Ирина Градова

Предложение, от которого не отказываются…

Пролог

Вода в бассейне вдруг стала слишком холодной. Неприятное ощущение. И свет режет глаза, хотя он и приглушил его, прежде чем приступить к водным процедурам. Грудь сдавил спазм. Этого не должно было случиться, ведь всего полчаса назад он принял лекарства, а они никогда его не подводили! И все же медицинское образование подсказывало, что пора «на берег». Завтра нужно позвонить врачу и сказать, что… что… черт, о чем это он? Мысли путались, и он попытался глубоко вдохнуть. Не вышло: грудная клетка будто свинцом налилась. Нет, скорее в нее словно напихали ваты… Он судорожно заработал руками, чувствуя, как левая сторона, начиная со ступней, немеет. Надо успеть доплыть до бортика…

Скрипнула, отворяясь, дверь. Слава богу, кому-то вздумалось спуститься в бассейн, и он получит помощь! Бортик находился всего в полуметре от пальцев, но как же трудно дотянуться… Голова отяжелела, и он тщетно пытался поднять ее, чтобы посмотреть вверх. В дрожащей воде, ставшей практически ледяной, отразились лица. Два лица. Почему они не двигаются, неужели не видят, что с ним беда? Он хотел закричать, но голос отказывался повиноваться. Тело внезапно стало неповоротливым, будто бы чужим, и лишь глаза и мозг, хотя и затуманенные болью, продолжали функционировать.

Ему удалось уцепиться кончиками пальцев за гладкий кафель, и он попытался вдохнуть. Вроде получилось… И тут что-то надавило на его макушку и толкнуло вниз. Он не успел закрыть рот и хлебнул изрядную порцию хлорированной воды. Как же она отвратительна на вкус! Его руки поднялись над водой, хватаясь за воздух. Что происходит?! Он уже почти поднялся к поверхности, когда чья-то сильная рука вновь погрузила его в бассейн, не позволив набрать в легкие воздуха. Вместо этого туда потоком хлынула вода, выдавливая остатки кислорода, причиняя адскую боль, разрывая тело на тысячу частей.

Последним, что он увидел, были круглые светящиеся пятна на поверхности воды. Они становились все больше, растекаясь, разрастаясь, как ярчайшая вспышка от взрыва мегатонной бомбы…

* * *

Из смотровой выпорхнула стайка практикантов, большинство которых составляли особы женского пола. Длинноногие, гладкокожие, они сияли, глядя на возглавлявшего процессию мужчину в белом халате. Алина сглотнула предательски застрявший в горле комок — не на одну нее Севан Мейроян производил сильное впечатление. Девчонки выпендривались друг перед другом, и становилось ясно, что двум прыщавым паренькам, как будто случайно затесавшимся в этот цветник, ничего не светит: девичьи взоры были устремлены в сторону красавчика-доктора. Он улыбался в усы, купаясь в лучах восхищения «адептов», как с легкой руки зава отделением называли практикантов Севана, словно это какая-то секта огнепоклонников. Вернее, поклонников Севана Мейрояна. Если бы даже он выглядел как Вельзевул, и тогда бы табуны женщин ходили за ним, будто загипнотизированные — он считался одним из лучших хирургов среди «молодого поколения». Но, к несчастью, Севан был красив, как восточное божество, и каждый раз, глядя на него, Алина ощущала, как душа уходит в пятки, словно она на бешеной скорости летит вниз с «американских горок». У нее и мысли не возникало, что доктор Мейроян почтит ее своим вниманием, ведь она ему не ровня. Его дед — академик Манас Мейроян, мировая знаменитость. Отец — профессор Баграт Мейроян, ректор Первого медицинского университета, блестящий нейрохирург. Не менее блестящее будущее ожидает и Севана. А кто она такая? Алина Руденко, двадцати трех лет, мать-одиночка, живущая в коммунальной квартире и подрабатывающая уходом за лежачими больными.

Севан поднял голову и посмотрел прямо на нее. Странно, он никогда не замечал Алину. Не заметил бы, даже если бы она стояла голая под водопадом в лучах заходящего солнца и пела гимн России. Его губы дрогнули в улыбке, и Алина оглянулась: наверняка за ее спиной стоял кто-то, заслуживающий его внимания. Надо же, никого! Остолбенев, Алина таращилась на Мейрояна, аккуратно отодвинувшего девчонок, чтобы расчистить себе путь к стойке постовой медсестры, возле которой она стояла.

— Алина, на два слова, — обратился он к ней, приблизившись на расстояние вытянутой руки. На нее пахнуло дорогим парфюмом. Едва заметный, тонкий аромат, отличающийся от тех, каким обычно пахнут знакомые ей мужчины. Оказывается, он помнит ее имя!

— Меня?! — в панике пробормотала Алина.

Взяв за локоть, Севан отвел ее в сторонку, в то время как взгляды практиканток ревниво сканировали обоих. Склонившись к самому ее уху, отчего у Алины перехватило дыхание, он сказал:

— Ты же занимаешься этим адвокатом, Гальпериным, верно?

Она молча кивнула, глядя на него снизу вверх. Его темно-карие, как спелая черешня, глаза, осененные длинными ресницами, такими черными и густыми, что казались подведенными тушью, смотрели прямо на нее. Никогда раньше он не подходил столь близко. Почему ноги будто ватные? Что ему от нее нужно? Кого-то убить, что-то украсть или шпионить в пользу иностранного государства? Она согласна, согласна!

— Не присмотришь за бабулей?

— За… бабулей? — пробормотала Алина.

— У нее ушиб позвоночника. Понимаешь, моя не в меру активная бабушка решила повесить новые шторы — ну не терпелось ей этим заняться, и она не стала дожидаться домашних… Она в седьмой палате лежит. Ничего опасного, но возраст, сама понимаешь!

— Что требуется от меня? — спросила Алина, надеясь, что ее голос не слишком выдает волнение.

— Не хочу, чтобы возле нее были Татьяна или Гульнара. Особенно Татьяна — хабалка она злобная, а бабуля мне дорога. Лучше, чтобы ты за ней приглядела. Не бесплатно, разумеется!

— Что вы, Севан Багратович, разве я могу взять у вас деньги?!

— Конечно, можешь! Всякий труд требует достойной оплаты, и я заплачу столько же, сколько платит Гальперин, идет?

— Но я…

— Ты занята?

— Нет, но…

— Значит, договорились, — снова улыбнулся он. — Я скажу бабуле. Ее зовут Нубар Зебетовна. Лучше запиши — бабуля не любит, когда коверкают ее имя.

С этими словами он развернулся и зашагал обратно к «цветнику», который при этом заволновался и зашелестел, словно от дуновения ветерка: «бог» возвращался к народу, и народ приветствовал его.

— Варежку закрой!

При звуке насмешливого голоса Алина обернулась. Перед ней стояла Татьяна Лагутина — та самая, которую Мейроян не хотел видеть рядом со своей бабушкой. Длинная, под метр восемьдесят, длинноногая и тонкая, словно ручка от швабры, девица не отличалась привлекательностью, однако была о собственной персоне высокого мнения, полагая себя королевой красоты. Что примечательно, ее самоуверенность передавалась окружающим, поэтому у Татьяны были полчища поклонников, ни один из которых, впрочем, не соответствовал ее запросам.

— Думаешь, ты нужна ему? — продолжала Лагутина, глядя на Алину сверху вниз, как на жука или червячка, внезапно выползшего из яблока. — Забудь! Эти мусульмане женятся только на своих!

— Он армянин… — попробовала слабо возразить Алина. Не против того, что Мейроян не воспринимает ее как женщину, а лишь против неоспоримого факта, имеющего отношение к его происхождению.

— Ну я и говорю — мусульмане, они народ своеобразный!

— Но армяне не…

— А ты чего здесь? — не дослушав, поинтересовалась Татьяна. — Не твоя же смена… А-а, «капусту» рубишь? Слушай, как ты с Гальпериным справляешься?

— Он — пациент, — пожала плечами Алина.

— Он — мозгоед! — возразила Лагутина. — Да я бы ни за какие деньги не согласилась за ним ухаживать. Два шага до могилы, а ведет себя, словно всех собирается пережить!

Бросив эту презрительную фразу, Татьяна удалилась, покачивая костлявыми бедрами, очевидно, воображая себя парусником с полотен Айвазовского. «Хорошо, когда есть выбор!» — тоскливо подумала Алина и направилась в санитарную комнату за чистыми «утками».

Полтора года назад она и сама воротила бы нос от того, чем вынуждена заниматься. На зарплату медсестры в госучреждении не проживешь, а теперь зарплата стала единственным источником ее дохода. День, когда произошла катастрофа, запечатлелся перед ее мысленным взором подобно живой картине, то и дело всплывающей в памяти. Вернувшись домой после ночной смены, Алина осторожно прикрыла дверь, чтобы не разбудить мужа и сына. Георгий сидел за кухонным столом с ноутбуком. В этом не было ничего удивительного, ведь он частенько просиживал за работой ночь, а потом отсыпался до вечера. Удивительным было выражение его лица, когда Гоша поднял голову и посмотрел на Алину — как будто у него внезапно разболелся зуб.

— Я ждал тебя, — чужим, холодным голосом проговорил он, захлопывая крышку компьютера. — Надо поговорить.

— О чем? — поинтересовалась Алина, устремляясь к кофеварке. Она любила утренние часы, когда можно посидеть за чашечкой кофе, глядя на улицу. На то, как она постепенно просыпается и оживает. Дворники, ранние пташки, катят мусорные контейнеры по гулкому асфальтовому покрытию. Люди выползают из подъездов, спеша на работу или учебу, а дети в веселом возбуждении выскакивают на детскую площадку, заполняя песочницы и карусели. Перспектива встретить утро вместе с мужем выглядела привлекательной. В последние несколько месяцев семейная жизнь не ладилась. Алина гнала от себя дурные мысли, надеясь, что все наладится и будет как раньше. Раньше — это когда Гоша не зарабатывал больших денег, и они радовались каждой малости. В их новой квартире не осталось почти ничего от прошлой жизни, разве что пара фотографий и ковер, который стараниями Алины перевезли и расстелили в комнате Русика, несмотря на ворчание Георгия о том, что ковры нынче не в моде. Новую мебель муж заказывал по каталогу. Ждали ее несколько месяцев, но он уверял, что «оно того стоит». Сама же Алина не могла понять, почему нельзя купить обычный диван тысяч за двадцать, ведь ничто не вечно и рано или поздно подлежит замене. А эти дорогущие модульные диваны, кресла и пуфики, обтянутые шелком, требуют особого ухода, к ним даже приближаться с обычным пылесосом страшно. Не говоря уже о мебели из натурального дерева — один стол в гостиной, за который можно усадить человек двенадцать, чего стоил!

С тех пор, как пошел в гору, Георгий буквально пропадал в конторе. Занимаясь разработкой компьютерных игр, он мог большую часть времени проводить дома, ведь и там есть компьютер! Однако муж предпочитал офис. Алина ни разу там не была, однако Георгий рассказывал, что полгода назад снял новое помещение с видом на Фонтанку, где он и его партнер Виталик были полновластными хозяевами. Когда Алина заикнулась, что хотела бы увидеть это «чудо» своими глазами, Гоша замял разговор. Алина с тоской вспоминала былые деньки, когда они могли часами болтать о всякой всячине, делиться новостями и беззаботно гулять в парке. У них становилось все меньше общего. После рождения Русика, привнесшего столько счастья и радости в ее жизнь, Георгий начал стремительно меняться. Сын его интересовал мало. Гораздо больше раздражал его плач, хотя малыш отличался спокойным нравом и доставлял минимум хлопот. Иногда Алина слышала произносимые сквозь зубы упреки, что с появлением ребенка она стала уделять мало времени семье. Семье — то есть мужу. Георгий не раз предлагал уйти из больницы, но Алина ненавидела просить у него деньги на хозяйство. Они оплачивали дорогую квартиру, и Георгий снимал офис в центре, который съедал целое состояние, однако свободных денег в семье не водилось. Он твердил, что они нужны на развитие бизнеса, ведь любое серьезное дело требует вложений. Алине и в голову не приходило его упрекать, поэтому она выскочила на работу через полгода после рождения Русика. Ей удалось договориться с пожилой соседкой, чтобы та приглядывала за сынишкой в ее отсутствие за умеренную плату, и быт более или менее наладился. Георгий периодически бубнил, что жене надо проводить больше времени с ребенком. Странная забота, учитывая, что сам он появлялся дома редко и общество своего ноутбука предпочитал обществу подрастающего сына… И вот теперь он хочет поговорить.

— Хорошо, — сказала она, усаживаясь напротив мужа. — О чем разговор?

— О нас, — ответил он, не отвечая на ее улыбку. — О наших отношениях.

— Знаешь, я и сама хотела…

— Можешь ты хоть раз выслушать меня молча?! — неожиданно взорвался он. — Создается впечатление, что, кроме тебя, в доме больше никого нет!

Обвинение было столь несправедливым, что Алина отшатнулась. Это ведь вокруг Георгия крутилось их семейное бытие. Все подчинялось его желаниям, его настроению, его расписанию. Она подстраивалась во избежание ссор, а он обвиняет ее в эгоизме!

— Хорошо, — проглотив обиду, согласилась она. — Говори!

— О, спасибо за разрешение, госпожа! — с едким сарказмом бросил он.

— Почему ты так со мной разговариваешь? — недоуменно спросила она.

Георгий шумно выдохнул, словно пытаясь восстановить душевное равновесие, и сухо произнес:

— Нам нужно расстаться.

Фраза, сказанная деловым тоном, оглушила Алину.

— Ч-что? — переспросила она.

— Я о разводе, — пояснил Георгий. Он произносил слова медленно, как будто она была недоразвитой или плохо понимала по-русски.

— Почему?!

— Потому что наша семейная жизнь никуда не годится. Мы почти не видимся…

— Но я делаю все, что могу! — перебила Алина. — Сократила количество ночных смен, работаю на полставки!

— Это уже неважно, — поморщился муж, глядя мимо нее, на фотографию на стене. Алине не нужно было оборачиваться, чтобы увидеть, что изображено на снимке — их семья из трех человек. Недавно еще счастливая.

— Я все решил, — продолжил Георгий, переводя взгляд на жену. — Давай обойдемся без скандала?

— У тебя кто-то есть? — онемевшими губами прошептала Алина фразу, которая давно крутилась на языке. Женщина не может не замечать изменений, происходящих в ее мужчине, или она должна быть абсолютно бесчувственной. Но женщина может притворяться, лгать даже самой себе, что все хорошо, в надежде, что что-то изменится. Чем Алина и занималась последние полгода.

— При чем тут это? — раздраженно ответил на ее вопрос муж. — Хотя… да, если хочешь откровенно: у меня есть другая женщина! Но это не главное. Главное то, что я больше не хочу жить с тобой, понимаешь? Мне надоело делать вид, что мы образцовая семья, надоело оправдываться за задержки на работе, за то, что не провожу время с Русланом и с тобой… Наконец, надоело, приходя домой, видеть твое лицо!

Против этого сказать было нечего. Последующие недели прошли, словно во сне. Георгий ушел, и Алина понятия не имела, где он, хоть и догадывалась. Скорее всего, живет у той, другой женщины, чье лицо не вызывает у него раздражения. Алина не пыталась бороться. Если любовь ушла, разве можно ее воскресить? Только она не ожидала, что Георгий так сильно изменится: ну хорошо, любви больше нет, но они ведь прожили вместе пять лет! Создавалось впечатление, что муж вдруг возненавидел ее, хотя она не сделала ему ничего плохого. Если бы Алина была поопытнее, то, возможно, пришла бы к выводу, что свинским отношением Георгий маскирует собственную вину. Однако Алина во всем обвиняла себя. Она распустилась, перестав наряжаться, забросила мужа, уделяя все свободное время Русику… Хотя за последнее, честно говоря, ей не стыдно. Постепенно она приходила к выводу, что идеализировала и их с Георгием отношения, и его самого. Георгий вовсе не являлся принцем на белом коне, вызволившим ее из провинции и привезшим в Санкт-Петербург. Алина прекрасно чувствовала себя в Пскове, древнем, красивом городе, где родилась и прожила большую часть жизни. Она рано лишилась матери, а отца и вовсе не знала, поэтому вырастила ее бабушка, Антонина Сергеевна Малышкина. Всю жизнь бабушка проработала поваром в школьной столовой. У нее внучка научилась готовить и печь вкуснейшие пироги и плюшки. Им принадлежал земельный участок под Псковом, где бабушка с внучкой выращивали овощи и зелень. Алина не очень любила сельское хозяйство и в будущем видела себя учителем или инженером, а никак не агрономом. Когда бабушка заболела, она пересмотрела приоритеты и решила, что медицина — гораздо более полезное занятие, нежели преподавание или экономика. Алина ходила за Антониной Сергеевной, как за маленьким ребенком, меняя подгузники, протирая губкой во избежание пролежней и строго следя за приемом лекарств. К одиннадцатому классу она окончательно сделала выбор в пользу медицинского училища. Бабушка умерла в год его окончания. За несколько месяцев до этого Алина встретила Георгия. Он приехал в Псков к родственникам. Стояла настоящая русская зима, со снегом и морозами. Собственно, зима и стала причиной их знакомства: катаясь на лыжах, Гоша сломал ногу и загремел в больницу, где Алина проходила практику, ухаживая за больными. Георгий стал ее самым послушным пациентом. Его пленили огромные серые глаза, светлые мягкие кудряшки и по-детски пухлые губы, всегда готовые раскрыться в широкой улыбке. Но больше всего Георгия поразили необыкновенная доброта и сострадательность молодой, неопытной медсестрички: нехватку профессиональных умений она компенсировала этими редкими для медицинского работника качествами.

Георгий выздоровел, во многом благодаря стараниям новой знакомой, и укатил обратно в Питер, обещая писать и звонить. Слово он сдержал, а вот Алине стало не до него, когда состояние Антонины Сергеевны ухудшилось. Наступил кризис, ее положили в больницу, но там бабушка протянула всего четыре дня. Алина осталась одна. Две недели она приходила в себя, пытаясь понять, что делать дальше. От болезненных и бесплодных размышлений ее спас Георгий. Он приехал в Псков и сказал, что забирает Алину в Санкт-Петербург. Он быстро продал квартиру и участок — Алина была слишком расстроена, да и понятия не имела, как это делается. На вырученные деньги Гоша взял ипотеку, и через короткое время они стали гордыми обладателями отдельной квартирки в Девяткино. Не самый лучший район — минимум зелени, никакой инфраструктуры — зато они вместе! И полетело время. Два безоблачно счастливых года, беременность и рождение Русика — самое значительное событие в жизни Алины. Гоша занимался компьютерными играми и вскоре встретил человека, с которым они вместе начали разрабатывать новый проект на популярную военную тематику. Игру купила крупная фирма, сделав заказ еще на две. Тот период Алина вспоминала как один из самых приятных в жизни. Они продали квартиру и купили новую, в престижном районе, где полно магазинов, кафе и, самое главное, отличный детский садик для Русика. Алина устроилась в хорошую больницу недалеко от дома. У Георгия появились дорогие привычки — посещение клубов, занятия в спортзале и выезды на природу с друзьями, и дорогие игрушки — часы, машина и куча гаджетов, о назначении большинства которых Алина понятия не имела. Раньше у них все было общее — деньги, развлечения, друзья. Теперь Гоша выдавал Алине строго определенные суммы на домашние нужды, причем зачастую требовал чек, если стоимость чего-то превышала его ожидания. Он перестал выводить ее куда-то, а ведь раньше, когда они располагали куда более скромными возможностями, Гоша и Алина каждый выходной ходили в какое-нибудь уютное кафе или ресторанчик, в кино или на концерт. Приятели тоже поменялись. Георгий перестал водить дружбу с теми, с кем они общались раньше, и завел новых знакомых, которых Алина знала только с его слов. В результате жена тоже перестала удовлетворять его возросшим запросам, и Георгий без сожаления с ней распрощался.

Постепенно Алина стала привыкать к тому, что ее семья сократилась до двух человек. Гоша редко навешал Русика, в то время как мальчик постоянно спрашивал об отце. Он не понимал, что такое развод, и Алина не могла объяснить сынишке, почему папа больше с ними не живет. Поэтому она врала. Сначала папа «уехал в командировку», потом «у него много работы». Каждый раз ей приходилось проявлять чудеса изобретательности, чтобы придумать правдоподобное объяснение отсутствия отца в жизни Русика. К счастью, малыш не знал, что взрослые могут врать, поэтому верил маме и ждал. Ждал, когда Георгий вспомнит о нем. Он «вспоминал» нечасто. Сначала приходил и выгуливал Русика часа два, потом стал позванивать время от времени. Алина терпела такое положение вещей, так как была твердо уверена, что ребенку нужен отец.

Прошло три месяца. Вернувшись домой после смены, Алина с ужасом обнаружила, что дверь в квартиру распахнута настежь. Их ограбили?! Но все оказалось гораздо прозаичнее: Георгий нанял грузчиков, которые в отсутствие жены и сына вынесли из дома все ценное. Кое-какую мебель Гоша милостиво не тронул, зато теперь Русик не мог смотреть мультики, ведь папа забрал большой плоский телевизор, оставив в стене две дырки от кронштейна, на котором он крепился, как напоминание о том, что телевизор имел место быть. Последней каплей явилась бумага, пришедшая по почте, словно Георгию стыдно было принести ее лично. Это оказалось постановление суда о выселении. Алина в панике позвонила бывшему мужу, напомнив, что жилье является совместно нажитым имуществом, а тот лишь насмешливо спросил:

— Господи, и где ты только такого набралась — в своей больничке? — И добавил: — А хата принадлежит моей маме, поэтому к тебе не имеет никакого отношения!

— Как это — маме? — тупо переспросила Алина.

— Ты сама подписывала документы, помнишь? Об отказе на долю в квартире?

Она и в самом деле ставила подпись на каких-то бумагах, не вчитываясь в их содержание — разве могла Алина подумать, что собственный муж, ее Гоша, ее обманет?!

— Но у нас же сын! — пробовала возразить она, тщетно ища более весомые аргументы. — Ты что, выгоняешь его на улицу?!

— Бог с тобой, — пожал плечами Георгий, — никто ребенка не оставляет без жилья! Я приобрел комнату в коммунальной квартире. Двадцать пять метров. Район отличный… Правда, от больницы далековато, но ничего, найдешь другую — медсестер везде не хватает!

И Алина с сыном переехали в коммуналку. Ее соседями стали спившийся отставной военный и семейство кабардинцев, занимающихся отделкой квартир. Последнее обстоятельство пригодилось: парни помогли молодой мамаше с ремонтом. Поначалу Алина побаивалась, что сыну не понравится новое жилье, но Русик воспринял все как должное: раз мама сказала, значит, так надо. Теперь Алине приходилось рассчитывать только на себя. Гоша предложил ей не подавать на алименты, а вместо этого обещал обеспечивать сына всем необходимым. На деле же Алине каждый раз приходилось клянчить деньги на все, от детского сада до новых ботинок. В конце концов ей надоело. Алина поняла, что придется выкручиваться самостоятельно. И она выкручивалась, проводя большую часть времени на работе. Русика чудом удалось пристроить в круглосуточный садик, а Алина после смены занималась платным уходом за больными. Даже за такими противными, отвратительными типами, как адвокат Гальперин.

Конечно же, ничего этого Татьяна знать не могла. Да и знай она, Алина сомневалась, что дождалась бы сочувствия от коллеги, которая ни к кому не испытывала симпатии. А чье-нибудь участие ей сейчас бы совсем не помешало!

— Ну и сколько мне ждать, чтобы вытащили эту дурацкую посудину из-под моей задницы?!

Эти гневные слова обрушились на нее, едва Алина шагнула в палату.

— За что я только бабки плачу? — продолжал бушевать требовательный пациент. — Если бы я хотел снять гостиничный номер, то выбрал бы что-нибудь получше вашего гадюшника! Мне нужен уход, а не койко-место и вайфай! Мало мне унижений с этой треклятой уткой…

Не говоря ни слова, Алина помогла брюзжащему адвокату избавиться от утренней порции дерьма. Она знала, что ввязываться в спор бесполезно, все равно у Гальперина язык подвешен лучше. Зачем его лишний раз раздражать, ведь он платит ей и за терпение в том числе!

Алина не видела радости в том, чтобы пререкаться с больным — да чего уж там, умирающим человеком. Гальперин, несмотря на всю свою желчь и отвратительный характер, частью природный, частью выработанный профессией, в лучшем случае протянет еще месяц. Ну два. Он попал в больницу с повреждением копчика во время неудачного падения с лестницы, но являлся онкологическим больным. Опухоль желудка была злокачественная и находилась в терминальной стадии. Терапию, возможную в таких случаях, Гальперин прошел без особого успеха, и теперь неумолимое время приближало его конец. Адвокат отказался от новых предложений лечащего врача, обещавшего какие-то экспериментальные методы, предпочитая остаток жизни провести в здравом уме и твердой памяти. В специализированное отделение ТОН, или травматолого-ортопедическо-нейрохирургическое, его доставили на «Скорой помощи» и поместили в отдельную палату, которая стоила уйму денег. Однако Гальперин, самый известный адвокат по разводам в городе, мог себе это позволить. В его палате имелось все для комфортного пребывания: телевизор, диван и кресла для посетителей, стол и, разумеется, отдельная ванная комната. В отличие от многих помещений в отделении, нуждающихся в ремонте, эта и соседняя с ней, ныне пустующая палата были недавно приведены в порядок. И все равно капризный пациент частенько выражал недовольство то одним, то другим, и оно, как правило, выливалось на Алину или санитарок. Санитарки в больнице — вымирающий вид. Постоянно сокращающийся бюджет делает их зарплаты мизерными, а работы не убывает, поэтому с каждым годом заведующим отделениями приходится изощряться, пытаясь сохранить места, добавляя им денег за счет премий. Поэтому санитарки, считающие себя в какой-то степени привилегированным классом, не желали терпеть придирок Гальперина. В результате и сменщица Алины, и санитарки отказались работать с адвокатом. А Алине необходимы деньги, которые он, несмотря на свой злой язык, платил исправно, поэтому она просто не имела права привередничать. Пока девушка молча устанавливала капельницу и искала вену на тощей, жилистой руке, Гальперин внимательно ее разглядывал. Она чувствовала это кожей, и ощущение было не из приятных. Наверное, именно так он рассматривал в суде тех, с кем намеревался разделаться — словно под микроскопом, ища слабые места.

— Ну и что у нас случилось?

Вопрос адвоката застал Алину врасплох, и ее рука замерла в воздухе.

— Простите? — пролепетала она, поднимая глаза.

— Вы меня расслышали, — поморщился он. — Умерли все родственники в Мордовии, дом сгорел, а вас продают в публичный дом за долги?

— П-почему в Мордовии? — недоуменно переспросила она, не обратив внимания на то, что вторая часть вопроса звучала обидно.

— Ну я не смог придумать более отдаленного региона, — пожал плечами Гальперин. — Вы ведь не питерская, верно?

Удивительное дело! Раньше адвокату было наплевать на Алину и на то, кто она и откуда взялась. Можно ли считать его вопрос хорошим знаком?

Она воткнула иглу в вену, и Гальперин поморщился. Зря, ведь Алина точно знала, что не причинила ему боли — что-что, а с венами она работала, как Да Винчи с механизмами! Так однажды сказал Мономах… то есть заведующий ТОН Князев.

— Я родилась и выросла в Пскове, — ответила на вопрос Алина, решив не напоминать о том, что ее родной город, да еще Новгород считаются родоначальниками Руси, а вовсе не Санкт-Петербург, сущий младенец по сравнению с древними столицами. — Родители умерли давно, но у меня есть сын, Руслан. Ему четыре года.

— Ну надо же… А муж?

— Что — муж?

— У вас нет кольца, — пояснил Гальперин, и Алина инстинктивно сжала правую руку в кулак. Она носила обручальное кольцо до развода не снимая, разве что когда мыла руки. А вот Георгий не носил, говоря, что оно мешает ему, нарушает кровоток в пальце и вообще его можно легко потерять. Для окружающих он был свободен. «Свободен» — странное слово, неожиданно подумалось Алине. Почему женщину называют незамужней, а мужчину — свободным? Как будто бы, надевая кольцо на безымянный палец, он автоматически попадает в тюрьму!

— Во-вторых, — продолжил объяснять свои выводы Гальперин, — вы проводите в больнице слишком много времени. Ни один муж не выдержит такого режима. Вам нужны деньги, ведь вы работаете сверхурочно, ухаживая за платными пациентами. Вы не пишете и не получаете эсэмэсок, тогда как другие медсестры постоянно что-то строчат и получают ответные сообщения, отлынивая от работы. Все вышесказанное позволяет предположить, что мужа нет.

Алина почувствовала, что краснеет: она и не предполагала, что является предметом столь пристального внимания!

— Я разведена, — подавляя вздох, честно ответила она.

— Судя по всему, недавно.

Это не был вопрос.

— Значит, в коммуналке вы оказались после развода?

Алинины глаза широко распахнулись: откуда он мог узнать про коммуналку?!

— Расслабьтесь: я навел о вас справки. Неужели вы полагаете, я позволил бы кому ни попадя лицезреть мою задницу?

— А я-то думала, ваши выводы — следствие применения дедукции! — разочарованно проговорила Алина.

— О, вы знаете умные слова! — насмешливо сощурился Гальперин.

— Я окончила школу и медицинское училище, — сухо ответила она. — Это подразумевает, что я как минимум умею читать и писать.

— Оказывается, она может и зубы показать! — с удивлением и даже вроде бы некоторым удовольствием пробормотал адвокат. — Ну, раз карты вскрыты, давайте поболтаем без обиняков?

— Мы что, в покер играем?

— Пока не играем. Но если начнем, игра обещает быть занятной!

Алина недоуменно уставилась на Гальперина. О чем он говорит? Они едва знакомы! Он ни разу не выказал ей симпатии — впрочем, и никому другому. К адвокату приходили посетители, некоторые из которых, видимо, состояли с ним в родственных связях. Тем не менее было очевидно, что они делали это по обязанности, отнюдь не горя желанием проводить время у постели адвоката. Что не удивительно, если принять во внимание его вздорный характер и любовь совать нос в дела малознакомых людей!

— Я в азартные игры не играю, — ровно ответила Алина.

— Боитесь, что затянет?

— Боюсь, что зря потрачу время и деньги.

— А хотите их не потратить, а получить?

Вопрос застал Алину врасплох. Как же тяжело разговаривать с этим Гальпериным — он как будто все время пытается подловить ее!

— Я не понимаю…

— Конечно, не понимаете! — перебил он. — Я в курсе, что муженек выпер вас из квартиры в коммуналку. Принимая во внимание то, как вы ломаетесь на работе, он вряд ли вас поддерживает материально. Хоть алименты-то платит?

— Почему вы говорите со мной о таких личных вещах? По-моему, они касаются только меня, и…

— Разумеется, глупая девчонка, они касаются вас! — резко прервал ее Гальперин. — Но если вы и дальше будете продолжать плакать в подушку по ночам и не предпримете никаких действий, то вас и вашего ребенка в последующие лет пятнадцать ожидает мрачная перспектива. Вы думали, в какую школу он пойдет? Кружки, секции, репетиторы? А как насчет дальнейшего образования? Что вы можете дать ему? Когда вы идете в магазин, вы можете купить сыну робота-трансформера или довольствуетесь киндер-сюрпризом? Ответ очевиден… А ему, я вас уверяю, хочется робота!

Алина тяжело сглотнула. Русик — замечательный ребенок, он почти ничего не просит, как будто знает, что она все равно не сможет ему это купить. Другие дети приносят в детский сад дорогие электронные игрушки, и Русик с придыханием рассказывает дома об этих чудесах техники, но в детском магазине довольствуется тем, что просто рассматривает дорогие товары. Алина пользовалась каждой возможностью порадовать сына, но Гальперин прав: сколько бы она ни трудилась, ей не заработать достаточно, чтобы иметь возможность доставлять удовольствие собственному ребенку!

— Зачем вы все это мне говорите? — растерянно спросила она.

— У меня есть для вас предложение. Вернее, сделка.

«Сделка с дьяволом?» — отчего-то мелькнула в ее голове странная мысль. Но что Алина может предложить такому человеку, как Гальперин? У нее же ничего нет!

— Я адвокат, вы знаете, — продолжал он между тем, словно не замечая ее недоумения. — По разводам.

Алина машинально кивнула.

— Хотите вернуться в вашу квартиру? А еще я могу сделать так, что ваш бывший сильно пожалеет о том, что поступил с вами подобным образом. Ну, мне удалось вас заинтересовать?

* * *

Алсу постучала в дверь заведующего ТОН и услышала резкое:

— Войдите!

Он разговаривал по телефону и знаком указал на диван. Она молча уселась.

— Почему ее нельзя перевести в травматологию? — продолжал он разговор. — Она — ваша пациентка! Операцию ей делали у вас, и… Нет, мы не можем просто удалить протез — а дальше-то что?

Алсу внимательно следила за ртом заведующего — за тем, как двигаются его четко очерченные губы и кадык на шее. Длинные, сильные пальцы нервно постукивали по стильному пресс-папье в виде человеческого мозга, сделанного из черного оникса. Красивая работа. Красивые пальцы.

Голос на другом конце провода, очевидно, продолжал высказывать возражение за возражением, и заведующий раздраженно бросил трубку на базу. Желваки на его лице ходили ходуном, а серые глаза потемнели, став практически черными.

— Что-то случилось? — мягко поинтересовалась Алсу. Они были не в тех отношениях, что предполагают делиться наболевшим, но и оставить случившееся без внимания она не могла.

Владимира Всеволодовича Князева, зава ТОН, за глаза называли Мономахом. Алсу не знала, с чьей легкой руки прилепилось к нему прозвище, но слышала, что случилось это во время учебы в институте. Кто-то сведущий в русской истории обратил внимание на совпадение имени и отчества парня с Владимиром Мономахом[1], а также на фамилию и решил обыграть все в шутливой манере. Вряд ли шутник предполагал, что идея приживется.

— Вчера доставили пациентку, — медленно, словно все еще размышляя, стоит ли откровенничать, ответил на вопрос Алсу Мономах. — Перелом протезированной шейки бедра.

— Вот же черт! — не сдержалась молодая женщина. — Сколько ей лет?

— Семьдесят четыре.

— О.

— Вот именно. Протез — вдребезги! Ставили его у нас, семь лет назад.

— В травматологии?

Он кивнул.

— А почему тогда к вам доставили?

— Тактаров сказал, «свободных коек нет».

— Ну да, бесплатных нет свободных! — скривилась Алсу. — Все в курсе, что коек нет, поскольку отделение забито платными пациентами, и врачи, включая самого Тактарова, трудятся в поте лица, рубя «капусту» — конечно, у них нет возможности заниматься больной, поступившей по ОМС!

— Вот я и пытаюсь перевести пациентку, но пока не выходит, — хмуро кивнул Мономах.

— Но Тактаров же не может не понимать, что она лежит не по адресу? Что вам с ней делать?

— Он предлагает удалить протез и все вычистить, но это же не выход!

— Разумеется, нужна замена протеза.

— Квот давно не сбрасывали, и Тактаров не желает возиться, — подытожил Мономах. — А ведь это он, лично, ставил ей титановый сустав!

Алсу понимала, что единственный выход в подобном случае — обратиться напрямую к главврачу: только он может обязать Тактарова взять пациентку. То, что зав травматологией — личный друг главврача, знают все. Выходит, жаловаться и требовать справедливости не имеет смысла.

— И что вы будете делать? — поинтересовалась она.

— Понятия не имею… У вас-то ко мне какой вопрос?

Алсу и забыла, зачем пришла!

— Я насчет вашего пациента, Газарова.

— Он не мой, а Карповича. Так что с ним?

— Нельзя оперировать, надо подождать.

— Так плохо?

— Газаров — кардиологический больной, ему, по-хорошему, нужно у нас лежать.

— Ну, Алсу Азатовна, не мы же его силком заставляем — его к нам направили! — развел руками Мономах. — Операция ему показана, но раз вы говорите — нельзя… Вы же понимаете, у нас не отель, и держать непрофильных больных я не имею права. Раз оперировать невозможно, значит, по идее, нужно отправлять его домой. Или к вам перевести?

— Думаю, это можно сделать, — кивнула Алсу. — Найдем для него койку. А потом — снова к вам.

— Отлично!

Она видела, как складки вокруг рта зава ТОН разгладились, и порадовалась, что пусть и совсем чуть-чуть, но облегчила ему существование. Алсу знала, что Мономах переживает непростое время. Он проработал в больнице восемнадцать лет, умудрившись не испортить отношения с коллегами и завоевать уважение персонала. Однако с приходом нового главврача полгода назад многое изменилось, и не в лучшую сторону. «Новая метла» сама по себе является источником стресса, а «метла» в лице Тимура Айдаровича Муратова мела всех без разбора. То и дело Алсу с сожалением выясняла, что очередной коллега, хороший специалист, уходит, не поладив с начальством, а на его место берется темная лошадка, зато — знакомый Муратова. Со спецотделением ТОН и его заведующим у Муратова сложились «особые» отношения. Путем несложных умозаключений она могла предположить, что проблема заключалась в двух вещах. Первой был бывший главный, Павел Афанасьевич Лаврушин, чье место занял Муратов. Случилось это по состоянию здоровья первого, иначе последнему не видать бы должности как своих ушей — во всяком случае, в этой больнице, считавшейся одной из лучших в городе. Именно Лаврушин перетащил Мономаха сюда и взял над ним шефство, помогая и поддерживая молодой талант, который он сумел вовремя разглядеть. Алсу не знала, какие отношения связывали Лаврушина и Муратова, но догадывалась, что они знакомы — и, скорее всего, друг друга недолюбливают. Второй причиной пристального внимания главврача наверняка являлся своеобразный характер Мономаха. С ним можно договориться, но горе тому, кто попытается подмять его под себя — ни угрозами, ни авторитетом надавить на зава ТОН невозможно. Вот потому-то с самого первого дня занятия Муратовым новой должности между ним и Мономахом началось противостояние, которое рано или поздно должно чем-то закончиться.

— У вас что-то еще? — поинтересовался зав, и Алсу поняла, что таким вежливым способом он предлагает ей завершить «аудиенцию».

Выйдя из кабинета, она пошла к лифту, но настойчивый телефонный звонок заставил ее притормозить.

— Да, мамочка?

— Детка, ты помнишь о сегодняшнем ужине?

— Прости, о каком ужине?

— Ну как же, милая, я ведь несколько раз тебе напоминала! — Голос матери звучал расстроенно. — Дядя Ренат придет, с сыном.

О боже, с сыном — мама в своем репертуаре! Алсу отлично понимала, что это означает: родители не оставляют попыток найти дочке мужа. Ей почти тридцать, карьера складывается успешно, а вот с личной жизнью не ладится. Отчаявшиеся родители постоянно устраивают встречи с друзьями и их детьми, приятными молодыми людьми, однако Алсу до сих пор упорно избегала продолжения знакомств. Похоже, и в этот раз придется сделать над собой усилие, дабы не огорчать папу с мамой!

* * *

Алина чувствовала себя неуютно в пустом кабинете, обставленном по последнему слову эргономики. Ее взгляд скользил по выбеленным стенам, на которых висели абстрактные картины. Алина не понимала современное искусство, предпочитая классическое изображение людей и предметов. Больше всего ей нравились портреты. Алина не разбиралась в живописи, но любила разглядывать человеческие лица. На них читались эмоции, которые натурщики испытывали в момент, когда их запечатлела кисть мастера. По этим застывшим лицам можно сделать предположение о характере людей, о том, какую жизнь они прожили. А разноцветные мазки, хаотично разбросанные по полотну, не производили на нее впечатления. Как-то по телевизору Алина видела сюжет о слоне в зоопарке, который любил набирать в хобот краску, а потом выплескивать ее на холст. Служители прикинули, что на этом можно заработать, и стали продавать слоновьи «картины» в Интернете. Странной была не сама идея, а то, что находилось немало людей, согласных платить деньги за звериное «творчество»!

— Простите, что заставила ждать, — раздался голос у нее за спиной, и Алина вздрогнула от неожиданности. Пересекая кабинет, к ней приближалась маленькая, хрупкая на вид женщина лет пятидесяти, одетая в брючный костюм. Как ей удалось бесшумно открыть дверь и проскользнуть внутрь так, что Алина и не заметила?

— Борис Исаевич в общих чертах рассказал мне о вашем деле, — продолжала дама. — Меня зовут Людмила Семеновна. Могу я называть вас по имени?

Алина кивнула: еще не хватало, чтобы дама вдвое старше нее обращалась к ней по имени-отчеству! Гальперин отзывался об адвокате Арнаутовой как о весьма компетентном профессионале, но делал он это с присущим ему сарказмом:

— Она — как я, только в юбке. Берет дорого и добивает раненых.

Такая характеристика заставила Алину поежиться. Да что там, при каждом взгляде на Гальперина, который, по словам лечащего врача, находится в двух шагах от погоста, у нее мурашки бегали по спине, как блохи на собачьей подстилке — неужели в природе существует его женский аналог? Да она и не пришла бы, если бы не событие, имевшее место вчера, — это оно заставило ее возобновить разговор с капризным пациентом, который поначалу показался бесполезным.

— Гальперин предупредил вас о гонораре? — деловым тоном поинтересовалась между тем Арнаутова.

— Он сказал, вы берете двадцать процентов от выигранной суммы. Только, по-моему, в моем случае это — двадцать процентов от нуля!

— Лишь потому, что вы понятия не имеете о том, что удалось выяснить мне! — возразила адвокат и извлекла из сейфа, стоящего справа от стола, папку. Это была не просто пластиковая папка, а папка розового цвета, украшенная… феями! Точно такую она купила на день рождения подружке Русика по детскому садику. Гальперин, наверное, решил над ней поиздеваться: женщина, хранящая важные документы в файле с феями, не может быть серьезным специалистом! И все же заинтригованная Алина задала вопрос:

— Что это?

— Ваши деньги. И имущество.

— Какое такое имущество? У нас только квартира…

— Ошибаетесь, Алина! — перебила Арнаутова. — Я еще не до конца вникла в дело, но даже то, что знаю на данный момент, позволяет предположить, что мы сделаем вас состоятельной женщиной.

— Состоя… простите, я не понимаю!

— Уверена, что так и есть, — снисходительно улыбнулась адвокат. В ее улыбке не было тепла, лишь необходимая демонстрация человечности для установления доверительности в общении с клиентом. — Вы, конечно, не в курсе, что у вашего бывшего супруга имеется недвижимость, помимо совместно нажитой квартиры?

— Недвижимость? — тупо переспросила Алина. — Н-но я бы знала…

— Как показывает практика, дорогуша, жены последними узнают о реальном состоянии дел супругов, точно так же, как и о наличии у них второй семьи или любовницы!

Алина прикусила губу, осознав правоту собеседницы.

— Алина, — мягко проговорила Арнаутова, хотя глаза ее оставались холодными, — я хочу, чтобы вы поняли: ваш случай — не исключение из правил, а правило. Бывший муж обманывал вас во время брака и продолжает обманывать. Он завел любовницу, и она выше вас по статусу. Наверняка он считает, что привел свою личную жизнь в соответствие с профессиональной. У него есть и деньги, и собственность, которую он приобретал, даже не ставя вас в известность!

— Это неправда! — возмутилась молодая женщина. — Наши отношения испортились, но это случилось недавно, а до этого мы жили хорошо. Мы были счастливы!

— Нет, Алина, это вы были счастливы, — возразила Арнаутова. — Вы создали свой маленький мирок, обслуживали его и думали, что муж это оценит. Вы были нетребовательны, но Георгий не желал довольствоваться малым. Он сумел многого добиться — с вашей помощью. А значит, вы имеете право на часть имущества: в нашей стране, слава богу, существует семейный кодекс! Но ничто в этом мире не дается просто так, все нужно вырывать зубами, понимаете? Надо драться за то, что по праву ваше! Но я вижу, вас беспокоит что-то еще? — нахмурилась она, заметив выражение смятения на лице собеседницы.

— Д-да, есть кое-что…

— Выкладывайте!

— Вчера ко мне приходили из органов опеки.

— Так-так?

— Меня не было дома, и их впустил сосед.

— Очень интересно, продолжайте!

— Они потребовали, чтобы он открыл им дверь. У него есть ключ, на всякий случай…

— Погодите, я правильно понимаю: вас не было дома, но эти люди все равно вошли и даже ворвались в вашу комнату?

— Да…

— Отлично! Что дальше?

— Сосед… он выпивает и не разбирается в таких вещах, но и его удивило, что представительница органов опеки шарила в моем холодильнике и в шкафах.

— Понятно, — спокойно кивнула Арнаутова. — Искали свидетельства того, что вы никудышная мать!

— Что?!

— Не понимаете? В холодильнике должно быть полно продуктов, а в шкафах — качественные детские вещи, что доказывало бы вашу состоятельность как родительницы.

— Но почему я должна кому-то что-то доказывать?

— Боюсь, это моя вина. Я начала копать под вашего бывшего, не встретившись с вами, — делала, так сказать, домашнюю работу… И он, видимо, переполошился.

— Простите, я не…

— Георгий не платит алименты, верно?

Алина кивнула.

— Если всплывут его реальные доходы, вам с сыном причитается приличная сумма. В такой ситуации любой адвокат посоветовал бы ему получить опеку над ребенком и определить порядок проживания с отцом.

— Он может это сделать?!

— Он может попытаться. Но мы не позволим! Даже не думайте сейчас об этом. Обычный трюк отцов, не желающих выполнять свои обязательства. Вам придется мне помочь, Алина. Я могу обещать жесткую борьбу. Придется отбросить мысли о том, что когда-то вы любили мужа. Никаких сожалений. Никакой благотворительности. Пленных не брать!

— Но я не могу так, — пробормотала едва слышно Алина. — Как бы там ни было, Георгий…

— Подумайте о сыне, — прервала ее сбивчивую речь адвокат. — Какой судьбы вы ему желаете?

То же самое говорил и Гальперин. Интересно, они договорились, или такой подход — обычный адвокатский прием?

— Скажите, Георгий общается с Русланом? Он дарит ему подарки, водит в цирк, в парк, на стадион? Звонит поинтересоваться, как живет сын в коммунальной квартире, потому что родной папаша выселил его с матерью из дома, где малыш прожил всю свою жизнь? Я слышала, вы хотели стать врачом, но пришлось остановиться на училище из-за бабушки. А потом — из-за мужа, из-за сына… У вас могла быть карьера в медицине, вы занимались бы любимым делом и пользовались всеобщим уважением, а не выносили бы утки из-под людей вроде Гальперина! Вместо этого вы помогали супругу строить карьеру. Вы готовили ему еду, гладили его рубашки, растили его ребенка — и что получили взамен?

— Простите, вы замужем? — спросила Алина и похолодела от собственной наглости.

— Да, — невозмутимо ответила Арнаутова. — У меня двое детей, они учатся в университете. А еще у меня есть собака и морская свинка.

— Извините… — Алина чувствовала, как ее щеки заливаются краской. А ей-то казалось, что у такого человека не может быть семьи, не говоря уже о домашних животных!

— Скажите-ка, представители органов опеки оставили свои координаты, чтобы вы могли с ними связаться? — спросила тем временем адвокат.

— Вроде нет…

— Вопиющая некомпетентность! Ничего, я выясню, кто именно приходил. То, что они ворвались в дом в ваше отсутствие — не просто правонарушение, а самое настоящее преступление. Они, конечно, станут оправдываться, говорить, что не могли застать вас дома… Кстати, вам звонили, предупреждали о визите?

— Нет, никто не…

— Так я и думала! Не берите в голову, с этой, с позволения сказать, «опекой» я разберусь. Вернемся к нашим баранам. Вы поняли, о чем я вам тут толковала — как мы будем действовать?

— Пленных не брать?

— Умница!

Проведя в кабинете Арнаутовой полтора часа, Алина вышла на улицу и с наслаждением вдохнула пахнущий дождем воздух. Асфальт был мокрым, но светило солнце — судя по всему, непогоду она благополучно пересидела с адвокатшей. На душе у Алины было неспокойно. Больше всего ее волновала ситуация с опекой. До вчерашнего дня она и не предполагала, что Георгий может пойти на такую подлость. Зачем ему в новой семье ее Русик? Она не привыкла сражаться, она ведь не амазонка какая-нибудь! С другой стороны, может, пора ею стать? Если бы не сын, Алина не приняла бы предложение помощи от Гальперина, ведь квартира — такая мелочь по сравнению с угрозой лишиться ребенка! У них с Георгием были хорошие времена, о которых Алина до сих пор вспоминает с теплотой, но последние события заставили ее крепко задуматься. Не о мести — о возмездии. И об элементарной справедливости. Адвокат Арнаутова не выглядела человеком, занимающимся благотворительностью, и взялась за дело Алины не только потому, что оказывала услугу Гальперину. Словно охотничий пес, она почуяла запах денег. А Алине нужен только сын. Однако если к этому прилагается жилье и, может быть, хорошие алименты, она не стала бы возражать. Арнаутовой нужны ее двадцать процентов, и она готова за них побороться. Но для нее эти деньги лишь очередной гонорар, а для Алины — вся жизнь. Разве вся жизнь не стоит борьбы?

Приняв окончательное решение, Алина ощутила облегчение. Ее мысли вернулись к Гальперину. Ей показалось, что Арнаутова не любит этого человека. Он отправил ее к адвокатше, словно не сомневался в том, что Арнаутова не откажет. Какова истинная природа их отношений?

* * *

В сени деревьев, которыми была обсажена идеально круглая лужайка, громко заливалась какая-то птаха. Ее мелодичное пение не мог заглушить даже шум работающей газонокосилки, которую одетый в униформу работник катил перед собой. Погода для конца мая стояла отличная, и за ротанговым столиком, вынесенным на свежий воздух, сидели двое. На столе уютно устроилась плетеная корзинка со свежей выпечкой, пузатый кофейник, две вазочки с вареньем и масленка. На тарелках с темно-синей каймой лежал поджаристый омлет.

— Ты уверен, что поступил правильно, отказавшись принять пациентку со сломанным протезом? — уточнил Тимур Айдарович Муратов.

— А кому, спрашивается, нужен такой геморрой? — с вызовом ответил вопросом на вопрос Игорь Дмитриевич Тактаров, заведующий травматологией. — Квот в последнее время не сбрасывают, оперируются только платные пациенты. Что я стал бы делать с этой теткой? Оплатить повторное протезирование она не в состоянии, но ты же понимаешь, что не это стало основной причиной отказа, да? В сущности, у нас с тобой одна цель — убрать из больнички Князева!

— И как, позволь спросить, это поможет?

— Ну хотя бы так, что теперь проблемы не у меня, а у него. Пусть помечется, побегает, порешает… Рано или поздно ему придется обратиться к тебе.

— Он ни за что этого не сделает — слишком гордый!

— Тогда пусть сам дерьмо разгребает, в любом случае ты в выигрыше! Я вот только одного не пойму: почему ты так его не любишь?

— А ты?

— Ну я-то понятно: его отделение получает все самое лучше. А как насчет моего?

— Ты же знаешь, у него есть спонсоры, ведь не я выделяю деньги из бюджета больницы!

— Князев — везучий черт! Подлатал какую-то шишку из Гордумы — сделал ремонт в отделении; поставил на ноги дочку бизнесмена — вот тебе суперсовременные роботы-тренажеры для интернов… Говорят, скоро у него появится система «Да Винчи»?

— Что значит — «у него» появится? «Да Винчи» будет работать на благо всей больницы, а не только ТОНа! Он ведь не только замену позвоночных дисков может осуществлять, а еще кучу разных вещей делать: резекцию почки, желудочное шунтирование… Короче, если мы и в самом деле его получим, это только на пользу! Князев создает нам положительный имидж, больница на хорошем счету…

— А ты с блеском отчитываешься на совещании в Комитете, — раздраженно закончил Тактаров. — Только вот «положительный имидж» — не благодаря тебе, и все об этом знают. Кстати, ты уверен, что Князев меня подпустит к «Да Винчи»?

— Он проходил специальный тренинг в Москве, как и еще несколько хирургов из кардиохирургии и гастроэнтерологии. Они получили сертификаты, а ты?

— Если бы я мог на что-то рассчитывать, за сертификатом бы дело не стало! Ты ничего не собираешься предпринимать?

— Я не могу прищучить Князева за пожертвования! Деньги проводятся через банк, все «по-белому», адресно — для ТОН. Имена спонсоров известны. Если они желают помочь отделению Князева, я не имею права пойти против их воли и пустить бабки на твое отделение!

Они немного помолчали.

— Ну, я так понял, что-то ты все же сделать намерен, — первым нарушил тишину Тактаров. — Убрать Князева — правильное решение: он неконтролируем. Персонал отделения — настоящая секта, они все повязаны… повязаны чем-то, чего я объяснить не могу, но каждый из них предан ему, как пес!

— Не преувеличивай, — ухмыльнулся Муратов.

— Ты о чем?

— В любом коллективе найдется хотя бы один человек, недовольный своим положением. Или тот, с кем можно договориться.

— И у тебя есть на примете такой человек? — Лицо Тактарова прояснилось.

Муратов многозначительно закатил глаза.

— Нужно, чтобы Князев совершил ошибку, — сказал он. — И тогда у меня будут развязаны руки…

* * *

Нубар Зебетовна Мейроян, бабушка Севана, оказалась дамой колоритной. Лицо ее было словно высечено из цельного куска гранита. Чувствовалось, что вынужденное пребывание в лежачем положении для нее мучительно, но внук принял решение — в силу немалых лет продержать бабушку в постели до полного выздоровления.

— Ну, детка, значит, это вас мой заботливый внук приставил ко мне в качестве надзирателя? — с интересом разглядывая Алину, проговорила Нубар Зебетовна. В отличие от Севана, говорила она с акцентом. — Боже, сколько же вам лет?!

Ну почему все об этом спрашивают?

— Двадцать три.

— Выглядите на шестнадцать!

Алина решила не комментировать слова пожилой женщины. Вместо этого она спросила:

— «Уточку» не желаете?

— Деточка, я прекрасно могу сама дойти до туалета, ведь мне дают такое хорошее обезболивающее!

— Севан Багратович строго-настрого предупредил, чтобы я не позволяла вам вставать!

— И какие еще указания дал вам мой внучок? — нахмурилась Нубар Зебетовна.

— Не разрешать вести долгие телефонные беседы или сидеть в Интернете, не давать читать ночью, не…

— Достаточно, достаточно! — со вздохом прервала Алину пациентка. — Ненавижу больницы! Странно, да?

— Мягко сказано, — не могла не улыбнуться Алина. — Учитывая, что в вашей семье как минимум три поколения врачей!

— Пять, дорогуша, — усмехнулась Нубар Зебетовна. — Пять поколений: дед моего мужа работал в больнице, основанной Манташевым, вплоть до самой революции!

— А кто такой Манташев? — не удержалась от вопроса Алина (черт бы побрал ее природную любознательность!)

— Был такой российский нефтяной магнат, деточка, Александр Иванович Манташев. Вместе с несколькими единомышленниками он создал «Армянское благотворительное общество на Кавказе». Посылал молодых, талантливых армян учиться в лучшие учебные заведения Европы, строил театры и больницы. Дед моего мужа был одним из тех, кого приметил Манташев. Он учился в Париже, потом вернулся и работал в больнице своего, как теперь говорят, спонсора.

Пожилая женщина рассказывала так интересно, что Алина на некоторое время позабыла, зачем находится в палате: низкий, глубокий голос Нубар Зебетовны как будто гипнотизировал ее.

— А что потом случилось? — спросила девушка. — После революции?

— Да ничего особенного, — пожала плечами пациентка. — Он же был медиком, а республике требовались квалифицированные врачи. Овсеп Багратович был обласкан новой властью. Ему не пришлось уезжать из страны, как многим его современникам, приспосабливаться к чуждому образу жизни… Я всегда говорила моему любимому внуку, что овцы должны жить с овцами, а козы — с козами!

— Что, простите? — переспросила Алина, не уследив за внезапной сменой темы.

— А то, что жениться Севану следовало на ровне, но разве он слушал свою старую бабку? Нет, нашел себе какую-то посвистушку, модельку, прости господи, вот и получил по носу, как щенок!

Алина слышала, что Мейроян недавно развелся. Мономах пресекал сплетни в отделении, но даже он не настолько всесилен, чтобы запретить слухам проникать сквозь стены и находить благодарные уши.

— Самое неприятное, — продолжала бабушка Мейроян, — что адвокат, который в прямом смысле слова развел моего Севана, лежит здесь, в его отделении!

— Вы Гальперина имеете в виду?

— А как же, его! Эх, если бы я могла дойти до его палаты, сказала бы пару ласковых этому жулику!

— Почему вы называете его жуликом?

— Что это вы тут обсуждаете — не мою ли скромную персону? — раздался мягкий голос. Алина не заметила, как в палату неслышно вошел Севан Мейроян.

— Ну как же иначе! — расплылась в улыбке пациентка. — Других тем у нас и быть не может, ведь весь мир вертится только вокруг тебя!

Алина не сомневалась, что мир бабушки Мейроян — определенно вращается вокруг внука. Стоило лишь увидеть этих двоих рядом, как становилось ясно, что ближе них на всем свете парочки не сыщешь.

— Ты уж не выдавай всех моих секретов, Нуби-джан, а то ведь мне еще работать в коллективе! — с укоризной покачал головой Севан.

— Алиночка будет молчать, — отмахнулась Нубар Зебетовна. — Верно, милая? Кстати, спасибо тебе за эту чудную девочку!

— Откуда ты знаешь, что она чудная?

— Она первая, кто с порога не исковеркал мое имя!

— Если доктор здесь, я, пожалуй, пойду, — заторопилась Алина. — Приду часа через два, хорошо?

— Иди, детка, — согласилась бабушка Мейроян. — Мы поболтаем позже!

* * *

Когда Алина вошла в палату, одна из ходячих пациенток стояла у полураскрытого окна и кормила птиц. Голуби подбирали кусочки хлеба внизу, на земле, зато чайки, крупные и жирные, с дикими воплями подлетали близко к окнам и хватали подачки на лету, чуть ли не из рук. Больная Суворова полулежала на подушке, прислоненной к железной спинке кровати, и наблюдала за процессом.

— Катюша, бросьте им и от меня хлебца! — попросила она соседку по койке. Та, подойдя к тумбочке, взяла с тарелки припасенное для птиц угощение.

— Это что еще такое? — громко поинтересовалась Алина. — Ольга Викторовна, что за фокусы: к еде не притронулись, а хлеб идет на корм чайкам?

— Да вот как-то нет аппетита, Алиночка, — попыталась оправдаться Суворова. Она казалась такой маленькой и жалкой, что к горлу девушки подкатил комок. Алина привыкла, что пациенты заискивают перед средним медперсоналом даже больше, чем перед врачами, ведь от медсестер во многом зависит их благополучие в больнице. Татьяна посмеивалась над этим, говоря, что ее можно купить только за рубли, а «сюсю-мусю» пусть оставят при себе. Она без зазрения совести принимала от больных купюры, а шоколадки, купленные ими в больничном буфете, сваливала в ящик стола с презрительными словами:

— Если я буду лопать всю эту «благодарность», у меня случится диабетическая кома!

За двое суток Алина не видела у Суворовой посетителей. Скоро у Мономаха начнутся неприятности, ведь он не имеет права держать пациентку в отделении, ничего не делая. Да и «ничегонеделание» в данном случае не выход, ведь внутри у женщины — сломанная титановая конструкция и осколки собственной кости. Это значит, что может начаться заражение. Мономаху придется вытаскивать эндопротез, а потом… Вот в этом самом «потом» и заключается проблема!

Алина подложила пациентке «утку» и подождала, пока та сделает свои дела.

— Спасибо вам, Алиночка, — кряхтя, произнесла Суворова, откидываясь на спинку койки.

— Это моя работа, — улыбнулась она. — Приподнять вам подушку?

— Если не трудно…

Алина устроила больную поудобнее.

— Алиночка, вы не в курсе, как там решается моя судьба? — поинтересовалась Суворова, с надеждой вглядываясь в ее лицо.

— Видите ли, Ольга Викторовна…

— Все плохо?

— Нет, нет, с чего вы взяли? Просто Моно… заведующий отделением сейчас как раз занимается вашим вопросом.

— Почему меня не положили в травматологию?

— Нет свободных коек. Может, если освободится…

— А если нет, что тогда?

— Владимир Всеволодович что-нибудь придумает. Ольга Викторовна, у вас есть родственники?

Пациентка покачала головой.

— Была сестра, старшая. Умерла год назад.

— Мне очень жаль… А подруги? Есть кто-то, кто мог бы сходить в Комитет по здравоохранению и поставить вас в очередь на протезирование?

— Очередь?

— Насколько я знаю, на данный момент в нашей больнице нет квот, но, может, где-то еще есть? Тогда мы организовали бы ваш перевод, но этим нужно заниматься. Вы можете кому-то позвонить?

Суворова пожала плечами.

— Все мои подруги и знакомые — моего возраста. И я еще самая активная! Была по крайней мере… — Она выразительно посмотрела на свои ноги, накрытые потертым шерстяным одеялом. — Они не смогут бегать по инстанциям, выбивая мне квоту! Да и я не смею их обременять… Что со мной будет?

— Владимир Всеволодович обязательно разберется! — с уверенностью, которой не чувствовала, пообещала Алина. Но, в самом деле, должен же быть выход? Бабушка любила говорить, что выход существует из любого положения, просто мы не всегда достаточно упорны, чтобы его найти. Слишком часто опускаем руки раньше времени, решив, что все пропало.

Проходя мимо кабинета Мономаха, Алина притормозила. Помявшись, постучала.

— Войдите! — раздался властный голос.

Переступив порог кабинета, Алина увидела, что заведующий вводит в компьютер какие-то данные из лежащей перед ним стопки бумаг. Он поднял на нее глаза.

— Алина?

— Владимир Всеволодович, я насчет Суворовой.

— Что-что случилось?

— Пока нет, но…

— Алина, можно покороче? У меня уйма бумажной работы, а через двадцать минут операция!

— Я только хотела спросить, что вы намерены делать с Суворовой?

Мономах отодвинул от себя бумаги, словно они мешали ему говорить, и взъерошил короткий ежик русых волос, на висках тронутых сединой.

— Присядь-ка, — устало проговорил он, кивая на стул напротив. Она послушно опустилась на сиденье, не сводя с него взгляда. Алина редко разговаривала с завом с глазу на глаз. Бывало, он бросал ей какое-то указание, но, будучи хирургом, гораздо чаще Мономах общался с операционными медсестрами. Алина лелеяла мечту подучиться и тоже перейти в операционные, ведь это гораздо более престижное занятие, чем ставить капельницы и подсовывать «утки» под зады пациентов. Но пока это оставалось лишь мечтой: у нее нет времени на учебу, ведь нужно зарабатывать деньги…

— Честно говоря, — проговорил между тем зав, — я понятия не имею, что делать!

Столь откровенное признание заставило Алину испытать чувство благодарности к человеку, старше нее и выше по положению, который удостоил ее доверием настолько, что высказал вслух свою неуверенность. Начальство редко позволяет себе проявлять слабость в присутствии подчиненных, но Мономах знал, каким уважением пользуется у персонала, а потому не боялся время от времени показать свою «человеческую» сущность.

— Надо вытаскивать сломанный протез, — продолжал Мономах. — Это однозначно, но что делать потом?

— Есть надежда, что ее примут в травму? — робко спросила Алина. — Ведь, в сущности, Суворова — их пациентка!

— Сомневаюсь, что это произойдет. Кроме того, бесплатных эндопротезов все равно нет, хоть в травме, хоть у нас!

Алина не могла избежать слухов, гуляющих по больнице, поэтому знала, что у Мономаха проблемы с главным. Также она знала, что зав травматологией — друг Муратова. Алина была девушкой достаточно сообразительной, чтобы сделать верные выводы.

— Я так понимаю, что квот в этом году не будет? — снова начала она.

— Квоты могут появиться, — со вздохом ответил зав, — но Суворова ждать не может: если мы извлечем протез, нужно его заменить сразу. В противном случае женщина останется в лежачем положении надолго, а родни, которая могла бы о ней позаботиться, нет.

— А как насчет соцработника?

— Соцработник может купить продуктов и приготовить еду, но он не станет выносить горшки и делать то, что входит в обязанности сиделки. Кроме того, Суворова не считала нужным в свое время позаботиться о назначении ей соцработника. Я звонил в Комитет и просил предоставить квоту ввиду чрезвычайных обстоятельств, но мне отказали: ждут денег из Москвы, заначек нет.

Оказывается, за время своего кажущегося бездействия Мономах сделал все возможное, чтобы найти способ помочь Суворовой!

— Извините, Владимир Всеволодович, — пробормотала она. — Я думала…

— Ты думала, что я тут штаны зазря просиживаю?

В его глазах заплясали огоньки веселья. Лицо при этом оставалось серьезным, и девушка засомневалась, не почудилось ли ей.

— Нет, но я…

— На самом деле я рад, что ты зашла.

— Правда?

— Это говорит о том, что тебе не все равно. Современная молодежь… черт, я рассуждаю, как старик, да?

— Что вы, вовсе нет! — поторопилась возразить Алина. — Так что вы все-таки намерены делать?

— Попытаюсь подержать Суворову какое-то время после операции, а потом, может, удастся перекинуть ее в другое отделение — скажем, в кардиологию? В конце концов, за ней будет обеспечен уход. А там, глядишь… Погоди, не уходи: у меня вопрос о Гальперине.

— Что вы хотите знать, Владимир Всеволодович?

— Он не слишком тебя достает?

— Не слишком, — улыбнулась она. — И потом, в таких тяжелых случаях характер частенько портится!

— Гальперин всегда был засран… в смысле, он всегда был дрянью.

— Вы раньше были с ним знакомы?

— Не лично.

Она надеялась, что Мономах продолжит, но он не счел возможным обсуждать свои источники информации с подчиненной.

— Ты — единственный человек, который с ним поладил, — добавил он. — Все, кто до тебя пытался ухаживать за адвокатом, были изгнаны из палаты с позором!

— Разве я не первая?

Это стало для нее новостью.

— До тебя были Татьяна и Ольга.

— Татьяна была платной сиделкой Гальперина?!

— Ровно три часа: он устроил скандал, требуя ее заменить. Слава богу, скоро он выписывается!

— Домой, умирать?

— Я — хирург, Алина, — ответил на это Мономах. — Не бог, понимаешь? Операция ему не показана, и у него здоровое сердце, несмотря на то, что организм разрушается раком. Мы сделали все, что зависело от нас, а теперь им должен заниматься онколог. У тебя все?

* * *

— Вы не можете этого требовать!

С этими словами Георгий ворвался в кабинет адвоката Арнаутовой. В руке он держал изрядно помятый файл с бумагами, лицо его полыхало гневом. Алина сжалась в комочек на стуле, мечтая сделаться невидимой. Арнаутова предупреждала, что реакция экс-супруга не заставит себя ждать. Позади Георгия маячила мужская фигура. Алина предположила, что это — адвокат бывшего мужа.

— Дверь! — спокойно произнесла Арнаутова.

— Что?! — злобно сверкнув глазами, переспросил Георгий.

— Дверь прикройте за собой.

— Да я…

Не дожидаясь, пока клиент выскажется, юрист Георгия сделал то, о чем просила Арнаутова.

— Благодарю, — ровным голосом сказала она. — Присаживайтесь.

— Нет уж, я лучше постою! — рявкнул Георгий.

— Как угодно. Тогда вы, — обратилась она к сопровождающему его мужчине. — Простите, мы не знакомы?

— Юрий Олегович Буряк, — представился тот. — К вашим услугам, — добавил он после паузы. Фраза прозвучала старомодно и даже неуместно в данных обстоятельствах.

— Замечательно, — равнодушно отреагировала Арнаутова. — Я так понимаю, у вас имеются возражения в отношении наших предложений?

— Возражения?! — взревел Георгий. — Какое отношение она, — он ткнул пальцем в сторону Алины, — имеет к моим разработкам? Это — интеллектуальная собственность!

Алина отметила, что он обращается не к ней, а к Арнаутовой, понимая, что весь этот абсурд не может исходить от его тихой жены, не обладающей достаточным умом даже для того, чтобы постичь коварные замыслы своего адвоката.

— Согласна, — перебила Арнаутова. — Интеллектуальная собственность. Запатентованная, заметьте! — Алина увидела, как с адвоката Георгия сползает маска безразличной самоуверенности.

— Ну и что? — с вызовом спросил Георгий, не обращая внимания на громкие покашливания своего представителя. — У меня все по закону. Я плачу налоги…

— Рада за вас, — холодно прервала его Арнаутова. — Только я — не налоговая инспекция. Я представляю вашу бывшую супругу и могу доказать, что ее притязания правомерны.

— Что это значит?

— Вы законопослушный гражданин, — со змеиной улыбкой продолжала Арнаутова. — Поэтому вы зарегистрировали ваши разработки в «Роспатенте».

— И?

— Я проверила даты, когда вы это сделали: они относятся к периоду вашего брака с моей доверительницей. Это означает, что ей принадлежит половина дохода от всех игр, оформленных в вашу собственность до развода.

Георгий выглядел ошарашенным.

— Это правда? — спросил он своего адвоката. Выражение лица последнего не сулило ничего хорошего.

— По сути, — крякнул он, — так и есть.

— Алина, а ты-то чего молчишь? — внезапно решил почтить вниманием бывшую жену Георгий. У него не осталось аргументов, и он пытался воззвать к ее природному человеколюбию. — Ты же ни в малейшей степени не приложила руку к тому, чем я занимаюсь — как ты можешь выдвигать столь абсурдные требования?!

Но Алина и рта раскрыть не успела.

— Вы не правы, Георгий Петрович, — вместо нее ответила Арнаутова. — Ваша экс-супруга — женщина в высшей степени разумная и, не побоюсь этого слова, милосердная. Она вовсе не желает вас обобрать… Хотя, если подумать, много бы игр вы создали, если бы ваши вещи не были заботливо выстираны, еда приготовлена, а в доме не царил порядок? Если бы ваш сын не получал должного ухода и образования? А ведь эти обязанности целиком лежали на моей доверительнице! Она делала ваше существование комфортным. Почему мужчины никогда не в состоянии этого оценить?

Во время воспитательно-просветительской речи адвоката на лице Георгия отражалась целая буря эмоций. Алина вдруг поняла, что для ее бывшего выводы, сделанные Арнаутовой, стали откровением. Он искренне считал, что обязан своему успеху исключительно собственной персоне, и сейчас, возможно, его настигло озарение.

— Вы когда-нибудь задумывались над тем, кто убирает мусор, Георгий Петрович? — продолжала между тем Арнаутова.

— Что?

— Ну кто не позволяет вам зарасти грязью и откачивает ваше дерьмо в канализацию? Сравнение не самое лестное для вашей бывшей жены, но оно позволяет вникнуть в суть. Представьте, что мусорщики и ассенизаторы забастовали и отказались выполнять свою работу — как думаете, сколько времени вы продержитесь? Алина не бастовала, не отлынивала от своих обязанностей, хотя и сама работала. А вы, когда вдруг решили изменить свою жизнь, почему-то забыли об ответственности. И главное, о сыне, который нуждается как в вашей моральной, так и материальной поддержке! Сколько раз со времени развода вы навестили его, подарили подарок, позвонили по телефону спросить, как дела? У вас существует устная договоренность о финансовом обеспечении ребенка. Выполняете ли вы ее, Георгий Петрович?

Георгий молчал. Алина не знала, делал он это из-за отсутствия аргументов или на самом деле испытывал что-то вроде стыда.

Буряк громко кашлянул, привлекая внимание присутствующих.

— Все это очень интересно, Людмила Семеновна, — проговорил он, — но нельзя ли ближе к делу?

— Я как раз к этому подхожу, — невозмутимо отозвалась адвокат. — Моя доверительница не желает наказывать вас, она лишь просит то, что принадлежит ей по праву. Насколько мне удалось узнать, у вас, Георгий Петрович, есть недвижимость. Во-первых, квартира в центре города, где ваша семья проживала до того, как вы выдворили их в коммуналку. Вам хоть раз пришло в голову поинтересоваться, что за контингент проживает на этой жилплощади и не опасно ли малолетнему ребенку оказаться в таком окружении? Ну да ладно, сейчас речь не о том. Думаю, будет справедливо, если вы вернете бывшей семье жилье. Вот тут написано, чего еще мы хотим. — Арнаутова передала адвокату два листка печатного текста. — Да и, самое главное: вы откажетесь от попыток изменить место жительства сына, это — жалкая месть, а трюк с «налетом» органов опеки в отсутствие моей клиентки и вовсе ни в какие ворота не лезет! В качестве ответного шага моя доверительница откажется от притязаний на вашу интеллектуальную собственность.

— Да вы шутите! — не сдержался Буряк, пробежав глазами документ.

— Всего лишь фиксированная сумма алиментов, — пожала плечами Арнаутова. — Тут гораздо меньше, чем назначит суд, если мы туда обратимся. Мне известен ваш ежемесячный доход, Георгий Петрович!

— Интересно, кто предоставил вам сведения? — нахмурился Буряк. — Они получены противозаконным путем…

— Вам придется это доказать. Если вы решите инициировать расследование, представляете, какое долгое разбирательство вас ожидает? Не говоря уже о том, что налоговая станет проверять каждую строчку ваших доходов. Рано или поздно выяснится, что вы недоплачиваете в бюджет, а также то, каким образом вы заполучили справку о доходах, которую так недальновидно выслали мне в начале нашего общения. Сколько там — тридцать пять тысяч в месяц, кажется? Вы в курсе, Георгий Петрович, что за подделку документов существует статья? Если нет, то господин Буряк вас просветит.

— Хорошо, хорошо! — с тяжелым вздохом произнес Георгий, вновь обретая дар речи. — Допустим, я соглашусь. Где гарантии, что впоследствии Алина не захочет изменить условия?

— А мы составим соглашение, — ответила Арнаутова и снова полезла в папку с феями. — Вот, я тут кое-что набросала. — Она пасанула ему несколько листков через стол. — Думаю, вашему адвокату стоит ознакомиться!

Когда мужчины покинули кабинет, Алине показалось, что воздух разрядился, тогда как до этого она буквально кожей ощущала напряжение.

— А вы не слишком… того, Людмила Семеновна? — несмело спросила она.

— Бросьте, Алина: вы же не жизни его лишаете! Учтите на будущее: всегда нужно просить заведомо больше, чем можно получить. Скромность хороша в сказках. В обычной жизни это — отнюдь не добродетель. Люди, которые не решаются выдвигать требования, остаются у разбитого корыта и до конца жизни жалеют себя, превращаясь в неудачников. Не становитесь одной из них! Помните наш девиз?

— Пленных не брать?

— Именно!

* * *

Ужин у родителей обещал стать сущей пыткой. Мать заставила Алсу переодеться в платье в национальном татарском стиле. Сама Алсу предпочитала джинсы, когда речь шла о неформальной обстановке, и брюки и блузки, если намечалось что-то более торжественное. Предполагая второе, она надела к родителям черные слаксы и белую блузу, решив, что выглядит вполне респектабельно. Однако мать считала иначе, и спорить с ней, в то время как в гостиной уже заседали гости, не имело смысла. Зато появление Алсу произвело фурор. Дядя Ренат, восхищенно цокая языком, вскочил с места и кинулся к ней с распростертыми объятиями, приговаривая:

— Султанша! Шахиня! Махарани!

Алсу, дежурно улыбаясь, позволила ему повращать себя вокруг собственной оси, дабы рассмотреть во всей красе платье и вышивку. Она знала дядю Рената с детства, как и его сына Ильдара. Ильдар на семь лет старше и, как подозревала Алсу, понятия не имел о ее существовании: когда они встречались в гостях или на праздниках, он едва удостаивал ее взглядом. Во всяком случае, так было до того, как он уехал учиться в Кембридж. С тех пор они не виделись. Время от времени Алсу слышала от родителей, что Ильдар работает с отцом в его фирме, занимающейся медицинским оборудованием, но это мало ее интересовало: он был человеком из детства, кем-то, чей образ ассоциировался с куклами Барби и тортом на день рождения — и только.

— Как же ты изменилась! — воскликнул Ильдар, когда дядя Ренат вдоволь на нее насмотрелся и позволил взглянуть и остальным присутствующим. — Ты была такая маленькая! — Стоя на каблуках, Алсу оказалась выше него.

— Дети растут, знаешь ли, — хмыкнула она, разглядывая того, кто всегда пренебрегал ее обществом. Ильдар тоже изменился. Несмотря на то, что ему всего тридцать четыре, под отлично сшитым пиджаком явственно обозначилось брюшко. Волосы все еще густые, но, если судить по почти голому черепу дяди Рената, ненадолго. Красотой Ильдар не отличался, но ухоженность и качественная одежда компенсировали недостаток природной привлекательности. Он отодвинул стул, чтобы Алсу могла присесть.

Обед прошел в разговорах о бизнесе дяди Рената и грядущем папином повышении в Комитете по здравоохранению. Ильдар выглядел заинтересованным, однако умудрялся следить за тем, чтобы ее тарелка оставалось полной. После ужина он пригласил Алсу прогуляться. Она собиралась отказаться, но поймала предупреждающий материнский взгляд и согласилась.

— Что ты так на меня смотришь? — спросила она, прервав свою речь. Они уже около часа бродили по набережной, глядя на отражающиеся в гладкой воде неярко горящие фонари на фоне светлого майского неба.

— Да вот, любуюсь, — усмехнулся Ильдар. — И удивляюсь.

— Чему? — нахмурилась Алсу, ожидая подвоха.

— Пока я пытался заинтересовать тебя беседами об Англии, театре и поэзии, ты молчала и делала вид, что увлеченно слушаешь. Но стоило спросить о работе, как ты стала невероятно разговорчивой!

— Извини, — пробормотала она смущенно.

— Да нет, все нормально, — отмахнулся Ильдар. — Прекрасно, когда человек любит свою работу.

— А ты разве не любишь?

— Я всегда знал, что стану работать с отцом. Меня все устраивает: хорошая зарплата, общение с приличными людьми. Офис опять же шикарный! — Он улыбнулся, демонстрируя отличную работу стоматолога.

— А чем бы ты хотел заниматься? — поинтересовалась Алсу, переводя взгляд на воду и их колеблющиеся отражения в ней на фоне фонарных столбов. — В смысле, если бы не работал с дядей Ренатом?

— Чем? — Ильдар выглядел озадаченным. — Ну я рисую неплохо… Даже художественную школу окончил когда-то, представляешь?

— Рисуешь в свободное время?

— Нет.

— Почему?

— Наверное, настроение пропало… Но я бы нарисовал тебя. Что скажешь?

— Меня?! — растерялась Алсу. Предложение позировать для портрета означало повторные встречи, а она ничего подобного не планировала. Алсу выполняла дочерний долг, угождая родителям — только и всего!

— Ты отлично получишься, — добавил Ильдар, глядя на нее так, словно прикидывал в уме композицию будущей картины. — В том платье, которое было на тебе за ужином. — Алсу перед прогулкой переоделась в брюки и блузку, в которых пришла к родителям.

— Я не знаю, честно… — пробормотала она, тщетно пытаясь придумать отговорку.

— Ты много работаешь, я понимаю, — кивнул Ильдар. — Но пару-то часов хотя бы раз в неделю выкроишь? Твоим маме с папой понравится. Они могут повесить тебя в гостиной… то есть твой портрет, конечно!

Надо было срочно переводить разговор в другое русло, но Ильдар вдруг задал неожиданный вопрос:

— А этот Мономах, он что, и в самом деле так крут, как ты описываешь?

— Почему ты спрашиваешь?

— Просто ты через слово о нем упоминаешь. Он же вроде не твой начальник?

— Он зав ТОН… то есть травматолого-ортопедическо-нейрохирургическим отделением, — ответила Алсу. — Но нам часто приходится общаться. По работе. И — да, он крут. Лучший хирург в больнице. К нему со всего города народ просится!

— Молодой или старый?

— Ему сорок шесть.

— Надо же!

— В смысле?

— Ты так сразу ответила…

— Все в больнице знают, сколько лет Мономаху, — пожала плечами Алсу. — Он же этого не скрывает! Пошли домой, а? Холодно что-то.

* * *

Ольга Суворова испуганно таращилась на мужчину и женщину в белых халатах, пришедших к ней с визитом. Один — еще куда ни шло, но присутствие двоих говорило о том, что дела плохи. Особенно если принять во внимание факт, что мужчина — заведующий отделением.

— Ольга Викторовна, я назначил операцию на завтрашнее утро! — бодро объявил Князев. — Это, — он кивнул на молодую докторшу, — кардиолог, которая приглашена оценить состояние вашего сердца. Ее зовут Алсу Азатовна Кайсарова.

— Операцию? — тяжело сглотнув, переспросила осипшим голосом пациентка. — Я тут с сестричкой разговаривала, она сказала, что квот нет…

— Пока нет, — кивнул зав, и вокруг его плотно сжатых губ обозначились складки. — Но мы будем пытаться решить проблему.

— Будете пытаться? Но я же не смогу ходить, если вы вынете протез!

— Ольга Викторовна, давайте будем реалистами: разве сейчас вы ходить в состоянии?

— Но вы не переживайте, — вмешалась кардиолог. — После операции полежите здесь, а потом мы переведем вас в кардиологию. Или еще куда-нибудь, где вы сможете дождаться квоты.

— А если не дождусь? — тихо спросила Ольга. — Что, если квот не будет?

— Такого не случится! — резко ответил Князев. — Даже если не будет потока квот, то единичные все равно спустят, а мы поставим вас на очередь как наиболее нуждающуюся. Да, к вам еще анестезиолог зайдет, — добавил он. — Все будет в порядке!

Вот за что Алсу уважала Мономаха, так это за его отношение к пациентам. Несмотря на годы работы, которая кого хочешь заставит очерстветь душой, он порой проявлял участливость, не свойственную медикам в целом, а хирургам — в особенности. Им подавай обездвиженное тело, которое можно резать (для его же блага, само собой). Если «тело» способно открывать рот, задавать вопросы и высказывать опасения, они теряются и начинают вести себя вызывающе, что пациент вполне способен оценить как грубость. Сочувствие к пациенту нынче не в моде; фильмы типа «Доктора Хауса» тоже внесли свою лепту, и врачи предпочитают бравировать профессионализмом, принося ему в жертву человечность. Но кто, в конце концов, более всего достоин сочувствия, как не прикованный к постели человек, находящийся целиком во власти людей в белых халатах?

— Все хорошо, — ободряюще сказала она, проводив Мономаха до выхода из палаты. — Я поговорила с Полиной Геннадьевной…

— Я не сомневаюсь в высоких душевных качествах вашей заведующей, — перебил Мономах.

— Но в чем же тогда дело?

— Главный интересовался делами Суворовой.

— Если он так заинтересован, почему не устроил ее на травматологию?

— Пути начальства неисповедимы! Алсу Азатовна, займитесь пациенткой: если все в порядке, завтра утром я ее прооперирую, а дальше — как судьба распорядится.

С этими словами Мономах вышел, едва не врезавшись в медбрата, который перетаскивал по коридору сразу несколько стоек с капельницами.

— Черт! — выругался он. — Глаза у тебя есть, Алексей?!

— Простите, Владимир Всеволодович! — забормотал паренек, густо краснея под свирепым взглядом зава. У него был такой виноватый вид, что вся злость Мономаха испарилась.

— Не бери в голову, — проговорил он. — Не стоит таскать такой «букет» по всему отделению. — Он кивком указал на стойки, которые медбрат с трудом пытался удержать в двух руках, уберегая от падения. — Лучше несколько раз сходить, верно?

Паренек кивнул, обрадованный, что не пришлось оправдываться. Не все врачи в отделении отличались мягким нравом, и порой ему доставалось.

Проводив взглядом спину зава, Алсу вернулась к койке пациентки, ожидающей ее вердикта. За ней, гремя стойками, семенил медбрат.

* * *

Алина даже надеяться не могла, что все разрешится так скоро: вот она стоит в своей квартире и не знает, кого благодарить больше — судьбу, Гальперина или Арнаутову.

Единственное, что огорчало, — это ощущение пустоты: Георгий не смог отказать себе в удовольствии во второй раз лишить бывшую жену мебели. Русик уже пронесся по комнатам, изображая маленький самолет.

— Надо было оговорить обстановку в соглашении, — пробормотала адвокат, оглядывая пустое пространство. — И как я не догадалась?

— Бросьте, Людмила Семеновна, это же такая ерунда! — воскликнула Алина, сияя. — Мебель можно купить!

— Точно, — согласилась адвокат. — Правда, денег в ближайшее время вы не увидите: адвокат вашего экс-супруга пытается уменьшить сумму алиментов, но квартиру им отдать пришлось сразу.

— Все благодаря вам!

— Я получаю свои двадцать процентов, не забывайте!

Еще раз окинув орлиным взором пространство, Арнаутова направилась к выходу. У порога она обернулась со словами:

— Если позволите, дам вам один совет. — Алину удивило, что на обычно самоуверенном лице адвокатессы обозначилась нерешительность. — Что бы Гальперин у вас ни попросил взамен своей услуги, десять раз подумайте, прежде чем соглашаться!

— Он может попросить о чем-то плохом?

— Вы кажетесь неглупой и должны понимать, что просто так ничего не делается. Если бы то, чего он от вас хочет, было легко получить, Гальперин и не посмотрел бы в вашу сторону. Значит, это определенно что-то плохое. Он — страшный человек, Алина, а вовсе не добрый дядечка, пекущийся о вашем благополучии. Он сказал вам об условиях?

— В общих чертах, — пробормотала девушка, ощущая неприятный холодок.

— Время намеков прошло. Услуга оказана, и, как бы пафосно это ни звучало, сделка с дьяволом заключена. Вам придется выбирать, выполнять условия или нет. Но, боюсь, выбора вам Гальперин не оставит: он всегда добьется желаемого. Даже с того света!

Сказав это, Арнаутова распахнула дверь и шагнула на лестничную площадку. Алина тихонько прикрыла дверь и пошла в гостиную, где Русик увлеченно разбирал сумку с игрушками.

* * *

— Я хочу знать, как такое могло произойти! — бушевал Муратов. Он даже соизволил выдернуть из кресла свой увесистый зад, чтобы нависнуть над сидящим перед ним Мономахом. — Как женщина, признанная достаточно здоровой, могла умереть в реанимации после успешной операции?

— Пожилая женщина, — устало уточнил Мономах. — Инфаркт, что поделаешь!

— А вы вызвали специалиста из кардиохирургии? Может, это его косяк?

— Кардиолог ни при чем. У Суворовой была неплохая кардиограмма, в соответствии с возрастом. Но любое хирургическое вмешательство чревато риском: даже удаление гланд может закончиться смертью!

— Не надо читать мне лекцию по хирургии! — огрызнулся Муратов. — Хорошо еще, что она не на столе умерла! Вы уверены, что должным образом подготовили пациентку к операции? Может, следовало подождать…

— Ждать было нельзя, — перебил Мономах. — У нее в бедре болтался сломанный протез, и его требовалось удалить во избежание необратимых последствий!

— Куда уж необратимее, это ведь мне придется отбиваться от родственников старушки, а не вам!

— Нет у нее родственников. Во всяком случае, никто ее не навещал, и даже оформить индивидуальную программу реабилитации оказалось некому.

— Родичей нет, когда надо помогать, а как претензии предъявлять, сразу находится целая толпа «неравнодушных»!

— Тимур Айдарович, чего вы хотите от меня?

Главный на пару мгновений задумался. А действительно, чего? Обрушивая на Мономаха свой гнев, он лишь выражал неприязнь, которую этот человек вызывал у него с первого дня на новом месте. То, что случилось, не являлось из ряда вон выходящим событием — просто пожилая женщина не перенесла операцию. Не выдержало сердце, никто не застрахован. Муратову нечего предъявить Мономаху. Во всяком случае, пока.

— Идите, — подавив вздох разочарования, сказал он хирургу. — И молитесь, чтобы у этой вашей Суворовой не обнаружилась родня, жаждущая мести!

Выйдя за дверь, Мономах почувствовал, что ему катастрофически не хватает воздуха. Такое случалось каждый раз, когда приходилось общаться с Муратовым, который словно бы поглощал вокруг себя кислород, погружая окружающих в вакуум. Игнорируя свободный лифт, гостеприимно раскрывший перед ним створки, он распахнул дверь на лестницу и бегом преодолел несколько пролетов. Под самой крышей бывший главврач оборудовал что-то вроде зимнего сада. Небольшое светлое помещение украшали растения в кадках и репродукции картин итальянских художников с видами Неаполя. Интересный выбор, если учесть, что экс-главный в жизни не выезжал в дальнее зарубежье. У окна примостился столик с электрическим чайником и кофеваркой, а в ящиках лежали чашки и пластиковые стаканчики. С самого начала повелось, что сюда приходили только врачи. Младший и средний медицинский персонал даже не пытался переступить порог, хотя официального запрета не существовало. Кто содержал в порядке помещение и следил за запасами кофе и чая, Мономах понятия не имел, да и пользовался этим «оазисом» лишь в крайних случаях, когда необходимо укрыться от любопытных глаз. Как раз сейчас ему требовалось побыть в одиночестве. Без того, чтобы кто-то барабанил в дверь с вопросами и проблемами, без телефонных звонков и визитов пациентов.

Раздвинув французское окно, Мономах шагнул на крышу и опустился на нагретую солнцем металлическую поверхность. Его соседями оказались голуби, принимающие солнечные ванны, да чайки, носившиеся над балконами в ожидании подачек. Прислонившись спиной к стене, Мономах прикрыл глаза и попытался сосредоточиться. Почему она умерла? Он столько сделал, чтобы облегчить ей существование! Договорился о переводе в кардиологию, напряг народ из сестринского ухода, чтобы подвинули очередь для остро нуждающейся — и каков результат? Мономах не переставал спрашивать себя, почему так переживает. В конце концов, не впервые он теряет пациента, а Суворова умерла даже не на столе…

— Владимир Всеволодович?

Повернув голову, он увидел стоящую в проеме окна Кайсарову. Вот уж сюрприз так сюрприз!

— Как вы меня нашли?

— Вас нет у себя, не было на обходе, и я знала, что вас вызывали к Муратову.

— Больница большая!

— Я и сама прихожу сюда, когда мне плохо.

— Значит, вы в курсе?

— Разумеется, и с себя вины не снимаю…

— Да бросьте, при чем тут вы! Кардиограмма была нормальная, ее диабет не препятствовал операции…

— Тогда почему вы здесь?

— Вы правы, меня здесь быть не должно, — кивнул Мономах, поднимаясь на ноги и подходя к окну. Алсу посторонилась, пропуская его внутрь.

— Я пришла не для того, чтобы вас прогнать!

— А для чего вы пришли — посочувствовать?

— Я понимаю, что случившееся дает Муратову козырь против вас. И разве я, как и почти все в больнице, не в курсе, что он спит и видит, как бы вас выдавить?

— Да вам-то какое дело? — пожал плечами Мономах. — Вы вообще из другого отделения!

— То есть мне должно быть наплевать? — вскинула красиво очерченные брови девушка.

Мономах стоял к ней так близко, что невольно в голову пришла странная мысль: они никогда не находились на столь коротком расстоянии друг от друга. Обычно беседовали на бегу, в коридорах, у него в кабинете или в палате, в присутствии посторонних. Он мог рассмотреть ее темные глаза, полные губы и тонкий нос с нервно раздувающимися ноздрями.

Она первой его поцеловала. Мономах сделал то, что и любой здоровый мужчина — ответил на поцелуй со всей страстью, на какую был способен, подогреваемой злостью на себя, на Муратова и даже на несчастную покойную Суворову.

Скрипнула, открываясь, дверь. Алсу и Мономах отпрянули друг от друга так стремительно, словно между ними из-под земли внезапно вырвался столб огня.

— Ой, простите! — раздался скрипучий голос. — Я думала, тут никого…

Маленькая женщина в белом халате, согбенная тяжестью лет и, видимо, прогрессирующим заболеванием суставов, проскользнула в проем, держа в руке туго набитый пакет.

— Я принесла чай и кофе! — добавила она, словно пытаясь оправдать свое появление. — И сахар.

И незнакомка принялась деловито хозяйничать у тумбочки, раскладывая принесенное добро.

— Думаю, мне пора, — пробормотал Мономах и попятился к двери. — Пациенты ждут.

Чтобы сгладить неловкость ситуации, Алсу сказала, обращаясь к женщине:

— Так, значит, это вы пополняете запасы провизии?

— Точно, — кивнула та. — Меня обычно не замечают, ведь я стараюсь приходить, когда здесь пусто. Извините, коли потревожила!

— Нет-нет, что вы! — поспешила опровергнуть предположение Алсу. — Мы просто разговаривали. Случайно, знаете ли, столкнулись.

— Ну да, ну да, — понимающе закивала незнакомка. — Конечно же, случайно, ну да…

Чувствуя, что краснеет, Алсу направилась к выходу. «Маркитантка» на нее не смотрела, расставляя на тумбочке упаковки с пластиковыми кофейными стаканчиками.

* * *

Все валилось из рук. Алина сама не понимала, почему так переживает, ведь она почти не знала эту пациентку — так, перекинулась парой слов. Утром девушка видела Мономаха лишь мельком, но не могла не заметить, что он выглядел не лучшим образом. Все в отделении знали, что его вызывали «на ковер» к главному, а это уж точно ничего хорошего не сулило.

— Эй, вы что, ополоумели?!

Раздраженный окрик вернул Алину к действительности. В тазике, который держал под собственным подбородком Гальперин, расплывались кровавые разводы.

— Ой, извините! — всполошилась девушка.

Гальперин требовал, чтобы она брила его опасной бритвой — он, видите ли, так привык и своих привычек менять не собирался. Каждая процедура становилась для Алины пыткой, и она вздыхала с облегчением, только когда заканчивала. Но в этот раз ее мысли занимала трагическая смерть пациентки, и она, должно быть, отвлеклась.

— Я сейчас все исправлю! — сказала Алина, вскакивая.

— Исправит она! — проревел Гальперин, и девушка застыла с бритвой в руке, напуганная неожиданным взрывом гнева адвоката. — Руки у вас, что, из задницы растут?!

— Простите, я… — пролепетала она.

— Закрой рот, идиотка! Пошла вон отсюда! И пусть придет кто-нибудь с мозгами!

Вылетев за дверь, Алина привалилась к ней всем телом, сжимая в руках тазик. Что на него нашло? Ну да, Гальперин не самый милый человек на свете, но подобного поведения он себе еще ни разу не позволял. Мог отпустить язвительное замечание — на грани оскорбления, возможно, но эту самую грань он умудрялся не переступать. Скорее всего, сказывалась профессиональная осторожность. Но Гальперин только что обозвал ее идиоткой!

Переведя дух, Алина заставила себя мыслить здраво. Что взять с больного человека? Может, у него начались боли? До сих пор адвокат переносил свое положение стойко, и наркотики ему не требовались. Надо спросить, не навещал ли Гальперина кто-то из родственников или знакомых — вдруг это их визит вывел его из себя, а она, Алина, только подлила масла в огонь его гнева?

Войдя в сестринскую, она застала там Татьяну. Такое впечатление, что девица вообще не покидает комнату — как ни зайдешь, она тут чаек попивает, а пациенты жалуются, что сестричку не дозовешься. А что может сделать Мономах? Очередь на занятие этой «престижной» должности не стоит, так что приходится терпеть кадры вроде Лагутиной. Один бог знает, где зав берет деньги на зарплату двух нянечек, работающих посменно, но насколько хватит его резервов, неизвестно!

— Ты чего такая взъерошенная? — равнодушно поинтересовалась Татьяна, закидывая в рот шоколадный трюфель.

— Пациент шалит, — пробормотала Алина.

— Гальперин, что ли?

— Ага.

— Тебе, подруга, еще повезло!

— То есть?

— Разве не слышала, что тут ночью творилось?

— Нет… А что творилось-то?

— Ольгу твой пациент раз десять дергал — то ему не так, это не эдак… Вместо того чтобы к отходу на тот свет готовиться, адвокатишка никак не успокоится. Два шага до края могилы, черт бы его подрал!

— Так что стряслось? — поторопила Татьяну Алина, боясь, что та начнет разглагольствовать на свою любимую тему о том, что больница работала бы гораздо эффективнее, если бы в ней вовсе отсутствовали пациенты, напоминая этим некоторых правительственных чиновников, считающих, что нормальному функционированию государства мешает только наличие населения.

— Что случилось, спрашиваешь? Да кончилось тем, что Гальперин запустил в Ольгу уткой, прикинь!

— Что-о?

— Хорошо еще, она увернуться успела, но мочой таки он ее забрызгать умудрился — утка-то полная была… Вот и тебе досталось!

На лице Татьяны читалось удовлетворение, как будто бы она давно ожидала чего-то такого. Да что там ожидала — надеялась!

— Я всегда говорила, что Гальперин — псих ненормальный, — добавила Лагутина, прежде чем Алина успела ответить. — Только ты с ним поладила, да и то потому, что у тебя напрочь отсутствует чувство собственного достоинства.

— Мне платят не за чувство собственного достоинства, а за уход, — процедила Алина и сама себе поразилась: как правило, именно Татьяна в разговорах с ней показывала зубы. Чтобы сгладить неловкость, она добавила: — В конце концов, Гальперин — всего лишь больной человек. Его раздражает, что он вынужден беспомощно валяться на больничной койке, вместо того, чтобы выступать в зале суда. Думаешь, легко такому человеку зависеть от чужой помощи?

— Жаль, что в нашей стране запрещена эвтаназия, — мечтательно проговорила Лагутина, откусывая кусок от очередной конфеты. — Все было бы гораздо проще!

— Кто тут говорит об эвтаназии? — спросил Леха Жданов, стремительно врываясь в сестринскую. — Я что-то пропустил, и у нас появилось право убивать неудобных пациентов — ну тех, с кем лень возиться?

Алину всегда интересовало, что Леха тут делает. Все-таки медсестра — исконно женская профессия, и мужчины редко стремятся к подобной «карьере».

— Посмотрите, яйца курицу учат! — протянула Татьяна.

— Не знал, что ты курица! — усмехнулся Леха, и Лагутина едва не поперхнулась трюфелем от такой наглости. — Так что там насчет эвтаназии?

Вопрос был обращен к Алине.

— Мы просто…

— Да ладно! — зло процедила Татьяна. — Я говорила, что к Гальперину следовало бы применить эвтаназию, если бы она была разрешена законом. Ему осталась максимум пара месяцев, но за это время он успеет попортить нервы куче народу!

— А ты не забыла, подруга, что эвтаназия невозможна без согласия пациента? — нахмурился Леха.

— А вот и неправда! — парировала Татьяна. — Если пациент не в состоянии принять решение по причине нахождения в беспомощном состоянии…

— То решение принимают его родственники, — закончил Жданов. — Но, если я правильно понимаю, Гальперин не в таком положении? — он снова обращался к Алине.

Она молча кивнула.

— Так ты, выходит, об убийстве говоришь? — уточнил он, глядя Татьяне прямо в глаза.

— Да пошел ты! — надулась она и, захлопнув крышку коробки со сладостями, сунула ее в ящик стола. — Идиот!

Подытожив свое мнение о Лехе этим веским словом, Татьяна горделиво выплыла из сестринской.

— Не слушай ее, — дружелюбно посоветовал Жданов, разваливаясь на коротком диване. — Она — дура.

Алина была благодарна парню за вмешательство, но на душе у нее кошки скребли.

* * *

— То есть ты ничего не собираешься делать? — уточнил Тактаров, недовольно хмурясь.

— А чего ты от меня ждешь? — ответил вопросом на вопрос главный. — Старуха померла от остановки сердца. Не на столе Мономаха, заметь! Он мог провести операцию самостоятельно, но обратился к твоему Стасову…

— Через мою голову, между прочим!

— Ты же отгулы взял, припоминаешь? А Стасова хлебом не корми, дай только кого-нибудь порезать. Впрочем, как и всем вам, «потрошителям»!

— Я уверен, Мономах намеренно дождался момента, когда меня не было на месте!

— Не забывай, что Суворова — твоя пациентка, — перебил Муратов. — Ты отказал, и ее отправили в ТОН. Так ведь все было?

— Я действительно делал Суворовой операцию по замене тазобедренного сустава, — неохотно признал Тактаров, — но это было давно. Моей вины в том, что она упала и сломала его, нет!

— А кто тебя обвиняет? — пожал плечами Муратов. — Но и Мономах не виноват. Я тщательно изучил документы. У Суворовой из хронических заболеваний — только стандартные возрастные изменения в сердце и диабет. Мономах все сделал правильно: он не стал проводить операцию до тех пор, пока не заручился поддержкой эндокринолога и кардиолога…

— Кардиолога — это Кайсаровой, что ли?

— У тебя есть сомнения в ее компетентности?

— Не в компетентности, а в непредвзятости.

— Поясни!

— Они любовники.

— Кто?

— Ой, да брось, Тимур! Кайсарова прикроет Князева, даже если выяснится, что она не давала добро на хирургическое вмешательство! А он ни за что не признает, что поторопился с операцией.

— Ты не прав. Как ни прискорбно признавать, он провел работу, пытаясь решить проблему Суворовой.

— Уверен, если копнуть поглубже…

— Да не хочу я «копать»! — раздраженно перебил приятеля главный. — Не нужны мне неприятности! А если делом заинтересуется ОМР[2] — что тогда делать?

— А что делать?

— Ты не подумал, что всплывет твой отказ принять Суворову в свое отделение по «Скорой»? А ну как они койки посчитают, и выяснится, что у тебя не только были свободные на момент поступления пациентки, но и что платные больные поступают на якобы бесплатные места, тормозя очередников? И твое отделение не единственное в больнице, мне тут, знаешь ли, всякие там комиссии ни к чему!

— Ну да, конечно: когда толстосумов привозят ко мне, а их отнимает Князев — это в порядке вещей, а когда я…

— Ты Гальперина имеешь в виду? Так он сам потребовал, чтобы его в ТОН перебросили, причем в письменном виде. Что я мог поделать? Он платит, а хозяин — барин!

— Хорошо, — махнул рукой Тактаров, — а как же вскрытие?

— Какое вскрытие?

— Суворовой, естественно!

— Вскрытия не будет, я уже отдал распоряжение патологу. Полежит денька два в нашем морге, и, если родственники не объявятся, похороним за государственный счет. Мы не обязаны назначать вскрытие пожилой пациентки, умершей от естественных причин!

— Ты чего-то опасаешься? — решил уточнить Тактаров. — Гурнов при вскрытии может что-то обнаружить?

— Да что он обнаружит-то? — развел руками Муратов. — Какую-нибудь патологию сердечного клапана? Так в ее возрасте это дело житейское! Говорю тебе, Князев сделал все как положено: если бы он и дальше откладывал операцию, Суворовой грозило заражение крови. Если мы хотим прижать Мономаха, придется придумать что-то другое, не задевающее моих интересов. Ты меня услышал?

* * *

В кабинете, помимо Мономаха, находились еще два человека. Женщине было, наверное, лет тридцать пять, и она ничем не отличалась от сонма блондинистых красоток, регулярно посещающих клиники пластической хирургии. Ее кожа была ровно настолько же загорелой, губы так же полны, а ногти окрашены в тот ярко-розовый цвет, который, как ошибочно полагают, идет светловолосым дамам. Мужчина по контрасту выглядел невзрачным. Лет пятидесяти, полный, с короткими ручками, сложенными на выпирающем животике, он смотрелся бы совершенно непримечательно, если бы не модная стрижка и ухоженная венецианская бородка. О статусе говорили также хороший костюм и золотая булавка на галстуке.

Алине не понадобилось больше двух секунд, чтобы заметить, что Мономах не в духе, и она не могла взять в толк, чем вызвала недовольство начальства.

— Присаживайтесь, — бросил он, кивая на свободный стул. То, что зав обратился к ней на «вы», еще больше насторожило медсестру: похоже, дело плохо! Но что же она сделала?

— Речь о вашем подопечном Гальперине, — не стал тянуть с объяснениями Мономах. Неужели адвокат пожаловался?

— Я — Богдан Тимофеевич Красько, адвокат Инны Гальпериной, — заговорил полный мужчина с бородкой. — Инна Петровна — супруга Бориса Исаевича. Вы, наверное, знакомы?

Алина видела Гальперину у своего пациента, и у нее сложилось впечатление, что тот не слишком радовался ее появлению. Инна Петровна ей не представлялась, но Алина и так поняла, кем она приходится адвокату. А вот водитель адвоката, который дневал и ночевал в его палате, определенно недолюбливал супругу работодателя. Они даже пару раз поцапались в присутствии Алины, и Гальперин вместо того, чтобы пресечь перебранки, похоже, наслаждался ими… Зачем супруге адвоката понадобился адвокат? Если Гальперин желает подать на Алину в суд за то, что она плохо его побрила… Бред какой-то!

— Я в чем-то провинилась? — пробормотала она.

— Что вы, милочка, что вы! — смешно засучил короткими ручонками адвокат. — Ваш уход — выше всяческих похвал!

— Не знаю, что бы мы без вас делали, — встряла Гальперина. Голос у нее оказался низкий, приятный, но несколько диссонирующий с внешностью вечной нимфетки. — Спасибо вам, Алина!

Девушка не ожидала, что вместо обвинений услышит похвалы, поэтому растерялась еще больше. Если все так здорово, зачем же ее вызвал Мономах?

— Понимаете, дорогуша, — снова заговорил адвокат, — дело весьма, гм, деликатное. Я бы даже сказал, щепетильное. Алина, не замечали ли вы за Борисом Исаевичем чего-то, э-э… странного?

— Странного?

— Ну, может, он бывал груб? — пояснила жена Гальперина. — Или на него накатывали вспышки ярости, неконтролируемого гнева в вашем присутствии?

— А почему вы спрашиваете? — задала она вопрос, но взгляд ее был устремлен на Мономаха.

— Супруга адвоката Гальперина собирает свидетельства его возможной недееспособности, — ответил зав, прежде чем его успел опередить кто-то из посетителей. Лицо его было мрачнее тучи. Алина видела, что ситуация Мономаху не нравится и он с удовольствием убежал бы, только бы не общаться с этими людьми. Быстрый взгляд, который метнул на зава Красько, был далек от доброжелательности.

— Видите ли, Алиночка, — надеясь, что уменьшительно-ласкательный суффикс смягчит жесткость последующих высказываний, начал он, — Борис Исаевич всегда, гм… отличался крутым нравом, но он, как бы это поточнее выразиться, держался в рамках приличия. Мы, юристы, не можем себе позволить неосторожных выражений и поступков. Вы меня понимаете?

Алина промолчала. Красько и не ожидал ответа, продолжив:

— Еще до того, как Борис Исаевич попал в вашу больницу с травмой позвоночника, с ним случались приступы внезапной ярости. Потом он отходил. И он, знаете, будто бы даже не помнил, что произошло! Вы, должно быть, слышали о скандале с дежурной сестрой, Ольгой… как ее? — Он перевел вопросительный взгляд на Мономаха, сидевшего с поджатыми губами. Зав не счел нужным подсказать фамилию, и адвокат вновь обратил взор на сидящую перед ним Алину. — Это же ни в какие ворота!

— Больные люди порой ведут себя странно, — осторожно ответила Алина. — Им больно, страшно или неудобно, но это не означает, что они ненормальные!

— Разумеется, нет! — согласно закивал Красько. — Борис Исаевич — человек в высшей степени умный и интеллигентный, но его нынешнее состояние, мягко говоря, оставляет желать лучшего. Его измучила болезнь, он, неверное, принимает какие-то тяжелые препара…

— Наркотиков ему не прописывали, — перебила адвоката Алина. — Что касается онкологии, то, если верить Виктору Геннадьевичу…

— Это наш онколог, — пояснил Мономах в ответ на вопросительный взгляд Красько.

— Опухоль растет таким образом, — продолжила Алина, — что пока не вызывает сильной боли. Конечно, со временем она разрастется настолько, что закроет пищевод, однако может случиться, что Борису Исаевичу повезет, и он не испытает «раковых» болей вовсе.

— А его травма? — вмешалась супруга Гальперина. — Как же обезболивающие?

— Только обычные. Ему назначено консервативное лечение, и ничего, что может повлиять на психику, ему не дают.

— Да я не об этом! — отмахнулся Красько. — Вот вы, Алина, сказали бы, положа руку на сердце, что Борис Исаевич полностью адекватен?

— Я не психиатр.

— И все-таки, как человек, находящийся с ним в близком контакте…

— Разве кого-то в его положении вообще можно назвать «полностью адекватным»?

— Вот-вот! — хлопнул себя по толстым коленям адвокат. — Борис Исаевич ведет себя неразумно. Мы с Инной Петровной пытаемся не позволить ему совершить поступки, о которых впоследствии он будет сожалеть. То, как он ведет себя с близкими людьми, доказывает, что Борис Исаевич способен наворотить дел! Он испортил отношения с родственниками, в последнее время с ним невозможно разговаривать…

— Я, конечно, тоже не психиатр, — медленно произнес Мономах, — но мне кажется, что вздорный характер не может считаться диагнозом!

— Вы не понимаете… — начал было Красько, но зав предупреждающе вскинул руку, призывая его помолчать.

— Если бы это было не так, — продолжал Мономах, — то снаружи стен психиатрических лечебниц оказалось бы гораздо меньше народу, чем внутри.

— Мы не имеем намерения объявлять Бориса Исаевича сумасшедшим, боже упаси! — воздел руки к потолку адвокат. — Но если удастся доказать, что он лишь частично дееспособен, то его дела не пострадают, и мы сможем без потрясений дождаться его возвращения из больницы.

— Я не понимаю, что вам нужно от меня? — спросила Алина. — Все, что могла, я рассказала!

— Правильно, давайте непосредственно к делу, — закивал Красько. — Нам нужна ваша подпись, Алина. — И он привычным жестом метнул на стол листок бумаги.

— Что это?

— Психиатрическое освидетельствование Бориса Исаевча.

— Погодите, — возразила она, — как я могу такое подписывать?

— Ну, конечно же, это не совсем освидетельствование, — снова встряла Гальперина. Алина заметила, что на этот раз в ее голосе звучало плохо скрываемое раздражение. — Психиатр посетил моего мужа и сделал выводы, которые в ближайшее время изложит на бумаге и представит официально. То, что мы просим вас подписать, Алина, своего рода свидетельские показания.

— Свидетельские?

— Про приступы неадекватного поведения, — подсказал адвокат. — Простая формальность, поверьте! Вот, смотрите, кое-кто из персонала уже подписал. — И он ткнул толстым пальцем в низ документа, туда, где и в самом деле стояли подписи медсестер Лагутиной и Малинкиной.

Пробежав глазами короткий текст, Алина покачала головой.

— Простите, но я не стану подписывать, — сказала она.

Лицо Красько утратило доброжелательность, и он бросил косой взгляд на Гальперину.

— Позвольте узнать, почему? — поинтересовался он, пытаясь вернуть ускользающее выражение обратно на физиономию. — Нам доподлинно известно, что Борис Исаевич и с вами умудрился поругаться!

— Это не так.

— То есть?

— Ничего особенного не произошло, все в рамках общения «медсестра — пациент».

— Но, простите, ведь он наорал на вас!

Любопытно, кто мог «настучать» Красько и этой крашеной выдре о случившемся? Татьяна? Леха? Хотя Гальперин так кричал, что его вопли могли слышать и в коридоре!

— Борис Исаевич держался в рамках.

— По-моему, вы не осознаете… — начал Красько, но Алина не позволила ему продолжать.

— Я все отлично осознаю, — сказала она. — Как и Борис Исаевич. Извините, но я не смогу вам помочь!

— В чем дело? — растерянно поинтересовалась она у Мономаха, когда разъяренные посетители шумно покинули кабинет заведующего.

— В бабках, полагаю, — устало вздохнул он, взъерошив волосы пятерней. — Человек еще жив, а стервятники уже делят добычу!

— Они действительно могут признать Гальперина недееспособным?

Зав пожал плечами.

— Он — самый неприятный субъект, с которым мне приходилось иметь дело за последние лет пять, — добавил он после паузы, — но я не назвал бы его неадекватным. Ты со мной согласна?

— Абсолютно!

— Гальперин и вправду на тебя набросился?

— Я сама виновата, порезала его во время бритья.

— Да за такое убить мало!

Глаза Алины распахнулись, но тут губы зава тронула улыбка.

— Ладно, иди отсюда, — подавляя вздох, приказал он. — И не бери в голову: ты все правильно сделала… Вернее, не сделала.

Она подходила к сестринской, когда ее нагнала Гальперина.

— Алина, погодите, пожалуйста! — попросила женщина. Она выглядела расстроенной, и Алина решила послушать.

— Давайте присядем? — продолжала Гальперина.

Обе опустились на неудобные пластиковые стулья, выстроенные вдоль стенки. Они походили на те, что ставят на трибунах стадионов. Возможно, не просто походили, а и служили там длительный срок, прежде чем оказаться в больничном коридоре.

— Вы просто обязаны мне помочь! — почти всхлипнула Инна Петровна, и Алина увидела, что ее глаза наполняются слезами. — Я не представляю, что делать!

— Успокойтесь, — пробормотала Алина, протягивая Гальпериной пакетик с бумажными платочками — она всегда носила в кармане халата «НЗ». Жена адвоката с благодарностью вытащила один и промокнула потекшую тушь.

— Я хочу, чтобы вы понимали, в каком положении я оказалась, — продолжила она. — Мы с Борисом женаты шесть лет, но последние полгода стали сущим адом. Три месяца назад ему поставили жуткий диагноз, и я честно пыталась скрасить его последние дни. Боря лечиться не хотел, говорил, что раз все равно терминальная стадия, то бесполезно ерепениться, но мне удалось заставить его пройти «химию». Врач сказал, что нужно еще две, но Боря чувствовал себя так плохо после первой, что отказался наотрез! Он сказал, что, сколько бы ему ни осталось, проживет это время полноценно, а не в горизонтальном положении с постоянными рвотными позывами и прочими последствиями бесполезного лечения.

— Понятное желание, — кивнула Алина. А как бы поступила она сама? Стала бы бороться, цепляясь за жизнь, или отдалась на волю судьбы, прекратив трепыхаться? Нет, определенно, она испробовала бы все способы, чтобы выжить! Если бы не Русик, возможно, Алина ответила бы по-другому, но сын был крепким канатом, привязывающим ее к поверхности земли. И даже со смертью она бы поборолась… Но, судя по всему, у Гальперина такого каната нет.

— И я так считаю, — закивала головой Инна Петровна, и ее тщательно уложенные крутые локоны запрыгали вокруг лица, словно пружинки. — Я старалась облегчить ему существование. Вы наверняка успели понять, что характер у Бориса не сахар. У нас брачный контракт, понимаете?

Алина про себя поздравила Гальперина, до конца оставшегося верным профессии и не питавшего иллюзий, беря в жены молодую женщину. Вряд ли она влюбилась без памяти, а не повелась на деньги, власть и авторитет. Ну а адвокат женился на хорошенькой кукле, которая могла составить ему компанию во время выходов «в свет».

— Представляете, что Боря удумал? — всхлипывала Инна. — Вдруг о разводе заговорил! Разве это можно считать здравым суждением? Человек буквально на краю могилы…

— Он может прожить достаточно долго, — заметила Алина.

— Дай бог, дай бог, — затрясла локонами Гальперина, но ее слова звучали неискренне. В такой ситуации каждый думает о себе. Так поступала и Инна. Ее пугала не смерть супруга, а то, что он может расторгнуть брак до того, как умрет. Тогда, по брачному контракту, каждый останется при своем. И это означает, что Гальпериной придется начинать жизнь сначала, а ведь она успела привыкнуть к определенному образу жизни.

— Может, все не так плохо? — проговорила Алина, изо всех сил пытаясь вызвать в себе сочувствие к собеседнице. — Если вы убедите его…

— Бесполезно! — перебила Инна, и в ее голосе зазвенели истерические нотки. — Борис не желает разговаривать! Я искала врачей, я занималась его лечением… И никакой благодарности!

«Почему он захотел развестись? — подумала Алина. — Какая ему разница, ведь он даже лечиться отказался! Что может заставить человека, находящегося на пороге смерти, пройти через такую процедуру?»

— Я уже говорила, — сказала она вслух, — что не могу подписать ваш документ. Это было бы непра…

— Вот, возьмите! — Гальперина буквально силой втиснула ей в руки свернутый в несколько раз пластиковый пакет. — Подумайте как следует: мы ведь обе женщины, да?

— Алина, почему ты не рабочем месте? — раздался грозный окрик. Повернув голову, она увидела приближающегося Мономаха. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Девушка хотела вернуть пакет Гальпериной, но та уже вскочила на ноги.

— Инна Петровна, вы отвлекаете моих подчиненных от их обязанностей! — сухо продолжал Мономах.

— Я ухожу, — ровным голосом ответила жена адвоката. Создавалось впечатление, что это не она буквально минуту назад хлюпала носом, рассказывая о своих злоключениях.

Алина проводила взглядом ее удаляющуюся спину, прямую, как стиральная доска. Мономах тоже не задержался, но медсестра поймала его осуждающий взгляд. Понял ли он, что она держит в руках? Алина не обманывалась насчет того, что находится в пакете, а зав отнюдь не дурак, да и поведение жены адвоката предсказуемо. Алина тупо уставилась на пластиковый пакет с котятами. Интересно, Гальперина заранее подготовила его, не будучи уверена в силе убеждения Красько, или распотрошила кошелек уже после визита к Мономаху? Пыталась ли она подкупить и его до того, как Алина вошла в кабинет? Если так, то ничего не вышло, иначе под документом стояла бы его подпись, а сам он попытался бы убедить Алину выполнить просьбу Гальпериной. Но что он теперь подумает? Она должна была сразу вернуть пакет Инне, но внезапное появление Мономаха сделало возврат невозможным: как бы они обе выглядели, если бы Алина начала отпихивать пакет, преодолевая сопротивление?!

Первым ее порывом было кинуться следом за Мономахом, чтобы объяснить, что произошло на самом деле, однако она не успела его осуществить.

— В пятой палате практикантка никак в вену не попадет! — пыхтя и отдуваясь, выпалила тетя Глаша, ковыляя по коридору к Алине. — Иди давай, а то она до смерти пациентку залечит!

Бросив последний взгляд в сторону, куда ушел заведующий, Алина подавила вздох и, сунув сложенный пакет в карман халата, поспешила за санитаркой.

* * *

Алину одолевали тревожные мысли. То, что супруга Гальперина пыталась всучить ей деньги, а главное — то, что Мономах стал свидетелем этого, выбило ее из колеи. Развернув дома пакет, она увидела внутри десять банкнот по пять тысяч — Инна не поскупилась! Надо обязательно все вернуть, только вот как? Может, она снова придет в больницу, и тогда у Алины появится шанс? Но что же теперь, постоянно носить такую большую сумму с собой в надежде встретиться с супругой адвоката? Деньги жгли ей руки — надо же, впервые она поняла, что означает эта поговорка!

Уложив Русика в постель и почитав ему на ночь сказку, Алина устроилась в гостиной отвоеванной у бывшего мужа квартиры, закуталась в шерстяной плед и, желая отвлечься от тяжелых раздумий, потянулась за купленным в больничном киоске женским романом. В такие вечера Алина жалела об утрате телевизора, который Георгий вместе с другими «трофеями» утащил «с поля боя», как метко выразилась адвокат Арнаутова. Под мерное жужжание голосов незнакомых людей на экране легче избавиться от гнетущего чувства одиночества. Алина не привыкла находиться одна. В больнице она окружена коллегами и пациентами, а дома сынишка заполнял своей маленькой персоной каждый свободный сантиметр пространства. Но сейчас, когда он мирно спал в детской, Алина остро ощущала вакуум вокруг себя. Тишина, несмотря на отсутствие телевизионных шумов, не была полной. С улицы доносились звуки проезжающих авто, на потолке мелькали световые пятна от фар и фонарей, однако внутри квартиры Алина слышала лишь собственное дыхание да громкое, навязчивое тиканье часов.

Отложив книжку, она поднялась и прошла в кухню. Открыв холодильник, достала початую бутылку вина, подаренного Арнаутовой на повторное новоселье, и плеснула немного в бокал. Хорошо, бывшему не пришло в голову забрать и посуду: он счел ее слишком хрупкой для перевозки и недостаточно дорогой. Алина немного подержала вино во рту, прежде чем проглотить. «Вот до чего я докатилась! — с удивлением подумала она. — Выпиваю одна, как заправская алкоголичка!» Снова распахнула дверцу холодильника и достала упаковку сыра — так, по крайней мере, создается видимость закуски. Вернувшись в гостиную, Алина вновь взгромоздилась на диван и, лениво пощипывая сыр, вернулась к чтению.

Она и не заметила, как заснула, а проснувшись, не сразу поняла, что ее разбудило. Оказалось, телефон. Вернее, звук, который он издает при получении текстового сообщения. Открыв его, Алина несколько минут непонимающе пялилась в экран. Нет, она не пойдет, хватит с нее неприятностей! С другой стороны, как не пойти? Бабушка говорила, что нужно держать слово, а если не уверена, что сможешь, не стоит опрометчиво его давать. Но ведь бабушка понятия не имела, в какой ситуации окажется ее внучка! Она взглянула на часы: половина второго. Кто, спрашивается, по доброй воле выходит из дома в такое время? Правда, на улице светло, ведь сейчас пора белых ночей, но все равно неуютно брести куда-то в полном одиночестве. Да и как она доберется? Можно, конечно, взять такси…

Алина нацепила джинсы и майку, накинула шерстяную кофту и вышла в прихожую. Не включая свет, чтобы Русик, не дай бог, не проснулся, нащупала кроссовки и натянула их на босу ногу.

Абсолютно уверенная, что совершает ошибку, Алина тихонько прикрыла за собой дверь.

* * *

Мономах не сразу сообразил, что звенит у него в ухе. Только когда шершавый язык влажно коснулся его небритой щеки, он понял, что ухо в порядке, а звонит на самом деле телефон. Не открывая глаз, он отпихнул ирландского волкодава, запрыгнувшего на кровать, и нащупал мобильный.

— Влад? Это Гурнов.

Остатки сна слетели с него, как не бывало: патологоанатом не стал бы звонить без причины.

— Ты сделал вскрытие?

— Ты в курсе?

— Аутопсии Суворовой?

— Нет, разумеется! Я про Гальперина.

— С какой ста…

— Ваш бузила помер ночью! — не дослушав, выпалил Гурнов, и Мономах едва удержал в руке трубку. — Муратов уже прискакал, хоть и воскресенье. Говорят, как сел на телефон, так и трындит с кем-то… Ты спишь, что ли?

Мономах взглянул на циферблат электронных часов: начало первого! Нормально, с учетом того, что лег он около двух ночи. И тут до него окончательно дошел смысл сказанного патологом: адвокат Гальперин, головная боль всего отделения, умер, и главный приехал в больницу в выходной день «расследовать» обстоятельства его смерти!

— А от чего он умер-то?! — пробормотал он. — Еще в пятницу все нормально было…

— Ну, было — не было, я не в курсе. Знаю только, что лежит он у меня в прозекторской, совершенно без признаков жизни. С другой стороны, у него ведь терминальная стадия рака, так что сам понимаешь.

— Ерунда какая-то… Ты будешь проводить вскрытие?

— Прискакала женка гальперинская и настрочила отказ: говорит, нечего потрошить страдальца, и так он натерпелся!

— Он ночью умер, так кто же ее предупредил?

— Понятия не имею. На самом деле, — добавил Гурнов с нотками удивления в голосе, — и впрямь непонятно, уж больно быстро информация просочилась к родственникам! Муратов не звонил. Во-первых, не по рангу ему, во-вторых — кому нужен лишний геморрой? Кстати, странно, что он до сих пор тебя не дернул. Какую-то пакость замышляет, не иначе!

— Кажется, ночью дежурил Мишечкин?

— Ты, брат, слишком многого от меня хочешь! — Мономах так и увидел мысленным взором, как Гурнов разводит своими длинными руками с большими ладонями, похожими на крылья цапли. — Я в больничке вообще случайно оказался: кое-какие документики надо было заполнить, а тут такое!

— Прости, — вздохнул Мономах, проводя пятерней по спутанным волосам. — Спасибо за звонок.

— Знаешь, как говорят: кто предупрежден, тот вооружен. Удачи!

Мономах понимал, что одной удачи мало: два пациента его отделения умерли практически друг за другом, а такое случается нечасто. Он делал операцию первой, адвоката же практически не знал, однако спросят все равно с него, ведь он заведующий, то есть отвечать за эти смерти ему! После скандала с Тактаровым, которому пришлось «отдать» Гальперина ТОНу, Мономах как чувствовал, что главные неприятности еще впереди — дождался!

Наскоро побрившись и одевшись, он рванул в больницу.

— Кто из сестер дежурил ночью? — поинтересовался он у постовой медсестры.

— Оля, — ответила та. — Малинкина.

— Кто ее сменил?

— Татьяна.

— Где она?

— Наверное, в сестринской.

Давно следовало уволить эту девицу, но медсестер не хватает, а она, когда получит пинок под зад, все-таки выполняет какую-то часть работы!

Сидя на диване с потертыми подлокотниками, Татьяна вгрызалась в очередную порцию полученной от пациентов дневной «нормы» шоколада. При виде Мономаха она перестала жевать и сглотнула, но лицо ее по-прежнему выражало презрение ко всему живому, включая непосредственное начальство.

— Ты сменила Малинкину? — спросил зав.

— Ну? То есть да, Владимир Всеволодович, — добавила Лагутина, сообразив, что стоит сменить тон, которым она привыкла общаться с равными по рангу.

— Она ушла?

— Когда я пришла, ее не было.

— Ты опоздала?

— Вот еще! — фыркнула медсестра. — Я не опаздываю. Но Ольга уже ушла, это точно!

По рыбьему выражению плоского лица Лагутиной легко было прочесть, что она страшно довольна возможностью указать начальству на ошибки коллеги, дабы в сравнении с ней собственные промахи выглядели незначительными.

— Вадим здесь? — спросил Мономах. Ординатор оказался на внеочередном дежурстве благодаря болезни врача, который должен был дежурить по расписанию. Мономах сам вставил в расписание его фамилию, тем самым невольно обеспечив парню неприятности.

Татьяна хмуро кивнула.

— Его главный вызывал. Отчитывал, видимо.

— За что отчитывал?

— Ну адвокат ведь помер…

— Разве это вина Вадима?

Лагутина не ответила. Оба понимали, что Муратов ищет виноватых, и его гнев падет на всех, кто находился в отделении в злополучную ночь. Мономах пошел разыскивать ординатора. Вадим сидел в ординаторской в полном одиночестве, а перед ним на столе стояла давно не мытая чашка с чем-то, по цвету напоминающим деготь. Вид у парня был помятый.

— Владимир Всеволодович, вас тоже вызвали?! — воскликнул он, вскакивая при виде вошедшего зава.

— Никто меня не вызывал, успокойся! Что Муратов?

— Орал на меня… Обвинял в ненадлежащем исполнении обязанностей… — Он казался таким маленьким и щуплым по сравнению с массивным главврачом, что Мономаху даже представлять эту сцену было неприятно.

— Расскажи, как ты обнаружил, что Гальперин мертв.

— Я Ольгу искал.

— Зачем?

Мишечкин покраснел до корней короткого ежика волос.

— Ну, э-э… — невнятно забормотал он, — она куда-то пропала…

— С этого места — поподробнее, — потребовал Мономах. — Когда пропала Малинкина?

— Где-то около двух. Пошла в туалет и не вернулась.

— Ты ее искал?

— Я, э-э… заснул, — снова покраснел молодой человек. — Через пару часов проснулся и удивился, что ее нет.

— И? — поторопил Мономах.

— Пошел искать. Не нашел, но заметил, что дверь в конце коридора приоткрыта. Там палата Гальперина, и я пошел проверить — думал, Оля там. Ее в палате не оказалось, но я увидел, что Гальперин мертв.

— Как ты это понял?

— Так сразу же ясно!

Мономах засомневался, что сам отличил бы мертвого пациента от спящего, бросив на него лишь беглый взгляд. Болезнь иссушила тело адвоката, и его лицо напоминало обтянутый желтоватой кожей скелет, даже когда он находился в состоянии бодрствования.

— Ты видел Ольгу после?

— Нет, я…

— А по телефону звонить не пробовал?

— Не берет трубку.

— Понятно. Ладно, ты иди домой, нечего тут сидеть!

— Она сумочку оставила. — Вадим кивнул на соседний стул, где и в самом деле примостился модный зеленый рюкзачок. — Я заскочу к ней по дороге домой, занесу?

— Правильно, — согласился Мономах.

Он сразу забыл о пропавшей сестричке, ведь его ожидали неприятности большего масштаба. Два покойника в отделении за неделю — перебор, и Муратов не упустит возможности потрепать ему нервы. Хотя, пожалуй, главному тоже не позавидуешь: в отличие от Суворовой, судьба которой никого не интересует, Гальперин — личность небезызвестная, да и родственников, похоже, пруд пруди. Проблемы не заставят себя ждать!

* * *

Однако понедельник начался как обычно. Забежав к Муратову, Мономах нарвался на секретаршу — сухую и тощую, как осиновый кол, Веру Геннадьевну Лукашевич, охранявшую вход в кабинет главврача, как Цербер — врата в царство Аида. Она сказала, что босс не появлялся. Плановая операция позволила ненадолго отвлечься, но, едва выйдя из операционной, Мономах вновь ощутил, как желудок скручивает спазм. То, что Муратов медлит, ничего хорошего не сулило: если бы главный с порога набросился на него и вылил ушат грязи прямо на голову, Мономах испытывал бы куда меньшее беспокойство. Интересно, что Муратов допросил ординатора, но не соизволил позвонить его непосредственному начальнику! Гурнов обмолвился, что главврач вчера утром много говорил по телефону. Вряд ли он самолично решил обзвонить родственников покойного: похоже, он и не знаком с адвокатом. Да и супружница Гальперина не преминула бы намекнуть на этот факт во время разговора о признании мужа частично недееспособным… Нет, что-то тут не так!

Адреналин стучал у Мономаха в висках, поэтому он не стал дожидаться лифта и махом преодолел несколько пролетов, едва не врезавшись в чью-то обширную филейную часть. Поднимающаяся впереди него женщина тяжело дышала и крепко цеплялась рукой за перила. «Восхождению» мешала одышка и, скорее всего, боль в позвоночнике и коленях, ведь при избыточном весе костям приходится несладко! Женщина обернулась, и Мономах обмер: на него смотрело одно из самых потрясающих лиц, какие он когда-либо видел. Оно было полным и круглым, как луна, но жир не мог скрыть красоты черт, великолепной гладкой кожи и чарующих глаз цвета лесного мха. Намечающийся двойной подбородок несколько портил впечатление. Господи, как же она умудрилась себя распустить до такой степени, что едва не убила такую красоту?! Казалось, в расплывшемся теле продавщицы пивного ларька живет принцесса, которую насильно заточила туда злая ведьма. Незнакомке было, вероятно, около тридцати пяти, но он мог и ошибаться, так как полнота зачастую делает людей старше.

Зеленые глаза мягко скользнули по нему, словно сканируя от макушки до пяток, на мгновение остановившись на бейджике, болтающемся на кармане халата. Черты лица, до сих пор напряженные из-за физической нагрузки, расслабились, а на губах, возможно чуть тонковатых для столь широкого лица, появилась улыбка.

— На ловца и зверь бежит! — воскликнула она, тяжело отдуваясь. — Знаете, Владимир Всеволодович, вам что-то надо делать с лифтами: я десять минут ждала, но так и не дождалась!

— Утро понедельника, — ответил он, пожав плечами. — Значит, вы меня искали?

— Да.

Незнакомка полезла в сумочку и, покопавшись в ней, извлекла красную книжечку, раскрыв ее привычным жестом перед носом Мономаха.

— Меня зовут Алла Гурьевна Суркова, — представилась она.

— Следственный Комитет? — удивленно переспросил он, пробежав глазами короткий текст. — Из-за Гальперина?

— А почему вы удивляетесь? — вопросом на вопрос ответила Алла Гурьевна.

— Ну был бы он прокурором или судьей — тогда понятно, но адвокат…

— Понимаю, — снова улыбнулась старший следователь. Мономах невольно подумал, что у нее чудесная улыбка, заставляющая забыть о том, что перед тобой бабища весом в добрых сто кило. — Трудно придумать что-то хуже, чем в понедельник утром заниматься обстоятельствами гибели потенциального противника!

— Гибели?

— О, не волнуйтесь, — махнула рукой Алла Гурьевна. — Знаете, как бывает: начальству звонят «откуда следует», и приходится исполнять. Не возражаете, если мы поговорим у вас в кабинете?

Когда поднялись на седьмой этаж, Мономах открыл дверь, пропустил вперед незваную гостью и подошел к шкафу.

— Садитесь за стол, — бросил он через плечо. — И рукав засучите.

Когда он, достав тонометр, обернулся, то увидел, что Суркова безропотно выполнила указания. Мономах измерил ей давление в полной тишине.

— Сто восемьдесят на сто, — объявил он результат.

— О, это мое почти нормальное давление! — с облегчением выдохнула она.

— Сколько вам лет?

— Тридцать шесть. А что?

— Если у вас сейчас такое давление считается нормальным, вы вряд ли доживете до пятидесяти. Вам необходимо сбросить как минимум десять кило. А лучше — все двадцать.

— Вы не слишком-то корректны, — уголком губ усмехнулась женщина.

— Я врач, — пожал он плечами и встал, убирая аппарат обратно в шкаф. — Ко мне приходят не за тем, чтобы услышать комплимент.

— Думаете, я не в курсе, что у меня проблемы? Только вот при такой работе, как у меня, стресс неизбежен! И я его «заедаю».

— Еда — самый доступный способ выработки эндорфинов, — согласился Мономах. — И самый короткий путь к могиле.

— Гальперин тоже там оказался раньше срока, — резонно заметила Суркова. — А он был стройным, как кипарис!

— У него был рак в последней стадии. Он курил всю жизнь и страдал язвой желудка со студенческих времен — вообще удивительно, что дожил до своих лет!

— Вы полагаете, он умер от болезни?

— Я не онколог, но… Гальперину повезло, что он умер легко.

— С чем его доставили?

— Ушиб позвоночника и травматическая кокцигодиния вследствие падения с лестницы.

— Что, простите?

— Повреждение копчика. Гемоглобин был на очень низком уровне — скорее всего, голова закружилась.

— Скажите, а каков профиль вашего отделения? ТОН — звучит непривычно!

— Мы занимаемся хирургическим и консервативным лечением дегенеративно-дистрофических заболеваний позвоночника, врожденными и приобретенными стенозами позвоночного канала, экстрамедуллярными опухолями спинного мозга…

— Вы оперируете здесь?

— Разумеется. Но еще проводим комплексное консервативное лечение — курсы миофасциальных и корешковых блокад, веноспондилоинфузию для улучшения венозного кровотока в позвоночнике и так далее.

— А что за специалисты у вас работают?

— Из врачей? Невролог, ортопед, травматолог, нейрохирург…

— А вы сами?

— Лично я — травматолог-ортопед по специальности.

— Гальперину делали операцию?

— Нет, оперативное вмешательство ему показано не было. Учитывая его общее состояние, консервативное лечение шло неплохо, хотя лучше спросить у лечащего врача. Я с ним уже разговаривал, и к обеду он представит подробный отчет. А еще, насколько я знаю, пациенту давали препараты для поднятия гемоглобина. Нам удалось довести его до нижнего допустимого предела.

— А какие-то лекарства, помимо назначенных лечащим врачом, он принимал?

— Скорее всего, что-то ему прописал онколог… Хотите, я приглашу медсестру, которая за ним ухаживала?

— За дополнительную плату?

— Само собой. Так мне позвать…

— Нет, погодите! Я обязательно поболтаю и с лечащим врачом, и с этой вашей сестричкой, только попозже. У меня еще есть к вам вопросы, Владимир Всеволодович, если не возражаете.

Он мельком взглянул на наручные часы.

— У меня полчаса до следующей операции. А можно и мне вопрос?

— Конечно!

— Вы заставили меня думать, что не верите в естественную смерть Гальперина. На пустом месте такие предположения не рождаются. Это его жена волну гонит?

— Почему вы так решили? — насторожилась Суркова. Мягкость покинула ее глаза, уступив место цепкости профессионала. Мономах в нескольких емких предложениях пересказал ей разговор, имевший место накануне.

— Говорите, она адвоката привела? — задумчиво пробормотала следовательша, покусывая кончик карандаша, который достала из сумочки. — Это при муже-то адвокате?

— Мне это тоже показалось странным. С другой стороны, не могла же она просить мужа собственноручно состряпать документы о его недееспособности!

— Да, но присутствие адвоката не обязательно для того, чтобы собрать показания медработников, верно? Спасибо, что сообщили, Владимир Всеволодович.

— Но вы так и не ответили на вопрос!

Суркова помолчала, словно бы прикидывая, стоит ли раскрывать карты. Наконец, она сказала:

— На жизнь Гальперина уже покушались.

— Да ну? Хотя, принимая во внимание его скверный характер…

— Не думаю, что это имеет отношение к его репутации беспринципного подонка, хотя о ней и ходят легенды. Вы в курсе, что Гальперин был богат?

— Как любой известный адвокат!

— Его гонорары столь же легендарны, как и его репутация, но Гальперин также являлся владельцем сети стоматологических клиник «ОртоДент».

— Каким образом стоматология связана с юриспруденцией? — удивился Мономах.

— Его сын, Илья Гальперин, основал эту сеть. Он был врачом-ортодонтом.

— Был?

— Умер несколько месяцев назад.

— Его убили?

— Нет, он утонул в собственном бассейне. Сердечный приступ, рядом никого не оказалось, чтобы помочь. Так вот, еще при жизни Ильи у него пытались отжать бизнес.

— Известно, кто?

— У «ОртоДента» есть лишь один сильный конкурент, другая сеть под названием «Дента-Люкс». Борьба шла не на жизнь, а на смерть!

— Вы хотите сказать, что после смерти Гальперина-сына за Гальпериным-отцом началась охота?

— Два с половиной месяца назад машину адвоката заминировали. К счастью, никто не пострадал. Позже в него стреляли при выходе из онкологической клиники. Теперь дела закроют — ввиду смерти потерпевшего.

— И вы думаете, что Гальперина могли убить в больнице? В моем отделении?

— Мы обязаны отработать все варианты. Наш патологоанатом займется вскрытием. На основании этого, если потребуется, Следственный Комитет возбудит уголовное дело. Но давайте будем надеяться, что Гальперин умер от естественных причин!

* * *

Алина возилась на кухне в ожидании времени, когда нужно будет идти за Русиком в детский садик. Она пекла его любимые оладушки, желая порадовать сына: в последнее время в жизни малыша не много поводов для веселья. Близился день его рождения, и Алина поставила себе цель купить Русику телевизор, чтобы он снова мог смотреть мультфильмы.

Мысли ее то и дело возвращались к смерти адвоката Гальперина. Она машинально выполняла какие-то манипуляции, но не могла думать ни о чем другом. Весь день Алина ожидала вызова к Мономаху, но он, очевидно, не счел нужным беседовать с ней по поводу умершего пациента. В сущности, это понятно, ведь все произошло не в ее дежурство.

Кто-то позвонил в квартиру. Может, пришла пожилая соседка с просьбой померить давление? Когда они жили вместе, Георгий ворчал, что у них в доме «весь подъезд пасется». Соседи-пенсионеры обычно обращались к профессиональной медсестре, прежде чем вызывать «Скорую». Так же обстояло дело и с детьми, и Алина не отказывала, невзирая на мужнин бубнеж. Распахнув дверь на лестницу, она никого не увидела. Покрутив головой, Алина пожала плечами и собиралась уже захлопнуть дверь, как вдруг заметила лежащий на половичке коричневый конверт. Кому понадобилось писать ей письма?

Вернувшись на кухню, она вскрыла конверт, из которого выпало что-то маленькое и пластиковое. Флэшка. Заинтригованная Алина пошла в гостиную, где оставила планшет. Вставив находку в разъем, она увидела записанный на ней один-единственный видеофайл. Алина открыла его и окаменела. Внизу экрана четко обозначились дата и время.

* * *

Он нащупал телефон на прикроватном столике, но потом сообразил, что звонят в дверь: Жук заходился лаем, а пес не реагирует на телефонные звонки. Проковыляв в прихожую, Мономах в темноте едва не наступил на собаку. Жук обиженно запыхтел, но тут же принялся вилять хвостом, ударяя им по ногам хозяина. Желай он причинить ему как можно больше боли, точно не справился бы лучше! Однако Жук был, пожалуй, единственным существом на земле, от которого не стоило ждать подвоха. В отличие от двери, за которой Мономах ничего хорошего увидеть не ожидал: ну кто может припереться в дом без приглашения поздним вечером, честное слово?!

— Добрый день, — сказала Алсу, и Мономах, охватив мутным после сна взглядом ее тонкую фигуру в ладно сидящих джинсах и кашемировом свитере цвета лаванды, в очередной раз подумал о том, до чего же она хороша. Не классическая красавица, но гибкое тело, молочно-белая кожа, темные глаза и роскошные длинные волосы делали кардиолога невероятно сексапильной. Мономах был способен оценить это даже со сна. Девушка элегантно просочилась в полуоткрытый дверной проем и громко взвизгнула, когда Жук подпрыгнул, поставив лапы ей на плечи и лизнув в лицо.

— Фу! — рявкнул Мономах, и пес, бросив на него разочарованный взгляд, соскочил на пол.

Алсу обтерла лицо рукавом и нервно рассмеялась.

— Господи, откуда у вас это чудовище?!

«Чудовище» дружелюбно виляло хвостом, переводя взгляд любопытных глаз с одного человека на другого, но не решаясь вернуться на место, когда вокруг происходит так много интересного.

— Оно досталось мне в младенческом возрасте, и я понятия не имел, во что это выльется, — ответил Мономах. Оказывается, у Алсу крепкие нервы: другая на ее месте при виде Жука грохнулась бы в обморок или залезла на тумбочку. — Он не кусается.

— Я так и подумала, — пробормотала она. — Где у вас ванная? У меня макияж размазался!

Мономах проводил девушку до нужной двери.

Когда Алсу смыла с лица остатки косметики и, оценив свое отражение, тронула губы помадой телесного цвета, она вышла и отправилась на поиски Мономаха. Алсу не ожидала, что его жилище окажется таким. Оно походило на скандинавский дом времен викингов: первый этаж представлял собой длинное помещение, лишенное перегородок. Алсу решила, что ей, пожалуй, нравится — создается ощущение простора, дополняемое большими окнами. Посередине располагался камин. Сложенный из обожженных кирпичей, он походил на круглый очаг, на каком в древности готовили еду.

— Потрясающе! — пробормотала она. — А это кто?

На стене напротив камина она заметила большое черно-белое фото молодого человека с копной вьющихся русых волос. Он широко улыбался. Красивые крупные зубы, ямочки на щеках, глаза, видимо, светлые, прищурены.

— Мой сын, — ответил Мономах. — Артем.

— У вас… у тебя есть сын? — Алсу еще не до конца понимала, перешли ли они на «ты» после того, что случилось в зимнем саду, но решила попробовать.

— Это тебя удивляет? — Отлично, он легко подхватил инициативу! — Я старый человек, видишь ли!

— А я люблю старичков.

— Ты в курсе, что это — диагноз? Геронтофилия называется.

Алсу приблизилась. Ее рука легла на его локоть.

— Это неправильно, — тихо сказал Мономах.

— Почему?

— Во-первых, ты — коллега…

— Из другого отделения!

— Ты моложе меня лет на двадцать.

— Гораздо меньше!

— Ты — дочь человека, работающего в комитете по здравоохранению. И ты мусульманка.

— Моя вера так важна для тебя? — удивилась Алсу.

— Она важна для твоей семьи. Я не планирую жениться вторично.

— Кто говорил о свадьбе?

— Этот вопрос всплывет рано или поздно, ведь в вашей среде…

— В «нашей» среде?

— Ты понимаешь!

— А нельзя просто пустить все на самотек? Почему все время нужно оглядываться, соблюдать правила и кого-то ублажать?

Мономах не впервые слышал подобные слова и отлично знал им цену: если женщина говорит «оставим все как есть», это буквально означает «хочу фату, лимузин и куклу на капоте»! Алсу ему нравилась. А кому не понравилась бы высокая, фигуристая девушка с мозгами? Но он не хотел ее обманывать. Неожиданно Алсу сделала шаг назад.

— Кстати, о семье, — сказала она. — Я ведь за тем и приехала!

Не иначе, на свадьбу пригласить? Мономах весь подобрался.

— Я кое-что выяснила, — продолжила Алсу, подходя к дивану и усаживаясь на него, скрестив ноги. Мономах не мог не отметить, что получилось грациозно — как и все, что делала молодая кардиолог.

— О чем?

— Тебя пытаются свалить.

— Вот это новость!

В голосе Мономаха звучал неприкрытый сарказм.

— Ты беспечен! — возмутилась девушка. — На тебя собран приличный компромат, и, похоже, настало время его использовать.

— Это тебе отец поведал?

— Он понятия не имеет, что мы настолько хорошо знакомы! Но папа знает, что мы встречаемся по работе, и наводил о тебе справки.

— На предмет?

— Ну, что ты за человек, хороший ли специалист…

— А ты?

— По моему описанию твое имя можно вписывать в один ряд с Гиппократом и Авиценной, но, к сожалению, папа слушает не только меня!

— Муратова?

— И не его одного. Как, скажи на милость, ты умудрился нажить столько врагов?!

— Поживешь с мое — узнаешь, — хмыкнул он.

— Тебе интересно, что за компромат?

— Расскажешь?

— По моему мнению, все ерунда, кроме двух последних происшествий. В твоем отделении один за другим умерли два пациента, а это серьезно!

— Отец спрашивал тебя о Суворовой?

— Человек, не имеющий заступников, не опасен. Да и Муратову невыгодно кричать о ее смерти налево и направо. Гальперин — другое дело! Он личность известная, а потому представляет угрозу даже мертвый. Уверена, Муратов постарается выставить тебя виноватым. Он любит говорить, что рыба гниет с головы, а ты — заведующий ТОН, а значит, отвечаешь за все, что там происходит. И вот тут может снова всплыть имя Суворовой: если сама по себе она не важна, то вкупе с адвокатом сыграет против тебя. Ты это осознаешь?

— А в какой степени заинтересованность твоего папы связана с тем, что ты давала заключение по готовности Суворовой к операции?

Кровь бросилась Алсу в лицо, окрасив бледную кожу в несвойственный ей ярко-розовый цвет.

— Ты думаешь, я тебя подставлю?!

— Я так не думаю, но твой отец…

— Попытается перевести стрелки на тебя, чтобы оправдать меня? Глупости, он не станет этого делать!

Мономах ничего не ответил, и Алсу ощутила внезапное беспокойство. Разговаривая с отцом, она ничего такого не заподозрила, но теперь, когда Мономах озвучил свои подозрения, девушка засомневалась. Суворова умерла не на операционном столе. То есть, по большому счету, с Мономаха взятки гладки. А вот ее, Алсу, репутация может пострадать!

— Мне вот что интересно, — медленно произнес Мономах, усаживаясь напротив гостьи. — Как твой отец узнал о Суворовой? Муратов дал понять, что вскрытия не будет. Все спишут на пожилой возраст, хотя пациентка вовсе не была такой уж старухой. Суворова, так сказать, «бесхозная», ее кремировали…

— Что, неужели совсем никто не поинтересовался ее судьбой?

— Передай отцу, что вам не о чем волноваться: у нас на руках две кардиограммы, результаты анализов — все, что доказывает готовность Суворовой к операции.

— А я не волнуюсь, — пожала плечами девушка. — Ни твоей, ни моей вины в случившемся нет! Я бы скорее предположила, что проблема в тромбозе легочной артерии.

— Я назначил ей фраксипарин, и противотромбозный чулок надели сразу после операции — вряд ли это тромб. Хотя, если подумать, всегда остается риск… Но так как вскрытия не было, мы не узнаем правду.

— А как насчет Гальперина, Гурнов уже сделал аутопсию?

— Этим будет заниматься патологоанатом, работающий с СК.

— Все так серьезно? — удивилась Алсу. — Неужели они считают, что адвокат умер не своей смертью?

— Следовательша сказала, что кто-то «наверху» сильно расстроился из-за смерти Гальперина, поэтому ее и отрядили.

— Женщину?

— Я, конечно, не сильно разбираюсь в юриспруденции, но знаю, что до того, как открывать уголовное дело, ситуацию рассматривает дознаватель. По его рекомендации дело либо возбуждается, либо нет. А тут — человек из Следственного Комитета!

— Откуда такие познания?

— Один друг работал в органах, он кое-что рассказывал.

— Почему они сомневаются?

— Знаешь, я и сам… — Он умолк, не договорив, и Алсу насторожилась.

— В чем дело? — спросила она с тревогой.

— Был один неприятный эпизод. Ко мне приходила жена Гальперина. С адвокатом.

— Не много ли адвокатов на один квадратный метр больницы?

— И я о том же.

— Что им было нужно?

— Они собирали свидетельства о недееспособности Гальперина.

— Слушай, я не была с ним лично знакома, но, по-моему, только полный идиот…

— Так я им, собственно, и сказал. Другими словами, конечно. Хотя предпочел бы именно этими.

— И ты считаешь, жена могла приложить руку?

— Прикончить муженька, чтобы он не успел составить завещание? Я почти не сомневаюсь, что у Гальперина оно уже было готово — как-никак он законник, а они знают, где соломки подстелить. Да еще с учетом его заболевания!

— Ты ведь не все мне рассказал, да? — нахмурилась Алсу, заметив, что меж бровей Мономаха залегла глубокая складка. — В чем дело?

Он спросил себя, стоит ли рассказывать о сцене, которую наблюдал в больничном коридоре. Гальперина передавала Алине Руденко деньги — то, что они были завернуты в непрозрачный пластиковый пакет, никого не могло обмануть. Чего жена… нет, теперь уже вдова Гальперина пыталась добиться от Руденко? Скорее всего, подписи на документе, составленном ее адвокатом, которую девушка отказалась поставить в присутствии непосредственного начальника. Однако это не могло иметь отношения к смерти Гальперина, поэтому Мономах решил промолчать. Его внимание сосредоточилось на стройных лодыжках кардиолога. Прокручивая в голове случившееся в зимнем саду, Мономах вспоминал вкус ее губ, податливое, гибкое тело в своих руках, и праведные мысли о том, что им не стоит связываться, улетучивались сами собой, оставляя после себя лишь неясное облачко неуверенности. Видимо, она прочла это на его лице, потому что медленно поднялась с дивана и подошла. Очень близко. Их глаза, серые и темно-карие, находились на одном уровне.

«К черту! — промелькнуло у него в голове. — Но потом буду жалеть…»

* * *

Сидя в приемной главврача, Алла грызла батончик «Сникерса» и размышляла о вчерашнем разговоре с Владимиром Князевым. Она готовила себя к встрече с сухарем и грубияном, однако, вопреки ожиданиям, зав ТОН отделением ей понравился. Он оказался отзывчивым и внимательным, да и вполне симпатичным мужчиной средних лет. Князева нельзя назвать красавцем, но он производил впечатление исключительно обаятельного человека. Его открытое лицо с широкими татарскими скулами, крупным, несколько плоским носом и круглыми, яркими серо-голубыми глазами вызывало доверие. В разговоре с ней Князев был сдержан, но ей не показалось, будто ему есть что скрывать. Напротив, он откровенно ответил на ее вопросы. Надо выяснить о нем побольше!

Алла вовсе не пришла в восторг, когда начальство поручило ей это неприятное дело. Она подозревала, что и самому начальству оно не по душе, но, видать, у Гальперина нашлись друзья на самом верху. Она не знала покойника лично, но по Питеру ходили слухи о его беспринципности и безжалостности. Одно имя Гальперина вызывало испарину у разводящихся мужей и жен, если он выступал не на их стороне. Покинутые женщины пачками приходили в студии ток-шоу в надежде повлиять на сложившуюся не в их пользу ситуацию. Напрасно — Гальперин работал чисто, но грязными методами. Алла слышала, что он не гнушался шантажа, использовал подставных лиц и лжесвидетелей, лишь бы выиграть дело. Он подкупал работников органов опеки, соседей и воспитателей в детских садах. Он платил психологам, обрабатывающим детей таким образом, чтобы у судей не оставалось сомнений в том, что родная мать — ехидна, а папа — единственное на свете существо, желающее им добра. Из-за этого Алла, будучи женщиной, заочно ненавидела Гальперина. И именно ей выпало разбираться в обстоятельствах его смерти! Алла успела наизусть выучить краткую справку о личности адвоката. Ее помощница Юля сильно удивилась, когда начальница попросила подготовить документ, который обычно требуется только в случаях доказанных преступлений. Алла не сомневалась в естественности причин ухода из жизни Гальперина, однако, прочтя материалы Юли, призадумалась. Два покушения, лишь по чистой случайности не увенчавшихся успехом, кое-что да значат! Тем не менее представить, что кто-то из персонала больницы мог намеренно нанести вред тяжелобольному человеку, сложно. Но ведь существовали и другие возможности — к примеру, тайное проникновение в палату наемного убийцы. Только вот в подобных случаях используется пистолет с глушителем или нож, на крайний случай, а на теле Гальперина не обнаружено следов насилия… Нет, определенно, начальство перестраховывается!

Беседа с главврачом не являлась необходимостью — по крайней мере до тех пор, пока нет отчета патологоанатома, но Алла привыкла подходить к любой проблеме тщательно. Помимо прочего, ей хотелось услышать мнение Муратова о Князеве.

Наконец, секретарша пригласила ее в кабинет. Алла оправила блузку и толкнула дверь в вотчину главного врача больницы. Секретарша с сожалением проводила грузную фигуру глазами, думая: «Надо же, красивая баба, а так распустилась!» Сама она была болезненно худощавой миниатюрной блондинкой: грузный Муратов предпочитал стройных женщин.

Алла любила угадывать характер человека по его внешности. Муратов не понравился ей настолько же сильно, насколько понравился Князев. Тучный краснолицый мужчина с глубокими залысинами на лбу, мясистым носом и угреватой кожей, он не производил впечатления человека, ведущего правильный образ жизни. В отличие от поджарого, спортивного зава ТОН. Гиппократ писал, что врач обязан выглядеть здоровым и своим видом доказывать пациентам, что его рекомендации непременно приведут к выздоровлению. Если бы главврач, как Князев, вздумал давать Алле советы в отношении ее здоровья, она вряд ли отнеслась бы к ним серьезно, принимая во внимание его лишний вес и явные признаки гипертонии.

С первых же слов главного стало ясно, что он терпеть не может Князева, но старается это скрывать, не зная, как сказанное им повлияет на его собственную судьбу. Обычная ситуация, когда, с одной стороны, очень хочется нагадить неприятному тебе персонажу, но страшно задеть себя, ведь Князев — его подчиненный!

— Ума не приложу, что тут следователю из Комитета делать! — качал массивной головой главный, одновременно постукивая толстыми пальцами по деревянной столешнице. Алла машинально отметила, что по сравнению с муратовским кабинет Князева напоминает монашескую келью: главврач не поскупился потратить больничные деньги на собственный комфорт. Мебель — сплошь кожаная, стол и шкафы — из натурального дерева, да и письменные приборы, включающие два бронзовых пресс-папье в форме орлиных голов, стоят недешево.

— Не стану скрывать, — продолжал между тем Муратов, — ТОН — одно из самых проблемных отделений больницы…

— В самом деле? — перебила Алла. — А я вот слышала, что туда очередь стоит из плановых больных. Говорят, хирурги работают хорошие, буквально людей на ноги ставят!

— Это да… У них ведь… у нас то есть самая современная техника. Знаете, как трудно выбивать новую аппаратуру?

— Могу представить, — сочувственно кивнула Алла. — Но кадры, разве они — не самое главное?

— Ну кадры, кадры… При предыдущем главвраче, понимаете, завы распустились!

— В смысле?

— Много воли он им давал.

— И Князев «распустился»?

— Да нет, думаю, он всегда такой был. Авторитетов не признает, субординацию не соблюдает…

— Но хирург хороший?

На лице главного отразилась такая очевидная борьба с самим собой, что Алла едва не прыснула.

— Да, — нехотя выдавил, наконец, Муратов, — хирург он классный. Потому и терплю его! — не смог не подпустить он ложку дегтя. — Понатащил в отделение гастарбайтеров разных… Вы в курсе, кто был лечащим врачом Гальперина? Чангминг Ли… или Ли Чангминг — у них там черт ногу сломит с этими именами!

— Китаец?

— А еще у него есть девица из Пакистана, представляете?

— Ну, надеюсь, они все имеют медицинские дипломы? И по-русски понимают?

— Да они у нас учились, в Питере. Но я не об этом: зачем, спрашивается, заморачиваться с документами, паспортами, визами, когда можно взять местных ребят?

— Может, потому, что эти лучше? — рискнула предположить Алла.

— А больнице — лишний геморрой, простите за образность! Проверки разные, бумажки, налоговая и эмиграционная службы… Все ему, Князеву, по-своему сделать надо!

— Вы считаете, Гальперин мог умереть из-за того, что иностранный лечащий врач что-то недопонял или допустил халатность?

— О, я… это не… — Снова нешуточная внутренняя борьба. — Не думаю, что пациент скончался из-за чьей-то халатности. Вы в курсе его диагноза?

— Да, тяжелый случай.

— Ему оставалось от силы месяца два.

— Откуда вы знаете?

— Я лишь оцениваю диагноз, который Гальперин не скрывал. Не повезло мужику!

— Да уж, — снова кивнула Алла. — Умирать от рака — и упасть с лестницы!

— Если спросите меня, я бы хотел умереть дома, в своей постели, а не в больничной койке.

— Согласна. Скажите, он был ходячий?

— Нет, конечно. Сильный ушиб на фоне очень низкого гемоглобина — сами понимаете!

— То есть ему требовался дополнительный уход?

— Он платил сиделке.

— Он сам ее нанял?

— Сначала вроде какая-то фирма предоставила, но он от нее отказался. Пришлось среди своих искать. Ту, что мы сперва предложили, он выгнал через пару часов. Потом были другие, но Гальперин выбрал-таки одну девочку. Она и ухаживала за ним до последнего дня.

— А в ночь его смерти она дежурила?

Алла уже спрашивала об этом Князева. На все вопросы она получила от него исчерпывающие ответы. Это говорило о том, что зав провел работу в своем отделении в первые сутки после случившегося, выясняя обстоятельства происшедшего. Все ли он ей рассказал? Это еще предстояло выяснить. А вот Муратов, похоже, все это время занимался чем-то другим.

— Э-э… точно не скажу, — пробормотал он неуверенно. — Вам нужно с Князевым поговорить. Позвать его?

— Не стоит отрывать человека от работы, мы ведь с вами еще не закончили, — улыбнулась Алла.

— А мы не закончили? — Муратов выглядел озадаченным.

— Буквально еще пара вопросов.

* * *

Мономах вдавил окурок в пепельницу и выдохнул остатки дыма из легких в теплый вечерний воздух улицы. Рука сама потянулась к пачке, спрятанной под ворохом бумаг в столе. Он намеренно положил ее подальше с глаз, но сегодня ему просто необходимо было «отравиться». И, похоже, никотина недостаточно.

Подойдя к шкафу, Мономах достал початую бутылку коньяка. Он не любил выпивать один, однако повод налицо, поэтому он выдул невидимую глазу пыль из пузатого бокала, стоящего тут же, на полке, и едва успел плеснуть на донышко янтарной жидкости, как в дверь просунулась голова. Стука Мономах не слышал, а голова с тщательно уложенной густой шевелюрой принадлежала его приятелю, патологоанатому Ивану Гурнову.

— Привет! — поздоровался он и, не дожидаясь приглашения, вошел и плюхнулся в потертое местами кресло из зеленого кожзама. Хотя, пожалуй, «плюхнулся» — не совсем правильное слово: высокий, тощий Гурнов сложил свои кости на сиденье, как марионетка, когда натянутые ниточки, за которые кукловод дергает ее во время представления, внезапно ослабевают.

— Ну привет, — вяло ответил хозяин кабинета. — Каким ветром?

— Фи, как невежливо! — скривился патолог. — Квасишь в одиночестве, и даже мысли не возникло пригласить друга!

— Будешь?

— Армянский? Конечно, буду!

Мономах достал второй бокал.

— Ты по делу или потрепаться?

— И то и другое. Слыхал, какой беспредел творится?

— То есть?

— Меня отстранили от вскрытия Гальперина, прикинь! — Гурнов сделал глоток из бокала. На его некрасивом костлявом лице появилось блаженное выражение. — Отличное пойло, жаль, мои пациенты не дарят мне такого!

— Твои пациенты вряд ли способны испытывать чувство благодарности, — хмыкнул Мономах.

— А зря, между прочим, — обиделся Гурнов. — Я с ними нежен и внимателен, как с собственными детьми! Ты в курсе, почему мне не позволили провести аутопсию?

— Похоже, подозревают неестественную смерть.

— Кому понадобилось убивать больного терминальной стадией рака?

— Тело забрали?

— Забрали. И мужики, которые за ним приехали, вели себя, как гунны в захваченном селении! Ходят слухи, к тебе следовательша приходила?

Мономах молча кивнул и прикончил содержимое бокала.

— Ну и что она говорит?

— Ты всерьез полагаешь, что она стала бы со мной обсуждать версии?

— Но как-то же она должна была объяснить свое появление!

— У меня создалось впечатление, что она и сама не знает, зачем ее к нам отправили… С другой стороны, может, и врет.

— Но тебя же не это беспокоит, верно? — нахмурился Гурнов. — Что еще случилось?

— У меня два пациента умерли, один за другим — тебе мало?

— И все-таки?

— Моя медсестра пропала, — после паузы ответил со вздохом Мономах. — Та, что дежурила в ночь смерти Гальперина.

— Что значит — пропала, ты ей звонил?

— А то!

— И?

— Она снимает комнату с подружкой, подружка — ни сном ни духом.

— Да ладно! Закатилась куда-нибудь с кавалером и приятно проводит время.

— Ушла со смены раньше времени, оставив сумочку с документами, деньгами и прочими женскими причиндалами.

— А вот это действительно странно, — покачал головой Гурнов. — Она местная?

— Из Калининграда. Парень ее, из наших ординаторов, тоже не знает, куда она могла подеваться.

— Ну тогда, насколько я понимаю, родители должны в розыск подавать. Сколько ее нет уже?

— Полтора дня.

— Маловато для взрослой девицы! Хотя, я слышал, сейчас можно и сразу подавать, трое суток ждать не обязательно.

— Думаешь, все серьезно?

— Ты сам так думаешь, — пожал плечами Гурнов. — Слушай, а о Суворовой ничего не говорят? — неожиданно сменил тему патолог.

— А что о ней могут говорить? — удивился Мономах.

— Родственники, часом, не объявлялись?

— Да нет, а что такое?

— Ничего, я так…

— Темнишь, Гурнов?

— Да просто жалко старушку, никого-то у нее нету… Я вот все думаю, не дай бог так помереть, чтоб ни одна живая душа не вздрогнула!

— Жениться тебе надо.

— Я уже четыре раза пробовал — не греет.

— Значит, не те бабы были, неправильные.

— Ой, а сам-то — че не женисси?

— Я тоже пробовал.

— Так то когда было! — развел длинными, тощими, как канаты, руками Гурнов. — Неужели за двадцать с лишком лет ни одной правильной бабенки не нашлось?

— Как видишь.

— Ну у тебя хоть сын есть, — вздохнул патологоанатом. — А я вот, понимаешь, как перст…

Мономах взял бутылку и, подойдя к месту, где сидел приятель, снова наполнил его опустевший бокал.

* * *

— И что это значит? — вопросила Алла, теребя в руках заключение патологоанатома. — Как мне это квалифицировать?

— Да черт его знает, как!

— Это что, убийство?

— Не могу сказать. Но судя по тому, что эвтаназия у нас законом не разрешена…

— Эвтаназия, вы сказали?

— «Легкая смерть» в перево…

— Я в курсе, что такое эвтаназия, — перебила Алла. — С чего такой вывод?

— Исходя из состава химических веществ, обнаруженных во внутренних органах и тканях покойного.

— Он же раковый больной, в нем, наверное, целая аптека!

— А вот и нет. Во всяком случае, я просмотрел его карту и выписку из больницы, подготовленную лечащим врачом: в них отсутствуют данные препараты.

— То есть такие Гальперину не назначали?

— Точно. И не могли назначить!

— А поконкретнее можно? Только своими словами, потому как я — сами понимаете.

— Можно и своими. Эвтаназия, чтоб вы знали, проводится в два этапа. На первом больному вводится обезболивающий препарат, угнетающий функции центральной нервной системы. На подавление всех нервных рефлексов, как правило, уходит до получаса.

— Скажите, а больной, он что-то чувствует? — спросила Алла, нервно поеживаясь.

— Обезболивающее действует как наркоз. Как только пациент достигает состояния глубокого сна, ему вводят вещество, останавливающее дыхание.

— И как долго..?

— По-разному, в зависимости от конкретного случая, но обычно это занимает еще полчаса.

— Я правильно понимаю, что сам себе Гальперин эти препараты ввести не мог? — после короткого раздумья проговорила Алла. — Во всяком случае, второй?

— Правильно. Врач должен находиться рядом с больным, чтобы убедиться, что все проходит как положено и больной не испытывает мучений.

— А он не испытывает?

— В мире существует сильное лобби сторонников эвтаназии, однако еще больше тех, кто против. В Бельгии, к примеру, уже лет десять как продается специальный набор для смертельной инъекции. Стоит всего шестьдесят евро, можно купить в каждой второй аптеке.

— Это же все равно что цианид продавать! Я еще понимаю, в стационаре…

— Половина жаждущих эвтаназии предпочли бы уйти в мир иной в домашней обстановке, а не в условиях больницы. Чтобы вы не подумали плохого, резон в таком подходе есть: набор может купить только практикующий семейный врач, и для того, чтобы получить разрешение, необходимо собрать документы.

— Так вы не ответили на мой вопрос, Степан Аркадьевич: Гальперин умер безболезненно?

— Невозможно оценить болевые ощущения человека, подвергающегося эвтаназии. Производные барбитуровой кислоты, обнаруженные мной, в больших дозах должны вызывать не только кому, но и спазмы дыхательных путей, которые приводят к смерти. Но иногда спазмов приходится дожидаться до пяти дней, поэтому теперь барбитураты применяются только в комбинации с другими медикаментами. Врач вводит барбитурат в качестве анестезирующего препарата, дожидается глубокого засыпания пациента и вторым уколом впрыскивает большую дозу вещества, расслабляющего мышцы. Блокируется сигнал, идущий от нервных волокон к скелетной мускулатуре, в частности, перестают сокращаться мышцы диафрагмы, межреберные мышцы, дыхание прекращается. Противники эвтаназии утверждают, что этот вариант негуманен. Умирающий может испытывать удушье и сильные боли, но из-за полной неподвижности его тела окружающие об этом не подозревают.

— Какой ужас! — прошептала потрясенная Алла.

— Существует и второй вариант. После введения барбитурата и погружения пациента в глубокий наркоз врач вводит препарат, останавливающий сердце. Но при такой схеме у умирающего случаются конвульсии, что, как вы понимаете, не сочетается с понятием «легкая смерть»!

— К Гальперину применили первый вариант?

— Вскрытие выявило наличие барбитуратов, хотя при эвтаназии иногда используются и опиаты, кодеин и морфин, к примеру. Однако большинство пациентов, будучи тяжело больными, и так плотно сидят на наркотиках, и у них появляется привыкание. Как следствие, метод может не сработать. Правда, Гальперину это не грозило, ведь он опиатов не принимал.

— В больнице говорят, ему оставалась пара месяцев жизни?

— После вскрытия могу с уверенностью утверждать, что ожидаемый срок превышен как минимум вдвое. Я бы даже сказал, пациент не протянул бы и трех недель — организм весь в метастазах!

— И при этом ему давали только мягкие обезболивающие и никаких наркотиков?

— Особенности опухоли, видите ли, — пояснил патолог. — Вернее, ее роста. Не стану вдаваться в детали, ведь вам это не интересно, да и делу не поможет, но у вашего Гальперина опухоль росла таким образом, что не вызывала особенной боли. У него не могло вовсе не быть болевого синдрома, но он был не слишком выражен, понимаете? Пациенту хватало обычных анестетиков, потому-то он и мог до последнего времени вести относительно нормальный образ жизни. Ну если не считать того, что у него сильно снизился уровень гемоглобина, что сказывалось на общем состоянии и, как следствие, качестве жизни. Гальперин компенсировал это приемом препарата, повышающего гемоглобин.

— Что-то я не понимаю, доктор, — вставила Алла, когда в речи специалиста образовалась пауза. — Вы говорите, опухоль не дала бы Гальперину продержаться больше трех недель, — от чего же он умер бы, если…

— Опухоль перекрыла бы пищевод, — не дожидаясь окончания, объяснил патологоанатом. — Так как операция была невозможна, он бы умер. Кроме того, не забывайте о метастазах: в какой-то момент они могли вызвать любые последствия, которые привели бы к гибели больного. Но вот еще одна нестыковка: помимо веществ, предположительно имеющих отношение к процессу эвтаназии, я нашел и другие.

— Какие?

— Психотропные. А именно — ципралекс.

— Его Гальперину не прописывали?

— Судя по выписке, нет. Конечно, нельзя сбрасывать со счетов то, что он мог самостоятельно купить лекарство, но оно продается строго по рецептам.

— Для человека с деньгами заполучить рецепт — не проблема! — возразила Алла.

— Не стану спорить, — кивнул патолог.

— Каким образом этот психотропный препарат действовал на больного?

— Все зависит от дозы. В малых дозах он может работать как успокоительное или снотворное, а в больших — как возбуждающее нервную систему. Кроме того, важна сочетаемость медикаментов с другими лекарствами, ведь их категорически нельзя употреблять с препаратами-антагонистами или, напротив, с теми, которые усиливают их действие. Скажем, Гальперин постоянно принимал омепразол, что противопоказано в сочетании с ципралексом… Ну и, разумеется, есть еще такая штука, как индивидуальные особенности организма, вот почему необходима консультация специалиста и рецепт!

* * *

Марина опаздывала, но Алла и не ждала, что подруга придет вовремя. Учитывая, как давно они знакомы, она научилась мириться с недостатками адвокатессы. Друзья потому и остаются друзьями, что способны прощать друг другу особенности, могущие показаться непростительными всем остальным. Алла допускала, что и сама не безгрешна, и была благодарна Марине за ее легкое отношение к собственным причудам. В ожидании подруги Алла заказала капучино, мысленно отметив, что ей следовало бы удовольствоваться чаем.

Наконец, дверь распахнулась, и в зал вплыло гигантское розовое облако, благоухающее французскими духами «Елисейские Поля». Сколько Алла помнила Марину, та признавала только этот аромат. Несмотря на внушительный вес, приближающийся к опасной отметке «120 кг», двигалась женщина легко, даже, можно сказать, грациозно, ловко лавируя между столиками. Взгляды посетителей невольно устремились к ней, некоторые с восхищением, другие — с изумлением. На Марине красовалось летнее розовое полупальто, надетое поверх белой с оранжевыми цветами туники, из-под которой выглядывали шелковые брюки, тоже розовые, но иного оттенка.

Они познакомились больше десяти лет назад. Алла тогда работала в прокуратуре и представляла следствие на суде. Марина разбила ее в пух и прах, причем сделала это так виртуозно, что, несмотря на сокрушительное поражение, Алла пришла в восторг. В чем и призналась, подойдя к противнице после процесса. «В следующий раз я подготовлюсь лучше, и у вас ничего не выйдет!» — с улыбкой предупредила она Марину. «Нисколько не сомневаюсь, — согласилась та. — В вас определенно есть стержень!» С первых минут между двумя женщинами возникла симпатия, и они пошли выпить кофе в это самое кафе. Алла давно перестала быть легкой добычей для Марины, и они редко пересекались по работе, но по-прежнему встречались здесь раз в месяц. Это свидание было внеочередным.

— Привет, дорогуша, — громогласно поздоровалась адвокатесса, смачно чмокнув розовыми губами где-то возле уха Аллы, не задев ее помадой. — Я надеялась, что ради нашей встречи ты соизволишь сменить свой привычный «наряд шахидки» на что-то повеселее!

Алла в последнее время предпочитала темную одежду. Для этого у нее имелась вполне объяснимая причина: черный цвет скрывает недостатки фигуры, позволяя телу выглядеть стройнее. Во всяком случае, так принято считать. В отличие от Марины, которая несла свои телеса с гордым достоинством, Алла чувствовала себя некомфортно в новом весе. Еще полтора года назад она весила шестьдесят семь кило, но теперь у нее пропало желание наряжаться. Как, впрочем, и многие другие желания, свойственные каждой молодой здоровой женщине, поэтому Алла лишь устало улыбнулась подруге, показывая, что не желает развивать тему.

Адвокатесса одевалась экстравагантно. Одному богу известно, где она умудрялась доставать красивые наряды пятьдесят восьмого размера! Но, несмотря на любовь к яркой цветовой гамме, никто не рискнул бы назвать неуместной или нелепой ее одежду, которая на любой другой выглядела бы, как свадебная сбруя на индийском слоне.

— Твоя жар-птица принесла тебе на хвосте кое-какие интересные сведения! — сказала Марина, водружая объемистый зад на сиденье.

— Надеюсь, у тебя не возникнет неприятностей? — с беспокойством спросила Алла.

— Хотелось бы на это поглядеть! — фыркнула Марина. — Кроме того, я же не секретные материалы ФСБ тебе принесла, а по большей части сплетни да слухи.

— Это именно то, на чем строится большинство уголовных дел! — рассмеялась Алла.

— А ты уверена, что уголовное дело возбудится?

— Сначала ты докладывай!

— Изволь, — пожала пышными плечами Марина. При этом ее длинные серебряные серьги с висюльками весело звякнули. — Я говорила тебе, что лично с Гальпериным не знакома, мы ведь в разных областях трудимся… Хотя он тоже занимался уголовным правом много лет назад.

— То есть он не всегда был адвокатом по разводам?

— Верно. Некоторое время Гальперин даже вроде бы работал на бывшего вора в законе. Потом вор свинтил за границу, а Гальперин не захотел. В то самое время он разводился с первой женой и сам занимался процессом. Он так «обул» экс-супругу, что она ушла от него практически в чем была. И сына отобрал.

— Илью?

— Ну да, у него один сын был. В общем, он смекнул, что бракоразводные дела принесут ему гораздо большую выгоду, да и общаться с уголовным элементом не придется.

— Не знала, что он с ними общался, — пробормотала Алла. — Недоработка!

— Он все сделал для того, чтобы забыть о своем «боевом прошлом»! И чтоб другие тоже забыли. Я случайно выяснила, поболтав с бывшим коллегой. Он давно на пенсии, но Гальперина знал неплохо.

— И что он говорит о нем как о человеке?

— Да ничего хорошего!

Марина прервалась, подзывая молоденького официанта.

— Будь добр, милый, принеси тете киш с лососем… нет, лучше два, и пару корзиночек с заварным кремом. И «американо»!

— Так о чем мы говорили? — снова повернулась она к подруге. — Ах да: дрянь он был редкостная, твой Гальперин, вот что! Несколько раз женат, все жены ушли от него практически голыми.

— А дети?

— Только Илья.

— Что говорят про его последний брак?

— Ой, да просто нашел девицу, чтобы ходить с ней на мероприятия, и все! Правда, прожил с ней лет пять-шесть, а это — срок! Она, кажется, какая-то модель, бывшая мисс чего-то там… Но гонял ее, как сидорову козу, и денег лишних не давал, держал в ежовых рукавицах. Думаю, она так долго продержалась лишь потому, что надеялась на большую разницу в возрасте и скорую смерть супруга! Когда он заболел, эта Инна превратилась в заботливую наседку, все кудахтала над мужем, выполняла все его желания… А он возьми да и подкинь ей подлянку!

— В смысле?

— Похоже, Гальперин планировал снова переписать завещание.

— Снова?

— Он делал это многократно. Последний раз — после смерти сына. Инна, думаю, побаивалась, что он ее без штанов оставит, просто из вредности!

— А что там с Ильей-то приключилось?

— Да темное дельце, — вздохнула Марина, вилкой закидывая в ярко накрашенный рот здоровенный кусок принесенного официантом киша. Алла с тоской проводил его до места назначения, стараясь, чтобы подруга не заметила, как она тайком сглотнула обильно выделившуюся слюну. — Гальперин отчего-то пребывал в уверенности, что его сын стал жертвой убийства!

— Да ну?

— Ты в курсе, что он основал сеть клиник «ОртоДент»?

Алла кивнула.

— Отец помог раскрутиться, и дело пошло. Илья открыл несколько филиалов в Питере, Выборге, Кронштадте. Он сообразил, что надо подстраиваться под любой кошелек, чтобы привлекать широкие слои населения. Существует три класса клиник: «люкс», где используются новейшие достижения ортодонтии и стоматологии; «средний класс» и «общепит», если можно так выразиться, — для тех, кому не по карману первые два.

— Что-то я не слышала о брекетах по дешевке! — с сомнением пробормотала Алла.

— Ну совсем дешево, конечно, не получится, но все же от материалов зависит, понимаешь? Илья нашел каналы, закупал пломбировочный и прочий материал не в Европе и Штатах, а в Индии или Китае, к примеру…

— Какое отношение это имеет к смерти Ильи?

— Наверное, Гальперин винил конкурентов, — пожала плечами Марина.

— «Дента-Люкс»?

— Да ты подготовилась! Насколько мне известно, дело об убийстве не возбудилось: признали несчастный случай. У Ильи были проблемы с сердцем. Ничего фатального, по-моему, но он принимал препараты. Вероятно, в день своей смерти он просто забыл это сделать, его прихватило, и он топориком пошел ко дну.

— И родичей на помощь не позвал?

— Никого дома не оказалось, как назло. У него были жена и сын. Кстати, невестку свою Гальперин терпеть не мог!

— Почему?

— Да бог его знает!

— А кто после смерти Ильи занимается «ОртоДентом»? — поинтересовалась Алла.

— Да вот она и занимается, невестка, Дарья Гальперина. Но владелец — покойный Гальперин. Еще при жизни Ильи он уломал сына переписать все на себя, представляешь? А Дарья — всего лишь генеральный директор, наемный работник. Судя по всему, Гальперин решил не убирать ее после того, что случилось с Ильей, для пользы дела: что ни говори, а она лучше всех знает бизнес, так как с самого начала работала с мужем.

— Она ортодонт?

— Стоматолог. Детский вроде бы. При Илье она исполняла обязанности его заместителя.

— Интересно, как она отнеслась к такому финту муженька?

— Вряд ли в восторг пришла! — хохотнула Марина.

— А как Гальперину удалась эта афера, ведь вдова и сын являются наследниками по закону, и им положена доля вне зависимости от завещания, если Илья таковое составлял?

— Знаешь, я ведь не читала ни само завещание, существует оно или нет, ни внутренние документы «ОртоДента», — ответила Марина. — Если папаша с самого начала выступал соучредителем, а то и главным учредителем — ведь начальный капитал был его, — то все могло быть! Что касается наследственной доли, то Дарья с сыном получили дом и пухленький счет в банке.

— И все-таки ей должно быть обидно!

— А то, — кивнула Марина, — ведь они с мужем начинали бизнес с нуля!

— Кто же выгодополучатель теперь, когда и Гальперин-отец отправился на тот свет?

— Все зависит от завещания и того, успел ли он внести изменения.

— Если нет, то им может оказаться вдова адвоката?

— Возможно, но это все, что я имела тебе сказать, подруженька!

— А что тебе известно о покушениях на жизнь Гальперина?

— Честно говоря, я только слышала, что его пытались убить дважды. Поймали ли злодеев, не в курсе — тебе-то проще это выяснить по своим каналам!

— У меня весьма скудные сведения, — пожаловалась Алла. — Только то, что я успела нарыть до того, как поняла, что Гальперин умер неестественной смертью. Вернее, скажем так: умер он в конце концов не от того, от чего умирал!

— Ну теперь ты выкладывай, — потребовала Марина. — Ты же понимаешь, я спрашиваю не корысти ради, а исключительно из любопытства!

Алла начала излагать подруге факты, почерпнутые из беседы с патологоанатомом. Когда она закончила, адвокатесса тихонько присвистнула.

— Ну надо же… Может, ошибка?

— Может, и так, только уж больно много плохого случалось вокруг покойника, закончившегося-таки его смертью!

— Тебе виднее, ты ведь следователь. Твое дело — доказывать, что произошло преступление, и искать бандитов, а мое…

— А твое — этих бандитов отмазывать!

— И потом мы встречаемся и празднуем чью-нибудь победу… Послушай, а вдруг это и в самом деле была настоящая эвтаназия?

— То есть Гальперин кого-то попросил помочь ему умереть?

— Ну да. Что тогда?

— Тогда как адвокату тебе должно быть известно, что в Российской Федерации такого понятия не существует. По нашим законам это — убийство.

— Есть идеи?

— Ты же помнишь, где это произошло? В больнице любой мог найти нужные компоненты для смертельной инъекции, для этого вовсе не обязательно быть врачом — и медсестра, и даже нянечка способны сделать два укола!

— Да, если бы он умер дома, было бы легче, — согласилась Марина. — А если Гальперин не хотел умирать?

— Ну он оказался в стационаре, в заведомо беспомощном положении, и злодеи вполне могли закончить то, что не удалось сделать ранее. Ты сама мне назвала несколько возможных подозреваемых.

— Ну да, его жена, потом — Дарья Гальперина…

— И «Дента-Люкс». Любой мог выступить заказчиком, не говоря о тех, кого мы пока не знаем.

— Прав оказался Дед, да? Все указывает на убийство!

«Дедом» называли непосредственного начальника Аллы, генерал-майора юстиции и руководителя следственного управления Андрона Петровича Кириенко. Вот уже лет пять он собирался на пенсию, и каждый раз это событие откладывалось — по разным причинам. В прошлом году отметили его шестидесятилетие, но, несмотря на ожидания многих, Дед по-прежнему сидел в своем кабинете, незыблемо, как Медный Всадник. Он дал Алле мало информации, но у нее создалось впечатление, что самому ему известно больше. Надо будет как следует его тряхнуть и добиться ответа на вопрос, почему возникла версия об убийстве человека, который и так умер бы в ближайшее время без всякой помощи со стороны!

* * *

— Значит, убийство, — задумчиво пробормотал Кириенко. Он сидел за своим любимым столом с потертой столешницей, сделанным из мореного дуба. Он перевез этот стол со старого места работы и вот уже лет двадцать отбивался от предложений секретарши, которую также перетащил сюда, сменить его на что-то более современное. Или, по крайней мере, новое. Секретаршу, Агриппину Матвеевну, Дед тоже менять отказывался: она была ему не менее близка, чем собственная супруга, одна-единственная, с которой он прожил сорок лет. Алла порой гадала, было ли между ними что-то большее, нежели полное взаимопонимание. Агриппине Матвеевне исполнилось шестьдесят, но выглядела она лет на десять моложе, умудрившись сохранить по-девичьи стройную фигуру, густоту волос и потрясающе гладкую кожу. Возможно, к последнему имел непосредственное отношение пластический хирург, но Алла считала, что женщина имеет право заботиться о собственной внешности любым доступным ей способом. Поход к хирургу-косметологу она полагала скорее подвигом, которым стоит гордиться, нежели преступлением, которое следует скрывать.

— Честно говоря, не ожидал! — добавил генерал-майор после того, как секретарша, водрузив на стол поднос с двумя чашками кофе, удалилась.

— Не ожидали, но отправили меня проводить дознание? — недоверчиво подняла бровь Алла.

— Я никому не мог доверить такое дело!

— Почему?

Дед тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла, такую же видавшую виды, как его стол.

— Да потому, что ко мне обратился человек, который… короче, которому я кое-чем обязан. Серьезно обязан, видишь ли.

— Кто-то из друзей Гальперина? Признаться, после всего, что я узнала об этом мужике за последние двое суток, удивлена!

— Ко мне приходил душеприказчик Гальперина.

— Душеприказчик — у адвоката? — еще больше поразилась Алла.

— Это, знаешь ли, не одно и то же!

— Хорошо, так что же этот душеприказчик от вас хотел?

— Чтобы я проверил обстоятельства смерти Гальперина.

— У него есть основания сомневаться, что она наступила от естественных причин?

— Да. Он утверждает, что за некоторое время до попадания в больницу с травмой адвокат начал заговаривать о том, что ему, дескать, не дадут умереть своей смертью.

— То есть он всерьез опасался за свою жизнь?

— Похоже на то.

— Из-за неудавшихся покушений? Он полагал, что те, кто их организовал, на этом не остановятся, даже зная о его смертельном диагнозе?

— Душеприказчику это неизвестно, он лишь передал мне слова Гальперина. У меня нет причин сомневаться в его правдивости — я хорошо знаком с этим человеком.

— А вы не спрашивали его, мог ли адвокат сам свести счеты с жизнью? — задала вопрос Алла. — Все-таки такая болезнь, ожидание смерти, возможно, мучительной…

— Конечно, спрашивал, — перебил Дед. — Душеприказчик отверг такое предположение как совершенно невероятное: Гальперин, по его словам, не из тех, кто совершил бы самоубийство. Он все делал с дальним прицелом, в каждом его действии всегда был смысл, он постоянно преследовал какую-то цель.

— Ну да, в самоубийстве, конечно, цель отсутствует, — пробормотала Алла. — Кроме очевидной — прекратить свои мучения!

— Не мучения, а борьбу. Гальперин был борцом, при всех своих отрицательных качествах. Он никогда не боялся вызовов, ни разу в жизни не отказался от сражения. И со смертью он боролся, пока врачи сами не сказали, что надежды нет.

— И только на этом основании вы дали ход расследованию?

— Так ведь не зря, как выяснилось!

— Не стоит торопиться с выводами, — покачала головой Алла. — Пока что речь идет только об эвтаназии…

— А что это, как не самоубийство? Руками другого человека, но суть от этого не меняется!

— Но кому могло понадобиться убивать смертельно больного человека?

— Вот и выясни, сделай милость. В любом случае это убийство, верно? И по просьбе жертвы, и нет: эвтаназия у нас, если помнишь, не узаконена!

Дед был прав. И без этого разговора у Аллы сложилось впечатление, что хотеть смерти адвоката могли многие. Оставался лишь один вопрос: куда они торопились, не желая полагаться на естественный ход событий?

* * *

— Сегодня вы не по лестнице поднимались.

Зав ТОН произнес фразу без вопросительной интонации, словно не сомневался в правильности своего умозаключения.

— Вы правы, — улыбнулась Алла. — Дождалась лифта. Я не запыхалась, и пульс у меня нормальный — можно не проверять! Я не вовремя?

— У меня обход. Подождете в кабинете?

— Конечно!

Разместив Аллу, Князев убежал. Она посидела пару минут, озираясь по сторонам. Потом поднялась и подошла к столу, заваленному документами. Определенно, зава ТОН аккуратистом не назовешь! Помимо бумаг и файлов, на столе стояли компьютер и пресс-папье из черного оникса в форме человеческого мозга. Никаких женских снимков… Впрочем, Алла знала, что Князев не женат.

Она прошлась вдоль шкафа. Медицинская литература, какие-то папки, но среди профессиональных вещей затесались и несколько личных. К примеру, виниловые пластинки Rolling Stones и Led Zeppelin. Интересно, где проигрыватель — возможно, в одном из закрытых на ключ ящиков? И еще фотографии гор. Алла насчитала штук шесть видов разных вершин. На седьмом снимке, черно-белом, были люди — сам Князев, молодой парень и высокий худой мужчина с темными волосами, аккуратной бородой и слегка раскосыми глазами. Все в спортивном снаряжении, с «кошками» и канатами в руках. Значит, заведующий занимается альпинизмом? Необычное хобби для человека, живущего вдалеке от сколько-нибудь заметных возвышенностей!

Среди книг обнаружились насколько детективов, англо-русский словарь и журналы об автомобилях. Алла поймала себя на мысли, что ей хочется побольше узнать о жизни Князева. В чем причина — не в том же, что в первые минуты их знакомства он проявил к ней человеческое участие?

Кто-то постучал, и Алла едва успела отпрянуть от полки с фотографиями. Дверь распахнулась, и на пороге нарисовалась молодая женщина в отутюженном до морозного хруста белоснежном халатике, едва доходящем до середины бедер. Скромная юбка до колен открывала взору потрясающей красоты ножки в туфлях на плоской подошве — что ж, столь длинноногая особа может позволить себе обходиться вовсе без каблуков! Что касается лица незнакомки, несомненно, несшего отпечаток восточных кровей, Алла не назвала бы ее красавицей. Правда, хорошая кожа и роскошные, собранные в длинный «конский хвост» волосы делали докторшу вполне привлекательной особой.

— Князев где? — без предисловий задала вопрос вошедшая.

— На обходе. А вы здесь работаете?

— Нет, я из кардиологии… А вы, простите, кто?

Алла достала из сумочки удостоверение и молча протянула незнакомке.

— Так это вы, выходит, по душу Монома… Владимира Всеволодовича?

— Ну почему же «по его душу»? — пожала плечами Алла. — Меня интересуют все, кто так или иначе связан с делом. С кем имею удовольствие?

— Алсу Азатовна Кайсарова, — представилась кардиолог. — Я консультирую некоторых больных в отделении Князева.

— И Гальперина консультировали?

— Нет.

— Но вы знаете, о ком речь?

— Вся больница знает. Родичи адвоката всех на уши подняли — вот, даже до СК добрались!

— А вы полагаете, зря?

— Гальперин и так на ладан дышал, уж извините! Чего все так переполошились из-за его смерти? Вот не попал бы он в ТОН, умер бы дома, в своей постели, и никто бы слова не сказал!

— Так вы считаете, вины Князева в этом нет?

— Да с какой стати-то?! Лечащим врачом Гальперина был Ли, операцию ему не делали — Князев вообще с ним не сталкивался… ну если только из-за скандалов.

— Из-за каких скандалов? — насторожилась Алла.

— С медсестрами.

— Алсу Азатовна, может, вы присядете, и мы…

— Простите, я убегаю, — перебила кардиолог. — Вам лучше у Князева спросить. Уверена, он от органов ничегошеньки не скроет!

С этими словами она выскочила в коридор, захлопнув дверь. Занятно! Судя по всему, Кайсарову связывают с завом ТОН личные отношения, уж больно много ей известно для человека из другого отделения. Пока Алла не видела смысла допрашивать Алсу, которая даже не была знакома с покойным. Позже, тем не менее, может возникнуть такая необходимость.

Князев появился минут через сорок.

— К вам тут кардиолог заходила, — сказала Алла, внимательно наблюдая за реакцией заведующего.

— Она что-то передавала? — Он не выглядел ни смущенным, ни удивленным.

— Нет. Очень быстро убежала!

— Ну торопилась, наверное. Теперь я могу уделить вам полчаса. Надеюсь, этого хватит?

— И я надеюсь. Скажите, Владимир Всеволодович, у вас были проблемы с сиделкой Гальперина?

— Были, — кивнул он. — А кто вам сказал?

— Слухами земля полнится!

— Ну да, конечно… Гальперин был тяжелым человеком. К тому же смертельно больным, что отнюдь не добавляло ему очарования. Его мучили боли в позвоночнике, возникшие в результате травмы, — короче говоря, у него имелись причины вести себя неадекватно.

— Насколько неадекватно?

— Сначала жена наняла ему сиделку из какой-то конторы, которая предоставляет таких специалистов. «Специалист» продержалась ровно полдня: Гальперин выставил ее со скандалом, сказав, что руки у нее растут не из того места и она даже санитаркой работать недостойна. Тогда супруга Гальперина обратилась ко мне с просьбой найти медсестру, которая согласилась бы в свободное время ухаживать за ним.

— И часто у вас такое практикуется?

— Вообще-то, нет, но кто запретит пациентам приплачивать медсестрам, чтобы они лишний раз подошли или сбегали за минеральной водой или лекарствами? Но с Гальпериным дело обстояло иначе, ведь он был лежачим, и ему требовалось больше внимания. Он находился в отдельной палате. Там есть диван, и при желании кто-то из родственников, та же жена, мог все время находиться при нем и ухаживать самостоятельно. Видимо, никто такого желания не изъявил.

— И вы предложили своим медсестрам подработать?

— Да.

— И сколько кандидатур Гальперин… отклонил?

— Две, насколько я помню.

— А третью, выходит, принял? И как же зовут ангела, который сумел поладить с невыносимым пациентом?

— Алина Руденко.

Алла сделала пометку в блокноте.

— Хорошая девушка?

— Хорошая. Очень терпеливая.

— И с ней, значит, у Гальперина разногласий не возникало?

— Насколько мне известно, нет.

От Аллы не ускользнуло то, что Князев замешкался с ответом.

— Скажите, Владимир Всеволодович, а в ночь смерти Гальперина Алина находилась с ним рядом?

— Дежурила другая медсестра.

— Как ее зовут?

— Оля. Ольга Малинкина.

Зав поднялся из-за стола, вытащил из верхнего ящика папку и протянул Алле.

— Вот, возьмите. Я обещал отчет о том, как прошла ночь, когда умер Гальперин. Кто где находился, что видел… Короче, здесь все.

— Вы провели расследование? — подняла брови Алла.

— Ну как сумел.

— Нет-нет, это здорово! — поспешила она выразить благодарность. — Вы сэкономили мне кучу времени!

Алла быстро пролистала отчет.

— Простите, может, я пропустила, но где же показания этой вашей Ольги Малинкиной?

— Э-э… — замялся Князев, — ее я не успел опросить.

— Как же так вышло?

— В ближайшее время…

— Не стоит беспокоиться, — улыбнулась, не дослушав, Алла. — Я сама займусь этой медсестрой: ее показания могут стать ключевыми в деле об убийстве.

— В каком деле?

Князев практически на ее глазах спал с лица. Алла, помимо собственной воли, ощутила укол раскаяния.

— Вы не ослышались, — уже более мягко подтвердила она. — Владимир Всеволодович, теперь это дело об убийстве. Вот, посмотрите. — Она приподнялась и положила перед ним на стол отчет патологоанатома. — Это заключение о причине смерти Гальперина.

Князев сгреб листки и жадно впился глазами в их содержание.

— Это невозможно!

Он мотнул головой, как бык, которого пытаются взять за кольцо в носу.

— Тогда как вы объясните выводы нашего патологоанатома?

Алле не требовалось притворяться, чтобы выглядеть доброжелательной: она с самого начала прониклась симпатией к заву ТОН, но факты — вещь неумолимая.

— Может, ошибка?

В его глазах она прочла робкую надежду.

— Как еще эти вещества могли оказаться в крови и тканях Гальперина? Я ведь не специалист, а вы — да. Так что скажете?

Князев молча покачал головой и вернул Алле заключение.

— Ну, Владимир Всеволодович, давайте подумаем, как такое могло произойти! — по-прежнему доброжелательно проговорила она.

* * *

Ли Чангминг, наверное, должен был стать первым, с кем следовало поговорить в связи со смертью Гальперина, однако Алла предпочла другой порядок. Лечащий врач покойного адвоката, как и предполагалось, оказался китайцем. До разговора с ним она навела справки и выяснила, что у доктора нет российского гражданства, но все формальности его пребывания на территории иностранного государства соблюдены: он имел и вид на жительство, и разрешение на работу, которое выхлопотал лично заведующий ТОН.

— Не может быть! — воскликнул Ли Чангминг, услышав от Аллы версию об эвтаназии. — Ни один врач, ни одна медсестра в отделении не пошли бы на такое!

Для китайского подданного доктор разговаривал по-русски чисто и грамотно, но с акцентом, выражавшимся в смягчении гласных и проглатывании некоторых согласных. Со слов главврача ей представлялось, что Ли Чангминг — полуграмотный иностранец, способный напортачить с лечением просто потому, что плохо знает язык.

— Как давно вы работаете здесь, доктор? — поинтересовалась Алла.

— Четвертый год.

— И уже так хорошо изучили своих коллег? В смысле, вы так уверены…

— Да как же иначе? — перебил мужчина, разводя руками. — Это ведь судебное… подсудное дело, так?

— Совершенно верно.

— Мы медики, мы клятву давали — «не навреди»! И потом, у нас же не хоспис, понимаете? И не раковое отделение. Мы оказываем помощь по своему профилю, а уж кто чем мучается… Как бы мы ни жалели пациента, взять на себя такую ответственность никто бы уважился!

— Не отважился, — машинально поправила Алла. — А если не из жалости?

— То есть за деньги? — уточнил Ли Чангминг.

— У медсестер и санитарок зарплата маленькая, да и врачи — люди не богатые…

— Это того не стоит!

— Зря вы так, ведь Гальперин был состоятельным человеком!

— Я что-то не пойму, вы меня обвиняете?

— Боже упаси!

— Ну спасибо…

— С кем из персонала, помимо вас, общался Гальперин?

— Да он всем успел нервы напортить… попортить.

— Прошу вас быть точным.

— Все медсестры имели с ним дело. Но лучше всего с Гальпериным поладила Алина Руденко. Хорошая девочка. Очень добрая.

— Добрая, говорите?

— Если вы имеете в виду…

— Я ничего не имею в виду, доктор, — прервала его Алла. — Я лишь пытаюсь составить как можно более полное представление о положении дел.

— Алина не смогла бы убить человека — даже ради его бого… благополучия! — тем не менее добавил Ли Чангминг. — Она не такая!

— Хорошо, давайте оставим медсестру в покое, поговорим о посетителях Гальперина. Кто его навещал?

— Родственники, наверное, коллеги… Лично я знаю только его жену, Инну. Лучше вам поговорить с Алиной, ведь она чаще других общалась с больным.

— Я обязательно с ней поговорю. А как вы стали лечащим врачом Гальперина — вас зав отделением назначил, или вы принимали его по «Скорой» во время дежурства?

— Мне передал его Севан Мейроян.

— Это обычная практика — передавать друг другу пациентов?

— Так решил Владимир Всеволодович. Почему вы задаете мне эти вопросы? Меня здесь не было в ночь смерти Гальперина, а если вы хотите узнать что-то о моих коллегах, поговорите с заведующим отделением: он знает о нас больше, чем мы сами о себе знаем!

Алла сделала очередную пометку в блокноте и отпустила Ли Чангминга. Алину Руденко ей пришлось дожидаться около часа, поэтому она решила не терять времени и поболтать с медсестрой, которая, судя по всему, не слишком утруждала себя работой. Кажется, ее звали Татьяной.

— Да он тут всем крови попортил, этот ваш Гальперин! — скривилась девушка. Алла редко проникалась антипатией к людям на основании первого впечатления. Как сказал классик, «люди хуже, чем они хотят казаться, и лучше, чем они кажутся». Однако в случае этой сестрички все казалось ясным с первого взгляда: Лагутина работать не любит, пациентов презирает, начальство не уважает и ко всему миру относится так, словно он ей должен. Однако она настолько ненавидит всех вокруг, что может стать полезной тому, кто не прочь узнать подноготную ее коллег.

— В самом деле? — округлила глаза Алла в ответ на реплику Татьяны, делая вид, что не замечает ее оценивающего взгляда. Будучи высокой и худой, девушка в душе презирала собеседницу, видя лишний жир, отложившийся на ее боках, но в данный момент Алла решила не обращать на это внимание. — Что, такой крутой нрав у него?

— Еще какой! — закивала Татьяна, почуяв возможность выделиться на фоне других. В конце концов, ее допрашивает целый следователь из СК, а это значит, что она — важная персона. — Всем тут хвосты крутил, народ только утираться успевал!

— И Князев?

— Не, он — нет. Да они, наверное, и виделись-то всего пару раз… А вот Ли он гнобил, как умел!

— Неужели?

— Смотрел как на насекомое.

— Вы тоже ухаживали за Гальпериным? — удивилась Алла. — Вы все знаете о его отношениях с персоналом!

— Ну, в основном со слов других, — нехотя призналась медсестра. — За адвокатом ходила Руденко. С другой стороны, мы в одном отделении работаем, поэтому и платные палаты — тоже под нашей ответственностью. Недавно вот Ольке от него здорово досталось.

— Малинкиной?

— Ага.

— Что произошло?

— Она, видать, под горячую руку попала, и адвокат пульнул в нее уткой, полной мочи, можете себе представить? Девка вся, с головы до ног…

— А Руденко попадала Гальперину, как вы говорите, «под горячую руку»?

— Бывало.

— А из-за чего, не припомните?

— Порезала она его.

— Порезала?

— Ну во время бритья.

— А-а…

— Но он на Руденко только орал, не кидался. А вот на родичей — это да, даром что ходить не мог, — продолжала Татьяна, войдя во вкус. — Жену свою с адвокатом выставил, да еще швырнул в тетку уткой — благо она в тот момент была пустая! Так и вижу, как бы она выбегала из палаты, во всех своих дорогущих шмотках, облитых мужниной мочой! — Медсестра мечтательно закатила глаза. Алла подумала, как же надо не любить всех вокруг, чтобы получать удовольствие от одной мысли об их возможных неприятностях. Девица — явная социопатка, а работает, между прочим, с людьми! Интересно, может ли ее неприязнь вылиться в нечто более серьезное, нежели пустая болтовня?

— А Малинкина бумажку-то подписала, — продолжала разглагольствовать Лагутина. — Мономах отказался, Руденко вроде тоже, а она…

— Простите, кто отказался?

— Ну Руденко же…

— Нет-нет, вы до нее кого-то еще упомянули?

— Зава-то?

— Почему вы назвали его Мономахом?

— Так все его так называют. За глаза, конечно. Вроде Мономаха тоже Владимиром Всеволодовичем звали? Не помню я, кто такой этот Мономах, но звучит прикольно!

— Хорошо, а что за документ подписала Ольга Малинкина?

— Я его не читала, — пожала плечами медсестра. — Но, говорят, жена Гальперина хотела, чтобы его признали недееспособным.

— А Князев, выходит, отказался?

— Точно.

— А Руденко?

— Бумаги она не подписала, но я-то видела, как в коридоре Гальперина пыталась всучить ей деньги! Может, она и Мономаху занесла?

— А что Руденко?

— Что?

— Деньги взяла?

— Конечно, взяла. Да любой бы взял! Ответственности никакой, за все ведь отвечает заведующий да психиатр, который будет заключение подписывать, так?

— И у кого сейчас этот, с позволения сказать, документ? — поинтересовалась Алла.

— У жены Гальперина, наверное. Или у адвоката.

— А откуда вы знаете, что Малинкина подписала?

— Да она сама рассказывала. Злорадствовала, что Гальперин «свое получит» — так она сказала.

— А когда она вам это рассказывала?

— Да вот накануне того дня, когда пропала.

— Малинкина пропала?

— А вы не знали?

— Честно говоря, меня в известность не поставили!

— Ну еще бы — у Мономаха и так полно неприятностей, чтобы еще Олькой заниматься! Сначала одна пациентка окочу… померла то есть, теперь Гальперин — и все в курсе, какие у него «терки» с главным…

— А кто еще умер? — спросила Алла, навострив уши.

— Старуха одна. Да там Мономах-то не виноват — сердчишко не выдержало. Диабетичка опять же, возраст. Короче говоря, удивляться нечему, только для главного это — отличный шанс прищучить нашего зава!

— Скажите, Татьяна, когда умерла та пациентка?

— Несколько дней тому.

— А как вы узнали, что Ольга пропала?

— Мишечкин, ординатор наш, рассказал. У них с ней шуры-муры, понимаете… Вот дура Олька, я ей так и сказала: зачем связываться с ординатором, он ведь даже не хирург еще! С врачами вообще ловить нечего, если кого мое мнение интересует. Вот если, скажем, он в частной клинике работает да еще должность какую занимает — дело другое. А в городской больничке да на бюджете — дохлый номер. И будь он хоть Гиппократ, а выше головы не прыгнет!

Но Алла уже не слушала разглагольствований медсестры, брызжущей ядом во все стороны, словно тростниковая жаба. Она поздравляла себя с тем, что случайно наткнулась на настоящий кладезь информации, хоть от этого «кладезя» за версту несло тухлятиной.

* * *

Дом, в котором Ольга с подружкой снимали однушку, оказался панельной девятиэтажкой в районе Гражданского проспекта. Лифт не работал. Поднявшись на третий этаж, Мономах растерянно огляделся: ни на одной двери не было номера. Пришлось подняться выше этажом и путем несложных умозаключений вычислить нужную квартиру. Нажимая на звонок, он надеялся, что в это вечернее время кто-то окажется дома. Желательно сама Малинкина.

Однако открыла незнакомая девушка, облаченная в короткий махровый халатик, из-под которого выглядывали тонкие, словно у молодого фламинго, ножки в пушистых тапочках. Она даже не спросила, кто звонит — просто настежь распахнула дверь. Удивительная беспечность!

— Здравствуйте, — пробормотал Мономах. — Э… Оля дома?

— Оля? — переспросила девушка, окидывая незнакомца оценивающим взглядом. — А вы кто?

— Я ищу Ольгу Малинкину. Она здесь?

— А-а, так вы из полиции?

— Почему — из полиции?

— Ну приходили сегодня утром, тоже Олю спрашивали.

— И что вы сказали?

— Правду: я не видела ее пару дней. Но это неудивительно. Сначала дежурила, а потом… ну, может, у приятеля «зависла» на ночь?

— У Мишечкина?

— Какого еще Мишечкина?

— Вадима.

— Вадика, что ли? Может, и у него.

— В общежитии?

— А, ну да, вряд ли… Тогда, значит, у кого-то другого.

— У Оли, что, много приятелей?

— Не больше, чем у других, — фыркнула девушка. — Так вы не из полиции?

Не ответив на ее вопрос, Мономах развернулся и принялся спускаться вниз. Зря потраченное время! Зачем он вообще решил разыскивать медсестру — не царское это дело! Почему не поручил ординатору, в конце концов, Ольга — его девушка… Хотя, похоже, не только его.

Выйдя на воздух, он взглянул в небо. Из-за низко нависающих облаков было темно, несмотря на не слишком поздний час и на то, что в это время года в Питере белые ночи. Мономах ощущал смутное беспокойство, его мучили дурные предчувствия. Ольга — девка молодая, могла и загулять. Верить в то, что она имеет отношение к смерти Гальперина, он не хотел, но и не думать об этом было невозможно. Если следачка из Комитета говорила правду и к адвокату действительно применили эвтаназию, это означало только одно: кто-то из персонала, из его людей, виновен в преступлении!

Достав сигарету, Мономах вертел ее в пальцах, не решаясь закурить: с тех пор, как он делал это в последний раз, удавалось держаться. Но желание становилось почти непереносимым, даже легкие начинали болеть, как будто отзываясь на наркотик, неожиданно оказавшийся так близко.

— Владимир Всеволодович? — услышал он и обернулся. К нему приближалась Алла Гурьевна Суркова! Что, черт подери, она тут делает?

— Какими судьбами? — спросила она, подмечая и растерянный вид зава ТОН, и незажженную сигарету в его пальцах.

— Я… — начал он и запнулся, поняв, что любое объяснение будет выглядеть неубедительно. Он ведь не сказал следователю о пропаже медсестры, а соврал, что не успел ее опросить на предмет злополучной ночи.

— Заходили к Малинкиной? — спросила Суркова. — Она дома?

Он покачал головой.

— Я так и думала. Утром приходили мои коллеги, но тоже ее не застали. Пойдете со мной?

— Я?!

— Или предпочитаете здесь подождать?

Мономах выбросил сигарету в урну и поплелся за следовательшей.

— О, вас уже двое! — изумленно округлила глаза соседка Ольги.

— Вы — Эльмира Ласкина? — задала вопрос Алла и привычным жестом показала удостоверение.

— Так вы все-таки из полиции! — с укоризной посмотрела на Мономаха девушка.

— Из Следственного Комитета, — уточнила Алла. — Мы можем войти? Кстати, не стоит открывать дверь вот так сразу, — добавила она. — Хорошо, мы пришли, а если злоумышленники какие?

— Ой, да кому я нужна! — отмахнулась Эльмира, провожая гостей по темному коридору в комнату.

Алла развернулась к ней лицом.

— Одна молодая девушка из этой квартиры уже пропала. Хотите стать следующей?

— Что значит — пропала? Просто не пришла еще…

— И вас это не удивляет?

— Нет. Я вашему сотруднику, — Эльмира кивнула на стоявшего в молчании Мономаха, — говорила: Олька у какого-нибудь приятеля зависает, она погулять-то не дура! Вы в курсе, что она из…

— Из Калининграда приехала, — кивнула Алла.

— Вот именно, — подтвердила соседка. — Олька надеется остаться в Питере, потому что дома — никаких перспектив, вот и ищет себе партию.

— Партию — в смысле мужа? — поинтересовалась Алла.

— Мужчину. Пусть и женатого, но состоятельного.

Алла бросила быстрый взгляд на Князева. Его лицо оставалось непроницаемым. Интересно, как он, будучи представителем противоположного пола, относится к такой жизненной позиции?

— Олька говорит, что больница в этом плане — золотое дно, — продолжала между тем Эльмира. — Я вот продавцом-консультантом работаю в магазине, ничего особенного, а к ним в отделение порой хороший «материал» поступает. Везет ей! И Вадик за ней ходит, как привязанный, только Ольке он без надобности — так, время прове…

— А Ольга о ком-то конкретном говорила? — перебила Алла. — Ну из «материала»?

— Какой-то адвокат был. Только он старый, кажется. Короче, бесперспективный.

Алла снова посмотрела на зава ТОН. На этот раз она заметила, как дернулся желвак на его лице. Она оглядела комнату. Помещение походило на гостиничный номер: две односпальные кровати у противоположных стенок, две тумбочки и полки — тоже две. Один письменный стол и один платяной шкаф.

— Какая тумбочка ваша? — спросила Алла.

— Вон та, — махнула рукой Эльмира.

— Я посмотрю Олину?

— А у вас есть этот, как его… ордер?

— Он не нужен, если вы разрешаете.

— Как я могу разрешить, ведь это не мое?

Алла подошла вплотную к Эльмире.

— Послушайте, дорогая моя, ваша подруга пропала, — жестко отчеканила она. — Ее нет на работе, и ее парень понятия не имеет, куда она подевалась. Что нужно делать в подобных случаях?

— Что? — пробормотала соседка Малинкиной.

— Заявление писать, вот что!

— К-какое заявление?

— В полицию. Вы хоть родителям Оли позвонили?

— Так я даже номера их не знаю!

Тяжело вздохнув, Алла опустилась на колени и принялась шарить в тумбочке медсестры.

— Владимир Всеволодович, помогите мне, пожалуйста!

Князев без возражений присел рядом.

* * *

Они вышли из подъезда, и на голову Мономаху упали первые тяжелые капли. Заметно похолодало, и он засунул руки в карманы.

— Вы на машине, Владимир Всеволодович? — спросила Суркова.

— Д-да.

— Не подвезете? А то, кажется, дождь начинается!

Когда следователь умостилась на переднем сиденье и пристегнула ремень, Мономах ощутил легкий цветочный аромат. Ненавязчивый, но приятный. Интересно, это у нее духи такие или шампунь? Черт, о чем он думает… А волосы у нее, оказывается, не черные, а темно-каштановые, с рыжинкой.

— Вы где живете? — спросил он, отгоняя от себя странные мысли. Эта тетка вовсе не в его вкусе. То есть она, конечно же, вовсе не тетка — все из-за избыточного веса. Не то чтобы он имел что-то против полных людей, но, каждый день работая с чужими позвоночниками, знал, что лишние килограммы приближают пациента к инвалидному креслу.

Некоторое время они ехали молча. Мономах сосредоточенно глядел в окно, на барабанящие по ветровому стеклу мутные капли. Это был отнюдь не летний ливень, а несильный, но надоедливый дождик, который не закончится до утра. А то и сутки продержится — Питер славится своими осадками. Как будто и не весна вовсе. Температура упала, и Мономах включил подогрев сидений.

— Вы обедали сегодня? — неожиданно поинтересовалась следачка.

— Что, простите?

— Давайте-ка заедем куда-нибудь выпить кофе, ладно? Нам нужно поговорить.

В кафе на проспекте Луначарского под названием «Мацони» царила атмосфера уюта. В этот вечерний час почти все столики оказались заняты семейными парами или небольшими компаниями друзей, и они с трудом отыскали местечко в самом конце зала. Рядом располагалась дверь в кухню, которая то и дело открывалась и закрывалась, а мимо постоянно сновали официанты, но выбирать не приходилось. Честно говоря, Мономаху было уже все равно: он мечтал лишь о том, чтобы приземлить свой зад на стул и вытянуть ноги. Четыре плановые операции вымотали его, а в перерывах еще и в голову лезли разные тяжелые мысли. О Гальперине, о Малинкиной, о Муратове, о Тактарове, который спит и видит, как бы подложить ему свинью. А еще о Суворовой. На фоне всего, что произошло, он почти забыл о бедной женщине.

— А вы что закажете, Владимир Всеволодович?

Голос Сурковой вернул его к действительности. Подняв голову, Мономах увидел официантку, глядящую на него вопросительно и нетерпеливо.

— Кофе, — пробормотал он. — Черный.

— И все? — переспросила следачка. — Ужин за счет Комитета!

— Спасибо, только кофе. — Все равно сейчас ему бы кусок в горло не полез, даже если бы на стол водрузили гуся в яблоках и черепашье фондю.

— Владимир Всеволодович, почему вы не сказали мне правду о Малинкиной?

— Какую правду?

— О том, что она пропала.

— Насколько я понимаю, вы расследуете не пропажу медсестры, а…

— В деле об убийстве важна каждая деталь, и то, что Ольга исчезла, нельзя считать мелочью. Пожалуйста, не надо делать вид, что вы меня не понимаете!

— Неужели вы всерьез считаете, что Оля могла убить Гальперина?

Официантка принесла два кофе и тирамису для Сурковой, и Мономах умолк, пока девушка расставляла заказ на столе. Когда она удалилась, следователь ответила:

— Она дежурила в ночь смерти адвоката. Исчезла с рабочего места, никого не предупредив. Дома не появлялась. Парень не в курсе, где она может быть. Если выяснится, что и к родителям Малинкина не возвращалась, то…

— А вдруг с ней что-то случилось? — прервал женщину Мономах.

— Если и так, то это произошло в больнице в ту самую ночь. Что скажете?

— Может, ее что-то напугало?

— Или она видела убийцу?

Он пожал плечами: в самом деле, ему-то откуда знать?

— Если она видела что-то, чего видеть была не должна, то может скрываться, — задумчиво проговорила Суркова. — Эту версию не стоит сбрасывать со счетов. Как и ту, что ваша медсестра сама причастна.

— А мотив? Какой у Оли мотив — она почти не знала Гальперина!

— Тем не менее он успел ей насолить.

— Как и почти всем в моем отделении!

— А вдруг она разозлилась?

— Так сильно, что решилась на убийство? И разве она пропала бы вот так, оставив личные вещи? Не проще было, не вызывая подозрений, уйти по окончании смены?

— Ну знаете, доктор, чужая душа — потемки! Что, если девушка испугалась того, что натворила? Сделала, не подумав, от злости, а потом сдрейфила — и в бега? Или ей заплатили.

— Чтобы она грохнула адвоката?! — И без того круглые глаза Мономаха стали еще больше и круглее.

— У Гальперина было много врагов, — невозмутимо ответила Суркова.

— Ну тогда она — самый тупой наемный убийца за всю историю человечества!

— Так бывает с непрофессионалами.

Над столом повисло тяжелое молчание.

— Ладно, оставим Малинкину в покое, — сказала, наконец, следователь. — Давайте поговорим о Севане Мейрояне.

— А что с ним не так?

— Почему Гальпериным стал заниматься доктор Ли, ведь первоначально его взял Мейроян?

Мономах помолчал, размышляя. Он не ожидал, что следовательше известно так много, ведь она только приступила к расследованию!

— Послушайте, я же все равно выясню, — сказала Суркова. — Уверена, что вы — не единственный хранитель этой «государственной тайны», и кому-то еще известна причина замены врача. В конце концов, я могу и у Мейрояна спросить.

— Хорошо, — вздохнул Мономах. — Гальперин участвовал в бракоразводном процессе Мейрояна. Представлял его жену.

— Продолжайте!

— А что тут продолжать? Они раздели его до трусов и отобрали ребенка.

— Интересно!

— О, вам интересно? — В голосе Мономаха прозвучал неприкрытый сарказм.

— Не придирайтесь к словам, Владимир Всеволодович, — поморщилась следователь. — Я лишь хотела сказать, что это все объясняет. Как вы узнали?

— Неважно. Но я принял решение.

— Побоялись, что Мейроян не уделит пациенту должного внимания? Или, чего доброго, попытается отомстить?

— Вот вы и нашли убийцу, да? — неожиданно для самого себя разозлился Мономах.

— Вам пора перестать выгораживать подчиненных, Владимир Всеволодович, — покачала головой Алла. — Они не ваши дети, а взрослые люди, способные за себя ответить.

— Я не хочу, чтобы им пришлось отвечать за то, чего они не совершали!

— А вот это не вам решать… Девушка, можно вас! — подозвала она официантку. — Мне еще один тирамису, пожалуйста!

— Не надо, — вмешался Мономах. — Принесите счет, ладно?

— Решили стать моим диетологом?

— Кто-то же должен вас остановить!

— Вы, наверное, думаете, что я всегда была такой?

Мономах хотел сказать, что это его не касается, но промолчал.

— Если хотите знать, мне в этом весе не комфортно, — продолжала следователь. — Всю жизнь держалась в пределах семидесяти кило.

— Надо же, как вас угораздило!

— Проблемы личного характера.

— Понятно.

— Вы думаете, что у таких, как я, не бывает личных проблем?

— Они у всех бывают, наверное, у следователей тоже. Но я вам как врач говорю: завязывайте! Я не слышал, чтобы калории помогли рассасыванию проблем, а вот накоплению лишних жировых отложений они очень даже способствуют, и это — научный факт. Если вы прекратите лопать все подряд, то быстро вернетесь в нормальный вес. Может, и проблемы тогда перестанут казаться неразрешимыми?

— Вам бы не хирургом, а психотерапевтом работать, господин доктор!

— Поехали, я довезу вас до дома. А по дороге могу провести сеанс психотерапии. Бесплатный.

* * *

Подойдя к своей квартире, Алина вставила ключ в замок, открыла дверь, и тут кто-то втолкнул ее внутрь. Она хотела закричать, но сильная рука зажала ей рот и нос. Девушка услышала, как захлопнулась дверь за ее спиной, и поняла, что оказалась в ловушке. Русик в детском саду, никто не придет на помощь… Господи, какое счастье, что он в саду!

Неожиданно Алина почувствовала, что ее рот и нос снова свободны, и жадно втянула ноздрями воздух.

— Ну-ну, не дрейфь! — услышала она насмешливый голос. — Можешь повернуться.

Алина не спешила. Если это грабитель, то лучше, чтобы она не видала его лица.

— Берите, что найдете! — дрожащим голосом пролепетала она. — Есть немного денег в серванте…

— Господи, да ты что, коза, думаешь, меня твои тридцать серебряников интересуют?! А ну посмотри на меня! Получила посылочку?

Алина сделала глубокий вдох и повернулась, встретившись с насмешливым взглядом темных глаз. В лице напавшего на нее человека определенно было что-то звериное, что-то волчье, пожалуй. Она узнала его.

— В-вы?!

— Й-й-я! — передразнивая ее, кивнул он. — Думала, выйдешь сухой из воды?

— Я ничего не сделала! — пролепетала Алина.

— А должна была.

— Но…

— Никаких «но»! У тебя есть шанс реабилитироваться. Делай, как я говорю, и оба будем в шоколаде. Нет — потеряешь сына. Кстати, отличный сад: хорошая детская площадка, воспитатели приличные. Повезло!

— Не трогайте сына!

— Да кто ж его трогает, коза, бог с тобой! И тебя никто не тронет, если будешь вести себя, как договаривались.

— Но адвокат же…

— Теперь я за него. Думала, он коньки отбросит — и с тебя взятки гладки? Да он в десять раз умнее нас с тобой, и после смерти с того света до горлышка дотянется. Садись и слушай!

* * *

Алла смотрела на город из своего окна, выходящего на Невский проспект. В этот вечерний час его освещали яркие огни, несмотря на то, что было относительно светло. Дождь умыл тротуары, и светофоры и фонари отражались во влажных поверхностях, как в размытых зеркалах. Небо все еще хмурилось, но облака постепенно рассеивались, подгоняемые ветром.

Квартира в доме, расположенном между станцией метро «Маяковская» и гостиницей «Невский плаза», досталась ей по наследству от дальней родственницы. Поначалу предполагалось, что она продаст двухкомнатное жилье, а на вырученные деньги приобретет что-то более просторное в новом районе — возможно, на Крестовском острове. Теперь Алла радовалась, что не совершила такой глупости. Когда она впервые переступила порог, то увидела, что квартира абсолютно «убитая». Как, впрочем, и само здание. В тот момент даже продажа этих квадратных метров не выглядела правильным решением, так как, несмотря на выигрышное расположение, их все равно купили бы по дешевке из-за вложений, которые предстояло сделать новым жильцам. Через три года городское правительство решило из бюджетных средств отремонтировать здание, представлявшее историческую ценность. Его спроектировали Сюзор и Бертельс во второй половине девятнадцатого века, и поначалу строение служило доходным домом. Фасад, выходящий на главную улицу Питера, являлся ее украшением. Вот как вышло, что Алле не пришлось ни копейки выложить за то, чтобы дом привели в порядок. Конечно, она досуха выжала свой банковский счет и даже взяла кредит, чтобы сделать достойный квартиры ремонт, и на это ушло без малого два года. Зато теперь Алла являлась гордой обладательницей восьмидесяти элитных квадратных метров в сердце Северной столицы и могла наслаждаться волшебным видом. В доме оставалось не так много жилых помещений — в основном там расположились офисы и разнообразные фирмы и организации. На первом этаже разместились несколько салонов красоты, на втором и третьем — турагентства, бар и рестораны, один из которых стал ее излюбленным местом для ужинов в выходные дни. На четвертом этаже сделали отель. Алла жила на пятом. К ней не раз подкатывали с заманчивыми предложениями, но, пожив в квартире с полгода, она уже не представляла себя в другом месте. Для одного человека места здесь более чем достаточно, а из окон она каждый день могла наблюдать жизнь большого города, которая неизменно завораживала ее, напоминая о том, сколько разных людей живет в Санкт-Петербурге. У всех свои дела и заботы, радости и горести. Глядя на Невский словно из первого ряда партера, Алла оказывалась в центре грандиозного спектакля и не променяла бы свое место в зрительном зале ни на что другое.

Присев на краешек широкого подоконника, она смаковала красное вино, подаренное Дедом на последний день рождения, и размышляла о недавнем разговоре с Князевым. Надо же, Мономах! Кто-то был достаточно образован, чтобы подметить одинаковое имя-отчество… Итак, что о нем известно? Его не любит начальство. Плюс это или минус? Дед любит Аллу, но то ведь ДЕД, а не какой-то там Муратов, без году неделю управляющий одной из лучших больниц в городе! Князев горой стоит за подчиненных — определенно плюс, хоть это и мешает ее работе: не приходится сомневаться, что, если у Князева будет возможность солгать или промолчать, не упомянув о каком-нибудь важном факте, могущем повлиять на благополучие «его людей», он сделает это не задумываясь. А еще — он пытается наставить ее на путь истинный в отношении питания. Или он просто не любит толстяков? Алла с завистью припомнила, как перекатывались мускулы на его ладном теле, когда он надевал пальто, и представляла себе, каково это — дотронуться до его пресса, крепость которого угадывалась под тонкой тканью хлопчатобумажной водолазки. То, что он невысок, не казалось Алле недостатком, хотя она предпочитала крупных мужчин. Как Князеву удается держаться в такой отличной форме? Судя по тому, сколько времени проводит в больнице, вряд ли он имеет возможность регулярно посещать тренажерный зал. Одним правильным питанием таких результатов не добиться! Она с сожалением посмотрела на свой выпирающий из домашних брюк живот. Ну да, она еще не критически толстая, но уже вплотную приблизилась к черте, за которой начинаются проблемы со здоровьем. Одежда, купленная два года назад, теперь висит в дальнем углу гардероба: Алла повесила ее туда, чтобы лишний раз не расстраиваться, вспоминая лучшие времена. На смену ярким цветам и интересным фасонам пришли тусклые черные и серые тона «нарядов» одинакового покроя типа «балахон», скрывающего складки на боках и животе. Радость от покупки обновок ушла, уступив место удовольствию от поедания сладкого. Алла была достаточно грамотна, чтобы понимать: срабатывает спасительный механизм замещения, когда проблемы в личной жизни кажутся меньше из-за эндорфинов, вырабатываемых мозгом в момент поступления в организм глюкозы. «Гормоны счастья» компенсируют черную меланхолию. Работа помогает отвлечься, но потом она возвращается домой, и волна депрессии накатывает с новой силой.

— Тебе нужно влюбиться! — авторитетно заявляет ее подруга Марина. Вот уж кому лишний вес не мешает затеваться с амурными приключениями! Но возможно ли полюбить другого, когда презираешь себя? Если кажется, что мужчины смотрят на тебя снисходительно, а женщины — с тайной радостью, видя уязвимое место.

Тряхнув головой, Алла отогнала от себя неприятные мысли и подошла к своему рабочему месту. Она предпочитала работать с белой доской, на которой часами вычерчивала специальными фломастерами сложные схемы. Сидя на высоком стуле, Алла погружалась в мир исследования психологии преступлений и в эти моменты чувствовала себя почти всемогущей, компетентной и конкурентоспособной. Здесь не в счет ее габариты, одежда и неудовлетворенность собой. Только мозг и интуиция, не нуждающиеся в украшательствах, имели значение.

В самом верху доски красным фломастером было выведено имя: «Борис Исаевич Гальперин». Чуть ниже шли четыре овала с вписанным в них текстом: «семья», «коллеги», «дела», «больница». Под «семьей» она перечислила родственников адвоката, включая бывших жен. Под «делами» значились со знаками вопроса названия фирмы его сына, «ОртоДент», и основного конкурента, «Дента-люкс». «Коллеги» пока оставались нетронутыми как наименее вероятные злоумышленники. Хотя, само собой, ничего нельзя сбрасывать со счетов, особенно на этом этапе расследования.

Взобравшись на свой высокий стул, как курица на насест, Алла уставилась на доску. Вернее, на четвертый овал, выделенный фломастером. Скорее всего, непосредственный исполнитель преступления — работник медицинского учреждения. Действовал ли он по воле Гальперина или по заказу кого-то еще, как раз и предстояло выяснить. Однако перво-наперво необходимо вычислить неизвестного. Кто он? Хирург Мейроян, имевший зуб на адвоката из-за разорившего его развода и потери опеки над сыном? Пропавшая Ольга Малинкина, которую разыскивают оперативники, или кто-то другой, на кого пока не пало подозрение? К примеру, почему не Татьяна Лагутина? Такая вполне способна на убийство, особенно если оплата окажется достойной! А как насчет ординатора Мишечкина? Что, если они вдвоем с Ольгой провернули аферу, оплаченную Гальпериным, но девушка чего-то испугалась и скрылась? Или любовники не поделили деньги? Если страдающий неизлечимым заболеванием адвокат нашел человека, согласного провести эвтаназию, дело окажется не очень сложным. Существует и вероятность того, что Гальперин вовсе не собирался умирать — письмо, показанное ей Дедом, прямо указывает на такую вероятность, хоть и не исключает других вариантов. Гальперин мог опасаться покушения на собственную жизнь, но вдруг в какой-то момент решил все же не дожидаться мучительной смерти и покончить со всем одним махом? Если же Гальперин не намеревался отправляться на тот свет раньше времени, то, с учетом его связей и количества недругов и конкурентов, Алла окажется погребенной под целой лавиной возможных подозреваемых! К несчастью, после прочтения заявления адвоката, предоставленного его душеприказчиком, такой вариант казался наиболее правдоподобным.

Звонок в дверь прервал размышления Аллы. Часы показывали четверть первого ночи — не самое удачное время для визитов.

— Я так и знал, что ты не спишь!

На пороге стоял Михаил Жаков. Человек, который сломал ей жизнь. Мужчина, из-за которого она перестала обращать внимание на собственную внешность, униженная, раздавленная его словами и поступками. Тот, благодаря кому ее самооценка упала ниже плинтуса, а самобичевание продолжалось до сих пор. Ее бывший. Алла потратила на него семь лет жизни. Уходя, он даже не оглянулся на руины, оставленные позади. Все это время она боялась встречи с бывшим любовником, теша себя надеждой, что они ходят разными дорогами. И вот он здесь, как ни в чем не бывало, среди ночи, спокойный и довольный, вторгается в ее с таким трудом поднятую из развалин жизнь!

— Что тебе нужно? — спросила Алла, пытаясь придать голосу надлежащую твердость. Это оказалось нелегко — как из-за легкого тумана в голове от выпитого вина, так и от неожиданности.

— Можно войти?

Алла знала, что впускать его — ошибка, но Михаил навис над ней, как сосна над подберезовиком, и ей пришлось отступить.

— Ты изменила цвет стен! — отметил он, войдя в гостиную.

Да уж, она постаралась, чтобы как можно меньшее напоминало о годах, проведенных вместе: сбагрила мебельный гарнитур соседям на дачу, избавилась от кровати в спальне и даже выкинула шторы, которые они вдвоем когда-то выбирали в фирменном магазине. И стены оклеила новыми обоями — благо время было.

— Ты пришел поглазеть на изменения в моей квартире? — спросила Алла. — Твоих вещей здесь не осталось, так что я в толк не возьму, за каким че…

— Тебе ведь поручили дело Гальперина? — не дослушав, перебил Михаил, подходя к доске и внимательно вглядываясь в ее каракули.

— Откуда ты знаешь? — изумилась Алла. Она же только вчера вечером доложилась Деду!

— Неважно, — взмахнул он рукой. — А кто такой Мономах? — Незваный гость ткнул пальцем в необычное имя.

— Неважно, — в тон ему ответила она. — Откуда тебе известно про Гальперина?

— Побойся бога, мы же с ним коллеги!

— Коллеги? — переспросила она. — Прокурор и адвокат? Не смеши мои тапки!

— Мы были знакомы.

— Интересно, как вас угораздило? Ты занимаешься уголовкой, он — разводами!

— Гальперин не всегда имел дело с гражданским судопроизводством…

— Я в курсе, спасибо, — перебила Алла.

— Ну вот, — удовлетворенно кивнул Михаил. — Я пользовался его услугами, когда требовалась консультация по его старым знакомым.

— То есть по бандитам, заделавшимся почтенными гражданами? — уточнила она.

— Хорошее вино? — поинтересовался он, глядя на початую бутылку на подоконнике.

— Отличное.

— Не угостишь?

— Ты за рулем. Но могу предложить чаю, если «на сухую» тебе тяжело разговаривать.

— Чаю так чаю, — немного разочарованно согласился Михаил.

— Тогда идем на кухню.

— Вижу, привычкам ты не изменила и по-прежнему предпочитаешь кухню гостиной! — проворчал он. Алла оставила его замечание без внимания.

Пока она возилась с чайником, то и дело ловила пристальный взгляд бывшего на своих бедрах. Интересно, почему он так буравит ее глазами — подсчитывает набранные килограммы или облизывается на новообретенную пышность форм? Он изменился. Стал более раскованным, вальяжным. Поправился. Хотя в дорогом костюме — из тех, что раньше не мог себе позволить — это не слишком заметно. Новая стрижка, маникюр… По-прежнему ли замирает ее сердце при взгляде на него? С порога Алла не разобралась, но теперь вдруг ощутила странное чувство потери. Потери чего?

Поставив перед Михаилом чашку, она села напротив, скрыв от его глаз то, что они так оценивающе рассматривали.

— Зачем ты явился? — снова спросила она. — Тебе что-то нужно?

— Фи, как ты прямолинейна! — поморщился он. Его короткопалая жменя обхватила бока пузатой чашки. Алла невольно сравнила ее с рукой Князева — с широкой ладонью и длинными чувствительными пальцами. Без маникюра, но с коротко подстриженными, под самое мясо, ногтями. — А если я просто хотел посмотреть, как ты живешь?

— Долго же ты ждал!

Михаил откинулся на спинку стула и сложил руки на животе. Теперь стало заметно, что он у него есть и выпирает над кожаным поясом, поддерживающим брюки. А Алла помнила его поджарым! Она с удивлением отметила, что его взгляд скользит по ее груди, и внезапно почувствовала себя голой. И ощущение, надо сказать, было не из приятных. Раньше она обрадовалась бы такому вниманию!

— Ты скучала?

Он, что, шутит?

— Знаешь, — медленно ответила она, — твой вопрос запоздал года этак на полтора!

— Значит, нет?

— Послушай, уже поздно, а мне рано вставать…

— Ладно-ладно! — Михаил поднял руки ладонями вверх, словно сдаваясь. — У вас уже есть подозреваемые?

А-а, так вот в чем дело! Жаков отличался удивительной способностью держать нос по ветру. Дело об убийстве известного адвоката обещало стать громким, а он, насколько Алла слышала, нацелился на должность прокурора Санкт-Петербурга. Сейчас ее занимал Борис Чудаков, но он собирался на пенсию. Михаил работал одним из его замов и, очевидно, надеялся на повышение при содействии высокопоставленного тестя из Москвы. А процесс по убийству Гальперина мог стать тем батутом, который способен подкинуть его до места назначения. Только вот Алла не намерена ему помогать!

— Еще рано говорить о подозреваемых, — ровным голосом произнесла она. — Только вчера я понятия не имела, что речь об убийстве!

— Да ну? — недоверчиво нахмурился бывший любовник. — То-то твоя доска исписана вдоль и поперек!

— Осторожно! — предупредила она. — Ты вторгаешься на запретную территорию!

Михаил встал и подошел поближе. Так близко, что она чувствовала запах его тела, смешанный с ароматом дорогого парфюма. Этот запах всегда возбуждал ее, но сейчас Алла была слишком зла, чтобы вспомнить об этом. Его рука легла на ее плечо, а в глазах появился влажный блеск. Она мягко накрыла его ладонь своей, а потом неожиданно резким движением сбросила.

— Иди-ка ты домой, Мишаня, а то женка заругает! — сказала она ледяным тоном.

— Только не делай вид, что не помнишь, как нам было хорошо вместе!

— Видимо, тебе было не так уж и здорово, раз ты свинтил!

— У меня было время подумать.

— У меня — тоже. Пока!

Когда за Михаилом захлопнулась дверь, до Аллы внезапно дошло, ощущение какой потери настигло ее во время чаепития: она лишилась смысла жалеть себя. Потеряла причину, по которой, как она себя убеждала, перестала искать радостей жизни и смирилась со своим тусклым существованием. Из-за этого самодовольного, раздувшегося от сознания собственной значимости человека? Почему она раньше не замечала его индюшачьего бахвальства, ничем не оправданной самоуверенности и пустоты? У него дома молодая жена, маленький ребенок, а он распускает руки с бывшей любовницей, которую сам же и бросил! Приход Михаила оставил в ее душе неприятный осадок, словно оскомину после чего-то кислого: Алле показалось, что интерес Михаила больше, нежели просто желание захапать себе выигрышное дельце.

* * *

Каждый раз, спускаясь в вотчину Ивана Гурнова, Мономах ощущал себя Орфеем, сходящим в царство Аида. Он знал, что приятель обижается, когда работу его отделения отождествляют с деятельностью морга, и не устает напоминать, что по большей части имеет дело с живыми, а не с мертвыми. Основная задача патолого-анатомического отделения состоит в том, чтобы исследовать биопсийный и операционный материал, а вовсе не во вскрытии мертвых тел. Так как больница являлась центральной городской, сюда свозили материал из соседних медицинских учреждений, включая онкодиспансер. Без вскрытий не обходилось, но они составляли всего тридцать процентов от общего объема работы! Несмотря на все это, львиная доля персонала полагала, что Гурнов с утра до вечера режет покойников с перерывом на обед.

Обычно патолог сам поднимался на седьмой этаж, но сегодня Мономаху требовалось поговорить наедине, без посторонних глаз. Главное, чтобы не донесли Муратову. Он доверял своим людям, но с некоторых пор начал сомневаться в лояльности некоторых из них. Не успел Мономах войти в длинный коридор, как едва не столкнулся с тем, кого искал.

— Каким ветром тебя сюда сдуло?! — воздел костлявые руки к небу Гурнов при виде Мономаха. Почему в фильмах патологоанатомы — полные мужчины, довольные жизнью? Они должны выглядеть, как Иван, чтобы походить на своих «пациентов»: он и при жизни напоминал оживший, хотя весьма подвижный и даже жизнерадостный скелет!

— Ты занят? — вместо приветствия спросил гость, воровато озираясь по сторонам. Мимо, катя перед собой тележку, заставленную металлическими контейнерами, прошла пожилая лаборантка. Она двигалась в сторону лаборатории биопсии.

— А что? — подстраиваясь под настроение приятеля, а потому невольно понижая голос, поинтересовался патолог.

— Где тут можно поговорить?

— Ну… в трупохранилище. Хочешь?

— «Хочешь» — не самое подходящее слово! — пробормотал Мономах.

— Не придирайся, — поморщился Гурнов. — Идем?

— Ну идем…

— Так о чем ты хотел перетереть? — на бегу бросил Иван. Ходить этот человек не умел, он бегал, скакал — короче, передвигался, как один из персонажей-мутантов фильмов «Люди Икс», и Мономах едва за ним поспевал. Учитывая длину ног долговязого патолога, это было нелегко.

— Погоди! — процедил зав ТОН.

— Нас подслушивают? — Лошадиное лицо Гурнова вытянулось еще больше.

Патолог отличался высочайшим интеллектом, что не мешало ему быть параноиком по жизни и яростным сторонником теорий заговора — от убийства Кеннеди до тайной масонской ложи, до сих пор орудующей в Санкт-Петербурге. Мономах подозревал у Ивана легкую форму шизофрении, но так как тот не представлял опасности ни для кого, кроме себя самого, бить тревогу пока не стоило. Не отвечая, Мономах толкнул дверь в трупохранилище. Здесь было тихо и стерильно — собственно, как должно быть в таком месте.

— Ну так о чем речь? — нетерпеливо вопросил Иван, предвкушая нечто интересное.

— Вот, погляди, — и Мономах сунул ему в руки копию отчета, оставленного следователем Сурковой. — Результат вскрытия адвоката Гальперина.

— Как тебе уда…

— Неважно. Что скажешь?

— Ну… это похоже на…

— Похоже на эвтаназию?

— Сам сказал! Кто-то решил облегчить засранцу уход? Хотя, честно говоря, я бы такого и врагу не пожелал!

— Почему?

— У меня тесть умирал от рака.

— Который по счету?

— Второй… нет, третий. Надежда белугой выла, просила что-нибудь сделать. И ей было все равно, что за такие проделки ее собственному мужу может грозить тюрьма! «Ты же врач! — рыдала. — Сделай что-нибудь, будь человеком!»

— И ты…

— Разумеется, нет! Я провел целое исследование, пригласил Надьку «к стенке, где графики», как говорил Жванецкий, и подробно описал ей, в каких муках умрет ее папаша. Эвтаназия, вопреки народным поверьям, вовсе не безболезненна. Хоть бы задумались, почему ее повсеместно не применяют!

— По соображениям этики и во избежание злоупотреблений?

— Отчасти — да, но еще и потому, что до сих пор не существует препаратов, позволяющих уйти без боли и страданий. Ты же врач, должен понимать, что воздействие медикаментов на человеческий организм индивидуально. Если один умрет легко, десяток других будут невыносимо мучиться!

— А как насчет Гальперина?

— В отчете не указано, что у него были судороги, а твои люди, войдя утром в палату, ничего плохого не заподозрили — вероятно, у него все прошло легко. Да сколько мужику, с его диагнозом, надо-то?

— А что с тестем?

— Я воспользовался связями, нашел дилера и добывал ему морфин в таких количествах, чтобы осчастливить по полной. Короче, помер он довольным… Есть подозрения, кто мог «помочь» адвокату?

— У меня медсестра пропала.

— Думаешь, это она?

— Так можно было бы подумать, если бы ее исчезновение не походило на побег в никуда.

— Получила денежки с Гальперина — говорят, он был богат, как английская королева, — и в бега!

— Да, но не забывай, девчонка бросила в ординаторской все — плащ, сумочку…

— А что она делала в ординаторской ночью?

— Миловалась с моим интерном. Он искал ее, но безуспешно.

— Так надо к ней домой съездить!

— Мы съездили.

— Мы?

— Ну я со следачкой.

— Так ты теперь доктор Ватсон при Шерлоке Холмсе? — хохотнул Гурнов. Заметив, что приятель не разделяет его веселья, стер улыбку с лица и задал вопрос: — Что-то нашли?

— Она снимает квартиру с соседкой, которая не видела Ольгу с тех пор, как та пропала из больницы. Я даже в раздевалке спрашивал и у охранника — никто не заметил, как она выходила.

— Да, странно! Может, что-то случилось?

— Что, к примеру?

— Скажем, ее кто-то застукал за совершением убийства… прости, эвтаназии. Ты об этом не думал? Адвокат уже был на пути в ад — такие, как он, в рай не попадают, — а тут свидетель нарисовался…

— Сомневаюсь.

— Почему?

— Не мог Гальперин Ольгу о таком просить, у них недавно вышел грандиозный скандал, во время которого адвокат облил ее мочой из собственной утки!

— А что, если инсценировка — ну чтобы на нее не подумали?

— Уж больно хитро-мудро, ты детективов начитался!

— А ты у Мейрояна спроси, каково ему было в судах, когда с ним «работал» Гальперин. Тогда и узнаешь, хитро-мудро или нет!

Они немного помолчали.

— По всему выходит, что я плохо знаю своих людей, — со вздохом произнес, наконец, Мономах, ероша короткий ежик волос. — Мне казалось, что я…

Что-то в лице Гурнова, какое-то едва уловимое выражение заставило его прерваться.

— Ваня, тебе известно что-то, чего не знаю я? Впрочем, не удивительно: похоже, я хреновый зав отделением — все мимо меня!

— Не хочу тебя еще больше расстраивать, но и промолчать не могу, раз уж ты сам об этом заговорил, — покачав головой, ответил патолог. — У тебя сегодня есть еще операции?

— Бог с тобой, рабочий день заканчивается! А в чем дело?

Не удостоив его ответом, Гурнов скрылся за дверью, ведущей непосредственно в трупохранилище. Сами они сидели в предбаннике, за маленьким пластиковым столиком, где врачи заполняют бумаги по вскрытиям. Через несколько минут он появился вновь, неся в руках бутылку коньяка и две стопки.

— Это — не подарок «пациента», не волнуйся, — сказал Гурнов, водружая все на стол. — Сам купил, за свои кровные.

— Зачем?

— Сейчас поймешь. Только прими сначала чуток, — и патолог плеснул Мономаху щедрую порцию.

— А надо?

— «Надо, Федя, надо!» — процитировал Иван. — Давай дернем!

Мономах последовал его совету.

— А теперь я расскажу тебе одну историю. Она имела все шансы остаться «городской легендой», однако, в свете текущих событий, это вряд ли разумно.

— Ты меня пугаешь!

— Помнишь пациентку Суворову?

— Ее же кремировали! Муратов сказал, вскрытия не будет.

— Ну да, сказал, — кивнул патолог.

— То есть?

— Добавить зелья?

Мономах качнул головой.

— Я ее вскрыл.

— Ты — что?

— Ты расстроился, да и видимых причин для смерти тетки не существовало. Мне страсть как хотелось выяснить, от чего она померла! Так как у нее нет родичей, я решил, беды не будет. Я сделал вскрытие и напряг лабораторию, чтобы сделали анализы крови и тканей покойницы — не волнуйся, они будут держать язык за зубами.

Мономах тупо уставился на длинное, худое лицо приятеля.

— И? — глухо поинтересовался он минуту спустя.

— Больная скончалась от лошадиной дозы инсулина.

— Чего-чего?

— У Суворовой был диабет, — продолжал Гурнов. — Однако уровень глюкозы в ее крови и тканях оказался невероятно низким!

— Ошибка медсестры?

— Ты не понимаешь: уровень глюкозы практически стремится к нулю! Такую дозу невозможно ввести по ошибке, поверь мне!

— Погоди, — пробормотал Мономах, — как тебе удалось… Инсулин, даже самый «длинный», выводится из организма в течение суток… ну тридцати часов максимум. Когда же ты вскрыл Суворову?

— В то же утро.

— До или после того, как получил распоряжение Муратова этого не делать?

— Я знал, как ты с ней возишься, бегаешь, словно с писаной торбой, а тут такое! Да, Муратов сразу приказал оставить все как есть, но я подумал — не станет же он лично проверять, верно? Я предполагал, что ты расстроишься, вот и решил подстраховаться — на случай, если кто-то, не будем называть имен, решит повесить на тебя всех собак.

— А почему сразу не сказал?

— Так обошлось же… вроде? Но теперь, после смерти адвоката…

— Слушай, а можно определить, какой именно инсулин ввели Суворовой? — перебил Гурнова Мономах.

— Зачем?

— Просто ответь, да или нет?

— Трудно сказать, — покачал головой патолог. — Для этого потребовались бы сложные анализы. Если по сопутствующим веществам… Пожалуй, мой ответ — нет. Но я не понимаю, к чему этот вопрос?

— После твоего ответа он не имеет смысла!

— И все же?

— Ну я просто подумал, что на нашем складе есть один-два вида инсулина, но что, если препарат Суворовой вколол не работник больницы? Он ведь мог не знать, какой именно инсулин у нас имеется…

— Ты хочешь сказать, что кто-то со стороны вкатил Суворовой смертельную дозу купленного где-то инсулина? — хмыкнул Гурнов. — Как ты себе это представляешь? Во-первых, нужно знать, где располагается реанимационная палата. Во-вторых, успеть по времени, ведь больная не провела бы там дольше суток. В-третьих, не вызвать подозрения персонала, ведь в реанимацию кого попало не пускают! Кроме того, ты же понимаешь, что инсулин — это не цианистый калий, и смерть наступит не мгновенно: возможны судороги, резкое падение давления и другие реакции, на которые обратили бы внимание и купировали приступ.

— Суворова только что перенесла операцию и была отнюдь не девочкой: хоть кардиограмма и не вызывала особых опасений, но если сложить все факторы вместе…

— Что ж, возможно, она умерла быстро. Девчонки в реанимации тоже не приклеенные к стулу сидят, могли и выйти куда-то, если состояние пациентки, по их мнению, опасений не вызывало… И все же мне кажется, что визит постороннего притянут за уши!

— Значит, преступник — местный?

— Получается, так. Ты хорошо знаешь тех, кто дежурил в ту ночь?

— Исключено! Хотя… знаешь, после всего я уже ничему не удивлюсь!

— А может, и не они, — задумчиво проговорил Гурнов. — Любой работник больницы мог такое проделать! Есть еще одно «но».

— Да неужели!

— Раньше инсулин рассматривался в качестве препарата для эвтаназии. Его легко добыть, он достаточно дешев и так далее. Однако выяснилось, что до погружения в кому и смерти может пройти до нескольких дней.

— Ничего себе!

— Действие инсулина на человека индивидуально, в этом-то и кроется загвоздка. Инсулин подбирается пациентам специалистами-эндокринологами, нельзя колоть какой попало! Тот, кто вводил ей препарат, не мог со стопроцентной уверенностью предсказать, как именно он на нее подействует. Отсюда и такая огромная доза — чтобы наверняка и побыстрее. Суворовой повезло — я бы сказал, крупно повезло: доза убила ее быстро. Или, возможно, агония была, но слишком короткая, чтобы ее заметили. Что опять же говорит в пользу местного убийцы: нужно не только не вызвать подозрений у персонала своим появлением, но и правильно подгадать момент, когда Суворова останется без присмотра. В противном случае ее вполне могли спасти! Твою старушку убили, брат, к гадалке не ходи.

— Но зачем кому-то это могло понадобиться?! — в отчаянии воскликнул Мономах. — Суворова была бедна, как церковная мышь!

— Как насчет жилья? Скажем, она владела квартиркой в центре Питера, где-нибудь на Площади Восстания, или, допустим, имела загородный особнячок? Выгодно распорядиться дорогой недвижимостью в своем возрасте она вряд ли сумела бы, ведь превратить все это в бабки — искусство, требующее времени и смекалки. Что, мало стариков живут в нищете, зато в хоромах, которым позавидовал бы любой олигарх? Я бы на твоем месте узнал, где жила покойная и кому досталась ее квартира. В противном случае могу предложить лишь один вариант, и он понравится тебе еще меньше.

— Что ты имеешь в виду?

— Слыхал про «ангелов смерти»?

— Глупости!

— Ничего не глупости! Известно множество фактов, когда люди, возомнив себя исполнителями воли божьей, лишали жизни пациентов, которых считали безнадежными.

— Они делали это из корыстных соображений, с целью завладеть деньгами или имуществом больных.

— В большинстве случаев, — согласился Гурнов. — Но существует небольшой процент психически нестабильных личностей, которые искренне полагают, что спасают пациентов от более тяжелой участи. Они убивают из милосердия.

— Суворова в таком «милосердии» не нуждалась, ведь она не была смертельно больна!

— С твоей, нормальной точки зрения. Но не забывай, мы говорим о психе!

— Господи, только психа мне в отделении не хватало… — простонал Мономах. — Что ты намерен делать с результатами вскрытия?

— Я? — удивился патолог. — При чем тут я? Я довел их до твоего сведения, и теперь это — твоя головная боль, делай с ней, что пожелаешь!

— То есть ты не станешь докладывать Муратову?

— Чтобы он с меня шкуру содрал за несанкционированные действия? Вот, я все оформил как положено. — Гурнов выдвинул ящик стола и протянул Мономаху пластиковую папку. — Можешь выбросить, сжечь или… Короче, действуй, как сочтешь нужным.

* * *

— Сколько она пролежала? — поинтересовалась Алла, разглядывая тело девушки. Каждый раз при виде столь юной жертвы она испытывала чувство сожаления. Казалось бы, впереди вся жизнь, столько всего можно успеть — и вот печальный финал не позволил осуществиться мечтам и планам. Поэтому Алла сомневалась в существовании бога, несмотря на то, что бабушка Люся крестила ее в раннем детстве. Не вполне сознавая, зачем, девочка ходила с ней в церковь, бормотала молитвы и верила, что там, наверху, есть кто-то настолько всемогущий, что обладает способностью исправить любую творящуюся в мире несправедливость. По мере взросления Алла начала задаваться вопросами. Несправедливости в мире слишком много, и непохоже, чтобы кто-то пытался ее устранить. Годам к пятнадцати она пришла к выводу, что такому положению вещей может быть лишь два разумных объяснения: либо бога нет, либо он не настолько могуч, и дьявол сильнее. С тех пор Алла посетила храм божий лишь однажды, когда отпевали бабушку Люсю. Она любила эту женщину сильнее всех на свете, ведь именно она занималась ее воспитанием большую часть детства, так как родители целыми днями пропадали на работе. Однако, несмотря на горе, Алла понимала, что пришло бабушкино время. Ей исполнилось девяносто три года. Она прожила хорошую, полезную, даже, пожалуй, праведную жизнь. Несмотря на то что все ее ровесники к тому времени скончались, в церкви яблоку некуда было упасть: пришли их дети и внуки, а также люди, которым бабушка Люся, сельский фельдшер, сделала много добра. Никто не вечен, и даже бабушке пришлось уйти. Но Оля Малинкина пожила всего-то ничего! Ее тело лежало в багажнике автомобиля, брошенного на шоссе в двадцати километрах от Питера. Машину обнаружил проезжающий мимо бдительный автомобилист и позвонил в полицию. Опера осмотрели находку. Открыв багажник, увидели мертвое тело. При нем обнаружили бейджик с именем и фамилией, а также логотипом больницы, в которой Ольга работала. Так как по требованию Аллы соседка медсестры подала заявление о ее исчезновении, спустя сутки после обнаружения тела информация о нем попала в нужные руки.

— Могу сказать, что со времени убийства до звонка в полицию прошло не более десяти часов, — ответил на ее вопрос судебно-медицинский эксперт. Алла знала Романа Ильича Лапикова по паре предыдущих дел и была высокого мнения о его профессионализме.

— То есть девушку убили ночью? — сверяясь с документами, полученными от опера отдела полиции района, где нашли медсестру, уточнила она.

— Где-то между полуночью и двумя часами.

— А причина смерти?

— Ну тут все очевидно: у нее шея сломана. Могу предположить, что это случилось в результате драки.

— На теле есть следы борьбы?

Эксперт кивнул.

— Тот, кто душил жертву, стоял позади, зажав ее шею сгибом локтя — у нее обширный отек гортани, который возникает при долгом сдавливании. И еще у нее на запястьях синяки, как будто убийца пытался какое-то время удерживать ее за руки. Возможно, он не желал убивать, но шейка девушки оказалась слишком тонкой.

— Как насчет следов — волосы, кожа?

— Под ногтями я обнаружил чужеродный эпителий — по-видимому, она царапалась.

— Еще что-то?

— Злодей был примерно на голову выше нашей «клиентки» и весом не менее восьмидесяти кило.

— Что при ней нашли?

— А вот это интересно, — кивнул эксперт. — Ни мобильника, ни кошелька, однако вот, посмотрите, — он извлек из полиэтиленового пакета несколько предметов.

Алла начала с красивой броши.

— Дорогая вещица! — с удивлением отметила она. — Это бриллианты, верно?

— Точно. Видимо, я что-то пропустил, и медсестры нынче зарабатывают, как биржевые брокеры!

— Сколько может стоить такое изделие?

— Я не ювелир, но, по моим прикидкам, немало. Видите, какое темное золото?

— Потемнело от времени?

— Да, а еще это — почти стопроцентная проба. Так что штучка старинная, как пить дать.

— А это что за осколки?

— В ее халатике нашел, в кармане. Чуть не порезался!

— И от чего они?

— Похоже на стекло, из которого делают ампулы.

— А можно узнать…

— …что в ней находилось? Я отправлю образцы в лабораторию вместе с халатом. В сущности, нет ничего удивительного, что у медсестры в кармане оказалась ампула из-под какого-то препарата. Когда на девушку напали, она, вероятно, разбилась, и содержимое вытекло.

Алла взяла со стола следующий предмет. Им оказалась вырванная «с мясом» пуговица.

— Что-то она какая-то… не мужская, что ли? — подняла она глаза на эксперта, повертев находку в руках.

— Точно, это пуговица от женского плаща. Она была зажата в кулаке жертвы. Между прочим, пуговица позолоченная!

— И такие есть? — удивилась Алла.

— Мне пришло в голову, что, возможно, она с одежды от какого-нибудь известного дизайнера.

— Неужели вы определили модель?

— Да. Эта пуговица с плаща последней коллекции DKNY.

— Донна Каран?! — невольно присвистнула Алла.

— О, да вы в курсе! Так вот, этот плащик — не продукт массового производства. Я покопался в Интернете и нашел его, а также информацию о том, что всего таких было выпущено пятьсот штук. Вот, взгляните. — Эксперт достал планшет, потыкал пальцем в экран и развернул к ней.

— Хорошенькая тряпочка, — вздохнула Алла.

— И цена у нее тоже ничего себе, — согласился Лапиков.

— Выходит, при убийстве присутствовал кто-то еще, какая-то женщина?

— Очень «дорогая» женщина! Предположу, дело было так: девчонка подралась с этой самой дамой, а мужчина попытался их растащить…

— И перестарался, — закончила Алла. — Интересно, что могла делать такая девушка, как Оля Малинкина, в компании женщины, которой по карману одежда от Донны Каран?

— Ну вы же у нас следователь, — пожал плечами судмедэксперт. — Разбирайтесь! Я проведу вскрытие в ближайшее время, хотя, сдается мне, вряд ли оно добавит что-то к уже известным фактам, ведь причина смерти очевидна. Если появятся дополнительные сведения, сообщу.

* * *

Мономах протянул бумажный платок женщине, сидящей напротив. Та приняла его дрожащей рукой и прижала к заплаканным глазам. Ему нечасто приходилось утешать родственников пациентов, ведь в его отделении смертные случаи редки. Потому-то две смерти подряд, Суворовой и Гальперина, настолько выбили Мономаха из привычной колеи. А тут — уж и вовсе вопиющий случай, гибель не пациентки, а его подчиненной! И вот ее мать сидит в кабинете Мономаха, а он не представляет, как объяснить случившееся. Ее появление заставило зава ТОН ощутить собственную ответственность за смерть медсестры.

— Вы меня простите, — неожиданно извинилась Оксана Львовна Малинкина, отрывая платок от лица и поднимая на Мономаха распухшие глаза. Ей было, наверное, лет сорок пять, но выглядела женщина старше — из-за старомодной одежды и плохо прибранных волос, отросшие корни которых выдавали натуральный блеклый цвет, тронутый сединой. — Не нужно было приходить, — продолжила она, прежде чем Мономах успел придумать соответствующую реплику, — но мне не удалось пока встретиться со следователем по делу… Говорят, это женщина?

Мономах кивнул.

— А почему смертью моей девочки занимается Следственный Комитет?!

Что он мог на это ответить? Весть о гибели медсестры настигла его как гром среди ясного неба — с приходом ее матери. Суркова ему не звонила, как, собственно, и никто другой из ее конторы.

— Я… я не в курсе, Оксана Львовна, — сказал Мономах. — Я ведь от вас узнал о том, что…

— Да-да, я понимаю, — затрясла головой Малинкина. — Но как, как такое могло случиться?! Господи, я даже не знаю, как умерла моя Оленька!

Она снова зашлась в рыданиях, и Мономаху оставалось лишь молча сидеть в ожидании, пока приступ закончится.

Ему было искренне жаль мать медсестры. Он и сам отец, а потому понимал, как тяжело потерять ребенка. Но чем он мог помочь?

В дверь постучали, и прежде чем он ответил, вошла Алсу. Как же он обрадовался ее приходу!

— Я слышала, что случилось, — сказала девушка. В ее голосе звучали искреннее сочувствие и теплота, адресованные как рыдающей матери, так и Мономаху.

— Откуда? — спросил он.

— Вадим рассказал.

Присев на диван рядом с Малинкиной, Алсу приобняла женщину за плечи. Та словно только этого и ждала. Вцепившись в девственно-белый халат кардиолога, она, наконец, разразилась слезами в полную силу, и Мономаху оставалось лишь благодарить судьбу за то, что кто-то другой принял огонь на себя. К его удивлению, мать медсестры успокоилась достаточно быстро, выплакав накопленные слезы.

— Значит, и вы ничего не знаете? — спросила она, утирая глаза промокшим насквозь бумажным платочком. Мономах протянул ей новый, одновременно качая головой.

— Но… но она ведь из больницы пропала, так? Мне ваш мальчик рассказал, этот…

— Вадим Мишечкин, — подсказала Алсу.

— Да, он, — закивала Малинкина. — У меня же нет телефонов Оленькиных друзей! Я много раз просила ее записать их мне, просто на всякий случай… — Она громко всхлипнула, но нового взрыва рыданий не последовало. — Я чувствовала, что что-то случилось, потому что Оля обычно звонит через день, а тут вдруг пропала, и мобильный ее не отвечал… А потом мне позвонила женщина, сказала, что из Следственного Комитета и что Оля моя в розыске.

— Это, видимо, была Суркова, — пробормотал Мономах. — Следователь по делу Гальперина, — пояснил он для Алсу.

— Да, она, — подтвердила Малинкина. — Я сразу купила билет в Питер и прямо с вокзала поехала к этой Сурковой, но ее на месте не оказалось. Меня принял какой-то другой следователь, мужчина, и сказал, что Оля… что мою Олю…

Мономах решил, что вот сейчас снова придется снабжать посетительницу платками, однако ошибся: она просто задышала часто и быстро, а после продолжила:

— Он не знал подробностей, но пообещал, что, как только Суркова вернется, она мне перезвонит. До сих пор не перезвонила… Как могло получиться, что Оля пропала прямо с рабочего места? — спросила Малинкина, устремив взгляд на Мономаха.

— Мне очень жаль, Оксана Львовна, но в тот день меня не было в больнице. Когда вы разговаривали с ней в последний раз?

Наверное, не стоило задавать вопросы, лучше предоставить это профессионалу в лице Сурковой, и все же он ловил себя на мысли, что хочет выяснить правду о случившемся. Кто-то сказал, что в каждом человеке живет детектив, просто в большинстве случаев ему не удается себя проявить, ведь не каждый день рядом происходят преступления. Вероятно, этот самый детектив как раз сейчас поднял голову и заставил Мономаха делать то, чего делать ему вовсе не полагалось.

— В последний раз… — задумалась Малинкина. — В пятницу вечером.

— Она позвонила или вы?

— Владимир Всеволодович… — начала было Алсу, но он вскинул руку, призывая ее к молчанию.

— Я звонила. Оля не могла долго говорить, торопилась… Господи, если бы я только знала, что в последний раз слышу ее голос! — Женщина всхлипнула и громко высморкалась.

— А вам не показалось, что ваша дочь расстроена или возбуждена? Может, напугана?

— Нет, что вы, я бы заметила! — замотала головой Малинкина. — Она разговаривала, как обычно… А почему вы спрашиваете?

Вдруг ее кто-то преследовал, она кого-то боялась, а он ее нашел, и… Однако ее соседка по квартире ни о чем таком не упоминала. Как и Вадим Мишечкин — он тоже не заметил странностей в поведении Оли. И все же она мертва, и смерть ее не была естественной.

— А у вас, случайно, не осталось Олиных вещей? — спросила после паузы Малинкина.

— Я отдал их следователю, — ответил он. — Думаю, она вам все вернет.

Выпроводив мать Ольги, Мономах вернулся к Алсу.

— Соболезную, — сказала она. — Наверное, тебя совсем замучили, да? Сначала Суворова, потом — Гальперин, а теперь вот — еще и медсестра!

— И не говори, — вздохнул он. — Ну ладно, первые двое — там еще не все ясно, но Ольгу-то однозначно убили! Ума не приложу, кому она могла помешать.

— Я зайду часов в пять?

Мономах решил, что сегодня компания ему не помешает: вот уже второй день, приходя домой, он квасил в одиночестве, если не считать общества пса.

— Давай… Только в полшестого, идет?

* * *

— Ну, рассказывайте, как ваш визит?

Алла обрадовалась возвращению Александра Белкина, младшего оперативника, которому впервые поручила серьезное дело. Сане было двадцать пять, но выглядел он на девятнадцать, из-за чего многие не воспринимали его всерьез. А обрадовалась Алла потому, что у нее появилось серьезное оправдание отложить безвкусную, варенную на пару брокколи, на которой сиротливо прикорнула одинокая ложечка нежирной сметаны. Со времени встречи с бывшим любовником Алла имела возможность пересмотреть свое отношение к собственному безрадостному бытию и пришла к выводу, что причиной такому положению вещей являлась она сама, а вовсе не депрессия, в которую поверг ее разрыв с Михаилом. Депрессия продолжалась первые месяцы, но все, что последовало затем, был ее собственный, хотя и вряд ли осознанный выбор. Алла сама решила, что ее личная жизнь рухнула, сама начала лопать сладости, чтобы доставить мозгу, внезапно разучившемуся радоваться, хоть какое-то удовольствие, и сама нарядилась в «шахидский» прикид, как говорит ее подруга Марина. Остальное было делом времени, вот Алла и превратилась из красивой, пышущей здоровьем и оптимизмом молодой женщины в толстую, потерявшую вкус к жизни бабу средних лет. В тот же вечер, как выпроводила бывшего, она дала себе слово все изменить. Первым пунктом плана стал скорейший сброс веса. Алла решила отказаться от сладкого, мучного и острого, вот почему сегодня у нее с собой был пластиковый контейнер с брокколи и салатом из помидоров. Салат она умяла два часа назад, но решиться на брокколи никак не могла. И как люди такое едят?

— Рассказывайте! — потребовала она, прикрыв контейнер полотенцем.

— Я обошел нескольких ювелиров, — начал Саня, откидываясь на спинку стула. — Все в один голос твердят, что брошь старинная. Брюлики крупные, да и сапфиры отменного качества. Кроме того, работа дореволюционная, о чем говорит и проба «999», и стиль, и старение металла.

— И на сколько потянет?

— Двести пятьдесят, и это минимальная цена! Один из ювелиров был готов хоть сейчас купить, и я так понимаю, назначая цену, он точно не продешевил бы — видать, она вдвое больше стоит…

— Знаете, Александр, продать такую вещь за ее реальную цену практически невозможно, — возразила Алла. — Большинство ломбардов вообще принимают драгоценности по цене золотого лома, не обращая внимания на камни…

— Это если не найти нужного человека, — нетерпеливо перебил паренек. — Мой ювелир сказал, что у него есть покупатель, интересующийся как раз такими старинными изделиями. Само собой, вздумай Ольга продавать, получила бы минимум как за лом.

— Интересно другое. Я час назад встретилась с матерью Малинкиной, и она не показалась мне подпольной миллионершей! — заметила Алла. — Да и профессия медсестры в городской больнице — не золотое дно. Когда я шарила в ее шкафах, не нашла ничего подозрительно дорогого. Надо поинтересоваться, не было ли у них бабушки — столбовой дворянки… А вы, Александр, отправитесь к соседке Оли и поинтересуетесь, не имелось ли у покойной побочного источника дохода.

— Когда ехать?

— Да прямо сейчас. Пообедайте — и по адресу!

Отослав Белкина, Алла несколько минут размышляла. Потом она решительно поднялась, накинула ветровку, так как на улице снова похолодало, и, прихватив сумку, покинула кабинет.

* * *

Подойдя к стойке администратора, Алла тут же вспомнила Чеширского Кота из «Алисы в Стране чудес». Сначала, буквально из воздуха, нарисовалась белозубая широчайшая улыбка, и, кажется, лишь мгновение спустя появилась ее обладательница, миниатюрная девушка кукольной внешности с забавными темными кудряшками, обрамляющими целлулоидное личико. На Аллу обрушился поток дружелюбия и желания угодить. К счастью, ей не пришлось долго отражать натиск хорошенькой администраторши, так как по дороге она предусмотрительно позвонила генеральному директору и назначила встречу.

— Дарья Юрьевна ожидает вас, — прощебетала девушка, повесив трубку телефона внутренней связи. — Будьте добры, поднимитесь на второй этаж. Первая дверь, которую вы увидите, — ее.

Поднимаясь по лестнице из отличной имитации природного мрамора, Алла с интересом разглядывала картины на стенах. В основном натюрморты, выполненные в причудливой технике, и она решила, что все полотна принадлежат кисти одного художника. Возможно, клиента «ОртоДента»? Повсюду стояли декоративные растения в кадках, за которыми, судя по всему, хорошо ухаживали. Дарья Юрьевна Гальперина, невестка покойного адвоката, выглядела иначе, чем представляла себе Алла. Порывшись в Интернете, она обнаружила всего несколько свежих фотографий генерального директора сети «ОртоДент», и по ним трудно было судить о внешности: на всех снимках Гальперина носила темные очки, закрывавшие пол-лица. Навстречу Алле поднялась невысокая женщина, не красавица, но ухоженная до кончиков ногтей, покрытых бежевым лаком. При виде визитерши она сдержанно улыбнулась. Улыбка показывала, что Гальперина вежлива и дружелюбна, хотя у нее и нет причин радоваться приходу гостьи из СК.

— Честно говоря, ваш звонок меня озадачил, — сказала она, усадив Аллу на удобный стул с кожаной обивкой. — Хотя после всей суеты, что устроила Инна, я могла ожидать чего-то подобного!

— Что вы имеете в виду? — поинтересовалась Алла.

— Не говорите, что вам неизвестно о попытках Инны обвинить врачей в смерти моего свекра. Лично я считаю это чушью!

— В самом деле?

— Вы же в курсе его диагноза? Чудо, что Борис протянул так долго!

— А вы его не слишком-то любили, верно? — в лоб спросила Алла. Она ожидала заверений, что все не совсем так, однако вместо этого Гальперина кивнула.

— Вы правы, — подтвердила она. — Мы не ладили. Причем со дня свадьбы. Вернее, с того дня, когда Илья представил меня Борису. Он сразу меня невзлюбил.

— Есть предположения, почему?

— Ну, во-первых, я не еврейка.

— Это так важно?

— Для Бориса это имело значение. Невеста его сына должна была быть хорошей еврейской девочкой, которая сидела бы дома, растила детей и не вмешивалась в дела.

— Но, насколько я знаю, только первая жена Гальперина была еврейкой!

— И это верно: Борис предпочитал русских женщин. Парадокс!

Честно сказать, Алла не предполагала узнать что-то новое по делу от невестки адвоката. Ее подчиненные занимались вероятными подозреваемыми, в число которых входила и Инна Гальперина, однако Алле хотелось своими глазами увидеть головную клинику «ОртоДент», чтобы понять, каковы на самом деле активы покойного, оставшиеся после его смерти.

— Похоже, вы недолюбливаете Инну Гальперину? — сказала она вслух.

— Мы почти не знакомы, — пожала плечами Дарья.

— Но ведь они с вашим свекром прожили вместе шесть лет!

— Может, и так, но я ведь и с Борисом почти не общалась. Он считал меня своей рабыней.

— Как так?

— Клиники приносят хороший доход, который почти полностью прибирал к рукам Борис. Я, видите ли, живу на зарплату.

— Полагаю, вы считаете такое положение несправедливым?

— Еще бы! Я вложила в сеть почти столько же усилий и времени, сколько мой муж. Я занималась рекламой, я подбирала персонал и оформляла филиалы…

— Простите, а что же делал Илья?

— О, многое! К примеру, он закупал материалы за границей, приобретал новейшее оборудование, ездил на семинары и конференции. Он был, если можно так выразиться, мозгом, а я — руками.

— А как Борису удалось уговорить сына переписать собственность на него?

— Точно не знаю, — покачала головой Дарья. — Мне кажется, это связано с наездами со стороны конкурентов: Борис убедил Илью, что они отстанут, если клиники перейдут в его ведение. Кроме того, формально он являлся основателем фирмы, ведь Илья взял у него первоначальный капитал. Борис отказался от возврата денег, но использовал ситуацию — он всегда так делал!

— Говоря о неприязни, которую Борис Гальперин к вам испытывал, вы сказали, что ваше, гм, «нееврейское» происхождение было лишь одной из ее причин. Были и другие?

— Я уже сказала, что он имел собственные представления о том, как должна вести себя жена: сидеть дома, воспитывать детей, не влезать в дела мужа. К примеру, Инна все шесть лет только и занималась, что своей внешностью, фигурой и покупками. В ее обязанность входило сопровождать Бориса на встречи, улыбаться и кивать. Она оказалась достаточно умна, чтобы понять, что от нее требуется.

Алла решила пойти ва-банк.

— А вы знаете, что Инна пыталась заставить заведующего отделением больницы и нескольких других врачей и медсестер подписать бумагу, которая могла бы помочь установить частичную недееспособность мужа?

— Что-о?! — Скуластое лицо Дарьи вытянулось, но внезапно она запрокинула голову и расхохоталась. — Простите, — сказала она, успокаиваясь, — похоже, я ошиблась и Инна все-таки не столь умна, как я полагала!

— Почему?

— Господи, да кто бы поверил, что Борис недееспособен?! Он был умнее любого, с кем сталкивала его жизнь. Мы не любили друг друга, но надо смотреть правде в глаза: мало кто мог играть с ним на равных. И в результате он переиграл всех!

— Что вы имеете в виду?

— Да так, ничего особенного, просто… Понимаете, Борис все делал для своей выгоды. Он любил только одного человека, Илью, да и то какой-то особой, собственнической любовью. Остальных ненавидел, презирал или вовсе не принимал в расчет. Вот вам и еще одна причина нашей с ним взаимной неприязни: Борис считал, что я увела у него сына.

— Но Илья ведь мог жениться на ком угодно! — возразила Алла. — Неужели Борис к любой женщине отнесся бы так же плохо?

— Возможно, если бы я походила на Инну, то не раздражала бы его так сильно, — повела плечом Дарья. — Но Борису казалось, что я пытаюсь влиять на Илью, и из-за этого злился, воспринимая меня не как невестку, а скорее как соперницу. Короче, он вел себя, как заправская еврейская мамаша!

— Скажите, Дарья, а кто теперь получит все, что принадлежало вашему свекру?

— Знаете, я даже как-то пока не думала…

Алла в этом сильно сомневалась: скорее всего, вопрос возник, как только Дарья узнала о смерти свекра. Однако она не стала пытаться вывести Гальперину на чистую воду. И правильно сделала, потому что та добавила:

— Зная Бориса, могу предположить, что он обо всем позаботился заранее. Он ведь знал о смертельном диагнозе — значит, составил завещание. И, если я действительно сумела за эти годы понять его противоречивую натуру, Инне мало что обломится!

— Тогда кому?

— Борис вполне мог, просто из вредности, завещать все собачьему приюту или создать фонд имени себя… Но мой сын имеет право на часть наследства, а значит, каким бы ни было завещание, что-то ему по-любому полагается!

— Вы намерены заявить о своих правах?

— О правах сына. Почему он должен все потерять лишь из-за дедовой прихоти? Кроме того, судьба «ОртоДента» ставится под вопрос, а ведь это — наше с Ильей детище!

— Вы знаете, когда состоится оглашение завещания?

— Поверенный сказал, в следующую субботу. Послушаю и, наверное, сразу отправлюсь к адвокату составлять заявление в суд.

— Сколько лет вашему сыну?

— Шесть. Как видите, он еще слишком мал, чтобы самому защищать свои интересы.

— Дарья Юрьевна, как вы считаете, у кого-то могли быть мотивы убить вашего свекра?

— У… бить?

Если Гальперина не училась еще и в театральном институте, то ее изумление выглядело абсолютно натурально.

— Вы еще не в курсе, что Борис Гальперин умер не своей смертью? — уточнила Алла. — Он вряд ли протянул бы долго, но ему сделали смертельную инъекцию. Доказательства стопроцентные.

— Погодите, это же абсурд! — пробормотала потрясенная Дарья. — Кому понадобилось убивать человека, и так стоящего на краю могилы?!

— Мне кажется, завещание даст ответ на этот вопрос. Ну или хотя бы намек.

* * *

Мономах работал как заведенный, потому что только в работе ему удавалось не думать. Вернее, думать приходилось, но то были профессиональные мысли, и они не тяготили его. В отличие от мыслей о Гальперине, Суворовой и в особенности о Малинкиной. Гибель девушки потрясла Мономаха гораздо сильнее, чем он полагал вначале. Первые двое были пожилыми, больными людьми, и он переживал, однако они прожили долгую жизнь и много чего успели сделать. Хорошего ли, плохого — неважно. А вот Оля ничего не успела. Когда он думал об этом, на душе кошки скреблись. Мономах не мог не вспоминать о сыне, который был почти ровесником медсестры. Мать Оли наверняка тоже мечтала о лучшем будущем для нее, рисовала в голове радужные перспективы, и уж точно ей и в страшном сне не могло привидеться, что дочка окончит свои дни таким страшным, нелепым образом. До визита старшей Малинкиной он не думал о том, что у Ольги есть семья и что эта семья страдает из-за того, что с ней случилось. Мономах воспринимал девушку лишь как часть своей рабочей жизни. Теперь каждый раз, когда он входил в свой кабинет, ему казалось, что он слышит рыдания матери. Это было как наваждение, неотступно преследовавшее его, и он пытался сделать так, чтобы у него не оставалось ни одной свободной минуты на рефлексию.

Вот и сейчас, прикрыв за собой дверь, Мономах опасливо огляделся, словно боялся увидеть привидение. «С этим надо что-то делать, — сердито пробормотал он себе под нос. — Так и рехнуться недолго!»

Прошлый вечер и ночь он провел в компании Алсу. Она вела себя как ангел, но все же не сумела заставить его полностью отвлечься от тяжелых мыслей. Кроме того, Мономах так и не решил, нужны ли ему эти отношения с кардиологом. Собственно, он не собирался заводить никаких отношений — просто не смог отказаться, когда замечательная девушка буквально предложила ему себя.

Сидя за столом, Мономах безотчетно поглаживал ониксовый «мозг». Простые движения успокаивали, но не отвлекали от печальной действительности. Кто-то постучал в дверь. Был конец рабочего дня, и Мономах надеялся на спокойный вечер, поэтому голос его, приглашающий посетителя войти, прозвучал раздраженно. К счастью, посетителем оказалась санитарка тетя Глаша, а не пациент или родственник. Тетя Глаша работала в больнице еще до того, как сюда попал Мономах. Она являлась некой постоянной величиной, не менявшейся, несмотря ни на какие происходящие вокруг изменения. За все время, что Мономах ее знал, тетя Глаша не пропустила ни дня по болезни или по какой-то другой причине. Она выполняла работу тщательно и честно, покрикивая на молодых медсестер, если замечала, что они отлынивают или халтурят. Несмотря на то что по должности тетя Глаша стояла ниже них, никто не осмеливался огрызнуться в ответ. Санитарка являла собой живой пример того, что окружающие воспринимают нас так, как мы им это позволяем.

— Устал, милок? — прокудахтала она, подходя к столу и глядя на Мономаха в своей особой манере, склонив голову набок, как делают птицы.

— Есть немного, теть Глаш, — вздохнул он. — Что стряслось?

Санитарка полезла в карман измятого халата и достала оттуда телефон.

— Вот, — сказала она, кладя аппарат на стол. — У практиканта отобрала.

— У какого?

— Да у Лешки.

— Зачем отобрала?

— Так не его это, Олькин.

— Оль… Малинкиной? — Мономах даже привстал.

— Ну да, ее.

— Откуда вы знаете?

— Так видала же — Олька ни на минуту с ним не расставалась, все щебетала, тексты какие-то отбивала. Он у нее продолжением руки был. Сколько раз я ее ругала, что по телефону треплется, вместо того чтобы делом заниматься!

— Вы точно уверены, что телефон ее? — удивился Мономах. Он не был экспертом в технике, однако логотип фирмы «Apple» был хорошо ему знаком. По его прикидкам, такой смартфон стоил немало!

— Я что, слепая? — нахмурилась санитарка. — И чехольчик этот пластиковый запомнила, с кошечками!

Смартфон и впрямь находился в белом чехле с выпуклыми изображениями котов.

— Жданов здесь еще? — спросил он.

— Кто?

— Ну Леша?

— А-а… Конечно, здесь, куда ж он денется?

— Позовите его, ладно?

Тетя Глаша степенно удалилась выполнять поручение. Желая проверить свое предположение относительно цены смартфона Малинкиной, Мономах вытащил его из чехла, раскрыл ноутбук и вбил в поисковик данные аппарата. Тот оказался из нового поколения и на нескольких сайтах стоил от сорока пяти до пятидесяти двух тысяч. Откуда, черт подери, у молоденькой медсестры такие бабки?! Вряд ли мать посылала дочери достаточно денег, чтобы приобрести столь дорогостоящую игрушку. Может, у Малинкиной был богатый любовник? И это — явно не ординатор Мишечкин!

* * *

— Переезжаете?

Войдя в квартиру, Саня Белкин увидел, что по ней как будто Мамай прошелся: повсюду валялись вещи, а в тесной прихожей стоял чемодан и две спортивные сумки. Эльмира печально скривилась.

— Ну да, ведь платить за квартиру одной мне не по карману, — ответила она. — Конец месяца, а тут такое… Хозяйка, спасибо ей, дала неделю, чтобы подыскать жилье, а то вообще не знаю, что бы я делала!

— Может, вам попытаться найти другую соседку?

— Где ж я ее найду… Да и, честно говоря, не хочу здесь оставаться, стремно как-то… Ольгу убили, и мне страшновато!

— У вас есть предположения, из-за чего погибла ваша подруга?

— Да никакая Ольга мне не подруга, просто соседка, — буркнула Эльмира. — И предположений у меня нет, я так следовательше и сказала. Она ваша начальница?

— Да. И она просила узнать, не было ли у вашей подру… соседки богатого ухажера.

— Богатого? — переспросила девушка удивленно. — Почему — богатого?

— У нее нашлась вещица, дорогая. Такую в магазине не купишь, вот мы и предположили, что это, возможно, подарок?

Эльмира в задумчивости потерла короткую переносицу, усыпанную веснушками.

— Даже не знаю, — пробормотала она. — Ольга дома почти не появлялась, но если бы у нее завелся папик, я бы знала: она ни за что не удержалась бы и похвасталась! Да и ее долю квартплаты мне каждый раз буквально вытряхивать приходилось… Если бы у Ольги кто-то был, разве она оставалась бы со мной в съемной квартире? Думаю, при богатеньком хахале она всяко нашла бы себе хату получше! Следовательша с помощником тут все перерыли, но никаких дорогих цацек у Ольги не нашли. Да, у нее вроде смартфон появился новенький, но когда я спросила, на какие шиши она его купила, она сказала, что заработала.

— В больнице?

— Не-а, — покачала головой Эльмира. — Кажется, подработку нашла. Как-то даже проболталась, что скоро может случиться, что мне придется искать новую соседку.

— То есть ей там хорошо платили?

— Ну она не шиковала, если вы об этом — кроме телефона, я у нее ничего особенного не видела.

— Значит, вы не в курсе, что за подработка?

— Я спрашивала, но Ольга не раскололась.

— А не знаете, кто мог быть в курсе?

— Если только Вадик… Слушайте, а у вас, случайно, нет никого, кто нуждается в жилье и не против соседки? Или, может, кто-то комнату сдает?

* * *

— Что ж, у нас две основные версии по убийству Малинкиной, — сказала Алла, выслушав рассказ Белкина. В ее кабинете присутствовали еще двое оперов, каждый из которых уже выговорился. — Первая: она, предположительно, сделала Гальперину смертельную инъекцию по чьему-то заказу, и ее устранили, чтобы спрятать концы в воду. Вторая: девушка нашла работу, которая давала ей возможность покупать дорогие вещи. Возможно, работа связана с криминалом. Нужно выяснить, где именно убили медсестру, в больнице или в другом месте. Так мы поймем, связана ли ее гибель со смертью адвоката Гальперина.

— Да как пить связана! — подал голос Дамир Ахметов. — Только как мы узнаем, убили ли девчонку в больничке, ведь там все уже сто раз перемыли!

— Вы и в самом деле считаете, что Гальперин и Малинкина, погибшие в одну и ту же ночь, умерли независимо друг от друга? — недоверчиво уточнил Антон Шеин, старший оперуполномоченный группы, обращаясь к Алле.

— Ничего нельзя исключать, — спокойно ответила она. — У нас нет доказательств того, что Малинкина сделала адвокату смертельный укол, одни предположения.

— Она же дежурила в ту ночь! — возмутился Дамир.

— Как и Мишечкин, а еще целая куча народу по больнице, ведь у нас нет уверенности, что действовал кто-то из ТОН, — парировала Алла. — И вообще, кто сказал, что эвтаназию произвел работник учреждения? Может, это был кто-то со стороны?

— А вот это, извините, притянуто за уши!

— Может, и так, но, как я уже сказала, доказательств обратного вы мне пока не предоставили. Принесите мне что-то, с чем можно работать, и я сделаю другие выводы. А пока у нас только две зацепки — пуговица от тренча Донны Каран и дорогая брошь, которая определенно не по карману такой девушке, как Малинкина. Александр, сколько ломбардов вы посетили?

— Четыре.

— В каком районе?

— В том, где она жила, само собой.

— А теперь пройдитесь-ка по тем, что рядом с больницей. Выясните, не пыталась ли Малинкина продать вещицу или, по крайней мере, оценить ее. Я поговорила с ее матерью, и она понятия не имеет, где Ольга могла взять брошку: ни одна из родственниц Малинкиных не обладала столь дорогими ювелирными украшениями. Если кто-то подарил медсестре брошь, она наверняка захотела бы узнать ее реальную стоимость.

— А как насчет пуговицы? — спросил Антон. — Продолжать копать?

— Само собой!

— Я проверил отечественные интернет-магазины, где могли делаться подобные заказы, — глухо.

— Что ж, значит, тренч куплен либо в брендовом магазине, либо за границей.

— Если за границей, то мы вряд ли сможем что-то узнать! — развел руками Шеин.

— Давайте пока сделаем то, что возможно, ладно? — улыбнулась Алла. — А потом, если придется, и невозможным займемся. Кстати, Антон, вы поговорили с Руденко?

— С медсестричкой-сиделкой? Ну поговорил, только вот ее же в больничке в ту ночь не было, так?

— Но у нее, как и другого персонала, были стычки с Гальпериным, — возразила Алла. — И, как другие, она могла иметь мотив.

— Вы не правы, Алла Гурьевна, ведь девчонка была единственной, кто сумел ужиться с Гальпериным! Он хорошо платил, и она не стала бы убивать его, просто чтобы отомстить за унижения, которым адвокат ее подвергал, — это было бы глупо!

— Татьяна Лагутина, другая медсестра, вроде бы видела, как Руденко приняла сверток от Инны Гальпериной. Скорее всего, там были деньги.

— За убийство?

— Да нет, не за убийство… Кажется, Гальперина пыталась состряпать заключение о недееспособности мужа. Князев отказался его подписывать, а вот пропавшая Малинкина рассказывала, что подписала.

— А Руденко тут при чем?

— Ну она поначалу тоже отказалась, но Лагутина предполагает, что это из-за присутствия заведующего отделением. Однако Татьяна видела, как Гальперина все же всучила Алине пакет, и, думаю, вы легко догадаетесь, что в нем находилось! Надо еще разок тряхнуть сестричку — возможно, это и несущественно, но проверить мы обязаны!

* * *

Оглядывая собравшихся для чтения завещания, Алла радовалась тому, что ее темный наряд, частенько диссонирующий с окружающей средой, в кои-то веки выглядит уместно: люди в помещении были облачены в траур. Все, кроме Дарьи Гальпериной. Вопреки традициям невестка адвоката надела ярко-голубой костюм. Алла с интересом разглядывала присутствующих, подмечая детали. Вот Инна, вдова Гальперина, гордо восседает рядом с полным мужчиной в очках — видимо, это тот самый адвокат, при помощи которого она пыталась добиться от зава ТОН подписи на важном для нее документе. Интересно, у них только деловые отношения? А вот Тамара, первая жена покойного. На ее лице написаны горечь и безразличие. Что ж, ее можно понять, ведь их с Гальпериным давно ничто не связывает. Он отобрал у нее сына, а теперь уже и сын, и отец на том свете, а у Тамары, насколько знала Алла, давно другая семья. Она надеялась, что первая жена Гальперина хотя бы счастлива… Ну насколько может быть счастливой женщина, потерявшая ребенка. Между первой и последней супругами адвоката были еще две, но они отсутствовали — видимо, потому, что не упоминались в завещании.

Время от времени то один, то другой человек бросал взгляд на висящие над массивным деревянным столом часы. Когда маленькая и большая стрелки сошлись на цифре «12», за дверью послышались шаги. Спустя мгновение она распахнулась, и в кабинет уверенной походкой вошел импозантный мужчина лет семидесяти в темном, приличествующем обстоятельствам костюме. Его круглое лицо обрамляла аккуратная бородка.

— Приветствую всех собравшихся! — бодро, но без улыбки объявил он, подходя к столу. — Меня зовут Лазарь Моисеевич Гольдман, и я являюсь душеприказчиком Бориса Гальперина. Рад, что вы нашли возможность прийти, чтобы выслушать последнюю волю покойного. Я не вижу только Якова. — Душеприказчик адвоката посмотрел на Дарью.

— Яша еще мал, — спокойно ответила женщина. — Я сочла, что для него эта ситуация будет слишком тягостной. Честно говоря, — добавила она, — я не понимаю, зачем меня позвали, разве что Борис даже в собственном завещании умудрился оскорбить меня в последний раз и хотел, чтобы все об этом услышали!

— Вот именно! — неожиданно поддержала Дарью Инна. — Я считаю, что само ее присутствие — оскорбление памяти моего покойного мужа, ведь всем известно, что они ненавидели друг друга!

— Для того мы и здесь, — примирительным тоном сказал Гольдман. — Сразу хочу оговориться, что здесь присутствуют лишь те, кто имеет непосредственное отношение к завещанию.

— А это кто? — Длинный, покрытый бледно-розовым лаком ноготь Инны Гальпериной ткнул в сторону скромно примостившейся на стуле у двери Аллы.

— Следователь из СК, — язвительным тоном ответила Дарья, прежде чем Гольдман успел раскрыть рот. — Тебе еще предстоит с ней познакомиться поближе, ведь ты пыталась признать Бориса невменяемым, верно?

Бледные щеки Инны вспыхнули ярким румянцем, и Алла спросила себя, чем он вызван — гневом или страхом?

— Прошу воздержаться от перепалки, друзья, — кашлянув, попросил Гольдман. — Должен заметить, что завещание короткое и однозначное, хотя к нему прилагается целая куча документов, которые я зачитывать не стану — заинтересованные лица смогут изучить их самостоятельно. Документы эти включают также медицинское освидетельствование моего доверителя, проведенное за неделю до его кончины. Согласно заключению консилиума из трех авторитетных психиатров, Борис Исаевич Гальперин признан полностью вменяемым, что исключает любые попытки оспаривания его последней воли, связанные с сомнениями в его психическом состоянии. Итак, я приступаю!

Раскрыв папку, душеприказчик Гальперина извлек оттуда единственный листок бумаги и нацепил на нос очки.

— «Я, Борис Исаевич Гальперин, находясь в здравом уме и твердой памяти, оставляю своей жене Инне Гальпериной ее гардеробную со всем находящимся там имуществом, включая одежду, драгоценности и обувь. Ей предписывается вывезти все это в течение суток с момента оглашения завещания под обязательным присмотром моего душеприказчика, Лазаря Гольдмана, после чего нога ее не должна ступать на территорию дома, купленного на мои деньги задолго до того, как я имел глупость зарегистрировать с ней брак».

Если после слов Дарьи Инна покраснела, то сейчас ее лицо приобрело землистый оттенок, и Алла испугалась, не вздумает ли вдовица грохнуться в обморок на глазах у изумленной публики. Сидевший рядом с ней толстяк предупреждающе сжал ее руку в своих жирных пальцах, удерживая от возможных непродуманных поступков или слов.

— «Своей первое жене Тамаре, — после паузы и явно наслаждаясь происходящим, продолжил Гольдман, — оставляю пять миллионов рублей в память о нашем общем сыне Илье, а также его личное имущество, которое сохранил нетронутым. Оно находится на складе, адрес которого указан в приложении к завещанию».

Впервые Алла заметила на лице Тамары какие-то эмоции. Ее моложавое лицо дрогнуло при упоминании имени Ильи, а в уголках глаз начала собираться влага.

— «Лазарю Гольдману, моему единственному другу, я передаю свою коллекцию. И, наконец, моей невестке, матери моего внука Якова Гольдмана отходит сеть клиник «ОртоДент», которую она основала вместе с моим сыном, а также все мое имущество, включая недвижимость и банковские счета».

Тишину, установившуюся с последним словом, произнесенным душеприказчиком Гальперина, можно было резать на кубики и класть в напитки, такой плотной и леденяще холодной она была.

— Что за чушь! — внезапно взорвалась Инна и вскочила, несмотря на вцепившегося в рукав ее пиджака адвоката, тщетно пытавшегося удержать ее на месте. — Да он просто поиздевался надо мной, а ведь это я, а не вы, — она обвела ненавидящим взглядом всех присутствующих, — ухаживала за Борисом, была его сиделкой, его нянькой…

— Это ты-то нянькой была?! — хохотнула Дарья. — А разве Борис не платил медсестричке, чтобы она за ним ходила?

— Стерва! — пронзительно заверещала Инна, кидаясь на невестку покойного супруга, и лишь вмешательство ее адвоката и подоспевшего на выручку Гольдмана уберегло последнюю от острых ногтей разбушевавшейся вдовы. — Все знают, что это ты убила Илью, а Борис, значит, оставил тебе ВСЕ?! И вы говорите, что он находился в здравом уме?!

Она барахталась в сильных руках мужчин, словно щука из сказки про Емелю, извиваясь всем телом. Ее ожерелье порвалось, и крупные жемчужины покатились по полу, но женщина даже не заметила того, что дорогое украшение приказало долго жить: ее цель, холеное лицо Дарьи Гальпериной, маячила всего в нескольких сантиметрах, но оставалась недосягаемой благодаря мертвой хватке адвоката и душеприказчика.

— Ну я не обязана оставаться в этом цирке! — заявила Тамара Гальперина, поднимаясь. — Я ухожу!

— Иди-иди, старая кошелка! — вслед ей взвыла Инна. — Получила свой кусок пирога? Да я-то свое отсужу, уж будь уверена, это еще не конец! Я — законная жена Бориса, и мне причитается большая часть наследства по закону! К черту завещание!

Из всех слов, выкрикнутых Инной, Аллу зацепила лишь одна фраза, брошенная в адрес Дарьи Гальпериной: «Все знают, что ты убила Илью».

Постепенно небольшая толпа наследников вытекла из кабинета, и Алла с Гольдманом остались наедине. Он снял очки и, тяжело вздохнув, уселся на стул. Его лицо раскраснелось от борьбы с Инной, которая оказалась сильнее, чем предполагала ее субтильная наружность. Он все еще тяжело дышал. Алла дала ему немного времени, а потом сказала:

— Вы хорошо знаете большое семейство Бориса Исаевича, они всегда так здорово «ладят»?

— Сколько их помню, — криво усмехнулся душеприказчик Гальперина. — Мы с Борисом дружим со школы и, насколько мне известно, других близких друзей у него нет… не было.

— Вы меня простите, Лазарь Моисеевич, но у меня создалось впечатление, что это неудивительно!

— У Бори был жуткий характер. Возможно, я — единственный, кто ни разу не испытал на себе его действие. Могу предположить — потому, что нам нечего было делить. Кроме того, нас с детства объединяла одна страсть, так что…

— Вы сказали — страсть?

— Нумизматика. Мы оба — нумизматы со стажем, собираем старинные монеты из драгоценных металлов.

— Так вот о какой коллекции шла речь в завещании!

— Верно.

— Это большая ценность?

— Весьма. За всю жизнь Борис собрал около двух тысяч экземпляров!

— И во сколько оценивается вся коллекция?

— Затрудняюсь сказать. Борис, помнится, вызывал оценщика, но он никогда не говорил мне о стоимости. Однако некоторые монеты, несомненно, очень дорогие!

— Выходит, вы получили большую часть наследства? — уточнила Алла с улыбкой.

— Возможно, — спокойно ответил Гольдман. — Проблема в том, что продать коллекцию, целиком или по частям, почти невозможно.

— Даже для специалиста?

— Даже. Да я и не намерен этого делать. Во-первых, сам с удовольствием буду владельцем такого сокровища. Во-вторых, это же подарок Бори, поэтому я стану хранить коллекцию как зеницу ока и перебирать при каждой возможности, вспоминая друга!

— Скажите, чем вы занимаетесь, помимо нумизматики?

— Я врач-диетолог, заведую клиникой «Норма-плюс». Вот, кстати. — Он потянулся к ящику стола и вытащил визитную карточку. — Если вздумаете обратиться, добро пожаловать!

— Как раз подумываю об этом, — пробормотала Алла, разглядывая замысловатые завитушки на визитке.

— Прошу понять меня правильно, женщины в теле имеют особую привлекательность. Просто с возрастом приятная полнота зачастую перетекает в тяжелое ожирение, и тогда начинаются проблемы с сердцем, сосудами, почками и так далее. Чем раньше взяться за дело, тем менее болезненным окажется процесс. Если решите доверить нам свое, так сказать, тело, я дам вам самого лучшего нашего специалиста: городу нужны здоровые следователи!

— Я подумаю, доктор, — серьезно сказала Алла. — Давайте вернемся к Борису Исаевичу. Скажите, вас не удивило содержание завещания?

— Честно признаюсь, удивило. Борис сам его составлял, но подписывал в присутствии своего коллеги и нотариуса, которые также поставили свои подписи.

— Да еще и психиатрическое освидетельствование сделал, — протянула Алла задумчиво. — Прямо-таки железобетонный документ состряпал!

— Борис знал, что останутся недовольные, и пытался исключить любую возможность оспорить завещание.

— С Инной он по-свински поступил, да еще и поиздевался напоследок! Это же надо — гардеробную отдал в ее полное распоряжение!

— Поверьте, все, что Инна уважает в жизни, — это шмотки да цацки, тут я с Борисом полностью солидарен! Пусть спасибо скажет, что он вообще что-то ей оставил — она и этого не заслуживает.

— Вы ко всем женам вашего друга относились так же?

— Я всегда считал их развод с Тамарой ошибкой, но кто прислушивается к старым друзьям? Последующие Борины браки — отличная иллюстрация к поговорке «Хорошее дело браком не назовут!». А Инна — просто дура, простите за прямоту. Бабе тридцать с гаком, а она проводит дни, как будто у нее впереди еще пятьдесят лет юности! Борис был с Инной щедр, ведь она выполняла свою главную, представительскую функцию, как дорогая машина или часы. Она была аксессуаром, который полагался Борису по статусу. И такой же безмозглой.

— Значит, пассаж Бориса в отношении Тамары вас не удивил?

— Мне казалось, что он вырезал ее из своей жизни раз и навсегда, ведь война за Илью была кровопролитной. Тамара проиграла, и с тех пор Боря о ней не упоминал.

— Он не давал матери видеться с сыном?

— Я говорил, что это неправильно, но не хотел ссориться. А потом, Тамара ведь снова вышла замуж…

— Ну а как насчет Дарьи? Разве они с Борисом не были в контрах?

— Вы правы, это — самое удивительное из всего, что я сегодня прочел. Особенно с учетом того, что… — внезапно душеприказчик адвоката осекся и замолчал. Алла напряглась.

— Продолжайте, пожалуйста, — попросила она. — Что вы собирались сказать?

— Не уверен, что это этично…

— Давайте я сама разберусь, что этично, а что нет, ладно? Вы не забыли, что мы имеем дело с убийством?

— Доказано на сто процентов?

— На двести. Это ведь вы просили Де… то есть моего шефа, Кириенко, выяснить обстоятельства смерти Гальперина, тогда чему же вы удивляетесь?

— Я думал, у Бориса паранойя. После того, что с ним происходило в последнее время, любой бы стал параноиком — все эти покушения… Но я не предполагал, что его слова окажутся правдой!

— Какие именно слова?

— Где-то за пару месяцев до смерти Боря сказал мне примерно следующее: «Если я умру, значит, меня убили!» Я не придал этому значения, так как все близкое окружение знало о его диагнозе. Я счел его слова признаком депрессии.

— Вы не спрашивали, кого он подозревает в дурных намерениях?

— Спрашивал, конечно. Он ничего определенного не говорил, потому-то я и не отнесся к его словам серьезно.

— А каким числом оформлено завещание?

— Вот, смотрите, — ткнул пальцем в дату Гольдман.

— За неделю до смерти, — пробормотала Алла. — Как полагаете, Инна могла совершить убийство?

— Ну, знаете, отчаявшаяся женщина, по-моему, на многое способна. Только не подумайте, что я готов ее обвинить! Первое завещание Боря составил, помнится, лет в сорок пять. По нему все отходило Илье. После трагедии он неоднократно вносил изменения, а то и вовсе переписывал документ. И вот — финал!

— Если Борис так невзлюбил невестку, почему не выкинул ее из бизнеса сразу после гибели сына?

— Думаю, исключительно из соображений целесообразности, ведь он понятия не имел, как управлять сетью клиник! Он оставил ей должность генерального директора, правда, поставил своего главного бухгалтера, который контролировал финансовые потоки.

— У него имелись для этого основания?

— Боря ничего не делал просто так.

— Он в чем-то подозревал Дарью?

Гольдман только неопределенно пожал плечами.

— А что вы скажете насчет выкриков Инны? — не сдавалась Алла. — О якобы убийстве Ильи?

— Бабская зависть. Они с Борисом подписали брачный контракт. В случае развода Инна ушла бы голой и босой!

— Почему Инна не попыталась родить Гальперину ребенка? И себя бы обезопасила, ведь ребенок стал бы наследником по закону!

— Насколько я знаю, Боря не хотел других детей, ведь у него был Илья. Вот почему Инне так важно было сохранить брак с Борисом, и она ради этого была готова на многое.

— И на убийство?

— Ой, бросьте! — отмахнулся душеприказчик Гальперина. — У Инны мозг, как у голубя: она не смогла бы продумать такой хитроумный план!

— А если ей кто-то помогал?

— Не знаю, не знаю… А что касается ее обвинений в адрес Дарьи, могу сказать, что Борис действительно не верил в естественную смерть сына.

— Разве причиной смерти Ильи Гальперина был не сердечный приступ?

— Так написано в заключении о вскрытии.

— У вас есть причины ему не доверять?

— У меня — нет. А вот Борис так до конца и не поверил. Больше вам скажу, он даже частное детективное агентство нанимал для расследования, потому что ему казалось, что официальные следственные органы ошибаются.

— Вы, случайно, не в курсе, куда именно обращался ваш друг?

— Боря не говорил мне названия агентства, но он не расставался с планшетным компьютером. И в больницу взял — посмотрите среди его вещей. Может, там есть информация?

— А кто вел следствие по делу о смерти Ильи?

— Дело не возбуждали. Провели, как это у вас называется… доследственную проверку, пришли к выводу, что имел место несчастный случай.

— Как-то странно, не находите, Лазарь Моисеевич? — задумчиво проговорила Алла, качая головой. — Получается, незадолго до смерти Борис изменил мнение о невестке и о том, что она причастна к смерти мужа… А на каком основании он вообще считал Дарью возможной виновницей?

— Боря думал, она изменяла Илье.

— Доказательства?

— О них мне неизвестно.

— Многие супруги изменяют своим половинам, так что же теперь, всех убивать?

— Как бы там ни было, Алла Гурьевна, все досталось Дарье, а это означает, что Боря признал свое заблуждение и пересмотрел отношение к семье сына. Такое случается, знаете ли, перед лицом неминуемой смерти!

* * *

Антон Шеин не мог взять в толк, зачем Суркова отправила его к первой жене Гальперина, ведь та уж точно не могла иметь отношения к смерти адвоката! Он знал следачку недавно, всего-то месяца три, и до сих пор не определился со своим к ней отношением. С одной стороны, он был в курсе, что Суркова — протеже Кириенко. Было очевидно, что Дед благоволит Сурковой и всячески пытается ее продвигать. Некоторые даже брали на себя смелость предполагать более близкие отношения, связывающие молодого следователя и пожилого генерал-майора юстиции, однако Антон не склонен был верить злым языкам. Суркова, конечно, дама приятная, хоть и толстовата, на его вкус, однако не такой она человек, чтобы спать с непосредственным начальником. Шеин знал, что на предыдущем месте работы Алла имела длительные отношения с мужчиной, которого все считали ее гражданским мужем. Дело тем не менее браком не завершилось: мужик сбежал к дочке высокопоставленного чиновника, променяв Суркову на влиятельного тестя, который мигом вознес его на вершину «пищевой цепочки» прокуратуры города. Но это — лирика. Работать с ней комфортно. Она не пытается корчить из себя крутого мужика и в то же самое время не пользуется для достижения цели глупыми бабскими уловками, как другие коллеги женского пола. Суркова общается с операми профессионально, дружелюбно, но без намека на панибратство. Она выслушивает их мнение и либо соглашается, либо старается донести до мужчин свою точку зрения. Суркова умна, а Шеин, как бы он ни относился к работе женщин в следствии, уважал это качество независимо от его половой принадлежности. И все же сейчас он сомневался в том, что чутье дало следачке верную подсказку.

Тамара Гальперина — вернее, уже Осипова — открыла дверь сама. До этого Антон видел женщину только на снимках в социальных сетях. В жизни Тамара выглядела моложаво, хотя они с Гальпериным были почти ровесниками, а он походил на высушенную мумию какого-нибудь древнего фараона. Правда, Тамара, насколько известно, здорова, а вот адвокат умирал от рака.

— Странно, что вы пришли, — сказала она, с интересом разглядывая гостя. Антон привык, что женщины в летах на него клюют: он являл собой вполне презентабельный экземпляр существа противоположного пола средних лет, любящего хорошую одежду, дорогой парфюм и обладающего интеллигентным лицом человека, отличающего Моне от Мане.[3] У Антона были темные, слегка тронутые благородной сединой вьющиеся волосы, голубые глаза и спортивная фигура. В данный момент он находился в ситуации, которую его приятель Ахметов характеризовал как «состояние свободного электрона с сорванной крышей», то есть он недавно разошелся с предыдущей женой и находился в активном поиске новой подруги жизни.

— Вы знаете, что смерть вашего бывшего мужа квалифицируется как убийство? — ответил он вопросом на удивление Тамары.

— Да, — кивнула она, — мне рассказал Лазарь Гольдман, наш общий друг. Значит, это правда? Ну я всегда знала, что Борис умрет не своей смертью. Когда выяснилось, что у него рак, я даже удивилась. После всех этих покушений, после ненависти, которая изливалась на него со всех сторон, ему предстоял жалкий жребий окончить жизнь на больничной койке… Но он снова всех обманул!

— Что вам известно о покушениях?

— Только то, что говорили в СМИ. Но Илюша, когда еще жив был, пару раз обмолвился, что у него неприятности с конкурентами и что отец вроде пытается решить проблему.

— Значит, вы общались с сыном?

— Господи, конечно, общались! Борис сначала не знал, ведь он всячески препятствовал нашим встречам, но потом смирился. Илюша был достаточно взрослый, чтобы решать самостоятельно, а Борис его любил и не хотел ссориться.

— Простите, но почему бывший муж разлучил вас с сыном? Просто так мужчина редко пойдет на столь крайние меры!

— Видите ли, Борис мне изменял практически со дня свадьбы. Мы оба учились в университете, на юридическом факультете. Наши родители были знакомы. Знаете, еврейские семьи, как и мусульманские, предпочитают не оставлять устройство жизни детей на волю случая, вот нас и свели. Борис был красив и умен, умел произвести впечатление, а его жесткость и безапелляционность в то время я приняла за силу характера и целеустремленность. Я мечтала о карьере, но Борис сразу дал мне понять, что жена должна сидеть дома. Разумеется, сначала мы закончили вуз и только потом поженились. Я забеременела через несколько лет, хоть и была в курсе многочисленных измен Бориса. Но меня так воспитали: женщина должна терпеть, если муж не пьет, не бьет и не оскорбляет. Мой муж соблюдал эти простые правила, а я делала вид, что ни о чем не догадываюсь. Первые семь лет брака я вспоминаю как довольно приятные. Ну если не считать любовниц Бориса, некоторые из них осмеливались звонить нам домой и со смаком рассказывать о том, как они с моим мужем замечательно проводят время!

Антон молча слушал Тамару. Ему было нечего сказать: он понимал Бориса Гальперина, ведь и сам не прочь погулять. Однако их с адвокатом отличало одно существенное, по мнению опера, обстоятельство: Антон никогда бы не позволил официальной жене узнать о своей двойной жизни. Жены разводились с ним не по причине измен, а потому, что не выносили его сумасшедшего графика. Причем каждая пребывала в уверенности, что именно она разбила ему сердце!

— Неужели у вас не возникало искушения отомстить? — спросил он.

— Воспитание не позволяло. Но когда я встретила человека, который вновь заставил меня почувствовать себя желанной, то сразу сказала Борису. Он не стал устраивать скандалов. Мне даже показалось, что все пройдет мирно. Пока Борис не уведомил меня в письменном виде, что сын остается с ним.

— В письменном виде? — переспросил Шеин, вытаращившись на собеседницу.

— Ну да, ведь он адвокат…

— И вы согласились?

— Борис не оставил мне выбора. Он сказал, что не позволит забрать ребенка к «чужому дяде», и мне придется решать — либо новый муж, либо сын. Я не могла себе представить, что придется до конца жизни жить с человеком, который топчет мою самооценку. Кроме того, я любила другого. Я хотела работать, иметь жизнь за пределами кухни, да и Илюша, как оказалось, предпочел остаться с отцом. Между ними существовала незримая связь, очень прочная. И это при том, что Илюша совсем не похож на отца… Борис никогда никого не любил по-настоящему, кроме сына: ради Илюши он был готов на все, и я решила, что сын будет счастлив с отцом. Я и подумать не могла, что Борис лишит меня общения с ребенком, считала, что буду приезжать к нему, брать на каникулы… Но после того как мы подписали мировое соглашение, по которому я отказывалась от претензий на совместно нажитое имущество, и судья определила место жительство сына с отцом, Борис сказал, что не желает видеть меня рядом с Илюшей. Он предупредил, что, если я пойду в суд, он сотрет в порошок меня и моего нового мужчину.

— Как бы ему это удалось? — возразил Антон, которому вся эта ситуация казалось дикой и бессмысленной. — Он был всего лишь адвокатом, а не богом!

— О, вы ошибаетесь — Борис был чертовски хорошим адвокатом! Вы знаете, что до того, как начать заниматься бракоразводными процессами, он сделал себе имя в уголовных делах?

Шеин кивнул.

— Борис завел связи в определенных кругах и открыто угрожал мне, будущему мужу и даже моим родителям, и я нисколько не сомневалась, что он выполнит свою угрозу! Я понимала, что не сумею с ним бороться, ведь у нас разные весовые категории. Пришлось принять его условия. Два раза в год он присылал мне фотографии Илюши и подробные письма с описанием того, как он учится, в каких кружках занимается, с кем дружит. Но я не должна была присутствовать в жизни сына — совсем. Борис хотел его только для себя. Единственное в мире существо, которое не видело в нем жестокого человека без совести, способного переступить через любого, и любило безусловной любовью. Наверное, Илюша знал его другим.

— Вы сейчас описываете какого-то монстра, чуть ли не самого дьявола! — недоверчиво покачал головой Антон.

— Понимаю, в это трудно поверить. Я и сама не предполагала, каков Борис, пока не развелась с ним. Слухи доходили, но я не верила. А зря! Даже с Илюшей он однажды использовал свои грязные методы, но мне стало об этом известно слишком поздно, чтобы я могла что-то предпринять. Так что, знаете, меня не удивляет то, что Бориса пытались убить, нет! Если он с близкими людьми вел себя так, то могу представить, что он вытворял с другими!

— Так все-таки что вам известно о покушениях?

— В девяностые Борис занимался делами крупных уголовных авторитетов. На него покушались не единожды, один раз дело дошло до больницы. Когда начались неприятности с конкурентами, Борис предложил Илюше переписать клинику на него.

— А что, опасность и в самом деле существовала?

— Сын рассказывал об угрозах, которые поступали от конкурентов.

— Он называл «Дента-Люкс»?

— Да. Правда, он не считал их серьезными, но Борис был не согласен. И оказался прав: эти покушения… Правда, они случились уже после смерти сына, насколько я помню.

— Разве причастность руководства «Дента-Люкса» удалось доказать?

— Нет. Но это ничего не значит: люди с деньгами и связями умеют прятать концы в воду. Да и следственные органы, простите за прямоту, не всегда делают все, что должны!

— Вы не считаете, что «Дента-Люкс» могла иметь отношение к смерти вашего сына?

— Да нет, что вы, это же был несчастный случай!

— Ваш бывший муж в это не верил.

— Он просто не смог этого принять. Илюша был еще молод, успешен в карьере и счастлив в браке, и вдруг такая нелепая, неожиданная смерть!

— Вы знали, что у Ильи проблемы с сердцем?

— Да, конечно. Он очень ответственно относился к своему здоровью, вовремя принимал лекарства… Ума не приложу, как так могло получиться! Хотя, конечно, с сердцем никогда нельзя знать наверняка.

— Тамара Геннадьевна, вы упомянули о неких «грязных методах», которыми воспользовался Гальперин в отношении сына. Что вы имели в виду?

— Это не связано с покушениями, да и я скорее предполагаю, нежели знаю наверняка.

— И все-таки? — настаивал Антон. — Поймите, любая информация важна!

— Ну хорошо, — вздохнула Тамара. — В юности у Илюши была девушка. Кажется, то была настоящая любовь — такая, какая случается раз в жизни. Борис костьми лег, убеждая сына, что девочка ему не пара, что ей нужно только перебраться в Питер и что она поломает ему и жизнь, и карьеру. Кроме того, она была русской, а не еврейкой, а у Бориса имелся пунктик на этот счет! Но Илюша не сдавался.

— Почему же они не поженились?

— Девушка его бросила.

— Как же, ведь была такая любовь, вы говорите?

— Вот потому-то я и считаю, что не обошлось без нечистоплотных методов Бориса: наверняка он как-то воздействовал на ту девочку. Может, запугал, а может, и купил. Думаю, случившийся годы спустя брак с Дарьей стал своего рода протестом, бунтом против тирании отца.

— Гальперин был против?

— Илья сначала расписался с Дарьей и только потом поставил Бориса в известность. Она уже была беременна, и Борису пришлось смириться. Но он этого Дарье не простил и гнобил ее с первого дня брака… Я просто в шоке была, узнав, что он все оставил ей!

— Как думаете, она сама-то удивилась?

— Когда Лазарь назвал ее имя, я на нее не смотрела — только на него, потому что обалдела! А потом Инна начала орать, а Дарья повела себя так, словно так и надо. Даже странно, ведь от кого-кого, а от Бориса ей не стоило ожидать ничего хорошего!

— Как думаете, Тамара Геннадьевна, что могло изменить их отношения?

— Да нет ничего такого, что могло примирить этих двоих, ведь они до смерти ненавидели друг друга! Дарья притворялась, чтобы не нервировать Илюшу, а Борис даже не трудился. Дарья испытывала на себе всю силу его неприязни. А уж после смерти Илюши и говорить нечего!

* * *

Алла задумчиво покусывала кончик карандаша, которым делала пометки в блокноте. Она специально купила такой же блокнот, как у ведущих некоторых телевизионных программ — большой, с желтыми страницами. Ей нравился желтый цвет. Шеин только что отчитался о беседе с первой женой адвоката. Ему казалось, что он напрасно побеспокоил женщину, невольно заставив ее вспомнить о смерти сына, однако Алла так не считала. У нее начал вырисовываться план дальнейших действий, только еще следовало выслушать Ахметова, которого она отправляла на встречу со следователем, занимавшимся покушениями на Гальперина.

— Оба дела о покушениях на адвоката вел один следователь, некий Орлов, — заговорил опер. — Во время первого авто Гальперина намеревались взорвать, подложив бомбу. Бомба самоделка, взорвалась раньше, чем планировалось.

— Что удалось выяснить?

— Я же говорю, бомба самодельная — из тех, что можно купить в Интернете или даже собрать самостоятельно, следуя простым инструкциям. Ни отпечатков пальцев, ни записей с видеокамер.

— Интересно! — хмыкнул Антон. — А второе покушение?

— В адвоката стреляли из проезжающей мимо машины. Его прикрыл охранник, повалив на землю. Никто не пострадал.

— У Гальперина был охранник? — навострилась Алла.

— Ну охранник, водитель… Он везде ходил с каким-то мужиком.

— Не с тем ли, что в больничку приходил? Надо бы его найти!

— Ой, Алла Гурьевна, неужели вы думаете, что это он порешил хозяина? Какой у него мотив убивать того, из чьих рук он ел?

— Допускаю, что он не имеет отношения к убийству, но вполне может что-то знать… Займитесь телохранителем. Или кто он там, водитель? Опросите персонал и родичей, кто-нибудь должен знать, как его найти! Давайте вернемся к покушениям — неужели никаких зацепок?

— Машину нашли через пару дней в лесополосе, почти полностью сгоревшую. Без номеров. Владельца установить не удалось.

— Послушайте, Дамир, а у вас не создалось впечатление, что Орлов намеренно тормозил расследование?

— Он не обрадовался моему приходу, это точно. С другой стороны, кому понравится, если чужак лезет на твою территорию?

— Надо бы прощупать этого Орлова, — задумчиво пробормотала Алла. — Может, его что-то связывает с Гальпериным?

— Если только он разводился! — хохотнул Шеин. — И Гальперин его обобрал до нитки!

— Чем черт не шутит? На адвокатов редко покушаются, обычно жертвами становятся прокуроры или судьи. В девяностые — дело другое, но в наши дни… Дамир, а название «Дента-Люкс» не всплывало в связи с расследованиями?

— Орлов не упоминал клинику-конкурента, но я сам спросил.

— И?

— Он сказал, что тянул за эту ниточку, но никаких связей с «Дента-Люкс» не обнаружилось.

— А что сам Гальперин говорил?

— У Орлова создалось впечатление, что он не доверяет следствию. Что неудивительно, принимая во внимание род его деятельности!

— Судя по всему, не зря, ведь никто даже не пытался расследовать смерть его сына!

— Это же был несчастный случай, что там расследовать?

— И все же надо копнуть. Похоже, куда ни наступи, как из-под земли выскакивает имя Ильи Гальперина!

— И как мы узнаем? — развел руками Дамир. — Дела-то нет!

— А заключение о вскрытии есть, — упрямо возразила Алла. — И есть патологоанатом, который это вскрытие осуществлял. Надо узнать, где оно проходило, и встретиться с этим человеком. Если у него возникли хоть малейшие сомнения в естественности смерти Ильи, он непременно вспомнит!

— Хорошо, я выясню.

— Еще один момент. Антон, кто забирал из больницы вещи Гальперина?

— Наверное, родственники?

— Давайте без «наверное», ладно? Душеприказчик Гальперина сказал, что адвокат, недовольный тем, что смерть Ильи признали несчастным случаем, нанял частного детектива. К сожалению, нет информации, в какое агентство он обращался, но в его планшете она может быть. Гальперин не расставался с гаджетом, значит, он был среди его вещей… Ладно, я сама узнаю у зав отделением.

— Ну а ваш визит к главной бухгалтерше «ОртоДента» оказался успешным? — поинтересовался Дамир.

— Бывшей главной бухгалтерше. Анну Ильину уволили, причем весьма некорректным способом.

— Это как?

— Два дюжих охранника встретили ее утром на проходной, отдали коробку с личными вещами, отобрали пропуск и вручили уведомление об увольнении.

— То есть так теперь расстаются с ценными кадрами?

— Не забывай, что Ильина была ставленницей Гальперина, — напомнил Антону Дамир.

— Кстати, не одну ее уволили, — продолжала Алла. — Оказывается, Дарья успела избавиться от половины охранников и секретарши в головной клинике. Народ в панике.

— Как вам удалось об этом узнать? — поинтересовался Антон. — Сама Дарья вряд ли бы…

— Верно, она не говорила. Это Анна мне сказала, что ей без конца звонят работники «ОртоДента» с вопросами о том, неизвестно ли ей что-то о дальнейших планах новой владелицы. Все боятся за свои места!

— А что по этому поводу думает главбух?

— Она считает, что Дарья продолжит репрессии. По ее словам, у Гальпериной развилась настоящая паранойя, и она подозревает всех и каждого в том, что он «подсажен» ее покойным свекром.

— У нее есть основания! — ухмыльнулся Шеин. — Почему Гальперин вообще заменил главбуха?

— У него появились подозрения, что невестка тайно выводит деньги из фирмы.

— Зачем?

— Он не всем делился с Ильиной, но он начал подозревать Дарью с тех самых пор, как сын переписал сеть клиник на отца.

— Да уж, вряд ли невестке понравилось лишиться того, что, как она считает, принадлежит ей по праву!

— Поэтому Гальперин думал, что она захочет «перекачать» себе хоть что-то, дабы не остаться на бобах. Однако он не решился бы на открытое столкновение с Дарьей при жизни сына. Со смертью последнего расклад изменился.

— Если Борис подозревал ее в нечистоплотности, то почему не вышвырнул из бизнеса? — спросил до сего момента молчавший Саня, не решавшийся перебивать старших.

— Может, он руководствовался известным советом Макиавелли: «Держи друзей рядом, а врагов — еще ближе»?

— Или ему, в силу поганого характера, нравилось держать в кулаке благополучие ненавистной невестки! — воскликнул Шеин.

— И вот тут мы натыкаемся на непреодолимое противоречие, — подняла палец вверх Алла. — Какого, спрашивается, лешего Гальперин оставил свое состояние Дарье? Если мы выясним это, то раскроем самое странное дело, какое мне приходилось расследовать! Кстати, кто-то из персонала больницы упомянул, что невестка приходила к Гальперину накануне его смерти. Хорошо бы поспрашивать народ, вдруг кто-то слышал, о чем они говорили?

— Сделаю! — вызвался Дамир. — Но вы про главбуха не договорили — удалось ей что-нибудь узнать?

— Не слишком много, — покачала головой Алла. — Приняв дела у предыдущего бухгалтера, она удивилась, что, судя по отчетам, доходы сети клиник резко упали.

— А что нам известно о старом бухгалтере «ОртоДента»? — задал вопрос Ахметов.

— Предыдущего главбуха звали Марком Дреминым, вот его данные. — Алла вытащила из ежедневника наполовину исписанный листок. — Кто займется?

— Можно мне? — подался вперед Саня.

— Конечно, — улыбнулась она, передавая информацию молодому оперу. Его служебное рвение импонировало ей, и Алла надеялась, что Саня не растеряет энтузиазм, погрязнув в рабочей рутине.

— Между прочим, Александр, как дела с брошкой Ольги Малинкиной — удалось что-нибудь узнать?

— Я как раз пытался вставить свои пять копеек, да все случай не представлялся! — обрадовался парень. — Вы были правы, Алла Гурьевна, Ольга далеко не ходила — обратилась в первый попавшийся ломбард рядом с больницей. Тамошний ювелир ее помнит, ведь не каждый раз клиенты приносят такую интересную вещь! Узнав, сколько стоит брошка, медсестра обрадовалась, но отказалась оставить ее в ломбарде. Ушлый мужик назвал цену в три раза меньше реальной, но девчонка тоже была не лыком шита и, видать, решила попытать счастья в других местах. Ювелир пытался взять ее на понт, поинтересовавшись, как она заполучила такую ценную цацку. Малинкина не растерялась и сказала, что это — бабкино наследство. Тогда он спросил, нет ли в наследстве еще каких-нибудь драгоценностей, на что Ольга ответила утвердительно. Ювелир пообещал предложить хорошую цену, если она принесет и другие украшения, и наша медсестричка согласилась.

— Как интересно! — заметила Алла. — А я ведь спрашивала старшую Малинкину, нет ли у них богатых родичей, и она сказала, что все бабушки-дедушки умерли, и ни у кого из них не было золотых украшений, за исключением пары цепочек советского производства да обручальных колец!

— Но где-то же Ольга достала брошку? — проговорил задумчиво Шеин.

— И я, возможно, знаю, где! — выпалил Саня. — Поболтал с медбратом, с Лехой. Интересно, что убиенная именно с ним поделилась и больше никому не сказала — может, боялась, что девчонки позавидуют ее удаче? Так вот, Леха этот поведал мне, что Малинкина нашла себе подработку у какой-то старушенции. Ольга даже вроде бы намекала, что может вскоре стать обладательницей шикарной однокомнатной квартиры на Ваське.[4]

— Где же она нашла такой «клад»? — хохотнул Антон.

— Ей предложили поухаживать за одинокой пенсионеркой, которая обещала хорошо платить. Малинкина согласилась.

— А как же она квартиру-то могла заполучить?

— Похоже, бабушка обещала оформить с Ольгой договор пожизненной ренты.

— И что, оформила?

— В том-то и дело, что нет! Старуха водила медсестричку за нос. Поначалу договорились, что она станет платить Ольге десять тысяч в месяц за то, чтобы та делала ей уколы, убиралась в квартире и готовила еду. Но Малинкина так ни разу и не получила денег: подопечная предложила ей договор пожизненной ренты.

— Так девчонка лопухнулась, выходит? — подал голос Ахметов. — Надеялась подработать, а вместо этого бесплатно вкалывала на пенсионерку в надежде на квартиру?

— Судя по всему, так и есть, — кивнул Белкин. — Она жаловалась Лехе, что бабка не говорит ни да, ни нет, все тянет с договором, ссылаясь на плохое самочувствие.

— А точный адрес бабки Леха назвал? — поинтересовалась Алла.

— Нет, но Малинкина упоминала фамилию. Можно попробовать пробить, зная, что квартира на Ваське…

— Вот и попробуйте. Я тогда сама навещу смекалистую старушку, а вы займитесь бухгалтером Дреминым, как договаривались. Ну, мы все решили? Ах да, совсем забыла: Антон, вы поболтали с Алиной Руденко насчет денег?

— А как же! Она признала, что Инна Гальперина и в самом деле всучила ей пакет, и ей пришлось его принять, так как сцену засек заведующий, а Инна сразу же ретировалась. Руденко сразу передала мне всю сумму — она и не собиралась ничего тратить. Сказала, что хотела вернуть Гальпериной, но не знала, как.

— Вы изъяли деньги?

— Само собой. Только вот Инна, сами понимаете, отрицает, что пыталась дать медсестре взятку. Эти деньги к делу не пришьешь, ведь подписи Руденко на документе, который требовала подписать Гальперина, как не было, так и нет!

— А если деньги давались не за это? — задала вопрос Алла.

— Вы имеете в виду — за убийство Гальперина? Но Руденко не дежурила в ночь его смерти! Кроме того, сумма уж больно невелика для столь серьезного дела… Нет, Алла Гурьевна, мне кажется, Руденко не причастна к смерти адвоката, ведь она, единственная из всех, сумела с ним поладить! Да и как насчет мотива?

— И все же не стоит сбрасывать девочку со счетов. Да, в больнице ее в ту ночь никто не видел, да и камеры не засекли… Хорошо, сосредоточимся пока на других подозреваемых, но будем держать Руденко в уме. Кстати, кто-то ведь давал Гальперину ципралекс, который не назначал никакой врач, — может, Инна? Она ведь мечтала, чтобы мужа признали недееспособным, но для этого требовались доказательства. Как насчет необъяснимых вспышек ярости, вызванных, возможно, именно этим препаратом? А кто мог давать лекарство Гальперину? Только работник отделения. Или работница.

* * *

На встречу Мономах шел с тяжелым сердцем. Проблем и так выше крыши, а тут еще папаше Алсу зачем-то приспичило его видеть! Он догадывался о причине, но понятия не имел, как станет оправдываться. Алсу — его любовница, и ее отцу, занимающему высокий пост в Комитете по здравоохранению Санкт-Петербурга, это вряд ли нравится. Он православный, хоть и мало верующий, она — мусульманка с соответствующим воспитанием. Несмотря на их «соглашение» о том, что эти отношения никогда не закончатся браком, Мономах понимал, что Алсу все равно надеется. Она милая девочка, чудесная любовница и приятная собеседница, однако…

Дородный мужчина привстал из-за столика и помахал Мономаху рукой. Он узнал его сразу, так как Алсу показывала ему фото всей семьи, сделанное на каком-то празднике.

— Здравствуйте, Владимир, — заговорил Азат Гошгарович Кайсаров, одновременно протягивая Мономаху руку через стол. — Съедите что-нибудь?

— Нет, спасибо, — отказался тот. — Пожалуй, выпью.

— Коньячку?

Мономах намеревался сказать «кофе», но сейчас предложение показалось ему уместным. Подошла официантка, широко улыбаясь Кайсарову. Ну само собой, папаша Алсу назначил ему свидание в таком месте, где его все знают, дабы подчеркнуть собственную значимость и умалить значимость гостя. Очень по-восточному! Сделав заказ, Кайсаров вновь взял на себя инициативу. Казалось, у него и мысли не возникало о том, что может быть иначе.

— Знаете, я представлял вас другим, — обронил он, без малейшего стеснения разглядывая Мономаха. Если бы ему было лет на двадцать меньше, он непременно ощутил бы неудобство. Однако Мономах давно миновал возраст, когда его можно было легко смутить.

— И как же вы меня себе представляли? — спросил он, глядя собеседнику прямо в глаза.

— Не вдаваясь в подробности, скажу лишь, что вы оказались лучше, чем я ожидал.

— Вы судите по внешним признакам?

— И по ним тоже, — улыбнулся Кайсаров. — Вы, наверное, решили, что я буду говорить о своей дочери и убеждать вас не морочить ей голову?

— А это не так?

— Видите ли, Владимир, я слишком хорошо знаю свою дочь, чтобы предположить, что вы ее соблазнили. Скорее всего, как раз наоборот, поэтому я сомневаюсь, что силовыми методами можно переломить ситуацию. Хотя, не скрою, я не вижу будущего для вас и Алсу. Вот, хотел поинтересоваться вашим мнением.

— Алсу — чудесная девушка и прекрасный врач… — начал Мономах.

— Я в курсе, — перебил Кайсаров. — Но всегда приятно такое слышать о своем ребенке. Я имел в виду…

— Я понял, что вы имели в виду. Когда мы с Алсу начали встречаться, то договорились «на берегу». Мы оба взрослые люди, и я сразу предупредил ее, что не смогу предложить ничего серьезного.

— Так я и думал, — кивнул Кайсаров.

— Я не закончил. Помимо моих намерений в отношении Алсу, существуют и другие проблемы, связанные с разницей в возрасте, религией и так далее, которые кажутся мне непреодолимыми. Как, вероятно, и вам?

Кайсаров снова улыбнулся.

— Вы действительно лучше, чем я предполагал, — сказал он. — Не представляете, какие усилия мы с женой прилагали, чтобы наша строптивая дочь устроила свою судьбу. Но она выбрала человека, который абсолютно ей не подходит и сам это понимает! Ну теперь, когда мы немного разобрались в ваших отношениях, я перейду к тому, зачем вас пригласил.

Мономах насторожился. Он-то полагал, что самая тяжелая часть разговора миновала.

— Владимир, вы же знаете, где я работаю, верно?

Мономах кивнул.

— Я все думал, говорить вам или нет, и пришел к выводу, что должен это сделать. Вот, взгляните. — И Кайсаров протянул ему сложенный вчетверо листок. Прочитав первые строчки, Мономах вскинул глаза на отца Алсу и спросил удивленно:

— Что это такое?

— Вы же видите, написано: «Жалоба».

— Но она подписана Суворовой!

— Пациентка умерла, но бумага-то осталась. Я обязан отреагировать!

— Не понимаю… она пишет, что я не принимаю никаких мер, но я же сделал все от меня зависящее, чтобы ей помочь!

— Вы заменили сломанный эндопротез?

— Не было квот. Но я договорился о сестринском уходе на период после операции. Суворовой не пришлось бы покидать больницу, и она стала бы первой, кому установили протез, как только появится квота. Не удалять поврежденную конструкцию было нельзя, могло начаться заражение крови…

— От чего она умерла?

— Инфаркт.

— Во время операции?

— Нет, после. Ночью, в реанимации.

— Как насчет результатов вскрытия?

Мономах сделал глубокий вдох.

— Вскрытия не было.

— Как это?

— Причина смерти очевидна, родственники вскрытия не требовали…

— Ну знаете, это же ни в какие ворота! — развел руками Кайсаров. — Если все всплывет, непременно возникнет вопрос о вскрытии. Раз оно не состоялось, в этом можно усмотреть умысел!

— Какой умысел?

— Сокрытие обстоятельств смерти. Дело в том, Владимир, что это — не единственный документ, который я получил за последнее время. Существует еще один, в котором вас обвиняют в нецелевом расходовании средств, поступающих от различных благотворителей в ваше отделение.

— И кто же, с позволения сказать, автор данного, гм, послания?

— Простите, но этого я не могу раскрыть. Скажу лишь, что этот человек — ваш коллега.

— Даже в суде обвиняемому дают возможность узнать, кто выдвигает обвинения!

— Но мы не в суде, а вы — не обвиняемый. Кто предупрежден, тот вооружен, так ведь?

— Я не совсем понимаю, Азат Гошгарович, зачем вы все это мне рассказываете!

— Понимаете, Владимир, я могу дать документам ход, а могу положить «под сукно». Они полежат, скажем, полгода, а потом, по причине потери актуальности, затеряются в ворохе бумаг, ежедневно поступающих в Комитет. Тем более что эта ваша Суворова мертва и не станет закидывать нас повторными жалобами. Неужели вам нужны долгие и нудные разбирательства с визитами всяких комиссий, нарушением нормальной работы отделения… Особенно с учетом того, что врачей ТОН обвиняют в смерти знаменитого адвоката?

— И что же я должен сделать? — нахмурившись, поинтересовался Мономах.

— Вы умный человек, — пожал плечами Кайсаров. — Вы все отлично понимаете!

Мономах посидел с минуту молча, потом допил содержимое своего бокала и вытащил портмоне.

— За мой счет! — махнул рукой отец Алсу.

— Спасибо, откажусь: не люблю оставаться в долгу. Что касается второго вашего предложения, то, боюсь, мы и тут не договоримся. Наши с Алсу отношения — только наше с ней дело. Если вас что-то не устраивает, разговаривайте с дочерью. А бумаги эти… ну делайте с ними, что должны!

С этими словами Мономах положил на стол купюру, поднялся и направился в сторону выхода, оставив озадаченного собеседника одного.

* * *

Алла потерла веки и встала: пятая точка гудела, а перед глазами мелькали разноцветные мухи. Она просматривала записи с камер наблюдения больницы часа два, но ничего интересного не обнаружила. На главном и черном выходах Малинкина не засветилась. В палатах камеры не предусмотрены, а в коридорах, как выяснилось, висели муляжи. Для чего? По объяснениям охранников, для устрашения и предупреждения тех, кто пожелает учинить беспорядок. Главврач распорядился установить их после участившихся нападений на медработников. Камеры, что расположены на лестницах и у лифтов, работали через одну. И как, спрашивается, медсестра оказалась в багажнике машины? Вышла она из больницы одна или с кем-то? Ответов на эти вопросы записи не давали. Опера уже проверяли их, но Алла решила, что они могли не заметить того, на что обратит внимание ее опытный глаз. Ахметов и Шеин опросили охранников, но ни один не смог сообщить ничего полезного. Конечно, Ольга работала в больнице два года и знала все входы и выходы! Она смогла бы незаметно исчезнуть, но оставалось неясным, почему она сделала это так неожиданно, оставив вещи в ординаторской. Все можно объяснить, если предположить, что медсестру убили в больнице. Но как же тогда ее удалось незаметно вынести наружу? В палате не было беспорядка — Алла специально опросила тех, кто обнаружил тело Гальперина. Значило ли это, что убийца успел прибраться, или Малинкина все же умерла не в палате? Теперь бесполезно проверять помещение: его сто раз вычистили и разместили там другого пациента! Если бы о насильственной смерти адвоката стало известно раньше, Алла не позволили бы трогать место преступления, но кто ж знал?!

Следовало позвонить Князеву и выяснить насчет планшетного компьютера Гальперина: похоже, без него и частного детектива, к которому тот обращался, дело зайдет в тупик. Набрав номер зава ТОН, она долго слушала длинные гудки. Потом раздался его голос:

— Слушаю.

— Владимир Всеволодович, это Суркова, следователь…

— Я помню, кто вы. Как раз собирался вам звонить, но, кажется, потерял номер.

Алле почудилось, что речь Мономаха звучит немного необычно, словно он намеренно растягивает слова.

— А зачем вы хотели мне позвонить? — спросила она. — Вы дома?

— Я на втором этаже.

— На ка… погодите, вы здесь, что ли?

— Ну да. В баре.

— Я сейчас спущусь!

Алла кинулась в ванную. Перед тем, как усесться за просмотр записей, она вымыла голову, но волосы еще не высохли. Она причесалась и нанесла на губы и веки легкий макияж. Затем вернулась в комнату и выбрала одежду самых «жизнерадостных» цветов, какие у нее имелись — серый хлопковый свитер и темно-синюю юбку. Взглянув в зеркало, она вдруг спросила себя, к чему ухищрения, ведь встреча обещает быть чисто деловой? С другой стороны, в баре ведь люди… Схватив с тумбочки ключ, Алла выскочила в коридор.

В помещении было накурено, и в воздухе висела густая сизая дымка. Глаза защипало: Алла терпеть не могла табак и ненавидела курильщиков, искренне полагающих, что наносят вред только себе. Мономах оказался единственным из посетителей, сидящим у стойки бара. Подойдя, она увидела перед ним наполовину пустую бутылку коньяка «Страна камней». Князев не производил впечатления сильно пьющего человека, хотя она слышала, что хирурги, несмотря на то, что их деятельность связана с работой руками, частенько злоупотребляют.

— Вы быстро, — отметил он.

— Вы потеряли мою визитку? — спросила Алла, с трудом вскарабкиваясь на стул и пытаясь умостить растолстевший зад на маленьком неудобном сиденье.

— Потерял. Но потом вспомнил, что подвозил вас. Номера квартиры, правда, не знал, но решил, что поспрошаю «аборигенов»: в этом доме не так много жилых помещений, и кто-то наверняка знает даму из СК.

— Узнали?

— Что?

— Ну номер квартиры?

— Ага.

— Почему не поднялись?

Он не ответил, теребя в руках стакан.

— Тогда я спрошу, — сказала она, отчаявшись дождаться ответа. — Это касается вещей покойного Гальперина. У него был планшетный компьютер. Говорят, адвокат с ним не расставался.

— Не видел.

— Кто собирал вещи?

— Кто-то из медсестер… нет, погодите — санитарка наша, тетя Глаша. Она собрала все в пакет и принесла мне, но я не рассматривал, что внутри…

— А кто из родственников забрал пакет?

— Невестка, кажется.

— Дарья Гальперина? Когда это произошло?

— В день смерти. Там такая толпа набежала — вдова, ее адвокат, душеприказчик, невестка, водитель…

— Водитель тоже пришел?

— Водитель?

— Ну мужчина, который заходил к адвокату.

— Не скажу, не видел.

— Знаете хотя бы, как его зовут?

— Без понятия.

— А почему вы отдали имущество покойного Дарье Гальпериной?

— Ну больше никто не обращался. Я знал, кем она ему приходится, видел в отделении.

— Часто?

— Один раз. Но это не значит, что она не приходила чаще, просто я всегда занят.

— Ясно, ясно. Она попросила вас отдать вещи, и вы отдали?

— А не должен был? — озадаченно спросил Князев.

— Да нет, вы тут ни при чем! Ладно, по крайней мере, теперь понятно, куда подевался компьютер. Буду разговаривать с Гальпериной.

— Там что-то важное, в планшете?

— Надеюсь, да.

— Не знаю, как планшет, но я вот вам тут другую электронную игрушку привез. — Он полез в карман, вытащил смартфон и положил его на стойку перед Аллой.

— Что это?

— Телефон Оли Малинкиной.

— Вот здорово, а мы его обыскались! Но как он у вас оказался?

— Тетя Глаша отобрала… у одного перца из моего отделения.

— Я не требую, чтобы вы назвали имя этого «перца», но мне важно знать, как смартфон у него оказался?

— Подобрал в палате. Решил взять себе, но бдительная тетя Глаша не позволила. Она узнала телефон Ольги.

— Повезло вам с сотрудниками!

— Раньше мне тоже так казалось…

— В смысле?

— Вероятно, меня скоро уволят.

— Что?!

— В моем отделении умерли два человека, погибла молоденькая медсестра, персонал позволяет себе брать все, что плохо лежит… Фиговый из меня зав!

— Погодите, Владимир Всеволодович, давайте не будем пороть горячку! Вы сказали, что хотите поговорить — о смартфоне Малинкиной или есть что-то еще?

— Да есть, есть… — Князев поднял глаза и заметил заинтересованный взгляд бармена. Парень делал вид, что беседа клиентов его нисколько не заботит, однако выражение его лица никого не смогло бы обмануть: он жадно ловил каждое слово.

— Может, поднимемся ко мне? — предложила Алла и, решив, что это прозвучало двусмысленно, тут же добавила: — Там нет посторонних ушей!

— Ладно, — согласился Князев и, прихватив со стойки бутылку, довольно твердой походкой направился к выходу. Алла решила, что зав ТОН привычен к выпивке, и его не так легко свалить: речь его звучала почти нормально для человека, успевшего хорошенько набраться, да и двигался он уверенно.

В квартире Алла усадила гостя на диван, поставила перед ним чистый стакан, чтобы он мог продолжить возлияния, а сама уселась на подоконник, подложив под пятую точку декоративную подушку, и приготовилась слушать. Князеву потребовалось минут пять, чтобы собраться с мыслями, но стоило ему начать, как остановиться он уже не мог. Он рассказал о смерти пациентки Суворовой, о вскрытии, которое провел его приятель патологоанатом без санкции главврача. Поведал ей Князев и о жалобе, написанной Суворовой лично на него в Комитет по здравоохранению.

— Я все в толк взять не могу, — бормотал он, ероша ежик каштановых волос на затылке, — почему она это сделала? Ну я бы понял, если бы ее родичи накатали на меня телегу — но она?! Я же все устроил, ей нужно было только лежать и ждать протеза… Хотя все равно она умерла!

— Владимир Всеволодович, то, что вы рассказали, очень важно! — воспользовавшись возникшей паузой в речи зава ТОН, проговорила Алла. — Это может изменить направление расследования! У вас на руках заключение о вскрытии этой женщины?

Он молча кивнул и влил в себя очередную порцию коньяка.

— Вы хоть понимаете, что означает ваше признание?

— Разумеется! — хмыкнул Князев. — Похоже, в моем отделении завелся «ангел смерти»!

* * *

Антон Шеин ненавидел морги. А еще он боялся покойников. Не тех, которых осматривал на местах преступлений — жалкие оболочки несчастных созданий, покинувших этот мир помимо собственной воли. Боялся он их обмытых, чистеньких до стерильности, прикрытых простынкой. У него существовал пунктик насчет того, что они могут вдруг восстать, вылезти из-под этой самой простынки и… Мысль вызывала у опера тошнотворные позывы. Умом он понимал, что бояться надо живых, а вовсе не мертвых, но каждый раз, входя в морг или, вот как сейчас, в городское патолого-анатомическое бюро, он чувствовал, что его бросает то в жар, то в холод. В желудке, в котором с утра не осело ничего, кроме плохого растворимого кофе, неприятно сосало.

Патологоанатом, немолодая дама с кичкой, сидящей на затылке, словно нахохлившийся воробей, сдвинула очки на кончик носа, услышав его вопрос.

— Странное? — проговорила она, листая папку с результатами вскрытия. — Я помню эту смерть. Главным образом потому, что отец покойного бился в истерике.

— Разве такое редкость?

— Он истерил не от горя, а от злости!

— На умершего?

— На весь мир. Он не сомневался, что смерть не была естественной, но ничто на это не указывало!

— То есть нестыковок не обнаружено?

Неожиданно патологоанатом замялась.

— Ну знаете… не уверена, что это что-то меняет, но кое-что меня удивило, — сказала она, наконец.

— Неужели?

— Дело в том, что у Ильи Гальперина была дистрофия миокарда.

— Это опасно?

— Если не лечить, дистрофия приводит к снижению мышечного тонуса, что может стать благоприятной почвой для развития сердечной недостаточности. Она возникает из-за недостатка подачи крови к миокарду, отчего его клетки не получают нужного количества кислорода для нормального функционирования. В конечном итоге это заканчивается атрофией или полным отмиранием тканей миокарда.

— Гальперину требовалась операция?

— Изменения в работе сердца при таком диагнозе носят обратимый характер. Операцию рекомендуют лишь тогда, когда обнаруживаются ярко выраженные признаки сердечной недостаточности.

— А именно?

— Нарушение ритма сердцебиения, одышка, отек конечностей… Такие больные находятся в группе риска, но ведут нормальный образ жизни при условии соблюдения правил: отказ от спиртного и курения, физические занятия, избегание переохлаждения организма. Ну и, само собой, прием препаратов.

— Что же показалось вам необычным?

— Понимаете, люди с хроническими заболеваниями дисциплинированны. А ведь Гальперин и сам был медиком, кажется?

— Ортодонтом, да, — подтвердил опер.

— Так вот, хроники со стажем редко манкируют приемом лекарств, сознавая, что такое отношение может привести к осложнениям и даже, в некоторых случаях, к смерти. При вскрытии и анализе крови и тканей я обнаружила, что в них почти отсутствуют следы гликозидов, витаминов группы В и препаратов калия и магния.

— Все это назначают при дистрофии миокарда?

— Именно.

— Означает ли это, что Илья Гальперин оказался недисциплинированным больным?

— Похоже на то. Однако его отец утверждал, что он следовал указаниям лечащего врача, включая регулярные осмотры!

— Ну отец мог не знать.

— Насколько я поняла, они с сыном были близки.

— Скажите, док, а как долго нужно не принимать препараты, чтобы…

— Я поняла ваш вопрос, — перебила патолог. — Штука в том, что лекарства Гальперин принимал, только вот доза была слишком уж мала.

— Как будто то вспоминал, то забывал?

— Именно! Обычно такое случается со стариками. Но это не единственная неувязка. Судя по отчету врачей «Скорой помощи», когда извлекли тело, его температура оказалась чересчур низкой. Врачи вызвали полицию, и они замерили температуру бассейна — всего пятнадцать градусов!

— Это могло спровоцировать приступ?

Патолог кивнула.

— Легко! Вкупе с тем, что больной пропускал время приема необходимых медикаментов, это могло привести к гибели. Но я не сказала бы, что при всем при том причина смерти Гальперина не была естественной: он сам виноват в своей смерти.

— Если только кто-то не снизил температуру в бассейне специально! — медленно пробормотал Шеин.

— Но он же мог вылезти, если почувствовал дискомфорт! — возразила патологоанатом. — Правда, под ногтями покойного я обнаружила частицы плиточной затирки, что говорит о попытках выбраться самостоятельно…

— Видимо, сил не хватило?

— Но Гальперин же находился в собственном доме, мог позвать на помощь. Почему он этого не сделал?

* * *

— На этом самом диване, говоришь? — не сводя с Аллы лукавого взгляда, спросила Марина, проводя пухлой рукой по обивке. — И как оно?

— Маринка, ты такая порочная баба! — поморщилась Алла, чувствуя, как лицо заливает краска. — Я же сказала, он спал на диване, а я — в своей кровати!

— Ну и дура! В кои-то веки в твоей холостяцкой квартире появился нормальный мужик, а ты укладываешь его отдельно!

— Маринка…

— Да ладно, ладно, подруга, шучу! А если серьезно, то я рада за тебя: хватит уже сохнуть по твоему кобелю, пора начинать новую жизнь.

— Вот тут я с тобой согласна, — с облегчением кивнула Алла. — Кстати, о кобеле…

— Не говори, что он приходил!

— Приходил. И я, честно сказать, так и не поняла, зачем.

— То есть?

— Он обсмотрел мою доску для версий, задавал вопросы о том, как продвигается следствие… В общем, ничего не значащий визит.

— Может, соскучился?

— Да ладно! Два года от него ни слуху ни духу — и вдруг заскучал?

— Знаешь, в нашей среде хотят слухи…

— Слухи?

— О том, что Дед ваш засиделся на своем месте. Говоришь, Михаил задавал вопросы о расследовании?

— Так ты считаешь, он пытался выведать у меня нечто, могущее подставить Деда? По-моему, это глупости!

— А ты телевизор смотришь?

— В последнее время у меня нет на это времени. А что?

— По всем каналам рассказывают о том, что между «ОртоДентом» и «Дента-Люксом» существует жесткая конкуренция, следствием которой явилось несколько покушений на Илью, а потом и на Бориса Гальперина.

— Они что, упоминают названия?

— Представь себе! И о смерти Гальперина тоже болтают все кому не лень.

— И что же болтают?

— Ну что сначала сын, теперь вот — отец… Надеюсь, ты не стала делиться своими соображениями с Жаковым?

— Не приведи господь!

— И правильно. Ты как хочешь, а я уверена, что визит твоего бывшего любовника, а ныне зятя Заякина, который практически рулит правоохранительной системой в Первопрестольной, не случаен. Будь осторожна, подруженька — тебя хотят сделать слепым орудием в чужих руках! Ты сама-то как думаешь, конкурирующая фирма могла иметь отношение к убийству?

— Убийствам.

— Кого-то еще убили?

— Помимо медсестры? Очень может быть, что Илью Гальперина.

— Да ты что! Это же вроде несчастный случай был?

— После встречи моего опера с патологоанатомом, осуществлявшим вскрытие Ильи, у меня появились сомнения.

И Алла рассказала Марине обо всем, что удалось узнать Антону Шеину в патолого-анатомическом бюро.

— Ну надо же, — пробормотала адвокатша, качая головой, — какой поворотец! То есть ты не веришь в несчастный случай?

— В то, что Илья неделю не принимал лекарства, а потом полез в холоднючий бассейн? Да ни разу не верю!

— А вдруг регулятор температуры сломался?

— А не слишком ли много совпадений? — парировала Алла. — Но ты права, надо выяснить, проверял ли этот факт дознаватель.

— Так кто у тебя главный подозреваемый?

— Сначала я, грешным делом, подумала на Мейрояна.

— Это на врача, что ли?

— Да, ведь Гальперин здорово над ним поглумился во время бракоразводного процесса. Однако выяснилось, что у него железное алиби: наш доктор в выходные ездил на свадьбу двоюродной сестры в Ереван и вернулся только в понедельник утром. Тогда я занялась Инной и Дарьей Гальпериными. Каждая из них имела мотив, но после неожиданного визита Князева на горизонте замаячил еще и «ангел смерти»!

— Кто-кто?

— Ты меня слышала.

— Да, но не уверена, что правильно поняла. «Ангелами смерти» ведь называют людей, убивающих больных?

— Так и есть, — кивнула Алла. — Оказывается, Гальперин не был единственным человеком, который умер в больнице: незадолго до него скончалась еще одна пациентка.

— Ты серьезно?

— Более чем. И при весьма мутных обстоятельствах!

— А именно?

— Ей ввели летальную дозу инсулина.

— Может, ошибка?

— Может, и так, но как тогда объяснить то, что главврач запретил проводить вскрытие?

— Да легче легкого: ему не нужны неприятности! Если ошибся кто-то из персонала, на главного ляжет вина, а на репутацию больнички — пятно. Начнется шум, появятся правозащитники… Короче, геморрой сплошной!

— Ты, что, не слушала меня? Ошибка исключена, там уровень… чего-то очень низкий, Князев сказал… уровень глюкозы, вот! Кто-то намеренно ввел пациентке лошадиную дозу. И, как ты понимаешь, вряд ли это был посторонний.

— Да, но Гальперину-то сделали другую инъекцию, верно?

— Правда твоя. Вряд ли «ангел смерти» имеет на вооружении целый арсенал для умерщвления людей! Кроме того, маньяки используют одинаковый способ убийства, а речь в данном случае идет именно о маньяке: если Гальперин был богат, то с несчастной старушки совершенно нечего было поиметь, и даже ее квартира не была приватизирована — я проверяла. Признание Князева внесло сумятицу в следственные действия, и мне еще предстоит все хорошенько обдумать.

— Хорошо, а что там с бабами гальпериновскими? Ты сказала, у обеих есть мотив.

— По старому завещанию вдовице доставалась приличная доля имущества. Но незадолго до смерти Гальперин дал ей понять, что желает изменить завещание, а по брачному договору Инне не полагалось ничего! Она даже пыталась признать мужа частично недееспособным, чтобы его новое завещание не имело законной силы. Князев и медсестра, которая ухаживала за Гальпериным, отказались подписывать бумагу, составленную адвокатом Инны, но несколько человек из отделения, которых достали выходки капризного пациента, подписали. Тут еще остается открытым вопрос о том, как в кровь Гальперина попал психотропный препарат, кто был заказчиком и кто исполнителем. Судя по попыткам Инны признать мужа частично недееспособным, она вполне могла оказаться первой. Но кто тогда второй?

— Да любая медсестра или даже санитарка из отделения — чего проще подсунуть больному лишнюю таблетку? — развела руками Марина.

— Но, если Инна и впрямь пыталась осуществить этот план, то она Гальперина не убивала, ведь тогда все ее усилия не имеют смысла!

— А как насчет невестки?

— Дарья автоматически стала подозреваемой, захапав себе все наследство Гальперина. Но я не уверена, знала ли она о последнем завещании. Сама Дарья утверждает, что понятия о нем не имела.

— Еще бы!

— У Дарьи с Борисом были плохие, можно сказать, враждебные отношения. Так повелось с самой их свадьбы с Ильей, а после его смерти все только усугубилось. Гальперин подозревал невестку в том, что она выводит деньги из фирмы.

— Это точно известно?

— Предыдущий главбух небрежно относился к ведению документации, и при передаче бумаг многое было утеряно или находилось в ненадлежащем виде.

— Так нужно найти этого главбуха!

— Мой сотрудник сегодня должен с ним встретиться. Надеюсь, он прольет свет на махинации Дарьи, если, конечно, ее свекр был прав.

— Так чего же ты ждешь, не понимаю? — удивленно спросила Марина. — Почему не задерживаешь Дарью Гальперину?

— Все улики — косвенные, — объяснила Алла. — Они основаны на умозаключениях, а не на доказательствах. Ну и что, что основной выгодополучатель — Дарья? Надо еще убедиться в том, что она знала об изменениях в завещании, иначе у нее нет мотива!

— А вот и есть! — возразила Марина. — У нее же сын?

— Внуки не являются наследниками первой очереди.

— Но Яков Гальперин не был лишен наследства по завещанию, верно? Что, кстати, невозможно по причине несовершеннолетия. При наличии хорошего адвоката внук легко вступил бы в права!

— Между прочим, даже если Дарья знала о новом завещании, зачем убивать Гальперина? Он находился при смерти, и она вскорости заполучила бы все!

— Может, хотела ускорить процесс? Он был человеком вздорным и непредсказуемым. Допустим, Дарья была в курсе нового завещания, но где, скажи мне, гарантия, что адвокату не ударила бы моча в голову и он не взбрыкнул бы опять? Проще убрать его наверняка, пока не случилось ничего непредвиденного!

— В любом случае причин для задержания у меня нет. Если Дарья или кто-то по ее наущению и сделали Гальперину смертельную инъекцию, то доказать это пока не представляется возможным. Кроме того, неизвестно, была ли на то воля Гальперина или имело место умышленное убийство из корыстных побуждений. Предстоит выяснить, какое отношение к смерти адвоката имела Ольга Малинкина. Пока все указывает на то, что именно она ввела ему препараты, после чего попыталась скрыться. С другой стороны, бегство ее было слишком уж внезапным, и, судя по всему, у нее либо был сообщник, который с ней расправился, либо это сделал заказчик преступления. Который нам пока неизвестен.

— А с поисками убийц Малинкиной есть подвижки?

— Мы пытаемся зацепиться за антикварную брошку, найденную на теле. Кроме того, в кармане ее медицинского халата нашли осколки ампулы — видимо, она разбилась, когда девушка боролась с убийцей. При анализе материала халата выяснилось, что в ампуле находилось одно из веществ, введенных Гальперину.

— А тебя не смущает, что девчонка сбежала из больницы, даже не сняв халатик?

— Очень даже смущает! Как и наличие разбитой ампулы. Почему, спрашивается, она носила в кармане запас лекарственных веществ? Если она готовилась сделать инъекцию, то почему осталась ампула только от одного препарата, ведь Гальперину ввели два? И, наконец, где она их вообще достала, препараты эти?

— Многовато вопросов!

— Пока что можно предполагать следующее: Ольга Малинкина провела адвокату эвтаназию и была убита подельником. Или заказчиком.

— А почему подельник не попытался избавиться от тела как-то иначе? Ну камень на шею, и…

— Вот-вот, и я все себя спрашиваю, почему убийца не попытался спрятать труп!

— Может, не собирался убивать?

— Что ж… предположим, они что-то не поделили, возникла ссора — и девчонка умерла?

— Вдруг больше денег захотела, не бесплатно же она инъекции Гальперину делала, так? Внезапно решила, что ей мало оговоренной суммы, они подрались…

— Драка точно была! — перебила подругу Алла. — У Малинкиной на запястьях синяки, как будто кто-то удерживал ее, а она пыталась вырваться. Под ногтями обнаружен чужеродный эпителий. Судя по тесту ДНК, мужской. Но есть и еще одна интересность: в руке у Малинкиной была зажата пуговица.

— Неужели ты всерьез считаешь, что по пуговице можно найти убийцу?

— По этой, может, и можно. Пуговка, как выяснилось, от тренча Донны Каран.

— О!

— Эксперт выяснил, что эти тренчи выпускались ограниченной партией, и пуговица оригинальная, позолоченная.

— А как считает эксперт, могла девчонку убить женщина?

— У нее шея сломана, не забыла? Дарья женщина миниатюрная и вряд ли смогла бы свернуть Ольге шею, как куренку. Инна тоже не отличается физической силой. Кроме того, у нее алиби. Его, конечно, еще нужно проверить… Да и, как я уже сказала, эпителий мужской.

— По крайней мере, можно сделать вывод, что при совершении преступления присутствовала женщина. Возможно, Дарья… Или Инна?

Алла кивнула.

— Но я не могу устроить обыск с целью поиска тренча с отсутствующей пуговицей, ведь все, что мы тут с тобой обсуждаем — одни предположения!

— Слушай, а по эпителию нельзя определить…

— Можно, — перебила Алла, — но только когда мы найдем предполагаемого убийцу. По базе проходят только отпечатки пальцев. Если бы мы их обнаружили, можно было бы попробовать пробить, но отпечатков нет. Ты же понимаешь, что сидельцам не делают тест ДНК, да? Только в редких ситуациях — к примеру, в случае сексуальных преступлений. Да и кто вообще сказал, что преступник сидел?

— А «концы» машины, в багажнике которой сестричку обнаружили, нашли?

— Ну вышли мы на алкаша, которому принадлежит эта рухлядь, так он в тот день напился и даже не помнит, когда в последний раз ездил на ней… Он и себя-то едва помнит!

— Но он не продавал авто и никому не давал покататься?

— Говорит, что нет. Но у него гараж не закрывается, туда кто хочешь мог войти, понимаешь? Он там с приятелями квасил, и ни один из тех, с кем удалось поговорить, не вспомнил, когда в последний раз видел машину.

— Погоди, а камер наблюдения поблизости нет?

— «Ракушки» эти подлежат сносу и почти все уже убраны, потому что хозяева согласились на компенсацию. Осталось всего ничего, потому-то и свидетелей нет, а камер там отродясь не ставили.

— Да, — пробормотала Марина, — не густо!

— Зато у меня есть вот это! — обнадеживающе улыбнулась Алла, потрясая смартфоном.

— Что это?

— Телефон убитой сестрички, который принес Князев. Отдам его экспертам. Будем надеяться, они что-нибудь обнаружат.

— Кстати, а он сказал, где его нашли?

— Под койкой Гальперина вроде бы.

— Случайно выпал?

— Или во время борьбы.

— То есть ты полагаешь…

— Что Ольгу могли убить и в палате, да. Это бы объяснило и тот факт, что медсестра была в халате.

— Да, но как убийца вынес тело так, что его никто не видел и ни одна камера не засекла?

— И как он проник в больницу незамеченным? — добавила Алла. — Но я надеюсь, что этот вот смартфончик хоть чуточку нам поможет!

* * *

Когда Алла пришла на работу, ее уже дожидался Белкин. По его лицу она поняла, что парню есть что доложить.

— Ну как успехи? — спросила она.

— Есть успехи, есть! — закивал опер. — В общем, съездил я к этому главбуху Дремину. Вернее сказать, к покойному главбуху.

— Что?

— Ну да, он умер! Вернее, погиб. Сгорел. На собственной новенькой даче, прикиньте, Алла Гурьевна? Как вы и просили, я не стал предупреждать Дремина о визите, просто взял да и поехал. Правда, перед этим обратился в налоговую и выяснил, просто на всякий случай, что за полгода до увольнения из «ОртоДента» бухгалтер приобрел трехкомнатную квартиру на Крестовском острове, а почти сразу же после ухода с прошлого места работы купил дачу в Зеленогорске.

— Престижный район, дорогой, — пробормотала Алла.

— А я о чем! Короче, налоги Дремина оказались больше, чем вся его зарплата в «ОртоДенте» за несколько лет.

— Что ж, он — законопослушный гражданин…

— Ага, ага, точно! Только вот с тех пор, как Гальперин попросил его из фирмы сына, Дремин никуда не устроился.

— Были накопления?

— И приличные!

— Вы намекаете, что Дарья выводила деньги из сети клиник и дала бывшему бухгалтеру хорошие отступные, чтобы он помалкивал?

— Ага!

— Но мы же не отдел экономических преступлений, Александр! Вы сказали, Дремин погиб?

— На этой самой даче своей, да.

— Как это произошло?

— Я с его женой разговаривал, а она как-то путано рассказывала. Но если все упорядочить, то выходит примерно следующее. На даче Дреминых полным ходом шел ремонт, и он мотался туда несколько раз в неделю, чтобы проконтролировать рабочих. Работы оставались только отделочные, поэтому иногда он оставался в доме ночевать.

— Один?

— Нет, с парочкой гастарбайтеров из Таджикистана. И вот в одну из таких ночей произошел взрыв газового баллона. Дом деревянный, все загорелось, как стог сена! Он стоит на отшибе дачного поселка. Будний день, народу практически не было… Когда приехали пожарные, от дома остались одни головешки.

— Только Дремин погиб?

— Да.

— А те двое, что с ним ночевали?

— Их и след простыл.

— Заключение пожарного инспектора?

— Несчастный случай из-за небрежного обращения с газовым баллоном.

— Значит, дело не возбуждали?

— Возбудили — на таджиков этих. Инспектор предположил, что они напортачили с баллоном, а потом, поняв, что натворили, слились. Их ищут, только пока безуспешно. Да как их найти, гастарбайтеров-то? Ходят по домам, услуги свои предлагают, а потом растворяются в тумане! Многие вообще считают, что они все на одно лицо…

— Ну-ну, не все, и не на одно, — прервала парня Алла. — Если местные сыскари узнают, что комитетские таджиками интересуются, ускорятся! Не мне вас учить, что делать: опросите соседей, составьте словесные портреты. Не может быть, чтобы никто не знал их имен — пусть не фамилии, но вкупе с портретами… Надо найти работяг, не просто так они из дома исчезли!

— Я тоже так считаю, Алла Гурьевна, потому что есть еще одна странность.

— Какая?

— Мне вот, к примеру, непонятно, каким образом в доме оказался баллон.

— Разве поселок не газифицирован?

— Поселок-то газифицирован, но недавно, а дом Дремина, как я уже сказал, на отшибе стоял, и к нему ветку еще не тянули. Об этом надо было договариваться с председателем садового товарищества, и Дремин даже не пытался, потому что сначала требовалось закончить сам дом. С какого перепугу он притаранил бы в недоделанное здание газовый баллон, спрашивается?

— Да, интересно! А следы борьбы на теле обнаружили?

— Да какое тело, Алла Гурьевна, бог с вами! Там, где находился труп, оказались свалены какие-то горючие материалы, так что…

— А кто тогда сказал, что труп — именно Дремин?

— По зубам — его стоматологическая карта помогла. Из «ОртоДента», кстати.

— Ну да, он же там работал… Ладно, план следующий: ищем пропавших таджиков и пытаемся получить разрешение на проверку счетов Дарьи Гальпериной.

— Думаете, дадут?

— Доказательств маловато, но попытка — не пытка!

* * *

— А я все жду, когда же наши органы хоть что-то делать начнут!

Этими словами Аллу встретила немолодая женщина на пороге квартиры Марии Константиновны Трюхиной. Алла ожидала увидеть старушку, а вовсе не бой-бабу, поэтому слегка растерялась.

— Я — Светлана, племянница ее, — пояснила незнакомка. — Тетя Маша позвонила мне после того, как вы предупредили о своем визите: в наше время кто-то должен находиться дома, когда чужие люди приходят, знаете ли!

«Интересно, где же ты была, когда тетушка нуждалась в уходе?» — пробормотала про себя Алла, входя.

Сама Мария Константиновна Трюхина восседала в высоком кресле с видом оскорбленного достоинства.

— Вы сказали, что по поводу Ольги хотели поговорить, — проскрипела она. — Нашли ее, воровку эту?

— Воровку? Что она украла?

— Брошку антикварную, наследство прабабкино! — встряла племянница. — А говорила я вам, теть Маш, нельзя в дом всякую шваль впускать, потом проблем не оберешься!

— Что-то я тебя поблизости не видела, когда в больнице лежала! — язвительно отрубила старуха. — Пришлось медсестру приспособить. Драла она с меня три шкуры, а делала на три копейки!

— Драла три шкуры? — вмешалась Алла. — А я вот слышала, что вы Ольге ни разу денег не заплатили!

— А за что платить-то?! — взъярилась Трюхина. — Я ведь ей квартиру обещала — это она мне платить должна!

— Вы составили договор?

Водянистые глаза бабки воровато забегали.

— Ну я все собиралась, собиралась…

— Больной же человек, чего вы к ней прицепились с договором этим! — снова влезла в разговор племянница. — Ну хотела она, по глупости, по незнанию или от обиды — чего теперь рядиться-то? У меня были проблемы большие, не могла я тогда за теткой ухаживать, но теперь все разрешилось, и я здесь.

— А брошки моей нет! — воспрянула Трюхина. — И денег — тоже!

— Каких денег? — спросила Алла.

— Сорок тысяч у меня было, под бельем в шкафу лежали. На похороны. Сперла!

— Ольга?

— А то кто же! — фыркнула старуха. — Больше у меня в доме никто не бывает, кроме нее да еще врача из поликлиники.

— При каких обстоятельствах вы обнаружили пропажу броши и денег?

— Ну Ольга не пришла. Один день нет ее, два нет… Я звоню — никто трубку не снимает. Вот тогда-то я и кинулась проверять потайные места…

— Так сразу и кинулись? — недоверчиво переспросила Алла.

— Это я тете Маше сказала, что нужно все хорошенько проверить! — уперев руки в крутые бока, с вызовом сказала Светлана. — Все ж ясно: девка поняла, что квартира ей не достанется, потому что родственники у бабули имеются, вот и решила прихватить что плохо лежит! Пропажу-то нашу будете искать?

— Можете брошь описать, Мария Константиновна?

— Еще бы! Она такая крупная, темное золото, в форме цветка. Бриллианты и сапфиры разной каратности…

— Это она? — Алла протянула старухе фотографию броши, найденной на теле Малинкиной.

— Она, она, родимая! — Та трясущимися руками вцепилась в снимок. — Нашли, значит? Слава богу!

— А бандитку эту, медсестру, тоже нашли? — нахмурилась Светлана. — И деньги?

— Денег мы не обнаружили. А вот Ольгу Малинкину, к сожалению, да. Она мертва.

— Как это — мертва? — тупо переспросила Трюхина.

— Убили ее.

— Ограбить, видать, хотели! — быстро нашлась с объяснением племянница.

— Брошь не взяли, — возразила Алла. — А денег у нее при себе не было — она оставила сумочку на работе. Я бы хотела знать, что вы обе делали в ночь, когда ее убили.

* * *

— А не могла племянница Трюхиной грохнуть Ольгу? — спросил Дамир, выслушав рассказ Аллы.

— Мы проверим алиби, но не думаю, что это она, — покачала головой Алла.

— Почему же? Она хотела теткину квартиру, а та возьми да и найми медсестру с обещанием передать жилплощадь в обмен на уход. Квартирка медленно, но верно уплывала прямо из ее рук!

— Если бы Ольгу убила Светлана, она бы прихватила брошь, зная, что это — фамильная драгоценность. Во-первых, от жадности, а во-вторых, чтобы отвести от себя подозрение. А наш убийца цацку не взял, понимая, что она слишком приметная!

— Значит, брошка — тупик? — огорченно спросил Белкин.

— А ты думал, сейчас ниточка от нее потянется прямиком к убийце? — усмехнулся Антон. — Да, это, похоже, тупик, но у нас есть и другие версии.

— И одной из них занимался Дамир, — подытожила Алла. — Мы вас слушаем с нетерпением!

— В общем, я еще раз опросил персонал отделения, в особенности нянечек и сестер. Оказалось, многие видели, как Дарья Гальперина приходила к свекру.

— Сколько раз? — спросила Алла.

— Все утверждают, что лишь однажды, за день до смерти адвоката. Медбрат, Алексей Жданов, сказал, что они поцапались, но он почти сразу покинул палату. Там оставалась только медсестра, которая ухаживала за Гальпериным, Алина Руденко.

— То есть она присутствовала при разговоре?

— Совершенно верно. Алина сказала, что свекор, смакуя каждое слово, поведал Дарье о том, что намерен вычеркнуть внука из завещания.

— Разве это возможно? — спросил Шеин. — Он же вроде несовершеннолетний?

— Во-первых, — пояснила Алла, — внук — не наследник первой очереди. Во-вторых, вдруг Гальперин собирался сделать так, что, даже при наличии классного адвоката и полной лояльности суда, наследовать мальчику будет нечего?

— Очень даже может быть, — поддержал Аллу Дамир. — Он угрожал продать клинику и, кажется, даже упомянул, что документы на продажу уже готовятся. Если верить Руденко, в выражениях он не стеснялся и напрямую обвинял невестку в убийстве сына. Кроме того, он несколько раз называл Якова Гальперина ублюдком…

— Погодите, это он внука своего так? — перебила Алла.

— Вот-вот!

— Он как-нибудь объяснил свои слова?

— Алина говорит, нет. Она решила, что Гальперин это сказал просто из неприязни. Видимо, она распространялась не только на невестку, но и на внука.

— Да нет, я так не думаю, — покачала головой Алла. — Он мог назвать мальчишку по-разному, но… Ладно, опустим пока этот момент. Что еще интересного рассказала Руденко?

— Да больше, в принципе, ничего, — пожал плечами Дамир. — У медсестры создалось впечатление, что адвокат намеренно бьет невестку по самому больному и наслаждается ее отчаянием. Дарья Гальперина вылетела из палаты как ошпаренная, и это видели как пациенты, так и персонал.

— А вскорости Гальперина убили! — вставил Белкин. — Какое совпадение!

— Получается, Дарья знала о желании свекра! — хлопнул себя по бедрам Антон.

— А вы заметили, что Якова Гальперина все же нет в новом завещании? — задала Алла вопрос присутствующим.

— Ага, — кивнул Дамир, — зато есть Дарья, ненавистная невестка! Какого, спрашивается, черта было огород городить?

— Да и какая разница, — подхватил Шеин. — Главной наследницей является мать Яши, и рано или поздно все достанется парню!

— А вот у меня нет богатых родственников, — вздохнул Саня. — Все как один бедные!

— И все-таки странно, — не обратив внимания на горестную реплику младшего опера, проговорила Алла. — Зачем вписывать в завещание невестку-ехидну и даже не упомянуть внука? Если же слова Гальперина в разговоре с Дарьей имели прямой смысл и он считал Якова прижитым на стороне, как получилось, что Дарья стала главной наследницей?

— А чего мы, собственно, ждем? — спросила Шеин. — Давно пора брать ее за жабры и тащить в допросную: дамочка долго не продержится! Дайте мне с ней наедине часика три-четыре…

— Я не рассказала вам еще одну новость, — прервала его Алла, раскрывая ноутбук. — Наши «электроники» нарыли интересную картинку в Интернете… вуаля! — и она развернула экран к сотрудникам. На нем длинноногие модели дефилировали по подиуму, расположенному под открытым небом.

— Вы решили показать нам фэшн-шоу? — удивился Антон. — И что мы должны здесь увидеть?

— Смотрите внимательно, — предупредила Алла, — не пропустите главное!

И тут вдруг Белкин дернулся и привстал со стула, тыча пальцем в экран:

— Это, что, Гальперина?

— Точно, она! — подтвердил Дамир, тоже подавшись вперед. — А на ней, между прочим, тот самый плащик с интересными пуговками!

— Тренч от Донны Каран, верно, — кивнула Алла. — Это видео с московского показа мод ребята нашли на ю-тюбе.

— А когда оно снято?

— Прошлой осенью.

— Ну так теперь все ясно! — обрадовался Белкин. — Понятно, кто убил Ольгу Малинкину как нежелательного свидетеля!

— Нет, Санек, — покачал головой Антон. — Понятно только, что у Дарьи Гальпериной есть плащик от Донны Каран. Как и у некоторых других женщин, обладающих ее статусом и деньгами.

— Разве мы не можем на этом основании получить ордер на обыск? Сто процентов найдем плащ без пуговицы!

— Пуговицу могли уже пришить, — охладила пыл парня Алла. — Но у нас имеется кое-что получше, чем видеоролик: электронщики распотрошили телефон Ольги Малинкиной и обнаружили там звонок на номер Дарьи Гальпериной.

— Когда?

— В ночь смерти адвоката.

— Ну разве это не доказательство? — победно вопросил Саня.

— Доказательство, — согласилась Алла. — Мы нащупали связь между Малинкиной и Гальпериной, и теперь у меня есть с чем идти к Кириенко. Но расслабляться рано. Ищем таджиков, продолжаем искать свидетелей, видевших машину, в которой нашли тело Ольги, а также выясняем, не было ли в больничке других необъяснимых смертей за последнее время: что-то подсказывает мне, главные «ягодки» еще впереди…

* * *

— Хорошо, что ты сама пришла, а то я собирался тебя вызывать! — рявкнул Дед, как только Алла вошла в кабинет. Еще по озабоченному лицу его пожилой секретарши она поняла, что полковник юстиции Кириенко не в духе, но у нее было, чем его порадовать.

Он выслушал ее, ни разу не перебив. Когда Алла закончила, Кириенко сказал:

— Выходит, все указывает на невестку? Это хорошо!

— Почему? — удивилась она.

— Потому что ко мне тут приходили.

— Снова?

— Знаешь, кто? Генеральный директор «Дента-Люкс»!

— Господи, а ему-то что нужно?!

— Желает обелить репутацию фирмы. Я его понимаю, ведь на всех каналах периодически поднимают эту тему. Говорят о соперничестве с «ОртоДентом», выдвигают дикие версии о гибели отца и сына Гальпериных, а народ смотрит да на ус мотает! Ты сама-то эти передачки видела?

— Мне рассказывали. Я думаю, кто-то из семейства Гальпериных воду мутит — либо Дарья, либо Инна.

— А вдовице-то зачем?

— По завещанию она от муженька шиш получила, зато по телику можно сверкнуть, лишний раз облить грязью других родственников, но главное — получить деньги.

— Какие?

— Андрон Петрович, неужели вы всерьез верите, что Инна ходит туда бесплатно? Наверняка ей перепадает, а телеканалы рады заполучить горячую тему между очередной беременностью Брежневой и новым дебошем, устроенным Николаевым! История об изощренном убийстве скандального адвоката вполне для такого подходит… А что вы сказали генеральному директору?

— Сказал, что все эти «новости» — не наша утечка, а дело рук журналистов, поэтому и причин для опровержения нет. Но раз ты полагаешь, что нашла заказчика убийства…

— В том-то и дело, что я не уверена! — прервала шефа Алла.

— То есть как — не уверена? Ты же только что сама…

— Уж больно все очевидно!

— Радоваться надо, а она сомневается! — рассердился Дед.

— А чему радоваться? Если мы обла… в смысле, ошибемся, Андрон Петрович, последствия могут оказаться серьезными!

— Ну поведай мне о своих сомнениях, на чем они основаны?

— Слишком много улик указывает на участие в деле Дарьи Гальпериной, и это настораживает. Ну взять хотя бы звонок от покойной медсестры — почему всего один? Ребята из технического отдела весь телефон раздербанили, с оператором сотовой связи сверялись, но других звонков на этот номер нет. Сама Дарья также ни разу не звонила девушке.

— Это говорит лишь о ее осторожности. Зачем пользоваться собственным телефоном, если можно завести специальный, для связи с единственным абонентом? И зарегистрировать его на подставное лицо. Или, скажем, все переговоры об убийстве женщины вели лично, с глазу на глаз, и вообще не пользовались телефоном, понимая, что звонки можно отследить. Ты же не вчера родилась, милая моя, — преступники бывают сообразительными, иначе мы лишились бы работы!

— Хорошо, тогда как было дело? Малинкина, значит, сделала Гальперину смертельную инъекцию и тут же отзвонилась заказчице, чтобы отчитаться о проделанной работе?

— А почему нет?

— Тогда как ее телефон оказался под койкой покойного?

— Ну мало ли… Может, выронила, пока ликвидировала следы преступления?

— Допустим. В кармане у убитой сестры, как по заказу, обнаружилась разбитая ампула одного из препаратов, введенных адвокату. Откуда она взялась — неужели вы думаете, что она запаслась просто на всякий случай?

— Не была уверена насчет дозы?

— А почему запас только одного лекарства, ведь необходимо два препарата?

— Ну, мало ли…

— А пуговица от тренча от Донны Каран, зажатая в кулаке Малинкиной, как подарок следствию?

— Как я уже говорил, преступники бывают умными, но и они, к счастью, совершают ошибки!

— Почему Ольга покинула больницу, даже не сняв халата?

— Торопилась, боялась быть застигнутой на месте преступления.

— А сумка? Почему она сумку-то с собой не взяла? Девушка миловалась с ординатором во время дежурства. Потом вышла в туалет — неужто вы полагаете, что именно в тот момент она решила провернуть операцию с убийством Гальперина? Ведь парень мог в любой момент отправиться ее разыскивать — кто знал, что он уснет! Да и эвтаназия — не быстрый процесс. Сначала вводится один препарат, погружающий пациента в глубокий сон, и только по прошествии некоторого времени вводится второй, смертельный… И потом, как Малинкина покинула больницу незамеченной?

— Для того, кто там работает, это не проблема! Должна же она была обеспечить себе алиби, верно? Только все прошло не так, как медсестра ожидала, и она оказалась в багажнике автомобиля. Может, она попросила больше денег, или…

— Кстати, насчет автомобиля — тоже непонятная ситуация. Если, как вы говорите, Малинкина хотела больше денег, а заказчица решила, что девица зарывается, то убийство было незапланированным. По мнению патологоанатома, на это указывает и характер повреждений тела медсестры.

— Ну вот!

— Только зачем заказчице чужая машина? Если она не собиралась убивать девушку, к чему вся эта канитель с угоном из гаража под снос? Концы с концами не сходятся, Андрон Петрович! Нет, пока Гальперину мы к убийству медсестры не пришьем: своими руками она ничего не делала. Дарья — дама субтильного телосложения. Малинкина, конечно, тоже не была крупной, но согласитесь, для того, чтобы сломать человеку шейные позвонки, требуется сила, которой определенно недостает Дарье Гальпериной!

— А как насчет соучастника? — предположил Дед.

— Убийца — точно мужчина, — кивнула Алла. — Об этом говорит мужская ДНК, обнаруженная под ногтями жертвы. Гальперина воспользовалась чьей-то помощью. Единственное, что мы можем сейчас сделать, — это проверить всех работников отделения ТОН мужского пола — при условии их добровольного согласия, само собой, — на предмет совпадения ДНК с искомым. Но, мне думается, это ничего не даст. Кроме того, остается неясным, как в кулаке Малинкиной оказалась пуговица от тренча Донны Каран? Дарья не приходила в больницу в ночь смерти адвоката: ее не засекли камеры, да ее и не пропустили бы…

— Это если у нее не было сообщника внутри, который провел Гальперину без проблем. Кроме того, мы ведь до сих пор не знаем, была ли медсестра убита в палате или все-таки уже после того, как покинула больницу… Скажи, ты сама считаешь Гальперину невиновной в убийстве свекра?

— Мотив у нее был: есть свидетель, подтверждающий разговор Дарьи с Гальпериным, во время которого он прямо сказал, что намерен продать «ОртоДент»! Да и улики игнорировать нельзя.

— Ты говорила о последствиях в случае ошибки. Что ты имела в виду?

— Ко мне приходил Михаил Жаков.

— А, твой…

— Уже не мой.

— Дурак он, вот что я скажу — такую девку потерял! Так что там с ним?

— Жаков прямо ничего не сказал, но у меня создалось впечатление, что он пришел не по зову души.

— Намекаешь на его тестя, на Заякина?

— Мне показалось…

— Да не показалось тебе, не показалось.

— Так вы в курсе?

— Что он к тебе приходил — нет, но для меня не секрет, что Заякин спит и видит посадить на мое место кого-нибудь прикормленного и послушного. Не удивлюсь, если он подрядил зятька в помощь!

— И что вы собираетесь делать? — с тревогой поинтересовалась Алла.

— Свою работу, что же еще? И ты права: мы не имеем права на ошибку! Если ты не уверена, не будем пороть горячку. Как говорится, поспешишь — людей насмешишь. У тебя есть основания задержать и допросить Гальперину, а дальше — по обстоятельствам.

* * *

Мономах поднял бокал. Темно-коричневая жидкость в свете приглушенных светильников приобрела приятный янтарный цвет. Он ждал минут двадцать — Гурнов опаздывал. Это было на него не похоже, и Мономах начинал волноваться, когда дверь в противоположном конце зала распахнулась, и долговязая фигура патологоанатома возникла в образовавшемся проеме. Он огляделся, и Мономах вскинул руку, обозначая свое присутствие. Гурнов широким шагом ринулся к нему, проигнорировав подошедшего с вопросом администратора.

— Привет! — выдохнул он, опуская костлявый зад на жесткий стул (Мономаху даже показалось, что он слышал звук удара его тазовых костей о деревянную поверхность сиденья). — Еле вырвался!

— Что, покойники не желали отпускать своего кумира? — с сарказмом спросил Мономах.

— Начальство вызывало.

— С чего это?

— Да все по поводу Суворовой. Следовательша твоя отправила опера, он по всей больничке шастал, наткнулся на Муратова… короче, и мне досталось!

— Прости, я не хотел, чтобы так вышло!

— Да ладно, чего там, — отмахнулся Гурнов. — Я имел право на проведение вскрытия. Запретить мне могли только родственники Суворовой, а их, как мы знаем, не существует. То, что Муратов вскрытия не хотел — его проблемы. Не переживай, ничего он мне не сделает. Особенно после того, что мне удалось выяснить по твоей наводке — просто не до того будет!

Мономах подался вперед.

— Неужели ты еще что-то нарыл?

— Я поднял результаты вскрытий за полгода и обнаружил, что за это время в разных отделениях умерли пять пациентов. Ничто, как говорится, не предвещало. Аутопсии проводил не я, прошу заметить! Возможно, поэтому никто не переполошился: два разных врача ими занимались, вот и не увидели странной закономерности. Если бы не смерть Гальперина, я бы тоже не…

— От чего они умерли? — перебил приятеля Мономах.

— От остановки сердца. Один мужчина — после коронарного шунтирования, в кардиологии, один — после удаления межпозвоночной грыжи.

— Из хирургии позвоночника, Елизаровский?

— Да. А трем женщинам вообще не была показана операция. Одна лежала в гастроэнтерологии, две другие — в первой и второй кардиологиях.

— А что вызвало остановку сердца?

— Понимаешь, лабораторный анализ не проводился, ведь подозрений на неестественную причину смерти не возникало! У пациентов присутствовали те или иные сердечные патологии, что указано в историях болезни, у троих наличествовал диабет первой или второй степени.

— Слушай, а почему ты именно за них зацепился? Смею предположить, что в нашей больничке за полгода померло гораздо больше, чем пять человек!

— Верно, есть странность. Даже две. Во-первых, все больные — старше шестидесяти пяти лет. Во-вторых, тела остались невостребованными.

— То есть у них не было родственников, — пробормотал Мономах. Он закрыл глаза и потер переносицу.

— Расслабься, — похлопал его по плечу Гурнов. — Если у нас и орудует «ангел смерти», то не только в твоем отделении. У всех у нас проблемы. И что радует — в особенности у Муратова!

* * *

Алла сняла с вешалки темно-синий кардиган. Он оказался самым светлым из всего купленного за последнее время, а она пообещала Марине, что сделает все возможное для смены черных «шахидских» нарядов на более жизнерадостные. Она погасила свет и уже открывала дверь, когда раздался звонок. Алла чертыхнулась и сняла трубку. Приятный мужской голос, слегка грассируя, произнес:

— Добрый вечер. Я говорю с руководителем первого следственного отдела Аллой Гурьевной Сурковой?

— Да, я вас слушаю.

— Меня зовут Яков Зиновьевич Слуцкий. Я, видите ли, частный детектив.

Алла замерла.

— Покойный Борис Гальперин нанимал меня для проведения расследования, — продолжал человек на другом конце линии, — и наказал в случае его скоропостижной смерти обратиться к тому, кто будет заниматься его делом. Я так понимаю, это вы?

— Вы правильно понимаете. Мы можем встретиться?

— Записывайте адрес.

Алла едва верила в свою удачу — детектив, которого они тщетно пытались разыскать, вышел на нее сам! По ее заданию опера посетили Дарью Гальперину с просьбой предоставить им планшет покойного свекра. Дарья не отрицала, что забирала из больницы его вещи, однако сказала, что планшета среди них не было. Она предположила, что гаджету «приделал ноги» кто-то из персонала, и сказала, что непременно напишет жалобу на имя зава отделением. На том ниточка оборвалась.

Алла не очень хорошо знала эту часть города. Девяткино — быстро растущий район новостроек, уже сейчас перенаселенный, где инфраструктура катастрофически не поспевает за появляющимися, как грибы после дождя, высотками. Несмотря на белую ночь, было сумрачно из-за набежавших туч, обещавших грозу. Выйдя из метро, она огляделась: из-за яркого света в окнах плотно стоявшие здания смахивали на пчелиные соты. Адрес, продиктованный Слуцким, находился поблизости от станции. Алла прикинула, что четная сторона расположена напротив, направилась к пешеходному переходу.

На противоположной стороне улицы она ощутила растерянность. Номер дома соответствовал указанному частным детективом, однако никакой вывески, кроме расположенного на первом этаже ресторанчика «Кошерный Яков», она не увидела. Решив, что он, возможно, решил не приглашать ее в офис, предпочтя встретиться в заведении, подающем кошерные блюда, Алла толкнула дверь и вошла в просторное светлое помещение. В нос тут же ударил запах свежевыпеченного хлеба (аромат, которому она никогда не умела противостоять), а также другие — жареной рыбы, мяса и специй. Играла тихая музыка. Зал оказался полон: все столики занимали по четыре-пять человек, многие с детьми, и Алла не заметила ни одного одиноко сидящего клиента.

— Здравствуйте! — услышала она бодрый девичий голосок. — Вас ожидают?

— Н-нет, — пробормотала Алла. — Я подумала…

— Мне очень жаль, — состроив печальную гримаску, сказала юная администраторша, — но все столики забронированы. Если вы хотели поужинать, следовало сделать заказ заранее!

— Дело в том, что мне назначена встреча…

— А, вы, наверное, следователь из СК? — личико девушки просветлело. — Следуйте за мной, пожалуйста!

Администраторша двинулась по узкому проходу в противоположный конец зала, и Алла засеменила за ней, стараясь не задеть боками стулья с гостями. Девушка была такой тоненькой, что в сравнении с ней Алла казалась самой себе слонихой, способной своротить посуду со столиков и даже сбить со стен картины. Поэтому она втянула голову в плечи, стараясь уменьшиться в объемах, и прижала руки плотнее к бокам.

Чем ближе они подходили к бару, тем сильнее становился запах пищи. Толкнув дверь рядом с барной стойкой, администраторша отступила, пропуская Аллу внутрь. Они оказались в длинном коридоре. Здесь царила суета. Туда-сюда сновали повара и официанты, толкая крутящиеся двери, но девушка вела ее мимо кухни и служебных помещений, вперед и вперед. Затем, свернув за угол, отодвинула декоративную занавеску из деревянных «сосулек» и шариков и сказала кому-то за ней:

— Яков Зиновьевич, к вам посетительница!

— Отлично, Милочка, пусть войдет!

Алла узнала голос, который слышала по телефону. Она оказалась в уютном помещении, которое вполне можно было назвать кабинетом. Мебель добротная, деревянная, немного несовременная, зато солидная. За столом, перед книжным шкафом, сидел грузный мужчина с лысиной, которая блестела в свете настольной лампы, словно начищенная полиролью. При ее появлении он тяжело поднялся и сказал:

— Приветствую! Приятно, что в СК работают дамы, не носящие погон!

— Погоны имеются, но я не при параде, — улыбнулась Алла. — Да и вообще предпочитаю гражданское.

— Очень уважаю такое мировоззрение, — тоже с улыбкой кивнул Слуцкий. — Хотите поужинать?

Едва Алла вошла в «Кошерный Яков», ее рот наполнился слюной, однако она сказала:

— Нет, спасибо. Если только кофе?

— Милочка, сообрази нам кофейку, хорошо?

Администраторша кивнула и исчезла за занавеской.

— Странное место для детективного агентства! — заметила Алла, оглядываясь.

— Бог с вами, Алла Гурьевна, какое агентство! У меня есть лицензия частного детектива, и это, можно сказать, мое хобби. Ресторан — вот настоящий бизнес.

— Интересное хобби для ресторатора!

— Ну раньше я, как и вы, служил. Не здесь, в Одессе. А потом, когда начались заварушки с «майданами», понял, что служба в органах становится непредсказуемой, особенно для человека моей национальности… Теперь это — лишь хобби и иногда небольшой приработок. Услуга, если можно так выразиться, для узкого круга людей.

— И Борис Гальперин входил в этот круг?

— Верно. Жаль, что он умер!

— Вы удивитесь, если я скажу, что мало кто поддержал бы ваши сожаления?

— Нет. Борис Исаевич и впрямь не отличался высокими душевными качествами, но я ведь не на свадьбах с ним пел, понимаете? Мы не были друзьями, но я всегда сожалею, если из жизни уходит умный и талантливый человек. А я в некотором роде остался ему должен.

— Почему?

— Потому что взял полную оплату, но так и не закончил дело ввиду его скоропостижной смерти.

Вошла Мила, катя перед собой столик с металлическим кофейником, чашками и блюдом, полным свежей выпечки.

— Вы когда-нибудь пробовали кугель, Алла Гурьевна?

Ее ноздри уловили ароматы яблока и корицы, и она покачала головой.

— Так угощайтесь! Клянусь, вы нигде не найдете такого кугеля, как у нас!

Алла поняла, что не сможет устоять перед соблазном, несмотря на твердое решение сесть на диету. Последние три дня она питалась отварной брокколи, тушеной капустой и морковным салатом, и ее рука сама потянулась к запретному блюду. «Будь что будет! — пронеслось у нее в голове. — Один раз живем!»

— Ну как вам? — спустя некоторое время задал вопрос Слуцкий.

— Божественно! Честное слово, не ела ничего вкуснее!

— А что я говорил?

— Так какое же расследование поручил вам Борис Гальперин? — спросила Алла, уничтожив три куска кугеля и придя к выводу, что пора остановиться, иначе в ближайший месяц придется питаться одними запахами.

— Расследование смерти своего сына Ильи, естественно. Вы в курсе?

— Гальперин считал смерть Ильи убийством, но следственные органы с ним не согласились.

— А вы как думаете?

— У меня есть отчет патологоанатома, делавшего вскрытие. Я нахожу, что дознаватель кое-что пропустил и дело все же следовало возбудить.

— Вот! — воскликнул Слуцкий. — Вот что бывает, когда дело попадает к профессионалу! До этого действовали дилетанты.

— Вы видели заключение по вскрытию?

— Мне не положено, но… ну вы же понимаете?

Алла усмехнулась.

— В нашем деле полезно иметь много знакомых, — добавил Слуцкий. — Могу я поинтересоваться, к каким выводам пришли вы, прочитав отчет?

— Насколько я поняла, существуют две проблемы. Первая связана со здоровьем Ильи Гальперина: в его крови и тканях обнаружено слишком мало следов лекарств, которые он должен был принимать регулярно. Можно предположить, что он небрежно относился к собственному здоровью, однако его мать утверждает, что Илья был весьма аккуратен в этом вопросе.

— Согласен, — кивнул Слуцкий. — Борис не мог поверить, что сын пренебрег приемом препаратов!

— Вторая нестыковка связана с температурой воды в бассейне, — продолжила Алла. — Илья выполнял все предписания лечащего врача — я созвонилась с ним и проверила. Врач говорит, что более примерного пациента у него не было, поэтому трудно объяснить, по какой причине Гальперин вдруг полез в бассейн, температура воды в котором оказалась намного ниже привычной! Илье было противопоказано переохлаждение, но беда в том, что я не присутствовала на месте преступления, иначе обязательно обратила бы на это внимание и проверила исправность регулятора температуры. В отчете о смерти этих данных нет.

— Правильно, — вздохнул Слуцкий. — Никто ничего не проверял, ведь так легко все списать на несчастный случай! Несмотря на все свое влияние, Борису ничего не удалось сделать.

— Ну влияние адвокатов…

— Понимаю вас, — усмехнулся Слуцкий. — Он преуспел бы, будь он прокурором, судьей или представителем следствия. Во всяком случае, к его подозрениям отнеслись бы с большим пиететом. Адвокатов ненавидят — они богаче большинства простых смертных и ведут себя как полубоги. Борис Гальперин не являлся исключением.

— В конечном итоге он нанял вас. Работа принесла плоды?

— В том, что касается убийства — нет, ведь следствия не было. Как результат улики, если они и существовали, утеряны. Сами знаете, каково вести расследование, когда время упущено! Но Борис считал, что его невестка прямо или косвенно виновна в смерти Ильи.

— На чем базировалась его уверенность?

— Во-первых, он свято верил, что с самого начала этот брак не имел будущего.

— Ну да, — кивнула Алла, — я слышала, что Илья женился вопреки воле отца. Что поделаешь — влюбился!

— Видите ли, Борис полагал, что дело было вовсе не в любви. Дарья работала вместе с Ильей, а потому казалась удобной кандидаткой в супруги. Кроме того, она представляла собой все, что отвергал Борис — независимая, работающая женщина, да еще и не еврейка! Ну и главным фактором в пользу женитьбы стало то, что Дарья забеременела.

— Разве Илья не любил отца?

— А разве любовь исключает возможность бунта? Илья был взрослым человеком, но Борис все равно пытался воздействовать на его жизнь. Отцу пришлось смириться, ведь его поставили в известность уже после того, как Илья и Дарья расписались. А потом родился Яша, мой тезка, и Борису осталось лишь принять все как есть.

— Но после гибели Ильи все изменилось?

— На самом деле все изменилось незадолго до его гибели.

— Что произошло?

— Борис заподозрил невестку в измене.

— С чего это?

— Вы видели Яшу Гальперина?

— Н-нет… А что?

— У мальчика зеленые глаза.

— И?

— Как у вас. Удивительно!

— Почему?

— Вы знали, что зеленый, особенно такой яркий, самый редкий цвет глаз в мире? Всего два процента людей на земле являются счастливыми носителями этого пигмента! Существует поверье, что их мало потому, что инквизиция в свое время истребила зеленоглазых женщин, считая их ведьмами. Мужчин с зелеными глазами еще меньше, поэтому в некоторых европейских культурах считается, что встретить зеленоглазого мужчину — к удаче.

— Я смотрю, вы досконально изучили вопрос!

— Я выяснил даже, что десять тысяч лет назад у всех людей были карие глаза. Потом произошли мутации, и возникли другие цвета.

— Но что заставило вас этим заняться?

— Как-то в разговоре со знакомым офтальмологом всплыла эта тема. Праздновали день рождения Яши, присутствовали все родственники. Мальчик, будучи единственным ребенком в компании взрослых, постоянно крутился под ногами. Неожиданно этот самый офтальмолог спросил у Бориса, какого цвета глаза у его сына. Борис без всякой задней мысли сказал, что карие.

— Послушайте, Яков Зиновьевич, я не понимаю…

— Сейчас поймете. У Дарьи глаза голубые, у Ильи — карие, как и у Бориса и его первой жены. А у Яши они зеленые. Теперь что-то проясняется?

— Бывают же исключения из правил!

— Согласно законам Менделя, доминируют гены темного цвета. Они подавляют фенотип с рецессивными генами светлого цвета. Считается, что у пары с темным цветом кожи, глазами и волосами родится такой же отпрыск, и у светловолосых и светлоглазых — соответственно. Если же у пары разный цветотип, ребенок наследует нечто среднее, ведь не только родители оказывают влияние на цвет глаз ребенка, но и ближайшие родственники. У двух кареглазых людей вполне может появиться голубоглазый ребенок. Рождаются даже люди с разным цветом глаз.

— Вот видите!

— Но существуют три типа сочетаний, которые всегда выдают нули по определенным цветам — таковы законы генетики. Двое голубоглазых людей никогда не произведут на свет кареглазого отпрыска. Зеленоглазый и голубоглазый — также. И, наконец, нулевая вероятность появления зеленоглазого ребенка существует у пары голубоглазого и кареглазого человека.

— Вы хотите сказать, что Борис Гальперин заподозрил невестку в неверности, основываясь на генетическом анализе?

— Вполне научный подход, не находите?

— Да, но…

— Не будь между Борисом и Дарьей таких отвратительных отношений, которые не перерастали в открытое противостояние лишь из-за того, что отец не хотел расстраивать сына, он мог и не обратить на тот разговор внимания. Но все случилось так, как случилось, и Борис решил распутать этот клубок. Перво-наперво, в тайне от Ильи, он сделал генетический анализ ДНК сына и внука. Как и ожидалось, родство не подтвердилось. А потом Илья погиб, по-видимому, так и не узнав о том, что Яша — не его сын.

— Неужели Борис упустил возможность рассказать сыну об измене Дарьи?

— Сам не пойму, — пожал плечами Слуцкий. — Может, ждал подходящего момента? Хотел обставить все с присущим ему размахом и театральностью?

— С присяжными и зрителями, как в зале суда?

— А сам выступил бы в роли обвинителя, да. Но после смерти сына Борис пришел ко мне.

— Скажите, Яков Зиновьевич, почему именно к вам, а не в крупное детективное агентство?

— Вы в курсе, чем занимается большинство таких агентств? Проследить за неверными женами и мужьями, нашлепать фотографий — пожалуйста, но для ведения реальных дел необходимы либо полномочия, либо связи в органах. И не просто связи, а хорошие отношения с людьми, которые многим рискуют, оказывая тебе услугу. Так как Борису отказали в возбуждении дела, мало кто согласился бы пойти наперекор официальному следствию… Ну и потом, он все-таки меня знал.

— И что же вам удалось выяснить?

— В отношении гибели Ильи — не больше, чем вам. Хотя я навел справки о том, где находились члены семейства Гальпериных на момент случившегося. Дарья ездила в Кронштадт на какую-то презентацию в филиале «ОртоДента», прислуга и охрана были отпущены, и только Яша с отцом находились дома.

— И часто Гальперины отпускают прислугу? Ведь дом большой и нуждается в постоянном присмотре.

— Мне это тоже показалось странным, — согласился Слуцкий. — Дарья прессует работников, у нее существует строгий свод правил, которые они должны неукоснительно выполнять, и она редко позволяет им выходные.

— А она точно появлялась в филиале?

— Я проверял. Однако время ее отъезда оттуда зафиксировать не удалось. Вернувшись, она обнаружила Илью в бассейне. Судя по всему, он находился там довольно долго, потому что тело успело остыть в прохладной воде.

— Почему Дарью ни в чем не заподозрили?

— Она приехала не одна, а с подругой.

— Подругу привезла из Кронштадта?

— Нет, они встретились в Питере. Выпили вместе кофе, прошвырнулись по магазинам, а потом Дарья предложила заехать к ней.

— Отличная мысль, — задумчиво проговорила Алла. — Взять с собой подругу, чтобы та подтвердила алиби?

— Вскрытие показало, что Илья умер от естественных причин.

— И все же Гальперин сомневался! Скажите, а вы не пытались выяснить, кто настоящий отец Яши?

— Борис меня об этом не просил, ему было достаточно того, что мальчишка — не его кровный внук. А потом он попал в больницу и вскоре умер. Все так быстро произошло: сначала Илья утонул, потом врачи дали Борису пару месяцев жизни, да еще эта злополучная травма…

— Последний вопрос, Яков Зиновьевич, — сказала Алла, поднимаясь с удобного стула и бросая печальный взгляд на блюдо с оставшимися кусками соблазнительной выпечки. — Если Борис был так уверен в виновности невестки, почему же он отписал ей все свое состояние? А еще, он ведь убедился в том, что Яков — не сын Ильи!

— Это и для меня загадка, Алла Гурьевна, — развел руками детектив-ресторатор. — Но, зная Бориса, могу предположить, что у него для этого имелись веские основания… Завернуть вам кугеля? Дома покушаете.

* * *

Белкин знал, что просто обязан сделать что-то, способное сдвинуть расследование с мертвой точки. Он навел справки о прислуге в доме Гальпериных и выяснил, что в штате числятся охранник, приходящий трижды в неделю садовник, повариха, горничная и уборщица. Горничной оказалась молоденькая девица из Тернополя, какая-то родственница поварихи. Вот эта-то бойкая девчонка и сообщила парню информацию, которой он поспешил поделиться с Сурковой по телефону.

— Господи, неужели вы рассказали ей о наших подозрениях?! — рассерженно перебила Белкина Алла, едва поняв, о чем пойдет речь.

— За кого вы меня принимаете, Алла Гурьевна! — обиделся молодой опер. — Я наплел ей, что в округе в последнее время участились случаи краж.

— Не понимаю, к чему вы клоните…

— Я сказал, что наводчик, возможно, работает в химчистке или в швейной мастерской, и спросил, куда они относят вещи, когда их нужно привести в порядок. Галя… ну горничная сказала, что хозяйка пользуется химчисткой в торговом комплексе недалеко от дома. Что касается мелкой швейной работы, то Галя сама ею занимается.

Алла начала понимать задумку Белкина.

— Вам удалось узнать насчет тренча? — спросила она, едва сдерживая нетерпение.

— Слово за слово, я пригласил Галю выпить вместе кофейку. Она согласилась — у нее в том доме чертовски мало развлечений! Она вырвалась на обеденный перерыв. Я снова вернулся к разговору о кражах из богатых домов и показал ей на планшете кое-какие вещички, которые якобы были похищены.

— И среди них, как бы невзначай, оказался плащик от Донны Каран?

— Точно! Галя аж подскочила.

— Почему такая реакция?

— Да потому, что ей показалось странным, что вещичка есть у кого-то, проживающего в непосредственной близости от дома Гальпериных. Дарья Гальперина говорила, что такой плащ в Питере есть только у нее и, может, еще у нескольких людей. И еще — Гале пришлось пришивать пуговицу к этому плащику, и она никак не могла найти подходящую! К счастью, на воротнике тренча оказались две декоративные пуговички, которые Галя аккуратно отпорола и одной из них заменила утерянную.

— Когда обнаружилось, что пуговица отсутствует?

— Несколько дней назад. Дарья, по словам Гали, удивилась, ведь она часто носит плащ, но не замечала, что пуговица отвалилась.

— Что ж, вы молодец, господин оперуполномоченный! — похвалила Алла. — Теперь у нас есть все, чтобы залучить к себе невестку покойного адвоката и поболтать с ней по душам!

* * *

Антон Шеин буравил взглядом съежившегося перед ним субтильного мужичка лет сорока пяти. Впрочем, он мог быть и моложе, и старше: темная, дубленная ветром и солнцем кожа, усталые настороженные глаза и натруженные руки с распухшими костяшками не позволяли точно определить возраст таджика. Его вид в очередной раз заставил опера вспомнить, что тяжелый физический труд на открытом воздухе никого не красит и старит вдвое быстрее.

Волею случая таджик оказался в группе соотечественников, задержанных во время планового рейда ФМС на окраине Питера. «Сыграл» словесный портрет и имя, которое смог вспомнить один из соседей Дремина, — Азамджон. Судя по тому, что удалось вытянуть из работяги до приезда Шеина, он находится в России нелегально (какой сюрприз!). Большую часть денег отправляет домой, жене и детям, а сам перебивается «Дошираком» и крупами. Шеин не раз встречал в супермаркетах группы таких вот ребят — таджиков, узбеков, киргизов, — которые набирали полную тележку лапши быстрого приготовления и дешевого печенья. На всю бригаду.

Когда Шеину позвонили, он не поверил своему счастью: до сего момента поиски рабочих из сгоревшего дома покойного бухгалтера Дремина шли ни шатко ни валко. И вдруг — такой подарок! Видать, права была Суркова, надеясь, что с вмешательством Следственного Комитета процесс ускорится. По просьбе Шеина Азамджона Каримова продержали несколько часов в запертой комнате без воды и еды, что позволило Антону появиться на пороге, словно Дед Мороз, с пакетами с логотипом «KFC», бутылкой кока-колы и двумя пластиковыми стаканчиками. При виде восторга, отразившегося на лице рабочего, опер понял, что тот созрел для откровенной беседы.

— Я голоден, — объявил Антон, водружая провизию на стол и принимаясь ее распаковывать. — Присоединишься?

Каримов молча кивнул, не сводя голодного взгляда с коробочек и кульков. Несколько минут оба сосредоточенно ели.

— Зачем ты сбежал? — спросил Шеин, решив, что дал гастарбайтеру достаточно времени.

Тот едва не поперхнулся при звуке его голоса.

— Откуда сбежал, начальник? — попытался прикинуться дурачком Каримов. — Когда?

— После пожара в доме у свого работодателя Дремина, — спокойно пояснил Антон.

— Я… я ничего не делай! — ответил он, с трудом сглатывая кусок и вытирая рот заскорузлой ладонью. — Я ни в чем не виноват, начальник!

— Ну не знаю, не знаю… Человек погиб, а ты с друзьями был на месте преступления!

— С какими друзьями, начальник? Нету никакие друзья, я один, совсем один…

— То есть ты один убил гражданина Дремина, после чего поджег его дом и сбежал? Так и запишем.

— Убил? — выпучил глаза Каримов, подпрыгнув на стуле. — Кого убил? Я никто не убил, клянусь, начальник! Я только работал, утро-вечер, ничего не видел!

— Может, ты ничего и не видел, только вот тебя видели на месте преступления, гражданин Каримов! И двух твоих товарищей. Они сейчас в соседней комнате сидят, и все зависит от того, кто первый заговорит. Как ты понимаешь, нам достаточно одного, двое других сядут за предумышленное убийство по предварительному сговору.

— Сядут? За что — сядут?! Мы ничего не делай!

— А, так все-таки «мы»?

— Мы не убивай хозяин, начальник, честно! Он хорошо платить, мы хорошо работать! Не убивай, начальник, не убивай!

— Ну тогда рассказывай, как все было, — милостиво согласился Шеин. На самом деле приятели Азамджона до сих пор находились в бегах — очевидно, рабочие разделились, решив, что так безопаснее. Рано или поздно их найдут, только вот времени ждать нет, потому придется колоть того, кто попался.

— Что рассказывать? — нервно облизнув губы, спросил Каримов.

— Все, что случилось в ту ночь, когда погиб главбух.

— Глав… кто?

— Хозяин ваш. Имей в виду, Азамджон, я все знаю, мне нужно только твое признание.

— Я не убивай!

— Тогда кто?

— Я не знай…

— Рассказывай.

Таджик покрутил головой, будто бы в поисках помощи со стороны, но в комнате, помимо них двоих, никого не было. С тяжелым вздохом он отложил недоеденный сэндвич и приступил к рассказу, постоянно запинаясь, вспоминая русские слова.

— Мы пойти спать. В десять часов — ничего не видно, темно. Делай крыша целый день — крутая, тяжело.

— Вы спали в доме, все четверо?

— Хозяин только — в доме. Мы — в сарай. Специально для нас строй, для рабочий.

Шеин вспомнил документы пожарного инспектора с детальной зарисовкой построек на участке Дремина. Действительно, там было подсобное помещение, отстоящее от главного здания метров на двадцать, у забора. За забором находился подлесок, за которым располагалась основная часть дачного поселка. Дремин отхватил себе местечко у воды. Жаль, не успел воспользоваться.

— Дальше! — потребовал Антон.

— Ночь я хотеть туалет. Хозяйский — нельзя, идти кусты.

— Ты захотел отлить и пошел в кусты, — кивнул Шеин. — Как далеко от дома?

— Не далеко. Слушай — машина едет.

— Ты услышал звук подъезжающей машины?

— Да.

— Она к дому подъехала?

Азамджон энергично закивал.

— Человек выходи. Я сиди в кустах — страшно.

— Почему ты испугался?

— Тот день тепло, семнадцать градус. А человек — кожаный перчатка!

— Мужик носил перчатки, ясно.

— Кто в зимняя перчатка весна, а?

— Ты все верно говоришь. Что он сделал, тот мужик?

— Вытаскивай из ба… бог…

— Из багажника?

— Да, из багашник большой… такой большой… штука… — Азамджон широко развел руки, показывая размер того, что незнакомец вытащил из багажника машины. — Для газ.

— Газовый баллон?

— Да. Он положи ба… лон на земля, снова машина иди. Нехорошо — я понимай. Он какой-то плохо задумай… Ну, я надевай штаны и в сарай — говори Бободжон и Ерали.

— Почему хозяина не предупредил?

Вопрос Шеина остался без ответа, таджик только опустил глаза, делая вид, что разглядывает собственные руки, лежащие на столе.

— Ты рассказал друзьям, ладно, — подытожил Антон. — И что вы сделали?

— Уйти. Через дыра в забор. Чтобы тот, который с машина, не видал.

— А дальше?

— В лес сиди, жди. Потом — ба-бах, ба-бах!

— Вы услышали взрыв?

Азамджон закивал.

— Очень громко! Дом — огонь, сильно гори…

— Ты видел, как тот человек выходил из дома?

— Видел. Он выходи — через два минута взрыв. Он бежать, быстро-быстро! Голова руками, вот так, — и Каримов прикрыл голову обеими руками, словно защищаясь от опасности сверху.

— Что вы сделали после того, как тот человек ушел?

— Быстро беги, к дорога. В город иди…

— Ты хорошо того мужика запомнил?

Каримов пожал плечами.

— Лучше, чтобы запомнил, — предупредил Шеин, грозно сдвинув брови и нависая над допрашиваемым. — Сейчас сюда придет художник, опишешь ему внешность. Подробно, ясно? Смотри, я проверю!

Глядя на опера снизу вверх, Азамджон Каримов съежился, словно пытаясь раствориться в воздухе, чтобы избежать дальнейшего общения с сердитым оперуполномоченным. Он об этом не просил. Он всего лишь работал не покладая рук, чтобы прокормить семью за тысячи километров отсюда. Он добровольно согласился на то, чтобы жить в чуждой, зачастую откровенно враждебной среде, на плохую пищу и отсутствие самого необходимого. И уж точно не планировал вляпаться в историю с преступлением!

Антон сочувствовал Азамджону, но размышлять о судьбах иностранных рабочих не входило в сферу его деятельности. В сферу его деятельности входило расследование убийства и поджога, что, в свою очередь, могло вывести на другое убийство. По крайней мере, он на это надеялся.

* * *

Алла через стекло разглядывала сидящую в комнате для допросов женщину. Такая комната в главном следственном управлении была единственной, и Алла «выбила» ее специально для разговора с Дарьей Гальпериной: ей хотелось как следует подготовиться, уловить настроение невестки Гальперина и, чего уж греха таить, заставить ее нервничать. По распоряжению Аллы Дарью задержали без объяснения причин. Ей пришлось приехать прямо из «ОртоДента», поэтому на Дарье был деловой костюм (очевидно, из какой-нибудь коллекции, ведь к моде, как выяснилось, невестка Гальперина питала страсть). Алла пыталась уловить в ней признаки волнения. Если принять во внимание то, что любой человек чувствует себя неуютно, когда его насильно вырывают из привычной среды и доставляют на допрос, Дарья не выглядела напуганной — разве что раздраженной.

Косвенных улик против Гальпериной достаточно, однако Алле катастрофически не хватало признания самой убийцы. Выработанное годами чутье подсказывало, что Дарья не станет себя топить — не того она «розлива»! Чтобы припереть ее к стенке, нужны железные доказательства. Оставалось надеяться, что Гальперина случайно проговорится и выдаст себя. Сделав глубокий вдох, Алла решительно толкнула дверь в допросную. При виде нее лицо задержанной вспыхнуло гневом.

— Что вы себе позволяете? — резко спросила она. — Хватаете на глазах у подчиненных и пациентов, тащите сюда… Думаете, на вас управы не найдется?!

Алла привыкла, что люди в положении Дарьи частенько используют тактику устрашения. Особенно люди, обладающие высоким общественным статусом. Поэтому она спокойно ответила:

— Во-первых, никто вас не хватал, Дарья Юрьевна. Вас вежливо попросили проехать с сотрудниками Следственного Комитета. Это обычная практика, и любой гражданин обязан подчиняться требованиям офицеров при предъявлении надлежащих документов. Во-вторых, вы, конечно же, имеете право жаловаться на ненадлежащее обращение, буде таковое иметь место. Только вам придется это доказать.

Дарья, видимо, намеревалась возразить, но передумала.

— Так вы объясните, зачем я здесь? — гораздо более спокойным тоном поинтересовалась она. И снова Алле показалось, что ее поведение не вполне соответствует поведению человека, виновного в преступлении. Хотя Дарья Гальперина могла быть хорошей актрисой и уметь отлично притворяться!

— Вас подозревают в подстрекательстве к убийству вашего свекра, Бориса Гальперина, — сказала Алла.

— Ну, знаете, это смешно! Ясно же, что Бориса убил кто-то из персонала больницы…

— А также в убийстве Ольги Малинкиной.

— Кого?

На лице Дарье появилось выражение недоумения, и Алла спросила себя, мог ли человек, не имеющий профессионального актерского образования, так здорово сыграть. Тем не менее она пояснила:

— Медсестры, которая сделала Гальперину смертельную инъекцию по вашему заказу.

— Да вы… вы с ума спятили?! — Растерянность допрашиваемой была столь очевидна, что Алла в очередной раз усомнилась в правильности своих выводов. Но она должна продолжать, иного выхода не существует. Алла выложила на стол первую улику — пуговицу от тренча Донны Каран, упакованную в пластиковый пакетик.

— Узнаете? — спросила она.

— Что?

— Это от вашего плаща, верно?

Дарья взяла пуговицу в руки, чтобы получше рассмотреть.

— Ну возможно… у меня есть похожий тренч. Это преступление?

— Ваша горничная показала, что лично пришивала пуговицу на место утерянной. А утеряна она была на месте убийства Ольги Малинкиной!

— Да я понятия не имею, о ком вы говорите! — взвизгнула Дарья. — Кто такая эта Малинкина? Я навещала свекра в больнице всего однажды, по его личной просьбе, ведь всем известно, что у нас были не лучшие отношения. Неужели вы думаете, что в тот единственный раз я свела близкое знакомство со всем персоналом отделения?!

— А вам и не требовался весь персонал — всего один человек, согласный за деньги совершить преступление.

— Я знать не знаю эту вашу… Малинкину, и вы не сумеете связать нас, как ни пытайтесь!

— Малинкина звонила вам в ночь смерти Гальперина. Видимо, чтобы отчитаться о выполнении задания?

— Никто мне не звонил, а ночью я сплю! Я узнала о смерти свекра утром, как и вся остальная семья.

— И вы сразу поторопились в больницу за вещами покойного?

— А что в этом странного?

— Сами же сказали, что находились с ним в напряженных отношениях, — развела руками Алла. — Кроме того, у Гальперина были более близкие родственники — к примеру, его вдова…

— Не смешите меня, Инну интересовали только деньги Бориса!

— А вас, значит, интересовал его глубокий внутренний мир? Кстати, не подскажете, куда делся планшет вашего свекра?

— Я уже говорила вашим сотрудникам, что не находила планшета среди вещей. Скорее всего, его спер кто-то из персонала: эти медсестры и врачи готовы утащить все, что плохо лежит — с их-то копеечными зарплатами! Да и зачем мне планшет Бориса, когда я могу купить себе любой, самый дорогой и навороченный?

— Ну да, особенно сейчас, когда вы стали единственной наследницей, — усмехнулась Алла.

— А-а, так вот в чем дело! — Лицо Дарьи просветлело от осознания того, что она, наконец, поняла причину своего нахождения здесь. — Все из-за того, что Борис оставил мне наследство? Так я понятия не имела о его намерениях — при нашей-то взаимной «любви»!

— Есть свидетель вашего с ним разговора, во время которого Гальперин предупредил вас об изменении завещания.

— Какой еще свидетель? Кто бы это ни был, ничего он вам сказать не мог, потому что Борис не говорил о завещании — да я и надеяться не могла, что он включит меня в него, ведь еще при жизни мужа Борис сделал все, чтобы мне не досталось ничего из совместного бизнеса! Воспользовался своим знанием закона, состряпал какие-то бумаги и стал единоличным владельцем фирмы, которую мы, между прочим, создавали с Ильей!

— О чем вы говорили, когда пришли к Борису в больницу накануне его смерти?

— Он глумился надо мной, как обычно! Предлагал подыскивать работу в какой-нибудь поликлинике, потому что мне ничего не достанется и я вылечу из «ОртоДента», как только он помрет. Сказал, что позаботился о том, чтобы мой сын — его, между прочим, родной внук! — не получил ни копейки из наследства.

— Вас не удивило, что свекор вызвал вас только для этого?

— Да нет, знаете ли, ничуть: это вполне в духе Бориса! Он обожал унижать людей, ставить их в дурацкое положение, показывать свою власть.

— А вы, значит, сидели и слушали?

— Нет, я высказала ему все, что о нем думала, а потом ушла. Можете себе представить, как я удивилась, узнав о последней воле Бориса?!

— Да уж, действительно!

— Но мне, признаться, плевать: главное, что фирма осталась при мне. Так на каком же основании вы меня обвиняете?

— Пока вас никто не обвиняет. Ваш официальный статус — подозреваемая.

— У вас же ничего нет, кроме этой идиотской пуговицы от тренча, который наверняка купили сотни женщин, и вранья какой-то девчонки!

— Так, значит, была девчонка? — ухватилась за слова Гальпериной Алла. — Вы признаете, что при вашем со свекром разговоре присутствовала медсестра?

— Ну была там какая-то… но она бессовестно лжет: все было так, как говорю я!

— Зачем ей лгать? — удивилась Алла. — Она ухаживала за вашим свекром, он ей платил, а с вами она даже не знакома!

— Понятия не имею! — упрямо поджала губы Дарья. — Не понимаю, как при таких слабых доказательствах вы сумели меня арестовать!

— Задержать.

— Один черт!

— Вы так и не объяснили ночной звонок Малинкиной, которую, как вы утверждаете, вы не знали.

— Я до сих пор это утверждаю!

Алла выложила на стол следующую порцию улик.

— Это — снимки с камеры наблюдения, установленной на противоположной от вашего дома стороне улицы. На них видно, что в ночь убийства вашего свекра вы выходили из дома в тренче от Донны Каран. Вы отсутствовали около часа. За это время вполне можно добраться до места встречи с Малинкиной…

— Господи, опять эта Малинкина! Разве кто-то видел меня в больнице? Никто не мог, потому что меня там не было, слышите?!

— А вас никто не обвиняет в собственноручном убийстве Бориса Гальперина, Дарья Юрьевна. Все указывает на то, что эвтаназию осуществила Малинкина, но вы ей заплатили. А потом вы или кто-то еще по вашему требованию избавился от ненужного свидетеля.

— Глупости!

— Тогда расскажите, что вы делали во время своего отсутствия в ту ночь.

— Я… — начала Дарьи и осеклась. Теперь она заметно нервничала, и Алла воспрянула духом: похоже, дело движется в правильном направлении. Если повезет, к обеду у них будет признание!

— Я вас слушаю, Дарья Юрьевна, — поторопила Алла, понимая, что нельзя давать допрашиваемой времени придумать правдоподобное объяснение.

— Вы не поверите, — пробормотала Гальперина.

— А вы попробуйте!

— Хорошо… Мне позвонили.

— Кто?

— Она представилась медсестрой из больницы. Сказала, что у нее есть для меня важная информация, если я готова заплатить.

— Какого рода информация?

— Она не уточняла. Я надела первое, что попалось под руку, — мой тренч. Не заметила, что пуговица отсутствует, так как не застегивалась. На следующий день увидела и попросила горничную найти подходящую пуговицу и пришить на место.

— Интересно получается, Дарья Юрьевна! Вам звонит среди ночи непонятно кто — вы же сами только что утверждали, что не были знакомы ни с кем из персонала больницы, — предлагает кота в мешке, и вы с готовностью срываетесь с места?

— Ну дура, что тут скажешь? — развела руками Гальперина.

Дарью можно назвать как угодно, но только не дурой. Либо она самозабвенно врет, либо что-то скрывает.

— А вас не удивило время звонка? — спросила Алла. — Неужели эта медсестра не могла подождать до утра?

— Она сказала, что находится на дежурстве.

— И вы по-прежнему утверждаете, что не знаете Ольгу Малинкину?

— Да не представлялась она, понимаете?!

— Хорошо, — вздохнула Алла. — Вы встретились?

— Да нет же, нет — она не пришла! Я прождала ее минут сорок.

— Где вы ждали?

— У больницы.

— Вы заходили на территорию?

— Нет, на другой стороне улицы стояла. Девица не появилась.

— Вы не пытались перезвонить?

— Пыталась — никто не ответил. Потом кто-то снова позвонил, я сняла трубку, но абонент тут же отключился.

— Это очень слабое алиби, Дарья Юрьевна, — покачала головой Алла. — Вы понимаете, что никто не может подтвердить ваше местонахождение в течение часа? За это время вы и ваш вероятный сообщник могли встретиться с Ольгой Малинкиной и убить ее. Потом вы вернулись домой как ни в чем не бывало, оставив подельника разбираться с трупом!

Среди звонков, поступивших на телефон Дарьи Гальпериной в ночь смерти адвоката, действительно зафиксировался один вызов с незарегистрированной сим-карты, однако кто сказал, что звонила именно медсестра? Почему Малинкина не позвонила со своего сотового, ведь второй звонок Дарье она сделала с него? А предположить, что звонила какая-то другая медсестра, Алле не позволял здоровый скептицизм: ну кто поверит, что в одну и ту же ночь Гальпериной независимо друг от друга звонили две медсестры?! Первый разговор длился минут семь, а второй — сорок секунд. Достаточно, чтобы сообщить об исполнении «заказа» и назначить встречу. Нет, рассказ Дарьи ни в какие ворота не лезет!

— Ладно, оставим ту ночь в покое, — сказала Алла. — Давайте поговорим о вашем сыне и покойном муже.

— Мой муж, как вам известно, трагически погиб… Ужасное, нелепое происшествие! А Яша не имеет отношения к нашим с его дедом разногласиям. Борис любил внука!

Алла не могла не заметить, что Дарья намеренно использовала слово «дед» — очевидно, хотела подчеркнуть неоспоримое родство сына с адвокатом.

— У меня другая информация, — возразила она. — До определенного возраста, кажется, так оно и было, но несколько месяцев назад все изменилось, верно?

— Не понимаю, о чем вы!

— Ваш свекор узнал, что Яков — не сын Ильи.

— Откуда вы это взяли?!

Дарья изменилась в лице. Даже когда Алла показала ей фотографии с камеры видеонаблюдения, Гальперина не выглядела настолько ошарашенной.

— Для вас ведь это не новость? Есть свидетель, слышавший, как Борис называл вашего сына, простите за выражение, ублюдком…

— Даже если так, что с того? — перебила Аллу Дарья. — Для Бориса это стало открытием, но мой муж, Илья, он все знал!

— Что Яков — не его биологический сын?

— Он принял его как своего. Я любила Илью, но сомневалась, что он отвечает мне взаимностью. Илья был щепетилен в вопросах рабочей этики, а потому тот факт, что он мой начальник, мешал ему рассматривать меня в ином качестве. Мы долго ходили вокруг да около, и при этом каждый из нас состоял в отношениях. У меня случился краткосрочный роман с женатым мужчиной, но мы разбежались до того, как я узнала о своей беременности. Как раз в тот момент Илья созрел для откровенного признания… А через пару недель я узнала, что беременна. Я собиралась сделать аборт, каюсь — не хотела, чтобы что-то помешало нам с Ильей быть вместе. Но он случайно выяснил правду и запретил, понимаете? Он сказал, что раз меня ничто не связывает с биологическим отцом будущего ребенка, это не имеет значения! Илья был благородным, добрым человеком, в отличие от отца. Наверное, он пошел в мать. Мы все скрыли от Бориса, ведь он и так был против нашего брака. Представляете, что произошло бы, посвяти мы его в эту тайну? И все же он узнал незадолго до смерти. И уж не преминул ткнуть меня носом в этот факт… Вот почему я была уверена, что Борис не упомянет меня в завещании!

Алла поняла, что первый раунд остался за Дарьей Гальпериной. Ни доказать, ни опровергнуть ее слова не представляется возможным, ведь и Борис, и Илья мертвы. Илья вполне мог признать Якова, ведь влюбленный мужчина склонен прощать любимой женщине все! Но Дарья могла и лгать. Обнаружься результат ДНК-теста, который предположительно сделал Гальперин, это ничего не изменит, ведь Илья официально признал мальчика сыном. Даже эксгумация тела не имеет смысла — по той же причине. Помочь могло лишь признание Дарьи в том, что она сознательно ввела Илью в заблуждение в отношении его отцовства. И уж вовсе непонятно, зачем адвокат оставил завещание в пользу искренне ненавидимой невестки, подозреваемой им в причастности к гибели сына, матери мальчика, не родного ему по крови!

Тем не менее Дарья — все еще подозреваемая. Оставался открытым вопрос с пуговицей, зажатой в руке мертвой Малинкиной — уж больно много совпадений, связанных со злосчастным тренчем от Донны Каран! И два звонка, один из которых определенно был сделан с сотового убитой медсестры, никто не отменял, как и того факта, что у Дарьи имелся серьезный мотив избавиться от свекра… Похоже, нужно вновь пообщаться с Руденко. Если понадобится, может, и очную ставку им устроить. Имя сиделки Гальперина всплывает слишком часто, а ведь надо еще как-то объяснить то, что рассказал Князев. Он позвонил накануне и сбивчиво поведал Алле, что обнаружил патологоанатом Гурнов. Несколько пациентов умерли при странных обстоятельствах — что, если кто-то знал об этом и пытался инсценировать то же с Гальпериным, чтобы повести следствие в неверном направлении? Это казалось маловероятным, и все же… Но тогда почему для адвоката и всех остальных использовались разные препараты? Или убийца Гальперина был в курсе происшествий в больнице, но не имел понятия о том, чем именно их убивали, ведь существует несколько способов проведения эвтаназии, и узнать о них может любой, просто выйдя в Интернет… А может, преступления совершил один и тот же человек, но почему-то решил изменить схему? Скорее всего, найдя убийцу Бориса Гальперина, они раскроют и другие происшествия в больнице. Или — наоборот.

* * *

В отличие от Антона Шеина, Дамир доверял интуиции Сурковой. Они недавно работали со следачкой, но она уже показала, что не зря занимает свое место. Женщине тяжело в мужском коллективе, особенно на руководящей должности. Некоторые поговаривали, что Суркова ни за что не добилась бы должности, не спи она с нужными людьми. Среди «нужных» людей назывались имена Михаила Жакова, зятя большой шишки из Москвы, и даже самого Деда. Фигурировали и другие личности, но Дамир не верил сплетням, считая их проявлением зависти неудачников-мужчин к более успешной женщине.

Суркова связалась с дознавателем по делу о несчастном случае с Ильей Гальпериным и уточнила, действительно ли на момент его смерти в доме находился только сын. Тот подтвердил и даже сказал, что пытался поговорить с мальчиком, однако мать воспротивилась, боясь за психику ребенка. Кроме того, он не был свидетелем того, как утонул отец, потому что сидел в своей комнате и вышел, только когда вернулась мама. Дознаватель добавил, что позднее предпринял еще одну попытку встретиться с Яшей, но начальство дало ему понять, что в этом нет необходимости, так как доказано, что имел место несчастный случай. Яшу сразу после случившегося поместили в санаторий, где ему назначили детского психолога, который помогал ребенку пережить трагическую гибель отца. Вот к этому-то психологу и направлялся сейчас Дамир Ахметов по поручению следователя Сурковой. Она понимала, что психолог вряд ли согласится поделиться информацией о маленьком пациенте без соответствующей санкции, однако оперу требовалось вытрясти из специалиста все, что возможно добыть законным путем.

Как и предполагалось, проблемы с детским психологом по имени Лия Кокорекина возникли чуть ли не с порога. Молодая, явно считающая себя доктором Фрейдом недавняя студентка состроила козью морду, стоило Дамиру заикнуться насчет Яши Гальперина.

— Вы же понимаете, что я не имею права разглашать информацию, полученную от пациента! — резким, жутко «профессиональным» тоном оборвала она опера. — Я лишусь работы, если нарушу правила! Вот получите соответствующее разрешение, тогда…

— Я же не прошу вас передавать мне содержание ваших бесед с мальчиком, — прервал поток благородного негодования психолога Ахметов. — Мне важно понять, насколько он был в курсе того, что произошло с его отцом.

— Но ведь это одно и то же! — развела руками Кокорекина. — Извините, я не могу вам помочь!

— Что ж, тогда последствия окажутся на вашей совести, — сказал опер. — Если выяснится, что вы ничем не помогли мальчику, вам придется отвечать!

Дамир уже собирался уйти несолоно хлебавши, как вдруг психолог неожиданно его остановила.

— Погодите!

Он вернулся к ее столу. Дамир блефовал, пытаясь напугать молодого психолога: у него не было подтверждений тому, что Яков Гальперин получил психологическую травму. Скорее всего, в санатории его спрятали, чтобы ребенка не коснулись кривотолки, касающиеся его родителей, ведь только ленивые СМИ не касались тогда этой темы. К тому же Дарья не желала, чтобы малолетнего сына расспрашивал дознаватель. Ахметов заметил, что выражение лица Лии Кокорекиной изменилось: из непреклонной, напыщенной дамы она странным образом превратилась в неуверенную, колеблющуюся девчонку, не знающую, как правильнее поступить.

— Сядьте, пожалуйста, — попросила Лия. Заинтригованный Дамир принял предложение.

— Дело в том, что я… я не работала с Яшей Гальпериным.

— Что значит — не работали? Мы выяснили, что после несчастного случая…

— Яшу привезли в санаторий на следующий день после случившегося. Мать долго беседовала с нашим главврачом, после чего уехала. Мне кажется, они знакомы… Короче, Олег Витальевич вызвал меня и сказал, что мальчик будет находиться у нас на особых условиях.

— Что это значит?

— Ну, во-первых, он проживал в отдельной палате. У нас такие не предусмотрены, есть только двухместные, но Яша находился там один. Он выходил лишь на время приема пищи и практически не общался с другими детьми. Успел, правда, сойтись с одним мальчиком, Сережей Ковтуном, он чуть постарше. Как психолог я настаивала на том, чтобы поговорить с Яшей, выяснить, насколько он травмирован случившимся, но Олег Витальевич запретил. Он сказал, что мать категорически против сеансов и что Яшу главным образом поместили к нам, чтобы его не тревожили следователи и журналисты, способные из самой банальной истории раздуть пожар. Более того, мама Яши боялась, что ее свекор, с которым у нее были отвратительные отношения, предпримет попытку отобрать у нее сына, а потому хотела на время изолировать мальчика от всех, кто мог ему навредить.

— Вас это не удивило?

— Меня удивило то, что мама отказалась от сеансов психотерапии. Дети тяжело переживает смерть родителей. Если ребенок замкнется, спрятав боль внутри, никто не может предсказать, когда все вырвется наружу. Поэтому рекомендуется сразу же начинать работать с пациентом, чтобы убрать его страхи, снять нервное напряжение и все ему объяснить.

— А сколько времени провел у вас Яков Гальперин?

— Около двух недель. Потом, насколько я знаю, мать собиралась взять его на море. Она пыталась облегчить Яше потерю отца, я понимаю, и все же, по-моему, она поступила неправильно!

Дамир ненадолго задумался.

— Лия Афанасьевна, — сказал он, наконец, — а где я могу получить адрес и телефон родителей этого мальчика… Сережи, кажется?

* * *

— Ну хоть что-то! — вздохнула Алла, когда Дамир рассказал ей о результатах похода к детскому психологу.

— Что-то?! Да это же бомба, Алла Гурьевна! Похоже, женка Ильи имела отношение к «несчастному случаю», и пацан что-то знает. Он знает, вот его и спрятали от всех подальше, но Гальперина подстраховалась, запретила психологичке разговаривать с мальчишкой, чтобы ничего не всплыло! И заодно от деда его отгородила, оправдываясь тем, что он-де спит и видит, как бы внука отобрать… А какого внука-то? Он ведь выяснил, что парнишка не имеет к нему никакого отношения, так зачем бы ему отбирать Якова у матери?

— Согласна, — кивнула Алла. — Но с Яшей нам поговорить не удастся: без разрешения матери ничего не выйдет, а она, само собой, такого разрешения не даст. Зато есть этот мальчик, как его..?

— Сережа Ковтун, — подсказал Ахметов.

— Вот с ним просто необходимо побеседовать!

— Я могу…

— Возьмите с собой нашего психолога, Анну Константиновну. Вы знакомы?

— Да, конечно.

— Она знает, как вытягивать информацию из детей. Проблема в том, что действовать придется на свой страх и риск, и нужно придумать, чем объяснить ваш визит матери ребенка.

— Я придумаю, Алла Гурьевна, не волнуйтесь.

— Я полностью вам доверяю, Дамир. Что у вас, Антон?

— Таджик наш оказался парнем наблюдательным, с художественным, понимаешь, вкусом!

— Надо понимать, что портрет получился?

— Получился на славу! Только вот проблемка: по нашим базам злодей не проходит.

— То есть раньше преступлений он не совершал?

— Во всяком случае, не был пойман.

— Плохо… Слушайте, вот что давайте сделаем. Я так понимаю, в отличие от Гальперина, у Дарьи нет связей с криминальным миром, так?

— Ну.

— Значит, она воспользовалась помощью кого-то из близкого окружения.

— Может, любовника?

— Бывший главбух подпустил этого человека к себе, не пытался убежать и позвать на помощь. Скорее всего, они были знакомы. И, чем черт не шутит, вдруг он работает в «ОртоДенте»? Прошерстите филиалы, даже в других городах, и попытайтесь его найти по этому портрету!

— Делается, Алла Гурьевна. Но это еще не все новости. Мне звонил приятель из ГИБДД, который работает в районе, откуда угнали машинку.

— С трупом Малинкиной в багажнике?

— Угу. Он знал, что мы разыскиваем свидетелей, а у них как раз прошел страховой случай: иномарку здорово поцарапали. В ГИБДД пришел страховой агент и сказал, что к ним обратился пострадавший гражданин и принес видеорегистратор.

— Дайте угадаю: на нем есть запись угона?

— Точно! У гражданина, оказывается, тоже была «ракушка», как и у алкашика, непосредственного владельца нашего транспортного средства. Только он ее уже снес, получил компенсацию, однако машину свою временно держал на том же месте, хоть и под открытым, так сказать, небом. Гражданин уезжал в длительную командировку, а как вернулся, обнаружил такое безобразие с тачкой и кинулся в страховую компанию. Те начали расследование, просмотрели записи с регистратора, и — о чудо! — на нем запечатлелось, как на картине, личико нашего угонщика! И, скорее всего, непосредственного убийцы медсестрички.

— Откуда такие скоропалительные выводы?

— Оттуда, что, в отличие от поджигателя, эта «мордашка» проходит у нас аж по нескольким делам, два из которых связаны с убийствами. Правда, дела давние…

— Не томите, Антон, кто этот человек?

— Некий Денис Иванович Курбанов.

Присутствующие переглянулись: это имя никому ни о чем не говорило.

— Я же сказал — дела давние, — пояснил Шеин. — У Курбанова было две ходки — за разбой и за участие в ОПГ. Может, помните таких — «алферовских»?

— Это которые Ржевку держали в девяностых? — неуверенно спросил Дамир.

— Точно! Так вот, Курбанов у покойного Алферова, окончившего свои дни на зоне от тубика, был кем-то вроде палача. Правда, когда его взяли, доказать удалось только один эпизод, а в суде его защищал…

— Гальперин! — перебила Алла. — Точно, он ведь не всегда был адвокатам по разводам — я слышала, благодаря Гальперину немало подонков осталось на свободе или получили короткие сроки!

— Да, только вот с тех пор Курбанов, похоже, стал честным гражданином!

— Горбатого могила исправит, — буркнул Дамир. — Не верю я в раскаяние матерых преступников!

— Я тоже, — согласился Антон. — Плохая новость в том, что Курбанов ни разу не похож на того, кто сжег бухгалтера!

— Значит, действовали два разных преступника, — пожала плечами Алла. — И не факт, что обоими руководила Дарья Гальперина.

— Это еще не все, — заметил Шеин. — Я показал фотографию с записи в отделении больницы, где лежал адвокат, и кое-кто опознал Курбанова — он приходил в больницу к Гальперину. Вроде бы он водителем его был… И не смотрите на меня так, Алла Гурьевна! Мы пытались разыскать мужика, но никто, решительно никто понятия не имел, куда он делся. Более того, ни один из родичей Гальперина толком не знал, кто он такой! И Инна Гальперина ничем не смогла помочь: да, она слышала, как муж называл Курбанова по имени, но фамилии его она не слышала ни разу.

— Ну да, с такой биографией ему светиться-то не с руки! — подхватил Дамир.

— Ну вот, — продолжал Антон, — а найти мы его не сумели, потому что со смерти Гальперина Курбанова никто не видел. Он испарился! Мы, честно говоря, особенно не заморачивались с водителем адвоката, ведь с самого начала никто не мог предположить, что у него имелся мотив для убийства шефа! Кроме того, мы же знаем, что инъекции сделала Малинкина…

— А вдруг Курбанов отомстил за него? — хмуро предположила Алла.

— В смысле, застукал Ольгу на месте преступления?

— А почему бы и нет?

— Тогда почему же он заказчицу не грохнул, ведь Малинкина была всего лишь исполнителем чужой воли?

— Может, не сумел подобраться достаточно близко — в конце концов, она в городе личность известная, обладающая влиянием. Ее убийство наделало бы много шума, не то что гибель молодой сестрички. Кроме того, кто вам сказал, что он успел ее допросить? Судя по заключению экспертизы, гибель Малинкиной была случайной, Курбанов просто перестарался… А известно, когда именно адвокат его нанял?

— Инна утверждает, что почти сразу же после смерти Ильи. Может, это как-то связано с покушениями на его жизнь? Видимо, Гальперин решил подстраховаться и воспользоваться опытом бывалого убийцы.

— И как нам теперь его искать? — впервые подал голос Белкин. — Он, наверное, уже на полпути на Мальдивы!

— Может, и так, — кивнула Алла. — А может, и нет. У нас пока одни только предположения насчет того, зачем Курбанов убил Малинкину…

— Думаю, дело было так, — прервал ее молодой опер. — Дарья «заказала» медсестре свекра, та сделала уколы, а Курбанов неожиданно стал свидетелем смертоубийства и грохнул девицу в отместку за смерть хозяина! Логично?

— Лишь отчасти. Вполне возможно, что Дарья и Курбанов действовали заодно, иначе откуда на месте преступления пуговица от дизайнерского тренча Гальпериной? У нее отсутствует алиби на время убийств адвоката и медсестры, и пояснения, которые она дала, выглядят жалко и неубедительно. Доказано, что Дарья покидала дом ночью, и ее не было довольно долго.

— А как Курбанов оказался ночью в больнице? — спросил Дамир.

— Ну Гальперин лежал в отдельной палате, — пожала плечами Алла. — Но в ночь убийства ни одна из камер на входе и выходе не зафиксировала Курбанова, да и никто из персонала его не видел. Однако Курбанов бывал в больнице и вполне мог придумать, как попасть туда, не привлекая внимания. О чем это говорит, Антон?

— О том, что «случайность» и спонтанная месть медсестре-убийце, которые мы предполагали, исключены: зачем незаметно пробираться в палату, если не планируешь ничего криминального?

— Хорошо, тогда так, — снова вмешался Белкин. — Допустим, Дарья Гальперина перекупила Курбанова. Малинкина сделала старику эвтаназию, позвонила Дарье и доложила о проделанной работе. Та назначила встречу. Возможно, по телефону медсестра потребовала больше бабок, чем договаривались, и Дарья позвонила Курбанову, который и разобрался с пробле…

— Стоп! — подняла руку Алла, призывая всех к молчанию. — Антон, когда именно угнали машину алкаша, судя по записи с видеорегистратора?

Шеин полез в свой блокнот.

— Так… в три пятнадцать ночи…

— Получается, авто было угнано после убийства адвоката. А это означает…

— … что убийство Малинкиной действительно носило непреднамеренный характер! — подхватил Дамир. — А потом пришлось куда-то девать труп медсестры!

— Но есть и другое «но», — добавила Алла. — Этот вопрос уже поднимался: почему Курбанов и Дарья не избавились от тела таким способом, при котором его бы не нашли или, по крайней мере, нашли бы нескоро? Почему оставили труп в угнанной машине и почему не уничтожили следы того, что указывало на участие Малинкиной в убийстве Гальперина? Ну хорошо — они могли не заметить, что медсестра в пылу борьбы оторвала у Дарьи пуговицу, но оставить на теле ампулу, пусть и разбившуюся, — верх небрежности!

— Вы же сами говорите, Алла Гурьевна, что преступники, даже самые матерые, совершают ошибки. Если бы не это, мы бы никого никогда не ловили!

— Но это не похоже на ошибку, малой, — покачал головой Дамир. — Это похоже…

— На инсценировку, — закончил за него Шеин. — Но какова ее цель?

— Подставить Дарью Гальперину, — ответила на вопрос Алла. Три пары глаз уставились на нее в недоумении.

— Я пока не понимаю, кому и зачем это понадобилось, — добавила она, предваряя вопросы. — Надеюсь, когда в наших руках окажется либо Курбанов, либо убийца бухгалтера, все встанет на свои места! Значит, так, друзья мои, план действий следующий. Во-первых, ищем Курбанова — разошлите ориентировки во все отделения полиции. Кроме того, он же где-то прописан, верно? Может, и не в собственной квартире, но участковые должны знать, кто снимает жилье, так? На случай возможного побега из города проверьте, не покупал ли Курбанов билетов на самолет или на поезд. В особенности займитесь финским направлением — не исключено, что он попытается скрыться на автомобиле… Да, проверьте, зарегистрирован ли на него личный транспорт.

— Алла Гурьевна, а почему вы вообще считаете, что Курбанов может попытаться скрыться? — спросил Белкин.

— Мы же предположили, что он и Гальперина — сообщники, да? Дарья у нас, и он мог запаниковать. Кроме того, узнайте, есть ли у Курбанова родня — он может податься к ним. Еще один момент: Гальперин был человеком состоятельным и, вероятно, имел недвижимость, помимо квартиры и загородного дома. Нужно узнать адреса, ведь Курбанов может прятаться там. Я вызову Дарью на допрос и попытаюсь выяснить, что у них за отношения, а вы, Дамир, займитесь адресами. Вы, Антон, как мы и договорились, ищите человека с портрета, составленного со слов Азамджона Каримова. А для вас, Александр, у меня самая кропотливая работа: нужно выяснить подноготную Дарьи до того, как она получила фамилию Гальперина.

— Вы хотите знать, чей Яша ребенок? — догадался парень.

— В идеале — да. Хотя бы узнайте, изменяла ли она Илье во время брака. Антон, как у вас дела по больнице?

— Там все сложно, Алла Гурьевна! Вы же знаете эти профессиональные сообщества — все друг друга покрывают, боясь, как бы их собственные делишки не вылезли на яркий свет. С главврачом невозможно разговаривать: он на все требует ордер и, похоже, запретил персоналу общаться со мной или с любым другим представителем Следственного Комитета! Вы же понимаете — я в медицине не разбираюсь, и без сотрудничества работников больницы…

— Хорошо, Антон, я вас поняла, — перебила Алла. — Попробую подключить Князева. Раз он дал нам в руки один конец веревочки, должен и дальше содействовать.

— Только пока непонятно, какое отношение все это имеет к смерти адвоката!

— Давайте пока не будем связывать Гальперина и других пациентов, ладно? — предложила Алла. — Если связь действительно имеется, рано или поздно она обозначится. Но вполне может случиться и так, что это два абсолютно разных дела!

* * *

Услышав звук подъезжающей машины, Мономах подошел к окну. «Тойота» Алсу притормозила у ворот, и меньше чем через минуту она сама вылезла из салона, аккуратно прикрыв дверцу. Он залюбовался ее высокой тонкой фигурой, роскошной копной темных волос и бесконечными ногами. С тяжелым вздохом Мономах отошел от окна и встал посередине гостиной, готовый встретить гостью… Или не готовый? Но с учетом того, что он уже сделал и собирался сделать, обратного пути не было. Возможно, с чьей-то точки зрения он совершает преступление.

Громкий лай Жука возвестил о том, что Алсу вошла в прихожую. Огромный пес вбежал сразу за гостьей, неистово виляя хвостом и пытаясь на ходу лизнуть ее руку. Мономах знал, что Алсу побаивается Жука и, возможно, даже брезгует, но она старалась это скрывать, а он не пытался заставить ее полюбить собаку. Разве можно научить любви?

— Привет! — широко улыбнулась Алсу, и Мономах в очередной раз спросил себя, не ошибается ли на ее счет. В конце концов, у него нет неоспоримых доказательств, одни догадки. Но в глубине души он знал, что пытается обмануть самого себя.

Алсу обвила тонкими руками его шею и пробормотала:

— Как здорово, что ты позвонил, а то у меня создавалось впечатление, будто я навязываюсь!

Мономах слегка приобнял ее и тут же уронил руки. Алсу отстранилась. На ее лице появилось озабоченное выражение.

— Что-то случилось? — спросила она. — Тебя вызвали к следователю?

— Почему ты так решила?

— Ну по больнице шастают какие-то люди из СК, Муратов неистовствует…

— Я сам собирался поговорить со следователем по делу Гальперина. Потому-то я тебя и позвал.

— А я-то уж было подумала, что ты хочешь меня видеть! — В голосе Алсу звучал веселый сарказм, но лицо ее выражало обиду.

— Давай-ка присядем, — предложил Мономах и опустился на диван, похлопав по обивке, приглашая девушку последовать его примеру. Жук расположился на ковре, подложив лапы под голову размером с жеребячью.

— Ты меня пугаешь, — пробормотала она, садясь. — Что произошло?

Сделав глубокий вдох, который должен был на мгновение отсрочить неизбежность того, что должно случиться, он сказал:

— Скольких человек ты убила, Алсу? Я имею в виду, за все время работы в больнице?

Ее глаза расширились, а радужку заполонил черный зрачок, в одну секунду разросшийся до невероятных размеров.

— Ч-что? — внезапно севшим голосом прошептала девушка.

— Я проверил все отделения за последний год. В трех из них умерли несколько пациентов. Не всем были показаны операции, но угадай, в чем подвох? Их консультировал один и тот же кардиолог. Ты, Алсу.

— Ты… ты мелешь какую-то чушь несусветную!

Пальцы Алсу теребили ремешки дамской сумочки, которую она держала на коленях. Ее лицо застыло, только глаза, перебегающие с одного предмета на другой, жили собственной жизнью.

— Я никого не убивала! Откуда у тебя эти… эти сведения?

— От патологоанатома.

— А-а, дружок твой, Гурнов… Но это ничего не доказывает! Ну умерли люди — очень жаль. Они были старыми, несчастными, их даже некому было оплакать! Они хотели умереть, чтобы никому не доставлять хлопот!

— Алсу, откуда ты знаешь, что они были старыми и несчастными? Я ничего не говорил тебе о том, кто эти люди.

— Я… я просто предположила…

— Не виляй, Алсу! Следователь Суркова занимается этими смертями и рано или поздно докопается до истины. Когда я предоставлял ей отчеты патологов, я понятия не имел, что ты причастна, но не мог позволить, чтобы Муратов «замотал» дело, ведь ему невыгодно, чтобы правда всплыла!

— И ты провел собственное расследование, Шерлок?

В ее голосе не было издевки, только горечь и сожаление.

— Ты особенно не пряталась, Алсу!

— А должна была? — с вызовом спросила она. — Я не сделала ничего плохого, просто помогла людям уйти легко и безболезненно, без чувства вины и обиды на весь мир! Я позволила им сохранить чувство собственного достоинства! У каждого имелись сопутствующие заболевания, причинявшие страдания, им перевалило за шестьдесят пять, и их никто не посещал. Ни родственников, беспокоящихся об их здоровье, ни близких друзей, ни денег, чтобы обеспечить себе полноценный уход. Они зависели от милости медсестер, не все из которых хорошо выполняют свои обязанности, и не у всех хватает души на то, чтобы лишний раз подойти к койке! Ну даже если они вышли бы из больницы, что ждало их впереди? Пустой дом, ежедневные проблемы, мысли о том, кого попросить что-то для них сделать? А родственники… Если они и были, то не горели желанием взять на себя заботу об этих людях, бросив их на произвол судьбы!

— У тебя же полно денег, Алсу, зачем тебе это понадобилось?

— Ты думаешь, я делала это за деньги?!

— Тогда почему?

— Я же объяснила — пациенты нуждались в помощи. В реальной помощи, а не в том, чтобы кто-то сказал «все будет хорошо!». Потому что не будет. Им каждый день пришлось бы бороться с собственной немощью и оправдываться за нее перед окружающими…

— Ты удивишься, но люди любят помогать. Так они успокаивают совесть, замаливают грехи перед теми, перед кем не могут извиниться. И те, кого ты убила, нашли бы таких людей.

— Я не убивала! — возмутилась Алсу. — Я облегчала уход! Они мирно засыпали, не чувствуя бо…

— Это не доказано! — перебил Мономах. — Никто не знает, что ощущают люди, к которым применяется эвтаназия. Невозможно рассчитать дозу медикаментов так, чтобы гарантировать, что пациент не очнется, что у него не наступит агония, судороги, а ведь они могут длиться часами!

— Я находилась с ними от начала и до конца, в прямом смысле держала за руку — я делала то, чего никто другой для них бы не сделал! Я была…

— Ты была их ангелом. Ангелом Смерти. Тебе надо объяснять, что это значит?

— Я не ненормальная! Многие сочувствовали этим людям, хотели бы облегчить им существование, но ни у кого не хватило решимости. Ни у кого, кроме меня!

— Они не просили тебя, Алсу. Они хотели жить!

— Нет, не хотели! Тебя не удивило, что за год ушли всего несколько человек?

— В смысле?

— Те, кому я помогла, прямо или косвенно, умоляли об этом. Они говорили, что их жизнь не имеет смысла, что они доставляют всем лишь хлопоты, что лучше бы им умереть! Я прислушалась к ним.

— Как давно это началось?

— Что началось?

— Алсу, ты работаешь в больнице семь лет. Сколько из них ты «помогаешь» больным подобным образом?

— Давно.

Мономах похолодел.

— Я хорошо помню первого, кто попросил о помощи, — продолжала Алсу глухим голосом, словно забыв о присутствии собеседника. На ее лице появилось умиротворенное выражение человека, погруженного в приятные воспоминания. — Его звали Осипом Ильичом. Врач, хирург… Он все сознавал, понимаешь? У него был тяжелый порок сердца. Помогла бы пересадка, но по возрасту и сопутствующим заболеваниям он не подходил в кандидаты на трансплантацию. Каждый день его мозг заставлял легкие дышать, но они уже не справлялись. Он не мог сидеть, не мог сам себя обслуживать — он ничего не мог сам, даже налить себе воды без того, чтобы не мучиться одышкой.

— И он тебя попросил?

— Да.

— В буквальном смысле?

— Он так смотрел на меня… Я сказала, что это незаконно, но он и так знал. Тогда я предложила ему обратиться к родственникам или друзьям, и он ответил, что у него нет родных, а друзей о подобных вещах он просить никогда не решится. Он пообещал, что об этом не узнают, так как никто не станет ничего выяснять. А еще он объяснил мне, как проделать все так, чтобы не возникло вопросов. На самом деле я действовала не вполне самостоятельно. В тот раз…

— Он сам сделал первую инъекцию?

— Да. Когда Осип Ильич заснул, я испугалась. Я решила, что не стану делать вторую инъекцию, а просто уйду. Он проснется — и ничего не произошло…

— Почему ты передумала?

— Представила, какое разочарование он испытает, поняв, что все еще жив. Он был счастлив, что уходит так, как выбрал сам!

— Алсу, я не знаю, что говорили тебе другие пациенты, но точно уверен, что Суворова о смерти не просила.

Девушка опустила глаза.

— Не прямо…

— Суворова была активной женщиной, и ее болезнь не носила необратимого характера! Рано или поздно для нее нашелся бы протез, я бы его поставил, и она продолжила бы бегать в свою церковь и заниматься… чем она там занималась, понятия не имею!

— Хорошо, — подняв на Мономаха взгляд, ответила Алсу, — Суворова, единственная из всех, умерла не потому, что хотела этого, хоть и постоянно жаловалась на жизнь. Она умерла, потому что нагадила тебе без всяких на то причин!

— Что?!

— Ты был единственным, кто небезразлично отнесся к ее судьбе. Ты звонил в разные инстанции, договаривался с сестринским уходом, принял ее в свое отделение, хотя, по совести говоря, за нее нес ответственность Тактаров. Он скинул с себя старушку, свалил ее проблемы на тебя, и Муратов его поддержал. А она тебя предала!

— Алсу, что ты такое говоришь? Суворова не была мне другом, и у нее не было передо мной обязательств! Ее пугала сложившаяся ситуация, она думала, что единственный выход — достучаться до более высокого начальства, чем главный врач больницы. Суворова не поверила, что я сделаю все для ее выздоровления — и только!

— А должна была! — упрямо вздернув подбородок, возразила Алсу. — Она написала на тебя жалобу, папа мне ее показывал, вместе с анонимками и доносами Тактарова. Но дело даже не в этом. Останься она жива, тебя бы затаскали. Возможно, даже уволили бы, ведь Муратов спит и видит, как бы тебя выжить из больницы. Уверена, у него есть кандидат на твое место — такое «светило», которое вмиг разгонит все отделение! Мало того, что одним своим существованием Суворова доставляла тебе массу хлопот, так она еще и писульку в Комитет настрочила. А с ее смертью то письмо теряло всякий смысл, ведь ты успешно провел операцию, и тебя никто не смог бы ни в чем обвинить… Теперь ты понимаешь, что она должна была умереть?

Логика Алсу выглядела безупречной с учетом ее вероятного диагноза, поэтому Мономах не стал спорить, а спросил:

— А что насчет Гальперина?

— Я не имею к этому отношения. Он не вписывался в мои понятия о человеке, нуждающемся в помощи: у него была семья, деньги и влияние. И уж точно он собирался жить вечно, несмотря на болезнь!

— Девочка моя, что же ты натворила!

При звуке знакомого голоса Алсу вскочила на ноги и задрала голову: со второго этажа быстро спускался Азат Гошгарович Кайсаров.

— Папа?! — пролепетала девушка, отступая назад и упираясь в диван. — Что ты здесь…

Вместо ответа Кайсаров подошел к дочери и привлек ее к себе. Она с облегчением ребенка, который потерялся в универмаге и уже не надеялся, что его найдут, прижалась к его широкой груди. Мономах молчал. Их знакомство с отцом Алсу нельзя назвать успешным, однако сейчас он вел себя так, как и ожидал Мономах, когда приглашал его присутствовать при их с Алсу разговоре. Только родители любят детей безоговорочно, а не за их достоинства. Дети могут ошибаться, вести себя отвратительно, ненавидеть родителей — они будут прощены. Дети могут даже совершить преступление, но для родителей они все равно останутся детьми. Возможно, потому, что они помнят их маленькими, неиспорченными существами и винят себя в том, что допустили ошибку в воспитании? Хотя в случае Алсу это, пожалуй, не так. Она искренне верила, что поступает правильно, а ее поступки были продиктованы сочувствием. Мономах вспомнил, что она говорила о сохранении достоинства. Нет ничего страшнее, чем оказаться беспомощным, полностью зависящим от других. И даже если другие не считают тебя обузой, омрачающей их существование, этот факт ничего не меняет. И все же не Алсу и не кому-то другому решать судьбу таких людей. Мономах не слишком хорошо разбирался в психиатрии, но подозревал, что ей поставят диагноз: ситуация слишком очевидна, чтобы возникли сомнения.

— Что со мной будет, папа? — спросила Алсу, поднимая глаза на отца. Кайсаров едва не задохнулся от нежности: эти глаза всегда, с первых дней, смотрели на него так — с любовью и предвкушением чего-то замечательного. Он восхищался ею, когда она приносила хорошие оценки или выучивала новый стишок. Он вытирал ей слезы, когда она расстраивалась или обижалась. Ему, а не матери, она рассказывала свои маленькие секреты и знала, что может доверить отцу любую проблему, и он обязательно все уладит. Но самый большой секрет своей дочери Кайсаров узнал только сегодня. И, к сожалению, тут одним носовым платочком не обойдешься!

— Все будет хорошо, — ласково гладя ее по волосам, ответил он успокаивающим тоном. — Мы все решим! Иди в машину, дочка, я тебя догоню.

— Но…

— Иди!

И Алсу послушно побрела к выходу. Кайсаров повернулся к Мономаху. Казалось, он постарел лет на десять.

— Я не знаю, как вас благодарить…

— Не благодарите. Сделайте, как обещали — найдите ей хорошего специалиста.

— Даже не сомневайтесь! В качестве благодарности хочу дать вам совет, Владимир Всеволодович: присмотритесь к персоналу своего отделения.

— Вы о чем? — нахмурился Мономах.

— Неужели вы всерьез верите, что Суворова действовала самостоятельно, когда писала на вас жалобу? Бросьте, вы же взрослый человек: ей помогли! И не просто помогли, а надоумили так поступить.

— Муратов?

— Он не стал бы заниматься такой мелочью сам. В вашем отделении, среди людей, которых вы с такой тщательностью подбирали и о которых заботились, есть «крот». И этот маленький, но вредный зверек продолжит вам гадить. Помяните мое слово!

В этот момент в гостиную снова вошла Алсу, неотступно сопровождаемая Жуком. Словно почувствовав серьезность момента, пес не пытался ласкаться, а лишь вяло повиливал хвостом, переводя внимательный взгляд с одного человека на другого по очереди. Проскочив мимо Кайсарова, Алсу кинулась к Мономаху и обняла его. Он сделал то же самое, без всяких угрызений совести: переложив ответственность за девушку на отца, теперь он ощущал только облегчение и жалость.

— Ты любишь меня, ну хоть немного? — спросила она жалобно, заглядывая Мономаху в глаза.

— Люблю, — ответил он без паузы. — Конечно же, люблю!

Когда отец вывел девушку за дверь, крепко сжимая ее руку в своей, Мономах добавил чуть слышно:

— Во всяком случае, мог бы… Наверное.

* * *

Алла стояла под козырьком универмага, проклиная свою забывчивость. Похоже, лето неожиданно закончилось, разродившись холодным ливнем, который, в отличие от теплого тропического, не имел шансов скоро иссякнуть, а она оставила зонтик дома. Алла редко проявляла подобную беспечность, руководствуясь принципом: независимо от времени года в сумке каждой уважающей себя жительницы Санкт-Петербурга должен лежать зонтик, потому что погода в этом городе не подчиняется обычным законам природы. Но именно сегодня Алла решила взять на работу другую сумку и забыла переложить туда этот важный и полезный аксессуар. И именно сегодня ее поймал в ловушку такой сильный дождь, что нечего и думать короткими перебежками двигаться к автобусной остановке, прикрывая голову полиэтиленовым пакетом, — она промокнет до нитки сразу, как сделает шаг из-под навеса. Тяжелые капли падали с неба, вздувая в лужах огромные пузыри. Их количество множилось, и Алла ощущала себя Робинзоном Крузо на острове, вокруг которого бушует цунами. Стоять было, прямо скажем, не жарко, и она зябко поежилась, представив себе, что еще как минимум полчаса придется провести на открытом воздухе. Она прикрыла глаза и представила себе свою уютную квартиру с отличным видом, в которой так тепло, и светло, и…

От мрачных мыслей ее отвлек телефонный звонок.

— Алла Гурьевна, больше никогда не посылайте меня допрашивать детей! — услышала она голос Дамира Ахметова.

— Вы рады, что я отправила с вами психолога?

— Не то слово! Я чувствовал себя буржуином, пытающим мальчиша-кибальчиша!

— Короче, есть подвижки в деле?

— Ну если верить парнишке, наша Даша утопила-таки собственного муженька! Думаю, Сережа не особенно сознавал, что рассказал ему Яша Гальперин. Да и сам Яша, как мне кажется, не понял, что произошло в бассейне. Если вкратце (хотя разговор с малышом занял часа два!), Сережа, со слов Яши, сказал, что тот находился дома с папой. Илья не очень хорошо чувствовал себя в последнее время, потому-то в филиал с презентацией поехала Дарья, а он…

— Интересно, почему? — перебила Алла. — Почему Илья чувствовал себя плохо, ведь он принимал лекарства — что могло произойти?

— Вы же понимаете, что маленький мальчик не объяснил мне этого, да? Так вот, они поужинали, и Яша отправился к себе в комнату смотреть мультики. Илья Гальперин поднялся в спальню. Очевидно, в какой-то момент он решил спуститься в бассейн и поплавать на сон грядущий.

— Не самое мудрое решение, когда человеку нехорошо!

— Если бы все мы поступали мудро…

— Продолжайте!

— Яша привык, что мама или папа читают ему на ночь. Никто не пришел, и он отправился на поиски отца. Добрался до бассейна. Там он застал странную картину: мама и некий «дядя Кузя» что-то делали на краю бассейна.

— «Что-то»?

— Мать заметила Яшу и выставила его за дверь. Позже она объяснила, что папе стало плохо в воде, и они с «дядей» пытались ему помочь. Еще она сказала, что «папочка заболел» и «его долго не будет дома». А потом в дом нагрянули работники «Скорой» и полиция…

— А Яша, от греха подальше, отправился в санаторий! — закончила Алла. — Что за «дядя Кузя», кстати?

— Сережа не знает.

— Зато ясно, что этого Кузю знает Яша!

— Она виновна, нужно колоть ее…

— Никто никого колоть не будет.

— Но почему?

— Что у нас есть? Показания одного маленького мальчика со слов другого маленького мальчика, который не видел, как убивают его отца. Он видел нечто, чего не смог объяснить самому себе. Это его травмировало — возможно, его детский мозг выстроил какие-то связи и сделал определенные выводы, но ничто из этого не может быть представлено в суде.

— Можно получить официальное разрешение на допрос Яши.

— Без согласия матери и на основе расплывчатых предположений нам его не добиться. Кроме того, сомневаюсь, что мальчик рассказал бы нам что-то внятное. Нет, нам нужны более веские улики!

— Так что, все зря? Поездка в санаторий, допрос Сережи Ковтуна?

— Ну почему же зря? Мы точно знаем, что Дарья лгала: она присутствовала в доме в момент смерти Ильи. Причем не одна, а с каким-то «дядей Кузей». Подругу она, вероятно, приволокла позже в качестве алиби.

— С камерами видеонаблюдения ничего не выйдет: записи хранятся дней десять, от силы — пару недель, а Илья погиб несколько месяцев назад!

— Значит, нужно искать другие свидетельства. Выясните, есть ли среди сотрудников «ОртоДента» кто-то по имени Кузьма — это может оказаться зацепкой. Еще раз опросите людей, присутствовавших на презентации, узнайте, в какое время Дарья покинула филиал на самом деле.

— Ну вот это будет нелегко, люди быстро забывают детали случившегося так давно!

— Верно, но то было официальное событие — возможно, кто-то снимал происходящее на видео? Навестите подругу Дарьи и выясните, когда и при каких обстоятельствах Гальперина с ней встретилась … Короче говоря, мне нужен график всех ее передвижений в тот день и остановок по минутам!

— Делается. А как сегодняшний допрос Дарьи, что она говорит про Курбанова?

— Что понятия не имеет, кто это такой. Она не исключает того, что он работал водителем у адвоката, но они ни словом не перемолвились, и она даже не смогла бы описать, как он выглядит. По крайней мере, так утверждает Дарья.

— А верить ей нельзя!

— Проблема в том, что очень трудно врать в одном и говорить правду в другом: приходится слишком много фактов держать в голове. Рано или поздно даже самый умный преступник дает промашку, и Дарья ошибется… А мы в этот момент будем поблизости.

Когда Алла закончила разговор с Ахметовым, она увидела, что дождь почти закончился, зато в выбоинах в асфальте образовались гигантские и по виду глубокие лужи. С сожалением взглянув на свои дорогие кожаные туфли, Алла вздохнула и ступила на асфальт, словно на дорогу, ведущую на Голгофу.

* * *

Мономах легкой поступью шагал по больничному коридору, предвкушая хорошую порцию коньяка в компании Гурнова. Впервые за эти дни на душе у него было относительно спокойно. Единственным, за что он переживал, был вопрос о честности Кайсарова. Он клятвенно обещал, что поместит Алсу в частную заграничную клинику для душевнобольных, но что помешает ему просто-напросто отправить дочь на какой-нибудь дорогой курорт в надежде продержать ее там достаточно долго, чтобы дело об убийстве пациентов в больнице замялось? Или она могла вовсе не возвращаться — выйти замуж, устроиться на работу по специальности… Нет, думать об этом не хотелось!

Проходя мимо бельевой, он услышал странные звуки. Была половина седьмого вечера, время ужина, и коридоры опустели: пациенты либо отправились в столовую, либо принимали пищу в палатах, если не могли ходить. Врачи и медсестры ушли, за исключением дежурных — сегодня это были Ли Чангминг и Татьяна Лагутина. Лагутина прошла мимо него две минуты назад в противоположном направлении — видимо, отправилась покурить. Так кто же в бельевой?

Он распахнул дверь и в полутьме увидел заплаканное личико Алины Руденко. В последние два дня девушка вела себя странно: сторонилась коллег, выполняла работу машинально, без души, а выражение ее лица казалось расстроенным. Не то чтобы Мономах специально за ней наблюдал, но руководящая работа научила его подмечать детали.

— Что случилось? — спросил он, входя и прикрывая за собой дверь. — Почему ты не дома?

— Я… все в порядке, Владимир Всеволодович, — ответила она и громко всхлипнула, что опровергало ее утверждение, сделанное к тому же дрожащим от слез голосом. — Извините…

— Все из-за Гальперина, да? Тебя снова допрашивали?

— Нет…

— Кто-то обидел?

— Н-нет… Владимир Всеволодович, я… я…

Внезапно медсестра разразилась таким потоком слез, что Мономах испугался, что она затопит крошечное помещение.

Опустившись рядом с Алиной на скамейку, он принялся легонько поглаживать ее по голове, как маленькую девочку. Через некоторое время этот жест сочувствия возымел действие, и рыдания сначала стали реже, потом переросли в короткие всхлипы. Тогда Мономах протянул девушке платок, и она шумно в него высморкалась.

— Теперь ты готова рассказать? — спросил он мягко, насколько мог. — В чем дело?

— Он… он украл Русика, Владимир Всеволодович! — обратив к нему красное от слез лицо, закричала или, вернее, запищала Алина. — Он сказал, что я его никогда не найду, если не сделаю так, как он требует, а я… я не знаю, как это сделать, я…

— Погоди, кто это — «он»? И что значит «украл» твоего сына?

— Он, водитель Гальперина!

— Води… погоди, откуда ты знаешь его водителя?

— Он приходил, когда Гальперин лежал здесь…

— А при чем здесь ты?

— Ой, Владимир Всеволодович… — и она вновь ударилась в слезы, но на этот раз Мономах даже не пытался ее успокоить. Вместо этого он сказал:

— Алина, ты ведь понимаешь, что одной тебе с этим не разобраться, да?

Она судорожно кивнула, глотая слезы.

— И даже моя помощь в таком деле бесполезна, — добавил он. — Нам нужен тот, кто умеет решать подобные проблемы! Нам нужен профессионал.

* * *

Алла разглядывала молодую девушку — да чего уж, девчонку, похожую на подростка! — и диву давалась, как столь незначительное существо умудрилось попасть в эпицентр тщательно спланированного преступления. Она скосила глаза вправо: там на стуле примостился Мономах. Только благодаря ему Алина Руденко сидела сейчас напротив Аллы и давала показания, без которых картина смерти адвоката никак не складывалась в единое целое.

— Он обещал решить мои проблемы и сдержал слово, — говорила между тем Алина, продолжая свой рассказ. — Георгий забрал обратно свое заявление об опеке и пересмотре порядка проживания Русика. А еще квартиру вернул и подписал обязательство по алиментам…

— Гальперин предупредил вас об условиях сделки до или после того, как ваша проблема была решена? — задала вопрос Алла.

— До этого он лишь сказал, что хочет уйти с достоинством, — едва слышно ответила медсестра, отводя глаза, словно ей было стыдно смотреть на присутствующих. — Борис Исаевич испытывал боли… не такие невыносимые, как большинство онкологических больных, но все же испытывал. Он отказывался принимать сильные обезболивающие, так как они подавляют волю и погружают пациента в полусонное состояние. А он хотел оставаться в ясном сознании!

— То есть он попросил вас провести процедуру эвтаназии, которая в России запрещена, — подытожила Алла.

— Да.

— И вы согласились?

— Н-не то чтобы…

— Можете выражаться яснее, Алина?

— Сначала я испугалась. Это уголовное преступление!

— Рада, что вы понимаете.

— И потом, я сомневалась, что сумею сделать человеку смертельную инъекцию — фактически это означает, что я его убью!

— Но Гальперин вас уговорил?

— Он сказал, что у него нет близких, которым можно доверить такое деликатное дело. И еще добавил, что из-за дурацких законов человек в России вынужден влачить жалкое существование…

— Интересное заявление, — хмыкнул Дамир, — особенно для того, для кого закон — хлеб с маслом и икрой!

— Онколог лишил Бориса Исаевича надежды, — вздохнула Алина. — Он не предложил никакого лечения, фактически отправив его умирать!

— А я слышала, что онколог предлагал что-то экспериментальное, но Гальперин отказался, — заметила Алла.

— Я говорю только то, что мне рассказал сам Борис Исаевич, а он считал, что имеет право на достойную смерть по собственному выбору!

— Опустим моральный аспект. Вы провели эвтаназию — что случилось потом?

— Но… но я ничего не проводила!

— В смысле?

— После того, как Борис Исаевич уладил мои проблемы, все изменилось. Он сказал, что эвтаназия — только полдела, нужно еще подстроить так, чтобы в его смерти обвинили невестку. И подставить ее должна была я! Я отказалась. Я не убивала Бориса Исаевича, поверьте мне, пожалуйста!

Алла на короткое время потеряла дар речи.

— Расскажите, что случилось в ту ночь, — потребовала она пару минут спустя.

— Понятия не имею — я не предполагала, что Борис Исаевич решит действовать самостоятельно!

— Что значит — самостоятельно?

— В ту ночь он мне позвонил и потребовал прийти. Я знала, что дежурит Оля Малинкина, и подумала, что она накосячила. Так как он платил мне, я собралась и поехала.

— В больнице вас в ту ночь не видели, как вам удалось…

— Да не доехала я до больницы. По дороге позвонил Курбанов и сказал, что вопрос решился.

— И что вы сделали?

— Вернулась домой, ведь у меня Русик оставался один!

— То есть вы не знаете, что произошло?

— Я так и сказала!

— Так, давайте-ка все проясним, — сказала Алла. — Вы знали Курбанова только как водителя Гальперина, который навещал его в больнице. Вы практически не общались, и все же именно он позвонил вам, чтобы дать отбой. Вас не удивил этот факт?

— Ну я подумала, что Борис Исаевич поручил ему мне позвонить. И потом… — медсестра осеклась, но Алла не позволила ей сорваться с крючка.

— Что — потом?

— Я… мне не хотелось с ним встречаться, — прошептала Алина. — Поняв, что я не собираюсь выполнять нашу договоренность, Борис Исаевич стал совершенно невыносим. Я пыталась отказаться от ухода за ним, но он требовал меня и вел себя, как… как…

— Как законченный ублюдок, — подал голос Мономах, и все посмотрели на него. — Это правда: Алина просила меня избавить ее от Гальперина, но он настаивал, даже скандал закатил. У меня не было времени ублажать больного, и я попросил Алину остаться.

— Получается, вы узнали о смерти Гальперина только утром? — уточнила Алла.

— Да. И я… я подумала, что, возможно, я виновата, потому что…

— Потому что послушались Курбанова и вернулись домой, вместо того чтобы проверить, все ли в порядке?

Алина молча кивнула.

— Знаете, — сказала Алла, — вас вело, скажем так, божье провидение. Если бы вы доехали, то могли разделить незавидную судьбу Ольги Малинкиной!

Заплаканные глаза медсестры широко распахнулись, и Алла поняла, что девушке такая мысль в голову не приходила.

— Теперь рассказывайте, зачем Курбанову похищать вашего сына: сделка не состоялась, и я не понимаю, почему вы не обратились в полицию? И, раз уж у вас душа не лежала к тому, чтобы выполнять условия этой чудовищной договоренности, по какой причине вы не послали Гальперина к черту, как только он выполнил свою часть?

— Гальперин и Курбанов сделали запись нашего разговора.

— Когда вы соглашались на эвтаназию?

— Да.

— Конечно же, записи, где вы отказываетесь, не существует?

Алина помотала головой.

— Вы мне не верите?

— Верю. Но все равно не понимаю, зачем Курбанов…

— Я не придавала значения тому ночному звонку, пока Курбанов не ворвался в мой дом и не рассказал, что сделает меня виновной в смерти Бориса Исаевича, если я откажусь помогать!

— Они выманили вас из дома, чтобы лишить алиби? — сообразила Алла. И, обернувшись к операм, добавила: — А что, если точно так же они поступили и с Дарьей Гальпериной? Вызвали ее, камеры наружного наблюдения записали, как она выходит и возвращается… Как именно вы «помогли» Курбанову?

— Я рассказала вашему оперативнику о якобы имевшем место разговоре Дарьи Гальпериной и Бориса Исаевича. Вернее, разговор на самом деле был, но я…

— Вы заставили Антона поверить, что Дарья знала о том, что могла рассчитывать на наследство, а Гальперин якобы угрожал лишить ее всего! Что еще вы сделали? Вы приложили руку к убийству Малинкиной?

— Я?!

— Что Курбанову от вас нужно?

— Деньги.

— У вас есть деньги?

— В том-то и дело, что нет… У них с Борисом Исаевичем существовала договоренность, и он обещал Курбанову большую сумму. Но прежде чем Курбанов ее получит, Дарья должна сесть в тюрьму. Я не знаю, что они придумали, но, видимо, ничего не вышло… Курбанов запаниковал. Он снова пришел ко мне и потребовал денег. Я сказала, что у меня ничего нет, но он ответил, что у меня есть квартира, которую приятельница Гальперина помогла отвоевать у бывшего мужа. Курбанов потребовал продать ее. Я думала, он это не серьезно, но на следующий день Русик пропал из садика! Не знаю, как Курбанову удалось его увести, ведь я учила его, что нельзя разговаривать с незнакомыми и тем более куда-то с ними идти!

— Дети есть дети, — вздохнул Мономах.

— Почему вы уверены, что это — дело рук Курбанова? — спросила Алла.

— Он позвонил спустя два часа. Сказал, что так у меня появится стимул сделать все по-быстрому. Да я бы и рада, но как продать квартиру так скоро, причем за ее реальную стоимость?!

— Нет никаких гарантий, что Курбанов не потребует больше. И что он не захочет избавиться от вас и вашего сына — как, судя по всему, избавился от Ольги Малинкиной!

— Но что же мне делать?!

— Вам — ничего. Теперь всем займемся мы. Дамир, вы «пробили» недвижимость Гальперина?

— У него три квартиры в разных частях города. Одну, в центре, он сдавал. А еще имеется офис в пока что не открытом офисном здании в Купчино.

— Надо проверить все точки, мальчик может находиться в одной из них. Антон и Дамир, я на вас рассчитываю… Только без горячки, ладно? Напрягите участковых, пусть потопают, поспрашивают. Похоже, бежать Курбанов не намерен — он хочет сначала получить деньги. Пока мы не искали его, он мог и подождать, но теперь, когда он в бегах…

— А фальшивые документы стоят дорого! — подхватил Дамир. — Он не сможет смыться без бабок. А с «грузом»… то есть с мальчиком, прятаться не так-то легко!

— Только, пожалуйста, даже если вы найдете Курбанова в одной из «берлог» Гальперина, не пытайтесь взять его самостоятельно: у него заложник, и это ребенок. А Курбанову терять нечего!

* * *

Отправив Алину домой под охраной (Курбанов мог вновь попытаться надавить на нее, и Алла не хотела, чтобы медсестра предприняла какие-нибудь необдуманные действия), она осталась наедине с Белкиным. Он хотел рвануть вместе с Шеиным и Ахметовым, но Алла его остановила. До того как пришли Мономах и Алина, она вызвала парня к себе, чтобы узнать, что он накопал на Дарью Гальперину. С признанием Алины ее участие в убийстве свекра ставилось под большой вопрос, однако то, что она прямо или косвенно виновна в убийстве мужа, вероятнее всего, неоспоримо.

— Вернемся к нашим баранам, — сказала она, прикрывая дверь. — Что удалось узнать?

— О, много интересного! Оказывается, у нашей Даши та еще юность была!

— Хочу подробностей.

— Дарья приехала из провинции, и вообще странно, как ей удалось пробиться в институт, ведь все медвузы блатные. Туда поступают либо действительно талантливые люди, либо те, у кого за плечами целые врачебные династии и, соответственно, знакомства. В институте у нее была кличка «полторашка»…

— Любила выпить?

— Да нет, она считала, что, если мужчина ведет девушку в ресторан, то обязан потратить на нее не меньше полутора тысяч, что для студентов, как вы понимаете, сумма неподъемная. Дарья и не встречалась со студентами-медиками, но зато спала с парочкой преподов, в ее «послужном списке» даже декан имеется! Она придерживалась принципа: если уж женщине приходится с кем-то трахаться… э-э, простите…

— Ничего, мне знакомо значение этого слова. Продолжайте: если женщине приходится…

— То только с пользой для себя. Так, не будучи особенно блестящей студенткой, она получала приличные оценки. Даже во время практики Дарья умудрялась найти человека, чтобы он составил ей хорошую характеристику!

— Ну это не преступление, — пожала плечами разочарованная Алла. — Кроме того, те, с кем вы разговаривали, могли завидовать ее успехам — это нормально в женской среде! Кстати, где вы откопали столь личные сведения?

— Алла Гурьевна, сейчас все есть в Интернете, надо только как следует покопаться и взломать настройки приватности…

— Что-что вы там взломали?

— Никто не узнает, не волнуйтесь! Кроме того, в суде эти факты не пригодятся, хотя в случае чего можно вызвать парочку одногруппниц Дарьи — для характеристики личности.

Алла улыбнулась про себя: паренек быстро учится!

— Но это не все, что я нарыл! — продолжал молодой опер. — Так вот, Дарья спала лишь с теми, кто мог оказаться ей полезен, однако и на нее нашлась проруха.

— Дарья влюбилась?

— В того, в кого, по ее же собственному принципу, влюбляться нельзя — в студента на пару курсов старше. Имя у него еще такое редкое было — Казимир…

— Вышла замуж?

— Принципы ее не изменились: любовь любовью, но парень был таким же бедным провинциалом, как и она сама, без надежды зацепиться в Питере.

— Так они расстались?

— Дарья его бросила.

— Нашла более выгодную партию?

— В интернатуре она познакомилась с главным врачом Центральной стоматологической клиники и стала его любовницей.

— Но он на ней не женился?

— Нет, и поэтому Дарья не прекращала поисков того, кто взял бы ее в жены. А тем временем она стала неплохим детским стоматологом. Из нее вышел добротный ремесленник — практика пошла на пользу, и Дарья, наконец, научилась тому, чему не смогла в вузе!

— Что ж, так бывает, — согласилась Алла.

— Она ладила с детьми, только вот это никак не помогало в карьере, и у Дарьи не было шансов подняться, продолжая работать в государственной поликлинике. Она прознала, что Илья Гальперин, с которым она как-то свела шапочное знакомство, открывает собственную клинику. Илья уже успел сделать себе имя и не только был прекрасным ортодонтом, но еще и получил диплом челюстно-лицевого хирурга, что значительно расширило поле его деятельности и повысило квалификацию. На него оформлено несколько патентов на изготовление собственных брекет-систем, и к нему обращались в самых сложных случаях. Вот только с детьми он никогда дела не имел. Дарья позвонила ему и предложила оборудовать в новой клинике кабинет детской стоматологии. Идея показалась Илье заманчивой: дети — источник заработка на много лет вперед!

— И существует большой шанс, что они на всю жизнь останутся лояльны клинике, в которой им поставили первые скобки, — согласно кивнула Алла. — Хороший ход!

— Вот и Илья Гальперин так посчитал и предложил Дарье работу. Может, она и не была крутым стоматологом, зато внесла неоценимый вклад в разработку имиджа новой клиники. Она умеет общаться с людьми, умеет нравиться. Постепенно Дарья умудрилась стать правой рукой Ильи, переключившись почти целиком на менеджмент. Они долго работали вместе, но, похоже, у Дарьи не получалось затащить Илью в постель. С другой стороны, дожив до сорока с лишним лет, он так и не связал свою судьбу ни с одной женщиной… Я вот все думаю, почему? — внезапно прервал свой рассказ Белкин. — Успешный, привлекательный, состоятельный мужчина — и одинок? Думаете, виноват его папаша?

— Первая жена Гальперина упоминала, что в юности у Ильи был роман. Он хотел жениться, но отец встал на дыбы. Илья был очень молод, Гальперин помогал ему деньгами и пользовался своей властью. Ему удалось заставить сына порвать с той девочкой, но травма, по-видимому, оказалась слишком серьезной, и с тех пор Илья избегал заводить серьезные отношения.

— Но вы сами сказали, что он вырос и стал независимым человеком!

— Мне кажется, тут дело в другом… Но мы отвлеклись. Продолжайте!

— В общем, клиника Ильи, открытая на деньги его папеньки, процветала, пока не случилась беда. Один из врачей при протезировании допустил грубую ошибку и изуродовал пациентку. Она оказалась женой какой-то шишки из Гордумы, и клинике грозил суд и сильнейший удар по репутации. Илья как глава «ОртоДента» оказался главным фигурантом скандала.

— Почему он не обратился к отцу? Гальперин уладил бы все в два счета!

— На выручку пришла Дарья. Ей удалось сделать так, чтобы пациентка забрала исковое заявление и взяла свои обвинения назад. К счастью, дело не успело просочиться в прессу, и сотрудники «ОртоДента» остались такими же чисто-белыми, как их врачебные халаты.

— А Дарья не так уж и бесталанна, да?

— В том, что касается шантажа — определенно.

— В смысле?

— Вы не просили, но я взял на себя смелость…

— Что вы сделали, Александр? — нахмурилась Алла.

— Я нашел ту неудачливую пациентку.

— Неужели жена такого «большого человека» стала с вами разговаривать?

— Вы удивитесь — с удовольствием. Кстати, она давно в разводе, и супруг оставил ее практически ни с чем. Она рассказала, что Дарья шантажировала ее бывшего мужа. Она точно не знает, с чем это связано, но, похоже, Дарье удалось что-то накопать на него, и он отступил. И уговорил отступить жену. На носу были выборы, и мужик уже предвидел выступления по телевидению, которые, несомненно, вызвали бы сочувствие общественности и повысили его рейтинг как борца за справедливость… Однако дело замяли. Взамен за понесенный ущерб Илья уволил виновного и лично исправил его ошибку.

— Это показывает, что Дарья ничем не гнушается для достижения цели, — задумчиво произнесла Алла, покусывая карандаш. Белкин заметил, что он сгрызен почти наполовину — похоже, в минуты размышлений Суркова, словно бобер, предпочитает дерево. — Интересно, знал ли обо всем этом Илья?

— А почему нет? — пожал плечами Саня. — Папаша его, во всяком случае, использовал и не такие средства! Пытался заставить Алину Руденко не только провести эвтаназию, но и сделать так, чтобы подозрение пало на невестку — ну, не гад ли?

— Они друг друга стоят! Так Илья женился на Дарье из благодарности?

— Они стали любовниками. А потом Дарья забеременела, и Илья как честный человек женился. Вот и вся сказка.

— Возможно, Дарья обманом заставила его. Она утверждает, Илья знал, что не является отцом будущего ребенка, но у него мы спросить не можем, и ее слова остаются всего лишь словами.

— Юридически Илья — отец, верно? Если он признал сына…

— Вопрос не в этом, а в том, от кого ребенок. Хотя, может, это и неважно. Кто-то помог ей избавиться от мужа, но вовсе не обязательно — отец ребенка!

— Мне не удалось выяснить, изменяла ли Дарья Илье в процессе брака. Честно говоря, это было бы нелегко: работая бок о бок, они находились друг у друга на глазах.

— Ну они же не все время были вместе! Клиника развивалась, образовывались филиалы, которые требовалось курировать. Илья часто ездил в командировки и на конференции.

— Хотите, чтобы я поискал свидетелей измены?

— Как, вы сказали, звали университетского любовника Дарьи?

— Которого из них?

— Того, которого она любила, само собой!

— Казимир. Кажется, Рыков… нет, Рынский!

— Рынский… Что-то мне это кажется знакомым… «дядя Кузя»… Или, может, «дядя Казя»?

— Что-то я не понимаю…

Алла полезла в свой блокнот и принялась лихорадочно его листать.

— Вот! — победно воскликнула она. — В списке сотрудников филиала, присутствовавших на презентации в день смерти Ильи Гальперина, есть некий К. Н. Рынский!

— Откуда у вас список?

— Дамир привез. Он встречался с подругой Дарьи, вместе с которой она обнаружила тело мужа в бассейне. Подруга не помнит, во сколько Дарья за ней заехала, сказала только, что вечером, после презентации. Я предположила, что на официальном мероприятии могли снимать видео. Так и оказалось: кто-то из сотрудников принес камеру. Правда, я не успела посмотреть запись.

— Так давайте посмотрим сейчас? — предложил Белкин. — Если окажется, что после определенного времени лицо Дарьи ни разу не попало в кадр, можно предположить, что вот тогда-то она и слиняла, под шумок!

— Давайте попробуем.

Алла достала флешку, привезенную Ахметовым, и вставила ее в ноутбук. Некоторое время оба молча просматривали запись. Было довольно-таки скучно: оба не разбирались в медицине, а Гальперина и еще два сотрудника долго рассказывали об оборудовании, которое, по их восторженным отзывам, являлось новым словом в ортодонтии. Речь шла о приобретении этого оборудования и о том, что сотрудникам придется пройти трехмесячный курс переподготовки для работы на нем. Внезапно Белкин встрепенулся и подался вперед.

— Алла Гурьевна, смотрите, кто это? — Палец молодого человека уткнулся в экран. Алла нажала на «паузу». Теперь и она видела то же, что и он.

— Мужик с портрета этого… Азамджона Каримова!

— Действительно, похож… — пробормотала Алла. — Это не может быть совпадением. Кстати, не удивлюсь, если он и есть тот самый Казимир!

— Любовник юности? Если вы правы, как вышло, что они снова оказались вместе, ведь Дарья его бросила?

— Старая любовь не ржавеет… И потом, ведь она его бросила не потому, что разлюбила, просто в то время Дарья не могла позволить себе следовать зову сердца.

— А теперь может!

— Александр, берите двух крепких парней и езжайте в Кронштадт.

— На задержание?

— Не думаю, что этот Казимир окажет сопротивление, особенно при всем честном народе, но если мы правы, то на его совести два убийства — Ильи Гальперина и бывшего главного бухгалтера «ОртоДента». Так что, поаккуратней там!

* * *

— Ну чего звонил-то? — нетерпеливо спросил Антон, долго и мучительно дожидавшийся, пока участковый Сорокин выпроводит пожилую даму в дикой шляпке с перьями, которая утверждала, что ее соседи открыли притон и теперь проститутки ходят туда косяками, распугивая кошек, которых старушка подвизалась подкармливать. — Есть «наколка»?

— Не знаю, «наколка» ли, но в квартире Гальперина, похоже, кто-то есть, — ответил Сорокин, тяжело отдуваясь. Шеин окинул сочувственным взглядом полную фигуру участкового, его красное, одутловатое лицо, покрытое бисеринками пота: на улице, впервые за месяц, двадцать пять градусов выше нуля, а ему приходится носить форму! С другой стороны, мужику и сорока нет, а он уже отрастил «рабочую мозоль» пониже груди размером с пивную бочку — сам виноват!

— А что тут такого? — спросил Шеин. — Ты сам говорил, Гальперин ее сдает — может, родственники не успели выселить жильцов?

— Да я заходил, в дверь трезвонил — безуспешно. Там молодой парень живет, какой-то мажор. Денег нет, зато понтов… Так вот, соседи говорят, что уже пару дней все спокойно в хате. Раньше-то меня каждую неделю, почитай, вызывали — музыка после одиннадцати, девахи разрисованные — прям как у этой Натальи Мефодьевны. — Он кивнул в сторону двери, в которую недавно вышла старушка в шляпке. — А теперь — благодать, ни звука!

— Ты у соседей не интересовался, куда мажор делся? Может, укатил в отпуск или…

— А вот и нет! Одна бдительная дама, которая все свои дни проводит на скамейке рядом с соседним подъездом, сказала, что приезжал доставщик из ресторана и ошибся парадной. Она объяснила ему, что квартира с нужным ему номером находится дальше.

— Гальпериновская хата?

— Точняк! Она еще сказала, что еды много было, как будто вечеринка… А какая вечеринка, если за дверью тихо? Да и мажора соседи пару дней не видали.

— Думаешь, наш Курбанов там может отсиживаться с мальчишкой?

— Он вполне мог незаметно проскользнуть в ночи. Бабки вечерами по домам сидят, телик смотрят. Так что делать будем? Вскрывать-то квартиру без санкции у меня прав нету!

— Да ты что, какое — вскрывать, вдруг Курбанов и в самом деле там? Грохнул мажора и пересиживает, пока не получит денег за пацана!

— Так мы, выходит, не пойдем его брать? — разочарованно пробормотал Сорокин.

Шеин вновь с сомнением оценил взглядом более чем неподходящие для драки физические данные участкового.

— Поедем, — усмехнулся он. — Обязательно поедем! Только сначала я сделаю один звоночек: хорошая компания нам не повредит, верно?

* * *

На доклад к Деду отправилась вся группа. Алла решила сделать приятное Шеину как человеку, который обнаружил Руслана Руденко и задержал его похитителя, поэтому она позволила говорить оперу.

— Так вот, — жуя печенюшки, предложенные начальством, со смаком рассказывал Антон, — звоним мы в дверь — тишина. Я ору: «Курбанов, открывай, иначе будет работать ОМОН! Мы вскрываем дверь!» Я-то думаю, сейчас начнется мочилово, и вдруг дверь распахивается, а на пороге стоит Руслан Руденко! Глаза по шесть копеек, палец во рту, смотрит на нас снизу вверх…

— Погоди, мальчишка сам дверь открыл? — не поверил Кириенко.

— Курбанов побоялся, что омоновцы палить начнут, вот и решил подстраховаться, ублюдок!

— Значит, он не оказал сопротивления? Странно для человека с его послужным списком: в свое время он кучу народа завалил!

— Он уже лет пятнадцать как ничем подобным не занимается. Можно сказать, стал честным гражданином, а тут — такое!

— Что, даже уйти через окно не пытался?

— Попытался, само собой, да ведь внизу мужики с автоматами дежурили — мы же с участковым подготовились! Так что никакой борьбы не случилось. Мог он, конечно, убить пацанчика и жильца…

— Так жилец жив?

— Живехонек, только помят чуток. Курбанов его поколотил и к батарее привязал. Но кормил, как и мальчишку, тем же, что сам ел. А еду, между прочим, в приличном ресторане заказывал! Видимо, он быстро просчитал в уме свои шансы и прикинул, что вешать на себя еще и убийство заложников не имеет смысла, ведь денежки просвистели мимо него, а сам он «приземлится» лет на восемь-десять.

— Всего-то? Он же двоих грохнул! — воскликнул Белкин возмущенно.

— Гальперин написал письмо, в котором признавался, что Курбанов сделал ему инъекцию по его же просьбе. Кроме того, первый, снотворный препарат адвокат ввел себе сам, а Курбанов только сделал второй, смертельный укол, — ответил на это Шеин.

— Гальперин был очень слаб, — добавила Алла. — Доказать, что он умер не от передозировки снотворного, а от второй инъекции, сложно. Придется потрудиться, чтобы осудить Курбанова за это, особенно с учетом того факта, что он долгое время работал на Гальперина и был ему предан. А убийство Малинкиной — случайность. Патолог и судмедэксперт сходятся в том, что характер травмы, повлекшей смерть, указывает на непреднамеренность. Но отвертеться полностью Курбанову не удастся: ДНК эпителия, обнаруженного под ногтями Малинкиной, совпало с его ДНК!

— А как вообще медсестра вляпалась в такое дело? — спросил Белкин. — Она помогала Курбанову, а потом они что-то не поделили?

— Если ему верить, то Малинкина неожиданно вошла, когда он вводил старику второе лекарство, — покачал головой Шеин. — Возможно, она заметила свет под дверью и решила проверить, что происходит в палате.

— И чего ее туда понесло? — воскликнул Дамир. — Персонал боялся Гальперина как огня и предпочитал лишний раз к нему не заходить!

— Ее погубило любопытство: девчонка оказалась не в том месте и не в то время, — ответил Антон. — Она сообразила, что происходит что-то не то, и пыталась убежать, но Курбанов схватил ее и придушил. И, если он говорит правду, перестарался с нажимом.

— Ну да, — хохотнул Белкин, — а иначе он бы ее непременно отпустил на все четыре стороны, пожелав долгой жизни!

— Скорее всего, он бы все равно грохнул медсестричку, — согласился Шеин.

— Намерение невозможно доказать в суде, — снова вмешалась Алла. — Откуда мы знаем, что он собирался сделать? Может, дал бы ей денег, чтобы откупиться? Или запугал бы и заставил уехать из города. При наличии хорошего адвоката его срок может значительно уменьшиться!

— И кто же его адвокат?

— Вячеслав Пургин.

Дед тихонько присвистнул.

— Надеюсь, вы допрашивали его в присутствии Пургина? — нахмурился он.

— А как же! — подтвердила Алла. — Курбанов сразу предупредил, что не станет ничего говорить, пока не приедет его защитник. Пургин прискакал через сорок минут.

— А как Курбанову удалось незаметно вынести тело медсестры из больницы?

Алла решила, что достаточно позволила Шеину покрасоваться.

— Поняв, что Малинкина мертва, — ответила она, — он стал мозговать, как избавиться от трупа. Курбанов много времени провел в больнице и как следует ее изучил. Он знал, что через котельную можно выйти в больничный сад. Ему пришлось сбить навесной замок, однако это — меньшая из проблем, которые предстояло решить, а Курбанов в своей жизни сталкивался и не с такими сложностями! Вытащив девушку, он спрятал ее под кустом, пошел к машине, принес плед, завернул в него тело и уложил в багажник…

— Да, но ведь тело обнаружили в другой машине! — заметил Кириенко. — Как Курбанову удалось добыть ее, раз он не планировал убийство?

— Повезло! — ответил на его вопрос Дамир. — Он ехал мимо гаражей, которые собирались сносить, и увидел, что ворота одной ракушки распахнуты настежь, а машина, потертая, побитая, стоит снаружи. Курбанов пошел поглядеть. В гараже вповалку спали мужики, и ему не составило труда угнать старую тачку. Если бы совершенно случайно хозяин тачки спьяну не поцарапал чужое авто несколькими днями ранее и страховщик не пришел в ГИБДД расследовать происшествие с регистратором пострадавшего, мы бы ничего не узнали, ведь проспавшиеся к утру алкаши ничего не видели! Место там безлюдное, особенно в ночное время, и Курбанов перегрузил тело медсестры в другую машину. А свою откатил на стоянку торгового центра и на следующий день забрал — это отлично зафиксировали камеры наблюдения.

— Почему он не избавился от трупа, как делали это в девяностые — не сжег, не утопил, не закопал?

— А вот это — самое интересное, — сказала Алла. — Визит Малинкиной чуть не испортил Курбанову всю обедню! Первоначальный план был таков. Он заранее добыл из дома Дарьи пуговицу от эксклюзивного плаща, которую должен был подбросить под койку Гальперина. Таким образом, мы сразу вышли бы на след Дарьи, у которой не было алиби.

— А если бы она заметила отсутствие пуговицы и надела другой плащ?

— Неважно, ведь такой плащ у нее имелся — все равно улика! В этом плаще Дарью видели в больнице, горничная показала бы, что пришивала пуговицу, так что…

— Так кто же звонил Гальпериной в ночь убийства? — полюбопытствовал Дед. — Как Курбанову удалось ее выманить, ведь Дарья разговаривала с женщиной, представившейся медсестрой?

— По дороге от торгового центра, где оставил свое авто, Курбанов завернул в круглосуточный алкогольный супермаркет. Там он «срисовал» подходящую тетку, дал ей пятихатку и телефон Малинкиной. Тетка должна была наговорить текст, который ей набросал на бумажке Курбанов.

— Изобретательный тип! — восхитился Дед. — Вот так сразу умудрился пересмотреть план и разработать новый!

— Голь на выдумку хитра, — кивнула Алла.

— А что за текст?

— Что она якобы работает в больнице медсестрой и что Инна Гальперина, жена адвоката, пыталась нанять ее для его убийства. Еще тетка сказала, что ей удалось сделать запись этой беседы и что она готова за скромную сумму передать ее Дарье.

— Немудрено, что Дарья с радостью согласилась на встречу с предполагаемой медсестрой! — воскликнул Белкин. — Она надеялась, что несуществующая запись поможет ей отвоевать наследство у Инны. Возьму на себя смелость предположить, что и сама Дарья думала об убийстве свекра, а тут появилась возможность воспользоваться случаем, и даже делать ничего не нужно — все чужими руками!

— А что Дарья говорит? — спросил Дед. — Она начала давать признательные показания по делу об убийстве Ильи Гальперина?

— Нет. Но что-то подсказывает мне, что Дарья и ее любовник Рынский виновны не только в этом.

— Думаешь, покушения на жизнь адвоката — тоже их рук дело?

— Гальперин, по словам Курбанова, считал именно так. Кстати, и Инна Гальперина — тоже не белая и пушистая, как можно было бы подумать. Сдается мне, она пичкала муженька таблетками, от которых он кидался на окружающих!

— Ну да, она ведь пыталась признать его недееспособным! — поддакнул Антон.

— Не забывайте, что наш приоритет — раскрытие убийства, — заметил Дед. — Инна никого не убивала, даже если и подтравливала адвоката! Работайте с Дарьей.

— Не волнуйтесь, Андрон Петрович, у меня есть средства, чтобы ее дожать, — заверила его Алла.

— Может, проще расколоть Рынского? Насколько я понимаю, организатором выступала Гальперина, а он был лишь исполнителем, орудием ее воли?

— Рынский ушел в отказ. У нас нет сомнений, что бывшего главбуха «ОртоДента» убил он, так как имеется живой, слава богу, свидетель происшедшего — Азамджон Каримов. О степени виновности Рынского в убийстве Ильи пока неизвестно, но мне кажется, Дарья признается раньше, ведь у нее сын!

— Хорошо, — вздохнул Дед, — снова положимся на твою интуицию. Давайте вернемся к телефонному звонку от мнимой медсестры, ладно?

— Верно, — согласилась Алла. — С его помощью Курбанов убил двух зайцев: выманил Гальперину из дома, лишив алиби на ночь убийства свекра, и связал ее и Малинкину этим телефонным звонком.

— Я помню, тебя это беспокоило, — задумчиво пробормотал Кириенко. — Что звонок всего один… Интуиция порой заменяет информацию, как сказал один сатирик! Что было потом?

— Дарья рассказала, что прождала «медсестру» около сорока минут — естественно, безрезультатно, — после чего вернулась домой. Записи с камер видеонаблюдения зафиксировали время. А Курбанов оставил машину с телом Малинкиной в таком месте, где ее непременно найдут. Предварительно он сунул ей в руку подготовленную «улику», пуговицу от тренча. Кроме того, он разбил ампулу с одним из препаратов, облил халат медсестры и засунул осколки ей в карман…

— Чтобы мы подумали, что именно она делала эвтаназию Гальперину! — перебил Дамир. — Это он здорово придумал, да? И даже на антикварную брошку не позарился! Курбанов понимал ее ценность, но решил не связываться с продажей такой редкой вещицы. Кроме того, покойный Гальперин ведь пообещал ему куда как более крупную сумму, если дело выгорит!

— Поэтому мне с самого начала показалось, что Малинкина подана нам на блюдечке с голубой каемочкой, — заметила Алла. — Это выглядело слишком уж подозрительно! Даже если предположить, что медсестра и в самом деле провела процедуру эвтаназии, становилось очевидно, что она в этом деле не одна и у нее был сообщник. Курбанов пытался выставить заказчицей Дарью Гальперину, ведь такова и была задумка: Дарью должны были обвинить в убийстве адвоката. Гальперину не удалось доказать, что она убила его сына, но он сделал целью остатка своей жизни отправить ее на нары.

— И у него, черт подери, получилось! — усмехнулся Кириенко. — Слушайте, ребятки, а почему Курбанов, когда его прижали, требовал деньги с Алины Руденко? Неужели просто потому, что у нее есть дорогая квартира?

— Я и сама пока до конца не понимаю, — ответила за всех Алла. — Она ведь даже не выполнила условий договора! И потом, если Курбанов с самого начала мог сделать инъекцию, зачем вообще вмешивать постороннюю?

— По-моему, девчонка недоговаривает, — сказал Антон. — Она выставила себя несчастной жертвой обстоятельств, но вдруг на самом деле ее роль во всех этих событиях гораздо важнее?

— Она не убивала Гальперина, и это — факт, — возразила Алла. — Но что-то тут и в самом деле не так!

* * *

Дарья выглядела осунувшейся, но спокойной — как человек, уверенный в собственной невиновности. Рядом с ней сидел адвокат. Алла его не знала. Едва она вошла в допросную, адвокат поднялся и заявил:

— Я требую отпустить мою доверительницу ввиду отсутствия у вас убедительных улик против нее! Вы продержали Дарью Юрьевну больше двух суток, и вам придется…

— Простите, могу я узнать ваше имя-отчество? — мягко прервала адвоката Алла.

— Андрей Сергеевич Блохов.

— Андрей Сергеевич, у меня для вас и вашей доверительницы есть две новости — хорошая и плохая, как водится. Хорошая: с Дарьи Юрьевны снято обвинение в убийстве Бориса Гальперина.

Дарья с Блоховым обменялись победными взглядами.

— Значит, мы можем идти? — спросил он с вызовом.

— Погодите, я же сказала, что новостей две! Плохая состоит в том, что теперь Дарья Юрьевна обвиняется в преступном сговоре с целью убийства Ильи Гальперина и бывшего главного бухгалтера «ОртоДента», Марка Дремина.

Внимательно наблюдая за лицом Гальпериной, Алла пыталась уловить признаки беспокойства. Обрушив на нее неожиданную новость, она наделась, что Дарья выдаст себя хотя бы мимикой, однако, кроме гнева, на ее лице ничего не отразилось.

— Это такие же инсинуации, как и предыдущее обвинение! — воскликнула она. — Илья умер от сердечного приступа, никто его не убивал, а Дремин… господи, да я не общалась с ним с тех пор, как он ушел из «ОртоДента»! Вы не забыли, что уволил его мой свекор, так с какой же стати мне-то его убивать?!

— Дарья Юрьевна, я советую вам не реагировать на провокации, — сказал адвокат, придерживая клиентку за локоть. — На каком основании вы делаете подобное утверждение, Алла Гурьевна?

— Что ж, давайте поговорим об основаниях. Во-первых, мы задержали любовника Дарьи Юрьевны, Казимира Рынского, который являлся ее подельником в двух убийствах. Степень вины каждого еще предстоит определить, поэтому в ваших интересах, госпожа Гальперина, признаться первой. Как известно, чистосердечное…

— Да-да, мы в курсе, спасибо, — перебил Блохов. — Молчите, Дарья Юрьевна: у них ничего нет!

— Казимир Рынский — главный врач в нашем кронштадтском филиале, — игнорируя предупреждение адвоката, сказала Дарья. — Он вовсе не мой любовник!

— Нам известно, что в студенческие годы у вас с Рынским был роман. Вы бросили его, рассчитывая найти себе более состоятельную партию. Вы опровергаете эту информацию?

— Вовсе нет, — ответила Дарья. — Но какое отношение давний роман имеет к вашим обвинениям? Все уже быльем поросло!

— Вы встретились позднее, когда состояли в отношениях с Ильей Гальпериным. Полагаю, сравнительный анализ ДНК Рынского и вашего сына будет положительным?

— Вы не имеете права! — впервые за все время взорвалась Гальперина. — Без моего разрешения…

— Ваше разрешение не требуется, Дарья Юрьевна, так как теперь вы официально стали главной подозреваемой. И очень скоро ваш статус снова изменится — на обвиняемую.

— Ну пока мы не услышали ничего, кроме «невероятного» открытия, что наш город, оказывается, очень маленький, и два человека способны в нем встретиться даже спустя долгое время! — передернул плечами адвокат.

— Я лишь пыталась помочь вашей доверительнице, объяснив перспективы…

— Это — моя прерогатива, уж извините! Если вам больше нечего сказать, мы уходим.

Алла вытащила из папки прозрачный файл, из которого извлекла листок с небольшим количеством текста.

— Что это? — с подозрением спросил Блохов.

— Копия квитанции оплаченного штрафа за превышение скорости. Это случилось на Киевском шоссе, на подъезде к Санкт-Петербургу. А, забыла сказать, когда зафиксировано нарушение: в шестнадцать пятьдесят семь, в субботу — в тот самый день, когда погиб ваш муж, Дарья Юрьевна! Кроме того, в нашем распоряжении есть видео с презентации, на котором вы и Рынский присутствуете лишь до шестнадцати часов. После этого вас нет на видеозаписи, и никто из присутствующих на мероприятии не видел вас и не разговаривал с вами.

Алла видела, что удар достиг цели: лицо Дарьи дрогнуло. Адвокат тоже заметил смену выражения лица клиентки и кинулся к ней на помощь.

— О чем это говорит? — вопросил он. — Дело давнее, люди забывают детали! Что показывает видеозапись? То, что снимает оператор. Ну не снимал он Дарью Юрьевну и Рынского, снимал других…

— Очень странно, что человек, работавший в «ОртоДенте», запечатлевая важное событие, не интересовался главными действующими лицами! Но вы правы: видеозапись лишь подтверждает то, что бесспорно доказывает штраф, — госпожа Гальперина уехала из Кронштадта до шестнадцати часов и, соответственно, могла оказаться дома около пяти вечера.

— Ну вернулась она в город пораньше…

— Но дознавателю Дарья Юрьевна сказала, что уехала из Кронштадта в семь часов, а по дороге еще заехала к подруге, забрала ее и только потом вернулась домой. Илья погиб в районе шести тридцати — семи часов вечера. Подруга не помнит, когда именно Дарья Юрьевна заехала к ней, но они выпили кофе в торговом центре и отправились домой к вашей доверительнице. Они вошли в дом в начале девятого…

— Ну вот видите! — перебил Блохов. — Женщины явились гораздо позднее времени смерти Ильи Гальперина, то есть Дарья Юрьевна не имела возможности его убить!

— Штраф говорит о том, что она лгала тогда и лжет сейчас! Госпожа Гальперина вернулась домой не одна, а с гражданином Рынским. Они убили Илью Гальперина, после чего покинули место преступления. Дарья Юрьевна отправилась к подруге, дабы обеспечить себе алиби.

— Только вот почему мы говорим об убийстве?! — воскликнула Дарья. — Мой муж пережил сердечный приступ и захлебнулся — вот что случилось! Я и в самом деле вернулась раньше, но вы можете себе представить, какой шок я испытала, увидев мужа плавающим на воде лицом вниз?! А в доме находился мой маленький сын — что я должна была делать?

— Вызвать «Скорую» и полицию? — предположила Алла.

— Убедиться в том, что ребенок не станет свидетелем ужасного происшествия!

— Вы хотите сказать, что оставили мужа, как вы там выразились… «плавать вниз лицом» и отправились утешать Яшу, который, опять же с ваших слов, понятия не имел о случившемся? А что, простите, делал в вашем доме Казимир Рынский?

— Да не было его там — с чего вы взяли?!

— Я точно знаю, что он находился на месте происшествия. Ваше потрясение, видимо, было так велико, что вы поехали к подруге, ничего ей не сказав о гибели мужа, а потом разыграли шок и горе!

— Дарья, молчите! — снова предупредил адвокат.

— Я испугалась! — закричала Гальперина, привстав на стуле и подавшись вперед. — Испугалась, что свекор попытается обвинить меня в том, что случилось с Ильей! Он был одним из самых зубастых адвокатов города, он ненавидел меня и уж точно расстарался бы представить дело так, чтобы я оказалась виноватой!

— Виноватой в чем? Вы же сказали, что у вашего мужа был сердечный приступ?

— Ну да, но он мог обвинить меня в том, что я отсутствовала в момент, когда Илье требовалась помощь… Господи, да я сама виню себя до сих пор!

— Только вот какая штука, Дарья Юрьевна, — вкрадчиво проговорила Алла. — Патологоанатом, делавший вскрытие вашего мужа, обнаружил две странности. Во-первых, концентрация лекарств, которые Илья Гальперин принимал постоянно, в его крови оказалась слишком мала. Получается, он нарушал режим приема, а то и вовсе днями отказывался от таблеток?

— Мы, мужчины, часто безалаберно относимся к собственному здоровью! — снова кинулся на выручку Блохов.

— Но не Илья Гальперин. Он сам являлся врачом. Все, кто его знал, утверждают, что он к своему здоровью относился трепетно и никогда бы не позволил себе пропустить прием жизненно необходимых препаратов!

— Если вы строите обвинение на этом, то я заранее могу сказать: вы проиграете. Да дело даже до суда не дойдет!

— Это не все. Вода в бассейне была слишком холодной. С заболеванием Ильи этот факт, да еще вкупе с недостатком в крови необходимых для поддержания сердечной деятельности веществ, мог привести к приступу.

— Термостат был неисправен — вот вам и объяснение! — сказала Дарья.

— Значит, вы его с тех пор так и не починили. Я выясняла: сантехник, обслуживающий ваш дом, не приходил уже полгода!

— Да не до этого мне было, у меня муж погиб…

— То есть если мы сейчас проверим термостат, он по-прежнему будет сломан?

— Послушайте, Алла Гурьевна, — снова вмешался адвокат, — к чему вы ведете? Как ни крути, а убийством тут и не пахнет! Ну не принимал Илья таблетки какое-то время. Ну переохладился — все равно же умер он от сердечного приступа, так?

— Нет, не так. Ваша доверительница и ее любовник, Казимир Рынский, помогли Илье утонуть.

— Какая чушь! — фыркнула Дарья. — У вас нет доказательств!

— Есть человек, который присутствовал при убийстве. Я могу допросить Яшу Гальперина как свидетеля: он видел вас и Рынского на краю бассейна. Если наш психолог хорошенько поработает с мальчиком, он непременно выяснит…

— Они что, правда могут это сделать? — в панике обратилась Дарья к Блохову. Тот не ожидал такого поворота событий: судя по всему, отношения между адвокатом и его доверительницей все же не были доверительными до конца! — Они… они имеют право допрашивать моего сына?!

— Боюсь, что да, — нехотя выдавил из себя адвокат.

— Этого не будет!

— Дарья, послушайте…

— Не собираюсь я ничего слушать — этого не случится! Мой сын не обязан вспоминать…

— Вы правы, — согласилась Алла, — он действительно не обязан. И вы как любящая мать можете помешать этому произойти.

— Как? — Голос Дарьи звучал умоляюще. На краткий миг Алла испытала к ней жалость, но это чувство быстро улетучилось.

— Сделайте признание.

— Дарья, вы не можете! — закричал Блохов. — Если вы сейчас заговорите, я не смогу вам помочь!

— Это — лишь вопрос времени, — сказала Алла. — Мы допросим Яшу (хотя, видит бог, мне бы очень не хотелось этого делать!), а ваш любовник под давлением доказательств прервет обет молчания. Кто окажется в проигрыше? Вы одна!

— Дарья Юрьевна… — снова начал адвокат, но женщина остановила его взмахом руки.

— Не надо, — едва слышно пробормотала она. — Я… я все расскажу. Мне это зачтется? У меня ведь сын…

Алла хотела сказать, что ей следовало думать о сыне, когда она убивала его приемного отца, но сдержалась. Учить взрослую женщину морали поздновато, да и бесполезно: у Дарьи всегда была собственная мораль, которую она гнула и ломала в зависимости от своих потребностей.

— Как я говорила, чистосердечное признание и наличие малолетнего сына могут смягчить наказание, — согласилась Алла. — Кроме того, я практически убеждена, что своими руками вы никого не убивали. Так я включаю запись?

Дарья помедлила, после чего кивнула. Алла включила стационарную камеру, закрепленную на столе — последнее новшество, с боем выбитое Дедом пару месяцев назад. Блохов сидел молча, полуприкрыв тяжелые веки и, судя по всему, умыв руки, предоставляя клиентке самой себя закопать.

— Моего мужа, Илью Гальперина, убил Казимир Рынский, — начала Дарья глухим, безжизненным голосом. — Я попросила его.

— Начните с того, почему вы это сделали, — подсказала Алла.

— Во всем виноват этот ублюдок, Борис Гальперин! Когда я встретилась с Ильей, то подумала, что жизнь наладилась. Я работала по восемнадцать часов в сутки, пытаясь заработать деньги и репутацию, и один бог знает, что мне приходилось для этого делать! Женщине, имеющей цель, трудно пробиться — гораздо тяжелее, чем мужчине…

Тут Алла склонна была согласиться с Дарьей: она и сама не раз испытала на себе справедливость этой истины, борясь и с обстоятельствами, и с мужчинами, считавшими себя куда достойней нее просто потому, что являлись представителями противоположного пола.

— Когда Илья предложил мне работать на него, я обрадовалась. Дело было новым, работы — непочатый край, но я никогда не боялась вызовов. Наоборот, они меня вдохновляли, как и перспектива создать что-то прекрасное практически с нуля!

— Мне известно, что вам удалось выручить Илью из щекотливой ситуации.

— Верно. Мы были коллегами, но после той истории Илья взглянул на меня другими глазами.

— Итак, вы стали любовниками, — констатировала Алла, не желая, чтобы Дарья вдавалась в подробности их с Гальпериным романа. — А когда и при каких обстоятельствах произошла ваша встреча с Казимиром Рынским?

Блохов встрепенулся и, повернувшись к клиентке, в последний раз воззвал к ее здравому смыслу:

— Дарья, у вас еще есть возможность все это прекратить!

Она покачала головой, и адвокат снова откинулся на спинку стула с выражением безнадежности на лице.

— Мы открывали филиал в Кронштадте, — продолжила Гальперина. — Я занималась подбором штата и проверяла присланные по почте резюме. Среди них оказалось одно, привлекшее мое внимание.

— Рынского?

— Да.

— Всколыхнулись былые чувства?

— Его квалификация и опыт соответствовали нашим требованиям, и я подумала… Не знаю, что я тогда подумала, но попросила секретаршу позвонить ему и пригласить на собеседование.

— Как он отреагировал, увидев вас?

— Обрадовался. Казимир не держал на меня зла, хотя я и поступила с ним не лучшим образом. Оказалось, он все еще любил меня, хотя и успел за это время обзавестись семьей и детьми… Ну что мне было делать?!

— Если вы мое мнение спрашиваете, то вам представился шанс все исправить и воссоединиться с любимым человеком. Это разрушило бы его семью, но было бы абсолютно законно — дело житейское!

— Но мы с Ильей уже начали встречаться!

— «Встречаться» — в постели?

— Вы все понимаете!

— Значит, вы решили спать и с Ильей, и с Казимиром?

— В ваших устах это звучит как обвинение в проституции! Я боялась, что Илья заставит меня уйти из «ОртоДента», узнав об отношениях с Казимиром, а это стало бы концом моей так успешно начавшейся карьеры! Наконец-то у меня было все — любимый мужчина и мужчина, который позволял мне реализовывать свои амбиции. Наконец я стала кем-то!

— Все изменилось, когда вы поняли, что беременны?

— Я хотела ребенка, но не знала, чей он… И я рассказала о беременности Илье.

— Не Казимиру, которого, по вашим же собственным словам, любили?

Дарья кивнула.

— Вы хотели посмотреть на его реакцию? — продолжала Алла. — Выяснить, не заставит ли это его жениться на вас?

— Я знала, что у Ильи в юности была любимая девушка и тот роман оставил в его душе глубокую рану.

— Что еще вам было известно об этом?

— Только то, что она обманула Илью. Изменила, если быть точной. А он хотел сделать ее своей женой!

— Вы все знали и поступали точно так же?

Дарья опустила глаза, однако Алле не показалось, что женщина раскаивается. Вся ее жизнь говорила о том, что Дарья искала выгоду для себя, не считаясь с чувствами других!

— Илья сразу предложил пожениться, узнав о беременности?

— Да. Он хотел детей.

— И вы не сказали ему, что ребенок не его?

— Откуда я знала, чей он? — с вызовом вопросила Дарья. — Он вполне мог быть Ильюшиным!

— Мне кажется, женщина знает, кто отец ее ребенка, — покачала головой Алла. — Когда вы выяснили, что Яша — сын Казимира?

— Года в два, наверное. Он рос, сильно напоминая его — повадками, улыбкой… Но Илья ничего не замечал. Он любил Яшу, и я подумала, что все к лучшему.

— А Казимир знал, что у него есть сын?

— Я ему не говорила.

— Вы не рассказали отцу?

— Зачем? — пожала плечами Дарья. — У него семья. Скажи я Казимиру правду, все могло измениться!

— А вас устраивало, как есть?

Дарья кивнула.

— С Ильей было непросто, как с любым мужчиной. С мужчиной-руководителем, от которого зависит прибыль фирмы и судьбы многих людей, тяжело вдвойне. Но мне нравилось работать с ним. Наверное, даже больше, чем быть его женой.

— И все это время вы продолжали роман с Рынским?

— Мы не могли часто видеться. Он работал и жил в Кронштадте, но время от времени мы находили возможность встречаться. Это скорее привычка, нежели необходимость.

— С вашей стороны?

Она снова кивнула. Алла спросила себя: а действительно ли Гальперина любила Рынского или просто использовала его, как использовала других мужчин для достижения своего нынешнего материального и социального положения? Как могла влюбленная женщина не сказать отцу, что у него есть сын? Это казалось невероятным. Во всяком случае, для Аллы. У нее тоже мог быть ребенок, если бы она не совершила самую страшную глупость в своей жизни и не пошла на поводу у Михаила!

— Скажите, когда состоялось ваше знакомство с Борисом Гальпериным? — спросила Алла. — Я имею в виду в качестве невесты Ильи?

— Он приходил в «ОртоДент», в центральный офис, лечить зубы. Мы виделись, он знал, чем я занимаюсь в клинике, но Илья не представлял меня ему специально. Мы расписались, и спустя несколько дней Илья рассказал Борису. Тот пришел в ярость.

— Почему?

— Ну я не была еврейкой — это раз. Два — я выходила замуж, что называется, «по залету», и мне было отнюдь не двадцать. И еще я делала карьеру, причем в фирме его сына!

— Гальперин подозревал корыстные намерения?

— Он подозревал всех, во всем и всегда! Борис не стал ничего говорить Илье, зато вызвал меня к себе. Знаете, как партийные бонзы, бывало, вызывали подчиненных «на ковер». Он высказал все, что думает обо мне как о женщине, после чего предложил денег, чтобы я сделала аборт и убралась подальше. Я спросила, как он себе это представляет, ведь мой будущий муж в курсе, что я беременна. В тот день я и узнала о той, другой девушке, из юности Ильи.

— Борис вам рассказал? — удивилась Алла. — С какой целью?

— Не то чтобы рассказал, — усмехнулась Дарья. — В пылу ссоры он прокричал, что однажды избавил сына от такой, как я, и от ее ребенка.

— Так девушка была беременна… Но как вам удалось вылезти из-под пресса Бориса?

— Я молча выслушала его и сказала, что подумаю. Из истерики, что он устроил, я сделала три вывода. Первый: Илья не знает, что сотворил папаша, чтобы разлучить его с возлюбленной. Второй: Борис не станет давить на Илью, не желая портить отношения, а попытается разбираться лично со мной. Отсюда третий вывод: я должна найти способ утихомирить будущего свекра.

— И как же вам удалось это осуществить?

— Я наняла частного сыщика, чтобы он нашел девушку, с которой у Ильи в молодости был роман.

— Имея с гулькин нос информации?

— Сыщик справился, только вот девушку не застал — оказывается, она умерла. Зато поболтал с ее матерью и разнюхал, какими грязными методами воспользовался Борис, чтобы оторвать девочку от сына.

— Грязными?

— Илья тогда уехал в Питер, чтобы повидаться с отцом и матерью перед свадьбой. Лена (так звали невесту) осталась в Пскове. Борис заплатил каким-то отморозкам, и они подстроили для Лены ловушку. Пришли к ней в дом в отсутствие матери, представившись друзьями Ильи, привезли от него якобы гостинцы, заговорили девчонке зубы. Она накрыла на стол, а они подсыпал ей в бокал флунитразепамчика. Когда она вырубилась, аккуратно раздели, уложили в кровать и сделали «эротические» снимки… Стоит ли удивляться, что после этого Лена Илью только и видела?

— Но она же была беременна! Неужели он не пытался встретиться и объясниться, хотя бы ради будущего ребенка?

— А Илья не знал о беременности, Лена хотела сделать ему сюрприз по возвращении.

— Но почему она сама не поехала в Питер? Разве ее не удивило, что любимый пропал и даже не звонил?

— Борис это предусмотрительно предотвратил. Он приехал, показал снимки и сказал девушке и ее матери, что его сын знать не желает никого из них, а со своим, дескать, ублюдком они могут делать что пожелают. Борис напугал женщин, рассказав, кем является и какие возможности имеются у него, чтобы превратить их жизнь в ад. Он предупредил, что стоит Елене попытаться связаться с Ильей, он устроит так, что ее прихватит наряд полиции и обнаружит наркотики… Короче, он так живописно обрисовал будущее Лены, если она не прекратит всякие сношения с его сыном, что мать и дочь согласились на его условия.

— Что за условия?

— Услышав, что Лена беременна, Борис предложил два варианта: либо он дает денег на аборт, либо Лена рожает, но ребенок не будет иметь к семье Гальпериных никакого отношения. И мать, и девушка оказались слишком гордыми, чтобы принять деньги, но они испугались угроз Бориса. Он уехал, удовлетворенный результатом.

— А ребенок?

— Родилась девочка.

— И когда Гальперин в следующий раз наехал на вас, вы вывалили на него добытую информацию? — предположила Алла.

— Нет, тогда обошлось без кровопролития: Илья был настроен жениться, а я избегала встреч с Борисом и не отвечала на его звонки. В конце концов, я же не была молоденькой девчонкой, которую легко запугать, и ему пришлось смириться. Вернее, сделать вид. Я решила, что придержу эти сведения до более серьезного столкновения, которое, учитывая характер Бориса, обязательно произошло бы рано или поздно. Когда родился Яша, Борис, казалось, смягчился. Он был не из тех дедов, которые играют с внучатами, но Яше дарил дорогие подарки, хотя и редко появлялся в нашем доме. В отсутствие Ильи Борис не приходил никогда.

— Он не изменил к вам отношение?

— Я все время ощущала его ненависть — холодную, бесконечную. Мне казалось, что он следит за каждым моим шагом, ожидая, когда я ошибусь, чтобы атаковать!

— Когда вы узнали о том, что фирма переписана на свекра?

— Когда бизнес Ильи пошел в гору, у него случилось несколько неприятных столкновений с конкурентами. Борис предложил переоформить все на его имя, ведь формально он и так являлся основным кредитором сына, дав деньги на развитие клиники и впоследствии добывая для Ильи дешевые кредиты по одному ему известным каналам.

— Илья легко согласился?

— Думаю, Борис пустил в ход адвокатские аргументы, уверяя Илью, что ему будет нечего бояться, если номинальным главой «ОртоДента» станет он, человек, с которым никто не захочет связываться. Но мне кажется, он убедил Илью еще и тем, что ликвидирует любые корыстные поползновения с моей стороны. Он был в своем репертуаре: место жены на кухне или с детьми. Она может работать, но должна оставаться полностью во власти мужа и во всем от него зависеть. Борис не уставал повторять, что муж и жена всегда останутся чужими людьми, так как они не родные по крови. Только родители и дети — настоящая родня.

— Как вы восприняли новость?

— Пришлось сделать вид, что мне все равно.

— Вы не хотели показывать Илье, что его отец может оказаться прав в отношении вас?

— Я вышла за него не из корыстных побуждений! — сверкнула глазами Дарья. — Я любила Илью… Может, и не была влюблена, но любила — как человека, как отца моего ребенка…

— Отца?

— Вы понимаете, о чем я! И Яша его обожал, и даже Борис ничего не мог с этим поделать.

— Вы решили, что, раз Борис полагает, что Яша его внук, беспокоиться не стоит, ведь Илья единственный сын, а вы — его жена?

— Как-то так.

— А потом Борис узнал правду?

— Как вам удалось это разнюхать? — спросила Дарья. — Никто не знал — вообще никто!

— Кроме Бориса и вас. Вы же знаете, если секрет известен больше, чем одному человеку…

— Да-да, понятно, и все же — как?

— Так же, как у вас получилось узнать о бывшей невесте Ильи.

— Он нанял детектива! Надо же…

— Расскажите, почему, раз ваши отношения с Ильей были вполне приличными, вы решили от него избавиться?

— Я не ставила себе такой цели!

— Ну да, вы ставили целью избавление от свекра, так? Покушения на его жизнь — ваших рук дело?

— Не понимаю, о чем вы, — поджала губы Дарья. — У Бориса было полно врагов, каждый из которых мечтал увидеть его в гробу!

— Ладно, давайте вернемся к моему вопросу: как получилось, что вы решили убить Илью?

— У меня не было выбора!

— Борис узнал о Яше и угрожал рассказать вашему мужу?

— Он бы так и сделал, но у меня имелся козырь в рукаве!

— Вы о Елене и ее ребенке?

— Я предупредила Бориса, что расскажу Илье правду. Это навсегда отвратило бы Илью от отца, он порвал бы с ним отношения, и Борис это понимал!

— И что случилось дальше?

— Я уже подумала, что заставила его оставить все как есть, но внезапно поведение Бориса изменилось. Он стал вести себя вызывающе, словно перестал бояться моей угрозы. Он ничего не сказал Илье, однако рано или поздно это могло произойти.

— И вы решили его опередить?

— Мне стало казаться, что Илья подозревает. Он странно стал смотреть на меня, как будто что-то чувствовал. Я даже предположила, что он прознал про нас с Казимиром, но вслух Илья ничего не говорил, и я не знала, что думать!

— А Илья мог узнать от кого-то, кроме отца?

— Мы же работаем в коллективе! Кто может поручиться, что секрет останется секретом навечно?

— А может, он понял, что вы выводите деньги из фирмы при помощи своего бухгалтера Дремина?

Дарья вздрогнула так сильно, словно Алла выстрелила ей из дробовика прямо в лицо.

— Я… я ничего такого не делала!

— Дарья, я не вчера родилась и понимаю, что вы пытаетесь сделать. Вы хотите представить себя жертвой обстоятельств, любви и еще бог знает чего, но в реальности речь всегда только о деньгах!

— Нет, не о деньгах! О моем детище, об «ОртоДенте». Это — гораздо важнее, как вы не понимаете?! Я вложила в клинику столько же, сколько Илья, так почему я должна была все потерять? Если бы Борис все рассказал мужу, я вылетела бы из бизнеса, как пробка из бутылки, — к гадалке не ходи!

— Но вы ведь начали свои махинации задолго до того, как Борис узнал правду о Яше, — недоверчиво покачала головой Алла. — Вы сознательно обманывали му…

— Только лишь потому, что Борис пытался отстранить меня от руководства «ОртоДентом»! — перебила Дарья. — Он уже заставил Илью переписать на него бизнес, и я поняла, что со временем он все приберет к рукам! Мне нужно было позаботиться о себе!

— И поэтому вы едва не разорили «ОртоДент»?

— Разорила? Да только благодаря мне сеть успешно развивалась, если бы не я, Илья никогда не открыл бы столько филиалов! Я искала возможности, помещения, делала ремонты, проводила рекламные кампании, привлекая клиентуру и позволяя ему заниматься чисто медицинскими проблемами — разъезжать по конференциям и расширять и повышать уровень наших услуг. Разве я не имела права на дивиденды?! Я заботилась о будущем своего ребенка!

— А потом ваш свекор узнал о том, что Яша — не сын Ильи?

— Как раз тогда Борису поставили диагноз, но он никому ничего не сказал. Может, из-за этого он и потерял всякий страх? Человеку на пороге смерти терять нечего!

— Скажите, Дарья, вы забрали планшет свекра из больницы? Там было что-то, что могло вас выдать?

— Я даже не знаю, что в нем было. Просто Борис не расставался с ним ни на минуту, и если он планировал меня уничтожить, там могла находиться важная информация.

— Что вы сделали с планшетом?

— Уничтожила.

— Итак, вы спланировали убийство мужа. Мне доподлинно известно, что вы с Казимиром Рынским присутствовали в бассейне, когда умер ваш муж, но не могу понять, как вышло, что в его крови обнаружили так мало лекарственных веществ, которые он принимал на регулярной основе?

— Я высыпала часть таблеток и заменила их пустышками. В какие-то дни он пил настоящий «Кардитон», а в другие…

— Жестоко! — не сдержалась Алла.

— Жизнь вообще жестокая штука, не находите? — хмыкнула Дарья. — Он был болен, и это была бы милосердная смерть!

— Илья умирать не собирался, — возразила Алла. — Его болезнь, при надлежащей поддерживающей терапии, позволила бы ему жить долго и полноценно!

Дарья хладнокровно продумала план убийства мужа, который не сделал ей ничего плохого. Наоборот, позволил подняться по социальной лестнице и стать уважаемым членом общества, поддерживал ее амбиции и не пытался ограничить стенами собственного дома. Илья, по сути, являлся идеальным мужем для женщины вроде Дарьи, только вот она так этого и не поняла!

— Как все произошло в тот день? — спросила Алла.

— Накануне Илья чувствовал себя не очень хорошо, и я поняла, что план с лекарствами работает. Честно говоря, я надеялась на приступ, от которого он и умер бы, не получив помощи, но в тот самый момент план изменился. Я настояла на том, чтобы поехать в Кронштадт, посоветовав ему остаться.

— А почему именно бассейн?

— Илья был человеком привычек. Он всегда плавал в бассейне в одно и то же время, если находился дома…

— И вы спланировали все с учетом этого факта. Вы заранее удалили из дома прислугу и, таким образом, получили возможность незамеченными передвигаться по всему дому… А был ли у вас «план Б»?

— Честно говоря, нет.

— Я вам не верю. Наверняка вы предполагали, что Илья будет чувствовать себя недостаточно хорошо, чтобы купаться, — что вы намеревались делать тогда?

Дарья отвела глаза. Что ж, это вряд ли имеет значение: Илья должен был умереть именно в тот день, и Алла не сомневалась, что Дарья и Казимир Рынский в любом случае довели бы дело до логического завершения.

— Кто из вас утопил Илью?

— Его никто не топил! Казя… Казимир только подкрутил термостат, и в течение короткого времени температура воды упала на десять градусов.

— Как ему это удалось, не входя в бассейн?

— Термостат один на сауну и бассейн, и он регулируется и изнутри, и снаружи.

— Значит, температура упала, и Илья, который и так чувствовал себя не лучшим образом, так как лекарства поступали в его кровь нерегулярно, ощутил приближение приступа…

— Он просто утонул — вот и все, что случилось!

— Неправда. Илья хотел вылезти из бассейна — под ногтями его пальцев патологоанатом обнаружил следы плиточной затирки. Бассейн облицован плиткой, помните? Ваш муж пытался выбраться, и вы не могли позволить ему это сделать. Он понял, что происходит — перед смертью? Понял, что его собственная жена…

— Я ничего не делала! — закричала Дарья. — Казимир… он сказал, что мы не можем остановиться сейчас, потому что другого шанса не будет, а Илья — он все равно умрет!

— Отличное оправдание! Итак, вы решили его добить?

— Казимир просто не позволил ему вылезти — и все, он не трогал Илью!

— Ну да, разумеется! В какой момент в бассейн вошел ваш сын? Он видел, что вы пытаетесь сделать?

— Нет!

— Он видел. И вы выволокли его за дверь, а позже объяснили, что «дядя Казя», как его называл Яша, пытался помочь папочке?

Дарья вскинулась, словно ужаленная.

— Как вы… узнали про… про «дядю Казю»?

— Мальчик, с которым Яша общался в санатории, неправильно расслышал имя. Он сказал «дядя Кузя», но позже мы поняли, что имелся в виду Казимир Рынский. Значит, потом вы вернулись в бассейн…

— Когда я возвратилась, все было кончено. Казимир уехал, а я…

— А вы заперли сына в детской и поехали к подруге, стряпать себе алиби, — закончила за Дарью Алла. — Дальше мне все известно. Только вот зачем было убивать Илью? Если Борис знал, что Яша — не его внук, это ничего вам не давало!

— Яша записан на Илью, и Илья его признал. Борису пришлось бы доказывать, что я обманула мужа, а это невозможно: даже при наличии теста ДНК Яша оставался единственным наследником Ильи!

Это была чистая правда — Алла и сама сделала такой же вывод еще раньше.

— То есть, — проговорила она медленно, — вы знали, что Борис умирает, и просто ждали, когда это произойдет. Что бы он ни написал в своем завещании, по российским законам Яше как единственному наследнику, к тому же несовершеннолетнему, потерявшему отца, все равно что-то перепало бы? И, скорее всего, большая часть наследства?

Дарья кивнула и опустила плечи.

— Пришлось бы побороться, — сказала она. — Внуки не являются наследниками первой очереди, и я не знала, что именно Борис внес в последнюю волю, однако я надеялась, что Инне он вряд ли отпишет много, ведь они находились на грани развода. Если бы он захотел отдать клинику и деньги стороннему человеку — а он очень даже мог выкинуть такой фортель! — Яша все равно не остался бы внакладе.

Кажется, эта женщина продумала все, до мельчайших деталей. Она была уверена в успехе. Инна Гальперина суетилась, пытаясь обеспечить себе долю наследства Бориса, и своей кипучей деятельностью навлекала на себя подозрения. Может, Дарья и сама предприняла бы попытку убить Гальперина, не будь у адвоката собственного плана. Борис Гальперин ничего не оставлял на волю случая и даже свою смерть принял осознанно, не дожидаясь, пока она придет за ним, застав врасплох. У Гальперина была единственная цель — «прищучить» невестку, которая, по его твердому и, как выяснилось, совершенно правильному убеждению, причастна к гибели его сына. Единственного человека, которого адвокат когда-либо любил.

Алла испытывала неприязнь к женщине, сидящей напротив. Она вовсе не была жертвой обстоятельств, а сама расчетливо создавала определенные обстоятельства и в них действовала так, как считала полезным для себя. Вот и сейчас она валила все на любовника, хоть и предполагалось, что он являлся любовью всей ее жизни! Что ж, у Аллы оставался последний удар, и она решила нанести его — просто потому, что испытает от этого чувство глубокого удовлетворения.

— Вы кое о ком забываете, Дарья, — сказала Алла, глядя женщине прямо в глаза.

— То есть?

— Вы не принимаете в расчет дочь Елены. Илья — ее биологический отец. А значит, она — единственная кровная родственница Бориса Гальперина, и именно у нее все права на наследство!

* * *

Мономах поймал себя на мысли, что ему нестерпимо хочется выпить. Однако пить в одиночку — плохая тенденция. Кроме того, он не хотел этого делать до тех пор, пока не выполнит одну неприятную обязанность. Не то чтобы Мономах избегал конфронтации — напротив, порой он даже приветствовал ее, ощущая возбуждение от предвкушения выброса адреналина в застоявшуюся кровь. Но не сейчас. Потому что сейчас ему предстояло лицом к лицу встретиться с предательством и узнать, чем он заслужил подобное отношение. Возможно, он вел себя неправильно? Ему казалось, что он горой стоит за своих сотрудников, не вынося сор из избы, стараясь решать проблемы один на один, чтобы они не чувствовали себя униженными. Но, находясь на руководящей должности, невозможно быть хорошим для всех, нельзя лишь гладить подчиненных по шерстке, ведь они совершают ошибки, а его задача — их исправлять.

В дверь постучали, и сразу вслед за этим вошел Вадим Мишечкин.

— Вызывали, Владимир Всеволодович? — спросил он.

Мономах искал в лице молодого ординатора следы беспокойства — на чувство вины он и не надеялся, — но ничего подобного не видел.

Так как заведующий молчал, Вадим снова спросил:

— Что-то случилось? В смысле, помимо того, что уже произошло?

— Боюсь, тебе придется подыскивать себе другое место, чтобы закончить ординатуру, — медленно произнес Мономах.

— Ч-что?

Вот теперь он увидел то, что тщетно надеялся найти — и страх, и вину, и что-то еще, чему нет названия.

— Вадим, я взял тебя сюда с определенной целью, — продолжил Мономах, усаживаясь на краешек стола. Ему не хотелось выглядеть начальником, отчитывающим подчиненного, сидя в своем вертящемся кресле: он не собирался читать нотации. Если парень, дожив до своего возраста, так и не понял определенных вещей, то не ему учить его жизни.

— У тебя хорошие руки и неплохо варит голова, но я не желаю держать у себя человека, от которого в любой момент могу ожидать удара в спину, — добавил он со вздохом.

— Я не понимаю… — Губы Вадима произнесли эти слова, однако выражение его лица говорило об обратном. Мономах не намеревался облегчать ему жизнь, позволив просто уйти — он хотел выяснить все до конца.

— Зачем ты заставил пациентку Суворову написать жалобу в Комитет по здравоохранению?

Ординатор не пытался возражать. Он опустил голову и стал заливаться краской. Сначала покраснела его шея, затем уши и постепенно все лицо, включая лоб. Что ж, по крайней мере, он способен краснеть — возможно, еще не все потеряно!

— Кто вам сказал? — едва слышно спросил Мишечкин. — Кто-то в Комитете?

— Татьяна сказала. Она видела, как ты Суворову обхаживал, а ведь она не была твоей пациенткой!

После того как Кайсаров намекнул Мономаху, что искать «крота» следует среди его собственных подчиненных, он провел расследование, опросив сестер и санитарок. Он надеялся, что Кайсаров либо ошибся, либо намеренно направил его по ложному следу, заставив подозревать своих, чтобы выгородить кого-то еще. Однако Татьяна Лагутина, мимо которой муха не пролетит, действительно видела, как ординатор Мишечкин однажды долго сидел у койки Суворовой. Она удивилась, но не придала этому значения. Оставался шанс, что это всего лишь предположение, однако реакция Вадима расставила все по местам.

— Просто ответь — почему? — повторил свой вопрос Мономах. — Я обидел тебя, обращался несправедливо или…

— Вы тут ни при чем, Владимир Всеволодович, — торопливо перебил парень, словно боясь, что не успеет высказаться. — Муратов сказал, что в ТОНе нет вакансий, но обещал найти мне место в травматологии, у Тактарова, если я буду докладывать ему обо всем, что здесь происходит…

— Господи, да я бы выбил тебе место, глупый ты человек! — не сдержался Мономах. — Я же обещал! Я не беру к себе кого попало, а уж если взял, отвечаю!

— Муратов сказал, что вам… что вы…

— Он сказал тебе, что мне не долго оставаться в должности?

Ординатор кивнул и вновь покраснел.

— Ну что тебе на это возразить? — развел руками Мономах. — Не он меня назначал, не ему и снимать! Когда Муратов обратился к тебе, ты должен был прийти прямо ко мне, потому что ты работаешь со мной, а не с ним.

— Он обещал, что, если я откажусь, он найдет, как меня уесть!

— Я сумел бы разобраться с Муратовым, расскажи ты мне все. Вместо этого ты выбрал другой путь — подставить меня. Ты знал, какие отношения у меня и с главным, и с Тактаровым, и сознательно принял их сторону!

— Я же не питерский, Владимир Всеволодович! Я комнату снимаю в общежитии, часть денег родителям отсылаю, мне нужна эта работа!

— Теперь придется обратиться к тому, кто надавал тебе обещаний. Если Муратов и в самом деле намеревался тебе помочь, пусть сделает это.

— Но я… он, наверное, не захочет?

— Придется проверить, — пожал плечами Мономах. — А на будущее запомни: не судят только победителей. Но когда принимаешь решение, надо предвидеть и возможность проиграть!

* * *

Алла допрашивала Курбанова повторно, уже после того, как закончила с Гальпериной и Рынским. Последний, узнав, что Дарья сдала его с потрохами, перестал отпираться и попытался выставить любовницу организатором преступлений. Рынский, конечно, был бы не прочь прибрать клинику и деньги, но план убийства Ильи разработала Дарья. Сама она рук не замарала — ну если не считать того, что на протяжении долгого времени, день за днем, медленно убивала мужа, подменяя настоящие лекарства пустышками. Но формально убил Илью Рынский, не позволяя мужчине выбраться из воды до тех пор, пока тот, обессилев, не захлебнулся. Рынский признал вину и в отношении убийства Дремина. Алла знала, что Дремин помогал Дарье выводить деньги из фирмы, однако Рынский добавил к этому, что уволенный Гальпериным бухгалтер остался бы жив, не взбреди ему в голову шантажировать Дарью тем, что ему известно. Ему показалось мало отступных, выплаченных Гальпериной, и он захотел срубить еще бабла напоследок. Для Дарьи он представлял существенную угрозу, и она сказала любовнику о необходимости убрать его с их пути. Она не задумываясь использовала любимого мужчину как наемного киллера, и Алла сомневалась, что Дарья вообще способна на бескорыстное чувство. Она даже не удосужилась рассказать Рынскому о Яше! Планировала ли она связать с ним судьбу после смерти мужа или он, как и другие, являлся лишь незначительной вехой на ее жизненном пути? Он отрицал свою причастность к покушениям на жизнь адвоката, и Алла склонялась к тому, чтобы поверить: скорее всего, невестка самостоятельно пыталась избавиться от свекра, чтобы никто не мог встать между ней и «ОртоДентом» — это еще предстояло выяснить. Но оставалось поставить точку в деле об «эвтаназии» Бориса Гальперина.

Курбанов дал основные показания в присутствии адвоката, но после допросов Дарьи и Казимира у Аллы появились вопросы.

— Я вот чего понять не могу, Курбанов, — говорила Алла, — зачем было сочинять такую сложную комбинацию? Ваш хозяин, Гальперин, мог так составить завещание, чтобы никто из родственников не получил ни копейки!

— А как же Яшка? — криво ухмыльнулся подозреваемый. — По закону он — внук Гальперина. То, что Дашка надула Илюху, надо еще доказать — она бы сказала, что повинилась перед ним, он ее простил и принял мальца как родного.

Именно это поначалу и утверждала Гальперина, и Алла почти ей поверила. Даже если бы всплыл тест ДНК, который сделал Борис, он ничего бы не изменил, ведь доказать, что Илья не знал правды, уже было бы невозможно, и по закону Яша все равно оставался бы его сыном.

— Если бы адвокат был в силе, — продолжал Курбанов мечтательно, — он бы выиграл дело и оставил девку без штанов, как и ее ублюдка. Но он отсчитывал последние дни, а потому не мог выбирать. Кроме того, он отчаянно хотел отомстить за Илюху.

— Но ведь у Гальперина не было доказательств того, что Дарья причастна к гибели его сына! — покачала головой Алла. — Он даже не знал, кто ее любовник!

— Не знал, — согласился Курбанов. — Но подозревал. Есть такие бабы — не в обиду вам, конечно, — которые своего не упустят. Дашка как раз из таких. Приехала из Тмутаракани, каким-то чудом поступила в медицинский, а встретив Илюху, вцепилась в него мертвой хваткой, поняв, что он сумеет затащить ее на самый верх. Борис, конечно, тоже не был ангелом… Я бы даже сказал, наоборот! Вот овчарка, допустим, кусает больно, но не приучена убивать, поэтому, потрепав, отпускает жертву. А питбуль — нет. Его цель — убийство, и он задирает бедолагу. Рвет на части и ни за что не расцепит челюстей, пока не завершит дело. Так вот я это к чему: Гальперин был питбулем. А Дашка в каком-то смысле на него похожа. Она действует мягче, может включить «бабу-дуру», когда надо, но она расчетливая, жестокая и безбашенная, если ей чего-то очень хочется. Говорят, рыбак рыбака видит издалека, вот Борис и понял с первого взгляда, что встретил достойную соперницу!

Слушая Курбанова, Алла диву давалась — до чего же правильная и грамотная у него речь. Это не вязалось с ее представлениями о бандитах девяностых, а биография допрашиваемого не оставляла сомнений в том, что он никоим образом не относился к слою интеллигенции. Неужели общение с Гальпериным повлияло на него подобным образом? Не от него ли он нахватался умных слов и научился выстраивать их в длинные, красивые предложения? Для того чтобы составить представление о Борисе Гальперине, Алла прослушала несколько его речей в открытых судах, где велась запись — он походил на адвокатов из зарубежных фильмов, и процесс благодаря ему превращался в настоящее шоу. Он сплетал слова в такие витиеватые фразы, что непривычное ухо не всегда с первого раза могло уловить, какой точки зрения придерживается сам адвокат. Гальперин мог бы преподавать риторику в самых престижных университетах мира, а его острый сарказм резал, словно скальпель. Интересно, прежде чем Курбанов стал «водителем» Бориса, сколько грязных делишек он провернул для своего босса? Гальперин не светил своего подручного, не показывался с ним на людях, предпочитая держаться в отдалении, чтобы никто не связал его с бывшим уголовником. Лишь незадолго до смерти ему пришлось вытащить Курбанова на свет божий…

— Борис предполагал, что Дарья остается с Илюхой только из-за «ОртоДента» — ну и из-за бабок, конечно же, — говорил между тем Курбанов. — Она никогда не достигла бы таких высот без его помощи! Дашка каким-то образом сумела влезть Илюхе в душу… Скорее всего, постоянно предлагая свою помощь и ограждая от неприятностей. Илюха, видать, в мать пошел. Уж точно не в папашу, ведь того хлебом не корми — дай пободаться! Причем не до первой крови, а до самой последней капли… А Илюха, он другой был, конфликтов он не любил. К примеру, ненавидел увольнять народ, даже если кто-то серьезно провинился. Зато Дашка любила корчить из себя начальницу. Ей нравилось побольнее ударить, показать всем, что она — большая шишка, а они, соответственно, кучка идиотов, у которых есть работа только благодаря ей. Она и домашних работников в ежовых рукавицах держит, те пикнуть бояться: чтобы на Дашку работать, надо вовсе не иметь чувства собственного достоинства! Борис знал, что она собой представляет. Когда выяснилось, что Яшка — не сын Илюхи, он решил, что необходимо выкинуть Дашку с байстрюком из их с сыном жизни. Он полагал, что у него на руках самый крупный козырь, но Дашка, зараза, и тут его провела!

— Вы о том, что она узнала о бывшей невесте Ильи?

— Она хранила тайну годами, ни разу не показав, что ей все известно. Берегла до нужного момента!

— Почему Гальперин решил, что правда о прошлом перевесит ее предательство?

— А он так и не думал, — повел плечом Курбанов. — Борис испугался, что, вывалив две такие новости на Илью, они с Дарьей уничтожат его морально. Кроме того, он не хотел портить отношения с сыном, ведь ему поставили смертельный диагноз. Будь он здоров, поборолся бы, придумал что-нибудь… Ну а потом Илью убили. Борис напряг всех, кого смог, но этого оказалось недостаточно. Наверное, дело в поганом характере: его не любили, а потому и помогать не стремились. Кроме того, доказательств-то не было!

— А как же тест ДНК? — удивилась Алла. — Если бы Гальперин доказал, что Яша — не сын Ильи, у Дарьи вырисовывался мотив!

— Борис об этом думал. Но Дарья стала бы утверждать, что Илья был в курсе, однако признал ребенка и любил как родного. Без Ильи доказать обратное невозможно.

— А мотив стать хозяйкой «ОртоДента» отпадал, — медленно продолжала Алла, — так как формально владельцем сети клиник был отец, а не сын!

— Угу, — подтвердил Курбанов. — Контры были между Дарьей и Борисом, а не между ней и Ильей. Вот тогда-то Борис и решил крепко взяться за Дремина и вытрясти из него все, что касается вывода денег из фирмы. Он пытался запугать мужика.

— Но тот, испугавшись, обратился к Дарье и потребовал больше денег — за молчание.

— И сгорел, — кивнул допрашиваемый. — Видите теперь, что на таких слабых основаниях, которые имелись у Бориса, возбудить дело мог только тот, кто действительно хотел бы ему помочь?

— А таких не нашлось! Я вот чего в толк не возьму, Курбанов, почему Гальперину, свято верующему в то, что Дарья убила Илью, было попросту не «заказать» ее, скажем, вам? Учитывая ваше «боевое» прошлое…

— Ну, во-первых, грохнуть гендиректора известной клиники — не то же самое, что придушить медсестричку! — перебил Аллу Курбанов. — Да и ее-то, по совести, я убирать не собирался — сама виновата, коза драная, что зашла в палату… Хотя и она, между нами, вовсе не овечка невинная.

— Вы о чем сейчас? — насторожилась Алла.

— Олька была единственной, кроме Алинки, кто имел доступ к Борису. Вот Инка Гальперина и попросила ее давать муженьку какую-то гадость вместе с другими таблетками, чтобы легче было доказать его невменяемость!

Значит, все-таки Инна! Это хорошо, а то Алла уже начала опасаться, что вдовушка останется безнаказанной и даже может попробовать выцарапать свою часть наследства, когда Дарья отправится на нары. Что ж, теперь и ей не отвертеться!

— Только Борис быстро смекнул, что к чему, — продолжал Курбанов. — Он даже запустил в Ольку уткой, прикиньте? Жаль, я не видел… Но все в больничке взахлеб об этом болтали! Так что эта овца драная заслужила то, что получила, а Дашка… Того, кто грохнул бы такую фигуру, искали бы всем городом, а в мои планы это как-то не вписывалось! Тем более что Борис уже одной ногой в могиле стоял и не смог бы меня вытащить! К тому же адвокат хотел, чтобы Дашка помучилась, а смерть — слишком легкий выход.

— Что значит — помучилась? — поинтересовалась Алла.

— Он ее всего лишить хотел — денег, положения, власти. Чтобы она почувствовала, каково падать с вершины до самого низа! Но это все равно не главное.

— Что же, по-вашему, главное?

— Не по-моему, а по-гальпериновски, — поправил Аллу Курбанов. — Даже если бы Дарья умерла, Яшке досталась бы часть наследства.

— Слышу разумный адвокатский глас! — пробормотала Алла.

— Ну так Борис же адвокат был, — кивнул допрашиваемый.

— Предоставь Гальперин доказательства того, что Яков — не сын Ильи, в суде это ничего бы не значило, ведь Илья Гальперин записан отцом! Другое дело — доказать, что Дарья преднамеренно ввела Илью в заблуждение в отношении его отцовства, а потом и вовсе избавилась от мужа… И как только Гальперину в голову пришел столь хитроумный план? Ведь в него были вовлечены другие люди — как он мог просчитать, что они поведут себя так, как он рассчитывает?

— А он и не смог. По его плану я сейчас должен греть пузо в Таиланде, а не перетирать тут с вами… Да и на Алинку он зря понадеялся. Все пошло не так, как планировалось! Если бы получилось, Дашку бы закрыли — пусть не за Илью, так хоть за убийство Бориса, и она ничего не получила бы по завещанию, как это… как это называется на вашем языке?

— Как недостойная наследница?

— Да! Если бы эта коза, Алинка, не сдрейфила в последний момент, даром что родная кровь!

— Погодите, Курбанов, что вы сейчас сказали?

Тот устремил на нее немигающий взгляд черных, как две кроличьи норы, глаз. Неожиданно он откинул голову назад и рассмеялся неприятным, кудахчущим смехом. А Аллу словно током ударило. Так случалось всякий раз, когда тугой клубок событий распутывался до конца, а в руке у нее оставался только короткий кончик нити.

— Алина — дочь Елены, верно? — скорее констатировала, нежели спросила она. — Невесты Ильи, которую дискредитировал Борис, желая их разлучить?

— Значит, вы в ку-урсе! — немного разочарованно протянул Курбанов.

— Я знала, что у Ильи был ребенок от Елены и что Гальперин гадко с ней поступил, подстроив ловушку с целью выставить девушку шлюхой. Но я понятия не имела, что этот ребенок — Алина! А Гальперин, значит, знал?

— Знал.

— Но ведь он не хотел появления ребенка! Дарья сказала, что Борис предлагал Елене деньги на аборт?

— Ему действительно было наплевать на нее, пока…

— Пока он не узнал, что Яша — не его внук и пока не погиб Илья?

Курбанов мрачно кивнул.

— Он умирал, — продолжала Алла, — и решил замолить грехи?

— Да ни черта он не хотел замаливать! — развел руками подозреваемый. — Вы так и не поняли, каким человеком был Борис — он никогда и ни в чем не раскаивался! Но продолжение рода имело для него значение, а его единственной родственницей, по иронии судьбы, оказалась девчонка!

— Когда Борис начал интересоваться своей забытой внучкой?

— Когда погиб Илья. Мы даже съездили туда, где жили Елена с матерью, но дом оказался продан, а соседи сказали, что бабка и Елена померли, а девчонка умотала в Питер. Было нелегко, но я ее разыскал!

— Так Гальперин не случайно попал именно в эту больницу?

— А то! Когда с ним случилась неприятность, он дал на лапу врачам «Скорой» и приказал везти его туда. Пришлось занести и главврачу, потому что изначально Бориса направили в травматологию.

— И в больнице у него родился сумасшедший план? Он хотел, чтобы родная внучка помогла ему умереть, а потом отомстила за биологического отца?

— Гениально, да?

— Пугающе цинично! Разве он не понимал, что требует от родного человека совершить преступление? Если бы она согласилась, то попала бы в тюрьму!

— Никуда бы она не попала, если бы в точности следовала указаниям Бориса!

— Будучи столь подозрительным по природе, как Гальперин так легко поверил, что Алина и в самом деле его внучка?

— А он и не поверил, — пожал плечами Курбанов. — Он сделал тест.

— Когда?

— Да в больнице. Заставил девчонку сдать кровь.

— И как он это объяснил?

— Сказал, что не желает, чтобы всяческие «сифилитички» дотрагивались до его драгоценной задницы — как-то так! Алинка — девка бессловесная, да и в деньгах нуждалась, вот и выполнила требование капризного деда. Борис сказал ей, что не доверяет лаборатории больницы. Я забрал пробирку с кровью и отнес туда, куда он велел.

— Для такого теста кровь вовсе не обязательна, достаточно…

— Слюны, я в курсе. Но как бы он объяснил Алинке, что хочет пошуровать у нее во рту ватной палочкой?

— Так вот, значит, почему вы требовали деньги с Алины — вы знали, что она является законной наследницей!

— А я лишнего не просил — такова была договоренность с Борисом! Он обещал, что девчонка поделится наследством. Он оставил мне видеозапись для нее, в которой рассказывал правду и наказывал расплатиться…

— Но Алина вступила бы в права не раньше чем через полгода!

— Я же не знал, что вы станете так глубоко копать и вычислите меня, — с сожалением пожал плечами Курбанов. — Я ушел бы на дно, отсиделся до поры, подождал…

— Но вас вычислили раньше, и пришлось торопиться, — закончила за него Алла. — Поэтому вы похитили Руслана и требовали, чтобы она продала квартиру.

— Она мне должна! От нее бы не убыло — через шесть месяцев Алинка получила бы такой куш, в сравнении с которым эта квартира ничего не стоит! А мне нужно было убираться из города, а лучше — из страны…

— Почему Борис не признался Алине, что приходится ей родным дедом?

— Не хотел объяснять, как вышло, что отец понятия не имел о ее существовании. Борис в жизни ни перед кем не извинялся — и перед ней не собирался!

— А как бы Алина вступила в наследство, ведь о ее родстве с Гальпериным никто не знал? Не мог же он рассчитывать, что мы все выясним сами!

— Он и не надеялся. Борис оставил дополнение к завещанию, которое должно быть обнародовано через три месяца после его смерти. Оно находится у его душеприказчика.

— У Гольдмана? И что там, в этих поправках? И почему такой странный срок — три месяца?

— Борис прикинул, что за это время Дарью посадят и признают недостойной наследницей. К завещанию прилагается ДНК-тест Алинки, и, за невозможностью вступления в наследство Дарьи, имущество Бориса перешло бы к его кровной внучке.

— А как же Яков? — поинтересовалась Алла. — Мы ведь могли и не узнать, что он — не сын Ильи и что Дарья обманывала мужа?

— Борис говорил, что внук — не наследник первой очереди — это раз. Он не смог бы наследовать и от матери по причине признания ее недостойной наследницей. Таким образом, все решилось бы в пользу Алинки, а бороться за права Якова, признанного или не признанного Ильей при жизни, было бы некому, ведь его мамаша парилась бы на нарах!

— Получается, Дарью Гальперин назначил наследницей только для того, чтобы у нее появился мотив его убить?

Курбанов кивнул.

— Отличный был план, — угрюмо пробормотал он. — Если бы у Алинки кишка не оказалась тонка!

— Последний вопрос, Курбанов: почему Гальперин с самого начала не попросил вас сделать ему укол? Он все равно сам ввел себе первый препарат… Если, конечно, вам верить.

— Я правду говорю!

— Зачем ему понадобилась внучка?

— Во-первых, без нее я не смог бы подставить Дарью должным образом, мне требовался…

— Сообщник?

— Помощник. Но, думаю, главная фишка в том, что адвокат находил какое-то особое удовлетворение в том, что его уход на тот свет обеспечит родственник. Единственный, который остался!

Выходя из здания, Алла почувствовала вибрацию телефона в кармане — она отключала звук, беседуя с Курбановым. На экране высветился только номер.

— Алло? — сказала она, поднеся трубку к уху.

— Привет! — раздался знакомый голос. Алла ожидала, что рано или поздно Михаил проявится, поэтому не удивилась.

— Чего тебе? — недовольным голосом поинтересовалась она. Еще полгода назад Алла все бы отдала за то, чтобы он позвонил, а теперь ощущала только раздражение.

— Фи, как невежливо! — проговорил Михаил, но в его голосе она уловила нотки разочарования, говорящие о задетом самолюбии. — Слышал, тебя можно поздравить?

— Если хочешь поздравлять, звони сразу Деду.

На другом конце линии возникло короткое замешательство.

— При чем тут Дед?

— Разве ты не за тем ко мне приходил, чтобы выведать, как продвигается расследование? Дед, кстати, в курсе того, чем занимается твой дорогой тесть. Имей в виду, у него друзей не меньше, чем у Заякина, так что не стоит пытаться скинуть Деда запрещенными методами. Он уйдет, когда захочет, и сам назначит преемника.

— И ты, разумеется, рассчитываешь им стать?

— Чем черт не шутит? И, знаешь, мне для этого даже не придется спать с его сыном, как тебе — с дочкой Заякина!

* * *

Алла иначе представляла себе дом Мономаха. Она выяснила, что Артем Князев, в прошлом олимпийский чемпион по плаванию, приобрел его на призовые деньги. Завершив карьеру после получения серьезной травмы, он пошел по стопам отца и поступил в медицинский институт, и сейчас работал спортивным врачом. Вот почему Алла ожидала увидеть что-то вроде небольшого замка или, на худой конец, поместья, а увидела деревянный дом в скандинавском стиле — большой, но довольно скромный.

Навстречу ей с громким лаем выскочило огромное мохнатое существо. Алла любила животных и сразу поняла, что пес безопасен. Она не знала, что это за порода, но сообразила, что собака скорее охотничья, нежели бойцовская. Поэтому она бесстрашно положила руку на гигантскую голову и тут же удостоилась слюнявого приветствия. Дверь дома отворилась, и на пороге показался Князев, в футболке и джинсах. Привыкнув видеть его в белом халате, Алла подумала, что ей нравится, как сидит на его ладном, стройном теле неформальная одежда.

— Вы? — удивленно пробормотал он. — Жук, ко мне!

Пес повиновался.

— Что-то случилось?

— Вы мне скажите, — ответила Алла.

— Не понимаю…

— Речь об Алсу Кайсаровой.

— Ну тогда давайте зайдем внутрь.

Войдя, Алла окунулась в атмосферу уюта. Еще одна неожиданность в жилище, где живут одни мужчины! В интерьере отсутствовали излишества, маленькие фенечки, которыми женщина обычно украшает свой дом, но и на холостяцкую берлогу не похоже. Жук, свернувшись калачиком на ковре, погрузился в блаженную дрему.

— Так что там об Алсу? — спросил Мономах, когда Алла устроилась на диване.

— Вы знали, что она убийца?

— Знал.

— И позволили ей уйти?

— Ну задерживать ее не в моей компетенции!

— Вы могли позвонить мне! Вы же сделали это, когда привезли отчет патологоанатома?

— Тогда я не знал, что происходит.

— Она ваша любовница?

— Была.

— И поэтому вы ее отпустили?

— Нет.

— А почему?

— Потому что она больна, и ей требуется психиатрическая помощь.

— Она убивала людей!

— Из жалости.

— Всех — из жалости?

Он помедлил, прежде чем ответить.

— Вам и мне не понять, — произнес он, наконец. — Потому что мы — нормальные… По крайней мере, хочется в это верить. Ценностные ориентиры Алсу иные, чем у нас.

— Она считает себя господом богом!

— Во всяком случае, его орудием, ангелом смерти. Вы знаете, что на Западе такой диагноз существует официально?

— Что-то слышала.

— А у нас — нет. Я не уверен, что Алсу признали бы душевнобольной.

— Но вы уверены, что родители займутся ее лечением? А вдруг отец просто-напросто отправил дочурку за границу, на курорт? Может, Алсу даже пройдет переподготовку и продолжит работать по профессии… Продолжит убивать?

Князев вскинул голову, в его глазах Алла прочла тревогу.

— Кайсаров обещал, что Алсу близко не подойдет ни к одному медицинскому учреждению!

— И вы поверили?

Мономах и сам спрашивал себя, не допустил ли роковую ошибку. Он решил, что Кайсаров — человек слова, но Алсу — его дочь, а на что не пойдет отец ради счастья ребенка? Вдруг Суркова права, и он выпустил джинна из бутылки, подвергнув опасности пациентов?

— Как вы узнали об Алсу? — спросил он.

— Так же, как и вы. Только мне было сложнее, ведь у меня нет ваших ресурсов, да и ваши сотрудники не слишком-то хотели помогать! Должна заметить, у вас недюжинный детективный талант, раз вы сумели вычислить Кайсарову — вам бы со мной работать!

— Спасибо, меня устраивает моя должность. Вы что-то знаете об Алсу, чего не знаю я?

— Она не пыталась с вами связаться?

— Звонила. Сказала, что находится в Эмиратах, в частной клинике.

— Это правда, — кивнула Алла. — Я проверяла. Кайсаров вас не обманул — он действительно поместил дочь в клинику. Что будет дальше — одному богу ведомо, но на данный момент она безопасна. Однако мое мнение неизменно: место Алсу либо в тюрьме, либо, если будет доказана ее невменяемость, в психбольнице. Не такой, где вокруг цветут персиковые деревья и поют птички, а пациентам делают спа-процедуры!

— А вы, Алла Гурьевна, когда-нибудь были в психушке? — неожиданно спросил Князев.

— Приходилось, по долгу службы.

— Вам не показывали того, что видим мы, медики. В молодости меня посещала шальная мысль: а не пойти ли в психиатры? Меня вдохновляли работы Фрейда, Альцгеймера и Ломброзо, и я надеялся внести свой вклад не только в медицину, но и в науку. Однако, попав впервые в корпус для буйных больных, я сделал вывод, что не смогу работать в этой профессии.

— Говорят, психиатр — сам пациент номер один, — хмыкнула Алла. — Вы пожалели Алсу?

— Моя жалость ей не требовалась — неужели вы всерьез полагаете, что Кайсаров не напряг бы свои обширные связи, чтобы она не попала под суд? Да и в любом случае без признания Алсу вам не доказать ее вину. Тела больных, которых она убила, подверглись кремации. Значит, эксгумация с целью доказать, как именно они умерли, невозможна.

— Есть отчеты патологоанатомов…

— Которые при желании и неограниченных средствах можно оспорить. А кроме них, нет ничего! Корыстные мотивы у Алсу отсутствовали, свидетели — тоже, ведь она была врачом в нашей больнице и могла появляться в любом отделении, где проводила консультации.

— Но вам-то она призналась?

— Я не записывал наш разговор, — покачал головой Князев. — Если спросят, буду отрицать, что он когда-либо имел место.

— А как же наказание? — спросила Алла. — Неужели вас не волнует справедливость?

— Целесообразно ли застрелить тигра за то, что он убивает антилопу?

— Неподходящий пример! Тигр нуждается в пище и потому убивает.

— Я говорю о природе. Тигр убивает, потому что это заложено в его натуре. В натуре психически больного человека тоже существует определенная программа, или, если хотите, сбой в программе — с общепринятой точки зрения. Вот почему он ведет себя так, а не иначе и не может поступать по-другому. Посадите его за решетку или в палату, напичкайте психотропными препаратами — это ничего не изменит. Существуют заболевания, поддающиеся лечению, но диагноз Алсу к таким заболеваниям не относится. Для ее излечения требуется изменить образ мышления, а это невозможно. Но возможно изолировать ее от привычной среды, устранив главный раздражитель.

— Пациентов?

— Именно. Что и сделал ее отец. Надеюсь, что, сам являясь медиком, Кайсаров понимает, что полное излечение Алсу не грозит, поэтому он сделает все, чтобы не допустить ее возвращение в медицину. В остальном она абсолютно безвредна.

Произнеся эту фразу, Мономах вдруг подумал, что говорит не всю правду. Да, Алсу «помогла» нескольким пациентам умереть, но Суворова умерла не потому, что девушка ее пожалела. Она призналась, что хотела устранить проблему, которую пациентка представляла для него. Этот поступок не вписывался в диагноз. Вдруг он все же совершил ошибку, позволив Алсу уйти? Но теперь он в любом случае ничего не мог поделать…

Эпилог

Лето не радовало жителей Питера, истекая дождями, а термометр редко показывал температуру выше пятнадцати градусов. Но этот день стал приятным исключением. На небе ни облачка, солнце светило ярко, словно отыгрываясь за долгие дни, когда ему не удавалось прорваться сквозь толщу низко нависающих облаков.

— Значит, я богата? — спросила Алина. — Взаправду?

— Похоже на то, — подтвердила Алла. По случаю хорошей погоды она изменила своим темным одеяниям, надев бледно-розовую блузку, и теперь ощущала дискомфорт: ей казалось, что в светлом все ее недостатки, связанные с лишним весом, стали особенно сильно выделяться. — С вами должен связаться душеприказчик вашего деда, и он подробно расскажет, чем именно вы владеете.

— Владею… — пробормотала девушка, будто бы смакуя это непривычное слово. — Еще месяц назад мне казалось, что я получила все, чего только можно желать!

— Вы о квартире, из которой вас выгнал муж?

— На самом деле я о сыне. Вы в курсе, что Георгий намеревался забрать Русика?

Алла покачала головой.

— Ну и о квартире, конечно, тоже — чего уж лукавить… Господи, это означает, что ко мне переходит «ОртоДент»?! — испуганно спросила она, словно только сейчас сообразив, чем чревата вся история.

— Полагаю, да.

— Но я понятия не имею, как управлять сетью клиник! Я медсестра, у меня ведь даже высшего образования нет!

— Образование — дело наживное. Что касается клиник, можно их продать. Вот, к примеру, сеть «Дента-Люкс», как мне кажется, будет готова предложить хорошую цену. Подумайте о хорошем: теперь вы можете поступить в медицинский институт и получить любую врачебную специальность.

— Даже не верится! По-моему, продавать «ОртоДент» неправильно, ведь Илья… то есть отец, всю душу в нее вложил?

— Необязательно продавать, есть еще варианты — к примеру, нанять управляющего.

— Я хотела стать операционной медсестрой, — задумчиво произнесла Алина. — Теперь, похоже, придется заняться ортодонтией или стоматологией!

— Иногда сама жизнь подсказывает, чем стоит заняться, — пожала плечами Алла. — Вот я, к примеру, хотела выступать в суде и поэтому мечтала стать адвокатом, прокурором или, если повезет, судьей. А стала следователем.

— Очень хорошим следователем! Если бы не вы, не знаю, что бы стало со мной, с Русиком… И никто бы не узнал, что Илья Гальперин был убит. Мама не рассказывала мне об отце. От бабушки я знала только, что он бросил ее, испугавшись ответственности за будущего ребенка. Но мама, по-моему, продолжала его любить до самой смерти, а я все понять не могла, почему, ведь он так подло с ней поступил!

— Просто она знала, что ваш отец не виноват. Ну виноват, конечно, — в том, что не попытался разобраться, не приехал лично, а поверил отцу…

— Представляю, как он был обижен! И еще, он ведь не знал… обо мне?

— Верно, не знал.

Они снова погрузились в молчание. Алла прикрыла глаза, наслаждаясь теплом солнечных лучей, падающих на ее лицо.

— Вы верите в судьбу, Алла Гурьевна? — неожиданно спросила Алина. Она сидела рядом на скамейке, вытянув ноги перед собой и рассматривая носки своих белых туфель на плоской подошве. Она походила на школьницу, гадающую, как рассказать строгой маме о полученной в школе двойке.

— В смысле? — переспросила Алла, почему-то подумав о Мономахе.

— Ну мама могла жить в Питере, с Ильей… то есть с отцом, если бы их не разлучил Гальперин. То есть дед. А много лет спустя в Псков приехал Георгий и увез меня, и я все-таки оказалась в Питере. Жаль только, что я так и не познакомилась с Ильей Гальпериным!

— Возможно, вы и правы, — задумчиво проговорила Алла. — Нужно чаще обращать внимание на знаки, которые оставляет нам судьба! Следуй мы ее ориентирам, не пытайся с нею спорить и искать свой собственный путь, жизнь может сложиться иначе… Знаете, о чем я думаю?

Девушка подняла на нее вопросительный взгляд.

— Так или иначе, сами того не желая, все мы выполнили последнюю волю Бориса Гальперина!

Как только Алина ушла, Алла достала мобильный и набрала номер. Гольдман взял трубку сразу, будто бы только и ждал ее звонка.

— Алла Гурьевна? Сам хотел звонить, поздравить вас с удачным завершением расследования!

— Спасибо, Лазарь Моисеевич, но я по другому поводу.

— Неужели?

— Вот решила заняться здоровьем. Сбросить десяток кило, подобрать диету, упражнения…

— Отличная мысль! — с энтузиазмом воспринял новость диетолог. — Что вы делаете сегодня, скажем, в пять часов?

Примечания

1

Владимир Всеволодович Мономах — князь смоленский, черниговский, киевский, государственный деятель, военачальник, писатель, мыслитель.

2

ОМР — Отдел медицинских расследований, несуществующая государственная организация при Комитете по здравоохранению. Изобретение автора.

3

Клод Моне — французский художник, один из основателей школы импрессионизма; Эдуар Мане — французский живописец, гравер, также один из основателей импрессионизма.

4

Васька — «народное» название Васильевского острова.

Content

Ирина Градова
Предложение, от которого не отказываются…

Пролог

Эпилог

Примечания