Снегов Сергей

Наши на большой земле

Сергей Снегов

НАШИ НА БОЛЬШОЙ ЗЕМЛЕ

1

Когда Корзухин неосторожно заявил, что в Заполярье могут жить только круглые идиоты, а Павлов не менее неосторожно стал утверждать, что лишь в украинской степи, на территории их совхоза, возможна настоящая жизнь для хорошего человека, никто из них не подозревал, что получится из такого рода заявлений. Они закрылись на ключ в санаторной комнате и кончали дюжину пива.

— Я в этом проклятом Заполярье уже двенадцать лет, — сказал Корзухин мрачно, — и со всей ответственностью утверждаю, что только моя собственная леность, подлость и невнимание к близким заставляют меня оставаться еще. Человек создан для умеренного климата, а жить в местах, которые даже галкам противопоказаны, по меньшей мере, глупо.

— Так в чем же дело, Владимир? — горячо воскликнул Павлов. — Бери отходную и отключайся из своей Арктики. Ведь ты электрик?

— Электрик. Кончал Ленинградский электротехнический у профессора Смурова. Моя специальность — высоковольтные сети, но неплохо знаю электрооборудование промышленных предприятий. Если бы не война, черта с два меня увидели бы эти олени и ползучие березы.

— Тем более! У нас квалифицированных электриков нет и в помине. Такой человек, как ты, для нас клад. Хочешь, я сегодня же дам телеграмму директору, чтоб тебя пригласили?

— Не возражаю. Давай телеграмму.

Они крепко пожали друг другу руки над пустыми бутылками.

Они познакомились в санатории на берегу Оки, куда приехали в один день. Им отвели двухместную палату на первом этаже. Уже на другой день они обнаружили, что их взгляды на жизнь во всем существенном совпадают. В санатории они тут же ввели свои собственные правила, значительно отличавшиеся от тех, что были утверждены Министерством здравоохранения. Суть заключалась в том, чтоб делать все наоборот предписаниям, но не подавать об этом вида. Но так как шила в мешке не утаить, то скоро обнаружилось, что в бутылках от боржома, стоявших в их палате, хранится добротное пиво и что после отбоя их дверь закрывается, а окно открывается, и сами они в час, когда даже сторож спит мертвым сном, весело плещутся в реке. Главный врач вызвал их к себе и сделал строгое внушение — в нем часто повторялись такие слова, как «профсоюз», «лечебная дисциплина», «сознательность», «высшее образование» и прочие скучные материи.

— Не знаю, как с медициной, а политработник из него выдающийся, — недовольно буркнул Корзухин, выходя из кабинета.

— Может, в самом деле на боржом перестроиться? — уныло спросил Павлов.

— Я на Кавказе от боржома чуть до туберкулеза не дошел. Лучше уж крепкий чай.

После того, как их лишили развлечений, они заскучали. Выполнение положенных лечебных процедур отнимало много драгоценного времени, а постоянные взвешивания, выстукивания и выслушивания развивали желтую меланхолию. Ухаживания за женщинами тоже не удавались. Женщины были молодые и интересные, но увлечение, с каким они выполняли все лечебные предписания, порождало смутную тревогу. Стало немного легче, когда к их компании присоединился горняк Полосухин, мрачный по виду мужчина, доверху напичканный анекдотами. Потом обнаружилось, что в вечера, свободные от процедур, можно ухаживать за тремя девушками, носившими сходные имена Лилы, Нилы и Милы, но различавшимися по цвету глаз и покрою платья. Основная масса времени, однако, оставалась незаполненной, и его приходилось занимать на обсуждения перспектив будущей работы Корзухина в совхозе.

— Значит, в августе поедем? — спрашивал Павлов.

— Поедем, — соглашался Корзухин.

— Август — лучшее время, жара такая, что днем носа на улицу не высунешь. Над степью курится пыль, едкая, тонкая, весь день дышишь пылью, зелень серая, листья опускаются, как больные. Ночью тело горит, как в малярии, сна нет. Выйдешь на улицу, везде звезды, звезды, рубашку сбросишь и в воду.

— Зачем же в воду?

— Против жары единственное спасение. Нет, хорошее время. Арбузы, помидоры, яблоки, мед поспевает. А у вас?

— Что у нас? — со вздохом сказал Корзухин. — У нас в августе ад. Комары в тундре, работа на заводе, дома жена скрипит, как ржавая дверь. А вечером уже темнеет, полярный день кончился, выйдешь, а вместо звезд над тобой северное сияние полыхает.

— Да ну?

— Серьезно. От ветра первым морозцем несет, рубашку раскроешь, во всем теле свежесть, а сам смотришь, как небо беснуется.

— И красиво?

— В августе не очень. А в ноябре, декабре такая красота, что и в книгах не опишешь. С запада на восток, понимаешь, в абсолютной полярной темноте идет сверкающая дорога через все небо и все движется, растет, уменьшается, выворачивается. А в ней золото, рубины, кровь, цинковые белила, ультрамарин, в общем, вся ювелирная и москательная лавки. Сколько раз, бывало, выйду в одних подштанниках на босой валенок и смотрю, смотрю, пока жена чуть с плачем не погонит спать.

— Позволь, а холод? Это же Арктика?

— Ну, что Арктика? Разве в такую минуту думаешь о холоде? Но только это и есть хорошего. Да и то, если сказать правду, бывает так, что северное сияние разливается, а ты идешь и ни разу носа вверх не поднимешь. Так попусту и тратятся электроны в небе.

— Мороз мешает?

— Нет, просто думаешь о другом. По работе что-нибудь занимает, увлечешься и забудешь о всех сияниях в мире.

— Нет, у нас определенно лучше.

— Какой разговор! Конечно, лучше.

2

— Пошли на речку, — сказал Полосухин, заходя в комнату к приятелям. — Наши девочки уже плещутся.

По дороге, чтобы заполнить пустое время, он рассказал очередной анекдот.

— Едет на ярмарку цыган из породы тех, что экономят на лошади. Телега у него прикрыта рогожей. Встречается ему мужичок. «Цыган, чего везешь?» — «Солому». — «Чего, чего?». — «Солому!». — «Да что ты шепотом говоришь?». — «Боюсь, лошадь услышит!»

Павлов рассеянно рассмеялся, думая о чем-то ином, а Корзухин поморщился.

— Твоему анекдоту вчера исполнилось сто лет, — сказал он. — Анекдот должен быть боевым, технически грамотным, идеологически выдержанным, он обязан бичевать отсталость, бескультурье, пережитки старого. А это что — беззубость! Таких цыган давно нет. Я знал одного цыгана, Тимофея Петровича Котельникова, он готовил диссертацию на степень кандидата математических наук. Потом я ухаживал за цыганкой Лидочкой Палей, она была ученым секретарем в институте. Что общего между ними и твоей голодной лошадью?

— Пожалуйста, получай технически оснащенный анекдот, — сказал несмутившийся Полосухин. — Был у нас на шахте директором некий Треплов, из всей техники угледобычи он знал только то, что план должен быть выполнен и перевыполнен. Приезжает управляющий трестом Даниэлян, ходит по шахте, а навстречу всякая дрянь — обломки, разбитые вагонетки. Даниэлян берет кусок угля с породой и сует его Треплову. «Какова теплотворная способность вашего угля?» — Треплов, не смутившись: «Восемь тысяч калорий, товарищ Даниэлян», — то есть называет самый хороший уголь. — «Каких калорий — больших или малых?» — кричит Даниэлян, озлившись. Треплов осторожно: «Как вам сказать, товарищ управляющий, — средних!»

Но Корзухин и на этот раз не улыбнулся.

По пляжу с криком и хохотом бегали санаторники. Павлов догнал в реке Лилу и шлепнул ее по спине ладонью.

— Ах! — вскрикнула она и нырнула.

Корзухин плыл рядом с Милой и вел серьезную беседу — Мила иных разговоров не поощряла.

— Был в Москве, в стереокино, — сообщил он. — Ничего толком не разглядел, а глаза испортил — два дня на свет не мог глядеть.

— Ужас! — говорила Мила, переворачиваясь на спину. — Как не запретят такое безобразие!

В санатории зазвонил колокол. Девушки испуганно вскрикнули и заторопились к берегу.

— Куда же вы? — кричал Павлов. — Еще немного.

— Нельзя, нужно ванны принимать.

— Река — это та же ванна, только побольше и с солнцем, — убеждал Корзухин Милу.

— Как вы можете так говорить? Это река, а то ванна — большая разница!

— Вода везде мокрая, — уныло пробормотал Корзухин.

Обратно приятели шли одни. Корзухин с Павловым продолжали обсуждение отъезда в совхоз.

— Осенью и зимой у нас тоже неплохо, — говорил Павлов. — В сентябре пахота и подъем зяби кончается, в разгаре молотьба, машины становятся на ремонт. В это время начинаются дожди — до самого декабря дожди. Небо в тучах, ветки обглоданные, а перейти дорогу без резиновых сапог просто страшно. Бывает, выскочишь по делу, которое и короли никому не передоверяют, и в две минуты так промокнешь, что потом за полчаса не обсушишься. После работы валяешься в кровати, глядишь на дождь в окне, жуешь яблоко. Как в санатории — даже надоедает.

— Вот и я говорю, разве можно сравнить вашу жизнь с нашей. Вы даже не понимаете, как вам хорошо. А зимой?

— Да что зима? Разве у нас зима? Помнишь, у Пушкина: «Но наше северное лето — карикатура южных зим». Вот какая у нас зима. Снег выпадает, растает — грязь, снова выпадает, снова грязь. И так до марта, а в марте сразу весна, еще больше грязи, и все загорается — пахота, сев, взмет паров. Не заметишь, как лето наступит. Ну, конечно, огурцы, зеленый лучок, черешня. Как у вас с огурцами и лучком?

— Где там! Это же Арктика. Парниковые есть, в столовых немного дают, но никогда досыта не наешься.

— А у нас сколько хочешь — огурцов даже собаки не жрут. Зима у вас, наверно, страшная?

— Не говори! Жуткая. Зима, собственно, начинается не сразу. К осени тундра становится огненно-красной, краснее ваших роз.

— Это с чего? Одурела?

— Может, с точки зрения законов природы и дуреет. Не поверишь — все, листья, корни, ствол складываются в один пылающий ковер. В это время ягоды много — морошка, брусника, голубика, смородина, шиповник. Женщины варят варенье, наливки заводят. Начинается отлет гусей — специально берешь неделю отпуска для охоты. В лесу тишина, и лес желтый, не представляешь даже, сколько оттенков есть у желтого цвета, это нужно самому посмотреть. Разведешь костер, поджариваешь гуся, а внизу — пламя, рубины, чуть повыше — золото, лимонные краски, а еще выше голубоватое небо, такое нежное, нежное…

— Послушай, да это красиво!

— Красиво, конечно. Но сколько же это дней? Неделя, две. А потом начинается ужас.

— Морозы?

— Нет, морозы еще не так страшны. От них легко спастись. Укутайся в шубу, напяль шапку с ушами, валенки на ногах, рукавицы меховые — что тебе все морозы?

— Так чем же страшна зима?

— Пургою. Вот это, точно, ужас. Пурга в Заполярье — жестокое испытание для всей природы, не только для человека. Мороз градусов сорок пять — сорок восемь и начинается ветерок. Сперва он слабенький, но такой колючий, что всеми способами от него уворачиваешься. Потом он усиливается, воет, свистит, грохочет, а мороз все падает градусов до двадцати. Тут уже ветер несется со скоростью тридцати метров в секунду и все валит — людей, машины, заборы. Все наружные работы останавливаются.

— А на заводе?

— Ну, что заводу сделается? Работает, выполняет план. Ходить трудно, сквозь ветер лезешь, как сквозь стену, за пять минут ходу вспотеешь, как мышь. Бывает, выйдешь на улицу прогуляться и приходится шарф разматывать, жарко.

— Позволь, позволь, зачем же в эту адскую погоду прогуливаться?

— Видишь, лично у меня сердце здоровое и я люблю ветер. Мы с приятелем Василием Николаевичем Игнатовым, он тоже чудак — да ведь только чудаки и держатся на севере, — иногда в пургу прогуливаемся часок-другой. Но мы из удовольствия, а другие по необходимости — автобусы не ходят, никакая машина не выдерживает такой погоды.

— А человек выдерживает?

— Конечно. Еще не создано машины крепкой, как человек. Но ты представь, как все клянут север, когда приходится в пургу тащиться в город за четыре километра. Лицо зарастает льдом, ресницы в пуд.

— Забавно бы разок поглядеть!

— Еще бы. На всю жизнь запомнится. Ну, и полярная ночь. Три месяца не видим солнца. Днем немного рассветет, так, вроде ваших сумерек, и небо в это время тонкое, красновато-голубое, а луна стоит в полдень прямо перед глазами. А через час уже все темно, как в погребе. Зато апрель у нас хорош. Солнце светит двадцать часов в сутки, горы блестят, как бриллиантовые, с непривычки без темных очков ходить трудно. Мороз небольшой, и в это время лыжные прогулки или просто так шляешься в горах. Надеваешь меховой жилет или телогрейку и на целый день в горы.

— И не холодно?

— Ну, где там! Пустяки. Я тебе скажу вещь, которой ты удивишься. Загорают. Дочерна загорают на снегу на солнце. Я еще люблю так. Взять ружьецо и на куропаток — три-четыре убьешь, одну зажаришь, и часок поспать на снегу. Станет боку холодно, перевернешься на другой, а солнце припекает порядочно.

— И не простуживаешься?

— Меня не берет. Кого берет, тот не спит, а сидит у костра. Многие раздеваются до пояса, так нагишом и мчатся на лыжах с горы. В эти дни хорошо на песца ходить, но это не для любителя. Другие берут оленьи нарты и мчатся в тундру. Поразительная скорость — до сорока километров в час выгоняют олешки. В мае тоже несколько деньков неплохих. В июне везде гремят ручьи, зелень, цветы так и прут из земли, и получается забавное сочетание: лежит гора снега, целый ледник, а рядом с ним розы шиповника, щавель — он от цинги помогает. Гусь пролетает, только он стал хитрый, нужно далеко ходить. Самое же забавное — солнце. Три месяца ни на секунду не слезает с неба, все время вертится с запада на восток и с востока на запад. Бывает, по месяцу ни единой тучки на небе, детишкам и влюбленным не спится в такую солнечную ночь. Но в иные годы дожди мучат, холодные, пронзительные дожди. Вообще лето неважное.

— Неважное?

— Очень неважное. Комариный рай. Говорят, южнее, в тайге, комаров еще больше, но у нас их столько, что отравляют жизнь. В выходной выйдешь рано утром, и, если сетку забыл, а ветра нет, к вечеру глаза не видят сквозь опухоли.

— Да зачем ходить в тундру в такое время?

— Ну, как зачем? Не сидеть же дома. У нас реки богаты рыбой.

— Серьезно? Очень люблю рыбу.

— И рыба какая! Чудная! Это не ваш окунь или ерш. Хариус, такую и в Москве не достанешь, а у нас только не ленись, лови. Или нельма, или чир, пелядка, сиг. Да мало ли что — на щуку, например, не посмотришь. Одно это и спасает, что развлекаешься с сетями или ловишь на спиннинг. И все-таки весь мир проклянешь, как вытянут из тебя комары литр крови.

— У нас этого не бывает.

— Я уже тебе говорил, вы сами не подозреваете, в каком раю живете. Танев, мой приятель, тоже чудак, говорит, что север укрепляет сильного и губит слабого. У нас нужно оглядываться, чтоб не дать завестись слабости. Вот почему я и хочу уехать.

— Что-то от директора ответа нет.

— Придет.

— Да тошно. Знаешь, Владимир, я чувствую, что санаторий не по мне. Этак я от одной скуки подохну.

— Дождемся ответа от директора.

3

Полосухин рассказывал анекдот: шел плотник по улице, нес на плече пилу, а сзади идет жена. Его спрашивают: «Что это у тебя на плече — пила?» — «Какая же это пила, это кормилица, пила сзади идет».

Лила, Мила и Нила смеялись так весело, что ничто не предвещало возможности их грядущего превращения в пилы. Корзухин, воспользовавшись этим обманчивым признаком, предложил прогуляться в лес. Ужас на лицах трех девушек испугал его самого.

— Что вы! Что вы! — закричали они одинаковыми голосами. — Сейчас процедуры, потом взвешивания. Нет, сегодня никак нельзя.

Полосухин уныло посмотрел вслед убегавшим девушкам и стал рассказывать непечатный анекдот из серии «для курящих». Но Корзухин не слушал его и меланхолически смотрел себе под ноги. Павлов тоже хандрил.

— Да что вы сидите, как мертвецы? — не выдержал Полосухин. — Пошли в деревню, там с колхозниками поболтаем.

Приятели отрицательно покачали головами. Обругав их старыми валенками, Полосухин отправился сам. Дело шло к полудню, и тени сокращались так интенсивно, как будто речь шла о какой-то преувеличенной смете в природе. Корзухин с усилием выдыхал раскаленный воздух, и ему казалось, что из ноздрей его идет дым. Со стороны реки подул ветерок, словно вышедший из пламенной металлургической печи.

— Самое страшное дело — это отдых по правилам медицины, — убежденно сказал Корзухин, поворачиваясь к Павлову. — Сиди и ничего не делай. У нас на севере если дует ветерок, то от него летом пахнет снежком. Еще день-два — и я потеряю последний жирок.

— Я тоже, — невесело промолвил Павлов, устало следя за мухой, кружившейся над его головой.

— Безделье утомляет хуже всякой работы, — продолжал Корзухин. — Даже в нашем проклятом Заполярье разве я хоть минуту бы оставался, если бы не интересная работа.

— А вправду интересная?

— Безусловно. Это одно и держит всех нас там. Ничего другого нет, а работа интересная.

— Да чем же?

— Всем. Тут и рассказывать нечего. Адские условия, а твои агрегаты должны работать. Ломик железный, если упадет с высоты, распадается в брызги. Не веришь? Сам видел. А мотор тянет нагрузку, краны ходят. Или, скажем, так: запчастей завезти не успели, навигация кончилась, на самолеты грузят одни лекарства и газеты. И вот думаешь, книги читаешь, трудишь мозги. Наши профессора со страху бы перемерли, если б знали, как мы, бывало, тянули линии электропередач в пургу или работали на высоковольтных установках, когда всякое заземление исчезло в мерзлоте. Нет, север — это академия! Ты зимой вечерами дома скучаешь. А я детей не вижу, они до меня ложатся спать и после меня встают.

— Кто же тебя так задерживает? Ведь не имеют права.

— Сам задерживаюсь. Интерес работы. Бывает, жена плачет в телефон настоящими слезами, тогда отрываюсь. Танев, приятель мой, говорит, что север не любит дурака и уважает умного. Умному человеку есть о чем думать.

— А как строителям там — интересно?

— В первую очередь строителям. Чудак, пойми, на чем строишь? На вечной мерзлоте. А это такая штука — сегодня, как гранит, завтра от сотрясения твоих агрегатов, от тепла помещения какая-то линза льда в далекой глубине растаяла, и вот стены плывут, этаж падает на этаж, дом перекашивается хуже знаменитой Пизанской башни. Вначале это было типичное явление.

— А сейчас?

— Сейчас нашли способ бороться с этим. Я не строитель, не знаю их секретов. Но все они утверждают, что ничего более интересного, чем строительство на севере, еще не выдумано.

— Знаешь, Владимир, не могу я больше здесь. Не дать ли директору молнию?

— Правильно. Пусть, душа из него вон, отвечает. И я дам своим. Пиши.

Оба набросали текст телеграмм на листах из блокнота и обменялись листами.

— Ну, как моя? — с тревогой спросил Павлов, прочитав телеграмму Корзухина.

— Великолепная. А моя?

— Тоже неплохо.

— Тогда на почту, а то через час у них перерыв.

4

Лила, Мила и Нила еще два дня упрямо отказывались нарушить порядок дня санатория. Но услышав от проходившего колхозника, что после выпавшего дождя появилось много грибов, девушки решились на прогулку. Было условлено, что после завтрака следующего дня все шестеро отправятся в лес по грибы.

К завтраку вышел один Полосухин.

— Где же ваши приятели? — обиженно спросили Лила и Мила. — Нехорошо заставлять ждать.

— Их уже не дождешься, — ответил Полосухин, принимаясь за котлету. — Вчера вечером они получили молнии из Москвы и Украины и ночью распростились с санаторием, чтоб поспеть к утреннему московскому самолету.

— Неужели Корзухину так не терпелось попасть в этот ужасный совхоз, куда он решил ехать? — спросила с досадой Мила.

— Это еще бы ничего, если совхоз. Да ведь они на Север. Сейчас, вероятно, уже пересекают полярный круг!

Content

Снегов Сергей Наши на большой земле

Сергей Снегов НАШИ НА БОЛЬШОЙ ЗЕМЛЕ

1

2

3

4