Владимир Фёдоров

Сезон зверя

© Фёдоров В. Н., 2016

© ООО «Издательство «Вече», 2016

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2017

* * *

Такую уйму бабочек Звереныш видел только однажды. Невесть откуда взявшиеся, одинаково белые и разом потерявшие всякое ощущение опасности, они сбивались на влажных проплешинах лесной дороги в плотные круги, напоминавшие огромные трепещущие цветы. Два зверя – большой и маленький – при полной безучастности всегда столь осторожных легкокрылых красавиц разом загребали лапами целые их стаи и, довольно урча, отправляли в пасть, наслаждаясь подарком июньской тайги…

Сейчас белых бабочек было не меньше, но они были переполнены жизнью и скоростью, стремительно неслись навстречу Зверенышу искрящимся белым потоком и ловко уворачивались перед самыми зубами, оставляя на языке только привкус холода. Вдруг этот холод резко усилился, по глазам Звереныша резанул свет, и ему показалось, что откуда-то сверху ударила черная молния. И не просто ударила, а вонзилась с хрустом ему в лапу, да так нестерпимо, что он разом проснулся и вертанулся было от боли, но был крепко зажат под выворотень теплым и тяжелым боком медведицы. Она чуть шевельнулась и недовольно рыкнула во сне. Сверкнув глазенками из-под своего корня, Звереныш увидел, что часть куржака, затягивавшего лаз берлоги, обрушена внутрь логова, а в образовавшемся провале, за крест-накрест упавшими на него лесинами маячит силуэт какого-то двуногого существа с неизвестным резким запахом. Вот оно вскинуло вверх лапы, и в берлогу снова ударила та самая черная молния из сна, а в яви, как понял теперь Звереныш, деревина с острым концом. На этот раз она хряско пришлась в спину медведицы, заставив ее издать утробный рык и затрясти головой, стряхивая остатки так грубо прерванного сна.

Люди наверху действовали по своим правилам. Тихонько подпилив несколько рядом стоящих лиственниц и разом свалив их на берлогу, они для начала лишили спящего зверя возможности мгновенно вымахнуть из логова. Затем трое из них, изготовившись, встали с ружьями за стволы ближних деревьев, а четвертый, помоложе, вырубив длинную жердину и заострив, а потом еще и расщепив ее конец, принялся тыкать им в развороченную отдушину.

Услышав рык зверя и поняв, что берлога не ложная, стрелки стали наперебой выкрикивать советы молодому:

– Давай-давай, посильней его, посильней!

– Крути, крути, накручивай шерсть-то на жердину! Да тяни, тяни! Вишь, не хочет выходить…

– Смотри, чтоб отскочить успел. Как вымахнет!..

Молодой, скорее успокаивая сам себя, неестественно позвончевшим голосом кричал в сторону лаза, не отрывая от него глаз:

– Ничо, не вымахнет! Крепко придавили!.. А ну, давай вылазь, хозяин! Вылазь!..

Взъяренная медведица метнулась вверх ожившей глыбиной, но наваленные на берлогу деревья погасили всю мощь, вложенную в бросок. Между стволами прошли лишь голова и одна лапа. Ослепленная ярким светом и снегом, ничего еще толком не понявшая, она принялась с ревом распихивать тяжелые промороженные листвяки. И тут же раз за разом, наперегонки громыхнуло несколько выстрелов. Оскаленная пасть, проглотив рык, утонула в берлоге.

– Готов! Замочили! – прокричал молодой, успевший отбежать на приличное расстояние.

– Погодь! – остановил его один из стрелков. – Может, ранен или только затаился. Ну-ка, давай еще жердью.

Молодой подхватил свое орудие, осторожно приблизился к берлоге, ткнул в нее раз, два, нащупал концом жерди тушу, накрутил на расщеп шерсть, потянул.

– Готов! Готов, говорю! Не шевелится!

– Ты эта… не спеши, – опять остановил его старший.

– Пошебурши там жердью-то как следует. Быват, и два зверя в одну берлогу ложатся. Как бы не вымахнул…

– Да нет там ничего, – ответил молодой, но на всякий случай еще с десяток раз ткнул жердью в разные углы логова.

Стрелки вышли из-за деревьев, стали доставать папиросы, закуривать.

Потом кто-то пошел за привязанными вдалеке двумя лошадями, запряженными в сани, а остальные обступили берлогу, принялись не спеша раскатывать в стороны деревья, освобождая лаз.

Звереныш забился под корень и весь сотрясался от крупной дрожи. Он был впервые в жизни так сильно испуган слившимися в один сплошной ужас грохотом выстрелов, бившейся в агонии и рычавшей что-то страшное матерью, запахом гари и неизвестных страшных существ, породивших все это. Инстинкт подсказывал одно: надо поглубже вжаться в нишу и ничем не выдавать себя. И он, собравшись в трясущийся комок, глубоко уткнулся мордой под мышку и почти перестал дышать, забыв даже про боль в искалеченной лапе.

– Ну че, Васька, коль, говоришь, замочили, так лезь, цепляй добычу, – предложил старший.

Молодой подхватил конец веревки и стал осторожно спускаться в лаз, пробуя с опаской вытянутой ногой невидимую темноту логова.

– Смотри, цапнет, – пошутил один из стрелков.

Молодой запальчиво усмехнулся:

– Отцапал свое! – Хотя сам невольно приостановился. Но потом набрался мужества и ушел в берлогу с головой. Тут же из-под земли раздался его голос: – Ну и вонища у него в избе! Задохнешься, пока привяжешь!..

– А ты как хотел? Он в баню по субботам не ходит, – хохотнул старший, – да и спину тереть некому, раз один залег.

– У-у-х! – Как из воды вынырнул из логова молодой и сквозь кашель, от которого не смог сдержаться, прохрипел, махнув рукой: – Тяни-и…

Охотники подхватили конец веревки, пропустили сквозь чересседельники обеих лошадей, пугливо пританцовывающих на месте, замахали руками, понукая. Веревка натянулась, и огромная бурая туша медленно и неохотно поползла из лаза, заскользила по снегу к заранее утоптанной площадке.

– Хватит, хорош! Докуривай, мужики, и давай разделывать. А ты, Васька, спрыгни-ка еще раз в берлогу, пошуруй по углам, – скомандовал старший. – Медведицу взяли, вона, гляди, соски-то какие… Нонешних-то медвежат у нее еще быть не должно, рано, они к марту родятся, а вот прошлогодний пестунишко мог с мамкой залечь.

– Да нет там никого, я же глядел, – отмахнулся было молодой, но все же пошел к берлоге и, набрав воздуха в легкие, как перед нырком, спустился в логово, начал пинать валенками стенки и углы. Берлога была большой, глубокой, с поворотом, и лаз, даже развороченный теперь, едва освещал лишь ее середину. Да и глаза со света сразу не могли обвыкнуться. Поэтому молодой действовал почти вслепую.

Звереныш, ощущая страшное существо совсем рядом, вовсе перестал дышать. Человек почти натолкнулся на него, но, ударившись коленом об нависающий над медвежонком обломок корня, отпрянул назад и выругался:

– Мать твою… Ноги все обломаешь! Нет тут ни хрена, говорил же! – И полез к выходу.

Звереныш этого не знал, но его спасла лапа, боязливо прикрывавшая морду. Множество более неудачливых маленьких его сородичей, как бы они ни таились в темноте берлог, обычно сразу выдавали желто-красные звездочки горящих глазенок…

Страшные существа не исчезали очень долго. Звереныш не только чуял их, но и хорошо слышал, как они, весело переговариваясь, занимались какими-то своими делами. Медленно текущий зимний промороженный воздух наносил в логово то горечь дыма, то терпкость свежей крови, то какие-то вовсе незнакомые и враждебные запахи и звуки. И каждый раз пестун невольно вздрагивал, переставал зализывать ноющую лапу и настораживался: а не последуют ли за этим Они?! Но существа как будто уже и забыли о логове, оно их больше не интересовало.

Лишь когда ранняя зимняя темнота опустилась на лес, гася падающий в лаз свет, скрип снега и голоса наверху стали затихать и удаляться. Звереныш понял, что страшные чудовища уходят. Но еще долго он не решался выбраться из-под спасительного корня, а еще дольше – вылезти из берлоги, хотя до озноба хотелось броситься скорее по следу так непонятно покинувшей его и не защитившей в минуты опасности матери, отыскать ее в темном лесу, прижаться к теплому брюху и поскулить, жалуясь на боль и перенесенные страхи.

С трудом выкарабкавшись к краю лаза, он высунул морду и огляделся. Над деревьями сквозь морозный туман поднимался мутный горящий круг. В волнах его бледного света на истоптанном снегу поляны чернели какие-то большие и малые бесформенные пятна.

Поджимая переднюю лапу, он заковылял по широкой полосе материнского запаха, но почти сразу набрел на одно из пятен, которое оказалось снегом, пропитанным уже подмороженной кровью. Вкус и запах ее Звереныш знал, помнил по материнской добыче – ленным уткам и зайчатам, которых ей иногда удавалось ловить летом. Он обогнул кровяное пятно и уперся в другое такое же. Чуть в стороне над бесформенной темной кучей поднимался легкий парок. Медвежонок повернул к ней и уткнулся носом в свежие, еще не остывшие внутренности. Он знал и их вкус, но сейчас лизнул, а есть не стал: чувство голода еще не проснулось. Рядом с кишками Звереныш обнаружил два каких-то маленьких безжизненных существа. С неестественно огромными для них головами и столь же ненормально крошечными лапками, они были одинаково лишены шерсти и сжаты в уже начавшие промерзать комки.

А дальше запаха матери и ее следов не было. С поляны уходил лишь один след – глубоко продавленный двумя полосами и густо наполненный запахами страшных существ. На него Звереныш не посмел даже ступить. Обойдя по натоптанному кругу берлогу и несколько раз сунувшись в глубокий снег, топивший в себе по самую спину, Звереныш, жалобно поскуливая, вернулся в логово и снова принялся зализывать лапу, пытаясь пристроить ее так, чтобы боль была меньше.

В эту ночь он не уснул: слишком сильным было потрясение, да и в ногу при каждом движении словно впивались сотни заноз. И еще он ждал, что мать, видимо испугавшаяся страшных существ и куда-то от них убежавшая, к утру вернется, как летом она возвращалась с ночной охоты, и выстывшая берлога вновь наполнится ее теплом и родным запахом.

Не уснул он и назавтра, но ночью Звереныша выгнала из логова уже не надежда отыскать мать, а давший знать о себе голод. Подступаясь то с одной стороны, то с другой, он погрыз промороженные внутренности, а потом съел одного за другим тех двух маленьких существ, что обнаружил в первый вечер. На сытый желудок и боль в ноге казалась не такой уж нестерпимой, и в берлоге как будто потеплело. Глаза Звереныша стали медленно слипаться. Он отходил в сон, даже не подозревая, что только что насытился теми, с кем вместе должен был проснуться весной и кого должен был нянчить-пестовать, почему и прозывался в этом возрасте пестуном. Впрочем, имя это придумали для собственного удобства страшные существа – люди, а для него самого оно не имело никакого значения.

Зверенышу повезло во второй раз. Под утро потеплело и пошел такой снег, какого давно не бывало в здешних местах Якутии. Он не только упрятал все следы медвежьей трагедии, но и заново закупорил разоренную берлогу, оставив лишь крошечную отдушину.

Родителей своих Стенька помнил совсем плохо – так, как может запомнить ребенок четырех-пяти лет. В памяти остались не совсем четкие черты лица и отзвуки голоса, огромный рост и угрюмость отца, вечная грусть матери, часто и жалостливо гладящей сынка по голове, да какие-то отдельные дни и случаи, запавшие своей необычностью, болью или радостью в душу мальца.

Большинство воспоминаний были неприятными, от них веяло холодом, чем-то темным и тяжелым. Одно из самых первых несколько лет раз за разом прокручивалось в его снах, заставляя вскрикивать среди ночи и испуганно распахивать глаза, а потом залезать с головой под одеяло и тихонько всхлипывать там от страха и накопившихся детских обид.

…Отец корежится на полу, катается по выскобленным доскам, хрипит что-то непонятное.

– Порфирий, Порфирий! Скорей! Скорей! – кричит мать.

Она хватает отца за рукав, помогает подняться, выталкивает на улицу. На мгновение как бы очнувшись от свежего воздуха, он, неловко покачиваясь, торопливо хромает в дальний амбар. Потрясенный Стенька бежит следом и приникает к приоткрытой двери. Он видит, как мать помогает отцу спуститься в глубокий погреб, запирает за ним крышку на толстый железный шкворень, набрасывает сверху старую перину, изодранный половик, попону. И почти сразу же откуда-то из-под земли доносится глухой и далекий, но нестерпимо страшный вой человека, переходящий в звериный рык. Выскочив из амбара и захлопнув дверь, мать натыкается на испуганно плачущего Стеньку и понимает, что он все видел и слышал.

– Пойдем, сынок, пойдем! – Она прижимает его к себе и крестит. – Заболел тятька наш. Опять заболел. С головой худо. Не бойся, пройдет у ниво. Пройдет к завтрему. Только ты людям никому не сказывай. Пойдем, сыночек…

Мать укладывает его на лежанку, заботливо укрывает и долго сидит рядом, поглаживая. Рука ее дрожит. Закрыв глаза, уже почти во сне он слышит:

– Только на тебя ба, соколик мой, беда энта не перешла, только на тебя ба… Ты-то не виновен, да и моей вины нету… Рази что польстилась на иво достаток, захотела из сирот в хозяйки. Из грязи – в князи. Вот и угодила… И остановить его сразу не смогла, не сумела… А когда послушался да одумался, поздно уж было… Да, сотворил тятька твой! Какой грех сотворил неподъемный!.. Бог его прости…

А еще врезалось в память, как в очередном своем припадке отец отталкивает мать, она ударяется головой о косяк и тихо сползает по нему на пол. А он выпрыгивает на улицу, как пьяный, мечется по двору, выскакивает через задние ворота и бежит без дороги по полю, присыпанному первым снегом, холодно вспыхивающим под огромной луной, бежит прямо к опушке страшного ночного леса, откуда еле слышится далекий волчий вой.

Возвращается отец рано утром. Лицо его осунулось, оно бледно и поцарапано, на руках ссадины, непокрытая голова всклокочена, а с бороды и усов свисают длинные розоватые сосульки. Он подходит к кровати матери, падает на колени и утыкается лицом в одеяло…

Что еще хорошо запомнил Стенька? Да, пожалуй, последний отцов вечер в доме. Осенью это было, незадолго до холодов.

Отец ходит по избе в непривычно нарядной рубахе, с гладко причесанными волосами и бородой. Насыпает в большой кошель кедровые орехи, а мать укоряет его:

– И че ты удумал-то, Порфирий? Женатый мужик – и к молодым на вечорку собрался! Че люди-то скажут!..

– А и пусть! Мне теперя все одно. Знаю я, какие обо мне по деревне слухи ходят. И как за глаза меня кличут – тоже знаю. Так что бояться неча… Вот хочу ныне с молодыми погулять – и все. Душа просит. Не держи ты меня… За им лучше пригляди, коли что… – Он кивает головой в сторону Стеньки: – А у меня теперя одна дорога… Один конец. И чем скорей…

– Ты это че, Порфирий?.. – В голосе матери звучит уже тревога. – Ты эта… не вздумай чиво… Пройдет, можа, еще все… Ты в церкву почаще… Бог – он милостив…

– Да только не ко мне…

– Ты эта… шкуру-то сжег… проклятую?

– И пепла не осталось. И знашь, будто на душе полегчало, отпустило чуток. Через то и на вечорку собрался… Тяжко мне, Марфа, ох как тяжко… да ты и сама знашь… Вот и хочется сбросить тяжесть-то…

– Ну, иди, коль решил. Мож, и впрямь полегчат…

Перед самым порогом отец подзывает Стеньку, крепко прижимает его к себе и горячо шепчет в самое ухо:

– Мать слушай. Береги ее.

Что произошло с отцом в тот вечер, он, может быть, никогда так бы и не узнал, кабы… А в памяти детской остались только обрывки услышанных разговоров взрослых, из которых он долго не мог сложить что-то целое.

Прибежавшие с вечерки несколько девок затараторили наперебой:

– Тетя Марфа! Тетя Марфа!

– Беда, беда с твоим дядькой Порфирием! Припадок приключился!

– Как плясать стал, так и зашелся весь, закорежило его…

– И прямо в лес как побежит! В ночь, в темень!

– А как пришел-то сперва – всех орехами стал одаривать. Мол, берите да худым словом не поминайте. До прощеного воскресенья, баит, далеко, а у меня ноне свой прощеный день.

– И за Федотовых братьев покаялся, мол, молодой еще был, дурак. Зло на них держал: они года за три перед этим морду ему начистили. Хотя начистили-то, сам сказал, за дело – поймал он как-то за сараем сеструху их младшую, Ксюшку, да давай ее тискать, юбку задирать. А тут как раз Мишка ихний во дворе окажись да кликни братовьев. Выскочили – и отмолотили! Ну, он им и отомстил чужими руками, шашками красными…

– А ноне покаялся, впрямь покаялся. Берите, баит, орехи, да не поминайте лихом. За душу мою, баит, помолитесь, ежели че…

– А как закорежило, заревел страшно – и в лес!

– Не углядели! А и откуда знать-то было. Теперя ежели сам не придет, утром в лесу искать нада…

На следующий вечер в доме появилось несколько мужиков, говорили они негромко:

– Нету, Марфа…

– Вона сколь верст кругом обшарили, нету.

– Хотя тайга, сама знашь, большая… Завтре еще поищем.

Приходили они и назавтра, и еще несколько дней подряд. И все с теми же словами. А в последний раз зашел один уполномоченный из волости, вздохнул тяжело.

– Не сыскали, Марфа… Ты уж звиняй нас, но дела у всех сколь времени стоят… Не можно больше… Коли жив он да разумом посветлеет, глядишь, и сам выйдет. Бывали таки случаи… А мужиков грех винить, почитай, всю округу облазили… Вона Петька Кузнецов вчерась даже… медведя гиблого нашел. Под Черной Скалой. Али испугал его кто, али сам почему скинулся – разбился зверина насмерть. Дней пять тому, спух уж… И масти, Петька сказыват, особой – сизый, седой почти, как тот, на кладбище… Откель они таки в нашенской волости ивляться стали?..

Последние слова Стенька запомнил острей всего, потому что мать после них переменилась в лице и стала валиться на скамейку, на которой сидела. Уполномоченный подхватил ее, начал трясти, отпаивать водой, а потом, уже очнувшуюся, долго еще успокаивал.

Наутро Стенька пробудился еще до рассвета, видно, поселившиеся в доме боль и тревога передались и ему. Он позвал недовольным голосом мать, но та не откликнулась. Подошел к родительской кровати – пустая. Вышел во двор и почти столкнулся с матерью, она шла от задних ворот, держа в руках лопату и какую-то котомку.

В первые недели после беды мать не отпускала Стеньку от себя, все гладила да целовала, жалостливо что-то наговаривала, называла своей надежой. Но однажды, взяв в руки его ладошки и начав ими гладить лицо, вдруг резко отстранила их, повернула к свету и стала разглядывать. Несколько раз дернула, заставив его вскрикнуть, за редко растущие по всей ладошке тонкие золотистые волоски. Потом вперилась взглядом в Стенькину переносицу, провела несколько раз пальцем по густым, почти сросшимся бровям, приглаживая их и пытаясь разделить на две равные части. Отвернулась, склонив голову, и запричитала:

– И за што ж мне казнь-то така?! И за што ж Господь меня так?!

– Ты че, мамка, ты че?! – успокаивал ее Стенька, ничего не понимая. Но она лишь заходилась сильнее и сильнее.

Назавтра мать слегла. А к концу лета ее не стало. Несчастный, ничего не понимающий Стенька, которого в деревне никто не пожелал взять к себе в семью, был отправлен в губернский приют. Испытав на себе всю трагедию семьи, он так и не узнал ее предысторию, потому что больше никогда не возвращался в родную деревню и не встречал никого из земляков.

То сбегая, то кочуя из одного детского дома в другой, он сам себе придумал родословную: отец Порфирий Яковлевич Хмуров, кавалерист Сибирского красного корпуса, умер от ран, полученных в боях с колчаковцами, мать Марфа Егоровна Хмурова, колхозная активистка, убита кулаками-мироедами.

Звереныша пробудил негромкий перестук. Звук этот, поначалу еле слышный, постепенно придвигался все ближе и становился все громче. И в конце концов приблизился настолько, что явно связанное с ним что-то верткое и холодное шлепнуло Звереныша прямо по уху и скользнуло под шерсть – к шее. Он недовольно потряс головой и, еще не открывая глаз, ткнулся носом в пустоту, ища мать. Рядом ее не было. Он потянулся дальше, но и там не нашел родного теплого бока. Открыл глаза, поморгал, непонимающе и слепо глядя на яркие белые столбы, пронзающие сверху вниз полумрак берлоги, долго разглядывал пляшущих внутри столбов крошечных, почти невидимых мотыльков. И только потом начал вспоминать, что же произошло посреди зимнего сна… да, мать покинула его и не вернулась, а виноваты в этом какие-то страшные двуногие существа, несущие гром и дым…

Тихонечко поскулив и окончательно придя в себя, он разворошил носом остатки продырявленной солнцем снежной шапки над логовом и взглянул наверх. По глазам резануло еще сильнее, но свалявшаяся за зиму шерсть почти сразу же стала наполняться приятным теплом.

Поляна, которая, казалось, еще миг назад стояла перед глазами заваленная глубоким снегом и безжизненная, сохранила лишь клочки своей белизны, которые были редко разбросаны по мху, ягоднику и прошлогодней желтой траве. На высохшей лиственнице напротив сидела пестрая птица и звонко колотила по дереву длинным клювом.

И в этом обновленном мире он не смог ни учуять, ни увидеть ничего из тех обрывков воспоминаний – ни зловещего запаха страшных существ, ни следов матери, ни пятен хрусткой замерзшей крови. Были только медленно пробуждающийся лес и он, уже пробудившийся.

Звереныш неловко потоптался на месте. Отвыкшие за долгую зиму от движений лапы были непослушны, а правая вообще ступала неловко, с вывертом. Он еще раз вспомнил про прерванный сон и удар черной молнии, осторожно оперся на лапу, пытаясь удостовериться, что боль ушла. Да, она как будто ушла, но сейчас это трудно было понять, потому что все четыре подошвы, с которых за зиму слезли толстые ороговелые мозоли, были покрыты нежной молодой кожей, неприятно ощущавшей каждый сучок или ветку. Пасть тоже казалась чем-то связанной и открывалась с трудом, не выпуская непослушный язык. Пестун проснулся, но организму звереныша требовалось еще время, чтобы он включился полностью. Каким-то образом ощутив это, пестун проковылял обратно в берлогу, отодвинулся подальше от лужицы на ее дне и снова свернулся калачиком на подстилке из мха.

Назавтра он побродил по проталинам чуть подольше, потом – еще подольше, постепенно отходя все дальше от берлоги и заново исследуя ее окрестности, которые казались такими привычными и родными осенью. Но, к сожалению, осенью же они были тщательно вычищены медведицей и им от съедобных корневищ, ягод и другой пищи и теперь почти ничего не могли предложить желудку.

Поняв это, Звереныш, будто прощаясь, еще раз слазил в берлогу, понюхал ее углы, потыкался носом в подстилку, медленно выбрался наверх и, приглядываясь поначалу к каждому пню, захромал туда, куда его вел инстинкт, – к южным, уже прогретым склонам темнеющих вдали сопок.

Днем он отсиживался где-нибудь под выворотнем или в густой чаще, а ночью шел. Впрочем, ночи уже почти не приносили с собой темноты, и определить их наступление можно было только по затишью во всем живом мире: переставали звучать птичьи голоса, замирали где-то жуки и бабочки, не шныряли по деревьям верткие бурундуки. А солнце – оно лишь ненадолго ныряло за вершины сопок и снова плыло по кругу.

Брусника прошлым летом уродилась хорошая, а потому урожая ее не только хватило всей лесной живности, но и часть его ушла под снег. И вот теперь Звереныш время от времени наталкивался на такие нетронутые островки. Конечно, часть брусники осыпалась, а та, что висела на веточках, стала сморщенной, кислой и водянистой, но и такая ягода казалась подарком судьбы среди ранней и не слишком щедрой пока весны. Потом к бруснике добавились якутские подснежники – сон-трава, что стали вспыхивать яркими желтыми и фиолетовыми огоньками на голых склонах. Стебли цветков, покрытые тонким пушком, были чуть горьковатыми, но зато сочными и мясистыми.

Когда чувство голода перестало беспокоить Звереныша, на смену ему пришло желание отыскать если не мать, то хотя бы кого-нибудь из сородичей. Впрочем, по урокам прошлого лета пестун знал, что в тайге можно наткнуться, а то и быть специально подстереженным немалым количеством врагов. Главные из них – серые хвостатые звери, хитрые и злобные, почти никогда не охотящиеся поодиночке. Правда, как ни крутились они несколько весенних дней вокруг медвежьей семьи, но ни разу так и не решились напасть в открытую – боялись лап молодой и сильной медведицы. А окажись Звереныш тогда без опеки – не миновать ему волчьих зубов. Единственное спасение, которому его сразу же стала обучать мать, – влезть на дерево. Хвостатые забираться на них не умеют. А вот рысь и росомаха и там достать могут. Вернее, могли достать прошлым летом, когда он был поменьше, сейчас же Звереныш им и в весе, и в силе не уступит. Значит, остерегаться надо только хвостатых да тех страшных существ с громом.

Северная природа пробуждалась быстро, и не успел медвежонок до конца обследовать ближайшие склоны, как на них стала пробиваться ярко-зеленая трава, а из набухших почек выглянули клейкие листочки.

Поедая однажды утром молодые побеги, он и поймал вдруг носом желанный запах медведицы, так похожий на материнский. Забыв про еду, Звереныш несколько раз с шумом втянул воздух ноздрями, определил направление и, не в силах сдержать себя, побежал.

В самом центре полянки, на край которой его вывел запах, обхватив друг друга лапами и довольно повизгивая, катались два маленьких медвежонка. Они так увлеклись игрой, что поначалу и не заметили его, оказавшегося совсем близко. А заметив – замерли от неожиданности. Приветливо урча и раскачивая головой из стороны в сторону, он подошел к малышам, всем своим видом демонстрируя расположение и желание подружиться. Легонько тронул одного языком, потянулся лапой к другому. И тут же от страшного рева за спиной стремглав отскочил в сторону. Сжавшись в клубок, он только успел заметить, что прямо к нему летит разъяренная медведица, и закрыл глаза, ожидая страшного удара когтей. Но, видимо, так беззащитен и жалок был его вид, что взъярившаяся было мать, сразу поняв, с кем имеет дело, только презрительно отвесила ему оплеуху. Повернувшись к медвежатам и недовольно на них проворчав, она тоже по разу шлепнула малышей по холкам и погнала впереди себя по старой звериной тропе.

Не ожидавший такой негостеприимности, Звереныш тем не менее сообразил, что с ним, невесть откуда появившимся чужаком, обошлись все-таки по-доброму. Судя по тому как поспешила медведица на защиту своих чад, все могло бы кончиться для незваного гостя гораздо плачевнее. А потому, выждав немного, он потихоньку двинулся следом за удаляющимся семейством.

Так он и бродил за ними несколько дней подряд. Поначалу медведица отгоняла Звереныша рыком или двумя-тремя устрашающими шагами в его сторону, но постепенно сменила гнев на милость и разрешила беспризорнику присоединиться к семейству. В конце концов, она тоже была заинтересована в этом: собственного пестуна у нее год назад не появилось, а справиться с озорниками без няньки было не так-то просто. К тому же она чувствовала, что совсем скоро закон продолжения жизни заставит ее на целую половину луны оставить детенышей в этом относительно обеспеченном кормом месте, а самой уйти с самцом к дальнему озеру с пустынными берегами. Кто же тогда присмотрит за малышами?..

Счастлив тем, что его не отвергли, Звереныш старался угодить медведице изо всех сил. Он позволял малышам нещадно мучить себя в забавах, ловил для них жуков и кузнечиков, выкапывал корни, учил лазить по деревьям, внимательно следил, чтобы они не совали свои глупые носы куда не следует, не забредали далеко в одиночку. И когда однажды ночью медведица исчезла, медвежата почти не обратили на это внимания.

Коли прижилась где беда, так и не жди, что она скоро нагретое место покинет, а и уйдет – долго будет еще след ее тянуться, немало лиха к себе приманит. Так получилось и со Старой Еланью. Хоть и закончилась беспутная и братоубийственная война гражданская, а вот, гляди, опять эхо ее аукнулось.

Подчистую почти свела война мужиков во всех двенадцати дворах маленькой сибирской деревеньки, мирно стоявшей себе в полусотне верст от ближайшей железнодорожной ветки, кормившейся от земли и тайги и никого не трогавшей. И вдруг – напасть за напастью: одну неделю белые нагрянут, другую – красные. И те и другие мужиков, что помоложе да поисправнее, себе под ружье забрать норовят, и те и другие трясут-требуют то коней, то подводы, то провиант и фураж, а не угодил – получай шашкой по лбу. Да и помоги-то попробуй: уйдут красные – белые «изменников» к стенке ставят, белых выбьют – красные лютуют. Вот и извели почти всех, кто при силе был, одни старики да калеки остались. Девкам и бабам, конечно, тоже досталось, но тех хоть жизни не лишали.

И стал при таком раскладе первым мужиком на деревне Порфирий Хмуров. Молодец среди овец. Хотя парнюга он, ничего не скажешь, – видный, все при нем – и рост, и стать, и кудри, словно смоль. Только ущерблен чуть на правую ногу, но после такой-то заварухи – пустяк. В самом начале войны оторвало ему шальным беляцким снарядом пальцы, как бритвой сбрило. Но на белых он зла никак не выказывал, будто и не в обиде был. Как заявятся – «ваше благородие»… И красным тоже не перечил. Да еще с костылем, вот никто и не трогал. Правда, родители его за войну как-то сами по себе отошли, Бог прибрал. Остался Порфирка полным хозяином крепкого двора. А война кончилась – и костыль выбросил: то ли пообвык уже без пальцев ступать, то ли без надобности стало в убогих числиться. Прихрамывает, конечно, немного, но держится гоголем. Это понятно – как жертве белогвардейской и сознательному элементу ему от новой власти и послабления по налогу, и уважение. Девки, что помоложе и ума еще не нажили, от Порфирия так и сохли. А выбрал он Марфушку из соседней деревни. Сироту безродную – тише воды, ниже травы.

Ну, девки девками, а старики и бабы в возрасте не шибко его жаловали. Из-за братьев Федотовых. Хорошие были парни – и работящие, и приветливые, и напасти их как-то обходили, да вот угораздило под самый конец войны, когда вроде уже всем понятно стало, что красные должны осилить, записаться в белые. Так уж их мать с отцом не хотели пускать, будто сердце чуяло, – ан нет, настояли на своем, сели все трое на коней – и айда.

И надо же было такому случиться, что отряд их через месяц разбили почти у самой Старой Елани. Через свою деревню они и пытались в тайгу уйти. И ушли бы, в тайге-то ближней каждое дерево знали – ищи их там, что иголку в сене. Да на Порфирии оплошали. То, что у Порфирия двор проездной, со вторыми воротами на зады – это вся деревня знала. Вот и хотели братья сквозь него проскочить, уйти от погони. Подскакали, лошади под ними все уже в мыле, а на самом хвосте – красные. Торкнулись в ворота – открыты, быстрей – вовнутрь. А Порфирий вдруг выскочил через задние ворота да и подпер их бревном снаружи. Подлетели братья к заплоту и затанцевали на месте – и не откроешь, и не перескочишь: высоко… И тут красные, десятка два, следом вломились. Понятное дело, изрубили в куски. Порфирке в награду коней их отдали да сознательным элементом принародно назвали.

Мать Федотовых, как увидела, что с ее сынками сделали, так тут же, прямо во дворе Порфирки, куда прибежала сломя голову, и померла. Сердце не выдержало. Отец тоже недолго протянул, не больше года после этого. Вышел как-то к колодцу за водой, упал – и все. Так и прихоронили его пятым в их семейный крайний рядок на погосте.

Вот там-то, на горке за деревней, и приключилась теперь новая беда. На днях прибежали перепуганные ребятишки, кричат, что, мол, кто-то могилку дедушки Федотова порушил. Пошли люди, глянули – могила и впрямь разрыта, крышка гроба разворочена, а прах в нем истерзан и разметан вокруг. Обомлели было: что за нехристь способен на такое злодеяние? Но тут же кто-то увидел, что на сырой земле у самой могилы отпечатана огромная медвежья лапа.

– Я-а-сно де-ело, – протянул, покачав седой головой, один из стариков, – пристрастился, видать, к мертвечине-то, пока война шла. Вона сколь ее везде валялось. А теперя неприбранные покойники перевелись, он и полез на погост…

Поохали, повздыхали, послали пацанов за лопатами и досками, прибрали стариковы косточки да разошлись по домам.

А через день опять ребятишки бегут – другую могилу злодей осквернил.

Стало понятно, что повадился людоед надолго. Слава Богу, живых пока не тронул. Оставалось одно – побыстрее его скараулить и застрелить. В охотники, ясно дело, вызвался Порфирий. Хотели было помощником ему кого-нибудь определить, да отказался. На большой сосне, что на краю кладбища росла, сделал лабаз, павшего козленка для привады меж могил бросил и стал ходить каждый вечер на засидку.

На третью ночь, а вернее, под самое утро и пришел медведь. Один за другим хлестануло несколько винтовочных выстрелов, разбудив деревню и заставив вспомнить недавнюю войну. Мужики помоложе, скучковавшись и прихватив на всякий случай кто топор, кто бердану, двинулись к погосту. А навстречу уже Порфирий вышагивает, посмеивается довольно.

– Готов зверюга! Матерушший попался! И масти какой-то необнаковенной… После первой-то пули к дереву кинулся, видно, учуял меня на лабазе. Облапил ствол и было наверх лезть, да сучья-то я все пообрубал, а с его тушей без их не вымахнуть… Ну, я сверху-то и всадил в иво ишшо три пули. Тут уж он и вниз сполз. Так и сидит, наполовину к деревине приваленный… Вот за телегой да подмогой пошел…

В Старой Елани, где каждый мужик – охотник, обычным медведем никого не удивишь, всяк их брал, кто одного-двух, а кто и пару десятков. Но этот оказался на особицу, пудов на тридцать. Шкура у него и впрямь была не обычного бурого или рыжеватого цвета, а чисто сивого, почти седого, без единой подпалины. И потому, наверное, особенно зловещими казались огромные черно-красные когти и оскаленные в предсмертной агонии такие же непомерно большие розовые клыки. И лапищи были под стать – в бочонок не поместятся…

С трудом, поднимая слегами, завалили мужики зверя на телегу. Отвезли подальше от кладбища, выбрали полянку, свалили на землю. Большинство тут же заторопились домой – не хотелось об людоеда руки пачкать, да и запах от него шел покойницкий, видно, в шерсть крепко впитался: кто знает, сколько он уже лет мертвецами промышлял. Двое, однако, кто помоложе, остались с Порфирием – подсобить ему шкуру снять. Понятно дело, такую и в избе на лежанке держать не станешь, и доху из нее себе сшить побрезгуешь, а вот ежели вымочить как следует в реке, а потом зимой проморозить, то кому-то в чужой деревне на хлеб променять можно. А хлеб нынче на дороге не валяется.

Когда оставшиеся на поляне, ободрав зверя, тщательно отерли о траву руки и присели с самокрутками на сухое дерево, один из помощников заметил:

– Нада бы сразу лопаты с собой взять да и закопать тушу-то.

– Да че копать-то, будто дел больше нету, – возразил другой, – много чести ему. От деревни далеко, заразу никаку не донесет, пусть зверье им похарчуется.

Порфирий на эти разговоры вдруг недобро усмехнулся:

– Шустро вы чужой добычей распорядились. А я-то думал вас на свежатину пригласить, первача к ей выставить. Помните хоть, когда последний раз мясо-то ели?.. А они – выбросить, закопать… Помощнички!.. – Порфирия, видно, совсем обуяла жадность. – Вона сколь сала-то на ем!.. Закопать!..

– Да ты че, забыл, на чем он енто сало-то нагулял?! – не выдержал один из мужиков. – Да я иво хоть с первачом, хоть с медом в рот не возьму!

– И не бери, никто тебя насильно кормить не будет!

Порфирий зло выплюнул окурок, поднялся, взял нож и похромал к туше.

– Да он же человечину ел… – начал было другой помощник.

– А свиньи твои какое только дерьмо и падаль на улицах не жрут, так трескаешь же ты их! – оборвал его Порфирий.

– То свиньи. И не мертвечину жа…

– Ну, ладно! Не хотите – не надо! Живите и дальше впроголодь, а я не собираюсь.

Мужики пожали плечами и побрели домой, а Порфирий принялся зло разделывать тушу, пластать на части и укладывать на телегу.

Слух о том, что Порфирка убил людоеда и собирается есть его мясо, пролетел от двора ко двору мгновенно, и, когда он въехал в деревню, из-за стекол окон и щелей заплотов в повозку впивались десятки глаз, желая воочию убедиться в услышанном. Некоторые как бы ненароком оказывались на обочине, а кто и прямо спрашивал, указывая на прикрытую рогожиной убоину:

– Че, Порфирий, добычу везешь?

– Везу, – недобро и с вызовом усмехался он. – Приходи на свежатину. Али и ты брезгуешь?!

– Да благодарствую…

Возле самого его двора Порфирия поджидала деревенская знахарка бабка Пелагея. Маленькая, худая, согнутая почти в дугу, со своей кочергой и черным платком до глаз она больше напоминала бабу-ягу, чем добрую целительницу, хотя никому никогда не сделала зла, а своими травами и заговорами лечила и малых, и великих, и всю живность деревенскую.

– Ты че, Порфирка, и впрямь есть его удумал? – спросила она без обиняков.

– А ежели и так, то че?

– Не бери грех на душу. Ой не бери, Порфирка! Сыспокон веков такого зверя не пользовали. В ем же наетая и кровь, и плоть человечья. Не тошно будет?.. Да и не зря он масти-то такой особливой. Не иначе как сам Нечистый в ивонную шкуру влез. Обличием медведь, а мастью-то – чистый волколак-оборотень!..

– Мало мужики в лесу накаркали, так еще и ты, старая, напоследок привязалась. Ежели мяса нада, так бери кусок и помалкивай. А ежели из ума выжила да стращать пришла, то неча пугать, пуганые мы уже… Отошло твое время. Не мешай-ка, ворота открыть дай.

– Да я к ентой черной немочи и близко не подойду! Чтоб огнем она вся сгорела!

– И не подходи! – Порфирий дернул вожжу и въехал во двор. – Да я вам всем назло ишшо и шубу из иво сошью. И носить буду!

Что-то бормоча себе под нос и мелко-мелко крестясь, Пелагея заковыляла прочь, опираясь на свою клюку.

Услышав треск ломаемых сучьев и почувствовав запах взрослого медведя, Звереныш, разморенный жарой, лишь лениво повернул голову в его сторону. Он знал, что зверь хоть и побродит рядом, но потом все равно, даже и не показавшись, уйдет своей дорогой. По крайней мере, так случалось уже несколько раз за нынешнее лето. Видно, у сородичей такие законы – не лезть в чужую семью, в ее ближние владения.

Но на этот раз гость, судя по звукам, шел прямо к ним и как будто не собирался сворачивать. Звереныш на всякий случай приподнялся, ткнул носом по очереди медвежат. Они тоже подняли головы, начали принюхиваться.

И тут на противоположный, открытый конец поляны вывалил большой самец. Судя по всему, он уже давно почуял их, но, укрытых кустами, не видел. Звереныш хотел было сам шагнуть навстречу или подать голос, но невольно застыл на месте: нетерпеливо трепещущие ноздри гостя, нервный оскал пасти и зло вспыхивающие глаза говорили отнюдь не о его дружелюбности. Еще раз шумно втянув воздух и определив направление, самец вдруг опустился на брюхо и медленно пополз прямо к кустам. Это уже был сигнал! Пестун, как не раз случалось в минуты опасности, подтолкнул медвежат к ближайшему дереву. Они суетливо покатились наверх черными колобками, повизгивая и осыпая кору. Поняв, что его заметили, медведь взлетел в воздух в прыжке и огромными скачками помчался к ним. Пестун бросился на дерево следом за медвежатами и тоже стал лихорадочно взбираться. Сделай он это на мгновение позже и самец в последнем прыжке достал бы его. Но на сей раз огромная когтистая лапа лишь сорвала кусок сосновой коры под самой пяткой Звереныша. Обозленный медведь облапил ствол и попытался его трясти, но дерево было слишком толстым для этого и только слегка подрагивало. Утробно рыча и роняя пену из пасти, он несколько раз обошел вокруг комля, от злости сломав ударами лап две маленькие сосенки. А потом лег на мох, не отрывая от медвежат налитых кровью глаз.

Перепуганная троица, прижавшись к стволу, с обмиранием разглядывала соплеменника, вдруг превратившегося в такого ярого врага. Вид у него был ужасный, как у всех самцов во время линьки и одновременно с ней идущего гона, а резкий запах прямо резал ноздри. Шерсть на звере висела лохматыми клочьями, к тому же облепленными грязью, одно ухо было разорвано и запеклось кровоподтеком. Медведь, видимо, был стар, потому что бока его до сих пор ходили ходуном – он никак не мог отдышаться после бега через поляну.

Пестун надеялся, что с наступлением темноты самец уйдет, но тот лишь ненадолго поднялся, пожевал листья с кустов и снова улегся на свое место: решил взять их измором. Преимущество, конечно, было на его стороне, но и медвежат голод должен был согнать вниз еще нескоро – на вершине разлапистой сосны хватало молодых нынешних побегов с кисло-сладкими шишками, а потом можно было погрызть и кору, нижний ее белый и сочный слой…

Видимо, поняв это, медведь утром долго глядел на них, потом лениво потянулся, поточил когти о мох, срывая его до мерзлоты, зло рыкнул вверх и медленно побрел сквозь кусты в ту сторону, куда ветер относил его отвратительный запах.

Посидев немного, малыши осмелели, зашевелились, закрутили головами. И не успел пестун дать им команду спускаться вниз, как более расторопная и везде первая самочка скользнула прямо по его спине, скатилась колобком на мох и радостно начала переваливаться с боку на бок, разминая затекшие от долгого и неподвижного сидения мышцы. Второй малыш тоже начал было спускаться следом, но неловко поставил лапу и угодил ею в развилку. Лапа застряла в рогатке, медвежонок заскулил, и пестун стал подниматься ему на помощь. Занятый этим, он даже и не понял, что произошло внизу, когда воздух вдруг зазвенел от отчаянного и резко оборвавшегося крика самочки. Метнув взгляд на крик, Звереныш увидел только склонившуюся над корневищем огромную бурую тушу. А потом оттуда донеслось чавканье, хруст костей и довольное урчание. Малыш наверху, мгновенно высвободив свою лапу, снова припал к стволу и испуганно запищал. Пестун быстро подобрался к нему и невольно прижался головой к трепещущему боку, за которым пойманной птичкой колотилось маленькое сердечко.

А тот, внизу, не спеша покончив с добычей, посмотрел наверх осоловелыми глазами, прорычал что-то добродушное и тут же начал засыпать, положив испачканную кровью морду на лапы.

Сколько длилась эта осада – Звереныш не помнит, наверное, очень долго. Но потом поляну вдруг потряс грозный рев, и на нее выметнулась разъяренная медведица. Самец едва успел вскочить на лапы и тут же был сбит с них. Медведица навалилась на него, пластая когтями и подбираясь зубами к горлу. В воздух полетели клочья шерсти и шкуры. С трудом вывернувшись, самец бросился наутек.

Медведица долго стояла над тем, что осталось от маленькой самочки, тыкалась носом в обрывки окровавленной шкурки и жалобно скулила.

Потом подняла голову вверх и рыкнула: слезайте! Если бы Звереныш знал, что ждет его внизу, он бы не торопился. Такую жестокую трепку пестун получил первый раз в жизни! Медведица катала его ударами лап по всей поляне, хватала за загривок, трясла и с размаху тыкала мордой в твердую землю, а напоследок зашвырнула в кусты. Чуть успокоившись и дав выход гневу, она принялась лизать испуганно забившегося в мох малыша.

Так пестун узнал, что коварными врагами могут быть не только другие звери и страшные существа, но и собственные сородичи.

Это был самый главный урок и самое главное потрясение лета. В остальном оно прошло спокойно и беззаботно. Возясь с малышом и теперь уже вовсе не спуская с него глаз, пестун в то же время чувствовал себя под надежной защитой медведицы. Время от времени она учила его ловить в ручье идущую на нерест рыбу, ловко подцепляя ее когтистой лапой, скрадывать ленных и беспомощных в это время уток, выкапывать большие и сочные клубни таежной лилии, зорить гнезда ос и диких пчел, добывая из них личинок и сладкий мед. Цепкая память Звереныша все это схватывала на лету.

Жили Порфирий с Марфой, если со стороны глянуть, получше многих. А уж в Старой Елани – подавно. Война Порфирия не разорила, а еще и прибыток принесла – к захудалой его лошаденке три справных федотовских коня добавилось. У коровы телка подросла, сама отелилась. Пять куренок по двору бродят, кудахчут. Огород под картошку на пять соток поднят. С утра до вечера есть над чем спину погнуть, но и вечером есть что ложкой из миски зацепить.

Марфе-то с ее голодным сиротским прошлым поначалу такая жизнь раем показалась, а что работы много – так она сызмальства никакого труда не чуралась. И Порфирий вроде молодую жену любил, руки ни разу не поднял, хотя раньше-то горазд был в деревенских драках кулаками помахать. С пьянкой он тоже не перебирал. Любую работу воротил – аж спина хрустела. Так что Марфе поперву казалось, что лучше мужика и не надо. Да к тому же и ростом, и лицом, и силушкой вышел – все при нем. Прихрамывает чуть, да разве это по нынешним временам изъян – после войны каждый третий вообще то безногий, то безрукий. Только соседи вот, да и все остальные деревенские не больно-то Порфирия любили. И нелюбовь эта сразу же на нее перекинулась. Она в первые месяцы потянулась было ко всем еланским с открытой душой, с улыбкой да приветом, но в ответ ни одного доброго слова не услышала: то промолчат люди, то обронят равнодушно пару слов и все. Думала, завидуют достатку ихнему, а то и к Порфирию ревнуют, мол, прибрала безродная нищенка первого парня на деревне. А коли так, решила она, чего насильно в подруги лезть. И замкнулась, уединилась в дворе своем, неделями на люди не выходила. А когда первенца родила, то и вовсе чужие люди без нужды ей стали – заполнился дом лепетом да играми, заботами, как Стенечку получше накормить, как без материнского догляда не оставить. И Порфирий от сына без ума был: придет с подворья – и давай тут же мальца тискать да под потолок подкидывать. Тем более что уродился Стенька точной его копией, весь в хмуровскую породу пошел. Глядя на их забавы, Марфа просто млела от нехитрого своего бабьего счастья.

Уж позже она поняла, за что их семью в деревне не жалуют. Даже помимо пересказанной бабкой Пелагеей страшной истории с федотовскими братьями.

Сидел у Порфирия где-то внутри гонор, непонятно откуда взявшийся и на каких дрожжах взращенный. Перед Марфой-то он дома не выкаблучивался, а на людях по любому случаю непременно хотел выставить себя лучше других – и умнее, и рачительней, и сметливей. А от этого и упрямство из него перло – скажет, как обрежет. Понятно дело, раз такой умник выискался. И не важно, прав или нет, – до конца на своем стоять будет. Марфа как-то попробовала раз или два – не при чужих, конечно, а дома вечером, под иконкой образумить Порфирия, гордыню усмирить посоветовала, как церковь велит. Но быстро поняла, что ничего, кроме лишнего скандала, такие разговоры в семью не принесут. И смирилась. В конце концов, он мужик, хозяин, с него и взыщется. И за слова свои, за дела свои ответ держать ему придется.

Вот и пришлось ответ держать. Как привез он этого проклятого медведя домой, она сразу поняла – быть беде. Быть! Только глянула на ободранную тушу, отливающую сизым полупрозрачным жиром, будто ноги у нее подкосились. Конечно, про могилы, людоедом разоренные, она знала не хуже других, Порфирий сам рассказывал. Да еще и проклятье бабки Пелагеи с улицы успела услышать. Марфе показалось даже, что в воздухе мертвечиной запахло. Зажала рот ладонью и заскочила домой.

– Че, тоже испугалась? – зло хохотнул Порфирий. – Ишь, какие все пугливые да брезгливые пошли, давно, видно, с голодухи не пухли!

Он выпряг нервно танцующего в оглоблях коня, поставил в ясли, повесил на штыри упряжь и зашел домой.

– Бери миску побольше, я тебе со стегна мяса напластаю, свежатины нажарим. А остальное в погреб спущу.

Марфа даже не двинулась с места.

– Или не слышишь? – повысил голос Порфирий. – Кому говорю, баба?!

– И слышать не хочу, – негромко, но твердо ответила Марфа. – Не прикоснусь к нему даже, хоть убей!

– Убить-не убить, а проучить бы следовало, чтобы больше мужа слушала, а не деревенских сумасшедших, – зло сплюнул на пол Порфирий.

Стенька, игравший в углу коровьими бабками и что-то негромко напевавший, испуганно замолк.

Порфирий сдернул с полки самую большую миску, с грохотом свалив остальные на пол, ухватил со стола нож и вышел из избы, громко саданув дверью. Не успела Марфа подойти к притихшему сыну и что-то ему сказать, как Порфирий снова зашел в дом, схватил с приплечика глубокую чугунную сковороду, еще раз хлобыстнул дверью и захлопал во дворе дверцей печки, растапливая ее. В осеннее небо пополз наклонной струйкой белесый дым, а вскоре за ним потянулся запах жареного мяса.

Прошло еще немного времени, и Порфирий вошел в дом, неся на ухвате сковороду, в которой горой дымилось и скворчало снизу в медвежьем жиру темное мясо.

– Ладно, хватит выкобениваться, идите есть, – позвал он миролюбиво.

Марфа, снова зажав ладонью нос и рот, метнулась к выходу, на ходу подхватив свободной рукой Стеньку, но Порфирий, шагнув наперерез, перед самой дверью вырвал у нее сына и подтолкнул в спину.

– Да катись ты ко всем чертям! Мать твою!.. – выругался он. И добавил невесть откуда пришедшую в голову присказку: – Губа толще, брюхо тоньше!

Ночевала Марфа в выстывшей уже бане, запершись изнутри на крючок. Почти всю ночь протряслась от слез, обиды, холода и давящего душу предчувствия.

В избу она вернулась днем, когда Порфирий запряг коня и выехал со двора по каким-то своим делам. Стенька обрадованно кинулся ей на шею и, стараясь говорить по-взрослому, гордо выпалил:

– А мы тут с тятькой без вас, баб, свежатину ели! Вку-у-сная медвежатинка получилась!

Марфа, держа его на руках, медленно осела на лавку.

С Порфирием они через день-другой помирились: никуда не денешься – семья, хозяйство. Но к медвежатине она ни разу так и не притронулась. Порфирий сам ее доставал из погреба, сам жарил и ставил на стол. А как-то вечером, уложив Стеньку спать, она подошла к мужу, положила руки на плечи, прильнула головой к широкой горячей груди и, взглянув снизу с мольбой ему в глаза, тихо попросила:

– Христом Богом тебя молю, Порфирушка, не корми Стеньку. Чует моя душа… Не корми.

Не ожидав такой просьбы и отпрянув от неожиданности назад, Порфирий затоптался на месте, молча махнул рукой и вышел во двор. На следующий день Марфа видела через окно, как Порфирий несколько раз спустился в погреб, доставая оттуда медвежатину, потом погрузил все мясо на телегу и куда-то увез. Куда – она никогда не спрашивала.

А еще через три месяца, в полнолуние под Рождество, все и началось. Сколько раз потом Порфирий проклинал себя самыми последними словами, сколько раз жалел, что не послушал людей и жену. Но было уже поздно.

В начале сентября медведица облюбовала на сухом южном склоне огромную сваленную буреломом лиственницу и стала углублять яму под ее вывернутыми корнями. Вместе с пестуном они натаскали туда сухой травы, надрали мха, оставляя вокруг логова огромные плешины, разровняли подстилку слоем по всему днищу берлоги.

Зимняя квартира была готова, но медведица не спешила укладывать в нее свое семейство. В эту пору золотой осени тайга хоть и была красива и еще тепла, но уже не слишком щедра. Грибы и ягоды, кроме самой поздней и неурожайной нынче брусники, отошли, птичьи выводки давно поднялись на крыло, рыба скатилась на глубину и легла в ямы. Главная пища – побеги кустарников и деревьев тоже становились сухими и жесткими, выгоняли из себя, готовясь к зимним холодам, лишнюю влагу. А перед долгим сном неплохо было нагулять еще немного жира. Поэтому медведица, подготовив логово, чтобы не быть застигнутой врасплох внезапным морозом, решила попытать счастья в большой охоте. Для этого семейство спустилось пониже в долину, куда в тальниковые острова, тянувшиеся светлыми пятнами вдоль берегов речки, выходили в эту пору подкормиться лоси и дикие олени.

Через несколько ночей они увидели его. Олень неторопливо и уверенно двигался вдоль края поляны, которую густой стеной очерчивали стволы тальника, и, обрывая ветки, старательно их пережевывал. Это был самец с раскидистыми рогами, судя по всему, молодой и здоровый, что значительно уменьшало шансы на успешную охоту.

Тем не менее медведица, дав знак пестуну и малышу затаиться, зашла с подветренной стороны и стала скрадывать. До оленя оставалось уже совсем недалеко, когда он резко вскинул голову, принюхался и несколько раз осторожно переступил на месте. Медведице оставалось только одно – мгновенно броситься на него, что она и сделала. Пролетев расстояние до оленя двумя огромными скачками, она тем не менее ударила лапой уже по пустому месту. Спасая жизнь, олень помчался вдоль тальника, он знал, что стоит свернуть в густой лес – и рога затормозят его бег, а то и вовсе запутаются в ветках. На открытом же пространстве медведице его не догнать, она скоро выдохнется и отстанет. И он мчался по дуге, огибая поляну и стараясь выскочить на узкую прогалину, уводящую к берегу.

Пестун послушно лежал за кустом, прижимая нетерпеливо дергающегося малыша лапой, и наблюдал за поединком. Закинув рога на спину и, кажется, ничего не видя перед собой, олень бежал прямо к ним. И тут Звереныша словно пронзило. Какая-то неведомая волна, вскипев внутри и ударив в разум и мышцы, заставила его забыть о долге пестуна, нарушить приказ медведицы и вымахнуть наперерез ускользающей добыче.

Олень, перед которым внезапно появился еще один медведь, с разгону зарылся копытами в землю и несколько раз бестолково подпрыгнул на месте. Медведице этого хватило – она навалилась на рогача сзади и одним ударом лапы перебила хребет. Звереныш в тот же миг подлетел к поверженной жертве спереди, вцепился в трепещущее горло и начал рвать его, забивая пасть шерстью. Прошло немало времени, прежде чем невесть откуда взявшаяся в нем свирепость перестала клокотать внутри, и он вдруг снова почувствовал себя пестуном. Отскочив в сторону, виновато сжался, ожидая наказания за нарушенный приказ, но медведица подошла к нему и впервые за все время несколько раз нежно лизнула в морду. Счастливо затрепетав от такой невиданной ласки, он облапил малыша и принялся кататься с ним по земле.

Через пару дней потяжелевшие звери вернулись к логову. Теперь медведица то и дело выводила их к речке: они должны были напитать себя таким количеством влаги, чтобы ее хватило на всю долгую зиму. Хозяйка семейства основательно готовилась к зимней спячке. И вот наступил день, когда она, загнав в берлогу пестуна и медвежонка, основательно запечатала изнутри лаз сухой осокой и, прижав детенышей к теплым бокам, мирно засопела.

Как все жители Лемара, его планетной системы и колоний, Он знал, что у него есть родители, более того, их голография с улыбающимися красивыми лицами постоянно стояла в его офисе, путешествовала с ним в космолете в другие галактики и системы, а на время отдыха перебиралась в квартиру или отель. Так было принято. Он до сих пор помнит, что на вопрос Главного воспитателя Единой школы – какие чувства должны испытывать дети к своим родителям? – они, тогда еще малыши, только-только переступившие порог всеобщего учебно-воспитательного центра, хором отвечали: «Гордость и уважение». Да, его родители, впрочем, как и все родители Лемара, выполняли какие-то очень важные задания и миссии правительства планеты, галактики, а то и межгалактического содружества. И они вполне заслуживали, чтобы ими гордились. Был и еще один вопрос, на который воспитанники должны были отвечать без запинки: какие чувства нельзя испытывать по отношению к своим родителям? В этом случае надо было громко скандировать «Правило трех главных “не”»: «Дети не должны думать о родителях ничего плохого; дети не должны скучать по родителям; дети не должны пытаться возвратиться к родителям». После этого Главный воспитатель не раз повторял:

– Ваши родители замечательные люди, они достойно довели вас в семье до возраста школы, но они не являются профессиональными воспитателями, и поэтому они передали вас в наши добрые, надежные и умелые руки, чтобы мы, настоящие мастера своей уникальной профессии, вырастили из вас достойных граждан Лемара, не совершив при этом ни единой педагогической ошибки. Поверьте, вашим родителям такое было бы не под силу. Но каждый из них – прекрасный мастер в своем единственном, самом важном деле, и вы должны ими…

– Гордиться! – подхватывал многоголосый детский хор.

Он, конечно, гордился своими родителями, но, несмотря на «Правило трех “не”», все же по ним скучал. Он не раз вспоминал свою семью здесь, в школе, где сотни детей его возраста жили как единая, четко организованная система – ложились спать, просыпались и шли на занятия в одно и то же поминутно утвержденное время (чтобы у кого-то не развились лень, недисциплинированность или необязательность), носили одинаковую одежду и ели одинаковую еду (чтобы не проявились зависть, тяга к излишеству или высокомерие), участвовали в одинаковых состязаниях и развлечениях (чтобы не развивались эгоизм, индивидуализм и элитарность). Все это очень походило на фабрику маленьких биороботов, которые даже внешне почти ничем не отличались друг от друга.

В семье же все было не так, она была особенна и не похожа на другие семьи. Жила своей собственной отдельной жизнью, своими развлечениями и радостями, маленькими нарушениями общих правил. И еще. Родителей можно было потрогать. Прижаться к маме, зарыться носом в ее волосы и сладко-сладко вдохнуть их запах. Забраться на шею к отцу и скомандовать ему вот так подняться на любимую горку рядом с домом. Или вовсе поставить отца на четвереньки, сесть на спину и покататься, как катаются на динозаврах существа с планета Крон… Нет, воспитатели тоже были хорошими, даже замечательными людьми, но – дальними и общими. Вокруг них всегда стояло множество других детей, и воспитательская любовь и нежность дробились на такие мелкие части, что каждому из малышей доставалось лишь по крохотному кусочку.

Тем не менее эта система воспитания была признана на планете Лемар идеальной: раньше дети росли, жили и учились в семьях до совершеннолетия, но в результате множества педагогических ошибок, допускаемых неквалифицированными или не слишком ответственными родителями, процент лемарцев, не до конца соответствующих характеристикам идеального Гражданина, был слишком велик. И наступил момент, когда сообщество планеты больше не могло себе позволить такой расточительности. Последовала Великая воспитательная реформа. Всех детей после одного лемарского года, в течение которого малыши подрастали до уровня начальной школы, стали забирать из семей во вновь созданные школы-интернаты, куда собрали и лучших на планете педагогов. Родители после этого проходили специальную психологическую реабилитацию и могли создавать новые семьи. С детьми поступали еще проще – им стирали часть памяти и чувств, слишком ярко и прочно связывавших с родителями, оставляя лишь необходимый положительный минимум. Уже через десять лет реформа дала замечательные плоды – процент идеально воспитанных граждан резко увеличился.

Но, видимо, в случае с ним программа «зачистки» оставила чуть больше положенного, и потому он элементарно скучал. И даже один раз ночью потихоньку заплакал, что было уж совсем страшным нарушением. Хорошо, что никто из воспитателей и соседей по спальному боксу об этом не узнал. Иначе бы ему провели дополнительную чистку мозга, после которой голограмма родителей превратилась бы в чисто символическую картинку.

Звереныш проснулся от того, что где-то совсем рядом в темноте, то сливаясь в одно тоненькое, но требовательное повизгивание, то распадаясь на два отдельных голоса, настойчиво просили есть малыши. «Почему два?» – не понял Звереныш. Ведь у них остался только один, и тот сейчас тихонечко сопит за спиной, в самой глубине логова. Пытаясь разобраться, кто же издает загадочные звуки, Звереныш приподнялся на лапы и скользнул носом вдоль спины медведицы, вытягивая его в темноту. Но едва нос прикоснулся к пушистому теплому комочку, как Звереныш получил неожиданный удар огромной лапой прямо в морду и отлетел в угол берлоги. Взвизгнув несколько раз от боли и испуга, он боязливо затаился в темноте, но через какое-то время подал голос: это же я, свой… В ответ медведица рыкнула на него, как на чужака. А потом поднялась с подстилки, бережно отодвинув поскуливающие комочки в сторонку, сграбастала Звереныша, подтащила к отдушине, окаймленной сосульками, и резко вытолкнула наружу. По глазам резанул свет, подошвы неприятно захолодило. Придя в себя и окончательно осознав, что все это происходит не во сне, он снова сунулся было в берлогу, но из лаза навстречу показалась оскаленная пасть. Звереныш не мог понять, что случилось, в чем он провинился. А случилось то, что происходит в один из весенних дней со всеми его ровесниками: у медведицы появились новые детеныши, а прошлогодний малыш стал пестуном. Это означало, что место Звереныша в семье занято и он должен покинуть ее.

Разом лишенный тепла, защиты и уверенности, он медленно побрел по старой тропе к речке, вдоль которой тянулись темные забереги – знаки просыпающейся природы. Стараясь не наступать тонкокожими и нежными после сна лапами на острые сучки, привычно прихрамывая, он шел навстречу неизвестности. Но это был уже не маленький и беспомощный медвежонок, что выбрался прошлой весной из своей сиротской берлоги. По склону спускался к воде хоть и худой от долгой спячки, но уже достаточно крупный – нет, не Звереныш, а молодой Зверь.

То ли на него повлияла исковерканная в самом начале жизнь, то ли с отцовским проклятьем это перешло, но рос Стенька вечно хмурым, молчаливым и скрытным. И такой характер в сочетании с косматыми сросшимися бровями, вечно падающими на покатый лоб волосами и взглядом исподлобья придавал всему его облику неприятную угрюмость. Пацаном Стенька был для своих лет рослым, широким в кости, но плечи его вечно были сведены вперед, словно он так и хотел ими от кого-то закрыться.

С годами угрюмость эта все чаще стала перерастать в озлобленность на окружающих, в том числе и делавших ему добро, на самых близких одногодок, которые спали на соседних детдомовских кроватях, сидели рядом за партами и в столовой. А уж о разоренных птичьих гнездах и повешенных кошках говорить не приходилось – в подобных делах со Стенькой не мог соперничать никто. Тут он неожиданно оживлялся и мог подбить любого следом за ним или по его команде залезть на самое высокое дерево, на конек крыши только для того, чтобы сбросить сверху насиженные яйца или уже вылупившихся, но еще беспомощных птенцов и весело наблюдать, как вьются над ними осиротевшие птицы.

Как все пацаны того времени, они чаще всего играли в войну. И, конечно, каждый хотел быть красноармейцем или нашим «партизаном». Только Стенька, попробовав один раз, добровольно и сразу принимал роль «беляка» и тут же вызывался в командиры. Хотя пацанам было невдомек, но сам-то он прекрасно осознавал, что делал это исключительно из-за «допроса пленных». Когда рядовые «беляки» ловили кого-нибудь из них и приводили их к «командиру», тот, как и требовали условия игры, должен был попытаться выведать у «пленных» самую главную их тайну – где находится штаб «красных»? Неписаные правила позволяли немного их помучить, но до серьезного рукоприкладства дорываться было нельзя. Стенька же каждый раз с каким-то особым удовольствием переходил границу дозволенного, но, поскольку «красные» должны были держать себя перед врагом героически, мальчишки стойко терпели его издевательства и даже гордились, что «главный беляк» не смог выпытать у них военную тайну.

Однажды пойманным оказался один из первоклашек, прозванный за свой маленький рост и щуплость Воробьем. Когда «беляки», оставив его один на один с «командиром», бросились ловить остальных, Стеньке вдруг впервые стало не просто приятно от сознания того, чем сейчас займется. Он даже как-то сладострастно задрожал, предвкушая удовольствие. Стремясь растянуть его, неспешно привязал пацана к столбу у полуразвалившегося амбара, что чернел в самом дальнем углу детдомовского двора, выкрикнул для порядка несколько вопросов «про штаб». И начал щипать малыша и тыкать заранее приготовленной палкой в худые ребра. «Красноармеец» молчал, сжав губы, потом начал нервно хохотать, хотя на глаза его уже навернулись слезинки. А Стенька расходился все сильнее и сильнее, тычки переросли в удары по бокам и животу, а потом он отбросил палку и принялся бить кулаками. Испуганный пацан закричал, но Стенька уже не слышал этого. Ухватив трепещущую жертву за тонкую шею, он вдруг неожиданно для себя ощерил зубы и потянулся ими к бьющейся под пальцами жиле.

А дальше была мгновенная темнота, потом – боль в скуле и твердая земля под головой. Открыв глаза, Стенька увидел, как детдомовский физрук отвязывает от столба беззвучно всхлипывающего Воробья, лицо и шея которого вымазаны кровью.

Повернувшись к очухавшемуся Стеньке, физрук сжал побелевший кулак.

– Ты че, падла, делаешь? Я тебя, суку, в другой раз на месте убью!.. Упырь поганый!..

Упырь…

Это слово приросло к нему намертво, стало кличкой до конца детдомовских дней. И долго потом еще, уже не известная окружающим, она жила в его собственном мозгу.

И вот теперь снова. «Упырь поганый!..» Два слова, с трудом процеженные сквозь разбитые зубы, оказались для Хмурова неожиданней удара. Он даже отступил на шаг назад, вскинутая рука с металлическим прутом зависла в воздухе. Словно электрическим разрядом пронзило насквозь: «Откуда он знает про упыря?!» А упавший человек, вернее, обтянутый кожей скелет, в который его превратили голод и издевательства, увидев, как среагировал надзиратель, усмехнувшись сквозь боль, добавил:

– Че, угадал? Проняло?!

Он лежал рядом с опрокинутой тачкой, из которой нехотя вытекал прямо на мостки жирный глинистый раствор. Эта глина, замаравшая сапоги только что лениво курившего надзирателя концлагеря, и стала причиной мгновенной вспышки его ярости и последовавших за ней побоев.

«Угадал…» – с облегчением повторил внутри себя Хмуров и, словно скинув ношу, заорал уже вслух:

– Я тебе покажу, дохлятина!

Прут просвистел в воздухе, и конец его пришелся прямо в середину бритой головы. Череп хрустнул, словно переспевший арбуз. Человек уткнулся лицом в грязь и только несколько раз слабо дернул ногами.

Найдя взглядом двух стоящих поодаль «похоронников», надзиратель махнул им рукой:

– Быстро сюда! Оттащите эту падаль в яму!

Зацепив убитого специальными крючьями, «похоронники» потянули его волоком к чернеющему вдалеке рву.

Степан вытащил из кармана шинели дешевый немецкий портсигар со свастикой на верхней крышке, достал папиросу и продолжил прерванный перекур. Пальцы его, сжимающие мундштук, мелко подрагивали. Нет, он волновался не от того, что несколько мгновений назад убил человека: он отправлял этих доходяг на тот свет почти каждый день – то не желающих или не могущих выполнять работу, то попавших под горячую руку, то просто на пари с надзирателями или офицерами. Задели его слова заключенного.

«Ишь, зоркий какой!.. Упырь!.. А ведь и впрямь почти угадал, падла… Ничо, теперь уже никому не расскажет… Упырь… да не упырь, хер тебе, бери рангом повыше…»

Жадно затягиваясь кисловатым дымом, что-то бормоча про себя, он принялся, прихрамывая, ходить взад-вперед по мосткам, заставляя заключенных с тачками боязливо сворачивать в грязь и стороной объезжать обозленного надзирателя, известного свирепостью во всем лагере.

Теперь-то он знал о себе почти все, и чем больше узнавал, тем меньше ему хотелось, чтобы эта тайна стала еще чьим-то достоянием.

Несколько лет назад, перед самой войной, он впервые точно понял, какое наследство получил от отца. И тогда стали понятны и так поразившие его в детстве припадки родителя, и его таинственная смерть, и слезы матери.

Произошло то, что неминуемо должно было произойти, что все детство и юность вызревало в нем. Случилось это вскоре после несчастного случая. Из детдома ему дали направление в лесопильный цех – учеником. Но проработал он там всего с неделю: лопнул трос лебедки, и бревно, которое он принимал на тележку пилорамы, приземлилось на правую ногу, упиравшуюся в рельс. Несколько месяцев провалялся он в больнице, разбитые и вывернутые пальцы срослись, но вышел Степан с костылем и книжкой инвалида труда.

Входя в приемную директора лесокомбината, он невольно бросил взгляд в большое, от самого пола зеркало – в одну из примет только-только нарождающейся чиновничьей роскоши – и невольно вздрогнул: навстречу ему двигался… отец. Такой же высокий, широкоплечий, такой же угрюмый и такой же… хромой.

Да, недаром живет поговорка, которую вскоре он и сам вспомнил: «Бог шельму метит…» Вот и тут, может, не в силах одолеть растущую как на дрожжах изнутри черноту души, сама природа все же попыталась упредить ее и хотя бы отметить заранее знаком физической ущербности. Или, может быть, перенесенные потрясения и боль спустили какую-то еле державшуюся в нем пружину?..

Начальник сочувственно пожал руку, усадил на стул и начал понимающе:

– Оно, конечно, такому детине на одно инвалидское пособие не прокормиться… Но и на нормальную работу тебя брать нельзя… Вот что, у нас на дровяном складе старик-сторож помер. Это за городом. Если не боишься на отшибе…

– А чего бояться-то…

– Тогда иди к кадровику, пусть оформляет. И общежития тебе не надо, будешь прямо в сторожке жить, сам себе хозяин… А пойдут дела с ногой на поправку – куда-нибудь в цеха переведем.

Степан назавтра же перебрался в сторожку, получив в наследство весь нехитрый скарб одинокого старика и берданку с десятком патронов.

А еще через пару месяцев, когда он стал ходить, хоть и припадая на правую ногу, но без костыля, когда пришли первые темные ночи, все и проявилось.

С вечера, обходя с проверкой закоулки немалого складского двора с чернеющими тут и там штабелями дров, он обратил внимание на луну: была она не просто полной, а как будто даже еще и надутой, огромной, какого-то красноватого цвета. И вроде бы для него это было, наоборот, хорошо – светло, все видно, вор никакой не полезет, – а вот защемило вдруг внутри, словно кто душу в кулак сграбастал и давить начал.

А как дело к полночи подошло – совсем невмоготу стало. Пошедший по телу легкий озноб постепенно перешел в настоящую трясучку. Голова стала раскалываться от боли, а пересохшее горло прямо пылало. Несколько кружек холодной воды, которые он опрокидывал в себя раз за разом, ничего не изменили, наоборот, жар разлился по всей груди. Степан со страхом почувствовал, как начинают опухать и гореть не только руки и ноги, но и лицо, а язык, неимоверно распухая, заполняет весь рот. Он испуганно заметался по сторожке, срывая разом ставшую тесной одежду и обувь. Спасаясь от жара, выскочил во двор, забегал по нему и, уже не контролируя себя, бросился к забору, отделявшему склад от леса. Ударами кулаков и ног, не чувствующих боли, выломил две доски и нырнул в проем. Он бежал без дороги по летнему, залитому луной лесу, наклоняясь все ниже и ниже, чувствуя, как удлиняется, вытягивается его лицо, наливается весом все тело, но одновременно прибывает и неимоверная сила, позволяющая так легко его нести.

Какая-то вспышка в мозгу, мгновенное исчезновение всех страхов, болей и сумятицы человеческих мыслей. И он уже мчится на четвереньках, нет, не на четвереньках, а на четырех мощных лапах, кажущихся голубыми в лунном свете. И лишь одна жажда продолжает мучить его – но теперь он нестерпимо хочет не обычной холодной воды, а той – теплой, красной, пахучей жидкости, которая бывает внутри добычи. Где эта добыча, где?! Да вот же она, сама спешит навстречу с глупым тявканьем. И слишком поздно понимает, кто перед ней. Поджимает хвост, бросается назад, но он достает ее одним прыжком. Бьет лапой, перекусывает горло и пьет, пьет…

Проснулся Степан перед самым рассветом. Открыл глаза – и тут же с омерзением вскинул лицо, которое почти упиралось в какую-то окровавленную шкуру. Вскочил на ноги, испуганно огляделся. Он знал эту поляну, что была в полуверсте от склада, – ходил на нее за березовым соком. Но как он попал сюда сейчас, в такое время? Откуда перед ним эта растерзанная собака?.. Оттирая испарину со лба, он машинально скользнул рукой по лицу и почувствовал что-то запекшееся, засохшее на губах и усах, глянул на ладонь – красное. «Кровь?.. Кровь!..» И, внезапно вспомнив вчерашний припадок, вдруг соединил все воедино. Сжал голову руками, рухнул на молодую траву и принялся бессильно кататься по ней, колотя кулаками по земле.

Вернувшись на склад, он первым делом забил дыру в заборе, а потом долго и тщательно мыл руки и лицо. Вечера он ждал с ужасом, но ничего больше не произошло.

Высшая школа Лемара, которую он заканчивал в этом году, конечно же, кардинально отличалась от начальной. Цель начальной заключалась в том, чтобы, постепенно и накрепко вбив в мозги своих подрастающих подопечных полный кодекс морально-нравственных правил и законодательных норм, воспитатели приучили их во всех случаях жизни оставаться законопослушными, честными, порядочными, ответственными и в то же время чуткими, внимательными и отзывчивыми существами – идеальными гражданами родной планеты и всего межгалактического содружества. Конечно, вместе с этими качествами, как в любой школе, они освоили огромный пласт знаний и технологий, присущих гуманоидам восьмой ступени развития. Но не зря сами же воспитатели в шутку называли свою начальную школу фабрикой биороботов: их ученики были похожи друг на друга, как цветы одного растения – привлекательные, располагающие, тянущие свои лепестки только к свету, – и, увы, одинаковые! Одинаковые во всем…

Такая одинаковость, понятное дело, была совсем не нужна огромной, очень разноцелевой и разноликой космической системе. Поэтому Высшая школа Лемара, которая существовала и до Великой реформы, ставила другую задачу – на базе практически состоявшегося идеального гражданина, воспитанного начальной школой, создать индивидуальную личность, развив творческие задатки и генетические предпосылки к тому или иному виду деятельности. Каждый юниор или юниорка (так принято было называть учащихся высшей школы) проходил глубокое тестирование на генном уровне и в соответствии с заключениями аналитической системы получал рекомендации на дальнейшее обучение. У кого-то был только один вариант, у кого-то несколько, на выбор, но в любом случае выходить за пределы этого вердикта юниор не имел права. Такой подход тоже признали единственно правильным. Да и на самом деле, зачем учить кого-то на космического навигатора, если у него задатки биокибернетика? Тратить немалые педагогические и энергетические ресурсы, чтобы потом получить посредственного специалиста?

Тестирование показало, что ему лучше всего заняться изучением биосистем, хотя, понятное дело, внутри этой науки существовало великое множество направлений. Он остановился на изучении существ негуманоидного типа, сосуществующих с гуманоидами в десятке соседних галактик. Проблема была и интересной, и актуальной: колонизируя все более удаленные звездные системы вместе со своими собратьями по разуму и развитию, лемарцы оказывались на новых планетах и сталкивались каждый раз с новыми существами, которых иногда иначе как дикими назвать было нельзя, но они подчас были единственными хозяевами и аборигенами новых миров. А миры эти были богаты необходимыми лемарцам ресурсами или очень интересны необычными биоценозами, редкостными эндемиками, эволюционными процессами. И тогда – хочешь-не хочешь – приходилось срочно изучать доминирующих аборигенов, чтобы сосуществовать рядом с ними в своих целях.

Последний год учебы он провел в сплошных экспедициях подобного рода, перескакивая с одной планеты на другую и пытаясь увидеть и изучить как можно больше перед главным своим назначением. Потом был первый лемарский год работы в галактике М-11 звездной системы Q-12 на недавно открытой планете-океане U-27, где хозяйничали разумные рыбы, создавшие собственную государственную систему. Жгучий интерес к этим очень необычным, но, как показало время, довольно примитивным и недалеким существам перерос в долгие месяцы болтанки в плавучем модуле и неистребимое желание поскорее собрать всю необходимую информацию, осуществить положенные контакты с говорящими рыбами и ступить на родную твердь Лемара.

И вот тут-то он попал на глаза, а точнее, в компьютерную систему Службы создания семей, поскольку достиг совершеннолетия. Уже на второй или третий день в его холостяцкий модуль без приглашения и предварительного запроса телепортировался один из сотрудников этой службы и заявил, что в соответствии с Законом о семье вопрос о его женитьбе решен и ему подобрана идеальная генетическая партнерша. Какие-либо возражения в подобных случаях не принимались.

На следующий день поздно вечером появилась Она. Расстегнула дорожный скафандр и выпорхнула из него в облегающем комбинезоне небесного фиолетового цвета, который выигрышно облегал идеальное тело. Электронные сваты и впрямь угадали даже внешние его предпочтения – у нее были золотистые длинные волосы и редкого голубого цвета глаза. Она протянула ему руку, улыбнулась, словно давнему и доброму знакомому, вежливо отказалась от предложенного ужина – «Так поздно я не ем. Вредно для фигуры» – и прошла в спальный модуль. Когда он, чуть помешкав, вошел следом, она уже лежала на ложе, накрывшись полупрозрачной простыней.

Он выключил освещение и постарался вспомнить все, чему учили в Высшей школе на курсе практической сексологии. Он просто обязан был в этот первый их вечер сделать максимум приятного для партнерши. Судя по всему, она тоже изучила этот курс на высший балл и действительно идеально подходила ему во всех смыслах.

Кажется, это было совсем недавно: осевшие весенние сугробы, сиротливо и неприкаянно бредущий по ним пестун, изгнанный медведицей из берлоги… Но сколько уже раз лето сменило зиму? Может, десять, а может, пятнадцать? Зверь не умел считать и не знал этого, но чувствовал – немало. Он взматерел, потяжелел, шкура его из рыжеватой превратилась в темно-бурую и уже несла на себе отметины и медвежьих свадеб, и лосиных рогов, и разных других превратностей судьбы. Он многому научился и многое узнал, но каждый весенний выход из берлоги был как бы новым рождением – явлением из лона матери-природы, которая заботливо и бережно хранила его в своем чреве все самое трудное время года. И каждую весну как бы заново всплывали в памяти, прокручивались в лобастой голове главные события, отмеченные звериным счастьем, а чаще – болью, цепочка которых и определяла для него череду прожитых лет.

В первые годы, помня о своем раннем сиротстве и изуродованной ноге, так и оставляющей до сих пор отличный от всех, вывернутый почти поперек след, он панически боялся людей и торопливо уходил от самого дальнего запаха и звука. Но потом несколько раз случайно столкнулся с ними в ягодниках и по тому, как люди с криками бежали в противоположную сторону, понял, что они тоже почему-то его боятся. Может быть, в них или в нем что-то изменилось? Решив проверить, он снова и снова выходил на людей, и каждый раз те проворно исчезали, оставляя и рассыпая из своих странных чаш ягоды. Осмелев, он стал по-хозяйски загребать эти брошенные ягоды в пасть, а потом даже бить и давить громко хрустевшие и звеневшие чаши.

Но однажды, когда все остальные люди бросились прочь, один из них вдруг выхватил из-за спины какую-то короткую черную палку и направил в его сторону. Блеснул огонь, воздух потряс невесть откуда взявшийся гром, и словно огромный рой ос разом вонзился в бок Зверя, заставив его от боли и испуга кувыркнуться через голову и мгновенно опорожнить весь кишечник. Ничего не видя, он проломился через чащу и с разгону, пытаясь остудить горящую боковину, плюхнулся в речку. Едва сознание заработало, в нем мгновенно всплыли раскаты грома над берлогой, сотрясающаяся от боли медведица, разбитая лапа…

Благодаря дальней дистанции и толстому слою жира заряд дроби не добрался тогда до внутренностей, но память оставил хорошую. А следующей осенью, охотясь на уток в камышах и, видимо, излишне увлекшись, он снова неожиданно для себя оказался в опасной близости с человеком, сидевшим в укрытии из веток тальника. И вновь черная палка ударила огнем и громом, и опять пронзило тот же самый бок. Благополучно отлежавшись и на этот раз, он стал не то чтобы бояться людей, но относиться к ним осмотрительней. А главное, понял, что вся сила человека заключается в той самой короткой черной палке: нет ее – человек убегает или осторожно отступает, есть – мгновенно причиняет боль. Поэтому, прежде чем приблизиться к нему самому или его владениям, надо внимательно приглядеться.

А приближаться к этим владениям иногда приходилось, особенно в голодное время, когда только там и можно было найти какую-нибудь пищу.

Еще чуть позже он узнал, что человек опасен не одной громыхающей палкой. Тогда он только-только вошел в силу и впервые, победив во время гона трех самцов, претендовавших, кроме него, на медведицу, познал сладкий вкус любви. Вдоволь натешась ласками, они направились по набитой тропе к озеру, чтобы утолить жажду. Самка шла первой, а он внимательно опекал ее сзади. Легко перескочив через толстое дерево, лежащее поперек дороги, она вдруг взревела от боли. Зверь метнулся в сторону, подскочил к ней сбоку. Обе передние лапы, на которые самка приземлилась после прыжка, были пронзены насквозь блестящими толстыми иглами, и от них исходил едва слышный человеческий запах. Пытаясь освободиться, самка подтянула поближе одну из задних лап, оперлась, оттолкнулась и снова взревела – иглы прошли и сквозь нее. Обезумев от боли, она через миг, уже ничего не осознавая, так же поступила с последней лапой.

Намертво пришпиленная к злодейской ловушке, сбитой из толстых плах, утыканных огромными гвоздями, медведица лишь качалась из стороны в сторону, закатив глаза, и ревела, ревела.

Он пытался подойти к ней и как-то помочь, но везде натыкался на страшные иглы, которыми ежилась вся площадка за упавшим деревом. А вдали уже звучали тявкающие голоса нескольких хвостатых существ, живущих с человеком.

Отбежав к озеру, он услышал, как несколько раз прогремел гром и тут же оборвался рев медведицы.

С подружками ему вообще не везло. Другая, за которую он сполна расплатился несколькими рваными ранами от когтей, оставленными соперниками на спине, и едва не откушенным концом уха, тоже была с ним совсем недолго. Стремясь найти для создания потомства местечко поукромней, они поднялись вверх по глухому распадку и в самом конце его вдруг набрели на небольшое человеческое жилище. Зверь уже встречал такие и знал, что в это время года хозяева в них не бывают, они появляются поздно осенью, вместе со снегом. Но случается, что в самом жилище, на его крыше или где-то рядом на деревьях остаются запасы еды, которыми можно поживиться. Вот и сейчас вход в человеческое жилище был отворен, и оттуда шел какой-то соблазнительный запах. Вдвоем было не войти, и Зверь пропустил подругу вперед. Она вошла, поводила носом, подалась вверх, что-то ухватила зубами, потянула. И он едва успел отпрянуть назад. Грохоча и поднимая пыль, жилище мгновенно превратилось в кучу бревен, наваленных друг на друга, под самым низом которых бессильно хрипела самка. Человек оказался хитрее их и на этот раз!.. Сообразив, что произошло, Зверь начал раскатывать бревна, подцепляя когтями, и в конце концов добрался до нее. Медведица лежала на животе, неловко подвернув лапы, открытую пасть ее окутывала красная пена. Она попыталась оторвать от земли морду, но только жалобно простонала и снова закрыла глаза.

Надеясь, что медведица все-таки поднимется, он пролежал рядом с ней целый день, нежно облизывая подрагивающую голову. А потом ветерок снова донес далекое тявканье.

После этого печального дня, встречая пустующее жилище в лесу, он больше не спешил в него входить, а несколько раз бил лапой по стенам. И случалось, они тут же рушились. Человек был умным, но он не мог дважды обмануть Зверя одним и тем же способом.

Да, люди, погода и даже добыча – все из года в год учили его, делая сильнее, хитрее и опытней.

В молодости он еще пытался добыть угоном лосенка или старого оленя, но потом быстро понял, что с его хромой лапой это почти безнадежный способ охоты. И тогда стал пытаться брать жертву одним-двумя прыжками, поджидая в засаде. Но тут мешал крепкий медвежий запах, и попытки удавались только тогда, когда дул сильный ветер, относящий его.

Однажды летом, чтобы хоть на какое-то время избавиться от жары и докучавших комаров, он, перед тем как залечь в засаду, долго, до озноба плескался в улове ледяной горной речки, а потом, не отряхиваясь, лег за выворотень у тропы. Было полное безветрие, и когда Зверь услышал вдалеке легкий стук оленьих копыт, то понял, что олень, скорее всего, сейчас его учует и свернет в сторону. Но рогач, хоть и останавливаясь через каждые несколько шагов, вытягивая шею и раздувая ноздри, все же шел и шел вперед, пока не оказался напротив выворотня. Зверь взметнулся в воздух и первым же ударом перебил хребет парализованной от неожиданности жертве. Насытившись и разомлев в тени, он долго не мог сообразить, почему же олень его не учуял. Наконец что-то будто подтолкнуло его не слишком разумные мозги: вода!.. Да, та самая вода, что смывает в дождь запах с камней, деревьев и троп, смыла на этот раз запах с него, не зря же он так долго полоскался в речке. А это значит…

С той поры он приловчился добывать даже чутких горных баранов. Зная, что те выходят на солонцы поздним утром, – любят, чтобы солнце уже слегка просушило и прогрело склоны, – он к этому времени вымачивал себя насквозь и ложился за какой-нибудь большой камень, свернувшись клубком. Главное при этом было не пошевелиться в момент, когда баран-разведчик с одной из верхних точек долго и внимательно обозревает все окрестные склоны. Вообще бараны всегда больше надеются на зрение, нюх у них слабый. И если уж не заметили сразу опасность и направились к солонцу, то к мокрому медведю могут подойти на несколько шагов.

Вода случайно подсказала ему и еще один добычливый способ охоты. Как-то раз в сильный дождь, не успев вовремя найти от него укрытия под хорошей елью или сосной, Зверь брел по молодому редколесью – мокрый, грязный до самого брюха, голодный и, конечно, злой. От этого зла и саданул он лапой по подвернувшейся на пути листвяшке. И вдруг сверху, как кедровые переспелые шишки, посыпались молодые рябчики. Едва вставшие на крыло, они тоже были мокры насквозь, и жалкие, слипшиеся в сосульки перья не могли удержать их в воздухе. Он тут же ухватил зубами и прихлопнул когтями несколько трепещущих комочков. С той поры в самые проливные ливни, когда все живое пряталось в гнезда, под ветки, в норы и логова, он выходил в лес и, промокший насквозь, но полный азарта и предвкушения добычи, бил здоровой лапой по молодым деревьям, обрушивая на себя целые водопады, но вместе с ними иногда птицу или оцепеневшего от холода и сырости зверька.

Но познал он и другое: вода не всегда может быть союзником. Ведь это она пригнала его нынче сюда – в район нескольких вытянутых горных гряд – из мест, где было намного больше корма. Было. До прошлой осени.

Небывалый зной летом выжег все склоны, и урожай травы, ягод и орехов оказался только в самых низинах, в долинах речек и озер. Туда и спустились за ним по осени птицы и звери. Первые морозы объявили о себе рано и внезапно, быстро покрывая все вокруг снегом. Застигнутая врасплох, но уже успевшая неплохо подкормиться живность начала спешно готовиться к зиме. Зверь видел, как многие молодые медведи роют себе берлоги прямо возле ягодников и торопливо ложатся в них, так же поступают бурундуки и мыши. Но какое-то непонятное чувство подсказывало ему, что лучше все же подняться повыше в горы и залечь поблизости от привычных мест. Зверь так и сделал, протянув через долину и склон одинокую на чистом белом покрове цепочку следов.

Проснулся он от духоты в берлоге. Высунулся наружу и вначале решил, что уже наступила весна: солнце буквально опаляло сопки, сгоняя вниз ручьями почти исчезнувший снег. Но Зверь тут же почувствовал, что для настоящей весны прошло слишком мало времени, он еще тяжел и сыт, лапы грубы и подвижны…

А долина внизу быстро заполнялась водой, и из залитых ею берлог, нор и норок вылезали их мокрые обитатели и брели, плыли, скакали к склонам, где ожидали найти спасение. Но как только солнце закатилось, вместе с темнотой тут же наплыли тяжелые тучи и повалил мокрый снег.

Зверь видел сквозь густые сумерки, как совсем недалеко от его логова два молодых медведя, пытаясь как-то осушить шкуры, принялись кататься по этому предательскому снегу, но он не впитывал влагу, а только налипал на несчастных, превращая их в огромные живые грязно-белые комья.

Ночью ударил мороз и за считаные часы покрыл всю долину ледяной коркой, схороня под ней убежища и корм. Не пощадил холод и покрытых сырой снежной кашей медведей, других обитателей гиблого места. Засыпая в своей берлоге, Зверь знал, что весной он, конечно, сумеет какое-то время прокормиться их вытаявшими трупами, но потом наступит голод и неурожай. Значит, надо будет уходить в сторону тех, темнеющих далеко-далеко на восходе гор.

Она и впрямь оказалась идеальным партнером, прекрасным собеседником, чуткой и отзывчивой личностью, и он быстро и сильно к ней привязался. Он даже скучал по ней, конечно, не так, как когда-то по родителям, но скучал. И в научном модуле его теперь светло и немного щемяще постоянно мерцали две голограммы – родителей и ее. Отработав положенное время на очередной неведомой планетке, досыта наобщавшись с туповатыми заторможенными динозаврами или агрессивными звероподами, он летел домой на предельной скорости. Но она его тоже баловала – время от времени вдруг среди ночи телепортировалась в его модуль, затерянный в чужих мирах, и падала в объятия. Мужу и жене такое разрешалось.

Нравилась ему и ее работа – дизайн и организация пространств. Если удавалось урвать свободный часок, он прилетал к ней и, усевшись в удобное кресло для релаксации, потихоньку наблюдал, как она на его глазах изменяет исковерканные природными катаклизмами континенты, изуродованные войнами диких существ планеты или изначально непригодные для нормального сосуществования радиоактивные скалы и агрессивные льды, хищные пустыни, ядовитые моря, а то и целые звездные системы, создавая вместо них прекрасные ландшафты, рожденные ее воображением и фантазией. Он мысленно представлял, как будут благодарны ей те существа, гуманоиды и даже не гуманоиды, что поселятся в таких райских кущах. И он гордился ею.

Через три месяца, как и полагалось по всем лемарским законам, у них появился ребенок – крохотная дочурка, наполнившая их жизнь каким-то особым, дополнительным смыслом, сделавшая его и ее еще ближе. Едва оказавшись дома, сбросив скафандр и пройдя дезактивацию, он подходил к ее кроватке и, аккуратно подведя руки под спинку дочери, брал ее на руки. Глядя на них в такие минуты, она, как ему казалось, вдруг начинала излучать особый невидимый свет, генерировать давно забытые на Лемаре, но живущие рудиментами где-то в глубине ее и его чувства, не совсем похожие на партнерство. А с дочкой он и вообще ощущал близость и родство на каком-то биологическом уровне, чувствовал, как исходящие из его ладоней родительские волны сплетаются с биотоками этого крошечного существа, заставляя его не совсем еще осознанно, но так счастливо улыбаться…

Время летело стремительно, ответственных заданий и поставленных задач на его плечах всегда лежало предостаточно. То это были полгода взаимопонимания и полного информационного доверия с гигантскими пещерными черепахами на F-112, то три недели настоящей безрезультатной войны со злыми и бестолковыми вольфрамовыми носорогами из системы DC-446, то бесконечная возня с этими непонятными и тягучими силиконовыми пауками с самого края Девятой галактики… Она в это время перестраивала свои неудачные и испорченные миры, а дочка незаметно подрастала, превратившись из сладкой малышки в красивую говорящую куколку, а потом и вовсе в забавного, веселого и очень любопытного человечка, собравшего в себе, казалось, все лучшие родительские качества. Впрочем, на это и была сориентирована ее генетическая программа.

То счастливо окунаясь в семейный оазис, то мчась куда-то на край света, он внезапно остановился только через год, когда вдруг осознал: завтра для них троих наступает день Х, последний день совместной жизни, красиво названный идеологами Великой реформы «Праздником школы и новой семьи». Наверное, его все же недостаточно хорошо подвергли специальной обработке тогда, в детстве, поэтому он просто не хотел такого праздника. Не хотел потерять ни ее, ни дочку.

Сжимая ее ночью в своих объятиях и понимая, что делает это в последний раз, он не мог не спросить:

– А ты хочешь расстаться со мной и дочкой?

– Конечно нет, – ответила она не сразу, видимо, думая о том же самом. – Мне было очень хорошо с тобой… И очень хорошо с вами обоими… Но это закон, и мы должны его выполнять… Мы прожили вместе прекрасный год и дали обществу свое лучшее продолжение… Так делают все… – Она вздохнула еще раз и прижалась щекой к его груди.

– А я не хочу так делать!

– Это не зависит от нас, милый… Да и, в конце концов, будем честными – какие мы с тобой воспитатели! То мотаемся по всей Вселенной и таскаем ее за собой неизвестно куда, то неделями оставляем с кибернянькой и мучаем ожиданиями. Наша жизнь просто не оставляет времени для полноценного воспитания детей, и государство поступает по-своему мудро… Хоть, наверное, и немного жестоко…

– Но я не хочу вот так, в один день, просто взять и потерять вас навсегда! Понимаешь, не хочу!..

– Я тебя буду помнить всегда, ведь ты же был моим первым мужем. Очень хорошим мужем и замечательным партнером. И я, и дочка не забудем тебя…

– До тех пор, пока вам не прочистят мозги. – Он с грустной иронией усмехнулся в темноте и чуть отстранился от нее.

– Только давай не будем портить дочке завтрашний праздник, она так готовилась к нему. Она у нас такая славная…

– И ничего пока не понимает, а потом уже и не поймет… Хотя я понял. Я никогда тебе этого не говорил, но я… я плакал в школе по ночам, вспоминая родителей…

– Не надо, милый. Не надо… У нас осталось не так много времени. Не будем тратить его на терзания… – Она прильнула к нему и стала легонько гладить по груди и шее, пытаясь успокоить.

В соседней комнате мирно сопела носиком дочь и, наверное, по своей привычке, счастливо улыбалась во сне. Ей, конечно, снилась долгожданная школа.

Утренний детский праздник превратился для него в медленную бесконечную пытку, и он с трудом дождался его окончания.

Назавтра пытка продолжилась: надо было снова лететь в школу на Праздник чествования родителей, слушать на этот раз дежурные славословия воспитателей в свой адрес и благодарные речи детей, которые им уже успели подготовить педагоги.

Она подошла заметно позже – по дороге срочно вызвали в Службу семьи, оформить какие-то формальности. И вот теперь сидела рядом с ним и искренне радовалась, что успела к выступлению дочки. Но ему почему-то показалось, что от нее шла какая-то волна холода, что-то в ней изменилось. «Неужели?.. Неужели она уже побывала у психологов?..»

Видимо, так оно и случилось. Когда они вышли из школы, она довольно обыденно, почти без смущения произнесла:

– Можешь поздравить: мне только что подобрали идеального партнера. Из Седьмой галактики. Редкое совпадение абсолютно всех параметров. Завтра я улетаю к нему. – Она отступила на шаг, пожала ему по-дружески руку и почти официально произнесла: – Спасибо за плодотворное и насыщенное партнерство. – Но потом голос ее чуть дрогнул: – Удачной тебе… семьи… Я забыла не все… – Резко повернулась и пошла.

Дома он готов был лезть на стенку, хотя в Центре психологической реабилитации потратили на незадачливого пациента тройную норму времени и массу усилий. Видимо, действительно у него остался не до конца трансформированным в начальной школе центр эмоциональной памяти. Либо по невнимательности генетиков случайно передался по наследству и прочно закрепился какой-то рудимент далекого прошлого. И как психологи ни старались «выковырять» его из мозга на этот раз, снова ничего не получилось. Ничего не поделаешь, запущенные с детства болезни одолеть непросто даже самыми современными методами…

И он метался, как саблезубый лайн в клетке. А тут еще заявился бесцеремонный тип из Службы создания семей и с наглой улыбкой поздравил его с удачным подбором новой партнерши.

– Только не сегодня. – С трудом себя сдерживая, он вежливо попросил незваного визитера: – Дайте мне возможность немного прийти в себя.

– Хорошо, – согласился тип, – мы учтем просьбу, но не надо преувеличивать уровень вашего стресса. У нас на этот счет большая практика. Вы ведь прошли психологическую реабилитацию…

Не дав гостю договорить, он проводил его к выходу. Заставил себя сесть в кресло и включить снимающий напряжение релаксирующий канал. Попытался прикрыть глаза, но тут же перед ними вынырнуло счастливое в своем неведении лицо дочки, а потом и жены.

И в этот момент откуда-то из космических небес возникла она – короткие черные волосы, банальные зеленые глаза, хорошо тренированное сексапильное тело, обтянутое слишком короткой туникой.

– Я сегодня никого не жду, – хмуро отреагировал он вместо приветствия.

– А я появилась! – Она улыбнулась, но улыбка эта показалась ему какой-то неприятной.

– Прошу тебя, уйди. – Он старался себя сдерживать.

– Это ты так свою будущую жену встречаешь? Могу и обидеться на весь наш год. – Она попыталась пошутить.

– Уйди… Не сегодня…

– А может, тебе помочь с реабилитацией, дорогой? – Она игриво протянула вперед руки и пошла к нему, покачивая бедрами.

И тогда он потерял контроль – вскочил со своего кресла, схватил ее за руку, злобно прокричал прямо в лицо что-то оскорбительное и грубо вышвырнул из дома.

Такого обращения с гуманоидом, а тем более с женщиной, на Лемаре не помнили уже многие столетия.

Через месяц все повторилось: зловещее пятно луны, огонь в горле, судороги, исцарапанные руки, на глазах раздувающиеся в косматые лапы, бег по пригородному лесу, теплая собачья кровь…

Хозяева, потерявшие несколько жучек, поначалу грешили на волков. К холодам по окраине города даже начала гулять неизвестно откуда взявшаяся история о черной собаке, якобы убежавшей пару лет назад с волком и теперь по ночам заманивающей своих бывших собратьев в лес, где их поджидает стая. Да и как иначе было объяснить, что собаки, бегающие в ближние колки подкормиться случайным зайчонком или зазевавшимся барсуком в это не слишком-то сытое время, попадали в лапы хищникам, которых обычно чуяли за полверсты…

Но как только выпал снег, возле очередной истерзанной шавки обнаружили огромные отпечатки медвежьих лап. Старожилы удивлялись: сроду такого не бывало, чтобы медведь, да еще все лето, когда у него другой еды хватает, ловил собак возле самого жилья. Сразу решили – либо больной, либо увечный, а значит, в берлогу не ляжет, будет колобродить в округе, пока не успокоит его чья-то пуля или морозы. Непонятным оставалось по-прежнему одно: как это собаки вовремя от него не удирали?

Над этим, кстати, задумывался несколько раз и сам хромой сторож: отчего именно собаки попадают ему в лапы и почему так поздно понимают, с кем встретились. И однажды его мозг обожгла отгадка: видно, от него не исходит обычный запах зверя, а может, и вообще, даже в лохматой шкуре, пахнет он человеком…

Разговоры о неизвестно откуда объявившемся звере, конечно, дошли и до Степана. Некоторые мужики, жившие поблизости, даже советовали поостеречься, мол, почти пацан, один в своей сторожке на отшибе, а вдруг шатун нагрянет.

– Ничо, у меня бердана есть. Встречу, – ухмылялся для вида Степан, а сам, конечно, в начале каждого такого разговора холодел: не случайно ли с ним речь заводят?

Надо сказать, что последние обращения в зверя уже не вызывали в нем прежнего отвращения и страха. Он стал постепенно привыкать к ним, как к чему-то определенному помимо его воли, с чем он не мог бороться и чему вынужден был покорно подчиняться. Даже более того, где-то в глубине души, может быть, не сознаваясь пока даже самому себе, он начал получать пусть вспыхивающее на краткие минуты, но удовольствие. Да, удовольствие от огромной физической силы и превосходства над всеми, от стремительного бега по лунным полянам, от ужаса, который неминуемо должен был пронзить каждого увидевшего его. Менее мучительным и более коротким стал сам процесс обращения. К тому же Степан теперь хорошо знал, что за несколькими минутами страданий последуют радость исчезновения всех душевных и физических болей и эта ни с чем не сравнимая всесильность и свобода, возможность разом выплеснуть всегда живущую в нем и тяжелеющую день ото дня злобу на мир.

Но зима и снег… Он не боялся, что, превращаясь из зверя обратно в человека, однажды просто замерзнет в утреннем лесу на какой-нибудь дальней поляне. Нет, тело его после этого еще долго не чувствовало холода, и он мог всегда вернуться домой разутым и почти голым. Но Степан понимал, что однажды звериный след, переходящий в отпечатки босых человеческих ног, может привести преследователей к сторожке. Конечно, приняв нормальный облик, он поскорее пытался выйти на натоптанную тропу или дорогу, где не оставалось следов, но так возрастал риск встретиться с каким-нибудь ранним путником.

Пытаясь найти выход, он и вспомнил тот, так запавший в память случай с отцом, когда мать торопливо прятала «заболевшего» в тайной яме амбара.

«Погреб… Надо выкопать в сторожке погреб… А если спросят: зачем? Скажу, картошку хранить. Не ходить же каждый день в такую даль, на рынок. Да еще с моей ногой…»

Под одобрительное подшучивание кладовщиков и возчиков – мол, решил парнюга всерьез хозяйством заняться – он вырыл большую яму, как можно крепче сколотил в крышку выпиленные толстые плахи пола, приладил изнутри запор, который могла открыть человеческая рука, но не звериная лапа.

Не учел он одного. В черный день, зло ревя и колотя когтистыми лапами в земляные стенки, плоть его до самого утра требовала того, что не могла никак получить в тесном погребе. Она требовала крови. Той самой – теплой, живой, солоноватой жидкости, которая одна только и способна была утолить немыслимую жажду.

Утром он вылез из ямы, как после страшного похмелья: голова раскалывалась от нестерпимой боли, руки и ноги, казалось, не могли передвинуть даже самих себя, его знобило и мутило одновременно. Упав на лежанку, Степан не шевелился до самого прихода кладовщика, утешаясь лишь тем, что испытание на этот раз уже позади и тайна не будет раскрыта.

Но он оказался не прав, с наступлением темноты руки и ноги снова начало корежить, и Степан едва успел свалиться в погреб и уже не слушающимися пальцами закрыть замок. А потом снова, казалось, уже без конца, рычал, грыз землю и бессильно скреб когтями толстые дубовые плахи. На рассвете он понял: так будет продолжаться каждый день, до тех пор, пока… он не напьется крови.

Еле выйдя во двор, он окликнул одного из возчиков, направлявшегося с дровами в город:

– Дядька Василь, постой-ка…

Тот, видя, что парень едва стоит на ногах, тут же подошел.

– Ты че, Стенька, лица на тебе нет!

– Да захворал я. Ты эта… – Он протянул зажатые в кулаке почти все остатки своей зарплаты. – Купи мне на рынке курицу. Сварю хоть. Ничо нутро не принимат…

– Конешно куплю, какой разговор. Можит, еще че нада?.. В аптеку, можит?..

– Да нет. Только ты эта… битую не покупай. Подсунут каку-нибудь дохлятину. Живу возьми.

Вечером, прежде чем слезть в погреб, Степан столкнул туда пеструю, испуганно закудахтавшую хохлатку.

Утром болезнь как рукой сняло.

К середине зимы о шатуне все забыли. Помнил лишь один человек. Долгими темными вечерами он сидел, положив руки на стол и уронив на них голову, и бесцельно глядел то на неяркое пламя керосиновой лампы, то на быстро густеющую прорубь окошка. Несколько раз губы его начинали дрожать, в уголках глаз вспыхивали слезинки, он быстро поднимался и шел к двери, над которой висела берданка. Снимал ее с гвоздя и даже вставлял в ствол патрон, но потом медленно разряжал, резко отбрасывал в угол, а сам падал на лежанку. Только что мирно клохтавшие за прутьями курятника петух и несколько наседок мгновенно затихали и тревожно вытягивали шеи.

Весна и солнце пробудили тягу к жизни. А уж первое полнолуние без снега стало для него настоящим праздником. Молодой сивый зверь, казавшийся в лунном свете синим, катался по поляне, переворачиваясь с боку на бок. Словно щенок, подбрасывал вверх зубами и снова ловил подвернувшуюся палку, раскачивался на толстой нижней ветке сосны и кубарем летел в кусты. А потом вскидывался, бежал и снова падал. Казалось, он был настолько поглощен этой игрой и полной свободой, что даже забыл, чем обязательно должна закончиться ночь.

Но вот чуткие ноздри поймали чей-то запах и вожделенно затрепетали, глаза вспыхнули красноватыми огоньками. Ветерок донес до напряженного слуха какой-то звук, совершенно чуждый для леса. Звук этот медленно приближался. Оборотень затаился за кустом у края тропы. Он долго всматривался в полумрак и наконец заметил неуверенно бредущее маленькое существо. Оно временами останавливалось, подергивая головой, издавало свои странные, похожие на резкие вдохи звуки и терло глаза. Каким-то внутренним чутьем Оборотень осознал, что это та самая добыча, которую он подсознательно стремился отыскать все время и за неимением которой довольствовался другим. Нервы его затрепетали, охотничий азарт слился с предвкушением какого-то негаданного счастья, он подобрал лапы и изготовился к прыжку.

Войдя наутро в сторожку, кладовщик с самого порога спросил Степана, еще сидящего за едой:

– Ты новость-то не слыхал?

– Какую? – Степан задержал в воздухе голую баранью кость, на которой тщетно пытался найти остатки мяса, срезанного еще до продажи.

– Шатун-то опять объявился. И што натворил-то, злодей!..

– Што? – переспросил Степан, невольно дрогнув, но стараясь выглядеть как можно равнодушней. – Опять собаку поймал?

– Каку хрен собаку! Мальчонку! Тот три дня назад пропал, думали, што заблудился, а вчерась вечером нашли. Видно, медведь иво и уволок с-под самого дому. Горло перекусил, разодрал всего, а одну ногу полностью…

Он не успел договорить фразу, как Степан уронил из рук кость, метнулся к двери и, едва не сбив кладовщика, бросился к уборной. Было хорошо слышно, как его начало полоскать.

Когда он вернулся с посеревшим лицом, кладовщик начал искренне извиняться:

– Ты уж прости, Стенька! Не думал я, што ты такой брезгливый. Не сообразил, што за столом.

– Да ладно, чего уж там, – неожиданно для себя вдруг нашелся и соврал Степан, – я эта… пацаном, в тридцать третьем на Украину попал, в самый голод. Че там только не видал. И этих, которые людей ели… Вот и не могу с тех пор слышать.

– Ну, еще раз звиняй, знал бы – не ляпнул. – Кладовщик развел руками и, уже выходя, заметил: – Я ить эта к тому, штоб берегся. Раз он одного порешил, то теперя уж не остановится.

– У меня бердана, – ответил свое привычное Степан и принялся отмывать подбородок и полоскать рот.

– Охотников, говорят, настоящих вызовут на днях, медвежатников откуда-то из глухомани, да солдат им в помощь дадут – будут облаву делать, – все никак не уходил и не умолкал кладовщик. – Я ить эта к тому, что подымут его, разозлят, да вдруг он сюды к нам и вывалит! Ты берегися!

И он поберегся. Когда через месяц, после нескольких облав, жертвами которых стали полтора десятка непричастных к трагедии волков и секачей, медвежатники отбыли в свои края, синий зверь снова появился ночью в пригородном лесу. Конечно, в этом состоянии он не мог воспользоваться и малой частью человеческого сознания, но и заложенного в генах звериного чутья хватало, чтобы понять: дважды устраивать кровавый пир в одном месте – опасно. И он повернул в другую сторону.

В дальнем конце старой лесной дороги, по которой он бежал, появилась пара желтоватых огней. Вместе с урчащим звуком они плыли над землей и быстро приближались. Раньше он несколько раз уже видел подобные огни издалека, они мелькали за деревьями и исчезали, но на этот раз впервые оказались так близко. В том месте, где дорога выныривала на поляну, он свернул с нее, лег за упавшее дерево и стал ждать. Огни выплыли на чистое место и тоже остановились. Он уже видел, что принадлежат они огромному черному существу с резким запахом, которое сейчас прекратило урчать. А затем из него вдруг стали появляться другие существа – двуногие, точно такие, какой была его последняя добыча, только заметно крупнее. Они разделились на две половины, одна подошла к чернеющей посредине поляны яме, другая стала напротив, что-то вскинула. И тут внезапно раздался такой оглушительный и частый гром, что Оборотень испуганно вжал в мох морду и застыл, словно парализованный. Затем огромное существо снова заурчало и звук этот стал удаляться. Когда он исчез совсем, Оборотень сначала боязливо поднял морду, но, видя, что никакой опасности ему не угрожает, приподнялся на лапах, а потом и вовсе осторожно вышел на поляну, всю пропитанную запахом гари. Никого из двуногих существ здесь уже не оказалось, а яма была забросана землей. Подойдя поближе, он уловил идущий из нее запах той самой желанной добычи и как будто даже услышал где-то внизу шевеление. Довольно засопев, Оборотень начал быстро разрывать податливый песок и почти сразу натолкнулся на двуногое существо, которое еще слабо подрагивало. Когти вошли в него легко и радостно.

В небе торжествующе и ярко горела луна, последняя мирная луна 1941 года.

Главный координатор Центра соответствия Кодексу и его помощник снова появились в зале, но на этот раз не опустились на свои кресла, а остались стоять. Он понял, что наступил главный момент, и тоже поднялся.

– В соответствии с установленными инструкциями, – начал официальным голосом Координатор, – мы провели полный сбор информации по ситуации с целью изучения нарушения пунктов три и пять Раздела моральных норм Кодекса планеты Лемар. Все изложенные факты, доводы и наблюдения представителя Службы контроля Кодекса, очевидцев и непосредственных участников ситуации, а также объяснения самого сформировавшего криминальную ситуацию введены в Аналитическую систему Высшей Справедливости. Вы можете что-то добавить? – Координатор посмотрел сначала на строгую особу средних лет из СК, а потом на него.

– Нет. – Голос представительницы Службы контроля прозвучал четко и отчетливо. Видимо, она была удовлетворена ходом слушаний.

– Нет, – гораздо глуше и тише произнес он.

– В таком случае я прошу включить подсистемы независимого анализа.

Помощник Координатора сел за пульт и нажал одну из клавиш. По экранам многочисленных мониторов, в том числе и установленному перед самым его лицом, поползли одинаковые сочетания: «1 – виновен… 2 – виновен… 3 – виновен… 4 – виновен…»

Он знал, что сейчас, наверное, многие миллионы жителей планеты и ее колоний, в основном, конечно, престарелых, кто уже отработал свои положенные десять лемарских лет, живет на отдыхе и имеет достаточно свободного времени, следят на своих экранах за этими бегущими строками на фоне осунувшегося лица: такой прием телероботы применяют всякий раз, когда ведут трансляцию с заключительной фазы слушаний.

Он тоже смотрел на экран, но, в отличие от других нарушителей Кодекса, с надеждой или отчаянием ловивших в подобной ситуации каждую новую строчку, даже не пытался уследить, который уже номер обозначил свой вердикт на мониторе. Потому что знал: все подтвердят его вину. Так оно и случилось.

«Виновен», – заключила последняя, тридцать шестая подсистема.

– Прошу включить систему адекватности наказания, – тем же официально-повышенным тоном произнес Координатор, хотя говорить так громко в небольшом зале, где их находилось только четверо, не было необходимости. Но – протокол есть протокол.

На этот раз, едва помощник Координатора успел выполнить команду, он впился глазами в экран.

«Сколько? Кем?!» – застучало в мозгу.

На мониторе появились первые слова, которые тут же начал дублировать бесстрастный механический голос аудиоробота:

– В соответствии с Кодексом планеты Лемар за нарушение пунктов… гражданину, в дальнейшем именуемому Транскрилом-278 и получающему компьютерный код Т-278, М-19, F-42, В-З, МХ-21, определяется в виде наказания пребывание в течение одного лемарского года на планете В-З пятой стадии развития, звездной системы F-42, галактики М-19 в виде хищного живого существа негуманоидного типа МХ-21 с коэффициентом интеллекта 0,05. Учитывая сотрудничество со следствием и полную достоверность сообщаемой информации во время расследования и слушаний, Система Высшей Справедливости считает возможным один раз во временной природный цикл, определяемый полной фазой спутника В-З, разрешить Т-278 принимать его естественную форму на одну световую и ночную фазу, для чего в программу слежения и трансформирования ввести соответствующую операцию. Система Высшей Справедливости также считает возможным применение при соответствующих обстоятельствах к Т-278 закона о досрочной моральной и физической компенсации наказания.

«F-42, В-З… – повторил он про себя с ужасом, – это же почти дикари, пятая стадия… за пределы своей планеты до сих пор не вышли… Да о чем я! Мне-то придется быть еще более диким, чем они. На целый год… МХ-21 – как оно выглядит?.. Только бы не какая-нибудь окончательная мерзость».

– Транскрил-278… – Координатор обратился к нему уже как к потерявшему право на гражданство. Сокращенный термин перед номером полностью расшифровывался длинно и неприятно – «Трансформированная криминальная личность». – Что вы можете сказать по поводу определенного вам наказания?

– Я постараюсь перенести его достойно.

– Иного мы и не ожидали. Теперь, следуя установленному порядку, я обязан официально предупредить вас, что в соответствии с пунктом пять Кодекса Семи Цивилизаций разрешается только в остро необходимых случаях вступать в прямой речевой или телепатический контакт с представителями любых гуманоидных форм, не достигших седьмой стадии развития. Физический же контакт или передача информации и технологий, которыми они не обладают, наказывается мгновенным и пожизненным трансформированием в ближайшую неживую форму природы. Подчеркиваю, что вам для наказания определена планета пятой стадии развития, следовательно, все эти запреты относятся к вам самым непосредственным образом.

– Я буду помнить об этом.

– По существующему положению, решение Центра соответствия Кодексу вступает в силу с завтрашнего дня. Сегодня вы имеете право получить и проанализировать всю интересующую вас информацию об определенной вам планете, условиях существования на ней и той сущности, в которую вы будете трансформированы.

Вернувшись в блок изоляции и получив разрешение на подключение к Центру информации, он первым делом запросил видеохарактеристику существа МХ-21. На мониторе появился покрытый бурой шерстью зверь на четырех мощных лапах. Глянув в камеру, он оскалил зубастую пасть и зарычал. Транскрилу стало нехорошо…

Прыжок специального дисколета с опознавательными знаками СК был стремительным. Т-278, казалось, лишь только что откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и в очередной раз задумался о ждущей его неизвестности длиной в целый год, но металлический голос системы управления полетом уже просил всех приготовиться к посадке. А еще через миг стенки аппарата стали прозрачными и он увидел под собой вздыбленную горами поверхность планеты В-З.

Сидевший рядом офицер СК обернулся к нему и извинительно вздохнул:

– Служба есть служба… Прибыли… Вы контролируете себя?

– Вполне.

– Тогда к делу. Обратите внимание на эти пять меридиональных хребтов. Видите их?

– Вижу.

– Мы высадим вас на центральном. Он значительно выше других, и с него видны два хребта с одной стороны и два с другой. Очень удобно для ориентирования. И относительно безопасно. Район этот с трудным рельефом, вдалеке от освоенных зон, и местными гуманоидами почти не посещается. Так что вероятность контакта с ними практически равна нулю. Надеюсь, вы получили информацию, что они – существа не слишком-то развитые и до сих пор, как бы это сказать…

– …занимаются тем, что наши далекие предки называли «охотой». Я помню.

– Что касается остальных опасностей, то более крупных и даже равных по силе и массе хищников тут нет. Правда, есть несколько видов более мелких и некоторые из них могут иногда объединяться для нападения, но в целом индекс безопасности МХ-21 в этом регионе очень высок. К тому же вы будете, как и положено по закону, обладать повышенным вдвое против обычного для этого вида коэффициентом интеллекта…

– Почти курортные условия, – усмехнулся он.

– Конечно, – в тон продолжил офицер, – особенно если учесть, что вам разрешена регулярная детрансформация. В такие дни вы можете проводить полный анализ ситуации и корректировать ее, а одновременно точно ориентироваться на местности. Кстати, вы по специальности, кажется, как раз исследователь диких животных, так что можете считать свое наказание…

– …обычной научной командировкой, – с наигранной бравадой подхватил Транскрил. – Так сказать, углубленным изучением сущности МХ-21 изнутри.

– Вот-вот… – Офицер снова перешел к делу: – Где-то здесь, на краю плато, нам и желательно забрать вас через годик. А для этого мы сейчас сделаем чуть-чуть неприятно…

Офицер откинул панель, достал небольшой продолговатый прибор, поднес его к уху Транскрила и нажал кнопку. Легкий укол означал, что на мочке повисла серьга-микрокапсула, которая с этого момента начнет подавать в компьютер слежения постоянный сигнал и в нем будет закодирована вся основная информация о Транскриле-278. Одновременно устройство позволит управлять с Лемара его трансформацией и обратным превращением.

Дисколет бесшумно опустился на небольшое плато, слегка осветив его мерцающими огнями, покачался на опорах, пробуя грунт, и замер. Пилот нажал клавишу, раздвигая ближнюю к Транскрилу стеновую панель, подвел к проему и выпустил до самой земли трап.

– Пора, – произнес офицер. – Желаю вам поменьше приключений.

– Спасибо и на этом. – Транскрил постарался изобразить уверенность на лице, бодро ступил на трап, так же решительно отошел от дисколета на положенное расстояние и даже помахал рукой.

– А он неплохо держится, – заметил пилот, – не то что тот, 202-й, который за опоры хватался.

– Не чета, – подтвердил второй пилот. – Хотя бравирует, конечно. А вообще я ему не завидую.

– Да уж, давненько мы в такую глушь никого не забрасывали… Ну, я включаюсь.

– Давай.

Дисколет медленно поднялся над вершинами, ярко вспыхнул и мгновенно исчез. И почти сразу Транскрил почувствовал, как какая-то сила начинает наклонять его вперед и вниз, заставляя коснуться руками каменистой почвы…

Заметив из окна своего зимовья какой-то мерцающий свет над вытянутой плоской вершиной сопки по другую сторону долины, Афанасий Слепцов удивился: «Не вертолет ли прилетел? Только почему над горой завис, над старой полосой, что ему там делать? Площадка-то на косе приготовлена, ближе к месту летней базы, как и договаривались. Или заблудился, на точку выйти не может? Да и шума почему-то не слышно… Нет, не вертолет, однако… А что ж это такое?..»

Вертолет он действительно ожидал со дня на день, как и было обговорено, – в первых числах июня. Афанасий не раз уже, закончив охотничий сезон, чтобы не сидеть без дела и заработка, устраивался на лето каюром к геологам. Вот и нынче, еще зимой, выходя в райцентр сдавать пушнину, подписал договор с Белявским из Дабанской партии. Удачно получилось. Во-первых, восемьдесят рублей в месяц плюс полевые на дороге не валяются, а во-вторых – никуда забираться не надо, партия будет работать весь сезон на Улахан-Юряхе, на краю его промыслового участка. Так что даже в собственном зимовье и жить можно. Лошадей, взятых в совхозе в подотчет, он уже пригнал, овса, заброшенного вертолетом еще осенью, хватит на первую пору вдоволь, а там и трава пойдет. Кони наново подкованы, объезжены и сыты. Так что он готов, дело за геологами.

«Да куда они денутся, прилетят… Не сегодня, так завтра. Горы и авиация – дело капризное, заранее ничего точно не загадаешь. Как говорят земляки, вертолетка есть – пилотка нет, пилотка есть – погодка нет, погодка есть – вертолетка нет… Прилетят когда-нибудь… А наверх надо сходить, поглядеть, что там засветилось и исчезло…»

Наутро горы до самых середин склонов накрыли тучи. Как выражаются авиаторы, низкая облачность. А потому гостей не жди. Не спеша попив чаю, Афанасий так же неторопливо пересек долину и пошагал к сопке.

Ближний склон, по которому год назад прошел пожар, темнел вытянутой полосой горельника, и только в одном месте, у самого основания горы, зеленела небольшая полянка, отороченная черными скелетами некрупных лиственниц. Афанасий знал, почему огонь не тронул этот крошечный оазис, знал еще с далекого детства – шаманские могилы не горят в пожарах. Старики говорили, а потом он и сам, кочуя по тайге и горам, не раз в этом убеждался. Да, побродил он по Якутии немало, а под старость, вырастив детей и схоронив в райцентре жену, все-таки вернулся в самые родные места, в исконные родовые угодья. Здесь и дед его всю жизнь охотился, и прадед, и прапрадед. Отец тоже, конечно, охотился, но недолго, едва родил Афанасия – и в лагерь попал. В сталинский. Совсем рядом лагерь был, а не вернулся, хоть и срок ему небольшой дали. Лагерь этот до сих пор стоит, только вышки караульные чуть покосились. Афанасий несколько раз там бывал. И на кладбище бывал лагерном, где отец лежит, да только над могилами там одни номера на жестянках. Как узнаешь, под каким номером его кости тлеют? Документы-то до сих пор под секретом. На руках у Афанасия только две бумажки. Одна довоенная, где написано, что отец умер в лагере от болезни. А другая 56 года – по ней отца оправдали, реабилитировали. Такие вот дела…

Невесело размышляя о судьбе родителя, он незаметно дошел почти до зеленой полянки и, не раздумывая, повернул к ней. Просто так пройти мимо было нельзя – грех. Прабабушка его, знаменитая Удаган-Акулина покоится там под почерневшим лиственничным срубом. Ее вечную постель и обошел огонь уважительно. А это значит, есть еще шаманская сила в могиле, слышит еще и видит все из нее в округе своей Удаган-Акулина.

Афанасий, как и положено по обычаю, выходя из дома, обо всем позаботился и теперь, остановившись на уважительном расстоянии от сруба, достал из бывалого потертого рюкзака бересту, пригоршню сухих стружек, несколько оладий, кусочек сливочного масла и тоненький пучок волос из лошадиной гривы. Запалил маленький костерок, опустил сверху на пламя волосы, аккуратно положил оладьи и масло. Тихо пробормотал приветствие и пожелал покоя прабабушке. Огонь костерка вспыхнул высоко и ярко – это хорошо, значит, приняла угощения. Постояв еще немного, Афанасий поклонился могиле и стал подниматься на сопку.

Заныла нижняя часть ладони, там, где всю жизнь у него алел продолговатый кружочек шрама. Афанасий потер его, подумав: «Вспоминает бабушка, опять вспоминает. Не забыла, однако…»

При рождении на этом месте у Афанасия оказался лишний шестой палец. Старики, как увидели, так и зашептались: «Шаманская кость. В прабабку пошел, в Акулину. Ойуном большим будет…» А мать перепугалась: скольких шаманов за последние годы посадили! Вон и мужа уже два раза по повестке вызывали. И только из-за того, что бабка шаманкой была, да мать всю жизнь скотину лечила, кости правила. А теперь он еще и сына-ойуна породил! Нет, коли так шибко невзлюбила новая власть веру предков, не надо играть с огнем. И повезла молчком побыстрее Афоньку в райцентр, в больницу, чтобы отрезали лишний палец. Врач тоже решил, что этот палец мальчишке только мешать будет, и сделал несложную операцию. Правда, отца это все равно уже не спасло, но Афанасию шаманскую дорогу действительно перекрыло. Когда он немного подрос и стал видеть первые сны, по ночам к нему часто приходила Удаган-Акулина и сокрушалась, что он потерял шаманскую кость. А мать, как она потом сама вспоминала, бабушка во снах сильно ругала за операцию, предупреждала, что аукнется это еще мальчонке. Не аукнулось. Афанасий вырос и состарился без всяких проблем с властью, если не считать, что долгое время был сыном репрессированного врага народа.

Вот и сегодня Акулина показала, что помнит его, дала знак, хоть и на исходе уже ее шаманская сила: осенью ровно век будет, как покинула она Средний мир. А когда умирала, говорила: «Сто лет буду еще с вами, буду помогать, чем смогу. А потом насовсем уйду в Джабын, в мир мертвых шаманов». Нынешняя могила ее – третья по счету, как положено, в земле. Ровно двадцать пять лет назад погребли. Два первых захоронения в арангасах-лабазах были – на деревьях, там – наверху, на сопке. Первый арангас от времени упал – дед ее косточки во второй переложил. Второй упал – в землю положили, как обычай велел и как она сама завещала. Только похоронили не наверху, а под горой – место спокойнее. Наверху-то, рядом с самым арангасом, во время войны полосу проложили, самолеты сперва в лагерь какой-то груз возили, а потом к геологам летали, что на Дыбах разведку вели. Ну и беспокоили бабушку сильно…

Плоская вершина сопки, уже полностью освободившаяся от снега, еще накрытая рваной шкурой желтого, не ожившего мха, была расчерчена извилистыми линиями бараньих троп. Кое-где виднелись старые лежки, вытоптанные копытами и вытертые боками до желтого суглинка плешин. Никаких посторонних предметов видно не было, но в самом центре площадки чернел большой ровный круг, словно старое гигантское костровище.

«Ин-те-рес-но! – протянул Афанасий. – Откуда он взялся?!» Разжигать костры на участке, кроме него, было некому, да и зачем это делать на голой сопке?.. Еще раз вспомнив вчерашний мерцающий огонь, совсем не похожий на костер, он наконец-то догадался: «Однако, метеорит упал… Геологам показать надо…»

Глянув вокруг, – не валяется ли где поблизости оплавленная булыжина? – он цепким взглядом таежника тут же заметил чуть в стороне четкие и свежие отпечатки пятипалых лап.

«Какой любопытный Старик! – Афанасий покачал головой. – Вперед меня посмотреть прибежал. Не наш, однако, с другого места прикочевал, большой шибко. Как бы лошадок не тронул, надо их поближе к избушке перегнать…»

И Афанасий заспешил к зимовью.

Вертолет уже полтора часа рубил винтами поднебесье. Монотонный гул турбин и мелкая вибрация всего корпуса постепенно утомили сидящих внутри, и почти все они задремали. К тому же для большинства плывущие внизу горы не казались чем-то необыкновенным, подобную картину они видели многие десятки раз, и она волновала их лишь в первые минуты. Но только не Зденека Шастеля и двух практикантов – Верку Заимкину и Валерку Стрельцова, которые то и дело прилипали к иллюминаторам. Верка вообще в первый раз в жизни летела на вертолете, да и на Крайнем Севере оказалась впервые. Хотя второй год числится в сибирячках – ровно столько, сколько учится в техникуме. Вообще-то она родом с Брянщины, из глухой, затерянной в лесах и снегах деревеньки Еловая, но так случилось, что приехала учиться на геолога в далекий, неведомый ей Иркутск. Там давно жила ее родная тетя, вот Верка и перемахнула к ней почти через всю страну. В Еловой она оставила мать и терзавшие ее тогда воспоминания о первой неудавшейся любви. А геологию выбрала, чтобы забраться куда-нибудь подальше в лес или горы от всех людей, казалось, так и тычущих пальцами в неудачницу, брошенную простым сельским трактористом. Отслужив в армии, ее Петька, с которым она гуляла еще с восьмого класса, которого верно ждала два года на виду у всей деревни, которому по два раза в неделю писала длиннющие письма, просто не пожелал вернуться в Еловую. И не позвал ее к себе в Тверь, где остался и устроился после дембеля. Но, как говорится, нет худа без добра, и та же самая любовь, которая заставила ее пролить немало девичьих слез и фактически сбежать куда глаза глядят, распахнула перед ней не только двери в романтическую и увлекательную профессию, но и в яркий, наполненный событиями и интересными людьми мир бывшей сибирской столицы. К тому же в первое время, замыкаясь в себе и не ища веселых компаний, Верка пряталась от однокурсников в библиотеке. И здесь она, еще не ступив ни шага по геологической тропе, начала открывать для себя огромный и загадочный мир тайги, гор и приключений. По книгам. В ее родной Брянщине она бы никогда и не услышала о сибирских писателях-геологах, а тем более не прочитала их повестей и романов. А теперь с героями первопроходца-изыскателя Григория Федосеева, известного палеонтолога Ивана Ефремова и их предшественника Вячеслава Шишкова Верка прошла тысячи маршрутных километров по Восточной Сибири и Дальнему Востоку, побывала в пустыне Гоби, на Алтае и на Крайнем Севере. Вместе с ними она погружалась в тайны Угрюм-реки и кладбища древних животных в недрах гольца Подлунного, спасалась от неминуемой гибели в тисках Джугджура, задыхалась в раскаленных песках Монголии, шла заповедными тропами, ведомыми только «лесному человеку» Улукиткану, выслеживала коварного медведя-людоеда на склонах Ямбуя. А поскольку авторами этих книг были не выдумщики-беллетристы, а много повидавшие, умудренные преодолением реальных сложностей и сделавшие настоящие большие открытия люди, то эти повести и романы могли служить и служили хорошими учебниками полевой геологической жизни. К тому же Иван Ефремов был прекрасным историком и даже автором не совсем типичных для «советской» литературы философских взглядов и порожденных ими героев. Чего стоила одна знаменитая гетера Таис Афинская, которую он не побоялся сделать главной героиней романа. Правда, дождаться очереди в библиотеке на этот роман было не так-то легко, но Верка дождалась и почти окончательно влюбилась в Ефремова. «Почти» потому, что он писал еще и фантастику, а ее-то Верка не очень жаловала. Так что год она прожила в книжном, но при этом вполне реальном и осязаемом мире, где главными действующими лицами были настоящие парни с их мужскими поступками, крепким словом, порядочностью и готовностью вызволить друга из любой беды. На этом фоне образ мелкого в своей расчетливости Петьки быстро тускнел и постепенно сходил на нет.

Веркины обида и боль стали потихоньку угасать, а потом и вовсе поселились лишь где-то в самом потаенном уголке памяти, заслоняясь иными впечатлениями, встречами, лицами. Прошло несколько первых, самых сложных месяцев, потом первый год, и волшебная сила молодости оживила, возродила ее для новой жизни и, может быть, новой любви, сначала осторожно повела, а потом и помчала по кругу стремительной и радостной карусели студенчества.

И вот теперь Верка была по-настоящему счастлива и не могла этого скрыть: темно-карие глаза на смуглом лице то и дело радостно вспыхивали, по губам блуждала едва заметная улыбка. Еще бы, отвиснут же челюсти у однокурсников, когда она им выложит, что не ковырялась, как большинство из них, в какой-нибудь глине, гравии или прочих стройматериалах за околицей сибирской деревни, а искала золото, настоящее ЗО-ЛО-ТО! И не где-нибудь, а возле самого Полюса холода, в заповедных горах со снежными вершинами, в местах, куда, можно сказать, нога человека не ступала!

Опережая события, она на мгновение мечтательно прикрыла глаза и тут же оказалась в том самом каньоне, что видела недавно в американском фильме «Золото Маккены». Обрывистую стенку каньона рассекало несколько мощных жил ослепительно-желтого цвета, а у подножия валялись огромные куски горящего на солнце металла. Высоко в небе (ее же ждут такие дикие края!) парил хищный гриф, но (на месте ей иногда будут выдавать оружие!) бедро успокаивающе ласкал кольт, и к тому же (в лагерь для них уже перегнали полудиких лошадей!) верный мустанг ржал за спиной, добавляя уверенности. А из глубины каньона мчался на своем вороном красавец ковбой Маккена…

«Вот с последним будет посложнее… – Верка открыла глаза и уже взглядом прекрасной и отчаянной киногероини незаметно, но оценивающе скользнула по спутникам, с которыми ее соединила судьба на весь полевой сезон. – Начальник партии и их отряда Игорь Ильич?.. Нет, слишком стар, пожалуй, ему уже за сорок. Да и со своими очками, аккуратной бородкой и ленинградской интеллигентностью он просто не будет смотреться в седле… Хотя в решительности действий ему не откажешь. Чего стоит одна сегодняшняя операция по вызволению Полковника, как пошутил Диметил, “из вражеского плена”!» В последние дни перед вылетом Верка не раз слышала, как этим прозвищем то с оттенком восхищения, то с ехидцей называли какого-то мистического горнорабочего, которого она так и не увидела за все время подготовки к забросу отряда. В конце концов старший техник партии Ленка, девчонка чуть постарше Верки, с которой они быстро сошлись, потихоньку шепнула практикантке, что знаменитый маэстро лотка и кайлы, он же в миру Карпыч, получив причитающийся аванс, ушел в запой и загремел вместе со своими дружками на пятнадцать суток. Для их начальника это настоящее ЧП, даже трагедия: перед самым полем все хорошие промывальщики давно разобраны по партиям, да и такого, как Полковник, вообще не сыскать! Не зря же они его всю зиму прикармливали. Что теперь делать – неизвестно. Но Белявский, оказывается, знал, что делать. Когда вертолет уже раскручивал винты на полосе, загруженный снаряжением и геологами грузовик завернул к милиции. «Я сейчас, быстро», – бросил на ходу Белявский и нырнул в мрачное каменное здание. Он действительно вышел ровно через пять минут, а за ним, догоняя, буквально летел по воздуху обросший, исхудалый, оборванный, но очень счастливый мужичонка, за которым еще более радостно скакала похожая на хозяина собака. «Спаситель! Спаситель! Ильич! Век не забуду! Ильич! – кричал мужичонка в спину Белявскому. – Сезон отпашу, Ильич, по полной!..» Как объяснил всем вслух в машине Белявский, ему удалось-таки вырвать Карпыча из рук милиционеров… «Что же, шеф поступил как настоящий мужчина. Но возраст… Начальник… Нет, не то…»

Верка перевела взгляд на Диметила. После взлета он почти сразу вытащил из рюкзака свой «Зенит» и сейчас сидел, уткнувшись им в иллюминатор вертолета. А может, ему так было проще скрывать смущение, которое он явно испытывал до сих пор по отношению к ней.

«Итак, Диметил… Пардон, мы уже встречались в романтической обстановке…» – Она не смогла сдержать улыбки, вспомнив про их знакомство. Прилетев два дня назад в Северомайск и отыскав здание экспедиции, она поинтересовалась у первого же встречного в коридоре, кто у них занимается практикантами. Ответ был доброжелательным и полным:

– У нас на этом деле сидит товарищ с очень необычной, но очень геологической фамилией – Диметил. Запомнили? Ну-ка повторите!

– А чего не запомнить-то? Ди-ме-тил. Это как мазь от комаров, да?

– Правильно. Сразу видно, не в первый раз в тайгу собираетесь. А то кое-кто из столичных девочек такого слова и не слыхал. Так вот, зайдите в кабинет номер пять, объясните, что вы на практику, и спросите Диметила.

– Спасибо большое.

– Не за что.

Она так и сделала, но вместо ответа в указанном довольно многолюдном кабинете вдруг последовал взрыв хохота. Смеялись за всеми столами, только за одним молча и густо покраснел лысоватый мужчина средних лет, а потом схватил сигареты со спичками и почти выбежал в коридор.

– Да не сюда вам, девушка, – наконец произнес человек в очках, скользнув рукой по своей аккуратной интеллигентской бородке. – Над вами просто пошутили. И вы сегодня здесь уже не первая. Так что извините нашу реакцию. Вам на второй этаж надо, к замначальника по кадрам. Кабинет номер двадцать три. Иван Сидорович Сосновский. Он даст вам направление в одну из партий.

И так уж получилось, что направление ей вручили именно к ним, в Дабанскую партию.

Вечером того же дня Ленка, которая не ехала в этом году в поле из-за поступления на заочную учебу, пригласила Верку к себе на чай в общежитскую комнатку и все объяснила. Оказалось, что Вадима в его годы еще никто ни разу не видел рядом с женщиной. Более того, кажется, он вообще их панически боялся. И тому была причина: Вадим платил алименты на ребенка некой молодой специалистке, которую ему когда-то едва представили. Друзья попросили оформить с ней фиктивный брак, чтобы вытащить несчастную «по семейным обстоятельствам» в райцентр из далекого села, где она должна была отработать три положенных года. Они расписались, даже не распив по бокалу шампанского, и барышня укатила к маме во Владивосток за вещами. Она хотела поуютней устроиться в райцентре, а уж потом оформить с Вадимом развод. Но подзадержалась на берегу восточного моря сначала на несколько месяцев, затем на год. А потом на имя Вадима как «законного супруга» пришел из владивостокского суда исполнительный лист на ребенка, которого он никогда не видел. Конечно, это тоже было предметом для подкалываний неудачника по женской части. Потому-то местные шутники и отправляли к нему «на прием» всех приезжающих «невест». Одна из них и назвала впервые Вадима Диметилом, спутав название антикомарина с его молдавской фамилией Митител. Прозвище приросло мгновенно и намертво. «А вообще-то он умница, – сообщила в заключение Ленка. – Ленинградский горный институт с отличием закончил. Светлая голова, но по нашей части, увы…»

«Нет, Митител-Диметил отпадает. Какой уж он ковбой… Тогда Зденек Шастель? Кстати, иностранец. Как он сам представился, биолог с чешским именем и французской фамилией… А что? Высок, спортивен, даже красив… но… кажется, если на его пути будет даже десять золотых жил и пять киногероинь, а в это время откуда-то вылетит бабочка, то он бросится именно за ней…»

Все эти два дня Зденек только и толковал о своих уникальных крылатых красавицах, пересыпая речь латинскими названиями и научными терминами. Хотя, надо отдать ему должное, для чеха говорил по-русски просто прекрасно, лишь с очень легким акцентом, похожим на прибалтийский. Он с улыбкой объяснил: «Во-первых, я был хорошим мальчиком и учился на отлично. А русский язык у нас преподают с четвертого класса, говорят, старшего брата по социализму надо уважать и знать. Так что если вам встретится чех, который плохо говорит по-русски, значит, перед вами – бывший двоечник или троечник». А во-вторых, у него была большая практика – перечитал на русском все труды о бабочках и облазил в погоне за ними почти весь Союз и Россию, переместившись в них из тщательно проутюженной Европы еще семь лет назад. И вот теперь не только забрался в Якутию, но и сумел уговорить нужных людей пристроить его на месяц-полтора в геологическую партию, куда-нибудь поближе к Полюсу холода, где, по предварительным данным, он мог надеяться на встречу с некоторыми видами бабочек, не обитающих больше нигде в мире.

«Нет, Маккена, бегающий с сачком по горам, – несолидно, даже если он и утверждает, что с его древним родом связана какая-то таинственная история. Небось, тоже вокруг бабочек… Вычеркиваем и следуем дальше… Только что вырванный из милицейских застенков Полковник – Карпыч? Точнее, Карп Карпыч, к которому уже сейчас все обращаются просто как к Карпычу. Видимо, потому, что прозвище Полковник ему самому не очень-то нравится, а произнесенные вместе его имя и отчество напоминают то ли часть скороговорки, то ли воронье “кар-кар”. Интересно, почему же он все-таки “Полковник”? Может, раньше был военным? Но если и был, то весь вышел. Конечно, как говорят, классный шурфовщик и промывальщик – золота не упустит. Но небрит, простите, немыт, еще старше начальника, к тому же мелковат и хлипковат, да и, судя по всему, большой любитель зеленого змия. А уж о красоте киногероя и говорить не приходится… Хотя собака у него просто замечательная – забавная смесь дворняжки, видимо, с лайкой. Найда. Как он сам только что сказал, дворцовых кровей. Исхудалая, конечно, жизнь потрепала не меньше хозяина, но ничего, на полевых харчах откормим…»

Будто услышав Верку, Полковник быстро и заговорщически глянул на нее, встрепенулся и в который уже раз начал крутить головой по сторонам, явно горя желанием с кем-нибудь переброситься словом, но, видимо, не зная, с кем и по какому поводу. Как всякого человека, неожиданно вырвавшегося на свободу, его переполняла беспричинная любовь ко всем окружающим, ставшим, пусть даже и случайно, соучастниками его вызволения. Выцветшие глаза неопределенного цвета, глубоко спрятанные за сиреневыми мешками век, то и дело вспыхивали счастьем бездомного пса, внезапно обретшего шикарную конуру и самого заботливого хозяина. Такую расположенность ко всему миру Верке приходилось видеть только у ребятишек дошкольного возраста.

Наконец Полковник определился, повернулся к Диметилу, обнаружив даже знание его отчества, и почти прокричал на весь салон:

– Ты эта, Николаич, фотоаппарат-то взял, а леску, крючки-то не забыл? Говорят, там, по Тыре, харюза тьма-тьмущая…

– Взял, Карпыч, взял, – негромко ответил Вадим.

– Я бы тоже взял, приглядел даже в охотничьем магазине, но… – Полковник махнул рукой. – Загулял… мать твою не так!.. И менты не вовремя повязали. Не дали собраться толком, сволочи!.. – Он перевел взгляд на Диметила. – А коли ты… эта… не забыл – хорошо! Потаскаем харюзят… Да-а… – И снова начал то подталкивать соседей, то поглядывать на противоположное сиденье, решая, с кем и о чем еще можно переброситься парой слов.

«Итак, – подвела промежуточный итог Верка, – полковник Карпыч нам явно не подходит. Кто у нас следующий?.. Валерий?..»

Верка незаметно перевела взгляд на студента, который внимательно глядел в иллюминатор, но делал вид, что ему это все не впервой.

«А он ничего, и штормовка сидит на нем ладно. Только вот постоянно хочет показать себя бывалым таежником, хотя всего на курс старше. И ироничен слишком. Если это не пройдет, то, мистер Валера, вам тоже не видать золотого каньона… Впрочем, вы и сами-то, кажется, не больно на меня поглядываете. Наверное, у вас уже есть своя дама сердца?.. – Верка разочарованно вздохнула. – Да, наличный состав вертолетного десанта исчерпан. Остается только какой-то загадочный шурфовщик Тамерлан, которого мы должны забрать по пути с зимнего участка, и ждущий на месте каюр Афанасий… Интересно, почему Тамерлан? Он что, похож на того жестокого завоевателя?.. Ленка сказала: увидишь – поймешь… Афанасий, поскольку он при лошадях, в какой-то мере может считаться ковбоем, но, говорят, уже пенсионер и любит уединение и покой… Итак, прекрасная искательница приключений, – Верка иронизировала уже над собственной киногероиней, – в ближайшем вашем окружении мистера Маккены и достойного претендента на ваши романтические порывы не просматривается. А посему придется его поискать в каньонах той самой, как записано в проекте работ, “горно-таежной местности повышенной категории сложности”… Нет, а все-таки как это здорово, что я попала именно сюда!» – вновь обратилась она в восторженную студентку и припала к иллюминатору. Вертолет, заставляя замирать сердце, то проходил над самыми остриями пиков, что, казалось, едва не чиркали по его зеленому брюху, то зависал над бездонными впадинами долин, в которых далеко-далеко тонюсенькими серебряными нитками проблескивали речки.

Неожиданно Валерка резко повернулся к ней, ткнул пальцем в стекло и прокричал:

– Бараны! Смотри быстрей, пролетим!

Верка поймала направление и – точно! – увидела, как поперек белой манишки горы катились какие-то темные точки.

– Откуда здесь бараны? – Она внимательно глянула на него: не подвох ли опять?

– Да снежные это. Чубуку называются. Между прочим, в Красную книгу занесены.

– Снежные… Ой, как здорово!

– Ровно двадцать штук.

– А ты как сумел сосчитать?

Валерка придвинулся к ней, чтобы не так мешал шум двигателей, и доверительно сообщил:

– Есть очень простой способ. Быстро считаешь количество ног и делишь на четыре.

– Да ну тебя! – Верка прыснула и отвернулась.

Валерка довольно улыбнулся.

Аккуратно облетев перевал, вертолет нырнул в долину и стал быстро снижаться.

– Дыбы! – громко пояснил Игорь Ильич. И уже специально для Верки добавил: – Тут Дыбинская партия круглогодичную разведку ведет, тоже на золото. Основная работа у них зимой, а сейчас только промывка проб. Вот мы у них на лето Тамерлана и заберем.

– А что, это имя у него такое или прозвище? – решилась все-таки спросить Верка, понимая, что, когда Тамерлан окажется среди них, сделать это будет неловко.

– Прозвище. Его так один «тематик» из Ташкента окрестил. Лет десять назад у нас пару сезонов в тематической экспедиции работал. Ну и пошло. А вообще-то в миру он Степан Петрович Хмаров. Или просто Петрович. Старый полевик. Промывальщик и проходчик – каких поискать. Потому и выпросили его у дыбинцев. А почему Тамерлан?.. Хромой он немного, ну и, конечно, по работе вечно с железом: то с ломом, то с кайлом, то с кувалдой. Вот и пристало – Железный Хромец-Тамерлан. Мужик неплохой, сама увидишь, хоть и смурной немного. Так всю жизнь в тайге, на дальних участках, на безлюдье, поневоле бирюком станешь.

Вертолет, не выключая двигателей, подсел на терраску, в раскрытую дверь влетело несколько мешков и вьючников, спальник, железная печурка, инструменты. Следом за ними влез здоровый мужик и, видимо, чтобы не надрываться, перекрикивая взвывшие на взлете турбины, только молча кивнул головой направо и налево. Начальник отряда тоже жестом показал ему на свободное место рядом со студенткой. Тамерлан грузно опустился на сиденье, обдавая Верку запахом застарелого пота и табака.

Когда вертолет набрал высоту и двигатели заработали потише, Игорь Ильич с довольным лицом хозяина, заполучившего хорошего работника, обратился к Тамерлану:

– Как отзимовал, Петрович?

– Да нормально, – равнодушно ответил он. – План выполнил.

– Небось, раза в полтора перекрыл?

– Маленько есть…

– А здоровьишко как?

– Не жалуюсь.

– Это хорошо. Значит, нынешний сезон вместе пахать будем.

– Выходит, так.

– Ребят моих ты половину знаешь, – произнес уже громко для всех начальник. – Новеньких только двое, практиканты. Да один недолгий заграничный гость. Вот, познакомься – товарищ Шастель из Чехии, ученый-биолог. Так сказать, прикомандирован к нам сверху.

Зденек привстал со своего сиденья, вежливо кивнул и протянул руку.

Тамерлан медленно приподнялся навстречу, отер о брезентовые штаны большую волосатую кисть, вымазанную, видимо, при торопливой погрузке, слегка сжал ею интеллигентские пальцы иностранца и снова молча опустился.

– Валерий Стрельцов. – Игорь Ильич сделал рукой жест в сторону практиканта. – Он наш, местный, доморощенный, дипломник из Алданского техникума.

Валерка тоже начал было вставать и поднимать руку, но Тамерлан даже не оторвался от сиденья – чуть повернул основательно заросшую физиономию и тут же вернул ее в исходное положение.

Белявский сделал вид, что не заметил такого пренебрежения к студенту и продолжил, правда, уже с некоторым нажимом на слово «Петрович»:

– А рядом с тобой, Петрович, единственная наша дама Вера Васильевна Заимкина. Прибыла она, Петрович, из далеких брянских лесов. Будущий техник-геолог. Прошу любить и жаловать.

Взгляды их на миг встретились. Он пробурчал что-то типа «приятно познакомиться», но Верка успела заметить, что в глубоко запавших под широкие лохматые брови глазах мелькнуло нечто среднее между равнодушием и презрением. Ей невольно захотелось отодвинуться подальше от этого угрюмого лесовика, но проклятая этика заставила изобразить улыбку.

– Ну а для вас, ребятки, – начальник обращался уже только к студентам, – встреча со Степаном Петровичем, можно сказать, подарок судьбы. Один из самых опытных работников нашей экспедиции. Уже четверть века из гор и леса не вылазит, знает их как свои пять пальцев. Старый таежный волк. А уж по части охоты тут ему вообще равных нет. Энциклопедия! Пользуйтесь, пока рядом, спрашивайте побольше. – Он повернулся к Тамерлану:

– Как, Петрович, не откажешь ребятам в науке?

– Мне не жалко, – криво усмехнулся тот.

«Да-а, – подумала про себя Верка, – такой не больно разбежится чему-то научить». Сидя рядом, ей было неудобно разглядывать Тамерлана, но она уже краем глаза отметила, что на вид ему лет пятьдесят. Об этом говорили густо припорошенная сединой нестриженая борода и такие же волосы, торчащие из-под когда-то белого, а теперь уже почти черного, засаленного накомарника. Солидный возраст и непростая жизнь были отмечены на глубоко прорезанном морщинами покатом лбу и вокруг близко посаженных, каких-то то ли уставших и потому раздраженных, то ли вообще просто недобрых по своей природе глаз. Огромные, поцарапанные и побитые во многих местах, покрытые красноватой задубелой кожей руки, которые так и хотелось назвать лапищами, мертво лежали на коленях, словно закогтив их. То, с какой легкостью забрасывал в вертолет Тамерлан свой скарб и тяжеленные ломы, мощная шея, подпирающая лохматую голову, налитые мышцами плечи и вот эти ни разу не дрогнувшие лапищи говорили о том, что немалые уже лета пока еще не затронули, не повредили физическую часть называющейся человеком машины, хорошо сделанной в самом начале, а потом отлаженно, зло и методично долбящей, дробящей и коверкающей год за годом земное лоно.

Просидев рядом с Тамерланом лишь четверть часа, Верка интуитивно уже почувствовала, даже точно поняла, что с этим сильным, нужным и опытным «таежным волком» у нее никогда не будет доверительных отношений. От него как бы шла волна холода, создающая вокруг какую-то зону дискомфорта. Впрочем, так, видимо, казалось только ей, поскольку начальник отряда глядел на Тамерлана чуть ли не с умилением, да и у остальных геологов, судя по всему, он вызывал если не симпатию, то точно уж уважение.

Верка тоже сразу не понравилась Тамерлану, и это было его обычной реакцией на любое новое лицо, появлявшееся рядом, тем более женское. «Ишь, соплячка, фальшивой улыбкой осчастливила… Знала бы, с кем рядом сидишь, в штаны бы наклала! И этот тоже распелся, начальничек, воспитателя-наставника нашел…»

Действительно, знала бы… Ведь даже Верке, при всей ее возникшей антипатии к Тамерлану, не говоря уж об остальных пассажирах спецрейса, и в голову не могло прийти, что за исчадие ада сидит рядом с ними в вертолете.

Валерке, естественно, Тамерлан тоже не понравился сначала своей угрюмостью, а потом тем, с каким пренебрежением он среагировал на попытку протянуть ему руку. «Да видали мы таких козлов! Представителя высшей касты из себя корчит, а в бане, наверно, полгода не был…» – Валерка с деланым безразличием хмыкнул и отвернулся к окну. Но настроение, заметно посветлевшее перед вылетом в поле, радостное предвкушение встречи с тайгой и горами Тамерлан ему заметно испортил. И снова потихоньку стали наплывать воспоминания о ней…

Валерка проснулся в ту ночь от какого-то грохота. Машинально вскинул руку к выключателю и несколько секунд щурился от яркого света, ничего не понимая. Потом обвел взглядом комнату и, упершись им в неизвестно откуда взявшийся светлый прямоугольник на обоях, не сразу, но сообразил. Перевел взгляд на письменный стол: да, на нем лежал сорвавшийся со стены портрет. Портрет Марины Влади.

Валерка откинул одеяло, шагнул к столу. Взял портрет, хотел было повесить на место, но оказалось, что тот не просто упал – лопнула нитка, на которой висел. «Немудрено, – подумал Валерка, – за столько лет могла и не выдержать…» Он поставил портрет на стопку книг, прислонив к стене. Поправляя опрокинутую карандашницу и собирая разлетевшиеся из нее ручки, обратил внимание на свою гордость – старинный металлический календарь. Он был «вечным», то есть показывал тот день, месяц и год, который на нем устанавливали. Для этого надо было лишь крутануть нужное количество раз центральную вращающуюся часть. Так вот, на календаре стояло 29 апреля, хотя сейчас было самое начало 26-го. «Видно, портрет ударил и повернул», – решил Валерка и переставил число назад.

Он лег в постель, погасил свет и мысленно возвратился к портрету. Валерка повесил его сюда перед окончанием школы. Третий год он уже учится в техникуме, да еще год до этого работал. Выходит, четыре года провисел.

С портретом была связана небольшая тайна. Валерка, собственно, только из-за этого его и купил. Изображенная на цветном фото еще совсем молодая Марина Влади в роли прекрасной купринской «ведьмы» Олеси была очень похожа на… Маринку. Для всех остальных на стене висела французская кинозвезда и жена Высоцкого, а для Валерки – одноклассница и первая его любовь. Правда, с годами она все больше становилась просто Мариной Влади.

Как и должно было случиться после такого события, под утро ему приснилась Маринка. Она глядела на него из распахнутого окна своего старого дома в их поселке и, стараясь казаться необиженной, выговаривала:

– Ну ты даешь, как уехал в свой Алдан, так за столько лет и ни разу выбраться не смог. Если уж про одноклассников забыл, то хотя бы на свои любимые озера приехал.

– А зачем теперь?

– Как зачем?

– Ну, ты же теперь… У тебя же…

– Так что, и повидаться нельзя?

– Почему же, можно, наверное. Мо…

Будильник оборвал неловкий разговор, но ощущение какой-то вины осталось. Идя на занятия в техникум, Валерка в который уже раз подумал: а действительно, не съездить ли в Усть-Вилюйск. Теперь-то можно, с Маринкой все улеглось. Билет из Алдана не бог весть какие деньги стоит, а с прошлого заполярного сезона еще кое-что осталось. Через месяц снова в поле – заработаю. И не в Маринке, в конце концов, дело, пора бы действительно на родные места посмотреть, по улочке родной пройтись, до того же Юркиного «магазина» добраться. Может, и с кем из одноклассников встретиться. Родных-то теперь там никого нет – отец с матерью вместе с ним в Алдан перебрались, тетка с дядей и двоюродным братом в Якутск переехали. А одноклассники вполне могут быть на месте, те же Васька и Федька вроде никуда не поступили…

Между сессией и практикой оставалось больше недели, и родители его решение одобрили. Да еще и чуток деньжат подбросили.

Да, Усть-Вилюйск… Снова невольно защемило сердце… Заметили они друг друга только в десятом классе, хотя учились вместе с восьмого и сидели два последних года за одной партой. Он вдруг почувствовал, что по утрам ему хочется поскорее прийти в школу, встретить ее, поздороваться, поговорить о самых пустяковых делах. А когда по дороге домой она позволяла ему нести свою сумку, был на седьмом небе от счастья. В такие минуты он забывал все, даже охоту, от которой прежде сходил с ума.

Их деревянные дома стояли в одном дворе, почти рядом, разделенные только волейбольной площадкой. И Валерка специально садился к самому окну, чтобы видеть напротив Маринкин силуэт с учебником в руках. А однажды вдруг глаза ему ослепил солнечный зайчик. Он оторвался от очередной книжки про охоту: Маринка стояла у своего окна с зеркальцем и слепила, слепила его. И тогда Валерка тоже схватил с тумбочки зеркало, поймал на него Маринкин лучик и осветил ее счастливое, смеющееся лицо.

А сейчас ей, как и Валерке, двадцать один… Сдав вступительные экзамены в техникум и поехав к тетке на новоселье в Якутск, он хотел в том же году добраться и до Усть-Вилюйска, потому что слышал: Маринка проучилась в Томском университете всего несколько месяцев и вернулась домой. Не понравился ей физмат, решила на другой год поступать на строительный. И он бы обязательно к ней слетал, но встретил в Якутске Ваську Зайцева, который учился двумя классами старше. Васька-то и сообщил ему среди прочих усть-вилюйских новостей, пересказанных земляками, что Маринка недавно вышла замуж за какого-то приезжего парня.

Под вертолетный гул воспоминания стали наплывать волнами. Невидяще глядя в иллюминатор, Валерка вдруг грустно улыбнулся, вспомнив, как ходил с Маринкой в кино. Один-единственный раз. Как пелось в песенке, которая появилась уже года через два после этого:

Если что у нас было,

Я давно позабыла,

Да и было ли что у нас?

Просто раз в кино ходили

На дневной сеанс…

Именно на дневной. На 16.30. Ряд шестой, места четвертое и пятое. Столько лет прошло, а цифры эти сидят в памяти. О чем был фильм – забылось, название – тоже. Видимо, не о том думал. А впрочем, кажется, он помнит о чем. Да, о влюбленных, которым судьба все время мешала соединиться. В конце концов они погибли. В автомобильной катастрофе. Маринка тогда сказала, уже на улице: «А что им оставалось делать?»

Выходит, память и впрямь хранит гораздо больше, чем мы обычно из нее извлекаем.

А как долго Валерка не решался пригласить ее в кино. Билеты взял за неделю, но сказал ей об этом только в день сеанса. Маринка вдруг на удивление легко согласилась, будто ходила с ним или еще с кем-нибудь из парней в кино всю жизнь. Правда, когда они вошли в клуб, засмущалась, даже чуть покраснела. Половина сидящих в зале хорошо знали их обоих, поскольку Усть-Вилюйск был не таким уж большим поселком. И на следующий день девчонки-одноклассницы уже перешептывались между собой, выразительно поглядывая на Маринку и Валерку. Но они делали вид, что ничего не замечают.

А тогда в кино… Валерка снова заулыбался над самим собой, тем мальчишкой. Тогда…

Он осторожно пододвинул в темноте свой стоптанный ботинок и прикоснулся им к Маринкиному сапожку. Она не отодвинула ноги, и Валерка так и просидел со сладким замиранием сердца все полтора часа. А когда зажегся свет, он вдруг увидел, что ботинок его прижат к… ножке кресла. И ему вдруг стало так обидно, что почти весь обратный путь он промолчал. И Маринка молчала тоже. Будто вдруг прикоснулась к чему-то запретному и ей теперь было неловко.

Когда «Антошка», вдоволь наболтавшись над Леной, приземлился в Усть-Вилюйске, сидевший у двери Валерка выпрыгнул из него самым первым. Огляделся. Над взлетной полосой, выходящей на обрывистый яр, уже догорал закат. Аэровокзал, а точнее, небольшой домишко, громко называемый этим словом, почти не изменился, разве что еще больше посерел и скособочился. И поджидавший пассажиров пазик был, кажется, тот же. Мало что поменялось и в поселке.

А вот с одноклассниками не повезло – оба укатили на весеннюю охоту куда-то на острова. Родители и того и другого, конечно, узнали Валерку и предложили пожить пару дней у них, но он как-то не захотел без друзей останавливаться в уже чужих домах. И пошел в единственную маленькую и вечно пустую гостиничку на берегу реки. По крайней мере, там он мог чувствовать себя совершенно свободным.

Устроившись, можно было, конечно, поискать Маринку, но как? Фамилия у нее, естественно, теперь другая. У друзей он бы выспросил все, но не лезть же с такими расспросами к чужим людям на улице. Тем более на ночь глядя. А хозяйка гостиницы оказалась из приезжих и ничего о Маринке не знала. Да и какой может быть столь неожиданная встреча? Одно дело сон, а другое – явь. И как это все понравится ее мужу?.. «Лучше завтра в школу зайду, учителя-то нас еще хорошо помнят. Расспрошу обо всех, и о ней как бы между прочим…»

Но наутро ноги будто сами привели его не в школу, а во двор. Их двор. Вот они, два дома. Справа его, Валеркин, слева – Маринкин. Зайти бы сейчас в ее девятую квартиру и спросить о ней. Но родители Маринки уехали отсюда еще в год ее поступления в университет. Так что в девятой сейчас могут даже и не помнить прежних жильцов. Как и во второй, в его доме напротив.

«В волейбол, видно, играть перестали», – отметил про себя Валерка, глядя на сильно покосившиеся столбы для сетки, которые он сам когда-то вкапывал.

А в их пору по вечерам у края площадки даже выстраивалась очередь – от пятиклассников до пенсионеров. Играли «на вылет», потерпевшие поражение тут же уступали место другим. Он всегда старался попасть в одну команду с Маринкой и бросался очертя голову «вытягивать» каждый неловко принятый ею мяч. Уходил с площадки в синяках, но с гордостью чувствовал на себе благодарные Маринкины взгляды. А однажды они поссорились из-за какого-то пустяка и целую неделю не разговаривали. И стоило Маринке выйти играть, как он демонстративно уходил «учить уроки». А на самом деле вставал в своей комнате за штору и смотрел в щелку за ней.

Из щемяще-сладкого плена воспоминаний Валерку вырвал неожиданно раздавшийся совсем рядом голос:

– Молодой человек, вы кого-то ищете?

– Да нет, нет, – смущенно улыбнулся Валерка, повернувшись к незнакомой женщине. – Просто задумался… Вспомнил… Жил я здесь когда-то…

– А-а, – протянула она равнодушно и привычно направилась в Маринкин подъезд.

Валерка медленно побрел к гостинице. Слишком многое напомнило ему вчера и сегодня о тех годах, о Маринке. Тогда ведь казалось, что ничего особенного между ними нет, он даже и любовью это назвать не мог. А впрочем, что он знал тогда про любовь? Ничего. Но вот прошло четыре года, и никто не смог вытеснить Маринку из его сердца. Были, конечно, у него знакомые девчонки, были свидания, были дни, когда ему казалось, что он любит и любим. Но потом все это меркло в сравнении с ней. Интересно, узнай Маринка сейчас об этом, что бы она сказала? А ведь так и уехала тогда, не ведая, что творится у Валерки в душе. Да и он сам-то был хорош…

Вертолет заложил крутой вираж, вписываясь в узкую межгорную долину. Валерка невольно ударился лбом о стекло иллюминатора и снова возвратился из своих воспоминаний в реальность.

– Долетели! Сейчас садиться будем! – довольно прокричал второй пилот, высунувшись из кабины в салон.

Отыскать в горах площадку для базы отряда, и такую, чтобы устроила на весь сезон, – дело непростое. С одной стороны, ее надо максимально подтянуть к месту работ, то есть к скальным обнажениям, а с другой – оставить в пределах границы леса и достаточно полноводного ручья или речки, чтобы потом не бегать за водой и дровами за несколько километров.

Высокая правая терраса в среднем течении Улахан Юряха, поросшая листвяком вперемежку с редкими толстыми тополями, подходила, можно сказать, идеально. Четыре с половиной километра она тянулась вверх по ручью до самой высокой точки площади поиска – вершины горы Надежда, на склонах которой и были засечены геологами Дальстроя еще в первые послевоенные годы золото-кварцевые жилы. Вторая половина террасы, чуть поменьше первой, тянулась вниз, до впадины ручья в речку Тыры – в пределах зоны предполагаемой золотоносной россыпи. Так что все лето с поисковыми маршрутами, шлиховкой и горными работами перемещаться придется неподалеку – в границах собственно этой долины да двух соседних за водоразделами справа и слева, в которых тоже есть вероятность что-то найти. Правда, лошадей нельзя постоянно держать при базе – травы маловато, но зато ее достаточно на берегах Тыры, где стоит зимовье каюра Афанасия. Туда он и будет отгонять их на выпас…

По-хозяйски прошагав еще раз вдоль вытянувшейся по-над яром целой цепочки палаток, Белявский остался доволен. Конечно, можно было бы обойтись и меньшим числом этих летних геологических домов, но полевой сезон – вещь тонкая. Когда крошечная горстка людей заброшена на несколько месяцев куда-то к черту на кулички и совсем не для приятного времяпрепровождения, а для тяжелого и порой нервного, опасного труда, то не надо с самого начала вносить в нее какие-то напряжения. Это знает любой начальник-геолог, тем более такой опытный, как он, оставивший за спиной уже двадцать пять сезонов. Пусть каждый устраивается, как и с кем ему хочется. Вот и нынче целых семь палаток поставить пришлось. Студентке, понятное дело, отдельную надо, не будет же жить вместе с мужиками. Тамерлан тоже сроду ни с кем не жил. Полковник – всегда только со своей Найдой, так в обнимку и спят. Правда, решили, что он будет иногда по необходимости Афанасия на постой принимать. По двое поселились только студент с чехом да сам Белявский с Вадимом. Еще две палатки – под продуктовый склад и взрывчатку…

– Что, Ильич, смотр делаешь? – откинув брезентовое полотнище, высунулся наружу сияющий Полковник, все еще не верящий в свое чудесное избавление и перемещение из холодной и смрадной камеры в зазеленевший таежный рай. Он еще с вечера, впервые за последний месяц наевшись до отвала, но так и не напившись всласть густого ароматного чая, уже булькающего в горле, первым делом старательно побрился. Потом, как мог, обмылся в ручье, переоделся в новые брезентовые штаны и штормовку с капюшоном. Обустроился в палатке, установил по всем правилам маленькую железную печурку. И снова вернулся с кружкой к костру. Насыпал с горой и поставил рядом на бревно миску галет. Найда примостилась рядом. Когда они легли спать, не слышал никто. Но сегодня, буквально наутро, Белявскому показалось, что щеки Карпыча заметно порозовели и даже часть глубоких морщин на его лбу, напоминающем меха старой гармошки, как будто успела немного разгладиться. «Вот жизнь у человека… – задумался, глядя на Полковника Белявский. – Классический бич в классической расшифровке этого слова – бывший интеллигентный человек… Сам себя сгубил… А ведь до сих пор руки золотые, да и голова никогда пустой не была…»

– Смотр, говорю, Ильич, делаешь? – напомнил о себе Полковник.

– Да, смотр, в некотором роде, – откликнулся Белявский. – Вот, думаю, Карпыч, если кто с вертушки на нас глянет, может подумать, что приличная партия стоит, а не отряд из восьми человек…

– Эт точняк, – согласился Полковник. – Зато по-барски, без стеснений. Правда, Найда? – Он потрепал за ушами вынырнувшую из палатки собаку. Та, словно соглашаясь, довольно тявкнула.

– И место как будто неплохое.

– Да, тут уж паводком не зальет. А бывало дело – плавали. Не, по всем статьям – чистейший минерал! – добавил Полковник в конце свою любимую присказку, которую он применял как высшую форму восхищения. И в порыве чувств добавил: – Спасибо тебе, Ильич, за вчерашнее! Век не забуду! Отработаю! Век помнить…

– Не стоит, Карпыч, мы же свои люди, – остановил его Белявский, подумав о том, что с годами жесткая северная жизнь и из него самого, отпрыска древнего аристократического рода, интеллигентного молодого человека сделала расчетливого и даже циничного прагматика. Знала бы его бедная мама, за что ее сыночка так благодарит этот опустившийся, но искренний человек… Столь эффектная и благородная операция по спасению Полковника была смоделирована им заранее. Выдав Карпычу аванс, который был просто обязан выдать перед полем по договору, Белявский прекрасно понимал, что Полковник сразу же запьет и бесследно канет на неделю-другую в каких-нибудь поселковых бичевнях. Отыскать его там, понятное дело, будет практически невозможно. А терять такого промывальщика в нынешнем сезоне никак нельзя. Поэтому Белявский принял превентивные меры. Он просто позвонил начальнику райотдела, своему хорошему знакомому, и попросил в первый же вечер упрятать Полковника сотоварищи в КПЗ, а уж найти причину для ареста бичей милиционерам труда не составило. Сразу же договорились и о том, что на третий день утром, перед самым вылетом, состоится «спасение» заблудшего.

«Конечно, грех на душу взял, – вздохнул про себя Белявский, глядя куда-то поверх Карпыча. – Прости, прости меня, мама, царство тебе Небесное… Но ведь для его же, в конце концов, пользы. Хоть полгода человеком побудет, поест вдоволь, с нормальными людьми пообщается. А вдруг к осени и завяжет с бичевской жизнью… Нет, не завяжет, наверное, раз за столько лет не завязал…»

Разгоняя невеселые думы, он тряхнул головой, изобразил на лице улыбку, повернулся к Полковнику:

– Как думаешь, старейшина, народ уже полностью обустроился? К празднованию Дня полевика готов?

– Не знаю, как другие, а мы с Найдой свой марафет еще вчера навели. А сегодня так, бархоткой прошлись. Еще и студентке помогли с печкой и нарами. Взрывчатку – сам посылал – в складу уложили. Думаю, и остальным целого дня вполне хватило.

– Ну, тогда кличь команду к костру. Там у Веры Васильевны, по-моему, ужин поспел. А я пока пойду кое-что выну из своего спецфонда.

Белявский зашел в палатку, раскрыл вьючный ящик, достал бутылку спирта, еще одну – пустую, прихватил кружку и направился к ручью – разводить.

Через пять минут весь наличный состав отряда был уже в импровизированной столовой под открытым небом. Поочередно подойдя к распечатавшей дежурство по кухне студентке и получив в свою миску по паре увесистых черпаков макарон, щедро заправленных тушенкой, все расселись кто на что – ствол поваленного тополя, напиленные на дрова чурбаки, пустые пока ящики из-под проб.

Зденек вышел из своей палатки с каким-то иностранным фотоаппаратом и объявил:

– Этот исторический момент надо зафиксировать. Прошу всех оставаться на местах. – Он несколько раз нажал на кнопку затвора, и каждый раз камера, загудев, сама перематывала кадры.

– Вот это техника, – присвистнул Полковник, – чистейший минерал!

– Небось, японский аппарат? – предположил Диметил.

– Японский, – подтвердил Зденек, – фирмы «Минольта». Полный автомат, только заряжай пленку и кнопку нажимай.

– И экспозицию сам определяет? – продолжал интересоваться Вадим, явно неравнодушный к фототехнике.

– Сам. Полностью. Как у нас говорят, камера для дураков, – усмехнулся Зденек.

– Да зато не дураки делали, – оценил Белявский.

– Ну и башковитые же эти япошки! – восхищенно подтвердил Полковник и повернулся к Диметилу: – А ты что свой «Зенит» не достаешь?

– Время еще не настало, – отмахнулся Вадим. – Чего тут в долине снимать? Вот пойдем в горы, тогда другое дело…

– Ну что ж, господа фотографы, – обратился ко всем Белявский, – давайте перейдем от ритуальных фотосъемок непосредственно к празднику. Прошу зачехлить камеры, дабы в них не попало чего-нибудь лишнего. – И начал лично обходить всех, разливая спирт в подставленные кружки.

Верка заикнулась было, что, мол, не пьет, но начальник, не дослушав, произнес только одно слово «традиция» и чуть-чуть плеснул ей на дно. Зато стоящему рядом Тамерлану набулькал почти половину видавшей виды почерневшей алюминиевой посудины. Не обидел и остальных. Вылив остатки себе, обратился к каюру:

– Ну, Афанасий Егорович, давай корми своих духов, мы же на твоей земле.

Довольно блеснув раскосыми глазами, каюр подошел к догорающему костру, опустился на одно колено, что-то негромко пробормотал по-якутски и чуть плеснул в огонь из своей кружки. Мгновенно ожив, пламя метнулось вверх.

Уже знавший этот обряд, Белявский прокомментировал:

– Хорошая примета. – Подождал, пока Афанасий вернется на место, и продолжил: – Что же, друзья-коллеги, как говорят в таких случаях, разрешите поздравить вас с открытием полевого сезона. Пусть он будет для всех нас счастливым и удачным!

Восемь кружек, загремев боками, сошлись в одной точке.

Верка, морщась, тоже проглотила свою порцию и тут же стала торопливо заедать. Выросшая в деревне, она к своим девятнадцати годам, конечно же, попробовала уже и бражку, и самогон, и привозную водку, которую в их местах издавна называли казенкой, но удовольствия от них не получала и никогда больше одной стопки не пила. Вот и теперь, увидев, что Белявский потянулся за второй бутылкой, перевернула свою кружку донышком вверх и поставила рядом на ящик. Начальник отряда, заметив этот жест, не стал настаивать и поделил первую половину бутылки между мужчинами. Скользнул по всем оценивающим взглядом и произнес:

– Думаю, второй тост мы предоставим нашему зарубежному чехословацкому гостю.

– Спасибо! – Зденек поднялся, обвел взором горы, счастливо улыбнулся. – Даже и не верится, что сюда попал. Спасибо вам за то, что взяли с собой! Я очень рад, что в этих местах живут не только очень редкие бабочки, но и очень редкие люди. Очень красивые люди. За вас!

Снова застучали кружки.

– Чистейший минерал! – похвалил Полковник то ли тост, то ли спирт.

На какое-то время все сосредоточенно склонились над своими мисками.

Белявский приподнял до уровня глаз бутылку с оставшимся спиртом, словно прикидывая, по скольку придется на брата. Следуя примеру Верки, Валерка тут же перевернул свою кружку.

– У нас настаивать не принято, как говорится, каждому по потребности. – Начальник понимающе кивнул, разлил на шестерых и продолжил: – А теперь слово самому опытному нашему полевику и мастеру своего дела Степану Петровичу.

Тамерлан несколько раз переступил с ноги на ногу, покашлял в кулак и начал:

– Мы, конешно, люди маленькие…

– Особенно ты! – вставил Полковник. – Совсем малышом мама родила.

Все дружно засмеялись. Тамерлан тоже попытался изобразить что-то похожее на улыбку.

– Я к тому, что не привычны этих… тостов говорить… Так вот, тайга и горы дело такое… Всяко случалось за эти годы-то перевидать. Так вот, штоб отработали все и вернулись в порядке, как есть. Штоб без всяких чепэ…

Верке показалось, глаза Тамерлана даже на мгновение потеплели.

– Вот это правильно! Сразу видно, опытный человек говорит, – подхватил Белявский. – Прислушивайтесь, ребятишки. Давайте по последней за тост Петровича и его самого! Ну, с Богом! С Богом! Да простят меня за последнее товарищи по партии. Имею в виду, коммунистической…

Ложки заскребли по мискам, выбирая остатки макарон.

– Кстати, я тут один анекдот про партию вспомнил, – наконец-то подал свой негромкий голос Диметил, – из той самой серии о чукче.

Все повернулись в его сторону.

– Давай-давай…

– Идет как-то чукча-охотник по тундре, а навстречу ему почти выползает худой, заросший и оборванный мужик.

Чукча вскидывает винтовку: «Стой, кто такой?» Мужик отвечает: «Начальник партии я». Чукча прицеливается и – тресь наповал! Вешает винтовку на плечо и усмехается: «Телевизорку смотрим, начальника партии Брежнева знаем»…

Дружный хохот заставил встрепенуться задремавшую было у ног Полковника Найду. От неожиданности она даже тявкнула несколько раз, а потом перешла к студентке и улеглась рядом, положив морду на ботинок.

– Хозяйку, однако, нашла, – заметил Афанасий. – У меня тоже собака есть. Улар называется. По-русски, однако, глухарь будет. Избушка караулит.

– А меня все зверье любит, – улыбнулась Верка, – и собаки не тявкают, и кошки сразу на руки идут. И любую лошадь или корову подманить могу. Отчего, сама не знаю.

– Мала-мала удаганка, однако. – Глаза Афанасия хитровато блеснули.

– Кто-кто? – не поняла Верка.

– «Угрюм-реку» не читала? – обернулся к ней Валерка.

– Читала, конечно… Да, вспомнила, там колдунью тунгусскую так называли. Ну, мне до этих дел далеко…

– Просто любые животные, – заметил Диметил, потупив взгляд, – они чувствуют отношение к ним людей, доброго человека чувствуют.

– Это, возможно, ближе, – снова улыбнулась Верка. – Злой я себя не считаю.

– Товарищ незлой дежурный, – игриво подхватил Белявский, – а не пора ли подавать чай с праздничным печеньем и сгущенкой?..

– Будет сделано, Игорь Ильич.

Попив крепкого чайку и не спеша покурив, разомлевшие от еды и спирта геологи стали один за другим разбредаться по палаткам. Когда Карпыч прихватил с собой кружку и полпачки печенья, Верка понимающе и сочувственно улыбнулась ему вслед. Афанасий засобирался к себе в избушку. Вскоре у костра остались только студенты и Зденек.

Не сговариваясь, они подсели к угольям. Валерка подбросил несколько хворостин потолще. Верка сходила за гитарой, неторопливо ее подстроила и потихоньку запела одну из любимых песен ее курса. Песню эту привез из экспедиции, не зная авторов ни слов, ни музыки, кто-то из парней. Спел раз, два на общих вечеринках, и вскоре без нее не заканчивалась ни одна компания. А уж посиделки у костра в поле – тем более.

Ночи платье белое

Облака выткали,

Где-то там на западе

Серп луны повис.

На вершинах снежных гор

Серебро слитками.

Сонные, огромные

Звезды смотрят вниз.

– Совсем про нас, – заметил Зденек, устремив взгляд в начинающее темнеть небо.

Валерка согласно кивнул головой.

А горы спят, спокойствием

Собственным скованы.

И друзья усталые

Спят в своих мешках.

И будить для выхода

Надо их скоро мне,

Ну а сам уснуть никак,

Не могу никак…

Верка закончила последний куплет, и в воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь редким постреливанием угольков.

– Да-а, – оборвала она сама же затянувшуюся паузу. – Точно, что про нас. И спать не хочется, и горы, и костер, и звезды видно, хоть пока и не слишком. Светло еще для них.

– Так ведь белая ночь и сюда дотягивается. Но зато через пару месяцев тут такая темень будет – все звезды пересчитаешь… А песня хорошая, точная очень… – вставил Валерка. – Только вот луны не серп, а почти полный диск. Какая она тут огромная. И цвет розоватый. Или в горах так кажется?..

– Да, необычная, – согласился Зденек.

– Немножко даже жутковатая, – призналась Верка. – Мне бабушка говорила, что в такие ночи надо опасаться колдунов и оборотней. Они в полнолуние как раз в силу входят. По крайней мере, у нас на Брянщине так считают.

– Ну, это кто во что верит, – усмехнулся Валерка, помолчал и вдруг оживленно добавил: – Правда, и у нас парни любят петь одну песню про колдуна, точнее, кудесника. Дай-ка гитару, попробую, хоть до тебя мне, конечно, далеко…

– Скромничаешь, небось, – улыбнулась Верка.

– У вас в России что, все геологи играют на гитарах и поют? – пошутил Зденек.

– Почти все, – в тон ему ответила Верка. – У нас на курсе тридцать три парня учатся и семь девчонок. И из парней только трое не умеют играть. Из девчонок, правда, я одна научилась.

Валерка запел. Голос у него был несильный, но приятный, и пальцы по струнам двигались довольно ловко. Верка даже невольно на него засмотрелась.

В старом замке над рекою

Одиноко жил кудесник.

Был на ты он с сатаною —

Так поется в старой песне.

Был особой он закваски,

Не любил он запах пудры.

И не знал он женской ласки,

Потому что был он…

Валерка вопрошающе-иронично глянул на слушателей, подмигнул Зденеку и подчеркнул окончание куплета:

МУДРЫЙ!..

Дальше пелось о том, что однажды этот мудрец все же не выдержал одиночества, жизни без любви и, «склонившись над ретортой», сотворил для себя идеал женщины.

И легка, и непорочна

Из реторты в результате

Вышла женщина, ну точно, —

Лотос Ганга в белом платье.

И, конечно, очень мило

Целый день она не села,

Все за кудесником ходила

И в глаза ему глядела.

По малейшему приказу

Все желанья выполняла.

И не ослушалась ни разу.

И ни разу не солгала…

Валерка вновь сделал паузу, неожиданно горестно вздохнул, набрал полную грудь воздуха и, форсируя, со скорбной миной допел концовку:

Ровно через две недели

Из замка выбежал кудесник

И… повесился на ели… —

Так поется в старой песне.

Не ожидавшие такого окончания романтичной истории, Зденек и Верка рассмеялись.

– Какой-то женоненавистник придумал, – прокомментировала Верка.

– Нет, реалист, – шутя не согласился Валерка.

– И ты, небось, такой же реалист, – глянула на него вопросительно-оценивающе Верка.

– Да нет… я… вас повеселить… – Валерка улыбнулся уже с грустью, подумав, что так и не успел спеть эту песню Маринке. И представил, как бы заразительно она рассмеялась в конце. – На самом деле… – Он начал говорить, но потом не решился рассказать им о ней.

В воздухе повисла пауза. Обрывая ее и возвращаясь к прежней теме разговора, Верка повернулась к Зденеку.

– Кстати, к слову о полнолунии, кудесниках и прочих тайнах… Вы упоминали, что ваша фамилия связана с какой-то загадочной историей, «почти мистической», и при случае обещали ее поведать. По-моему, сейчас как раз самый подходящий момент.

– А вы в детстве страшных сказок перед сном не боялись?

– Я их просто обожала.

– Ну что же, тогда слушайте… действительно, хотя я и чех, но фамилия наша французская и происходит из провинции Лозер. И именно оборотню – да-да, не удивляйтесь! – наш род обязан переселением в Чехию, относительным благополучием и известностью. Благодаря ему фамилия моего пра-пра… – не знаю, сколько раз я должен повторить эту приставку перед словом «дед» – попала в исторические хроники. Так что в семье могли не только передавать историю из поколения в поколение, но и подтверждать рассказы документами, газетами тех времен. Может быть, вы тоже что-то читали или слышали об Оборотне из Жеводана?…

Валерка и Верка отрицающе помотали головами.

– Так вот, Жеводан – это небольшая деревня в провинции Лозер. А началось все там примерно двести лет назад, летом 1764 года. В июле первой жертвой какого-то зверя стала пятнадцатилетняя девочка. Когда ее отыскали, тело несчастной было наполовину обглодано. В сентябре, видимо, тот же самый зверь убил еще одну девочку и двух мальчиков. К концу октября жертв было уже десять. По следам определили, что убийца – волк. Действовал он всегда одинаково: неожиданно прыгал из засады и впивался клыками в лицо. Сбитый с ног и получивший болевой шок человек не мог сопротивляться, и зверь перекусывал ему горло.

Население окрестных деревень было перепугано так, что потребовало принятия мер от правительства. В Жеводан прислали отряд драгун. Истребив почти сотню волков, те посчитали свою работу выполненной и удалились. Переждав несколько дней, людоед заявил о себе снова: растерзал мальчика, потом взрослого мужчину, еще нескольких детей. Зверь обнаглел настолько, что однажды напал на трех работавших в поле крестьян. И вот тут, поскольку них оказались вилы и палки, он впервые получил отпор и убрался ни с чем. А люди узнали, как волк выглядит – матерый самец с рыжеватой шерстью. Интересно, что, когда не получались его обычные атакующие броски в горизонтальном положении, он поднимался совсем по-человечески на задние лапы и бил защищающихся когтями передних лап… – Зденек сделал паузу, наклонился к костру, поправил головни и продолжил: – Так вот, ни облавы, в которых участвовали сотни человек, ни капканы и отравленные приманки не могли нанести волку никакого вреда. Он ловко ускользал или обходил их и снова нападал то на ребенка, то на взрослого. Интересно, что в округе было немало домашнего скота и при желании зверь мог бы утолять свою плоть им, но он выбирал только людей. Такая неуловимость и изощренность и стали поводом для многих считать его не просто хищным животным, а каким-то монстром, оборотнем. Потому его так и прозвали – Оборотень из Жеводана.

Слухи о людоеде дошли до Парижа, и сам Людовик XV приказал отправить в Жеводан знаменитого в те времена истребителя волков из Нормандии Филиппа Доневаля. Тот убил в окрестностях несчастной деревни около двадцати зверей, но, увы, не остановил кровавого списка Оборотня, который в то время исчислялся уже несколькими десятками.

Отозвав Доневаля, король прислал на его место еще одного известного волчатника – лейтенанта Антуана де Ватера, причем с самыми лучшими собаками, собранными у влиятельных вельмож столицы. Оборотень словно бросил ему вызов и за несколько недель загрыз пятерых детей и двух взрослых. Наконец гончие Ватера подняли в лесу гигантского волка. Лейтенант сумел ранить его, а другие охотники добили. В желудке зверя нашли несколько полос материи, походил он на Оборотня и по масти, поэтому все решили, что людоед уничтожен. Ватер отбыл в Париж за королевской наградой. Нападения на людей прекратились, но… только на месяц. А потом людоед стал еще активнее, число растерзанных им жителей провинции перевалило за шестьдесят…

– Это ужас какой-то! – не выдержала Верка, прервав рассказчика.

– Да-да, согласен. По-моему, такого случая в истории больше не повторялось… Так вот, не надеясь на помощь короля, местный маркиз де Апше сам организовал несколько облав. Активное участие принимал в них и наш далекий предок Жан Шастель. И вот, стоя за деревом в очередной засаде, он внезапно увидел перед собой огромного рыжеватого волка, машинально вскинул ружье и сразил зверя первым же выстрелом. В желудке матерого обнаружили детские кости. Нападения прекратились навсегда, но король, когда ему рассказали, что зловещего монстра одолел какой-то неизвестный деревенский охотник, только посмеялся и не определил ему никакой награды. Обиженный Шастель решил покинуть Францию и перебраться в Чехию, где в те времена были прекрасные охотничьи угодья. Однако жители провинции решили сами отблагодарить его и собрали довольно большую сумму денег. Это состояние и слава уничтожителя Оборотня помогли ему впоследствии получить право поставлять дичь ко двору чешской королевы Марии Терезии… Вот такая история с Оборотнем.

– Только мистики-то в ней никакой нет, – заметил Валерка. – Скорее, детектив с участием зверя-маньяка. Хотя шестьдесят человек загрызть – это действительно не шутка…

– Согласен, мистики нет. Но как мог людоед в течение двух лет так ловко уходить от пуль, ловушек и огромных свор гончих, которые отправили на тот свет за это время не меньше пары сотен обычных волков, в том числе и самых крупных вожаков стай? Откуда у него взялись такая невероятная хитрость и такие знания? И почему он не желал никакой добычи, кроме человечины?.. – Зденек вопрошающе развел руками. – Если бы я не был ученым, биологом и, как все мы, закоренелым материалистом, то, пожалуй, тоже стал бы искать причину в сверхъестественном… Когда мне впервые рассказали эту историю в отрочестве, я надолго был захвачен тайной оборотничества и даже в молодости, уже учась в университете, пытался исследовать ее как биолог. Но потом увлекся бабочками, и они стали для меня самым главным в жизни… Кстати, для явления оборотничества в науке уже давно существует официальный термин – ликантропия. Есть несколько версий, в том числе и вполне материалистических, которыми объясняют появление легенд и историй с вервольфами, верманами, лу-гару, волкодлаками и вашими русскими оборотнями. Если это будет любопытно, я могу при случае для вас вспомнить, но сегодня мы уже засиделись, по крайней мере – я. Утром хочу пораньше встать и сходить в разведку на ближние склоны. Знаете ли, нетерпение охотника…

Перебор струн и негромкие голоса поющих у костра едва доносились до крайней палатки Степана.

Он лежал под пологом на выгоревшем брезенте спальника, зажав в углу рта беломорину, и рассеянно скользил взглядом по марле, за которой бессильно гудели комары.

«Поют студенты… А чего им не петь?.. Какой-никакой праздник – сезон распечатали. Спиртишком разговелись. Молодые… Да, молодые и нормальные люди, не то что ты – иудин выродок… Упырь… – Степан вздохнул и затянулся так, что красный огонек папиросы разом дополз до ее середины. – А все батяня, сволочь! Как его угораздило в звериную шкуру влезть, что заставило? Мать только и сказала, мол, сам виноват. В чем?.. Теперь уж никто не узнает. Сам-то предок быстро выпутался – сиганул с обрыва, и все. А ты тащи этот крест всю жизнь… Хотя, конечно, и тебе отцовский путь никто не заказывал. Пустил бы тогда пулю в лоб в сторожке – и не было бы на тебе ни крови того первого, заблудившегося пацана, ни всех других. И лагеря бы немецкого не было…»

Из-за лагеря он и оказался здесь, у черта на куличках, и, забравшись в самую глухомань, таился два с лишним десятка лет.

А у него ведь и тут был выбор. В их белорусском городишке неподалеку от польской границы немцы оказались во вторую неделю войны. А еще через неделю вновь назначенный комендант города издал приказ, требовавший все население срочно сдать охотничье и другое оружие и пройти регистрацию. Степан тут же послушно отнес казенную берданку в комендатуру, объяснив, что она ему была выдана по службе. Заполняя листок учета, в графе профессия жирно вывел: «Инвалид производства, сторож». А там, где требовалось указать сведения о родителях, немного подумав, написал: «Погибли в Сибири». С одной стороны, если бы анкета попала в руки прежней власти, то такая запись соответствовала бы его ранее придуманной легенде, а с другой – немцы могли бы посчитать, что отец и мать, скорей всего, репрессированы. Все это вкупе с его хромотой, в которой проводившие регистрацию могли убедиться лично, видимо, сделало свое дело. Во всяком случае, его никто больше никуда не вызывал. В том числе и тогда, когда началась отправка рабочей силы в Германию.

Лесокомбинат, где работал Хмуров, как и все советские предприятия, лишился спешно эвакуировавшегося руководства и в своем прежнем смысле прекратил существование. Но дровяной склад, который охранял Степан, никуда не исчез. Более того, за первые месяцы лета до начала войны там уже скопилось приличное количество аккуратных штабелей. Поняв, что у немцев пока не доходят до них руки и никто не собирается всем этим распоряжаться, Степан и кладовщик с наступлением холодов начали потихоньку приторговывать дровишками, а чаще – менять их на продукты, на непереведенных пока еще куриц и кроликов. Тем и жили.

Вскоре немцы обнесли колючей проволокой большое поле за ближней лесополосой и туда потянулись хмурые колонны попавших в окружение военнопленных. Через какое-то время по вечерам из-за полосы стали регулярно доноситься автоматные очереди.

Кладовщик однажды шепотом сообщил Степану:

– Говорят, в овраге за полем пленные-то ров огромадный выкопали. Можно сказать, для себя. Теперя проверяют их, и кажный вечер коммунистов и евреев – к этому рву. И из автоматов… Такое вот дело. А согнали-то туда их тыщи! Бараки строят, видно, лагерь постоянный сделать хотят. Бают, и обслугу туда скоро набирать будут, мол, сами немцы не справляются. Да только кто же туда пойдет, своих-то кончать…

Степан согласно закивал головой, а перед глазами его тут же замиражил, затемнел зловеще-манящий провал ямы, наполненный окровавленными людьми, часть из которых еще подавали признаки жизни. Он попытался избавиться от этой картины и даже невольно потряс головой, но с ужасом почувствовал, что не может, что она уже стала частью его сознания. И даже если он сейчас силой затолкает, упрячет ее куда-то на самое дно, приглушит волей, в урочный день она все равно услужливо всплывет и подскажет Оборотню место ночного пиршества.

Так оно и случилось. Очнувшись утром недалеко от края оврага, он глянул вниз и действительно увидел огромную траншею, на треть заполненную неподвижными телами, которые слегка присыпал легкий ночной снежок. И по этому снежку тянулся снизу прямо к тому месту, где лежал Степан, свежий медвежий след. Ему опять стало нехорошо, но только на мгновение. Справившись с подступившим было к горлу комком, Степан огляделся по сторонам, вышел напрямик на дорогу и торопливо зашагал, почти побежал домой. И вдруг откуда-то сбоку резанул оклик:

– Хэндэ хох!

От неожиданности Степан шлепнулся на задницу и тут же поспешно вскинул руки.

Из-за деревьев вышли три немца с автоматами на изготовку.

– Зольдатен?! Партизанен?!

– Найн! Найн! – замотал головой трясущийся от страха сторож. – Сталин капут! Коммунист капут!

Немцы о чем-то переговорили друг с другом. Потом двое остались на месте, а один, подталкивая Степана стволом автомата, повел его в лагерь.

«Порешат, как пить дать порешат! – билось в голове Хмурова. – Че же придумать? Как выкрутиться?..»

Офицер, к которому его привели, обратился к Степану хоть и с заметным акцентом, но по-русски:

– Кто такой? Партизан? Красноармеец?

– Да какой я красноармеец, господин офицер, инвалид я с детства, сторожем тут недалеко состоял, на дровяном складу.

– А зачем шел к лагерю, почему раздет?

– Да я эта, господин офицер… – Степана внезапно осенило. – По дороге раздели! Подошли двое с винтовками, приказали, мол, скидавай все. Ну и разделся, не лишаться же жизни, господин офицер. А шел я эта… к вам. Прослышал, что вы на службу в лагерь набираете, вот и шел. Дай, думаю, узнаю…

Офицер усмехнулся.

– Значит, на работу шел устраиваться. Как у вас говорят, доброволец… Что же, нам помощники нужны. Только не всякие…

Когда Степана с еще десятком пленных подогнали к знакомому оврагу, он решил, что это конец. Но перед самым рвом его одного отпихнули в сторону, а остальных стали подталкивать к самой кромке ямы.

Офицер что-то сказал по-немецки солдатам, потом повернулся к Степану.

– Сейчас мы устроим тебе небольшую проверку. Можно сказать, испытание для приема на работу, на которую ты так спешил. – Он снова усмехнулся, довольный собственной шуткой. – Мы дадим тебе автомат, и ты расстреляешь этих коммунистов. Если не сможешь или не захочешь, займешь вон то крайнее место у ямы. Ты понял меня?

Потухшие взгляды изможденных, заросших щетиной и покрытых ссадинами и кровоподтеками пленных, уже смирившихся со своей участью, вдруг ожили и медленно пересеклись на Степане. В них читался один вопрос: какое решение примет сейчас этот незнакомый, но свой, российский парень? Предпочтет достойно умереть вместе с ними или купит жизнь ценой предательства, замарает руки их кровью?

Степан опустил глаза и угрюмо произнес:

– Давайте автомат…

– Подонок! – процедил сквозь стиснутые зубы один из пленных, сплюнул себе под ноги и зло добавил пару слов матом.

На него-то на первого и навел автомат Степан, нажимая на спуск. А дальше все оказалось просто: стараясь не смотреть в лица, чуть повернул прыгающий ствол направо, потом налево – и все десять человек исчезли за кромкой рва. Солдат выдернул из его рук автомат, подошел к яме и выпустил вниз еще несколько очередей, добив раненых.

Степан стоял, не ощущая реальности происходящего, словно находился в каком-то непонятном равновесии, и едва не упал, когда офицер поощрительно хлопнул его по плечу.

– Поздравляю с успешным экзаменом! Можешь считать, что ты принят. Завтра утром подойди с документами на оформление. Но только не в кальсонах…

Сначала его определили в бригаду по строительству лагеря, а когда эта работа была закончена, Степан решил попроситься в надзиратели. Он знал из сводок, что немецкая армия почти безостановочно катилась по России, и понимал: будущее – за новыми хозяевами. А значит, надо побыстрее занимать место поближе к ним. К тому же он собственными глазами увидел то огромное всевластие, которым обладали офицеры и надзиратели лагеря по отношению к узникам. Они могли их казнить и миловать, играючи давать надежду и тут же ее лишать, забавляться, как кошка с мышатами, упиваясь своей силой. Это было так похоже на ощущения могучего зверя, который мчался без дороги по лунному лесу и перед которым в страхе трепетало все живое…

Первые два года так и было, а потом мышиного цвета волна, украшенная свастиками, медленно поползла назад, набирая ускорение. На ее пенном гребне он докатился до самой западной границы Германии. Едва не погибнув под бомбами американцев в Гамбурге, когда они взяли этот город, представился одним из заключенных лагеря Нойенгамме, советским пленным. Если учесть, что только через это место прошло больше ста тысяч узников, а всего в окрестностях Гамбурга было 70 лагерей, то понятно, что у союзников не хватало ни времени, ни возможностей заниматься освобожденными, выяснением их личности и прошлого. Все они через лагеря для перемещенных лиц просто передавались представителям спецслужб своих государств. Сталинская Россия была не той страной, где пленных встречали с распростертыми объятиями, и многие из них, не сумев убедить в собственной невиновности бдительных чекистов и особистов, снова попадали в лагеря, только теперь советские и на родной территории. Сия чаша вполне могла бы ожидать и Степана, и он легко смирился с этим, понимая, что пять лет лагерей гораздо лучше расстрела за измену родине. Конечно, еще задолго до проверки Степан придумал себе новую легенду, из которой выходило, что его насильно угнали в Германию на работу, а когда дом хозяев в Гамбурге разбомбили и те погибли, он сбежал, стал пробираться к своим, но попал к американцам. А до войны, после детдома, жил у приютивших его добрых людей в деревне Глухово, в Белоруссии. Эту деревню он назвал потому, что знал: еще в самом начале оккупации за подозрение в связи с партизанами все ее жители были согнаны в сельсовет и там расстреляны и сожжены. Так что свидетелей, способных подтвердить или опровергнуть его слова, не осталось.

Может быть, и нашелся бы какой-нибудь дотошный следователь, который бы распутал эту шитую белыми нитками историю, но в дело вмешался случай.

Однажды в их лагере временного содержания на Западной Украине появился полковник НКВД и обратился к бывшим пленным с предельно ясной речью: «Тресту “Дальстрой” срочно требуются горнорабочие на Колыму и в Якутию. То, что вы попали в плен контуженными, ранеными или были увезены насильно – это еще надо будет суметь доказать, поэтому большинство из вас так и так попадет к нам в Гулаг отматывать свои сроки. Но мне дано право сегодня же оформить всех желающих вольнонаемными по договору на три года. Есть такие?»

Их оказалось немало. Степан был в числе первых. Добровольцев построили отдельно, пересчитали, переписали и уже на следующий день посадили в поезд. В открытые окна вагонов ударил пьянящий воздух свободы.

Заполняя трудовой листок, он, пожалев, что не сообразил это сделать раньше, вместо фамилии Хмуров написал Хмаров. Если бы кто заметил, сказал бы, мол, случайно описка получилась. То же самое проделал и с отчеством. Степан видел, что в общий список завербованных у начальника внесены только фамилии и инициалы, и если имя его уже могли запомнить солагерники, то по отчеству он никому не представлялся. Вряд ли с первого раза среди доброй сотни других его мог запомнить на слух и гулаговский полковник.

Все прошло гладко. На следующий день выдали временные удостоверения личности, в которых значилось, что обладатели их работают в тресте «Дальстрой» и откомандированы в управление «Дальзолото» города Магадана. В его документе значилось: «Хмаров Степан Петрович». По этому удостоверению уже на якутском прииске «Восточный», входящем в систему Гулага, он получил через год паспорт. А когда закончились все три года, положенные по договору, перевелся в недавно созданную Северомайскую экспедицию.

Так растаял на земле след и детдомовского Упыря, и свирепого надзирателя по кличке Хромой.

Словно в каком-то странном сне или наркотическом опьянении он огромной лохматой сомнамбулой раз за разом бесцельно опоясывал сопку по ее основанию. Не хотелось ни есть, ни пить, ни спать. Транскрил, наверное, сейчас выглядел со стороны чем-то вроде биоробота, которого замкнуло на одной программе и который продолжает механически повторять ее с постоянством хорошо заведенной игрушки. Он ощущал себя то ли обворованным, то ли мгновенно и против воли перенесенным в очень раннее, интеллектуально почти стерильное детство. Казалось, что кто-то разом полностью опустошил его черепную коробку, оставив лишь где-то в уголке кусочек сознания. А затем, раздув тело, словно пневматическую камеру, облачил его в чужую, непривычную одежду. И в таком виде и состоянии вытолкнул в непонятный мир. По сути, от него самого остался только этот крошечный кусочек сознания, который несла неизвестно куда биомашина существа МХ-21. Он напоминал сейчас астронавта, оказавшегося внезапно в запрограммированном на автоматический режим космолете какой-то чужой цивилизации: ты сидишь в кресле командира, но ощущаешь себя самым жалким и зависимым пассажиром и, более того, глядя на совершенно незнакомую систему управления, не можешь даже сказать, сумеешь ли ею когда-нибудь воспользоваться. А корабль летит в неизвестность, выполняя только ему одному ведомые маневры… Да, Компьютер Справедливости знал толк в наказаниях…

В мучительном бессилии и раздвоенности прошло несколько суток, а потом все же начался постепенный процесс адаптации и сближения. Хоть и усеченное, но все же гуманоидное сознание и оболочка МХ-21 со всеми заложенными в ней инстинктами и генной памятью зверя стали, прощупывая друг друга, искать какой-то компромиссный вариант сосуществования, а может, даже и обоюдовыгодного биоценоза. День за днем он все больше убеждался в том, что его уверенно ступающий четырьмя мощными лапами «космолет» в общем-то достаточно хорошо приспособленная для среды В-З, умело отлаженная здешней эволюцией машина и в обычном режиме надо просто полагаться на ее автопилот, не мешать ему. И только в каких-то особых ситуациях брать управление на себя. В свою очередь, сущность МХ-21 тоже как будто осознала, что она внезапно получила нечто такое, чего нет у других обитателей тайги и чем иногда можно с выгодой воспользоваться.

Постепенно пришло ощущение реальности, а с ним – чувство жажды и голода. И если первое было относительно легко утолить, поскольку в горах еще только начиналось лето и талой воды хватало с избытком, то со вторым оказалось сложнее. Приходилось довольствоваться редкой пока еще молодой травой на прогретых солнцепеках, побегами, едва пошедшими в лист, а чаще – сухим и жестким брусничником, не щедро сдобренным одинокими перезимовавшими ягодами – кислыми и сморщенными, будто от старости.

Передвигаясь в поисках пищи по распадкам и склонам, он и наткнулся на них в небольшой залесенной долинке с озером посередине. Зрение мгновенно утвердило Транскрила, что пред ним два представителя его собственного вида МХ-21. Но если сознание, сделав это открытие, невольно испытало положительные эмоции (все-таки родственные сущности!), то инстинкты выдали какую-то сложную комбинацию острого желания немедленно вступить в близкий контакт и одновременно почему-то проявить агрессивность.

Транскрил неуверенно затоптался на месте, а потом все же двинулся вперед. Подойдя поближе, он понял, откуда это раздвоение: сородичи были разного пола и от них исходили совершенно разные запахи. Если ее дух неотвратимо влек к себе, то его вызывал медленно закипавшее раздражение, даже злость. И частица гуманоида ничего не могла с этим сделать: ее логика оказалась заблокированной инстинктами, которые подсказывали только одно действие: вперед!

Зверь заметил соперника и, судя по всему, серьезного. Неожиданно вывалившийся из-за лиственничного мыска темно-бурый, почти черный медведь со странной белой отметиной на груди был нисколько не меньше его самого, а по возрасту, пожалуй, и помоложе. Ровные острые зубы его еще издалека блеснули белизной, а под шкурой рельефно перекатывались тугие желваки мышц. Видимо, чувствуя свою силу, он лишь на мгновение застыл на месте, а потом решительно направился к ним. Если бы Зверь был человеком, то он бы сейчас, наверное, выругался самыми последними словами. Ведь после стольких невезений с подругами судьба на этот раз, кажется, улыбнулась ему: добравшись в далекое глухое межгорье, он впервые натолкнулся на самку, за которой не тянулся шлейф обозленных друг на друга и готовых вцепиться в любой момент в чужое горло претендентов. Конечно, он был опытен и хитер, но его искалеченная лапа и немалый возраст сводили эти преимущества на нет. И когда Зверь увидел ее совсем одну, то поначалу даже не поверил в такую удачу и долго изучал пристальным взглядом окружавший полянку подлесок, откуда мог последовать неожиданный бросок коварного противника. Но нет, его встретило только доброжелательное урчание медведицы. Они вдвоем, ласково соприкасаясь боками, тут же направились к этой долине с озером и только к середине прошлой ночи добрались сюда. И вот теперь невесть откуда взявшийся молодой наглец хочет отнять ее, ставшую уже такой близкой и желанной. Нет, он легко не уступит незваному гостю свое право на любовь!

Зверь повернулся и угрожающе зарычал. Транскрил, а точнее, сущность МХ-21 ответила ему тем же. Соперники начали сходиться, медведица же неторопливо отошла в сторонку, освобождая поляну для поединка и демонстрируя полную нейтральность на случай любого исхода.

Когда расстояние между ними сократилось до одного хорошего броска, Зверь вдруг вымахнул на дыбы во весь свой немалый рост, вскинул вверх лапы и, загребая ими и потрясая непрерывным ревом воздух, пошел на задних лапах. Он знал, что белогрудый поступит точно так же и через миг они сойдутся, навалятся друг на друга, начнут рвать когтями и зубами. И тот, кто, не выдержав боли и натиска, опрокинется на спину, будет вынужден позорно бежать с поляны.

Все получилось почти так, как он ожидал. Противник тоже встал на дыбы и поднял лапы, оказавшись при этом ничуть не ниже Зверя. Но когда они почти коснулись друг друга когтями, белогрудый вдруг, в нарушение всех правил, резко нырнул вниз и изо всех сил ударил Зверя оскаленной мордой под нижнее ребро, вдобавок пластанув по животу клыками. Нестерпимая боль пронзила всего Зверя, на мгновение парализовав его, и он опрокинулся на спину, даже не уронив вскинутых кверху лап.

Еще до конца не очнувшись, но уже осознав, что с ним произошло, Зверь тяжело перевернулся на живот и унизительно пополз в кусты. Стоявшая недалеко медведица торопливо обошла Зверя стороной и направилась к белогрудому. Морда ее, устремленная к победителю, выражала такое же расположение, с каким она совсем недавно смотрела на Зверя.

Видя приближающуюся к нему самку, Транскрил опять затоптался на месте. Осколок гуманоидного сознания, понимая, что сейчас должно произойти, принялся изо всех сил сопротивляться.

Наутро после дня полевика лагерь покинули только трое. Первым, торопливо съев предложенную дежурным Карпычем порцию рисовой каши и наскоро запив ее чаем, направился к склону ближней горы Зденек. Он знал, что в этот ранний час роса еще покрывает мхи, цветы и ветки, а потому его легкокрылые красавицы пока не расположены к полетам. Но Зденек надеялся, что, когда он поднимется к вершинам, солнце уже высушит склоны и каменистые осыпи с редкими былинами. Именно последние интересовали Зденека больше всего. Если верить отчету новосибирских энтомологов, то как раз на такой вот невзрачной осыпи в этом районе Якутии ими был замечен, но, к сожалению, не пойман парусник арктический – Аполлон Арктикус, бабочка редчайшего вида, три штуки которого были обнаружены и описаны пять лет назад в Скандинавии. Только три штуки на весь мир! И вот теперь у него есть пусть небольшой, но шанс добавить к ним четвертый экземпляр, а может, и пятый, шестой… Одна мысль о возможности подобной удачи, нет, не удачи, а невероятного счастья, невольно заставляла его ускорять шаг.

Совсем не так – степенно и размеренно – двигались Белявский и Диметил. Выражаясь геологическим языком, они выполняли рекогносцировочный маршрут, а попросту – делали первый обход участка работ, во время которого надо было наметить последующие маршруты и хотя бы приблизительно определить места, где будут заложены канавы и шурфы. Конечно, и их подталкивало желание поскорее увидеть все собственными глазами, особенно золотоносные жилы, но не к лицу было выказывать нетерпение двум старым полевым волкам. Да и знали они, что из первого маршрута в горы, пробного марш-броска по каменным развалам, в любом случае вернешься с гудящими ногами, а переусердствуешь – так и пару дней потом хромать будешь. Втягиваться в такую работу надо постепенно.

Для студентов и рабочих этот день, по сути, оказался выходным. Каждый занимался своими делами: Карпыч неспешно выполнял обязанности дежурного; Тамерлан заряжал патроны, готовясь вечером пойти на озеро поохотиться на уток; Верка устроила стирку, спустившись ниже по ручью; Валерка лежал под пологом и читал инструкции по поиску золота.

Несмотря на более дальнюю дорогу, первыми вернулись геологи. Не успели они присесть у костра, как к ним тут же все подтянулись.

– Ну, что там, Ильич? Есть золотишко? – не выдержал первым Полковник.

Белявский довольно улыбнулся:

– Да как будто кое-что есть. С пяток приличных жилок просматривается. Конечно, кое-где канавками прощупать надо. Это уж ваша с Петровичем забота… Но есть, есть золотишко. – Он повернулся к Диметилу: – Ну, не будем народ томить, покажи.

Диметил развязал рюкзак, вытащил несколько кусков белого кварца со свежими сколами и протянул их студентам и Карпычу с Тамерланом. На раковистой поверхности образцов блестели мелкие желтые крапинки и зернышки.

– Это что, настоящее золото?! – восторженно распахнула глаза Верка.

– Оно самое, – подтвердил Полковник. – Чистейший минерал!

– В данном случае действительно чистейший, – устало улыбнулся Белявский. – Весь вопрос в том, сколько его здесь? Вот на этот-то вопрос мы и должны ответить. А сегодняшние камушки… – он подбросил на ладони образец, – заслуга наших далеких предшественников. Это они нашли золото, а мы пока лишь подтвердили факт его наличия в указанных точках.

– Но все равно здорово! Можно я другой образец посмотрю? – продолжала восторгаться Верка.

Валерка в душе тоже испытывал подобное чувство, но старался не подавать вида. И все-таки глаза выдавали его: не всякому удается подержать в руках такие образчики! На его родном Алдане почти все золото в рудах очень тонкое, невидимое. А тут такие жуки! Один Тамерлан глядел на поблескивающие куски кварца как на что-то обычное: то ли насмотрелся на золото за свою долгую полевую жизнь, то ли не хотел уподобляться студентам.

Всех заставил обернуться голос Зденека.

– О, кажется, я сегодня не единственный удачливый охотник! – На его лице тоже светилась самая неподдельная радость.

– Что-то редкое поймал? – Валерка, поселившийся со Зденеком в одной палатке, уже перешел с ним на «ты».

– Ой, а посмотреть можно? – попросила Верка.

– Конечно можно, – Зденек расстегнул небольшую сумку на поясе, достал из нее пакетик и развернул. На кусочке кальки лежала ярко-желтая бабочка с двумя большими красными «глазами» на крыльях.

– Кра-си-вая, – протянула Верка.

– Аполлон Эверсмана, – прокомментировал Зденек. – Он действительно считается одним из самых красивых парусников. Встречается только в Якутии и Магаданской области. В моей коллекции не было ни одного, а сегодня появилось сразу три. Такая добыча в первый день – очень хорошая примета! Если и дальше дела пойдут подобным образом, то может повезти и с… Нет! – Он счастливо засмеялся. – Не буду называть с чем. А то, как это у вас по-русски говорится, можно…

– Сглазить, – подсказал Белявский.

– Да-да, сглазить. Скажу как настоящий лесной охотник: с тем, кто очень редко может жить на каменистых склонах здешних гор.

– Как мы все-таки плохо знаем нашу природу, – вздохнул Диметил. – Уже второй десяток лет… А вон Петрович… – Он глянул на Тамерлана: – Четверть века, можно сказать, давим сапогами этих красавиц и даже представления не имеем, что они редкость, научная ценность. А может, рядом вообще еще неоткрытые виды летают и ползают…

– Вполне возможно, – согласился Зденек, – и то, что я боюсь сглазить, очень близко к вашим словам. Тут нет ничего удивительного. Якутия – огромная территория, в двадцать четыре раза больше Чехословакии. И даже хребет Черского, куда входит наш Бес-Дабан, длиннее всей моей страны. И представляете, на нем до последних трех лет еще никто и никогда не ловил бабочек! По крайней мере, в научной литературе такого не зафиксировано. Это настоящая терра инкогнита!..

– Тогда можно считать, что вам повезло. – Белявский снова устало улыбнулся. – Как говорят в России, с вас причитается. А если по-западному, то вы должны дать банкет нашей партии за то, что она доставила вас в столь удачное место. Я имею в виду партию Дабанскую, а не правящую… Только, пожалуй, не сегодня – мы с Вадимом Николаевичем с непривычки больно уж наломали ноги.

Зденек понимающе улыбнулся:

– Как говорят мои коллеги иностранцы, рашн традишн. Я сейчас вспомню слова моего московского друга… Да, кажется: за мной не поржавеет.

– Не заржавеет, – поправил его Белявский. – Вы прекрасно освоили русский язык.

– Стараюсь… А для банкета на дне моего рюкзака припрятан один очень хороший коньяк. Но я надеюсь его сберечь до того дня, когда вместе со мной – может, может быть! – в этом лагере появится…

– Тот, кто редко живет на… – подхватил фразу Валерка.

– Да-да, ты угадал.

– Что же, на том и порешим, – подвел черту Белявский и начал стягивать сапоги.

Поужинав, начальник с Диметилом тут же скрылись в палатке. И почти сразу же там зазвучала по транзистору какая-то музыка. Карпыч помыл посуду и тоже последовал их примеру. Тамерлан, подождав, пока чуть свечереет, удалился, как он пробурчал, зоревать на озеро, что было километрах в трех от лагеря.

У костра опять оказалась троица – Зденек и студенты. Каждый из них был слишком взволнован событиями дня, чтобы прямо сейчас, вот так просто пойти, забраться под полог и утихомириться. Душа требовала общения, ей надо было непременно поделиться переполнявшим ее сладостным щемящим чувством с кем-то близким по духу, понимающим, родственным.

– Зденек, – Верка первой решила приоткрыть шлюз, понимая, что сейчас в него хлынет целая волна, – а когда у вас все это началось?.. Ну, с бабочками?..

Вопрос подействовал как комплимент, собственно, в данной ситуации он им и был. Мечтательность, с которой энтомолог только что вглядывался в мерцающие угольки, сменилась на его лице оживленностью.

– О, это было очень давно. Знаете, мой дедушка работал школьным сторожем, и наша семья жила прямо в школе. По вечерам я часто бродил по пустым классам и рассматривал то, что привлекало внимание, – химическую посуду, приборы из кабинета физики, гербарии, коллекции минералов и насекомых. Больше всего я любил разглядывать бабочек. В один прекрасный миг мне, тогда еще пятилетнему, пришла в голову мысль о собственной коллекции. На лужайке у школы я и поймал первую в жизни бабочку. Потом это увлечение как будто угасло, но в студенческие годы вспыхнуло вновь. Подтолкнула экспедиция в Афганистан, в которую я попал почти случайно, на практику. Мы искали парусника Автократера и, увы, не нашли. Но именно там мой детский симптом напомнил о себе и быстро перерос в болезнь, которую называют коллекционерством. – Зденек негромко и даже чуть грустно рассмеялся. – Многие считают нас просто ненормальными. Говорят, здоровые мужчины, а бегаете с сачками по лужайкам, как дети. Да и кому нужны эти ваши засушенные красавицы, упрятанные в коробки?! А ведь бабочки – это и красота, и путешествия, и открытия, и знакомства, и охота… Это – все!

– А почему вы всегда рассказываете только про парусников?

– Наверное, потому, что я коллекционирую бабочек именно этого семейства. Хотя, конечно, ловлю и других – для обменов. А парусники – одни из самых редких, прекрасных и даже, я бы сказал, таинственных бабочек. Тот же Автократер, из-за которого я попал в Афганистан, был пойман на Памире в единственном экземпляре еще в 1911 году русским купцом Гогельбеком. Он выставил эту редкость на показ в Санкт-Петербурге, и бабочку тут же похитили. Она всплыла только через семнадцать лет на Дрезденском аукционе, произведя там небывалую сенсацию, и была продана за огромную сумму. Целых двадцать пять лет никто не мог хотя бы издалека увидеть второго живого Автократера, и вот в 1936 году немецкий ученый Коч со своей женой вдруг выловили целую серию сверхредких бабочек. Но эти коллекционеры умерли, так и не назвав того места, где их поджидала невиданная удача. Потом в Афганистане побывало множество научных экспедиций вроде нашей, но никто больше не встречал таинственного Автократера. Вот так… Поэтому на следующий год, если получится с визой и в Афганистане не начнется новая межклановая война, я обязательно туда поеду. Понимаю, что шансы мои ничтожны, но, увы, ничего с собой не могу поделать. Такая вот проклятая болезнь…

– А ты знаешь, сколько видов бабочек у нас в Якутии? – Валерку, похоже, рассказ Зденека тоже задел за живое. Во всяком случае, в его вопросе прозвучал нескрываемый интерес.

– Пока учеными описано сто тридцать пять видов. Это дневных. Ночных, думаю, больше.

– А мне всегда казалось, что их намного меньше! – удивился Валерка. Верка тоже согласно кивнула головой.

– Это только кажется так. Во всяком случае, всего на нашей планете открыто сто пятьдесят тысяч видов бабочек. Сто тридцать тысяч – ночные.

Валерка только присвистнул от удивления.

– Да-да, – продолжил Зденек, – и я тоже собираюсь здесь на них поохотиться. Вот жду завтрашнего полнолуния. Дело в том, что некоторые интересные виды активизируются именно в такие ночи. Прямо как, – он лукаво глянул на студентку, – колдуны и оборотни.

Верка посмотрела ему прямо в глаза:

– Смеетесь?

Зденек погасил улыбку:

– Что вы, нисколько.

Верка измерила долгим взглядом поднимающуюся из-за перевала огромную луну, потом снова повернулась к Зденеку.

– Чем иронизировать над бедной студенткой из дремучей Брянщины, вы бы лучше просветили нас на этот счет…

– Что вы имеете в виду? – не понял и несколько смутился энтомолог.

– Да, помните, вы обещали рассказать о версиях… Ну, которые насчет оборотней существуют.

– А-а! – вспомнил Зденек. – Пожалуйста, если я еще не надоел вам своей болтовней.

– Расскажи-расскажи, – попросил и Валерка. – Спать все равно неохота.

Зденек на мгновение задумался и снова чуть заметно улыбнулся.

– Хорошо. Ты у нас, как я уже понял, почти стопроцентный материалист.

– Ну, практически. В оборотней в волчьей шкуре я действительно не верю. Но какие-то знаки судьба нам давать может, это я по себе знаю…

– Поэтому персонально для тебя, – Зденек улыбнулся, – первая версия. Материалистическая. Еще древние греки называли ликантропию «лупинам сусаниам», что означало «волчье сумасшествие». То есть ее просто считали одной из форм безумия, впав в которую, человек начинал считать себя волком и соответственно вести. Но как бы он ни бегал на четвереньках, как бы ни рычал и ни кусался, естественно, вид настоящего волка принять не мог.

В те времена таких людей пытались лечить, но в Средневековье, печально известное «охотой на ведьм» и прочую «нечисть», ликантропы, конечно же, почти сразу попадали на костер. А до этого под пытками или в состоянии очередного «волчьего» помутнения рассудка оговаривали себя, выдумывая внушительные списки несуществующих в реальности жертв, обставляя их леденящими кровь подробностями. Из всего этого потом и рождались легенды, которые кочевали из страны в страну.

Еще одно из оснований для рождения таких легенд – воспитанные волками и другими хищниками дети. Вы, конечно, прекрасно знаете историю о Маугли, но она совсем не уникальна. За последнюю сотню лет из той же Индии было около двадцати сообщений о детях-волках, детях-пантерах, детях-леопардах. Лишь тигры почему-то не спешили усыновлять человеческих детенышей. Может, из-за обиды родственников Шерхана на Маугли? – Зденек улыбнулся. – А если серьезно, то разве не мог стать автором таинственной истории человек, увидевший в ночных джунглях такое существо, бегущее на четвереньках?

– Мог, – согласно кивнул головой Валерка.

– А с самой последней версией я познакомился буквально несколько лет назад, – продолжил Зденек. – Ее автор доктор Ли Иллис из Англии. Он считает, что во всем виновата порфирия – болезнь, вызываемая генетическими нарушениями. Такие больные не могут переносить солнечный свет, от него их кожа покрывается язвами, разрушаются нос, уши и даже пальцы. А вот зубы становятся красного цвета. Одновременно возможны психические расстройства. Теперь представьте человека с обезображенными болезнью лицом и телом, заросшего волосами, любая процедура удаления которых для него очень болезненна, выходящего на улицу только ночью, да еще и немного или много не в себе. Разве этого не достаточно, чтобы кто-то увидел в нем оборотня?

– Вполне, – опять согласился Валерка. Верка сидела, вглядываясь в угольки костра, и молчала.

– Тем более что в конце Иллис приводит замечательный аргумент: единственная страна, где, по его сведениям, не существует легенд об оборотнях, это Цейлон. И там же ни один доктор никогда не встречал больных порфирией.

– Убедительно. Особенно последний факт. – Валерка звонко пришлепнул комара на лбу.

Зденек поднялся, обошел костер, глянул на молчащую Верку.

– А почему не выражает согласия наша дама? Или она настроена более мистически?

– А я вот думаю, как объяснить…

– Что объяснить? – переспросили в голос Зденек и Валерка.

– Настоящих оборотней. Которые не ваши порфириты, не маугли и не скачущие на четвереньках сумасшедшие.

– А герои любимых волшебных сказок, – иронично подхватил Валерка.

– Да нет, думаю, реальности.

– А что, самой приходилось видеть? – тем же тоном продолжал Валерка.

– Мне – нет, а вот моей бабушке – да.

– Ну вот, сейчас мы и послушаем бабушкину сказку в исполнении ее внучки.

– Не надо так иронизировать, Валерий, – остановил его Зденек с улыбкой, – а то единственная наша дама обидится, а наука в моем и твоем лице, как принято у вас говорить, не обогатится еще одним замечательным фактом. Пожалуйста, Вера, мы вас слушаем.

– Так вот, несмотря на все ваши насмешки, этот оборотень жил в нашей деревне, когда бабушка была еще молодой. Жил он один, и за калитку его глухого двора никто ни разу не ступал. Как и почему он стал оборотнем, не знал никто, но все его так и звали – Оборотень. Не любили его, конечно, в деревне страшно, но боялись и потому не трогали. Зимой деревню в полнолуние окружали волки и выли так, что кровь в жилах леденела. Но к полуночи замолкали, и ходил слух, что это было после того, как Оборотень выходил задами на околицу. Будто бы кто-то видел. И не просто выходил, а кувыркался на снегу до тех пор, пока не превращался в огромного белого волка, и потом уже уводил за собой всю стаю… Вы можете сказать, что это выдумки. – Верка подняла глаза на Зденека, но он не спешил соглашаться с последними словами. – Но был и факт. Мужики решили, что надо как-то бороться с волчьим нашествием. Собрали со всех деньги, купили капканы и расставили вокруг деревни. Как-то ночью многие проснулись от страшного воя, а утром в капкане у околицы нашли отгрызенную лапу. После этого Оборотень целую неделю не выходил из дома, а когда вышел, на правой руке его была рукавица, которую он уже никогда не снимал… – Верка помолчала. – Бабушка говорила, что умирал он страшно. Несколько дней сидел на порожке своей распахнутой калитки и молча плакал. А потом подскочил, побежал в лес. И только вой оттуда донесся. Так его больше никто и не видел.

– С лапой – классический вариант, – заметил Валерка, но уже без особой иронии. Видимо, убежденность и чуть подрагивающий голос Верки как-то незаметно подействовали и на него.

– Классический, – согласился Зденек. – Одна из первых историй подобного типа, с которой я познакомился, рассказывала о друзьях-аристократах, живших во Франции аж в шестнадцатом веке. Во время охоты на одного из них напал волк. Сражаясь со зверем, тот отрубил его лапу, а чтобы рассказ был достоверным, прихватил ее с собой показать поджидавшему на привале другу. Когда же он вытряхнул трофей из охотничьей сумки, то перед потрясенным другом упала отрубленная человеческая кисть. Мало того – на одном из ее пальцев сверкало драгоценным камнем кольцо, которое тот совсем недавно подарил собственной жене. Когда они возвратились домой, жена их не встретила…

– Потому что лежала в спальне с перебинтованной рукой, – подхватил Валерка.

– Совершенно верно. Она во всем призналась, и любящий муж отправил ее на костер… Да, таких историй со времен Средневековья собрался целый пышный букет. Весь вопрос в степени их достоверности…

– Но ведь бабушка сама мне про Оборотня рассказывала. Зачем ей было выдумывать… Тем более что с волками она до самой смерти дружбу водила… – негромко возразила Верка. И добавила: – Одного волка даже ко мне приставила, когда я еще совсем маленькой была.

– Надеюсь, не оборотня, – усмехнулся Валерка.

– Расскажите, расскажите, – попросил Зденек.

– Я тогда еще в школу не пошла, лет пять мне исполнилось, а какие-то напасти недетские разом навалились: то ногу подверну, то головой ударюсь, то корова безо всяких причин лягнет. Как будто кто-то ходит за мной следом и пытается пакости на каждом шагу строить. Кошмары всякие донимали. А к осени и вовсе заболела сильно, целую неделю в жару пролежала. Но потом все стало как-то проходить, налаживаться. Спать стала нормально. И вот однажды ночью проснулась, смотрю, а в самом углу моей комнаты сидит большая серая собака и внимательно так на меня смотрит. Я встала с постели – она исчезла, будто в воздухе растворилась. Ну, я, конечно, наутро все бабушке рассказала. А она погладила меня по голове и говорит: «Ты этой собаки, внученька, не бойся. Она тебя от напастей по ночам сторожит. А утром уходит. Она добрая, не бойся…»

Я и успокоилась. Правда, собаку эту больше никогда не видела. А уже позже, когда подросла, расспросила бабушку перед самой ее смертью, что же это было. «Волк это был, внученька. – Помню, она тогда как-то хитровато улыбнулась. – Волк. Но хороший волк, добрый. Он у меня чуть не в кажном сне под ногами юлил. Я ему и сказала: чем возле ног без дела крутиться, лучше бы девчонку посторожил, нехороший кто-то за ней увязался, как бы совсем не забрал… Ну, он, видно, команду мою и исполнил. Ведь и впрямь помог, оборонил…»

– Я тоже считаю, помог, – добавила уже от себя Верка и вопросительно посмотрела на чеха.

– Очень похоже на работу с мыслеформами, – откликнулся Зденек, – но это уже совсем другая область… Кстати. – Он опять повернул разговор в прежнее русло: – А не описывала ли бабушка внешность того вашего деревенского оборотня?

– Да нет, что-то не помню.

– Дело в том, что раньше существовали определенные приметы, так сказать, критерии вида, – иронично блеснул глазами Зденек, – по которым человека-оборотня можно было определить и до превращения. Прежде всего это густые сросшиеся брови…

– Как у нашего Тамерлана, – не выдержал и пошутил Валерка.

– Точно, – усмехнулась Верка.

– …покрытые волосами ладони…

– А если он их бреет? – продолжил игру Валерка.

– …низко посаженные приплюснутые уши…

– По-моему, они именно такие, – подхватила Верка.

– …синего или красного цвета ногти.

– А они у него… всегда в грязи… и поэтому истинный цвет… определить невозможно, – перебивая друг друга, заключили студенты.

Зденек же сделал серьезное лицо, поднял вверх палец и с пафосом произнес:

– Итак, господа, мы только что выдвинули в отношении Тамерлана классическое инквизиторское обвинение. Остается лишь в завтрашнее полнолуние подкрепить его собственными наблюдениями и торжественно сжечь Тамерлана на большом пионерском костре!

Все трое весело засмеялись, но Верка вдруг неожиданно замолкла и произнесла тихо то ли в шутку, то ли всерьез:

– Сучок где-то рядом хрустнул.

– Это Тамерлан подслушивает. Разобрался со своими волками и потихоньку вернулся, – мгновенно среагировал Валерка.

Все опять засмеялись, поднялись и пошли к палаткам. Если бы Валерка знал, как был он близок сейчас к истине. Тамерлан действительно передвинул затекшую от долгой неподвижности ногу и ненароком наступил на сучок.

Утки в этот вечер не летели, и он решил не дожидаться утренней зорьки. Выйдя к лагерю, Тамерлан хотел было подойти к костру, но вдруг услышал донесшееся оттуда слово «оборотень». Подумав о самом худшем, мгновенно замер и весь превратился в слух. Ну, а уж потом ничего не оставалось, как дожидаться конца разговора, за время которого он не раз покрывался испариной, но который, к счастью, закончился для него благополучно.

«Я вам покажу, суки, пионерский костер! – шептал Тамерлан про себя, дожидаясь, пока в палатках улягутся. – Вы у меня еще попоете! Была бы моя воля – ни одна падла отсюда бы живой не ушла. Да нельзя – шум поднимется…»

Утром, перед выходом на завтрак, он послюнявил палец и тщательно пригладил им брови, разделив их на пробор. Потом осмотрел ладони и выдернул несколько новых волосков.

Медленно приоткрыв глаза, но еще окончательно не проснувшись, Транскрил в первые мгновения ничего не мог сообразить. Его лицо и правая рука лежали на чем-то лохматом, теплом и не очень приятно пахнувшем. И это шерстистое нечто ритмично вздымалось и опускалось, словно баюкая его тело. В довершение к этому оно довольно громко сопело и обдавало затылок тяжелым дыханием. Транскрил медленно повернул лицо и оцепенел от ужаса: прямо перед его физиономией плавно покачивалась блаженно ощеренная огромными желтыми клыками пасть какого-то, судя по всему спящего, хищника. Только сейчас ощутив греющую тяжесть на спине, он догадался, что на ней, видимо, покоится лапа существа.

У него хватило ума и самообладания, чтобы удержать себя от порыва мгновенно ринуться прочь. Затаив дыхание, он, как бы во сне, лениво перевернулся на другой бок и осторожно выскользнул из звериных объятий. Недовольно что-то проурчав, существо тоже медленно перевалилось, поворачиваясь к нему широкой спиной. Транскрил отполз на четвереньках на безопасное расстояние и только тогда вскочил на ноги.

Сомнений не было: он только что спал в обнимку с МХ-21… Стараясь не выдавать себя лишним шумом, то и дело оглядываясь сквозь редкие деревца в сторону оставшейся медведицы, Транскрил торопливо удалялся от поляны. Он попытался вспомнить, как все это случилось, и та самая частица сознания, которая так бесславно проиграла животным инстинктам, почти сразу услужливо прокрутила ему «видеозапись» поединка двух соперников, а затем – вечерней любовной игры Транскрила и самки, от которой он сейчас позорно бежал. Словно желая в этом убедиться, он поднес к лицу руки, и идущий от них запах заставил его содрогнуться. Ему показалось, что не только ладони, совсем недавно блаженно млевшие в утопившей их шерсти, но и все его тело, все существо пропиталось отвратительным звериным духом, вымазалось в чем-то животно-низменном и похотливо-грязном. Единственным желанием было поскорей броситься во что-то чистое и смыть с себя эту мерзость.

Окинув несколькими быстрыми взглядами окрестность, он мгновенно оценил рельеф и решительно направился к впадине между двумя ближними возвышенностями: на дне ее обязательно должна была скапливаться в какой-то форме жидкость, которая, как он помнил из информации о В-З, покрывала три четверти поверхности планеты.

Шагая вниз по длинному и пологому склону, Транскрил поначалу не мог понять, почему столь естественный сейчас душевный дискомфорт нелепо сочетается у него с такой необыкновенной физической легкостью. Казалось, оттолкнись ногой чуть посильнее – и взмоешь вверх. Он так и сделал. И точно – пролетел несколько обычных шагов. И только приземлясь, вспомнил: ведь сила тяжести на В-З примерно в пять раз меньше, чем на его родном Лемаре. Что ж, по крайней мере, он получил хотя бы одно физическое преимущество над всеми здешними существами. Конечно, интеллект и некоторые параспособности гуманоида восьмой стадии развития были неплохим багажом, но, судя по ситуации, из которой он только что выпутался, на этой планетке неплохо уметь при случае быстро унести ноги.

По дну впадины, врезанному в скальный грунт, действительно катил на приличной скорости поток жидкости, по внешнему виду почти ничем не отличавшейся от их лемаровской воды. Собственно, так оно и должно было быть: для тех транскрилов, которые получали льготу в виде хотя бы редких превращений в гуманоидов во время отбывания срока, специально подбирались хоть и дикие, но все же сходные по условиям жизни планеты. Такой была и В-З, ее атмосферу отличало лишь чуть более повышенное – на пару-тройку процентов – содержание кислорода. Но это было не страшно, по крайней мере, к возникновению эффекта кислородного опьянения такое небольшое перенасыщение привести не должно было.

Транскрил опустил в жидкость ладонь: да, совсем обычная вода, только чуть холодноватая. Это и понятно, она стекает сюда с вон тех тающих снегов на вершинах.

Пытаясь отыскать в неглубоком русле какую-нибудь яму, куда можно было бы если не нырнуть с головой, то хотя бы забрести по пояс, он начал подниматься вверх по ручью. Именно вверх, потому что оттуда доносился шум, похожий на издаваемый водопадом. А если есть водопад, то под ним непременно должна существовать каменная впадина-ванна.

Интуиция не подвела, и скоро за редкими тонкими деревцами, покрытыми вместо листьев непривычными мягкими иголками, замелькала белая полоса падающей с высоты воды. Транскрил невольно ускорил было шаг, но вдруг инстинктивно замер: к естественному гулу водопада примешивались едва различимые посторонние звуки. Он постоял, еще внимательнее прислушался и утвердился: звуки, вне сомнения, издавало какое-то живое существо. Похоже, ванная комната уже была кем-то занята. Но кем?

Спустившись со склона в обрывистое русло и скрываясь за скалистым мыском, Транскрил подобрался почти к самому водопаду и незаметно выглянул из-за влажного камня. Он ожидал увидеть все, что угодно, может, даже десяток собравшихся вместе МХ-21 или каких-то других животных форм, но увидел он… гуманоида! То самое существо пятой ступени развития, которое главенствовало на В-З, но вероятность нахождения которого в этих местах статистически была почти равной нулю. Мало того, перед ним, издавая протяжные мелодичные звуки, стояла под прыгающей с уступа и кипящей у ее ног водой представительница противоположного пола – одинокая юная женщина, неизвестно как попавшая в этот затерянный мир.

Словно тоже заинтересовавшись этим невероятным фактом, чуть выглянувшее из-за гребня перевала светило торопливо послало в долину первые лучи, и струи водопада тут же заиграли, заискрились бесконечно падающими с ладони скалы сверкающими бусами. Фигура женщины, то исчезающая за этой фантастической завесой, то выплывающая из-за нее, вспыхивала драгоценной золотистой статуэткой. Прозрачные стремительные нити, пересекаясь, сливаясь и разлетаясь в стороны, радостно плясали на ее волнистых волосах, обтекали живой тканью маленькие нежные груди и торопливо убегали вниз по стройным длинным ногам. Но природе оказалось мало этой прекрасной картины, и она, легким порывом ветерка подняв водяную пыль над чашей водопада, зажгла в ней радугу, перебросив ее концы с берега на берег. Увидев этот волшебный мост, женщина счастливо рассмеялась и, вскинув руки, закружилась на месте от избытка чувств, рассыпая веером самоцветы.

Потрясенный Транскрил не мог оторвать глаз, забыв о том, чего жаждали какие-то мгновения назад его оскверненные душа и тело… Как же она была хороша! Хороша чисто физически – редким сочетанием почти идеальной фигуры и красивого лица – как Она, первая его жена, лишь волосы были не такие – почти черные. И глаза другие – какого-то непривычного насыщенного коричневого цвета. Но на этот раз иной цвет волос и глаз не вызывал у него отторжения, а, наоборот, как будто притягивал. Может, это происходило еще и потому, что прекрасная юная особа почти зримо светилась каким-то волшебно притягательным внутренним светом, который переполнял все ее существо и выплескивался наружу не только через счастливо сияющие глаза, но и, казалось, через каждую пору обнаженного тела.

Левый бок Транскрила непривычно-сладостно защемило, ему даже показалось, что закружилась голова. «Кислород, – механически и бессознательно отметил он. – Все-таки здесь слишком много кислорода. Особенно возле воды».

Но вот водяная пыль, превратясь в почти прозрачное облачко, поднялась и поплыла над ущельем, радуга исчезла, и женщина, словно очнувшись от волшебного наваждения, торопливо вышла на берег, начала вытираться. Быстро одевшись, она стала подниматься по противоположному склону. Подождав, пока женщина чуть отойдет, Транскрил тихонько последовал за ней. Идти пришлось недолго, одолев небольшой подъем и сделав три-четыре поворота, едва намеченная тропинка вывела его на край террасы. У противоположной стороны ее – он на этот раз почти не удивился – вытянулся целый ряд жилищ, судя по свежеспиленным деревьям вокруг, недавно здесь появившихся.

«Вот тебе и “вероятность контакта, практически равная нулю”. – Усмехнувшись, Транскрил снова вспомнил слова пилота с высадившего его дисколета. – Да тут у них целое поселение! Хотя, наверное, временное. Похоже, какая-нибудь научная экспедиция, если, конечно, то, чем они занимаются, можно назвать наукой. А вот и тому пример… – Он пригляделся к струйке дыма, поднимающейся в самом центре лагеря. – Первобытный способ использования энергии для приготовления пищи. Кажется, когда-то это называлось словом… костер… Но красавица-то, красавица откуда такая в этом дикарском заповеднике?! Впрочем, тебе, Транскрил-278, надо подумать совсем о другом, о том, как бы через оставшиеся неполные сутки не угодить в виде МХ-21 к ним на обед, вот на этот самый, как его… костер… Хотя время еще есть, немного понаблюдать можно, вдруг удастся выяснить, сколько их и кто они…»

Мысленно произнеся последнюю фразу, Транскрил тут же поймал себя на том, что лукавит. Если честно, то его сейчас в лагере интересовало только одно существо – Она. Вглядываясь с каким-то непонятным томлением в крайнее жилище, куда вошла женщина, он надеялся, что таинственная незнакомка покажется из него, но вместо этого из других жилищ вышли два гуманоида и направились в его сторону. За спинами их чернели какие-то продолговатые предметы, похожие на бластеры. Транскрил понял, что надо спешно удаляться.

Проснувшись и сладко потянувшись, медведица не поняла, куда исчез Белогрудый. Обычно самцы, тратившие в таких случаях больше сил, спали дольше, и она на рассвете будила их нежными тычками в бок и возбуждающим полизыванием шеи и морды. А тут ее ласки провалились в пустоту. Тем не менее инстинкт подсказывал, что они с самцом еще нужны друг другу для продолжения рода. Он должен быть где-то тут. Медведица перекатилась на другой бок: не видно… Встала, уткнулась носом в свежий, но уже остывающий след Белогрудого и, едва сделав шаг, вдруг резко отпрянула назад – примятый мох пах двуногим. А куда делся Белогрудый, не превратился же он в это отвратительное, злобное и трусливое существо? Или двуногий неслышно подкрался и незаметно унес в своих лапах ее самца? Почему же тогда Белогрудый не подал никакого знака? Ведь ее чуткий слух уловил бы малейший шум борьбы… Вконец запутанная всем этим, медведица надолго застыла на месте, пытаясь что-то сообразить, а потом все-таки пошла по следу двуногого. След потянулся вдоль речки, довел ее до шумно падающей воды. Еще немного – и вдалеке показались жилища двуногих, горько и неприятно пахну́ло дымом. Опыт и инстинкт подсказали ей, что туда лучше не ходить, – опасно. Тем более что Белогрудый так и не дал о себе знать.

Потоптавшись на камнях, медведица в конце концов смирилась с тем, что недолгое счастье ее таежной любви закончилось и надо возвращаться на берега извилистой и громкой реки, где ее ждут пестун и два маленьких медвежонка. В любом случае, повинуясь закону продолжения рода, она приходила сюда, в такую даль, не зря – медведица чувствовала, что внутри ее медленно и таинственно зарождается новая жизнь. Утешаясь этим ощущением, она побрела по распадку в сторону синевших далеко на восходе родных гор.

На высокий яр над рекой, с которого лучше всего ловился запах и откуда можно было оглядеть всю ближнюю округу, она поднялась только к вечеру следующего дня. Потянула ноздрями воздух со стороны леса, пытаясь определить, где мирно бродит сейчас ее семейство. Но вместо этого ее уши вдруг уловили испуганный визг медвежат, а взгляд метнулся за этим визгом по кругу и упал вниз, к шумно скачущей по камням воде. У самой кромки воды несколько двуногих торопливо садились на какие-то большие плавучие шкуры и волокли за собой ее медвежат. Она было не поняла, почему пестун не защищает их, но почти сразу же увидела его, с алой меткой на боку, неподвижно лежавшего на одной из плавучих шкур. Издав страшный рык, медведица бросилась к воде, но двуногие, опережая ее, оттолкнули свои шкуры на стремнину и быстро заскользили по ней. Разъяренная мать помчалась вдогонку вдоль берега, то ныряя в редкие тальники, то выскакивая на узкие отмели. Со шкур загремел частый гром, что-то несколько раз хлестко ударило совсем рядом в гальку, обдало ее острыми каменными брызгами, но это не остановило медведицу. Она почти поравнялась с плывущими шкурами, которые вблизи оказались больше похожи на округлые бревна, и уже отчетливо видела оскаленные морды двуногих, искаженные страхом. Еще немного – и она забежит вперед их, а потом ринется наперерез в реку, размечет когтями их шкуры-бревна, порвет клыками двуногих и освободит своих медвежат! Но в это время отмель, резко сузившись и сойдя на нет, нырнула под высокую обрывистую скалу. Медведица будто налетела на стену, но тут же, почти не останавливаясь, бросилась в воду и отчаянно замолотила лапами. Она попыталась догнать двуногих, но они, вывернув на самую стремнину и отчаянно отталкиваясь от воды какими-то широкими палками, стали быстро удаляться. Вскоре медведица поняла, что ей не настигнуть трусливых похитителей и не расправиться с ними. Проглотив свирепый рев, переходящий в стон, она повернула к берегу. Но теперь уже отвесные стены прижимов гнали ее вперед и вперед, злобно впиваясь зубьями каменных щеток. Обессиленная и ободранная, она с трудом дотянула до конца ущелья, выползла на первый еле торчавший из-под воды мысок и упала на холодные мокрые камни.

Немного отойдя от лагеря, Тамерлан присел на поваленную деревину и предложил жестом сделать то же самое и Валерке. Сунув руку в карман, достал смятую пачку, протянул студенту.

– Давай-ка высмолим по одной напоследок. Можа, потом до вечера не придется.

Валерка взял папиросину, прикурил, молча выпустил длинную струйку сизого дыма, задумался о своем.

Конечно, он предпочел бы для первого выхода на охоту компаньона не столь угрюмого и заносчивого, как этот смурной амбал, но, увы, выбирать не приходится. Спасибо и на том, что Тамерлан взял с собой.

Накануне, судя по пересказу Белявского, только с которым его любимый работник и пускался в редкие откровения, шурфовщик нашел километрах в пяти от лагеря два солонца с пробитыми к ним свежими бараньими тропами. И наутро собрался пойти туда – посидеть в скрадке.

Узнав об этом, Валерка, конечно, не мог удержаться. К охоте он был неравнодушен, а тут впервые появилась возможность если не добыть, то хотя бы собственными глазами увидеть снежного барана – редчайший трофей. Тамерлан поначалу заартачился, мол, не любит он компаний, предпочитает ходить в одиночку, но к разговору подключился Белявский: «Да возьми парня, Петрович. Он же сам из тайги, дело знает. Все равно будет целый день зря в лагере прокисать. Мне сегодня в помощники Веры и Карпыча достаточно, наметим тут поблизости вам пару-тройку канавок. А вдвоем вы сразу на оба солонца сядете – шансов в два раза больше. Только чтоб мне самок с ягнятами не стреляли, не будем грех на душу брать». Начальник повернулся к Валерке: «Тебе с карабином приходилось дело иметь?» – «Конечно, – ответил он как можно равнодушнее, – с отцом и лосей, и изюбрей брали». – «Ладно, студент, собирайся», – согласился Тамерлан, скорей всего только потому, чтобы не перечить Белявскому.

И вот он теперь сидит рядом, хмуро дымит беломориной.

– А если что другое по дороге встретим? – Валерка решил разрядить молчание.

– Если олень или сохатый – стреляй. А из-за зайца или какой мелочи шума не поднимай – бараны уйдут. И в медведей не пали, ранишь – беды не оберешься.

– А чего нам вдвоем да с карабинами их бояться! – Валерка произнес это с апломбом бывалого промысловика, хотя сам ни разу в медвежьей охоте не участвовал. – Тем более вы, наверное, за столько лет в тайге их десятки добыли.

– На кой они мне! – Тамерлан деланно усмехнулся. – Мясо ихнее я не ем, вкуса не переношу. Они меня не трогают – и я их тоже. И тебе того же советую. Особенно в медведицу не вздумай стрелять…

– Да знаю, с медвежатами она страшней тигрицы…

– Вот-вот. – Тамерлан поднялся. – Хватит, заболтались. Пошли, а то не успеем. – И двинулся вперед.

Он только что сказал правду: медведи и впрямь его никогда не трогали, хотя сталкиваться приходилось нос к носу не раз. Своего, что ли, чуяли?.. А может, не просто своего, а еще и стоящего выше них по звериной иерархии. Во всяком случае, тут же молча уступали дорогу. И мяса медвежьего он действительно не мог есть ни в вареном, ни в жареном виде. Особенно после той медведицы…

Тамерлан, зная, что идущий следом студент не видит сейчас его лица, горько и грустно усмехнулся: «И здесь у тебя все навыворот, выродок ты несчастный. Даже любовь, если ее можно назвать любовью…»

Конечно, он спал с девчонками еще подростком, кочуя по своим детским домам, но это были так – малолетние любопытные дурочки, соплячки. Первую настоящую женщину ему подарил лагерь. Лагерь…

Их партию пригнали перед самым полнолунием. Шагая вдоль строя уже прошедших дезинфекцию и переодетых в полосатые робы узниц, Хмуров сразу выделил лицо, которое даже все потрясения и лишения не смогли лишить редкой привлекательности. Запомнив номер на робе, он вечером подошел к бараку, вызвал ее и негромко шепнул: «Я уведу тебя отсюда». Глаза ее полыхнули надеждой, и она стала еще красивее и желаннее.

Когда они выходили из ворот, часовой, хорошо знавший Хромого, понимающе подмигнул ему. Он не раз уже был свидетелем того, как в подобные прогулки отправлялись другие офицеры и надзиратели, чтобы по возвращении просто вычеркнуть номер узницы из списков с пометкой «Погибла при проведении работ».

Она доверчиво и торопливо шла впереди Степана, ни о чем не спрашивая. Недалеко от оврага он окликнул ее:

– Да не беги ты так. Хоть как зовут-то тебя, скажи!

Женщина обернулась и чуть заметно, грустно улыбнулась:

– Когда-то звали Аксиньей. А тебя?

– А меня… Не надо тебе знать, как меня зовут.

– Боишься, проболтаюсь, кто выпустил?

– Боюсь, – усмехнулся он.

– А зачем тогда отпускаешь?

– Да вот понравилась ты мне больно.

Он шагнул к ней, положил руку на талию, грубовато привлек к себе, потянулся к губам. Аксинья поняла, что за свободу придется платить, но это не вызвало у нее неприятного чувства. Этот высокий, здоровый и по-своему даже симпатичный парень с тревожно горящим взглядом, так рисковавший сейчас из-за нее, уже успел ей немного понравиться. Кто его знает, какую шутку сыграла с ним судьба, занеся в этот лагерь? Может, ранен был, ведь хромает же, может, по глупости мальчишеской, а может, и… по заданию наших. Конечно, по заданию! Зачем же предатель помогал бы ей бежать?! Поднявшаяся от этой догадки волна благодарности и нежности захлестнула ее, закружила голову. Темнота быстро опускалась на землю, и только качающаяся прямо над ними луна виделась сквозь прищур Аксиньиных век все больше и ярче.

Когда все закончилось и Степан устало уронил голову на ее горячее плечо, перед самыми его глазами вдруг возникла тоненькая, едва видимая в лунном свете голубая венка. Пульсируя на длинной красивой шее, она словно раз за разом подавала какой-то сигнал, кого-то звала. Он подумал об этом чисто механически, но вдруг ощутил, что сигнал разбудил того, кто, дождавшись своего урочного часа, медленно начал забирать в свою власть его душу, покрывая ее шерстью. И повинуясь ему, Степан почти бессознательно потянулся зубами к манящей жилке. Женщина сначала негромко и счастливо засмеялась, потом попыталась оттолкнуть его голову, потом дико закричала.

С этой ночи он больше не опускался до расстрелянных во рве: ежемесячно страшный путь Аксиньи повторяла одна из узниц, и скоро они для него стали чем-то вроде тех куриц, которых хромой сторож держал в своей избенке.

Когда война закончилась и Хмуров укрылся в Якутии, женщины постепенно ушли из его жизни. Нет, хоть и не часто, но они встречались в полевых партиях, в том числе и на зимовках, куда он стал вызываться добровольцем с первого же сезона. И кое-кто из простых поварих и коллекторш даже не прочь были если не связать жизнь с этим немногословным здоровым и работящим мужиком, то хотя бы прожить под его теплым боком несколько одиноких зимних месяцев. Но Хмуров понимал, что любая связь приведет к одному концу, а если учесть, что женщины в геологии на виду и известны наперечет, то после этого, конечно же, будет следствие, разоблачение и пуля в лоб. Поэтому он держался от них подальше, по возможности стараясь вообще попасть на участок, где можно было жить одному.

Заменяя теперь узниц пойманными в ловушки и подстреленными животными, он с годами изучил их повадки и стал настоящим умелым и опытным промысловиком.

А требующую разрядки мужскую плоть усмирял в шурфах и канавах, с остервенением и злостью дробя то кайлом, то ломом промороженную землю. Правда, хотя бы раз в год ему все равно нужно было вдоволь напиться человеческой крови: наступал такой момент, когда звериная просто его не утоляла, не прекращала болезненной ломки. Тогда выручали бичи – спившиеся и опустившиеся существа, которыми всегда были полны геологические поселки. Степан выезжал «в отгулы» в Северомайск на недельку-другую, и никто не обращал внимания, как еще один безымянный и безадресный пьяница, живущий в теплотрассе или на крыше котельной, тихо и навсегда исчезал. Участковые же милиционеры при этом только с облегчением вздыхали…

Тамерлан, грузно чавкая огромными черными болотниками, пересек небольшую сырую низину в предгорье и через неширокую полосу пойменного леса начал выходить на русло ручья, который должен был привести к солонцам. До места оставалось не меньше получаса хорошей ходьбы, и потому он думал пока не об охоте, а о том, что иногда несколько вроде бы случайно сказанных слов, будто нажатый спуск оружия, могут вызвать за собой целый залп былого, выплеснувшегося из потревоженной памяти. В том числе и такого, что, кажется, уже давно затерялось, осело на самом ее дне и что очень бы не хотелось оттуда поднимать. Вот и медведица… Сколько лет прошло, а никак забыться не может, опять встала перед глазами…

Было это в такую же, как сейчас, июньскую пору. Конечно же, в полнолуние. Сильный и красивый, уже утолив жажду теплой кровью лосенка, он мчал по лесу просто так – без дороги и цели, влекомый лишь легким и счастливым томлением да радостью освобождающихся от энергии мышц. Он был настолько погружен в себя, что, вылетев на большую прогалину в березняке, даже не услышал рыка двух дерущихся собратьев и остановился только тогда, когда чуть не налетел на них. Судя по всему, поединок подходил к концу: здоровенный бурый самец, навалившись на недавнего пестуна, подбирался клыками к его горлу. Тот отчаянно пытался вывернуться снизу и, защищаясь, колотил соперника лапами. Но вот морда самца еще раз нырнула вниз, челюсти с хрустом сжались, и отчаянный рев пестуна перешел в булькающий храп. Следом за наплывшим запахом крови на Оборотня накатила какая-то другая волна, пронзив до нервной дрожи. Он застыл, как напряженная пружина, и невольно резко отпрянул в сторону, когда что-то слегка коснулось его бока. Инстинктивно крутанув оскаленную пасть, Оборотень почти уперся взглядом в два глаза, вспыхнувших золотистым цветом. Совсем рядом, тянув к нему морду, стояла молодая медведица похожей на него сивой масти и, казалось, издавала в лунном свете голубое сияние. Оборотень замер, пораженный этим прекрасным зрелищем и еще тем, что она выбрала его, а не того, который так эффектно разделался сейчас со своим противником. Она выбрала его, еще не дождавшись, чем закончится бой между ними! Сердце Оборотня щемяще-сладко сжалось, и он тоже потянулся к ней.

Это, конечно, не могло понравиться бурому самцу. Глаза его опять налились кровью и засветились злыми углями, шерсть на загривке поднялась, воздух потряс утробный рык. Но разве мог Оборотень, после того что произошло несколько мгновений назад, уступить сопернику?!

И он победил. Он шел к ней, оставляя на траве капли крови, но что означала эта кровь и боль по сравнению с той нежностью, с которой она зализывала своим бархатистым теплым языком его раны. А потом, страстно облапив друг друга, довольно урча и стоная, они катались по всей поляне до тех пор, пока качавшаяся на небе луна, которую, наверно, не зря называют медвежьим солнцем, не стала бледнеть. Так хорошо ему не было ни с одной женщиной. У него даже мелькнула мысль: а вдруг она тоже… как я? Но внутренний голос тут же отрезал: нет. И тогда, удивленной и ничего не понявшей, он сказал ей на их зверином языке только одно: «Жди меня здесь каждую ночь. Долго жди». И, спасаясь от мига, после которого должен был предстать перед ней в жалком и голом человеческом виде, напролом бросился сквозь березняк.

Он вернулся к своей одинокой палатке, весь покрытый ссадинами и шрамами, но самая главная рана была внутри. Промаявшись весь день, в полночь Степан вышел на поросший молодой травой взгорок, немного постоял и вдруг неуклюже сложился и перекувырнулся. Потом еще и еще раз. Он где-то, может, еще в детстве, слышал от стариков, что именно таким образом человек-оборотень превращается в зверя. Но все было напрасно – чем больше он кувыркался по траве, тем яснее понимал: ничего не получится. В конце концов Степан бессильно упал на землю и, подняв к торжествующей луне жалкое лицо, принялся безнадежно просить: «Обрати! Только один раз обрати! На одну ночь, прошу тебя!..» По заросшим щекам его катились слезы.

Весь месяц он жил томящим ожиданием, считая каждый день, и в урочный час в счастливом трепете помчался к заветному березняку. Да, он и прежде любил бегать по лунному лесу, но, кажется, никогда не делал это так быстро.

На поляне медведицы не было, но зато оттуда тянулся ее свежий утренний след. Припадая мордой к сладко пахнувшим отпечаткам, Оборотень зарысил в сторону долины. След становился все духовитее, обещая скорую встречу, но внезапно рядом с ним появились два лошадиных. Мелькнула мысль: пошла поохотиться, ждет с добычей! Как бы в подтверждение пахнуло кровью, но почти сразу – людьми! Сердце его тревожно сжалось. Выведя на просеку, след медведицы утыкался в несколько кровавых пятен, от которых дальше по прорубленной нитке вели только следы людей и лошадей с волокушей…

Все поняв, Оборотень упал на эти вдавленные в землю отпечатки и принялся рвать их когтями, зубами и выть то ли по-человечьи, то ли по-волчьи, то ли по-медвежьи. Вся тайга вокруг, казалось, сжалась и затрепетала от этого горестного и страшного рева. А потом он вскочил, наливаясь яростью и свирепостью, взревел уже по-другому и снова бросился вперед.

Увидев сквозь деревья горящее окошко охотничьего зимовья, Оборотень перешел на шаг и начал осматриваться: нет ли кого рядом с жильем? Людей видно не было, они, судя по всему, находились внутри, только за дальним углом избенки темнел какой-то непонятный силуэт. Оборотень осторожно сделал петлю, вышел из кустов с обратной стороны и замер: на перекинутой от крыши к ближней сосне перекладине висела… обнаженная женщина. Вниз головой. Ее темная кожа в лунном свете казалась почти фиолетовой, груди под своим весом неестественно вытянулись к шее, а короткие полные руки почти касались пальцами земли. Понадобилось какое-то время, чтобы Оборотень понял, что перед ним ободранная медведица. Заскрежетав зубами, он уткнул морду в мох, а потом медленно подполз и лег под стеной за дверью. Он знал, что перед сном люди – а их, судя по голосам, было двое – обязательно выйдут на улицу.

В конце концов дверь заскрипела, пахнуло спиртом, и в проеме показался человек. Отойдя чуть в сторонку, он потянулся к штанам. Удар лапой по голове был так силен, что охотник умер мгновенно, не успев даже вскрикнуть. Через какое-то время потерявший его приятель выглянул наружу и позвал заплетающимся языком:

– Ва-аська! Ты че там, уснул, мать твою? – Всмотрелся в темноту и добавил: – Так и есть! Отрубился, засранец. Говорил же, не надо второй пузырь открывать… – Шагнул в сторону лежащего, и тут же на него навалилось что-то неимоверно тяжелое, кромсающее шею клыками, рвущее когтистой лапой скальп от самых глаз.

Одного за другим Оборотень заволок изуродованных охотников в зимовье, а потом спихнул мордой на пол стоявшую на столе керосиновую лампу. Раскаленное стекло звонко стрельнуло обломками, огненные ручейки побежали по полу, ныряя в щели.

Сивый медведь медленно брел к палатке, роняя слезы на лапы, а за спиной его полыхал погребальный костер двум убийцам и любимой.

Потом он часто видел ее по ночам. Обычно в долгом и ярком цветном сне два зверя яростно преследовали какую-то добычу, валили ее, всласть пировали и миловались на крови, а под утро Степан превращался в самого себя, а она… в Аксинью. Да, в ту самую Аксинью, которая в самом же первом сне все поняла и простила его. Они шли домой, обнявшись, и потом целый месяц хранили, незаметно от других перемигиваясь и перешептываясь по ночам, страшную и сладкую свою тайну.

Тамерлана так резко кольнуло в левый бок, что он даже остановился. Идущий следом студент тоже замер и негромко спросил:

– Что-то увидели?

– Н-нет, померещилось, – тяжело выдохнул шурфовщик и уже не так быстро двинулся дальше. Валерке даже показалось, что на какое-то время плечи Тамерлана безвольно обвисли, а спина ссутулилась, но через десятка два шагов он снова обрел свою мощь, уверенность и попер, как танк, напролом через островок цветущего шиповника, не обращая внимания на его колючки.

К месту они вышли вовремя: солнце только еще начало облизывать верхушку крутого скалистого склона, сложенного серыми песчаниками и прочерченного несколькими жирными волнистыми линиями почти черных глинистых сланцев. На одном из этих слоев метрах в ста друг от друга белели вытянутые солевые пятна. Видимо, откуда-то из-под земли сюда просачивались, а потом испарялись рассолы, оставляя на каменной стенке крупинки такого желанного для баранов лакомства.

Оглядевшись, Тамерлан распорядился:

– Я тут, под первым, останусь, а ты ко второму иди. Вон, видишь, выворотень под горой – за него и садись. Привали только чуть с боков и сверху плавником. Стреляй, когда лизать начнут, они тогда ни черта не видят. А раньше и шевелиться не думай. Если до двенадцати не выйдут, значит, и сидеть дальше нечего. Я знак подам.

Небрежно-понимающе кивнув, Валерка пошел к выбеленному водой и солнцем корневищу и начал устраивать скрадок. Потом потянулись минуты и часы ожидания. Затянув потуже капюшон штормовки и засунув руки в карманы, чтобы не досаждали комары, он то всматривался в набитые пунктиром, разбегающиеся вверх по склону веером тропы, то опускал взгляд на носки собственных сапог, вокруг которых деловито ползали какие-то букашки. Изредка поглядывая в сторону другого солонца, невольно возвращался в мыслях к Тамерлану. Что и говорить, Валерке не нравилось, да и не могло нравиться то равнодушное пренебрежение, с которым шурфовщик относился в отряде почти ко всем, делая исключение только для начальника. А уж студентов, видно, вовсе за людей не считал. «Хотя, – Валерка усмехнулся, – мы тоже, как говорится, не лыком шиты и, может быть, кое-чему и этого “старого полевого волка” можем поучить». Валерка знал, что он не хуже многих охотников умеет обращаться с любым снаряжением, знает немало таежных премудростей, а стреляет просто отлично, первый спортивный разряд имеет. Он доказал это всем на прошлой практике, на самом берегу моря Лаптевых. В тот день они только забросились, поставили палатки вдоль ручья, бегущего к морю, и начали неспешно обустраиваться на долгий заполярный сезон. Снег еще лежал большими белыми пятнами тут и там, но в тундру уже пришла весна, а вместе с ней потянулись первые небольшие стайки гаг, куликов и отдельные парочки гусей. Массовый лет был еще впереди. Как раз такая ранняя чета гуменников вдруг вылетела между сопок прямо к шеренге палаток и потянула вдоль нее метрах в пятидесяти. Никто из геологов, естественно, не ожидал такого подарка, все стали лихорадочно нырять в палатки за ружьями, выхватывать их и суетливо палить, конечно же, мимо. Валерка сидел у самой последней палатки и не дергался – ружья у него не было, а под рукой стояла только малокалиберная винтовка. И все же, глянув на беспорядочную и безрезультатную стрельбу, он поднял мелкашку и, когда гуси поравнялись с ним, выстрелил в первого, стараясь взять нужное упреждение и идеально выдержать мушку в прорези. Естественно, он понимал, что попасть с полусотни метров пулей в летящего гуся практически нереально, но после негромкого хлопка самец-гуменник словно наткнулся на стенку и, кувыркаясь, упал на берег ручья. Тут же несколько Валеркиных предшественников дружно завопили: «Это я! Это я его завалил!» Но рядом с Валеркой сидел рабочий, который видел его выстрел и, сбегав за гусем, тут же начал его ощипывать на глазах у всех претендующих на добычу. В гуся не попало ни одной дробины, но зато прямо в груди зияла рана от пули. Стрелки замолкли, кто-то удивленно присвистнул, а начальник партии со знающим видом пояснил: «Да он же мастер спорта по стрельбе, это вам не хухры-мухры…» С той поры, когда в лагерь приезжал кто-то из незнакомых, Валерку всегда представляли как «студента, который бьет гуменников пулями влет», но он больше никогда при свидетелях не стрелял из своей мелкашки по летящим гусям или уткам. Чтобы не разрушить красивой легенды…

«Так что и мы кое-что могем», – не без внутренней гордости подумал он о себе.

И он действительно мог в тайге не «кое-что», а многое. На охоте Валерка в первый раз оказался с отцом лет в шесть, ну а лет в десять, как говорила соседкам его мать, на ней «помешался». Конечно, в этом возрасте все мальчишки в селе уже были знакомы с ружьями и капканами не понаслышке, с удовольствием и гордостью ходили в лес со взрослыми и бегали в одиночку, кому разрешали. Но они были, можно сказать, практики, а Валерка ко всему – еще теоретик и изобретатель. Он непонятным образом где-то находил, доставал и даже выписывал по посылторгу всевозможные книжки по оружию, в речи его то и дело мелькали мудреные, а то и вовсе непонятные сверстникам словечки – «баллистика», «траектория», «деривация». Не моргнув глазом он мог рассказать в деталях, объяснить любому, чем отличаются недавно появившиеся охотничьи пули «диабло» от «бреннеке» и почему обычный «шарик» лучше «турбины». Причем не только рассказывал, но и сам делал формы и отливал в них десятки разных пуль. Рубил из свинца и обкатывал собственную дробь, изобретал для нее контейнеры и оболочки. А потом шел за село и палил, палил по фанерным щитам или вырезанным из них силуэтам зверей. А уж каких он только не придумывал и не испытывал ловушек! И кого только в них не пытался поймать – и маленьких юрких ласк, и любопытных горностаев, и суетливых белок, и даже самих хозяев тайги – медведей. Правда, из-за каких-то изъянов в сложных конструкциях практически всегда охота была безрезультатной, не считая пойманных им десятков самых глупых и неосторожных зайцев. Поглядев со стороны на этого пацана, можно было подумать, что он решил посвятить всю свою жизнь постоянному сражению с обитателями тайги, бросив им бессрочный вызов.

Это Валерка придумал называть магазинами самые добычливые утиные озера. В том смысле, что раз пошел на такое озеро, то без дичи уже не вернешься: как в магазин сходил – заплатил деньги и гарантированно получил покупку. С его легкой руки скоро все так и стали называть и ближние, и дальние от поселка озера по именам их «хозяев» – охотников, которые их когда-то первыми обстреляли и за которыми они негласно числились как таежная собственность. «Юркин магазин», «Васькин магазин»… И правила хорошего тона позволяли посещать эти «магазины» только с разрешения хозяев или вместе с ними.

Уйдя однажды на вечернюю зорьку к далекому «Федькиному магазину», Валерка у самого края озера наткнулся на целый выводок уже подросших, но окончательно не вставших на крыло шилохвостей. Такие молодые утки, не умея толком взлететь, обычно «бегут» по воде, молотя по ней крыльями, но не отрываясь. За это их и зовут хлопунцами. Настоящие охотники обычно стараются их не бить – слишком легкая, не достойная хорошего стрелка добыча. А Валерка в тот раз не сдержался, подвел его охотничий пыл – выхлестал одного за другим весь выводок, целых восемь штук. Подгреб всех к берегу длинной палкой, благо озеро было неглубокое, выложил рядком на траву, присел отдохнуть, полюбоваться добычей. И вдруг за его спиной раздался глухариный крик и хлопанье крыльев. Валерка тихонько, чтобы не вспугнуть добычу, подтянул к себе ружье, медленно повернулся. Но вместо птицы вдруг увидел деда-якута, который шел прямо к нему, нахмурив брови.

– И это ты считаешь охотой?! – вперил дед строгий взгляд в Валерку, а потом ткнул палкой-посохом в хлопунцов: – Что это такое?!

– У-утки… – протянул растерявшийся Валерка.

– Не утки, а утята. Им еще расти да расти, а ты их погубил!

– Да они уже вот, – Валерка, оправдываясь, поднял одного из хлопунцов за шею, потянув на вес, – не маленькие уже. И охота три дня как открыта. По закону можно…

– Кроме закона должна еще и совесть быть! – стоял на своем дед. – Зачем ты столько настрелял? Почему перебил всех до последнего? Тебе что, есть дома нечего?! И ловушки твои на зверей хитроумные – это же подлость настоящая!

– А-а про л-ловушки вы… о-откуда… з-знаете? – Валеркин голос задрожал, прерываясь.

– Я все знаю и все вижу! – резанул лезвиями глаз дед. – И в последний раз предупреждаю: тайга очень долго любое зло помнит и когда-нибудь обязательно отомстит!

Валерка застыл в потрясении, а дед шагнул мимо него, завернул за спину, и тут же раздалось хлопанье глухариных крыльев. Когда Валерка чуть пришел в себя и стыдливо перевел взгляд на свою добычу, то вместо хлопунцов увидел восемь березовых гнилушек, лежащих рядком.

Как он добрел тогда домой – не помнит.

Рассказывать про эту встречу и про «добытые» гнилушки Валерка никому не стал – ни взрослым, ни пацанам. И даже Маринке позже не рассказал, хотя и любила она расспрашивать его про разные таежные приключения.

И с того самого раза он – нет, не бросил охоту, но стал совершать каждый поход с ружьем в лес, как строгий ритуал, по всем правилам таежного кодекса чести. Хороший урок дал ему Байанай – главный дух и хозяин тайги. Валерка об этом догадался в тот же вечер – он не раз читал о Байанае в книгах якутских писателей. Там как раз и говорилось, что лесной царь любит то в глухаря, то в оленя превращаться. Валерка эти сказки и воспринимал как сказки. И вот… Хлопанье глухариных крыльев за спиной он запомнил на всю жизнь.

С взрослением мальчишечья страсть зверобоя чуть пошла на убыль. Тем более что появилось новое увлечение – геология, тоже своеобразная болезнь, тяга к поиску и странствиям. Хотя он, если по правде, собственно, и поступил-то сначала на геологический как раз потому, что с помощью этой профессии надеялся попасть в самые глухие уголки Якутии, в места «царских охот» и, конечно же, добыть там какие-нибудь невиданные трофеи. Нет, томительное желание увидеть сквозь прорезь прицела зверя или птицу и нажать на спуск никогда не угасало в Валеркиной крови. Оно и теперь, порой становясь сильнее его самого, заставляло переступать даже через собственную гордость. Как, например, сегодня, когда сначала пришлось испытывать унижение, упрашивая Тамерлана взять с собой, а потом, выслушивая советы, известные любому сопляку…

Скатившийся по осыпи маленький камешек заставил Валерку быстро глянуть вверх. Наконец-то, есть! На самой кромке скалы темнел казавшийся крошечным снизу силуэт барана. Он медленно поворачивал голову, внимательно осматривая долину. «Разведчик. Если заметит, уведет все стадо». – Валерка сжался в скрадке в комок и, кажется, даже перестал дышать.

Убедившись в безопасности, рогач повернул голову назад и, видимо, подал какой-то знак, а сам улегся на уступе, почти слившись с желтыми глыбами. Почти сразу снова покатились камешки, а следом за ними вниз быстро заскользили три светлых пятнышка – одно побольше и два маленьких. «Самка с ягнятами», – догадался Валерка. Уверенная, что ей ничего не грозит, бараниха с острыми короткими рожками, внешне больше похожая на домашнюю козу, вела детенышей к солонцу Тамерлана. «Жаль, что не ко мне, – огорченно вздохнул Валерка, – хоть бы посмотрел поближе. Стрелять-то все равно нельзя, рогача надо ждать. Отсюда его даже из карабина не достанешь».

А нетерпеливое семейство оказалось уже на месте пиршества. Даже от Валерки было видно, как ягнята, счастливо взбрыкивая тоненькими ножками, принялись лизать белую корку на сланцах.

«Как пацаны мороженое», – улыбнулся он и тут же вздрогнул от внезапно громыхнувшего выстрела. Задние ноги баранихи мгновенно и бессильно подломились, она опиралась на одни передние и, еще ничего не понимая, крутила в горячке головой. Ягнята, отскочив на несколько метров, испуганно таращили на мать глаза и, лишь увидев вылезшего из укрытия и направившегося к ним снизу человека, заскакали наверх, к уступу, где уже простыл след рогача. Тамерлан призывающе махнул студенту рукой, подобрался к раненой самке и небрежно спихнул ее сапогом с уступа.

Когда Валерка подошел, бараниха была все еще жива. Он начал было снимать карабин, чтобы добить ее, но Тамерлан остановил: «Не надо». Развязав свой рюкзак, достал алюминиевую кружку, вытащил из ножен нож, ухватил бараниху за рог и пластанул по горлу. Алая струйка выплеснулась в подставленную посудину. Когда кружка наполнилась, Тамерлан поднес ее ко рту и осушил большими жадными глотками. Потом нацедил еще половину и протянул Валерке.

– Давай, студент, с полем!

Боясь показаться брезгливым сосунком, Валерка с трудом протолкнул в себя немного противной солоноватой жидкости и вернул кружку Тамерлану.

– Че, не привык? А еще охотником себя считаешь! – усмехнулся тот.

– Да у нас кровь пить как-то не принято. Печенки парной кусок – дело другое, обычай.

– Обычаи – они везде свои. Навязывать не буду. – Шурфовщик допил остатки крови, отер губы тыльной стороной ладони, измазав при этом усы, и приготовился свежевать добычу.

– А зачем же вы ее? – решился наконец Валерка. – Белявский же просил, чтобы самок не трогать… Да и вообще, нехорошо маток бить, ягнята одни остались, погибнуть теперь могут. Надо было рогача дождаться.

Тамерлан глянул на него с ухмылкой.

– Так тебе и пойдет рогач вниз, он не дурак, только ночью спускается. И с ягнятами ничего не станется, вырастут, а если нет, то и невелика беда. Вон, видишь, орел наверху летает, он их каждую неделю по паре штук ловит. Да рыси еще, волки. Так что им и без нас есть кому подсобить на тот свет отправиться.

– Это я не хуже вас знаю.

– А коли знаешь… – Тамерлан смягчил тон. – Че ты все выкаешь да бычишься? Зови на «ты» и Петровичем. Мы с тобой, можно сказать, только и есть два нормальных мужика в лагере, остальные одни указания давать могут, языком трепать да эта… мотыльков ловить. Тьфу! – Он презрительно сплюнул розовый сгусток. – А насчет самки… как тебя по батьке-то?

– Григорьевич. Да зовите просто Валеркой.

– Так вот, Григорич… Белявскому скажем, что яловая была, без ягнят, а такую и не грех прибрать. Все равно теперь уже дело сделано… Небось, тушенка-то еще в поселковой столовой надоела?

– Надоела, – согласился Валерка.

– То-то и оно.

Когда стали складывать мясо в рюкзаки, выяснилось, что Валерка не взял с собой клеенку.

– Промочит насквозь, – заметил Тамерлан.

И точно, не успел еще Валерка надеть на себя потяжелевший рюкзак, а тот уже потемнел снизу и стал ронять на землю маленькие рубиновые капли. Потом промокли и штормовка с рубахой, начав противно прилипать к спине. Дойдя до лагеря, Валерка побыстрей выложил мясо в траву у кострища и пошел к ручью, чтобы отмыться и постирать одежду с рюкзаком. Повесив их сушиться на растяжки палатки, он в одних плавках вошел внутрь, тихонько переоделся, стараясь не разбудить Зденека, который отсыпался впрок перед большой охотой в полнолуние.

Уже второй день, забравшись в самую чащу, Зверь зализывал рану на брюхе, оставленную клыками Белогрудого. Боль, смешавшись с тяжестью невыплеснувшейся страсти, заставила забыть обо всем остальном. И только сейчас, когда располосованный живот перестал кровоточить и горечь от потери медведицы чуть пригасла, Зверь понял, что ослабевшему существу его срочно нужна пища. Он медленно поднялся, покачиваясь от потерянной крови и слабости, добрел до ближнего островка цветущего голубичника и принялся механически набивать им желудок. Тонкие стебли ягодника притупляли голод, но почти не прибавляли сил. Сейчас ему требовалось что-то более существенное. Поняв это, Зверь направился к ручью. Студеная вода приятно охлаждала раны, и он плескался в ней дольше обычного. А потом вылез и, не отряхиваясь, уверенно зашагал в сторону солонцов.

Подойдя к скалистому обрыву, Зверь поймал носом запах крови и понял, что кто-то опередил его с засадой. Двигаясь вдоль подножия горы, он вскоре набрел на кучу камней, из-под которой и шел манящий дух. Разворотив мордой булыжники, Зверь обнаружил под ними баранью требуху. Быстро расправившись с ней и, пытаясь найти еще какие-то остатки добычи, он тут же наткнулся на след двух людей, которые уходили вниз по ручью. Стало ясно, что, оставив жалкие отбросы, люди унесли с собой все мясо – об этом говорили уже засохшие капли крови, которые с равномерными интервалами помечали путь охотников. Ясно было и другое: бараны теперь на солонце появятся не скоро. Несколько мгновений Зверь сдерживал себя, но потом все же не выдержал и пошел по темно-красным отметинам. Нет, он не собирался нападать на людей, хотя был и голоден, и зол от раны, – он просто надеялся, что вдруг да удастся потихоньку стащить хотя бы часть добычи…

Ужин Белявский с Вадимом решили сделать сами. Во-первых, Верка к дикому барану ни разу в жизни не прикасалась, не знала даже, с какого боку подступиться, о чем прямо и заявила. А во-вторых, они видели, как студентка сегодня наломала ноги в маршруте, и просто пожалели девчонку.

– Садись, Вера Васильевна, на бревнышко и смотри, как с барашками обращаться надо, – распорядился Белявский. – Учись у старых волков, пока мы живы. Мяско мы сейчас сварим с картошечкой. Ну а печеночку, почечки и сердце поджарим на этой заслуженной чугунной сковородке. Думаю, она по возрасту значительно старше тебя, но это только добавляет ей волшебных кулинарных качеств. А чтобы счастье твое студенческое было полным, картошечку у нас почистит старший геолог. – Он повернулся к Вадиму: – Нет самоотводов?

– Конечно почищу, – согласился Вадим, – чистить картошку для любого полевика – в радость, потому что очень уж быстро она в поле кончается. И захотел бы потом почистить, а ее уже нет. – Он взял два ведра и пошел за водой к ручью.

– Вот видите, Вера Васильевна, какая интересная философская база подведена вашим старшим коллегой под обычную кухонную операцию. – Хорошее настроение от вида свежего сочного мяса с янтарными прожилками жира сделало Белявского разговорчивым. Он вынул из ножен на поясе острый якутский нож и принялся нарезать мясо кусками, привычно и без усилий направляя лезвие между костей и суставов.

– Ловко у вас получается, – заметила Верка, – будто всю жизнь в этом упражнялись!

– «Всю жизнь», – повторил за ней и по-доброму усмехнулся Белявский. – Да я, Верочка, до двадцати с лишним лет не держал в руках ни одного орудия труда, кроме авторучки. Несчастный питерский интеллигент-белоручка.

– А как же вас занесло в геологию?

– Вот так и занесло, а точнее, унесло сюда, на Крайний Север. Обстоятельства заставили. Родственные связи.

– Это в каком же смысле?

– В прямом. Плохая наследственность у меня оказалась. Видите ли, моим предкам сильно не повезло – они были аристократами, с самим батюшкой-царем иногда виделись.

– Правда, с царем?! С самим царем! – восхитилась Верка.

– Правда, Вера Васильевна. Но это сейчас можно такими предками где-нибудь в узкой компании чуть-чуть похвастаться. А в тридцатые годы мои батюшка с матушкой вынуждены были публично, через газету отказаться и от своих родителей, и от дедушки с бабушкой. И встать, так сказать, на путь полноценной молодой пролетарской семьи, живущей в проходной комнате коммуналки и честно зарабатывающей хлеб свой насущный у станков Путиловского завода. Вот такое мимикрирование под пролетариев…

– Как, как вы сказали? Ми-ми… – не поняла и не сумела повторить Верка. – А что это означает?

– Мимикрирование? Это, Верочка, изменения природной окраски организма под цвет и структуру окружающей среды. С целью маскировки. Многие крылатые объекты вожделения нашего зарубежного друга Зденека регулярно и успешно пользуются подобным приемом. Пытались воспользоваться им и мои родители, но неудачно. Видимо, слишком сильно проглядывал на крыльях аристократический рисунок. Не найдя за ними никаких других вредительств, обоих арестовали за буржуазное происхождение. Дали немного, по восемь лет, а тут еще и амнистия после смерти Великого Горца случилась, так что домой вернуться сумели. Да к тому же под блокаду не попали – он всю войну катал тачки с никелем в Воркуте, а она в Караганде железную дорогу строила. Как раз к пенсии перековались в настоящих пролетариев. Конечно, потом обоих реабилитировали, стаж вернули. Но, увы, поздновато…

Белявский промыл мясо водой, принесенной Вадимом, почти любовно уложил куски в ведро, повесил его над огнем. И продолжил:

– А я, Верочка, с пятого класса мечтал быть только историком. Да-да, зачитывался Ключевским и Соловьевым, Карамзина под подушкой хранил. Помнил, кажется, не только дату каждой великой битвы Суворова и Ушакова, но и все сражения Александра Македонского знал не хуже. Хотел, конечно, поступить на исторический в Ленинградский университет, но мне очень прозрачно намекнули, что с моими репрессированными родителями надо выбрать какую-то менее общественную и публичную профессию. В науку меня с такой анкетой не пустят, в школе детей не доверят. И вообще, лучше бы уехать мне годков на пять – десять куда-нибудь далеко-далеко на Север. Я так и сделал: потихоньку, не высовываясь, отучился два года в Горном институте, а потом перевелся на заочное и завербовался в Якутию. Конечно, вначале нелегко пришлось, я и спичками-то только газ на кухне умел поджигать, а тут вдруг костер в дождь да на ветру разводить надо. В палатке при минус сорока в тайге ночевать. Натерпелся. А чего только не наслушался про свое интеллигентское воспитание. Но, в конце концов, притерся, жизнь научила.

– А когда родителей выпустили, оправдали, можно ведь было назад вернуться, на исторический поступить? – спросила Верка, глядя в пламя костра.

– Можно было. Но жизнь уже по другому руслу пошла. Я жениться успел, Наташку свою сюда из Питера перетащил. Слишком многое пришлось бы снова менять.

– И сильно жалеете, что все так сложилось? – сочувственно глянула ему в глаза Верка.

– Нет, не жалею, Верочка, – Белявский смахнул с лица наплывшую было грусть. – Геология – великая и прекрасная наука. И в конце концов, это же тоже история. История Земли. Может быть, еще более увлекательная, чем история человечества. Так ведь, Вадим Николаевич, или я не прав? – Белявский повернулся к Диметилу, который молча чистил картошку, но, конечно же, слышал всю последнюю часть разговора. – К слову сказать, Вера Васильевна, мы с Вадимом Николаевичем один и тот же Горный институт закончили. Правда, он значительно позже, но по тем же коридорам ходил и тем же профессорам зачеты сдавал…

– А я знаю, мне уже рассказали, – остановила его Верка.

– Это кто же смог опередить меня? – изобразил вопрос Белявский.

– Ваша Лена, техник-геолог.

– Значит, успели уже перед полем пошептаться? – улыбнулся Белявский. – И много она вам страшных тайн нашей Дабанской партии раскрыть успела?

– Не много. – Верка невольно глянула на Диметила, вспомнив, как рассказывала о нем Ленка. – Будьте спокойны, ничего особенно секретного.

Диметил, почувствовав ее взгляд и, видимо, догадавшись, о ком могли быть разговоры, опустил голову над миской с картошкой и порозовел. А Белявский повернулся к нему и повторил свой вопрос, на который так и не дождался ответа:

– Так все-таки что, на ваш взгляд, Вадим Николаевич, интересней: история или геология?

– Конечно геология. По крайней мере, для меня однозначно. А в школе… В школе я больше географию любил. Хотел стать капитаном дальнего плавания или полярником. Но и историей тоже интересовался. В таком месте жили, где о ней каждый день все вокруг напоминало.

– Это где же? – поинтересовалась Верка.

– В Березове. Есть такой особый городок в Тюменской области.

– Куда Петр II сослал в 1728 году светлейшего князя Меншикова, – подхватил Белявский, демонстрируя знание истории.

– Вот-вот, – подтвердил Диметил. – Но об этом в другой раз. Пора картошку спускать, а то мясо переварится.

– Это ты точно заметил, – согласился Белявский. – Сейчас посолим, бросим немного перчику, а вот лаврушку кидать не станем, чтобы естественный вкус мяса не перебивать. – Он обернулся к Верке. – Запомнила, как надо с барашком обращаться? Он в твоей геологической жизни первый, но, думаю, далеко не последний. А скольких же мы-то съели, души грешные! – Он помешал поварешкой в ведре и снова глянул на нее. – Чуешь, чуешь, Вера Васильевна, какой необыкновенный аромат идет? Изыск да и только! Царское блюдо!

Ужин и впрямь был царским. Сначала геологи ели нарезанное большими кусками свежее духовитое мясо, запивая его наваристым темным бульоном, а затем занялись жареной печенкой и сердцем.

– Ох, давненько я не едал свежатинки, – довольно заметил Белявский среди общей тишины и сосредоточенности. – А на вкус-то какова! Сразу видно, яловая была бараниха, ягнята не сосали, вот и нагуляла жирку.

– Чистейший минерал! – добавил Полковник, подцепив из ведра еще один увесистый кусок мяса и отерев рукавом пот со лба.

– Да, очень вкусно, – вежливо кивнул Зденек.

– Однако, без ребятиска чубуку мала-мала другой бывает. Совсем другой зирный бывает, – негромко заметил Афанасий, ловко отрезая якутским ножом мясо у самого рта. – Был ребятиска, недабно был. Однако, орел сабрал… – Он хитровато глянул сначала на студента, не поднимавшего головы от миски, потом на шурфовщика.

«Ишь, сволочь, специалист!.. Догадался, падла!» – выругался про себя Тамерлан, а вслух произнес небрежно:

– По крайней мере, на солонец одна вышла.

Никто из говоривших больше не стал возражать или развивать свою версию, и охотничье-гастрономическая беседа на том потихоньку и закончилась. С потяжелевшими желудками все начали умиротворенно разбредаться по палаткам. В конце концов у костра остались только Верка и Афанасий. Студентка поставила на огонь ведро с водой, чтобы отмыть жирную посуду, а каюр блаженно и без суеты задымил беломориной, никуда уже не спеша, потому что из-за столь позднего ужина ему вольно или невольно надо было остаться на ночевку в лагере.

Афанасий заговорщически глянул на Верку и негромко произнес:

– Твой бабушка удаган, однако. Мне Валерка рассказал – духа болка тебя да караулил. Дух болка только улахан-большой удаган бывает.

– Да какая уж она там удаганка, – чуть смущенно отреагировала Верка, – просто знахарка деревенская.

– Нет, – возразил ей серьезно Афанасий. – Я да долга тайга живи, маленько понимай. Мой да бабушка – тоже удаган. Удаган-Акулина, большой удаган. Близко лежи, там, – махнул он рукой в сторону своей избушки. – Сто лет лежи. Моя удаган много знай. Бунучка, бунук бабушка удаган свою силу давай. Не бери – все равно давай, маленько давай. Твой бабушка удаган да тебе сила давай. Удаганка мала-мала…

– Да какая я удаганка, – засмеялась Верка.

– Мала-мала удаганка, – стоял на своем Афанасий, – бижу, однако.

– Да вы бы лучше о своей настоящей удаганке-бабушке рассказали, – улыбнулась Верка, – или о себе, если говорите, что внукам шаманская сила переходит.

– Мая шаманский дорога мать закрыл. – Афанасий протянул Верке ладонь, на которой розовел шрам от удаленного в детстве лишнего пальца. – Бот, шаманский кость отрезал.

– Какую такую шаманскую кость? Почему закрыла? – не поняла Верка.

– О-дьэ! – негромко возмутился ее невежеству Афанасий. – Нюча удаганка да ничего шаман не знай! Слушай, однако.

И рассказал ей сначала о решении матери и врачей отрезать ему лишний палец, а потом о необычной истории, приключившейся с ним в детстве и ставшей прямым следствием хирургической операции.

Было ему тогда лет шесть, и, как и все мальчишки, родившиеся в тайге, он в этом возрасте уже уверенно бегал по ближним пролескам и распадкам, собирал ягоды и гонял бурундуков. И вот однажды, когда он забрел в лес чуть дальше обычного, навстречу Афоньке вдруг вышел высокий худой старик в черном одеянии. Едва кивнув в ответ на приветствие испуганного мальчонки, дед ухватил его за руку и буквально поволок в глубину чащи. Между высоких сумрачных елей на небольшой поляне стояло десятка полтора – нет, не людей! – каких-то странных существ. Одни из них были похожи на медведей, волков и лосей, но стоящих на двух обыкновенных ногах, другие походили на людей, но с такими искаженными, иссохшими, костлявыми лицами, на которых не оставалось ничего человеческого. Тянувший из-под елей сквозняк, как показалось Афоньке, зловеще шевелил космы седых волос, у кого они были. Он чуть не умер от страха, а существа оживились и разом потянули к нему руки, негромко что-то забормотали на своем непонятном языке. Различил Афонька только один их дружный призыв, многажды повторенный, как эхо: «Считать. Считать. Считать…» Крючковатые полуистлевшие пальцы, длинные черные когти и просто голые кости без ногтей и кожи стали впиваться в его тело со всех сторон. Афонька дико и громко закричал от ужаса, но не услышал своего голоса – крик просто куда-то исчез, не колыхнув даже травинки на поляне. И тут же он почувствовал, как сущности раздирают его на части, буквально на кусочки. Казалось, он должен был мгновенно умереть от страшной боли, но боли не было и не было ощущения смерти. Наоборот, он ощущал свое живое тело в каждом куске плоти и в каждом из них присутствовал. «Считать! Считать! – призывали друг друга сущности. И вскоре действительно стали считать что-то вслух: – Одна, две, три… двадцать пять… сорок восемь… сто семьдесят две…» Таких больших цифр Афонька даже не знал, но через какое-то время понял, что истязатели считают его кости, складывая их в общую кучу. Наконец худой старик в черном назвал последнюю запредельную цифру и замолчал. В воздухе на какое-то время повисла тишина, потом сущности разом загалдели: «Не хватает! Не хватает! Одной кости не хватает! Нет одной кости! Не подойдет! Не наш!» Они замахали на него руками, и Афонька почувствовал, как снова собирается из костей и кусков в единое целое. Еще миг – и он уже стоял тем же прежним мальчишкой в середине поляны. А потом его цепко ухватила сухая рука и так быстро потащила из леса, что Афонька едва успевал переставлять ноги. В глазах у него снова помутилось. Очнулся он у дороги, идущей в село, ощупал себя руками – цел! – и поскорее побежал домой.

Появившаяся во сне Удаган-Акулина все объяснила: «Духи это были, шаманские духи. Лишнюю кость у тебя искали, шаманский знак. Не отрезала бы ее мать – приняли бы за своего, сделали бы из тебя большого ойуна. Дар бы мой, сила моя, может, к тебе перешли. А так – будешь теперь как все, обычным двуногим будешь». Бабушка еще долго и с сожалением вздыхала.

Афонька же, натерпевшийся в тот день страху, наоборот, всю жизнь потом радовался, что не стал ойуном. Он видел двух-трех последних шаманов в глубокой старости – несчастные это были люди, издерганные, озлобленные, неприкаянные. Так в одиночку и умерли в своих балаганах. Правда, это были «черные» шаманы. Говорят, такие шаманы в молодости, обретя огромную силу и собрав вокруг себя духов, какое-то время действительно властвуют над ними, заставляя выполнять любые приказы и прихоти, но постепенно духи сами берут над ними власть. Так всегда бывает, если ойун вершил с их помощью не совсем праведные дела, приносил кому-то зло, кого-то «съедал». Тогда в старости уже духи командуют им. Как говорится, сев ему на шею и запустив когти в спину, требуют от ослабевшего шамана новых и новых жертв, чтобы вдоволь насытиться. У «белых» шаманов старость не такая, их духи не терзают, но для этого надо всю жизнь творить только добрые дела, обращаться за помощью только к светлым божествам Верхнего мира и не иметь никаких дел с исчадиями тьмы Нижнего мира.

– А какой шаманкой была Удаган-Акулина? – поинтересовалась Верка, знобко ощущая мурашки на коже и поеживаясь от рассказов Афанасия.

– Белый да белый. Шибко хороший удаган. Люди да много помогал. Только обижай не надо. Мертвый удаган обижай не надо. Даже огонь-пожар мертвый удаган не трогай, мертвый ойун не обижай. Вокруг могила обходи. Люди тоже удаган обижай не надо…

– А как ее, мертвую-то, обидишь? – не совсем поняла Верка.

– Однако, обижай можно. – Афанасий опять махнул рукой в сторону своего зимовья. – Там, на гора, старый порт есть. Самолетка раньше летай, теперь давно не летай. Там, на гора, Удаган-Акулина давно лежи, много лет лежи, все сверху смотри. Никому не мешай. Лагерный начальства хоти порт на гора строить, старики ему говори – нельзя. Много раз говори, много раз не слушай. Сабсем рядом Удаган-Акулина сланик руби, земля ковыряй-равняй. Шибко плохо! – Афанасий осуждающе покачал головой, затянулся папиросой и надолго умолк, погрузившись в свои переживания.

– Ну, и что, чем все закончилось? – Верка не вытерпела затянувшейся паузы.

Афанасий не откликнулся, но тихо подошедший из своей палатки за чаем Белявский вдруг из-за спины Верки продолжил за каюра:

– А закончилось все большими неприятностями.

Верка вздрогнула и даже ойкнула от неожиданности, резко повернулась к Белявскому.

– Напугали вы меня, Игорь Ильич!.. А вы что, тоже эту историю знаете? Откуда?

– Да один наш ветеран мне рассказывал. Он сперва тут в лагере десять лет отмотал, а потом уже в геологии работал. Божился, что все это чистая правда, хотя, на мой взгляд, больше все-таки на легенду похоже. Ну а непосредственных участников событий теперь уже не отыскать.

– Мой отец сама все видал, – возразил наконец-то вернувшийся из своих размышлений Афанасий.

– Вполне возможно, – не стал спорить Белявский, – но ведь его-то тоже давно нет.

– Нету, – подтвердил Афанасий, еще раз вздохнув, – лагерь забрал.

– Так вот, – продолжил Белявский, – в день открытия взлетной полосы, когда уже комиссия гулаговская из Усть-Неры приехала ее принимать, там, внизу, в речке утонул бригадир строителей. Не заключенный – вольнонаемный. А это уже была неприятность. Но, как оказалось, не главная. Самолет с комиссией сел-то нормально, но, когда летчик собрался его запустить, чтобы еще раз попробовать полосу, мотор напрочь отказался заводиться. Бортмеханик стал проверять, глаза выпучил – сразу три серьезные поломки нашел. Никогда такого не было. Ну, еще одна неисправность – бог с ней, но чтоб сразу три!

– Правильно говори, однако, шибко ломался самолетка, – подтвердил Афанасий.

– Ну, вызвали по рации второй самолет с запчастями, – продолжил Белявский. – А дело уже к вечеру, пересадили в него побыстрее комиссию – и на взлет. Да только не тут-то было. Полосу-то с запасом строили, благо труд дармовой, зэковский, ну и отмахали почти на километр. А «Антошке» для взлета четырехсот метров вполне хватает. И представляешь? – Белявский, что называется, войдя в тему, не смог удержать эмоции. Он блеснул почти восхищенными глазами, обращаясь к Верке: – Представляешь? Самолет разбегается по полосе, мотор орет на полных оборотах, летчик изо всех сил тянет на себя штурвал, а колеса никак не отрываются. Будто их кто-то приклеил. Так они и проехали весь километр, выскочили за полосу и воткнулись в стланики. Хорошо хоть живы все остались. Но самолет, конечно, побили. Пришлось еще один, уже третий по счету, вызывать. А у летчика, который так ничего и не понял, стала ехать крыша. Он потом, говорят, с полгода лечился.

– Сеп-сеп, та-ак, – поддакнул каюр.

– И вот тут главный анекдот. – Глаза Белявского заблестели уже весело, он иронично улыбнулся: – Наши убежденные атеисты, наши доблестные энкэвэдэшники не на шутку испугались. Когда прилетел самолет, никто не захотел в него садиться, мол, не смертники же мы. Собрали всех стариков, покаялись и попросили что-нибудь сделать.

– Шибко просили, отец говори, – вставил Афанасий, тоже не без удовольствия, заметно посветлев лицом.

– Старики покуражились полдня, а потом потребовали купить и привезти на самолете из ближнего колхоза откормленного бычка. И по всем канонам принесли его в жертву рядом с захоронением. Попросили, говорят, у нее прощения, весь вечер чего-то там шаманили. А наутро самолеты полетели один за другим. Без всяких проблем… Вот так, – подвел черту Белявский. – Чужие обычаи, а иногда даже и суеверия, уважать надо. Это, Вера Васильевна, дело тонкое… Ну ладно, пойду еще немного почитаю. – Он налил чаю в кружку и шагнул к палатке.

Верка сидела молча, переваривая все услышанное. Перед ней как будто приоткрылось окно в какой-то неведомый таежно-шаманский мир, пугающий и одновременно манящий.

Афанасий, решив, видимо, завершить всю историю, добавил:

– Удаган-Акулина шибко хороший. Боростила пилотка. Боростила. Однако да много самолетка рядом летай, шуми, сим бир спать мешай. Старики летом Удаган-Акулина кости с арангас забирай, внизу гора неси, землю зарывай. Там да спокойно лежи. Хорошо, учугей… Ну да Афанасий тоже спать, однако, нада… – Не спеша поднялся и двинулся к палатке Полковника.

Верка долго не могла уснуть, переваливаясь с боку на бок: не отпускали картины, нарисованные воображением после вчерашнего рассказа Афанасия, а к тому же всерьез ныли набитые в маршруте ноги. В конце концов она включила фонарик и принялась в его неярком свете читать прихваченный в поле и соответствующий обстановке роман «Земля Санникова».

За этим занятием ее и застал очередной визит Найды.

«Приучила на свою голову», – вздохнула Верка. Дело в том, что в первый же вечер она дала забежавшей к ней собаке пару кусочков сахара, и сообразительная лайка тут же превратила это в традиционный ритуал. Теперь всякий раз, дождавшись, когда в лагере все успокоятся, а главное – задремлет хозяин, который, возможно, не одобрил бы подобное, Найда являлась к Веркиной палатке и начинала тихонько скрести лапой брезент у входа. Получив свою порцию лакомства, она тут же убегала спать.

Вот и сейчас раздалось знакомое поцарапывание снаружи. Не отрываясь от книги и не вставая, Верка на ощупь взяла со стола два кусочка сахара и на раскрытой ладони высунула их из палатки. Теплый мягкий язык слизнул рафинад и благодарно прошелся по пальцам.

– Спокойной ночи! – негромко пожелала она своей любимице.

Но едва Верка отерла увлажненную слюной руку о чехол спальника, как поскребывание повторилось вновь. Покачав головой, Верка вновь повторила операцию с сахаром. И снова благодарный язык слизнул гостинец. Послышался какой-то легкий шум, видимо, Найда побежала домой. И буквально через несколько секунд брезент зашуршал опять. Такое, наверное, начало бы раздражать любого. Не выдержала и Верка:

– Ну-ка хватит, попрошайка несчастная! Да у тебя же все зубы выпа…

Она не успела договорить – два неожиданно близких оглушительных выстрела и почти одновременный с ними страшный рев потрясли воздух. Крутанувшись внутри спальника, Верка подскочила вместе с ним, как в коконе, сжалась в углу нар и завизжала. А из соседних палаток, тоже ничего толком не поняв, выскакивали заспанные геологи, подняв кутерьму.

– Ранил, ранил я его! – наконец-то прокричал что-то внятное Полковник. – Две пули в бочину засадил!

– Да кого?! Кого?!

– Медведя!

– А где он был? – пришел в себя Белявский.

– Да у студенткиной палатки стоял. Верняк, забраться хотел, мордой уже тыкался, – зачастил Полковник. – Вход искал!

Не сговариваясь, все, кроме Тамерлана, бросились к Веркиной палатке. Она уже перестала визжать, но упавший на пол фонарик высвечивал еще не отошедшее от испуга лицо с крупными слезинами на глазах.

– Жива?! – почти прокричал Белявский.

– Жи-и-ва… А что… что это было?

– Медведь был, – почти с гордостью пояснил снова Полковник. – Далеко не ушел, замочил я его! Чистейший минерал!

– Он что, в палатку лез?! Ты его видела? – продолжал выяснять Белявский.

– Не-ет… Только… только… – Плечи студентки вздрагивали.

– Что только?!

– Я думала… Найда это… сахар просить пришла…

– Ничего себе Найда! – Карпыч всплеснул руками. – Слышала, небось, как он забазлал?! Найда-то и из палатки не выходила. Она меня и подняла – учуяла его, забилась под нары и давай скулить. Ну, слышу, какое дело, – и за ружье. Высунулся, а он – вота, к палатке крадется, оскалился уж…

– Да, может, и не крался, полюбопытствовать подошел, – заметил Диметил. – В этих местах они и людей-то не видели, вот и не испугался ни человеческого запаха, ни костровища… А что ему нападать летом-то? Сытому…

– Вполне, – согласился начальник и обернулся к Полковнику: – Если ты в него не попал, то он с такого перепуга сюда в жизнь больше не появится. А вот если ранил… тогда можно ждать неприятностей… – Белявский начал принимать решения: – Давай-ка, Вадим, разводи костер побольше, карабин в зубы и на караул. Потом я тебя сменю. Следы утром посмотрим, сейчас все равно ничего не видно, да и главного нашего следопыта Афанасия нет. А ты, Вера Васильевна, собирай свой спальник и в палатку к Карпычу. – Начальник еще раз оглядел собравшихся. – А где же иностранец наш?!

– Не вернулся еще, наверное. – Валерка тоже только сейчас сообразил, что Зденека нет рядом. – Он же бабочек ночных ловить пошел.

– Черт побери! – выругался Белявский. – А если на раненого зверя напорется? В какую хоть сторону-то он пошел?

– Да к нижней сопке. – Валерка повернулся, чтобы показать направление, и тут же с облегчением вздохнул: между деревьями мелькал быстро приближавшийся луч фонарика. Судя по всему, энтомолог услышал пальбу в лагере.

А Зверь тем временем был уже далеко – бежал по длинной каменистой осыпи, не оставляя следов и лишь иногда скатывая вниз камни. Он понимал, что получил по заслугам, бесцеремонно вторгшись на территорию людей и пытаясь посягнуть на их добычу. Хорошо еще, что первая пуля лишь просвистела над его спиной, заставив припасть к земле. Выше прошла и вторая, слегка задев шкуру на загривке.

«И все-таки странные существа эти люди, – стучало в его тугой медвежьей голове, – один кормит чем-то очень вкусным из своей маленькой голой лапы, а другой тут же изрыгает огонь и смерть. Почему они такие разные?..»

Почувствовав себя в безопасности, он перешел на шаг и облизал пену с запаленного рта. Зверю показалось, что она до сих пор хранит медовый вкус белых камушков, а еще необычный, по-человечьи отталкивающий, но в то же время какой-то доверительный и сладковатый запах гладкой крошечной лапы.

Верка смогла чуть успокоиться и заснуть только к середине ночи. Но мозг, еще не отошедший от потрясения, услужливо прокрутил ей такой сон, что лучше было бы вообще не смыкать глаз.

Она долго брела по какому-то темному и незнакомому лесу, слегка освещенному луной, и внезапно вышла на большую поляну. На другом ее конце стоял… Тамерлан. Он не видел Верку, но она тут же почувствовала, как с его стороны потянуло каким-то зловещим холодом. Ей захотелось незаметно и поскорей убежать, но одновременно что-то заставляло оставаться на месте и наблюдать за Тамерланом. Он стоял почти неподвижно, устремив взгляд на вынырнувшее в просвет между облаков светило, и тихо шептал что-то вроде заклинания. Потом вдруг резко подпрыгнул, упал на четвереньки и начал кувыркаться через голову то вперед, то назад. Прошло несколько секунд, и вместо Тамерлана по темно-синей траве уже катался огромный голубой волк. Верка оцепенела от ужаса. А оборотень, ощутив себя в зверином теле, вскинул вверх морду и издал протяжный и страшный вой. И тотчас с разных сторон, откуда-то издалека стали откликаться другие звери. Верка понимала, что надо поскорей исчезнуть с места, куда скоро начнут стекаться волки со всей округи. Они, конечно же, учуют ее и выволокут из кустов на растерзание своему вожаку. Она знала это наверняка, но ноги словно приросли к земле. Верка попыталась хотя бы спрятаться за ближнее дерево, но голубой волк на поляне обернулся точно в ее сторону и громко захохотал по-человечьи. А потом неторопливо, облизывая белые клыки, пошел к ней. И тут Верка словно очнулась – закричав, она бросилась напролом через чащу. По лицу хлестали ветки, в тело впивались сучья, но она не чувствовала боли. А оборотень настигал ее, готовясь к последнему прыжку. И вдруг прямо между ними внезапно оказался человек, спрыгнувший откуда-то сверху. Вздыбившийся от неожиданности волк навалился было на него, но человек резко выбросил вперед рельефную от мышц руку, ухватил волка за горло и приподнял над землей. Лапы оборотня беспомощно заболтались в воздухе, от боли и бессилия он заскулил, как щенок. Нежданный спаситель отшвырнул зверя в кусты, и тот, упав, снова превратился в Тамерлана. Вскочил и трусливо бросился прочь. Человек обернулся, и Верка увидела, что это был высокий, спортивного вида парень со светлыми волосами и необычными, какими-то изумрудно-зелеными глазами. Одет он был в серебристый комбинезон и такую же водолазку. На лице его блуждала странная, немного грустная улыбка. И вообще оно выглядело так, будто обладатель его не имел никакого отношения к только что закончившемуся поединку со страшным зверем.

– Кто вы такой? – тихо спросила Верка, еще не веря в чудесное спасение.

– Ваш ангел-хранитель, – улыбнулся он.

– А… разве ангелы такими бывают? Я хотела сказать, разве они так выглядят?

– Именно так.

– Простите, я не знаю, о чем можно просить ангелов, но, может быть, вы меня проводите к лагерю? Мне немножко… страшно…

– Конечно, – опять улыбнулся он. – Это мой долг. И не только провожу, а даже доставлю.

Парень шагнул к Верке и легко поднял ее на руки. Положив руку на его сильную шею, она почувствовала, как приятно было это сделать. А потом они взлетели куда-то высоко-высоко, под самые звезды, и плавно приземлились на краю знакомой террасы.

– Спасибо большое! – сказала Верка, но тут же почувствовала, что это прозвучало как обычная благодарность какому-нибудь таксисту, подвезшему к дому. И потому добавила: – Было очень приятно с вами познакомиться. Вы такой необычный. Может, как-нибудь зайдете, мне бы очень хотелось вас о многом расспросить.

– Постараюсь, – кивнул он головой, – хотя это не от меня зависит.

– Буду ждать. – Она улыбнулась и, кажется, уже забыв про недавно пережитый страх, весело зашагала к лагерю.

Почти возле самой палатки кто-то легко тронул Верку за плечо. Она повернула голову и увидела… волчью лапу! Ужас снова пронзил ее. Закричав, Верка начала вырываться из объятий оборотня и… проснулась.

– Да че ж ты так? Да успокойся! – Над ней стоял Карпыч с протянутой рукой. – Да я ж тебя едва тронул. Вставать пора, Вера. Завтрак готов, Афанасий уже на лошадях подъехал. В маршрут собираться надо…

Потряся головой, она вернулась в реальность:

– Я сейчас… сейчас… А медведь где? Нашли? Вы же говорили – ранили, две пули в бок…

– Да показалось, видно. По крайней мере, крови на следе нет. Афанасий вон сейчас с ним разбирается. Ну, я тоже пошел.

Верка спустилась к ручью, умылась, возвратилась назад, а мужчины все еще продолжали что-то обсуждать, стоя возле ее палатки. Она подошла к ним.

– Ну что, Вера Васильевна, – улыбнулся Белявский, – с полевым крещением вас. Сильно перепугалась-то?

– Да было дело.

– Ну, ничего. Судя по тому, какими скачками он отсюда дул, перетрухнул хозяин не меньше нашего! Теперь за пять верст обходить будет. Но чтобы не подвергать хрупкий девичий организм подобным стрессам, поменяйся палатками с Карпычем. Будешь у нас в серединке, а они с Петровичем пусть по краям оборону держат. Не возражаешь?

– Не возражаю.

– Ты револьвером умеешь пользоваться?

– Приблизительно.

– Сегодня вечером Вадим Николаевич научит, как это делать точно. При выходе в маршруты. – Белявский обвел собравшихся взглядом: – Это ко всем относится – брать с собой на каждую пару хотя бы один ствол. В одиночку за пределы лагеря – только по моему благословению… Вот такой указ об объявлении чрезвычайного положения. Пока на неделю. – Он повернулся к каюру, который, низко склонившись, продолжал прохаживаться вдоль отпечатков огромных лап. – Что там, Афанасий, ты еще вычитал?

– Большой хозяин, совсем старик. – Каюр со своей хитроватой улыбкой глянул на Тамерлана. – Однако, твой брат будет мала-мала.

– Эт как? – Тамерлана мгновенно прошиб пот, но он постарался не подать вида.

– Тоже правая нога хромой. Инбалит.

Тамерлан облегченно хохотнул. Засмеялись и остальные. Улыбнулась и Верка, хотя после всего пережитого во сне ей невольно хотелось держаться от шурфовщика подальше.

– А ты вчера говорила… – дождался паузы Валерка, в котором, видно, никак не мог успокоиться следопыт, – мол, думала, Найда к тебе пришла. Ты что, слышала его?

– Не только слышала… я его… – Верка смутилась и начала запинаться. – Я впрямь думала, что Найда… ну и это… руку ей… ему… с сахаром из палатки высунула…

– И он что, съел? – догадался первым Диметил.

– И руку не тронул?! – поразился Полковник.

– Не тронул.

– Я правильно понял, что медведь ел сахар из вашей руки?! – округлил глаза Зденек.

– Правильно.

– А потом что? – продолжал допрос Валерка.

– Еще раз поскреб.

– И снова дала?

– Ага. А потом еще раз…

– Ха-ха-ха! – Белявский, переломившись посередине, даже присел от смеха. – Ведь это ж надо! Столько лет в поле, а в первый раз слышу, чтобы студентка медведя сахаром накормила. И ведь, главное, подлец, съел-то как вежливо!

Все захохотали.

– Ну ты даешь! – Валерка смеялся почти с восхищением. – Укротительница медведей!

– Чистейший минерал!

– Я говорил, мала-мала удаганка, однако!

– Ну хватит вам над бедной девушкой смеяться. – Верка тоже оживилась. – Где у вас тут обещанный завтрак?

– Давно готов. Плов с бараниной. – Белявский сделал жест в сторону костра. – Это блюдо я никому не уступаю. Узбекские коллеги научили. Прошу на дегустацию. Депутаты Верховного Совета, Герои Советского Союза и особенно отличившиеся в ночном контакте с таежным джентльменом обслуживаются вне очереди.

За едой, понятное дело, только и разговоров было что о косолапых.

– Медведь – он разный бывает, – начал с видом знатока Карпыч. – Один другому рознь. Бывает – шатун, злодей, убийца. А бывает и безобидней кошки. У нас, еще в деревне, помню, случай был. Пастух один корову потерял. Бурая такая была – ну настоящая Буренка. Целый день по лесу за ней проваландался. Понятно дело, устал, обозлился. К вечеру уж выходит на опушку и вдруг видит – Буренка его спит спокойно под кустом. Его, конечно, зло взяло. Отошел чуть назад, выломил прут потолще, подкрался да как жиганет корову вдоль хребтины. А та как взревет по-медвежьи. И тут же упала, точней – упал. Пастух и убежать не успел. Разделали потом, говорят, разрыв сердца. От испуга. Вот тебе и медведь!

– Не зря ж эта… медвежьей болезнью… ну, понос с испуга называют, – попытался поддержать не к месту тему Тамерлан.

Верка невольно поморщилась. Бросив взгляд на шурфовщика, она вдруг заметила на его густо тронутой проседью бороде несколько засохших темно-коричневых капелек. «Кровь! – обожгло ее. Тут же вспомнился сон. Преодолевая себя, она силой протолкнула вовнутрь кусочек мяса. А вчера же полнолуние было. Вдруг он и вправду… Да что это я!.. Нет, все-таки надо со Зденеком поговорить. Остальные просто на смех подымут…»

– Главное, если с медведем столкнулся, это не растеряться, – дождавшись очереди, заметил Валерка таким тоном, что всем стало ясно: уж он-то никогда не растеряется. – У нас на Алдане два студента в маршрут пошли, ну он на них и вылетел из-за коряжины. Одного сбил, а другой не растерялся и со всего маху врезал ему по башке геологическим молотком. Мишка сразу и забалдел – стоит, головой трясет. Который под ним, скорей выскочил, и давай они с двух сторон ему по голове, как по наковальне, колотить. И забили. Пришли на базу, а им не верят…

– А у нас, помнишь, – посмотрел Диметил на Белявского, – рабочий был Что Делать?

– Как же! Его все только по этой кличке и знали. Расскажи, расскажи ребятам, пусть посмеются.

– Мужик этот, видно, жил всю жизнь в городе, в тайге сроду не бывал и в армии не служил. И вот надумал на лето в геологическую партию поехать, на Север. Ну и нам достался, подарочек. Когда разобрались, что он ничего не умеет и не может, оставили его сторожем на базе, а сами все по участкам разошлись. Каждое утро, понятно, связь по рации. И один раз, прямо в начале сеанса, пожаловал к нему на базу медведь. И давай там все крушить. Герой этот заперся в камералке, благо, была из бревен срублена, и орет по рации:

– На базе медведь! Все громит! Что делать?!

Наш шеф тогдашний кричит ему:

– Видишь на стене ружье? Двустволку? Снимай!

– Снял. Что делать?

– Достань из ящика под нарами патроны в коробке с надписью «Пули».

– Достал. Что делать?

– Открой ружье, переломи стволы. Там сверху такая штучка есть, отведи ее вбок. Потом вставь два патрона в стволы.

– Вставил. Что делать?

– Выбей стекло в окошке.

– Выбил. Что делать?

– Теперь прицелься в медведя, за лопатку. Знаешь, как целиться?

– Нет. Что делать?

– Поймай в прорезь у начала ствола пенечек на его конце, сделай так, чтобы он стоял ровно посередине и вровень с краями прорези. А потом наведи все это медведю на бок и нажимай спуск. Стреляй!

– Выстрелил. Медведь лежит. Что делать?

– Не шевелится?

– Не шевелится. Что делать?

– Бери нож и иди обдирай.

– Боюсь. Что делать?..

Диметил закончил рассказ, и снова все засмеялись, кроме Верки и Тамерлана.

– Да только не все медведи, наверное, такие пугливые и наивные, – заметила Верка. – Вон у Федосеева в «Злом духе Ямбуя» людоед несколько лет подряд геологов задирал, специально засады устраивал…

– А ты что, Федосеева читала? – удивился Валерка. – Вообще-то девчонки его не больно…

– Конечно читала, – почти с гордостью ответила Верка. – Все четыре тома. И Шишкова всего прочитала, не только твою «Угрюм-реку», но и про все его экспедиции дореволюционные. Между прочим, самое-то интересное там…

– Да ты у нас, Вера Васильевна, серьезная девушка, – заметил с легкой улыбкой Белявский.

– Хоть и верит в оборотней, – не выдержал Валерка, чтобы не подколоть Верку, пытавшуюся, как ему показалось, продемонстрировать свое превосходство над ним.

– Нашла в кого верить! – вдруг неожиданно громко для всех, уже привыкших к его молчаливому неучастию в общих беседах, подал голос Тамерлан и наигранно изобразил кривую улыбку.

Верка тут же невольно бросила на него взгляд, и не просто неприязненный, а какой-то особый. За сросшимися бровями Тамерлана тревожно ворохнулось: «Уж и впрямь не подозревать ли стала соплячка? Напел ей тут иностранец поганый!.. Хотя какие пока подозрения, еще же ничего не было. Ничего…»

И все равно внутри у него стало неспокойно, даже хуже, чем после недавней шутки Афанасия насчет «хромого брата». Он опустил глаза.

А завтракавшие продолжали развивать медвежью тему.

– Тебе, Вера Васильевна, – вдруг что-то вспомнил и живо заблестел глазками Полковник, – и вообще бояться медведя не надо. Говорят, он в тайге женщин не трогает. В крайнем случае надо быстро до пояса раздеться. Как увидит – сразу уйдет. А потому – женщина с голой грудью на медведицу похожа. Не знаю как на живую, но если с медведицы шкуру снять – точно баба… то есть женщина.

– Слышала я об этом, – смутилась и потупила взгляд Верка. – От бабушки слышала. Только думала, что все легенды. Медведей-то сейчас в наших брянских лесах почти не осталось, одни рассказы кочуют.

– Какая легенда! – не унимался Карпыч. – Помню, лет пять назад перед полем экзамен по технике безопасности сдавали. Ну и эта, повариха у нас была, Семеновна. Лет уж пятнадцать в поле ходит. Боевая баба!.. – Он глянул на Верку и поправился: – То есть женщина… Ну вот, Сосновский, замначальника экспедиции, и пристал к ней: выйдет медведь на вас, что делать будете? Она и про огонь зажечь ему говорила, и из ракетницы выстрелить, и в глаза зверю глядеть не отрываясь, и на дерево залезть. Ну и самым последним, конечно, – раздеться до пояса. А Сосновскому все мало – никак его медведь не останавливается. Ну, Семеновна тут и ляпнула: «Тогда штаны сниму. Уж это точно подействует!» Ха-ха-ха! – Карпыч засмеялся, но его никто не поддержал.

– Ты что-то, товарищ полковник, перебираешь. При Вере-то Васильевне такое, – укоряюще глянул на рассказчика Диметил, заметно порозовевший от смущения.

– Вот-вот, – поддержал построжавшим голосом Белявский.

– А я че? Это ж жизнь…

Чтобы как-то разрядить неловко повисшую тишину, Верка кашлянула и вернулась к тому, с чего начинала:

– И про медведицу мне бабушка рассказывала. Ну, это уж точно легенды. Говорит, убили два охотника медведицу, привезли к своей зимовейке и начали обдирать. Разрезали шкуру, а под ней – сарафан женский…

Тамерлан невольно дернулся, хмуро поднялся со своего чурбака и, ссутулившись, побрел в палатку.

– Ну вот, – заметил Белявский, – допекли мы своими дилетантскими россказнями бывалого таежника… А не кажется ли вам, дорогие мои, что мы несколько засиделись за приятной беседой? Не пора ли работой заняться?.. Пора! Через четверть часа прошу быть в полной готовности. Выходим в маршруты и на канавы…

Зденек всегда ел неторопливо, обычно задерживаясь последним, и Верка специально потянула с чаем, чтобы остаться с ним вдвоем. А когда все удалились, негромко сказала:

– Мне бы надо с вами поговорить. Срочно. По важному делу.

– К вашим услугам, – несколько удивился Зденек такой тревожной интонации.

– Помните, мы шутили по поводу Тамерлана? Ну, об оборотне…

– Да, конечно.

– Вчера ведь было полнолуние.

– Было.

– А вы не обратили внимания на его бороду? На ней же кровь засохшая!

Глянув в ее напряженное лицо, Зденек внезапно улыбнулся.

– Да, Верочка, он действительно плохо помылся. Но, увы, ваша версия легко снимается. Кровь на его бороде – от того самого бедного барашка, которого мы кушаем второй день. Валера мне рассказал, что Тамерлан пил ее, демонстрируя местные охотничьи традиции. И даже пытался приобщить к ним Валерия.

Верка вздохнула то ли с облегчением, то ли с разочарованием и молча покачала головой.

– И все-таки, – продолжил Зденек, – в нем что-то есть. Он очень, очень любопытный тип. Мы с вами об этом еще как-нибудь побеседуем.

Подойдя к своей палатке, энтомолог, как бы продолжая разговор, нараспев произнес:

– Лю-бо-пыт-но. Русский оборотень? Рашн вервольф рядом с нами?

В этот момент он как-то не подумал о том, что тугой и тонкий брезент не только пропускает, но иногда даже как бы усиливает звуки, раздающиеся снаружи, а палатка Тамерлана находится от него всего в пяти метрах.

Первая неделя закончилась, началась вторая. Ночной визитер больше не напоминал о себе. В череде полевых будней, вошедших в обычный рабочий ритм, история с медведем стала потихоньку тускнеть и забываться. Лишь Верка всякий раз, прежде чем накормить Найду сахаром, пошире открывала вход в палатку и лично убеждалась, что к ней пожаловал не косолапый. Теперь в изголовье спальника, прибавляя уверенности, у нее всегда лежал наган, с которым научил обращаться Диметил. Во время маршрутов этот видавший виды револьвер перекочевывал вместе с кобурой к Верке на пояс. Так что она действительно стала немного напоминать героиню фильма о Диком Западе. Вот только с поражающими воображение золотыми жилами в стенках каньона Маккены пока не совсем получалось. К пяти золото-кварцевым рудопроявлениям, обнаруженным предшественниками, они ничего своего не добавили.

На этих старых жилах, начиная с самой ближней, и начали горные работы Тамерлан и Карпыч. Каждое утро Афанасий, появившись в лагере, загружал на своих лошадей вьючники с аммонитом и вез взрывчатку туда, где пересекали канавами рудные тела, спрятанные под каменными развалами. Делалось это нехитро. Обыкновенным ломом, который казался в лапищах Тамерлана тростинкой, он пробивал по одной линии пять-шесть глубоких дыр, Карпыч заполнял каждую из них аммонитом, вставлял детонаторы и бикфордов шнур, а потом все разом запаливал. После двух-трех взрывов «на выброс» оставалось только кое-где подчистить дно, выкинуть отдельные глыбы и предъявить канаву геологам для документации и отбора образцов. Такая работа для Диметила или Белявского появлялась раз в несколько дней, а в остальное время, взяв с собой одного из практикантов, они протягивали с заданным и жестким интервалом линии поисковых маршрутов вдоль бортов своей долины, поднимаясь все выше к водоразделам и пытаясь засечь на обнажениях выходы новых жил. Или «шлиховали» по ручьям – отбирали пробы вдоль их берегов и промывали в лотках. На те отрезки ручьев, где надо было получить самые точные и достоверные пробы, отправляли Карпыча – в промывке шлихов с ним конкурировать не мог никто. От него материал шел, как от Бога, пользуясь его же собственным выражением – чистейший минерал! Тут уж он точно был полковником, если не генералом.

Обычно на каком-то склоне, недалеко от геологов, бродил и Зденек, которому Белявский запретил ходить на ловлю бабочек одному. Впрочем, такой порядок энтомолога вполне устраивал: передвигаясь вместе с геологами каждый день по новому маршруту, он довольно тщательно прочесывал территорию. Пожалуй, даже тщательнее, чем делал бы в одиночку, подолгу кружась на одном месте. Дела Зденека шли лучше всех. К паруснику Эверсмана он добавил еще целую серию парусника восточно-сибирского, тоже живущего только на Крайнем Севере России. К тому же в его коробки перекочевали двенадцать великолепных, только что вылупившихся из куколок желтушек вилюйских, эндемиков Якутии, на которых можно было сделать хороший обмен. Лишь аполлон арктический пока не хотел раскрывать своей тайны. Но у Зденека было еще больше полумесяца времени, а значит, была и надежда. Поэтому, хотя он и уставал к вечеру не меньше всех, но был весел и общителен за ужином. К разговору об оборотнях Зденек пока не возвращался, но регулярно затевал посиделки у костра, во время которых обязательно просил Верку сходить за гитарой. Чаще всего она поддавалась на эти уговоры, и в небо, становившееся с каждым вечером заметно темнее, уплывали простые и негромкие, но трогающие душу слова.

Люди идут по свету.

Им вроде немного надо:

Была бы прочна палатка

Да был бы нескучен путь.

И с дымом сплетается песня,

Ребята отводят взгляды,

И шепчет во сне бродяга

Кому-то: «Не позабудь…»

Зато Тамерлан нигде не мог найти себе места. Присев во время перекура у канавы или оказавшись вечером в палатке, он тут же воскрешал в памяти слова чеха, вспоминал его перешептывания с Веркой и понимал, что нельзя этому умнику дать возможность свободно действовать в полнолуние. Конечно, может, удастся накануне подстрелить какую-нибудь дичь и, напившись ее крови, благополучно избежать очередного обращения. Но если случится так, как уже было не однажды: жажда не пройдет, а потребует ее утоления именно в шкуре медведя, горячей и свежей добычей из-под клыков? Что тогда?! Ведь догадается же проклятый чех, как пить дать догадается и выследит…

Чтобы как-то отвлечься, а если получится, то и залить мрачные мысли бараньей кровью, Тамерлан в очередной выходной, наступавший по законам поля раз в десять дней, сам предложил Валерке сходить на охоту. Тот, конечно, согласился. Добравшись знакомой дорогой к солонцам, они хотели было разойтись по скрадкам, но шурфовщик вдруг остановил студента:

– Постой-ка, а че это там под горой валяется?

Подойдя к скале, они увидели рогатую голову, а рядом – окровавленные кости и куски шкуры, которые еще не успели высохнуть на солнце.

– Та-ак, ясно, охота отменяется. Кто-то успел вперед нас. – Тамерлан недобро усмехнулся: – Уж не Веркин ли знакомый?

– Вполне, – согласился Валерка. – От сладкого на мясо потянуло?.. След бы глянуть. Может, у ручья посмотреть? Наверняка после пира водички попить отправился.

Тамерлан молча кивнул. Подойдя к ручью, они тут же увидели на узкой полоске сырого песка отпечатки больших пятипалых лап. Валерка торопливо присел на корточки и заключил:

– Точно он! Смотри, Петрович, один след вывернутый и меньше вдавлен. Вот, значит, где хромец ваш пристроился. Та-ак… А если он барашков ловит, то не такой уж наивный паинька, как его Диметил преподнес. С зубками… Посидеть бы здесь пару деньков да покараулить…

– Кто тебе разрешит? – махнул рукой Тамерлан. – Пошли. Теперь тут делать нечего, он всех баранов разогнал.

Взрывчатка подходила к концу, но из-за низкой облачности в горах запланированный на конец месяца вертолет с аммонитом никак не мог прорваться на Тыры. Вскоре горные работы пришлось остановить – у Тамерлана и Полковника остались только одни детонаторы. А коли уж так сложились обстоятельства, Белявский решил объявить пару выходных «банных» дней, надеясь, что за это время авиаторы найдут какое-нибудь «окошко» в затянутых небесах.

У Диметила и Валерки тут же созрел план более интересного использования случайно выпавших выходных. Вадим как-то рассказывал, что в двух часах ходьбы от лагеря, буквально в полукилометре за границей их рабочей площади, речка Тыры резко устремляется вбок, выгибается огромной петлей и, проблуждав между гор добрых полсотни километров, возвращается практически в то же самое место. Просто идеальный вариант для сплава. Валерка сразу взял его на заметку. До удобного случая. И вот такой случай наступил. Услышав про их планы, загорелся и Зденек: когда еще ему представится возможность разом разведать такую площадь да еще и лихо прокатиться по горным порогам. Добравшись напрямик через узкую долинку к началу петли и взяв там старт, можно было за сутки проплыть по всей этой загогулине и с комфортом возвратиться по речке прямо к лагерю. Хорошо было бы, конечно, заброситься к петле на вертушке, а не тащить все на себе, но, если вертолет прилетит, их никто туда уже не пустит. Да что, не дотащат, что ли, три здоровых мужика на себе «резинку» с веслами, рыбацкие снасти да оружие?! Палатку можно взять одноместную, только на случай дождя – если без спальников, то вполне все в ней уместятся. Надо, конечно, по куску войлока прихватить, чтоб на камнях не лежать. Еды с собой много не потребуется – на месте наловят рыбы или чего подстрелят.

Выслушав «инициативную группу», Белявский дал добро: все равно будут сидеть без дела, а так, может, и мясца добудут. Тем более что места там, судя по карте и рассказам работавших на соседних площадях, очень «бараньи» – почти треть петли зажата с двух сторон высокими скалистыми берегами. Правда, говорили, туда специально на сплав иногда забрасываются туристы и браконьеры из райцентра, но кто их в такую погоду забросит.

– Так что благословляю, – заключил начальник к радости всей несвятой троицы.

Они тут же начали собираться, чтобы засветло добраться до места и, переночевав у костра, утром начать сплав. Посоветовавшись, карабин решили взять только один, но тот, что числился за Белявским – самый приличный из двух, ствол которого еще хранил какие-то признаки далекой послевоенной невинности. Диметил благородно уступил его Валерке как «профессиональному стрелку». Что касается второго карабина, то пристрелка в первые же дни сезона показала, что пули летят из него чуть ли не кувырком – настолько разбит и изношен был ствол. Видимо, он немало потрудился поначалу еще в армии, а уж потом и во многочисленных геологических партиях. Конечно, если стрелять метров с пяти или десяти в медведя, то это даже хорошо – неуправляемая пуля еще не успеет далеко отклониться от траектории и при этом «намотает» на себя половину внутренностей зверя. Да и площадь удара будет больше, шок сильнее. Но вот попасть из такого карабина в барана хотя бы с пятидесяти метров уже практически нереально. Валерка, конечно, понимал это лучше всех. Потому сразу и предложил оставить в лагере второй длинный ствол. Вадим вооружился более легким револьвером для «ближнего боя». Предложили наган и Зденеку, но он заявил, что ему вполне достаточно сачка и фотоаппарата. Несмотря на общий «перегруз», Вадим тоже не смог отказаться от своего «Зенита» с двумя объективами – больно уж выигрышным в смысле фотосюжетов мог оказаться неведомый маршрут между живописных скал.

Провожать их вышел весь наличный состав отряда: пожелали удачи, ни пуха ни пера, скорого возвращения. И разошлись по своим делам. Полковник принялся устанавливать запасную палатку для бани и мостить в ней печь, а Тамерлан – пыхтя, таскать с берега огромные камни и обкладывать ими печурку, мастерить полевую парилку. «Вернутся парни – погреют косточки, – приговаривал Полковник. – А сегодня мы душу отведем! Чистейший минерал!»

Два часа ходу до петли оказались на самом деле почти тремя часами – идти под грузом хоть и по сухому, но каменистому руслу долины было нелегко. Когда они подошли к месту, рубахи под штормовками были мокры насквозь. Сбросив на берег огромные рюкзаки с приторенными к ним веслами, чайником, котелками, топором и другим необходимым полевым скарбом, они рухнули прямо на галечник. И только минут через пятнадцать, когда от вечерней прохлады и близкой реки начало знобить промокшие спины, стали, заставляя себя, сначала садиться на камни, а потом подниматься на гудевшие ноги.

– А ведь дотащились все-таки, – выдохнул Диметил удовлетворенно.

– Дотащились, – эхом повторил Зденек.

– Самое страшное позади, – заключил Валерка.

– Это точно, – подтвердил Диметил, – сейчас разведем огонек, обогреемся, чайку попьем. А уж утречком душу отведем…

Вскоре на небольшом пятачке мелкой окатанной дресвы заполыхал костер, отбрасывая отблески оранжевого пламени на речку. На тагане повисли чайник и котелок, запахло разогретой гречневой кашей с тушенкой. Бывалые, не раз прожженные искрами войлочные подстилки сложились равносторонним треугольником вокруг огня и тепла. Валерка и Диметил сразу же после ужина блаженно развалились на войлоке, а Зденек нашел-таки силы побродить еще с полчаса в радиусе ближайших ста метров – поискать ночных крылатых красавиц. И небезуспешно: сонно приоткрывший глаза Валерка видел, как чех, придвинувшись к огню, подписывал в его свете пакетики и укладывал в них, вынимая из коробки на поясе, каких-то перламутрово-серых бабочек. «Вот помешанный, – мысленно усмехнулся Валерка почти с восхищением, – после такого лошадиного перехода еще бабочек ловить умудряется!..» И повернулся к костру спиной, принимая на нее тепло, плывущее от подброшенных Зденеком в огонь нескольких бревешек. Перед рассветом Валерке приснилась Маринка. Буквально на какие-то считаные мгновения. Она стояла на берегу их речки где-то дальше по течению и молча показывала ему рукой на самый верх крутого яра, накрытого длинной каменистой осыпью алевролита. Валерка торопливо выскочил из лодки, будто понимая, что Маринка сейчас исчезнет. Она повернулась к нему, но сделала это, почему-то пряча, убирая за спину руки. Валерка же, наоборот, попытался достать своими руками ее ладони из-за спины, но, едва прикоснувшись к ним, почувствовал страшный холод, на миг оцепенел и… проснулся. Обе руки его, вытянутые почти до локтей за край войлочной подстилки, лежали на холодных камнях. Немудрено, что такое привиделось. Но все равно, даже поняв, откуда был холод во сне, он еще несколько минут испытывал какое-то знобящее неприятное чувство.

Утренняя горная прохлада накрыла речку пушистым одеялом белоснежного тумана, сквозь который даже не видно было воды, ее можно было только угадать по шуму на перекатах. Торопливо, но аккуратно умывшийся и с трудом почистивший зубы в холодной воде, Зденек забеспокоился:

– И куда же в таком молоке мы можем поплыть?!

– Через полчаса ничего этого не будет, – успокоил его Вадим.

И точно, едва первые розоватые лучи высунувшегося в межгорье солнца скользнули по белому одеялу, оно стало разлезаться на клочья, потом змеиться и медленно уползать в холодные распадки. К тому времени, как они попили чай, вся речка очистилась и засверкала, приглашая их к путешествию.

Быстро накачали лодку, погрузили снаряжение, оттолкнулись и поплыли. Первые минуты вызывали только восторг, но потом к нему примешался не то чтобы страх, а какое-то не слишком приятное чувство, вызвавшее напряжение во всех мышцах. Река набирала скорость, и, сидя в лодке, каждый из них ощущал и даже видел, как вода не просто катит по каменному желобу, а несет их вперед буквально под уклон. Это было похоже на спуск в санках со снежной горы, только очень затяжной и пологой. Но если при катании по снегу такая картина и такое ощущение были привычно-радостными, то движение по воде куда-то вниз отнюдь не вызывало восторга. А тут еще раз за разом прямо на стрежне высунули окутанные пеной головы несколько огромных валунов, и пришлось лихорадочно помахать веслами, чтобы не налететь на них. Тем более что их лодка, как и все «резинки», прыгающие по самой поверхности воды поплавком, была мало приспособлена для резких маневров и плохо держалась на курсе. Надо было следить и за тем, чтобы не пропороть днище на каменных щетках порогов. Вадим, конечно, спускался подобным образом по горным речкам далеко не впервые, но все равно при каждом очередном сплаве в новом сезоне какое-то время ощущал нехорошую дрожь в руках, слишком крепко сжимающих весла. И для этого были основания – сколько геологов и топографов закончили свою жизнь в горных реках, обезумевших или от верхового дождя, или от упавших в русло обломков скал, или от просто отчаянно запрыгавших по каскадам водопадов. И каждый раз такая смертельная опасность возникала неожиданно и мгновенно, не давая времени и шансов на спасение. Хотя речка Тыры, и он знал это, конечно же, не была столь опасной и могла грозить фатальным исходом только сплавщикам, сделавшим слишком грубую ошибку. И тем не менее потребовалось время, чтобы Вадим успокоился и стал хладнокровно, просчитывая несколько ходов реки вперед, выполнять свои ответные ходы.

Еще больше времени, чтобы как-то адаптироваться, понадобилось Валерке и Зденеку, ведь это было их первое подобное путешествие. Но постепенно уверенность Вадима перешла и к ним. Зденек достал фотоаппарат, и японское чудо техники начало фиксировать северную экзотику. Река заметно сжалась, вода позеленела от глубины и с разворота нырнула в глубокое ущелье, вызывавшее восторг своей мрачной красотой. Каменные останцы-великаны, казалось, склонились с двух сторон над крошечной лодкой, пытаясь разглядеть сидевших в ней букашек. Вадим быстро передал Валерке весла, достал свой «Зенит» и принялся щелкать им, задирая объектив почти в небо. Валерка закинул карабин за спину, чтобы не мешал, и, оправдывая доверие главного кормчего, налегал на весла, удерживаясь на фарватере.

– Бараны! – вдруг закричал Вадим и выхватил у Валерки весла. Фотоаппарат его, раскачиваясь на ремешке, болтался на шее. – Стреляй!

Валерка вскинул глаза наверх и увидел, как по скале справа, непонятным образом удерживаясь на ее почти отвесной поверхности, скачут наискосок несколько желтых комочков. До них было метров сто пятьдесят. Не так уж далеко, но лодка тряслась и прыгала на бурунах, как машина на плохой проселочной дороге. Так же запрыгали и прицел с мушкой, а бараны к тому же начали буквально перелетать с уступа на уступ, пытаясь уйти вверх, за вершины останцев. Он раз за разом нажимал спуск, пока не опустошил всю обойму, но пули только высекали каменные искры то ниже, то выше, то сзади баранов. Попасть в них оказалось намного трудней, чем сбить на лету гуся пулей. Река явно поиздевалась над ним. Еще мгновение – и счастливое баранье семейство осталось за спиной. Диметил картинно развел руки, мол, не судьба…

Валерка вставил новую обойму в карабин и еще часа два не выпускал его из рук, внимательно вглядываясь в скалы то справа, то слева. Но баранов больше не было. А вскоре и отвесные стены ущелья стали постепенно сходить на нет, и река, чуть успокоившись, понесла сплавщиков между двух склонов, которые можно было назвать уже обычными береговыми ярами. У их оснований заблестели мокрой галькой небольшие мыски, словно приглашая пристать. Действительно, теперь это можно было сделать безопасно, не рискуя пропороть борт или днище. А время шло к обеду, и Вадим направил лодку к одному из таких гостеприимных мысков, за которым синела небольшая спокойная заводь. Чуть повыше белела скелетами бывших деревьев и куча плавника для костра. Хорошее местечко для отдыха. Расправляя затекшие от долгого сидения ноги, они завели свою «резинку» в маленький тихий залив и вытянули ее нос подальше на гальку.

Поднявшись по распадку за вершины останцев, медведица долго огибала их по северным пологим склонам. Она то переходила на бег, то еле двигалась, утопая в глубоком зеленом мху, а когда наконец снова спустилась к воде по пологому берегу, то поняла, что двуногие давным-давно уплыли по реке на своих округлых бревнах. Она заскулила от отчаяния и бессилия, от несвершенной мести, поднялась на взгорок, уткнулась мордой в белый сухой ягель и долго била его лапами и рвала когтями. А потом развернулась и медленно побрела назад – туда, где на берегу еще немного пахли следы ее медвежат и сохли капли крови пестуна.

Иногда ей казалось, что она ловила запах Белогрудого, и медведица торопливо поворачивала в его сторону, помня, как быстро и бесследно он может исчезнуть. А ей так хотелось, чтобы он разделил ее горе, утешил, положив на спину свою большую и сильную голову. Но опять этот родной и желанный запах растворялся в мерзком запахе какого-то двуногого. Она несколько раз порывалась броситься по его следам, отомстить за украденных медвежат и потерянного самца, но ей не давало сделать этого жгучее желание возвратиться на то самое место, пока еще оно пахнет ими и хранит их память. Потом, вдоволь наскулившись над маленькими отпечатками лап, вынюхав их последний запах, она обязательно выйдет на след и этого, и других двуногих, и месть ее будет страшной.

Она почти ничего не ела, лишь два-три раза хватанула на ходу неспелые ягоды с кустов каменушки и поэтому уже к подъему солнца на середину неба вышла на то самое место, на тот взгорок, откуда две ночи назад увидела картину расправы над ее семейством.

Все повторилось, как во сне, – почти на том же самом месте, лишь чуть выше по течению, на берегу топталось несколько двуногих. Их довольные голоса сплетались с дымом, поднимающимся от их ног. Ярость вскипела в ее мозгу: украв ее медвежат, они теперь хотели украсть их последние следы, последнюю живую память о них. И не просто украсть, а еще и испоганить, завонять мерзким дымом. Медведица страшно взревела и бросилась вниз по склону.

Валерка, естественно, чувствовал себя на этом привале далеко не героем, Он, конечно, понимал, что в такой ситуации в баранов не попал бы даже самый крутой и выдуманный герой голливудского вестерна, но тем не менее он сделал пять выстрелов, на что-то надеясь и претендуя. И даже хвоста бараньего не задел…

– Да не расстраивайся ты так, – попытался утешить его Диметил, – тут никакой профессионал не смог бы!

– Конечно, – подтвердил Зденек, – лодку так бросало, что у меня даже сфотографировать их не получилось. Не то что пулей попасть!

– Вот был у нас, правда, один оленевод, на зимовку продукты возил. Вот он действительно стрелял, как бог. Да и он бы, думаю, в такой ситуации…

– Знаем мы этих оленеводов, – тихо огрызнулся Валерка. – Повидали… – И надолго замкнулся в себе.

Вадим и Зденек, больше не трогая его, сосредоточились на костре и обеде.

А Валерка вспоминал, как прошлой зимой неожиданно оказался в дальней бригаде оленеводов и во что это вылилось.

Предложил ему съездить туда отцов старый друг Иннокентий, старый охотник и бывалый таежник, во время новогодних каникул. Мол, что ты за геолог, если еще ни разу живых оленей в лесу не видел, не знаешь, с какого боку к ним подходить? А если где работать придется с оленеводами?! И отец поддакнул, мол, у Иннокентия промысловый участок за оленьим пастбищем, пока он весь свой путик объедет, ты у оленеводов и погостишь. Тем более что Кешу в той бригаде хорошо знают, не обидят тебя…

Ну, собрались, сели в сани, поехали. Встретили его пастухи хорошо, но за своего, естественно, не приняли: городской и есть городской. Откуда им было знать, что он в тайге вырос. С вечера поужинали и легли спать, а наутро они, видимо, решили ему продемонстрировать, кто есть кто. Достали мелкашку-«тозовку», повесили метров за тридцать на куст консервную банку донышком вперед и начали по очереди стрелять. По три раза. И после каждого к банке идут и Валерку с собой ведут, чтоб поглядел, какие они молодцы. И, конечно, с подковырками, мол, учись, городской, это тебе не на автобусе ездить и не телевизор смотреть. Правда, все по три раза попали, но по краям донышка, в середину никому не удалось. Потом с усмешкой ему мелкашку протянули: теперь твоя очередь, попробуй хоть один раз из трех попасть. И откуда им было знать, что Валерка перворазрядник по стрельбе, призер республики. А он им урок этики и преподал. Так тщательно выцелил все три выстрела, словно на чемпионате мира за сборную СССР выступал. Выстрелил последний патрон и не пошел к банке. Пастухи – в смех, мол, сам понял, что смотреть нечего. Да чего там смотреть, заметил самый молодой, если он при стрельбе даже левый глаз не зажмуривает. Видно, и понятия не имеет. А понятия не имели они: все классные стрелки стреляют с обоими открытыми глазами, хоть и целятся одним, доминирующим. Это позволяет излишне не напрягать глазные мышцы да еще и контролировать в момент выстрела «свободным» глазом ситуацию на огневом рубеже. Оленеводы пошли к мишени довольные, хохоча над городским лопухом, что-то на своем языке весело комментируя. Но чем ближе они подходили к банке, тем тише становился их смех. А потом и вовсе умолк. Назад пришли как немые, принесли банку, а в донышке, в самой середине – три пули одна впритык к другой. Минут пять они молчали, а потом старший – надо отдать ему должное за справедливость – протянул Валерке мелкашку и сказал: «Пока ты, парень, живешь у нас, тозовка – твоя». А она их единственным оружием в стойбище была…

«Это к вопросу о легендарных оленеводах, – еще раз мысленно ответил Диметилу Валерка. – А у меня, надеюсь, еще будет возможность показать, что в стрельбе я не самый последний…»

Из воспоминаний его вырвал крик Зденека:

– Медведь! Медведь!

– Где медведь?! – крутанулся к чеху Диметил.

– Вон там, на горе! На горе стоит! Нет, сюда бежит! – Зденек тыкал рукой в вершину яра.

Теперь и Валерка увидел медведя, который, будто черный шар, быстро катился по склону в их сторону. Диметил принялся громко колотить геологическим молотком по котелку, пытаясь остановить зверя. Зденек то выкрикивал какие-то испуганные слова на чешском, то бросался раздувать костер. Но медведь не обращал на все это никакого внимания. Счет шел на секунды.

– Если не остановится вон у того дерева!.. – тоже прокричал Валерка и махнул рукой в сторону большой сосны метрах в семидесяти. – Я начинаю стрелять!

Он вдруг вспомнил, что медведь при кажущейся своей неуклюжести пробегает стометровку всего за семь секунд, но внутри у Валерки ничего не дрогнуло. Он опустился на колено, поднял карабин, привычно вывел мушку в середину прорези прицела, сравнял по высоте с его краями, вынес чуть вперед бегущего зверя и плавно нажал на спуск. После первого же выстрела медведь несколько раз перекувырнулся через голову и покатился по склону. Вторую пулю Валерка всадил в уже мертвого зверя. А третий выстрел просто не стал делать. Все произошло для него как-то слишком просто и буднично, хотя Зденек еще несколько минут не мог прийти в себя от пережитого потрясения. Под впечатлением был и Вадим.

Потом они долго трясли Валеркину руку и хлопали его по плечу, называя спасителем. А он никак не мог понять, почему среди лета, когда вокруг столько пищи, медведь вдруг решил проявить такую агрессивность. Даже если это и была медведица с медвежатами, люди-то находились слишком далеко от выводка, чтобы представлять какую-то опасность. Из-за чего, зачем она на них напала?.. Ответа на этот вопрос не находилось, хотя, когда они сняли со зверя шкуру, то поняли, что это и впрямь была медведица. Первая пуля попала ей прямо в сердце, вторая прошила наискосок легкие и печень. Шансов у нее не было никаких…

Валерка поднялся на яр – посмотреть, нет ли где там медвежат, но из распадка на край обрыва вел лишь ее одинокий след…

Пришлось на этом месте и заночевать. Пока ободрали медведицу, пока разделали и опустили мясо в холодную воду, чтоб не портилось, подкрался вечер. Вадим принялся колдовать у костра над свежатиной, Зденек, пережив «медвежьи» эмоции, опять вспомнил про свою главную страсть и полез на склон с сачком. А Валерка сидел на камне у самого берега, смотрел на бесконечно бегущие мимо зеленовато-голубые струи и раз за разом прокручивал в памяти киноленту этой внезапной и необъяснимой дуэли человека и зверя.

И если сразу после выстрелов исход этого поединка показался ему простым и закономерным, то сейчас он начал осознавать, что все могло закончиться совсем не так благополучно. Стоило ему промазать один, два раза или только ранить медведицу, сейчас бы не они свежевали ее, а она их. Наган Вадима с его не слишком-то мощной пулей вряд ли бы остановил разъяренного зверя, для этого нужно было очень хорошо из него попасть. Дала бы медведица это сделать, успел бы Вадим, не дрогнул бы?.. Вряд ли… И сейчас бы его, Валерки, уже просто не было… Мать и отца жалко… Как бы все перенесли?.. Он-то знает, что это такое… Маринка… А она ведь сегодня утром… во сне… она, кажется, стояла под этим самым яром?! И наверх показывала. Неужели предупредить пыталась?! Маринка…

В аэропорту Якутска, за день до отлета Маринки в Томск, они вместе провожали в Москву двух одноклассниц, решивших попытать абитуриентское счастье в столичных вузах. И просидели в тридцатиградусную жару несколько часов на раскаленной привокзальной площади. Маринке, видимо, стало жаль его, томящегося в этом пекле, и она вдруг сказала: «Завтра ты меня провожать так рано не приезжай, хорошо?» Он тогда молча кивнул ей, а в голове тут же всплеснулось решение: «Раз так, раз хочешь побыстрее проститься – не приеду вообще!»

Валерка знал, что, останься он в городе, все равно не выдержит и поедет в порт и поэтому с вечера попросился на рыбалку с дядей. С противоположного берега Лены Валерка видел, как ровно в полдень с аэродрома поднялся Ил-18 и взял курс на запад. В этом самолете сидела ничего не понявшая и, конечно, обидевшаяся на него Маринка. Естественно, она не написала из Томска, как договаривались. А он запомнил из ее адреса только улицу. Ни номера дома, ни квартиры. Нового адреса Маринкиных родителей он тоже не знал. Ниточка оборвалась. Правда, однажды летом, когда он был на практике, к тете зашла Маринка, которая оказалась в Якутске по каким-то делам. Спросила про него и тут же ушла, не оставив почему-то ни письма, ни записки. «Прямо красавица стала», – рассказывала потом Валерке тетка.

А она и в школе была такой, только он этого как-то не ощущал. Совсем недавно, рассматривая старый фотоальбом, Валерка вдруг отметил, что у Маринки были стройные, красивые ноги и ей очень шла мини-юбка. И глаза у нее были необыкновенные – большие, распахнутые, ярко-голубые, как незабудки, светились. А когда она распускала волосы, их светло-русая волна накрывала всю спину. Пожалуй, она должна была бы стать красивей Марины Влади. И куда он только смотрел? Ну и дурак же был! Сам виноват, упустил свое счастье.

«Виноват… виноват… виноват…» – с этой мыслью он тогда и уснул в Усть-Вилюйске. Снилась Валерке, конечно, Маринка. Она бежала навстречу ему по огромному цветущему васильковому полю, перебегала речку, разбрызгивая отраженные в ней облака, но, не добежав нескольких шагов, вдруг растворялась в воздухе и исчезала. Видение повторялось раз за разом, и он снова и снова хватал руками пустоту.

– Пойду прогуляюсь, – произнес он вслух для самого себя, поднявшись утром, – голову проветрю.

И тут же внутренне усмехнулся: «Ты не голову проветрить хочешь, друг, а надеешься на случай, мечтаешь встретить Маринку на улице. Ну что же, иди. Вдруг повезет…»

Он пробродил по улицам часа два, вдоль и поперек пересек поселок, с надеждой вглядываясь во всех идущих навстречу женщин. Несколько раз сердце его вздрагивало, когда вдалеке появлялся стройный, казавшийся знакомым силуэт. Но в очередной раз женщина проходила мимо, и он вздыхал: «Нет, не она…»

Не повезло и в опустевшей на выходные школе, где занималась своими делами только одна новая молоденькая учительница, которая, конечно же, не знала ни его, ни одноклассников. И вахтерша при входе сидела совсем другая, не та тетя Маруся, что была бессменным стражем школьных врат долгие годы и помнила каждого из них не хуже родителей.

Он снова пошел в центр поселка. На клубе, в который они когда-то ходили с Маринкой, висела афиша, приглашавшая на французскую кинокомедию. Подумав, Валерка зашел в кассу и попросил билет на вечерний сеанс, отметив про себя, что теперь-то Маринка на дневные наверняка не ходит, а посмеяться она любила, на комедию может прийти.

– Какой вам ряд? – вежливо поинтересовалась кассир.

– Шестой, место четвертое, – ответил он не раздумывая.

Сунул билет в карман и снова начал нарезать по поселку бесцельные круги, убивать время до начала сеанса.

В соседнее кресло, где когда-то сидела она, долго никто не садился, и Валерка уже начал мечтать о чуде, но тут по проходу протиснулась огромная обрюзгшая тетка, тяжело плюхнулась рядом и принялась щелкать семечки, сплевывая шелуху в ладонь. Валерку всего повело. Он посмотрел на часы: до начала сеанса осталось две минуты. Поднявшись и никак не среагировав на недовольное ворчание соседки, быстро вышел из зала.

Спустившись от кинотеатра к реке, Валерка остановился на высоком берегу Лены и стал бесцельно рассматривать далекие острова. Потом взгляд его скользнул вниз, к подножию откоса, где лежали ровными рядами лодки. Валерка когда-то держал свою, вернее, отцовскую «Казанку» вон у того мыска. Туда удобно было подвозить на тележке подвесной мотор и бачки с бензином.

В то последнее лето, получив на экзаменах «трояк» по сочинению, Валерка решил с горя махнуть в одиночку на ночную рыбалку на острова. Завел мотор, отъехал метров пятьсот от берега и только тут, окончательно успокоившись, заметил, что шторм, который, как ему показалось, шел на убыль, совсем не собирается стихать. Скорее, наоборот – встречный низовой ветер быстро усиливался, и волна становилась все круче. Нос «Казанки» зарывался в пенные гребни, холодные брызги слепили глаза, вставали веерами над лодкой. Поворачивать назад было еще опаснее, чем двигаться вперед, стоило подставить волне борт, и лодку бы захлестнуло. И Валерка, сжав немеющей рукой румпель, держал направление на противоположную сторону реки. Метрах в пяти от берега огромная волна подхватила «Казанку» и выбросила на песчаную отмель.

На этом острове и просидел он почти трое суток, пока не стих шторм. Еды он взял с собой на один-два раза, так что пришлось попоститься. Но это было не самое главное, он знал, что его потеряли, но в такую погоду выйти на поиск на лодках и даже на катерах просто невозможно. Мать с отцом, наверное, не находят себе места, учителя тоже беспокоятся, ведь экзамены же.

На деле все оказалось еще хуже. Кто-то, приехавший на машине из стоящего чуть ниже поселка, рассказал, что видел перевернутую лодку. Все решили, что это Валеркина «Казанка».

Когда он причалил наконец к своему мыску, у берега готовилась к поискам целая флотилия. А в школе уже шел экзамен, и он, бросив на месте мотор и бачки и схлопотав от отца затрещину, побежал прямо туда. Собравшиеся спасатели на радостях прокричали вслед лишь пару ругательств и стали расходиться по домам.

Маринка пришла на этот экзамен бледная, осунувшаяся. А когда увидела его, вздрогнула и на краешках ее ресниц заблестели две слезинки. Она ушла в дальний угол школьного двора и склонилась над своей «Физикой». Валерка этот предмет знал отлично, и Николай Егорович поставил ему пятерку, даже не дослушав. Только головой покачал осуждающе. А когда отвечала Маринка, он несколько раз повторил одну и ту же фразу: «Что сегодня с тобой, Васильева?!»

А на следующий день Маринка уже снова светилась улыбками и разговаривала с ним как ни в чем не бывало. И вон на ту песчаную косу напротив поселка они поехали загорать и готовиться к последнему экзамену. Валерка, конечно, не смог тогда выучить ни абзаца – все глядел на нее и задавал какие-то бестолковые вопросы…

Проворочавшись всю ночь, Валерка лишь на какое-то мгновение смежил веки. И, конечно, тут же увидел ее. На губах Маринки блуждала грустная улыбка.

– Что, не нашел меня? – вздохнула она: – А я ждала.

– Где? – торопливо спросил он, боясь, что она исчезнет.

– Да там. Помнишь, где мы с тобой были…

– Где?! – На этот раз он почти прокричал и тут же открыл глаза, разрушив зыбкое видение. И как потом ни старался, не смог уже больше возвратиться в сон.

Поднялся Валерка чуть свет, хотя его самолет уходил поздно вечером и торопиться было некуда. Постояв несколько минут на крыльце гостиницы, он вдруг почувствовал неодолимое желание посмотреть на Усть-Вилюйск сверху, с ближней сопки. Раньше он частенько ходил туда со школьными друзьями, в том числе и с Маринкой. Теперь через сопку пролегла дорога, видимо, в сторону соседнего села, по которой время от времени неторопливо проползали машины.

Валерка вышел на окраину, дождался и остановил попутку, и скоро недоумевающий шофер высадил его на самом перевале, среди сосен и отцветающих подснежников. Усть-Вилюйск и впрямь виднелся отсюда как на ладони. Валерка долго и пристально всматривался в ниточки улиц и прямоугольники нескольких кварталов, словно пытался определить место, где сейчас находится Маринка.

А потом он решительно зашагал вниз по дороге, вдруг поняв, что должен, обязан найти ее сегодня, до отлета, пока еще есть время. В конце концов, в поселке всего с десяток организаций, где она может работать, и по телефону из гостиницы их вполне можно обзвонить. Фамилия теперь у нее другая? Да. Но на работе ее могут и даже должны знать по имени-отчеству.

«Найду, обязательно найду!» – утверждался он на ходу в своем решении и невольно ускорял шаг.

Дорога, спустившись с сопки, вывела его на край поселкового кладбища. И ему стало как-то неприятно. Единственным местом на земле, которое он всегда не любил, были кладбища. У него никогда не возникало желания побывать даже на самых знаменитых типа Новодевичьего или Ваганьковского. Не любил – и все тут.

Он шел, стараясь не глядеть на покрытые редкими выцветшими стеблями пырея старые холмики под потускневшими звездочками и темные бугорки свежих могил в ярких цветастых хороводах новых венков. Валерка думал совсем о другом – о предстоящей встрече с Маринкой и хотел как можно быстрее прошагать через это мрачноватое место.

И вдруг он будто почувствовал на себе чей-то взгляд. Валерка резко повернулся и застыл. С крайней ярко-красной тумбы на него смотрела… Марина Влади. Да, почти точная копия портрета, только без голливудской улыбки и с чуть грустными глазами. Еще не до конца осознав связь между этим портретом и Маринкой, он, как загипнотизированный, побрел к оградке, сжал руками железные прутья, словно пытаясь вырвать их из земли, и впился глазами в надпись. Последняя дата рубанула по самому сердцу: «29 апреля 1973 г.» Тут же в памяти вспыхнуло: упавший портрет… календарь… число 29…

Валерка постоял несколько минут, уронив голову на оградку, еще раз взглянул на табличку и снова согнулся от боли. После имени и отчества стояла фамилия «Васильева». Маринкина девичья.

Первым желанием было броситься в поселок и все узнать. Но тут же наступило отрезвление: а зачем теперь, когда Маринки уже нет?.. Почему он не прилетел месяц, год назад? Мало ли что мог услышать из третьих уст Зайцев. А может, и впрямь что было у нее, да не сложилось из-за того, что помнила его. Может, ждала до последнего часа? Звала… Точно, звала, а иначе не было бы ни снов, ни календаря, ни этой поездки… И вот теперь уже ничего не поправить…

Валерка, как слепой, брел прямо по середине дороги и не слышал срывающегося сигнала грузовика, который уже с минуту медленно полз за его спиной. Наконец у шофера не выдержали нервы, он остановил машину, подбежал к Валерке и рывком за плечо повернул к себе.

– Тебе что, жить надоело?! – зло закричал было он, но, глянув в обращенное к нему лицо, вдруг все понял. Нерешительно затоптался на месте: – Прости, мужик… Подвезти… может…

Валерка отрицательно замотал головой, сошел на обочину и тяжело сел на валежину.

Вечером самолет, ложась курсом на Якутск, прошел прямо над центром Усть-Вилюйска. Валерка припал к проплывающим внизу игрушечным домикам и проводил их долгим прощальным взглядом. Теперь он точно знал, что больше никогда сюда не приедет…

Пока Полковник окончательно, как он выразился, «доводил до ума баню», Верка вышла из палатки и присела с недочитанным романом Обручева на бревнышко их импровизированной столовой. Она сидела не двигаясь, и поэтому парочка прикормленных и не слишком осторожных бурундуков вскоре покинула свои убежища под каменными развалами и принялась шмыгать в каких-то двух-трех метрах от ее ног – собирать крошки с геологического стола. Бурундуки то и дело пересвистывались и, время от времени поглядывая на нее, сверкали черными раскосыми глазенками. Они были такими забавными и хорошенькими, что Верка оторвалась от текста и стала незаметно наблюдать за зверьками. «Вадима бы сейчас сюда с его телеобъективом», – подумала она. Чуть шевельнулась, и бурундуки тут же стремглав бросились в свои укрытия. Она вновь склонилась над книгой и, погрузившись в увлекательный мир смелых и отчаянных героев, не услышала, как сзади подошел Белявский.

– Что читаем? – поинтересовался начальник.

– «Плутонию», – чуть вздрогнув от неожиданности, ответила она. – Обручева…

– И на этот раз очень неплохой выбор для студентки. В тему, в тему… – похвалил он. – Владимир Иванович, как вы, наверное, знаете, наш коллега. Большой геолог. На Витиме и Олекме работал, у вас на Байкале, по Китаю немало побродил. К слову сказать, нашу же с Вадимом альма-матер закончил, еще в прошлом веке, кажется, в 1881 году. Только тогда это был не Ленинградский, а Санкт-Петербургский горный институт. Но все равно наш. Как говорится, мелочь, а приятно…

Верка молча закивала головой. А Белявский продолжил:

– Представляешь, он только по одному Китаю прошел маршрутами больше тринадцати тысяч километров! Треть экватора! Великий геолог!.. Ну и писатель очень неплохой.

– Неплохой, – согласилась Верка.

– Правда, «Плутония» немного искусственна, чувствуется рука ученого, ставшего на время беллетристом, – уже спокойнее и без прежнего восхищения заключил Белявский.

– Мне тоже «Земля Санникова» больше понравилась, – отозвалась Верка, – но я ее уже дочитала. После «Плутонии» и читать будет нечего, как-то не подумала, что сезон такой длинный, а книги в поле проглатываются быстро.

– Особенно в немаршрутную погоду, – согласился Белявский. – Но если нечего будет почитать, можешь заглянуть в мой пиратский сундук, парочку-другую исторических романов я всегда прихватываю. Правда, они не для широкого круга…

– Спасибо, непременно загляну, – улыбнулась Верка, вспомнив первую любовь Белявского. – А история-то все-таки вас не отпускает?

– Не отпускает. Не отпускает, Вера Васильевна… Вот и сегодня опять хочу к ней прикоснуться, так сказать, непосредственно. Можешь составить компанию.

– В каком смысле? – не поняла Верка.

– Хочу в старый лагерь сходить. Недалеко он тут, не больше часа ходьбы. С гулаговских времен остался.

– С каких-каких времен? – Верка опять услышала от Белявского непонятное слово.

– С гулаговских, – повторил он. – Гулаг. Это система была такая – Главное управление лагерей СССР. Всю страну охватывала. Один запрещенный писатель ее даже архипелагом назвал…

– Какой писатель? – тут же заинтересовалась Верка, вспомнив, как в общежитии время от времени ходили по рукам перепечатки стихов или даже целых книг, авторы которых не слишком-то жаловали родную власть. Но говорить об этих, как их называли почему-то, диссидентах с чужими было не принято, а читать обычно давали только «на ночь». Ненамного легальнее были и дружно не одобряемые преподавателями, неизвестно кем сделанные гибкие пластинки и записи Галича, Высоцкого, Окуджавы, Городницкого, хотя звучали они во всех комнатах и пелись под гитару на всех студенческих вечеринках. Верка и сама знала десятка три таких песен. Так что о запрещенной литературе она кое-что слышала. – Так какой писатель, Игорь Ильич? – переспросила она еще раз.

Белявский понял, что сболтнул студентке лишнего, и, сделав вид, что не расслышал ее вопросов, продолжил:

– Вот и этот лагерь входил в Гулаг. При Сталине…

– Помню-помню… Вы в прошлый раз, когда с Афанасием про аэропорт и шаманку рассказывали, кажется, его и поминали.

– Его-его… Но одному идти в такое место как-то невесело, – продолжил Белявский, – а Тамерлан с Полковником наотрез отказались. И их можно понять. Петрович в войну в немецком концлагере чудом жив остался, американцы спасли. А Карпыч в свое время пять лет отсидел за нехороший анекдот о Великом Горце. Так что у них с подобными местами свои воспоминания связаны, и ворошить их, наверное, не хочется… – Начальник глянул на Верку почти просительно: – Так что, составишь компанию? Пока дождик капать не начал…

– А почему бы и нет? – Она поднялась с насиженного бревнышка. – Интересно же. Я таких мест никогда не видела.

– Счастливое поколение, – вздохнул Белявский. – Ну тогда пятнадцать минут на сборы – и вперед. Как раз к ужину возвратимся – и к баньке протопленной. Карпыч пообещал хариусов нажарить, видела, каких красавцев он утром надергал? Почти месяц с рыбалкой не везло, вода была большая, а тут привалило Полковнику счастье рыбацкое.

– Видела-видела, загляденье просто, – согласилась Верка. И передразнила Карпыча: – «Чистейший минерал!» Вкусные, наверно.

– Не то слово. Сама попробуешь вечером… Ну а Петровича я на охоту решил отпустить, на ближние озера. Может, пару-другую уток принесет. Нам почти полдороги с ним по пути, вместе и выйдем.

«Опять “за утками” собрался, – подумала Верка про себя, переодеваясь в палатке. – Вот только за утками ли? Который раз уже ходит на эти озера, а так ничего оттуда и не принес… Хоть и посмеялся прошлый раз надо мной Зденек из-за засохшей на бороде крови, но чует сердце – не так все просто с этим оборотнем. Да и сон с ангелом…»

Подойдя к тропе, Тамерлан хотел было, соблюдая иерархию, пропустить Белявского вперед, но тот распорядился по-другому:

– Иди первым. Ты у нас как бульдозер будешь дорогу прокладывать. А мы тут с Верой Васильевной за твоей широкой спиной поболтаем немного. Если одышка позволит. – Он обернулся к Верке через плечо и лукаво улыбнулся: – У нашего студенчества и зарубежных гостей, как я понял, по-прежнему большой популярностью пользуются мистические истории. Особенно про… оборотней.

Верке показалось, что при последнем слове Тамерлан вздрогнул и даже оступился. Но при его хромоте это было почти незаметно. А Белявский и вовсе смотрел не на него и ничего не почувствовал.

– А вы откуда знаете? – удивилась Верка.

– Наша палатка не каменная и от столовой недалеко. А говорите вы громко.

– И вы… нас… подслушиваете?! – не сдержала тихого возмущения Верка.

– Зачем же такие обвинения? – с улыбкой возразил Белявский. – Мы с Вадимом Николаевичем предпочитаем по вечерам «подслушивать» какую-нибудь приличную музыку. Видите ли, со студенчества так воспитаны. Читала у нас лекции парочка нехороших профессоров, к которым можно было даже не ходить на экзамен, если вы с ними хотя бы раз в месяц не встречались в консерватории. Вот и привыкли. Да и бабушка у меня была прекрасной пианисткой… Иногда нам с Вадимом Николаевичем даже громкость приемника прибавлять приходится, но все равно кое-что долетает. Так что мы не виноваты…

– Из-ви-ни-те, – тихо протянула на ходу Верка.

– Ничего. Впрочем, на нас такие беседы особо не действуют. Мы, может, и не стопроцентные, но атеисты. Да и вспомнил-то я обо всем этом только потому, что мне в свое время довелось с одним оборотнем немало потрудиться бок о бок…

Тамерлан опять шагнул невпопад и наклонил голову.

– Это как же понять? – была заинтригована Верка.

– А вот так. Выглядел он как вполне достойный человек, мастер своего горняцкого дела… – Белявскому и в голову не приходило, что́ в эти секунды творилось в душе Тамерлана и с какой свирепой готовностью сжимала его рука приклад ружья. – Ветеран производства, участник войны, вся грудь в медалях. Первый почетный гость на пионерских сборах и торжественных собраниях. Квартиру получил двухкомнатную без очереди…

Тамерлан понял, что это не о нем, но испарина на лбу и под рубахой никак не высыхала, а сердце продолжало бешено колотиться.

– И что, что? – не вытерпела Верка.

– А то, – откликнулся Белявский, – что оказался бывшим лагерным палачом. Попал в плен на территории Белоруссии и, спасая свою шкуру, пошел «работать» в концлагерь. Немцы сами не хотели руки пачкать и подобрали с десяток таких сволочей, как он. Это позже они душегубки и газовые камеры придумали, а поначалу просто расстреливали – евреев, коммунистов, командиров. Только он лично на тот свет несколько сотен отправил. Нам это уже потом рассказали. После его ареста и суда. Оказалось, он в самом конце войны, уже в Германии, у солдата нашего убитого документы из гимнастерки вытащил и присвоил себе его фамилию и имя. Солдата того свои и без документов опознали, похоронили, сообщили родителям, что погиб, и вычеркнули из всех списков. А этот еще с покойников десяток медалей собрал. Как-то сумел все проверки миновать и завербовался сначала аж на Чукотку, потом в Магаданское управление перебрался, а оттуда уже к нам в Якутию, на Крайний Север. Следы заметал. Двадцать с лишним лет умудрялся прятаться. К концу уже осмелел, за ветерана войны себя выдавать начал, медали уворованные нацепил. И никому даже в голову не приходило документы на награды потребовать – заслуженный уважаемый человек, отличный производственник, прекрасный семьянин. А как его ребятишки на своих сборах слушали, как в почетные пионеры принимали… Но сколько ниточке ни виться… Вот тебе, Верочка, и оборотень. Не мистический, а самый что ни на есть реальный.

Начальник замолк, и Верке стало слышно, как впереди непривычно тяжело и надсадно дышит Тамерлан. «С чего это он так утомился? – подумала она. – То в гору прет – не догонишь, а то вдруг на ровном месте запыхтел. Может, рассказ про оборотня прошиб?..»

– Че, уморился, Петрович? – словно подхватил ее мысли по-своему Белявский и посочувствовал Тамерлану. – Давай отдохнем, перекурим.

– Не! – категорично, хрипло и, как показалось Верке, зло выдохнул Тамерлан. – Я тута от вас сворачиваю. Все. Мне налева надо. – И ломанулся в сторону прямо по кустам.

– Не мужик, а танк, – почти с восхищением выдохнул Белявский. И прокричал вслед: – Ни пуха ни пера!

В ответ они ничего не услышали.

Вскоре еле видимая тропка, которая когда-то, судя по всему, была колеей дороги, вывела их на неожиданно широкую террасу. В середине ее угадывалось довольно большое пространство, которое явно было очищено от леса, но теперь уже заметно затянулось кустарником и поросло высоким пыреем. По периметру пространства, словно догоняя друг друга и пригнувшись вперед в каком-то нелепом хороводе, над травой и купами тальника и ольшаника, как показалось Верке, плыли потемневшие от времени сторожевые вышки. Только связывали их друг с другом в этом зловещем танце не руки, а провисшие до земли, словно спутанные волосы, черно-коричневые пряди ржавой колючей проволоки. В середине этого хоровода виднелось несколько полуразрушенных, ушедших в землю и траву бараков.

– Хорошо сохранился, – прокомментировал Белявский, – в других лагерях почти все вышки попадали, а тут стоят как одна. Место сухое, высокое. Умели выбирать… Ну, пойдем посмотрим… Памятник истории…

Они заглянули в длинный барак, сложенный из крепких еще лиственничных бревен. Одна-единственная дверь в середине вела в небольшое караульное помещение с выбитой рамой, откуда направо и налево тянулось по одной неимоверной длины камере для заключенных. Они были похожи на какие-то подземелья без единого окна, заполненные впритык растворяющимися в темноте двухъярусными нарами из мелкого неструганого кругляка.

– Вот в таком, наверное, и мой отец свое последнее здоровье терял, – выдохнул Белявский. – Обрати внимание: в маленьком караульном помещении стояло две печки, а в каждой из огромных камер только по одной. Представляешь, какая в них была температура в пятидесятиградусные морозы?!

– Представляю, – подавленно прошептала Верка, выходя на улицу и зябко поеживаясь. – Но это же… – Она обвела взглядом террасу. – Настоящий концлагерь. Колючая проволока, холод…

– Голод, – невольно добавил Белявский, – попробуй завези сюда, в такую даль, через горы, достаточно продуктов для стольких заключенных. А работать надо каждый день, план по разведке выполнять, шурфы бить, штольни проходить – вон там в горе, видишь, еще входы в них видны… – Он вздохнул. – Трудно даже представить, сколько народу тут погублено…

– Но это же… – Верка подбирала и не могла подобрать нужное слово. – Это же… фашизм настоящий. И в нашей, представьте, в нашей стране!

– Ну насчет фашизма ты уж слишком, – попытался смягчить Веркино заключение Белявский, словно опасаясь, что кто-то может их услышать в этом забытом Богом месте. – В таких местах разные люди сидели – и уголовники, и убийцы среди них были, и предатели-полицаи…

– И родители ваши, и отец Афанасия, – не собиралась соглашаться Верка, – и Полковник. Только из одного нашего маленького отряда вон сколько ни за что пострадали…

– Да, это была трагическая ошибка Сталина и его окружения. – Белявский заговорил так, как должен был говорить начальник партии и член партбюро экспедиции, хотя думал он в эти минуты совсем по-другому. – Но руководство страны осудило и преодолело культ личности, реабилитировало… – Он резко замолчал, словно внезапно глянул на себя со стороны и понял, что такие речи в этом пропитанном болью, страданиями и смертью периметре бесчеловечности просто кощунственны.

Почувствовала это и Верка.

– Кладбище пойдем смотреть?.. Там где-то отец Афанасия лежит, – неуверенно обратился Белявский к студентке.

– Нет, мне и без этого уже плохо…

– Тогда давай домой, Васильевна.

Почти всю обратную дорогу они шли молча, каждый думая о своем. А вечер, словно скорбя вместе с ними, накрыл горы какой-то особенной долгой и неподвижной тишиной.

И только на подходе к лагерю до них вдруг донеслись какие-то не совсем внятные крики.

«Уж не случилось ли чего с Карпычем? Он же там один остался. Не Тамерлан ли его?» – тревожно подумала Верка. Белявский тоже резко заторопился. Но почти у самой столовой он вдруг махнул рукой, негромко ругнулся и перешел на обычный шаг, направляясь прямо к палатке Полковника. Из нее и летел навстречу им надрывный фальцет Карпыча, заглушая негромкое поскуливание Найды:

– Первый батальон справа, второй батальон слева – вперед! Третий батальон – с тыла – в атаку! Первый батальон – стоять насмерть! Третий батальон – пленных не брать! Молодцы, герои!

Верка ничего не могла понять, и Белявский на ходу просветил студентку:

– Опять напился, гад! Раз командует, значит, вусмерть.

Он занырнул в палатку, вход которой был широко распахнут. Верка заскочила за ним. Карпыч лежал прямо на земляном полу, махал руками направо и налево, но фальцет его уже переходил в хрип:

– Провод мне, прямой провод! Товарищ генерал, вверенный вам полк успешно развивает наступление! Докладывает полковник Громов!

«Вот почему Полковник! – наконец-то поняла происхождение клички Карпыча Верка. – Ну дает!..»

А на посиневших губах Карпыча начал стремительно нарастать шар белой пены.

– Отравился, сволочь! – почти прокричал Белявский, бросаясь к Полковнику, переворачивая его на живот и одновременно командуя Верке: – Молоко и воду! Быстро!

Она бросилась в палатку с продуктами, выхватила из ящика сгущенку, побежала к столовой, криво-косо распластала банку сверху ножом, подхватила ведро с водой и снова занырнула в палатку. Белявский вытряхивал из Карпыча, перегнув его через колено, мутную жидкость с крошками галет. Быстро разболтав молоко в воде, он начал кружкой вливать ее в рот безвольно обвисшего Полковника, потом снова его трясти. И снова вливать. Несколько раз. Наконец глаза Карпыча приоткрылись и он прошептал:

– Ильич… Спаситель… Век не забуду… Я после баньки хотел… После баньки…

– Я тебе покажу, пьяная морда, спасителя! Я тебе устрою баню! – Белявский выдохнул зло, но с явным облегчением. – Завтра же, на хрен, в поселок на вертолете отправлю! Засранец!

Полковник испуганно притих. Белявский молча поднял его и положил на спальник. Бросил сверху одеяло. И только тут и он, и Верка заметили, что на полу под столиком, разделяющим спальные нары, поблескивает несколько пустых двухсотграммовых бутылочек из-под «Дэты».

– Антикомарина нажрался! – заключил Белявский. – Ведь подохнуть же мог, он на техническом спирте сделан! – Он повернулся к Верке и, уже стараясь быть спокойнее, добавил: – Точно мог в ящик сыграть. А ведь человек все же… Но теперь… ничего… оклемается… Ты, Васильевна, извини, не сдержался… Такое дело… – Он махнул рукой, не договорив, и направился в свою палатку.

Пошла к себе и Верка. Еще после выхода из лагеря, раздавленная его гнетущей атмосферой, она перестала думать о предстоящей бане и ужине, хотя с утра так ждала их – соскучилась по горячей воде и мечтала попробовать хариусов. А после чудом отведенной от Полковника смерти такие мысли и вовсе не могли прийти в голову. Единственным желанием было залезть поглубже в спальник и попытаться уснуть. Что она и сделала. Ей так хотелось увидеть во сне своего ангела и успокоиться на его сильных и нежных руках, но вместо этого она до утра то бродила вдоль сплошной стены колючей проволоки, пытаясь найти из нее выход, то наблюдала с лагерной вышки за полем боя, на котором бросал в атаку свои батальоны Полковник в настоящей папахе и в шинели с яркими золотистыми погонами.

Когда Верка утром возвратилась с водопада, Полковник сидел на бревнышке в столовой, низко склонив голову, и медленно тянул из кружки почти черный чай. Плечи его мелко-мелко дрожали, хотя сквозь надоевшие серые тучи наконец-то прорвалось солнце и утро было заметно теплее двух предыдущих. Вчерашнее Веркино возмущение уже прошло, и ей стало искренне жаль бедолагу.

– Ну, как ты, Карпыч? Отошел немного? – спросила она, подходя к костру и тоже наливая себе в кружку чай.

– Отошел, – ответил он тихо, не оборачиваясь.

– Ох и перепугались мы вчера за тебя! Чуть не умер же!

– А я и ничего не помню, – слабо махнул он свободной рукой.

– И как полком своим командовали, не помните? Батальоны в атаку посылали? – Верка заулыбалась, но потом согнала с губ улыбку. – Ведь пена на губах уже была. Если бы не Игорь Ильич…

– Сам виноват, идиот… – Он еще ниже опустил голову, а потом вдруг почти возмущенно ее вскинул. – Ведь говорили же мужики в бичарне, что можно пить только тот «Диметил», у которого на этикетке три комара нарисованы. А на этом два было! Два! Знал, но выпил же! Выпил! Идиот!..

Тут Верка уже не выдержала и прыснула:

– Ну вы даете! У вас, получается, «Диметил» почти как коньяк, только вместо звездочек комары! Ну, развеселили!..

– А для таких бичей-сволочей, – остановил ее Полковник, – для таких отбросов общества, как я, это и есть лучший коньяк!

– Ну зачем вы так о себе? – остановила его Верка, – никакой вы не отброс. Вы…

– Никчемный я человек, Вера Васильевна, никому не нужный, можно сказать, мразь, – продолжал Полковник все громче и громче, не давая студентке возразить и словно получая особое удовольствие от самоуничижения. – Да я…

– Опять сцена по Достоевскому, – оборвал монолог вылезший из своей палатки Белявский.

Полковник испуганно замолк. А начальник продолжил:

– Как говорил Федор Михайлович, особенность русского человека состоит в том, что он должен не только напиться, устроить погром и вываляться в грязи, но в конце непременно порвать на груди рубаху и принародно покаяться в содеянном. Точное наблюдение.

– Прости, Ильич! – Полковник едва не рухнул на колени и зачастил: – Не вызывай вертолет! Век буду помнить! Отработаю, за троих отработаю! Спаситель! Вера Васильевна рассказала, спаситель! Больше ни грамма в рот! Отработаю!

– Да замолчи! – попытался остановить его Белявский, но Полковник как будто его не слышал.

– Больше ни грамма весь сезон! Ни грамма! Черт попутал! Черт! После баньки, мол, святое дело! Отработаю! Спаситель! Век…

– Да замолчи ты! – рявкнул, не выдержав, уже во весь голос Белявский.

Полковник смолк на полуслове и то ли картинно, то ли в искреннем отчаянии уронил голову на грудь, ожидая приговора. Злость у Белявского уже прошла, но оставлять такое дело без последствий он не мог.

– Объявляю тебе приказом по отряду строгий выговор с последним предупреждением! – произнес он строгим официальным тоном. – При первом же малейшем замечании – в вертолет и в райцентр! Без всякого выходного пособия!

– Спасибо, Ильич! Век помнить буду! Спаситель! Спасибо! – рассыпался в благодарностях Полковник, будто Белявский представил его к высшей правительственной награде. – Спасибо, Ильич!

– Не за что! – Голос Белявского все еще звучал как будто со злостью, но постепенно терял строгость. – Устроил нам вчера с Верой Васильевной концертную программу с дружеским ужином. И баньку приготовил, и хариусов нажарил. По твоей милости голодными спать легли!.. Да и не в этом, собственно, дело-то… Ты же вполне мог в ящик сыграть!

– Мог, Ильич, мог, – подтвердил Полковник. – Чистейший минерал.

– На кой черт было жрать эту отраву!

– Да после баньки я. Не мылся ить сколь по-человечески, а тут такое дело. После баньки. Ну, и не выдержал.

Вера заметила, как Белявский постепенно мягчел и как будто даже начал сочувствовать этому несчастному существу.

– Коли уж совсем невмоготу было, меня бы попросил, плеснул бы я тебе пару капель из своих запасов.

– Человек! Ты, Ильич, всегда был Человеком! Человеком с большой буквы! Не то что другие! Вот за это я тебя и уважаю! Че-ло-век! – патетически произнес Карпыч, встав в картинную позу и ткнув пальцем в небеса.

«А из него бы получился не только настоящий полковник, но и хороший артист, – внутренне улыбнулась Верка, внимательно наблюдавшая трагикомическую сцену, – прямо монолог Сатина из пьесы “На дне”!»

– Ладно, чего уж там, – немного смутился Белявский и, снимая финальный актерский пафос, укорил Полковника: – Тебя-то теперь комары года два кусать не будут, а каким-таким «Диметилом» прикажешь мазаться до конца сезона всем остальным? Мы же на твои гастрономические изыски запасы свои не рассчитывали.

– Ильич! За кого ты меня принимаешь, Ильич? – Голос Полковника зазвучал обиженно. – Я же, извини, Вера Васильевна, не последняя сволочь, чтобы все вылакать! Я о людях тоже думаю. Там, в коробке, целых десять бутылок было, а я только четыре взял! Я о людях…

– Ладно-ладно, – закрыл тему Белявский, – о людях… А хариусы где твои, пропали, небось?

– Ильич, обижаешь! Я же их еще перед баней нажарил, вас поджидал. – Полковник, будто и не болел с жестокого похмелья, бросился к навесу с посудой и в мгновение ока приземлил перед Белявским огромную миску с золотистыми жареными рыбинами. – Вот, на здоровье! Оно, конечно, вчера-то горяченькие, послаще были, но и холодные – чистейший минерал! Попробуйте-попробуйте! Хороши, жирненькие! А к вечеру я еще наловлю и нажарю. Пошел харюс-то, пошел!

– Вера Васильевна, – повернулся к улыбавшейся студентке Белявский, – присоединяйтесь. Предлагаю компенсировать наш неудавшийся ужин. Рыбка, по-моему, и впрямь неплоха.

– А про баньку не беспокойтесь, Ильич, к вечеру исполню в лучшем виде! И парок будет с полынью, и можжевеловые веники я вчера соорудил. Чистейший минерал! И водички сейчас в бочку подтаскаю, чтоб вдоволь было! – Он несколько раз взмахнул руками, развернулся и быстро засеменил к своей палатке. Навстречу Полковнику радостно метнулась Найда, видимо, тоже понявшая, что им с хозяином удалось избежать депортации.

– Ну, прямо не человек, а клад, – иронично прокомментировал Верке Белявский.

Они поели и разошлись по палаткам. Белявский выловил в эфире какую-то классику, Верка с часик повалялась на спальнике с «Плутонией», а потом вышла погреться на солнышке. Полковник, натаскав в баню воды, начал что-то готовить на костре. Вскоре возвратился со своих озер Тамерлан и, как ни странно, принес трех больших черных уток с горбатыми оранжевыми клювами.

– Турпаны, – едва глянув, определил Полковник. – Иди, Васильевна, посмотри, какие красавцы! Зажарим на ужин. Селезни. У них самки сейчас в гнездах сидят, а эти сбиваются в стаи и по озерам кочуют. Правду говорю, Петрович? – Он повернулся к Тамерлану.

– Так и есть, – ответил тот. – Селезни. Самок грех трогать. – И, как показалось Верке, вдруг по-доброму скользнул взглядом по ней, подошедшей к уткам.

Выглянул из палатки и Белявский, подходить не стал, видимо, не желая отрываться от своей «Спидолы», но приветливо махнул рукой Тамерлану и крикнул: «С полем, Петрович!»

Умиротворенная нежными и действительно сладковатыми на вкус хариусами, ласковым солнцем и счастливым финалом происшествия с Полковником, Верка вдруг подумала, а не мерещится ли ей вся эта чертовщина с Тамерланом? Вон, уток принес, про самок так и сказал – «грех»… А не грешит ли она на него напрасно?..

Размышления Верки прервали голоса, донесшиеся с реки. «Охотнички наши приплыли», – среагировал вслух одновременно с ней Полковник. И все заторопились к берегу, подгоняемые любопытством.

Восторженных рассказов Зденека и немногословных добавлений к ним Вадима о том, как Валерка в последние секунды сумел остановить пулей напавшую на них разъяренную медведицу, хватило до самой бани. Да и герою-стрелку пришлось ответить на немалое число вопросов, особенно Полковника и Верки. В глазах их блистало то любопытство, то восхищение. Белявский лишь сдержанно поздравил Валерку, подумав в тот момент, что зря разрешил им сплав: все могло закончиться и для отряда, и для него самого как начальника очень печально – тремя покойниками. Хорошо, что студент не оплошал. Афанасий же, подъехавший помыться в бане, и вовсе среагировал на событие совершенно обыденно. Промолчал. Это задело Зденека, и тот насел на каюра, мол, а сколько ты, старый следопыт и охотник, сам медведей убил и как можешь оценить подвиг студента? Афанасий еще немного помолчал, а потом с совершенно обычной интонацией произнес:

– Сорок дедушка да добыл, однако. Больше нельзя. Грех! А Валерка так скажу: первый дедушка добыл, мужиком, однако, мала-мала стал.

Тамерлан среагировал еще хуже – пробормотал себе под нос что-то недовольное, мол, нельзя самок стрелять, а увидев снятую с медведицы шкуру, которую Валерка растянул для сушки недалеко от крайней палатки, и вовсе набычился и надолго ушел к реке.

– Да, весьма сдержанно, – оценил реакцию Афанасия и Тамерлана Зденек, но своей точки зрения не изменил. И когда после бани все мужчины сели к костру, на котором шипела медвежатина, а Белявский распечатал свой «спецзапас», Зденек поднял первый тост за Валерку. Потом получилось так, что за охотничью удачу и за надежность товарища по маршруту, а фактически снова за него предложили выпить Вадим и Белявский. И пошло-поехало…

Скоро все уже говорили громче обычного, помягчел и начальник. Тамерлан тоже пил, но как-то невесело, отсев в сторонку и не чокаясь со всеми. А к свеженине даже не притронулся, доедал остатки хариусов. Все это восприняли нормально: Тамерлан же еще в начале сезона предупреждал, что не ест медвежатины, ну, это его дело, пусть не ест, нам больше достанется. Только Афанасий с каким-то особым прищуром несколько раз глянул на шурфовщика.

Верки у костра пока не было, она решила помыться в бане последней – чтоб никто не стоял над душой, чтоб вволю можно было натереться мочалкой, наплескаться горячей водой, напариться. А как всякая деревенская девчонка, париться она любила. Правда, плохо представляла, каким образом может долго держаться хороший банный жар в тонкой парусиновой палатке и откуда там появится настоящий пар. Но когда скинула халат у входа и нырнула в палатку в купальнике (не голышом же при мужиках, хоть и специально севших у костра к ней спиной!), ее окутало такое духовитое полынное облако, которому любая деревенская баня просто бы искренне позавидовала! Сняв купальник и зацепив его лямкой за одну из застежек входа, она поплыла по этому раю, блаженно расправляя в стороны и поднимая вверх руки, насколько позволяла высота палатки. Большая гора камней, которыми была завалена до середины трубы маленькая печка, так раскалилась за целый день непрерывной топки, что даже сейчас, когда через эту парилку прошли все мужики, излучала стойкий и почти видимый жар. Помня инструктаж Карпыча, Верка поискала взглядом и нашла в углу таз с запаренной в ней полынью, щедро зачерпнула из него ковшом, с размаху плеснула на камни и… с криком выскочила из палатки, оборвав две застежки входа. Сидевшие у костра дружно вскочили, Вадим и Белявский схватили стоявшие рядом карабины, бросились было в ее сторону, но Верка метнулась за палатку и закричала еще громче:

– Не на-а-да! Не-ет! Не подходите! Это я сама!

– Чистейший минерал! – сообразил первым Полковник. – Парку поддала девка! Да, видно, не рассчитала!

Все дружно рассмеялись и снова стали усаживаться к бане спиной. А Полковник принялся выкрикивать Верке советы:

– Палатку, палатку открой! Пар выпусти немного! И не лей на камни столько!

Верка уже сама поняла свою оплошность и теперь, выглядывая из-за палатки и оттягивая оттуда одной рукой парусину у входа, ждала, пока отвернутся все мужики. Потом метнулась к купальнику, отлетевшему метра на три в сторону, подхватила его и снова занырнула в коварную баню. Как она сразу не сообразила, что почти литр воды, расплескавшись по такой горе раскаленных камней, мгновенно заполнит кипящим паром маленькую палатку? Ну, теперь она ученая!.. Чуть придя в себя, Верка, как и положено пуганой вороне, действовала уже сверхосторожно – плескала на камни почти по капле, медленно наполняя палатку паром. Окончательно успокоившись, запарила можжевеловый веник и начала потихоньку проходиться им по ногам, постепенно поднимаясь вверх. Скоро она окончательно махнула рукой на свое фиаско и полностью отдалась духмяному пару и упругому, приятно покалывающему венику. А какое было счастье обмываться из большого таза, стоя в таком же тазу и поливаться сверху горячей водой, не экономя ее и не боясь, что сейчас закончится – кипятка ей оставили целых два ведра, а холодной – вообще полбочки. Казалось, она бы так и плескалась вечность, пока не выхлюпает всю воду, но у костра ее ждали. И пришлось закругляться.

Тем временем у костра уже звучали анекдоты, а следом за ними в зависимости от «бородатости» истории и ее успеха – то негромкие смешки, то заразительный мужской хохот.

– Так вот, к слову о ваших колдунах и оборотнях, – вписался в тему Белявский, – и пользуясь случаем, пока нет Веры Васильевны… Стоит, значит, в последний день года над пропастью молодой мужчина интеллигентного вида с явным желанием броситься вниз. «Что случилось, милок?» – спрашивает его неизвестно откуда появившаяся старушка.

«Эх, бабушка, я проиграл в карты машину, у меня сгорел дом, и вот только что ушла жена…» На это старушка ему и говорит: «Не печалься, милок, я колдунья и помогу тебе. Если ты будешь очень ласков со мной в волшебную новогоднюю ночь, то утром у тебя все уладится, все к тебе вернется».

Мужик, конечно, старался, как мог, всю ночь, а утром сразу же побежал смотреть на результаты. «Надо же, какой нежный, умный и образованный, – сказала бабуля, глядя ему вслед, – а верит в эти сказки про добрых волшебниц…»

Под очередной взрыв хохота Верка быстро добежала до палатки в одном халате. Надев на себя все чистое и теплое, замотав мокрые волосы полотенцем, счастливая и раскрасневшаяся, она подошла к костру.

Уже веселые и без того геологи разом оживились еще больше.

– С легким паром! С легким паром! – понеслось со всех сторон.

– Ну как, хорош парок?! – со смешком поинтересовался Полковник.

– Хорош! – в тон ему ответила Верка. – Даже чересчур!

– Зато теперь ты, Васильевна, знаешь, что такое полевая баня! – подхватил Белявский. – Давай свою кружку. После такой баньки грех не принять!

– Только мне чуть-чуть.

– А много и не нальем – последняя. Тебя ждали. Тебе и тост.

– А что я могу сказать? С легким паром!

Все дружно и громко повторили ее тост, а потом его подхватило эхо и понесло куда-то в распадок.

– Сходи за гитарой, – попросил Валерка.

Верка выполнила его просьбу.

– Коли уж такой разговор о стрелках зашел, – продолжил Валерка, пробуя струны, – давайте спою вам наш, так сказать, неофициальный стрелковый гимн. Мы с ребятами на сборах его каждый вечер поем. Слова и музыка Владимира Высоцкого. – И запел, немного с хрипотцой, под автора:

В королевстве, где все тихо и ладно,

Где ни войн, ни катаклизмов, ни бурь,

Появился дикий вепрь огромадный —

То ли буйвол, то ли бык, то ли тур.

Сам король страдал желудком и астмой,

Только кашлем сильный страх наводил,

А тем временем зверюга ужасный

Коих ел, а коих в лес волочил.

И король тотчас издал три декрета:

«Зверя надо одолеть, наконец!

Кто отважится на дело на это —

Тот принцессу поведет под венец!»

А в отчаявшемся том государстве,

Как войдешь, так сразу наискосок,

Бесшабашно жил в тоске и гусарстве

Бывший лучший королевский стрелок.

На полу лежали шкуры и люди,

Пели песни, пили меды – и тут

Протрубили во дворе трубадуры,

Хвать стрелка – и во дворец волокут.

Дальше баллада рассказывала о том, как стрелок вместо королевской дочки стал требовать в награду «портвейна бадью», а поскольку чудо-юдо уже доедало последних женщин возле стен королевского дворца, правителю ничего не осталось, как согласиться с условием опального стрелка. На этих условиях и был побежден «зверюга ужасный», а отвергнутая королевская дочка осталась с папашей.

Стих последний аккорд, мужчины одобрительно заулыбались, а Верка произнесла иронично:

– Что-то у тебя все любимые герои от женщин бегут. И тот кудесник, и этот стрелок. Наверное, и сам исполнитель женоненавистник. Я еще в прошлый раз заподозрила. – И пошутила, может быть, не совсем удачно: – Вот и медведицу убил!

При этих словах Тамерлан молча поднялся, запыхтел и ушел куда-то в темноту.

– Да я же исключительно в целях самозащиты и от медведицы, и от женщин, – попытался отшутиться Валерка.

– А что, боишься нас? – глянула ему с вызовом прямо в глаза Верка, которую в последнее время как-то стало раздражать мужское безразличие к ней всех окружающих, особенно Валерки. Уж у него-то были шансы пробудить в ее душе если не чувство, то хотя бы расположение. Но ведь и пальцем не пошевельнул. Тоже мне, герой-стрелок… – Боишься?!

– Нет, – ответил Валерка, согнав с лица улыбку. – Просто помню… – И вернул Верке гитару.

Было слышно, как где-то далеко зазвенел одинокий комар. А потом раздался голос Белявского, разрядившего ситуацию:

– Итак, господа и дамы, время уже позднее, пора по палаткам. Всем спокойной ночи. Собратьев-геологов завтра с утреца прошу пожаловать в маршруты, ну а горнякам, надеюсь, вертушка тоже работу доставит: погодка-то разгулялась.

Забравшись в спальники, они не слышали, как вернувшийся из тьмы Тамерлан неслышно прошел на край лагеря, потихоньку отцепил растянутую между деревьями медвежью шкуру и куда-то унес.

Утром только и разговоров было что про исчезнувшую шкуру. Висела-то она хоть и за палатками, но на виду, и снять ее даже в сумерках, пока люди сидели у костра, никто бы незаметно не смог. Да и когда по палаткам разбредались, она вроде еще была. По крайней мере, Валерке показалось, что он ее видел. Значит, исчезла ночью.

Афанасий попытался что-то определить по следам, но таинственный посетитель действовал с умом – подошел к шкуре по камням и по камням же ушел к речке, сразу же забредя с берега в воду. Если какие-то отпечатки после него и были, то утренняя роса окончательно их растворила. Все, что осталось – это только небольшие углубления на крупном галечнике да несколько сдвинутых со своих належанных мест булыжин. «Тяжелый, однако», – заключил Афанасий. А куда потом этот «тяжелый» двинулся по речке – одному Богу известно: то ли вверх по течению вдоль берега пошел, то ли вниз, а то ли перебрел-переплыл на другую сторону.

Конечно, все сразу же стали вспоминать Веркиного хромоногого «друга» и грешить на него. Кому, кроме прикормленного косолапого, было ночью к палаткам пожаловать – он-то дорожку уже натоптал. Ну а медвежья шкура еще свежей была, не высохла, мясом пахла – мог утащить и где-нибудь потом сгрызть.

– Однако, да так, – согласился в конце концов со всеми и Афанасий.

А тут окончательно оживший и приободрившийся после вечерней похмелки Полковник выдвинул еще более невероятную гипотезу:

– Не его ли медведиха это была? Они же за сотни километров друг с другом сходятся-расходятся, а до петли тут рукой подать. Услышал и пришел следом.

– Вполне, вполне мог прийти, – хрипло подтвердил Тамерлан, добавив Полковнику вдохновения.

И голос Карпыча зазвучал еще уверенней:

– Медведи, они не хуже людей все понимают. Небось, от тоски по ней пришел и унес шкуру-то, в логове над ней поплакаться… А потом, знамо дело, и мстить может начать…

– Ну это уж ты, старче, перебираешь, – усмехнулся Белявский. – Загнул немного, тайгу с народными сказками спутал.

Мужики понимающе захмыкали, улыбнулась Верка, а Тамерлан, наоборот, нахмурил свои густые брови.

– Обижаешь, Ильич! – зазвенел Полковник. – Да у нас в лагере! Да у нас на Колыме! Чистейший минерал! Опер наш лагерный так же вот посреди лета медведицу убил у медведя ее на глазах. Сначала-то он, медведь, испугался, в тайгу ломанулся, а потом, видно, пришел в себя и зло затаил против опера. Медведи-то, они иные еще и поумней нашего брата бывают. И ведь так же поступил с опером-то. Точь-в-точь. Неделю в засаде сидел, все высматривал и ждал, когда тот, опер-то, в командировку в соседний лагерь уедет. Чтоб отомстить, значит. А у избушки окна маленькие, дверь из толстых плах, крепкая – никак ему не залезть. И придумал ить! В первую же ночь, как опер уехал, забрался на крышу его избушки – а опер-то с женой немного на отшибе жили – разобрал тихонько трубу кирпичную лапами и через разделку в потолке-то и ввалился внутрь. Жена опера и закричать толком не успела: ни в ближних домах не услышали, ни караульные на вышках. Изодрал всю в клочья, говорят, собрали кое-как. Жалко было бабу, ни за что такую смерть лютую приняла, хотя опер-то засранцем бо-ольшим был!

– Нагнал ты на нас страху, Карпыч, – усмехнулся Белявский, – но, как говаривал классик, «свежо предание, а верится с трудом».

– Обижаешь, Ильич! Вот те крест! – побожился Полковник. Чистую правду говорю!

– Тем не менее, – не возражая Карпычу, продолжил Белявский, – свое чрезвычайное положение я не отменял. В маршруты без оружия не ходить, по одному дальше, чем в пределах видимости, от лагеря и места работ не удаляться. Особенно, еще раз подчеркиваю, без оружия! А там через пару-тройку дней посмотрим. – Поглядел на часы и добавил: – Через полчаса всем на работу. Ты, Валерий, пойдешь сегодня в паре с Вадимом, а вы, Вера Васильевна, будьте добры со мной.

Ближние участки они уже опоисковали, и теперь для выхода на исходную точку любого маршрута требовалось не меньше часа. И тут надо сказать, что во время выполнения поискового или съемочного маршрута любой геолог не слишком-то разговорчив со своим помощником – коллектором или маршрутным рабочим. Ему надо внимательно отслеживать и держать в голове все увиденное, что-то соображать в хитросплетении пластов, горизонтов и свит, пронзающих их интрузий, делать замеры азимутов и углов, вести записи в полевой книжке, зарисовки в абрисе, отбирать образцы, отслеживать их маркировку. И потому посторонним разговорам просто нет места – могут отвлечь в тот самый момент, когда судьба явит тебе единственный и едва угадываемый шанс совершить открытие века, а ты не сделаешь его, заболтавшись и завернув голову на собеседника.

Но зато дважды в день для этих самых посторонних разговоров обо всем на свете есть место и время – утренний выход на маршрут и вечернее возвращение домой с его последней точки. Но утро предпочтительнее, поскольку вечером, отмотав десяток, а то и два-три десятка километров, уставшие люди часто возвращаются в лагерь, что называется, на автомате, механически переставляя гудящие ноги и мечтая только о том, чтобы скорее добраться до лагеря, сменить пудовые, отсыревшие за день сапоги на тапочки, поесть и залезть в спальник. И тут уж далеко не всякий способен поддержать дружескую беседу.

Другое дело – утро, полное сил и надежд, само развязывающее язык.

Впрочем, тут можно вести и вполне профессиональные и полезные беседы, особенно для студентов. И Белявский в первый же выход сказал об этом Верке: «Ты спрашивай по ходу побольше, не бойся, как говорится, по голове не ударю. Учеба, теория – это одно, а практика часто совсем другое, да и геологические условия, особенности везде свои. Ты в прошлый раз, как я понял, на платформе практиковалась, а тут – складчатая область. Посему и минералогия совершенно другая, и интрузивные процессы не те. Смотри и мотай на ус. Учись, пока мы живы».

Вот и сейчас он на ходу повернулся в сторону классического обнажения – крутого горного обрыва, похожего на отрезанный ножом кусок слоеного пирога, да к тому же еще и затейливо выгнутого волнами.

– Как эта вот структурой называется? – ткнул пальцем Белявский в сторону одной из каменных загогулин.

– Антиклиза, – почти мгновенно выпалила Верка, показав, что в структурной геологии она кое-что мыслит. – А там вон – синеклиза.

– Неплохо, Васильевна. – И начальник вдруг весело рассмеялся.

– А вы что смеетесь, разве я что-то не так сказала?

– Да так-так, все правильно. Просто студентку одну вспомнил, предшественницу твою прошлогоднюю. Мы в тот сезон километрах в семистах севернее отсюда работали. Ну, выходим в первый маршрут, я ей поднимаю кусок гранита, с которым там главное оруденение связано, и говорю, мол, вот он – гранит, запомни. Видишь, какой светлый, – это потому, что в нем повышенное содержание кварца и полевого шпата. А слюды, видишь, почти нет. Разговариваю с ней как со взрослой. А она возьми да и спроси: «А крестики-то где у него?» Я сначала даже не понял, о чем она. А потом сообразил: в условных изображениях на бумаге граниты принято крестиками обозначать, вот она и решила, что на всех настоящих гранитах тоже крестики должны быть… Анекдот да и только! Тяжелый случай. Как только смогла до второго курса такую святую невинность сохранить?! Чему и как теперь в вузах учат, причем в столичных?!

– Надеюсь, я не сильно на нее похожа? – остановила Верка его возмущение.

– Да нет, – сразу помягчал он, – ты у нас девушка сурьезная, и геологическая школа у вас в Иркутске неплохая, хотя, конечно, техникум – не институт. Надо тебе после него в вуз подаваться, хотя бы на заочное, если, конечно, хочешь настоящим специалистом стать.

– Хочу.

– Тогда дерзай. И спрашивай, побольше спрашивай. На лекциях всего не расскажут.

Какое-то время они шли молча, а потом Верка решилась:

– А вопрос не по геологии можно? – Все еще находясь под впечатлением утреннего рассказа Карпыча о медвежьей мести, а к тому же не забыв увиденное накануне «сражение» Полковника, она не могла не завести о нем разговор. – Игорь Ильич, – обратилась Верка, подстраиваясь под шаг геолога, – а откуда у Карпыча эта полководческая мания? Он что, раньше военным был?

– Никогда. Правда, в детстве очень мечтал им стать. Видимо, это и прорывается. А вообще, как это ни странно, Верочка, он в первой своей, незапойной еще, жизни был представителем самой мирной профессии – бухгалтером.

– Бухгалтером?! – удивилась она.

– Да-да, причем довольно крупным финансистом какого-то большого рудника «Дальстроя», то есть нашего северо-восточного управления Гулага. Раньше, когда подопьет, любил рассказывать, как деньги портфелями получал, а на материк, мол, ездил только в кожаном реглане. Ну а потом, как сам говорил, осмелел шибко и погорел на анекдоте. Схлопотал пять лет и запрет занимать руководящие должности. Так и покатился под гору. Сломали человека. А теперь уж и не отремонтировать. Представляешь, он четырнадцать лет подряд после каждого сезона собирается съездить домой в Иркутск. И только раза два доехал до Якутска, а обычно в Северомайском порту свои путешествия и заканчивает! Сначала пропивает деньги, потом билеты. Четырнадцать лет подряд!

– Да-а, бедолага, – протянула Верка. – Так он, говорите, из Иркутска?

– Оттуда. Там у него до сих пор две сестры живут.

– А я ведь тоже оттуда. Давайте я его осенью с собой увезу. Деньги до самого дома давать не буду, билеты у себя подержу.

– Попробуй, – согласился Белявский, – но только такие попытки уже были. Двое студентов с собой его повезли, постригли-помыли, приодели как положено. И в Якутске-то всего два часа надо было между рейсами переждать, а он попросил у них гривенник – кваску попить – вышел и больше не вернулся. А через три дня мне телеграмма в партию: «Срочно вышлите двести на билет Северомайск. Целую, Карпыч».

– Да, тяжелый случай. Но я все-таки попробую.

– Попробуй-попробуй, дело святое, вдруг и получится… Да, искалечили мужику жизнь ни за понюшку табаку, – вздохнул снова Белявский.

– Как я посмотрю, – вздохнула и Верка, – у вас тут, в кого из геологов пальцем ни ткни, – или сосланный, или отсидевший, или, как вы, по «настоятельной рекомендации». Такие места красивые, тайга, горы, простор такой, свобода такая, а люди все подневольные, пример даже взять не с кого…

– Такое время нам досталось, Вера Васильевна. Как говорится, Отечество не выбирают, в нем живут и умирают. Вот мы и умираем: кто быстро, а кто постепенно. – Он остановился, повернулся к ней и посмотрел прямо в глаза. – Но были в этих краях и другие времена, другие люди были. Триста, двести, сто лет назад, но были. И дела они великие делали, и души у них были великие. Мы вот думаем, что далеко вперед от них ушли, что мы такие развитые, тонкие, чуткие, чувствительные такие, а на самом деле чувства наши и помыслы в подметки им не годятся! Возьми, к примеру, тех же Прончищевых! – В Белявском вновь заговорил историк, а Верка кивнула головой, сделав вид, что слышала эту фамилию. Он продолжил: – Два с половиной века уже лежат в одной могиле в устье Оленька, с 1737 года. Василий – командир отряда Великой Северной экспедиции Беринга, а шли туда, между прочим, только самые отчаянные добровольцы, «птенцы» Петра Великого. Мария – просто жена. Дворянка, к слову сказать. И тоже по своей воле пошла за ним из Питера через всю Россию, на край света, в полную неизвестность. Как уж сумела уговорить в Якутске Беринга нарушить строжайший устав и взять ее на корабль – одному Богу известно! И этот крошечный деревянный кораблик, без всяких карт, которых тогда на северную часть России просто не было, пошел покорять Ледовитый океан, искать проход из Лены в Обь. И забрался в такие льды и широты, куда сегодня атомные ледоколы не всегда пробиваются. Чудом вернулись в Оленек, и там, на входе в реку, умер Василий – надорвал себя непосильными вахтами, сутками стоял на ледяном ветру и холоде, никому не отдавал штурвал. Похоронили его в устье реки, а через неделю умерла Мария. Без всяких болезней. От потерянной любви умерла. Не знаю как ты, а я что-то не помню, чтобы в наше время молодая женщина вот так умерла после смерти мужа. А мы говорим – мы тоньше, лучше… – Белявский запальчиво махнул рукой. – Были люди! Были! Черский, рядом с хребтом которого мы сейчас топчемся и которого собственная жена в этом хребте похоронила. Седов, который шел на Северный полюс с запасом еды в один конец. Толль, который погиб, пытаясь найти ту самую Землю Санникова, что так красиво описал твой Обручев. Дежнев, которого жена ждала в Якутске из похода 20 лет и умерла, не дождавшись! Были настоящие люди! – Он остановился и уже тише добавил: – Извини, распалился я. Но за державу обидно. Извели ее, измельчили, сделали нас такими вот пришибленными карликами.

– Да никакие вы не карлики, вы очень хорошие люди, настоящие геологи, – попыталась успокоить Белявского Верка. – Особенно вы, Игорь Ильич…

Возвращаясь из своего маршрута, Валерка и Вадим еще издали услышали взрывы на перевале.

– Вертушка была, мужикам взрывчатку закинули, – озвучил нехитрое умозаключение студент.

– Ага, простой наверстывают, – согласился Вадим. – У них же сдельщина, а скоро наряды по концу месяца закрывать надо…

– Небось, до ночи вкалывать будут, – предположил Валерка.

– А куда им деться, объемы делать надо.

Валерка внимательно посмотрел на перевал, будто попытался разглядеть там невидимых горняков, и тут в голове его блеснула, как показалось, интересная мысль. Он повернулся к Диметилу и предложил:

– Слышь, Вадим, давай завернем к мужикам.

– А зачем? Крюк-то немалый, да еще в гору.

– Мысль одна охотничья в мозгу возникла. Неплохо бы с Петровичем по этому поводу перетолковать.

– Ну, коли уж так надо, – не стал возражать Вадим, – завернем. Чайку пошвыркаем. – И занятый внутренне чем-то своим, даже не поинтересовался, что за мысль пришла в голову студенту.

Увидев подошедших геологов, Тамерлан с Полковником вылезли из канавы, оживили едва тлевший костерок, повесили на таган промятый алюминиевый чайник, которому, видимо, не раз доставалось по бокам отлетавшими после взрывов камнями.

– Слышь, Петрович, – не вытерпел и сразу приступил к делу Валерка, – а почему бы нам не попытаться рогачей прямо на участке работ поискать? Пока мы с маршрутами понизу шастаем, они, может быть, наверху стадами по водоразделам ходят. Конечно, в те дни, когда вы не взрываете.

«Какие там могут быть бараны?» – хотел было отмахнуться Тамерлан, но внезапно его осенило, как можно будет использовать такую «охоту», и он произнес вслух совсем другое:

– А че бы не попробовать? Можно и попробовать. Вам-то нельзя с маршрутов сходить, а я, пока Карпыч шпуры заряжает, могу сбегать на вершинку-другую.

Вечером в столовой начальник отряда одобрил новую «баранью стратегию»: не повезло с рогачами на петле, вдруг повезет здесь. Удача – дама капризная. Да и медвежатина не вечная.

Зденек после ужина опять долго возился со своими пакетиками – улов его сегодня оказался рекордным по количеству, и чех, несмотря на усталость, весь внутренне светился. Эта же усталость гнала в палатку Верку, но, видя, в каком настроении пребывает Зденек, она решила использовать ситуацию и вытянуть из него еще какую-нибудь историю. Ведь он же у них не до конца сезона, скоро уедет и не от кого больше будет ей слушать «сказки». Верка подсела поближе, с нарочитым интересом глянула на уже примелькавшихся ей желтушек и сумела так похвалить их, что это прозвучало вполне искренне. Сердце Зденека растопилось почти окончательно, а Верка еще подлила масла в огонь:

– А у вас, в Чехии, есть какие-то легенды о бабочках?

– О, конечно! – Зденек улыбнулся и поправил пальцем очки на переносице, подтолкнув их вверх. А Верка подумала, что он почему-то всегда так делает, когда чем-то очень доволен.

– Конечно, – еще раз повторил он, – особенно в Праге. Это очень старинный город, где живет много всяких легенд. Кстати, и наши с вами оборотни там присутствуют. В виде… котов! – Зденек заулыбался еще сильнее: – Почему-то чехи еще со Средневековья считали, что каждый черный кот в семь лет обязательно превращается в черта. Представляете, как жилось этим бедным животным во времена инквизиции, да и в более поздние тоже. Думаю, никто из них не дотягивал до семи лет. И в нынешнее время их не особенно жалуют. Так что ваша песенка «Черный кот» у нас в Праге значительно актуальнее, чем в родной России!

Верка тоже заулыбалась и вернула разговор в начальное русло:

– Ну а бабочки? Среди них оборотни бывают?

– Конечно, – опять повторил свое утверждение Зденек, – и даже очень очаровательные.

– Это как? – уточнила Верка.

– Пошло все это с короля Владислава II Ягеллона, который правил в Праге в начале шестнадцатого столетия, – начал неторопливо излагать Зденек, одновременно упаковывая своих желтушек. – Он вообще был личностью неординарной, увлекался звездами, астрологией, даже приказал пристроить к дворцу специальную башню со смотровой площадкой, с которой наблюдал за ночным небом. Он же первым из чешских, а может, и вообще европейских королей стал собирать со всего мира разные диковины, превратив едва ли не треть своего дворца в настоящий музей реликвий. Привезли ему и одну большую красивую бабочку из таинственных и недоступных джунглей Амазонии – у меня сейчас такие дома в рамах на стенах висят, вместо картин.

– Что, такие огромные? – изумилась Верка.

– Не очень, примерно с распахнутую книгу.

– Ничего себе! Наверное, дорогущие?

– Я бы не сказал. В Бразилии и в соседних с ней странах сегодня таких бабочек достаточно много. Ловля их тоже налажена. Так что за одну вашу скромную маленькую якутскую бабочку – я уж не говорю о той, которую мечтаю поймать – можно выменять несколько огромных бразильских красавиц. Такой вот эквивалент. Но это сегодня, когда любой чех может добраться до Амазонки по воздуху меньше чем за сутки. А тогда они действительно представляли огромную редкость и ценность, считались просто волшебными творениями. И вот через какое-то время по дворцу поползли слухи, что невиданное заморское чудо… летает по ночам! А поскольку видели эту королевскую драгоценность только приближенные к нему люди, то в рассказах слуг, конюхов и стражников бабочка вырастала до размеров человека с крыльями. Она будто бы сначала какое-то время кружила под сводами дворца, а потом устремлялась в небо и куда-то улетала. Но под утро обязательно возвращалась. Дошли эти слухи и до короля. А поскольку он был человеком любознательным и близким к науке – астролог все-таки, таки и чуть-чуть алхимик, – то, не поверив в слухи, решил все проверить лично. И в очередной вечер направился не на свою любимую башню, а в другой конец дворца, где находилось хранилище диковин. Пройдя в комнату с бабочкой, он спрятался за портьеру. И вот, перед самой полночью, большая серебряная шкатулка, в которой хранилось заморское чудо, вдруг сама откинула тяжелую крышку и из нее выпорхнула бабочка. Действительно, живая бабочка. Она закружилась, затанцевала в столбах чуть окрашенного лунного света, падающего сквозь витражи. Король застыл в изумлении, но это была лишь половина чуда: как только часы на дворцовой башне пробили полночь, бабочка засияла каким-то особенным голубовато-фиолетовым светом и… стала расти. Она не только увеличивалась, но и изменялась. Неказистое темное и изогнутое туловище бабочки под крыльями ослепительной красоты и формы стремительно превращалось в столь же совершенное женское тело. Еще миг – и его увенчали шлейф темных волнистых волос и прекрасное лицо золотисто-медной, как старинный церковный оклад, креолки. Она осторожно присела на край кресла, сложив крылья за спиной и о чем-то чуть грустно задумавшись. Красавица была так хороша, что король не выдержал и бросился из своего укрытия, чтобы тут же заключить ее в свои объятия – он привык так поступать с придворными дамами, которые ему нравились, и никогда не встречал отпора. Но на этот раз руки его провалились в пустоту. Чудесное видение исчезло! А наутро в серебряной шкатулке оказалась лишь маленькая щепотка серого праха. Говорят, Рудольф очень сильно тосковал по этой потере – нет, не по утраченной бабочке, а по таинственной красавице. Вскоре он слег и больше уже не поднялся…

– Да-а, – протянула Верка, – очень красиво и грустно… А вам после таких легенд не бывает жалко пойманных бабочек? Вот увезете здешних желтушек в Прагу, и они тоже будут по ночам превращаться в якутских красавиц и улетать домой…

– Я об этом как-то не думал, – то ли чуть улыбнулся, то ли просто блеснул глазами Зденек. – Но знаешь, если честно… – Взгляд его, обратившийся на Верку, вдруг распахнулся до абсолютной откровенности. – После этой истории я… иногда… не могу пришпиливать бабочек булавками. Смешно, да?

– Да нет, совсем не смешно, – тихо ответила она.

Тамерлан, напряженно вытянувшись на спальнике и почти уперев голову в брезент слегка распахнутого входа палатки, не поймав на этот раз в речах Зденека после слова «оборотни» ничего опасного, не хуже студентки невольно заслушался красивой историей и вздохнул в конце вместе с Веркой. Но быстро пришел в себя: эти разговоры к добру не приведут, рано или поздно чех догадается. Надо быстрей избавляться от него.

Через несколько дней Зденек, добравшись вместе со всеми до горного участка, попросил во время перекура Белявского:

– Игорь Ильич, можно я сегодня от вас немного отстану? Тут в километре на маршруте есть один о-очень интересный склон. Просто идеальная каменная осыпь для того, кого я ищу. Я изучу ее повнимательнее, а на обратном пути присоединюсь к вам.

– Ну что же, медведь средь бела дня по осыпи ходить не будет. Да и не любят они по острым камням гулять. Так что в порядке исключения, пожалуй, разрешу. Но чтоб в пределах видимости. И будьте осторожны на осыпи – как бы не поехала. На всякий случай возьмите у Карпыча ракетницу. Если что, подавайте сигнал.

Услышав этот разговор, Тамерлан понял: настало время действовать. Поколотив с час ломом свои шпуры, отер пот с лица, подымил беломориной и небрежно бросил Полковнику:

– Ты тут заряжай, а я пока баранов гляну. До моего прихода не пали – распугаешь.

Он вышел на водораздел и, прикрываясь гребнем, зашагал вдоль него. Время от времени выглядывая из-за останцев, что тянулись по самому хребту, словно скульптурная галерея каких-то диковинных зверей, он вышел на нужное место. Вот она, эта осыпь, и в самой середине – фигурка чеха, кажущегося отсюда крошечным карликом с игрушечным сачком. «Че это он там так пляшет? От радости, что ли? Поймал кого?.. Ничего, сейчас по-другому запляшешь, умник!»

Тамерлан подтащил к гребню две увесистые глыбы и, стараясь не высовываться, толкнул их так, чтобы они попали на осыпь. Закувыркавшись вниз, глыбы словно пробудили склон. Потревоженные ими камни потянулись следом, каждый в свою очередь сбивая с места и увлекая за собой другие. Осыпь мгновенно стала похожа на оживший веер, который быстро вытягивался в длину и при этом раскладывался. Гномик внизу бросился к краю веера, но было видно, что он не успеет. Тамерлан удовлетворенно хмыкнул и быстро пошел, почти побежал по водоразделу, стараясь скорее убраться подальше.

А внизу еще не отошедший от радости Зденек услышал шум и, глянув наверх, сразу понял: лавина! Сунув на ходу пакетик с бабочкой в поясную сумку, он попытался выбежать хотя бы из центра осыпи, зная, что по нему сходят вниз самые крупные глыбы. Это Зденеку удалось, но край грохочущей пыльной волны все же зацепил его, уронил на живой каменный вал и потащил на нем, как на эскалаторе, то и дело осыпая ударами более расторопных обломков. На счастье, камни в осыпи были мелкими, и все могло бы закончиться десятком-другим синяков и ссадин, но уже в нижней части склона волна вдруг взметнулась на уступ, сбросила человека под него и, презрительно осыпав мелким щебнем, покатила дальше. Высота была небольшая, метра два, но падал Зденек неловко, боком и к тому же на поставленные дыбом сланцы, излом которых напоминал акулью пасть. Он услышал, как хрустнула выставленная вперед правая рука, нестерпимой болью обожгло грудь и ногу, тупо помутилась голова.

Внезапно он увидел, как высоко в небе кружит бабочка, постепенно спускаясь вниз, кажется, прямо к нему. Скользя по пологой спирали, она становилась все ближе и ближе к Зденеку. Он не сразу понял, откуда она взялась, такая большая, да и вид какой-то незнакомый, может, вообще новый. Сердце энтомолога сладко сжалось, пересиливая боль. Но бабочка опустилась еще ниже, и он вдруг увидел, что это вовсе не бабочка, а юная златокожая красавица с длинными распущенными волосами и четырьмя большими разноцветными крыльями за спиной. «Она летит меня спасать! – почему-то сразу решил он. – Сейчас подхватит и унесет в лагерь, к людям…» Воздушные потоки колыхали иссиня-черные, с мерцающим отливом волны волос, крылья сияли всеми цветами радуги. Она была прекрасна, но глаза ее были почему-то холодны и темны, а рот строго сжат. Бабочка проплыла совсем рядом, обдав его волной воздуха от своих крыльев, и, совсем как настоящая женщина, а скорее, как балерина, грациозно приземлилась на кончики пальцев на ближний камень. Зденек с надеждой начал тянуться к ней, пытаясь с трудом приподняться, но она, не обращая внимания на его потуги, легко и изящно завела за плечо длинную и плавную балетную руку и вдруг резко выдернула из своей спины огромную булавку, которая не была видна снизу. Еще миг – и булавка зло и безжалостно пронзила его всего наискосок – от плеча до подреберья! Зденек дико закричал и очнулся.

По лбу его катил холодный пот. Полежав немного не двигаясь и чуть придя в себя, Зденек понял, что рука его сломана и, возможно, не в одном месте. Попытавшись придать ей естественное положение, он чуть снова не потерял сознание. Видимо, сломаны были и несколько ребер, потому что попытка приподняться тоже вызывала страшную боль в боках. Скосив глаз на саднящую ногу, Зденек увидел, что она распластана поперек голени глубокой рваной раной, из которой, пульсируя, течет струя крови. «Жгут, надо наложить жгут. Иначе…» – мелькнуло в мозгу, и он даже попробовал приподняться с помощью здоровой левой руки, но тут же бессильно упал обратно. «Ракетница! Подать сигнал…» Пошарив по плечу, пытаясь нащупать ремень полевой сумки, в которой лежал сигнальный пистолет, Зденек понял, что потерял ее где-то в лавине. Рука тут же испуганно метнулась вниз: нет, слава богу, сумка с бабочками висела на поясе и была застегнута. Вот она, плата за удачу. Не надо было так бурно радоваться! Какой нелепый парадокс: у его пояса лежит в обычном пакетике таинственный, неуловимый и столь желанный Арктикус, но неужели так велика должна быть плата за его поимку? Неужели эта драгоценность попала к нему, чтобы украсить чью-то чужую коллекцию?.. Да, Белявский возвратится назад только через несколько часов, а если кровь не остановить, то понадобится гораздо меньше времени, чтобы потерять сознание, и потом… Он почувствовал, как стало клонить в сон, и отметил: «Первый признак…»

– Зде-е-нек! Зде-е-нек! Ты живо-ой?! – раздался внезапно хриплый крик откуда-то снизу.

– Я зде-есь, зде-есь! – вместе с болью выдохнул он.

Посыпались камни под тяжелыми торопливыми шагами, и вскоре над лежащим энтомологом выросла фигура Тамерлана.

– Че, под лавину попал?!

– Попал.

– А я низом шел, гляжу – пошла гора. Вспомнил, что ты на ей собирался ловить, ну и бегом сюда. – Он наклонился над Зденеком, на миг невольно задержав взгляд на ручейке крови, но тут же справился с собой. – Ну и разделало же тебя! – Сокрушенно покачал головой, одновременно ликуя внутри: все так удачно получилось! – Давай-ка жгут тебе наложим.

Перетянув энтомологу ногу и подвязав к груди руку, Тамерлан подхватил его своими лапищами и, тяжело пыхтя, но празднуя победу в душе, понес к горному участку.

Санитарный вертолет прилетел рано утром. Еще бы – с иностранцем ЧП случилось! Хорошо, что жив остался, а то бы хлопот и объяснений всей экспедиции на год хватило. Впрочем, Белявский, передав по рации сообщение о происшествии в отряде «по графе номер два», что на условном языке радиоэфира означало «тяжкие телесные повреждения», уже получил в ответ свою порцию «благодарностей» от начальника экспедиции. Не преминул сделать ему внушение и инженер по технике безопасности. А следом вышел на связь секретарь парткома, через которого районные власти внедрили чеха в Дабанскую партию, и тоже сказал «большое спасибо» от себя лично и от «товарищей сверху». После всего этого Белявский, естественно, прощался со Зденеком несколько сдержанно. Понимая, что подвел, энтомолог виновато улыбнулся и, сунув здоровую руку в стоявший рядом рюкзак, достал оттуда бутылку.

– Вот, тот самый коньяк. Выпейте при случае, но только не за мои переломы, а за четвертого в мире парусника арктического. Как говорят у вас в России, не поминайте лихом ненормального чеха.

– Да ты показал бы хоть, за кого едва жизни не лишился! – Лицо Белявского чуть потеплело.

– Ну тогда зовите всех и открывайте бутылку. Не каждый день таких редкостных красавиц увидеть можно.

Когда все собрались, Зденек раскрыл пакетик и осторожно выложил на ладонь некрупную и невзрачную серовато-белую бабочку с маленьким алым пятнышком на крыле. А потом столь же осторожно и трепетно упрятал свою драгоценность назад. Насколько счастливым и одухотворенным было в этот момент его лицо, настолько же разочарованно выглядели другие, ожидавшие увидеть необыкновенное чудо.

– Паха-ай! – негромко протянул Афанасий. Полковник молча развел руками.

Не замечая всего этого, Зденек поднял левой рукой кружку:

– За Арктикуса, за всех вас и специально за моего спасителя Степана Петровича!

– Да уж, за Петровича, – подхватил Белявский. – Слава богу, что рядом оказался. Заставили вы нас поволноваться. Ну что уж теперь, выздоравливайте побыстрее и передавайте на родине привет братскому чешскому народу.

– Спасибо, непременно передам! – Зденек еще раз поднял кружку и продолжил: – Я знаю, что у моего соседа по палатке Валерия скоро день рождения. И хочу ему заранее сделать подарок. – Он еще раз запустил здоровую руку в рюкзак и вытащил оттуда «Минольту».

Все потихоньку ахнули, а Зденек продолжил:

– Ты, Валерий, замечательный стрелок, но теперь у тебя будет шанс стать хорошим фотографом и оставить в живых чуть больше зверей в тайге. Держи-держи!

– С-спасибо! – растерянно и счастливо протянул Валерка. – Да он же импортный, сумасшедшие деньги, наверное, стоит?!

– Не волнуйся, – улыбнулся Зденек, чуть морщась от боли, но стараясь не показывать вида. – Большие деньги для нас с тобой, а японцы мне пришлют такой же за десяток желтушек вилюйских. Ваша якутская тайга была для меня щедрой, а вот я, наверное, чем-то ее обидел. Так что при вас прошу прощения у самого главного лесного духа… опять забыл, как его зовут…

– Байанай, – почти в голос ответили Афанасий, Валерка и Белявский.

– Вот-вот, Байанай! – Он капнул несколько капель из кружки на большой старый валун у ног, шепнул что-то по-чешски и продолжил: – Я всегда буду помнить вас! Особенно Степана Петровича! – Зденек повернулся к Тамерлану и благодарно склонил голову. – И большое спасибо всем, кто меня так хорошо лечил, не спал у постели глупого бестолкового чеха, – Афанасию, Вадиму, Вере… Буду всех вас ждать в гости в моей Златой Праге. Но Петровича особенно!

По тому, как подчеркнуто произнес энтомолог конец фразы и как глянул после этого Верке в глаза, она поняла, что Зденек полностью реабилитировал Тамерлана и то же самое посоветовал сделать ей. Верка мысленно попыталась заставить себя согласиться чехом, оставить глупые девчоночьи подозрения, но что-то внутри ей мешало и мешало. Тамерлан же стоял какой-то смущенный, словно слишком скромный герой на празднике в его честь.

А Верка внутренне сетовала на то, что вечером ей так и не удалось поговорить со Зденеком с глазу на глаз. В палатке у нар больного все время, кроме нее, сидели то Валерка и Вадим, то Белявский с Полковником, то Афанасий, оказавшийся ко всему еще и заправским костоправом. Аккуратно сняв кору с одного из ближних тополей, он потихоньку, стараясь не причинять боли, обернул ею руку и ногу Зденека в местах переломов, благо они были закрытыми, наложил сверху длинные толстые лучины, нащипанные с полена, и туго обмотал все это сверху широким бинтом. Получилось что-то вроде таежного гипса – шина, надежно зафиксировавшая сломанные кости. А обезболивающие уколы Зденеку каждые два часа делал Вадим. Верка бы тоже смогла – у них все девчонки в техникуме проходили курс медсестер, но Зденеку, конечно, было бы неприятно стягивать перед ней штаны. Тем более что выбор был. И она выходила на это время из палатки, давая возможность Вадиму исполнить миссию «медбрата».

Где-то в подсознании у нее то и дело всплывала мысль, что Тамерлан как-то неслучайно оказался рядом с переломанным Зденеком. А вдруг он и спустил на него лавину? Специально. Но доказательств этому предположению, выстроенному лишь на каком-то зыбком предчувствии, не было. Натолкнуть же на эту мысль самого Зденека принародно она не могла. А наедине их так ни разу и не оставили.

И вот теперь, перед самым отлетом, Зденек подал ей очень отчетливый знак: расследование по «Делу Тамерлана» пора закрывать. Поиграли в оборотней – и хватит.

– Не поет сегодня наша пташка, будем оперных слушать, – заметил Белявский. Он лежал на спальнике в темной палатке, включив транзистор, и все еще мысленно переваривал вчерашнее происшествие.

– Некому петь, главного слушателя нету, – откликнулся из своего угла Диметил.

– Хороший парень Зденек, жалко, что так получилось. Вроде и месяц всего вместе провели – а уже привыкли. Сегодня весь день как будто чего-то не хватает.

– Да, грустновато.

– А насчет пташки я вот что тебе хочу посоветовать, как старый и опытный волк, ты присмотрись к ней.

– В каком это смысле? – не понял Диметил.

– В самом прямом. В мужском. Не всю же жизнь будешь вот так куковать в одиночку. А тут случай такой, можно сказать, карты в руки. Девчонка, сразу видно, неизбалованная, неглупая, почти красавица. И поет вон как… Судя по всему, сердечко этой пташки на данный момент свободно, да и претендентов на него в ближайшем окружении не просматривается. Валерка мог бы по молодому делу приударить, но, видно, другая у него в голове сидит.

– Сидит. И пока крепко, – подтвердил Вадим, – рассказал он мне, когда на петле были. После медведицы рассказал… Была у него девчонка…

– Вот и не теряй возможности.

– Да ты же знаешь. – Только темнота в палатке не позволила Белявскому увидеть, как покраснел Диметил. – Я не по их части… Куда уж с моими внешними данными да с «прицепом» в двадцать пять процентов. Десять лет еще платить и платить…

– Ну от твоей-то зарплаты и полевых четвертинку отщипывать можно, с голоду не помрете. А что касается внешности, то ты разве никогда не слышал, что женщины ценят в мужчинах прежде всего ум, потом надежность, порядочность, а уж потом?..

– Может, и ценят, но влюбляются-то в совсем других.

– А ты и руки опустил. Видно, мне самому придется твоей личной жизнью заняться.

– Это как, интересно? И захочу ли еще я? – Вадима начало раздражать такое активное участие в его судьбе.

– Захочешь ты или нет, но с завтрашнего дня будешь ходить в маршруты с Верой. Канавы тоже на себя с ней возьмешь. Можешь считать это приказом начальника отряда. Если уж совсем не сработаетесь, через неделю поменяемся.

В палатке повисла долгая пауза, а потом Вадим тихо спросил:

– А как ты ей это преподнесешь?

– Скажу, что хочу лично сам посмотреть все дальние точки и с Валерой это будет сделать легче. Кстати, в какой-то степени так оно и есть. Или не так?

Диметил в ответ промолчал.

Верка приняла утром все как должное: надо – значит надо. А через несколько дней она почувствовала, что в таком тандеме работать для нее даже приятнее. Диметил и вправду оказался светлой головой, и все, что касалось геологии, тут же могло получить из его уст объяснение или гипотезу. Но в отличие от Белявского, который тоже был хорошим специалистом, Диметил обладал более тонким внутренним тактом. Понимая, что студентке неловко то и дело задавать вопросы, боясь при этом выглядеть незнающей или глупой, он не дожидался их, а начинал обо всем рассказывать сам, позволяя ей лишь как бы соглашаться с собой. Верке это, конечно, льстило.

Ее удивляло, как Диметил, даже не беря в руки и не нагибаясь, с ходу определял любой минерал или породу. И к концу первого же маршрута она не смогла удержать невольно прорвавшееся восхищение:

– Ну вы даете, Вадим Николаевич! И как это у вас получается?!

– Ничего особенного, – чуть смутился по своей привычке Диметил, – дело практики. Ну и школы, наверное. – Он чуть заметно улыбнулся: – У нас в Горном минералогию Дмитрий Николаевич Павлушин читал. Интересный был человек, царство ему небесное. Вот он нас и выдрессировал. Помню, приходим мы к нему на самый первый зачет, а он сидит и с хитрецой так улыбается. И стол перед ним чистый – ни одного минерала не лежит, зато карманы все оттопыренные до невозможности. Вызывает первого и говорит: «Если дать минерал в руки, то любой дурак определить сможет – твердость попробует, на вес прикинет, спайность поглядит, излом. А ты вот так попробуй – влет!» Сует руку в карман, вытаскивает зажатый в ней кусок минерала, подбрасывает в воздух и ловит другой рукой. «Ну, что это, Сидоров, определил?» – «Не-ет». – «Попрошу следующего». И ведь научил, через два года все методику его освоили. – Вадим снова улыбнулся. – Так что если в меня сегодня кинут камнем, то я, наверное, до того, как он подобьет мне глаз, успею выкрикнуть его название.

– Впечатляюще, – не смогла сдержать смех Верка, представив, как в Диметила летит булыжник, а он в это время определяет его химическую формулу.

– Интересный был человек, Дима, как мы его звали, – еще раз подчеркнул Вадим. – Он у нас еще на первом курсе кристаллографию преподавал. Вы-то ее проходили уже?

– Проходили. Вдоволь формул нарисовались.

– Значит, ты представляешь, что такое формула симметрии.

– Конечно, зеркальная плоскость, инверсия, оси вращения, – начала перечислять Верка.

– А обратила ли ты внимание, что в живой природе самая идеальная симметрия у самых примитивных существ, например у морских звезд? В неживой природе она еще более совершенна – у природных алмазов, к примеру.

– Да я как-то над этим не задумывалась.

– А вот Дима однажды преподнес нам на полном серьезе замечательное философское заключение собственного производства: «Чем выше симметрия, тем ниже уровень развития объекта. Потому-то красивые женщины и бездушны!» – Едва закончив фразу, Вадим уже пожалел, что вспомнил про этот случай, – ведь Верка-то девчонка красивая и может принять сказанное на свой счет. И тут же начал торопливо оправдываться: – Но это я так, к слову о минералах вспомнил, не думай, что к тебе какое-то отношение имеет. И вообще это же шутка. Диме по жизни с женщинами не везло, вот он и сделал такой формальный вывод.

– Да нет, – усмехнулась Верка, – в этой шутке определенно что-то есть, как нам говорили на философии, любая форма обязательно влияет на содержание… Возьмем на заметку. – И перевела разговор на другую тему: – А как вы думаете, Вадим Николаевич, найдем мы здесь настоящее золото?

– Увы, я не пророк, – развел он руки, – но хотелось бы. Предпосылки-то есть. Разломчики глубинные хорошие, магматизм очень подходящий, вмещающие породы по возрасту – та же самая верхняя юра, что на знаменитом месторождении «Победа», даже верхняя свита у коренников та же самая. Да и образцы с «клопами» в первый день сама видела. Все подходит, но что-то немного не вытанцовывается. Не могу понять что? И наши предшественники, кроме этих двух маломощных жилок, ничего подцепить не смогли, хотя съемщики тут по крайней мере дважды проходили. Конечно, с канавами глубоко в гору не залезешь, но, может быть, геохимия, анализы на камералке куда-то выведут. Или не выведут? Ведь в геологии, как ты знаешь, принято говорить: отрицательный результат – это тоже результат. Другим потом не надо будет здесь понапрасну ноги по камням ломать. А геология здесь очень интересная – где еще найдешь такое идеальное вскрытие двух систем на такую глубину? Природа будто специально для геологов все слои отпрепарировала – картируй не хочу! А минеральные ассоциации! – Он остановился у обнажения и отбил геологическим молотком солидного размера образец. – Погляди-ка вот сюда, на эту вот жилку. Чего только в ней нет? Ладно, пирит и халькопирит в кварце – дело обычное, но вот, смотри, молибденит, а это, черный – вольфрамит, киновари, то бишь ртути, пятнышко. А невидимых, тонкодисперсных минералов сколько?! Вот завтра я тебе еще аурипигмент покажу – красотища! – и турмалин разноцветный в одном месте… – Вадим сел на своего геологического конька и поехал. Верка его не останавливала.

С каждым днем обычно замкнутый в лагере Диметил становился с ней все более общительным и открытым, пытался выстраивать работу в маршруте так, чтобы она, Верка, получила максимальную пользу, увидела и услышала то, чего пока не знала. Не забывал брать с собой и фотоаппарат, чтобы в самых эффектных точках маршрута обязательно сделать ее снимок. Верка против этого не возражала и не скромничала, она знала, что хорошо получается на фотографиях, а привезти с собой в Иркутск или на Брянщину свидетельства ее работы в таких экзотических местах было бы очень здорово. Тем более что Вадим пообещал сразу же по приезде в Северомайск напечатать все фотографии и вручить ей перед вылетом в Якутск. Конечно, он начал питать в душе по отношению к ней какие-то тайные надежды, но никак их не демонстрировал, несмотря на настойчивые советы Белявского. А Верка относилась к нему с симпатией и уважением, с какими могут относиться к более старшему, опытному и умному товарищу. Она и не подозревала о существовании «заговора» Белявского, поскольку просто не могла себе этого представить. Еще в вертолете Верка однозначно определилась, что Вадим не герой ее романа и, наверное, не сможет им стать ни при каких обстоятельствах.

Тем не менее ей очень нравилось с ним работать, она каждый день шла в маршрут с удовольствием, словно на лекцию самого любимого преподавателя, и чувствовала, как, расширяя небольшие по объему и в общем-то поверхностные техникумовские знания, мозг ее постепенно наполняют полноценные представления о живой и увлекательной науке о Земле. В какой-то момент она поймала себя на том, что, кажется, увлеклась этими долгими геологическими беседами и походно-полевыми лекциями Вадима не меньше, чем когда-то романами Ефремова, а потом мистическими версиями Зденека. И даже сама тайна Тамерлана уже так остро не волновала ее.

Видимо, почувствовав, что острая волна неприязни со стороны Верки как-то помягчела, угрюмый шурфовщик тоже изменил свое отношение к ней. Верка это видела. Он стал называть ее уважительно Васильевной, а когда они с Диметилом появлялись на канавах, первым прекращал работу и шел ставить чайник. Обязательно открывал и новую банку сгущенки, которую, все знали, она любила. Чаще и чаще Верке приходило в голову, что никакой он не оборотень, этот Тамерлан, а просто очерствевший в тайге, нелюдимый, грубый, пьющий сырую кровь, по-своему несчастный, неприкаянный человек, на которого так и не нашлось на свете доброго сердца. А в последние дни Верка раза два поймала на себе такие горестные его взгляды, что в душе ее ворохнулось что-то похожее то ли на жалость, то ли на сочувствие. Во всяком случае, желание устраивать за ним слежку в полнолуние у нее пропало.

Заблудиться в пойменном лесу, что был шириной не больше километра и тянулся зеленой полосой между речкой Тыры и горами, наверное, никто не смог бы даже специально. Верка поняла, что она просто проскочила мимо зимовья Афанасия, не заметив его, ушла вниз по реке дальше положенного места. Паниковать по этому поводу не стоило: сейчас она чуток отдохнет, повернет назад и будет впредь повнимательней. Жаль только, время потеряла, смеркается уже.

Посидев минуты три на стволе подгнившего и сваленного ветром толстого тополя, Верка энергично поднялась и широко, решительно шагнула на взгорок. Но привычно пружинящий под ногами дерн на этот раз вдруг куда-то ушел, нога провалилась под землю до середины голени, неловко изогнулась в щиколотке и выстрелила оттуда болью вдоль всего тела. Выдернув болотник из обвалившейся лисьей норы, вход в которую она лишь теперь заметила, Верка заохала и опустилась обратно на тополь.

«Только этого сейчас не хватало! Черт бы побрал эту яму проклятую!»

Когда боль как будто утихла, Верка потихоньку поднялась и попробовала осторожно наступить на ушибленную ногу, но тут же, словно пронзенная электрическим разрядом, шлепнулась назад. «О-отлично, Вера Васильевна, – протянула она, злясь на себя, – схлопотала растяженьице. Так тебе и надо, меньше следовало рот разевать!.. Теперь будешь до утра здесь куковать, если не больше, пока не найдут. Покричать Афанасию?.. Да услышит ли, неизвестно же, насколько от него упорола!.. И все равно надо попробовать…» Она сложила ладони рупором, направила их в сторону предполагаемого зимовья и выплеснула во всю силу легких:

– А-фа-на-сий! Сю-да! Сю-да! По-мо-ги-и-те!

Эхо, заметавшись между деревьями, понесло крик по лесу и где-то далеко-далеко погасило в распадке. Верка прислушалась: в ответ лишь негромко зашумела на перекатах речка да совсем рядом пропищал перепуганный бурундук.

«Не слышит…»

И вдруг ее осенило: «Наган! У меня же есть наган. Выстрелить!..» Верка достала из кобуры револьвер, отвела его подальше в сторону, направила ствол вверх и потянула спуск. Но вместо грохота раздался лишь негромкий металлический щелчок. «Осечка!» – сообразила она и нажала еще раз. «Чок!» – раздалось снова. Занервничав, Верка стала дергать курок раз за разом, но ни один из семи патронов, сидящих в барабане, не разразился выстрелом. «Это что, они какой-то бракованный наган мне всучили?! Нет же, я с Диметилом сама из него стреляла… Патроны холостые подсунули?! Ну, начальнички!.. А если медведь?!»

От последней мысли ей стало нехорошо, губы сами как-то невольно и мелко задрожали. Она мысленно увидела себя со стороны в недобром и хмуром вечернем лесу – одинокую, потерявшуюся, беспомощную. Верка потихоньку всхлипнула. Горячая капля обожгла ладошку.

Сумерки медленно, но безжалостно сгущались, хотя, конечно, в эту пору они не должны были достичь августовской черноты. Да и яркий плафон полной луны, поднимавшейся над вершинами деревьев, не давал лесу погрузиться во мрак. Тем не менее от дневного чувства счастливого единения с природой и собственной уверенности не осталось и следа.

«Зачем я сюда потащилась? – Верка размазывала слезы по щекам. – Видите ли, захотелось дурочке посмотреть, как настоящие охотники живут. Рыбку в сетях посмотреть захотелось!.. Вот и поймала теперь рыбину. Жуй ее до утра! Трясись на этом дереве!.. Спички – и те вместе с полевой сумкой в лагере оставила, таежница сопливая!..»

А начиналось все так заманчиво. Сегодня в обед, когда Афанасий привез взрывчатку на канавы и, попив с ними чайку, готовился в обратный путь, Верка полушутливо к нему обратилась:

– Дядя Афоня, а почему вы никогда к себе в гости нас не приглашаете, свой дворец не показываете?

– Почему не приглашаю? – несколько смутился Афанасий, – сегодня приглашаю. Приходи, однако, вечером. Сетки проверять будем, пить чай будем, разговаривать будем. Избушка тепло, второй нара есть, второй спальник есть. Утром на коне назад привезу. Приходи, однако.

– А может, точно? – загорелась она. Опять поманило любопытство и студенческое тщеславие: не каждая может похвалиться, что у якутского промысловика в зимовье гостила, ленков да хариусов собственными руками ловила.

– Сходи-сходи, любительница путешествий, – добродушно разрешил Белявский. – Туда три километра пробежишься, а обратно с комфортом приедешь. Но одну не пущу. Чтоб не переживать потом, пусть вон Вадим тебя проводит.

– Если надо, конечно… – с готовностью отозвался Вадим, молча отбиравший со дна канавы образцы.

– Надо-надо! – строго подтвердил Белявский и уже с другой интонацией, заговорщически глянув на Диметила, добавил: – Да можете там вместе и заночевать.

– Ну это… – Вадим в очередной раз покраснел. – У меня не получится… на вечер много работы. Я только провожу – и назад…

– Дело хозяйское, – усмехнулся Белявский, – но карабин с собой возьми.

Когда они вечером отошли от палаток с километр, Верка, пожалев ноги подневольного провожатого, прямо-таки заставила его вернуться в лагерь, убедив, что дальше прекрасно доберется до Афанасия сама. А в случае чего у нее есть наган и спички.

И вот теперь она сидит на этом проклятом тополе…

Где-то далеко хрустнула ветка, потом еще раз – поближе. Веркино сердце счастливо колыхнулось: «Афанасий! Услышал!» И она прокричала радостно:

– Тут я, тут! Сюда-а-а!

Шум стал быстро приближаться, и вскоре за деревьями показался силуэт – нет-нет, только не это! – какого-то большого зверя. Еще через мгновение на прогалину вывалил огромный черный медведь с белым пятном на груди. Верка сначала оцепенела, а потом дико закричала и, забыв про боль, бросилась к ближнему дереву, безуспешно пытаясь допрыгнуть до нижних веток.

Поняв, что у нее ничего не выйдет, она беспомощно прижалась спиной к стволу. Мозг отказывался что-либо соображать и только как-то тупо пульсировал. Ошеломленный ее воплями, медведь поначалу замер, а потом, увидев, что она затихла, стал опять медленно приближаться, качая головой из стороны в сторону.

Вместе с отчаянным криком к Верке вернулась способность мыслить, выплеснув откуда-то изнутри: «Раздеться! Быстро раздеться до пояса!» Она начала лихорадочно срывать с себя штормовку, футболку, бюстгальтер. Видно, это подействовало на зверя, он снова остановился, но потом почему-то лег на живот и, почти роя мордой мох, пополз.

«Крадется-крадется!.. – Отчаянно забилось в ее голове. – Сейчас бросится!»

– Мама-а! По-мо-ги-те!.. – Веркин визг метнулся в чащу, а она сама бросилась к другому дереву. На этот раз повезло больше – уцепившись за нижний сук и обхватив сосну ногами, она с неизвестно откуда взявшейся ловкостью белки быстро полезла по стволу, не обращая внимания на царапающие живот и грудь кору и ветки, с ужасом ожидая, что ее вот-вот рванет вниз когтистая лапа. Лишь почти у самой вершины Верка остановилась и глянула вниз.

Медведь и не думал гнаться за ней. Словно убедившись, что она обрела безопасность, зверь направился к разбросанной одежде, собрал ее в комок, подошел под дерево. И вдруг, вытянувшись на дыбы, он словно бы протянул одежду Верке. Глаза зверя коварно блеснули ярко-зеленым светом.

«Сволочь, подманить хочет. Умный!..» Она поднялась еще на сучок выше. Тогда медведь отшатнулся назад и швырнул тряпичный ком прямо в нее. «Сбить хотел, гад! Не вышло!» Верка успела подхватить штормовку. Футболка и бюстгальтер повисли на нижних ветках. «А за это спасибо!» Она смахнула с ободранного живота и голой спины десяток впившихся комаров и быстро натянула штормовку. Неожиданно зло вспомнила Карпыча: «Его бы, старого трепача, самого раздеться заставить до пояса. Только снизу!»

Медведь явно не собирался никуда уходить. Он разлегся под деревом и время от времени поднимал глаза наверх, словно желая убедиться, не исчезла ли куда его жертва.

– Ничего, ты еще свое получишь, – потихоньку шептала Верка, скорей не угрожая зверю, а поднимая собственный дух. – Вот придут наши, они тебе покажут! Жаль, что наган не стреляет, а то бы я тебя сейчас всего продырявила!.. Козел!..

Чтобы ненароком не свалиться, она вытянула из штанов ремень и, обхватив им ствол и свою талию, снова застегнула. Примостившись поудобнее на ветке, положила голову на другую. Затянула капюшон, опустив на самый лоб, и стала ждать утра, время от времени вся сотрясаясь от мелкой дрожи.

Как ни держал ее в постоянном напряжении страх, но усталость и пережитый стресс все же взяли свое, и в полночь Верка на какое-то мгновение провалилась в тревожный сон. Она почти тут же испуганно затрясла головой, но решила, что продолжает находиться во сне, потому что слишком уж нереальным было происходящее внизу. По шкуре лежавшего медведя внезапно забегали огоньки голубого пламени. Будто почуяв это, он вскинулся на задние лапы, замотал головой, закрутился и вдруг стал… превращаться в человека. Верка несколько раз больно ущипнула себя за ногу. Нет, она уже не спала, а внизу… Внизу стоял тот самый светловолосый парень в серебристом комбинезоне. Она сразу же узнала в нем ангела-хранителя из своего недавнего сна – та же необычная неземная одежда, то же красивое и мужественное лицо и, главное, – изумрудного цвета глаза.

«Так кто он – ангел или оборотень? Почему он только что был медведем? Что вообще со мной происходит, может, я просто с испугу сошла с ума?..»

Стоящий внизу человек приветственно поднял руку и с почти механической тщательностью робота произнес:

– А-фа-на-сий. Ма-ма. По-мо-ги-те. О-ни те-бе по-ка-жут. На-ган не стре-ля-ет. Ко-зел…

Верка затрясла головой, пытаясь отогнать наваждение, и все же решилась спросить:

– Вы кто такой?.. Вы что, оборотень?.. – Ее пронзила догадка: – Вы – инопланетянин!.. А может, робот?..

Существо внизу не отвечало.

– Да кто ты такой, в конце концов?! Зачем ты за мной гнался? Ты меня понима…

– Достаточно, – внезапно произнес пришелец с обычной человеческой интонацией.

– Что достаточно?!

– Слов достаточно. Я получил необходимый минимум для выполнения операции корреляции вашей языковой системы. Теперь я владею ею и могу обмениваться с вами информацией в принятой у вас форме. Не опасайтесь меня, я не причиню вам зла. Я гуманоид, разумное существо. Спускайтесь с вашего дерева. Я помогу вам отыскать дорогу.

Словно загипнотизированная, Верка еще какое-то время сидела, не двигаясь, на своей ветке, а потом начала медленно слезать вниз. Наткнувшись на футболку и бюстгальтер, смущенно скомкала их и засунула в большой боковой карман. «Стыдобища-то какая! – мелькнуло в голове. – Инопланетянин на контакт вышел, а я перед ним стриптиз устроила!»

Нет, разум ее все-таки напрочь отказывался верить в эту ночную сказку, но куда было деться от того, что перед ней – вот он! – стоял в самом натуральном виде только что превратившийся из медведя супермен и предлагал свою помощь.

– Я не буду смотреть, вы оденьтесь. – Он повернулся спиной.

Верка тут же быстро все на себя натянула, вытащила из кармана расческу, помаду и зеркальце, попыталась привести в порядок искусанные губы и локоны, растрепанные сумасшедшей ночью. Он повернулся точно в тот миг, когда она сунула зеркальце на место.

– Вы откуда-то прилетели? – Она впервые за эту ночь слегка улыбнулась.

– Да. С планеты Лемар. Это очень далеко, конечно, по вашим представлениям. Вы о ней даже не слышали. Дело в том, что мы относимся к восьмой ступени развития гуманоидной цивилизации по десятибалльной шкале, а вы – только к пятой. Вы многого еще не знаете и не умеете. – Видимо, почувствовав, что последняя фраза прозвучала несколько уничижительно, он поторопился поправиться: – Но у вас, думаю, есть свои достоинства. Одно я уже успел заметить.

– Это какое же?

– Красота. Если все женщины на Земле похожи на вас, то это просто какая-то планета красавиц.

– Спасибо за комплимент. А ваши что, хуже?

– Нет, они тоже хороши, но в вас есть что-то необыкновенное, очень волнительное, я пока еще не могу понять…

– А вы, случайно, не космический Дон-жуан?

– Донжуан?.. Да, понял, имя нарицательное. Нет, я – Транскрил.

– А что это такое?

– Увы, расшифровывается эта аббревиатура не очень приятно и красиво – трансформированная криминальная личность. Мое пребывание здесь – наказание за серьезное нарушение Кодекса планеты Лемар. Хотя, по вашим законам, это, наверное, можно трактовать иначе. Я совершил преступление против личности и общества, проявил примитивизм, ограниченность… И теперь должен прожить здесь один лемарский год в оболочке того самого примитивного дикого существа МХ-21, которое вы только что видели и которое называете…

– Медведем.

– Да, медведем. Один лемарский год равен пяти вашим земным, поэтому мне будет не очень легко. Но я это, по-видимому, заслужил. Во всяком случае, так считает наш Закон. – Он грустно улыбнулся: – Вот я и рассказал о себе почти все.

– Не все. Почему вы сейчас стали человеком?

– Это такая поблажка… – Ирония скользнула по его губам. – За честность и откровенность на суде и аванс за то, что переоценю свои действия и исправлюсь. Но я могу быть гуманоидом только одни сутки в месяц. В полнолуние. А во все остальные дни ваши коллеги вполне могут устроить на меня охоту и поджарить потом на костре… Вот такие пироги, так, кажется, говорят у вас?

– Знаете, я смотрю на вас, слушаю – и никак не могу поверить, что все это правда. – Верка улыбнулась, стараясь перевести разговор в более приятное русло. – А если кому рассказать…

– А вы и не рассказывайте. Я знаю, что большинство жителей Земли не верят в разумную жизнь на других планетах, в космические контакты и параллельные миры… Пусть это будет нашей маленькой тайной. – Глянув на нее, так преобразившуюся за несколько минут, он вдруг снова испытал необъяснимое смятение и вспомнил радугу над водопадом. – Я бы и не хотел других контактов, тем более что они мне не рекомендованы…

– А я вас во сне видела, – сказала Верка, и в голосе ее тоже прозвучало волнение. – И сегодня сразу узнала. Особенно по глазам.

– Обыкновенные глаза, самого распространенного у нас изумрудно-зеленого цвета… А что я делал в вашем сне?

– Вы спасли меня от хищника, назвались ангелом-хранителем и даже донесли по небу в лагерь.

– Любопытно. Хотя, впрочем, я сейчас этим и занимаюсь: только что избавил вас от компании медведя, а теперь собираюсь проводить домой. Так что вы просто обладаете способностью получать по ночам опережающую информацию в образной форме. Как это у вас говорят, сон в руку. А в данном случае – в ногу. Она все еще болит?

– Болит.

– Одну секунду! – Транскрил вытянул ладонь вперед и направил ее на Веркину щиколотку. Она почувствовала, как теплая волна накатила на ногу, окутала ее чем-то приятным и мягким. Через мгновение ощущение исчезло, а вместе с ним и боль.

– Да вы настоящий волшебник!

– Не более чем остальные жители моей планеты… Итак, скоро уже рассвет, вам надо спешить, чтобы вас не потеряли. Вам ведь надо выйти, как я понял, к жилищу этого одинокого мужчины, хозяина лошадей.

– Да, пойдемте скорее, надо перехватить Афанасия до выезда в лагерь.

– Кстати, чем вы здесь занимаетесь со своими коллегами? Какая-то научная экспедиция? – спросил он уже на ходу.

– Геологическая. Золото ищем.

– Золото. Понятно: валютный металл, деньги. Как это все прими… – Он осекся. – И успешно?

– Пока не очень. Подтвердили только старые точки, несколько жил.

Ему внезапно захотелось сделать для нее что-то очень приятное. Чувство это шло абсолютно вразрез с рациональной логикой поведения, но он впервые не хотел подчиняться ей.

– Я не могу раскрывать вам наши технологии, меня тут же засекут и превратят в обломок камня. Но я могу поискать кое-что для собственного любопытства. И просто поставить в интересных местах пирамидки из камней. Скажем, из черного сланца. Это будет мой подарок на память о сегодняшней встрече.

– А мы что, больше не увидимся? – В голосе Верки послышалось огорчение.

– Только через месяц, в утро полнолуния. Думаю, до этого времени вам не слишком приятно было бы где-нибудь столкнуться со мной.

– А где мы встретимся?

– За водопадом, куда вы ходите по утрам.

– Вы и это знаете? – Верка порозовела, представив на миг, как купалась голышом у него на глазах.

– Ангел-хранитель должен знать все, – попытался он погасить ее смущение. – Хоть я и ангел падший – Транскрил.

– А что вы такого натворили на своем Лемаре, если вас превратили в медведя? Случаем, не серийный маньяк в облике ангела? – Верка усмехнулась и глянула прямо в изумрудные глаза.

– Да нет, – смутился он. – Не бойтесь. Для вас мое преступление совершенно не опасно, а может, даже и смехотворно… Кстати, вон и дом вашего Афанасия. И кто-то оттуда уже спешит к нам. Прощайте! – Он резко свернул в сторону, и через секунду, виляя хвостом, к Верке подбежал Улар.

Разбудив Афанасия и сказав ему, что заблудилась, она попросила не говорить об этом в лагере.

– Зачем рассказывай. Не надо рассказывай, – согласился он. – Начальник ругать будет, смеять будет. Не надо рассказывай. Рыбу так дам. Послезавтра, однако, снова рыбалка приходи. Вместе со мной из лагеря приходи.

Он быстро вскипятил чайник, собрал нехитрый завтрак, а сам время от времени поглядывал своими узкими цепкими глазами на не отошедшую еще от потрясения студентку, чувствуя, что она поведала далеко не все. Разлив по кружкам чай, не выдержал и спросил напрямик:

– Ночью Старик не встречал?

– Какого старика? – переспросила она, хотя сразу же поняла, о ком идет речь.

– Медведь не встречал?

– Не-ет.

– Шибко умный Старик рядом ходит. Каждый бечер мала-мала мои сетки смотрит, рыбку берет. Всю не берет, свой доля берет. Лошадка тоже не трогает. Хороший. Начальник спесиально не говорю – охотится придет. А хороший Старик зря трогай не надо. Да-а… – Он громко втянул в себя горячий чай из кружки. – Вчера бечер Старик сетки да не смотрел. Думаю, тобой следил.

– Н-не знаю…

– Бояться да не надо. Не тронет. Хороший Старик. Зря Старик не трогай – он тоже тебя не трогай. Старик долго живи, пятьдесят лет живи, все помни. Обижай будешь – год жди, два жди, десять жди, потом сим бир отомстит.

– А вы что, никогда медведей не убивали? Ведь охотник же.

– Молодой да убивал. Мала-мала сорок убивал. Больше нельзя. Сорок – страшный Старик, сам убить может, не надо трогай. Кое-как жибой остался, да-а… Моя давно не трогай Старик. Плохой Старик приходи, лошадка нападай – другое дело. Да-а… Начальник Старика не говори.

– Конечно-конечно, – поспешно согласилась Верка, – зачем его трогать? Вот посмотреть бы хотелось.

– Послезавтра приходи. Посмотреть Старик месте будем. Целый бечер посмотреть можно. Шибко красивый Старик. Большой, белым грудем. Однако мало такой бывает. Приходи…

– Приду… Спасибо за угощение. Наверно, надо уже в лагерь выезжать, время-то…

– Однако, надо. – Афанасий глянул на часы, неспешно поднялся и пошел седлать лошадей.

Проследив, как маленький караван из нескольких лошадей, на двух из которых сидели каюр и девушка, неторопливо потянулся вверх по ручью, Транскрил быстро обошел их стороной и, оставляя позади, побежал по тропе. Сделав еще один крюк у лагеря, чтобы незаметно обогнуть палатки, он довольно скоро оказался на площади геологических работ.

Разобраться с ситуацией для него не составляло большого труда. Судя по тому, где и как были заложены горные выработки, люди пока обнаружили лишь только пять выходов маломощных кварцевых жил с драгоценным для них золотом. С тем самым тяжелым, непрочным, но, правда, очень стойким к агрессивным веществам золотом – он не смог сдержать усмешки, – которое даже в цивилизациях седьмой или шестой ступени используют для изготовления канализационных труб, да на планетах с активной атмосферой – для антикоррозийного покрытия крыш и фюзеляжей летательных аппаратов. Но для них оно пока драгоценность, всемирный эквивалент, фетиш… «Что ж, не будем высокомерны, – остановил он себя, – и лемарцы в свое время прошли через это. Лучше сделаем-ка приятное настоящей драгоценности, открытой в этих диких местах…»

Настроившись на биолокационный режим, он поднялся на водораздел и медленно пошел по нему вверх, к самой высокой точке. Убегающие вниз от его ног направо и налево склоны, покрытые толстым слоем каменных обломков, которые на Лемаре было принято называть эллювием, мгновенно не только как бы сбросили последний, но и под его сканирующим взором оказались прозрачными на глубину почти двухсот метров – в пределах личных возможностей Транскрила. Это, конечно, было немного, у настоящих асов геологической биолокации взгляд проникал до километровых глубин. Но тут оказалось достаточно и его дилетантских способностей. Он почти сразу увидел, что обнаруженные людьми жилы – совсем не главные. Просто они дотянулись до обнажений и потому оказались видимыми, но подобных же заполненных кварцем трещин, только чуть меньшей длины, змеилось в бортах двух соседних долин несколько десятков. И все они были лишь оперяющими, поперечными жилками, тонкими волосками, убегающими в стороны от очень мощного главного рудного тела, которое тянулось под водоразделом вдоль хребта и нигде не выходило на дневную поверхность. Людям можно было хоть сто раз пройти прямо над ним, но так никогда и не догадаться.

Отыскав несколько мест, где густая сеть секущих друг друга золото-кварцевых жил, называемая штокверком, поднималась поближе к эллювию, Транскрил соорудил на них маленькие туры-пирамидки из черных плитчатых обломков сланца.

Он уже закончил свою несложную работу, а геологи только-только показались на участке. Транскрил тут же выделил среди прочих девичью фигурку, и глаза его невольно засветились радостью. Это ничего, что они условились встретиться через месяц, нынешний день только начинался, и он имел возможность до самой полуночи сколько угодно наблюдать за ней. А если улыбнется удача и она окажется одна, то можно даже попытаться еще раз поговорить. Даже не можно, а нужно, чтобы объяснить, почему условные туры оказались наверху. Ведь она наверняка будет искать их где-то у обнажений… И еще он вдруг ощутил нелепо выглядевшее со стороны, но почему-то остро завладевшее им желание, даже потребность… узнать ее имя. Да, то самое сочетание звуков, которым на Земле идентифицируют каждую личность и о котором он почему-то не спросил ее ночью. Да и она не спросила, как его зовут, хотя для землян (он прочел это еще на Лемаре) подобная информация о более-менее близкой личности очень актуальна. Видимо, этот процесс в здешней среде заразителен, поскольку Транскрилу вдруг так захотелось произнести ее имя! Произвести громко, вслух до того горького мига, когда он потеряет дар гуманоидной речи на целых двадцать восемь суток.

Из своего укрытия он видел, как люди немного о чем-то поговорили и Афанасий, разгрузив лошадей, направился в обратный путь. Остальные разделились на пары: двое мужчин остались работать на канавах, двое быстрым шагом, не глядя по сторонам, стали подниматься вверх по ручью. А девушка с еще одним мужчиной пошли вдоль борта долины точно по горизонтали. Время от времени они останавливались, стучали молотками по выходам и обломкам пород, что-то записывали, отбирали образцы. Транскрил понял, что они выполняют то, что на языке землян называется «поисковым маршрутом». Что ж, на их вооружении мог быть лишь такой первобытный способ исследования недр, когда все выводы делаются только по тому, что удастся увидеть с поверхности. Увы, они обречены вот этими маршрутными линиями, вымеренными собственными ногами, расчертить в аккуратную полоску всю территорию, чтобы, может быть, в конце концов так и не узнать о самых главных ее подземных тайнах.

Он проходил за ними следом весь день, прячась за глыбы и выступы скал. Девушка почти все это время молчала, зато мужчина, который, видимо, был в их паре старшим, то и дело пускался в объяснение банальнейших истин о природе, известных на Лемаре каждому ребенку в начальной школе. Невыразительное лицо его при этом становилось увлеченным и даже объективно интересным, но субъективно нравилось Транскрилу все меньше и меньше. «Это, интересно, почему же?» – задал он сам себе вопрос. И ответ оказался настолько нелеп и алогичен, что в другое время он бы над ним только посмеялся. В другое время – да, а сейчас пришлось признаться: мужчина вызывал у него такую неприязнь потому, что… она слишком заинтересованно, а порой чуть ли не восторженно слушала его лепет, явно поддаваясь гипнотизму великовозрастного недоучки. Пользуясь этим, он в ситуациях, где она прекрасно бы обошлась сама, вдруг протягивал руку, как бы помогая ей подняться на уступ или спуститься по осыпи. Время от времени она садилась на камень у края обрыва или вставала в эффектную позу на очередной вершинке, а он начинал суетливо наводить на нее какой-то прибор, видимо, записывая примитивное подобие голограммы. А уж какие он бросал на нее взгляды, когда она за чем-нибудь отворачивалась или чуть отставала!..

К концу дня этот невыносимый тип окончательно испортил ему настроение, и Транскрил с облегчением вздохнул, когда они подошли к лагерю: наконец-то прилипчивый умник удалится в свою палатку, а она, может быть, пожелает освежиться у водопада. Спрятавшись за деревьями, Транскрил начал ждать.

Времени оставалось все меньше и меньше, а она не появлялась. Наконец внутренний хронометр подсказал, что пора уходить, иначе можно превратиться в медведя прямо возле лагеря и получить пулю в бок. Медленно, то и дело с надеждой оглядываясь, он стал удаляться в лес. Вдруг позади грубо затрещали сучья. Транскрил отпрянул в сторону и увидел фигуру бегущего мужчины. Похоже, это был один из двух работавших на канавах – высокий и бородатый. Через миг Транскрил убедился в этом точно, поскольку мужчина, чуть прихрамывая, пробежал совсем близко от него. Похоже, он был немного не в себе и ничего вокруг не замечал, только сверкал глазами и пристанывал, словно от боли. Транскрил не успел сообразить, как мужчина, видимо, запнувшись, упал на четвереньки. Но, к удивлению, он не попытался тут же вскочить, как это должно было быть, а стал двигаться в таком неестественном положении, быстро перебирая руками и ногами. «Точно, сошел с ума! – мелькнуло в голове Транскрила. – Звериное сумасшествие…» Но тут он заметил, что корпус человека стал увеличиваться в объеме и вытягиваться в длину. А еще через несколько секунд вместо гуманоида по прогалине мчался огромный медведь светлой масти. Громко рыкнув, он нырнул в чащу.

«Та-ак. – Транскрил потер лоб, соображая. – Это что же, встреча с коллегой?.. Интересно, очень интересно… никогда не слышал, чтобы существа пятой ступени развития обладали способностью к трансформации…»

Он был настолько поражен и заинтригован, что тут же разрешил себе воспользоваться односторонним телепатическим каналом. Конечно, Кодекс планеты Лемар считал нарушением свободы личности любой не согласованный с абонентом контакт подобного рода, по сути являвшийся бесцеремонным и недозволенным считыванием чужих мыслей, но в данной уникальной ситуации, решил Транскрил, он может быть оправдан. К тому же это существо вряд ли что-нибудь сейчас почувствует и тем более сможет апеллировать к Службе контроля Кодекса, находящейся за сотню световых лет.

Включившись, Транскрил весь покорежился. «Крови! Крови! Пить! Пить! – зазвенело в его голове. – Крови! Скорей! Теплой!..»

Он с омерзением прервал связь. «Вот это образчик!..»

Встречаться с таким коллегой, даже в похожей шкуре, не хотелось, и Транскрил, обогнув лагерь, быстро пошел в другую сторону. Сумерки стремительно заливали лес темно-серой пеленой, и он чувствовал, что до трансформации осталось буквально две-три минуты. Вот-вот должен был зазвучать предупредительный зуммер.

Удачно подкормившись несколько раз бараниной, Зверь заметно потяжелел, округлился, почувствовал, как налились силой его мышцы. Лето тоже входило в полную силу, делая жизнь в горах сытнее и приятней. Поднялись и исходили медовым соком травы и цветы, закачались на веточках белобокие, но уже вполне съедобные голубика и смородина, заплескалась на отмелях идущая на нерест и потерявшая всякий страх рыба. Теперь можно было не бедовать до самого снега.

Раны на животе зарубцевались, засохла и царапина на загривке, оставленная пулей. Зверь уже и не вспоминал о них, но из всех событий тех дней никак не забывался вкус белых камушков и запах подарившей их маленькой человеческой лапы. Наверное, это произошло потому, что на фоне тогдашней боли, зла и голода такое проявление добра ощутилось особенно ярко. Часто теперь, забравшись под утро куда-нибудь в чащу для дневного сна, он долго и медленно облизывал пасть, пытаясь обнаружить на ней хоть какие-то следы этого счастливого события.

И однажды Зверь вдруг подумал, что, может быть, стоит еще раз, уже не поднимая лишнего шума, так, чтобы не услышал злой человек с громыхающей палкой, незаметно подобраться к матерчатому домику и тихонько поцарапать его стенку. И тогда наверняка маленькая лапа вспомнит о нем и будет снова и снова кормить невиданным лакомством.

Дождавшись сумерек, Зверь поднялся с лежки и направился к дальнему ручью, у которого жили люди.

Оставалось совсем немного, он уже почувствовал человеческий дух, смешанный с горьким дымом прогоревшего костра, и приготовился выйти к краю террасы, чтобы оттуда все высмотреть, как вдруг раздался какой-то шум. Зверь прислушался: кто-то двигался к нему прямо со стороны жилья. По звуку шагов он почти сразу понял, что это человек, а ноздри скоро подсказали: нет, не тот, что кормил сладкими камушками… А может, тот, что изрыгал огонь и гром?..

Распластавшись за коряжиной, он еще не знал, как поступит с врагом, все зависело от поведения самого человека.

И вдруг за деревьями полыхнуло светлое пламя. Зверь вжал морду в мох, ожидая грохота и смертельного удара, но ничего больше не произошло. Открыв глаза, он непонимающе потряс головой – вместо неизвестно куда исчезнувшего человека к нему уже шел медведь. Более того, через мгновение Зверь узнал в нем белогрудого самца, что заставил его так бесславно бежать от молодой медведицы. Откуда и как он сюда свалился?! Что сделал с человеком?! Неужели как-то коварно и тут опередил его, съел предназначавшееся Зверю лакомство и удостоился ласки маленькой лапы?! Зверь почувствовал было, как в нем закипает злоба, но память о позорно проигранном поединке и кровоточащих ранах вдруг неожиданно ярко высветилась в мозгу. А Белогрудый все приближался. И тогда Зверь сначала поднялся и попятился, а потом развернулся и, зло прихрамывая, ломанул через кусты в сторону своих солонцов.

Когда Верка и Вадим вернулись из маршрута, Афанасий, помня о своем обещании еще раз пригласить студентку на рыбалку взамен неудавшейся, уже поджидал ее в лагере.

– Чай да пей не нада, – остановил он Верку, которая умылась у ручья и направилась было к столовой. – Мой избушка чай пей. Моя гости зови. Рыбалка ходи, избушка ночевай. – И, подойдя ближе, уже на ухо тихонько шепнул: – Старик посмотри. Вчера Старик да приходил.

– В гости, значит, приглашаешь? С удовольствием поеду! – подчеркнуто громко и весело, больше для остальных, чем для Афанасия, откликнулась Верка, а сама с радостью подумала о том, что сможет совсем скоро увидеть Его. Пусть в медвежьей шкуре, но Его!

Глаза ее лишь на какие-то мгновения мечтательно заблестели, став еще красивее и глубже, но наблюдательный Белявский успел заметить и иронично прокомментировал:

– Ты, Вера Васильевна, излучаешь такое сияние, будто тебя Афанасий не на рыбалку, а на королевский бал пригласил. Эх, восторги молодости! Впрочем, как поется в одной песенке, «я сама была такою триста лет тому назад». Не обращай внимания на стариковское брюзжание, это я от зависти.

– Я так и поняла, – улыбнулась в ответ Верка и, закинув за плечи полупустой рюкзак с полотенцем и другими необходимыми для вылазки на одну ночь вещами, ловко уселась в седло.

– Ты у нас впрямь как кавалерист-девица Дурова, – провел историческую параллель Белявский, – в седле не хуже гусара смотришься.

– Родная Брянщина выучила, – откликнулась она, – на каникулах каждый день колхозных коней купали. – И пришпорила лошадь, пристраиваясь вслед за Афанасием.

Три километра – для лошадей не расстояние, тем более под такими седоками, как девчонка да уже начавший потихоньку сохнуть от своих лет старик. К тому же по тропе вниз, из предгорья в долину. Это не мешки с аммонитом на перевал тягать. И кони шли ходко, размахивая хвостами, торопясь к дому, где их ждут сочная трава и овес в кошелках. Тем не менее почти полчаса на дорогу понадобилось, и это время надо было чем-то занять.

В голове у Верки сидел, конечно, только Он, но, чтобы Афанасий не обиделся за затянувшееся молчание и почувствовал ее интерес к себе, она решила задать каюру вопрос, который, впрочем, еще совсем недавно вызывал у нее жгучее любопытство, да и сейчас не сошел на нет, поскольку касался и Его.

– А почему, Афанасий, вы говорили, что для охотника сороковой медведь страшный очень, что его нельзя убивать?

– Отец так говори, дедушка говори, бабушка говори. Все люди говори. Я сам знай – сороковой Старик да шибко страшный. Наказ да наказ!.. – Он вытащил из пачки папиросину, прикурил, глубоко затянулся и неспешно начал рассказ. Конечно, излагал он свою историю на неродном языке не больно гладко, но Веркино воображение дорисовывало пропущенные детали и непрозвучавшие нюансы.

В тот осенний день уже ближе к вечеру Афанасий с другом добыли сохатого. Пока его разделали, на лес стали опускаться сумерки, а до стоянки на берегу реки было не слишком близко. Поэтому они решили перенести мясо к палатке утром. Вырезали мякоти на жарево, забрали печенку, губу и, сердце, а остальное перенесли на бугорок за высохшим ручьем – чтобы утром издалека увидеть – и оставили на ночь, прикрыв шкурой. Благо, что ночи уже были холодные.

Нажарили свежатинки, осушили под нее бутылку водки, специально прибереженную для такого случая, хорошо выспались и утром пошли за добычей. Но оказалось, что за ночь у нее появился новый хозяин. Ветерок тянул в сторону тайги, и, учуявший за несколько километров свежую кровь, матерый медведь еще до полуночи оказался возле схорона. Охотники сидели у костра за ужином, а он тоже ужинал их сохатым. Наевшись до отрыжки, зверь прямо тут же и лег спать, уткнувшись мордой в стянутую им с горы мяса сохатиную шкуру.

Афанасий и его друг неторопливо шагали по лесу, разойдясь в стороны метров на двадцать, чтобы прочесать побольше площадь – вдруг какая-нибудь живность подвернется под выстрел. Ясное, свежее и солнечное утро, густой багрянец листвы, неслышный полет осыпающихся желтых хвоинок – все, казалось, должно было наводить на благодушный лад, но чем ближе подходил Афанасий к вчерашнему месту, тем тревожней почему-то становилось у него на душе. А когда до схорона осталось метров тридцать, ему вдруг показалось, что где-то впереди прозвучал негромкий удар в бубен. Он остановился, потряс головой: померещилось? И двинулся дальше. Но через несколько шагов что-то все-таки заставило его снять карабин с плеча. Еще пять метров – и еле слышный бубен прозвучал снова. «Неужели от вчерашнего в голове гудит?» – подумал он. Но почти сразу же ощутил каким-то непонятным образом, как воздух впереди него, а потом и все пространство вокруг наполняются какими-то невидимыми то ли сгустками, то ли волнами… зла. Да, именно зла, направленного конкретно на него. Он невольно передернул затвор, заслал патрон в ствол и снял предохранитель. Между тем бугорок с темнеющей на нем лосиной шкурой уже хорошо виднелся сквозь редкие деревья: надо пройти еще с десяток метров, спуститься в сухой ручей, подняться из него по другому борту – и пришли. Никаких внешних признаков опасности не было и, казалось, не могло быть. Чуть в стороне спокойно двигался друг, тоже подворачивая к добыче.

И когда до ручья оставалось метров семь, оттуда прямо на Афанасия с ревом вымахнул огромный черный медведь. Это он и ждал человека, вжавшись огромным тугим клубком в неглубокий ручей и кипя от той самой злобы, что заполнила воздух. Он защищал свою добычу, не собираясь ее никому отдавать. Зверь еще издали почуял врага, но решил не вступать с ним в открытый поединок, а устроить засаду. Он, видимо, надеялся достать человека одним прыжком, но почему-то пролетел по воздуху всего метра четыре, и ему пришлось, едва коснувшись земли, сделать второй скачок. И все равно, если бы карабин Афанасия не был загодя взведен и снят с предохранителя, он бы не успел сделать выстрел. А тут успел-таки в самый последний миг дернуть за курок. Медведь упал меньше чем в полуметре от его ног – пуля попала прямо в позвоночник, в спинной мозг – паралич и смерть зверя наступили мгновенно. Афанасий, как он сейчас помнит, несколько минут неподвижно стоял на месте только что угрожавшей ему страшной гибели, пока его не затряс за плечо друг, подбежавший на медвежий рев и выстрел. Потом они долго сидели на поваленном дереве и курили, курили…

У Афанасия никак не выходило из головы, почему такой здоровый медведь, которому за один прыжок ничего не стоит пролететь эти самые семь метров, вдруг с первого раза прыгнул не дальше мальчишки-школьника? Он понял это, когда они с другом подошли к ручью: край промоины со стороны Афанасия был обрушен – медведь выбросил на него лапы, чтобы с силой оттолкнуться, а сырой песок ушел вниз под его тяжестью и наполовину погасил прыжок. Это-то и спасло охотника.

Афанасий не мог заснуть почти до самого рассвета. Ему все время чудилось, а может и не чудилось, что вокруг палатки сердито и неслышно бродит дух убитого им сорокового медведя. А как только смежил глаза, тут же появилась бабушка. Сначала несколькими ударами шаманской колотушки прогнала за речку призрачного медведя, а потом принялась выговаривать Афанасию:

– Ты что, совсем оглох?! Для кого я в бубен стучала, кого предупреждала?! Не слышал, что ли?!

– С-слышал, – попытался оправдаться он, – только не понял, не сообразил…

– В следующий раз соображай быстрее, а то потом и соображать… – Удаган-Акулина постучала колотушкой по его голове. – Соображать нечем будет! Не раз же тебе говорила: сороковой медведь – для охотника самый страшный! Скажи спасибо, что я песок под его лапами обвалила, – добавила она уже добрее, – да попроведовать не забудь, оладушек занеси, что-то соскучилась я по оладушкам-то. А медведей больше не стреляй…

Возвратившись после этой дальней охоты на свой участок, Афанасий, конечно, первым делом навестил и поблагодарил бабушку.

– Хорошо, у вас такая защитница есть, – после долгого молчания откликнулась Верка, – а вот у меня… – Она хотела сказать «никого нет», но вспомнила про Него, про своего ангела-спасителя, и оборвала предложение на половине фразы.

Афанасий понял это по-своему:

– Зачем говоришь, никого нет? Тебя тоже есть. Твой бабушка-удаган есть. Тебя да шибко береги, Афанасий знает.

– Не буду спорить.

– Зачем спорить, не нада спорить. Моя не любит спорить… Ок-се, однако избушка мала-мала приехали.

– И точно, – удивилась Верка, – за разговорами даже и не заметила.

Расседлав коней, погрев чай, поужинав малосольными хариусами и двумя еще с утра сваренными в крепком бульоне утками (ждал гостью-то хозяин!), они направились к месту, где врезавшийся в быструю горную реку гранитный мыс отсекал от стремительного потока большой, почти неподвижный и достаточно глубокий залив, по поверхности которого лениво скользили воронки.

Можно было, конечно, сразу проверить обе сети и вытащить рыбу, но у Афанасия с Веркой была совсем другая цель. Они присели на деревину, затащенную половодьем на береговой край мыса, и стали ждать, стараясь не шевелиться и сильно не высовываться.

И он появился. Тот самый большой белогрудый медведь! Верка затаила дыхание. А он медленно вышел на берег и, казалось, поглядывая на них, направился прямо к первой сети. Забрел в воду, встал на задние лапы, подцепил когтями передних лап верхнюю тетиву-веревку сети и поднял ее вверх. Совсем как настоящий рыбак! В ячеях сети затрепетало в воздухе несколько рыбин. Белогрудый ухватил одну зубами, выпутал несколькими ловкими движениями из ячеек и не торопясь съел.

– Шибко умный Старик, – восхитился в очередной раз Афанасий. – Сабсем как человек, однако.

«А он и есть человек, даже больше, чем человек, – мысленно ответила каюру Верка. – Хотя в данный момент – нет, как он говорил, мозги у него на это время становятся медвежьими, хоть и с двойным коэффициентом интеллекта. А какой он красивый, красивее всех медведей! Белогрудый!» – Она взяла бинокль, протянутый Афанасием, потихоньку, стараясь не делать резких движений, направила его на край залива и поймала в окуляр медведя. Мощные линзы придвинули Белогрудого настолько близко, что Верка разглядела цвет его глаз – он был хоть и не изумрудным, но насыщенно-зеленым, очень необычным для хозяина тайги.

А Белогрудый, пройдя вдоль обеих сетей и каждый раз вытаскивая при подъеме тетивы из ячеек только по одной рыбине, насытившись, вышел на берег и какое-то время продолжал стоять, явно глядя на них, словно артист, дожидающийся аплодисментов после блестящей сцены.

– Однако, музыку играть будет, – предположил Афанасий.

– Какую музыку? – не поняла Верка.

– Увидишь.

А медведь, словно услышав их диалог, направился к одиноко стоявшему на склоне, высокому, почти в человеческий рост пеньку старой лиственницы, верхнюю часть которой то ли отломило бурей, то ли срезало молнией. От времени и дождей пенек потрескался и расслоился на длинные щепы, выгнувшиеся в разные стороны. Белогрудый встал рядом с ним на задние лапы, зацепил когтем одну щепу, оттянул к себе и резко отпустил. Сухая щепа завибрировала, как язык огромного варгана, запела, разнося рокот и клекот по ближним распадкам.

– Хомус, однако, Старик играй, – провел параллель с любимым инструментом северян Афанасий. – Хорошо играй.

Они слушали его игру несколько минут, а потом Верка не выдержала, поднялась и зааплодировала. Такого успеха Белогрудый, видимо, не ожидал. Он с размаху сел на зад, повернулся и быстро нырнул в прибрежную полосу тальника.

Даже уже в избушке Верка долго не могла успокоиться, так и уснула с восторженным выражением на лице. Но вскоре улыбка ее погасла: ни с того ни с сего привиделась с недобрым Удаган-Акулина. Она ходила вокруг Верки со своим бубном, негромко била в него колотушкой и еще тише то ли пела, то ли шептала:

Над вами черный дух висит,

Троим двуногим смерть грозит,

А если их она возьмет,

То следом за тобой пойдет.

Но я тебя, дитя, спасу,

От черной злобы унесу…

Внезапно резко оборвав песню, удаган подошла к Верке, ласково подула ей в темечко и пожаловалась: «Совсем мало силы осталось у Акулины. Даже камлать не могу. Не спасу я никого. Даже Афоню не спасу. Вы уж сами как-то…» И вдруг превратилась в Веркину бабушку, которая тут же принялась отчаянно крестить внучку и шептать какие-то старинные непонятные заговоры.

Неприятный осадок утром с трудом развеяли только воспоминания о вечернем концерте белогрудого хомусиста.

Очнувшись задолго до рассвета рядом с убитым лосенком, Тамерлан торопливо поднялся, осмотрел свою жертву. У горбоносого детеныша была только разорвана шея и выпита кровь. «В лагерь бы утащить, на мясо. Пропадет же… да крик поднимут, умники. Скажут – браконьер, маленького застрелил… Ну и черт с ними, пускай тушенку жрут!»

Поднявшись на водораздел, чтобы сориентироваться, он понял, что ночью сделал огромный крюк и попал в соседнюю долину. Взяв нужное направление, быстро пошел к лагерю: надо было успеть оказаться на месте до подъема.

Шагая вниз по распадку, переплетенному стлаником и наполовину закрытому для глаз, Тамерлан едва не столкнулся с ним нос к носу. Матерый медведь неторопливо поднимался наверх и, кажется, тоже только сейчас заметил человека. Он был заметно крупнее обычных, а главное – почти черного цвета, с белым ожерельем на груди. Оба они на мгновение застыли. Тамерлан знал, что, повинуясь какой-то его тайной силе, зверь сейчас рыкнет и свернет в сторону. Так было всегда. Но белогрудый, кажется, не собирался этого делать. Он, чуть обнажив огромные клыки, так пронзительно глянул на Тамерлана своими по-кошачьи зелеными глазами, что тот первый не выдержал и сошел с тропы. «Ишь здоровущий какой и наглый, – шептал шурфовщик, ускоряя шаг. – Верняк: он в лагерь и приходил. След бы получше глянуть, а то тут на дерне не видно – хромой аль нет…»

Минула уже целая неделя с момента первой невероятной встречи с Ним возле зимовья Афанасия, а Верка так и не могла окончательно прийти в себя. Да еще и вторая поездка к каюру, рыбалка с «концертом» эмоций добавили. И хотя она каждый день вспоминала в мельчайших деталях все подробности таинственной ночи с ангелом, но все же часто ей казалось, что это произошло во сне, привиделось. Задумываясь о своем, Верка отвечала невпопад, беспричинно улыбалась или, наоборот, ни с того ни с сего грустнела. Диметила в маршрутах она слушала теперь рассеянно, блуждая взглядами по обнажениям и пытаясь увидеть туры из черных сланцев, которые почему-то никак не хотели показываться. По вечерам Верка старалась остаться у костра одна и пела что-то печальное.

Вот и сейчас под негромкий перебор струн по лагерю плыла песенка, бывшая популярной несколько лет назад, а теперь уже полузабытая.

На тетрадях в линейку косую

И на окнах твой профиль рисую,

Но тебя не узнают.

Ты прости, дорогой человечек,

Если я тебя больше не встречу,

Ты скажи хотя бы, как тебя зовут.

Белявский, конечно, заметил, что со студенткой произошли какие-то перемены. И, сидя в палатке над рабочей картой, как бы случайно обронил:

– Что-то наша пташечка репертуар свой поменяла. Не замечаешь? – Он глянул на Диметила.

– Замечаю. Она вообще какой-то странноватой стала. Рассеянной. Сегодня на один образец две этикетки наклеила. Смотрит куда-то в сторону…

Белявский промолчал, давая закончиться песне.

Пусть останется самая малость,

Чтобы знать, по кому тосковалось,

Ты скажи хотя бы, как тебя зовут…

– Не догадываешься, с чем все это связано?

– Н-нет… – Диметил пожал плечами.

– А я вот думаю… – Начальник сделал многозначительную паузу. – Наша девочка просто влюбилась.

– Это в кого же?

– Ну и психолог ты, Вадим! – Белявский улыбнулся, гордясь своей проницательностью. – В кого же ей влюбиться, кроме тебя?! С кем она последние две недели с утра до вечера общается?!

– Да при чем тут я?! – Диметил подскочил и залился краской. – Откуда ты это взял?!

– Да вон оттуда! – Белявский махнул рукой в сторону костра, от которого донеслась первая строчка новой песни:

У беды глаза зеленые…

– Вот-вот, – утверждаясь в своей правоте, торжествующе подхватил начальник, – прямо как у Вадима Николаевича…

Диметил, закашлявшись, схватил сигареты со спичками и выскочил из палатки. Стал чуть в стороне, затянулся горьковатым дымом. Возмущение столь прямолинейным выводом Белявского постепенно проходило, а вместо него стала нарождаться робкая надежда: а вдруг и впрямь все оно так? «Нет, не может быть, – остановил сам себя Вадим. – Какой я объект любви для такой молодой и красивой девчонки?! Еще бы лет пять назад куда ни шло… Хотя я и тогда красавцем не был… Да и не может одному человеку дважды вот так вот повезти! С настоящей любовью… Не может. А ты, старый лысый дурак, свое юное счастье однажды уже упустил! И никто тебе второй шанс не подарит. Хотя Верка чем-то очень похожа на Нее, очень похожа».

Он еще раз глубоко втянул дым, машинально глянул на часы: маленькая стрелка застыла на цифре девять, большая уткнулась в двенадцать. В груди невольно кольнуло: время выхода в эфир, сеанс связи между геологами. Тогда был сеанс. Как и полагалось, у них у всех были свои личные позывные, у Нее – красивый семнадцатый – такой достался. У него – тринадцатый, наверное, как у хронически невезучего по жизни. А впрочем, что красивого в цифре семнадцать? Обыкновенная цифра, разве что на семерку заканчивается. Но тогда этот позывной казался ему самым прекрасным в мире. Стоило прозвучать в эфире «Семнадцатый слушает. Прием», и он готов был ехать и бежать в точку с этими координатами хоть на край света. И бегал, за пятнадцать километров, как мальчишка. Но это уже после того, как у них все произошло и когда их маршрутную пару разделили по разным участкам. А вначале они целый месяц работали вдвоем, через день-два перекочевывая по съемочной площади, и жили в одной палатке. Это был самый счастливый месяц в его жизни.

Она очень понравилась ему сразу, что называется, с первого взгляда, а точнее, с первых фраз, поскольку даже самая эффектная внешность без интеллектуальной составляющей никогда не производила на Вадима впечатления. А в ней редким образом сошлись красота и ум. Конечно, он понимал, что такое сочетание оставляет ему еще меньше шансов, но ничего не мог с собой поделать. Оставалось только, лежа совсем рядом в маленькой палатке, правда, в отдельных спальниках, вести перед сном длинные и «умные» беседы о геологии, о музыке, о прочитанных книгах. Тем более что и он, и она оказались любителями фантастики и наперебой восхищались тем, как Жюль Верн предугадал подводную лодку и с почти абсолютной точностью описал обратную сторону луны, как Беляев со своим Ихтиандром опередил аквалангистов, как Ефремов написал еще в 1944 году рассказ «Алмазная труба» об открытии кимберлитовой трубки в Сибири, а геологи нашли первую такую трубку в Якутии только в 1955 году, как…

Не зря говорят, что женщины любят ушами. Видимо, это случилось и с ней. И однажды короткой белой ночью все и произошло. Вадим не верил своему счастью. Просыпаясь теперь рано утром и затопив печурку, – то лето в горах было холодное – он любил наблюдать, как она выбиралась из спальника в уже теплой палатке и начинала готовить нехитрый завтрак в их крошечном парусиновом доме, переполняя его уютом, нежностью и собственной красотой. В неприкаянной холостяцкой жизни, да и в прежней семейной, школьной, о нем так не заботились никогда. У него то и дело першило в горле и предательски блестели глаза от ее ласковых прикосновений и знаков внимания, как у бездомного ребенка, которому вдруг дали конфету и погладили по голове.

А потом их разлучили на целый месяц – перебросили ее на другой участок, и они встречались только на базе партии по выходным, а выходные принято устраивать в поле раз в десять дней. Вот тогда-то он и не мог дождаться каждый вечер девяти часов, чтобы услышать ее позывной, ее любимый, самый лучший в мире голос. А на базе подливал масла в огонь Санька Попов, отчаянный гитарист и поэт, студент-дипломник Якутского университета, который своей новой, написанной в этом сезоне песней угодил прямо в них. Может быть, не слишком тонко и изящно, но – в яблочко. Песня так и называлась – «Позывной».

Июнь ударил комариной тоской,

В болотной гари расстаемся с тобой.

Сестра рассвета полюбила туман,

Какое лето ты не шьешь сарафан?

Помни позывной, если что – я твой,

Мы теперь, поверь, солнцем венчаны.

Хоть убей меня, хоть ласкай меня,

Мы теперь, поверь, солнцем венчаны.

С тобой я, в общем, очень мало знаком,

Свалить все проще на таежный закон,

Но вне закона, в резонансе сердец,

В эфир бездонный я кричу, наконец:

Помни позывной, если что – я твой,

Мы теперь, поверь, солнцем венчаны.

Хоть убей меня, хоть ласкай меня,

Мы теперь, поверь, солнцем венчаны.

И он, негромкий, вечно смущающийся Вадим-Диметил, кричал во все горло свой позывной, лихорадочно и нетерпеливо искал в эфире еле пробивающийся через помехи голос и, отмотав тяжеленный десятикилометровый маршрут, почти бежал к Ней половину ночи, падал в ее жаркие и молодые объятия, чтобы к утру опять вернуться в свою далекую осиротевшую палатку.

А осенью… Осенью он оплошал. Надо было вместе с ней сразу же мчаться, лететь в Свердловский институт, переводить ее на заочный, хватать и везти назад в свою холостяцкую квартиру. Но его летняя безрассудность куда-то делась, и они вместе решили, что ей лучше доучиться последний год, а потом уж приехать к нему на дипломную практику и после защиты остаться в Северомайске насовсем. Всю зиму они писали друг другу длинные письма, а каждое воскресенье Вадим бегал на междугородку, чтобы услышать ее родной любимый голос. Но весной ее отправили на практику не на Крайний Север, а на родной и близкий Урал – в институте не оказалось денег на дорогостоящий проезд. Наверное, Вадиму можно было бы пойти к начальнику экспедиции и попросить в порядке исключения вызвать студентку на практику как якобы очень нужного специалиста. Но в силу своего нерешительного характера он этого не сделал. Может, это повлияло на нее, а может, за целую зиму она просто от него отвыкла, взглянула со стороны на их отношения как-то по-другому, но на той самой дипломной практике она встретила своего будущего мужа, с которым уж неизвестно как, но, говорят, живет до сих пор…

Не желая, чтобы в эти минуты его кто-нибудь видел, да еще и лез с разговорами, Вадим нырнул в ближайшие кусты и чуть не налетел на Тамерлана.

– Извини, Петрович! – Он быстро обогнул шурфовщика и углубился в лес.

– Ничо-ничо… – Тамерлан хоть и вздрогнул от неожиданности, но тут же, отвернувшись, сделал вид, что вышел по нужде. На самом же деле, совсем этого не желая, как змея на звуки дудочки факира, он вылез из своей палатки и подобрался поближе к костру, оставаясь в то же время незамеченным. Да, Тамерлан весь вечер слушал Верку, и черная душа оборотня рвалась на части, вызывая почти физическую боль.

В последнее время он сам чувствовал, что как-то изменился в своем отношении к студентке. Вместо презрительного безразличия она вдруг стала вызывать в нем расположение, даже желание чем-то угодить, сделать приятное, что, кажется, он уже давным-давно разучился проявлять к кому угодно из окружающих. Чем были вызваны такие перемены – он никак не мог понять. И только нынче утром все вдруг прояснилось и встало на свои места со страшной очевидностью.

Как и другие в лагере, Тамерлан давно знал, что по утрам Верка бегает купаться к водопаду. Но сегодня перед завтраком, когда он спустился с чайником за водой, кто-то будто подтолкнул его изнутри: пойди посмотри… Потоптавшись в нерешительности, Тамерлан медленно побрел на шум падающей воды.

Когда он выглянул из-за валуна, студентка уже сбросила последнюю одежду и шагнула под прозрачные струи. Холодная вода заставила ее невольно сжать плечи, но уже через миг она легко расправила их, взметнула вверх руки и, запрокинув голову, блаженно прикрыла глаза. Тамерлана словно пронзило молнией: под водопадом стояла, нет, на хрустальной поверхности его лежала, разметав в страсти руки и волосы… Аксинья! Только теперь он мгновенно понял, почему ему стала нравиться Верка. Ведь она же так похожа на нее! А сейчас, в эти секунды, их, кажется, не различил бы никто! Весь подавшись вперед и уже не контролируя себя, Тамерлан изо всех сил напряг зрение, пытаясь разглядеть на шее, по которой бежали жемчужные капли, маленькую синенькую жилку. Кажется, ему удалось это сделать, и в тот же миг где-то глубоко внутри торжествующе прорычал оборотень. Тамерлан, ударив рукой по глазам, уронил лицо на камень и чуть не взвыл от отчаяния, но было уже поздно. Он знал, что картинку с пульсирующей веной уже ничем не извлечь из черной памяти главного его хозяина…

Не желая больше сталкиваться в кустах с Диметилом, Тамерлан прошел в палатку, разделся, забрался в спальник, но так и не смог заснуть до утра. Он со всей ясностью и безжалостностью понимал, что в следующее полнолуние расстаться со шкурой медведя сможет только в том случае, если напьется человеческой крови. Ее крови. Впервые за долгие годы Тамерлану было щемяще жаль будущую жертву. «Старею, наверно, – подумал он. – Старею…»

Закрыв глаза, Верка почти мгновенно оказалась в каньоне, который очень походил на верхнюю часть их ручья. Поворачивая голову то в одну то в другую сторону, она пыталась понять, куда же все-таки попала. Внезапно ее внимание привлекла быстро приближающаяся точка. Не прошло и пяти минут, как она уже могла разглядеть маленькую фигурку всадника на скачущей лошади. «Маккена!» – неожиданно для себя самой произнесла она и просияла. А когда ковбой подъехал совсем близко и опустил платок, закрывающий лицо, Верка вдруг узнала в нем своего ангела. Спрыгнув с лошади, он счастливо подбежал к ней и взял обе ее руки в свои горячие, сильные ладони.

– А я так ждала, – призналась она без тени смущения.

– А я так спешил, – ответил он и склонился к ее губам.

Стенки каньона медленно закачались. Боясь, что сказка сейчас разрушится, а она не успеет разузнать о главном, Верка чуть отстранилась и с улыбкой спросила:

– Благородный ковбой, а где же ваш подарок прекрасной даме? Или вы не сумели найти обещанных сокровищ?

– Почему же?! Я сдержал свое слово сразу же.

– Но я не могла увидеть за две недели ни одного тура.

– Ты искала их не там, где они стоят.

– А где же они?

– На водоразделе. – Он повернулся и показал рукой: – Вон там, там и там. Дело в том, что основное рудное тело проходит не так, как вы думаете, а по оси хребта и… – Не успев договорить, ангел-Маккена вдруг вспыхнул голубым огнем и почти мгновенно исчез, будто его и не было. А Верка тут же оказалась лежащей в спальнике с широко распахнутыми от разочарования глазами.

Понимая, что это был всего-навсего лишь сон, она наутро, оказавшись с Диметилом примерно в той самой точке долины, вдруг почувствовала, что просто обязана подняться на водораздел.

– А чего это вдруг? – не понял ее желания Диметил.

– Да просто, настроение такое. Знаете, хочется иногда посмотреть на мир сверху… Я быстренько, пока вы описание этого разреза делаете…

– Ну, давай, только поосторожней.

Самое поразительное было в том, что, поднявшись наверх, она тут же увидела стоящие поодаль друг от друга три пирамидки из черного сланца.

До конца маршрута Верка старалась уделять Диметилу максимум внимания, а на обратном пути, выйдя на то же место, попросила присесть отдохнуть. Потом, встав и подойдя к Диметилу почти вплотную, спросила, глядя ему прямо в глаза:

– А вы в сны вещие верите?

– Н-не знаю, – растерялся он, оказавшись так близко от нее.

– А я сегодня видела.

– Это о чем же? – Он с надеждой подумал совсем о другом.

– Да о том, что надо заложить хотя бы одну канаву поперек водораздела. Я ведь не зря туда бегала, я там туры поставила, как раз в тех местах, что во сне привиделись.

– А что там канавой-то вскрывать? – разочарованно улыбнулся Диметил.

– Главное рудное тело, которое тянется вдоль хребта.

– Да откуда оно там возьмется, – посмотрел он на нее, как на ребенка, – если все жилы секут хребет поперек. По-пе-рек…

– Я так и знала. – Верка вздохнула и замолчала.

В лагере Диметил с некоторым смущением, словно это касалось его самого, рассказал о родившейся во сне гипотезе Белявскому. Тот, конечно, только поиронизировал над ней, намекнув, что в нынешнем состоянии студентки такой полет фантазии естественен.

Но Верка решила не сдаваться и, памятуя пословицу «капля камень точит», повторяла свою просьбу с канавой каждый день. И наконец настолько с ней надоела, что Белявский сдался:

– Ну хорошо. Заложим одну, скажем, для картирования.

Что бы там каждый ни говорил, посмеиваясь над Веркой, но любопытство собрало у канавы весь отряд.

Когда после третьей отпалки под эллювием вскрылись коренные отложения, они оказались сложены трещиноватыми выветренными песчаниками без каких-либо следов оруденения.

– Ну, как вещий сон? – насмешливо повернулся к студентке начальник.

– Игорь Ильич, миленький, давайте еще разик рванем!

В ее глазах было столько мольбы, что Белявский засомневался.

– Ну, давай уж, начальник, – неожиданно пробасил Тамерлан и пошел к канаве. Следом за ним, подхватив лом, двинулся вдруг Валерка, а потом заспешил вдогонку и Полковник.

Обнажившееся после взрыва дно по всей длине засверкало мощными кварцевыми жилами. Верка счастливо захлопала в ладоши и в порыве чувств звонко чмокнула в щеку стоявшего рядом Диметила. Он густо покраснел.

– Чистейший минерал! – прокомментировал Полковник.

Утром Белявский довольно кричал по рации:

– Штокверк! Целый штокверк вскрыли! Мощность и простирание еще надо уточнить, а содержание визуально не меньше, чем на старых жилах… Спасибо! Спасибо за поздравления!.. Конечно же подарок! Настоящий подарок съезду партии!..

Веркино открытие всколыхнуло уже привычную и устоявшуюся за пару месяцев жизнь отряда. Белявский с Диметилом срочно меняли план работы. Тамерлан с Карпычем спешно перебирались со своих нижних канав на водораздел, в разговорах всех мужчин звучало радостное возбуждение вновь вспыхнувшей «золотой лихорадки». И только у самой виновницы этих счастливых перемен все валилось из рук. А когда до полнолуния остались считаные сутки, она вообще не могла найти себе места.

Утром долгожданного дня, осуществляя заранее продуманный план, Верка вышла из палатки со скорбным видом и, сказав Белявскому, что у нее болит голова, попросилась остаться в лагере.

– Конечно останься. Какой может быть разговор. – В голосе начальника прозвучала искренняя забота. – Отлежись. Перенервничала, наверное, со всей нашей суматохой. Или переутомилась. Завтра общий выходной сделаем.

Подождав, пока мужчины удалятся на достаточное расстояние, Верка почти бегом бросилась к водопаду.

Он, видимо, давно ждал ее и тут же вышел из-за скалы.

– Здравствуйте. – Верка не знала, как к нему обратиться, хотя глаза ее сияли, выдавая чувства.

– Здравствуй… те, – ответил тем же он, и они дружно рассмеялись.

– Переходим на «ты»? – предложила Верка. – Этикет вашей планеты такое позволяет?

– Даже рекомендует… А я уж испугался, что ты не появишься.

– Я не могла раньше, надо было дождаться, когда наши уйдут… Да, спасибо большое за подаренный штокверк! Я из-за него прямо главной героиней отряда стала.

– Надеюсь, звездная слава тебя не испортила, – с улыбкой глянул он на нее, – и ты согласишься уделить часок времени безвестному инопланетянину.

– Конечно же, – в тон ему ответила Верка, – мы, звезды, очень просты и демократичны.

– В прошлый раз я сделал большую ошибку, – вспомнил он. – Я не спросил твоего…

– Имени, – закончила она фразу. – А я не спросила твоего. – Сделала паузу и произнесла обыденно и негромко: – Вера. Вера…

– Гир. Просто Гир. – Он склонил голову в легком поклоне, совсем как воспитанный интеллигент. – Но это имя только для тебя. Мое земное имя. Я нашел его перед этой встречей с тобой. Дело в том, что на Лемаре нет имен, мы… – Увидев, что Верка шагнула к нему, протянув руку, он оборвал речь и резко отпрянул назад.

– Ты что… боишься меня?! Или тебе это неприятно?.. – Пережив неловкое мгновение, она не знала, как из него выйти.

– Нет-нет, что ты! – В торопливом оправдании его звучала досада. – Просто я… я не могу до тебя дотронуться. Помнишь, я говорил про запрет на передачу закрытой информации, то же самое – любой физический контакт: меня тут же трансформируют в камень… Мне было бы очень приятно, но…

– Понятно, – вздохнула она. – А как же они за тобой следят?

– Вот. – Гир слегка оттянул мочку правого уха, в которой виднелась маленькая металлическая серьга. – Вот он, мой надсмотрщик, надзиратель и, как сейчас у вас модно говорить, стукач.

– Так что, на твоем Лемаре сейчас слышат все наши разговоры, знают, что ты со мной?! – Верка почувствовала себя так, словно кто-то подсматривал за ней в замочную скважину.

– Нет, что ты, такие мелочи их не интересуют. Датчик просто регулярно подает сигнал, что я в порядке и ничего не нарушаю. Но как только я начну болтать лишнее или…

– Ловко устроились. – Глаза Верки погрустнели, но она быстро справилась с собой и заинтересованно глянула на него: – Расскажи мне про вашу планету…

– Я уже говорил, что она в пять раз крупнее Земли, и время там течет в пять раз медленнее. Если по нашему исчислению мне только шесть лет, то по вашему, выходит…

– Тридцать, – подсказала Верка. – А ты выглядишь гораздо моложе.

– У нас все так выглядят.

– А почему у вас нет имен? Как вы без них живете?

– Но живут же у вас миллионы людей в больших городах, не зная друг друга по именам.

– Живут. Но те, кто общаются друг с другом, все равно рано или поздно знакомятся…

– А нам достаточно оказаться в любом контакте с личностью, чтобы тут же мгновенно и автоматически ее идентифицировать по только ей присущей характеристике полей, излучений, запахов, форм. Все это вместе и будет именем, которое даже не надо спрашивать.

– Ин-те-рес-но… Но как-то не по-людски… А семья у тебя есть?

– В определенном смысле да, но это несколько иначе, чем у вас.

– А жена? – Верка глянула ему прямо в глаза. Он не отвел взгляда.

– Была.

Верка чуть покраснела от смущения, но все же решилась на следующий вопрос:

– А ты… ты ее очень любил?

– Она была идеальным партнером, – он сказал об этом, как о чем-то давным-давно ушедшем.

– Я не о том спрашиваю…

– Понимаешь… – Он задумался, видимо, подыскивая нужные объяснения. – По достижении человеком совершеннолетия у нас специальная компьютерная система каждому подбирает партнера с идеальной совместимостью генетического кода и эмоционально-интеллектуальной характеристики. Между ними регистрируется брак на пять ваших лет. В первый год рождается ребенок, а к концу пятого года его забирают у родителей в специальное учебное заведение. После этого бывшие муж и жена проходят специальную психологическую реабилитацию и обоим подбираются новые партнеры. Такая система позволила полностью избавиться от наследственных болезней, неполноценных или неправильно воспитанных детей.

– Но это же получается не жизнь, а сплошная арифметика! Голый рационализм! Как же можно жить с человеком без любви?!

Гир только развел руками.

– Когда-то, я знаю, у нас тоже существовала любовь, но она приносила слишком много случайностей, нелепых осложнений и была постепенно изжита. Теперь на Лемаре никто толком и не знает, что это такое… Хотя… хотя есть один неудачный тип из лемарцев, который, кажется, сохранил в себе этот пережиток прошлого или заразился им на вашей планете.

Гир посмотрел на Верку с такой нескрываемой нежностью, что она невольно внутренне вздрогнула, все поняла и опустила взгляд. Они долго молчали, а потом ресницы Верки дрогнули.

– А этот твой датчик, он снимается?..

– Конечно. Когда я вернусь на Лемар, его…

– А сейчас – взять и снять?..

– Нельзя! Это же страшное нарушение! Как можно такое… – Законопослушный лемарец начал бороться в нем с землянином. – Как ты… Как ты сумела догадаться?! Никому из нас и в голову бы не пришло!..

Верка ласково усмехнулась:

– А еще восьмая ступень развития… Да у нас каждая женщина снимает сережки, когда… – Она чуть не произнесла «ложится спать», но вовремя ушла от фразы, которую он мог истолковать по-своему, – …когда хочет от них освободиться.

Гир подошел к скале, расстегнул зажим серьги, вынул ее из уха и, найдя взглядом небольшую нишу в камне, аккуратно положил туда блеснувшую капсулу. Потом осторожно сделал шаг, другой в сторону. Ничего не произошло. Тогда он медленно вытянул руку и коснулся ею самых кончиков двигавшихся навстречу пальцев. И снова ничего не произошло. Глаза их полыхнули счастьем, и руки сами собой сплелись в объятии. Он наклонился и нежно, совсем чуть-чуть коснулся ее губ своими губами.

– Нет, – тихо произнесла она, – у нас не так… – Поцелуй ее был долгим, страстным и каким-то особенным, даже для самой Верки. С Петькой она никогда так не целовалась. А уж в практической сексологии Лемара ничего подобного и вовсе не описывалось. Гир почувствовал, что снова пьянеет. Его подхватили и понесли какие-то неведомые земные волны, руки и губы потеряли контроль и действовали как-то совсем отдельно от мозга. Лес вокруг закружился сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее. Последним обрывком сознания мелькнуло: «Да при чем тут недостаток кислорода, дурак ты инопланетный!..»

Потом они вдвоем купались под водопадом, брызгаясь и смеясь, как дети. И снова катались в объятиях по упругому хрустящему ягелю. И болтали о каких-то несусветных глупостях, о которых могут болтать только гуманоиды пятой ступени развития. Впрочем, может быть, это были и не совсем глупости.

– Если вы такие развитые и умные, что даже обходитесь без любви, то зачем вообще вашим мужчинам и женщинам жить вместе…

– …рожать детей и заниматься сексом? – закончил он ее вопрос.

– Да, – подтвердила Верка, – выводили бы молча ребятишек в пробирках, каких надо. Даже у нас сейчас идут такие опыты.

– И выводили. Но потом наступила эра войн, которые так и назвали – пробирочные. Искусственно созданные дети оказались очень агрессивными, негуманными существами и едва не превратили Лемар и ближние галактики в арену сплошных битв. С этим злом едва удалось справиться. Более поздние исследования показали, что только при индивидуальном соитии двух особ противоположного пола непознаваемая и неуправляемая высшая сфера Вселенной генерирует для их зародыша особое индивидуальное поле, которое и делает его гуманоидом.

– Душу, что ли? – догадалась Верка. – Выходит, она все-таки есть?

– Есть… Нечто подобное произошло и с формой. Ты, наверное, удивилась, почему я не похож на какого-нибудь зеленого карлика с огромными глазами, на тонких ножках? Такими, кажется, у вас по большей части представляют инопланетян?

– Точно. Такими…

– И во Вселенной, действительно, подобных уродцев хватает, а также говорящих пауков, мыслящих рептилий и разумных рыб, не говоря уже о светящихся сущностях. И мои далекие предки не раз влезали в подобные шкуры, чтобы лучше адаптироваться к той или иной среде, но однажды, дойдя до крайности, они просто посмотрели на себя со стороны и поняли, что не в одном их содержании суть и великий смысл жизни, что в мире нет ничего прекраснее и идеальнее… – Он восхищенно глянул нее и повторился: – Нет ничего прекраснее вот такого, давным-давно изобретенного эволюцией совершенного человеческого тела. И мы вернулись в него. Мы снова стали мужчинами и женщинами.

– И правильно сделали, – согласилась Верка и призналась: – Иначе я вряд ли бы влюбилась в тебя с первого взгляда. Ты мне сразу очень понравился…

– И ты мне тоже. Очень понравилась! – ответил он и, привлекая ее к себе, чуть заметно внутренне усмехнулся: – Хотя ты вряд ли захотела бы вот так быть со мной, если бы узнала, с кем полтора месяца назад… – Он глянул на нее вопросительно и чуть-чуть насмешливо: – Я… провел ночь.

– Ну, во-первых, это было до меня, до нашей с тобой встречи, а потому, с точки зрения земных женщин, которых я в данный момент представляю, не имеет особого значения. Что было, то прошло. А во-вторых… Во-вторых! – Она неожиданно бросилась к Гиру на грудь и полушутливо сжала его горло: – Отвечай, несчастный изменщик, кто она?!

Не ожидавший такой реакции, он рассмеялся, привлек Верку к себе, поцеловал и произнес почти в ее ухо:

– Мед-ве-ди-ца.

– Как? – удивилась Верка, вскинув голову.

– Да вот так, – произнес он, изобразив растерянность. – Очнулся утром в объятиях незнакомой лохматой красавицы, ничего не понимая и не соображая, как иногда случается с вашими мужчинами, хорошо подгулявшими с вечера. Но! Но… это не моя вина, – начал он оправдываться всерьез, – это все трансформация. Я почти ничего не помню… Только отдельные детали…

– Вот и наши мужики так говорят, – иронично улыбнулась Верка и, хмыкнув, процитировала Высоцкого: – «…Только помню, что стены с обоями…» И у тебя с ней действительно было?

– Видимо, да. Судя по ее довольному утреннему сопению и мохнатой лапе, которая нежно меня обнимала…

– А о чем говорят «отдельные детали» столь романтической ночи? – продолжала она полушутливо его пытать. – Кто же из нас лучше, земная девушка или медведица?

– Не надо о ней напоминать! – Он весь передернулся, и Верка почувствовала, как гладкая загорелая кожа Гира покрылась мурашками. – До сих пор неприятно! Да я бы ни в жизнь к ней не прикоснулся! Как будто вымазался в чем-то… Б-р-р!..

– А вот это хорошо, – улыбнулась Верка. – Будешь знать, как изменять порядочным девушкам!

– Но если бы не она, я бы не побежал отмываться к ручью и, может быть, никогда не встретил бы тебя. Так что мы должны быть благодарны ей.

– А она тебе, – продолжала гнуть свою линию Верка, хоть и понимала, как смешно, даже в шутку, ревновать его к мохнатой сопернице. – Ведь она была у тебя на Земле самой первой, а я только второй… И вообще, скоро в окрестных лесах будут бегать несколько очень умненьких медвежаток, которые в полнолуние станут превращаться в мальчиков и девочек и искать своего космического папашку-беглеца.

– Да-а, – протянул он с удивлением, – такой ход мысли не пришел бы в голову и нашим дамам восьмой ступени развития. Видимо, ревность – кажется, у вас так называется это чувство? – автоматически увеличивает возможности мысленного моделирования земных женщин… Но, к счастью, согласно Закону принудительной трансформации, в форме существа МХ-21 я могу обладать только его свойствами и их же передавать по наследству. И максимум, что может достаться гипотетическим медвежаткам, – это повышенный вдвое коэффициент интеллекта.

– Тоже неплохо, – откликнулась Верка.

– Да хватит уже об этом, – попросил он вполне серьезно. – Расскажи лучше мне, что такое земная любовь. Я… кажется… попал в ее поле. И похоже, что это необратимо. У меня с тобой все совсем не так, как было на Лемаре. Но в чем природа, в чем сущность, в чем неведомая сила и тревога этого «не так»? Что это за субстанция такая таинственная?

– Что такое любовь? – повторила Верка и задумалась, подыскивая слова: с одной стороны, каждый, в том числе и она, знает, что это такое, а с другой – никто толком не может сказать.

Поняв, что ей для ответа, видимо, нужно время, Гир продолжил свои рассуждения вслух:

– Как я выяснил, любовь у вас тоже была не всегда. Она появилась относительно недавно…

– Как недавно?! А что же до этого было? – прервала свои размышления Верка, удивленная таким фактом.

– А до этого ваши питекантропы, неандертальцы и им подобные без всяких возвышенных порывов и метаний просто продолжали свой род, рационально отдавая предпочтение самым сильным самцам и самым здоровым самкам. Примерно, как мы сейчас на Лемаре.

– Да уж точно, – согласилась Верка.

– И жить бы вам так всегда, если бы пять тысяч лет назад египетская богиня Изида не воскресила своими слезами умершего мужа Осириса. От них и пошла эта самая любовь на Земле. Я, конечно, уже не вытерпел, залез утром в информационную систему и кое-что выудил из ваших научных источников. – И он начал цитировать вслух: – «Любовь – это форма духовной культуры, представленная в тезаурусе личности как индивидуальное переживание чувства преданности, когда объект этого чувства становится выше и ценнее личного “Я” и без слияния, единения с избранным объектом личность не мыслит своего существования или ощущает глубокую неполноценность, неполноту индивидуального бытия. Исследования онтогенеза и функций любви показывают, что она играет большую роль в формировании личности и в становлении Я-концепции. Установлено, что фрустрация потребности в любви приводит к ухудшению соматического и психического состояния…» Все предельно просто и понятно, но в то же время звучит так, словно к этой самой любви не имеет никакого…

– Ничего себе понятно! – возмущенно прервала его Верка. – Да я половины этих слов не знаю. И кто-то же накрутил такое!

– Один из твоих современников, имя я не запомнил, ты же знаешь, для меня имена не имеют значения. Кроме твоего. А вот определение из источника, который ты наверняка знаешь, из вашего Священного Писания: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, не превозносит себя, любовь не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает…»

– «Любовь никогда не перестает…» – задумчиво повторила Верка. – Это хорошо сказано. А что касается Библии, то я ее совсем не знаю, я же комсомолка.

– То есть атеистка, – кивнул он головой, – мы тоже прошли через это заблуждение.

– А мы на нем надолго застряли, – усмехнулась она. Подумала и добавила: – Может, в этих определениях все и правильно, но им не хватает какого-то полета, ощущения счастья, романтики не хватает!

– Романтика? – Он тут же вспомнил и опять процитировал: – «В романтической любви соединяются мистическая онтология и этика. Любовь для романтика есть мистическое познание сущности жизни, она открывает любящему бесконечную душу любимого. В любви сливается земное и небесное, чувственное одухотворено, духовное находит воплощение; любовь есть молитва и небесное поклонение». Источник XIX века.

– Знаешь, – усмехнулась она, – ты этими своими цитатами напоминаешь мне инопланетного робота.

– Знаю, – ответил он. – Но объясни, пожалуйста, глупому роботу, как у вас говорят, человеческим языком, что же это все-таки такое – любовь?!

– Любовь, это… когда… ты каждую минуточку думаешь о нем или о ней, – начала она подбирать нужные слова, – когда вас тянет друг к другу, как каким-то большим-большим магнитом… – Она повернулась к нему и повела пальцами по его плечам. – Когда он и она готовы ради другого на все, когда они просто не могут прожить друг без друга даже одного денечка…

– Значит, мы с тобой умрем? – грустно спросил он.

– Нет, глупенький! – снисходительно улыбнулась она. – Мы будем жить! Мы будем жить долго-долго! И будем очень-очень любить друг друга! И вообще, – она горячо прильнула к его груди: – Пора переходить от теории к практике, а то у нас осталось слишком мало времени. Обними меня посильнее, дорогой. Еще сильнее!.. Так, так!..

Волны любви накатывали одна за другой на полянку у скалы, захлестывали их и веером разлетались в стороны, а одураченный компьютер слежения Службы контроля, делающий постоянную запись состояния всех поднадзорных во множествах планетных систем, дотошно фиксировал в досье Транскрила-278: «Полное отсутствие на приемном блоке датчика каких-либо интеллектуальных или эмоциональных импульсов. Вероятно нахождение объекта в состоянии глубокого сна…»

Поужинав подгорелой и недоваренной кашей, которую прибежавшая в лагерь Верка едва успела снять с костра к их приходу, Тамерлан повторил Белявскому свой обычный вариант:

– Тушенка надоела. Схожу на озеро, уток гляну. Если че – завтра выходной, отосплюсь.

– Сходи-сходи, – разрешил начальник. – Напарнику твоему сегодня, думаю, не до охоты. Сам знаешь, какой мы с ним маршрут отмотали.

– Да я его и не буду звать, – понимающе кивнул Тамерлан. Но перед выходом все же заглянул в палатку к Валерке.

– Вот что, Григорич, я тут на озеро сбегаю, разведаю – че и как. Ты нынче намотался – отдыхай. А если утка пошла, завтра вместе на перелете посидим.

– Заметано, Петрович! – Только что блаженно растянувшегося на нарах Валерку вполне устраивал такой вариант.

Пока все получалось, как Тамерлан и задумал. Добравшись до озера, он оставил в скрадке ружье, теплую одежду и налегке зашагал к зимовью Афанасия. Да, он хотел выбрать из всех зол, как ему казалось, меньшее. Он знал, что сегодня без человеческой крови не обойтись и, пытаясь спасти Верку, остановил свой выбор на каюре. Это было к тому же безопасней – Афанасий как-никак жил на отшибе. Спускаясь вниз по ручью и подходя все ближе к цели, Тамерлан проклинал себя последними словами: все-таки каюр был не какой-нибудь безвестный и никчемный бич, а неплохой человек, с которым проработали бок о бок уже почти сезон. Но ничего поделать с собой, вернее, с тем зверем, что жил внутри его, Тамерлан не мог. «В конце концов, Афанасий охотник, – пытался время от времени он как-то себя оправдать, – карабин у него есть. Так что все будет по-честному. Сумеет каюр выиграть – и себя спасет, и мою грешную душу освободит…»

Подобравшись к избушке, Тамерлан залег не только как можно ближе к ней, но и таким образом, чтобы Оборотень, который вот-вот проснется в нем, не мог миновать зимовья и, развернув, утащить его в лагерь – к той, что сидела в черной памяти голубой жилкой.

Солнце опустилось за горы, и, когда его место начала уверенно занимать луна, в леске перед избушкой промысловика уже лежал не шурфовщик, а матерый сизый медведь. Рядом с ним, неестественно вытянувшись, скалил пасть мертвый Улар, доверчиво подбежавший на знакомый человеческий запах.

Оборотень долго следил за Афанасием, который, стреножив и отпустив пастись лошадей, видимо, уже поужинал и теперь сидел на крыльце и неторопливо покуривал трубку. Карабин его висел на сучке дерева, что стояло недалеко от дома.

Наконец каюр выбил мундштук о плаху ступеньки, несколько раз негромко позвал собаку и, махнув рукой, двинулся к ближайшему кусту. «Пора!» – решил Оборотень и осторожно пополз к упавшему дереву, из-за которого можно было достать человека парой удачных прыжков.

Какое-то шестое чувство заставило Афанасия вдруг остановиться и медленно оглядеться. И в этот момент то ли еле слышно лопнул сучок, то ли раздался негромкий удар в бубен. Каюр метнул взгляд на звук и увидел взлетающего в прыжке огромного седого медведя. Бросившись назад, он не успел схватить карабин, но сумел захлопнуть дверь перед самой мордой разъяренного зверя. Тот навалился на нее всем своим весом, заколотил и заскреб лапами, но толстые лиственничные плахи не поддавались. Медведь заревел от злости, но потом затих, видно, что-то соображая. И вдруг каюр увидел, что в неплотном притворе показался коготь, потом второй: зверь решил подцепить дверь лапой и вырвать на себя крючок. Афанасий схватил лежавший на скамейке топор, с маху ударил по когтям и концам уже высунувшихся за ними пальцев. Когти со стуком отлетели на пол, а зверь, взревев от боли, скатился с крыльца. Припав к крошечному оконцу, каюр увидел, как огромная черная тень, крутанувшись несколько раз на месте, метнулась к дереву, сбила с ветки карабин и, словно вымещая на нем зло, принялась крошить лапами приклад и сгибать ствол. Потом зверь – это было хорошо слышно – лег за угол избушки и начал с рычанием зализывать обрубки пальцев. Страшная ночь тянулась, кажется, бесконечно. Под утро медведь как будто исчез, но Афанасий знал, что он, скорее всего, просто залег в засаду где-то неподалеку, и потому выходить из избушки безоружному было нельзя.

Зверь проснулся далеко за полночь, с хрустом потянулся и глянул в сторону солонцов: нет, туда идти не было смысла, потерявшие нескольких собратьев рогачи, видимо, отыскали более безопасное место. Конечно, можно было утолить голод травой или ягодами, но избалованный бараниной желудок требовал мяса. На память пришли пойменные тальники, в которых он еще пестуном свалил вместе с медведицей своего первого оленя, а позже время от времени добывал их самостоятельно. Наверное, август был для такой большой охоты слишком ранним месяцем, но Зверь все же решился и пошел вниз по долине – туда, где ручей впадал в речку.

Возле самого устья вдруг потянуло дымом. «И здесь люди?» – Зверь не смог сдержать любопытства и повернул на запах.

Небольшое жилище еще хранило свежий дух человека, но, судя по всему, хозяина уже не было. Проверяя, не очередная ли это ловушка, Зверь несколько раз ударил лапой по стенам и двери. Ничего не произошло, лишь внутри раздался какой-то шорох, видимо, всполошились мыши. Зверь, принюхиваясь, начал обходить жилище снова и вдруг увидел, что прямо к зимовью, испуганно раздувая ноздри и прядая ушами, рысит животное, на котором – он сам не раз наблюдал это – люди катаются, как медвежата на медведице. Охотничий инстинкт заставил его мгновенно затаиться за углом.

Животное подбежало к жилищу, тревожно и призывно заржало и только тут что-то почуяло. Оно попыталось метнуться назад, но когти Зверя все же достали лоснящийся круп. Повалив резким рывком добычу, он переметнулся к отчаянно вытянутой шее и рванул ее клыками.

Боязливо глядевший в окошко Афанасий видел все, но ничем не мог помочь лошади. И потом долго был невольным свидетелем того, как медведь то пировал над добычей, то тяжело отлеживался, то снова принимался за еду. Не мог понять Афанасий одного: почему этот бурый зверь показался ему ночью седым – то ли от необычного лунного освещения, то ли от страха?

Только когда солнце стало исчезать за спиной противоположной сопки, медведь лениво поднялся и побрел к реке. Афанасий видел, как его силуэт вспыхнул в горящей на воде дорожке заката, а потом обозначился на другой стороне. Зверь ушел куда-то за реку, чтобы спокойно переварить добычу и поспать. Но было ясно, что он еще вернется.

Удаган-Акулина подтянула рукой лежащий рядом бубен и попыталась взлететь, но едва приподнялась и снова бессильно рухнула на свое полуистлевшее деревянное ложе. По сморщенному и высохшему лицу ее потекли слезы: «Внучек, любимый, я больше не смогу тебе помочь. Прости, внучек!..»

Выждав какое-то время, Афанасий осторожно открыл дверь, огляделся по сторонам и двинулся к лежавщему на земле карабину, хотя и понимал, что тот изуродован окончательно. Так оно и оказалось. Взяв в руки то, что еще недавно было оружием, каюр вдруг почувствовал, как на него сзади пахнуло холодом. Он резко обернулся и замер: между ним и избушкой стоял медведь, вздыбленная шерсть которого отливала в лунном свете голубизной. Поняв, что проиграл, Афанасий упал на колени и прошептал одними губами:

– Старик! Не трогай, Старик!..

Удар лапы был так силен, что голова отлетела от туловища и покатилась по поляне…

Застонала-заплакала в своей могиле Удаган-Акулина, сорвался со склона горы и помчался вниз закрученный воронкой вихрь ее боли, вылетел на поляну перед избушкой, разбрасывая в стороны листья, сухие ветки и кругляши конского навоза. Сизый медведь было попятился назад, но запах свежей крови оказался сильнее быстро проходившего страха. А вихрь, сделав круг по поляне, бессильно погас у дальней ее стороны.

Транскрил забрел в воду и, привычно поднимая сеть лапами за верхнюю веревку, прошел вдоль нее до самого конца. В спутанных ячейках болталось шесть рыбин. На обратном пути он аккуратно вынул трех, не спеша съел добычу. Потом, отойдя за тальниковый завал чуть поодаль, лег на траву и стал поджидать Афанасия. Он любил наблюдать за этим несуетливым и добродушным человеком, слушать, как каюр разговаривает то ли сам с собой, то ли с окружающей природой, как всякий раз по-детски восхищается «хорошим Стариком», так ловко проверяющим его снасти и берущим не больше половины улова.

Но сегодня Афанасий явно опаздывал. Пролежав почти до самой темноты, но так и не дождавшись его, Транскрил поднялся и решил сходить к зимовью – выяснить причину. Возможно, каюр просто остался ночевать в лагере, что он иногда делал.

Еще не дойдя до знакомой поляны, Транскрил услышал довольное урчание какого-то зверя. Торопливо и тревожно выйдя из-за деревьев, он застыл на месте: возле самого входа в избушку огромный, отливающий синевой медведь сыто и лениво лизал шею обезглавленного человека! Еще не отойдя от потрясения, Транскрил инстинктивно издал страшный рев и ринулся вперед, чтобы расправиться с убийцей. Но тот, увидя белогрудого, вопреки всем законам хищников, даже и не подумал защищать кровавую добычу, а мгновенно бросился бежать по ручью в сторону лагеря.

Когда наутро после выходного Афанасий не появился к положенному часу, Белявский решил, что каюр, видимо, приболел.

– Да-а, беды потянулись в наш аул, – невесело пошутил он, поворачиваясь к Диметилу и Валерке, сидевшим у костра с кружками. – Не успела Вера Васильевна выздороветь, как Петрович вместе с дровами ногти себе обрубил, хорошо хоть не все пальцы. Теперь вот Афанасий…

– Вертушку-то Тамерлану вызывать не будем? – поинтересовался Вадим, не видевший еще пострадавшего поздно вечером шурфовщика.

– Я было хотел, но Петрович наотрез отказался. Он у пальцев только самые кончики задел. Надо же так, с его-то опытом! Главное, что кости топор не тронул, а мясо, как говорится, нарастет. Посидит день-другой в лагере. А вот без Афанасия, без его лошадок, то бишь без аммонита, сегодня на горном участке делать нечего. Так что… – Он посмотрел на Диметила и Валерку. – Давайте, молодые, двигайте к Афанасию на разведку. Если каюр болеет, пусть отлеживается, сами лошадей пригоните.

Вернувшись намного раньше, чем их ждали, посыльные потрясли лагерь страшным рассказом.

– Тот же гад, – заключил Валерка, – хромоногий, что сюда и на солонцы приходил, его следами там все утоптано. За реку потом убрел… Попался бы мне он сейчас…

Белявский сразу же включил рацию и по дежурному каналу сообщил, что в районе работ появился медведь-людоед и встреча его с каюром закончилась «графой три». Через час на связь вышел сам начальник экспедиции и распорядился:

– Выходы в маршруты прекратить. Организовать охрану базы и места происшествия. Родственникам Слепцова и участковому села Куба-Кель сообщено, завтра вечером прибудут с группой охотников. Завтра же прилетит главный инженер по технике безопасности.

Диметил, Тамерлан и Валерка, вооружившись, пошли к зимовью, остальные остались в лагере.

Верка сидела в своей палатке с потемневшим и окаменевшим лицом – жуткая смерть Афанасия разом перечеркнула счастливые воспоминания двух последних дней.

«Еще раз в гости приезжай»… Вот и съездила в гости… Бедный Афанасий… Почему же его бабушка не предупредила?.. И зачем хромой его так? Зачем?.. А я этого подонка еще сахаром накормила… Гир… он же тоже там, рядом, как бы на него не напал!.. Хотя медведи друг друга, наверное, не трогают… Может, он все видел?.. Милый мой, как бы я хотела, чтобы ты был сейчас рядом, успокоил меня, защитил… Еще целых двадцать шесть дней… Нет, я умру от тоски и страха… Гир!..»

Она невольно прислушивалась к каждому постороннему звуку и вздрагивала от любого шороха, хотя знала, что справа и слева в своих палатках сидят с оружием Белявский и Карпыч. Да и ее наган теперь был в нормальном состоянии. Оказалось, что в прошлый раз осечки были из-за патронов – вся пачка такая попалась. Да и ничего удивительного, выпущены патроны были еще во время войны, в 1945 году. Видимо, их не успели тогда израсходовать и теперь выдавали это старье геологам. Хорошо, что другие пачки оказались нормальными. Вадим даже заставил Верку саму несколько раз выстрелить в большой, похожий на зверя валун, что лежал на берегу. Два раза пули задели его бока…

Когда Диметил, Тамерлан и Валерка подошли к зимовью, геолог и студент первым делом направились к телу и трупу лошади – посмотреть, не трогал ли их медведь, не возвращался ли, пока они ходили в лагерь. Тамерлан же знаком руки остановил их, снял карабин, подошел к двери избушки и рывком распахнул ее, направив ствол в проем.

– Бывает, что в доме засаду устраивает, – пояснил он. И вошел вовнутрь, как бы желая окончательно убедиться, что там никого нет. Но как только дверь за ним со скрипом запахнулась, тут же присел, внимательно осмотрел пол и, увидев у самого порога все три почерневших обрубка собственных ногтей с запекшейся кровью, с облегчением схватил их и сунул в карман.

– Нет, не заходил сюда, – нарочно громко произнес он, выйдя из зимовья.

Завернув тело Афанасия в брезент и положив на мерзлоту под дерн, они укрылись в избушке и стали караулить людоеда. Но он, видимо, что-то почуяв, не пришел ни ночью, ни на следующий день. Приехавшие к вечеру на лошадях вместе с охотниками милиционер и врач из Куба-Келя и прилетевший на вертолете из Северомайска инженер по ТБ осмотрели тело и место происшествия, составили акт. Причина смерти никаких сомнений не вызывала.

Рано утром охотники с собаками пошли по следу хромого. Перебредя по перекату через речку и поднявшись на перевал, они спустились в соседнюю долину и… уперлись в ручей. На противоположной стороне следа не было – войдя в воду, медведь пошел прямо по ней. Куда он направился, вверх или вниз, где вышел на берег?.. Ответа на эти вопросы не мог дать никто. На всякий случай проверили обе стороны на приличное расстояние и по течению, и против, но собаки так и не взяли следа. Это могло произойти и потому, что мокрый медведь просто не оставил запаха на прибрежных камнях.

К вечеру охотники вернулись ни с чем. Просидев безрезультатно еще ночь в засаде, они повезли тело Афанасия в деревню.

Как бы там ни было, а работу отряда на этом никто прекращать не собирался, тем более после выхода на такое перспективное рудопроявление. Перед отлетом инженер ТБ лишь еще раз строго-настрого запретил любые одиночные маршруты и выход из лагеря без оружия.

После гибели Афанасия возникла проблема с лошадьми – кто-то должен был утром пригонять их в лагерь, а с середины дня возвращать на выпас. Начальник и геолог позволить себе такую потерю времени не могли. Тамерлан нужен был как основная сила на канавах, о студентке и речь не шла. Так что вариант оставался один – переселить в зимовье Карпыча с Валеркой и возложить на них эти обязанности. Так Белявский и распорядился.

В первые ночи студент и шурфовщик дежурили по очереди, однако зверь ничем не давал о себе знать, и скоро они стали спать как обычно, надеясь в крайнем случае на Найду и запор на двери.

По вечерам долго не могли заснуть и перебрасывались в темноте фразами, лежа на нарах у противоположных стен. Конечно, часто вспоминали и жалели Афанасия, о котором в избушке напоминал каждый гвоздь. Не могли обойтись и без разговоров о медведях, хотя, казалось бы, переваливший к концу и столь печально связанный с хромым медведем сезон должен был уже давно вытянуть из всех досуха эту больную тему. Но оказалось, что мрачная история Полковника про месть медведя лагерному оперу была в его памяти далеко не последней. Просто в силу легкости и, как ни странно, какой-то особой непоказной чуткости своей натуры, спрятанной то за бравадой, то за вызовом, Полковник не хотел «грузить» мрачными гнетущими картинками молодых ребят и не рассказывал им всего, что довелось повидать за пять лет лагерей. Тем более что хвалиться было нечем: большую часть срока он проколымил бригадиром в похоронной команде дорожного управления и рудника, которые находились за одним общим периметром лагерного ограждения. Нижние ворота этого периметра и выходили на кладбище. Покойников можно было уже не держать за колючкой – не убегут.

И вот теперь его то и дело стало прорывать на жутковатые воспоминания, наверное потому, что они уже не могли сделать атмосферу в избушке более гнетущей, чем она была.

В огромной зоне, по-хозяйски расчетливо охватившей всю долину речки Куобах, в общей сложности тогда горбатилось больше двух тысяч человек, и не было дня, чтоб бригаде Карпыча не поступала команда забрать из лазарета, рудничного двора или прямо жилого барака двух-трех «клиентов». Похоронники и сами-то выглядели ненамного лучше мертвецов, передвигались, как медленные тени. Тем не менее службу свою скорбную несли. Когда были доски, естественно необрезные, они кое-как сколачивали неказистые щелястые ящики и укладывали покойников туда. А когда досок не было, просто тащили мертвых на кладбище на санях-волокуше и рыли для них неглубокие ямы, по сантиметрам вгрызаясь кайлами и лопатами в каменистый грунт. Благо, их никто не торопил. Особенно трудно было с могилами зимой, когда почва от пятидесятиградусных морозов просто звенела, а заготовить дров на пожог на почти голых склонах соседних сопок было невозможно. Тогда ямы были особенно неглубоки, максимум сантиметров сорок, и если бы не наваленные сверху горки камней, покойники просто бы высовывались наружу. Конечно, весной все это начинало таять, запах снизу легко проникал сквозь камни, и над кладбищем стоял страшный смрад. Он-то и привлекал туда голодных весенних медведей со всей округи. Когда потерявшие страх звери приходили днем, по ним палили, развлекаясь, охранники с вышек. А ночью кладбище накрывала темнота и у медведей начиналось безнаказанное пиршество. Разрывая неглубокие могилы, они волокли покойников поближе к лесу и там по-хозяйски расправлялись с ними. Утром похоронная команда в сопровождении двух охранников, отгонявших обнаглевших зверей выстрелами, выходила за ворота, собирала то, что оставалось от трупов на свои волокуши, тянула назад на кладбище и зарывала в чуть более глубокие ямы. Ночью, как в каком-то кошмаре, все повторялось снова. Какой лютой злобой ненавидели они этих медведей, заставлявших делать двойную, а то и тройную, не только страшную, но и едва посильную работу! Лишь к середине лета, когда на южных склонах поспевала смородина-каменушка и появлялись грибы, а все мелкие зимние могилы были раскопаны и разворочены, медведи уходили куда-то в сопки. Чтобы весной возвратиться снова. У Карпыча, как и у всей его похоронной команды, составленной из доходяг, от которых уже не было толка на более тяжелых работах и которые сами пребывали на границе бытия и небытия, все чувства были настолько притуплены, что порой они почти не реагировали на разверзшийся вокруг медвежий ад. Но когда Карпыч вышел из зоны, страшные картины вместе с ним стали медленно наполняться силой, жизненными соками, и он настолько явственно и страшно видел в снах оскаленные звериные морды и слышал, как хрустят под их зубами некрепкие человеческие кости, что просто боялся ложиться спать. Казалось, кошмар никогда не кончится…

Вспоминая сейчас те годы, он рассказывал и рассказывал о них студенту несколько вечеров подряд, словно никак не мог выговориться, пока Валерка чуть не закричал на него:

– Хватит, Полковник, перестань!

– А ты на меня не ори! – возмутился он вместо того, чтобы замолчать. – Думаешь, если я бич, то и рот затыкать можно?! А я не всегда бичом был, я целым прииском управлял! Я на материк… в кожаном реглане… с портфелем денег! И после лагеря мозги не потерял!.. Да только душу-то они мне изуродовали, изурочили, эти твои медведи! Я из-за них и пить стал по-черному, а иначе просто на кровать лечь боялся! Из-за них и бичом стал, отбросом общества!..

– Извини, Карпыч, – тихо попросил в темноте Валерка, – но у меня и без твоих рассказов история с Афанасием из головы не выходит. Свой людоед спать не дает. – И он говорил правду: хромоногий убийца бродил по кругу в его мозгах день и ночь, зло и довольно скаля клыки. Особенно угнетало Валерку то, что людоед безнаказанно ушел после своего страшного преступления. А справедливость требовала отмщения. Валерка каким-то образом чувствовал, даже знал почти наверняка, что медведь рано или поздно все равно придет если не к избушке, куда он, возможно, побоится сунуться после такого количества побывавших здесь людей, то уж точно к останкам лошади, которые охотники волоком утащили в ближний лес и возле которых сидели в засаде.

Караулить медведя у привады каждую ночь Валерка не мог, да ему бы и никто не разрешил, а вот насторожить ловушку… Тем более что на крыше зимовья лежал тонкий стальной тросик, который сам просился в дело. Валерка выварил его в лиственничной коре, чтобы лишить запаха и следов ржавчины, разрубил на три трехметровых куска, сделал из них петли и установил одну возле привады, а две – на тропе к перевалу, по которой когда-то зверь ушел в соседнюю долину.

Снова обычными буднями потекли день за днем. Штокверк, подсеченный тремя канавами, больше не давался – ныряя под хребет, он всякий раз оказывался на глубине, недосягаемой для открытых выработок. Продолжая эту игру в прятки, геологи закладывали все новые канавы, надеясь на успех. Вот если бы у них была буровая установка!.. Но затащить ее вертолетом на подвеске не позволяли вес и условия полета в горах, а по земле можно было доставить только зимником.

В один из вечеров Белявский подошел к ужину с бутылкой спирта.

– А в честь чего? – не понял Полковник.

– Афанасию сегодня девять дней…

Выпили. Помянули добрым словом безотказного и бесхитростного каюра. Пригорюнились. Верка заметила, что особенно расстроился Тамерлан, он даже как-то переменился в лице, хотя нельзя было сказать, что между ним и умершим существовала особая симпатия. Вот и пойми этого каменного сфинкса…

А ночью Верке привиделся Афанасий. Он вошел и сел на нары напротив – в непривычно белом шаманском одеянии, с бубном за спиной вместо карабина. Грустно улыбнулся и надолго замолчал.

Поборов страх и оцепенение, Верка спросила:

– Ты все-таки стал там шаманом?

– Да нет, только учусь мала-мала. Скоро далеко откочую, попрощаться пришел.

– А зачем он тебя убил? – Верка набралась смелости задать главный вопрос. – Ведь не тронул же потом тела…

– Однако, шибко крови хотел… Ты хромого да берегись.

– Какого хромого – медведя или Тамерлана?

– Теперь Афанасий все знает, да живой люди говорить нельзя. Однако помни: шибко худой хромой. Нога хромой, душа хромой, шибко черный душа… Прощай, однако. – Каюр поднялся, подошел к Верке и понюхал ее макушку, обдав холодным дыханием. – Гости больше мою избушку да ходи не нада. Молодой еще, живи долго… – И вышел.

Проснувшись, Верка ощутила такой знобящий страх, что торопливо зажгла фонарик да так и не выключала его до рассвета, почти совсем посадив батарейки.

Теперь она каждое утро отмечала на маленьком календаре начало нового дня, торопя время встречи с Гиром. Верка ждала ее как какую-то почти смертельную необходимость.

Считал дни и Валерка, но другие – сколько простояли пустыми ловушки. Сначала дней было десять, потом пятнадцать, а потом перевалило и за двадцать. Предчувствие, видимо, оказалось ложным – убийца не возвращался к месту преступления. Интересно… почему?

Стоя у крыльца избушки и размышляя об этом с медленно тлеющей папиросой во рту, Валерка вдруг увидел довольно крупную птицу, летящую прямо к избушке. Это оказался большой черный дятел с ярким красным пятном на голове. Он прямо с лету намертво прилепился к стволу сухого дерева, служившего Афанасию коновязью, и заколотил по нему крепким клювом. Высохшая до звона древесина резко усилила стук, разнесла по ближней округе. Раньше Валерка только бы порадовался лесному барабанщику, а теперь почему-то подумал: «Как гвозди в гроб забивает…» От этой мысли стало так нехорошо, что он махнул рукой на дятла, тот сорвался со ствола и быстро исчез за деревьями на краю поляны.

Ночью опять приснилась Маринка. Она была какой-то грустной, и он спросил: «Почему?» «Да вот по тебе скучаю, – вздохнула она. Но, когда Валерка попытался ее обнять, отстранилась. А потом и вовсе отошла на несколько шагов. Он двинулся было за ней, но Маринка предостерегающе подняла руку и сказала: Никогда не ходи за мной, если даже я буду тебя звать. Нельзя за нами, рано тебе еще. Я не затем пришла. Я… не надо… через воду… милый…» И исчезла.

А под утро из-за речки донесся долгий звериный рев. Валерка поначалу даже решил, что ему и это приснилось. С трудом дождавшись рассвета, они с Карпычем пошли к горе, держа на изготовку оружие.

Спустившись в соседнюю долину, Зверь долго шел прямо по ручью, а потом поднялся по длинной и пологой каменистой осыпи к глухому распадку и залег. Наступивший сентябрь, сигналивший желтеющими листьями о приближении уже не столь далекой зимы, давал о себе знать, навевая дремоту, и Зверь проспал почти двое суток. Открыв глаза, он вспомнил об остатках добычи возле человеческого жилья и решил было направиться к ней, но вдруг его внимание привлек совсем близкий призывный рев лося. Зверь вспомнил, что в это время у горбоносых великанов начинаются бои между самцами и только что прозвучавший трубный звук есть не что иное, как вызов на поединок. Укрывшись за выворотнем, Зверь умело повторил рев и почти тут же услышал треск ломаемых сучьев. Распаленный лось, низко наклонив рога, мчался без дороги, кажется ничего не видя налитыми кровью глазами. Пропустив мимо костяные пики смертельного оружия, Зверь обрушил всю свою тяжесть на спину лося и несколькими ударами лапы перебил хребет.

Теперь необходимость брести в соседнюю долину отпала, он лишь время от времени спускался к ручью – утолить жажду. Только когда последние кости лося были дочиста обглоданы и снова надоели трава и ягоды, Зверь вспомнил об оставленной лошади, хотя понимал, конечно: от нее мало что осталось. Но рядом могла быть еще одна… Уже почти подойдя к речке, он почувствовал, что какой-то гибкий прут зацепил его за шею. Не придав этой мелочи значения, Зверь шагнул вперед. Прут не желал отпускать. Он дернулся сильнее, но прут сдавил горло и рывком отбросил назад. Зверь понял, что угодил в ловушку, об этом говорил и еле различимый запах человека, исходивший от прута, который он сразу не учуял. Взревев, Зверь принялся дергаться изо всех сил, но петля только сильнее впивалась в шею, разрывая шкуру и перехватывая дыхание. Зверь беспомощно затих, а потом в отчаянии еще раз рванулся изо всех сил. В глазах его полыхнули красные круги, горло перехватило, как клыками, но трос звонко лопнул, и медведь кувырком полетел под гору. Петля чуть ослабла, с трудом пропуская воздух в легкие, однако как он ни старался, не смог ее стянуть ни когтями, ни зубами. Тяжело покачиваясь, Зверь развернулся и пошел назад, но, даже не добредя до места, где его подкарауливала вторая ловушка, бессильно свернул в кусты и упал на мох…

Сопровождавшая Карпыча и Валерку Найда, перебравшись на другую сторону реки, боязливо заскулила и отказалась входить в лес. Хозяин попытался было тащить ее силком, но потом махнул рукой: понятное дело – боится, редкая собака на медведя идет.

Сжавшиеся как напряженные пружины, готовые выстрелить на любой шорох, они медленно двигались по тропе, высматривая попавшегося зверя.

Вдруг прямо из-под их ног с громким шумом взлетел целый выводок едва оперившихся рябчиков. Полковник лихорадочно вскинул ружье, машинально рванул курки и грохнул в просвет тропинки из обоих стволов. Рябчики веером разлетелись кто куда.

– Ты что, Карпыч?! – только и успел крикнуть Валерка, мгновенно поняв, что пойманный зверь получил лучший сигнал о приближающихся людях и подойти к нему теперь незаметно просто невозможно. Если, конечно, вообще с испугу петлю не оторвал.

– Да перетрухнул я, – честно сознался Полковник. – Не ожидал этих засранцев под ногами!

Первая петля оказалась пуста, но так и должно было быть – медведь шел из-за перевала. Зверь был не виден и во второй. Когда они подошли, все стало ясно – на стволе толстой лиственницы болтался обрывок троса. Следы говорили, что медведь, оборвав петлю, пролетел какое-то расстояние вниз, а потом убежал в сторону.

– Ушел, – вздохнул Валерка. – Точно, напугали.

– Ушел, – подтвердил, вздохнув, Полковник. – Больно здоровый, гад, оказался. – Он глянул на обрывок троса: – Чистейший минерал! Теперь уж здесь не покажется. По следу бы, да куда без собаки. Скараулит еще…

– Вполне может, – согласился Валерка, – он злой сейчас, с петлей-то на шее… Ну что, пуганем еще раз косматого на дорожку?

– Пуганем. – Карпыч вскинул двустволку и отдуплетился вверх. Эхо укатилось по склону. Постояв немного, он смущенно обратился к Валерке: – Я эта… переволновался, видно. Рябчики еще эти проклятые! Живот че-то прихватило. Ты покури чуть. Я сейчас. – Быстро сняв патронташ и повесив его на сучок рядом с ружьем, он нырнул в ольховник.

Недалеко от тропинки несколько раз прокричала кедровка, как бы предупреждая лесной люд, что где-то рядом появилась опасность. «Позднее зажигание, – мысленно высмеял ее Валерка, – хватилась, мать…» Он глянул на кусты, за которыми присел Полковник, хмыкнул, закинул карабин за спину и, прикуривая, наклонился над спичкой, пряча ее от ветерка между ладоней. Если бы он знал, какую смертельную ошибку только что совершил! «Никогда не носи оружие в тайге за спиной накрест, – не раз говорил ему в детстве отец, – вылетит зверь и не успеешь стащить через голову. Носи только на правом плече, чтоб под рукой было – успеешь сдернуть и выстрелить». И он всегда помнил отцовскую заповедь. Но тут как-то машинально поступил по-другому, чтоб прикуривать удобнее было, чтоб обе руки были свободны…

Зверь как будто только и ждал этой ошибки двуногого, чтобы рассчитаться со своим обидчиком, запах которого, исходящий от петли, он узнал сразу. Когда человек вздрогнул от его хриплого рыка и испуганно вскинул глаза, медведь уже летел на него, отводя лапу для короткого замаха и тут же резко выбрасывая ее вперед.

От удара в грудь Валерка плашмя рухнул на землю, придавив карабин собственной спиной. Шансов перевернуться на живот или выдернуть из-под себя оружие, зверь ему не оставил.

Карпыч, на бегу натягивая штаны, с криком мчался к зимовью.

Выйти одной из лагеря можно было, только пока все спали. Верка так и поступила. Проснувшись, словно по будильнику, в четыре утра, она быстро оделась, прицепила к поясу наган и побежала к водопаду.

Он уже успел снять свой датчик и сжал ее в объятиях. Верка не выдержала и заплакала – и от неимоверно долгого ожидания, и от всех накопившихся страхов и переживаний.

– Успокойся, дорогая, успокойся, – утешал он ее, а глаза самого тоже предательски блестели.

– Беда у нас, – всхлипнула Верка, – медведь убил Афанасия. Помнишь, тот хромой медведь, я тебе о нем рассказывала… Который ко мне за сахаром приходил…

– Я знаю, но… – Гир сделал паузу, понимая, что ее сейчас ждет новое потрясение. – Его убил хромой, но не медведь… Хромой медведь Афанасия не трогал. Убийца – один из ваших людей.

– Как? – Верка вскинула заплаканное лицо.

– Сейчас все объясню. Я видел убийцу сам. Большой бородатый рабочий, который хромает.

– Тамерлан! – Она почти выкрикнула имя.

– Да, Тамерлан… Он, понимаешь, как бы мое зеркальное отражение. Когда в полнолуние я становлюсь гуманоидом, он превращается в медведя. В очень злого медведя, жаждущего крови.

– В оборотня! – ужаснулась Верка. – Значит, не зря, не зря я так думала, не зря Зденек про приметы говорил! Выходит, он настоящий оборотень!

– Да, оборотень. Но если я становлюсь гуманоидом с полуночи до полуночи, то у него это происходит, кажется, с заката до рассвета. Иногда в течение нескольких дней, может быть, когда он не добывает сразу крови…

– Ужас какой! – Верка вся трепетала. Гир пытался успокоить ее, гладя по спине, но она не могла погасить в себе дрожь. – Я знала!.. Сердцем чуяла!.. Убил! Убил Афанасия!

– Да. И будет убивать других, если его не остановить. Но как – я не знаю. Я не знаю, уничтожит ли его физическая смерть или он просто перейдет в параллельный мир и будет нести свое зло оттуда. У нас просто нет такого явления.

– Остановить… – Глаза Верки высохли, она лихорадочно о чем-то думала. – Остановить… Если уж все так похоже на небыль, на какую-то средневековую мистику, то и действовать надо, как делали там…

– Что ты имеешь в виду? – попытался уточнить Гир.

– Я читала, я несколько раз читала, что оборотня можно окончательно убить только серебряной пулей. Серебряной! Револьвер у меня есть, но где взять такую пулю? Где?.. – Она задумалась.

Он тоже размышлял вслух:

– Серебро… тяжелый светлый металл… Да, у него мощные отрицательные вибрации, и они… они вполне могут разрушить некоторые энергетические поля… В этом что-то есть…

– Вспомнила, – почти радостно прошептала Верка, – вспомнила: Белявский рассказывал, что выше по течению Тыры есть небольшое, еще до войны разведанное свинцово-серебряное месторождение. Это километров пятнадцать. Там осталось несколько домов заброшенного поселка и старые штольни в горе. Их должно быть видно с речки. Найдешь?

– Найду, конечно.

– А успеешь до вечера?

– Постараюсь, здесь же все-таки в пять раз легче бегать.

– Тебе надо найти серебряный самородок. Мы отрубим от него кусочки и вставим в патроны нагана вместо пуль.

– Это я уже сообразил, – чуть улыбнулся Гир.

– Встретимся, как только все наши улягутся.

– Постарайся подойти пораньше, чтобы у нас было время до полуночи.

– Постараюсь, милый. – Верка приподнялась на носки, крепко поцеловала его, прижалась еще на миг к его сильной груди и побежала в лагерь. Над перевалом начинал разгораться рассвет.

Стараясь не показывать виду, она сразу после завтрака ушла мыть посуду на ручей. Мужчины сидели и курили, все еще обсуждая печальное происшествие с каюром, когда подбежал и почти рухнул у костра Карпыч с искаженным от ужаса лицом.

– Медведь там! Медведь!.. Валерку!.. Подмял!.. – прохрипел он. – Петлю оторвал и напал! Валерка выстрелить… не успел!

– А ты что, убежал?! – отбросив папиросу, вскочил Диметил.

– Нет… Я без ружья был! Я ничего бы не смог!.. Он бы меня тоже!..

– А что с Валеркой? Он живой?! – Белявский побледнел и поднялся.

– Не знаю! Только видел – подмял он его.

– Быстро! – Белявский вскочил и оглядел всех. – Ты сможешь назад добежать? – Он пронзил взглядом Карпыча.

– Н-нет… Сердце сильно давит, не добегу… Валидола бы мне…

– Тогда сиди здесь с Верой, пей таблетки и никуда не вылазь! Позовите ее быстрей с берега! Вадим! Срочно на рацию, вызывай вертолет с охотниками, врача и милицию! А потом карауль лагерь. А ты, Петрович, – глянул он на Тамерлана, – хватай карабин и со мной! Быстро все!

Услышав крики, Верка сама заторопилась в лагерь, но увидела только куда-то убегающих Тамерлана и Белявского и торопливо нырнувшего в палатку Диметила. У костра нервно трясся один жалкий и почерневший Карпыч, прижимая одну руку к левому боку, а в другой держа упаковку валидола.

– Что?! Что такое?! – прокричала ему Верка, понимая, случилась какая-то новая беда.

– Валерку… медведь… подмял… мужики побежали… – еле выдавливал посиневшими губами Карпыч.

– Не может быть! Нет!.. Когда?!

– Утром рано…

– Значит, опять он! – Она внутренне ужаснулась. – Но он же утром был тут…

– Он-он, – не понимал Верку Карпыч, – тот же самый, хромой зверюга.

«Еще один! Теперь Валерка! Прав был Гир, что не остановится этот упырь!.. И Удаган-Акулина, она же пела про троих убитых!.. А за ними… я?! Нет, Гир спасет меня, он поможет! Нас двоих ему не одолеть!.. Но как смог Тамерлан так быстро сюда вернуться?.. Или нечистая сила помогла?.. – Она чувствовала, что начинает мыслить уж вовсе нереальными категориями и пыталась одернуть себя: – Что это я чушь горожу!.. Какая нечистая сила?! Добежал, успел добежать к завтраку, ведь успела же я встретиться с Гиром и вернуться в лагерь… Бедный Валерка, надо было бы раньше догадаться, остановить… Ну уж сегодня вечером Оборотень ответит за все! Я эту сволочь серебряною пулей!.. Кажется, он пока ни о чем не догадался. Я ж не подавала виду, хотя он так смотрел…»

Пока Диметил выходил на связь и разговаривал с экспедицией, сбивчиво сообщая об еще одном происшествии с непонятным пока, но, скорее всего, страшным концом по «графе три», Карпыч немного пришел в себя и уже в палатке, лежа на спальнике с валидолом под языком, более вразумительно рассказал обо всем Вадиму и Верке.

А запыхавшиеся Белявский и Тамерлан тем временем подбегали к устью ручья. Не останавливаясь у зимовья, они сразу перебрели через речку и ломанулись в гору. Издалека у оборванной петли Валерки видно не было, и у Белявского ворохнулась внутри надежда. Но, подойдя ближе, они увидели глубоко промятый в ягоднике след, помеченный каплями крови. Метров через двадцать след упирался в свежую кучу веток и сушняка. Белявский знал, что так медведи упрятывают добычу впрок, чтобы потом к ней возвратиться. Но вдруг студент еще жив?! Начальник торопливо откинул ветки и медленно выпрямился. Потом резко обернулся к ближнему дереву, несколько раз ударил его кулаком и застонал.

– Слышь, Игорь Ильич… – нарушил долгую тишину Тамерлан. По его голосу было слышно, что шурфовщика тоже потрясла смерть студента, с которым он так сошелся. – Че делать-то будем? В лагерь понесем?..

– Нельзя. Нельзя до милиции трогать. Прилетят сегодня, а если нет, то уж завтра утром точно прилетят… И что за сезон такой проклятый, что за кара божья!..

Последние слова начальника словно обожгли Тамерлана, напомнив, что должно произойти сегодня ночью. И он понял: надо ему остаться здесь, возле теплого еще тела. «Валерке теперь все равно. Мертвому крови не жалко, а ее эта кровь, может, и спасет…»

– Нельзя же бросать его тут, Игорь Ильич, вдруг эта сволочь ночью придет, изуродует парня окончательно. Каково родичам будет… И так-то смотреть страшно… – Он подошел к телу и аккуратно закрыл его ветками.

– А ты что предлагаешь?

– Оставьте меня тут. Покараулю.

– Чтоб и с тобой то же самое случилось! Хватит с меня и двух покойников!..

– Да я же не буду внизу сидеть. Мы сейчас быстро лабаз… – Он огляделся вокруг. – Лабаз вон на той сосне соорудим. Там ни один зверь не достанет. А уж ежели придет он, то я ему и за Афанасия, и за Валерку по пуле влеплю! Будьте покойны, не промахнусь.

– Лабаз, говоришь… это… другое дело. Но учти, если вертолет сегодня не прилетит, придется до утра сидеть. Не жутко будет ночью?

Тамерлан вздохнул:

– Не забывай, начальник, что я войну прошел и много всякого повидал.

Белявский молча свалил прихваченным топором сухостоину и потащил к сосне.

Через полчаса уже Тамерлан произносил с заботливой интонацией:

– Ты, Ильич, когда идти-то будешь, по сторонам лучше гляди да слушай повнимательней, где бы че не хрустнуло… Ствол в руках держи, затвор взведи на всякий случай. А то вон Валерка тем и сплоховал – за спину карабин повесил, а сдернуть не успел, когда зверюга на него навалился.

– Ничего-ничего, доберусь как-нибудь.

Вернувшись в лагерь, начальник на общий немой вопрос произнес лишь три слова:

– Нет больше Валерки… – Помолчал и добавил: – Вертолет когда?

– Завтра утром, – ответил Диметил. – Сам Сосновский прилетает…

– А мне теперь хоть черт с дьяволом! – Белявский ссутулился и залез в палатку.

Обед и ужин не готовили, есть в такой день никому не хотелось. Молча попили чаю с галетами. Когда начало смеркаться, Белявский развел большой костер и сел к нему с карабином. Ночью его должен был сменить Диметил. Дождавшись, когда начальник повернется спиной, Верка незаметно выскользнула из палатки и, прикрываясь то кустами, то береговым обрывом, побежала к водопаду, сжимая в одной руке топорик, а в другой фонарь.

Гир вместо приветствия молча протянул ей на ладони тускло сверкающий дендрит серебра, похожий на маленькое деревце. Он еще ничего не знал о второй жертве.

– Валерка! – выдохнула она, упав ему на грудь. – Он убил Валерку, Гир!.. Мы опоздали… – Прожившая этот страшный день в таком напряжении, она снова не выдержала, и плечи ее беззвучно затряслись от рыдания.

– Когда он его?.. Где?..

– Утром. Возле зимовья. Когда мы с тобой были здесь. – Верка пыталась успокоиться, зная, что нет времени для слез.

– А где он сейчас?

– Там. Белявский сказал, что он остался караулить тело от хромого медведя! Ты понимаешь, зачем он остался?

– Конечно. Нам надо успеть, милая. – Он осторожно отстранил ее от себя. – Разряжай револьвер, я займусь серебром.

Верка достала наган и стала вытаскивать из барабана патроны, а Гир быстро разрубил на камне серебряное деревце на сантиметровые кусочки, обстучал их обухом топорика, придавая цилиндрическую форму, закругленную спереди. Потом он выковырял Веркиным ножом пули из патронов и осторожно вдавил туда кусочки голубоватого металла.

Они побежали вниз по ручью. Время от времени, давая Верке отдышаться, Гир подхватывал ее на руки. До полуночи оставалось чуть больше часа.

Почувствовав, что это скоро начнется, Тамерлан стал слезать с дерева. И вовремя, потому что, сделав всего два-три шага, он начал опускаться на четвереньки. А еще через какие-то считаные секунды сивый медведь медленно побрел по полянке к заветному месту. Оглядевшись по сторонам, он неторопливо разгреб лапами ветки и потянулся к запаху крови. Потом надолго припал к рваной ране на шее студента. Увлекшись, Оборотень не заметил, как за его спиной появилась еще одна тень.

Измученный удушьем и горящей раной, Зверь понимал, что только пища может вернуть ему силы и потерянную кровь, и потому, пересилив осторожность и дождавшись темноты, пошел туда, где его ждала спрятанная добыча. Он знал, что люди обязательно появятся там, как всегда появляются в местах, где гибнет кто-то из них, но какое-то чутье подсказывало ему, что нынче они не успеют сделать этого, что сегодняшняя ночь еще принадлежит ему. Но когда он свернул с тропы на пахнущий кровью след, то вдруг увидел седого медведя, склонившегося над его схороном. Злость заклокотала в Звере, помутила разум, и он, забыв, насколько сейчас слаб и беспомощен, набросился на вора.

Подбегая к склону, Гир и Верка услышали страшный рев и треск кустов. Переглянувшись, они остановились и, определив точное направление, уже медленнее пошли на шум, стараясь не выдавать себя.

Мелькая черно-голубым мячиком между деревьев, на небольшой поляне, облапив друг друга и терзая когтями и зубами, катались две матерых медведя. Верка не могла ничего понять и испуганно жалась к Гиру, зато тот все сообразил сразу: в схватке за добычу сошлись Зверь и Оборотень.

– Надо подобраться поближе, чтобы достать выстрелом, – шепнул он Верке. – Зайдем сверху, там есть за что укрыться.

Гир увлек ее в сторону и начал огибать полянку. Но пока они это делали, поединок, похоже, подошел к концу. Бурый медведь, в очередной раз навалившись сверху на сивого, сумел заломить лапой его ощеренную морду и достал клыками горло. Лес содрогнулся от предсмертного медвежьего рева, переходящего в булькающий храп. Ударив еще несколько раз поверженного и недвижного уже соперника когтями, Зверь устало поднялся над ним, негромко и совсем не победно прорычал, отряхнул нависшую клоками шерсть и, покачиваясь, пошел к разрытой куче. Невидяще глянул по сторонам, уткнулся в кучу носом и засопел.

– Стреляй! – скомандовал Гир. – Стреляй!

Верка вскинула наган и несколько раз рванула спуск. Взревев от боли и испуга, Зверь бросился в темноту.

– Я в него попала, попала! Почему с ним ничего не случилось?! – недоуменно почти прокричала Верка.

– Потому что… – Гир успокаивающе привлек ее к себе. – Потому что серебряную пулю должен был получить другой. Вон тот. – И показал на мертвого Оборотня.

Верка подошла к сивому медведю чуть поближе и вдруг с криком отскочила назад – убитый зверь начал двигаться, точнее, резко худеть и укорачиваться. Ошеломленные, они видели, как прямо на глазах медведь превратился в человека, а точнее – в Тамерлана. На шее его зияла огромная рана, но лицо было блаженно спокойным, даже как будто довольным.

– Ну, вот все и кончено, – сказал Гир, – теперь только мы вдвоем знаем, кем он был. Ваши люди завтра увидят мертвого рабочего и скажут, что хромой медведь убил еще одного человека. Хорошего, заслуженного человека. Но, по крайней мере, он теперь сам не сможет убить никого из них.

– Да, – согласилась она, – не сможет… Если б ты знал, как я страшно от всего этого устала!..

– Я знаю, милая… Прости, но до трансформации осталось всего тридцать минут, и если я вовремя не успею вставить капсулу в ухо и мой обман раскроется, то могу навечно остаться в камне или в шкуре…

Жадно испив последние минуты любви, вырванные у беспощадно летящего времени, и прощаясь у водопада, они знали, что расстаются, может быть, навсегда, поскольку понимали: ее отряд после таких жертв вряд ли останется работать еще на месяц.

– Только уйди, пожалуйста, подальше, – просила его Верка, гладя в темноте Гира по лицу и словно пытаясь запомнить его на ощупь, – а то завтра прилетят охотники с собаками, наверняка начнут устраивать облаву на хромого. Я очень тебя прошу…

– Хорошо, – пообещал он, – уйду. Хотя мне так хотелось быть в эти дни рядом с тобой. Пусть даже в шкуре…

– Я люблю тебя и не забуду никогда! – Она еще раз приникла к его губам. – Слышишь, не забуду! Ты самый лучший, самый красивый, самый-самый… Я буду ждать тебя всегда! Я люблю тебя!..

– И я тебя люблю, милая! – Голос Гира как-то совсем по-земному дрогнул и сел. Он горячо и хрипло зашептал: – Ты тоже лучше всех! Лучше всех во Вселенной! Я не смогу без тебя! Мы еще встретимся, обязательно встретимся! – Он начал потихоньку отстранять ее от себя. – Все, сигнал… Проклятый зуммер. Беги, родная…

Утром из вертолета следом за Сосновским и инженером по ТБ вывалила целая толпа – два милиционера в форме, эксперт с медицинским чемоданчиком и четверо охотников со сворой собак.

Подойдя к Белявскому, замначальника экспедиции холодно кивнул, не подавая руки, и распорядился:

– Давай сразу на место происшествия. Разговаривать с тобой потом буду.

– Место происшествия охраняется? – вставил свой вопрос инженер по ТБ.

– Охраняется, – хмуро ответил Белявский.

– Кем?

– Горнорабочим Хмаровым.

– Как, одним?! Опять нарушаете, Игорь Ильич! У меня прямо слов нет! Ведь было же предписание – никуда не выходить из лагеря по одному!

– Да ты видишь, сколько у меня народу в отряде осталось?! Кого бы я к нему в напарники послал?! Промывальщика, который с сердечным приступом валяется?! Студентку?! – не выдержал и сорвался Белявский.

– Хватит! – оборвал его Сосновский. – Я сказал: все разговоры потом. Веди на место.

Оставив для охраны лагеря и экипажа вертолета Диметила и слегка оклемавшегося Карпыча, все остальные мужчины направились в сторону зимовья.

Только одна Верка знала, какой сюрприз их там ожидает, но не могла об этом сказать. Ей было искренне жаль Белявского.

И он пережил самый страшный миг своей жизни через полчаса, когда вывел на полянку возле оборванной петли всю группу и увидел лежащего на земле Тамерлана. Плохо стало даже Сосновскому: ехал разбираться с одним смертельным случаем, а их оказалось сразу два. Тяжело осев на валежину, он полез в карман за таблетками.

– Вот, вот чем оборачивается нарушение правил безопасности! – зазвенел в тишине гневный голос инженера по ТБ, но потрясенный Белявский, к которому относились обвинения, ничего не слышал, а остальные начали деловито заниматься собственными заботами: милиционеры и эксперт осматривали тела и что-то писали, охотники выводили на след собак.

Зверь, прихрамывая уже на две ноги, медленно брел вверх по долине, поднявшись повыше на ее борт. Казалось, он истратил на поединок с сивым медведем все остатки сил, и сам не мог понять, как, полузадушенный петлей, сумел победить такого здорового самца. Было непонятно, отчего враг дрогнул в последний момент и не смог отпихнуть мордой его лапу. Сделай он это, продержись еще чуть-чуть, и Зверь сам бы оказался поверженным… А теперь он, напрягая ослабленные, жалко трясущиеся мышцы, в каком-то полусознательном состоянии навсегда уходил из мест, где боль, унижение и опасность сталкивались с ним нос к носу все нынешнее лето. Время от времени он ложился, отдыхал, с трудом поднимался и снова шел дальше. Рана от пули в лопатке была болезненной и потихоньку лишала его крови, но не угнетала так, как сжимающая шею петля. Чтобы освободиться от нее, Зверь сделал бы сейчас все, но понимал, что сам с этим никогда не справится.

Он даже не осознал, как родилась в твердолобой медвежьей голове эта неожиданная мысль, желание или даже продиктованный безысходностью порыв, но, увидев сверху цепочку белых жилищ на террасе, Зверь вдруг вспомнил маленькую ласковую человеческую лапу и решил, что только она может помочь в его беде. Конечно же, ей, такой умелой и доброй, ничего не стоит снять петлю и освободить горло. И он даже не будет просить потом сладких камушков. Просто благодарно лизнет ее и уйдет, чтобы там, за двумя хребтами, залечить свои раны и сладко заснуть с первым снегом в берлоге детства.

Приняв решение, Зверь с надеждой свернул к белым домикам. Он уже вышел на террасу и направился к знакомому крайнему жилищу, как вдруг из-за деревьев вымахнул вечно все ему портящий белогрудый самец. Зверь был слишком слаб и, даже не успев занять боевую позицию, получил удар в бок. Он задохнулся, с хрипом скатился с яра, увлекая за собой камни, плюхнулся в воду, почти по-собачьи заскулил и жалко заковылял вверх по ручью.

Запаленный бегом, Транскрил застыл на краю террасы. Он нарушил данное ей обещание, он не ушел далеко, но зато и сумел защитить ее от Зверя, который попробовал вкус человеческой крови и был теперь непредсказуем. Переводя дыхание, Транскрил не сразу заметил человека, поспешно выскочившего из палатки на шум медвежьей стычки. А когда увидел, было уже поздно: громыхнул выстрел, и пуля пронзила правую лапу. Припадая на нее, Транскрил бросился бежать. Человек выстрелил еще несколько раз, следом выскочили другие люди и тоже подняли пальбу, но он уже нырнул в распадок и начал торопливо уходить к перевалу.

Собаки, ведущие охотников по следу Зверя, были совсем недалеко от лагеря, когда там вдруг началась стрельба. Стало ясно, что людоед вышел к палаткам. Охотники, срезая путь, припустили бегом напрямик к лагерю, собаки захлебывались от лая.

Геологи и вертолетчики на терраске махали охотникам руками и показывали в сторону перевала:

– Туда, туда ушел! Он самый, хромой.

– И как я его ни разу не зацепил! – сокрушался Диметил.

Собаки рвались с поводков, и охотники спустили их.

Выбравшийся на берег Зверь увидел, как по противоположному склону, наискосок, помчалась целая гавкающая свора. Зверь сообразил: собаки взяли след Белогрудого. А это значило, что для него опасность пока миновала. Он постоял еще недолго на мокрых камнях, будто пытаясь увериться в правоте своей догадки, а потом, с хрипом прогоняя сквозь горло воздух, направился к ближнему распадку и похромал по нему вверх.

Палатка Белявского была рядом, и Верка слышала, как оттуда доносился гневный крик возвратившегося в лагерь Сосновского:

– Ты что думаешь, если штокверк с золотом подцепил, то тебе все и спишется?! Медаль на грудь повесим?! Да кому он на хрен нужен, твой штокверк, такой ценой?! Три трупа за сезон! В одном отряде! Да у вас за целую пятилетку по всей экспедиции столько же было. Знаешь, небось, что итоги соцсоревнования в честь съезда на носу! И где мы теперь окажемся? В заднице! А значит, и финансирование, и фонды соответствующие получим!.. Нет, ты у меня не только партбилет на стол положишь, но и под суд пойдешь за… за…

– Преступную халатность, – подсказал услужливо инженер по ТБ.

– Вот именно! Ты у меня!.. Сегодня же ликвидируй работы! Завтра утром весь отряд – в вертолет!..

Последняя фраза оказалась для Верки самой страшной. Закусив губу, она уткнулась в спальник и беззвучно заплакала. Верка уже не слышала, как Сосновский отдал еще одно распоряжение:

– И насчет похорон Хмарова скомандуй. Пусть прямо сейчас и начинают.

Дело в том, что когда тела студента и шурфовщика привезли в лагерь и Сосновский собрался доложить в экспедицию о втором погибшем, то никто из присутствующих не смог вспомнить ни одного из родных или близких Хмарова, кому следовало бы сообщить о смерти. Открыв вьючник Тамерлана, где лежали все его немногочисленные пожитки и документы, так и не нашли среди них ни одного адреса или имени. Но зато почти сразу попал на глаза уже пожелтевший листок бумаги, на которой корявым жирным почерком было выведено:

«Завищание

Если я помру своей или нисвоей смертью то прошу схаронить миня пряма на участке работ. Родных у миня никаго ни осталася и так будет покойнее.

К сему Хмаров Степан Петрович»

Ниже стояла такая же корявая подпись и дата уже пятилетней давности.

Прозвучавшие раз за разом несколько взрывов, раздробивших мерзлоту, стали последним салютом человеку, который, как сказал над могилой Сосновский, «отдал всю свою непростую жизнь геологии и внес немалый вклад в освоение недровых богатств Северо-Востока страны».

Молча выпив над небольшим желтым холмиком, увенчанным столбиком с табличкой и жестяной звездочкой, все тихо занялись своими делами, готовясь к отлету. Верка на похороны не пошла, сказав, что плохо себя чувствует и для нее это будет слишком тяжело.

К вечеру, оживив грустно затихший лагерь лаем собак и возбужденными голосами, возвратились охотники. Все тут же высыпали из палаток.

– Порядок, – отрапортовал Сосновскому старший. – Ухлопали хромоногого! В соседней долине, на самом верху, собачки его на Сером Прижиме обложили. Ну и умный оказался, сволочь! Подходим мы, а он спиной к яру стал, ухватил передними лапами деревину и колошматит ею собак, подойти им не дает! Ну, мы в него и разрядили по обойме. Грохнулся с прижима, а там высота метров двадцать… Глянули сверху – лежит, не шевелится. Мы и спускаться не стали. Да и на кой он нужен, людоед, пусть гниет вместе со шкурой! Кстати, шкура-то у него масти редкой, не зря говорят, бог шельму метит – почти черный весь, а на груди пятно белое…

Стоявшая позади всех Верка тихо вскрикнула и упала. Несколько мужчин бросились к ней, но Диметил подхватил на руки первым.

– Нервы не выдержали, – заметил один из вертолетчиков.

– Да тут у слона не выдержат! – зло сплюнул Сосновский. – У мужика крыша поехать может, не то что у девчонки. В постель ее да приглядите. Займитесь, доктор!

– Нет-нет, и-извините меня, – уже очнувшись и услышав последние фразы, Верка замотала головой: – Я сама. – И, отстранив Диметила, который пытался ее поддержать, неуверенно пошла в палатку.

Тупо и бесчувственно уставившись в темноту, она сидела до тех пор, пока в лагере не стихли последние разговоры. А потом взяла фонарик, револьвер, лопату и шагнула в темноту.

До Серого Прижима оставалось совсем недалеко, надо было только обогнуть по тропе небольшую скалу, и вдруг за этим последним поворотом вспыхнуло ослепительное сияние. Верка невольно зажмурила глаза, а когда открыла их, то увидела, как над долиной медленно поднялся сияющий диск, еще раз ярко полыхнул и исчез.

«Прилетели за ним! Он жив! Они спасли его!..» – Верка опустилась на сырой холодный камень и наконец-то заплакала. Это были и слезы радости – ее любимый жив, и слезы горькой утраты – она его больше никогда не увидит…

Реанимационная бригада работала прямо в дисколете. Корабль еще только входил в подпространство, а пациенту уже поменяли шесть жизненно важных органов, закачали необходимое количество искусственной крови, регенерировали разрушенные костные ткани. И он, непонимающе замигав глазами, тихо зашептал:

– Где я?.. Почему я не трансформирован?.. Кто вы?..

– Закон компенсации, парень! – Один из врачей-реаниматоров склонился к нему. – Сработал закон досрочной компенсации. Ты получил от своих дикарей по полной программе, в пять раз больше, чем положено за год самого жесткого наказания. Так что ты больше не Транскрил и скоро будешь на родном Лемаре.

– Считай, что очень удачно выкрутился из этой переделки, – добавил главный реаниматор. – Еще бы чуть-чуть – и не подлежал бы восстановлению.

– Я не хочу! Я не хочу на Лемар! – Глаза его полыхнули отчаянием. – Вера! Вера! Я хочу к Вере! Верните меня назад! Верните!

Он попытался встать, но не смог. От слишком резкого движения боль пронзила тело, хоть оно и было в анестезии. Перед глазами вспыхнули красные круги и пополз текст, тот самый земной текст, который он раз за разом прокручивал в мозгу, умирая под прижимом. Гир зачем-то попытался и сейчас произнести его вслух: «Когда вы достигнете конца вашей жизни, единственное, что будет иметь какое-то значение, – это та любовь, которую вы отдали и получили. В своем путешествии в следующий мир единственное, что вы можете взять с собой, – это любовь. Единственная ценная вещь, которую вы оставите в этом мире, – это любовь. Больше ничего. Вот почему любовь – это величайший дар в жизни. Она придает жизни смысл. Именно благодаря ей стоит жить».

– Бредит, – усмехнувшись, поставил диагноз главный реаниматор. – Эти дикари так его разделали, а он назад к ним просится, про какую-то их любовь чушь городит. Все понятно: обратная психическая реакция… Пройдет через денек-другой. Давайте-ка его в анабиоз, пусть проспится как следует, мозги в порядок приведет. И зарезервируйте место в реабилитационном центре у Розового океана… Ну и пациенты сегодня попадаются…

Хотя с каждым часом двигаться становилось все труднее и труднее, Зверь шел целый день. И еще день. И еще. И, наконец, добрел до того самого логова, в котором когда-то появился на свет. Удивительное дело, но за столько лет берлога даже не обвалилась. Больше того, когда он спустился внутрь, Зверю показалось, что обратившаяся в труху подстилка до сих пор хранит запах матери – самый приятный запах на этом свете. Блаженно его вдыхая и уютно свернув в большой мохнатый клубок избавляющееся от болей и удушья тело, он стал медленно погружаться то ли в сон, то ли в забытье.

Последний луч заката, окончательно возвращая Зверя в детство, пронзил лаз берлоги. Он зажег тысячи мерцающих пылинок, которые, вырастая на глазах, превращались в бабочек. И маленький медвежонок снова радостно хватал их ловкой пастью. Но только теперь они были почему-то не белые, а красные, а потом и вовсе превратились в черных и слились в сплошную непроницаемость.

Content

Владимир Фёдоров
Сезон зверя