного командира. Повидавший всякое и привыкший ко всему относиться спокойно, Витяй на сей раз застыл посреди землянки с открытым ртом. За столом у комбата сидел и смотрел на него с улыбкой капитан Терцев.

20

Стоял апрель 1945 года. Красная армия подходила к Берлину. За плечами бойцов и командиров 1-го Белорусского фронта остались Польша и уже значительная часть Германии. Танковая бригада, в которой воевал Терцев, успела побывать в составе 8-й и 2-й гвардейских танковых армий, затем в составе 61-й армии. И потом снова во 2-й гвардейской танковой. Они наступали, несли потери. Как и прежде, гибли рядом боевые товарищи. Но уже в самом воздухе витало ощущение близкой победы.

Варшава была освобождена только в январе 1945 года. Город лежал в руинах. Терцев – к тому времени получивший звание майора и уже командовавший танковым батальоном – тогда попытался найти на окраине польской столицы тот особняк, во дворе которого были похоронены Цаплин и Бажанов. Бесполезно. Оставив «тридцатьчетверку» среди развалин, побродил по размолоченным в щебенку улицам. Не за что было даже зацепиться взглядом, чтобы определить свое местонахождение. Майор вздохнул, оглядел пустынный лунный пейзаж, чуть припорошенный тонким снежным покрывалом, и побрел обратно к машине…

Пехотная рота месила снег, наверное, целый день с самого утра. Личный состав выглядел неважно. Потрепанные телогрейки, рваные шинели без погон. Терцев машинально обратил внимание, что на шапках проходивших мимо бойцов не было даже звездочек.

«Штрафники, что ли?» – промелькнула у майора мысль.

– Колонна, стой! – раздалась громкая команда. – Привал пять минут.

Солдаты повалились прямо на снег там же, где стояли.

– Дайте закурить, гражданин начальник! – окликнули Терцева.

Точно, штрафники, окончательно утвердился в своем предположении Терцев, тем не менее доставая и протягивая портсигар наголо обритому парню со скуластым обветренным лицом.

– А можно две? – последовал вопрос от другого бойца.

Голос показался таким знакомым, что Терцев от неожиданности вздрогнул. Он поднял глаза на второго солдата. В маленьком, не по размеру ватнике, надетом прямо на замызганную нижнюю рубаху, с голыми чуть ли не по локоть торчащими руками перед ним сидел на груде битого кирпича Ветлугин, пристроив винтовку на коленях.

– Твою дивизию… – только и смог выдохнуть Терцев.

Вызванный Терцевым командир роты с погонами старшего лейтенанта подходил неспешно в сопровождении здоровенного старшины. Оба были одеты в добротные полушубки. С кислой физиономией старлей осведомился, кто и зачем его спрашивал. Старшина встал рядом, уперев кулаки в бока.

– Я забираю этого бойца, – кивнул на Ветлугина майор.

– С чего бы это? – еще больше скривился ротный.

– Есть новые обстоятельства по его делу.

– Слышь, танкист, езжай своей дорогой, – сквозь зубы процедил старлей.

– Как стоите перед старшим по званию?! – рассвирепел Терцев и рявкнул во весь голос: – А ну, смирно!

Старшина нехотя опустил руки по швам, чуть подобрал выставленную вперед ногу ротный.

– Боец поедет со мной, – уже снова спокойно, но отчетливо повторил Терцев.

– Ладно, разберись, – махнул рукой старшине командир. И, повернувшись спиной, подал общую команду: – Становись!

Звякая оружием, строилась рота для продолжения марша. А старшина, Терцев и Ветлугин шагали к стоявшей неподалеку «тридцатьчетверке». Последний буквально гипнотизировал взглядом танк. Это не укрылось от Терцева, и майор чуть улыбнулся довольно краешком рта…

И они разобрались. Ветлугина в итоге восстановили в звании и вернули к ним в танковую часть.

Тогда он оправился от последствий ранения только два месяца спустя после того, как территория вокруг хутора, на котором его оставили, была занята советскими войсками. Поздней осенью 1944 года сам явился в комендатуру ближайшего городка. Рассказал, как оказался на польском хуторе. Ему не поверили – сочли за дезертира.

– А в часть запрос делали? – спрашивал его в батальоне уже Коломейцев.

– Куда-то делали, – отзывался сержант. – Пришел ответ: пропал без вести в феврале 1944-го под Ольшаной.

– А мы? – переглянулись офицеры. Терцев сразу по выходе к своим в показаниях подробно описал, где, при каких обстоятельствах и в каком состоянии оставлял раненого сержанта. Пытались навести о нем справки и потом.

Ветлугин чуть поморщился:

– Как сложилось, так сложилось. Кто мог знать, что там с вами. Видать, некогда было разбираться в подробностях. – Махнул рукой и досказал бесцветным тоном: – Соизволил найтись – значит, дезертир. Не расстреляли только потому, что сам пришел.

Дальше был спецлагерь НКВД для проверки выходивших из окружения и разбирательств по таким вот случаям. Допрашивали повторно и опять не поверили. А доказать он ничего не мог. Сильнее всего в этой истории его задели не боевые действия и плен, не перенесенные тяготы и опасности побега, а именно то, что не поверили свои. Впрочем, он об этом долго не рассуждал. Обронил только вскользь, что время такое. Не к кому предъявлять претензии. Иначе с этим можно было зайти чересчур далеко, если разбираться совсем уж предметно в природе событий, случившихся за последние десятилетия. О ком он неизменно отзывался очень тепло, так это о тех польских стариках, в доме которых его оставили Терцев с Епифановым.

– Выходили, как родного сына.

Привлекать их к хлопотам об устройстве своей судьбы Ветлугин отказался. Затаскают по инстанциям, а там мало ли какие у людей от этого могут возникнуть проблемы.

В конце концов, сейчас все опять обернулось счастливым образом. Дел впереди еще предстояло немало…

А потом они пересекли границу рейха. Врезалась в память надпись огромными буквами, закрепленная на щите у обочины дороги: «Вот она, проклятая Германия!»

Казалось, после всего увиденного и пережитого до этого ярость и желание мстить усилятся многократно. Но вместо них сильнее всего отчего-то запомнилось какое-то щемящее и тоскливое чувство от вида убитого немецкого мальчика. Он лежал на булыжной мостовой на углу двух улиц какого-то маленького германского городка с островерхими черепичными крышами домов. Название городка стерлось из памяти. На мальчике была вельветовая курточка, аккуратные брючки и вычищенные ботинки. Ему было лет двенадцать. Видимо, зацепило случайной пулей или осколком. Рядом жался к мертвому хозяину испуганный щенок. Поводок был намотан на руку мальчика, и щенок не мог никуда убежать. Он смотрел, поджав хвост, совершенно обезумевшими глазами на колонны проходящих мимо войск и техники. Терцев поглядел на них из люка проезжавшего танка и отвернулся. Подумалось – как это все неправильно. И тут же вспомнилась история семьи старшего лейтенанта Малеева, которую заживо сожгли вместе с другими односельчанами. Причем доподлинно было установлено еще тогда по горячим следам, что сделали это не каратели из национальных батальонов, славившиеся своей бессмысленной и патологической жестокостью, а именно немцы. Вполне возможно, что у маленького сына Малеева тоже был щенок, с которым он играл и ходил гулять…

«Зачем все это? – мелькнула в голове у Терцева мысль. – И главное – что нужно сделать, чтобы это никогда не повторилось вновь?»

Майор отогнал от себя подобные мысли, хоть это под влиянием момента и оказалось сделать довольно сложно. Просто время для них еще не пришло…

– Вы же культурные люди, из России, – отчитывал их комбриг в самом преддверии Берлинской операции. – Не ведите себя как европейские варвары!

Терцев и Коломейцев стояли перед ним с виноватым видом. Наступили уже по-настоящему весенние, погожие деньки. Танкисты расположились на отдых в усадьбе с большим ухоженным парком. В парке был пруд. А в нем плавали огромные зеркальные карпы. От кого-то поступило предложение глушить рыбу гранатами.

– Чего мелочиться? – с мальчишеским задором предложил Витяй. – Давайте один раз из орудия выстрелим.

– А давай! – поддержал идею Терцев.

Коломейцев залез в танк и выстрелил прямо в пруд. Карпов собирали с поверхности воды целыми плащ-палатками.

Теперь приехавший на шум комбриг устраивал им выволочку:

– Как не стыдно, боевые офицеры, командир батальона, командир роты…

Они молча кивали, вроде как были очень смущены. А когда комбриг направился к своей машине, Витяй крикнул вслед:

– На уху приходите, товарищ подполковник!

Комбриг, не оборачиваясь, только махнул рукой…

И все-таки разные мысли не могли не одолевать Терцева и его товарищей при прохождении по таким с виду аккуратным и благополучным германским городам и весям. Конечно, самая главная мысль была у всех о том, чтобы добить врага в его же логове и поскорее закончить войну. Но были и другие наблюдения, впечатления, рассуждения. Лично Терцева Европа поразила прежде всего своими смешными расстояниями в несколько сотен километров и странами, которые можно было исходить из конца в конец за полтора-два дня. Сама собой приходила на ум картинка из школьного учебника по истории. Там был нарисован немецкий крестьянин периода феодальной раздробленности Германии на сотни крохотных княжеств. Сам крестьянин лежал на территории одного княжества, а ноги его под полосатым шлагбаумом были вытянуты уже на территории другого. Совершенно непонятно, как такие люди могли неоднократно претендовать с оружием в руках на наши пространства. И дело тут не в географии, а в их менталитете. Слишком тесные они, слишком узкие. Как и все вокруг сейчас. Хотя бы только по одной этой единственной причине никогда у таких людей не получилось бы завоевать и удержать территории в России. Это Терцев знал, помнил генетической памятью сквозь столетия, пожалуй. И никогда в этом не сомневался. По определению. Здесь схема была простая и понятная – любой внешний враг будет рано или поздно изгнан и уничтожен. А Россия всегда была, есть и будет. Это тоже доказано столетиями нашей истории. А в истории этой всякое бывало. И следовало признать, что самыми тяжелыми для нас оказывались времена внутренних неурядиц.

Вот сейчас ушел от них комбриг, отчитав за рыбу. Сел в свой «Виллис» рядом с ординарцем Егорычем – старым солдатом, сибирским стрелком еще с прошлой мировой войны. Своим внешним видом, манерами и усами Егорыч напоминал Терцеву пулеметчика Епифанова. Они даже не запомнили, когда среди прочих советских наград снова появился на груди Егорыча солдатский Георгий. И Терцев сейчас не хотел даже расспрашивать старого солдата, за кого тот воевал в Гражданскую войну – может, за красных, а может, и за белых. Сейчас для майора было важнее другое. То, что вот едет нынче по Германии Егорыч со своим крестом на груди. Не красный едет и не белый, а русский. Мысли сами собой побежали дальше. Конечно, мы должны были прийти сюда на четверть века раньше. Так должно было случиться, но тогда не случилось. Прийти не для того, чтобы кого-то завоевать или покорить.

«Зачем они нам нужны? – усмехнулся мысленно Терцев. – Эти крестьяне с ногами под шлагбаумом».

Нам это вообще совершенно не свойственно и не нужно. Не мы начинали все эти войны. Вот только приходить всякий раз должны именно мы для того, чтобы их закончить. Но прежде всего, чтобы уничтожить зло. Зло, которое ощущалось сейчас всеми клеточками души как нечто абсолютно темное. Без всякого оправдания и понимания к нему. Просто потому, что это зло. Поэтому они сейчас были здесь. И по-другому быть не могло.

«Впрочем, какой-то сбой все же произошел, противоречие, что ли», – думалось Терцеву.

Он вспоминал того офицера в Варшаве с георгиевской ленточкой. О чем они тогда с ним только не переговорили! Терцева не оставляло ощущение, что все происходящее сейчас вроде бы то и вроде бы не совсем то, что должно было быть. Не целиком, не до конца, что ли. Точнее было не сформулировать. Да, пожалуй, и не нужно это было сейчас.

«Как там говорил Цапа? До 1914 года, пока еще все нормально было, – припомнилось Терцеву. – Эх, Васька, Васька, устами младенца…»

Все же было очень горько от того, что существовал вот этот офицер со своей правдой, со своей борьбой со злом. И отрицать его существование было бы неправдой, а игнорировать – полуправдой, что тоже ни к чему хорошему в конечном счете для прояснения и понимания происходящих событий привести не могло. И есть Егорыч со своим крестом. И оба заслужили кресты, выполняя когда-то одно общее дело. Есть они все, в конце концов. Так разве борьба со злом не является одним общим делом? А сейчас? Стоп, дальше не надо. Тем более что все равно дальше они пока что упирались прежде всего в это самое абсолютное, черное и кровавое зло, четыре года сплошным фронтом стоявшее перед ними, приговор которому при любом раскладе мог быть только один – извести его под корень.

Но совершенно очевидно, что за этот сбой или противоречие и Европа, и мы заплатили и продолжаем платить последнюю четверть века. В конце концов, они же не слепые, чтобы не замечать очевидное: концлагеря не только освобождали, но и оставляли за спиной.

Эта война, без сомнения, будет выиграна. И это будет справедливо. Потому что у них за спиной семья старшего лейтенанта Малеева, которую сожгли. И они знают, кто это сделал. И это для них всех перевесит все остальное на белом свете. Сейчас и всегда.

А что потом? Победителей задушат в объятиях, чтобы не было слышно их голоса? Ясно одно – крови достаточно. Горе прокатилось абсолютно по всем. Но кто привел ко всему этому в таких масштабах? Все ли зло будет уничтожено по окончании этой войны? Они же не дураки, в конце концов, чтобы не задаваться этим вопросом. Война, помимо всего прочего, научила их мыслить прямо и смело. И по всему выходило, что нельзя ограничиваться только этими четырьмя пусть и чудовищными, страшными годами. Нужно мыслить хотя бы на несколько десятков лет назад. А вперед?

Терцеву в какой-то момент с такими мыслями стало страшно от века, в котором они жили. Но времена, как известно, не выбирают. Да и не привык он отворачивать. Это как при танковом таране. А уж тут майор не понаслышке знал, о чем идет речь. Тут уже не клянешь судьбу за то, что она посадила тебя за рычаги. Ты выполняешь то, что должен, при любых обстоятельствах, в которых оказался. И только так действительно не страшно, даже от мыслей…

А еще Терцев замечал, что Европа, в которую они сейчас входили, все-таки средневековая. Не было в ней никакого прогресса. Потому что суть настоящего прогресса – духовная. Поразительно, насколько дальше и выше ушли от нее мы, даже в нашем, чего греха таить, искалеченном за последние лет тридцать состоянии. Речь не о превосходстве. Это не то слово. Речь о нашей зрелости душ по сравнению с ними. И это после всего того, что у нас творилось дома. Старший лейтенант Малеев убивал солдат противника. И если бы дошел сейчас до Германии, то продолжал бы это делать с тем же упорством, что и раньше. Но ему и в голову не пришло бы поступить с немецкими женщинами и детьми так, как эти солдаты противника поступили с его семьей. И в этом была главная разница между ним и ими. Никто бы из шедших вместе с Терцевым боевых товарищей не запер специально их на ключ и не поджег. Вне зависимости от того, какого горя бы они ни хлебнули перед этим. Потому что шли с вырезанными из консервных банок крестиками в нагрудных карманах, с зашитыми в рукава гимнастерок 90-ми Псалмами. С молитвами, тексты которых были записаны на сложенных в несколько раз листочках в клеточку из обычных школьных тетрадей. Это только то, что Терцев знал о себе и своих товарищах. То, что видел своими собственными глазами. Вот такие они все получались скрученные в узлы, вывернутые наизнанку и снова распрямленные обратно. А немцы бежали перед ними, эвакуировали, когда могли, свое мирное население. Поскольку мерили по себе. Так о чем тут говорить? Они вступали в край дикого и варварского Средневековья с пытками и кострами инквизиции, скрывавшегося под лоском материальных благ цивилизации…

На улицах городков и деревень, которые они штурмовали или занимали без боя, лишь только наступало затишье, тут же к русским полевым кухням выстраивались длинные вереницы немецкого мирного населения. Конечно, бывало всякое. Поговаривали и о грабежах, и о насилии, и о жестоком обращении. Терцев усмехнулся – вспомнились немки, дисциплинированно готовые на все, раз их мужчины проиграли войну. Это тоже такое примитивное Средневековье. Один раз проезжавшие танкисты видели, как солдатик, раздававший на площади хлеб, сначала непонимающе чесал в затылке, потом покраснел, а затем прогнал их взашей. Но уже розданный хлеб не отобрал. Немки, испуганно прижимая буханки к груди, покорно перебежали на другую сторону площади. В России такую картину с нашими женщинами невозможно было представить, как бы ни шли у нас дела.

– Почуяли фрау, что у славян кровь пободрее бежит, чем у арийцев, – хохотнул Ветлугин, наблюдая за сценой на площади из открытого люка.

Впрочем, танкисты передовых частей мало имели возможностей наблюдать подобные ситуации. Боевые подразделения сейчас, пожалуй, больше, чем когда-либо, были устремлены вперед. Были нацелены на скорейшее завершение войны. И если бы майора Терцева спросили, чем ему все-таки запомнилась Германия, по которой они тогда проходили, то, наверное, он, отбросив все эксцессы, назвал бы собирательный образ нашего солдата у полевой кухни, разливавшего суп хорошо одетым, испуганным и одновременно дисциплинированным мирным германским гражданам. Разумеется, это не было правилом. Но это было неким вектором, если можно так выразиться…

Была открыта последняя страница Великой Отечественной войны – началась Битва за Берлин. Сопротивление врага, однако, ничуть не ослабевало. Жуткой мясорубкой обернулось выбивание противника с его позиций на Зееловских высотах. Чуть в стороне от них бригада штурмовала один за другим укрепленные немецкие городки, расположенные среди многочисленных речек и каналов. Советские танковые части несли большие потери от действий фаустников. Они стали настоящим бичом на завершающем этапе боевых действий. Терцев в очередной раз вспоминал Варшаву и все трудности использования танков в условиях городской застройки.

К стоявшей на площади «тридцатьчетверке» комбрига подвели двух пацанов в одинаковых кепках цвета болотной тины с длинными козырьками. Кепки висели у них на ушах. Один был в мундире не по росту, другой вообще в клетчатой рубашке и шортах. Пацанам было лет по тринадцать-четырнадцать.

Танкисты бросили на брусчатку два отобранных неиспользованных фаустпатрона.

– Выстрелить успели? – сурово спросил комбриг.

– Никак нет, – последовал ответ. – На чердаке отловили. Пионеры-герои, б…

– Выпороть их шомполами, – распорядился подполковник. – Всыпать по двадцать ударов. Так, чтобы на задницу сесть не могли.

Пожилой солдат кивнул и принялся выкручивать шомпол из «трехлинейки».

– Это как? – тихонько спросил его молоденький красноармеец.

– Сейчас увидишь…

Мальчишка в шортах съежился. А тот, что был в мундире, задрал нос из-под кепки и надулся, как гусак.

– А вот этому двадцать пять! – ткнул в его сторону пальцем комбриг…

В другом городке им не оставили выбора. Первой на улицы вошла пешая разведка. Осмотрели дома, чердаки, подвалы. Везде было пусто. Только в подвалах пряталось мирное население. Вернувшись, разведчики доложили, что оборудованных позиций противника в городе не обнаружено. А когда в городок втянулись танки, по ним из подвалов ударили фаустпатроны.

– Почему не атакуете?! – надрывалась радиостанция в машине комбрига. – Немедленно занять город!

Подполковник, прищурившись, посмотрел на горевшие впереди «тридцатьчетверки» и ответил в эфир:

– Занимаю…

Подвезли несколько ящиков гранат. Сформированным из танкистов и пехотинцев группам было приказано идти по улицам и закидывать гранатами все подвалы без разбора. Через полчаса комбриг доложил о занятии городка. В нем больше не было потеряно ни одной машины.

Утром следующего дня, откинув башенный люк, Терцев наблюдал в бинокль открывшуюся перед ними панораму Берлина. Окруженная со всех сторон, столица «тысячелетнего рейха» была объята пламенем и затянута клубами густого дыма…

21

В ноябре 1944 года танковый батальон гауптмана Штиглера был переброшен на Западный фронт. В Арденнах готовилось крупномасштабное немецкое наступление. На острие удара стягивались самые боеспособные соединения, в том числе танковые. Хоть им и не удалось укомплектоваться до штатной численности, было получено большое количество новеньких «пантер». Однако качество техники, которую выпускала германская промышленность на завершающем этапе войны, оставляло желать много лучшего. Сказывалась катастрофическая нехватка необходимых производству материалов. Еще до начала операции, по итогам оборонительных боев, неприятной неожиданностью стала ломкость брони последних сходивших с конвейера танков – вражеские снаряды почти при каждом попадании буквально проламывали их борта, оставляя на броневых плитах далеко идущие зигзагообразные трещины. Не хватало горючего. Были серьезные проблемы с подвозом снарядов и продовольствия. Вся транспортная и тыловая логистика сильно страдала от безоговорочного господства в небе авиации союзников. Но хуже всего обстояло дело с подготовкой личного состава. Старые, опытные экипажи были наперечет. Командовали танками, сидели за рычагами и стреляли из орудий мальчишки, прошедшие ускоренную подготовку, которой даже с точки зрения теории было явно недостаточно. Об их практических навыках не приходилось и говорить. Еще год назад их никто не подпустил бы к танку на фронте и на пушечный выстрел. Сейчас выбора не было. Конечно, они старались как могли. Перед Штиглером стояли навытяжку командиры танков – желторотые пацаны, лейтенанты, а то и просто унтер-офицеры. Они прилежно выслушивали задачи, наносили пометки на свои карты, щелкали каблуками и отважно бросались в бой. И, как правило, сразу делали все не так, погибая в первой же схватке. Те немногие, кто выживал в первом бою, приобретали бесценный фронтовой опыт. Но их было слишком мало, чтобы переломить ситуацию.

На этом фоне не обходилось без курьезов. Один из новеньких экипажей умудрился загубить за неделю две «пантеры». Первую уронили с моста, не рассчитав траекторию при заходе на понтонную переправу. Хорошо хоть сами не пострадали – лишь набили себе шишки и синяки, когда выскакивали наружу через открытые люки. Людей не было, и им дали вторую машину. На ней они вовремя не обнаружили утечку масла. После второго случая Штиглер посмотрел на стоявшего перед ним навытяжку перепуганного лейтенанта. Бледный белобрысый юнец-командир моргал водянистыми глазами. Горе-механик утирал рядом грязной ладонью чумазую физиономию. На сей раз гауптман отправил их всех в роту обеспечения. В батальоне неудачливый экипаж за нанесенный ущерб с тех пор называли не иначе как кавалерами американской медали «Пурпурное сердце». Смех сквозь слезы, да и только!

Тем не менее 16 декабря 1944 года началось немецкое наступление на Западном фронте. Некоторое время оно даже развивалось вполне успешно. Танки Штиглера шли вперед. Навстречу по обочинам тянулись длинные вереницы пленных американцев. Из открытого люка стрелок Ульрих с любопытством разглядывал контрастно темневшие то тут, то там в снежной поземке лица солдат негритянского происхождения – он единственный из всего экипажа не был в Африканском корпусе Эрвина Роммеля в 1942-м.

Даже такой по качеству немецкий танковый батальон одержал несколько убедительных побед в стычках с превосходящими силами противника. Поморщившись, Штиглер отметил, что союзники по своим боевым качествам в подметки не годятся русским на Восточном фронте. Остальные члены его бывалого экипажа единодушно согласились с таким мнением. А потом у них банально закончилось горючее. Батальон встал. Видимо, несмотря на предпринятые меры маскировки, их местоположение установила вражеская разведка. Невзирая на низкую облачность, на них навалилась авиация. Бомбили почти беспрерывно двое суток. Когда к остаткам батальона прорвались несколько заправщиков, топливо уже мало кому понадобилось. Выполнить поступивший приказ на отход смогли только несколько уцелевших «пантер». Танк Штиглера был в их числе…

Немецкое наступление вскоре сначала забуксовало, а потом и вовсе остановилось. Между тем свою роль оно сыграло – почти до конца зимы спесивые до той поры янки зализывали раны, не предпринимая на их участке ничего серьезного. Зато, по полученным сведениям, с востока опять поперли вперед русские. Сохранившие боеспособность танковые соединения начали спешно перебрасывать обратно. Потрепанный батальон Штиглера, числом своим чуть больше взвода, остался на западе прикрывать свой сектор обороны за линией Зигфрида…

Наступила весна 1945 года. Сомнений, чем закончится война, давно уже не оставалось ни у кого. Но Штиглер и его танкисты были уверены в одном так же твердо, как и вначале: что бы ни случилось, они должны выполнять свой долг до самого конца. Тем более что до него уже оставалось совсем немного, по-видимому…

Их перебрасывали с места на место, как пожарную команду. С линии Зигфрида они опять поехали на восток, останавливать очередное советское наступление. В Силезии батальон был уничтожен почти полностью. Выбравшиеся с поля боя пешим порядком экипажи снова посадили в присланные танки, только что сошедшие с конвейера. Через неделю, пытаясь деблокировать немецкие окруженные части, они угодили в котел сами. Оставшуюся без топлива машину вскоре пришлось привести в негодность. Вышли втроем каким-то чудом – Штиглер, Руди и Ульрих. На этот раз за танками пришлось отправляться самим в западную часть стремительно сокращавшейся территории германского рейха. При получении очередной «пантеры» Руди нанес на борт по сохраненному при себе трафарету их неизменный символ – две тянущиеся друг к другу когтистые кошачьи лапы. Ульрих с невеселой усмешкой высказал предположение, что при нынешнем положении дел трафарет еще может пригодиться им не один раз. Штиглер покачал головой и промолчал.

Сейчас союзники наступали по всему Западному фронту. Туда их и направили в составе сколоченного на скорую руку танкового подразделения прямо из полуразрушенных заводских корпусов. Давно осталась позади западная германская граница. Вермахт сдавал один город за другим. Сказывалось чудовищное превосходство противника в материальных ресурсах. На головы немецких солдат и мирного населения беспрерывным потоком сыпались бомбы и снаряды. Время разбираться, отчего так произошло и кто во всем этом виноват, наступит позже. А сейчас гауптман решил для себя, что нужно продолжать сражаться. И был искренне убежден, что ему как солдату упрекнуть себя не в чем…

В один из редких дней затишья экипаж грелся под апрельским солнышком на броне своей уже видавшей виды и этой очередной «пантеры». Ульрих пошутил, что американцы, наверное, не наступают лишь потому, что им не подвезли вовремя солнцезащитные очки и крем от загара. Руди углем подрисовывал на броне двум кошачьим лапам стершиеся когти. Последняя партия краски оказалась чрезвычайно низкого качества. Впрочем, теперь у них не было краски вовсе. Штиглер хмыкнул – все это было символично и очень грустно.

Через пару дней, опять отступая, они встретили под взорванным виадуком автобана заросшего щетиной, смертельно уставшего саперного офицера в запыленном мундире. Разговорились. По рукам пошла гулять фляга с отвратительным по качеству шнапсом. Делая маленькие глотки, когда подходила его очередь, сапер рассказывал, как накануне, не имея средств подорвать дорожную развязку в двадцати километрах западнее, он от отчаяния приказал своим солдатам перевесить таблички с указателями. Ходили слухи, что наступление американской бронетанковой дивизии оказалось задержано таким образом почти на сутки – безнаказанно шпарившие последнее время прямо по автобанам янки просто укатили не в ту сторону. Штиглер улыбнулся краешком рта и посмотрел на сапера. По тому было непонятно, шутит он или говорит серьезно…

Впрочем, они могли сколько угодно иронизировать над противником. Все равно неоспоримым фактом оставались его успехи и превосходство над ними. Уже, пожалуй, во всем.

В самом конце апреля остатки танкового батальона по восстановленному ночью и чудом уцелевшему до утра мосту переправились на восточный берег Эльбы. Получили обрывочные известия, что Берлин сражается в полном окружении. Затем связь и централизованное управление были утрачены окончательно. Некоторое время они колесили просто наугад. Для немцев разворачивался последний акт драмы под названием «Вторая мировая война». Никто уже не знал толком общей обстановки. Перемешались разрозненные остатки боевых частей, тылы и огромные массы беженцев. Штиглеру доложили, что в баках его трех уцелевших «пантер» осталось горючего на пару десятков километров. Такая же ситуация была с топливом на двух грузовиках снабжения. Боекомплект был израсходован на три четверти. Это было все, что называлось танковым батальоном и передвигалось до настоящего времени организованной колонной под его командой. Заправщики отсутствовали. Дальнейших приказов не поступало. Гауптман разместил свою технику на лесной опушке у дороги.

Совершенно удивительной в этой обстановке оказалась их встреча с еще одной потрепанной танковой колонной, расположившейся с другой стороны этого же перелеска. Штиглер увидел знакомую фигуру, двигавшуюся в их сторону раскачивающейся кавалерийской походкой. Окликнул, не веря своим глазам:

– Paul!

– Kurt…

Перед Шитглером стоял его старый сослуживец риттмайстер Боймер. Они проговорили больше часа. По иронии судьбы, Боймер располагал также только тремя уцелевшими «пантерами». Теснимые русскими, они отступили сюда из района южнее Берлина. Ни топлива, ни снарядов у риттмайстера уже не было. Его танки встали. Обсудили общую обстановку. Отвинтив крышку от фляги и сделав большой глоток, Боймер, поморщившись, признался откровенно:

– Es ist das Ende[22].

И передал флягу Штиглеру. Тот подержал флягу в руке, поглядел на нее задумчиво, согласно кивнул и тоже выпил…

Они еще не знали, что оказались в расположении 12-й германской армии генерала Вальтера Венка. Той самой армии, что должна была, согласно отчаянным приказам из доживавшего свои последние дни бункера фюрера, пойти на прорыв и деблокировать окруженную столицу рейха. Не знали, что на данный момент, ко всеобщему удивлению, Венку, повернувшему на восток, удалось дойти до предместий Потсдама и соединиться с частью сил 9-й армии генерала Теодора Буссе. Дальше контрудар на Берлин забуксовал. Теперь немецкие заслоны удерживали натиск русских, а тыловые колонны отступали, уводя снова на запад сотни тысяч немецких беженцев. Не знали они также, что за их спинами Западный фронт практически открыт, а остатки всех германских сил сражаются против русских. Не знали и не могли знать, как по лесным и полевым дорогам всю эту массу людей и техники без разбора безжалостно перемалывали советские штурмовики и «катюши», давили гусеницами танки. Немецкие части в большинстве своем еще продолжали сражаться, вопреки всякой логике. Впрочем, логика у большинства сводилась к одному – не угодить в плен к русским, а прорваться и сдаться западным союзникам. Шансов у этого сопротивления не было. Скоро неминуемо должна была начаться агония…

Однако сейчас в этой обстановке даже шесть потрепанных в боях немецких танков представляли собой довольно значительную силу. Их заметили. На дороге остановилось несколько штабных автомобилей. По полю к Штиглеру и Боймеру бежал адъютант. За несколько метров перешел на шаг и, вопреки введенному Гитлером и в вермахте тоже после покушения 20 июля 1944 года партийному приветствию вытянутой рукой, четко по-армейски взял под козырек. (Вскоре Венк своим приказом по армии вернет старое приветствие):

– Herren Offiziere…[23]

Их пригласили проследовать к легковым машинам. Стоявшего у открытой дверцы Венка Штиглер узнал сразу. Они когда-то служили вместе до войны и в самом ее начале. Не оправившийся до конца от тяжелых травм, полученных в автокатастрофе несколько месяцев назад, до предела вымотанный генерал тем не менее держался спокойно и твердо. Правда, непонятно, узнал ли гауптмана он, но это было в тот момент совершенно неважно.

Венк поинтересовался боевыми возможностями танков Штиглера и Боймера. Получив ответ, несколькими фразами кратко обрисовал им ситуацию. Разговаривали предельно откровенно. Война проиграна. Ни о какой деблокаде Берлина не может быть и речи. Более того, им придется сдаться западным союзникам. Об этом ведутся переговоры на уровне командующих соединениями. Необходимо вывести беженцев. Сейчас идет переправа всеми возможными способами обратно за Эльбу. 12-я армия удерживает небольшой плацдарм на восточном берегу. Но у них нет ни одного танка. Поэтому Венк, сам генерал танковых войск, сейчас лично ставил задачу так кстати оказавшимся в его распоряжении танкистам, чьи машины оказались единственными танками всей 12-й армии. Сзади наседают русские. Нужно выиграть время для спасения как можно большего числа людей. «Пантеры» должны прикрыть отход и продержаться столько, сколько будет возможно.

Они встретились взглядами. Все понимали, что для танкистов это билет в один конец. Штиглер щелкнул каблуками и взял под козырек. В точности повторил его движения и Боймер…

Венк поставил танкистам две конкретные задачи. Первая – восстановить связь с бронемашинами 9-й армии, стоявшими заслоном в восточном направлении. По имеющимся сведениям, там немцы еще располагали некоторым количеством танков и самоходок. Нужно было доставить им горючее и боеприпасы.

Штиглер и Боймер удивленно переглянулись. Не верилось, что возможен хоть какой-то просвет еще и в логистическом коллапсе последних дней. Перехватив их взгляды, Венк пояснил: на Эльбе застряли баржи с топливом и боеприпасами. Речная артерия перерезана союзниками выше и ниже по течению. Но топливо и боеприпасы есть. Их перегрузили в грузовики и заправщики. Автомобильные колонны уже на подходе. Дальше их необходимо сопроводить на восток. И затем совместно со всеми уцелевшими танковыми частями держать оборону между системой озер в районе Вердера. Это задание представлялось наиболее ответственным и опасным.

Вторая задача заключалась в занятии и удержании населенного пункта в северо-восточном направлении на стратегическом пересечении шоссейных дорог.

– Entscheiden sie selbst, wer von euch wird in jeder Richtung handeln, – проговорил генерал и пристально посмотрел на офицеров: – Das kann ich ihnen nicht befehlen[24].

Обменялись крепкими рукопожатиями, после чего Венк направился обратно к своему автомобилю. Штиглер и Боймер провожали его, стоя навытяжку. Затем переглянулись. Боймер вытащил из кармана коробок, достав две спички. Одну из них укоротил.

– Die Lange-Kreuzung…[25]

Штиглер вытащил короткую. Боймер накрыл его руку своей ладонью:

– Will ich gehe dorthin[26].

Штиглер отрицательно покачал головой:

– Danke, Kumpel. Nein, das ist Schicksal[27].

Уточнив на карте с адъютантом детали поставленных задач, танковые командиры вернулись на опушку, к своим экипажам. Штиглер впервые за всю войну перехватил взгляды Руди и Ульриха, в которых читались тревога и надежда одновременно. Вероятно, они рассчитывали на нечто другое, но вместо этого услышали боевой приказ. Впрочем, отданные команды выполнили быстро и четко, как всегда. Лишь едва заметно переглянулись перед этим. Забираясь в танк, Штиглер увидел кем-то нарисованный мелом на борту между тянущихся друг к другу когтистых кошачьих лап белый цветок с круглыми лепестками…

Произвели заправку горючим и боеприпасами. После этого боевая группа Штиглера в составе трех «пантер», усиленная подошедшими бронетранспортерами с пехотой из состава 12-й армии, изготовилась к движению в восточном направлении. Маршрутом на северо-восток направились танки Боймера к назначенной точке на стратегическом перекрестке шоссейных дорог. Их также сопровождали несколько бронетранспортеров с пехотой. К вечеру Боймер занял оборону в отведенном месте на окраине небольшой полуразрушенной деревни, покинутой жителями…

Его группа продержалась следующие два дня и три ночи. Успешно отразили попытку русских выбить их из деревни с ходу в середине второго дня. Выигрывая время, взяли паузу на раздумья и затем отклонили поступившее предложение о сдаче. Именно тогда, слушая немецкого офицера в общевойсковой форме без погон, который пришел вместе с советскими парламентерами убеждать их сдаться, Боймер окончательно решил для себя, что не попадет в плен ни при каких обстоятельствах. Еще раз проверил и переложил из кобуры в карман брюк пистолет…

К всеобщему удивлению, последняя ночь после дневного боя с русскими прошла спокойно. Правда, перед рассветом выяснилось, что исчезла часть пехотного прикрытия. Что ж, подумал про себя риттмайстер, судить кого-то, пожалуй, уже не стоило. Пока еще было темно, в очередной раз сменили огневые позиции. А наутро прямо из молочного тумана их накрыла советская артиллерия. Били по квадратам. За считаные минуты остатки деревни были превращены в груду развалин. Характерный лязг гусениц начавшейся на них танковой атаки с противоположного конца поля услышал только их экипаж – единственные, кто остался в живых. Остальные две «пантеры» догорали вместе с бронетранспортерами на деревенской улице и среди дворов.

Они даже не имели возможности переменить позицию – их «пантера» хоть и уцелела, но в результате артобстрела осталась стоять с перебитой гусеницей. Боймер приказал развернуть башню в сторону противника и ждать, не выдавая себя раньше времени. Выстрелили по команде. Ближайший советский танк задымил и встал. И практически в ту же секунду ответный снаряд ударил им под срез башни. Боевое отделение стало быстро затягиваться дымом. Риттмайстер приказал покинуть машину. Распахнув люки, оглушенные, они выбрались наружу. Боймер видел, как сдала назад и укрылась за развалинами большого деревенского дома стрелявшая в них «тридцатьчетверка». Кто-то выпустил в ее сторону автоматную очередь.

«Бесполезно», – мелькнуло в голове у риттмайстера.

Он огляделся – следовало перебежать от танка под прикрытие полуразрушенных стен на другой стороне деревенской улицы. Боймер поднял руку с пистолетом в руке, намереваясь подать команду. И в этот момент заработал пулемет советского танка. Риттмайстер еще успел увидеть, как повалились в дорожную пыль, роняя автоматы, танкисты его экипажа. В следующее мгновение пулеметная очередь пригвоздила Боймера к земле. Высекая искры из запыленного булыжника, русский пулемет еще некоторое время без остановки поливал мостовую вокруг подбитой «пантеры» свинцовым дождем. Затем наступила тишина…

А Курт Штиглер тогда, получив распоряжения Венка и расставшись с Боймером, форсированным маршем двинулся строго на восток в общем направлении на Вердер – Потсдам. Их импровизированная группа совершала рывок стремительно. Выдвинулись ночью, чтобы не быть замеченными авиацией противника. Штиглер и понимал, и чувствовал, что это их последняя боевая операция. Тем не менее нужно было реализовать ее четко и быстро согласно намеченному генералом Венком плану. Как в июне 1940 года, когда они атаковали Бельфор. Во время Французской компании Венк, еще всего лишь майор, тоже раненный, но не покинувший своего поста, будучи не в состоянии связаться с вышестоящим командованием, принял самостоятельное решение продолжать наступление. Решение увенчалось полным успехом, французы были застигнуты врасплох. Штиглер помнил, как они удостоились тогда благодарности командира ХIХ танкового корпуса Гейнца Гудериана. Казалось, это было совсем недавно. Впрочем, в очередной раз долой лирику. Они выполнят и этот, явно последний приказ…

Генералом Венком все оказалось рассчитано верно и на этот раз. Почти без остановок по уцелевшему отличному автобану они отмотали за ночь на предельной скорости несколько десятков километров. К утру благополучно прибыли в расположение 9-й армии. Приведенный конвой занялся своим делом – немногочисленные уцелевшие немецкие танки и самоходки заправлялиcь топливом и пополняли боекомплект. К середине дня они отразили две русские атаки и даже сами попытались контратаковать. А затем выявленную группировку германской бронетехники накрыла советская реактивная артиллерия. «Пантера» Штиглера оказалась в числе немногих танков, уцелевших под ударами «катюш» в самых последних числах апреля 1945 года. Агонизируя в почти безуспешных попытках прорыва (уже не к Берлину, а просто на запад), рядом восточнее от них доживал свои последние часы так называемый Хальбский котел, в котором очень быстро оказалась значительная часть подвижных соединений 9-й армии. Теперь уже окончательно лишенные управления и достоверных сведений о реальной обстановке вокруг, 30 апреля немецкие подразделения начали массово сдаваться в плен. Смешались боевые части и тылы противоборствующих сторон. Образовалось то, что на военном жаргоне называлось «слоеный пирог». Поэтому, когда прямо с лесной просеки танк Штиглера выскочил на только что развернутый на окраине небольшой деревни склад с топливом и горюче-смазочными материалами, в первый момент никаких противотанковых средств у него на пути не возникло. Терять было нечего, и гауптман скомандовал атаку. В приказе на нее выплеснулось все отчаяние, владевшее им последние месяцы. Умом они понимали, что ровным счетом уже ничего нельзя изменить. Все достигнутое, а затем потерянное за шесть долгих военных лет пульсировало в тот момент в голове у Штиглера с такой силой, будто готово было вырваться наружу через триплекс, к которому он приник с фатальной решимостью. Такого состояния он не испытывал, пожалуй, еще никогда на войне. Наверное, в таком состоянии люди готовы умирать…

За те двадцать минут до подхода советских танков они подожгли с десяток цистерн, разметали и передавили с полдюжины заправщиков и грузовых автомобилей. Вооруженный только стрелковым оружием, личный состав застигнутого врасплох подразделения советского отдельного автотранспортного полка, отстреливаясь, спешно отходил пешим порядком к деревенским строениям. Когда же на этих улицах были замечены прибывшие советские танки, Штиглер без промедления открыл артиллерийскую стрельбу по замелькавшим среди домов так хорошо знакомым башням «тридцатьчетверок». Они не знали, сколько было противников. Бледные, насквозь промокшие от пота, с покрытыми сажей и копотью лицами, они посылали снаряд за снарядом из пламени и чада горящих цистерн, огрызаясь огнем, будто из самой преисподней. Наверное, они уже были готовы в ней и остаться…

По ним долго не могли попасть – мешала дымовая завеса. Когда же ветер стал относить дым в сторону, они рванули вперед, под прикрытие каменных построек. Снаряд настиг танк Штиглера уже на самой окраине деревни. Команда покинуть машину была отдана машинально. Ее исполнили четко и без промедления, как и все, что делали до последней минуты. Штиглер выбрался наружу и вытащил пистолет. Рядом, прячась за шлейфом дыма от их разгоравшейся «пантеры», с автоматами в руках маячили другие члены экипажа. Вскинув оружие, приготовился к стрельбе Ульрих. Что-то кричал и махал рукой Руди. Гауптман повернул голову и увидел совсем рядом русский танк, который их подбил. Неожиданно для самого себя Штиглер встал во весь рост и, опустив руку с пистолетом, сделав жест экипажу следовать за собой, пошел в другую сторону от русских танков прямо сквозь дым мимо закопченных глазниц пустых окон. Озираясь и пригибаясь, остальные двинулись за ним, прижимаясь к стенам. А он так и шел, не оглядываясь, прямо посередине улицы, представляя собой отличную мишень для пулеметной очереди с русского танка. Только ее почему-то так и не последовало…

22

Непосредственно на Берлин сразу их тогда не бросили. Пришлось вести тяжелые встречные бои с немецкими группировками, пытавшимися деблокировать столицу рейха с южного направления. Действовали в лесистой местности, которую в большом количестве пересекали реки и каналы. Очень много было озер. Части нередко теряли связь друг с другом, тылы и снабжение отрывались от боевых подразделений. А зачастую и оказывались впереди них. При этом на противника можно было натолкнуться совершенно неожиданно с любой стороны – не только с фронта, но и с флангов и тыла. Вопреки всему, сдаваться он в основной своей массе пока что не собирался.

Комбриг ездил в передовой дозор, который составляли танки роты Коломейцева. Сейчас они на «Виллисе» направлялись к основным силам бригады. Сзади в машине рядом с ординарцем Егорычем сидел майор Терцев, возвращавшийся с рекогносцировки в свой батальон. Большая старинная усадьба с вековыми дубами в парке стояла на холме. Дорога проходила внизу вдоль озера.

– Гляньте-ка. – Егорыч указал вдруг рукой на крышу усадьбы.

Офицеры повернули головы. Над входом с колоннами демонстративно развевался на ветру огромный красный флаг с вписанной в белый круг черной свастикой по центру. Надо признаться, что за последнее время танкисты привыкли видеть в основном белые простыни, вывешенные из окон германских домов. Егорыч инстинктивно потянул к себе за ремень винтовку. А Терцев и комбриг успели только переглянуться. Секунду спустя с чердака усадьбы по ним ударил пулемет.

Через плечи откинувшегося на спинку сиденья застреленного водителя Терцев обеими руками ухватился за руль. «Виллис» вывернул в кювет и завалился набок. Все втроем они выпрыгнули из машины и залегли в придорожной канаве. Осторожно осмотрелись – сзади была озерная кромка. Впереди дорога, и еще выше над ней дом, из которого на каждое их движение заливисто лупил по ним пулемет.

– Твою мать, – скривился комбриг, вытаскивая из кобуры пистолет.

Терцев вытащил и взвел свой ТТ. По очереди высовываясь из кювета, они с комбригом произвели несколько ответных выстрелов в сторону дома.

– Так его не достанешь, – покачал головой Егорыч. Прищурившись, прикинул расстояние от дороги до дома. Не спеша выставил прицельную планку на винтовке. – Пошумите через минутку, – коротко бросил офицерам.

Те молча кивнули. Подхватив винтовку за ремень, Егорыч пополз по канаве в сторону от них. Добравшись до поворота, махнул им издалека пилоткой. Выставив пистолеты перед собой, особо не целясь, Терцев с комбригом открыли беспорядочный огонь в сторону дома. Пулемет дал по ним несколько длинных очередей, каждый раз заставляя вжиматься в рыхлую землю канавы. Пригибаясь и прижимая фуражку к голове, Терцев видел, как вдалеке неторопливо и тщательно прицеливался в чердачное окно ординарец подполковника. Затем гулко один раз бахнула «трехлинейка», и все стихло. Выждав секунд десять, они с комбригом осторожно выбрались из канавы на дорогу. Но едва сделали несколько шагов, как услышали громкий окрик ординарца:

– Назад! Ложись!

Снова в канаве успели оказаться целыми и невредимыми только благодаря отработанным за годы войны рефлексам. Каким образом Егорыч успел разглядеть метнувшиеся изнутри к окнам усадьбы тени, так и осталось загадкой. Но фактом было то, что, когда брызнули разбитые стекла первого этажа и из них полился свинцовый дождь автоматного огня, Терцев и комбриг снова лежали за спасительным бруствером.

– Егорыч, жив? – крикнул подполковник в другой конец канавы.

Ответом был винтовочный выстрел по дому.

– Жив… – стер с лица пот комбриг. Поглядел в сторону дома: – Сами мы их не возьмем.

– Наши услышат. Сейчас подойдут, – выразил уверенность Терцев, вгоняя в пистолет новую обойму.

Майор не ошибся. Вскоре из-за холма на дороге послышался лязг гусениц и гул танковых моторов. С автоматчиками на броне подошел взвод танков из роты Коломейцева. Первая «тридцатьчетверка», не обращая внимания на огонь из стрелкового оружия со стороны дома, остановилась на дороге между усадьбой и опрокинутым «Виллисом», закрывая броней его выбравшихся из канавы уцелевших пассажиров. Два других танка въехали в парк. В считаные секунды трескучая скороговорка немецких автоматов была заглушена шквальной дробью десятков советских ППШ. В разбитые окна полетели гранаты. По одному танку успели выстрелить из фаустпатрона, причем не из дома, а откуда-то из сада. С размотанной гусеницей «тридцатьчетверка» остановилась на краю свежей неглубокой воронки. В ответ ППШ ударили так, что от фасада дома во все стороны брызнула штукатурка. К ним присоединились ручные пулеметы. Заложило барабанные перепонки от выстрела танкового орудия – с близкого расстояния оставшаяся в парке вторая «тридцатьчетверка» всадила в первый этаж дома осколочно-фугасный снаряд. Еще не улеглась вихрем взметнувшаяся из окон пыль вперемешку с осколками камня и стекла, а в дом уже с разных сторон одновременно заскакивала с автоматами наперевес десантно-штурмовая группа. Через минуту все было кончено – красный флаг со свастикой был сброшен с крыши на ступени усадьбы. Увешанный оружием и гранатами лейтенант – командир штурмовой группы – показался изнутри у входа и сделал знак рукой. Дом был зачищен.

Майор, комбриг и Егорыч с винтовкой за плечом направлялись к усадьбе через парк. Рядом с поврежденной «тридцатьчетверкой» уже возился механик-водитель с кувалдой в руках. Терцев машинально проследил взглядом по направлению, с которого стреляли по танку. В нескольких десятках метров лежал скошенный пулеметной очередью мальчишка лет пятнадцати в коричневой рубашке, неловко обхватив одной подвернутой рукой трубу отработавшего фаустпатрона. Покачав головами, они прошли дальше.

На ступенях у входа лейтенант-командир штурмовой группы под громкий смех и шутки товарищей начищал кумачовым полотнищем вражеского флага собственные сапоги. Завидев подошедших старших офицеров, лейтенант отбросил красную тряпку и, выпрямившись, взял под козырек. Но доложить ничего не успел. Из двери вышел еще один боец группы и, обведя всех собравшихся растерянным взглядом, недоуменно сообщил, затылком кивая на дом:

– Там дети спят.

Моментально смолкли последние отголоски смеха. В установившейся гробовой тишине лейтенант переспросил недоверчиво:

– Дети? Спят?!

– Ну да, – тихо вымолвил боец. – В кроватках. Мы их сразу не заметили…

Лучше бы они, пожалуй, никогда не заходили бы в тот дом. Пройдя через первый этаж сквозь кучи битого кирпича и ломаной мебели – результат попадания танкового снаряда, – они поднялись по резной красивой лестнице наверх. Второй этаж совершенно не пострадал. Двери двух комнат, по-видимому детских спален, выходили в коридор и были распахнуты. В каждой стояло по две детских кроватки. Четверо ребятишек в возрасте, наверное, от двух до пяти лет лежали в этих кроватках, прикрытые одеялами. В первый момент действительно показалось, что они просто спят.

С полдюжины здоровых мужиков, прошедших войну, на некоторое время потеряли дар речи.

– Чем они их? – хрипло проговорил кто-то наконец.

У Терцева под сапогом хрустнула на полу рядом с одной из кроваток стеклянная ампула.

– Ядом потравили.

В подвале дома нашли двух женщин. Они были застрелены из пистолета. Видимо, также перед самым началом штурма. На чердаке среди кучи стреляных гильз обнаружился мертвый пулеметчик. Тоже мальчишка лет пятнадцати-шестнадцати. MG-42 с недожеванной лентой стоял на сошках и смотрел из чердачного окна на дорогу, где валялся в кювете опрокинутый «Виллис». Егорыч мельком глянул на входное пулевое отверстие под слипшейся челкой точно посередине лба убитого парня, крякнул и первым застучал сапогами по лестнице вниз.

Выбравшись из дома наружу, Терцев расстегнул ворот гимнастерки и судорожно глотнул несколько раз свежий воздух. Присел на каменных ступенях.

– Комиссаров нацистских привели, – указал рукой Егорыч на угол дома.

Помнится, в тот момент при этих словах Терцеву подумалось, что Егорыч, наверное, когда-то все-таки служил у белых…

Подталкивая в спину автоматами, бойцы штурмовой группы вели двух немцев. Их оглушенными, покрытыми слоем пыли от обвалившейся штукатурки, но вполне себе целыми поймали за другой стороной дома. Вероятно, это они стреляли на первом этаже из автоматов сквозь разбитые окна. А перед выстрелом танка то ли успели выпрыгнуть на улицу, то ли оказались вышвырнуты туда взрывной волной.

Дом, видимо, принадлежал какому-то местному гауляйтеру. И скорее всего, один из приведенных им и являлся. На нем была коричневая партийная форма, рубашка с галстуком и повязка со свастикой на рукаве. Второй был одет в эсэсовский мундир.

За спиной Терцева кто-то из бойцов, побывавших в доме, прерывающимся от возмущения голосом комментировал только что произошедшее здесь:

– Это они, гады, женщин и детей своих извели, мальчишек, что постарше, на смерть отправили, а сами еще и уцелели…

Комбриг подошел к задержанным немцам. Тот, что был в коричневой форме, смотрел исподлобья, придерживая рукой большую ссадину на лысой макушке. Второй нервно кусал губы. Оба тяжело сопели. Наверное, они без всякого перевода понимали все, что им сейчас говорили по-русски. Подполковник произнес, обращаясь к лысому:

– Что же ты, если такой идейный, честно сам один воевать не вышел, сволочь плешивая?

– Зачем детей порешили, нехристи? – не выдержал Егорыч, стоявший рядом с землистого цвета лицом.

Ответом были лишь волчьи взгляды исподлобья да свистящее сопение.

Заметив нацистский партийный значок на мундире гауляйтера, комбриг сорвал его и с яростью зажал в кулаке. Произнес коротко:

– Расстрелять!

Швырнул значок на ступени и придавил каблуком сапога:

– Ненавижу партийных!

– Товарищ подполковник, вы уточняйте – каких, – осторожно напомнил кто-то из стоящих сзади офицеров.

– Да, сука, любых! – окончательно вскипев, не выдержал комбриг. Его буквально трясло. – Все они одинаковые! Сколько людей через таких фанатиков везде погибло!

Лейтенант из штурмовой группы уже толкал немцев к стене дома, другой рукой расстегивая кобуру. Неожиданно сделал шаг вперед Егорыч, приставив винтовку к ноге:

– Дозвольте поучаствовать?

Комбриг внимательно посмотрел на старого солдата и молча кивнул. Вдвоем с лейтенантом они отошли на несколько шагов.

– Хайль! – переглянувшись и вскинув руки, прокричали в последний момент одновременно гауляйтер и эсэсовец.

Треснули выстрелы. Все переместились на другую сторону крыльца – подальше от того места, где только что расстреляли нацистов. Рядом с Терцевым оттирал красным флагом с рукава гимнастерки вышибленные мозги кого-то из расстрелянных Егорыч – недостаточно далеко отошел для винтовочного выстрела. Вложив пистолет в кобуру, уводил свою штурмовую группу обратно к дороге лейтенант…

Терцев снова поглядел на дом. Майора продолжал колотить озноб. Из головы не шли дети в кроватках. Он прошел через парк к боковому крыльцу. С него неожиданно появился Коломейцев. Терцев бросил взгляд на стоявшую тут же «тридцатьчетверку» – ну точно, это же неизменный бортовой номер ротного. Получается, это Витяй залепил снаряд по проклятому дому. Коломейцев, не замечая комбата, стоял с бутылкой коньяка в руке. Одним махом, не отрываясь, осушил бутылку на две трети. Вытер губы тыльной стороной ладони и тут только увидел комбата. Вместе они присели на ступеньки крыльца.

– Извини, увлекся, – протянул бутылку Терцеву.

– Видел детей?

– Лучше бы не видел.

На Коломейцеве тоже лица не было. Майор взял бутылку повертел в руках, хлебнул и вдруг резко сплюнул:

– Это их, из дома?

Витяй кивнул.

– Не буду. – Скривившись, Терцев закинул коньяк в кусты. – Дай лучше нашей водки из фляги.

Вдвоем за считаные минуты большими глотками они осушили флягу до дна. Шли к машине совершенно трезвые. Только озноб колотил каждого из них чуточку поменьше…

– Да что за день сегодня! – хлопнул по столу командир бригады, только что добравшийся до расположения своего штаба.

Минуту назад ему доставили сообщение – склад горюче-смазочных материалов 76-го отдельного автотранспортного полка подвергся нападению немецких танков.

– Карту! – распорядился подполковник, освобождая место на столе. То, что склад ГСМ оказался впереди боевого подразделения, в нынешней обстановке удивления не вызывало. Через несколько секунд поднял глаза на приехавшего посыльного:

– Так это же совсем рядом! Буквально на окраине соседней деревни.

– Ну так мы поэтому и сразу к вам… – начал посыльный и тут же выпрямился, четко закончив по уставу: – Так точно, товарищ подполковник!

– Терцев! – крикнул в открытую дверь комбриг.

– Я! – появился на пороге майор.

– Разберись.

– Есть!

Быстро ознакомившись с обстановкой, майор Терцев, собрав все имевшиеся в наличии свободные танки батальона, посадив на броню пехотное прикрытие, форсированным маршем выдвинулся навстречу прорвавшемуся противнику. До соседней деревни оказалось меньше десяти минут ходу. Черные шлейфы густого дыма от горящих нефтепродуктов были видны издалека.

– Ой, е… – только и проговорил Ветлугин, выглядывая из водительского люка командирской машины.

Всю дальнюю окраину затянуло непроглядной поволокой рукотворного тумана. Вдоль деревенской улицы стояли нескончаемой вереницей заправщики и грузовики снабжения. Судя по бестолковой суете вокруг распахнутых дверей кабин, настроение у личного состава было близко к паническому. Приказав Коломейцеву рассредоточить танки среди домов, Терцев спрыгнул с брони и подбежал к встретившему их лейтенанту автомобильных войск. Вдвоем они поспешили на самую окраину. Лейтенант рассказывал по дороге:

– Получили вводную, что мы в нашем оперативном тылу. Только обустроили склад по всем правилам и приготовились начать отпуск топлива и материалов – тут этот налет. А у меня два автоматчика и три «лимонки». Чего я против танков сделаю? Ну у шоферюг еще, может, «трехлинейка» у кого под сиденьем…

– Что на складе? – быстро спросил Терцев.

– Сейчас никого. Все сюда убежали. А фриц вон, – указал на очередную вспышку взрыва в чадящем мареве впереди лейтенант, – лютует напоследок.

Терцев вскинул к глазам бинокль. Черт, ничего не видно. Прислушался. Слух разобрал рык танкового двигателя. Вгляделся в окуляры еще раз – вроде за дымом мелькнул силуэт бронированной машины. И опять тьма…

– Только я чего заметил, товарищ майор, – толкнул его под локоть лейтенант, – он там, кажись, один.

– Один?!

– Своими глазами Т-пятый видел. Взбесилась кошка, носится как оглашенная…

В этот момент на окраине деревни начали рваться снаряды. Все правильно, «пантера», машинально отмечал Терцев, ее орудие работает. Неужели наше прибытие заметил? Вот это чутье у немца. Майор засек вспышки выстрелов германца. И вправду получалось, что стрелял один танк. Мать честная…

Бегом они вернулись к своим машинам.

«Никуда он, конечно, от нас не денется, – задраивая люк, думал Терцев. – Но бед еще понаделать может. Пора остановить».

– Построение в линию, – отдавал приказания по рации комбат. – С исходной залп, прицел постоянный.

Взревев дизелями, обрушивая каменные заборчики и деревянные палисадники, маневрируя между домами, «тридцатьчетверки» выбирались на исходную позицию. От деревни разворачивались веером.

– Общая, с короткой – огонь! – спокойно и деловито распорядился Терцев.

Танки замерли перед броском на небольшой возвышенности. Расчет майора строился на том, чтобы накрыть территорию злополучного склада залпом из орудий. Там жалеть нечего. Отработать для начала по квадрату, раз уж все равно ничего не видно из-за дыма. А дальше проутюжить низину. Если в дыму ничего не видим мы, не увидит и немец. И возьмет, конечно, наша – тут без вариантов.

«В конце концов, может, это последний рывок, – подумалось Терцеву. – Ведь совершенно очевидно, что бои по всему фронту закончатся вот-вот. А вдруг это наш последний рывок до победы?»

Слитно рявкнули 85-миллиметровые танковые орудия. В воздух взметнулись остатки обгорелых цистерн. В ответ – новые вспышки выстрелов из коптящего и чадящего ада перед ними. Немецкие снаряды запели над башнями терцевских «тридцатьчетверок».

«Значит, пока мы его не достали», – спокойно отметил про себя майор. И повторил общую команду:

– Залпом – огонь!

«Ага, ветер сносит дым, – с удовлетворением разглядел Терцев через приборы наблюдения. – Теперь он точно покажется на свет божий».

– Командир, он под нами! – раздался в наушниках голос Коломейцева.

Также заметив, что дым рассеивается, немец сделал отчаянный бросок вперед. Сложно сказать, на что он рассчитывал. Пожалуй, выгадал себе несколько дополнительных секунд жизни, не более того. Снизу, из мертвой зоны орудий «тридцатьчетверок», огрызаясь огнем, «пантера» влетела на окраину деревни.

– Полный назад! – продублировав команду по переговорному устройству привычным ударом ногой в спину водителя, распорядился Терцев.

Ветлугин, как всегда, среагировал быстро и точно.

Решительный маневр немца не вызвал и тени растерянности на лице комбата.

– Стой, короткая!

«Пантера» была на прицеле, оставалось только нажать электроспуск.

– Огонь! – скомандовал Терцев.

Яркая вспышка, брызги разлетающегося во все стороны металла…

– Ну вот и все, – выдохнул в наушниках Коломейцев.

– Витяй, проверь, нет ли кого еще, – распорядился Терцев.

– Понял хорошо, – последовал привычный ответ.

Майор снова приник к смотровому прибору. Порыв ветра отнес в сторону черный шлейф дыма от горящей «пантеры», и Терцев отчетливо увидел в триплекс две кошачьи лапы на ее борту. На мгновенье майор оцепенел – в голове, как на ускоренно прокручиваемой кинопленке, промелькнула история прошлогодних боев, плена и побега. Люки «пантеры» распахнулись, из них выскочили немецкие танкисты в черной форме, укрываясь в развалинах. Затем одна из фигур поднялась в полный рост и, не пригибаясь, медленно стала удаляться, в открытую уходя прямо посередине деревенской улицы. Метнулись к стенам остальные члены немецкого экипажа. Если бы они начали отстреливаться, Терцев, без сомнения, тут же приказал бы скосить их из пулемета. Но они не стреляли. Опустив оружие, также пошли следом за своим командиром. Майор снова перевел взгляд на эмблему – в затертых кошачьих лапах был нарисован мелом белый цветок с большими круглыми лепестками.

– Готов открыть огонь! – доложил стрелок-радист.

– Отставить!

Терцев ни тогда, ни потом не смог ответить сам себе, почему так поступил…

Оглядели поле боя вокруг себя сквозь смотровые приборы. Затем комбат откинул верхний люк и выбрался на башню. Немцы с подбитой «пантеры» скрылись из вида.

Скоротечный встречный бой завершился. Майор подошел к подбитой «пантере». Молча посмотрел на эмблему – выжигая краску на броне, к ней уже подбиралось пламя. Из остановившегося рядом танка выпрыгнул Коломейцев, подошел к командиру:

– Все чисто. Он действительно был один.

Терцев кивнул и проговорил хриплым голосом:

– Это он.

Витяй сразу понял, о чем речь, – он был в курсе всех подробностей этой истории, в том числе случившихся с Терцевым и по другую сторону линии фронта. Но сейчас такое завершение казалось просто невероятным.

– Может, просто такой же тактический знак, – осторожно сделал предположение Коломейцев, кивнув на эмблему.

– Нет, это точно он, – с уверенностью произнес Терцев.

Вспомнились погибшие ребята – Малеев, Коля Горчаков. И еще многие-многие другие. Список можно было продолжать, наверное, до бесконечности. Ударив кулаком о ладонь, майор развернулся, направляясь обратно к своей «тридцатьчетверке». Хоть до завершения войны и оставалось еще некоторое время, ощущение окончательной, полной победы Терцев почему-то испытал именно в тот момент. Он запомнил его на всю оставшуюся жизнь…

Штаб бригады прибыл спустя час и расположился в соседнем доме. Почти в то же время к Терцеву привели пленных немецких танкистов. Их взяли на другой окраине деревни после ожесточенной перестрелки. Постарался лейтенант-автомобилист со своими автоматчиками. В живых остались командир и два члена экипажа «пантеры». Все трое получили огнестрельные ранения, впрочем, как потом оказалось, довольно легкие. Только после этого их, расстрелявших все патроны, удалось захватить в плен.

– Как твои ребята? – чувствуя, что добавил бойцам хлопот, запретив стрелять из пулемета сразу после того, как они подбили «пантеру», поинтересовался у лейтенанта Терцев.

– Все целы, – отвечал автомобилист. И с заинтересованностью посмотрел на Терцева: – Будете говорить с немцем?

Майор кивнул.

– Сейчас из штаба бригады приглашу переводчика. Он как раз с ними приехал. – Лейтенант вышел за дверь.

Терцев сидел за столом и ждал этой встречи. Он был уверен, что увидит именно того, кого ожидал увидеть. И он не ошибся.

Это был он – тот самый немецкий гауптман, который сначала допрашивал Терцева и Ветлугина в Корсуньском котле в феврале 1944-го. А затем встретился им под Варшавой в августе того же года. Немец узнал Терцева – в этом не было ни малейших сомнений. Не говоря ни слова, они долго и пристально смотрели один в глаза другому, видимо, достраивая каждый недостающие и не известные друг другу кусочки мозаики из их столь причудливых и небывалых отношений по разные стороны линии фронта. Терцев указал гауптману на стул за столом напротив себя. Тот кивнул и присел. Бросил взгляд на лежавший перед Терцевым свой ремень с кобурой. Их принес майору лейтенант-автомобилист в качестве трофея. Чуть усмехнулся краешком рта – ситуация повторялась зеркально, только роли в ней переменились. Возможно, Штиглер вспомнил сейчас сказанные ему Терцевым слова тогда, в феврале 1944-го, о том, что он еще непременно окажется в русском плену. Что ж, так оно и вышло.

Танковая блуза была, как и тогда, накинута на плечи Штиглера. Только сейчас причина была другая – раненная в перестрелке рука висела под ней на перевязи. Им уже успели оказать медицинскую помощь. Снаружи за окном сидели сейчас на земле под охраной советских автоматчиков Руди и Ульрих.

Терцев разглядывал лицо противника – уставший, но отнюдь не потухший взгляд серых глаз, рыжеватая щетина на впалых щеках. Перевел взгляд на мундир – знаков отличия на нем, кажется, прибавилось, а крестов теперь был не один, а два.

Хлопнула входная дверь. Прибыл переводчик – очень интеллигентного вида старший лейтенант в круглых очках и с пухлой полевой сумкой на боку. Его Терцев хорошо знал. Следом в комнату вошли Ветлугин и Коломейцев. Все трое расселись вокруг стола.

– Давай пока неофициально поговорим, – обратился к переводчику Терцев. – У нас тут старое знакомство, как оказалось.

– Очень интересно, – поправил очки на переносице старший лейтенант. – Что ж, я не против. Только маленькое сообщение для начала…

Перейдя на немецкий язык, каким-то другим голосом, с рублеными и жесткими интонациями, переводчик довел до сведения германского офицера официальное известие – в Берлине покончил с собой Гитлер.

– Поэтому, – проявил знание существовавших в Германии порядков переводчик, – вы, таким образом, автоматически освобождаетесь от присяги фюреру и должны ответить на все наши вопросы.

Штиглер, выслушав, едва повел бровью. Ответил коротко:

– Война официально не завершена. Я все равно не могу предоставить вам никаких сведений.

И, ничего больше не сказав, продолжил смотреть на Терцева. Старший лейтенант перевел их диалог. Терцев с Коломейцевым понимающе усмехнулись.

– Ольшаны, Варшава, Берлин, – вступил в разговор Витяй, обращаясь прямо к гауптману.

Пальцами показал по очереди на всех присутствующих танкистов двух противоборствующих сторон и со звоном ударил кулаком в ладонь. Вышло весьма красноречиво.

Немец довольно долго произносил что-то в ответ. Сначала поглядел на Коломейцева, но, надо полагать, больше из вежливости. Остальная часть его монолога была обращена к Терцеву.

Старший лейтенант все выслушал, поправил очки, с удивлением хмыкнул и пояснил, обращаясь к майору:

– Он говорит, что все помнит. Знает про полигон, про ваш прорыв на танке из плена. Он шел за вами следом. Он думал, что вы погибли. И сейчас рад, что это не так. А еще он говорит, что все это были дороги чести.

Терцев откинулся на спинку стула, прокручивая в голове услышанное.

Неожиданно наскочил на немца Ветлугин. Заговорил быстро и возбужденно:

– Пусть он лучше вспомнит, что они у нас наделали! Что они даже у себя наделали! Ты перескажи ему хотя бы сегодняшнюю историю с детьми. Перескажи, старлей! Сидит тут, рыцарь Круглого стола, б…!

Штиглер напрягся и нахмурился. Пока старший лейтенант говорил, хмурился еще больше.

– Уроды вы, – проговорил по поводу сегодняшней трагедии в усадьбе Ветлугин. – Мы так никогда не делаем.

– Мы так тоже не делаем, – последовал через переводчика ответ.

– А кто же это сделал – Пушкин и Гете? – зло съязвил Ветлугин.

– Немцы и русские так не делают. Так делают нацисты и большевики.

– Конечно, пр… ли войну, теперь льете крокодиловы слезы: это не мы, это нацисты! – не отставал от пленного Ветлугин. – А в свое время небось «хайль» кричал, как все?

Немец парировал быстро. Переводчик замешкался.

– Что он сказал? – не унимался сержант.

– Они кричали у себя дома «хайль» так же, как мы кричали у себя дома «ура». От этого все и случилось, – перевел крайне неохотно.

Старший лейтенант с очень серьезным и обеспокоенным видом повернулся к Терцеву с Коломейцевым, произнеся от себя:

– Товарищи офицеры, я думаю, нам пора заканчивать этот разговор. Настоятельно рекомендую это сделать. Переводить подобные сентенции я более не намерен.

– Чего ты там про «хайль» и «ура» вякнул?! – Прямо через стол Ветлугин схватил немца за мундир. – Ты народную войну с захватническим походом не равняй!

– Ветлуга, он же пленный, да еще и раненый, – остановил руку сержанта Коломейцев. – Прекрати. И нас не позорь.

Штиглер поморщился, потирая на перевязи раненую руку второй, здоровой рукой. Терцев налил из фляги водку в стоявшую на столе рюмку. Пододвинул рюмку гауптману.

– Нам он в плену водку не наливал, – буркнул Ветлугин.

– А мы нальем.

Немец выпил, поблагодарил кивком. Проговорил:

– Да, это трагедия.

– Все, я больше ваши приватные разговоры не перевожу, – решительно заявил переводчик.

Во дворе скрипнули тормоза. Коломейцев выглянул в окно:

– Особисты приехали.

Старший лейтенант нервно поправил очки и развел руками в немой сцене. Всем своим видом он явно показывал – ну вот, пожалуйста, доболтались!

Из роскошного «Мерседеса» кремового цвета с открытым верхом выбрались майор и подполковник. В прошлом году они допрашивали Терцева после выхода из плена. Только были каждый на звание младше. Рядом остановился «Студебеккер» с автоматчиками.

– О, Терцев! Старый знакомый! – окинув взглядом присутствующих, проговорил подполковник. Он вошел первым.

Видимо, у Терцева настолько отчетливо читалась на лице иллюстрация к фразе «глаза бы мои вас не видели», что зашедший следом майор с иронией произнес:

– Вижу, как вы нам рады. И мы тоже с удовольствием вас приветствуем.

– Здравия желаем! – вразнобой отозвались танкисты и переводчик.

Особисты внимательно осмотрели пленного немецкого гауптмана, будто экспонат в музее. Затем майор заглянул в рюмку. Поднял ее к своему носу, принюхался.

– Вы что тут, водку с ним пьете? Совсем обалдели?!

– Оказываем медицинскую помощь взятому в плен раненому противнику, – чеканя каждое слово, отозвался Терцев.

– Помощь… Ничего себе, – проворчал майор.

– За комбригом послали? – поинтересовался у напарника подполковник.

– Да, но чего-то не торопится…

– Ничего-ничего, – с наигранной готовностью отозвался подполковник. – Мы сами зайдем, мы не гордые. – И, обратившись ко всем, распорядился: – Прошу во двор.

Майор распахнул дверь:

– Конвой! Вывести пленного!

Поднимаясь со своего места, Штиглер вскинул руку к виску. Надевший фуражку Терцев обозначил ответное приветствие.

– Нет, это что такое?! – подскочил к танкисту майор-особист. – Вы в своем уме?! Терцев, ты с ним еще, может, обнимешься на прощание?! Давайте пустите скупую мужскую слезу. Только смотри, как бы потом в одном и том же месте вдвоем долго плакать не пришлось…

– Пойдемте, пойдемте, – торопил подполковник, будто не замечая всего происходящего вокруг.

Хоть побледневший переводчик и молчал, Штиглер, пока его разворачивал к дверям конвоир, успел бросить на советских танкистов понимающий взгляд и чуть усмехнуться краешком губ…

Все выбрались во двор. Туда уже вышел из другого дома и командир бригады.

– Товарищ подполковник, – обратился к нему старший по званию особист, – получен сигнал, что в вашей бригаде расстреливают пленных. Будьте любезны, прокомментируйте данную информацию.

Комбриг изобразил на своем лице искреннее недоумение:

– Ошибка какая-то, товарищ подполковник.

Приехавшие гости из особого отдела придирчиво рассматривали стоявший чуть поодаль под конвоем экипаж подбитой «пантеры».

– Да вы сами посмотрите, – уверенно продолжил комбриг, указывая на немцев рукой. – Вот они в целости и сохранности, всем раненым оказана медицинская помощь. Ну какой мне смысл их перевязывать, чтобы потом расстрелять?

– Ага, помощь, – буркнул себе под нос майор и, щелкнув себя большим пальцем по шее, покосился на Терцева.

Его старший товарищ о чем-то раздумывал некоторое время, перекатываясь с пятки на носок. Затем отчеканил:

– Что ж, вопросов пока больше не имеем.

Проходя к своей машине, коротко распорядился:

– Пленных мы забираем на сборный пункт. Майор, займитесь!

Немцев под охраной загрузили в «Студебеккер». Уже выезжая со двора, майор-особист наклонился к своему старшему товарищу:

– Подозрительно все-таки этот Терцев общался с гауптманом. Может, проверим дополнительно?

Подполковник в задумчивости потер переносицу. Ответил серьезно:

– Проверь гауптмана. Не был ли замешан в военных преступлениях. Ну и прочее. И побыстрее. А Терцева… Нет, больше не надо. Все-таки не сорок первый год – сорок пятый. Не вижу смысла – они уже все доказали десять раз. Пора их оставить в покое.

И, чуть хлопнув майора по плечу, добавил уже полушутя:

– А ты молодец! Научился работать. Поначалу-то таким адвокатом был, а?

Майор позволил себе чуточку улыбнуться самым уголком рта.

Комбат с Коломейцевым долго смотрели вслед уехавшему «Студебеккеру», пока не подошел Ветлугин. Тряхнув полной флягой, напомнил:

– Немцу-то мы налили. А себя обидели.

– Себя обижать нельзя, – философски заметил Витяй.

– Пойдем исправлять, – распорядился Терцев. – Немедленно!

23

Они успели еще совсем ненадолго побывать под самым Берлином. До полной капитуляции вражеской столицы оставался всего один день, когда после нескольких боевых столкновений на городской окраине бригаду форсированным маршем направили дальше на юго-запад. Проезжали аккуратные сосновые леса с ровными, расходящимися в разные стороны рядами ухоженных просек. Это явно были охотничьи угодья. Все перекрестки на них занимали вооруженные посты. Стояли самоходки, орудия, были оборудованы мешками с песком пулеметные гнезда. Территория еще не была полностью зачищена – по лесам бродили остатки рассеянных германских подразделений. На каждой развилке строгие и серьезные девушки-регулировщицы четкими, выверенными жестами при помощи флажков указывали направления следования колоннам.

Покачиваясь в такт движению танка, майор Терцев, высунувшись по пояс из откинутого башенного люка, рассматривал окрестности. И лес, и светлая песчаная грунтовка, по которой молотили сейчас гусеницы машин, и даже низкое серое небо – все выглядело чужим, не таким, как дома. В голове сама собой неотступно крутилась одна-единственная мысль: сколько еще продлится эта проклятая война? Неделю, две? А может, несколько дней? Хотелось, чтобы вот прямо сейчас по колонне прокатилась бы команда «Стой!». И им объявили бы – все! И никто-никто больше не погибнет. Он стянул с головы танкошлем, посмотрел в обе стороны. Задирая и опуская на ухабах стволы орудий, по лесной дороге впереди и позади от них вереницей шли танки спешно брошенной выполнять новую задачу бригады.

«А вдруг сейчас объявят?!» – прямо обожгла все внутри мысль.

Боясь пропустить важное известие, он поспешно натянул танкошлем обратно и спустился в боевое отделение. Усевшись на командирское место, встряхнул головой. Нет, такие мысли нужно пока гнать от себя прочь. Но он верил и чувствовал – подождать надо еще совсем немного. Сам воздух вокруг уже был пропитан окончательной победой…

Когда впереди по ходу движения колонны раздались выстрелы, у Терцева буквально сжалось сердце. Подобное чувство испытали, наверное, все – никому не хотелось умирать на самом пороге такого долгожданного мира.

Пришел приказ рассредоточить танки их батальона на опушке леса. Отдав необходимые распоряжения и оставив старшим Коломейцева, майор направился к машине комбрига, выяснить обстановку и получить распоряжения.

Выяснилось, что головной дозор напоролся на очаг сопротивления у перекрестка шоссейных дорог и после короткого боя был вынужден отступить. Лес дальше через несколько сотен метров заканчивался. За ним начиналось поле. В бинокли они рассмотрели полуразрушенную деревню. Разведчики доложили – в деревне замечены значительные силы немцев. По всему видать, настроены решительно. Словно в подтверждение этих слов, возвращая их снова в реальность, тяжкую и кровавую, с таким до боли знакомым характерным звуком ударили по опушке германские 75-миллиметровые танковые орудия. Снаряды разорвались в другой стороне – там, где из леса выходила дорога, по которой нырнули обратно после огневого столкновения броневик и мотоциклы нашего отступившего дозора. В первый момент Терцев ожидал сигнала к общей атаке, но вместо него последовал запрос:

– Майор, доложите наличие снарядов!

– Только бронебойные и подкалиберные! – отрапортовал Терцев подполковнику – командиру бригады. – От пяти до десяти штук на машину.

– Остаток топлива?

– Почти по нулям. Вышел большой перерасход на последнем марше по пересеченной местности.

В двух других танковых батальонах бригады картина была аналогичная. Комбриг раскрыл планшет с картой. Его обступили командиры. Судя по рельефу, вокруг деревни справа и слева возвышались недоступные для танков почти отвесные косогоры, поросшие сосновым лесом. В обход – несколько десятков километров.

– Так точно, танки вокруг деревни не пройдут, – доложил только что подошедший и еще запыхавшийся после боя командир разведдозора. Стер пот со лба, поправил на себе снаряжение. Он успел осмотреть все на местности.

Противник грамотно занял очень важную, ключевую позицию. Все дороги сходились у этой деревни. Единственная возможность двигаться дальше прямо – только через этот населенный пункт.

Комбриг захлопнул планшет:

– Та-ак…

В предыдущих городских боях они расстреляли и не успели пополнить ввиду безостановочного форсированного марша осколочно-фугасные снаряды в танковых боекомплектах. Без них обстреливать позиции противника в каменной застройке представлялось малоэффективным. Да и особо нечем было обстреливать и вообще вести бой. А выводить танки без артподготовки в лобовую атаку комбриг считал в данной ситуации неоправданным. К тому же число танков было далеко от списочного состава – бригада уже понесла значительные потери в предыдущих боях. Для подавления очага обороны перед ними требовались пушки. Да и все равно в любом случае, даже если бы они атаковали деревню сейчас, без топлива и боеприпасов дальнейшее продвижение и выполнение задачи было невозможно. Последовало распоряжение:

– Танки пока загнать в лес и замаскировать. Вызовем артиллерию.

И, обернувшись к своим командирам, пояснил:

– В лоб мы их, конечно, возьмем. Но они нам на этом поле перед деревней половину машин сожгут из-за укрытий. А остальные обсохнут вконец и встанут за деревней.

С доводами комбрига поначалу согласились и в штабе корпуса, куда они сообщили обстановку. Дали им информацию, что заправщики и машины со снарядами в нескольких часах пути – все дороги забиты техникой. Комбриг поморщился – отставали от графика. Заправка и пополнение боекомплекта должны были произойти раньше. А тут еще эта деревня с какими-то упрямыми окопавшимися немцами. Ладно, пока ничего не поделаешь – надо ждать.

Однако вместо артиллерии пока что к ним через пару часов прикатила уже хорошо знакомая за последнее время «полуторка» с громкоговорителем и «Виллис» сопровождения. Автоматчики охраны остались в «Виллисе». На землю спрыгнул переводчик – все тот же очень интеллигентного вида старший лейтенант в круглых очках и с пухлой полевой сумкой на боку. За ним, собирая на себе недоверчивые взгляды танкистов, на этот раз выбрался из машины человек в немецкой офицерской форме без погон.

– Товарищ предложит противнику сдаться, – пояснил появление немца в их рядах старший лейтенант.

В принципе, подобные группы они уже видели неоднократно, особенно на территории Германии. И довольно часто такое срабатывало – после переговоров противник складывал оружие, особенно в последнее время.

Переводчик что-то сказал немцу. Тот кивнул и направился к транслирующей установке. Вытащил из нагрудного кармана кителя сложенный пополам заранее заготовленный листок бумаги с текстом. Пока разворачивал бумагу, из нее вывалилось и брякнуло о выпиравший из земли большой корень дерева что-то металлическое. Немец быстро нагнулся, поспешно поднял оброненную вещицу и упрятал ее обратно в карман, застегнув пуговицу. Однако от глаз Терцева и стоявших рядом танкистов не укрылось, что это был нагрудный штурмовой пехотный знак за рукопашные атаки.

Кто-то из бойцов присвистнул.

– И давно он «товарищ»? – процедил сквозь зубы скрестивший руки на груди башнер в прожженном замасленном комбинезоне.

Переводчик ничего не ответил, только сделал жест немцу в сторону «полуторки». Противным металлическим скрежетом монотонно забубнил на чужом языке громкоговоритель, направленный через поле в сторону деревни. Сначала оттуда в ответ раздалась пулеметная очередь. Но больше огня не открывали – видимо, слушали. Текст повторили несколько раз. Минут через пять напряженного ожидания на уцелевшей черепичной крыше деревенского дома взметнулась привязанная к палке белая тряпка.

– Ну вот! – удовлетворенно вскинул руки переводчик. – Что и требовалось доказать.

Танкисты переглянулись. По их лицам поползли недоверчивые улыбки.

– Молодцы! – сказал комбриг и, покосившись на немца, поправил сам себя, обращаясь к переводчику: – То есть молодец…

– Ребята, погодите, чего-то им еще надо, – вглядываясь в поле, подал сзади голос кто-то из собравшихся.

Командиры навели бинокли на деревню. Перед ней на поле вышли две фигуры. Одна из них была в черной немецкой танковой форме. Рядом с ней стоял пехотинец, держа над головой винтовку с привязанной к штыку белой рубахой. Фигуры остановились на середине поля.

– Что ж, идите поговорите, – повернулся к переводчику комбат.

Старший лейтенант в очках не заставил себя просить дважды. Вытащил из полевой сумки белую косынку. Держа ее в вытянутой перед собой руке, в сопровождении немца без погон и автоматчика из «Виллиса» отважно зашагал по открытому полю к деревне.

Переговоры продолжались не более пяти минут. Затем стороны разошлись по своим позициям.

– Ну? – устремил взгляд на переводчика комбриг.

– Просят дать им время связаться со своим командованием. Им, видите ли, от своих приказ нужен, – пожал плечами вернувшийся переводчик и пояснил: – Там у них начальник какой-то кадровый пруссак. Вроде танкист, а вроде и кавалерист. На груди значки и с танками, и с лошадьми…

Комбриг поскреб подбородок, проговорил рассеянно:

– А, лошади? Какие лошади? Лошадей нам еще не хватало…

Затем поглядел на наручные часы и решительно кивнул в сторону громкоговорителя:

– Скажите, что у них час. Не сдадутся – открываю огонь. Время пошло.

Срок, отведенный советской стороной, озвучили через громкоговоритель. Около часа над деревней и лесом стояла напряженная тишина. За пять минут до истечения срока на другом конце поля снова появились те же фигуры. Сцена с переговорами повторилась. Второй раз вернувшийся переводчик недоуменно развел руками:

– Отклонили… Их офицер козыряет… Я же говорю, пруссак старый…

Не слушая дальше старшего лейтенанта, комбат разъяренно рявкнул:

– Твою мать! Три часа потеряли!

Уже вечерело. Разведдозору было приказано немедленно выдвинуться на край поля и обстрелять деревню из пулеметов и стрелкового оружия. Свои танки комбриг решил пока перед противником не обнаруживать. Вновь связались со штабом. Оттуда сообщили, что к ним выдвинулась артиллерия.

– Где заправщики и снаряды?! – злился комбриг.

– На подходе. Ждите, – последовал по рации ответ.

Надежды на то, что немцы немного постреляют и все-таки сдадутся, не оправдались. До глубокой ночи вокруг деревни шла ожесточенная перестрелка. Уже в темноте подошли «Студебеккеры» и «Доджи» снабжения.

– Почему так долго?! – набросился на прибывшего лейтенанта из автотранспортного батальона комбриг.

– Колонна по дороге попала в засаду, – коротко ответил лейтенант. – У нас потери в людях и технике.

– Мы же шли этой дорогой совсем недавно, – проговорил Терцев. – Сегодня днем.

– Выходила из окружения большая группа немцев, – повернулся к нему автомобилист. – Прорывались через дорогу. Атаковали наши посты и колонну.

– Майор, заправляйтесь и загружайте боеприпасы, – распорядился комбриг.

– Есть! – козырнул Терцев.

Они поспешили с лейтенантом к машинам снабжения. Кругом закипела работа.

При свете луны танкисты из роты Коломейцева таскали снаряды. Привезенное топливо уже было залито в баки. Сидя на пороге кабины, пожилой водитель из прибывшей колонны в накинутом на плечи ватнике негромко рассказывал:

– Ударили, как в сорок первом. «Студер» подорвали, два заправщика сожгли. Девчонок-регулировщиц перестреляли…

Коломейцев поднял глаза – деревянный борт и дверца кабины грузовика были сплошь в следах от пулевых отверстий…

Затем на опушке в предутреннем молочном тумане начали разворачиваться, занимая огневые позиции, наконец подошедшие пушки. На руках их подкатили почти к самому полю.

– Задача понятна, – кивнул их комбригу офицер-артиллерист.

А потом в их расположение буквально ворвался полковник – представитель штаба корпуса. Выпрыгнув из «Виллиса» у «тридцатьчетверки» комбрига, с ходу принялся отчитывать того:

– Ты что здесь топчешься?! Полсуток прошло! Переговоры Молотова – Риббентропа устроил! Тебя немцы за нос водят, а сами за этой вшивой деревней американцам сдаются! Ты еще вчера вечером должен был быть на переправах!

– Товарищ полковник… – попытался что-то ответить комбриг.

Находившийся недалеко за своей машиной Терцев слышал, как разъяренный полковник из штаба, нагнувшись, буквально зашипел свистящим шепотом:

– Решил в правильную войну с артподготовкой поиграть?! Ребят пожалел напоследок?!

Подполковник-комбриг повертел головой. Рядом никого не было видно. Сказал негромко, но четко:

– Остынь и не ори! Мне снаряды и горючее подвезли только что.

Они служили вместе еще с сорок третьего. Приехавший полковник выдохнул, присел у танкового катка, расстегнул крючки на воротнике кителя. Сказал примирительно:

– Да знаю я… С меня там наверху стружку снимают – почему остановились? Никого же не интересует, что тут случилось у нас и по дороге…

– Через пятнадцать минут деревня будет наша, – спокойно отозвался комбриг.

Терцев благоразумно решил не выходить из-за машины и не показывать, что был свидетелем разговора. Бесшумно залез в башню своего танка с другой стороны.

В этот момент заработала артиллерия. Деревня на другом конце поля потонула за сплошной стеной разрывов. В считаные минуты там не осталось камня на камне. Лишь только артогонь стих, в небо взмыла зеленая ракета.

– Вперед! – спокойно и привычно проговорил по рации Терцев, уже сидевший к тому моменту на командирском месте в танке, и прикрыл за собой люк наверху.

Полтора десятка Т-34—85, брошенных в атаку, на полной скорости выскочили в поле. Расстояние до деревни преодолели за пару минут. Стреляя на ходу, достигли окраины и рассыпались по разрушенным улицам. Артиллеристы поработали на славу – противник не произвел по атакующим «тридцатьчетверкам», пока они шли по открытой местности, ни единого выстрела. Среди развалин горели вражеские танки и бронетранспортеры, вокруг валялись убитые.

И все-таки в том бою, как потом оказалось, последнем, один выстрел по ним был сделан. За несколько секунд до него Терцев увидел, как вдруг пришла в движение башня неподвижно стоявшей среди развалин «пантеры» с перебитой гусеницей. Успел дать предупреждение в эфир. Они уже взяли противника на прицел, когда ствол орудия «пантеры» окрасился проблесковой вспышкой выстрела. Рядом задымила и остановилась подбитая «тридцатьчетверка» Коломейцева. Терцев послал ответный снаряд и отчетливо видел, как он угодил неприятелю под срез башни, высекая снопы разноцветных искр. Из «пантеры» повалил дым, а майор приказал немедленно сдать назад под прикрытие большой стены разрушенного деревенского дома. Перезарядили орудие, снова взяли противника на прицел. Приготовился открыть огонь из пулемета стрелок-радист. Люки вражеской машины распахнулись. Несколько выбравшихся из них фигурок в черной форме соскочили на землю. Коротко треснула в их сторону автоматная очередь. На этот раз Терцев без промедления приказал открыть огонь. Пулемет «тридцатьчетверки» молотил без остановки секунд двадцать, пока все черные фигуры не остались лежать без движения вокруг подбитого неприятельского танка.

А затем кругом как-то сразу установилась тишина, и только ветер гонял дым по разгромленным улицам. Майор спрыгнул на землю, поспешил к получившей попадание соседней «тридцатьчетверке». На груде камней рядом сидел Коломейцев – ему бинтовали голову. Рядом, раскрыв рот, тряс головой контуженный коломейцевский наводчик. Остальные члены экипажа из огнетушителей заливали языки пламени, лизавшие решетку моторного отсека.

– Вы как?

– Все живы, – отозвался Витяй и кивнул на свой танк: – Лошадь накрылась, нужна новая.

Лязгнув гусеницами, рядом остановилась машина комбрига. Майор доложил обстановку.

– Сбор за деревней! – крикнули им из люка сверху. – Догоняйте!

Терцев кивнул. Поднимая за собой клубы пыли, танк комбрига рванул дальше.

…Война закончилась. Тогда, в первых числах мая, они вышли к переправам на Эльбе и остановились. Впереди, насколько хватало глаз, до самой реки располагалась огромная масса немецких беженцев – тех, кто не успел переправиться на западный берег. При появлении советских танков остатки германских частей на восточном берегу уже безоговорочно сдавались в плен. На Эльбе советские танкисты встретились с американцами.

А затем их танковую бригаду отвели в окрестности Берлина. Столица Третьего рейха лежала в развалинах. Ветлугин раздобыл в автомобильном батальоне «Виллис». Они все втроем побывали в центре города. Постояли в том месте, где располагался выход из бункера Гитлера в сад имперской канцелярии. Заглянули вниз – там все было залито водой. Кругом нашими саперами были расставлены таблички с надписью «Мины». По обозначенным проходам выбрались на площадь у Рейхстага. Изрешеченное пулями и снарядами, его полуразрушенное здание выглядело мрачно и зловеще. Все уцелевшие колонны и стены были покрыты надписями, сделанными победителями. Терцев свистнул водителю и махнул рукой. Прямо по ступенькам Ветлугин подъехал на «Виллисе» вплотную к одному из входов. Остановил машину, зафиксировав ее ручным тормозом. Встав в рост, из кузова автомобиля они дотянулись до закопченной стены над дверным проемом – больше свободного места для автографов не было. Куском штукатурки по очереди написали свои имена с фамилиями и места, из которых были родом. Терцев приписал номера их танкового батальона с бригадой и, переглянувшись с Коломейцевым и Ветлугиным, поставил жирную точку, пока штукатурка, закончившись, не осыпалась из его пальцев вниз…

В том году удивительным образом на День Победы пришлась Пасха. Вернувшись в расположение бригады, они сидели за столом у комбрига. Стол был заставлен разной снедью и всевозможными бутылками с разноцветными этикетками. Все это, не церемонясь, прямо локтями сдвинули в сторону, освобождая место, когда Егорыч внес большую плетеную корзину с вареными яйцами, окрашенными луковичной шелухой. Пока наклонялся над столом, звякнули друг о друга на его груди Георгиевский крест и орден Славы на одинаковых ленточках. Разговоры смолкли. Все в тишине разобрали яйца. Как когда-то резанные из консервных банок крестики, сделанные Колей Горчаковым. Коломейцев держал перед глазами в двух ладонях яйцо – вспомнилось, как вот точно так же окрашивала яйца на Пасху дома мать. Ничего не говорила, но делала так каждый год вплоть до его ухода в армию. Они детьми задолго до весны начинали собирать в мешочек сухую луковичную шелуху. Им было очень интересно определить победителя при проверке крашеных яиц на прочность. За столом стоял веселый перестук, а родители смотрели на них и тоже улыбались. Так было почти в каждом доме каждый год, хоть и в церковь давно уже, за исключением некоторых стариков, никто не ходил. Да и позакрывали храмы практически все. Вряд ли тогда, в детстве, все ребята их поколения могли бы объяснить подлинный смысл этих крашеных яиц. Но это оставалось, несмотря ни на что, повторялось каждый год и было своим, привычным – пусть тогда и сохраненным хотя бы на уровне ритуала…

Терцев оглядел собравшихся товарищей. Конечно, каждый из них думал о своем. Он знал, что ничего они не скажут о происходящем сейчас вслух. Как и о том, что творится у каждого из них внутри. Не будет никаких обсуждений от тех, кто действительно все это пережил. Но разобранная корзина на столе говорила обо всем красноречивее любых слов. В окопах атеистов не бывает – это старая истина. Все остальное, пожалуй, дело сугубо личное. И лично для себя Терцев давным-давно твердо знал, что Бог есть. Не столько, наверное, даже верил, сколько именно знал. Для него это было доказано не какими-то откровениями свыше, а вполне реальными событиями, произошедшими конкретно с ним. Просто иначе не сидел бы он сейчас за этим столом. И для него не было вопроса, где Бог. Был единственный вопрос – где мы? В данный момент, когда, казалось, в самом воздухе еще витали, остывая, чудовищные боль и страдания только что закончившейся войны, все были с Ним где-то совсем рядом. Хотелось, чтобы так и оставалось на будущее. Вот только никто и никогда пусть больше не испытает подобных ран, нанесенных этой войной…

Вместо эпилога

Они встретились втроем уже в шестидесятых годах. Конечно, неоднократно хотели сделать это и раньше, но все не получалось – находился миллион каких-то будничных житейских причин, по которым встреча все время откладывалась или переносилась. А той весной Коломейцеву пришла телеграмма из Тамбова. Они состояли с Терцевым в переписке. Ее нельзя было назвать регулярной – пара открыток в год, иногда короткое мужское письмо и несколько слов, отбитых телеграммой по каким-нибудь очень важным или торжественным случаям. Но они старались не терять совсем друг друга из вида. Собственно, если люди живы и с двух сторон хотят общаться, в мирное время в одной стране к этому практически нет никаких препятствий – было бы желание. Все остальное лишь поводы, а не причины. Желание общаться было. Вот только Ветлугин куда-то пропал сразу после демобилизации. Хоть и обменялись они адресами при расставании, но то ли он их адреса потерял, то ли сам куда-то переехал. А может, и случилось чего.

Эта телеграмма была крайне лаконична. Но при этом содержала всю необходимую информацию. Бывший батальонный командир выражался, как всегда, коротко и по существу.

«Ветлугин нашелся», – прочитал Коломейцев полученное послание у себя дома, в Гатчине.

Не мешкая ни минуты, Витяй направился на городскую почту. Отбил в том же духе ответ: «Приезжайте».

Потом, конечно, заказал на почте телефонный разговор с Тамбовом.

В тот год исключенный вскоре после войны из числа нерабочих государственных праздников День Победы спустя почти два десятилетия снова получил официальный статус красной даты в календаре. К празднику Терцев с Коломейцевым договорились пристыковать по взятому на работах отгулу. Терцев еще дополнительно выкроил время себе на дорогу. Ветлугина обещал привезти сам.

– Это мой экипаж, – услышал Витяй в телефонной трубке через шум помех голос, так хорошо знакомый по радиопереговорам. Помехи, на которые все обычно так ругались, дули в мембраны аппаратов и кричали как можно громче, сегодня будто возвращали его на двадцать лет назад. От этого воспоминания он даже чуть улыбнулся в телефонной кабинке на другом конце провода. Время прибытия и номер поезда Терцев обещал выслать позже.

– Понял хорошо! Жду. Конец связи! – проговорил Витяй и повесил трубку.

Расплатившись и уже выходя, улыбнулся искоса глянувшей на него телефонистке.

Утром 9 мая 1965 года Коломейцев встречал своих фронтовых товарищей на вокзале в Ленинграде. Конечно, они изменились. Но узнали друг друга сразу. Стояли на перроне в такой похожей друг на друга однотипной советской одежде: широких брюках, плащах и шляпах. В руках у Терцева и Ветлугина были почти одинаковые фанерные чемоданчики, обтянутые дешевым черным и коричневым дерматином. Коломейцев первым разрядил затянувшееся неловкое молчание. Вытянувшись в струнку, четким жестом приложил ладонь к виску:

– С прибытием в наш славный город!

– Вольно, старший лейтенант! – усмехнулся Терцев.

У всех троих по лицам поплыли довольные улыбки. Крепко обнялись.

– Танка нет, автомобилем не обзавелся, – продолжил «доклад» Витяй.

– Выдвигаемся пешим порядком, – весело отозвался комбат.

Долго гуляли по скромно украшенному флагами и вымпелами городу. Посидели в рюмочной. На последней электричке поехали с Варшавского вокзала в Гатчину.

– Вот здесь я и живу, на Багговутовской, – сделал широкий жест рукой Коломейцев, когда они прошли уже пустынную в этот час вокзальную площадь.

– «Улица Карла Маркса», – прочитал при тусклом свете фонаря табличку на ближайшем доме Ветлугин.

– Да-да… – неопределенно отозвался Витяй.

Дома жена Коломейцева напекла пирогов. Сын поступил в институт и переехал в общежитие. Терцев щелкнул замками чемоданчика, выставил на стол бутылку армянского коньяка. Развел руками:

– Правда, помню, в Берлине ты предпочитал французский. Ну уж извини…

Посидев с ними за накрытым столом полчаса, супруга Коломейцева сказала, что идет спать. Ей и вправду надо было завтра рано утром на работу.

– Спасибо, Лида, – обнял жену Витяй.

Коньяк закончился быстро. Ветлугин молча выставил на стол одну за другой две бутылки водки. Просидели до самого утра. Водку уже пили не спеша. Выходили курить, прогуляться. Разговор непринужденно шел сам собой, легко и свободно. И Коломейцев был этому очень рад… Сложно было определить, кому из них досталось по жизни больше. Да они и не ставили такой цели.

Терцев встретил своего мехвода спустя столько лет совершенно случайно минувшей зимой в маленьком провинциальном городке, куда приезжал в командировку. Сел в такси у вокзала, весь погруженный в свои мысли и рабочие заботы. Водитель повернулся к нему и, сдвинув кепку на затылок, спокойно осведомился:

– Куда едем, товарищ майор?

– Так что еще большой вопрос, кто кого нашел. – Ветлугин улыбнулся широко и открыто.

Выяснилось, что по дороге из Германии в поезде у Ветлугина увели вещмешок, в котором хранились адреса офицеров. Поэтому написать он им не мог. Слава богу, хоть личные документы остались в нагрудном кармане гимнастерки. А по прибытии домой бывший сержант обнаружил, что родное село сожжено дотла. Получать письма на старый адрес оказалось также невозможно по причине полного отсутствия такового. Сглотнув горе, Ветлугин завербовался на работу в чужих краях. На тот момент, наверное, это было для него самым правильным решением…

Разумеется, сейчас вспоминали войну и ребят. Особенно тех, кто остался на ней навсегда. Упомянули и про эпопею с той «пантерой».

– Невероятная вообще была история, – не переставал неподдельно удивляться мехвод.

– Рассказал бы кто, не поверил, – заметил Коломейцев.

Терцев промолчал, в очередной раз размышляя о превратностях судьбы, несколько раз выводившей их на одного и того же противника. Что бы там ни было, противника, безусловно, достойного…

Вспоминая символ на немецком танке, который по каким-то прямо мистическим причинам столько раз возникал у них на пути, само «кошачье» происхождение Т-V и черную форму германских танкистов, Ветлугин покачал головой и проговорил в своей прежней манере, меткой и хлесткой:

– Вот ведь банда «Черная кошка»…

В голосе его просквозили тем не менее нотки уважения.

– Наша взяла! – пристукнул кулаком по столу Терцев. – Поквитались мы с ними в итоге.

Коломейцев усмехнулся и, протянув руку за стоявшей на столе бутылкой, разлил водку по стопкам.

Наверное, их стоило наградить за все, что они сделали. Не только теми орденами и медалями, которые Коломейцев бережно хранил, Терцеву вернули еще на фронте, а Ветлугину только после войны.

Их стоило наградить чем-то еще несоизмеримо большим. Впрочем, эта награда была с ними здесь и сейчас, постоянно – в любой миг, всякое мгновенье. И с каждым миновавшим годом ощущалась, пожалуй, все отчетливее. Ее сформулировал Терцев, в очередной раз наполнив стопки:

– Мы живы, ребята!

И как когда-то в шлемофонах экипажей их батальона перед боем, прозвучала сейчас за столом фраза бывшего ротного Коломейцева:

– Раньше смерти не помрем!

Курт Штиглер просидел в лагере военнопленных до осени 1945 года. После ряда проверок, не выявивших причастности бывшего гауптмана танковых войск к военным преступлениям, он был отпущен на свободу. Уцелевших членов экипажа «пантеры» Ульриха и Руди освободили еще летом. Надо отдать им должное – тогда сразу в мае, едва оказавшись в плену, все трое всерьез обсуждали между собой возможность побега. Но события развивались слишком стремительно. Через считаные дни последовала безоговорочная капитуляция Германии, и Штиглер с товарищами пришли к единодушному выводу, что теперь побег не имеет совершенно никакого смысла. Конечно, он не имел смысла и раньше. Но тогда именно так они понимали необходимость исполнять свой воинский долг до конца.

В конце лета они обменялись адресами перед расставанием. А в начале октября 1945 года и сам Штиглер добрался до своего родного городка в земле Бранденбург. Несколько лет он потом спокойно и совершенно открыто жил вместе с женой и престарелыми родителями в своем уютном аккуратном домике на окраине. Городок уцелел, был совершенно не тронут войной. Тогда, возвращаясь серым октябрьским рассветом, постоял на знакомом с детства холме, с которого открывался прекрасный вид на череду островерхих черепичных крыш, тонувших сейчас внизу в густом тумане. Казалось, ничего не изменилось за двадцать лет со времен их юношеских скаутских походов и его поступления на службу в рейхсвер. Что ж, теперь его карьера кадрового военного, пожалуй, завершена. Он вытащил из кармана пистолет, который, несмотря на риск, из-под полы выменял на барахолке сразу после освобождения в целях самообороны, и, отсоединив обойму, выбросил оружие подальше в ручей. Черт его знает, зачем, имея подлинные бумаги об освобождении, нужно было так рисковать с этим пистолетом. Тем более что он не собирался его применять, прежде всего внутренне согласившись с тем фактом, что война окончена. Но какая-то фамильная гордость, что ли, не давала ему покоя. Хотелось дойти до дома с оружием в руках и распорядиться им дальше по собственному усмотрению. Вопреки всему. Впрочем, все – с этим покончено!

Штиглер снял туфли, закатал брюки и по колено в студеной воде перешел по песчаному дну сквозь быстрый бегущий поток на другой берег. Отчего-то вспомнилась так любимая им в гимназии история Древнего мира – эпизод с переходом Цезаря через Рубикон. Только теперь это был лично для него переход от войны к миру. Обулся, закинул за плечо пиджак (гражданскую одежду Штиглер также достал перед тем, как пробираться в родные места) и зашагал по брусчатке мостовой вниз к красивым, будто игрушечным домикам, выстроившимся в идеально ровную линию.

– Wir haben den Krieg verloren[28], – сказал он дома отцу.

Отец, прусский полковник в отставке, послуживший на своем веку трем кайзерам, посмотрел на сына из-под густых седых бровей:

– Die zweite Krieg für ein Vierteljahrhundert. Ich denke, es ist Zeit zu stoppen[29].

– Ich bin einverstanden mit dir, Vater[30].

Бывший гауптман Штиглер устроился бухгалтером в небольшую частную конторку. Кое-как они сводили концы с концами в разрушенной послевоенной стране, поделенной победителями на разные оккупационные зоны. Родители умерли через несколько лет. Строившаяся на восточных землях новая, социалистическая Германия не вызывала у Штиглера ни малейших симпатий – уж очень напоминала ее идеология прежний тоталитарный режим. Да и многие ее деятели были старыми партийными чиновниками, просто сменившими вывеску. У воспитанного в старом прусском духе любви к родине и воинского служения ей Штиглера все эти идеологические составляющие всегда вызывали антипатию. Но до этого он был связан присягой, нарушить которую было для него немыслимо. Достаточно вспомнить, с каким нескрываемым презрением отнеслись почти все кадровые офицеры вермахта к своим бывшим товарищам, вошедшим в созданный еще во время войны в СССР комитет «Свободная Германия». Никто даже после войны не подавал им руки. И политические мотивы были здесь совершенно ни при чем. Теперь присяги не было. Пройдя войну, Штиглер не собирался больше ее давать всяким дорвавшимся до власти безответственным проходимцам. У них с женой созрело решение перебраться на запад. Как это ни было печально, в конце сороковых годов они покинули родной Бранденбург, пока еще сохранялась такая возможность.

В начале пятидесятых, будучи в командировке в Бонне, Штиглер вновь случайно встретился с Вальтером Венком. Когда-то один из самых молодых генералов вермахта, сам танкист, Венк на сей раз сразу узнал своего сослуживца еще с конца тридцатых годов по 1-й танковой дивизии. Выразил нескрываемую радость, что Штиглер уцелел тогда, в апреле 1945-го, получив последнее боевое задание за Эльбой. Во Французской кампании 1940 года, тогда еще майор, Венк, начальник дивизионного оперативного отдела, часто пересекался по службе с обер-лейтенантом Штиглером. Разница в возрасте у них была относительно небольшая. Это позже Венк сделает стремительную военную карьеру. А тогда они даже частенько сиживали вместе в офицерском собрании. Теперь, пробыв несколько лет в американском лагере, Венк занимал крупный пост в солидной западногерманской корпорации. Штиглеру поступило заманчивое предложение по работе.

– Ich habe keine geeignete Erfahrung, Herr General[31], – задумчиво отозвался Штиглер.

– Komm schon! Nenn mich einfach Walther[32], – дружески взял его за плечо Венк. И разъяснил: – Unser Militärdienst ist in der Vergangenheit. Aber die Erfahrung daraus sollen wir nutzen[33].

В дальнейшем разговоре Венк выразил уверенность, что человек, успешно командовавший танковым подразделением на Восточном фронте, вне всякого сомнения, сможет реализовать свой потенциал и в бизнесе. В итоге Штиглер согласился и принял предложение.

Спустя несколько лет они с женой уже жили в прекрасной квартире в Нюрнберге. Венк стал генеральным директором фирмы, занимавшейся поставками для бундесвера. А Штиглер возглавлял один из отделов. Относительно деловых способностей Курта бывший генерал танковых войск ничуть не ошибся.

Штиглер поддерживал связь со своими старыми сослуживцами по батальону – теми, кого удалось разыскать. Регулярные встречи ветеранского круга проходили ежегодно. Помимо Штиглера их постоянными участниками были Руди и Ульрих.

Каждую неделю субботними вечерами, припарковав свой представительский «Мерседес» на окраине города, бывший гауптман прогуливался с женой по парку.

– Schau mal, was für ein schöner Sonnenuntergang, Greta![34] – говорил жене Штиглер на таких прогулках.

– Wo ist es, Kurt?[35] – водила глазами по сторонам жена.

Верный своей привычке давать наводчику целеуказания для стрельбы, Штиглер привычно отвечал:

– Аn zwei Stunden![36]

Прогуливаясь под руку с женой по парку, ведя неспешную беседу, Штиглер думал о том, какие они, немцы, все-таки неисправимые романтики…

А Терцев, Ветлугин и Коломейцев встречались еще несколько раз: в конце шестидесятых и в семидесятые. И неизменно после прогулок по Ленинграду ехали к Витяю в Гатчину. Один раз посетили располагавшееся неподалеку место знаменитого боя Зиновия Колобанова, состоявшегося в августе 1941-го. Прошлись по местности, на которой стояли исклеванные артогнем и пулями бетонные доты Красногвардейского укрепленного района. Кое-где в глухих лесных чащобах еще ржавела неубранная подбитая техника, хоть и минул уже с военной поры не один десяток лет.

– Ловко он их разделал, – с профессиональным уважением отозвались о Колобанове Ветлугин с Коломейцевым.

– Я дослуживал с ним после войны, – рассказывал Терцев. – Самый результативный одиночный танковый бой за всю историю.

– Думал, немцы в этом лидируют, – вскинул бровь Витяй.

– А вот шиш им! – от локтя показал кулак Ветлугин.

– Я вам тоже расскажу одну историю, – проговорил Коломейцев. – Поехали.

Все трое зашагали в сторону остановки пригородного автобуса.

На старом городском гатчинском кладбище за станцией Татьянино Варшавской железной дороги было тихо и спокойно. Сквозь шелестевшие первой майской листвой ветки деревьев проглядывали очертания заброшенной полуразрушенной церкви. Выкрошившиеся кирпичи наполовину снесенного купола хранили на себе следы осколков – во время войны здесь располагался наблюдательный пункт. Витяй привел товарищей на могилы родителей. Но показал на заботливо и аккуратно выкрашенный свежей краской деревянный крест, стоявший на соседнем холмике с только-только начавшей пробиваться нежной зеленой травкой.

– Про батю твоего наслышаны, – уважительно произнес Терцев, обнажая голову.

– Не всех из них я помню хорошо, – начал Коломейцев рассказ о фигурантах истории, имевших непосредственное отношение к соседнему захоронению. – Сам пацаном еще был. Жалею, что мало знаю.

Он кивнул на кресты и продолжил:

– А они, может, побольше нашего хлебнули. Но много говорить тогда было не принято – не те времена.

– Тоже знаем не понаслышке, – фыркнул Ветлугин и отвернулся.

Терцеву припомнился допрос в особом отделе. Сразу после того, как он выбрался из плена к своим в августе 1944-го. Тогда особисты его с тамбовским восстанием действительно чуть не зацепили, что называется, не в бровь, а в глаз. Будучи старше Витяя, он на самом деле прекрасно помнил, как массово поднимались в начале двадцатых годов по деревням мужики, доставая припрятанные винтовки и обрезы. Не составила исключение и его родня. Потом при подавлении крестьянского восстания целые села расстреливали химическими боеприпасами…

Вполголоса, без свидетелей, но уже тогда между собой они могли тихонько перекинуться парой фраз на подобные темы. Не верилось, что когда-нибудь можно будет об этом заговорить открыто. И оттого на душе постоянно оставался неприятный, мутный осадок. Они его всегда чувствовали. Так остро чувствует правду и ложь только тот, кто рисковал собой под огнем. И, уцелев, мучается внутренне потом от того, что в мирное время вновь оказался замурован в целый пласт запретных тем. Впрочем, все это никоим образом не перечеркивало того, что сделали на войне они. В этом тоже была истинная правда. И в этом была подлинная трагедия одновременно…

Однако сейчас Витяй несколькими короткими фразами на известных ему немногих примерах из жизни людей, чьи могилы были перед ними, и их близких сформулировал одну очень важную мысль. Она заключалась в следующем – что бы ни случилось, нужно оставаться верным тому, что именно ты лично считаешь правдой. Вне зависимости от того, какого мнения придерживаются все остальные вокруг. Даже если эти остальные – подавляющее большинство. Условие здесь только одно: оставаться человеком. При соблюдении этого условия такая позиция всегда достойна безоговорочного уважения. Потому что в конечном итоге за все происходящее вокруг ответственна не толпа, не безликая масса, а именно ты. Именно ты рождаешься, живешь, любишь, идешь в бой, умираешь. Каждый раз делаешь свой собственный выбор. Даже если кажется, что выбора нет или от него ничего не зависит.

Терцеву вспомнился пулеметчик Епифанов. Он тоже им почти в отцы годился. Переосмысливая его фразу о том, что каждый должен делать то, что должен, очень серьезно заметил Коломейцеву:

– Прожить до конца жизнь в обстоятельствах, которые ты не выбираешь. И выбрать остаться человеком.

– Да, – коротко подтвердил Витяй.

Фронтовики встретились глазами. Они имели полное право судить о таких вещах…

По дороге обратно долго не было сказано больше ни единого слова. Только когда проходили мимо неоштукатуренных стен гатчинского Покровского собора, тоже носивших на себе отметины войны, Витяй произнес, кивая в сторону обветшалых, но до сих пор взмывающих в вышину куполов:

– Думаю когда-нибудь зайти. Вдруг приведется.

– На склад? – удивился Ветлугин.

Собор закрыли еще перед войной, в 1939 году. Сейчас в нем располагались склады «Гатчинторга».

– Нет, в храм, – тихо проговорил Коломейцев.

И, обведя товарищей взглядом, улыбнулся очень светло и чуть отстраненно. Они все втроем внимательно посмотрели друг на друга. Терцев с Ветлугиным переглянулись, понимающе кивнули, и по их губам заскользили такие же светлые улыбки.

Вдалеке, со стороны железной дороги, раздался протяжный паровозный гудок. Пора было спешить на поезд. Они крепко обнялись на прощание, стоя на перроне. Поставив чемоданчики на пол, Терцев и Ветлугин долго махали Коломейцеву руками сквозь стекло из отходившего вагона.

Примечания

1

Ульрих, где Руди? (нем.)

2

Возится с машиной, господин гауптман (нем.).

3

Продолжай, Руди (нем.).

4

Задница… (нем.)

5

Да, нам нужны танкисты… (нем.)

6

Танкисты? (нем.)

7

Больше нет? (нем.)

8

Остальные сгорели в танках (нем.).

9

Прощения просим. Мы ничем не хотели вас обидеть (польск.).

10

Войцех, принеси домашнюю одежду (польск.).

11

Преследование ведет лейтенант Блюментрит (нем.).

12

Похоже, в спешке он забыл мозги! (нем.)

13

Я попрошу выбирать выражения, господин гауптман! Это офицер рейха (нем.).

14

Это олень баварский! Куда он полез без прикрытия бронетехники? (нем.)

15

Что вы на меня так смотрите, как будто хотите вызвать на дуэль? Если желаете получить дырку в голове, вам с удовольствием это сделают русские. Я в чем-то не прав? (нем.)

16

Дайте карту переднего края! (нем.)

17

Баварцы… (нем.)

18

Скажи мне, Курт, какого черта… (нем.)

19

Не надо так огорчаться, Пауль. Вопрос с этим русским закрыт (нем.).

20

Вот как… (нем.)

21

А польская водка дрянь… (нем.)

22

Это конец (нем.).

23

Господа офицеры… (нем.)

24

Решите сами, кто из вас будет действовать на каждом направлении. Этого я не могу вам приказать (нем.).

25

Длинная – перекресток… (нем.)

26

Давай туда пойду я (нем.).

27

Спасибо, дружище. Нет, это судьба (нем.).

28

Мы проиграли войну (нем.).

29

Вторую войну за четверть века. Думаю, пора остановиться (нем.).

30

Согласен с тобой, отец (нем.).

31

У меня нет подходящего опыта, господин генерал (нем.).

32

Ну что ты! Называй меня просто Вальтер (нем.).

33

Наша военная служба в прошлом. А вот опыт из нее мы должны использовать (нем.).

34

Смотри, какой прекрасный закат, Грета! (нем.)

35

Где, Курт? (нем.)

36

На два часа! (нем.)

Content

Александр Лысёв
Т-34. Выход с боем

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Вместо эпилога

Примечания