Воронин А. Н.

Инкассатор. Пуля всегда права

ГЛАВА 1

«Как же мне плохо, — подумал лежащий плашмя на диване мужчина, обросший жесткой трехдневной щетиной. — Чтоб я еще так пил…»

Он с трудом спустил ноги на пол и, боясь поднять голову, несколько минут оставался лежать на подушке, облаченной в грязную наволочку. Покрытая пятнами простыня под ним напоминала горный рельеф. Ночью, несмотря на холод, царивший в квартире, мужчина несколько раз просыпался весь в поту, и теперь простыню можно было хоть выкручивать.

Наконец желание удалить из организма выпитую вчера водку, прошедшую весь цикл преобразований и окончательно и бесповоротно превратившуюся в мочу, пересилило страх свалиться мешком возле кровати, как уже было не раз. Мужчина с легким стоном поднялся, пошатываясь, сделал несколько шагов по комнате и наткнулся на стул, оставленный кем-то из вчерашних гостей посреди комнаты. Грохот упавшего стула резкой болью отдался в голове.

Комната представляла собой убогое зрелище. Можно было подумать, что в ней справлялись все праздники года, вместе взятые, но число гостей состояло исключительно из бомжей. Когда-то полированный, а теперь напоминающий старое поле сражения стол без скатерти, заставленный пустыми бутылками и тарелками с высохшими остатками немудреной закуски, продавленное кресло в углу, древний черно-белый телевизор и шторы на окне, о которые неоднократно вытирали руки, — все это говорило о том, что хозяин квартиры не принадлежит к категории людей, обладающих даже незначительным социальным статусом. Впрочем, чувствовалось, что когда-то, много лет назад, когда мебель была новой, здесь обитали приличные интеллигентные люди.

Он прошел в туалет, постоял, пошатываясь, перед унитазом и, вернувшись в комнату, посмотрел на старенький будильник, по которому вставали на работу еще покойные родители, чьи фотографии висели на стенах с отклеившимися обоями. Было полвосьмого утра — натренированные за много лет, но порядком подрасстроившиеся внутренние часы не позволяли встать позже даже после глобальной пьянки.

В дверь позвонили. На пороге возник небритый тип с опухшим лицом, одетый в зашморганное трико с обвисшими коленями и засаленный армейский бушлат, наброшенный на голое тело.

— Юрик, опохмелишь, а? — просительным тоном прохрипел ранний гость, которого трясло не столько от холода начала февраля, сколько от вчерашнего перепоя. И неожиданно произнес: — А теперь Америка — колосс на глиняных ногах. Не мы, а Америка… Да и Масхадов… Покойный… Ты, вообще, телик смотришь?

— Ты это к чему? — недоумевающе спросил хозяин квартиры, еще не пришедший в себя.

— А пошли они все, — вяло отмахнулся ранний гость. — Да здравствует Оранжевая Революция!

Аргумент сразил хозяина квартиры наповал. Он вспомнил, что вчера полдюжины собравшихся в этой комнате мужиков до хрипоты орали, обсуждая прошлогодние события в Украине и недавние — в Чечне. Как известно, когда далекие от политики люди начинают эту самую политику обсуждать, значит, они уже настолько пьяны, что считают себя способными разбираться только в этой жизненно важной сфере. Впрочем, так оно и было.

— Фил, блин, ну чё ты, есть сто грамм? — умоляюще вопрошал гость.

— Нету, Коля, в магазин идти придется. Погоди пару минут, приду в себя — схожу. Пока посиди, на столе минералка стоит, осталась от вчерашнего, попей… — хрипло произнес хозяин застолья.

Коля нетвердой походкой проделал несколько шагов к столу, дрожащими руками отвинтил крышку и присосался к горлышку пластиковой бутылки.

— Этим душу не обманешь, — заявил он, оторвавшись от бутылки.

— Да, — согласился с ним Фил, который в это время, подпрыгивая на голом полу, натягивал джинсы. — Ты погоди, говорю, прямо здесь посиди. Можешь телевизор включить…

Коля повернул голову в сторону старого черно-белого телевизора и хмыкнул:

— Не, Фил, не понимаю я тебя. Ты что, в память родителей новый «ящик» не покупаешь? Я же знаю, ты уже весь этот дом сто раз купить мог…

— Что ты знаешь… — пробормотал хозяин, снимая с вешалки видавшую виды дубленку.

— А что, слухами земля полнится…

Не ответив, Фил закрыл за собой дверь.

Слесарь-сантехник Коля Ольхименко был абсолютно прав. Бывший офицер-десантник Юрий Филатов, которого он так панибратски называл Филом, несколько раз за свою жизнь мог купить не только этот старый панельный дом, но и трехэтажный особняк на Елисейских Полях в Париже. Но так и не купил.

Размышляя о своей жизни, Юра никогда не употреблял глаголов сослагательного наклонения. «Если бы» — таких форм речи для него не существовало. «Если бы» он в свое время не прошел знаменитую школу Рязанской десантуры, не служил в «горячих точках», не общался с лидерами «оппозиции» кавказских республик бывшего Советского Союза — это одно. «Если бы» он не «мочил» «авторитетов» преступного мира, спасая своих друзей, — это другое. И «если бы» Юрий Филатов считал возможным присвоить хотя бы копейку, не заработанную им, — это третье. Филатов был прям, как телеграфный столб. И опять же, «если бы» какой-нибудь писатель взялся за составление его жизнеописания, он был бы обречен: серых тонов в мировоззрении Филатова не было. Он родился «черно-белым» и таковым пребывал все свои без малого четыре десятка лет. И видимо, поэтому после многочисленных приключений, гибели друзей, пролитой крови — своей и чужой — начал «бухать по черному», то есть употреблять алкоголь в таких дозах, которые простому смертному были «не по горлу».

Магазин, где местные алкаши приобретали спиртное, находился за углом. Филатов давно заметил, что в «столицах» все магазины находились именно «за углом», без исключения. И, принимая в Москве какую-нибудь девушку с периферии, он так и объяснял ей, предлагая сходить за продуктами, чтобы наполнить пустой холодильник: «Дорогая, сверни в любую сторону… Там найдешь».

Они и находили. Но того кайфа, который испытывает алкаш, только что обнаруживший новую «заправочную», не получали. Какой кайф можно получить, забредя в посредственный малюсенький магазинчик, торгующий в основном спиртным, пельменями да еще хлебом-батоном, каких в Москве тысячи?

Обогнув угол дома, Юра остановился, чтобы переждать поток автомобилей, рванувшихся на зеленый свет светофора. Нужно было перейти улицу, прошагать еще метров сто… И — вот она, заветная дверь.

Подходя к магазину, Филатов посмотрел на часы и чертыхнулся. Ждать приходилось еще полчаса — «точка» работала с девяти, а покупать в круглосуточной палатке «паленое» пойло Юрий не рисковал, хотя стоило оно дешевле, — обстоятельство, немаловажное для бывшего десантника. Он был «на мели» — состояние, впрочем, для Юрия обычное. Пару лет назад он подрабатывал извозом — на древней «Победе» возил пассажиров, но после заварухи с чеченцами его «лимузин» оказался на дне Москвы-реки — по официальной версии, вместе с ним. Потом Фил устроился монтажником на предприятие, занимавшееся ремонтом энергосетей. Без приключений не обошлось и тут: увидев висевших гроздьями на ЛЭП сгоревших коллег (сам он за секунду до этого «благополучно» свалился с пятидесятиметровой опоры), Филатов принялся за расследование и в результате вышел на своего сокурсника по Рязанскому училищу ВДВ… Стоит ли говорить, что этот сокурсник погиб так же, как полсотни работяг, — его убило током на пороге собственной квартиры…

Обостренное чувство справедливости, доходящее порой до абсурда, не могло сделать Юрия богатым. Однажды он вернул в банк украденные оттуда миллионы долларов, а ведь эти огромные деньги десантник мог присвоить, и запросто. Но уж так он был воспитан, а человека, прожившего на свете тридцать шесть лет, перевоспитать не может ни тюрьма, ни сума. Разве только женщина, — им иногда удается даже такое. Но столь сильной женщины не нашлось, да и не такого закала был Филатов, чтобы так просто похерить свои принципы…

Одна знакомая женщина говорила: «Нет, Фил, ты не можешь обойтись без приключений. Не набей ты морду тому полковнику — служил бы, авось и до генерала дослужился бы!» До генерала он не дослужился бы никогда. Лейтенантам, которые раздают пощечины полковникам, будь последние даже откровенными мерзавцами, в российской армии на рубеже тысячелетий ловить нечего. Это в царской армии полковник, получивший пощечину даже от поручика, должен был, согласно кодексу офицерской чести, подать в отставку, ибо сам факт пощечины означал некую замаранность. Времена изменились…

…У дверей магазина собралась кучка похмельного вида «джентльменов» и несколько таких же дам, зябко кутавшихся в видавшие виды кацавейки.

— Фил пришел… — радостно зашумели дамы. На лице одной из них всеми цветами радуги переливался сочный «бланш».

— Филушка похмели-и-и-ться хочет… — жеманничая, поприветствовала бывшего десантника отмеченная столь откровенным знаком дама.

— Хочет, Галя, очень хочет, — согласился Филатов. Ответив на приветствия знакомых алкашей, он прислонился к стенке и достал из кармана пачку сигарет, к которой тут же потянулась пара рук. Неуверенно щелкнул зажигалкой. Прикурил, выпустил дым и тут же, почувствовав позыв к тошноте, направился за угол. Там уже кто-то успел наблевать, и Филатова стошнило поверх свежей дымящейся лужи полупереваренной жратвы. Стало немного легче. Отойдя в сторону и отыскав островок чистого снега, Фил обтер им лицо и вернулся назад, ловя понимающие взгляды собратьев.

«Дошел… — подумал Фил. — Скоро «как они» стану…» То, что он практически уже стал «как они», до него пока не «докатило».

— Слышь, брат, — обратился к нему потрепанный мужик лет сорока. — Мы вот… Это… Короче, дай пару рублей, не хватает нам. Трубы горят.

Юра молча полез в карман, отсчитал из тощей пачки пару десяток и протянул жаждущему. Тот с благодарностью принял подношение. Когда у Фила были деньги, он никогда не отказывал. Да и ему наливали частенько; правда, он об этом никогда не просил. Местные алкаши знали его манеру и всегда предлагали сами. Своеобразный кодекс чести имелся и здесь, на затоптанном пятачке возле винно-водочного отдела.

Вскоре дверь открылась и на пороге появилась известная всем продавщица Вера, особа лет пятидесяти, тощая, как сушеная вобла. Так ее и называли «в кулуарах», типа: «Жорик, сходи, может, Вобла на «вексель» даст». И давала, благо знала в округе всех и каждого, как и то, что в самом скором будущем долги ей вернут. Иначе больше не получат.

— Заходите, — хрипло произнесла Вобла и отправилась за прилавок. Очередь выстроилась в мгновение ока. Фил пристроился последним.

Разбившись на партии, алкаши отправились в ближайший дворик «лечиться».

— Фил, давай с нами! — позвала Галя, светя фингалом.

— Не, спасибо. Меня Колян ждет, — вежливо отказался Юра и повернулся в сторону дома, придерживая торчащие из обоих карманов бутылки. Третьего дня они с Коляном разгрузили одному купчику фуру с видеоаппаратурой, тот не поскупился, и денег должно хватить еще на пару хороших пьянок.

— Ну пошли, — не отставала Галя, — не помрет, поди, Колян. Мне без тебя скучно! — женщина попыталась кокетливо подмигнуть, забыв, что ее левый глаз с некоторых пор меньше всего приспособлен для подобных действий.

Фил невольно усмехнулся:

— Ну ладно, пошли.

Сразу повеселевшая Галя взяла Фила под руку («Вот это парочка!» — подумал тот…) и потянула вслед за двумя мужиками, одного из которых Юра ссудил деньгами.

Устроились поблизости, на детской площадке. Была суббота, в такой час люди только просыпаются после трудовой недели, и двор был пуст. Только в дальнем конце девчонка выгуливала здоровенную, черную как смоль овчарку да из-за угла магазина то и дело появлялись «коллеги» в поисках укромного местечка. Некоторые прямо за углом и останавливались, прямо над лужей блевотины запускали в себя винтом бутылку «чернил» и, блаженно ухмыляясь, отправлялись восвояси.

— Гера, разливай, — скомандовала Галина с фингалом.

Откуда-то появились пластиковые стаканчики. Куски хлеба и колбасы были разложены на обрубке дерева, заменившего стол; бородатый Гера откупорил бутылку «Столичной» и под жадными взглядами присутствующих разлил водку. Стаканов хватило всем, а если бы и не хватило, вокруг валялось еще много вчерашних. Местные пьяницы пить друг после друга не брезговали.

Фил истово опрокинул в себя водку, прислушался к ощущениям. Пошло. И еще как пошло! Организм бывшего десантника был устроен так-, что ему после самого жестокого похмелья помогали даже пятьдесят граммов.

— Благодать, — протянул один из собутыльников, отправляя в рот кусок колбасы. — Филу спасибо. А то пили бы «чарлик»…

Юра вытащил сигареты. Закурили. Из прорехи в тучах показалось солнце. Жизнь начала казаться светлой, а перспективы — радужными.

Он чувствовал себя среди местных алкашей своим. Ему было с ними комфортно. И странного в этом Фил ничего не видел — разборок тут не чинили, а если они и происходили, дело ограничивалось синяками и разбитым носом. Отдыхая душой среди этих не обремененных социальным долгом людей, в глубине души он понимал, что «отдых» может слишком затянуться. Потягиваясь, он встал, но, встретив умоляющий взгляд Гали, снова усмехнулся, достал из кармана бутылку и протянул Гере:

— Разливай. Вторую Коляну отнесу.

Повеселевшая компания загомонила, от избытка чувств Галя весьма эмоционально бросилась Юре на шею, да так, что он едва не свалился с низкой деревянной колобахи.

— Ну, ты, Галина… Полегче, что ли!

— А что полегче, что полегче, — с невинном видом пробубнила та. — Ты же знаешь, как я тебя люблю!

Филатов усмехнулся в третий раз. Он не знал, что на сегодня, как и на много дней вперед, лимит улыбок для него будет исчерпан…

Данилка Рассказов, Данька, — так его звала мама, отзывался и на школьно-дворовую кличку Чита (от слова «читатель»). Он не видел в этой кличке ничего обидного, во-первых, потому, что она как нельзя лучше соответствовала его внутренней сущности, как, вообще-то, и настоящая фамилия, а во-вторых, так звали одного из героев любимого, читаного-перечитанного Крапивина. Впрочем, абсолютное большинство одноклассников Даньки о существовании писателя Владислава Крапивина не догадывались, отдавая предпочтение компьютерным «стрелялкам-догонялкам». Компьютер у Рассказовых тоже был — старенькая «четверка» с одной из первых версий «Windows». Но использовал его Данька только с одной целью — качал из Интернета книжки, в основном фантастику. Серьезной литературы он, впрочем, тоже не чурался и «Сто лет одиночества» прочитал еще год назад, в двенадцать лет… И была на винчестере запароленная папка, куда не могла заглянуть даже мама, — туда он записывал свои неумелые пока стихи и небольшие рассказы.

Мама воспитывала Даньку одна. Отец ушел от них, когда пацану было три года, — нашел себе парикмахершу из элитного салона, которая, как он заявил, уходя, могла «трепаться не только о литературе». Марии Константиновне, работавшей в детской библиотеке неподалеку от их дома, возразить было нечего. Она действительно жила в своем мире — мире, придуманном другими. И сына воспитала в том же духе.

Нет, Данька Рассказов не был «домашним мальчиком» в том смысле, в котором мы привыкли это понимать. Парень мог и постоять за себя, забывая при этом, что кроме ушибов и ссадин, получаешь еще и лишнюю статью расходов. Частенько он приходил домой и, виновато разводя руками, щурясь, как все близорукие, протягивал маме разбитые очки. Мария Константиновна молча смазывала перекисью следы «боевых ранений» и внутренне улыбалась. Обладая «посохом мудрости», ее сын не пренебрегал и «мечом мужества»… Фантастику «меча и посоха», фэнтэзи, она любила не меньше сына.

Библиотека открывалась в десять. Данька вышел из дому загодя, держа под мышкой стопку книжек. Сегодня его мама была выходной, но он дал ей торжественное обещание и намеревался его исполнить. Дело в том, что книги в нищую районную библиотеку, особенно фантастика, поступали редко; томики зачитывали до дыр, и очередь на них была большущей. Далеко не у всех любителей фэнтэзи хватало денег на приобретение появляющихся ежедневно новинок, тем более в семье, получавшей зарплату библиотекарши. Алименты от бывшего мужа приходили нерегулярно, единственное, что он сделал доброго, — на десятилетие купил сыну подержанный компьютер. Но читать с монитора Даня не любил, — разве можно было сравнить шелест страниц с сухим стуком клавиатуры? Да и компьютер не возьмешь с собой под одеяло…

Два дня назад очередь — мама не делала для сына никаких исключений — дошла до Читы, и он получил долгожданную «Дюну», почти все книги Фрэнка Херберта под одной обложкой. И торжественное обещание касалось того, чтобы он принес книгу в библиотеку точно в срок. Такие обещания Данька выполнял всегда. Но в этот раз из-за сочинения, которое задала учительница русского языка, дочитать книгу он не успел и теперь наверстывал, читая на ходу последние страницы. Дорогу в библиотеку он знал буквально на ощупь и мог не глядеть по сторонам, тем более что народу на улице было немного.

…Лето. Атридес Второй — Червь — вечный Император Дюны — падает с подпиленного моста в реку. Вода для него — яд… Он медленно умирает, глядя в глаза своим убийцам…

…Данька приостановился, протер внезапно запотевшие очки и, забыв обо всем, кроме зловещей судьбы великого Императора, зашагал дальше. Визга тормозов он не услышал.

Филатов шел домой. В голове приятно шумело, по телу разливалось блаженное тепло. Он подошел к перекрестку и остановился, дожидаясь зеленого света светофора. Машин было немного, но лишних опасностей Филатов не хотел. Их и так хватало в его бурной жизни. И вдруг он заметил, как навстречу ему идет уткнувшийся в книжку длинный очкастый пацан в поношенной куртке. А на большой скорости, желая успеть до красного света, мчится наперерез ему тяжелый КамАЗ с прицепом. Реакция была мгновенной. Фил прыгнул. Раз, другой, преодолевая каждым прыжком немыслимое для нетренированного человека расстояние. И уже в последнем прыжке, нацелившись ногами в грудь мальчишки, он понял, что безнадежно промазывает.

Он летел долго; во всяком случае, ему показалось, что этот прыжок длился гораздо дольше, чем падение с высоты в пятьдесят метров. Фил пролетел мимо, успев только скользнуть пальцами по натянутому рукаву куртки. И в следующий момент услышал глухой удар, визг тормозов, чей-то истошный крик…

Последнее, что запечатлело угасающее сознание Филатова, — разлетевшиеся во все стороны книги, которые мальчик нес под мышкой…

Фил очнулся через минуту. Потряс головой, отгоняя кровавый туман — в падении он разбил голову, — и увидел ноги, торчащие из-под машины. И тонкую струйку крови, вытекающую оттуда…

Юрий поднялся. Заметил водилу, который без кровинки в лице стоял на коленях у колеса своей машины. На пустынной улице невесть откуда стали появляться люди. Много людей. Трагедия притягивает.

Фил нагнулся, поднял лежавшую под ногами книжку — ее так и не успел дочитать Данька, — прижал к себе и, не обращая внимания на раздавшийся вдалеке вой милицейской сирены, пошел вперед, ничего не видя перед собой.

«Я мог бы выхватить его из-под колес. Я мог бы успеть. Я мог бы успеть. Если бы не…» — угрюмо шептал он.

ГЛАВА 2

— Папа… Ты говорил, что никогда не поднимешь на меня руку…

Мокрое от пота лицо Василия Васильевича Васнецова было внешне спокойным. Он стоял лицом к лицу со своим тринадцатилетним сыном и чувствовал себя так, как будто его вызвали на дуэль. Картины на стенах комнаты сына, скорее напоминавшей студию художника, помешанного на эпохе Генриха IV, только утверждали его в этом мнении.

Василий Васильевич исчерпал все доводы. Но действительно, не ремень же вырывать из брюк, чтобы доказать отроку, который в жизни не получил в школе ни единой «четверки», только высшие отметки по всем предметам, что в жизни есть не только белое и черное, есть и полутона и на этих полутонах основаны и человеческие взаимоотношения, и чувства, и будущее, которое готовил для своего единственного сына один из богатейших людей Москвы…

Рука Васнецова-старшего опустилась. Он тяжело вздохнул и, стерев пот со лба, промолвил:

— Тебя что, из секции забрать?

Вчера Костя, которому надоели беспричинные, с его точки зрения, «придирательства» учителя физкультуры к болезненному и слабосильному однокласснику Давиду Бореру, устроил в спортзале родной школы небольшое представление. Он предложил учителю выполнить за Давида упражнения на перекладине, который тот выполнить не смог. Петр Степанович наорал на Костю. Но, увидев, что тот подтягивается уже пятый десяток раз вместо пяти положенных, подошел и приказал: «Слазь!» Костя не подчинился. И лишь когда физрук стащил его за ногу с турника, тот обернулся к нему, глянул совершенно спокойно в тусклые от постоянного «перебора» глаза и произнес:

— Петр Степанович, а слабо со мной… посоревноваться?

Физрук элитарной московской гимназии не знал, что уже два года один из его подопечных параллельно занимается в мало кому известной школе боевых искусств. Учитель, который основал эту школу, появился в столице давно, жил тихо, как и положено жить эмигранту из дружественной когда-то страны, завоеванной империалистами… Но, когда пришло время, он нарисовал на бумажках знак «Дао» и расклеил по микрорайону объявления: «Научу быть собой. Просто — быть. Ребята и девчонки от семи лет».

Сперва менты и разные комиссии проверяли, едва ли не ежечасно, не занимается ли Учитель развращением малолетних. Через год отстали, с удивлением констатировав факт, что с появлением новой Школы процент подростковой преступности в районе снизился весьма существенно…

— Ну, так что?

— Давай… — Щенком Костю физрук обозвать не мог, иначе просто потерял бы работу. — Ты… Смотри, парень, тебе еще учиться…

— Не у вас, Петр Степанович, — спокойно сказал Костя. — Саша, Юра, — обратился он к пацанам, которые стояли ближе всех и, очевидно, готовы были прийти на помощь, — поможете? Будете секундантами?

Оба дружно кивнули.

— Условия простые. Вы забываете, что мне тринадцать, а я — что вам сорок. Всю ответственность беру на себя. И расписку готов дать. Или хватит присутствия свидетелей? То есть… секундантов?

— Много говоришь, юноша, — процедил сквозь зубы физрук. — Ты что, драться со мной собираешься?

— В обычной драке я вырублю вас за пятнадцать секунд, — спокойно сказал Костя, не обращая ни малейшего внимания на то, что физрук звереет на глазах. — Способ выяснить, кто из нас козел, я оставляю на ваше усмотрение.

Петр Степанович застыл. Его элитарные ученики, детишки московского истеблишмента, порой вытворяли и не такое. Но столь холодного, уверенного тона от зеленого пацана он еще не слышал. И растерялся. Но растерянность длилась секунды. Прошедший Чечню физрук не собирался сдаваться. И даже принял правила игры, навязанные ему этим малолеткой. Он легко наклонил голову и произнес:

— Кто-то из нас за «козла» ответит. Надеюсь, это буду не я.

— Возможно. Итак?..

— Эспадроны. Само собой, с соблюдением мер безопасности.

— Согласен, — холодно сказал Костик, уже понимая, что физрук проиграл. — Принесите оружие, — обратился он к «секундантам».

То, что происходившее напоминало фарс, а не серьезную «дуэль характеров», дошло до него тремя минутами позже, когда учитель физкультуры получил три укола, не ответив ни одним, и в сердцах бросил на пол эспадрон, впрочем предварительно отсалютовав безусловно победившему Косте Васнецову.

— …Не стоит, папа, — миролюбиво заметил Костя. — Этот алкаш все равно бы из школы ушел. А я лишь ускорил…

— Ускорил? Дурила! Ты хоть знаешь, через что он прошел? Почему он пьет? Почему его никто не увольнял до сих пор? Ты знаешь, что у него семья погибла? А почему — знаешь?

Васнецов утер пот со лба. Костя недоумевающе смотрел на него.

— Папа, я ему сочувствую, но…

— Не «но», сын. То, чему учит тебя Пак, — это одно. Кажется, он сделал ошибку. Дал тебе возможность побеждать телом, но не дал чистоты духа. Он тебе простейшего понятия не дал…

— Понятия, что нельзя со старшими спорить? Тем более если они несчастны… в личной жизни?

— Понятия, что не всегда старшие не правы. — Васнецов закурил, пуская дым в открытую форточку. — Просто твой Борер… Ну, скажи, почему он тебя слабее? Почему он не может того, что можешь ты? Я ведь очень хорошо его отца знаю — мощный мужик! А вот пацана не смог воспитать…

— Папа, этот самый Борер умнее всех наших преподов, вместе взятых…

— Не умнее. Эрудированнее. Это разные вещи.

— Нет, папа. Умнее. С точки зрения аналитичности ума. И то, что он на перекладине не может подтянуться, — не повод, чтобы этот «воин-интернационалист» над ним издевался.

— То есть дуэлянт… Ты считаешь себя правым?

— Да, папа, считаю.

Руководитель компании «Дорога ЛТД» Василий Васильевич Васнецов меньше всего расположен был разбираться в школьных делах своего сына. Рабочие проблемы генеральный директор считал исключительно своими проблемами; они никак не должны были отразиться на светской жизни его жены Юлии и сына Кости. Несмотря на то что эти проблемы в последнее время накатывались подобно лавине, заставляя Васнецова-старшего ворочаться в постели и по три раза за ночь выходить на кухню курить, он выслушал директора Костиной школы внимательно. И, вникнув в рассказ уважаемого Вячеслава Ростиславовича, бизнесмен внутренне только обрадовался: его «меньший» не дает себя в обиду. Возможно, это — заслуга Учителя… Но и его, отца, тоже. Ведь Учителя нашел именно он, и Костю привел к нему опять же он, отец, а не какой-нибудь «делец» из московской подворотни.

Василий Васильевич Васнецов стал богатым и знаменитым совсем недавно. Еще три года назад он был ничем не примечательным инженером-дорожником. Подобные ему чаще всего до самой пенсии не вылезают из командировок и приносят домой запах асфальта и сущие гроши. Так оно было года примерно до 2000. Правда, жена его, Юлия Трофимовна, мужа не пилила: ее стараниями на хлеб с маслом семье вполне хватало. Только сверху масла госпожа Васнецова желала видеть еще один ингредиент — икру. Желательно черную. Но можно и красную. И не только по воскресеньям, но и каждый день. Как известно, икра относится к таким продуктам, которые не приедаются.

Кстати, к той самой пресловутой икре Юлия Трофимовна испытывала и чисто профессиональный интерес: в начале 90-х, еще до рождения сына, она стала директором крупного рыбного магазина.

Стоит ли говорить, что означала в Советском Союзе, а потом и в «независимой» России такая должность? Даже бабушки на лавочках у подъездов «хрущоб» прекрасно понимали, что не только «кильки в томате» и ржавая селедка составляли ассортимент рыбных магазинов страны. У всех на слуху был анекдот о том, как престарелая княгиня приехала из Парижа в Москву и, зайдя в Елисеевский магазин, произнесла: «На моей памяти тут, в углу, стояла бочка с икрой. Ну скажите, кому она помешала?»

Юлия Трофимовна прекрасно знала, кому может помешать стоящая у всех на виду бочка с икрой. Причем знала конкретно. Именно эти люди, учитывая заслуги ее широко известного в узких кругах папаши, поставили ее на весьма выгодную должность, прекрасно сознавая, что вскоре должны наступить времена, когда «бочка» снова займет свое законное место. И откуда появится в ней икра, они тоже знали.

Васнецова сидела в декретном отпуске всего три месяца. Большего она позволить себе не могла — тогда, в 92-м, только начинала набирать обороты машина, которую позже назовут «рыбной мафией». Юлия Трофимовна уже стала не последним винтиком этого добротно смазанного рыбьим жиром механизма. Трехмесячному Косте нашли няньку с рекомендациями, его отец, ничем, кроме своих дорог, не интересовавшийся, видел сына только периодически, и лет до одиннадцати парень рос исключительно под опекой добрейшей Василисы Романовны, на которой и держался весь их дом. И лишь два года назад произошел случай, благодаря которому Костя стал тем, кем он был сейчас — тринадцатилетним д’Артаньяном начала XXI века.

Незадолго до этого оказалось, что, пока его мать занималась реализацией контрафактной икры, отец не зря стаптывал подметки на стройплощадках российских дорог и протирал штаны в кабинете, что-то вычерчивая и подсчитывая. В конце концов он уволился из своего дышащего на ладан ДРСМУ и прочно осел дома, запершись в кабинете (стараниями Юлии в их «скромной» квартире на Патриарших прудах было ни много ни мало семь комнат). Через три месяца столь не свойственного Василию Васильевичу образа жизни порог квартиры переступили трое незнакомых Косте мужчин. Василиса Романовна, исполнявшая роль домоправительницы, унесла в отцовский кабинет поднос, уставленный выпивкой и легкими закусками, а Юлия Трофимовна и Костя, обменявшись удивленными взглядами, — последние месяцы отец не посвящал их в свои дела, отделываясь таинственным подмигиванием, — стали ждать продолжения. Впрочем, супруга инженера Васнецова кое о чем догадывалась, а что до подробностей, то и она не имела привычки делиться с мужем нюансами торговли морепродуктами.

Два с лишним часа из-за плотно закрытых дверей кабинета Василия Васильевича не доносилось ни звука. И только поздним вечером, когда Костя уже отправился спать, на пороге гостиной появился сияющий Васнецов-старший.

— Романовна, накрывай на стол! — громогласно заявил он и крепко обнял поднявшуюся навстречу жену.

Потом он церемонно представил гостей, которые вышли следом.

— Знакомься, Юлия, мои компаньоны… — В устах тихого инженера-дорожника это слово прозвучало несколько искусственно, но тот не обратил на это ни малейшего внимания. — Григорий Михайлович Кацнельсон, директор банка «Славянский кредит».

Полный лысоватый мужчина в дорогом костюме сделал шаг вперед и молча поклонился.

— А это мои коллеги-дорожники. Станислав Янович Садальский, владелец асфальтового завода, и его главный технолог Михаил Иванович Боровиков.

Двое представленных коллег наклонили головы, после чего Садальский поцеловал руку Юлии Трофимовны.

За столом, когда церемонность начала постепенно улетучиваться, Васнецова решила взять бразды правления в свои руки.

— Извините, уважаемые, правильно ли я поняла, что мой дорогой инженер, — она часто называла так Васнецова, — затеял какую-то авантюру?

Мужчины переглянулись. Боровиков откашлялся и ответил:

— Да нет, авантюрой это назвать… скажем так… Короче говоря, Юлия Трофимовна, ваш муж придумал одну интересную штуку, которая может принести неплохие деньги. Но может, Василий Васильевич сам расскажет?..

…Зазвонил телефон, резко оборвав воспоминания Васнецова. Это секретарша напоминала, что на 14–00 он назначил совещание совета учредителей фирмы и приглашенные уже ждут в приемной.

— Пусть заходят, — буркнул Василий Васильевич и провел руками по щекам, словно сгоняя с них морщины. За несколько последних лет он сильно постарел.

В кабинет один за другим входили его сотрудники. Последним вошел Боровиков и, затворив за собой дверь, занял свое привычное место за приставным столиком. Напротив него уже сидел Садальский.

Васнецов встряхнулся:

— Приветствую всех. Начнем. Станислав Янович, пожалуйста.

Пока коммерческий директор компании «Дорога ЛТД» нудно докладывал собравшимся о подробностях нового международного проекта, Василий Васильевич снова погрузился в воспоминания.

…Часто бывает: мысль, способная изменить биографию человека, а то и человечества, приходит в самый неподходящий момент. Вечером, накануне поистине судьбоносного для Васнецова дня, они с прорабом Геной Максудовым изрядно перебрали водки, да еще и закусили какими-то сомнительными консервами. В результате все утро пришлось по очереди бегать в придорожные кусты, оглядываясь по сторонам, чтобы не увидели рабочие. В противном случае авторитет начальства был бы изрядно подпорчен.

Вот тут-то все и началось. Застегивая брюки, Васнецов вдруг явственно увидел перед собой… полотно дороги. Но не то, которым перестилали сейчас ухабистое шоссе в трех сотнях километров от Москвы рабочие в оранжевых безрукавках, а совершенно другое. Мягкое.

«Что за фигня? — задал себе вполне закономерный вопрос инженер Васнецов. — Глючит меня, что ли?»

На его глазах по мягкому шоссе проносились сверкающие лимузины, огромные фуры, мотоциклы… Белых коней с зелеными чертями не наблюдалось. Васнецов потряс головой, отгоняя невесть откуда взявшееся видение. В голове прояснилось, и он вновь увидел бригаду работяг, лениво ковырявшихся на дороге, стоящий на обочине асфальтоукладчик, размахивающего руками прораба…

К концу дня основная идея «глюка» уже не казалась ему столь абсурдной. Действительно, упругое покрытие дороги, прогибающееся под колесами, могло уберечь машины от заносов, им уже не страшно было бы обледенение — лед просто ломался бы под колесами. И Васнецов положил идею на ближайшую полочку памяти, чтобы при случае быстро ее оттуда достать.

Вечером они с прорабом в очередной раз отправились в ближайшую деревню за выпивкой.

В вагончик, где было невыносимо душно, решили не возвращаться — уселись на берегу небольшого пруда. Было ветрено, комарье не надоедало, до темноты оставалось часа два. Гена порезал колбасу, открыл банку маринованных помидоров и, с сомнением понюхав содержимое, протянул банку Васнецову.

— Как думаешь, командир, не пронесет нас опять?

Инженер отхлебнул рассола, почмокал.

— Вроде нормально. Наливай.

После третьей Василий Васильевич спросил:

— Гена, ты насчет влияния российских дорог на российских дураков не размышлял?

— Чего-о? — изумленно воззрился на него прораб.

— Ну ты же знаешь, что в России две беды — дураки и дороги. Это еще предки говорили.

— Ну, знаю, — смачно откусывая половину помидора, кивнул Максудов. — А при чем тут…

— А при том. Дураками нас дороги делают.

Гена покачал головой и налил водку в пластиковые стаканчики.

— Васильич, мы ж не столько еще выпили, чтобы в философию кидаться. Ну да ладно, скажи что-нибудь умное. Ты ж у нас инженер…

— Не вые…ся, Гена. Дураками от тряски становятся.

Максудов несколько раз непонимающе моргнул, а потом заржал во всю мощь натренированной глотки.

— Ну ты, блин, даешь! Это что же, наши ухабы во всем виноваты?

— Само собой, — спокойно ответил Васнецов и глубокомысленно добавил: — Мы все пребываем в перманентном состоянии сотрясения мозгов. — Тут он, не выдержав, прыснул сам.

Посмеялись. Допили первую бутылку, откупорили вторую. Полюбовались закатом. Ветер стих, начало донимать комарье. Прораб спросил:

— Слушай, а чего это ты разговор про дураков затеял?

— Да вот, понимаешь, мысль одна появилась, когда я в кустах сидел. И я целый день думаю.

— Полезное занятие, — сочувственно кивнул Максудов. — И что ж за мысль такая навязчивая?

— Навязчивыми бывают идеи…

— Ну да, это у психов. А мы ж только дураки, судя по твоим раскладам. Кто больше нас по дорогам трясется?

— Так да… — И Васнецов в двух словах поведал прорабу о своем сегодняшнем «глюке». — Короче, Гена, или я сбрендил от неумеренного потребления, или это действительно что-то новое.

Максудов хмыкнул:

— Ну ладно, а скорость насколько снизится? А стоить эта фигня сколько будет? Как долго без замены пролежит? Об этом подумал?

— Об этом я потом буду думать, когда протрезвею, — парировал бригадир.

Васнецов думал долго. Консультировался со специалистами, строил графики, схемы, рассчитывал параметры… И наконец понял: это — золотая жила.

Найти компаньонов оказалось несложно. С Мишей Боровиковым, главным технологом подмосковного завода, на котором производили разного рода дорожные покрытия, Василий Васильевич был знаком давно. В кругах дорожников этот маленький худощавый мужичок носил кличку «Скажем так…». Два инженера встречались довольно часто, иногда выпивали, между ними даже возникло что-то вроде дружбы. Именно с ним первым и поделился Васнецов своей идеей. Директор и владелец контрольного пакета акций того же завода Станислав Садальский по прозвищу Дылда, будучи посвящен в разработку нового проекта, сперва скорчил гримасу, означавшую глубокий пессимизм, но, являясь дельным инженером, перепроверил расчеты и пришел к выводу: игра стоит свеч. Он же привлек к делу Григория Михайловича Кацнельсона, директора «Славянского кредита». Этот банк как раз и специализировался на инвестициях в новые перспективные проекты.

Авторское свидетельство на разработку получили довольно быстро. Зарегистрировали акционерное общество «Дорога ЛТД», учредителями которого выступили все трое инженеров. Кацнельсон подписал нужные бумаги, и дело пошло. Через два года фирма приобрела известность в России, через три — вышла на международный рынок, и теперь ее активы составляли весьма круглую сумму плюс три завода, занимающиеся выпуском нового дорожного покрытия.

— …Василий Васильевич, у меня все, — донесся до Васнецова голос коммерческого директора.

Васнецов встрепенулся. Он практически не слышал ничего, сказанного Садальским, хотя знал, о чем тот будет говорить. Речь шла о крупном контракте с одной польской фирмой, которая хотела получить лицензию на производство «турбогудрона» (под таким названием изобретение Васнецова было известно за границей). Сам Василий Васильевич, как обладатель патента, должен был получить львиную долю прибыли, его компаньонам светили суммы на порядок меньшие.

— Какие будут замечания? — спросил он. Выслушав несколько технических предложений и согласившись с ними, генеральный директор отпустил сотрудников и остался в одиночестве. Он не предполагал, что его спокойная жизнь отсчитывает последние часы.

В коридоре Садальский придержал Боровикова за локоть:

— Разговор есть, Миша. Тебе не кажется, что Васнецов слишком много гребет?

— Кажется, — шепотом ответил технолог. — Ну а что мы можем сделать?

— Нужно заставить его переоформить учредительский договор. Иначе он и дальше будет загребать миллионы, а мы — копейки.

То, что эти «копейки» исчислялись сотнями тысяч, Садальского не волновало. Он тоже очень любил икру.

ГЛАВА 3

По общему мнению, февраль в Москве — не самое приятное время для прогулок. Тем более мерзопакостный февральский вечер, когда разъезженные дороги плюются грязью из-под колес машин, пешеходы месят раскисший снег, а ярко освещенные витрины супермаркетов словно издеваются над теми, кто проходит мимо…

Впрочем, Оля Пошехонцева была с этим в корне не согласна. Ей исполнилось четырнадцать лет, а это именно тот возраст, достигнув которого перестают обращать внимание на общественное мнение. Она очень спешила, несмотря на снег, который пополам с дождем мелким бисером сыпался за воротник не по сезону легкой куртки.

Впереди, буквально в нескольких кварталах, если повернуть налево от шумного проспекта, во дворе старого, еще довоенной постройки, дома Олю должен был ждать Коля. Времена, когда на каждом заборе красовались надписи «Коля + Оля =…», давно прошли. Тем более что многозначительное «…» имело под собой вполне реальную почву. Коля Орлов, которому прошлой осенью стукнуло 16, в ночь после своего дня рождения, с великим шумом отмеченного на даче его родителей, один из всех умудрился остаться трезвым. Как оказалось, у него была определенная цель. И он ее достиг… Оля, проснувшаяся утром рядом с ним в чем мать родила, с недоумением посмотрела на обнаженные ягодицы лежавшего рядом парня, которого знала с детсадовских времен… И тут он повернулся… И тут все началось по новой… И тут ей стало так хорошо, что сожаления о столь рано потерянной девственности утратили всякий смысл. Потом они, смеясь, недоумевали, почему этого не произошло еще раньше…

Коля всегда отличался точностью и очень не любил, когда Ольга опаздывала на свидание. Поэтому она едва ли не бежала по улице. И все-таки то, что ждало ее впереди, должно было полностью искупить этот сумасшедший бег… Ольга свернула за угол.

В это время ее парень набросил на плечи куртку и отворил дверь большой «профессорской» квартиры, оставшейся от деда, известного физика. В последние полгода он привык встречать Олю во дворе, прохаживаясь от подъезда к подъезду.

Коля посмотрел на часы. Он знал, что через семь минут Ольга появится со стороны кривого темного переулка и войдет в круг света, падающий от фонаря и освещающий мокрую скамейку и столик, за которым старики из соседних домов летними вечерами забивают козла.

Он подошел к скамейке, постоял минуту, вытащил пачку «Честерфилда», закурил и направился в глубь двора. Коля курил открыто, не боясь, что увидят родители, которые лишь через год должны были приехать из Англии. Мнение же бабушки, добрейшей и совершенно бесхарактерной, в расчет не принималось.

Коля не заметил, как из-за старых брошенных сараев, стоявших неподалеку, показалась расплывчатая фигура. Высокий мужчина в кожаной куртке огляделся, достал что-то из кармана и отступил за угол, в тень. Когда Коля приблизился, тот выскочил из укрытия, взмахнул рукой, и парень без звука рухнул в снег.

Мужчина еще раз осмотрелся, схватил Колю за ноги и поволок за угол, туда, где в тусклом свете дальнего фонаря виднелись висевшие на одной петле полусгнившие двери сарая. Тело оставляло на снегу четкий след. Затащив парня внутрь, он поднял его и бросил лицом вниз на древний верстак, стоявший у стены. Коля едва слышно застонал. Мужчина удовлетворенно хмыкнул и, достав нож, начал разрезать потрепанные Колины джинсы…

…Уже пять минут Ольга стояла возле подъезда. Впервые за много месяцев ее не ждали. Девушка, которая уже порядком замерзла, достала из кармана мобильник и набрала номер. Ей никто не отвечал. Но вдруг она услышала, как где-то совсем недалеко раздалась знакомая мелодия «Турецкого марша». Оля вздрогнула и резко отключила телефон. За ее другом никогда не водилась привычка кого-то разыгрывать, он даже 1 апреля воздерживался от шуток. Правда, всегда чуял за версту попытку разыграть его самого.

Оля снова набрала номер. Прислушалась. «Турецкий марш», приглушенный расстоянием, раздался со стороны темневших поблизости сараев… И тут же затих, хотя девушка телефон не выключала. Почувствовав что-то неладное, она достала из сумочки маленький фонарик, подарок Коли, включила его и медленно направилась в глубину двора, освещая перед собой изрядно подтаявший снег. Вот она увидела след, как будто кого-то тащили волоком, прошла еще несколько шагов и, подняв фонарик, заглянула в открытую дверь, из-за которой доносилось чье-то хриплое дыхание…

— Что… Что вы тут делаете? — спросила Ольга, увидев в тонком луче фонарика две фигуры — одну, лежавшую на каком-то столе, в знакомой пестрой куртке (ее она узнала сразу) и другую, прижавшуюся к ней сзади. Луч фонаря плясал в дрожащих руках девушки, и тут ей в лицо что-то полетело, больно ударило в щеку… Она закричала, бросилась назад и уже через несколько секунд услышала за собой тяжелые быстрые шаги.

«Только бы не упасть…» — промелькнуло в Олиной голове. Она не бросилась к подъезду, запертому на кодовый замок, не побежала в темный пустой переулок, а метнулась в арку между домами, которая выходила на улицу, впрочем в этот час тоже почти пустую. Преследователь был метрах в пяти, когда девушка выскочила из арки и сломя голову побежала через дорогу, прямо под колеса проезжавшей машины. Послышался визг тормозов. Оля оглянулась… И почувствовала острую пронзительную боль там, где шея переходит в грудь, в той самой впадинке, куда так любил целовать ее Коля Орлов…

— Стоять! Стоять, я сказал! — этот крик был последним, что услышала девушка. Она умерла в тот самый миг, когда убийца вырвал нож из ее горла и бросился бежать, преследуемый водителем вовремя затормозившей легковушки.

Майор милиции Иван Батура последний раз бегал еще в звании старшего лейтенанта. Досиживая последний год до пенсии на непыльной должности сотрудника отдела по работе с участковыми инспекторами, он за четверть века службы преследовал преступников всего три или четыре раза. Но и теперь, отрастив солидный живот и лишившись большей части волос, милицейской хватки майор не утратил. И надо же было случиться, что, когда он возвращался со службы на своих стареньких «Жигулях», прямо у него под носом произошло убийство!

Майор видел каждое движение убийцы и его жертвы; когда в свете фонаря блеснуло лезвие, он уже открывал двери машины и орал «Стой!», как в молодости, когда гнался по переулку за хулиганом, вооруженным самодельным «шпалером». Все произошло в считаные секунды. Раненая (Батура на это очень надеялся) девушка не успела еще опуститься на асфальт, когда майор уже бежал к ней, вытаскивая из кармана мобильник. По дороге он нагнулся и прихватил фонарик, выпавший из руки Ольги.

Убийца стремглав бросился во двор. Батура тяжело несся следом, продолжая кричать и одновременно нажимая кнопки телефона. Уже задыхаясь, в полной темноте неосвещенного ничем, кроме нескольких горящих окон, двора он вызвал наряд, бросив в трубку: «И скорую тоже!»

Шаги преступника затихли. Майор тоже остановился, понимая, что далеко убийца не мог уйти и скорее всего затаился где-то рядом. Вот когда Батура пожалел, что почти никогда не носил с собой пистолет, предпочитая оставлять его в служебном сейфе.

Следы, практически незаметные в тонком луче слабого фонарика, вели вдоль ряда гаражей, рассекавших двор на две части. Майор понимал, что шансов догнать беглеца самостоятельно у него мало — слишком темным был проходной двор и слишком долго он занимался канцелярской работой. Прижавшись спиной к стене гаража, Батура выключил фонарь и тихонько двинулся вдоль нее, прислушиваясь, не раздадутся ли шаги убегающего человека. Стена кончилась. Вокруг было тихо, только из окна на третьем этаже слышались звуки какой-то музыки.

Скрип снега он услышал слишком поздно. Мусорный бак, за которым прятался убийца, был буквально в двух шагах. Батура только и успел повернуться и вскинуть руки навстречу приближающемуся с невероятной скоростью ножу…

— Зинаида! Подойди к телефону! — разнесся по коридору голос ответственного секретаря редакции «Московского бульвара». У окна, где обычно курили сотрудники, было пусто, и он, чертыхнувшись, вернулся в кабинет.

— Нет ее пока. Что передать? Хорошо, она вам перезвонит.

Зина Зубатова считалась восходящей звездой «Московского бульвара», еженедельника не то чтобы сомнительного, но у солидной публики вызывавшего некоторую настороженность. В свои двадцать два года Зина оказалась замешанной в полудюжине громких скандалов, ее курносый носик и рыжая шевелюра (причем совершенно натуральная) постоянно мелькали то на великосветских тусовках, то на пресс-конференциях деловых и политических тузов, а иногда ее можно было встретить и в не совсем чистом коридоре какого-нибудь заштатного РОВД.

Именно по такому коридору она и шла в тот момент, когда ее искали в редакции. Открыв дверь знакомого кабинета, Зина картинно помахала ладошкой, одновременно разгоняя клубы табачного «смога» и приветствуя его «источник» — милицейского капитана, сидевшего за допотопным компьютером и пускающего прямо в монитор струи сигаретного дыма.

— Я тебе только что звонил, — с флегматичным видом произнес хозяин кабинета, не отрываясь от клавиатуры.

— Привет, капитан Каталкин, — усмехнулась девушка, усаживаясь на стул.

— Сколько тебе можно повторять, я не Каталкин, я Нахалкин! — капитан наконец оторвался от компьютера и посмотрел на гостью. — А вообще, ты, как всегда, вовремя.

Зина вытащила из пачки сигарету, капитан протянул навстречу руку с горящей зажигалкой.

— Ну, сыщик, чем порадуешь?

— Тебя-то, чертову трупоедку, может, и порадую. А вообще…

— Сам ты трупоед, — ничуть не обиделась Зина. У нее с капитаном милиции Нахалкиным давно сложились «теплые, дружеские отношения». — Ты по моей теме нашел что-нибудь?

— Нашел. Ты, видимо, была все же права. Похоже, в городе завелся конкретный маньяк.

— А я что говорила? — с торжеством в голосе произнесла Зина. — Это ежу понятно, столько фактов, столько совпадений, а вы и в ус не дуете!

— А что толку в него дуть? — спокойно отреагировал на Зинин эмоциональный взрыв капитан Нахалкин. — Тут в трубы трубить надо. Но если мы начнем это делать, представляешь, что начнется в городе?

— Представляю. Паника.

— Вот именно, Зиночка, паника. А сие явление, как правило, очень помогает преступнику в его делишках и страшно мешает нам оные пресекать. Ты послушай лучше, что эта сволочь намедни совершила…

Зина достала блокнот и приготовилась записывать.

— Почерк тот же — затащил парнишку в сарай, оглушил и стал насиловать. Но тут девчонка его появилась. По словам бабки парня, он ее часто во дворе ждал. Увидела такое, заголосила и — бежать. Маньяк за ней. И, представь себе, «замочил» он ее прямо перед капотом машины нашего майора, который со службы ехал! Батура — так майора звали, Царствие ему Небесное, — в погоню. И нарвался. Короче, три трупа за десять минут. Вот так.

Зина тихонько отложила ручку и достала из пачки очередную сигарету. Майор Батура был давним приятелем ее отца. Четверть века назад они служили вместе в дивизии имени Дзержинского, в одном взводе, в одном отделении, и койки их стояли рядом. О гибели Ивана Ивановича, дяди Вани, до этой секунды она еще не знала.

— Когда это случилось? — хрипло спросила девушка.

— Да вчера… Ох, — поперхнулся дымом капитан, — я и забыл, что тебя ко мне Батура и привел… Прости.

— Он меня с пеленок знал…

— Будешь писать?

— Теперь буду.

Редактор «Московского бульвара» не сразу узнал своего лучшего репортера. Такой он никогда еще ее не видел. Зина ворвалась в кабинет и с порога («На истерике девка», — подумал редактор) заявила:

— Владимир Петрович, мне нужен разворот на следующий номер!

Чернов снял очки и уставился на Зину близоруким взглядом:

— Девочка, ты что, с луны свалилась? Все под завязку! Типа ты не знаешь…

— Знаю. Снимайте все что угодно!..

— Что я сниму? Скандал с газом, который хохлы прикарманили? Или чеченских малолеток, которых опять, б…, с гексогеном в лифчиках задержали?

— В городе маньяк. За три месяца семь одинаковых убийств с изнасилованиями. Глушит молодых пацанов, насилует и убивает.

— Погоди, Зина, отдышись. На тебе лица нет. И давай подробно.

Журналистка плюхнулась в кресло и дрожащими руками налила себе воды из графина, стоявшего на журнальном столике. Зубы стучали о хрусталь стакана. Наконец она более-менее пришла в себя и вкратце рассказала Чернову о том, что произошло вчера. Тот нахмурился:

— Прими мои соболезнования, Зина. Но… Не рано ли?

— Не рано. Теперь менты не отвертятся. У меня все данные за три месяца. Пускай жопу поднимут со стульев.

— Хорошо, готовь материал. Полосу я тебе дам. Фотографии есть?

— Есть. Борис расстарался.

— Тогда ладно, будет тебе разворот. Иди работай. К вечеру чтобы было готово.

Василий Васильевич Васнецов не любил понедельник. Именно в этот день, как правило, случались неприятности, которые потом «рассасывались» всю неделю, а то и дольше. Поэтому в понедельник он старался делами не заниматься, решал только очень уж срочные проблемы, с людьми пытался не общаться. Сотрудники компании «Дорога ЛТД» к такому чудачеству шефа привыкли и тоже по возможности не лезли в душу Васнецову.

Генеральный сидел, запершись, в кабинете и просматривал стопку газет, накопившуюся за последние дни. Он выписывал много изданий, но времени на все не хватало, и «Московский бульвар», который тоже поступал к нему в офис, чаще всего оставался непрочитанным. Но сегодня Васнецов решил узнать, чем же дышат московские бульвары, улицы, проспекты и переулки. Пролистав полосы светских сплетен, не остановившись на подборках скандальных слухов из жизни политиков, он наткнулся наконец на разворот, озаглавленный просто и изысканно: «МОСКОВСКИЙ МАНЬЯК НАСИЛУЕТ И УБИВАЕТ ПОДРОСТКОВ». Хмыкнув, мол, эти-то и «утку» запустят, с них станется, он все-таки решил прочитать материал, тем более что на страницах были фотографии, сделанные на месте происшествий.

Уже через несколько минут Васнецов понял, что газетной «уткой» тут и не пахнет. Некая Таисия Ротмистрова («Явно, псевдоним», — подумал Василий Васильевич) писала:

«Да, мы делаем больно близким этих ребят. Мы бередим раны, которые еще не успели затянуться. Мы выносим на свет божий подробности, от которых у многих волосы станут дыбом. Мы делаем это сознательно!

В декабре прошлого года наша газета писала о страшном преступлении — убийстве и изнасиловании тринадцатилетнего Толика Н. С тех пор подобных убийств произошло еще шесть…»

Далее журналистка подробно описывала каждое из них. От деталей, которые, впрочем, Т. Ротмистрова отнюдь не смаковала, Васнецова передернуло:

«Самому младшему из убитых, Станиславу Г., только что исполнилось 12 лет. Убийца буквально разорвал его… Самого старшего, Колю О., убили два дня назад, фактически на глазах его подруги, которая тоже стала жертвой маньяка. Майор милиции Иван Батура, случайно оказавшийся на месте происшествия, во время преследования преступника погиб. Не стоит говорить высоких слов, но он пал на боевом посту… при исполнении чужих обязанностей. Но что в это время делали его коллеги, люди, которые должны были отследить закономерность преступлений и хотя бы известить общественность о том, что подросткам грозит опасность?

Нам удалось получить данные, свидетельствующие о том, что маньяк действует на территории двух административных округов Москвы — Северо-Восточного и Восточного. Но это не значит, что он не может появиться в других местах — в Кунцево, Ясенево или Люблино, на Воробьевых горах или Патриарших прудах…»

Тут Васнецова снова передернуло: на Патриарших прудах жил он сам с семьей…

«Да где угодно может возникнуть убийца-извращенец. Он считает, что его время пришло…» — читал он далее.

Затем следовали полные яда фразы в адрес милиции, обычные для таких изданий.

Василий Васильевич не относился к любителям криминальной хроники, телевизор смотрел мало — он весь был в своем бизнесе. И поэтому статья произвела на него впечатление более глубокое, чем на среднестатистического москвича, привыкшего к телевизионным ужасам.

Васнецов нажал кнопку селектора и вызвал начальника охраны:

— Арсен Родионович, зайди, пожалуйста.

Когда Марабдели появился на пороге кабинета шефа, тот молча указал ему на кресло и протянул газету с только что прочитанной статьей. Арсен Родионович так же молча углубился в чтение. Оно заняло не больше пяти минут, и начальник охраны поднял голову в ожидании продолжения. Впрочем, он уже подозревал, зачем вызвал его генеральный директор.

— Ты только не сочти меня перестраховщиком, — начал Васнецов. — Но, сам понимаешь… Один он у меня. И, хотя по углам не шляется, все может быть. Значит, так. Нужно подыскать человека для охраны Кости. Причем не зануду, скорее этакого заботливого и понимающего «дядьку» — Костя другого не потерпит. Нужен, как я полагаю, мужик с «прошлым», чтобы пацана мог чему-то научить, кроме всего. Да и просто чтобы с ним было интересно.

Подполковник запаса воздушно-десантных войск Арсен Марабдели задумался. Перебирая в памяти подходящие кандидатуры, он понял, что среди его подчиненных такого человека нет, — в охране работали парни в основном молодые, накачанные, но без фантазии. Тогда он отправился в собственное прошлое, которое мало чем отличалось от прошлого большинства из этой категории людей — отставных десантников восьмидесятых.

Вехи их биографии можно было обозначить именами государств, городов, областей, перевалов и рек: Рязань, Кабул, Кандагар, Саланг, Нагорный Карабах, Днестр, Терек, Грозный… — и следами от пуль и осколков на их телах. Очень о многом могли рассказать десантники, многие из которых побывали далеко за пределами своей родной страны. Но большинство из них старались даже не вспоминать реки крови, разорванные тела и взорванные сакли. Они молчали; говорили другие — те, кто отсиживался в штабах, кто проводил зачистки мирных сел, откуда давно ушли боевики, те, кто не знал о существовании такого физического параметра — температура кипения крови…

Сорокавосьмилетний грузин Арсен Марабдели этот параметр не раз ощутил на себе. И теперь вспоминал имена тех, кто был с ним рядом. Хотя «вспоминал» — не то слово. Подполковник ВДВ их не забывал никогда. Просто он думал о том, кто из его былых сослуживцев подойдет больше всего на роль «дядьки» Васнецова-младшего.

— Есть один человек, Василий Васильевич, — произнес он наконец. — В одном полку служили.

— В Афгане?

— И там тоже. Он моложе меня лет на девять-десять, почти сразу из Рязани «за речку» попал. Вышел оттуда в числе последних. Потом — Чечня… Парень что надо. Он мне чем-то царского офицера всегда напоминал. Не поручика Ржевского, конечно, а совершенно наоборот. Какого-нибудь… ну, Андрея Болконского там… Храбр невероятно, но солдат своих берег, прикрывал сам при отходе — было дело… Честен… Ну, не до глупости, конечно, но многим его не понять. Слышал я, что пару лет назад работал он инкассатором, и оказалось у него три «лимона» баксов, бесхозных. Никто не знал, где они. Так он их в банк вернул.

Васнецов присвистнул:

— Во дурак… И себе ничего не оставил?

— Ничего, в том-то и дело! Гол как сокол. А со службы его поперли за то, что он одному мудаку с большими звездами оплеуху отвесил.

— За что? — не поверил Васнецов. В его сознании — сознании старшего лейтенанта запаса, отслужившего после автодорожного института свои полтора года командиром взвода, — не укладывалось, как можно отвесить «оплеуху» старшему по званию. Хотя мерзавцев и воров с большими звездами и он повидал предостаточно.

— Видно, было за что, — загадочно ответил начальник охраны. — Старое ворошить… Короче говоря, парень по всем статьям подходит. Дерется великолепно. С бандитами… — Марабдели чуть замялся, — проблем нет.

От его начальника не ускользнула секундная запинка:

— Значит, были проблемы?

— Он их успешно решил, — твердо ответил Арсен Родионович. — Последний раз я его видел полгода назад, он тогда работу подыскивал.

— Так, может, нашел уже?

— Вряд ли, — сказал Марабдели. — Нашему брату не так-то просто устроиться. А такому, как он… Но охранять парнишку — это для него.

— Возможно, возможно… Ну и как зовут твоего «рыцаря без страха и упрека»? — спросил наконец Васнецов.

— Юрий Филатов, — четко ответил бывший подполковник.

ГЛАВА 4

С того страшного дня, когда на глазах Юры Филатова погиб Данька Рассказов, прошел почти месяц. Все это время лейтенант Фил, как называли его знакомые, занимался в основном двумя делами: с утра что-нибудь разгружал, а по вечерам пил. Был, правда, в его распорядке относительно трезвый период продолжительностью часа примерно в два, когда он приходил домой после погрузочно-разгрузочных работ, умывался, наскоро перекусывал… и погружался в мир, придуманный Фрэнком Хербертом. Надолго, правда, его не хватало, и он, накинув куртку, отправлялся в магазин.

Теперь Фил не искал собутыльников. Удивляясь самому себе, он опрокидывал рюмку за рюмкой, одновременно переворачивая страницы «Дюны». Книга, которую он пообещал сам себе, прочитав, отнести в библиотеку, едва ли не с первых страниц заворожила «последнего паладина мира», как обозвал его еще в Рязанском училище ВДВ замполит курсантской роты, человек весьма неглупый и начитанный.

К ночи Фил терял ориентацию во времени и пространстве, грани реальности стирались, и он начинал разговаривать с героями книги, спорить с ними, а назавтра находил на прочитанных страницах пометки, сделанные карандашом. День ото дня Филатову становилось все больше не по себе, и он начинал задумываться, не является ли все это какой-то новой формой белой горячки.

Потом он стал находить под столом, в постели, даже в уборной клочки бумаги, исписанные трудночитаемыми каракулями. Фил сам не узнавал своего обычно четкого офицерского почерка…

«Что может быть отвратительнее, чем беспощадный коммандос, преобразившийся в ханжеского жреца?»

«Четыре вещи нельзя спрятать: любовь, дым, огненный столб и человека, идущего по открытому пространству».

«Людям не нужен Император-бухгалтер, им нужен хозяин, кто-нибудь, кто мог бы защитить их от перемен».

«…Беречь друзей и уничтожать врагов…»

«— Что такое правосудие? Сталкиваются две силы. У каждой есть право в своей собственной сфере. Человек не может предотвратить эти столкновения, он может лишь разрешить их. Как? Сохраняя друзей и уничтожая врагов?»

«Ты — ребенок, стремящийся стать мужчиной. Когда ты станешь мужчиной, то тщетно будешь стремиться стать тем ребенком, которым был».

«Кто может спасти себя от самого себя?»

«Дурдом, — подумал Филатов, в минуту просветления перечитывая свои каракули и понимая, что он за каким-то чертом делал из книги выписки. — Полный и бесповоротный дурдом. Так, глядишь, скоро и стихи писать начну по пьяни, как Омар Хайям… Омар… к…» — он закашлялся, проглотив пришедшую в голову непристойную рифму.

В феврале бывший десантник побрился от силы раза три. Он никогда так не опускался, даже в тайге, где, кроме пьяной бригады ремонтников линии электропередач, смотреть на него было некому. Филатов, с утра пораньше отправлявшийся на поиски работы, напоминал бомжа; впрочем, его «коллеги», угрюмые неопохмеленные мужики, выглядели ничуть не лучше.

Наступил март. Весной не пахло, во всяком случае в душе Филатова. С утра настроение у него было препоганое, и Юра решил слегка развеяться, побродить по Москве, благо пришла суббота и его предупредили, что работы сегодня не предвидится. Кое-какой «золотой запас» у него оставался, и он решил поехать в Лужники, потолкаться на рынке. Филатов, в общем-то, не был любителем такого рода развлечений, но, чтобы вовсе не одичать, иногда позволял себе выйти на люди.

Приняв душ и побрившись, он облачился в джинсы и кожаную куртку, проверил наличие денег и отправился в город. Было около десяти утра, транспорт по причине выходного дня еще не был забит до отказа, и довольно скоро Филатов оказался на территории огромного спортивного комплекса, волею перестройки превращенного в самый большой базар страны.

Как и на каждом рынке, шум тут стоял несусветный. Но Фил даже отдыхал. Последний месяц он не слышал ничего, кроме уханья и матерщины коллег-грузчиков, бульканья водки, наливаемой в стакан, и шелеста страниц книжки, которую так и не успел дочитать до конца, поэтому он не морщился, проходя мимо рядов с самыми разными товарами, свезенными со всех концов планеты, преимущественно из Китая и Турции. Он искал знакомое «заведение», в котором можно было бы опрокинуть законные сто пятьдесят и закусить неплохим шашлыком. «Заведением» этот лоток назвать было бы трудно, если б не колоритная фигура толстенного Ашота, суетящегося у мангала, вокруг которого распространялись волны аппетитного Запаха. У Филатова сразу потекли слюнки.

— Привет, Ашот, — поздоровался он. — Все процветаешь?

Армянин, смотревшийся несколько неестественно не фоне блеклого московского неба, взмахнул пухлыми руками:

— Ай, сматры, Фил пажалавал! Сколька лет! Шашлык будешь, дарагой?

— Канэчна, буду, дарагой! — передразнил Юра. — И пусть сестренка Олечка сто пятьдесят поднесет, — добавил он уже нормальным голосом.

В окошке павильончика появилось миловидное лицо девушки, которая подмигнула Филу и скрылась, чтобы через несколько секунд протянуть ему пластиковый стаканчик с водкой. Устроившись за столиком, Юра выпил водки и начал лакомиться сочным шашлыком, накалывая куски баранины на двузубую вилку из туристского набора. Закусывая, он перебрасывался с Ашотом ничего не значащими фразами.

Вокруг мерно шумел рынок, и Филу, которому пришлось побывать на самых настоящих восточных базарах, вдруг показалось, что он перенесся во времени и пространстве в собственное прошлое. Покачав головой, он стряхнул липкое видение, доел шашлык, поблагодарил Ашота и отправился бродить по стадиону.

Вскоре его взгляд привлек небольшой павильон с открытой настежь дверью, над которой висела немудреная вывеска с одним лишь словом «Азарт» и изображением легкового автомобиля. «Э-э, да это “лохотрон”!» — сообразил Юра и решил понаблюдать. Буквально через минуту рядом остановился очкарик лет тридцати, внешности явно не московской, что было неудивительно — на стадион приезжали со всего дышащего на ладан СНГ. Постояв с минуту, мужичок вошел в павильон.

«Точно, приезжий, — подумал Филатов. — Вот его сейчас нагреют…»

Из павильона высунулась девушка и поманила кого-то рукой. Тут же появился здоровенный стриженый детина, вошел в павильон и громогласно спросил:

— Хозяйка, поиграть-то можно?

— Конечно, конечно, — затараторила девушка. — Вот вам и партнер, — обратилась она уже к очкарику, с сомнением в глазах оглядывающему новоприбывшего. — Наши правила просты. Первоначальная ставка — 300 рублей. На компьютере две машинки. Чья машинка выиграет, тот должен удвоить ставку, а тот, кто проиграет, — увеличить вчетверо…

Филатов не стал прислушиваться к сорочьему треску «лохотронщицы». Он уже понимал, что очкарик увяз и, если его не остановить, влетит он на хорошие бабки. Бывший десантник уже тронулся к дверям, как дорогу ему преградили двое клонированных качков:

— Подожди, приятель, пусть они поиграют, постой в очереди!

Филатов прищурился и смерил взглядом затянутых в кожу «близнецов». Тем временем игра началась, машинки бежали по экрану, деньги из кармана «лоха» переходили в кассу, «партнер», слегка отвернувшись, криво усмехался.

— Отойдите, ребята, — спокойно сказал Фил. — Неча провинцию обижать. Ею матушка-столица кормится!

Амбалы заржали.

— Вот-вот, кормится! А мы ж и есть та самая «матушка»… Так что вали, пока мы тебя к этой «матушке»….

— Да нет у меня больше, — раздался из павильона голос провинциала. — Я же и так все заезды выиграл!

— Так у нас в игре семь заездов, — затарахтела «лохотронщица». — Если у вас больше нет денег, вы проиграли!

— Вы же не предупредили! — слабо сопротивлялся провинциал. — Это грабеж!

— Я предупреждала. Ваш партнер слышал, — заявила девушка. «Партнер» утвердительно закивал головой.

Филатов тяжело вздохнул. «И откуда только такие берутся?..» — подумал он и коротко снизу вверх ударил большими пальцами рук под ложечку обоим «матушкам». Те дружно схватились за горло и, хрипя, опустились на асфальт. Филатов стремительно вошел в помещение, мгновенным ударом в солнечное сплетение вырубил обалдевшего «партнера» и, широко улыбнувшись, обратился к девушке:

— Деньги ему отдай, быстро!

«Лохотронщица» с выпученными глазами протянула через стол пачку банкнот и лишь после этого заверещала во всю мощь молодых бабьих легких.

— Линяй, игрок, — бросил Филатов очкарику и шагнул к двери.

Тот не заставил себя упрашивать и вслед за десантником под истошный визг пройдохи ввинтился в толпу. Когда они были уже далеко, раздалась заливистая трель милицейского свистка. Для охраны «лохотрона» прибыла «тяжелая артиллерия» в виде двух сержантов милиции. Но спаситель и спасенный были уже далеко.

Когда Филатов понял, что их не догнать, он оглянулся. Провинциал в коричневой матерчатой куртке спешил за ним, волоча за ремень видавшую виды сумку.

— Ты чего за мной бежишь? — удивленно спросил десантник. — Домой езжай! А то опять влипнешь.

— Э-э-э… — промямлил очкарик, — она тут намного больше дала. В смысле, денег. Как-то не по-людски…

— Ты что, сдачу ей вернуть хочешь? — поразился Филатов. — Ну, брат, до такого даже я пока не докатился!

— Да нет, вы не поняли. Я с вами хотел… поделиться… — очкарик совершенно сник.

Филатов рассмеялся. «Лох» начинал ему определенно нравиться.

— Откуда ты такой приехал? — спросил он растерянного мужичка.

— Да из Беларуси я, из Ушач, — пробормотал тот. — У нас там про такие забавы и не слыхали… Я ж думал, честно…

— Честно… — хмыкнул Филатов. — По делу приехал или как?

— Да вот оказия вышла, понимаешь, знакомый ехал… — он тоже перешел на «ты». — Решил бывшую столицу посмотреть. При Союзе так и не довелось…

— Понятно, — произнес Фил. — Значит, время есть. Так я понял? — и, не дожидаясь ответа, спросил: — Зовут-то тебя как?

— Сашей зови. Можно Шуриком… А работаю в школе, труд преподаю…

— Оно и видно, — ухмыльнулся Филатов. Приключение его позабавило. — Ладно, учитель, поехали ко мне. Не дворец, конечно, но переночевать сможешь. И деньги твои целее будут, игрок…

Через час Юра и Шура были дома. На последнего бедность обстановки жилища не произвела никакого впечатления. Учитель труда из никому не ведомых Ушач огляделся и первым делом спросил Филатова, где можно помыть руки… ну и все такое. Десантник указал ему нужную дверь (их в квартире было не так уж и много) и принялся пересчитывать деньги, доставшиеся «на халяву». «Вот, елы-палы, наверняка мы первые, кто на «лохотроне» заработать умудрился, — подумал он. — Кроме, конечно, самих жуликов». Когда появился Шурик, отряхивая мокрые руки, Фил отчитался:

— Тут пятнадцать тысяч. Твоих «проигранных» было шесть тысяч вроде… — Учитель кивнул головой. — Остальные как бы навар. Почти триста баксов. Неплохо… — Фил постоял, подумал, потом произнес: — Хрен его знает, не привык я таким путем зарабатывать… Да ладно. Не будешь же лохов искать, у кого их выцыганили… Извини, — смутился он, поняв, что только что фактически обозвал лохом своего гостя.

Тот не обиделся:

— Ну что ты, лох — он и есть лох. Какие у тебя-то планы?

— Планы… Что планы-то? Магазин за углом, вот и все планы. Пошли, если хочешь, вместе сходим.

— Пошли, — согласился гость.

На «халяву» решено было устроить богатую трапезу. Филатов с Шурой Позняком отоварились на полную катушку. Учитель должен был уехать в понедельник, до его планируемого отъезда оставалось почти двое суток, так что у Филатова были все возможности показать образец московского хлебосольства. Затарившись хорошей водкой, копченой колбасой, ветчиной, крабами, овощами и тому подобным (вошедший во вкус Юра прихватил даже солидную порцию икры), волоча тяжеленные сумки, хозяин и гость вышли из магазина.

— Фи-ил, ну Фи-ил же, посто-ой, — послышался за спиной слабый задыхающийся голос. Филатов оглянулся. На лавочке, скорчившись, сидела Галина. На этот раз она была без фингала и в каком-то супермодном пальто, скорее всего из магазина «сэконд хэнд». — Филушка, помираю…

Десантник и учитель переглянулись. Юра вздохнул:

— Ну что с ней сделаешь, будет хоть кому помидоры порезать…

— Ну, — согласился Шура. — Только ее сперва опохмелить надо.

Услышав заветное слово, Галя встрепенулась и с надеждой посмотрела на сумки, которые несли мужчины.

— Пошли, Галина, — сказал Фил. — Только смотри, за повара будешь.

— Ой, да я и за посудомойку буду! — обрадовалась женщина.

Большинство «серьезных» московских пьянок, происходящих по субботам в спальных районах, подпадают под одну из трех категорий. Первая — полунищая пьянка интеллигенции, кухонный треп за политику, иногда чтение стихов и песни под гитару. Тут много водки и мало закуски. Вторая — добропорядочная пролетарская пьянка, во время которой супруга хозяина квартиры, раскрасневшаяся дебелая Марья Гавриловна, то и дело бегает на кухню и уговаривает мужчин, солидно выпивающих и степенно беседующих о деловых качествах нового бригадира: «Закусывайте, мальчики, закусывайте!» И третья — пьянка люмпена. Эта пьянка — самая непредсказуемая, самая мерзкая и грязная. Разве что Горький, побывавший «на дне», мог бы описать эту феерию… Но жители острова Капри его бы не поняли. У них — своя пьянка, у нас — своя.

Именно такое мероприятие и начиналось в три часа пополудни в квартире Юрия Филатова. С той только разницей, что присутствовал на ней гость из державы, которая в области «вдумчивого пьянства» всегда тянулась в хвосте великой России.

— Ну что, Галка, полегчало? — сочувственно спросил успевший проникнуться к ней белорус.

Тридцатилетняя пьянчужка, которой на вид можно было дать все пятьдесят, приняла свои сто граммов и теперь осоловело сидела на табуретке, так и не сняв долгополое пальто цвета кабачковой икры. Наконец она подняла глаза и прочувственно вымолвила:

— Ну, мужики…

Больше слов у нее не было. Галка молча поднялась, отнесла пальто в прихожую, вымыла руки и… принялась командовать:

— Фил, поскольку у нас гость, стол скатертью накрой. Не боись, я потом постираю. Шура, разгружай сумки, водку в холодильник… Нет, эту, которая начатая, оставь… Юра, стол накрыл? Теперь тарелки расставляй…

Сама «хозяйка», у которой оказались недюжинные дарования сервировщицы (немудрено — только три года назад ее поперли за пьянство из серьезного ресторана), быстро орудовала ножом, нарезая овощи для салата. Вошедший Фил с трудом узнавал сто лет знакомую соседку.

— Чего стоишь? — обратила на него внимание Галина. — Бери колбасу нарезай! Шура, ты типа гость, ничего, если припашу? Вот в эту миску майонеза налей и размешай… Да, потом на стол неси.

В дверь позвонили: длинный, короткий, снова длинный.

— Это Колян, — с уверенностью сказал Филатов и отправился открывать. И точно — на пороге стоял принаряженный по случаю субботы в чистые брюки и рубашку сантехник. Почти трезвый и благостный, чисто выбритый и даже пахнущий чем-то вроде одеколона.

— Э-э… Я не вовремя? — спросил он, услышав доносящийся из кухни шум.

— Заходи, дурилка картонная! — пропустил его в квартиру Юра. — Знакомься, это Саша, он к нам из Беларуси приехал.

— С прибытием, — чинно пожал Коля руку учителю. — Как там ваш президент поживает?

— Поживает… — скучно ответил Позняк и тяжело вздохнул.

— Ну и ладненько, — не стал вдаваться в подробности слесарь. — Так это приезд гостя отмечаем?

— Ну дык елы-палы! — утвердительно ответил Филатов. В прошлом году ему попалась книжка про «митьков», и теперь он куда ни попадя вставлял «митьковскую лексику». — Присоединяйся. Там Галина хозяйством занимается, скоро за стол сядем.

Через час слегка захмелевшие «москвичи и гости столицы» выпили за «Союз нерушимый республик свободных», что свидетельствовало о том, что первая стадия пьянки подходит к концу. Наступило время трепа. Пьянка люмпенов в этом отношении весьма похожа на пьянку интеллигенции: и тем и другим есть о чем рассказать и вспомнить. Подлинные пролетарии в этом отношении проигрывают.

— Слышь, Шура, — обратилась Галина к Позняку, — так как получилось, что ты в Москве впервые?

— Да так и получилось. Союз развалился, когда мне семнадцати не было, в армии отслужил, уже в белорусской, потом в пединституте учился, на филологическом, вернулся в свои Ушачи — работы нормальной нет, пять часов в неделю давали… Ну, я и пошел детишек учить плашки строгать. Какая тут Москва? Да у нас большинство никогда в России не было!

— Я вот тоже в Беларуси не был, — произнес Колян, закуривая сигарету. — Там у вас, говорят, рыбалка хорошая.

— Что есть, то есть, — с готовностью подтвердил учитель. — Пока не перевелась рыбка…

Галина, которая уже захорошела, отыскала на столе кусок копченой рыбы и принялась его внимательно рассматривать. Потом отложила его в сторону и глубокомысленно произнесла:

— А если бы Ленина в мавзолее закоптить, он тоже сохранился бы?

Мужики оторопели. Сравнение мумии вождя с копченой рыбой не приходило им в голову даже по самой большой пьяни. Первым заржал Позняк, и тут же комната наполнилась громовым хохотом. Отсмеявшись, учитель вытер слезу и сказал:

— Н-да, Ленин и теперь живее всех живых. А вот у нас в газете, в Ушачах, мужик работает, корреспондент, так он с Лениным пил. Прямо в мавзолее.

— Как это? — уставился на него Филатов.

— А вот так. Он потом хвастался, что единственный в мире пил водку из горла прямо у тела вождя.

— Ну-ка, ну-ка, расскажи!

— Году в девяносто пятом поехал этот хлопец в Москву. Типа по делам, а на самом деле просто оторваться захотелось. Приехал, с порога стакан засосал и стал думать, а где это приключений найти. В Москве у него знакомые были, тоже репортеры какие-то, но оказались в тот момент, как на грех, в КПЗ — их за дебош в кабаке на трое суток повязали. Так что пришлось ему одному голливудить.

Ну, взял он бутылку и пошел по городу. А куда тут у вас в Москве идти?..

Москвичи усмехнулись, Фил разлил водку в рюмки. Позняк продолжал:

— Так как идти некуда, отправился он на Красную площадь. Смотрит — мавзолей стоит. И никого нет. Караул тогда уже сняли. Двери нараспашку. Мент бродит метрах в ста. Заходит. Пусто! Он потом рассказывал, что и представить такого не мог — чтобы в мавзолее пусто было, один Ленин лежал. Он походил-походил вокруг гроба… И начал бутылку открывать. Ну, просто ему выпить захотелось, а где — без разницы было. Откупорил водку и стал пить. Прямо из горла. И минут за пять он полбутылки и засандалил. Пробкой заткнул, походил еще, снова приложился и тут голоса услышал. Какие-то японцы явились…

— И дальше что?

— Да ничего. Вышел он, вдоль стены прошелся, там еще глотнул, потом в собор Василия Блаженного подался — реставрировали его тогда, там тоже выпил, а последний глоток уже на Лобном месте сделал. Тут бутылка и кончилась.

— М-да… — озадаченно протянул Филатов. — Историческая личность этот твой журналист…

— И не говори, Юра, — подтвердил Позняк. — Он вечно в истории влипает. Вот вы когда-нибудь слышали, чтобы мужик в гинекологии лежал?

— Чего? — переспросила Галя. — Как лежал? Он что, на «сохранении» был, что ли?

— Это его женка была на «сохранении». А он к ней пьяный в дугу заявился. И прямо в палате вырубился. Что с ним делать? Женка его на свою кровать положила, с головой укрыла и ходит, молится, чтобы медсестра не зашла.

Все захохотали, представив всю пикантность ситуации.

— А соседки что же? Или она одна лежала?

— Да нет, там еще три тетки были. Ну, так они с пониманием отнеслись. Он там, понимаешь, брюки обрыгал, так они его раздели и прямо в трусах положили.

Филатов уже не мог продохнуть от душившего смеха:

— Елы-палы… ноги волосатые из-под одеяла… в гинекологии… Так и обошлось?

— Часа три он там отдыхал. Потом проспался и домой пошел. А женка дочку родила. Маргаритой назвали.

Ближе к ночи пьянка утратила всякую схему, тему и идею. И превратилась в классическую люмпенскую пьянку, когда все безобразно ужрались, каждый бубнит себе под нос, не замечая окружающих, кто-то путает угол комнаты с туалетом, пол пьющих уже не имеет никакого значения, а съеденное и выпитое так и норовит попроситься наружу.

И был вечер, и было утро. День второй.

Воскресным утром Филатов проснулся оттого, что ощутил непонятную тяжесть, придавившую его к дивану. Спихнув с себя чье-то тело, хрюкнувшее и захрапевшее, он с трудом разлепил глаза и попробовал вспомнить: а что вчера такое было? Память возвращалась с трудом. Приподнявшись на локтях, Фил огляделся и решил, что могло быть и хуже. Во всяком случае, комната была на месте, запахов крови и тления (а он слишком хорошо их знал) не чувствовалось, пожара тоже не произошло. Значит, все в порядке.

Фил лежал с краю, посредине вытянулось тело Гали, у стены похрапывал белорусский гость. Сосед Коля, очевидно, смог доползти до своей квартиры. Короче, все было как всегда. «Пора вставать», — подумал Юрий и в два приема поднялся с постели. Подошел к столу, налил рюмку водки, выпил. Почти сразу опрокинул и другую.

«На этом все», — твердо решил он. — Эти пусть опохмеляются сколько влезет, а мне хватит».

То, что сегодня пить ему больше не следует, Филатов чувствовал интуитивно. Это была только часть сложного комплекса предчувствий, которые всегда посещали его незадолго до важных событий, способных сильно повлиять на его дальнейшую судьбу.

ГЛАВА 5

Предчувствие редко обманывало лейтенанта запаса Юрия Филатова. Он никогда не задумывался над тем, почему отдавал десантному взводу команду «Ложись!» за секунду до автоматной очереди; почему, сидя за рулем машины, сворачивал в совершенно ненужный ему переулок, — и пули киллера уходили в «молоко»; да и вообще почему он делал так, а не иначе… И в этот раз он не строил никаких логических схем — просто, как в чеченском ауле, отдал себе команду: «Хватит!»

…Воскресенье было мрачным — не только в смысле погоды. Стрелка прибора, который мог бы измерить настроение Фила, в это утро оставалась на самой низкой отметке. Пара рюмок водки не помогла — сняла абстиненцию и только. То, что чувствовал Юра, перекрыв себе «краник», чувствует каждый алкоголик, решивший выйти из долгого тяжелого запоя. Вот только не у всякого хватит на это силы воли. У Филатова ее хватало всегда: команды, даже отданные самому себе, не обсуждают.

Чтобы избежать соблазна (зачем лишние муки?) Филатов сходил к Коле-слесарю, успевшему проспаться, привел к себе, опохмелил и, оставив «ценные указания», ушел из квартиры на весь день.

Вернувшись, он застал все тех же за тем же столом, само собой, в зюзю пьяных, слюнявых и сопливых и, отвратившись душой, созвонился с былой подругой и отправился к ней ночевать. Ухода хозяина никто не заметил.

Ну, а понедельник, как водится, день тяжелый. Филатов помнил, что сегодня «белорусский гость» должен отъехать на родину учить деток пользоваться молотком и лобзиком. Попрощавшись с подругой, Фил прибыл домой… в самый разгар бурной любовной сцены. На его древнем диване, который давно уже забыл, что значит быть ложем страсти, и по сей причине зверски стонал и скрипел, Галина оседлала Шурика и, закрыв глаза, получала свою часть кайфа от этой бедной на удовольствия жизни. Появление хозяина заметил только диван, который как раз в тот момент, когда Филатов зашел в комнату, с грохотом развалился. Юра расхохотался и вышел на кухню, предоставив незадачливым любовникам самим решать возникшую проблему.

На кухне в позе мыслителя сидел Коля. Перед ним на столе стояла ополовиненная бутылка водки.

— Явился наконец, — приветствовал слесарь отставного десантника. — Тут, понимаешь, трагедь, а он где-то лётает…

— Что за трагедь? — не понял Юра.

— Галка в твоего Шурика втюхалась. Говорит, или бери меня в свои… как их там… Ушачи, или в Москве оставайся. Будет, мол, тебе, и стол, и дом, и регистрация.

— А он что?

— Что-что… У него в Беларуси жена и сыну два года.

— Трагедь… — усмехнулся Фил.

— Вот и я говорю. Ему сегодня ехать, а он лыка не вяжет. Да еще диван твой. Второй раз за ночь ломается.

— Слышь, Фил, — в кухню вошла Галка, задрапированная, по простоте душевной, в простыню. — Там Сашенька твой диван чинит. Только ему помочь надо. У него из всех конечностей только одна осталась… здоровая.

Мужики понимающе засмеялись.

— Галя, ему ехать надо. А диван я сам починю, — сказал Фил, закуривая сигарету.

— Ты что, Юрочка! Ну куда он такой поедет? — заюлила женщина. — Я его к себе отведу, пусть в ванне помоется, отойдет, тогда и поедет к своим бульбашам!

В дверях появилась нескладная фигура Шурика.

— Юр, ну ты, это, извини. Подломали тебе мебель… — учитель труда пошатывался, но брюки и рубашку натянуть сумел. Хотя ширинку так и не застегнул.

Тут же затараторила Галка:

— Сашенька, подожди, сейчас оденусь, пойдем ко мне!

С этими словами она исчезла в комнате.

— Шурик, тебе ехать сегодня, ты помнишь? — спросил Филатов. — А то смотри, с работы вылетишь.

— Я помню, Юра, спасибо. Сейчас, умоюсь только. Ты за меня не беспокойся. Спасибо, классно погудели.

— Теперь будешь знать, что такое московская пьянка, — встрял Коля. — Это тебе не в мавзолее бухать!

— Это точно, — слабо улыбнулся Позняк и скрылся за дверью ванной.

В этот момент зазвонил телефон. Филатов в последние месяцы так отвык от этого звука, что невольно вздрогнул.

— Здравствуйте. Могу ли я услышать Юрия Филатова? — раздался в трубке голос с легким грузинским акцентом.

— Слушаю…

— Не узнаешь? Не узнае-ешь… Это Марабдели тебя беспокоит.

— Арсен… Господи… Откуда ты взялся-то?

— Откуда все люди берутся, лейтенант. Чем ты сейчас занимаешься? Я имею в виду по жизни.

Филатов замялся:

— Понимаешь, я… Ну, грузчиком работаю. Вот так.

— Я надеюсь, это не твое призвание? — ехидно спросил бывший командир роты.

Филатов засмеялся:

— Зато помогает не терять форму. Как разгрузишь фуру — считай, марш-бросок совершил.

— Ну-ну… Короче говоря, надо встретиться. Работенка для тебя есть.

— Где и когда? — четко спросил Филатов. Быть грузчиком всю оставшуюся жизнь он не собирался.

— Давай вечером, я к тебе заеду. Только не кипешись, знаю, что не богато живешь…

Все оставшееся до встречи время Филатов посвятил уборке квартиры. Коля отправился на работу, Позняка увела Галина, и бывший десантник начал разгребать завалы, оставшиеся после глобальной пьянки. Засунул в холодильник все съедобное и оставшуюся водку (духу не хватило ее вылить), бросил скатерть в бак с грязным бельем (крышка бака уже не закрывалась), вынес два ведра мусора, с грехом пополам привел в божеский вид многострадальный диван, напоследок вымыл пол и остался доволен. Бедно, зато чисто.

Арсен позвонил в дверь около восьми вечера. Десантники обнялись, Юрий пригласил гостя в комнату. Перед этим подполковник протянул ему пакет, в котором что-то булькало и шелестело. На этот раз предубеждения к спиртному у Юры не возникло.

Потом они сидели в комнате и пили коньяк, закусывая чем-то совершенно для Филатова непонятным. Марабдели не спешил раскрыть кулинарный секрет, да и к делу переходить не торопился. Наконец он оторвался от созерцания дыры в обоях, формой напоминавшей Африку, и спросил:

— Тебе фамилия Васнецов ни о чем не говорит?

Филатов на минуту задумался.

— Если речь не идет о художнике, то я никого другого с такой фамилией не знаю.

— Понятно. Это бизнесмен, честный, насколько можно быть честным по нынешним временам, состояние сделал на своем изобретении.

— А что он изобрел такое? — уточнил Филатов.

— Новое дорожное покрытие с какими-то там непревзойденными качествами. Ну, по мне — гудрон как гудрон, но аварийность на таких трассах гораздо меньше. Так вот, зная тебя, я предпочел сразу заметить, что это мужик порядочный. Я в его фирме начальник охраны.

— И что, ты меня в его охрану сватаешь?

— Почти угадал. — Арсен отпил коньяку и потянулся за сигаретой.

— Да не томи ты, елы-палы! — не выдержал Юра.

— «Дык» сказать забыл, — флегматично отреагировал Марабдели. — «Митьки» говорят: «Дык елы-палы». Я тоже Шинкарева читал. «Дык» вот. В городе появился маньяк, который насилует и убивает подростков. Пацанов, в смысле. У моего босса есть сын. Единственный. Парню тринадцать лет. Васнецов поручил мне найти для него персонального «пастуха».

Филатов смутился:

— Арсен, я ж никогда детей не охранял! Тут подход особый нужен…

— Конечно, нужен. Но… Дело в том, что Костик — так его зовут — в чем-то копия тебя. Такой же прямой, как… как штык от трехлинейки.

— Тем более, он меня «в штыки» и воспримет…

— Это как подойдешь. Парень единоборствами занимается… Короче говоря, если бы я не был уверен, что вы сойдетесь, я бы к тебе не пришел. Да, к слову: платить он будет очень хорошо. Скажем, для начала три тысячи в месяц. Но и ответственность, сам понимаешь…

— Понимаю, — задумчиво произнес Филатов. — Сколько у меня есть времени подумать?

— Коньяку еще много, — подмигнул Марабдели. — Думай… А в общем, у тебя есть время до среды. Завтра как-никак 8 марта.

Утро Женского дня выдалось на редкость ясным. Филатов был далек от банальных мыслей типа «сама природа решила поздравить…» и так далее, но и его настроение поднялось. Короче, проснулся он бодрым, опохмелиться после вчерашнего коньяка не тянуло ни капельки, в квартире был порядок, и, главное, появилась перспектива новой работы. Конечно, не бог весть какой — почти сорокалетнему мужику «пасти» тринадцатилетнего пацана… Но, по здравому размышлению, это все-таки лучше, чем разгружать фуры с разным барахлом, а потом глушить водку в компании «деклассированных элементов».

Предстоял целый день безделья. Марабдели должен был звонить завтра в восемь утра, и, если он согласится, в десять надлежало быть у работодателя. Пока же можно ознакомиться со статьей в «Московском бульваре», которую оставил Арсен.

Статья оставила гнусное впечатление. Не то чтобы журналистка, написавшая ее, смаковала подробности и в деталях описывала состояние ануса жертв, чем порой любят заниматься «корифеи пера» из бульварных газетенок. Филатов прекрасно знал подноготную уголовного мира Москвы, но люди, с которыми он привык иметь дело, не были маньяками. Они могли убить и занимались этим достаточно часто, но убивали исключительно из-за денег. Здесь же был налицо классический маньяк с сексуальным уклоном. С такими Филатову встречаться не доводилось, об их психологии он ничего не знал и решил наверстать упущенное, используя Интернет и свободный день.

Круглосуточное интернет-кафе располагалось неподалеку и было открыто в выходные и праздники. Азами компьютерной грамоты Филатов владел, во всяком случае, найти во Всемирной паутине нужную информацию для него труда не составило, и вскоре он уже просматривал материалы о маньяках, которых оказалось великое множество. Только Чикатило и Матусевичу было посвящено столько ссылок, что не хватило бы недели на их подробное изучение. Фил решил найти что-нибудь поновей.

Вскоре он понял, что на новой работе отдыхать не придется. Наступила весна, а ее приход ежегодно приносил с собой слухи о серийных убийцах, насильниках и людоедах. И часто слухи становились прямым отражением фактов. Пару лет назад с начала февраля жителей Бердянска шокировало известие о появлении в городе маньяка, убивавшего женщин. В поисках злодея правоохранительные органы Запорожья буквально сбились с ног, а подозреваемый, которого за глаза окрестили «бердянский маньяк», неожиданно сам явился в милицию и рассказал об одиннадцати убийствах.

Историю «ховринского маньяка», державшего в страхе жителей нескольких микрорайонов на севере Москвы, Филатов помнил хорошо. Пресса о ней в свое время писала много и с «чувством». В этом случае убийства продолжались первые три месяца года. С наступлением темноты какая-то мразь подкарауливала женщин и убивала их. Первое преступление датировано 26 декабря, а к марту следующего года список жертв насчитывал уже пять фамилий. Кто-то высматривал хорошо одетую женщину, шел за ней до безлюдного места и бил сзади по голове.

Здесь милиция не спала. Кто-то «стуканул», что к нападениям может быть причастен некий Владимир Белов. Он уже задерживался за подобные дела, а в 1991 году получил срок за разбойное нападение и убийство. Отбыв всего 10 из 15 лет, Белов освободился досрочно и вернулся к «любимому делу». Белов был знаком с неким Сергеем Шабановым, который тоже был судим и «топтал» одну зону с Беловым. Шабанов и преподал Белову несколько уроков обращения с бейсбольной битой. Он хорошо знал, как ударить по голове, чтобы жертва моментально потеряла сознание, но не жизнь. Судя по всему, Белов оказался не очень прилежным учеником и бил, не задумываясь о последствиях. В начале апреля оперативники задержали обоих. Уже за решеткой Владимир Белов немало удивил следователей, утверждая, что раскаивается в совершенном.

«Тьфу, пакость, — подумал бывший десантник. — Сколько ж таких гадов…»

Гадов было много. И все они были разные. Один другого гаже. А когда Фил наткнулся на людоедов…

43-летний уроженец Чебоксар В. Николаев отбывает пожизненное заключение в колонии «Черный дельфин» в Соль-Илецке. Поначалу осужденные боялись находиться с Николаевым в одной камере. Все-таки людоед. Но Николаев оказался на редкость смирным. «Я вас не трону, и вы ко мне не лезьте», — заявил он соседям.

Несколько лет назад после пьяного застолья (тут Филатова передернуло) Николаев ударил собутыльника по голове и заснул, а утром обнаружил, что дружок мертв. Тогда Николаев оттащил труп в ванную, где кухонным ножом отрезал жертве голову, руки и ноги, а затем… оттяпал кусок мяса и сварил. Когда вечером у Николаева собралась компания, хозяин потчевал гостей человечиной, не объясняя, что за мясо у него на столе.

Спустя несколько месяцев — аналогичная история. В этот раз, потчуя товарищей, людоед оставил себе сердце, почки и печень убитого: по его собственным словам, он их «сам очень любит и делиться не намерен ни с кем». О происшедшем Николаев рассказывал с ухмылкой. По его словам, часть мяса он отнес на базар: «Покупателям говорил, что это кенгурятина. Продал-то я немного, килограммов пять, может, наберется». На вырученные деньги Николаев купил денатурата, а вечером сделал себе пельмени. С человеческим мясом.

Филатова чуть не вырвало. Он сам не был кисейной барышней и крови всяких сволочей пролил достаточно, но… Он продолжал читать справки о маньяках, людоедах, серийных убийцах и прочей дряни.

«Все это понятно, — подумал Филатов. — Но почему они становятся такими? Надо поискать теорию». Вскоре на экране монитора появился очередной сайт. Это было уже ближе к теме.

Оказывается, читал Филатов, психиатры поделили маньяков на три группы. Первые — совершающие преступления на сексуальной почве, под влиянием так называемого «основного инстинкта». Вторые — это те, кто идет на немотивированное жестокое убийство. И, наконец, последние — людоеды.

По словам известного российского специалиста в области психиатрии Михаила Виноградова, «за последние пару лет известно по крайней мере десять случаев каннибализма». «Всех этих людей по-житейски мы считаем ненормальными, — говорит Виноградов. — В психиатрии точка зрения более сложная. Существует два четких критерия: вменяем человек или нет. Если человек осознает, что делает, то вменяем, если не осознает — нет». В подавляющем большинстве случаев современная российская психиатрия признает маньяков вменяемыми, а значит, подпадающими под уголовную ответственность. «Есть и те, кто совершает серийные преступления под влиянием, например, галлюцинаций, но таких крайне мало», — говорит Виноградов.

Между тем психиатры предупреждают, что именно в весенний период увеличивается частота нервно-психических расстройств. По словам руководителя клинического отделения московского НИИ психиатрии Минздрава РФ профессора Юрия Полищука, одной из главных причин возникновения психических расстройств является «увеличение светового дня и повышение активности солнца».

Распознать маньяка неспециалисту невозможно. Это общее мнение и милиционеров и психиатров. «Маньяки, ощущая в себе определенные странности, стараются хорошо одеваться, ясно говорить, словом, не выделяться из толпы. Они даже стараются выглядеть чуть лучше других. Делают все, чтобы не вызывать подозрений», — утверждает Михаил Виноградов. Поэтому милиционеры советуют: «Если вас смущает поведение случайного попутчика, постарайтесь отделаться от него под любым предлогом, отойдите туда, где будете на виду. Главное — не оставаться с маньяком один на один». Для этого, собственно, Филатова и наняли.

«Чем это я в Женский день занимаюсь?» — ошеломленно подумал он, встал из-за компьютера и вышел из интернет-кафе.

Тут же ему захотелось выпить. Не так чтобы очень, как бывает с похмелюги, но просто слегка расслабиться. Он не дошел еще до той стадии, когда принятые сто граммов обязательно переходят в запой. Филатов подсчитал наличность и решил, что зайти в небольшой итальянский ресторанчик, где барменом работал его знакомый, будет не слишком сильным ударом по его карману. Проехав несколько остановок, он вышел у старого семиэтажного дома сталинской постройки, где в полуподвале располагалось заведение с претенциозным названием «У Борджиа». Сам великий отравитель перевернулся бы в гробу, если бы узнал, что в кабачке его имени не только не травят клиентов, но и, наоборот, предлагают весьма вкусные блюда.

Филатов не был знатоком кулинарии. Он ел, что ему нравится, а чаще — что мог себе позволить, и распознавал блюда по вкусу, но отнюдь не по названию. Бармен Гриша Тишман был его полной противоположностью и мог навскидку перечислить сотню блюд, содержащих, например, отварной рубец. Фил ценил профессионалов, и у них с Гришей завязались приятельские отношения.

Спустившись по лестнице в полутьму ресторанчика и миновав небольшое фойе с гардеробом, десантник огляделся. Ресторан был почти пуст, только в дальнем углу, слева от стойки, расположилась воркующая парочка да неподалеку от нее за столом одиноко потягивала вино девушка, скорее, на взгляд Филатова, молодая женщина в белом пиджаке. У полукруглой стойки бара никого не было, Гриша бездельничал, по обыкновению всех барменов в который раз протирая и без того блестящие бокалы. «Это у них что, особый род медитации?» — промелькнуло в голове Филатова. Он подошел к стойке.

— Привет, Григорий. С праздничком тебя!

— Чего? — вытаращил глаза бармен. — Фил, ты явно перебрал. Я как бы не по тем делам…

— Ну вот, уже и с праздником его не поздравь… Ладно, не хочешь — как хочешь. Налей-ка мне на два пальца.

Гриша поставил на стол фужер и, не отмеряя, налил сто граммов «Смирновки». У него было прекрасное чувство меры, и больше чем на пять граммов в ту или иную сторону он не ошибался.

— Соку дать? Томатного…

Филатов утвердительно кивнул. Из «запивательных» средств он признавал только это.

— Что-то пусто у тебя, — произнес десантник, отпив половину фужера. — Вроде праздник, а народ не гуляет…

— К вечеру набегут, куда они денутся, — равнодушно ответил бармен. — Ты-то что, по-прежнему мышцы на разгрузке качаешь?

— Как тебе сказать… Вроде замаячило кое-что. Пока говорить рано, как бы не спугнуть…

— Ну, тогда не надо…

На лестнице раздался топот, и в ресторан ввалилась компания из трех изрядно подвыпивших «качков», принадлежавших к той же породе, к которой относились охранники «лохотрона» в Лужниках. «Качки» остановились возле бара, и тут один из них заметил одинокую девушку, сидящую в глубине зала.

— О, братва, есть кого поздравить, — пьяно загоготал парень. — Пошли, в натуре, составим компанию.

Через несколько секунд кожаные куртки парней заслонили от глаз Филатова белый пиджак девушки. Чуть позже до него донесся ее голос:

— Вы не могли бы оставить меня в покое? Хотя бы в честь праздника…

— Покой нам только снится! — продекламировал, наверное, наиболее начитанный из троицы. — Вот у женщин есть свой праздник, а у нас, бедных, нет. Несправедливо! Так, братва?

Братва согласно зашумела, отодвинула стулья и уселась вокруг столика. Девушка резко встала, но ее тут же бесцеремонно усадили на место. Один из «качков» обернулся к бармену, видимо надеясь получить выпивку. Но вместо бармена к столику уже двигался Филатов.

— Так, мужики. Встали и свалили, — Филатов не собирался тратить слова на тех, кто их не понимает.

Если бы «качки» не были хорошо поддавши, они поняли бы, что шутить с ними никто не собирается. Но их путешествие по барам началось давно, да и численное преимущество было за ними. Поэтому, тоже не тратя слов, сидевший спиной к десантнику парень крутнулся спиралью и ударил Филатова снизу вверх. Точнее, попытался ударить. Юрий, само собой, дожидаться этого не стал, а просто перехватил руку нападавшего и, используя силу удара, отправил его на пол, одновременно нанося ему удар ребром ладони в переносицу. Парень хрюкнул и мешком свалился под стол.

Двое оставшихся проявили, несмотря на опьянение, завидную реакцию и тут же с двух сторон набросились на Филатова. «Качки» знали кое-какие приемы, так что Юрию понадобилось целых пять минут, чтобы уложить первого из них на пол рядом с товарищем. Рука оставшегося на ногах бандюгана потянулась за пазуху. Филатов, который слишком хорошо знал, что последует за этим жестом, ухватился за край стола с намерением перевернуть его… И опоздал на пару секунд. Девушка — Филатов так и не научился предвидеть и понимать поступки представительниц прекрасной половины человечества — схватила стоявшую на соседнем столике глиняную вазу, выполненную в форме этрусской амфоры, и изо всей силы саданула ею в висок ничего не подозревавшего мужика. Ваза разлетелась вдребезги, и в тот же момент десантник прыгнул через так и оставшийся на месте стол, пяткой впечатывая в грудь «качка» предполагаемый «ствол». Хрустнули ребра. Разборка была закончена.

Потирая ушибленные о чей-то подбородок костяшки пальцев, он шутливо поклонился девушке:

— К вашим услугам, мадемуазель!

Девушка, только что вполне профессионально, но чисто по-женски вырубившая здоровенного мужика, пришла в себя на удивление быстро:

— Благодарю, сударь. Не перевелись еще настоящие джентльмены. Вы всех своих знакомых так с праздником поздравляете?

Филатов наконец смог рассмотреть девушку. Хороша, ничего не скажешь. Волосы огненные, носик… как раз такой, как он любил — чуть-чуть курносый… А глаза… Короче, теперь нужно было приходить в себя самому Филу.

— Ну-у… Э-э… Если на каждую мою знакомую придется по трое хулиганов… сразу… то даже меня не хватит, — крайне неуклюже пошутил он, еще не понимая, что шутка звучит несколько двусмысленно.

— У вас столько подруг? Я за вас рада, — надула губки девушка. — Тем не менее я вам благодарна.

И тут Филатов повел себя как последний донжуан:

— Может быть, вы оставите мне свой телефон? Только побыстрее, а то милиция явится…

Девушка усмехнулась:

— С одним условием: вы мне тоже свой оставите. Полезно иметь телефон столь выдающегося драчуна. Мало ли что… И, если можно, где работаете…

— С радостью, — сказал Филатов и продиктовал девушке номер, добавив заодно, что собирается работать охранником сына крупного бизнесмена, а взамен получил визитную карточку, отпечатанную на голубоватой бумаге.

Девушка ушла. Гриша выпустил Филатова через служебный вход. Провожаемый уважительными взглядами поваров и официанток, он покинул ресторан и только за несколько кварталов от него внимательно рассмотрел визитку своей новой знакомой.

На визитке стояло имя «Зина Зубатова» и место работы: «Редакция газеты “Московский бульвар”».

ГЛАВА 6

Получив согласие Филатова, Арсен назвал ему адрес конторы Васнецова и велел прибыть ровно к десяти утра. Надев свой единственный выходной костюм, купленный за большие деньги одним из его клиентов (в охране Филатов работал не первый раз), он ровно в назначенное время оказался в приемной генерального директора фирмы «Дорога ЛТД».

— Здравствуйте, — обратился он к молоденькой длинноногой (а иной она и быть не могла) секретарше, пальчики которой уверенно порхали по клавиатуре компьютера. — Я Филатов…

— Да-да, вас ждут, — отозвалась девушка и произнесла в микрофон селектора: — Василий Васильевич, здесь Филатов…

— Пусть заходит, — отозвался селектор.

В кабинете, где очутился десантник, уже находился Марабдели. Он красноречиво посмотрел на часы:

— Минута в минуту. Ты не изменился. Знакомьтесь. Это Василий Васильевич Васнецов, генеральный директор нашей фирмы. А это Юрий Алексеевич Филатов.

Представленные друг другу мужчины молча пожали друг другу руки. Потом Васнецов подвинул гостю простую хрустальную пепельницу:

— Курите, Юрий Алексеевич. Если, конечно, вы курите.

Филатов достал пачку «Явы» и прикурил от золоченой зажигалки, лежавшей около пепельницы. Остальные последовали его примеру. С полминуты в кабинете стояла тишина, прерываемая лишь звуком выпускаемого изо рта дыма.

— Насколько я понял, вы дали согласие поработать у нас, — начал Васнецов. — Арсену Родионовичу я доверяю. Лучшей рекомендации, чем его слово, быть не может. Но вы должны понять: вам поручается охранять не мое бренное тело, много пожившее и много повидавшее. Мой сын — это все, что у меня есть. Бабки, как принято говорить, и фирма — это вторично, лишь бы он был жив и здоров. Собственно, я и затеял этот бизнес с турбогудроном ради него. Чтобы жил по-человечески, мог себе позволить в юности то, что мы получили в старости, когда уже и желания особого нет… Ну да ладно, это проблемы наши. Я хотел бы услышать от вас несколько слов… скажем так, о себе, любимом. В смысле, не обо мне, а о вас.

Филатов потушил сигарету, откашлялся в кулак и сказал:

— Скорее всего Арсен про меня вам все выложил. Но, как водится, он личность своего протеже мог и приукрасить. Скажу сразу, Василий Васильевич: я человек простой, некоторые меня считали даже слишком простым…

— Заметьте, Василий Васильевич, он говорит в прошедшем времени, — вставил Марабдели.

Филатов кивнул.

— Но это так, к слову. Последние месяцы я, можно сказать, выпал из обоймы. Работал грузчиком — это я говорю для того, чтобы сразу расставить точки над «i». Но квалификации, судя по всему, не утратил. Драться, во всяком случае, не разучился. Но дело в том, что я никогда не работал с пацанами, Арсена я предупреждал. Трудности в основном в этом и заключаются…

— Понятно, — произнес Васнецов. — С пацанами, вошедшими в переходный возраст, дело иметь сложно. Гормоны играют, а гормоны — вещь сильная и непредсказуемая. Про Костика я скажу так: он максималист. Как и вы, судя по рассказу Арсена Родионовича. Именно это и обнадеживает. Парень почти не признает полутонов, и это, видимо, не возрастное у него — характер такой от рождения. Два года назад стал заниматься восточными единоборствами, я ему учителя нашел — Паком его зовут. С тех пор вообще сладу с парнем не стало — во все дыры нос сует, Робин Гуд этакий.

— Скажите, Василий Васильевич… Было ли что-то такое, ну, случай какой-нибудь, после которого вы его отправили учиться драться? — спросил Филатов.

— Было, конечно. Напали на него в парке хулиганы, позапрошлым летом. Ну, какие хулиганы — щенки лет по шестнадцать. Правда, много их было, человек семь, и, как оказалось, с кастетами. Нянька его как раз отлучилась тогда… Покалечили бы парня, отморозки гребаные, они же за такими «благополучными» детьми охотятся. Но тут повезло. Появился какой-то мужчина и раскидал этих мерзавцев. Да так красиво, что Костик залюбовался. Нянька его, Василиса Романовна, прибегает — мать честная! Стоит Костик с фонарем под глазом, а вокруг хулиганы ползают, встать не могут. Мужчина этот ушел, только, Костя говорит, подмигнул ему. Василиса сперва сдурела, говорит: «Костик, за что ты их?» — Васнецов, а вслед за ним и Арсен с Юрой дружно рассмеялись. — Короче говоря, пристал ко мне сын как банный лист — отдай его учиться карате или самбо, на худой конец. Тогда-то мне Пак и подвернулся.

— Теперь ясно, — с загадочной улыбкой сказал Филатов. — Думаю, мы найдем с Костей общий язык.

— Я тоже так думаю. Технические подробности вам разъяснит Арсен Родионович.

— Слушай, а чего это ты так ухмыльнулся, когда Васнецов про это дело в парке рассказывал? — подозрительно спросил подполковник. — Уж не ты ли…

— А что, я такой в Москве один, что ли? — вопросом на вопрос ответил Филатов.

— Такой — один, — убежденно ответил Марабдели. — Ладно. Сейчас пойдем в гараж, я покажу машину, на которой будешь возить отрока. Документы Ирочка — ты ее в приемной видел — подготовит тем временем. Потом поедем домой к Василию Васильевичу».

— Подожди, подожди, — остановил его Филатов. — А сам-то Константин знает, что ему персональную охрану выделили?

Марабдели замялся:

— Ну… вообще-то, не знает. Но узнает в самой скорости. Не боись, десантник, прорвемся!

Прорываться пришлось с боем. Приехав на Патриаршие пруды и припарковав на стоянке автомобили (Арсен водил джип «гранд чероки», Юре достался тоже джип, но «мицубиси»), они поднялись в квартиру, и Марабдели представил нового охранника Василисе Романовне. Высокая статная женщина лет пятидесяти не очень удивилась, увидев Филатова и узнав, какие функции ему придется выполнять. Васнецов намекнул пару дней назад, что собирается нанять для сына охранника и сделать это втайне от самого Кости. Поэтому, окинув Юрия внимательным взглядом, она сказала лишь:

— Ну, дождитесь малыша. Посмотрим, как он вас примет. Не думаю, что хлебом-солью…

Она оказалась права.

— Костя, — очень серьезно начал Марабдели, едва лишь паренек переступил порог квартиры и сбросил с плеч школьный рюкзак, — познакомься. Это Юрий Алексеевич. Папа хочет, чтобы он стал твоим охранником.

— Ща. Я не корова, чтобы меня пасти, — отмахнулся Костик и прошел к себе в комнату, не обратив на Филатова никакого внимания. Юра, наоборот, всмотрелся в лицо паренька очень внимательно. И понял, что не ошибся.

Несколько лет назад Филатов зарабатывал на жизнь тем, что занимался частным извозом. На древней отцовской «Победе» он возил пассажиров, пока не попал в одну из своих многочисленных «историй», окончившуюся большой разборкой с чеченцами и вынужденным исчезновением. Все считали его погибшим, но у Филатова, как у кошки, было много жизней.

«Покойный» Филатов шел по Центральному парку, наблюдая за мамашами с колясками и папашами с пивом. Делать ему было совершенно нечего, будущее было настолько туманно, что туманней некуда. Только что он по требованию чеченцев, похитивших его знакомую с дочерью, «убрал» одного из могущественных криминальных авторитетов Москвы, затем расправился и с самими чеченцами. «Победа» оказалась на дне Москвы-реки, тело водителя не нашли, посчитали, что его унесло водой, и записали в погибшие. И теперь он сосредоточенно ждал «у моря погоды», то есть просто ходил по городу в ожидании чуда. А пока оно, это чудо, не происходило, на его мозолистую задницу одно за другим находились приключения.

Внимание десантника привлек мальчуган лет десяти-одиннадцати, чистенький, ухоженный, одетый в белые шортики и белую рубашку с коротким рукавом. Пацан сидел на лавке и ел мороженое. От него быстрым шагом удалялась грузная женщина, судя по всему бабушка. Она направлялась в сторону туалета.

После он рассказывал эту историю так: «Откуда ни возьмись на горизонте возникла небольшая толпа хулиганов. Штирлиц в моем лице сразу понял, что это хулиганы, потому что они принялись бить маленького мальчика и отобрали у него мороженое. Штирлиц позвонил в Москву и вызвал кого надо. «Кто надо» прибыл. Хулиганы полетели вправо, кастеты влево, а мальчик стоял и освещал все это фингалом».

На самом деле «кто надо», как это чаще всего бывает, прибыл к шапочному разбору, когда вдоволь намахавшийся кулаками «Штирлиц» в лице Филатова был уже далеко, «бабушка» отряхивала помятого мальчика, незаметно (не для Филатова) засунувшего в карман шортов подобранный плоский кастет, а полдюжины ублюдков в бессознательном состоянии ожидали прибытия «кого надо».

Случаю было угодно, чтобы этим благопристойным мальчиком оказался именно Костик Васнецов.

Немая сцена, вызванная демаршем юного «пастухофоба» надолго не затянулась. Филатов хлопнул по плечу Арсена, стоявшего с удрученным выражением на худощавом лице, и направился к двери, за которой скрылся мальчишка.

— Костя, можно к тебе? — спросил он громко.

Ответа не последовало. Тогда Фил открыл дверь и зашел в комнату без приглашения. Ее тринадцатилетний хозяин даже не повернулся ему навстречу, продолжая выкладывать учебники и тетради из рюкзака. Десантник плотно притворил за собой дверь и, как будто ничего не произошло, спросил:

— Костя, если не секрет, куда ты тот кастет дел?

Паренек замер. Медленно обернулся. Впился взглядом в открытое улыбающееся лицо Филатова, узнавая и сомневаясь одновременно, боясь верить и в конце концов убеждаясь, что это — Он. Великий Боец. Главный герой детских грез. Атос — для него, д’Артаньяна.

Они стояли лицом к лицу, Филатов был на две головы выше Кости, но, кажется, ни это, ни разница в годах, ни то, что Костя терпеть не мог «пастухов», уже не имело никакого значения. Ни малейшего.

Костя открыл ящик стола и достал оттуда никелированную железяку с шипами. Молча протянул Юрию. Не выдержал — на секунду уткнулся лбом в его плечо. Отскочил. И спросил, хотя можно было и не спрашивать:

— Это были вы?

— Я, Костя, — ответил Филатов.

Можно себе представить удивление Арсена и Василисы Романовны, которые ожидали шума и в конечном итоге возможного посрамления новоявленного «дядьки», когда открылась дверь и «дядька» вместе с подопечным в обнимку вышли в коридор, причем «подопечный» просто сиял! Сиял так, как может сиять пацан, у которого исполнилось многолетнее заветное желание. Начальник охраны и няня изумленно переглянулись. Поистине, они могли представить себе все что угодно, только не это.

Первым начал догадываться Арсен.

— Так это был все-таки ты… — сказал он одними губами.

Филатов кивнул.

— Ну что, брат, Константин, теперь вместе будем. Не против?

— А ты не сбежишь, как в тот раз? — глядя ему в глаза, спросил Костя.

— Нет. Теперь не сбегу, — серьезно ответил десантник и крепко, по-мужски, пожал протянутую парнишкой руку.

Гуссейн Гасанов возлежал на широченной софе в своем загородном доме и курил кальян. Его неимоверное пузо занимало большую часть лежбища, покрытого расшитым золотой нитью бархатом.

Вокруг толпились в ожидании приказаний разномастные «шестерки», среди которых околачивались даже двое негров, — вор в законе Гасан любил экзотику. Год назад он повелел своему «визирю» Гарику достать откуда-нибудь живого краснокожего индейца, но эта задача оказалась трудной — индейца «достали», привезли, однако тот через три месяца откинул копыта от банальнейшего перепоя: славяне споили. Гуссейн рвал и метал, но второго индейца все же не пожелал во избежание мести его соплеменников.

Таким образом, красной масти в колоде Гасана не прибыло. Зато появилась нестандартная — желтая.

Месяц назад «визирь» нашел где-то на задворках Москвы полулегальную школу карате. Ее основатель, китаец Ли Хой (на самом деле его фамилия произносилась несколько иначе, но в угоду славянской филологии Ли изменил ее написание), втирал всем, что является наследником великого учения мастеров Шао Линя. На самом деле он был сыном мелкого деятеля КПК, который отправил потомка учиться в СССР, а потом почему-то забыл его оттуда забрать. «Учитель Ли», так называли его ученики, в основном мелкие рэкетиры, действительно умел хорошо драться. Но философия, то, без чего невозможно представить ни одну мало-мальски пристойную восточную школу, была его слабым местом. Поставить удар он мог, но научить человека направлять этот удар Ли был не способен. Впрочем, Гасану это было без надобности. Куда направить удар, он знал и без всяких философских заморочек.

Посасывая мундштук кальяна, Гуссейн обдумывал очередную операцию, которая могла сделать его на несколько десятков миллионов богаче.

— Саид, готов ли плов? — внезапно вопросил Гасан. Саид, который в повседневной жизни носил имя Толик, подобострастно поклонился:

— Сейчас узнаю, босс!

— Сколько раз тебе говорить, неразумный, что меня нужно величать падишахом! — Гасан был не чужд высокомерия, особенно накурившись анаши. Вино он не пил принципиально, ссылаясь на Коран, но при случае мог капитально ужраться водкой или коньяком, оправдывая себя тем, что в Священной Книге ничего про эти напитки не сказано.

— Желает ли падишах откушать? — спросил Саид, он же Толик, вернувшись с кухни.

— Пусть несут. Вы тоже присоединяйтесь, — велел Гасан свите.

Двое поваров внесли огромный казан, в котором, сваренный по всем правилам восточной кулинарии, дымился плов. Гасан, весьма привередливый в вопросах пищи, признавал только хлопковое масло, которое ему присылали из Ферганы, и баранину, выращенную там же. А уж если падишаху хотелось отведать курицы, то она «прилетала» из-под Ташкента, где находилась знаменитая птицефабрика «Узбекистан».

Сегодня Гасан был расположен выпить. Он додумал свою «великую» мысль и по этому поводу был благостен.

— Саид, где же водка? — обратился он к своему главному церемониймейстеру.

Приближенные обрадовались. Падишах нечасто баловал их совместной выпивкой.

— Сей момент, — отозвался Саид и не долго думая притащил из холодильника аж десять бутылок.

— Это чтобы не ходить два раза, да? — осклабился Гасан. — Обленились совсем… Зачем только я вас кормлю? Давай, визирь, разливай!

Гарик, в обязанности которого входило столь ответственное занятие, как разливание спиртного по рюмкам, принялся за дело. Саид в это время раскладывал плов в большие пиалы.

— Выпьем за успех, — начал Гасан, подняв рюмку, так и не вставая с софы. — Успех — это бог. Но ему не нужно молиться. На него нужно работать. Пахать, как папа Карло. Вкалывать, как зэк на лесоповале… — Сам Гасан во время своих трех отсидок ни разу не ударил палец о палец, как и положено вору в законе. — Только тогда успех придет, только тогда он не забудет нас, верных слуг своих… Выпьем.

Несколько минут слышалось громкое чавканье — приближенные и сам «падишах» усиленно закусывали ароматным пловом. Гасан первым запустил пальцы в пиалу — вилок он не признавал по той простой причине, что в молодости во время одного застолья пьяный в стельку абрек пропорол ему этим инструментом шею. Шрам остался до сих пор. В зоне, где он сидел первый раз, над ним сперва потешались: «Ножа не бойся, бойся вилки — один удар, четыре дырки». Но потом земляки научили его отвечать, как принято в зоне: «Не бойся вилки, бойся ложки — один удар, и череп в крошки».. Эта детская хохма выручила его, а мощное телосложение и тяжелые кулаки отучили насмешников выбирать Гасана объектом публичного посмеяния. Да и статья у него была не из последних — вооруженный грабеж. В 17 лет пойти на такое мог только очень отвязанный юноша… Каковым Гасан и был на самом деле.

Пир окончился неожиданно. В комнату почти вбежал один из адъютантов Гасана и наклонился над ухом, что-то возбужденно шепча.

— Чего??? — завопил Гасан, не дослушав. — Этот баран опять вы…вается? Гарик, — позвал он «визиря», — зови китайца с его людьми. Разборка будет.

Через два часа Гасан со свитой на трех джипах и микроавтобусе прибыли в район одного из небольших московских рынков, издавна считавшегося спорной территорией, которую никак не удавалось поделить Гасану и выходцу из Украины по кличке Гриц. На этот раз «гребаного хохла» угораздило нарушить недавно заключенную «конвенцию» и с ногами влезть на территорию Гасана, то есть потребовать «бакшиш» с торговцев, которых он «крышевал».

Гасану не удалось застать Грица врасплох. Припарковав машины во дворе ближайшего к рынку дома, «команда возмездия» вооружилась дубинками, цепями и нунчаками — огнестрельное оружие к такой мелочи, как Гриц, Гасан считал зазорным применять — и двинулась по направлению к центральному входу. Впереди шел китаец, он же Ли Хой.

— Слушай, лихой китаец, — скаламбурил Гасан, — ты мне этого хохла лично за оселедец приведешь, понял?

— А что такое оселедец? — обернулся китаец. — Это то, что между ног?

Гасан уже готов был заржать по поводу весьма удачной, на его взгляд, шутки, когда прямо ему под ноги что-то упало и разорвалось. Откуда-то из-за палаток бросили газовую гранату типа той, что состоит на вооружении полиции и предназначается для разгона демонстраций и митингов. Бандиты кинулись в разные стороны, и только «визирь» с китайцем не растерялись, подхватили надсадно кашлявшего «падишаха» и потащили его назад, к машинам. Операция была безнадежно загублена в самом начале.

Назавтра оклемавшийся Гасан устроил «разбор полетов». Он то и дело потирал красные от слезоточивого газа глаза и уже в который раз спрашивал своих «боевых соратников»:

— Шайтан разорви ваших отцов и их детей, ну как можно быть такими трусами? Засраной гранатки испугались! Ай, позор!

— Ну, дык а кто знал, что она газовая? — попытался оправдаться один из «соратников». — А если бы боевая?

— Долбак ты, если бы она была боевая, мы бы все сейчас в институте Склифосовского лежали, и еще неизвестно, на каком этаже, — в морге скорее всего, — отмел оправдания Гасан. — Обосрались, короче говоря. На всю Москву опозорились. Как щенки какие-то… О Аллах, за что я вам бабки плачу?

— Ну, сегодня мы им устроим в натуре…

— Да уж… Устроители хреновы». Вчера надо было не щелкать. Гарик, найди этого Грица, скажи, что перетереть надо, типа просто базар без гранат. Понял?

— Понял… А что, так мочить не будем?

— Дурак ты. Будем, конечно…

«Терку» назначили на завтра. Гриц, конечно, чувствовал неладное, но «терка» не «разборка», поэтому оружие он приказал своим парням не брать. Не было никакого «железа» и у людей Гасана. Зато у них был Ли Хой.

Гриц в иерархии московских авторитетов стоял значительно ниже Гасана, поэтому, соблюдая «понятия», он должен был согласиться на место и время «стрелки», предложенное последним. Около десяти утра они встретились на пустыре неподалеку от МКАД. Каждого из боссов сопровождало по пять братков. Гасан хмуро оглядел «воинство» противника и спросил:

— Справишься, каратист?

— Справлюсь, — уверенно ответил Ли. — Если у них, конечно, стволов нет.

— Не должно, — с сомнением в голосе сказал «визирь». Иначе их самих с говном съедят. Это ж не беспредельщики какие-нибудь. Просто «крыша»…

— Ладно, пошли, — решил Гасан и двинулся по направлению к группе, впереди которой стоял высокий длинноусый мужчина. Это и был Гриц.

— Ну, Гасан, как тебе свежий воздух после моей гранатки? — сразу взял он быка за рога. Примирением явно не пахло, что для Гасана было «самое то». Он покачал головой:

— Наглеешь, хохол. Смотри, нарвешься! Я тебя предупреждал, чтобы ты на те точки рот не разевал? Предупреждал. А ты, баран, что делаешь?

Гриц не любил, когда его называли «бараном». Равно как и другими домашними или дикими животными. И он не сдержался.

— Ты, чучмек сраный, за барана ответишь! — заорал Гриц и замахнулся… Лучше бы он этого не делал.

Перед пятеркой его братков, уже закатывающих рукава, возник небольшой смерч. Китайцы вообще обладают небольшим ростом. Ли Хой дрался эффектно, почти как в кино, тем более что его противники не отличались ни ловкостью, ни тем паче знанием боевых искусств. Через минуту все было кончено. Пятерка Грица отдыхала на мокром снегу, сам он, пока ничего не поняв, стоял перед Гасаном, а китаец скромно отошел в сторонку.

— Это я-то чучмек сраный… — печально произнес Гасан. — Вай, Гриц, баран — он и есть баран. Теперь я весь рынок забираю. Чтоб духу твоего там не было. Не хотел по-хорошему, пополам — будет по-плохому…

Он повернулся и спокойно пошел к своему джипу, с удовольствием размышляя о том, что на такие мелочи ему осталось размениваться недолго.

ГЛАВА 7

— Юрик, вот ведь грех-то какой, спички кончились! Нету у тебя?

— Зажигалка, тетя Маша. Вот, возьмите. — Филатов вручил соседке одноразовую зажигалку. Он только что вернулся к себе после того, как отвез Костю домой, на Патриаршие пруды.

— Вот спасибо, Юрик. А то в магазин бежать… Кстати, тебе от Кати привет. Звонила, спрашивала, как ты.

— А-а, спасибо. Я ей перезвоню…

За всю последнюю неделю десантник не выпил ни грамма. С самого утра он должен был отвезти в школу Васнецова-младшего, после обеда забрать его и в соответствии с планом парнишки или заниматься с ним самому, или везти в школу Пака. Закадычных друзей у Кости не было, приятели посещали те же учебные заведения, а девочка, с которой он дружил, уже две недели была в отъезде — после жестокого гриппа родители решили свозить ее в место с климатом более благоприятным, чем мокрая мартовская Москва. Так что пока их поездки фактически ограничивались всего двумя школами, в одной из которых Костик сражался с иксами и игреками, склонениями и спряжениями, а во второй учился всему, что дал человечеству благословенный Восток.

Несмотря на просьбы Кости, Филатов отказывался знакомиться с Паком, резонно полагая, что двух Учителей у одного отрока быть не должно. Имелось в виду слово «Учитель» с большой буквы, то слово, что впечатывается в память едва ли не с младенчества, а потом служит единой направляющей в судьбе человека, избравшего для себя судьбу Ученика (опять же с большой буквы). У Филатова такого Учителя не было. Он постигал другую школу — школу советского десанта; его наставниками были офицеры, прошедшие огонь и воду, песок и джунгли Афганистана и Анголы. Лейтенант Фил никогда не сомневался в правоте своего пути — его путь был прям, как стрела, и свернуть в сторону его не заставил бы никто. Тем более что за последние годы он научился чувствовать ложь — единственную составляющую Вселенной, которую он ненавидел всеми фибрами души. И тех, кто ему лгал, он карал жестоко.

— Юрий Алексеевич, сегодня у меня никаких планов. Вы можете или поехать домой… Или, может быть, подеремся?

— Костя, драки, по всей видимости, сегодня не будет, — ответил Филатов. — Понимаешь…

— Личные планы?

— Ну, как тебе сказать…

— Да ладно, у меня тоже они будут… Только Оля приедет…

Филатов улыбнулся. Он уже знал, что Оля являлась внучкой знаменитого политика эпохи Перестройки и она должна была вернуться из Флориды в Москву в ближайшие дни. И вот тогда его свободное время, особенно по вечерам, оказывалось под большим сомнением. Как и личная жизнь. Ее предполагаемая главная героиня, Катя, родственница соседки Филатова тети Маши, могла этого не понять. Но Филатов надеялся ее убедить в том, что «надежды юношей питают» и страсть тринадцатилетних подростков не может продлиться долго. Хотя как знать… Костя был не по годам ответственным парнишкой.

…Филатов прекрасно понимал, что на самом деле никакие спички запасливой тете Маше были не нужны. Она специально выловила его, чтобы напомнить о существовании Кати, которая уже несколько месяцев — со дня случайной встречи — сохла по нему и чуть ли не каждый день расспрашивала про Юру свою тетушку. Та, будучи особой не болтливой, не распространялась о том, что Филатов в последнее время капитально запил. Во-первых, она трезво рассудила, что кто сейчас не пьет, а во-вторых, знала Филатова как волевого мужика. Такие под заборами не валяются и в вытрезвителе не ночуют. В свою очередь Юрий тоже запомнил очень симпатичную девушку и, поскольку под неким благовидным предлогом тетя Маша дала ему Катин телефон, уже несколько раз звонил ей. Пока дело ограничивалось дружеским трепом, но Филатов, который никогда не был равнодушен к женщинам, понимал, что вскоре от слов придется перейти к делу. Возможно, даже сегодня, поскольку вечер выдался свободным.

Катя жила в Выхино, чуть ли не на другом конце огромного мегаполиса, в который превратилась Москва. Поэтому Филатов не стал использовать служебное положение и, испугавшись обычных в такое время пробок, оставил джип на стоянке, а сам отправился к метро. Предварительно он позвонил девушке и уточнил, нет ли у нее на сегодня каких-нибудь собственных планов. Таковых не оказалось, в чем, в общем-то, бывший десантник и не сомневался.

— Привет, Катюша, — поздоровался Филатов, с удовольствием наблюдая за ее реакцией на огромный букет хризантем, купленный по дороге.

Девушка улыбнулась ему поверх цветов:

— Здравствуй. Заходи.

Маленькая квартирка Кати, жившей на втором этаже панельной «хрущевки», своей планировкой не отличалась от квартиры самого Филатова. Но не избалованный жилищными условиями десантник сразу уловил разницу между холостяцкой «берлогой» и этим девичьим «гнездышком». Впрочем, такому «медведю», как он, вполне подходила и берлога, а в «гнездышке» он мог и не уместиться. И сказал первое, что пришло в голову:

— Ласточка…

— Почему? — удивилась девушка.

— Ты похожа на ласточку, — пояснил Филатов, — которая в гнезде. У нее, наверное, так же уютно.

— Ну, Юра, я в ласточкином гнезде не бывала, — усмехнулась Катя, ставя цветы в тяжелую хрустальную вазу. — Ну а если тебе здесь уютно, я только рада.

Филатов казался гигантом рядом с хрупкой, невысокой девушкой с короткой стрижкой, одетой в узкое, доходящее лишь до середины бедер светло-салатовое платье. Она была в нем очень соблазнительна, это Юрий отметил сразу.

Разливая по бокалам шампанское, принесенное с собой, Филатов исподтишка наблюдал за Катей и, к своему удивлению, понял, что она его стесняется. Это еще больше распалило его, хотя десантник и недоумевал — Катя не выглядела девственницей, скорее наоборот, вела себя раскованно, в меру кокетливо… И все-таки Юрий чувствовал, что она как-то напряжена, чего-то ждет… Но не так, как женщины ждут недвусмысленного предложения мужчины, знака, после которого все становится ясным. Тут что-то было не так. И все-таки, когда Филатов почувствовал, что пришло время, он протянул руку, отвел со щеки Кати непослушный локон каштановых волос и посмотрел ей прямо в глаза. И прочитал в них согласие.

После того как все произошло, он тихо спросил у нее:

— Почему ты не сказала, что у тебя это первый раз? Я был бы осторожнее…

Катя, крепко прижимаясь к нему, ответила:

— Ты лучше всех на свете, Юрочка. Подожди, я отдышусь немного и все тебе объясню…

История ее была немудреной. Девушка рано лишилась родителей — отец ударился в бега, когда ей не было и десяти лет, а мать, которая доводилась племянницей тете Маше и работала бухгалтером какой-то фирмы, два года назад крупно подставили и посадили на четыре года. Доказать ничего не удалось. Катя, которая училась на первом курсе экономического факультета, осталась без средств к существованию. Ей пришлось бросить учебу и устроиться администратором в ресторан.

— Ты понимаешь, Юра, — говорила Катя, — там публика очень крутая. Воры, одним словом. Лишнего себе не позволяли, но за эти два года… Короче, девушке трудно на такой работе. Я имею в виду…

— Я понимаю, Катюша, — прервал Филатов.

— Я тогда ходила с парнем, Вова его звали, — продолжила Катя. — Он в милиции служил, сержантом. Вроде и неплохой пацан, и со мной нормально обращался, но один раз я случайно его увидела на улице, как он с какой-то бомжихой разбирался. Он ей все лицо раскровянил, представляешь? А его напарник еще и дубинкой огрел… Они меня не видели. А я просто потом не могла с ним, все это лицо бомжихи перед глазами стояло. Он до сих пор звонит, так и не понял, почему я с ним порвала отношения. А тут ты появился. Прости меня, Юрик, но… Когда я тебя увидела, сразу решила: ты будешь моим первым. В любом случае. А что дальше — как Бог даст. Захочешь быть со мной — пылинки с тебя сдувать буду. А нет — держать не стану. Вот так.

Филатов закурил, глядя в потолок.

— Дай и мне, — попросила Катя. — Я курить начала, когда с Вовой рассталась. До этого он не разрешал. Ты… не против?

Юрий протянул ей пачку сигарет. Затянулся, выпустил вверх струю дыма и спросил:

— А если ребенок будет?

Катя от неожиданности приподнялась:

— Юра, ты что? Какой ребенок?

— Ну… Если у нас с тобой…

— Дурачок. Ну куда мне сейчас ребенка? Не бойся, не будет ничего.

Филатов молча поднялся и начал одеваться.

— Ты… Обиделся?

— Я не мальчик, Катя. Я просто не представляю, что мне сейчас делать. Жениться на тебе? Так ты со мной наплачешься, я ведь мужик проблемный. Ты просто меня не знаешь. Я ведь вечно в истории влипаю.

— Ну и что? — искренне удивилась Катя. — А я на что? Я вполне могу тебя из этих историй выпутывать. Женщина для того и создана!

— Наивная… — пробормотал Филатов, присаживаясь к столу и наливая в бокалы шампанское. — Женщина создана как раз для обратного. Ну, да ладно. Вопрос в другом. Я как-то себя женатым и не представлял никогда. А ведь скоро пятый десяток разменяю. Ты меня почти на двадцать лет моложе, так ведь?

— Юрочка, поверь, это для меня ничего не значит, — серьезно ответила Катя. — Позовешь в ЗАГС — пойду. А не позовешь — все равно я тебя никогда не прогоню.

Филатов поднялся, подошел к дивану, на котором лежала Катя, и крепко поцеловал ее.

— Юрий Алексеевич! — Костя как ошпаренный выскочил из подъезда. — Оля приехала! Может, я сам к ней схожу? Отец ничего не узнает!

— Нет уж, друг любезный, — отвечал Филатов, протирая ветровое стекло джипа. — Я за тебя отвечаю как-никак. Ты у нас каратист изрядный, но против лома…

— Ага, нет приема, окромя другого лома! — Костик Васнецов за словом в карман не лез. — Юрий Алексеевич! Ну, честное слово, мы во дворе с ней посидим, чтобы родителям глаза не мозолить…

— Во сколько вы встречаетесь? — спросил Филатов.

— В семь вечера. Сегодня же суббота, завтра занятий нет, а у вас завтра выходной…

— Костя, ты не понял, я ничего не имею против. Только я буду сидеть в машине поблизости. Если что — нажмешь на кнопку…

Васнецов-старший решил подстраховать сына всеми возможными способами. По его заказу откуда-то привезли специальный перстень-передатчик. Стоило нажать на камень — и в машине раздавался сигнал тревоги. Мощности передатчика хватало на километр. Правда, он был Косте великоват и все время норовил слететь с пальца.

— Ладно, я съезжу пообедаю. У тебя, надеюсь, до семи никаких планов на выезд?

— Не-е, я дома буду, мне фильм классный достали, «Вместе» называется.

— Это про хипов, что ли?

Костя уважительно посмотрел на своего телохранителя:

— Ну да… А вы смотрели? А то можно вместе.

— Я смотрел, Костик. Не все ж мне кулаками махать да на курок нажимать, иногда стоит и к мировой культуре приобщиться. Ну, беги. В шесть я буду на месте.

Около семи Филатов высадил Костю у подъезда недавно отремонтированной шестиэтажной «сталинки», где жила Оля вместе с родителями.

— Минут через двадцать мы выйдем, вон там, в беседке, посидим, — пообещал мальчишка, набрал номер на циферблате домофона, сказал: «Это Костя, откройте, пожалуйста» — и исчез в дверях. Филатов развернул «Комсомолку» и углубился в очередную статью Пескова. Читать про зверюшек он любил.

Буквально через минуту сигнал мобильника заставил его отложить газету.

— Юра! — послышался плачущий женский голос. — Это Катя. Спасай, он меня убивать собрался!

— Кто? — не понял Филатов.

— Да Вовка, ну помнишь, я тебе говорила… Он пьяный, ломится!

— Блин… Сейчас еду…

Филатов обложил про себя матом всех пьяных ментов города Москвы и окрестностей и набрал номер Костика.

— Костя? Меня срочно вызвали по делу. Человеку надо помочь… Ну, форс-мажор, понимаешь? Буду через час. Дай мне обещание, что до моего приезда из квартиры ни ногой… Хорошо, я на тебя надеюсь. — Филатов выехал со двора.

Давненько Филатову не приходилось нарушать правила дорожного движения и одновременно произносить столько идиоматических выражений. Для того чтобы доехать до Катиного дома, ему понадобилось всего полчаса — к счастью, пробки к этому времени рассосались и лишнего времени он не потратил. Бывший таксист, Москву он знал, как свой — чаще всего пустой — карман, срезал углы, где мог, проезжал на «кирпичи», кого-то подрезал… Машину он водил как бог, после продолжительной пьянки более-менее восстановился и не боялся, что зацепит пешехода. Тем не менее, когда он резко затормозил у Катиного подъезда, было около восьми часов. Взбежав на второй этаж, он сразу же увидел взломанную дверь квартиры, правда плотно прикрытую и чем-то, видимо, подпертую изнутри. По дороге он несколько раз набирал Катин номер, но в трубке слышались короткие гудки… Времени на раздумья не было, и десантник в прыжке доломал несчастную дверь.

Вместе со стулом, подпиравшим ее, дверь вылетела в прихожую, слетев с хлипких петель. Филатов, который не ожидал встретить сколько-нибудь существенного — для него — сопротивления, влетел в комнату и увидел Катю, скорчившуюся в уголке дивана. Девушка тихо плакала, стыдливо прикрываясь разорванным халатом. На кухне раздался какой-то шум, и Юрий сунулся туда. Из-за стола, на котором стояла выпивка и закуска, поднимались двое коротко стриженных парней. Наметанным взглядом Филатов оценил военную выправку обоих и ринулся в бой.

Парни тоже оказались не из робкого десятка. Юрий узнал приемы, которым обучают ментов специально для драки в ограниченном пространстве.

Но — было одно «но»: их учили нападать, а не защищаться.

— …Мне искренне жаль, — сказал Филатов, когда превратившаяся в подгоревший блин физиономия стоявшего ближе к нему парня сползла с почему-то включенной горелки газовой плиты. — Может быть, вы объясните мне, что тут происходит?

— Козел е…й! — заорал оставшийся «на плаву» «боец» и сделал выпад левой ногой.

Филатов, улыбнувшись, — он вообще был улыбчивым человеком — перехватил эту ногу, обтянутую не очень приятно пахнущим носком, и крутанул по часовой стрелке. Владелец несвежих носков завертелся штопором и, совершив полный оборот, опустился на стол, своим телом подминая бутылки и пластиковые упаковки неких деликатесов. Филатов аккуратно ударил его локтем в копчик и стащил со стола, сожалея о несчастной женской доле, — Кате предстояло убирать кухню после всей этой потасовки.

— Ну?.. — спросил Юрий, поняв, что сознание коротко стриженный не потерял. И тут на пороге кухни появилась Катя.

— Это он, Володя… — произнесла она спокойно. — Ты его…

— Выйди, Катюша, — не оборачиваясь, произнес Филатов. — Подожди в комнате.

Катя не стала возражать.

Филатов посмотрел на часы. С этими «джентльменами» решать нужно было быстро, его отсутствие на посту затягивалось.

— Ну что, коллег твоих вызвать? — спросил Юрий. — Которые из «внутренней безопасности»… Или сами решим вопрос?

— Ты кто? — со стоном спросил возлегший пузом на стол и до сих пор не решавшийся пошевелиться мент.

— Феликс Эдмундович Дзержинский, — холодно ответил Юрий. — Сказать тебе честно, кастрация — самое маленькое наказание для таких уродов, как вы.

— Сколько?

— Что — «сколько»? — не понял вначале Филатов. — А-а… Вон отсюда, скотина поганая, и приятеля своего прихвати. И еще. Если я еще раз услышу от Кати, что ты появился на горизонте — я тебя не сдам в «СБ». Я тебя, милок, очень-очень сильно побью. Так побью, что ты никогда больше не будешь способен… сам знаешь на что. Линяй отсюда.

Если бы Филатов провел более профессиональный допрос «пленного», он смог бы избежать очень многих неприятностей в дальнейшем.

— Катя, они больше не появятся, — сказал Филатов, обнимая девушку. — Забудь. Их больше нет. И не было.

— Ты потом приедешь?

— Приеду. Только Костика отвезу…

Филатов проследил за тем, как Вова грузил своего напарника в стоявшую около подъезда «пятерку», затем сел за руль джипа и тронулся по направлению к Рублевскому шоссе, где оставил Костю в обществе его подружки.

Он был спокоен. В его голове не укладывалось то, что женщина, даже если ей исполнилось всего лишь тринадцать лет, может изменить все расчеты сорокалетнего мужчины…

— Кость, а Костик, пойдем погуляем, а? Ну никто нас с тобой не украдет, правда! — Оля никак не могла понять, что ее друг не боится каких-то маловероятных в этом районе бандитов, а просто уважает своего охранника и поэтому не хочет поступать вопреки его воле. Тем более что он обещал.

— Оля, давай лучше дождемся Юрия Алексеевича, — попытался протестовать Костя. Но, судя по всему, безуспешно. Девчонка была настроена агрессивно, а охрану не переваривала органически, и тем накачанным парням, которых периодически приставлял к ней отец, известный политолог, приходилось не сладко. Охранники Оли долго не выдерживали и просились на более спокойную работу, нежели сопровождение капризной тринадцатилетней дамы, подрастающей представительницы московского бомонда.

— Да кто он такой, этот Юрий Алексеевич? Гагарин недоделанный! Он что, совсем тебя за пояс заткнул?

Девочка еще не знала, какие отношения связывают ее кавалера с телохранителем. Поэтому Костя счел нужным примирительно заметить:

— Насчет Гагарина не знаю, в космосе он пока не был, но, если бы пришлось заключать пари на него и взвод спецназа, я бы поставил на него.

Оля фыркнула:

— Ну и что, мои охранцы тоже неплохо дерутся. Так что, мне у них задницу лизать после этого?

Васнецов-младший поморщился:

— Откуда ты этих «словей» набралась, интеллигентка? Ты еще начни по фене ботать, как браток на разборке…

— Васнецов, мое терпение сейчас лопнет. Если ты и дальше собираешься сидеть в гостиной и жевать сопли…

— Мы вполне можем перейти в твою комнату, — резонно заметил Костя.

— Ага, чтобы потом моя любезная бабушка выговаривала мне, что «гостей лучше принимать в гостиной, а в личных апартаментах нужно спать и заниматься»? — последнюю фразу она произнесла в точности как ее бабушка, особа весьма экстравагантная, у которой, по выражению Оли, «крыша съехала на этом глупом этикете».

— Ну и что, корона спадет? — перешел в наступление Костя. Впрочем, оно тут же захлебнулось.

— Ты вообще зачем ко мне приходишь? — задала девочка вполне риторический, но бьющий по мужской психике вопрос. Тем более по неокрепшей психике тринадцатилетнего подростка, не владевшего искусством давать соответствующие ответы на риторические вопросы.

— Ладно, пошли, — обреченно вздохнул Костя.

— То-то же, — вздернула носик девчонка и, оказывая милость побежденному, наградила его улыбкой. За эту улыбку Костик готов был на все. Или почти на все.

Двор был хорошо освещен, и только один его угол с притаившейся там беседкой тонул во мраке. Туда и направилась Оля, уже полгода знавшая, какие на вкус губы Васнецова-младшего. Но на этот раз поцеловаться им не удалось.

Как только дети вошли в беседку, из глубокой тени выступили фигуры двух крепких мужчин. Не медля ни секунды, они синхронно выставили вперед руки, и из них в лица Оли и Кости прыснули струи газа. Дети, так и не успев ничего понять, сразу же оказались в глубоком обмороке. Газ был из той же группы, которую применяли спецназовцы во время трагических событий «Норд-Оста». Правда, он был гораздо более низкой концентрации. Но этого ни Костя, ни Оля по понятным причинам не знали.

Не снимая пропитанные каким-то составом маски, закрывающие рот и нос, мужчины подхватили тело Кости и поволокли к едва заметной калитке в кирпичной стене, обычно запертой. На этот раз она была открыта. Невдалеке стояла машина «Скорой помощи». Через минуту Костя лежал на носилках, машина завелась и резко рванула с места. Похитители не заметили, что с пальца мальчишки слетело странного вида кольцо, на которое один из них наступил каблуком.

Филатов был в нескольких кварталах от дома, где он оставил Костю. Он уже совсем успокоился после стычки, как вдруг услышал со стороны приборной панели джипа какие-то необычные сигналы. Это ожил приемник, постоянно настроенный на волну, которую излучал охранный перстень-передатчик Кости. Десантник вдавил педаль газа до самого пола, еще надеясь, что дети просто балуются либо вызов случаен. Впрочем, он знал Костю как парнишку весьма ответственного, и потому надежда эта была не плотней тени от зимнего дерева… В такой тени он нашел Олю, которая еле слышно стонала, приходя в себя. Свет мощного фонаря, который держал в руке Филатов, скользнул по ее лицу и замер.

ГЛАВА 8

То, что происходило в последующие часы, навсегда осталось в памяти Филатова как один из самых диких кошмаров в его неспокойной жизни. Он даже — впервые за много лет — растерялся. Первая мысль — нужна «скорая» для девочки. Вторая — вызвать милицию. Третья — родители Кости ждали «чего-то такого», поэтому и наняли его в охранники для парня…

Филатов опустился на колени рядом с Олей, пощупал на шее пульс, посветил фонарем в глаза.

«Слава богу, — подумал он, — хоть здесь, кажется, не смертельный исход…»

Девочка повернулась на бок, и ее вырвало. После этого ей должно было стать легче — Филатов хорошо знал свойства боевых отравляющих веществ.

— Можешь говорить? — спросил он.

Оля подняла глаза и тихо сказала:

— Это я во всем виновата…

— Не надо. Что произошло?

— Не знаю… Чем-то в лицо прыснули. Больше ничего не помню…

Убедившись, что жизни девочки ничто не угрожает, Филатов достал мобильник и все-таки вызвал «скорую». Потом набрал номер Васнецова… И тут же резко нажал кнопку отбоя. Перед его глазами вдруг пронесся КамАЗ, поставивший точку в короткой жизни Данилки Рассказова…

Тогда он тоже не успел. Правда, по другой причине. Кроме того, в тот момент проблема выбора перед ним не стояла. Полтора часа назад выбор у Филатова был. Выбор между реальной угрозой и гипотетической опасностью.

Филатов выбрал первое. И фактически ушел с поста. Когда он осознал это, стоя над отравленной газом девчонкой и вслушиваясь в приближающийся вой сирены «скорой помощи», ему показалось, что это его отравили какой-то гадостью. Да так, что от него эта отрава может перейти к другим людям.

Конечно, он мог найти сотню оправданий, смягчающих обстоятельств, но все дело в том, что он их попросту не искал. В смысле — не искал никогда. Филатов принадлежал к той категории людей, которые за свои ошибки всегда расплачиваются… Расплачиваются сполна.

— Василий Васильевич? Это Филатов. С Костей беда…

На другом конце эфирного «провода» наступила тишина. Затем послышался стон.

— Где? Когда?

— Во дворе дома, где живет его подруга Оля, — Филатов назвал адрес. — Несколько минут назад… — Он в двух словах пересказал обстоятельства.

— «Скорая»? Милиция?

— «Скорую» я вызвал. Милицию — нет.

— Жди, мы с Юлей выезжаем, — Васнецов отключился.

«Слишком быстро он пришел в себя, — подумал Филатов. — Нет, явно я чего-то не знаю. Чего-то важного…» И он почувствовал, как в его душе медленно-медленно начали проклевываться ростки самооправдания.

Ольгу вместе с бабушкой, с которой чуть было не случился инфаркт, увезли в больницу. Василий Васильевич с Юлией Трофимовной молча стояли около беседки. Филатов с мощным фонарем осматривал землю вокруг, явно что-то разыскивая. Вдруг он наклонился, поковырял пальцем землю.

— Их было двое. Костю несли, а не тащили. Там калитка, за ней стояла машина, — сообщил он, передавая Васнецову соскользнувший с пальца мальчишки перстень-передатчик.

— Не уследили вы, Юрий Алексеевич… — тихо пробормотал тот.

— Перестань, Вася, — остановила его жена. — Ты сам виноват.

— Я знаю. Надо было еще вчера все ему рассказать. Я уверен, что и эксцесс с его девушкой подстроен.

Филатов непонимающе смотрел на Васнецова.

— Поедем к нам, Юрий Алексеевич. Поговорить надо.

Васнецов не был ни добрым, ни злым, был самым обыкновенным человеком, с умеренно любимой женой, пожилыми родителями, которым он не забывал помогать, почти взрослым сыном, довольно туманными моральными принципами, несколькими стандартными — для людей его уровня — мечтами. Обычный хороший человек. Просто очень богатый.

За пять лет Василий Васильевич, казалось бы, приобрел привычки, свойственные большинству «новых русских». Но внутри он по-прежнему оставался тем же инженером-дорожником, каким и был когда-то — простоватым, склонным доверять людям, оставлявшим «удовольствие» матюкать работяг своему прорабу. Да, он пообтесался, что ни говори, — деньги, свалившиеся так внезапно, но заработанные честно, кое-где срезали углы, кое-где подлатали дыры, и Васнецов стал похожим на Форда, такого, каким тот был в начальный период накопления капитала и строительства своей империи.

Но было одно между ними различие, причем существенное. Надежно встав на ноги, завоевав рынок, Генри Форд начал немилосердно грабить своих акционеров, желая стать единоличным владельцем компании, в которую были вложены средства многих людей. Васнецов же такой задачи перед собой не ставил. Он не был «акулой капитализма», для которой чем крупнее добыча — тем лучше. Скорее его можно было сравнить с китом, поедающим мелкий планктон, хотя и в огромных количествах. Киты же, как известно, часто становятся добычей тех, у кого зубы поострее да изворотливости побольше.

Садальский и Боровиков — ближайшие сотрудники Васнецова — зубки имели ого-го. И аппетиты соответствующие. Месяц назад, посовещавшись, они решили, что их босс фирму ведет «не туда», слишком честно платит налоги, совершенно напрасно отвергает сомнительные, но супервыгодные сделки, да и вообще обижает соратников в деньгах. То, что все финансовые вопросы были оговорены в учредительских документах еще пять лет назад, никакой роли не играло. Времена изменились…

Григорий Михайлович Кацнельсон, директор банка «Славянский кредит», которого они решили втянуть в свой «комплот», за прошедшие годы раздался до совершенно невероятных размеров. Зато Станислав Янович Садальский, бывший владелец асфальтового завода, а теперь коммерческий директор, и Михаил Иванович Боровиков, главный технолог фирмы, остались такими же худыми, как и были до своего взлета, связанного с изобретением Васнецова.

— Гриша, — обратился к банкиру Садальский, — ты в этом деле заинтересован меньше нас. Твой «Славянский кредит» и так на нашей конторе зарабатывает столько, что…

— Стас, — перебил его Кацнельсон, — я знаю, сколько я зарабатываю. И ты не хуже меня это знаешь. Давай лишних слов не говорить. У меня таких фирм, как ваша, вагон и маленькая тележка. Поэтому скажи конкретно, что ты хочешь и сколько я лично от этого буду иметь.

Садальский утих, и эстафету принял Боровиков.

— Скажем так, Гриша, люди мы свои, — произнес он и, заметив, как поморщился Кацнельсон, заторопился: — Короче, мы недовольны тем, как Василий ведет дела. Нужно переписать документы…

— А он не соглашается, да? — ухмыльнулся Кацнельсон. — Так поговорите, убедите, мы же все люди, можем договориться…

Садальский хмыкнул:

— Договоришься с ним, как же…

— А вы пробовали? — парировал банкир. — Ладно, время — деньги. Что от меня требуется?

— Помощь твоей службы безопасности, — конкретно ответил Боровиков. — Поскольку к Васнецову с точки зрения банальной законности подкопаться практически невозможно, нужно его прижать чем-то другим. В бизнесе, как ты знаешь, друзей-приятелей нет. И если мы с ним водку пьем, это не значит… Короче, ты с этого получишь пол-лимона.

— …Два дня назад «соратнички» со мной конкретно поговорили, — сказал Васнецов. Он с женой и Филатов с Марабдели расположились в гостиной и проводили импровизированное совещание. — Они шибко недовольны, что я сам не ворую и им не даю. Ну что я мог им сказать? Садальский с Боровиковым — тертые жуки, до них простая логика не доходит. Перелаялись мы, как стая собак. Я их послал по-нашему, по-дорожному. Они переглянулись и ушли, ни слова не сказав.

— То есть вы думаете, что это они Костика похитили? — спросил Марабдели.

— Да не знаю я! — в сердцах махнул рукой Васнецов. — Сейчас в Москве каждый день кого-то похищают. И не таких бобров требушат, как я…

Юлия Трофимовна вышла из комнаты и спустя минуту вернулась, неся в руках поднос с квадратной бутылкой виски и четырьмя стаканами. Поставив поднос на журнальный столик, она произнесла, на взгляд Филатова, слишком спокойным для матери, у которой похитили единственного сына, тоном:

— Я не верю, что это Миша и Стас. Но если это все-таки они — жить им осталось недолго.

— А что ты можешь сделать? — набросился на жену полностью потерявший присутствие духа Васнецов. — Рыбам скормишь?

Намек на ее «рыбные» занятия Юлия Трофимовна спокойно парировала:

— В дорожное покрытие закатаю. И катком проеду. Лично!..

С этими словами она налила спиртное в стаканы и подала мужчинам:

— Расслабьтесь. Я — мать и чувствую, что с Костей ничего не случится.

В этот момент зазвонил телефон. Все замерли, не успев проглотить выпитое виски. Васнецов судорожно закашлялся.

Трубку снял Марабдели.

— Слушаю вас…

— Мне нужен Васнецов, — раздался глухой голос.

Марабдели включил громкую связь и магнитофон. Василий Васильевич никак не мог откашляться.

— Одну секунду, — сказал Арсен Родионович и, подождав, пока его шеф выпьет воды из поднесенного женой стакана, передал ему трубку.

— Да…

— Василий Васильевич?

— Я слушаю…

— Ваш сын Костя находится у нас. Надеюсь, вы не заявили в правоохранительные органы?

— Пока нет. Что вы хотите? — рука Васнецова заметно дрожала.

— Наши условия простые. Вы переоформляете учредительские документы фирмы… Или сына больше не увидите. Ответ завтра, в такое же время. Надеемся на ваше благоразумие. Подключение к делу милиции автоматически означает гибель мальчика. Чтобы вы не сомневались, что он у нас, даем ему трубку.

— Папа! Не поддавайся им!!! — раздался крик Костика, и тут же из динамика громкой связи послышались короткие гудки.

— Какая банальная история, — нарушил длившееся несколько минут молчание Васнецов. — Просто противно, ей-богу… Ощущение, как будто все это мы смотрим по видику, а Костя сидит рядом и подыгрывает героям… Он любил это делать лет в семь-восемь… Что будем делать, господа? Вы профессионалы… — при этих словах он искоса поглядел на Филатова. Тот не выдержал взгляда и опустил глаза.

— Я за то, чтобы сообщить в органы, — заявил Марабдели. — Конечно, не в райотдел милиции. Есть люди, которые непосредственно этим занимаются. — В его голосе почувствовался грузинский акцент, как всегда, когда подполковник волновался.

— Что толку? — вмешалась Юлия Трофимовна. — Мы и так знаем, кто за этим стоит…

— Я все еще сомневаюсь, — пробормотал Васнецов. — Кроме того, они могут потребовать переписать бумаги на совершенно левых людей, и, если Миша и Стас замешаны, менты ничего не докажут.

Филатов поднялся с дивана.

— Я считаю, что ваших компаньонов нужно оперативно брать за жабры. Поскольку случай с Костей — это чисто мой прокол, хотя вам, Василий Васильевич, стоило мне сообщить о конкретной угрозе, я предлагаю сделать это самому…

— Нет, Юра, — остановил его Марабдели. — Тут нужен другой человек. Пытать их ты не сможешь. Не такая у тебя натура. А просто так ты от них ничего не добьешься, тем более что у них своя охрана есть. Тем более если они действительно похитили Костю. Да в этом случае ты их просто не найдешь. Кто им мешал на выходные слинять… Да хоть на дачу?

— Подожди, Арсен, — перебил Васнецов. — Есть миллион мест, куда они могли затащить Костю. Но… Дело в том, что недели две назад Садальский купил дачу. Я об этом узнал совершенно случайно — от столяра, который в нашей фирме работает. Сам Садальский мне ничего не говорил, что само по себе странно. Раньше эта дача принадлежала маршалу авиации, и под ней, по словам столяра, есть огромное бомбоубежище. Целые катакомбы — полк солдат спрятать можно. Ну на хрена Садальскому третья дача?..

— Но туда так просто не сунешься, не так ли? — спросил Филатов. — Про охрану этот мужик говорил что-нибудь?

— Говорил. Весь периметр просматривается.

— Понятно. Значит, так. Вашу службу безопасности задействовать нельзя, мало ли что… — При этих словах Филатова Марабдели поморщился, но промолчал. — Поэтому предлагаю ход конем. Сейчас я поеду к Паку, который учит Костю драться, и поговорю с ним. Думаю, он что-то предложит.

— А дальше? Силовую операцию планируешь?

— На месте решим. Все, я поехал. Буду на связи.

Филатов быстро добрался до здания обычной панельной пятиэтажки, в подвале которого Пак устроил свою школу. Со слов Кости он знал, что кореец довольно часто ночевал прямо здесь, поскольку общежитие, в котором он занимал комнату, находилось очень далеко. Мобильной связи у Пака не было, и Юрий решил попробовать отыскать его на «рабочем месте». Интуиция его не подвела.

Черная металлическая дверь, ведущая в подвал и украшенная неброской табличкой с надписью «Школа восточных единоборств», оказалась не заперта. За ней царила полная тьма.

Филатов зажег фонарь и вошел. Справа оказалась дверь с надписью «Раздевалка», рядом с ней — такая же, за которой находилась душевая. В конце коридора виднелась еще одна дверь. За ней оказался большой зал, пол которого был устлан циновками. Он тоже был погружен во тьму, и только откуда-то из дальнего угла пробивалась полоска света.

— Господин Пак! Где вы? Я Юрий Филатов, охранник Кости Васнецова, — позвал десантник.

Ответа не было.

— Господин Пак! Вы здесь? — повысил голос десантник.

— Не надо так спешить, Юрий Алексеевич, — раздалось откуда-то из-за его спины. В свете фонаря возник пожилой, невысокого роста человек, как две капли воды похожий на Учителя из фильма «Хон Гиль Дон». — Как говорят в России, спешка хороша только при ловле блох.

— А… что по этому поводу говорят в Корее? — от неожиданности спросил первое, что пришло на ум, Филатов.

Пак усмехнулся:

— Примерно то же самое. Чем могу быть полезен?

— Костю похитили. Нужна помощь.

В подвале, стараниями Пака превращенном в спортивный зал, вспыхнул яркий свет. Филатов невольно зажмурился, а когда открыл глаза, увидел корейца, стоявшего около стены, в которую был вмонтирован выключатель. Пак оставался по-прежнему бесстрастен.

— Подробности? — лаконично спросил он.

Филатов без утайки рассказал все как есть.

Это заняло у бывшего офицера минут пять, не больше.

— Пройдемте ко мне, — сухо сказал кореец.

Они вошли в маленькую комнатушку, в которой помещалась железная кровать, древний фанерный шкаф — такой же, как в квартире, оставшейся Филатову в наследство от родителей, и, что поразило десантника, прекрасный антикварный письменный стол, крытый зеленым сукном. На столе стоял черный, тоже антикварный, телефонный аппарат. На стене висели какие-то бледные литографии, в углу свисали с гвоздя нунчаки. На этом описание комнаты мастера смело можно было закончить.

Пак указал Филатову на потрепанное кресло, стоявшее в углу, а сам опустился на стул около письменного стола.

— Вы говорите, что адрес предположительно известен?

— Васнецов думает, что да.

— Время у нас пока есть. Меня интересует вот что. Костя говорил, что вы владеете некоторыми навыками рукопашного боя. Это так?

— Предлагаете спарринг?

— Если вы не возражаете. Я должен знать, кто со мной рядом… идет на гиблое дело.

— Формула боя?

— Без членовредительства. Я пойму…

— Я знаю, что вы поймете, — пробормотал Филатов, стягивая куртку.

Через минуту они уже стояли посреди ярко освещенного зала. Пак первым пошел в атаку… и его удар наткнулся на пустоту. Филатов, который долю секунды назад стоял перед Паком, испарился. И вновь материализовался вне поля зрения корейца, который, впрочем, мгновенно перетек из сектора поражения. Ничья.

Пак удовлетворенно кивнул. Наступила очередь Юрия. Он не владел изысканными приемами таэквондо либо карате, но прекрасно чувствовал возможное направление любого удара противника. И сам умел наносить удары, блокировать которые было крайне трудно. Поединок таких бойцов напоминал бой медведя и пантеры.

Филатов попер напролом, действуя, как отбойный молоток, стремясь пробить защиту корейца, который защищался в стиле мельницы, удивленный тем, что ему так и не удалось пока «обрубить» руки Филатова и лишить его возможности нападать. Но в конце концов его контратака оказалась действенной: выпад ногой Юрий «проспал», и его колено пронзила боль. Оставалось одно — в падении он здоровой ногой зацепил Пака и повалил его на циновку. Вскочили они одновременно.

Кореец поклонился и сложил руки крест-накрест, отказываясь продолжать поединок. Филатов потер колено и спросил:

— Почему вы дрались в половину своих возможностей? Костя говорил, что…

— Вы тоже показали не все, что могли, Юрий Алексеевич. Это во-первых. И во-вторых, я не думаю, что нам придется драться на таком уровне. Ваши бандиты рассчитывают больше на силу свинца, чем на силу и ловкость мышц. И конечно, духа.

— Кто знает, кто знает… Пак, вы сильнее меня, это понятно…

— Не говорите ерунды, Юрий Алексеевич. Вы тренированы для драки без правил, хотя и не научили вас некоторым нюансам. Но с вами я в бой пойду, как это высокомерно ни звучит. Теперь к делу…

— Блестяще сработали! — Садальский не скрывал удовлетворения. Он сидел у огромного камина в гостиной своей старой дачи и прижимал к уху трубку мобильного телефона. — Я только не понимаю, как вы смогли раскрутить этого мента?

— Это несложно. Ему намекнули, что у его девушки появился ухажер… Вот и все. Он прост, как три копейки. У нас есть психолог, который разработал несколько ситуаций, и одна из них сработала. Остальное — чистая техника.

— Пацан в порядке?

— А что ему сделается? Вкололи антидот, мы же знали, какое средство применяли, в отличие от этих лохов, которые на «Норд-Осте» работали. Место прекрасное, сюда явно никто не сунется… Кстати, много народу знает, что вы купили эту маршальскую фазенду?

— Тот, кому надо, не знает. Ладно, ждем. Передай своему боссу мою благодарность.

Поговорив с заместителем начальника охраны «Славянского кредита», который непосредственно отвечал за операцию по похищению ребенка, Садальский налил себе виски и выпил залпом, не разбавляя. Своего шефа Васнецова он считал полным лохом. А значит, тот завтра же примчится с готовыми бумагами. А какие фамилии в них проставить — это уже не его собачье дело. В любом случае, пока все не будет на мази, сына он не увидит. И переговоры с ним будут вести абсолютно незнакомые ему люди. Действительно, все просто, ясно и четко.

Коммерческий директор компании «Дорога ЛТД» Станислав Садальский не предполагал, на что способны тринадцатилетние парнишки, если у них хорошие учителя. Особенно, когда они у этих учителей успешно учатся…

ГЛАВА 9

Гуссейн довольно потирал руки. Такой удачи не ждал даже этот привыкший считать себя любимцем Фортуны бандит. Только что ему позвонил человек — так себе человечек, «шестерка», — но сообщил он информацию, которая стоила дорого. Очень дорого.

Дело в том, что Гуссейн давно мечтал прибрать к рукам какое-нибудь крупное предприятие, чтобы с его помощью отмывать неправедно нажитые капиталы. «Банк — это слишком вульгарно, — говаривал он «соратникам». — Банк у всех на виду, его трясут, как липку, и бросишь туда лишний «лимон» — греха не оберешься». Поэтому после долгих раздумий он решил «приватизировать»

промышленное предприятие, и совершенно неважно, что его предыдущие владельцы могли отнестись к этому отрицательно.

«Дорога ЛТД» вполне подходила ему по всем параметрам. Низкая себестоимость продукции (ее так просто завысить), прекрасный спрос, налаженная производственная база, международные контакты — что может быть привлекательнее? Тем более что, по глубокому убеждению Гасана, владели столь успешным предприятием закоренелые лохи, какие-то выскочки-инженеришки. А что они могут сделать против могущественного «падишаха»? Им же лучше будет преподнести ему фирму на блюдечке с голубой каемочкой.

Вот они и преподнесли. Точнее, изготовились к торжественной церемонии преподнесения.

— Гарик! — крикнул Гасан, и спустя несколько секунд «визирь» предстал перед повелителем. — Ты представляешь, Гарик, эти чудесные люди, эти ногти на руках Аллаха, эти любовники гурий в садах Эдема, короче, эти поганые козлы Садальский с Боровиковым стырили малого у собственного босса!

— У Васнецова, что ли? — уточнил «визирь».

— У него. Только что сообщили. Они подключили службу безопасности Кацнельсона, а там у меня есть свой человечек. Нет, слушай, ты представляешь — на ровном месте такой подарок!

— А нам-то что с того? — Гарик, по-видимому, не оценил стратегического решения Гуссейна.

— Как «что с того»? Они нашу работу сделали! Не в том плане, что сына Васнецова украли, я это делать и не собирался, кстати. Они контору развалили! Теперь понял? Когда в друзьях согласья нет…

— Понял, падишах, — кивнул головой Гарик. — И что теперь? Гасить по очереди будем?

— Тебе лишь бы гасить, — поморщился Гасанов. — Теперь тоньше сработаем. Этот пацан — наш козырь в любом случае. Во-первых, мы можем предложить Васнецову его отбить, а за это… Сам понимаешь. Во-вторых, мы мальчишку в любом случае у них заберем, я знаю, где его спрятали, и тогда поставим свои условия. Похитили-то его не мы! Ну и в-третьих… Эти два козла уже вне игры в любом случае. Но мы и с ними можем договориться. Тихо. Я думать буду.

Процесс «думания» занял у Гуссейна время, за которое он успел выкурить кальян.

— Значит так, Гарик. Бери десять человек и поезжай… — он назвал адрес подмосковного поселка. — Большой стрельбы не затевай, помни, что мальчишка должен быть целым и невредимым. Если не получится с первого раза, с наскока, отходи, выжди время. Его могут и другие пытаться вытащить оттуда. Васнецов, по слухам, какого-то крутого нанял ему в телохранители. Он крупно облажался и поэтому может начать войну. Войны нам не надо, может пацан пострадать. Все, вперед!

* * *

После того как Костик очнулся, он долго не мог понять, где находится. В конце концов ему удалось сконцентрировать внимание на тусклой грязной лампочке, висевшей под потолком, но стоило повернуть глаза в сторону, голову пронзала такая боль, как будто глазницы были устланы наждачной бумагой.

Парнишка лежал на матраце железной солдатской кровати. Кто-то позаботился укрыть его синим армейским одеялом, которому явно нужна была химчистка. Напротив в слабом свете лампочки виднелась дверь, выкрашенная в грязно-серый цвет.

Когда Костя более-менее пришел в себя, он смог определить, что, кроме кровати, стоявшей на бетонном полу, в комнате примерно четыре на четыре метра ничего не было. Помещение напоминало тюремную камеру, точнее, карцер — окон в нем не было, — бункер времен «холодной войны» или отсек подводной лодки. Сравнение с последним подкрепляло то обстоятельство, что из двери торчала кремальера, колесо наподобие корабельного штурвала, которое служило запором.

Вокруг царила абсолютная тишина. Костя никогда не слышал такой тишины — он рос в городе, где даже глубокой ночью можно услышать шум проезжающей машины, скрип кровати в комнате родителей, шум сливного бачка в квартире соседей. Сейчас же у Кости было такое ощущение, что кто-то всемогущий нажал на кнопку и выключил все звуки мира. Почему-то в голову пришли те страницы из «Приключений Тома Сойера», где они с Бекки оказались в пещере… Но и там, вспомнил он, был слышен стук водяных капель, падающих с потолка…

Косте стало немного легче. Он уже мог повернуть голову без боязни расплескать мозги по тощей, пахнущей плесенью подушке. Около часа — Пак учил откладывать отрезки времени на внутренних часах — он слушал тишину, единственным звуком в которой был стук его собственного сердца, работающего в форсированном режиме. И вдруг со стороны двери послышался лязг металла. Костя инстинктивно закрыл глаза и вытянулся на кровати.

В комнату кто-то вошел. Наклонился над Костей, и тот услышал мужской голос:

— Не должно, — с сомнением в голосе сказал «визирь». Иначе их самих с говном съедят. Это не беспредельщики какие-нибудь. Просто «крыша»…

Не притворяйся, юноша, ты же пришел в себя. И не бойся, никто тебе плохого не сделает.

Костя медленно приоткрыл глаза и увидел стоящего около его постели высокого незнакомого мужчину в темном костюме. Под расстегнутым пиджаком виднелся обтягивающий серый гольф, а когда мужчина пошевелился, Костя заметил пистолет, рукоятка которого выглядывала из наплечной кобуры.

— Вот и замечательно, — констатировал мужчина. — Ты не обижайся, что нам пришлось пригласить тебя в гости несколько необычным способом. Должен сразу сказать, с твоей подружкой все в порядке. А ты, не стану скрывать, нужен нам для того, чтобы твой папа, который не совсем справедливо поступил с… короче, с некоторыми людьми, эту справедливость восстановил. Ты можешь говорить? — спросил он внезапно.

Костя пошевелил во рту распухшим языком и ничего не ответил.

— А, на да… — произнес мужчина и вытащил из кармана плоскую фляжку. — Глотни, только осторожно.

Костя глотнул и закашлялся. Как и следовало ожидать, во фляжке был коньяк. Несмотря на то что парень с большим удовольствием выпил бы простой воды, пара глотков дорогой выпивки произвела на него благотворное действие, тем более что он уже пил пару раз такой же коньяк в компании подростков из его элитарной школы.

— Полегчало? — спросил мужчина.

— Да, — тихо ответил Костя.

— В таком случае сейчас я наберу твоего отца, поговорю с ним, а потом дам трубку тебе, и ты подтвердишь, что с тобой ничего плохого не случилось. Договорились?

— Да…

Достав из кармана трубку мобильного телефона, похититель бросил в него несколько фраз и передал аппарат парнишке.

— Папа! Не поддавайся им!!! — крикнул Костя хриплым голосом и тут же нажал на кнопку отбоя.

Мужчина усмехнулся:

— Да, юноша, ты не Павлик Морозов. Чего, впрочем, я осудить никак не могу. Ужин принесут через десять минут, — неожиданно закончил он тоном дворецкого и скрылся за дверью. Кремальера с лязгом провернулась, что-то щелкнуло, и Костя остался один.

Десять минут было большим сроком для парнишки, получившего неплохую духовную и физическую подготовку. То, что сидеть сиднем и ждать у моря погоды он не будет, Костя решил сразу. Сперва нужно оглядеться и понять, где же он все-таки находится. Как и большинство пацанов, он интересовался оружием, военной техникой, сооружениями, короче говоря, тем, что служит для самоутверждения представителям сильной половины человечества. И теперь Костя, вспомнив кое-какие документальные кадры, виденные по телевизору, практически безошибочно решил, что заперли его в каком-то бомбоубежище или заброшенном бункере. А в каждом таком бункере по определению полагался запасной выход. То, что он может быть заперт или находиться под охраной, Костю в данный момент не интересовало. На данном этапе операции «Свобода» нужно оказаться за пределами комнаты и получить в свое распоряжение хоть какое-нибудь оружие. К тому моменту, когда охранник принес ужин, план у Кости был готов.

Дверь снова громыхнула, и в комнате возник небольшого роста, но весьма накачанный дядя с подносом, на котором стояли тарелки и пластиковая бутылка «кока-колы». Как и следовало ожидать, вся посуда была одноразовой, включая нож и вилку, сделанные из хрупкого пластика. Впрочем, Костя и не рассчитывал, что, подобно графу Монте-Кристо и аббату Фариа, сможет получить в свое распоряжение оружие и инструменты, сделанные из столовых приборов.

Аппетита не было совершенно. Костя через силу, понимая, что перекусить все-таки нужно, поковырял зажаренную «ножку Буша» с картофельным пюре, с несколько большим удовольствием схрустел соленый огурец и выпил стакан «коки». Все это время охранник молча стоял у стены.

— Спасибо, — вежливо сказал Костя и попросил: — Сигареты и зажигалку оставьте, пожалуйста. Я свои дома оставил. Меня не предупредили, что позовут в гости.

Сверх ожидания охранник даже не ухмыльнулся и все с тем же каменным выражением достал пачку «Мальборо», бензиновую зажигалку и бросил на кровать. Потом забрал поднос и удалился.

Костя, который ни разу в жизни не брал в зубы сигарету, удовлетворенно прислонился к стене: теперь у него был огонь и свет. Это в его плане играло немаловажную роль. Теперь предстояло выполнить вторую, гораздо более сложную часть плана — выбраться из комнаты и нейтрализовать охранника.

— …Черт возьми, хоть бы карта какая-нибудь была… — в сердцах произнес Филатов, выворачивая джип вправо, на проселок, следуя указаниям Васнецова-старшего. — Я эту местность совсем не знаю.

Сидевший рядом Пак молча полез во внутренний карман куртки, достал сложенную наподобие газеты потертую на сгибах старую генштабовскую «двухкилометровку» и протянул ее десантнику. Тот, удивившись запасливости корейца, остановил машину в километре от шоссе и, включив в салоне свет, развернул карту. На ней был изображен именно тот самый район Подмосковья, где они теперь находились.

— У вас что, Пак, весь набор генштабовских карт? — спросил Юрий, заметив в верхнем правом углу гриф «Для служебного пользования».

— Не весь, — флегматично ответил сэнсэй. — Но кое-что есть, как видите.

Филатов нашел на карте шоссе, по которому они проехали от Москвы километров тридцать, и принялся исследовать квадрат, в котором они находились. Как он и полагал, никакого поворота на ней обозначено не было, как и дачного поселка для высших чинов ВВС. Вместо них карта показывала лесной массив, ограниченный с трех сторон речкой, по мосту через которую они проехали пять минут назад. Это было уже кое-что. Общая характеристика местности боевому офицеру Филатову становилась понятной — слишком часто по таким, временами не совсем точным картам ему приходилось выводить своих солдат в Чечне из окружения.

Тем не менее массив занимал на карте большущий кусок площадью примерно семь на десять километров. Оставалось двигаться по проселку, надеясь, что их приближение не засекут. Филатов протянул руку к ключу зажигания, но Пак остановил его:

— Подождите, Юрий. Сделаем лучше так. Я пойду вперед, потому что хорошо вижу в темноте, а вам буду давать сигнал звонком на мобильник через каждый километр. Согласитесь, так меньше риска нарваться на охрану.

Филатов кивнул, и Пак растворился в ночной мгле.

— Помогите! Помогите! Мне плохо! — Костя изо всех сил колотил в стальную дверь своего узилища. — Помогите! Умираю!!!

Дверь открылась, и Костя едва не свалился к ногам запыхавшегося охранника. Судя по всему, тот отвечал за пацана головой.

— Что случилось? — Костя впервые услышал его голос и остался удовлетворенным: в нем слышалась тревога.

— Живо-о-от… — простонал он. — В туалет надо…

Охранник подхватил парнишку под руку и повел по длинному коридору, освещенному такими же тусклыми пыльными лампочками, как и Костина камера. Наконец он открыл дверь, на этот раз деревянную, и сказал:

— Блевани попробуй. Если что, зови. Я за дверью.

Туалет представлял собой трехметровой длины комнату с дорогой по советским временам импортной сантехникой — унитазом, стоящим у дальней стены, и умывальником, расположенным у двери. Стоило Косте остаться одному, он весьма натурально попытался изобразить звуки извержения назад съеденной пищи через то же самое отверстие, которое послужило для ее приема. Спустя пять минут он на цыпочках подошел к двери и встал сбоку, прижавшись к стене. Ему впервые предстояло применить на практике то, чему учил его беглый кореец Пак.

— О-о-ох, — горько застонал Костя, стараясь не переборщить. — Пло-охо!

Дверь моментально отворилась, что еще раз подтвердило догадку Кости о персональной ответственности охранника за его жизнь и то, что в доме, по всей видимости, только этот охранник и остался. Иначе он прикрыл бы свой зад и позвал начальство — мужика в темном костюме. Но начальство, видимо, свалило восвояси.

Приземистая туша охранника, набравшая в спешке приличную скорость, еще не успела приземлиться на бетонный пол после мастерски поставленной Костей подножки, как паренек ударом локтя в хребет ускорил и направил ее полет в сторону унитаза. Ему не пришлось задумываться над тем, что окажется крепче — финская сантехника или российская голова. Треснули обе. Костя по понятным причинам — кому нравится смотреть на вытекающие мозги — не стал смаковать весьма положительный результат своего обучения. Он только поступил так, как делали все освобождавшие сами себя узники из американских боевиков, — быстро обшарил карманы трупа (в том, что это труп, сомневаться не приходилось), забрал документы, нож-«лисичку», мимоходом удивился, что, вопреки законам жанра, при охраннике нет пистолета, и, стараясь ступать бесшумно, вышел в коридор.

По обеим его сторонам виднелись одинаковые серые двери, большинство из которых запирались с помощью кремальер, как в подводной лодке. Как Костя ни старался, ни одну из них он отпереть не смог. И только последняя перед его камерой, на которой сохранилась надпись «Ответственный прапорщик Максютов», скрипнув ржавыми петлями, подалась.

Костя мысленно поблагодарил раздолбая-прапорщика, забывшего вовремя запереть дверь, и, щелкнув зажигалкой, шагнул за порог. Он не ошибся — железная лестница вела вниз, на нижний уровень бункера. Костя решил не задумываться над его назначением, понимая, что без военных тут не обошлось, но вспомнил компьютерную «бегалку-стрелялку», в которой герой вот так же должен был ползать по уровням-этажам в поисках выхода.

Часов у Кости не было — с одиннадцати лет время Васнецов-младший узнавал, посмотрев на монитор своего мобильного телефона. Но поскольку тот бесследно исчез, Костя очень слабо представлял себе, который нынче час, ночь, утро или день. Хотя по тому, что ему принесли ужин (так сказал тот мужик), парнишка думал, что «на дворе» ночь. Только вот на этот самый «двор» еще предстояло выбраться.

Второй уровень «компьютерной игры» под названием «побег из плена» ничем не отличался от первого, с той только разницей, что там не горел свет и Косте приходилось то и дело щелкать зажигалкой, осматривая запертые двери. Пройдя сорокаметровый коридор из конца в конец, он все-таки отыскал выход на лестницу. И вышел на третий уровень игры.

Тут запертых дверей почему-то не было. Все они стояли нараспашку, помещения за ними были пусты, лишь в одном сохранился забытый письменный стол и в углу виднелся прислоненный к стене красный флаг. Почему-то в этой комнате сильно пахло плесенью. В дальнем углу виднелась дверь, меньшая по размеру, чем остальные; она вела в коридор, перпендикулярный остальным, и Костя понял, что это и есть запасной выход.

Не прошло и десяти минут, как кореец сообщил по телефону, что первый километр дороги чист, но никаких строений пока не видно. В лесу еще лежал почерневший мартовский снег, и Паку, пробиравшемуся вдоль обочины проселка, идти было нелегко. Он двигался вперед, чутко вслушиваясь в ночь, но о существовании людей говорил только изредка доносившийся со стороны шоссе шум моторов проходящих мимо автомобилей.

Пак уже четыре раза успел позвонить Филатову, когда каким-то шестым чувством угадал близость жилья, а потом и увидел ворота в стене, скрывавшей приземистый одноэтажный дом. Кореец помнил, что периметр может охраняться, и не стал рисковать, перелезая через стену. Дом и так был виден между деревьями с небольшого холмика чуть в стороне от дороги.

— Юра, подъезжайте на два километра ближе, — передал Филатову разведчик и в двух словах сообщил об увиденном. — Машину оставьте и двигайтесь вдоль дороги. Я вас увижу и дам сигнал.

Даже в боевых условиях Пак не мог позволить себе обращаться к другому человеку на «ты»; он сделал себе лишь одно послабление: стал называть Филатова просто по имени, без отчества. Это было рационально, ибо экономило время. У себя в школе он «выкал» даже восьмилетним пацанам, и уже через пару дней занятий это переставало вызывать удивление и затаенные смешки. Филатов же после «тренировки боем», проведенной накануне, чувствовал себя так, будто знал корейца много лет.

Они увидели друг друга одновременно и сошлись на холмике, с которого бывшая дача маршала авиации просматривалась как на ладони. Они не знали, что в прежние времена здесь находился один из четырех внешних постов охраны и холмик в лесу на самом деле купол заброшенной огневой точки, в которой днем и ночью сидел боец, охранявший как маршала с семьей, так и запасной командный пункт дальней авиации.

Несколько минут они молчали, всматриваясь в освещенный фонарями фасад дома. Во дворе было пусто, но охрана могла прятаться в сторожевых будках, расположенных в углах полутораметрового забора.

— Что будем делать? — спросил Пак. — С налету эту крепость не возьмешь…

— Ну да, тут рота бойцов нужна… Конечно, если охрана приличная. С другой стороны, от кого эти хоромы охранять? От тринадцатилетнего пацана, который к тому же внутри и в отключке… Или от его папаши, который по определению не может знать, где находится его сын?

— Ну, они могли подстраховаться. Судя по вашему рассказу, работали профессионалы. А они ничего на авось не делают.

— Согласен. Но должна же быть тут какая-то дырка. Ну, как в советские времена солдаты из охраны в самоволки бегали? А ведь бегали, как пить дать!

— Вряд ли, — возразил Пак. — Мне рассказывали про ваши дисциплинарные батальоны…

— Да плевали они на эти батальоны, — отмахнулся Филатов. — Служба тут была спокойная. Ну кто в Подмосковье на маршальскую дачу полезет? Шпионы? ЦРУшники? Да и вообще, в Советской армии принцип был такой: если нельзя, но очень хочется — то можно. Даже в Чечне, где на шаг от расположения нельзя было отойти — живо в горы уволокли бы, — так и там к бабам и за водкой бегали… Стоп. Кстати, по словам Васнецова, там под домом бомбоубежище, а у каждого бомбоубежища есть запасной выход. Найти бы его…

Пак с минуту подумал.

— Судя по карте, река течет в овраге, и довольно глубоком. Скорее всего он в речном откосе. Так обычно у нас в Корее строили. Да и у вас, не иначе…

То же самое полагали люди Гуссейна, в это же самое время прочесывавшие берег реки. Небольшой бетонный портал с приоткрытой дверью они нашли первыми и оставили для контроля двоих боевиков, засевших в прибрежных кустах. В десяти метрах от этого места был мост через реку, за которым они спрятали одну из своих машин. Как оказалось, местность они знали гораздо лучше Филатова и Пака. Немудрено — один из «солдат» Гуссейна в свое время служил в охране этих самых маршальских и генеральских дач. И в самоволки бегал как раз через этот самый подземный ход, который пьяный прапорщик Максютов вечно забывал запереть, за что в конечном итоге и вылетел с треском из армии.

Зато Костя местность абсолютно не знал. Пройдя по длинному, метров в триста, тоннелю, он увидел в конце полоску света. То есть это был не свет, а его слабая тень, но привыкшие к темноте глаза паренька все-таки различили изменение в окружающем мире. И тогда он совершил ошибку.

Восемь темных силуэтов одновременно в разных местах перемахнули через забор маршальской дачи. И тут же Филатов и Пак, пробиравшиеся вдоль оврага в поисках тоннеля, поняли, что поступили правильно, решив не соваться в воду, не изучив предварительно характеристики брода. Филатову показалось, что он снова оказался в Чечне, а Паку — что он так и остался служить на границе Северной и Южной Кореи, где периодически возникали вооруженные конфликты. Стрельба началась такая, что закладывало уши. Потом в ход пошли гранаты. И тут, когда перестрелка на мгновение затихла, они услышали сдавленный крик. И поняли, что безнадежно опаздывают.

Филатов первым бросился вперед, скатился в овраг и в неверном предутреннем свете метрах в пятидесяти от себя успел разглядеть двоих, которые карабкались по пологому откосу, таща извивающегося третьего. Он увидел и мост через овраг и понял, что, если бы держался верха, успел бы… В этот момент взревел мотор мощной машины.

Стрелять на поражение Филатов не стал бы и при свете дня — выданный ему как охраннику пистолет был не пристрелян, и он мог попасть в Костю. Когда Филатов вскарабкался на мост, внедорожник, на котором увозили Костю, выбрасывая из-под колес комья грязи, рванул в неизвестном направлении.

ГЛАВА 10

В прежние времена Юрий Филатов мог не спать по трое суток. Но теперь его организм, подточенный долгим пьянством и дешевой «химической» едой, утратил прежние кондиции. В полдень, вернувшись после доклада Васнецову, он снопом повалился на кровать и моментально заснул.

…Василий Васильевич, к удивлению десантника, встретил известие о вторичном похищении его сына внешне спокойно. Он понимал, что Филатов даже с помощью Пака мало что мог сделать в сложившейся ситуации. Марабдели при докладе не было, и Юрий подумал, что тот ведет расследование какими-то своими методами.

Филатов рассказал о том, как они с Паком мчались назад, к своему джипу, как выскочили на шоссе и полетели в сторону Москвы в надежде, что сумеют перехватить машину похитителей. Но та как в воду канула — возможно, Костю увезли в другую сторону, еще дальше от столицы.

— Что ж, Юрий Алексеевич, вы сделали все, что могли. Ступайте отдыхать. Будут новости о Косте — вам сообщат. В любом случае в понедельник к девяти утра прошу быть в офисе. Вы продолжаете у меня работать.

Филатов редко видел сны. Обычно ночные видения посещали его с глубокого похмелья, и он только диву давался, как могла присниться такая красочная чепуха. Сами посудите, увидеть во сне, что моешь в ванной малолетнего китайского императора… Полный бред. Вот и на этот раз, провалившись в забытье, Филатову привиделась Катя Гусарова, которую он давеча спас от бывшего любовника-мента. Само по себе в этом ничего необычного не было, но слова, которые произнесла девушка, заставили его во сне почесать затылок. «Юрочка, милый, ты бы мне помог, что ли? — попросила Катя. — Мы тут клип собираемся снимать, так у нас реквизита не хватает. У тебя же есть знакомые в милиции, правда? Нам ихняя форма нужна. Желательно омоновская, с бронежилетом и шлемом. Мы в эту форму девчонку оденем, и она будет на сцене за певцом гоняться. А он будет петь «Ты морячка, я моряк». Круто, да?» На этом месте Филатов подхватился от телефонного звонка и, ничего со сна не соображая, заявил в трубку:

— Катя, нет у меня ментов знакомых…

— Простите, Юра, это не Катя, это Зина. Помните, журналистка, которую вы Восьмого марта выручили?

Филатов наконец проснулся.

— Простите, Зина, я спал, и мне такой дикий сон приснился, что хоть стой, хоть падай…

— Понятно. Сны — штука серьезная. А звоню я вот чего. Вы говорили, что охраняете мальчика, сына своего босса…

Филатов помедлил, раздумывая, говорить ли девушке правду. И все-таки решился:

— Охранял, Зина. Похитили парня. Но это не для прессы, само собой. Пока не для прессы.

На другом конце провода повисло напряженное молчание. Потом послышался не менее напряженный голос журналистки:

— Давайте встретимся. Если можно, сегодня. Дело в том, что я как раз готовлю материал о киднепинге и хотела поговорить с вами о специфике охраны детей. А раз такое дело… А вдруг я смогу быть вам полезна?

— Хорошо, — немедленно согласился Филатов, готовый использовать любую возможность для того, чтобы помочь Косте. — Где и когда?

— У меня сегодня встреча в пять часов в… одном интересном месте. Это ресторан в Марьино, — она назвала адрес. — Его, правда, трудно найти, но вы спросите, вам из тамошних любой покажет. «Кабакъ» называется. С твердым знаком. Только вы не удивляйтесь, там публика специфическая бывает. Давайте в семь часов, хорошо? Я как раз освобожусь, и мы поговорим.

До встречи с Зиной у Филатова оставалось больше трех часов. Добраться он рассчитывал быстро, благо воскресным мартовским вечером пробки в Москве бывают редко, а джип Васнецов отбирать не стал, как и пистолет. Поэтому Юрий с легким сердцем решил доспать недостающую норму, завел будильник и плюхнулся на диван.

«Кабакъ», в котором Зина договорилась встретиться с одним из своих информаторов, был местом весьма любопытным. Получилось так, что его издавна облюбовали для тусовок представители самых разных «неформальных», как их раньше называли, групп. Казалось бы, как могут ужиться в одном заведении старые «хипари»-автостопщики и байкеры, казаки и любители изящной словесности, фанаты программирования и нудисты? Это не укладывалось в голове, но тем не менее тут можно было встретить практически всех из вышеперечисленных категорий «неформалов». Правда, нудисты вынуждены были посещать «Кабакъ» одетыми, все же остальные щеголяли в свойственной данной тусовке форме одежды.

Информатором Зины оказался лысый плюгавенький мужичонка, о роде занятий которого нельзя было сказать ничего определенного. Увидевший его никогда бы не подумал, что сей господин занимает серьезную должность в Генеральной прокуратуре и отвечает за утечку «нужной» информации в прессу. Сергей Сергеевич Зайцев был человеком в высшей степени для Зины полезным.

Читателя, в общем, не интересует, где журналист добывает сногсшибательную информацию о злодеях-олигархах, болтунах-политиках и ворах в законе. Но, прочитав «забойный» материал, он обращает внимание на имя журналиста и в следующий раз статью за его подписью прочитает обязательно.

Сергей Сергеевич, в ожидании Зины заказавший кофе, думал о том, насколько аморфно в России общественное мнение и как легко им манипулировать. В стране, где о политике любят поговорить все, в большинстве случаев на собственной кухне, разбирается в этой самой политике один из десятков тысяч. Государство, народ которого принял как аксиому фразу «Правительство нас дурит», верит всему, что бы ни орали средства массовой информации. При одном условии: нужно поддерживать в народе мнение о том, что пресса в России свободна и от государства не зависит.

«Московский бульвар», корреспондента которого ждал сейчас Зайцев, от государства действительно не зависел. Но тем не менее нуждался в нем как в поставщике информации и, поскольку политических принципов не имел по определению, готов был на своих страницах облить грязью любого, на кого укажут. Лишь бы грязь была, по словам Высоцкого, «жирная да ржавая»: жирная от неправедно нажитых кем-то миллионов, а ржавая — от пролитой в процессе их наживания крови.

На этот раз в потертом портфеле Сергея Сергеевича была очень серьезная информация, которая касалась некого олигарха, осмелившегося залезть в большую политику, как свинья в огород. Именно так выразился начальник Зайцева, давая ему поручение «слить» в прессу сведения о том, что олигарх этот не брезгует даже столь грубыми средствами, как похищение родственников своих конкурентов. А поскольку «Московский бульвар» весьма конкретно занимался киднепингом, аудиторию и влияние имел огромные, Зайцев решил привлечь к делу Зину Зубатову.

Наконец девушка, опоздав всего на десять минут, появилась в полупустом пока зале ресторана.

— Здравствуйте, Сергей Сергеевич. Извините, такси в пробке застряло, — ничуть не смущаясь, заявила она.

— Привет, Зина, — сказал Зайцев, знавший, что некоторые журналисты любят, когда с ними держатся запанибрата. — Кофе будешь?

— Не откажусь, — ответила девушка, усаживаясь за стол и вынимая из сумочки сигареты. — Чем порадуете?

— Порадую, порадую, — Сергей Сергеевич незаметно огляделся, вытащил из портфеля компакт-диск и передал его Зине. Та быстро спрятала компакт в сумочку. — Ты у нас любительница киднепинга, насколько я знаю…

Зина усмехнулась:

— Конечно, всю жизнь им занимаюсь…

— Так вот здесь — бомба. Прочитаешь все сама, короче. Но мой тебе совет: чтобы это не казалось конкретным заказом против Горбунова, дай материал с перебивками из других дел, связанных с похищениями людей. У тебя такие есть, не так ли?

Зина минуту подумала:

— Знаете, Сергей Сергеевич, тут у меня наклевывается шикарное дело о совершенно свежем похищении… Пока говорить не могу, сама ничего не знаю, но материал может быть забойный. К нему вашу «бомбу» и подверстаем.

— Договорились. Тебя подвезти? — спросил Зайцев.

— Спасибо, не стоит, у меня тут еще встреча назначена.

— Ну тогда до связи, — Зайцев подозвал официанта, расплатился за кофе, подхватил портфель и вышел из ресторана.

Вскоре заведение начало заполняться посетителями. Было воскресенье, и в этот день по давно заведенной традиции длинный стол, расположенный вдоль стены и составленный из десятка столов поменьше, занимали местные казаки. Зрелище это было красочное, но не всегда спокойное: изрядно подпившие казаки иногда могли устроить бузу. Впрочем, многого они себе не позволяли, соблюдая «кодекс казачьей чести». Да и атаман их, по прозвищу Ангел, держал свою братию жестко. На беду, сегодня он появился слишком поздно.

Около шести вечера казаки были почти в полном составе. Столик, за которым сидела Зина, располагался в стенной нише, но в опасной близости от «казачьего» стола, место во главе которого было пока свободно. Человек тридцать казаков, больше напоминавших опереточных пиратов, каковыми они, по сути, и являлись, не дожидаясь атамана, начали поглощать «горилку» и закусывать чем бог послал. Постепенно голоса становились все громче, тосты цветистее, кто-то затянул «Золотые купола». Зина посмотрела на часы — до прихода Филатова оставалось двадцать минут.

Один из казаков, высокий и тощий, как вяленая вобла, мужик с вислыми усами, сидел напротив и масляными глазами наблюдал за Зиной.

— Во, блин, уставился, как кот на валерьянку! Она ж худая, как швабра, — заметил другой из казаков.

— А чё, — не согласился вислоусый. — Валерьянка, говорят, от импотенции помогает.

Казаки заржали.

— Так она ж… это, успокоительное. А тут возбуждаться надо!

— А может, она успокаивает член перед решающей атакой? — парировал любитель женщин.

В зале появился очередной весьма колоритный представитель «вольного казачества». Его лицо показалось Зине знакомым. Проходя вдоль стола, он тоже остановил на ней взгляд.

— Зина? — спросил казак удивленно. — Я не ошибся? Помните, вы год назад у меня интервью брали, когда мы парад устраивали.

Теперь Зина вспомнила.

— Вы Сергей, по-моему, да?

— Именно. Господа, — обратился он к уже весьма нетрезвым казакам, — это Зина Зубатова, она про нас в прошлом году статью в «Московском бульваре» написала.

Казаки на минуту притихли.

— О-о, я читал! Это — воинствующая пацифистка! — вдруг заорал поддатый «казак», судя по носу и акценту, далеко не славянской национальности, левой рукой прижимая к широченному лампасу сделанную польскими халтурщиками бутафорскую саблю. Правой он держал на уровне подбородка «маленковский» стакан. Именно из таких стаканов, оставшихся только в обшарпанных буфетах переживших свою эпоху стариков, «казачество» подпевали «горилкой» в этом заведении. — Она нашего Тараса Бульбу убийцей назвала и бандитом!

Вокруг зашумели. Посыпались пьяные реплики, и Зина укоризненно посмотрела на Сергея:

— Надо вам было меня представлять…

Но настроение любителя желтой прессы, как это бывает по пьянке, уже изменилось:

— Мы тебя сделаем почетной казачкой! Журналистка, ты нашу историю писать будешь! — возгласил горбоносый. — Гэть сюда, за наш стол!

Несколько казаков повскакивали с мест с явным намерением помочь девушке присоединиться к общему веселью в нарушение всех казачьих традиций. Зина поняла, что неприятностей не избежать, и посмотрела в сторону пришедшего позже всех и потому пока трезвого Сергея, стоявшего рядом и смущенно глядевшего в пол:

— Вы кашу заварили, вы и расхлебывайте. Выведите меня отсюда.

— Идемте, — взял ее за руку парень и, невзирая на протесты сотоварищей, повел к выходу. В фойе они сразу же свернули к запасному выходу, ведущему в переулок, начинающийся у задней стены ресторана.

— Давайте я вам такси поймаю, — предложил казак.

— Нет, у меня здесь еще важная встреча, — возразила журналистка и спокойно закурила. За свою недолгую, но весьма насыщенную жизнь она побывала еще не в таких переделках.

Внезапно переулок огласился воплями: под единственный горевший фонарь высыпал проветриться и покурить весь казачий «курень». Впрочем, никто из присутствовавших этим каламбуром не заморачивался.

— Серега, ты чего журналистку приватизировал? — раздался голос вислоусого. А ну, давай ее сюда!

Зина отступала все дальше, стараясь скрыться в ближайшей подворотне. Она уже не рада была, что признала в Сергее знакомого. И то, что не предложила Филатову подождать его где-нибудь в нейтральном месте, казалось страшной ошибкой. «Когда еврейское казачество восстало, в Биробиджане был переполох», — совершенно некстати промелькнули в голове строки из старой песенки.

Сергей отважно встал на защиту девушки, но его попросту смяли. И быть бы у Зины большим неприятностям — три десятка пьяных веселых мужиков с саблями все-таки не шутка, — если бы в тот момент, когда она уже готова была позвать на помощь, из-за угла «Кабака» не появилась рослая фигура Филатова.

Десантник сориентировался мгновенно. Увидев Зину в кольце пьяных казаков, он понял, что драки не миновать. Слова в таких случаях оружие малодейственное, да и владел им Филатов гораздо хуже, чем кулаками. Поэтому он с ходу схватил за штаны и воротник ближайшего казака и, словно бревно, метнул в толпу. На счастье, казак оказался не из увесистых. Зато из голосистых. Почувствовав, что какая-то неведомая сила подняла его в воздух, пребольно защемив заднюю часть тела, он заорал так, что его мог, вероятно, услышать Тарас Бульба на том свете. Ничего не поняв, казаки отозвались громовым ревом и мгновенно оставили девушку, сплотившись против невесть откуда взявшегося противника. Некоторые даже выхватили сабли и начали ими размахивать, что еще более усугубило общую сумятицу.

Со стороны начавшееся побоище смотрелось, наверное, очень смешно. Впрочем, его участникам скоро стало совсем не до смеха. Прислонившись спиной к стене, Филатов методично сворачивал носы и челюсти «вольному казачеству». Поскольку оно было, мягко скажем, не трезво, это было нетрудно, тем более что казаки лезли скопом и сильно мешали друг другу. Несколько раз десантник просто толкал ближайшего казака на тех, кто стоял сзади, организуя кучу малу.

Сражение грозило затянуться, и в конце концов Филатова просто задавили бы массой, но тут раздался громовой голос:

— А ну отставить!!! Отставить, я сказал!

В стене казаков образовалась брешь, в которой Филатов увидел мощного мужика, расшвыривавшего казаков в разные стороны. Схватка мгновенно прекратилась.

— Что тут такое? — начальственным тоном спросил новоприбывший.

— Атаман, это он на нас напал! — вперед выступил вислоусый, вытирая рукавом льющуюся из разбитого носа кровь. — Мы курили спокойно…

— Врут, — послышался женский голос. — Они ко мне приставали, а он меня защищал.

Куренной атаман Ангел оглянулся на говорившую.

— Не могу поверить, что вам грозила опасность.

— Может, и не грозила, а может, и грозила. Они же в стельку пьяные…

Казаки, слегка протрезвев, понуро стояли вокруг.

— Всем умыться — и в зал, — скомандовал Ангел. — Потом разбираться будем. Кто вы такой? — обратился он к Филатову.

— Человек, — равнодушно ответил Филатов, отряхивая куртку.

Зина подошла к нему, удивленная тем, что на его лице не видно ни единого следа удара. Правда, кулаки были сбиты в кровь.

— ВДВ? — полуутвердительно спросил атаман, закуривая сигарету.

— Так точно.

— Оно и видно. Я подполковник запаса Протасов. Зовут Максим. Волею судьбы — атаман этих разгильдяев. Служил в тех же войсках.

Филатов представился, и мужчины пожали друг другу руки.

— Прошу извинения за моих людей. Обычно они не столь агрессивны. Просто… Просто вы очень красивая, — простодушно заявил атаман, глядя на Зину.

Та покраснела, скорее от удовольствия, смешанного со злостью.

— Они что, на всех симпатичных девушек бросаются? — с иронией спросил Филатов.

— Отнюдь. Еще раз прошу прощения. Вот моя визитка. Если вам понадобится помощь крепких и трезвых — атаман поднял указательный палец — мужиков, звоните.

— Хорошо, — лаконично ответил Филатов, пряча картонный прямоугольник в карман.

Они возвратились в ресторан. «Казаки шумною толпой», потирая ушибленные места, рассаживались за столом, преисполненные почтения перед мудростью своего атамана и боевой мощью Филатова, который больше не обращал на них никакого внимания. Юрий усадил журналистку за столик в углу и спросил:

— Ну, Зина, по что я тебе понадобился? Извини, будем на «ты», если не возражаешь.

— Конечно. Юра, ты говорил, что охраняешь сына какого-то босса…

— Уже не охраняю. Я же сказал — похитили его таки. Теперь вот думаю, как спасать.

— Господи, ну на ловца и зверь бежит. Я же как раз занимаюсь похищениями людей для выкупа, ради мести, маньяками всякими.

— Слушай, а это не ты, случайно, Таисия Ротмистрова? — перебил девушку Филатов. — Я тут читал недавно…

— Я, я, — усмехнулась журналистка. — Просто я на улице Ротмистрова жила, вот и взяла такой псевдоним.

— Тогда ты должна знать, что такое этот киднепинг. Мне приходилось драться с похитителями, но там были чисто криминальные разборки, с участием чеченцев, тут же бизнес завязан. — Десантник вкратце рассказал Зине о событиях последних суток. — Что может парню грозить?

— Это не наше, не российское изобретение, — заметила Зина. — Да и не нашего времени. Понимаешь, похищения людей с целью получения выкупа — отнюдь не «ноу-хау» наших беспредельщиков. Вот смотри, талмуд толкует библейскую заповедь «не укради» как запрет «красть» еврея и требовать выкуп за его освобождение…

— Так что, христиан похищать, стало быть, разрешалось? — хмыкнул Филатов.

— Христиан тогда не было. А вот язычников воровать, наверное, было можно. Правда, чаще в истории встречаются примеры, когда деньги брались за выкуп знатных военнопленных или заложников. Однако суть процесса — обмен человека на деньги — от этого не меняется…

— Настоящий расцвет этого бизнеса начался в прошлом столетии, — рассказывала Зина. — Первый всплеск киднепинга (буквально — похищение детей) произошел в Америке. Расплодившиеся в годы Великой депрессии гангстерские группировки пачками похищали детей и родственников богатых и известных людей, требуя за них огромные суммы. То, что большая часть этих преступлений оставалась безнаказанной, — родственники заложников, опасаясь за их жизнь, иногда даже не обращались в полицию — вызывало лишь новый вал похищений. Новые гангстеры охотно подражали своим удачливым «коллегам».

Конец этой волне преступности положило похищение в 1932 году ребенка национального героя Америки полковника Чарльза Линдберга. За жизнь полуторагодовалого Чарльза Линдберга-младшего похитители требовали сперва 50, а затем 70 тысяч долларов. Через месяц после похищения требуемая сумма была выплачена (номера всех купюр переписала полиция), однако в указанном месте ребенка не оказалось. Еще месяц спустя тело мальчика было обнаружено в лесу недалеко от дома Линдбергов. Выяснилось, что малыш был убит вскоре после похищения и возвращать его никто не собирался. Между тем начали поступать сообщения о появляющихся в разных местах банкнотах, номера которых совпадали с номерами банкнот, переданных похитителям. В конце концов по этому следу удалось выйти на некоего Бруно Рихарда Гауптмана. В феврале 1935 года он был признан виновным и затем казнен на электрическом стуле. После этого мало кто рисковал связываться с похищениями. Если раньше общественное мнение снисходительно относилось к этому бизнесу — многие считали это просто еще одним «налогом на богатых», — то после «дела Линдберга» положение изменилось…

— Ну да, сравни, украли ребенка Березовского или, скажем, Гагарина, — заметил Филатов.

— Ну да, разница есть. Так вот, если бы присяжные рискнули после этого дела вынести вердикт «невиновен», они немедленно стали бы изгоями. Похищения тихо сошли почти на нет. «Второе рождение» бизнес на похищениях пережил в 60-70-е годы XX века, когда по всему миру начали формироваться экстремистские группировки различного толка. Для них похищение было частью «революционной борьбы», наряду с вооруженными налетами. При этом широко использовался российский опыт — для наших пламенных революционеров «экспроприации» и похищения «эксплуататоров» тоже были обычным делом.

Впрочем, обычные преступники, вдохновленные примером террористов, тоже не брезговали этим бизнесом. Вот тебе несколько примеров «неполитических» похищений. В 1960-м в Париже был похищен Эрик Пежо, сын Реймонда Пежо, владельца одноименной автомобильной компании. Преступники потребовали 35 000 долларов и немедленно их получили. Тео Альбрехт, один из хозяев немецкой розничной сети «Алди», был украден в 1971-м. Преступники продержали жертву у себя 17 дней, получили выкуп в два миллиона долларов и скрылись. В 1973 году в Риме похитили Джона Пола Гетти, внука нефтяного магната Джея Пола Гетти. Преступники требовали 17 миллионов, но миллиардер отказался платить из принципа. После того как в редакцию одной из газет был подброшен конверт с ухом молодого человека, Гетти вступил в переговоры и сбил сумму до 2 миллионов. В 1983-м в Амстердаме похитили Альфреда Хайнекена, председателя совета директоров компании «Хайнекен». Он провел три недели в заброшенном складском помещении и был выкуплен за сумму от 12 до 17 миллионов долларов.

Что делается в России, ты знаешь. То, что от нас не отстают наши соседи по СНГ, особенно на Кавказе, утешает слабо. В Чечне, например, число похищенных измеряется сотнями, если не тысячами. Выкуп порой достигает нескольких миллионов долларов.

— И что из этого следует? — спросил Юрий.

— Следует то, что надо напрячь мозги. И связи. У тебя небось в криминале куча знакомых…

— Живых не так уж много, — уточнил Филатов.

— Тогда взывай к покойникам. Только вряд ли они тебе чем-то помогут. Вот тебе совет. Свяжись с бандитами и выясни ситуацию. В этом кругу должны знать, кто и что хочет от твоего Васнецова. Кто Костю перехватил, ты только у них узнаешь. Ну, а требования они выставят, возможно, не сразу. Подождут, пока у отца совсем крыша поедет. Тогда и возьмут его тепленьким…

ГЛАВА 11

Филатов не любил откладывать дело в долгий ящик. Несмотря на полночь, он достал записную книжку и, не выходя из машины, — он только что отвез Зину домой — набрал номер. Как он и предполагал, человек, которому он звонил, спать пока не собирался. Филатову ответили сразу.

— Привет, Кардинал, — сказал он. — Филатов беспокоит.

— Фил? Вот, е… Медведь в лесу сдох, что ли? В прошлый раз ты мне звонил, когда мы еще в школе учились…

Это было некоторым преувеличением. За одной партой с Витей Градским Юра Филатов сидел четверть века назад. И с тех пор они встречались, хоть и нечасто.

Градский был человеком таинственным. Официально он работал в крупной фирме начальником отдела исследования рынка, хотя, чем в действительности он занимался, знали в Москве человек десять, не больше. Однако если нужно было найти информацию… скажем так, не лежащую на поверхности, эти десять человек обращались именно к Кардиналу.

— Ты не прав, Витек. Мы виделись в прошлом году. Не ты ли меня коньяком в умат упоил?

— Ну да. Это еще мягко сказано — в умат. Скорее вусмерть. Или вдрабадан. Небось повторить хочешь? Так я не сплю…

— Нет, Кардинал. Я по делу звоню. Нужна консультация.

— Так приезжай. Ты на машине?

— Да.

— Тогда ночевать у меня останешься. Моя благоверная как раз в Питер к матушке свалила.

Припарковав джип на стоянке для гостей около не так давно построенного жилого комплекса на проспекте Вернадского, Филатов связался по домофону с Градским и поднялся на двадцатый этаж, где в шикарной многокомнатной квартире обитал его одноклассник. Судя по всему, жить тот умел. Филатов всегда диву давался, откуда у людей могли быть честно заработанные деньги на такое жилье. Правда, и сам он не раз держал в руках огромные суммы, но, чтобы присвоить их — даже такой мысли не возникало у бывшего десантника. Зато его одноклассник явно овладел наукой присвоения чужих финансов.

Через общих знакомых до Юрия доходили слухи о том, что Градский является чуть ли не посредником, третейским судьей в разборках различных мафиозных групп. Такие люди обладали огромным авторитетом в определенных кругах, но на первый план не выходили никогда и собственными делами не занимались. Большущие «бабки» они загребали только за посреднические услуги, в отличие от старых воров в законе, которые занимались не только этим благородным делом.

Времена изменились, влияние «законников» за последние годы упало, структура криминалитета менялась медленно, но верно, и авторитетами все чаще становились люди, не нюхавшие зоны, не совершавшие преступлений, а имевшие в запасе только одно — светлую голову. К таким принадлежал и Градский, в своем кругу носивший кличку Кардинал.

Градский провел Филатова в гостиную, усадил на антикварный диван и, шаркая растоптанными тапочками, отправился за коньяком. Филатов еще со школьных лет знал за ним привычку донашивать домашние тапочки до состояния полного утиля, за что его постоянно пилили родители, а после — жена. И стоило кому-нибудь эти тапки выбросить, скандал начинался грандиознейший. Было очевидно, что своим привычкам Кардинал так просто не изменял.

Вскоре они сидели рядом и, смакуя дорогой коньяк, перемывали косточки одноклассникам. Наконец Градский спросил:

— Юрик, ты говорил, что дело у тебя ко мне. Так может, изъясни, пока трезвые. Потом не до того будет.

Филатов закурил.

— Понимаешь, Виктор, дело тут скользкое. Я устроился охранником к одному мужику, Васнецов его фамилия…

— Это который «Дорога ЛТД»? — уточнил Градский.

— Он самый. Мне поручили охранять его сына, парень почти взрослый, четырнадцатый год ему. Папаша прочитал в газете статью про киднепинг и испугался. Так надо было случиться, что парня таки похитили! Причем два раза. Первый — компаньоны Васнецова, мы их вычислили, а вот второй… Непонятно.

Филатов рассказывал однокласснику о событиях последних двух дней. Тот задумчиво потягивал коньяк, согревая фужер в ладонях.

— Так что ты хочешь узнать, кому понадобилось пацана красть?

— Именно. Дело-то в том, что это я его проворонил.

— Не нравится мне это дело, — заметил Кардинал. — Что-то уж больно сложно все закручено. На фирму Васнецова за столько лет ни одного наезда не было, а тут — такое. Я понимаю, что ему дали сперва раскрутиться, заказами обрасти. Но что-то уж больно все нестандартно. Ладно, завтра у нас что — понедельник? Точнее, уже сегодня… Я попытаюсь кое-кого поспрошать. Есть люди… Ну а сейчас давай коньячку попьем. Давно тебя не видел, интересно же, чем ты жил последнее время. Все-таки за одной партой сидели…

Филатов проснулся поздно. Хозяин уже давно был на ногах и собирался на работу. Юрий попросил у него бритву, привел себя в порядок и только тут заметил, что Кардинал слегка не в своей тарелке.

— Случилось что, Витя? — спросил он, когда они уселись за стол с сооруженным Градским нехитрым завтраком.

— Да ничего пока… Намекнули мне утречком, кто мог на Васнецова зуб точить. Но пока не скажу ничего. До вечера подожди, тогда точно буду знать.

— Когда мы встретимся?

— В десять вечера подгребай ко мне. Договорились?

Когда Филатов уселся за руль «мицубиси», в кармане запел мобильник.

— Юрий Алексеевич? Васнецов. Вы мне нужны. Подъезжайте в офис, я вас жду.

— Понял, — ответил Филатов и выжал сцепление.

Василий Васильевич ходил взад-вперед по своему кабинету и размышлял о том, как обманчивы бывают человеческие отношения. Он считал своих компаньонов если не друзьями, то близкими людьми, командой. И тут такое…

В данный момент известий о местонахождении коммерческого и технического директоров фирмы «Дорога ЛТД» не было. Их телефоны не отвечали, посланные курьеры тыкались в запертые двери и возвращались в офис ни с чем.

В дверях кабинета возникла крепкая фигура Филатова.

— Звали, Василий Васильевич?

— Проходите, присаживайтесь, — пригласил Васнецов десантника.

Из шкафа он достал бутылку коньяка, фужеры, нарезанный лимон и поставил все это на стол. Затем позвонил секретарше и приказал:

— Ира, меня ни для кого нет.

Филатов с недоумением смотрел на приготовления своего начальника и уже подумывал о том, чтобы отказаться под благовидным предлогом. Но передумал — в такой ситуации «неформальное» общение с шефом могло дать дополнительную информацию.

Когда коньяк был разлит, Васнецов произнес:

— Выпьем, чтобы с Костей все было в порядке… — Они подняли рюмки, и Василий Васильевич продолжил: — Я вот тут думал о том, как люди скотами становятся. Мы же с Садальским и Боровиковым не один пуд соли съели, сотни верст дорог замостили. Когда Костин день рождения в прошлом году отмечали, и они, и дети их были… Слова говорили, красивые слова…

Васнецов замолчал. Филатов не прерывал его размышлений.

— Знаете, Юрий Алексеевич, — сказал генеральный директор, стоя у окна спиной к Филатову, — я никогда не задумывался об истоках человеческой подлости. Мне с подонками очень редко приходилось сталкиваться, как-то бог миловал. Врагов — личных врагов, я имею в виду, не соперников по бизнесу — у меня фактически не было. И вот только теперь я кое-что понял. Вот как вы думаете, где корень подлости?

Филатов никак не мог догадаться, к чему клонит его шеф, и ответил туманно:

— Натура человеческая такова. На каждого хорошего человека найдется дрянь. Равновесие мира…

— Оставьте философию, Юрий Алексеевич, — поморщился Васнецов. — Мы говорим о совершенно прикладных вещах. Ну да, я понимаю, жадность, обида, что будто бы обделили, чего-то недодали, в данном случае денег. Но не в деньгах корень. А в чем — это я только после того, как Костя попал в беду, для себя уяснил. Корень зла — в безнаказанности.

Васнецов выделил это слово, произнеся его с такой интонацией, что Филатов невольно поежился.

— Если бы каждый получал то, что заслужил, а то и с лихвой — зла было бы гораздо меньше. Я понимаю, что говорю вещи достаточно тривиальные, но от этого они не становятся менее верными. Вы со мной согласны?

Филатов уже начинал понимать, какое последует продолжение, и, вызывая Васнецова на откровенность, сказал:

— Василий Васильевич, тут возникает закономерный вопрос: «А судьи кто»?

— Вот! — чуть ли не закричал Васнецов. — Именно так и стоит этот жалкий вопросец: кому быть судьями? А он прост, как советский пятак. Я знаю на него ответ. Нам. Нам самим. Не только выпускникам юрфака — всем, от президента до последнего бомжа! Тем, кого затаптывают в грязь, безнаказанно грабят, у кого похищают детей! Кто нас может защитить? Милиция? Прокуратура? ФСБ? Власти на всех никогда не хватит, если мы сами не станем властью. Не какими-нибудь сраными Робин Гудами, а именно властью.

Васнецов задохнулся, подошел к столу, налил коньяка в большой стакан и залпом выпил. Потом продолжил:

— Не у всех хватит силы, конечно. Но пусть хоть раз выступят те, у кого хватает могущества — денег хотя бы, — и тогда за ними пойдут остальные. — И добавил безо всякого перехода: — Вы с Костей подружились. Он к вам очень хорошо относился, я знаю. Как и вы к нему. Не кажется ли вам, Юрий Алексеевич, что эти мерзавцы — Боровиков и Садальский — не должны больше ходить по земле? Ответьте мне прямо и честно!

Филатов с минуту молчал, переваривая услышанное. Отец похищенного ребенка предлагал ему месть — совершенно бессмысленный, по его понятиям, самосуд.

— Я согласен с вами, Василий Васильевич, в том, что эти мерзавцы должны ответить…

Он не успел договорить. Васнецов перебил его властным жестом.

— Поймите меня хотя бы как отца. Я не для того все это вам говорил, чтобы преподнести вам основы теории адекватного ответа. Вы, как мне рассказывал мой начальник охраны, гораздо лучше меня эту теорию понимали… и применяли на практике. Вот поэтому я и предлагаю вам открытым текстом: найдите этих сволочей. И накажите. Кроме того, я не думаю, что они не в курсе, кто похитил Костю во второй раз.

Бывший десантник нахмурился:

— Вы предлагаете мне стать киллером?

— Если угодно, — ответил Васнецов.

— Василий Васильевич, — произнес Юрий, вставая. — Я обещаю вам только одно. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы найти Костю. Но штабеля трупов я класть не стану. Их и так за моей спиной много. Даже слишком. Лишних мне не надо. А «соратников» ваших можете со счетов списать. Чувствую, что им и без меня достанется по полной программе.

— Юрий Алексеевич, я предлагаю вам по пятьдесят тысяч. За каждого, — стоял на своем Васнецов. — Я не успокоюсь, пока они не ответят…

— Они ответят, — твердо сказал Филатов. — Но я их мочить не буду.

Васнецов устало опустил голову. Он понял, что дальнейшие уговоры бессмысленны.

— Что ж, вы их найдите хотя бы… И вот возьмите, — он подошел к сейфу и вытащил оттуда толстую пачку долларов. — Это на поиски Костика… и этих. Не отказывайтесь, деньги вам понадобятся.

С этим Филатов не мог не согласиться.

В назначенный день им встретиться не удалось; у Кардинала был какой-то отсутствующий голос, когда он предлагал перенести встречу на сутки. Филатову пришлось согласиться. Во вторник около полуночи они снова сидели в квартире Кардинала на проспекте Вернадского и медленно потягивали коньяк. Вид у Градского был весьма и весьма мрачный.

— Ты мне скажи, друг любезный, — начал он после продолжительного молчания, — как тебя угораздило влезть в такое дерьмо?

— Карма у меня такая, — заметил Филатов. — И все-таки в какую коровью лепешку я наступил в этот раз?

— Да не в коровью, Фил. Скорее в кал саблезубого тигра, причем сам его хозяин охотится поблизости. Ты знаешь, кто такой Гуссейн?

— Слышал краем уха, — ответил Юрий. — Вроде бандюга первостатейный, из айзеров. Авторитет или вообще вор в законе.

— Да какой он, на хрен, законник? — возмутился Кардинал. — Отморозок он, и все тут! Кто его короновал, ты мне скажи? Не скажешь? Вот и я не скажу. Никто его не короновал. Да ему это и не нужно. Воры хоть по понятиям живут, а этот…

— Да на хрен мне их понятия! — перебил Филатов. — Это он Костю выкрал?

— Слухи ходят, что он. Я, как ты знаешь, мужик информированный, у меня во многих бригадах свои люди. Так вот, этот айзер давно зуб точил на васнецовскую фирму, и если бы «коллеги» папаши сыночка не умыкнули, то он бы сделал это сам. А так получилось, что Костя твой попал из огня да в полымя.

— И где мне Костю искать? Ты разузнал? Сам понимаешь, за его папашей не заржавеет…

— Я знаю, что не заржавеет, — хмыкнул Кардинал. — Далеко его увезли, аж под Павловский Посад. Там развалины заводишка какого-то в лесу, и в этих буераках Гуссейн бункер организовал. Со всеми удобствами.

Филатов громко чертыхнулся. За последние годы ему приходилось посещать заброшенные предприятия Подмосковья, и он не вынес из этих посещений положительных эмоций, накрошив там кучу народу, преимущественно чеченской национальности.

— Вот, холера, чего этих абреков в развалины тянет? — в сердцах пробормотал он. — Мест нормальных в Москве мало?

— Потому что выковыривать их оттуда трудно, — понял его Градский. — Прими совет: пусть Васнецов договорится с Гуссейном мирно. Иначе парень пострадать может. Этот падишах, черт бы его побрал, крови никогда не боялся. Детской в том числе.

— Не знаю, не знаю, — с сомнением в голосе сказал Филатов. — У меня сложилось впечатление, что Васнецов одинаково любит и сына, и фирму. Он так и говорил: «У меня двое детей…»

— Одного он потеряет. У Гуссейна одна из самых мощных группировок в Москве. А сам он… как бы это тебе сказать… ну, слегка пыльным мешком стукнутый. Как он скажет, так и быть должно. В царя играет. Его люди чуть ли не «Ваше Величество» к нему обращаются. Опасный он. Очень опасный.

— Ладно, спасибо за предупреждение. Я тоже опасный, кстати, если ты не знаешь…

— Знаю, Фил. Я-то знаю. То, что ты до сих пор, как говорят урки, дышишь — это чудо из чудес.

— Да нет, просто я в школе хорошо учился, — улыбнулся Филатов.

Десантник достаточно хорошо водил машину, чтобы не побояться в слегка поддатом состоянии сесть за руль. Стояла глубокая ночь, когда он без всяких приключений добрался до своего дома, оставил машину на стоянке неподалеку и поднялся к себе. Лампочка на лестничной площадке, как обычно, отсутствовала, но открывать дверь на ощупь ему было не привыкать. Филатов вошел в квартиру, отметив, что застарелый запах постоянных пьянок начал помаленьку выветриваться, открыл балконную дверь, уселся в старое кресло и задумался.

В прежние времена, узнав, где находится человек, которого ему непременно нужно выручить из беды, Фил сразу же рванул бы туда, без разведки, без поиска союзников, возможно, даже без оружия. Но теперь, после нескольких проколов, после долгого периода запойного пьянства, он понимал, что его квалификация оставляет желать лучшего. Так, может, сбросить информацию Васнецову-старшему и с сознанием честно выполненного долга напиться вдрабадан? А дальше пусть действует кто угодно — милиция, Марабдели со своей охраной, черт, дьявол… Но Филатов понимал, что в этом случае утечка информации почти неминуема. В милиции у Гуссейна наверняка есть свои люди, которые быстренько его предупредят, получат причитающиеся тридцать сребреников, и в результате Костю куда-нибудь переправят. Что же касается Арсена, бывший десантник в его личной квалификации не сомневался, зато очень сомневался в способностях сотрудников службы охраны, которую тот возглавлял. Оставался Пак. Этот человек не вызывал у Филатова ни малейшего сомнения. Но его нужно было еще найти. А до этого поспать часа три, чтобы выветрился хоть и легкий, но все-таки хмель.

Незадолго до этих событий в небольшой деревеньке неподалеку от Тулы появились двое мужчин средних лет. Они приехали на простенькой белой «Ладе», которая еле пробиралась по размокшей сельской улице. Свернув около церкви направо, машина проехала еще около километра и остановилась у ворот самого обычного деревенского дома, крытого потемневшим шифером. Один из мужчин вылез, открыл ворота, и автомобиль проехал во двор. Судя по его состоянию, в доме люди появлялись редко.

— Скажем так, приехали, — произнес сидевший за рулем Боровиков. — Ну и бардак здесь…

— «Скажем так, скажем так…» — передразнил его Садальский, в безуспешных поисках сухого места осматривавший двор. — В гробу я видел такие путешествия. Кацнельсон, сука, отмажется, а нам Васнецов все припомнит!

— Не шелести, Дылда, ты мне за дорогу уже всю плешь проел. Что изменится, если сейчас плакать начнем? Пацан найдется? Васька нам простит? Моли Бога, чтобы ни одна живая душа про этот схрон не узнала.

— Про него даже моя жена не знает, — заверил Садальский. — А если б и знала… Кто ее из Флориды вытаскивать будет?

— Тебе сложней, женку с дочкой пришлось отправлять по-быстрому. А мне, холостому-раз-веденному…

Два года назад супруга бросила Боровикова, застав его в супружеской постели с молоденькой домработницей. Оба мирно спали и даже не услышали, как дверь спальни открылась и на пороге возникла Клара Артуровна, на день раньше вернувшаяся из командировки, — она работала в министерстве транспорта. Развод стоил Боровикову очень дорого…

«Соратники» вошли в избу. Тут все дышало запустением — Садальский прикупил ее пару лет назад так, на всякий случай.

— Вот, сука, — тихо выругался он в адрес соседа, мужика-пропойцы. — Плачу этому хрену, чтобы он за хатой смотрел, а он тут и не появляется. Ну что, давай порядок наводить, неохота в говне сидеть…

— Мы и так в нем по самые уши, — хохотнул неунывающий Боровиков. — Где тут у тебя веник?

Часа три компаньоны приводили избу в божеский вид. Сколько им предстояло тут сидеть, знал только господь бог.

— Ну, теперь и поужинать не грех, — заметил Садальский, вытирая пот со лба. — Тащи сумку из машины.

Технический директор приволок объемистую сумку с продуктами и выпивкой. Обшарпанный круглый стол застелили простыней — от прошлой хозяйки, помершей в преклонном возрасте бабки, осталось практически все ее немудреное хозяйство. В баллоне, подключенном к допотопной плите, к удивлению, остался газ, и Боровиков, взявший на себя обязанности повара, поджарил яичницу с ветчиной.

Наконец сели за стол. Оба — и Садальский, и Боровиков — уже понимали, насколько дикой была их затея с похищением ребенка. Конечно, никто его убивать не собирался, хотели только попугать обделившего их Васнецова, тем более что оба были уверены: основатель фирмы, пару дней подумав, поймет свою неправоту и восстановит справедливость. А потом все втроем будут вспоминать этот эпизод как милую рождественскую шутку… Не получилось. Вмешался кто-то третий, совсем крутой, погибли охранники, нанятые в банке Кацнельсона, а дача, которую Садальский купил безо всякого расчета превращать ее в тюрьму для похищенных детей, сгорела почти дотла.

Садальский разлил по рюмкам «Абсолют», молча выпили по первой, закусили. Тут же последовала вторая, за ней — третья. Пили не чокаясь, как на поминках, не говоря ни слова.

Боровиков первым нарушил молчание.

— Слушай, Станислав, а может, ну его на фиг, явимся к Ваське с повинной? — Раньше такую возможность они даже не обсуждали. — Повинимся, откажемся от претензий…

— Слушай, мы не стопку серебряную у него со стола украли, — резонно заметил Садальский. — Он же за сына глотку перегрызет! И куковать нам на нарах по такой статье, что и подумать страшно. А какие из нас зэки, сам посуди? Нет, этот вариант не проходит.

— А других, друг мой Дылда, нет. Ты прав — мы похитители ребенка. За киднепинг нынче на полную катушку дают. Так или так сидеть. Но вдруг договоримся?

— Не договоримся, — помотал головой коммерческий директор. — Но попробовать стоит. Ты позвонишь или я?

— Бросим жребий, — предложил Боровиков, доставая монету. — Орел — ты, решка — я.

Он подбросил монету, она взлетела над столом и упала орлом вверх. Садальский обреченно достал сотовый телефон и набрал номер.

— Василий? Это Садальский. Мы просим проще…

С минуту он слушал то, что говорили на другом конце эфирного «провода», потом медленно нажал кнопку отбоя и положил трубку на стол.

— Он нас проклял. Примирения быть не может. Сказал, готовьтесь к отправке на тот свет.

— Даже так?

— Даже так.

— Что будем делать? Ждать, пока Кацнельсон, как обещал, выступит посредником?

— Он ничего не добьется. Я Ваську слишком хорошо знаю, если он такими словами бросается, значит, списал нас в расход.

— Тогда остается один выход. Я ни на нары, ни тем более в гроб не собираюсь.

— Ты имеешь в виду…

— Да, Станислав. Ваську придется убрать. И, видимо, Юлию, потому что эта баба плакать будет не долго. Она на нас всех поднимет. У нее связи — будь здоров. Дождемся исполнения — и за границу.

— Миша, а может, ну его на фиг, Васнецова? Не лучше ли сразу «за речку рвануть» — шенгенские визы и у тебя, и у меня открыты…

— Нет, Дылда, он нас из-под земли достанет.

Садальский сгорбился за столом, зажав ладони между колен.

— И что, есть у тебя… человек?

— Есть. Он нам уже в этом деле помог. Ну, тот, который охранника пацана отвлекал. Сволочь редкостная, нигде не засвечен, в ментовке работает. Тридцать тысяч — и Васнецов в могиле. Васнецов, а не мы.

ГЛАВА 12

Сержант милиции Вова Горбатов заканчивал обход вверенной ему территории. Вместе с ним по улице в поисках незарегистрированных лиц кавказской национальности и загулявших мужичков, которые преимущественно и являлись их основной добычей, шагал его закадычный приятель Гена Кривцов, тоже имевший на погонах три сержантские лычки.

Выглядели приятели-менты довольно колоритно. Первый из них заметно прихрамывал, лицо второго носило следы воздействия чьих-то кулаков. Понятно, что это были кулаки Филатова, — в прошлую субботу именно этих «слуг закона» десантник проучил в квартире Кати Гусаровой, и проучил так, что последствия были заметны даже во вторник. Само собой, сержанты списали увечья на пару ханыг, которых по дороге заволокли в отделение, и отгребли не выговор, а благодарность командира патрульного взвода. Зато ханыгам мало не показалось, и они так и не поняли, почему их взяли на сапоги все дежурившие в отделении менты.

Было раннее утро вторника, и надежда на то, что удастся замести какого-нибудь алкаша, возвращающегося после ночной пьянки в свою нору, и снять с него хоть какой навар, таяла с каждой минутой. Оставались «злые чечены», но и тут не везло.

— Во холера! — сокрушенно воскликнул Горбатов после того, как дотошно проверил документы у чернобородого мужчины, оказавшегося Абрамом Гутманом, да еще и журналистом.

— Бля, все дежурство в сраку… — возмутился напарник.

Словно услышав его слова, судьба наконец смилостивилась над несчастными патрульными. Из переулка послышался неразборчивый мат и показалась колоритная пара — молодая женщина тащила на себе мужчину интеллигентной внешности. Тот вяло перебирал ногами и сыпал изысканнейшими матерными тирадами. Серое пальто, вываленное в грязи, говорило о том, что невысокую худенькую женщину часто оставляли силы.

Менты ускорили шаг.

— Остановитесь, — приказал Горбатов.

Женщина вздрогнула и с удвоенной силой потащила мужчину, приговаривая:

— Миленький, ну пойдем, немного еще!

— Вам что, повторять нужно? — повысил голос сержант.

Женщина остановилась.

— Не надо нас задерживать, мы тут живем поблизости. Я его дотащу…

— Мы сами дотащим, — ухмыльнулся Кривцов, вынимая рацию. — Второй, я тринадцатый. Машину пришлите… — он назвал адрес.

— Зачем вы так? Он же не хулиганит, — попыталась протестовать женщина. Нам два шага осталось…

В этот момент ее пьяный открыл глаза и совершенно трезвым голосом произнес такую тираду, что у видавших виды ментов отвисли челюсти.

— Так. «Сутки» он уже заработал, — удовлетворенно сказал Горбатов, хватая мужчину за локоть.

Женщина беспомощно всхлипнула и потянула мужа в свою сторону. Подошедший с другой стороны Кривцов попытался отстранить ее, но женщина вцепилась крепко. Тогда сержант ребром ладони саданул ее по локтю. Женщина всхлипнула и согнулась, прижимая к себе онемевшую руку.

— Сволочи, — сквозь зубы сказала она. — Фашисты…

Мужчина, которого держал Горбатов, внезапно выпрямился и свободной рукой залепил ему звонкую пощечину. Сержант рассвирепел и с силой ударил интеллигента под дых. Тот захрипел и повалился на мостовую.

Редкие прохожие спешили побыстрее пройти мимо, чтобы, не дай бог, не быть втянутыми в разборку, которая их не касалась.

Подошла патрульная машина, из нее вышли двое ментов и, мгновенно разобравшись в ситуации, забросили скорчившегося на асфальте пьяного в зарешеченное отделение.

— Эту забирать? — спросил патрульный.

— Не надо, — ответил Горбатов.

Через минуту плачущая женщина осталась позади.

В машине сержант потер щеку и сказал:

— Карманы его прошмонать надо…

Его поняли с полуслова. Водитель остановил УАЗ в ближайшем переулке и, Горбатов привычно начал обыскивать пьяного, который тихонько стонал, лежа на полу. Улов оказался богатым. За деньги, которые нашли у интеллигента, все четверо могли бухать дня три, не меньше.

— В отделение повезем? — спросил Кривцов.

— Нах…я? — удивился его напарник. — Потом эта п…а припрется, начнет права качать. А так пусть докажет… В случае чего скажем, что мы его отпустили, а кто его грабанул — дело не наше… — Милицейское начальство на такие случаи смотрело сквозь пальцы, особенно если с ним делились наваром.

Через полчаса напарники с чувством исполненного долга сменились с дежурства и отправились отсыпаться. Горбатову, правда, в постели понежиться не удалось. Минут через двадцать после того, как он, опрокинув стакан водки, лег спать, надрывно зазвонил телефон.

— Кого это черт несет? — выругался уже успевший заснуть мент. — Слушаю…

— Володя? Это Михаил Иванович. Встретиться надо.

— Какой Михаил Иванович? — спросонья не понял Горбатов. — А, простите, понял. Где и когда?

Сон как рукой сняло. Звонил тот мужик, который хорошо забашлял за то, чтобы они с Кривцовым поигрались с его бывшей пассией. Кто же знал, что ее новый хахаль умеет так махаться? Вова не любил, когда его бьют, но деньги он любил больше, чем не любил побои.

Они встретились в придорожном кафе у обочины шоссе, ведущем из Москвы в направлении Тулы. Боровиков приехал на той же «Ладе», одетый в джинсы, поношенную куртку, на голове была видавшая виды бейсболка. Глаза его прикрывали очки с затемненными стеклами. В таком виде узнать лощеного техдиректора фирмы «Дорога ЛТД» было достаточно трудно, он скорее напоминал хиппи на пенсии.

— Здравствуй, Вова, — приветствовал он сержанта, усаживаясь к нему за столик. — Как ты, в порядке?

— Да ну, в порядке… Этот мудила мне чуть ногу не сломал! До сих пор болит. Что ж вы не предупредили, что он махается, как Брюс Ли?

— Он такой крутой? — делано удивился Боровиков. — Даже не знал… Ну да ладно, вы свою задачу тогда выполнили, деньги получили, а за «вредность» можно и премию получить. Если, конечно, согласишься еще одно дело сделать.

— Какое дело? — не утерпел Горбатов.

— Мокрое, — не моргнув глазом, ответил Михаил Иванович.

— Вы… серьезно? — вытаращил глаза Вова.

— Совершенно, — стараясь казаться спокойным, ответил Боровиков. Не каждый день технические директора производственных фирм нанимают киллера, чтобы убрать собственного шефа.

Горбатов молчал, что-то прикидывая. Убивать людей ему приходилось, но совершенно официально, находясь при исполнении служебных обязанностей. И… совершенно бесплатно, если не считать копеечной, с его точки зрения, зарплаты. Угрызений совести при этом не возникало ни малейших, — людей он с юности считал дерьмом. Наконец сержант решился.

— Кого и за сколько?

— Вот это разговор, — повеселел Боровиков. — Значит, ты согласен?

— Да.

— Смотри, твое слово сказано. Назад дороги не будет, — предупредил Михаил Иванович.

— Я прекрасно понимаю, — ответил Вова. — Итак, кого и за сколько?

В раннем детстве Вова Горбатов был убежден, что взрослые всегда говорят ему правду и только правду. Если на Новый год под елкой появляется подарок, значит, его принес Дед Мороз, следовательно, родителей благодарить не нужно, а если нужно, то лишь за то, что открыли ему дверь, запертую обычно на три замка, а не выперли из квартиры бородатого урода. А если на вопрос «Откуда я появился?» следует ответ «Тебя принес аист», значит, этот аист украл его у каких-то других людей, иначе откуда эта дурацкая птица могла взять такого милого мальчика, не сама ж родила.

Вова рос и постепенно начинал понимать, что Деда Мороза как такового нет, аист же водится только в зоопарке и красть детей не может. Правда, потрясением это для него не стало. Ему было просто по фиг. Гораздо важнее, чтобы родители, всю жизнь проработавшие в торговле, покупали ему дорогие шмотки и давали деньги на карманные расходы. В этом же он никогда не был ограничен. И поскольку своим родителям все-таки привык доверять, усвоил и их «идеологию». Она была простой: все, кроме нас, — дерьмо. А дерьмо надо убирать, чтоб не воняло.

В прикладном плане такое мировоззрение выражалось просто: игрушками и конфетами не делиться, одноклассников в дом не водить, с соседями не здороваться, а то, не дай бог, подумают, что перед ними заискиваешь, а значит, рыльце в пушку, не у тебя, так у родителей…

При таком видении мира Вове лежала прямая дорога идти работать в милицию. И не в какой-нибудь уголовный розыск, сотрудники которого вынуждены искать тех, кто ограбил или побил каких-то лохов, а в патрульную службу. Ее работники были полновластными хозяевами улиц Москвы, особенно после чеченских событий, ужесточивших требования к милиции. Милиция, соответственно, ужесточала их к обычным гражданам, скандалистам и алкоголикам, бомжам и проституткам. Тут можно было оторваться по полной программе. И деньжат огрести.

Впервые оказавшись в форме и с дубинкой на улицах Москвы, Вова плотоядно осмотрелся и тут же увидел жертву. Ею оказался престарелый бомж, от которого действительно разило так, что впору надевать противогаз. «О, дерьмо», — сказал тогда Вова своему старшему наряда, прослужившему в ППС десяток лет. «Дерьмо», — согласился старшина, полагавший, что молодых ментов надо учить так же, как учат волчат. Несчастный, никого не трогавший бомж был избит дубинками и ногами, обутыми в тяжелые берцы, загнан в подвал. Так началась карьера.

Боровиков разыскал Вову быстро. Следившие за «любовницей» Филатова люди порасспросили бабушек у подъезда — они всегда знают все и обо всех, а если не знают, то догадываются — и узнали, что у девушки был хахаль-мент, которому она дала от ворот поворот. Одна даже знала мать этого мента, работавшую товароведом в супермаркете. Дальнейшее было делом техники. Вову отыскали, привели к Боровикову, и тот посулил ему «штуку» баксов за то, что Вова и сам давно собирался сделать — трахнуть с вариациями свою бывшую зазнобу, такое же дерьмо, как и все остальные…

«Все-то хорошо, — думал будущий киллер, подъезжая на своем «форде» к Москве, — только вот времени он мне дал маловато. Положим, тот район, где он живет, я знаю, как свой карман. А что толку? Там к нему не подойдешь…»

Горбатов долго размышлял над тем, как ему лучше замочить бизнесмена и его жену. Возможности у него были: достать взрывчатку, оружие для мента не проблема, даже если он всего лишь сержант. И половины изъятых и несданых стволов на взвод солдат хватит… Но на то, чтобы организовать убийство как полагается, опять-таки нужно время, хотя бы неделя. А тут заказ был срочным, и за срочность доплачивали. Пришлось пойти по пути наибольшего риска, но наименьшего сопротивления — использовать либо гранату, либо банальный пистолет с глушителем. Как ему сказал Михаил Иванович, охрана этого хмыря спит в шапку и ее вовсе можно не брать в расчет (чтобы не напугать киллера, Боровиков умышленно ввел его в заблуждение, хотя Васнецов-старший действительно пренебрегал мерами безопасности, считая, что врагов у него нет, а конкуренты — люди честные и проблемы решать будут только «через бухгалтерию»).

Горбатов решил не откладывать дело в долгий ящик и сразу провести рекогносцировку на местности. Весь вечер он провел, объезжая на машине окрестности дома и офиса того, кого ему предстояло одеть в деревянный костюм. И остался доволен: стрелять можно было из машины, которую в ожидании жертвы несложно было припарковать так, чтобы она не бросалась в глаза. Обзор из нее в любом случае был прекрасный.

Ну а пистолет с глушителем у него был уже давно. Изъял у трупа и не сдал, заставив следователя очень удивляться.

Впоследствии Васнецов будет благодарить Бога за то, что в среду утром поднял Филатова с постели и вызвал в офис, приказав ему в этот день выполнять функции своего телохранителя. Некоторые сотрудники охраны были в отпусках, один сломал ногу, последний из оставшихся слег с весенним гриппом. Марабдели же занимался поисками Кости, задействовав какие-то свои каналы. Правда, пока ничего путного он сообщить не мог. Вот и вышло, что, когда утром он приехал в офис и вышел у крыльца из машины, его спину защищал бывший десантник Юрий Филатов. Правда, Юля, с которой Васнецов всегда выезжал из дома вместе, — потом та же машина отвозила ее на работу — оставалась на весь последующий день без охраны, но на нее вряд ли кто-то будет покушаться. Директор рыбного магазина, пусть и крупнейшего в столице, не такая большая шишка…

Вова уже больше часа наблюдал из своей машины за подъездом офиса, стоя в длинном ряду припаркованных напротив иномарок. Когда появился «мерседес» Васнецова, он спустил стекло и приготовил пистолет. До цели было каких-то метров пятнадцать, а уж стрелять Горбатов умел превосходно. Одно плохо — не успел поставить тонированные стекла… Ну, да это мелочи жизни. Кто там успеет его разглядеть за те секунды, которые понадобятся для двух-трех выстрелов? Боровиков прекрасно знал, как и с кем ездит его шеф, и тщательно проинструктировал нанятого киллера.

«Мерседес» подрулил к крыльцу и остановился. Первым из него вышел какой-то высокий мужик, осмотрелся по сторонам… И Вову пробил холодный пот. Этого мужика он уже видел.

«Блядь, принесла его нелегкая», — сплюнул киллер, в полной мере испытавший на себе тяжелую руку Филатова. Впрочем, чему тут удивляться — он знал, что этот человек работает в охране Васнецова. Вот. Теперь пора.

Задняя дверь машины начала открываться.

Филатов уже много раз стоял под дулом самого разного оружия — от пистолета до противотанкового гранатомета — и не мог не знать это ни с чем не сравнимое ощущение смерти. Он сжился с этим чувством, изучил его, выделил самые мелкие нюансы и теперь медленно, словно в специальной съемке, поворачиваясь лицом к выходящему из машины Васнецову, уже знал, что спустя секунду в его затылок вонзится пуля. С трудом преодолевая сопротивление вдруг ставшего густым воздуха, он двинулся навстречу, поднимая руки, чтобы оттолкнуть, бросить на землю человека, которого по должности обязан был защищать. А пуля уже летела. В тот момент, когда кончики пальцев Филатова коснулись плеча Василия Васильевича, она была в нескольких метрах от его затылка. И разнесла бы мозг, если бы… На этот раз Филатов почти успел.

Второго выстрела он не услышал, так же как и первого. Послышался только звон разбитого стекла в машине и приглушенный женский вскрик. Филатов вздернул голову и в открытом окне стоявшей поблизости машины «сфотографировал» лицо человека. Потом будет время его вспомнить. Машина, черный «форд», с визгом шин рванула со стоянки. Половину номера Юрий тоже успел «сфотографировать», остальное было замазано грязью.

Сперва Юлия Васнецова почувствовала острую боль и схватилась рукой за нос, по кончику которого скользнула пуля. Потом почувствовала холод из разбитого окна машины. И только потом поняла, что в нее стреляли и она осталась жива.

Юлия Трофимовна выскочила из машины и увидела лежащего на асфальте мужа, над которым склонился Филатов. Под головой Васнецова по асфальту расплывалась лужа крови.

Васнецова не закричала, как сделала бы на ее месте любая другая женщина. Она поступила рациональней. Выхватила мобильник и набрала телефон «Скорой». Когда ей ответили, четко назвала место, куда нужно прислать машину, добавив, что у потерпевшего огнестрельное ранение головы. Затем засунула мобильник в карман пальто и спросила у Филатова, который придерживал голову ее мужа, пытаясь чистым платком остановить кровь:

— Жив?

— Как будто, — ответил охранник. — Судя по всему, пуля прошла по касательной. У него шок от удара. Скажите водителю, пусть достанет аптечку.

Тут только она увидела белого как мел шофера, который переминался с ноги на ногу у открытой двери «мерседеса». Услышав слова Филатова, он немедленно достал автомобильную аптечку и протянул Васнецовой, стоявшей ближе.

— Достаньте бинт и йод, Юлия Трофимовна, — попросил Филатов и стал перебинтовывать голову Васнецова. Когда он закончил, послышался звук сирены, и прибывшие врачи, погрузив так и не пришедшего в сознание Васнецова на носилки, отбыли в сторону института имени Склифосовского. Юлия, прижимавшая к носу ватку, смоченную йодом, поехала с ним.

Отвечая спустя десять минут на вопросы милиции, Филатов не стал говорить, что узнал киллера. У него были свои резоны; кроме того, десантник был не до конца уверен в том, что не ошибся, «проявляя» в мозгу фотографию убийцы. Способ уточнить это у него был. Так что допрос не затянулся, и Филатов поднялся в офис, чтобы сообщить секретарше Ире о происшествии с шефом и воспользоваться телефоном. Действовать нужно было оперативно.

— Здравствуйте. Катю Гусарову можно услышать? Катя? Привет, это Филатов. Извини, времени нет на долгие разговоры. Скажи мне полные координаты этого мента, Вовы. Фамилию и адрес. Нужно, потом объясню. Так, записываю. А на чем он ездит? На черном «форде»? Спасибо, милая, я перезвоню. Когда? Как освобожусь. Нет, это не из-за того случая. Все, целую.

Теперь для полной уверенности не хватало одного штришка. И он набрал еще один номер из многих десятков, хранящихся в его памяти и записной книжке.

— Майора Волкова, пожалуйста. Сережа, привет. Это Филатов. Ну, не получалось, знаешь, жизнь такая. Да, я по делу. Нужно определить черный «форд», в номере которого есть цифры… Да, через десять минут перезвоню.

Майор ГИБДД Сергей Волков тоже служил когда-то в Чечне, где они и познакомились. Те, кто прошел это пекло, редко отказывают друг другу. Тем более что пробить по компьютеру автомобиль, о котором известно почти все, труда не составляет.

— Так, записываю, — говорил Филатов в трубку через десять минут. — Горбатов Владимир Арнольдович, 1979 года рождения, проживающий… Так, я понял. Огромное тебе спасибо. Что ты говоришь? Не вешать «глухарь» на убойный отдел? Это как получится…

«Ну, пора ехать», — подумал Филатов, положив трубку, и, улыбнувшись Ирине, изнемогавшей от любопытства, отправился вниз, чтобы поймать такси. Через полчаса он уже был за рулем джипа, выезжая со стоянки на Патриарших прудах. «По дороге к Паку заеду», — решил он.

Разговор с корейцем не занял много времени. Сообщив ему адрес дома, в котором держали Костю и все имеющиеся данные на Гуссейна, Филатов договорился с Паком встретиться вечером и отправиться выручать парня. Правда, точное время они не оговаривали, и Пак должен был после девяти вечера каждый час набирать номер мобильника Филатова. Поехать решили на двух машинах (у корейца имелся старая, но еще крепкая «вольво»), чтобы оставалась свобода маневра. Теперь можно было устраивать разборку с киллером. Филатов полагал, что она на многое прольет свет…

Владимир Горбатов жил в Перово, на пятом этаже стандартной многоэтажки. Сперва Филатов «пробил» по справке его телефон и, остановившись недалеко от дома, набрал номер. Трубку подняли не сразу.

— Алло, скажите, Женю Евсееву можно услышать? — спросил Филатов.

— Нет тут такой, — ответил хриплый голос явно только что проснувшегося человека. Видимо, подумал Филатов, мент Вова спал со спокойной совестью, уверенный, что заказ выполнил.

Теперь оставалось без шума и пыли взять его тепленьким. Ох как не любил Филатов потрошить всяких бандюг! Но изредка приходилось. Правда, чаще он стрелял сразу. Но это был не тот случай. Нужно было узнать имя заказчика и место окончательного расчета.

Филатов умел без особого труда открывать любые замки. Для этого у него был набор специальных, очень хороших отмычек, в свое время привезенных в качестве трофея из Чечни. Пока они пылились без дела, но не потерялись, пережили все филатовские приключения, мирно прикорнув в ящике письменного стола. Теперь пришла пора их применить.

«Вот я и стал взломщиком на старости лет», — усмехнулся Юрий, подходя к двери квартиры Горбатова и оценивая качество замков. К его удивлению, замка было всего два и не из самых навороченных. Он не знал, что почти все ценное Вова хранит в квартире родителей, расположенной в престижном жилом массиве и снабженной суперсовременной сигнализацией. Родители были единственными людьми, которым Вова мог доверять. Тем более что братьев и сестер у него не было. Им-то он не доверял бы точно.

Смазанная машинным маслом отмычка бесшумно повернулась в верхнем замке, который едва слышно щелкнул. Филатов замер, но из квартиры не доносилось ни звука. Киллер крепко спал, уверенный в своей безнаказанности.

Второй замок оказался посложнее, и Юрий провозился с ним минуты две, начиная уже волноваться — не выйдет ли кто-нибудь из соседей. Но те, видимо, были на работе. Наконец замок поддался, и Филатов шагнул за порог, аккуратно закрыв за собой двери.

Горбатов крепко спал, отвернувшись к стене. Десантник надел перчатку и аккуратно вытащил пистолет, черная рукоятка которого виднелась из-под белой в цветочек подушки. «Тот самый, как пить дать, — подумал он, проверяя наличие патронов. Двух в обойме не хватало. — Ну, оно и к лучшему…»

— Подъем, — сказал Юрий, не повышая голоса.

Рука киллера метнулась под подушку, несколько секунд шарила там и наконец застыла. Неудачливый киллер повернулся лицом к незваному гостю и все понял.

— Мочить меня пришел? — спросил он, откашлявшись. — Так мочи, чего ждешь?

— Кто дал заказ? — спокойно спросил Филатов.

— Мужик один. Зовут Михаил Иванович. Фамилии не знаю. Маленького роста, тощий. Лет сорок пять на вид.

— Этот? — Филатов протянул Вове изъятую из личного дела фотографию Садальского.

— Нет, не он, — мельком взглянув на фото, ответил Горбатов.

— А этот?

— Он, однозначно, — отреагировал киллер на фото Боровикова. — Ты мне жизнь оставишь?

— Оставлю, но в ментовку сдам, — ответил Филатов, решивший так и сделать. В смерти этого козла он не был заинтересован ни капельки. — Но ты расколешься, где должен быть окончательный расчет с тобой.

— В придорожном кафе, примерно полсотни километров от Москвы в сторону Тулы.

— Ты уже сообщил, что заказ выполнен?

— Да. Отправил SMS на сотовый, — он назвал номер и тут же, подобно пружине, вскочил с кровати, бросая одеяло на Филатова, стоявшего у стены.

Прогремел выстрел, продырявленное одеяло упало на пол, а тело того, кто еще секунду назад лежал под ним, грузно повалилось на завизжавшую пружинами кровать. Пуля попала ему прямо в сердце.

— Не хотел сидеть — будешь лежать, — резюмировал Филатов, бросил пистолет на пол и был таков.

ГЛАВА 13

Филатову редко приходилось видеть таких женщин, как Юлия Васнецова. Мало того что она, его ровесница, была невероятно красива и ей нельзя было дать больше тридцати, жена его шефа еще и отличалась завидным хладнокровием. При всем этом Юрий не мог сказать, что ее хладнокровие объяснялось равнодушием к сыну и мужу. Что творилось в душе Васнецовой, Филатов, конечно, не знал, во всяком случае пока, но внешне это была преданная жена и любящая мать. Во втором Юрий нисколько не сомневался. А первое… Десантник после двух недель знакомства с супругами небезосновательно считал, что Васнецов ей не пара. Не мягок, но мягкотел, не тверд, но жесток и вообще человек какой-то… случайный. Нет, не такой муж нужен был Юлии.

Конечно, Филатов и в мыслях не держал такого — представить себя рядом с Васнецовой. Но подсознательно чувствовал, что попросту хочет эту женщину. И каким-то даже не шестым, а двадцать шестым чувством определил, что и она не прочь познакомиться с ним поближе.

Вот к такой женщине он ехал сейчас, узнав по телефону у домоправительницы Василисы Романовны, что ее хозяйка уже вернулась из института скорой помощи, а ее мужа продержат там не менее двух недель, хотя он уже пришел в сознание и его жизни ничего не угрожает.

Переступив порог огромной квартиры Васнецовых, Филатов испытал такое же чувство, какое не раз возникало у него, когда он входил в квартиру, откуда только что вынесли покойника. Было около трех часов пополудни, но шторы во всех комнатах были задернуты, царила полутьма, и только тиканье напольных часов в прихожей да еще то, что зеркала были не занавешены, говорило о том, что здесь все еще живы. Пока. Потому что, по мнению десантника, «попали» хозяева этих апартаментов очень серьезно. Почти всегда бандиты, решившие оттяпать у кого-то собственность, своего добивались. Причем бывшие владельцы этой собственности, особенно те, кто осмеливался трепыхаться, бесследно исчезали или навеки успокаивались под шикарными мраморными памятниками, которые зачастую ставили им сами же бандиты.

Василиса Романовна, открывшая ему двери, красноречиво прижала палец к губам: тихо, хозяйка отдыхает! Но тут же из комнаты послышался тихий, но уверенный голос:

— Василиса, кто там? Если Филатов, проводите ко мне!

Юрий вошел в комнату. Здесь серо-голубые шторы тоже плотно закрывали окна, на столе горела лампа с абажуром такого же цвета. Однотонность убранства комнаты нарушали только разноцветные корешки книг в застекленном шкафу, который высился до самого потолка. Свет лампы не разгонял полумрак, лишь на столе виднелся круг света, в котором обложкой кверху лежала раскрытая книга. Филатов машинально прочитал название. Это была «Маленькая хозяйка Большого дома».

— Когда мне трудно, я всегда перечитываю Лондона, — заметив направление ею взгляда, сказала лежавшая на диване Юлия. Она накрылась покрывалом, таким же серо-голубым, как все в комнате, и вытянула руки поверх него. Бордовый халат выделялся на сером фоне кровавым пятном. — Вы спасли моего мужа. Я этого не забуду.

Филатов ничего не ответил. Слова о том, что он просто выполнял свой долг, казались при таких обстоятельствах до мерзости банальными. Да и вообще при виде этой женщины у него перехватило дух.

— Если бы вы его не оттолкнули, он бы погиб. Пуля прошла по черепу. Правда, удар был очень сильный. Вася пришел в сознание, но пока ничего не соображает. Врачи боятся амнезии… — Юлия приподнялась на диване. — Поднимите, пожалуйста, подушку, — попросила она десантника.

Тот подошел к ней, удивляясь своему совершенно не соответствующему моменту состоянию. Поправив подушку, он обратил внимание на то, что на лице, точнее, на носу Васнецовой не осталось почти никаких следов пули Горбатова. Юлия объяснила:

— В «Склифе» работает мой знакомый хирург. Руки золотые, мастер от бога. Заштопал мне нос так, что через неделю следов не останется. Но вообще, нам с Василием крупно повезло…

Юлия помолчала.

— У вас есть какие-нибудь новости? — спросила она через минуту.

— Есть, — ответил Филатов. — Я нашел киллера.

— Что?! — изумилась Васнецова. — За три часа?

— За час. Я его узнал, это был тот же мужик, который изнасиловал мою знакомую девушку в тот вечер, когда похитили Костю.

— И… что?

— Ну… — Филатов замялся. — Он кое-что успел рассказать…

— Успел? Так вы его…

— Сам виноват. Не нужно было дергаться.

Приподнявшаяся было Васнецова откинулась на подушке.

— Так, значит, это изнасилование тоже наши «друзья» устроили? Или…

— Нет, все правильно. На фотографии он опознал Боровикова. Окончательно с киллером должны рассчитаться завтра вечером в придорожном кафе, — он назвал место. — Киллер был уверен, что не промахнулся и сообщил об этом Боровикову. Кстати, я на всякий случай забрал его мобильник, — Филатов положил трубку на стол.

— Юра… Можно, я вас так буду называть? — Филатов кивнул. — Тогда вы меня — просто Юлия. Юра и Юля — хорошо звучит, не так ли? — женщина натянуто усмехнулась. — Так вот, Юра. Этого им простить нельзя. Это во-первых. А во-вторых, они теперь не остановятся ни перед чем. Наняли одного киллера — наймут и другого. Пока они живы — наша жизнь в опасности. Я ни о чем вас не прошу, Юра, но примите это к сведению. У этих людей психика пошла вразнос. Они ведь не мафиози, не убийцы. Садальский — простой хозяйственник, директор, Боровиков — инженер… Вы должны понять, что, когда такие люди решаются на убийство, то их переклинивает навсегда. Нормальными людьми они уже не станут. И значит, пойдут до конца. Или они нас, или мы их, Юра. Вот так обстоят дела.

Филатов физически ощущал ее голос, который, казалось, заставлял густеть воздух, расплываться стены, уходить куда-то в бесконечность потолок. Усилием воли Юрий стряхнул с себя наваждение. Но женщина, присутствие которой заставляло его забывать о реальности, была здесь, рядом. И она продолжала:

— Юра, не подумайте, что я так уж боюсь смерти. Нет, боюсь, конечно, но не в такой степени, чтобы идти на преступление. Но они сделали зло моему сыну! Я не говорю про мужа — он взрослый человек… Правда, недостаточно сильный, чтобы за себя постоять… Я говорю не о физической силе, как вы понимаете. Но ребенок… На такое способны только первостатейные подонки, и любой нормальный человек обязан отстреливать их, как бешеных собак. А я к тому же мать этого ребенка. Я понимаю, что еще довольно молода и у меня могут быть другие дети. Но кто гарантирует, что и этих детей не постигнет судьба Кости? Кто даст гарантию, что на моем пути опять не возникнет какой-нибудь Боровиков или Садальский, которому что-то в наших отношениях — деловых или личных — не понравится?

Юлия замолчала. Потом отбросила покрывало и, не запахивая халата, полы которого обнажили великолепное, будто точенное Праксителем из эгейского мрамора, тело, подошла к Филатову. Тот на мгновение забыл, как дышать. Эту нехитрую науку заставила вспомнить хлопнувшая входная дверь.

— Василиса ушла, — тихо сказала Юлия. — Она отпрашивалась навестить племянника… Юра, давайте выпьем на брудершафт. И кстати, не пора ли вам снять эту дурацкую куртку?

Только теперь Филатов заметил, что стоит на темно-сером ковре в носках и кожаной куртке. Понимая, что сейчас произойдет что-то совершенно не вяжущееся с его выработанными годами представлениями, он неловко стащил куртку и оглянулся, куда бы ее повесить.

— Вешалка в коридоре, Юра, — усмехнулась Васнецова.

Когда Филатов вернулся в комнату, на письменном столе стоял большой хрустальный штоф, наполненный коньяком, и две рюмки.

— Выпьем, — сказала Васнецова, — за то, чтобы зло было наказано. А на брудершафт — третий тост.

Филатов обратил внимание на то, что отец поднял первую рюмку за жизнь похищенного сына, а мать — за месть его похитителям. Но это мимолетное наблюдение лишь скользнуло краем его сознания.

Юлия практически сразу же наполнила по второй.

— Выпьем за вас, Юра. Я мало знаю о вас, — сказала она. — Может, расскажете о себе, ну хоть в двух словах?

Проглотив комок в горле, Филатов произнес:

— Не мастер я рассказывать… Юлия. Тем более о себе. Родился почти сорок лет назад, в школе учился. Рязанское закончил. В Чечне воевал. Инкассатором работал, монтажником, охранником, таксистом. Все… — Он действительно не знал, что еще может рассказать этой женщине, профиль которой казался четко нарисованным на фоне пятна света от настольной лампы. О Чечне? О реках крови? О друзьях, одни из которых предали, а другие погибли ради него? О миллионах, прошедших через его руки? О горах трупов, которые он сам же и воздвиг? О том, что мог упасть с высоты двенадцатиэтажного дома и остаться после этого в живых? О женщинах, которых любил? Нет, ничего этого он Юлии не расскажет.

— Непростой вы человек, Юра. И давайте, — сказала Васнецова, наполняя рюмки в третий раз, — сделаем так, чтобы Юрий Алексеевич Филатов для меня всегда был только Юрой. А я для него — Юлей. Давай выпьем, Юра.

Она встала первая. Филатов за ней, они сплели руки в классическом жесте и выпили на брудершафт, как делали это до них миллионы мужчин и женщин. Поставив рюмку, Юлия прижалась губами к его губам. Поцелуй был так долог, что у Филатова захватило дух. О Василии Васильевиче Васнецове, который лежал в Институте скорой помощи имени Склифосовского, он в этот момент не вспомнил.

Зато он понял, что уже никогда не сможет относиться к этой женщине так, как к другим.

— Останься со мной, Юра, — прошептала она, прижимаясь к нему всем телом. — Останься, я прошу тебя. У меня никогда такого не было…

Филатов только молча кивнул и обнял женщину, чувствуя, что сходит с ума.

— Подожди меня, родной, — тихо сказала Юлия. — Я в душ. Я быстро. А потом ты…

Филатов вдруг почувствовал себя совсем мальчишкой перед многоопытной женщиной. Он сбросил свитер и стал ждать.

Юлия вышла из ванной комнаты совершенно обнаженной. У нее действительно была невероятная фигурка; к его удивлению, в тяжеловатых бедрах, стройных ногах и высокой, совершенно не тронутой годами груди Филатов уловил такую сексуальную непосредственность и неискушенность, словно это ей предстояло впервые.

Юрий поспешил в ванную комнату, быстро разделся и встал под душ. Пусть все идет своим чередом. Время остановилось…

Выйти совсем голым он не рискнул и накинул на себя белый махровый халат, висевший тут же и скорее всего принадлежавший его шефу, которому он собирался наставить рога. Впрочем, это волновало его меньше всего. Магическая сила чувства полностью заглушила все принципы, которыми прежде руководствовался Филатов.

Юлия лежала на разложенном диване на боку поверх простыней. Закинув руки за голову, она делала вид, что дремлет, но, едва скрипнула половица под ногами Юрия, она томно потянулась и повернулась на спину. Чуть учащенное дыхание говорило о том, что женщина в нетерпении.

Он скинул халат и медленно подошел к дивану. Узенькая полоска от приглушенного света ночника, зажженного вместо настольной лампы наверняка не случайно, попадала точно на розовые соски великолепных упругих грудей. Их форма была столь соблазнительной, что Юрий с огромным трудом удержался, чтобы не впиться в них губами. Опустившись на колени, он ласково, едва касаясь пальцами, как слепой, исследующий незнакомого человека, провел от лба по всему лицу, потом по шее, обвел каждую грудь, чуть прикоснулся к соскам, которые немедленно отреагировали легким вздрагиванием и тут же налились упругостью.

Однако Юрий не стал задерживаться, пальцы продолжили свой путь. Нежная кожа на животе нервно вздрогнула и тут же расслабилась, приняв это прикосновение, а изящный пупок от прикосновения даже сжался. Юлия, словно во сне, томно вздохнула и чуть раздвинула ноги, как бы призывая к исследованию самого сокровенного.

Юрий чувствовал, как Юлия изо всех сил пытается продлить удовольствие от прикосновений его пальцев. Мышцы ее тела то напрягались до судорог, то расслаблялись до ватности. Казалось, еще мгновение — и женщина взорвется и набросится на Юрия в страстном порыве, но у нее тоже имелась сила воли.

Филатову стало любопытно, сколько она сможет продержаться. Продолжая нежно ласкать промежность, он прикоснулся языком к ее соску, провел по нему несколько раз, и тот отозвался, тут же отвердев; потом все повторил со вторым соском, после чего обхватил его губами и втянул в себя. В тот же миг по всему ее телу пробежала страстная волна, оно судорожно вздрогнуло, одеревенело, замерло на мгновение, и его пальцы внизу стали влажными. Последний бастион пал: Юлия застонала, закричала, в страстном порыве обхватила ладонями голову Юрия, впилась в его губы жадным поцелуем, и ее тело начало извиваться под его ласками.

Страсть Юлии достигла столь высокой степени, что казалось, она вот-вот потеряет сознание.

Женщина напоминала взбесившуюся львицу: рычала, вскрикивала, судорожно прижималась к нему всем телом, словно желая целиком втиснуться в своего партнера, раствориться в нем. Поток ее страсти не иссякал, а Юрий все оттягивал и оттягивал вторжение. Но Юлия уже забыла о предложенной ею игре, она бесстыдно обхватила рукой его вздыбившийся от нетерпения член и ловко впустила в себя, со всей страстью устремившись ему навстречу.

— Боже мой, я никогда не испытывала ничего подобного! — воскликнула Юлия. — Ты просто чудо какое-то! Я словно девочка, впервые ощутившая, что значит быть женщиной! А-а! — зарычала она и вновь испытала мощнейший оргазм.

Раскаленная плоть Филатова с каким-то садистским удовольствием обследовала недра ее прекрасного грота, пытаясь обнаружить наиболее чувственные точки.

— Господи! — взмолилась наконец Юлия. — Он у тебя такой большой и неутомимый, что у меня все горит! Не могу больше!

И в этот момент Фил чуть не сошел с ума от давно не испытываемого им чувства.

Несколько раз вскрикнув от восторга, Юлия замерла от удивительной волны, пронзившей все ее тело, исторгла гортанный крик, вздрогнула в последний раз и обессиленно раскинулась на смятых простынях.

Было затрачено столько сил и энергии, что они долго лежали, не в силах пошевелиться и вымолвить слово. Они задремали.

Через много-много эпох Юрий приоткрыл глаза и едва не зажмурился от яркого света, брызнувшего на него. Женщина, с которой он только что испытал подлинное освобождение, стояла посреди комнаты под яркой лампой и смотрела на него.

— Юля! — блаженно прошептал Филатов.

Не выключая света, она подошла к нему и молча села рядом. Теперь женщина вела ту игру, которую он уже сыграл с нею. Нежно лаская языком его плоть, она вернула его в боевое состояние.

— Как же ты прекрасна! — прошептал Юрий.

Не в силах более держать «нейтралитет», он погрузил пальцы в ее «пещеру» и принялся ласкать ранее обнаруженные чувствительные точки. Эти ласки подстегнули женщину, и она ускорила движения, подключив все свое мастерство.

И в этот раз они достигли наивысшего блаженства одновременно. Стараясь не упустить ни одной капли удовольствия, Юлия довела Филатова до полного опустошения. И сама выплеснулась до конца.

Потом повернулась, некоторое время с удивлением и восторгом смотрела на Юрия.

— Никогда не думала, что найдется мужчина, который доведет меня до полного изнеможения! — произнесла женщина.

— Это плохо?

— Это прекрасно! — воскликнула она, но в ее голосе он почувствовал некую печаль.

Знавший немало женщин, многие из которых сами бросались к нему на шею, бывший десантник впервые ощутил такой всепоглощающий порыв. После такого взрыва страсти часто наступает охлаждение, но тут было совсем наоборот. Они лежали обнявшись, и вскоре Филатов готов был опять к «боевым действиям». Такого не было с ним лет с двадцати. Но Юлия ласково погладила по щеке и сказала:

— Подожди, солнышко, я очень устала. Давай выпьем. Налей мне, пожалуйста!

Филатов встал, сладко потянувшись, накинул халат и подошел к столу.

— Слушай, Юрик, — сказала Юлия, — давай пить как алкоголики — по стакану, а не рюмками!

— Что ты, милая, знаешь об алкоголизме… — пробормотал десантник, но подошел к бару и достал оттуда два хрустальных стакана, наполнил их доверху, потом посмотрел на часы, висящие на стене.

Было на удивление рано — всего около шести часов вечера. До условленного с Паком времени можно было успеть многое. Васнецова села на диване, подоткнув под спину подушку.

— Ну что, Юра, твоя очередь тост говорить, — сказала она, когда Филатов присел рядом с двумя полными стаканами.

Он задумался. Потом поднял стакан и произнес:

— Я не знаю, что будет с нами дальше, но кажется мне, лишь сегодня я понял, что такое страсть. У меня в жизни был только один эпизод, когда я влюбился так, что не побоялся самой смерти. Смерти, которую могла принести мне любимая женщина. В результате умерла она, спасая меня. Пуля, которая предназначалась мне, досталась ей. Не знаю, почему я это говорю, но у меня такое чувство, что мы будем любить друг друга до смерти… — он не заметил, что Юлия вздрогнула, услышав эти слова. — Давай выпьем за нас с тобой, что бы ни случилось. И пусть близким нашим никто и ничто не грозит.

Они чокнулись и выпили свои стаканы до дна.

И тут Филатов сделал очередную ошибку, которую потом долго не мог себе простить. Он расслабился.

— Я, Юрочка, не могу сказать, что не любила своего мужа. Когда мы с Васей поженились, он тоже был… как смерч. Первый год. Ну, потом — сам понимаешь. Он из командировок не вылезал, все свои дороги строил, я тоже была вся в работе. Так что семья осталась, а любовь прошла. Это объективно. Костик родился, это нас объединило сильней, чем постель. А когда начался бизнес, мы совсем друг к другу охладели, хоть теперь Василий был всегда под боком. Просто исполняли супружеские обязанности… Раз в неделю. У него есть любовница, да и я не святая. В общем, нормальная российская семья. Только грустно от этого делается. Я не о таком мечтала. Налей, — Юлия протянула стакан. — И тут появился ты, Ты с большой буквы. Весь в крови, в грязи… Ты уж прости, я про тебя знаю больше, чем ты думаешь. Мне далеко не все равно, кому доверить единственного сына.

Юлия поставила пустой стакан на тумбочку, изогнулась, как кошка, и устроилась головой на коленях изрядно захмелевшего Филатова. В голове слегка гудело, все тело охватила приятная истома.

— Нет, герой войны с несправедливостью Юрий Филатов, ты не прав в одном, отказываясь мочить всяких сволочей. В чем? Да в том, что ты просто боишься отвечать на том свете, не на этом, а на том. Не возражай, ты этого боишься, пусть и подсознательно. А ведь отвечать не придется, потому что это Он, — Юлия показала пальцем вверх, — нанял тебя для этой войны. Тебя коробит слово «нанял»? Я понимаю. Но это так. Тебе заплачено!

Филатов слушал ее все с большим изумлением. Он чувствовал, что женщина немного пьяна, но то, что она говорила, каким голосом она это говорила и какое лицо у нее при этом было, наводило на мысль, что она пророчествует. Он помотал головой, стараясь отрешиться от ее голоса, сковывающего волю, сжимающего сознание в раскаленную точку. Потом плеснул в свой стакан коньяку (его еще много оставалось в литровом штофе), выпил и постарался отвлечься от того, что происходило, уйти из этой комнаты, хотя бы мыслью… Он вспомнил, что сегодня не успел позавтракать, про обед и речи не шло, что, когда он ехал сюда, пустой желудок сердито урчал… И тут Юлия заговорила опять:

— Ты спросишь, чем тебе заплачено Всевышним? Да просто: тем, что ты такой, какой есть, — обыкновенный маленький сверхчеловек!! У тебя есть две вещи, которые мало у кого встречаются вместе: свобода и сила. Вдумайся! Ты когда-нибудь изменял своим принципам? Никогда. Это ли не есть свобода? Не сила делает тебя свободным, а дух. Сила же твоя просто инструмент… И ты очень хорошо им пользуешься. Ты мастер, Филатов. Ты великий мастер. Давай выпьем.

— Может, не стоит, Юля? — спросил Филатов, сохранивший остатки здравого смысла.

— Нет, Юрик, выпьем. У меня тост есть.

Десантник поднялся на ноги и почувствовал, что его слегка повело. И все-таки ментальную мощь женщины он преодолеть не смог.

— По полному наливай, Филатов, по полному!

Юрий умудрился не расплескать коньяк, рука же Юлии, принявшей от него стакан, была на удивление твердой.

— За жизнь, — коротко произнесла она и, не дожидаясь, пока Филатов поднесет стакан к губам, осушила свой в несколько глотков. Десантник последовал ее примеру.

Они долго молчали. Филатов подошел к окну, раздвинул шторы и смотрел на освещенную фонарями улицу. В его голове царил полный кавардак. По улице стремительно с ревом сирены промчалась милицейская машина, вслед за которой спешила карета «Скорой помощи». Визжа покрышками, они скрылись за поворотом.

«За жизнь… — подумал десантник. — Вот тебе и жизнь. Всяка тварь Бога славит… На воздух хочу», — он попытался открыть окно, но у него ничего не вышло. Навалилась слабость, он вынужден был сесть в кресло.

В голове пронеслись бессвязные мысли: «Автопилот начнется по графику… Хорошо тут. Спокойно. И безопасно. Тепло. Но воздуха не хватает…»

Сквозь подбирающуюся дрему до него добрался голос Юлии:

— А теперь, Юрий, ответь мне: ты сделаешь то, о чем просил Васнецов?

— Мы пойдем другим путем, — пробормотал десантник и вырубился, так и не услышав настойчивого пения мобильного телефона.

ГЛАВА 14

Гуссейн почивал на лаврах. Пять дней назад, когда он отдал команду похитить мальчишку, у него были еще сомнения на предмет того, правильно ли он поступает и не проще ли «наехать» на «компаньонов». Но дело повернулось самым неожиданным образом — компаньоны сами подставились, как последние лохи.

Утром в четверг Гуссейн, как обычно, лежал на тахте, вел неспешный разговор с выписанным из Узбекистана поэтом и ждал завтрака. Эти дни он решил провести в своем «бункере» — так назывался оборудованный на заброшенном заводе схрон, в одном из помещений которого держали и Костю. Внезапно дверь отворилась и на пороге возник Гарик.

— Падишах, — сказал он возбужденно, — я могу говорить?

Гуссейн взмахом руки отпустил поэта, который, поклонившись, удалился.

— Говори, где пожар, что случилось… Нет покоя на свете… — он все еще был в расслабленном состоянии после беседы с поэтом, которая, как он считал, способствует утреннему аппетиту и последующему пищеварению.

— Васнецова убили.

Гуссейн приподнялся на тахте:

— Когда?

— Вчера, около десяти утра.

— Почему только сейчас я это узнаю? — угрожающе спросил он.

— Мне только что перезвонил тот капитан из ментовского штаба, которому мы платим…

— Мы что ему, мало платим?

— Много платим, падишах, много. Но он сам только сегодня узнал.

— Ладно. Кто ж его, бедного-несчастного, угробил?

— Да понятно кто. Компаньоны!

— Это официальная версия?

— Нет, падишах. Официальной версии пока нет. Его жена, которую тоже ранили слегка, утверждает, что понятия не имеет, кто послал киллера. Кстати, про похищение сына она тоже ни слова не сказала. Странно, не так ли?

— Гарик, когда ты начнешь разбираться в людях? Ну что ей толку, если она поднимет ментов? В этом был смысл, когда пацан был у этих…

— Боровикова и Садальского, — услужливо подсказал визирь.

— Да, у этих… А теперь что? Где будут его искать менты? В стопятидесятимиллионной России? В Чечне? В Казахстане, шайтан тебя побери? А может, на Луне? Она ждет, что мы сами выйдем на связь и сделаем свои предложения. Но мы спешить не будем. Зачем спешить? Подождем. Эти козлы должны сами ко мне прийти.

— Падишах, но права на эту фирму сейчас, наверное, у вдовы… — осмелился подать голос Гарик.

— Ты часто видел строптивых вдов, визирь? И чему только я тебя учил? Вообще ни черта не рубишь! Ну, дадим ей откупного, она и не дернется. Тем более что ее сын — вот он, за стеночкой. Да, кстати, надо показать ему наше благоволение, чтобы матушке рассказал, как мы тут с ним хорошо обращались. Вели подавать завтрак и пригласи нашего юного гостя разделить с нами трапезу.

И поэта позови, пусть стихи почитает. Только не свои, ради аллаха, скажи ему, пусть Омара Хайяма или Навои прочтет… Хотя нет, не надо. Мало ли как разговор повернется. Кстати, а ты точно убежден, что про гибель Васнецова — не туфта? Может, он жив остался?

— Можно проверить, падишах. Я сейчас, при вас, в «Склиф» позвоню. Знакомый есть. Он должен знать…

Визирь набрал номер и минуты две ждал, пока на том конце ответят. Наконец в трубке послышалось:

— Да…

— Вахтанг? Гамарджоба! Это Гарик. Слушай что. Вчера утром к вам привезли жмурика, Васнецов Василий Васильевич. Огнестрел головы. Как он? С концами ожмурился или не совсем?

— Подожди, сейчас посмотрю по журналу„. Хана твоему Васнецову. Жмур. Труп, как записано, забрали на экспертизу.

— Спасибо. Живи долго! — Гарик дал отбой и повернулся к Гуссейну: — Порядок. Он умер.

— На все воля Аллаха, — возвел очи Гуссейн, сам отправивший в его чертоги не один десяток душ. — Давай распорядись насчет завтрака.

Гарик вышел. Через минуту в зале возник одетый по-восточному слуга и принялся накрывать завтрак на низком столике, привезенном из Хорезма. На вышитой скатерти возникали вперемежку азиатские и европейские блюда. Повар Гуссейна приготовил далму — тип голубцов, завернутых вместо капусты в виноградные листья, которые специально для этого присылали из Грузии. Далма аппетитно дымилась в огромной пиале, стоявшей в центре стола. Вокруг, словно свита около генерала, толпились серебряные чеканные блюда с пахлавой, фаршированными яйцами, перепелками, запеченными в сметане, и тому подобными кулинарными изысками. Стол, за которым должны были сидеть трое, мог накормить взвод солдат после марш-броска на десять километров. Впрочем, остатки как раз и доедали «солдаты» Гуссейна, так что ничего из этой гастрономической благодати не пропадало.

Слуга поклонился, прижав руки к груди, и ушел. Гуссейн позвонил в колокольчик. Тут же в комнате появился Гарик, за которым шел Костя Васнецов.

— Здравствуй, друг, — сердечно приветствовал Гасанов своего пленника. — Проходи, дорогой, садись. Извини, у нас тут по-простому, сидим, как предки, прямо на ковре…

— Мои предки на стульях сидели, — парировал Костя. За четыре дня, проведенных «в гостях» у Гуссейна, он успел убедиться, что его «хозяин» повернут на всяких-разных восточных делах. — Но, раз уж я у вас, так сказать, в гостях, уважим ваших предков.

«Падишах» и «визирь» переглянулись:

— Вай, дорогой, ты очень вежливый мальчик. Тебя даже мальчиком не назовешь. Ты уже юноша. Присаживайся и пойми, что мы забрали тебя у плохих людей, у очень плохих…

— А вы хорошие, да? — не остался в долгу Костя, устраиваясь на невероятно дорогом персидском ковре.

Гуссейн захохотал басом:

— Конечно, хорошие. Мы — благородные люди, да?

— Благородных разбойников не бывает, — спокойно заявил Костя в тот момент, когда Гарик накладывал ему далму. — Я не знаю, кто вы, хотя и сижу с вами за одним столом…

— Извини, дорогой. Меня зовут Гуссейн, а его — Гарик. Как вы, русские, говорите, прошу любить и жаловать. Ты кушай, кушай, Константин… Васильевич. — Говорить сыну в такой момент о том, что он уже наполовину сирота, Гуссейн посчитал лишним.

— Ну, и что вы от меня хотите? — спросил Костя, наворачивая завтрак. Впрочем, двое других от него не отставали.

— Костя, конечно же, от тебя мы ничего не хотим. Кроме одного: если спросят, ты скажешь правду, как к тебе здесь относились. Надеюсь, жалоб нет?

— Есть, конечно. Домой хочу, к маме и папе, — Костя налил себе шербета и стал пить маленькими глоточками. — Если вы уж такие благородные, отпустите — и никаких претензий. А не то может стать, как один герой литературный выражался, хлопотно.

Гуссейн засмеялся.

— Да ты, паренек, зубастый. Ну, да это и хорошо. А что хлопотно нам будет… А нам и так хлопотно. Жизнь — штука хлопотная. Такова воля Аллаха, и тут ничего не поделаешь. Скажи лучше, что ты хочешь? Телевизор я приказал тебе поставить, видик, приставку для игр. Еще что-нибудь? Может, компьютер хочешь? Так это не вопрос.

Костя понял, что надо ковать железо, пока оно горячо.

— Хочу три раза в день гулять. Утром, после обеда и вечером. По часу. Удрать мне отсюда не удастся, я это уже понял. — На самом деле именно об этом он и мечтал все эти дни. Но не представлялось ни малейшей возможности. Сторожили его крепко, охрана здесь была не чета прошлой.

Гуссейн задумался. В самом деле, а почему бы и нет? Стены высокие, крепкие, местные не успели растащить по своим дачам, охрана всегда начеку… Никуда пацан не денется.

— Хорошо, я не возражаю. Будешь гулять с сегодняшнего дня. А теперь ешь, тебе расти надо, вон какой тощий!

Костя, ликуя в душе, посмотрел на заплывшего жиром Гасанова. Впрочем, под слоем жира у него явно был не менее прочный слой мышц, и вряд ли быстро можно было найти человека, который выстоял бы в рукопашной схватке с главарем бандитов. Филатова бы сюда…

А тот, на кого так надеялся Костя, в это время еще крепко спал в постели Юлии. Пак, который звонил ему до двух часов ночи, понял, что совместный визит в логово Гуссейна срывается, и решил действовать в одиночку. По опыту он знал, что охранники в большинстве случаев гораздо лучше исполняют свои обязанности ночью, нежели днем, когда, по их понятиям, сунуться на охраняемый объект может только самоубийца. Поэтому около восьми утра, набрав для очистки совести телефон Филатова и услышав «абонент временно недоступен» (Юлия отключила мобильник Филатова, чтобы не мешал спать постоянными звонками), он сел за руль и погнал машину в сторону Павловского Посада. Он не укорял десантника, полагая, что у того были веские причины не отзываться на телефонные звонки.

Трасса была скользкой, чуть ли не на каждом углу «вольво» корейца тормозили гибэдэдэшники, хотя он не нарушил ни единого правила, и добраться до небольшого городка, славного своими шалями, телефонными аппаратами и обивочными материалами, он смог только к десяти часам. В это время как раз Гуссейн со своим «визирем» и Костя сидели за столом. Дорогу к заброшенному заводу, который располагался довольно далеко от города, Пак нашел быстро. По словам Филатова, от поворота с трассы до него было километров пять.

Пак остановил машину, двигатель которой, несмотря на почтенный возраст, работал почти бесшумно, за полкилометра от проходной. Он переживал, что отправился на такое рискованное дело без напарника, но ждать не мог — если бы с Костей что-то случилось, он бы себе не простил.

Когда-то на заводе, стоявшем в глухом по подмосковным меркам лесу, выпускалось что-то относящееся к военному ведомству, поэтому по углам забора стояли сторожевые вышки. Осмотрев одну из них, Пак заметил фигуру охранника и решил не рисковать понапрасну. Из рассказа Филатова об одном из его прошлых «подвигов» он знал, что тому удалось проникнуть на территорию подобного завода через сеть подземных коммуникаций. Но здесь такой вариант не проходил. Прямо к забору примыкал подлесок, который раньше в целях безопасности вырубали, но теперь он разросся, и к ограде можно было подобраться без особого риска.

Пак никогда не пользовался огнестрельным оружием — его тренированное тело было не менее опасно, чем пистолет, да и еще кое-какие средства в его распоряжении имелись. Выбрав довольно высокое дерево, откуда прекрасно просматривалась ближайшая вышка, до которой было метров пятнадцать, он без малейшего шума мгновенно забрался на него, выждав, пока охранник отвернется. Устроившись так, чтобы иметь возможность размахнуться, он достал метательный нож и приготовился. Когда охранник повернулся в его сторону, он метнул клинок… Охранник умер в тот же миг, когда нож вонзился ему в глаз и проткнул мозг. В ту же минуту Пак слетел с дерева, пробежал отделявшие его от трехметровой стены метры и в лучших традициях ниндзя взобрался по стене, верхний край которой опутывала ржавая колючая проволока. Кореец подпрыгнул и ухватился за край металлической ограды сторожевой вышки. В мгновение ока он был внутри, радуясь тому, что с большого расстояния, на котором находились друг от друга угловые вышки, увидеть его было невозможно, а чтобы поставить охрану на промежуточных, у Гуссейна явно не хватило людей.

Несколько одноэтажных корпусов располагались правильным квадратом, в центре которого был асфальтированный двор, часть которого Пак смог разглядеть. Двор, как и вся видимая территория, был пуст, через щели асфальта уже пробились молодые деревца.

На крышах корпусов, против ожидания, никаких снайперов не наблюдалось. Но вдруг Пак прищурил глаза — в последнее время зрение, когда-то безукоризненное, стало портиться — и напрягся.

По лестнице на крышу одного из корпусов лез человек, вооруженный автоматом. Он огляделся и залег на расстеленный брезент, контролируя внутренний двор. Через пять минут в секторе, который просматривался с вышки, появились трое. В одном из них Пак с несказанной радостью узнал своего ученика.

Костя шел медленно, часто оглядываясь и, кажется, спрашивая о чем-то своих спутников. Те, по всей видимости, молчали, и Пак понял, что Костю вывели на прогулку. Задача упрощалась.

«Интересно, сколько их здесь? — подумал кореец. — Четверо на вышках, один на крыше, двое с Костей, итого семеро. Не меньше трех-пяти человек внутри. Итого, как минимум, десять. Не много… Но и не мало. Так, надо снять того, который на крыше».

Устранение наблюдателя много времени не заняло. Прячась за остатками каких-то конструкций, Пак в минуту оказался возле пожарной лестницы и выглянул на плоскую крышу здания. До охранника было метров десять. «Далековато», — подумал кореец и тут же рванулся вперед, покрыв это расстояние за несколько секунд. Услышав шорох, парень с автоматом успел перевернуться на спину и обмяк, издав невнятный писк.

Кореец подполз к краю крыши. Костя в сопровождении охранников прогуливался по периметру двора, насвистывая какую-то мелодию. Дело оставалось за малым. Пак прыгнул вниз, рассчитав момент так, чтобы оказаться между охранниками, одновременно с приземлением нанося им удары ребрами ладоней в область шеи. Это получилось у него не совсем чисто — один здоровенный бугай сразу лег на землю, зато второй отпрыгнул, успев нажать на спусковой крючок автомата. Прогремела очередь, Костик вскрикнул. Пак вынужден был снова применить метательный нож, и почти в тот же момент во дворе появилось новое действующее лицо.

Ли Хой увидел перед собой противника за секунды до того, как тот, расправившись с охранником, понял, что за его спиной творится что-то неладное. И пропустил удар ногой, который любого другого отправил бы в глубокий нокаут.

Пак подпрыгнул, переворачиваясь в воздухе и уже понимая, что подоспел настоящий противник. А времени драться с ним по всем правилам утонченных восточных единоборств не было.

— Костя, беги в арку, я за тобой! — крикнул он и начал бой в стиле тигра, самом молниеносном из стилей.

Он узнал китайца, которого видел несколько раз в Москве, — владельцы залов рукопашного боя иногда собирались, чтобы обсудить свои проблемы. Но раскланиваться коллеги не стали. Пак нанес удар растопыренными пальцами руки, который назывался «удар тигриной лапы». Китаец отскочил, качая маятник, и тут же перешел в контратаку, взлетев в воздух и целясь ногой в горло Пака. При этом он издал классический клич устрашения: «Ки-я-а-а!!!»

Пак устранился с пути соперника, толкнув его в спину локтем, и придал ему такую скорость, что Ли Хой ударился о стену. Правда, он успел сгруппироваться и, извернувшись, подобно кошке, снова стал лицом к корейцу.

Но, видно, судьба не посчитала нужным в этот раз дать ответ на вопрос, кто из них сильнее.

Двор вздрогнул от мощного взрыва, после которого одна из вышек в дальнем углу территории взлетела на воздух. Ли моментально устремился к дверям, ведущим в заводской корпус, а Пак, который успел потерять Костю из виду, бросился в арку между корпусами, куда за минуту до этого нырнул паренек.

Когда Пак выбегал со двора, взорвалась вторая вышка, и через забор невдалеке стали один за другим перелезать мужики в защитных комбинезонах. Сперва Пак обрадовался, подумав, что громить Гуссейна явился какой-нибудь спецназ, но буквально за секунду до того, как его мог увидеть первый из нападавших, решил спрятаться и выждать. Это ведь могла быть и очередная бандитская разборка, кто его знает…

Кореец затаился возле насквозь проржавевшего гусеничного трактора и принялся наблюдать. Кости нигде не было видно. Но вот из-за газгольдера с помятыми боками появилась его фигурка и помчалась навстречу человеку, который, судя по всему, был старшим группы, к этому моменту рассыпавшейся по территории завода. Где-то в глубине была слышна стрельба, приглушенные стенами взрывы, крики и ругань. Нападавших было человек тридцать — целый взвод. Пак услышал, как Костя сказал старшему, лицо которого, в отличие от лиц всех остальных, не было закрыто маской-чеченкой:

— Я — Костя… Они держали меня в заложниках…

— Слышишь, Швед, — послышался голос еще одного «спецназовца», стоявшего рядом. — А это не тот пацан, которого похитили? Если так, нас за него озолотят!

При этих словах Пак понял, что Костя, как и он сам, снова попал из огня да в полымя.

Старший, которого помощник назвал Шведом, внимательно всмотрелся в лицо паренька:

— Он, как пить дать, и фамилии спрашивать не надо. Одно лицо… Ступай, парень, в машину. Ганс тебя проводит…

— Подождите, — перебил Костя. — За мной приехал мой учитель, Пак, он уже почти меня вытащил, когда вы появились. Вы его только не раньте!

— Что за Пак? Китаец, что ли? — спросил Швед.

— Кореец. Мой учитель боя…

— Понятно. Иди в машину, найдем твоего корейца — представим в целости и сохранности. Да, кстати, этот «Махмуд» хренов глубоко там спрятался?

— Его Гуссейн зовут…

— Один хрен, Махмуд… Так глубоко?

Костя подумал.

— Там подземелье целое, двери стальные, как в сейфах, гранатой не подорвешь. И людей много. Я точного расположения не помню: когда меня выводили, глаза завязывали.

— Понятно. Ну, ступай, Костя!

Если бы паренек знал, что его похищают уже в третий раз, он вел бы себя по-другому.

Пак решил не высовываться из своего укрытия и подождать, чем окончится разборка. В любом случае пока жизни Кости ничего не угрожало. Ждать ему пришлось недолго — спустя минут двадцать стрельба затихла и вокруг командира начали собираться подчиненные. Некоторых из них поддерживали товарищи, одного несли — пуля разворотила нижнюю челюсть и застряла в позвоночнике. Он был мертв.

Высокий мужик с перевязанной рукой доложил:

— Гуссейн ушел со своим жополизом. Остальные в жмурах. Повара не тронули, только оглушили. Китайца не нашли.

— Почему Гуссейна упустили? — грозно спросил Швед. — Он-то был основной целью!

— Ушел ходом каким-то. Там дверь — из базуки не прошибешь, насыпная, как в сейфе. Резать автогеном — час времени потеряем, он уже в Москве будет. Пощипали Гасанова изрядно, треть его людей в расход пустили.

— Ладно, уходим, — скомандовал Швед, уверенный, что за привезенный «трофей» им простят упущенного Гуссейна.

Про Пака никто не вспомнил, и он, дождавшись, пока последний «десантник» покинет территорию, вышел из своего укрытия.

Поле боя он осматривать не стал — на его веку трупов хватало. Теперь нужно было оперативно догнать бригаду и определить, куда везут Костю. Но когда он добрался до своей машины, впервые пожалел, что в корейском языке фактически нет матерщины: оба задних колеса были прострелены. Не зная, чья это машина, нападавшие решили подстраховаться.

— Нет, ну не за этим же щенком они пришли? — который раз задавал риторический вопрос Гуссейн, сидя на пне в чаще леса, куда вел потайной ход из подземелий завода. Можно было только диву даваться, насколько военные в СССР любили разного рода подземные ходы. — Я ничего не понимаю! Мне же никто войны не объявлял, на разборку не звал, стрелку не забивал… Беспредел!

Гарик согласно кивал головой. Там, на заводе, осталось больше десятка их парней плюс повар, о потере которого Гуссейн горевал больше, чем обо всех остальных, вместе взятых. Да еще китаец, который пропал неизвестно куда.

«Визирь» отделался легким испугом, он даже не видел нападавших: услышав взрывы, Гарик метнулся к подземному ходу и открыл дверь, в которую тут же протиснулся его «падишах». Что происходило на заводе, как отбивались и гибли их парни, они до сих пор не знали. Понимали только, что «наезд» был исполнен на высочайшем уровне и «погасили» всех — ни один мобильник не отвечал.

Гуссейн понемногу приходил в себя.

— Сколько времени? — спросил он.

— Двенадцать сорок, — ответил Гарик, посмотрев на экран своего сотового телефона.

— Значит, так. Ждем еще двадцать минут. Потом ты вернешься назад и посмотришь, что там. Я буду ждать здесь, — скомандовал Гуссейн, проверяя свою «беретту», с которой никогда не расставался. — Понятно? На рожон не лезь, просто посмотри, и все.

Через час из замаскированного под корнями рухнувшей сосны лаза показалась голова Гарика.

— Падишах, там одни трупы. Только ваш повар жив, ему по голове дали. На заводе пусто, совсем пусто. Пацана нигде нет. Китайца тоже.

— Машины на месте?

— Одна осталась, которая в гараже. Остальные взорваны.

— Поехали в Москву, — приказал Гуссейн, с трудом вставая с пня и протискиваясь в узкий лаз. — Звони нашим, скажи, что я еду в Зябликово. — На улице Мусы Джалиля у Гасанова был один из его многочисленных схронов, где можно было пересидеть неприятности. — Там я переночую, вдруг что-нибудь новое узнаем, а завтра — за границу. Хватит с меня этой гребаной России.

Через десять минут «мерседес», за рулем которого сидел Гарик, рядом с ним Гасанов, а на заднем сиденье чудом выживший повар, выехал за ворота. «Падишах» не захотел осматривать место побоища, которое устилали трупы членов его бригады. Гуссейн не любил крови… Если не проливал ее сам.

На подъезде к столице в его кармане затренькал мобильник.

— Босс, там какие-то люди хотят с вами встретиться. Говорят, это насчет «Дороги ЛТД».

— Хорошо, я их приму. Но — позже. Скажи, пусть вечером перезвонят. И пусть в Зябликово все приготовят как надо, — произнес Гуссейн и довольно повернулся к Гарику: — Все, зашевелились, говнюки. Жаль только, что щенка пробздели. Не надо было его во двор пускать. Нет, ну какой хитрый, да?!

ГЛАВА 15

— Помянем рабов божьих… — Садальский, который иногда вспоминал о своей принадлежности к костелу, принял рюмку водки и смачно закусил соленым огурцом. Сообщение о том, что любимый шеф вкупе с супругой приказали долго жить, застало его и рьяного атеиста Боровикова за завтраком.

— Убедиться бы надо, — заметил Михаил Иванович, накалывая на вилку кусок ветчины. — А то мало ли что…

— Звони в Склифосовского, скорее всего труп туда отправили. Тем более что он мог помереть не сразу, а по дороге.

— Или вообще не помереть, — мрачно добавил Боровиков. — Рано еще звонить. Через часик наберу, его, видать, еще зарегистрировать не успели.

С полчаса за столом царило молчание. Тишина прерывалась лишь звяканьем стаканов, бульканьем наливаемой водки и скрежетом вилок о древнюю чугунную сковороду, оставшуюся в наследство от прежних хозяев дома.

Наконец Боровиков не выдержал и набрал номер Института скорой помощи.

— Здравствуйте. Из фирмы «Дорога ЛТД» беспокоят. К вам сегодня поступали наш генеральный и его жена? Говорят, будто покушались на них. Мы тут в растерянности… Да, Васнецовы, Василий Васильевич и Юлия Трофимовна. Жду… Боже, бедный Василий Васильевич… Жена осталась в живых? Прекрасно. Спасибо большое. До свидания.

Технический директор залпом выпил полстакана водки, отдышался и лишь затем сказал:

— Васнецову хана. Грымза жива и почти здорова. Этот козел промазал. Правда, всего на несколько сантиметров. Надо линять за границу. И быстро.

Садальский посмотрел на него мутными глазами.

— Значит, не тридцать, а пятнадцать…

— Что «пятнадцать»? — сперва не понял Боровиков. — А-а… Нет, киллера обижать нельзя. Он нам еще пригодится. Пускай повторит попытку.

— Не выйдет, — с сомнением в голосе заявил Садальский. — Она теперь так затихарится, что хрен найдешь. И всех охранцов запашет. Да и менты…

— Менты… Какие, на хрен, менты? Она сама хуже любого мента. Ладно, сейчас говорить — что воду в ступе толочь. Напиться и не жить, бля…

Соратники «покойного» Васнецова пили всю среду. Под вечер кончилась хорошая водка, Боровиков почти на автопилоте пошел в магазин брать плохую. И, как часто бывает в таких случаях, нарвался.

Магазин в деревне, давшей убежище бывшим директорам фирмы «Дорога ЛТД», располагался на главной площади, в непосредственной близости от здания сельской администрации, на крыше которого виднелся поникший российский триколор. Между средоточием власти и магазином проходил переулок, засыпанный чуть ли не по колено пробками от бутылок — полиэтиленовыми, винтовыми, снабженными язычками и лишенными оных; попадались даже пробки от шампанского. Не было только настоящих, «пробковых» пробок — марочные вина здешние завсегдатаи явно не ценили и пользоваться штопором не умели.

Вдоль заборов, выкрашенных преимущественно в ядовито-зеленый цвет, стояли лавочки, вокруг которых слой пробок был еще толще.

Несмотря на то что с неба капало, а землю покрывала непролазная грязь, на ближайшей к торговой точке скамейке сидела теплая компания и допивала купленную вскладчину бутылку «косорыловки».

— Смотри, Жора, какой «бобер» пилит! Не наш вроде, — обратился к приятелю один из туземцев.

— Этот? — прищурился Жора. — Они еще с одним мужиком в хате покойной Степановны живут. Несколько дней назад приехали.

Мужики переглянулись. Вид пошатывающейся фигуры, нетвердой походкой пересекавшей круги света от редких тусклых фонарей, наводил на вполне конкретные мысли.

— Ну что, пострижем «бобра»?

— X… его знает, Колян, нас же Мюллер сразу вычислит… — Мюллером звали местного участкового, причем на законных основаниях: он происходил из поволжских немцев. — У меня ж еще судимость не снята…

— Да кто докажет? Темно, да и кривой он! — настаивал Жора.

Спор прекратил третий член компании, Виталик, самый пьяный и потому отвязанный.

— Ша, братва, пусть он в магазин сходит, потом и пощупаем его.

На том и порешили.

Михаил Иванович последний раз дрался лет тридцать назад, во время службы в армии. Он и тогда не отличался физическими кондициями, был ниже среднего роста, и даже сытая жизнь последних лет не прибавила веса его тощей фигуре. Поэтому на случай внезапных осложнений он уже давно приобрел одну штуковину, которой научился владеть в совершенстве. Собираясь в магазин, он автоматически сунул «штуковину» в карман куртки. Это его и спасло от больших неприятностей, позволив ограничиться малыми.

Первое, что увидел Боровиков, зайдя в магазин, был мощный, необъятный бюст продавщицы. Она являла собой полную противоположность тщедушному техдиректору и среди односельчан уже давно заслужила прозвище Мортира. Характер у Лизаветы, как ее звали в семье, был под стать внешности. В юности она могла легко расшвырять целую толпу «ухажеров», да и в зрелые годы, раздобрев еще больше, Мортира слыла грозой деревни. Стоило только кому-нибудь из местных алкашей не вернуть вовремя деньги за взятое «на вексель» пойло, он рисковал познакомиться с коронным Лизаветиным ударом, который один заезжий журналист, бывший свидетелем такого «разбора полетов», назвал «хук из-за прилавка нагнувшись». После такого хука должник вылетал из магазина и не рисковал до полного расчета показываться на глаза «благодетельнице», как называли продавщицу клянчившие в долг пьяницы.

— Здравствуйте, — слегка заплетающимся голосом произнес Боровиков. — Какая у вас водка есть, получше?

— Водка вся хорошая, — ответствовала Мортира, присматриваясь к новому человеку.

Ассортимент выпивки был в магазине не в пример богаче ассортимента закуски. Во всяком случае, водки было наименований десять, столько же сортов «чернил», виднелись на полках бутылки с шампанским, коньяками, наливками, ликерами и «благородными» винами. Правда, последних было не так много; судя по всему, спросом они пользовались только у местной интеллигенции, например у школьных учителей, да и то только по праздникам.

Посмотрев вниз, на застекленный холодильник, Боровиков отметил полное отсутствие балыка, осетрины, шинки и вообще всего того, что привык видеть в московских магазинах в свои редкие туда визиты. Вареная колбаса, случайная палка сервелата, сомнительная ветчина, зельц — вот что лежало перед ним рядом с ржавой селедкой, подкопченной мойвой и замороженной несколько лет назад морской, капустой.

Боровиков, обозревая все это основанное на покупательной способности местных жителей великолепие, размышлял недолго.

— Пять бутылок «Столичной», две буханки хлеба, палку сервелата и батон ветчины, — произнес он на одном дыхании. — Да, еще три десятка яиц.

— Яйца кончились, — сообщила продавщица, выставляя на прилавок водку. — Есть только перепелиные.

— Плохо, — с сожалением констатировал Боровиков, складывая выпивку и продукты в большую сумку. — Тогда давайте перепелиных, штук сто! — Он слышал, что этот продукт очень полезен для здоровья.

Рассчитываясь, он еще раз оглядел могучую стать Лизаветы и сказал:

— Да-а-а…

— Что «да»? — насупилась продавщица.

— Люблю серьезных женщин, — произнес технический директор и повернулся, чтобы отправиться восвояси.

Его догнал голос Лизаветы:

— Ты поосторожней там, не нарвись! Жора со своими в переулке сидит.

— Сидит? Ну и пусть сидит, — легкомысленно ответил Боровиков, всегдашняя подозрительность которого порядком притупилась от выпитой водки. — До свидания!

Лизавета посмотрела ему в спину и укоризненно покачала головой.

— Выходит, — пробормотал Виталик, наблюдавший в боковое окно за тем, что происходит в магазине. — С-сука, она его предупредила… Пошли.

Троица выдвинулась на исходную позицию.

— Мужик, закурить дай! — прозвучала фраза настолько тривиальная, что даже поддатый Боровиков усмехнулся, нащупывая в кармане «штуковину». Нападавшие сделали слишком большую ошибку, столпившись у него на дороге.

— В магазине купи, — ответил Михаил Иванович.

— Смотри, какой вежливый, — хмыкнул Колян и со всего размаха вмазал Боровикову в пятак. Тот не ожидал такого быстрого реагирования и отлетел в сторону. В сумке зазвенели бутылки.

— Ах ты падла! — удивленно произнес лежавший в грязи технический директор и вытащил газовый пистолет. Нападавшие ничего не поняли и, мешая друг другу, бросились на него. Раздался выстрел, струя газа ударила прямо в рот Виталику, оказавшемуся ближе всех. Тот заорал не своим голосом и, схватившись за горло, повалился в грязь под ноги товарищам. Колян и Жора остановились, и второй выстрел накрыл обоих. Послышался надсадный кашель. Теперь нужно было убегать как можно дальше — когти газа уже впились в слизистую оболочку… Задержав дыхание, Боровиков отполз подальше, встал, подхватил сумку и, не интересуясь, что думает по этому поводу троица притравленных алкашей, скорым шагом отправился домой.

Садальский сидел за столом и раскладывал пасьянс. Он уже почти протрезвел и, увидев перекошенную физиономию приятеля, воскликнул:

— Ты что, под асфальтовый каток попал?

— Угу, — прогнусавил Михаил Иванович, серьезно подозревавший, что у него сломан нос. — На алкашей нарвался. Пришлось «штуковину» применить.

— Во, холера… Ты весь в крови, иди умойся, я сумку распакую.

Боровиков вышел на веранду, а Садальский, расстегнув молнию, принялся выставлять на стол принесенные им продукты. Сразу же он порезался — одна бутылка водки оказалась разбитой вдребезги, а все остальные заляпаны перепелиными яйцами: пакет порвался, и внутренности сумки напоминали большую яичницу.

— Твою мать, — только и сказал Садальский, обтирая тряпкой бутылки и закуски.

В комнату вошел Боровиков, делая безуспешные попытки втянуть воздух опухающим прямо на глазах носом.

— Ну что, целые бутылки есть? Или сухой закон до завтра?

— Одна разбилась… Ты вообще герой, бля… Но яичницы не будет, точнее, она уже есть.

— Ладно, колбасой закусим. Там вроде еще корейские салаты остались…

В четверг спозаранку компаньоны с трудом продрали глаза и, решив не опохмеляться, завели наконец разговор о том, как же им быть дальше.

— Тут оставаться не имеет смысла, — гундосил Боровиков, прикладывая к распухшему носу платок, намоченный в ледяной воде. — Кто за нами? Кацнельсон? Так его люди видишь как облажались. Кто-то их за минуту положил, а куда мальчишка делся, до сих пор непонятно. Так что Гриша нам не подмога.

— А мы при чем? Это же они лоханулись, а не мы, — возразил коммерческий директор. — Он нам еще должен! За то, что пацана не уберег. Даром мы, что ли, бешеные бабки ему отсыпали? Но дело не в этом. Ментов мы можем не бояться, Грымза не докажет, что ее сыночка мы увели и мужа грохнули. А на киллера твоего они в жизнь не выйдут. Свидетелей больше нет.

— Стас, не будь хоть ты лохом! — Боровиков скривился, как будто проглотил что-то горькое. — Если один человек знает, то и сто могут узнать. Васнецова нет, но Юлька такой хай поднимет, что хоть святых выноси. Надо было ее в первую очередь убрать, прямо в рыбном магазине.

— Надо было, надо было… Не надо было жадничать! Ну, обувал он нас, но не нищенствовали же! На паперти не просили! А теперь сидим в полной сраке, и сидеть нам до конца жизни.

— Не кипешись, Стас, — урезонивал приятеля Михаил Иванович. — Я тебе говорю: поехали! Что ты здесь забыл? Подожди, — прислушался он, — кажется, труба поет… Где твоя мобила?

Трубка нашлась под подушкой.

— Номер Кацнельсона пробился, — сказал Садальский, взглянув на экран трубки. — Будет что-то новое. Просто так он не позвонил бы.

— Это я, — сказал банкир. — Тут выяснилось кое-что. Насчет воскресного дела.

— Не томи, излагай быстрее!

— Короче, есть один бандит, он это и сделал. Теперь вас ищет.

— Зачем?

— Договориться хочет. Короче, записывайте телефон, это кто-то из его людей. Да, его зовут Гуссейн. Звоните, забивайте стрелку.

— А ты что посоветуешь?

— У вас что, выбор есть? Это очень крутой бандюган, сразу говорю. Вам стоит под него лечь, тем более в свете последних событий. Все, конец связи.

Садальский и Боровиков переглянулись.

— Ты слышал что-нибудь про этого Гуссейна? — спросил технический директор.

— Краем уха. Лично, как ты понимаешь, незнаком.

— Обдерет он нас как липку…

— Не без этого, — грустно кивнул Садальский. — Ну что, давай забивать стрелку… Тьфу, блин, скоро сами на фене заговорим, как блатные.

Полдня телефон, продиктованный Кацнельсоном, то был занят, то не отвечал. Компаньоны теряли терпение. Наконец в трубке послышалось:

— Алло, вас слушают.

— Мне нужен Гуссейн, — хрипло сказал Садальский.

— Кто вы?

— Представители фирмы «Дорога ЛТД».

— Подождите. Я поговорю с боссом… Он сказал, чтобы вы перезвонили вечером. Он с вами встретится. Вы в Москве?

— Нет, в двух часах езды.

— Тогда выезжайте и будьте наготове. Босс ждать не любит.

В семь часов вечера «Лада», за рулем которой сидел Боровиков, остановилась возле неприметного дома на улице Мусы Джалиля. У подъезда маячила фигура братка, который, увидев подъехавшую машину, призывно махнул рукой. Через несколько минут Садальский и Боровиков оказались в большой квартире, видимо полученной путем слияния нескольких смежных. Их сразу провели в комнату, где, кроме тахты и низенького столика, не было никакой мебели.

— Присаживайтесь, — показал рукой на пушистый ковер здоровенный азербайджанец, лежавший на тахте. — С чем пришли, уважаемые?

«Соратники», переглянувшись, принялись устраиваться на полу. Боровиков сел по-турецки, Садальский прислонился к стене, вытянув затекшие в машине ноги.

— Вы хотели нас видеть, — сказал он. — Мы готовы вас выслушать.

Гуссейн втянул в себя дым из кальяна, стоявшего рядом с тахтой. В кальяне забулькала вода.

— Сперва давайте познакомимся. Я — Гуссейн.

Садальский и Боровиков представились.

— Что ж, я вас ждал, — промолвил Гуссейн. — Хорошо, что вы не стали отказываться от встречи. Нам есть о чем поговорить, не так ли? Ну, вижу, вы согласны, — добавил он, хотя оба компаньона не произнесли ни слова. — Итак, у вас есть кое-что нужное мне. А у меня — нужное вам. У вас есть фирма, в работе которой я хочу участвовать. И у вас есть проблемы, которые я могу решить. Так? Так, — сказал он, не дожидаясь ответа. — Вы мне скажите, дорогие, зачем вы пацана увели? Ну, господин Садальский, зачем?

На этот раз Гуссейн решил избрать европейский стиль поведения на фоне восточного антуража. Разливаться соловьем и перемежать завуалированные угрозы цитатами из Низами он считал излишним. Даже азербайджанский акцент почти исчез из его голоса.

Коммерческий директор откашлялся и спросил:

— А какая вам разница? Все равно вы его у нас забрали. Давайте решать быстрее. Что вы хотите? Какие ваши условия?

— Условия? Какой вы быстрый, господин Станислав Садальский, прямо спринтер какой-то. Ну, да ладно. А вообще, что это я такой негостеприимный? — произнес он уже с ярко выраженным восточным акцентом. — Герман, принеси нам коньяка и закуски! Вы же, наверное, голодны? — обратился он к компаньонам. — Сейчас выпьем, закусим что аллах послал и поговорим.

Когда на столике появилась бутылка азербайджанского коньяка, тарелка с нарезанным лимоном, холодное мясо и зелень, Гуссейн поднялся с тахты и пересел на ковер, устроившись напротив собеседников. Разлив коньяк по рюмкам, он сказал:

— Выпьем, чтобы никому не было обидно.

Все трое положили в рот по кружку лимона, и Гуссейн спросил:

— В какую сумму оцениваются активы вашей фирмы?

Садальский поежился. Он на такие вопросы отвечать не привык даже налоговому инспектору. А тут приходилось говорить правду.

Услышав цифру, Гуссейн довольно кивнул головой:

— Серьезная цифра. Ну так что, господа, давайте расставим точки над «i». Мне нужен контроль над фирмой, а вам — жизнь и свобода. Я не собираюсь подминать под себя всю вашу контору, вы по-прежнему будете ею руководить, а мне отстегивать определенный процент. Но все должно быть оформлено юридически. Я стану одним из соучредителей… Ну, и так далее. Подробности вы обсудите с моим юристом.

— Не забывайте, что практически все права переходят к Васнецовой, — напомнил молчавший до этого Боровиков. — В нашем распоряжении лишь небольшая часть прибыли…

— Не страшно, она от этих прав откажется. Вы ведь забыли кое о чем, правда? — прищурился Гуссейн. — Вот то-то.

Он блефовал, рассчитывая попросту прижать бабу, которая казалась ему не больше чем песчинкой на дороге, к ногтю и вытребовать свое при помощи, конечно, компаньонов. То, что Костю он выпустил из рук, делало этот план обычной авантюрой, но Гасан привык рисковать. Тем более что по причине наезда на него некой могущественной группировки ему очень нужны были деньги и он рассчитывал на то, что уже на следующей неделе все формальности будут урегулированы и на его счетах за границей появится изрядная сумма, которая поможет скрасить неудобства вынужденного изгнания. Гуссейн уже твердо решил отправиться на жительство в Турцию, предварительно попутешествовав в странах более экзотических.

— Костя точно у вас? — проницательно спросил Садальский, заставив Гуссейна нахмуриться.

— У меня, у меня, — равнодушно ответил он. — Не в Москве, конечно, так что предъявить его не могу. Придется вам поверить на слово.

Они снова выпили.

— Гуссейн, должен вас предупредить, что жена Васнецова — грымза еще та. И грымза со связями, — вставил Боровиков. — Она — крепкий орешек… Но это уже будут ваши проблемы. А теперь скажите, какие у нас гарантии?

— Самые наикрепчайшие, — начал вдохновенно врать Гасанов. — Похищение пацана с вас списывается, я все беру на себя. Какие еще вам нужны гарантии? Разве что… киллера вашего пристукнуть, чтобы не сболтнул при случае?

Последняя фраза заставила компаньонов вжаться в стенку. Гуссейн сразил их наповал. Впрочем, ему нетрудно было догадаться, кому выгодна была смерть генерального директора фирмы.

— Но на эту тему не будем. Пока, во всяком случае. Все что ни есть — все к лучшему. Итак, мы договорились? Тогда — за успех!

Когда они уже выезжали из столицы, коммерческий директор спросил:

— Миша, ты этому своему… сбросил SMS-ку, чтобы в час ночи в этой кафешке ждал? Она ведь круглые сутки открыта.

— Да сбросил, сбросил, еще когда от этого грабителя выходили. Поехали, времени мало осталось.

Мобильник, изъятый Филатовым у киллера, запиликал мелодию «Турецкого марша». Юлия внимательно прочитала поступившее сообщение и сняла трубку городского телефона.

Оживленная днем трасса ночью словно вымерла. «Лада» шла на приличной скорости, и Садальский с Боровиковым оказались на месте задолго до назначенного времени.

— Пошли в кафе? — спросил Михаил Иванович. — Я бы водки выпил… Тошно мне от его коньяка.

— Ты же за рулем, — усомнился Садальский. — А если гаевые прицепятся?

— Полтинник сунем — отцепятся. Пошли.

Придорожное кафе представляло собой сказочную избушку с печью, в которой Баба Яга собиралась поджарить Ивана Царевича. В углу стояла невесть откуда взявшаяся самая настоящая огромная ступа, из которой торчал пест. Рядом виднелась метла, на которой, по задумке дизайнеров, означенная Баба Яга должна была летать, доставляя головную боль диспетчерам местных авиалиний. Кафе и называлось соответственно — «Лукоморье».

— Бутылку водки, пожалуйста, и шашлык, — обратился Боровиков к пожилому армянину, который, опершись на стойку, играл сам с собой в нарды.

— Присаживайтесь, я принесу, — пригласил тот, засовывая палочки с уже готовым шашлыком в микроволновую печь. — Салат из помидоров не желаете?

— Давайте, — ответил технический директор, посмотрев на часы. До встречи с Горбатовым оставалось еще пятьдесят минут.

За пять минут до срока они успели приговорить водку и закуску и теперь все чаще смотрели на часы, недоумевая, куда мог деться киллер.

— Слушай, может, его на службу срочно вызвали? — спросил Садальский.

— Да какая там у него служба, — по улицам ходить да пьянтосов в подворотнях вылавливать. Кто их проверяет? Скажет, буду через час, сам — сюда. Нет, тут что-то другое.

— Не нравится мне это…

— Ну, подождем полчаса, в дороге всякое может случиться. Мало ли, движок забарахлил…

Они не заметили, как в окно заглянул какой-то мужчина, который тут же скрылся из виду.

— В сон клонит, — зевнул Садальский. — Может, я в машину пойду прикорну? Ты ж с ним сам договаривался, мне и светиться не стоит.

— Твоя правда, — ответил Михаил Иванович, тоже зевая. — Быстрей бы он появился. Завтра у тебя трудный день, надо с юристом этого Гуссейна встретиться.

— Ну да, твое тут дело маленькое, подписал — и все. А мне гору бумаг перелопатить… Ладно, пошел я.

Садальский вышел из домика и сладко потянулся. «Отлить надо», — подумал он и направился в сторону туалета, видневшегося поодаль. Он не дошел до него несколько метров. Сзади возникла темная фигура, раздался хлопок, и Садальский ничком упал на асфальт. Мужчина подошел поближе и еще раз разрядил пистолет ему в голову.

Когда Боровиков тоже испытал потребность посетить туалет, на его часах было двадцать минут второго. Он шагал не вполне твердо, зрение было затуманено алкоголем, и технический директор заметил труп, лежащий прямо на его пути, только когда споткнулся о него.

— Боже, Стас… Стас! — он опустился на колени и увидел развороченный выстрелом затылок компаньона.

Мгновенно протрезвев, Боровиков вскочил, повернулся, собираясь бежать отсюда куда глаза глядят, и последнее, что он увидел в этой жизни, был направленный на него ствол пистолета.

ГЛАВА 16

Великий передел сфер влияния в России всегда сопровождался большой кровью. Человек, который отваживался начать такой передел, должен был готовиться к тому, что его имя сперва восславят, а затем проклянут. Или наоборот — сперва проклянут, а затем восславят. Второе, понятно, лучше первого. Поэтому Владимир Ильич должен был завидовать Петру Первому, а Сталин — Столыпину.

Эти личности на фоне своих эпох, в которых они сыграли более или менее зловещие роли, остались на скрижалях истории некими бронзовыми, чугунными, медными или мраморными статуями, глядя на которые обыватель последующей эпохи вспоминал лишь «двойки», выставленные в дневнике школьным учителем. Что ж, «гибель одного человека — трагедия, гибель миллионов — статистика»…

Но существует еще и локальный передел, мини-война, которая разворачивается в пределах одного отдельно взятого города или региона. Жертвами этой войны оказываются именно эти самые «единицы», смерть которых на фоне общего официального мира и согласия становится не трагедией народа или класса, а лишь горем их родных и близких.

Российские бандюги, дети сумасшедшей эпохи накопления первоначального капитала, решившиеся на перетасовку в свою пользу, никогда не претендовали на то, чтобы их деяния отмечались современными Геродотами. Им это было не нужно. Наоборот, стремление остаться в тени в большинстве своем пересиливало у них желание «пьедестализации», и те, кто это стремление раньше времени отбросил, рисковали оказаться на месте Гусинского, Березовского, а то и Ходорковского.

Москва привыкла рисковать. Она возникла на перекрестии географических и исторических меридианов, ей суждено было стать центром гигантского геополитического образования, которое получило имя Россия.

Группировками, которые возникли на ее территории в разгар перестройки, руководили на первоначальном этапе прежние властители душ и судеб — бывшие секретари, председатели, директора. Но аморфные и меркантильные по своей сути, они не смогли противостоять «новым» — русским, грузинам, татарам, азербайджанцам. И ушли на пенсию, оставив в лучшем случае себе на замену своих сыновей, а в худшем — представителей генерации бандитов, тех, кто в их время парился на нарах, а теперь, слившись с новой властью, представлял эту новую власть.

Некоронованный король Дальнего Востока, которого многие знали под кличкой Нарьянг, не принадлежал ни к категории «секретарей», ни к генерации «новых русских». До секретарской должности он не дотянул, закончив политическую карьеру заведующим промышленным сектором Приморского крайкома комсомола. А поскольку тамошняя промышленность завязана была в основном на добыче и переработке рыбы, крабов и многих других даров моря, то с наступлением новой эпохи Нарьянг совершенно правильно решил задачу своего дальнейшего времяпрепровождения. Он стал «крестным отцом» рыбной мафии Дальнего Востока.

По паспорту Нарьянг числился Яном Вячеславовичем Сарецким, но уже давно никто не называл его подлинным именем. То, что он знал о своих предках, ограничивалось восстанием шестидесятых годов девятнадцатого столетия, когда его прадед, соратник Тадеуша Костюшко, был пойман, осужден и отправлен в Сибирь. Там он женился на местной девушке, происходившей из татарского княжеского рода, родил троих сыновей и помер, произнеся на смертном одре фразу, оставшуюся им в завещание: «Неважно, в какую сторону крестишься, главное — не стоять на коленях перед москалями». И дети это завещание исполнили.

Вячеслав Сарецкий, внук польского инсургента, стал одним их самых молодых генералов Советской армии, дважды Героем Советского Союза. Он прошел войну от Бреста до Берлина, женился поздно, вернувшись на Дальний Восток, и сына, появившегося на свет уже после смерти боготворимого им истребителя «жидов и москалей» Сталина, назвал в честь прадеда — Яном. И сын с молоком матери и первыми услышанными и понятыми словами отца впитал смысл завещания прадеда.

В восемьдесят пятом году Ян-младший, после окончания института отслуживший лейтенантом в войсках КГБ, встал на путь, который при других обстоятельствах, привел бы его, как минимум, в обком партии, а возможно, и в Кремль. Но пришла перестройка, и Ян, который, подобно многим «комсомолистам», сумел своевременно переориентироваться, использовал свои связи с рыбными промышленниками для того, чтобы организовать одну из самых мощных в России криминальных структур, названную ушлыми газетчиками «рыбной мафией».

Уже лет десять икра, красная рыба, крабы и омары есть в каждом магазине, простому работяге они по карману только по праздникам, но то, что в эпоху «застоя» можно было увидеть только на картинках, теперь появилось на прилавках.

И разве не удивителен тот факт, что, по официальным данным, добыча «даров моря» снизилась чуть ли не в десять раз по сравнению с семидесятыми, когда велся строго регламентированный лов биоресурсов и контрабанда морепродуктов, незаконный их промысел отечественными производителями в принципе существовать не могли?

А удивляться не стоит. В наше время остальные девяносто процентов добытой рыбы, икры и прочего морского лакомства в отчеты Госкомрыболовства не попадают. Все эти десятки тысяч тонн вкуснятины, иногда, правда, порядком протухшей, благополучно съедаются народом, а денежки столь же благополучно оседают в карманах лучших представителей этого народа.

Вот и получилось, что добыча морепродуктов, приносящая миллиардные доходы и весьма трудно контролируемая государством, оказалась третьей по степени криминализации и прибыли отраслью «антинародного хозяйства» — после наркотиков и водки.

Нарьянг далеко не сразу смог объединить разношерстную «пиратскую братию» и организовать такую схему, чтобы доля с прибыли от реализации каждой мало-мальски заметной партии товара попадала в «общак». К этой цели он шел проторенным путем, стравливая между собой группировки, тихо, а иногда и «громко» убирая несговорчивых, покупая и обещая золотые горы чиновникам от рыболовства.

Не всегда и не всех удавалось ему привести к общему знаменателю корысти и стяжательства. Порой облеченные официальной властью высшие чиновники приморских регионов сами сколачивали группировки, чтобы извлечь прибыль от незаконной добычи рыбы. Иногда на пути Нарьянга вставали люди, о которых он с изумлением говорил:

«Самый честный, что ли?» И «рыбные» губернаторы, интересы которых вошли вразрез с интересами конкурента, гибли один за другим.

Валентин Цветков, губернатор Магаданской области, был застрелен наемным убийцей в октябре 2002 года в Москве на Старом Арбате. Заказчиком убийства, по заявлению тогдашнего главы МВД РФ Бориса Грызлова, являлась «рыбная мафия», недовольная распределением квот на вылов рыбы и морепродуктов. Убийцы губернатора так и не были найдены.

Игорь Фархутдинов, губернатор Сахалинской области, погиб в августе 2003 года в авиационной катастрофе на Камчатке. Вертолет Ми-8 с губернатором и рядом чиновников сахалинской обладминистрации на борту врезался в сопку. В трагедии обвинили погибших пилотов, которые, по версии следствия, отклонились от намеченного маршрута.

Гибли рядовые сотрудники рыбнадзора, пограничники, милиционеры, слишком честно исполнявшие свои обязанности. Бутылками с бензином забросали квартиру генерала Гамова, который погиб от страшных ожогов. И только тогда Москва, которой десять лет «отстегивали долю», наконец зашевелилась.

После убийства Цветкова бывший комсомольский работник собрал у себя в особняке троих особо приближенных соратников и, выслушав их жалобы на усилившуюся активность правоохранительных органов, которые привлекли в помощь даже армию и стали основательно мешать если не добыче, то транспортировке контрафактной рыбной продукции, сказал:

— Придется поискать нестандартные методы. Например… А что, если икру перевозить… в гробах? Согласитесь, идея черная, гроб — красный… Но икра тоже бывает черной. И красной.

Когда в ноябрьский понедельник авиарейсом из Магадана в Краснодар прибыл «груз-200», у сопровождающих было свидетельство о смерти, проездные документы и даже отметка о проверке груза в аэропорту отправления. Но первый блин оказался комом. Под крышкой менты нашли 280 килограммов красной икры. Прокололись курьеры из-за собственной жадности.

Этим же рейсом — из Магадана в Краснодар — был отправлен еще один гроб, в котором действительно находился усопший. Этот гроб несли четыре человека. Для переноса же фальшивого гроба понадобилось шесть человек, которым явно было не легко тащить невзрачный ящик «с усопшим».

Менты уже при погрузке обратили на это внимание. Но, несмотря на это, «груз-200» в Краснодар все-таки улетел. О подозрительно тяжелом покойнике магаданские менты попытались сообщить краснодарским коллегам, но подвела связь. И если бы при разгрузке не вывалилось дно ящика, гроб с икрой благополучно бы прошел контроль. Это была вторая ошибка — слишком много икры загрузили. На цинковую оболочку тоже решили не тратиться — понадеялись, что и так сойдет. Не сошло. Картонные коробки с икрой помещались в наспех сколоченном ящике. Одна доска сломалась. А поскольку груз встречали краснодарские братки, повязали тогда многих.

С Камчатки, Сахалина и из Приморья до Хабаровска икру доставляли по воздуху. Уже отсюда поездом и снова самолетом — в Поволжье, Москву и на юг России. После окончания путины аэропорты работали с удвоенной нагрузкой, а весь поток на семьдесят процентов состоял из браконьерской икры. Отправители подделывали все: документы, упаковку. Свои люди были везде — в службе авиационной безопасности, в милиции, даже в ФСБ и прокуратуре.

Со временем Нарьянг замахнулся на соседнюю Японию, в которой крабы, например, покупают по двенадцать долларов за килограмм. Уже в конце девяностых, когда ежегодно в Японию поставлялось морепродуктов на два миллиарда долларов, а чиновникам в качестве взяток перепадало порядка десяти миллионов, сотрудники полиции, занимающиеся вопросами общественной безопасности, утверждали, что не будет ничего удивительного, если в Токио появится база российской мафии. Японские газеты писали, что в Японии высадились представители российских мафиозных структур с Сахалина, из Владивостока и других мест. На Дальнем Востоке, по подсчетам самих японцев, насчитывалось в то время от 250 до 300 преступных группировок. Как и в японских «якудза», в них существовали жесткая дисциплина и порядок. В их состав входили бизнесмены, госчиновники, офицеры полиции и так далее. Есть даже вице-президенты банков.

Эти организации, подобно японским гангстерским организациям, воевали, уничтожались, реформировались. На Дальнем Востоке одной из самых больших организаций был «общак», охватывающий Сибирь, Дальний Восток — от Якутска до Сахалина и Камчатки.

Нарьянг, который и являлся руководителем «общака», однажды с немалым удивлением прочитал переведенную для него статью из газеты «Асахи симбун». В ней излагались не очень точные, но вполне достоверные данные о составе его организации, внутренних разборках, взаимоотношениях руководителей подразделений — бригадиров. Японский журналист рассказывал читателям о том, что полиция острова Хоккайдо, изучив все дела по Японии, в которых можно было предположить участие российской мафии, пришла к выводу, что основных российских группировок, обосновавшихся на Сахалине, восемь.

И вот пришло время, когда Нарьянг понял: на Дальнем Востоке ему становится душно. Это не было вызвано тем, что ему надоело на родине. Наоборот — он слыл редким домоседом и за свои пятьдесят лет из Владивостока выезжал от силы раз десять. Москву, в которой он когда-то служил, он терпеть не мог, а на предмет заграничных курортов выражался в том плане, что на Дальнем Востоке отдохнуть можно гораздо лучше, чем на Канарах. В чем-то он был прав, и если Тихий океан в этих широтах не балует солнечными пляжами, то всякой экзотики Приморье может предоставить больше, чем какие-нибудь Галапагосские острова. Нужно только знать этот край и любить его.

«Духота», о которой сумрачно говорил Нарьянг своим приближенным, была связана с тем, что ему в последние годы изрядно подрезали крылья в области сбыта контрафактной рыбы, икры, крабов и всякого подобного деликатеса. Рынок Японии всю контрафактную рыбу вместить не мог. Тем более что по договоренности правительств японские власти ввели строгий контроль по заходу российских судов в порты Японии и стали предоставлять информацию о выявленных нарушениях со стороны российских рыбаков и обо всех поставках морепродукции в японские порты.

После гибели генерала Гамова Москва взялась за «рыбную мафию» основательно, невзирая на чины.

Купленный на корню бывший Приморский губернатор Наздратенко, которого не без помощи денег и связей Нарьянга назначили председателем Государственного комитета по рыболовству, был безнадежно скомпрометирован, хотя подписи под сомнительными документами ставили его заместители. И этих заместителей стали безжалостно сажать.

На всю страну прогремело «крабовое дело», возбужденное в ходе расследования убийства губернатора Цветкова. Судебные слушания проходили в закрытом режиме, поскольку среди материалов фигурировали документы с грифом «секретно». Под суд попали бывший зам главы Госкомрыболовства Юрий Москальцов, советник губернатора Магаданской области Виктория Тихачева и директор Магаданского НИИ рыбного хозяйства Александр Рогатных.

Двумя годами позже по московской резидентуре Нарьянга был нанесен еще один удар, когда прокуратура Москвы возбудила уголовное дело против зампреда Госкомрыболовства России Тугушева и его подельников — Лыскова, Зинатулина и Чекунова. Им начали «шить» подстрекательство к даче взятки в особо крупном размере (около четырех миллионов баксов).

Наконец у Нарьянга не осталось в Москве никого, кто бы мог представлять в столице его интересы, выбивать квоты, подкупать чиновников, организовывать сбыт товара. И он решил пойти нестандартным путем.

«…Найти челове-ека в Москве нелегко-о…» — напевал Нарьянг, прохаживаясь по толстому ковру в ожидании того, кому собирался поручить почти неосуществимое — подмять под себя весь столичный криминалитет, уничтожить «авторитетов», «смотрящих», воров в законе, «бригадиров», назначив на их места своих, проверенных людей. Задумка была, по его мнению, блестящей, но осуществить ее мог только человек, лишенный всяческих принципов, кроме верности боссу, не засвеченный ни перед органами, ни перед криминальными структурами и одновременно обладающий врожденными организаторскими способностями. Найти такого человека действительно было трудно. Нарьянг раздумывал три месяца, перебирал варианты, наводил справки, провоцировал конфликты, создавал форс-мажорные обстоятельства для кандидатов. Он работал подобно старателю, промывающему тонны песка в надежде найти хоть крупинку золота. И эту крупинку он нашел. Даже не крупинку — самородок.

В эту затею он не посвятил даже своих «лейтенантов», которые полагали, что их «капитан» просто ищет очередного представителя дальневосточного «общака» при «общаке» столичном. В конце концов из десятка кандидатов осталось трое. Для них Нарьянг устроил особо жесткую «проверку на вшивость», спровоцировав ситуацию, при которой у них не оставалось выбора — или сдать его самого с потрохами подставному «конкуренту», или умереть. Все трое работали с ним давно и знали достаточно много. Двое проверку не выдержали, и их пришлось убрать, зато третий кандидат умудрился не только остаться верным, но и организовать устранение «конкурента», роль которого «втемную» исполнял московский авторитет по кличке Лом. Сегодня этот человек должен был получить по заслугам. Нарьянг не сомневался, что он согласится. У него просто не оставалось выбора — слишком многое было поставлено на карту.

— Здравствуйте, Нарьянг, — послышалось у двери.

Обернувшись, босс рыбной мафии с удовольствием осмотрел фигуру победителя «конкурса», который уверенно прошел в комнату и остановился поодаль, внимательно глядя на хозяина.

— Рад вас видеть, Юзеф, — сказал тот, приглашая гостя присесть на диван, над которым висел морской пейзаж кисти Айвазовского. — Как долетели?

— Вашими молитвами, — ответил гость. — А почему «Юзеф»?

— А мне так нравится, — усмехнулся Нарьянг. — Отныне вас будут знать только под этим именем. Это ваше, если угодно, официальное «погоняло». А я — ваш крестный отец.

— Спасибо на добром слове. Насколько я помню, у Дзержинского была такая же партийная кличка.

— Ну, так соответствуйте, кто вам не дает? Тем более что задачи у вас будут похожие.

— Вы что, хотите сделать из меня председателя ВЧК? — иронически усмехнулся Юзеф и присел на диван, заложив ногу на ногу. Страха перед могущественнейшим человеком страны он не испытывал. Впрочем, то, что гость уважает хозяина, тот знал точно. А это для Нарьянга было главное.

— Насчет ВЧК не знаю, а вот ГПУ — это да. Если расшифровать эту аббревиатуру как «Главный Приморский Улов». Не хочу льстить, Юзеф, но потерять вас я бы отказался даже за пять годовых уловов. Ну, и задача вам будет поставлена соответствующая вашим способностям. Маша, — крикнул он, подойдя к двери, — принеси нам кофе, коньяк и что-нибудь вкусненькое. Так вот, — снова повернулся он к гостю, — вам предстоит ни много ни мало подчинить себе московский криминалитет.

Гость чуть не присвистнул. Спрашивать о том, не шутит ли Нарьянг, он не стал — в таких случаях босс не шутил никогда.

Домоправительница вкатила в комнату столик, на котором стоял старинный кофейник, чашки китайского фарфора, вазочка с печеньем и хрустальный графинчик с коньяком. Хозяин движением руки отпустил ее. Когда женщина вышла и плотно притворила за собой дверь, он продолжил:

— Вы прекрасно знаете о событиях последних лет. Наше влияние в Москве упало до недопустимо низкого уровня. Работать становится все труднее и труднее. А кто виноват? Жадные дураки, которые хотят сразу и много. На перспективу уже никто из этих чиновных олухов не работает. Хапануть и свалить — чего проще? Ситуацию нужно менять. Поэтому я решил изменить вектор приложения сил и взять под контроль криминал Москвы, а не разжиревших чиновников. Как вы считаете, влияние криминала на властные структуры велико?

— На высшие эшелоны — нет, — не задумываясь ответил Юзеф. — У них свои способы добывания средств. Криминал тут задействован косвенно.

— Замечательно! — потер ладонью о ладонь Нарьянг. — Я рад, что вы это понимаете. Ну, а что бы вы сделали, чтобы это влияние стало главным для принятия тех или иных решений?

— Вы сами знаете ответ, босс. Группировки нужно объединить. Но я не вижу для этого путей, кроме…

— Договаривайте, договаривайте, — подбодрил гостя Нарьянг.

— Террор. Новый передел. Реки крови. Горы трупов. Охрипшие от крика газеты. Вопли телевидения. Совещания у Путина. И результат — развязанные руки ментов и эфэсбэшников. Я — пессимист, Нарьянг. Глобального передела никто не позволит.

— А вот тут-то вы, милейший Юзеф, и ошибаетесь, — тонко улыбнулся хозяин. — Передел уже идет. И, как видите, об этом никто не кричит и песен не поет. Вам изложить стратегию? — Юзеф кивнул. — Она проста. Никаких войн между кланами не будет. Кто какой территорией владеет — будет владеть и впредь. Только управление сосредоточится в одних руках. Наша цель — создать своеобразную «мафию над мафией», которая станет в России новой теневой властью. И будет она сопоставима по возможностям с властью официальной. Во главе стану я. Вам же будет принадлежать Москва.

Юзеф с трудом скрыл недоумение. Откровения Нарьянга походили на бред параноика. Но не были ли параноиками величайшие властители планеты — от Александра Македонского до Гитлера и Сталина? Тут стоило задуматься. Предложение было настолько заманчивым, что у человека, даже обладавшего гораздо меньшим честолюбием, зачесалось бы в соответствующем месте. Тем временем некоронованный король Дальнего Востока продолжил:

— Прежде чем перейти к деталям, я хотел бы услышать о вашем формальном согласии. Или вам нужно время подумать?

— Сколько у меня времени? — спросил Юзеф, понимая, что отказаться — значит лишиться не только перспективы, но и головы.

— Часа хватит? Замечательно. Посидите, кофейку попейте, а я пока делами займусь. Если что-то понадобится, зовите Машу.

Юзеф остался один. В голове был полный сумбур. Последние годы, тесно работая с Нарьянгом, этому человеку стало казаться, что он понял своего работодателя, будто бы заинтересованного только в успешном сбыте контрафактной рыбы. Ан нет, оказалось, что его амбиции простираются гораздо дальше. Хотя что хотеть от человека, владеющего несколькими миллиардами и распоряжающегося жизнями тысяч людей?

О том, почему выбор Нарьянга пал на него, Юзеф как-то не задумывался. В амбициозности он не уступал боссу. Да и со здравым смыслом проблем не испытывал. А сочетание этих двух качеств часто порождало людей, имена которых оставались в учебниках. И неважно, что по некоторым из них учились только студенты юридических факультетов.

Час прошел незаметно. Юзеф даже вздрогнул, когда на пороге появился хозяин особняка и всего Дальнего Востока.

— Ну? — спросил он коротко.

— Да, — так же коротко ответил гость.

— Прелестно. За это стоит выпить. Маша, принеси шампанского! — в голосе Нарьянга проскальзывали нотки иронической патетики.

«Вот акула чертова, — подумал Юзеф. — Можно подумать, он сомневался…»

Нарьянг откупорил шампанское, выстрелив пробкой в потолок. Пенистый напиток потек в бокалы, хозяин и гость чокнулись и выпили вино, попавшее сюда прямо из погребов Шампани.

— На подготовку даю вам год. Я готов вложить в этот проект двадцать миллионов и даже больше. Москва стоит того, — сказал Нарьянг. — Кроме финансов, в вашем распоряжении будут другие средства воздействия. У вас, конечно, своих людей нет? — спросил он чуть снисходительно. — Ну, да можете не отвечать, я и так знаю, что нет.

— Ну почему же? Человек пять найдется. Это те, которые Лома устранили… Кстати, — неожиданно спросил Юзеф, — Лом — ваша подстава?

— Своих пять человек можете в магазин устроить, грузчиками, — рассмеялся Нарьянг, проигнорировав вопрос, но оценив проницательность своего визави. — Для того, что я вам предлагаю, нужно в десять раз больше. И не москвичей, понятно. О том, что я вам предложил, должен знать в столице один человек — вы. Короче: в течение месяца люди прибудут. Много людей. Ваше дело — помочь им устроиться в городе, а лучше — где-нибудь в ближнем Подмосковье. Только так, чтобы они всей массой не светились. Контакт станете поддерживать только с их старшим и его помощником. Их зовут Швед и Ганс. Они сами на вас выйдут. Представятся и назначат встречу. Там все подробности и оговорите.

Они расстались только под утро, обсудив важнейшие стратегические детали предстоящего наступления на Москву. В то время, когда Нарьянг и Юзеф первыми в России встречали рассвет, в столице была глубокая ночь.

ГЛАВА 17

Новое место заключения отличалось от предыдущих, как Версаль от замка Иф. Улыбчивые, но безмолвные охранники, позволявшие разгуливать по всему дому (правда, разрешавшие выходить только во внутренний, «испанский» дворик), молодая девушка, которая, улыбаясь, но не говоря ни слова, принесла поднос с бутербродами и стаканом сока…

Костя диву давался, насколько изменились условия содержания заложников. Ни тебе бункеров, бомбоубежищ, чьих-то слишком много о себе мыслящих «шестерок», дерьмовых азиатских баранов, ни одетых в кожу и перманентную тупость охранников.

Его поместили в небольшом двухэтажном доме, окруженном яблоневым садом. Не в подвале, а на втором этаже, вид из окна которого открывался на утонувшую в прошлогодней рыжей траве речушку с переброшенным через нее узким незамысловатым мостиком. Тропинка, начинавшаяся от мостика, терялась в лесу, пронзая заросли малинника, за которым впивались в небо стройные корабельные сосны.

Ограды Костя не увидел. Равно как и охранников, кроме тех парней, что привели его сюда и сдали с рук на руки огромной незнакомой тетке, которая тут же прослезилась, погладила его по голове и без лишних слов затолкала в ванную комнату на первом этаже, велев дернуть за веревочку, когда нужно будет потереть спину или сделать еще что-нибудь подобное.

Первое, что сделал Костя, попав в ванную, запер за собой на защелку мощную, как и все в доме, дверь. Он не собирался предоставлять свою спину какой-то незнакомой бабе. До сих пор ее терла сначала мама, а потом Василиса Романовна, которую он считал едва ли не более достойной совершать такие действия над своей спиной, чем родная мать.

Костя с удовольствием обнаружил, что ванная комната представляла из себя небольшую сауну, такую, к которым он привык за последние годы. Здесь была парилка с регулируемой температурой, бассейн три на два метра, душ простой и душ шар-ко, способный при полной нагрузке или вытрясти из человека душу, или вернуть ее на место.

Гуссейн не предоставлял ему таких удобств. И теперь Костя млел, смывая с себя недельную грязь, отмокая в бассейне и чувствуя, что из заложников он превратился в желанного гостя. Только чьего? Этого парнишка не мог себе даже представить.

А в это время его мать расхаживала взад-вперед по голубому ковру, на котором были вытканы взвившиеся над океанскими волнами дельфины. Ковер устилал паркет ее директорского кабинета, расположенного в цокольном этаже крупнейшего в Москве рыбного магазина. Она сама распорядилась устроить свой «бастион управления» поодаль от остальных служб этого огромного хозяйства, которое по советским временам могло сравниться в сложности управления и по финансовому обороту с каким-нибудь знаменитым на всю страну колхозом, председатель которого был удостоен звезды Героя Соцтруда, а то и двух.

Юлия Васнецова размышляла не о том, как вместе с главным бухгалтером скрыть от налогов немалую прибыль или где подешевле заказать новые холодильники для хранения морепродуктов. Эти вопросы ее уже давно не интересовали. Налоги она платила исправно, к документации не мог подкопаться даже самый въедливый налоговый инспектор, а в холодильники и прочее оборудование было вложено столько денег, что они могли дожить до XXII века и не устареть ни морально, ни физически.

Мысли директора магазина занимало другое. В ее постели до сих пор (она была в этом уверена, поскольку приняла некоторые меры) спал человек, которого она любыми способами хотела сделать своим другом, соратником, любовником, наконец. И если последнее ей удалось вполне, то непробиваемую броню идиотической принципиальности Филатова ей пробить пока оказалось не под силу.

…Более двадцати лет назад отец Юлии Трофимовны, подполковник КГБ, был послан в одну из провинций Советского Союза, чтобы взять в разработку проколовшегося на нелегальной деятельности дипломата японского консульства. Но получилось так, что в разработку взяли его самого. В особняке, который занимал японский чиновник, чайную церемонию вела его дочь, восемнадцатилетняя Юкио, в совершенстве знавшая русский язык. Впрочем, подполковник Отрепьев и сам владел японским не хуже Акутагавы. За полчаса, в течение которых девушка совершала традиционный акт гостеприимства, подполковник не только не смог профессионально «нажать» на ее отца, но и полностью утратил чувство реальности. На следующий день он встретился с Юкио и провел с ней ночь на конспиративной квартире, не зная, что там технически подкованными японцами давно поставлена аппаратура видеонаблюдения, вмонтированная в люстру. Обнаружить шпионскую систему технические возможности местного ГБ не позволяли.

Эта ночь навсегда осталась в памяти подполковника Трофима Отрепьева. И когда через несколько дней ему передали кассету с записью, которая при просмотре способна была вызвать эрекцию даже у престарелого Андропова, он понял, что «влетел» всерьез и надолго. Точнее, до самого конца — спецслужбы никогда не оставляют в покое «засвеченных» ими сотрудников разведки противника.

Семь лет подполковник, а затем полковник Отрепьев водил за нос собственное руководство. Он так и ушел из органов — никем не раскрытый двойной агент, сдавший японской разведке не один секрет своего ведомства. И через два года, успев поцеловать новорожденного внука, упал и умер прямо на улице, прижав руку к груди. Сердце не выдержало.

Юлия Отрепьева, которая к тому времени вышла замуж за перспективного молодого дорожного инженера, тоже происходившего из семьи потомственного «сотрудника КГБ, осталась одна-одинешенька. Ее мать умерла давно, еще до того, как Трофим Отрепьев впал в грех с японской красавицей. Юлия понимала, что начало девяностых, когда она с помощью некоторых влиятельных персон принялась за строительство своей карьеры, было временем, когда можно заработать не только бешеные деньги, но и заложить мощный фундамент будущего. Личного будущего. Поэтому Васнецова дала себе зарок никого не жалеть, ничего не просить и ни перед кем не пресмыкаться. Она понимала, что таких людей уважают власть имущие, а уважение — те же деньги. Никогда серьезной работы не дадут человеку, который готов лизать пятки любому, если есть возможность получить лишнюю копейку. «Продаваться за копейку — глупо, продаваться за миллион — почетно» — эти слова покойного отца она, если бы родилась дворянкой, а не правнучкой нищего рязанского крестьянина, вписала бы в свой герб, переведя этот девиз на латынь. Поэтому, закончив с отличием Плехановский институт народного хозяйства, она не удивилась, что ей сразу предложили освободившуюся должность директора знаменитого магазина «Океан». Ее предшественник загремел на десять лет в места не столь отдаленные за хищения в крупных размерах. Хорошо еще, что не расстреляли, как директора Елисеевского магазина. Впрочем, в то время за экономические преступления высшей меры уже не давали. А потом отказали почки у Андропова, астма погубила Черненко, новое мышление — Горбачева как политика, а Борис Николаевич в состоянии перманентного похмелья дал россиянам свободу жрать от пуза и умирать от голода — кому как понравится.

Став директором, Васнецова около года присматривалась к обстановке, отвергая даже самые выгодные предложения, если в них усматривался криминал. И лишь постепенно, узнав ходы-выходы, заведя связи и поставив на должности главного бухгалтера и главного товароведа своих людей, она начала по-настоящему работать. То есть получать не только зарплату, по тем временам, кстати, весьма приличную, но и возраставший месяц от месяца приварок. К началу девяностых, когда прилавки магазинов «ломились» от баночек с хреном, а консервы «килька в томате» стали дефицитом, зарплата составляла не больше одного процента ее реального дохода. Конечно, приходилось со многими делиться — такое «рыбное» место не могло не привлекать внимание и государственных, и криминальных структур. Впрочем, последние очень быстро отвалили — «Океан» стал «красным» предприятием, то есть находящимся под патронажем российской службы безопасности.

К началу нового тысячелетия Васнецова могла уже себе позволить практически все, кроме разве что полета на Луну. А когда ее муж стал успешно заниматься официальным бизнесом, появилась возможность и для этого. Но романтические настроения были не свойственны Васнецовой.

…Отмерив по своему кабинету сотню-другую шагов, Юлия Трофимовна уселась за стол и задумалась. Впервые за последние годы мужчина, с которым она провела ночь, заинтересовал ее по-настоящему. Не только как сексуальный партнер, хотя Васнецова могла припомнить от силы одного-двух мужиков, которые «завели» ее до такой степени. Для Юлии важным было другое: этот бывший десантник обладал характером. То есть тем, что она долго и безуспешно искала и в своем муже, и в других. Она знала только одного человека, который мог бы похвастаться такой бескомпромиссностью, но этот человек был далеко. А Филатов — рядом. И теперь Васнецова, с удовольствием вспоминая прошлую ночь, старалась придумать, как подчинить себе этого крутого мужика. Не только телом, но и делом. Самое интересное, что некое вещество, подсыпанное ею в коньяк, просто не сработало! А ведь ее убеждали, что это детище сверхсекретной лаборатории ФСБ должно сделать принявшего его человека абсолютно податливым, особенно если его употребить в смеси с алкоголем. Но… Филатов так и не согласился убрать Садальского и Боровикова. Что ж, придется идти другим путем. А жаль. Повязать Филатова кровью было бы очень неплохо. Она знала, что таких людей даже самая горячая ночь в постели не заставит поступиться принципами.

Юлия Трофимовна старалась не думать о том, что ее сын находится в качестве заложника неизвестно где. Она чувствовала, что с ним все будет в порядке, и еще вчера хитро и незаметно задала Филатову пару ничего не значащих вопросов, из которых смогла понять, что десантник знает, где находится Костя, но по каким-то причинам говорить об этом не хочет. Кроме того, она была не из тех матерей, которые устраивают истерики даже тогда, когда ненаглядное чадо обдерет коленку или порежет палец. Она любила в сыне даже не свою кровь, а пробуждающийся характер. И когда она узнала историю знакомства Юрия и Кости, сразу поняла, кого должна за это благодарить.

И все-таки мать остается матерью. Боль была, и тревога, и все, что в таких случаях может чувствовать женщина. А поскольку Васнецова была сильной женщиной, она смогла отправить свои чувства на самое дно души. Там они и лежали в ожидании своего часа.

Около полудня Васнецова велела подать себе полдник прямо в кабинет. В еде она себя не ограничивала, зная, что излишняя полнота ей не грозит. Она никогда не занималась ни фитнесом, ни другими модными забавами, считая, что они только отнимают время. Ее фигура к тридцати семи годам оставалась такой же прелестной, как и в восемнадцать. Возраст лишь придал ей законченность, округлив формы и убрав некоторую угловатость.

Съев сандвич и выпив кофе, Юлия раскрыла коричневую папку тисненой кожи и начала перелистывать бумаги, которые нуждались в ее подписи. В этот момент запищал мобильник. Васнецова нажала кнопку и несколько минут слушала чей-то доклад, постепенно меняясь в лице. Наконец она медленно произнесла:

— Спасибо. Да, так будет лучше всего. Спасибо.

Она положила трубку на стол и закрыла лицо ладонями.

* * *

Всегда любивший водные процедуры, Костя отдраил себя до чистоты новорожденного младенца после первого купания. Остриг ногти, подумал было посушить голову феном, напоминавшим шлем скафандра, но короткая стрижка не располагала к таким излишествам. Натянул кем-то предусмотрительно приготовленное белье, с которого не успели срезать этикетки, завернулся в великоватый махровый халат, от которого почему-то исходил еле уловимый, но знакомый запах, и вышел в коридор. Тут же, как будто она его ждала, появилась давешняя женщина — единственная в доме, от которой Костя услышал хоть слово.

— Может, вы мне объясните, куда это я попал? — спросил он. — Тут, конечно, хорошо, но как-то домой хочется.

— Погоди, мальчик, всему свое время, — сказала тетка. — Главное, ничего не бойся и бежать не пытайся. Себе сделаешь хуже. Обещаешь?

— Не-а, — помотал головой Костя. — Не обещаю.

— Да-а? Ну ты молоде-ец, — протянула женщина и добавила: — Ну ладно, не обещай. Кстати, меня Ефросиньей Петровной зовут. Я тут вроде домоправительницы.

— Очень приятно. Костя, — представился тот, церемонно поклонившись.

Женщина засмеялась и ласково подтолкнула его к двери, за которой оказалась столовая.

— Пошли, джентльмен, обедать пора. Или ты без смокинга за стол не сядешь?

— Как-нибудь перетерплю разок, — буркнул Костя и уселся за стол, на котором стояли полдюжины тарелок с холодными закусками и несколько видов соков.

— Кушай, я сейчас горячее принесу, — сказала Ефросинья Петровна и ушла, прикрыв за собой дверь.

Есть Косте хотелось, несмотря на то что Гуссейн утром накормил его завтраком. Правда, парнишке казалось, что с этого момента прошла целая вечность. Разрезая ножом заливной язык, он подумал: «Черт побери, как лорда принимают… С чего бы это? А ножик бы надо стырить. Пригодится».

Вошла домоправительница, неся в руках фарфоровую супницу. Когда она сняла крышку, комната наполнилась аппетитным запахом.

— Уха это, — сказала женщина. — Уху любишь?

— Обожаю, — промычал Костя с набитым ртом. Он действительно с детства любил уху, тем более что Василиса Романовна превосходно ее готовила, а свежая рыба по понятным причинам в доме не переводилась.

— На второе что будешь? Есть шницель, мясо по-бургундски…

Костя слегка задумался. Он уважал и то и другое, но мясо, приготовленное в вине, любил больше. Его паренек и выбрал.

После обеда Ефросинья Петровна отвела Костю на второй этаж.

— Пока здесь поживешь, Кастусь, — сказала она, отворив дверь комнаты, где стояла широкая кровать, шкаф, стол и видеодвойка на тумбочке, в которой виднелись многочисленные кассеты. — Устраивайся. Нужно что — вот веревочка висит, дернешь — я приду.

— Спасибо, — поблагодарил Костя. — Да, а почему «Кастусь»?

— Это по-белорусски. Я сама из Гродно, в Москве всего пять лет. Ну все, не скучай, пока можешь телевизор посмотреть. По дому ходи свободно, но на улицу тебя не выпустят, там охранник.

Домоправительница удалилась. Костя остался один и принялся изучать репертуар местного «видеосалона». Как он и ожидал, на большинстве кассет были американские боевики, встречались фантастика и «ужастики». Костя удивился, найдя в уголке одну из экранизаций «Золотого храма» Мисимы, которая, видимо, попала сюда случайно.

Японское элитарное кино он смотреть не стал, решив просто пощелкать каналами телевизора, тем более что на крыше дома стояла спутниковая антенна. Через полчаса в глазах зарябило, а в мозгах наступил полный винегрет из сериалов, ток-шоу, футбола, триллеров, слюней, соплей, крови и грязи. Поймав на одном из каналов миллион раз виденную «Бригаду» с Безруковым, он убедился в том, что Саша Белый «ответку» все-таки врубит и этому козлу поганому отомстит. К сожалению, фильм быстро закончился. В конце концов Костя остановился на передаче о животных и пару минут наблюдал, как огромный удав заглатывал жалобно пищавшего кролика. Костю замутило, и он выключил телевизор, со злостью швырнув пульт на кровать. «Где же Юрий Алексеевич?» — промелькнула мысль. Он не винил своего телохранителя в том, что тот не смог его уберечь. В конце концов, Костя сам виноват, надо было дождаться, а не плясать под девчачью дудку.

Костя с размаху бросился на кровать, чертыхнулся, вытаскивая из-под себя хрустнувший пульт, вскочил, готовый запустить ни в чем не повинным прибором в стену, и остановился, поняв, что впервые за пять дней дал волю нервам. Этого допускать не стоило, и парень усилием воли заставил себя успокоиться.

Костя решил проверить содержимое ящиков письменного стола на предмет того, что может помочь во время побега. В том, что он попытается бежать, Костя не сомневался. Жаль только, нож не удалось стибрить. Домоправительница слишком внимательно смотрела…

Ящики были пусты, только в одном оказался забытый кем-то «Караван истории». Костя этот журнал любил, найденный в столе номер прежде не читал и, обрадовавшись, снова завалился на койку. Рефлексировать и заниматься самокопанием, а также распускать нюни парень приучен не был, а поэтому решил выждать время и хорошо отдохнуть, а возможно, и поспать перед наступлением ночи. В это время суток, как известно, бежать из-под охраны удобнее, нежели днем. Через полчаса он уже сладко посапывал, уронив на пол журнал с недочитанной статьей о каком-то незнакомом революционере, просидевшем в Шлиссельбурге чуть ли не четверть века.

* * *

…А в это время в криминальном мире столицы разразилась самая настоящая война. Авторитетный бандит по кличке Коррида в отличном расположении духа в девять утра вышел от своей любовницы, для которой снял квартиру в Люблино, сел в роскошный «шевроле», повернул ключ зажигания и взлетел. Не очень высоко, метра на полтора, не больше. Но этого хватило для того, чтобы его хоронили в закрытом гробу. Там же, на Люблинском кладбище.

Гриша Готланд, носивший почетное «погоняло» Крыша, имел странную привычку иногда забивать козла с пенсионерами во дворе своей многоэтажки. В субботу, сняв навар с нескольких бизнесменов на контролируемом его бригадой рынке и разомлев от весеннего солнца, он решил присоединиться к небольшой группе стариков, которые совмещали приятное с приятным — потихоньку от своих старух разливали по стаканам бормотуху и азартно стучали костяшками домино по железному столу. Поскольку Гриша всегда приходил не пустым, его встретили радостными восклицаниями и подвинулись на лавке. Не успел он рубануть шестерочным дуплем, как в правый висок стукнула пуля, выпущенная из снайперской винтовки. Эта же пуля, вылетев слева, задела сидевшего рядом пенсионера, оцарапав ему лоб. На похороны Гриши пришли все соседи — он считался в доме весьма положительным жильцом.

Гитлер — так на зоне обозвали удивительно похожего на фюрера головореза из солнцевских, — несмотря на то что владел полдесятком фирм, не чурался и черновой работы. Он любил тряхнуть стариной и, ностальгируя по прошлому, частенько пускал в ход паяльники и утюги, само собой используя их далеко не по прямому назначению. Авторитеты, в круг которых он входил, не видели в этом невинном развлечении ничего предосудительного. Гитлер делал хорошие взносы в «общак», а за это ему многое прощалось. И похороны ему устроили по высшему разряду. Только вот спецу, который практически из ничего лепил покойнику лицо, пришлось не сладко. Кто-то с двух метров выпустил в «фюрера» заряд картечи.

За первую неделю марта в Москве полегли семеро видных бандитов. За вторую — столько же, только рангом повыше. Этих мочили более изобретательно, применяя даже спецсредства типа широко известной по детективным романам но мало кем виденной «стрелки» — авторучки, стреляющей отравленными иглами.

Но подлинный беспредел начался на третью неделю. Кто-то замахнулся на святая святых — хранителя «общака». Его, правда, убрать не смогли: вовремя прикрыл охранник, который и получил пулю. Вот тогда-то московская криминальная общественность и забила тревогу. Последней каплей стало изящно задуманное и проведенное убийство коронованного вора Бориса Алмазова, которого, чтобы почтить заслуги, но не пугать с широко известным покойным Бриллиантом, ласково звали Брюлик. Этому Брюлику ловко подменили мобильный телефон, а когда он поднес его к уху, кто-то нажал на кнопочку дистанционного взрывателя — и голова босса одной из крупнейших столичных группировок разлетелась на куски.

На этом фоне нападение на базу Гуссейна вроде бы оказалось в тени, ведь сам он остался в живых. Но когда генералы криминалитета узнали подробности и стали разбираться, сразу подняли настоящую тревогу: это уже не просто покушения одиночки — какого-нибудь спятившего отставного мента, которые иногда возникают на горизонте. Это — война.

ГЛАВА 18

«Странно, — подумал Филатов, мгновенно переходя границу между сном к бодрствованием. — Потолок кто-то побелил… И люстра не моя… Дурдом. Куда это я попал?»

Постепенно память, вышибленная куда-то вчерашним литром коньяка, начала возвращаться на место. Юрий со стоном перевернулся на бок и поднес к глазам часы. Стрелки показывали три часа. Но дело заключалось в том, что десантник никак не мог взять в толк — три дня или три ночи? Когда он смог принять вертикальное положение и справиться с отбойным молотком, стучавшим в голове, по слабому свету, проникавшему сквозь шторы, он определил, что продрых в Юлиной постели чуть ли не весь день.

На столе лежал лист бумаги, исписанный бисерным почерком. В записке значилось: «Юрочка, я ушла по делам, приду поздно. Еда в холодильнике, разогрей сам, Василисы сегодня не будет. Если не дождешься меня, обязательно позвони! Ю.» Слово «обязательно» было подчеркнуто двумя жирными чертами.

«Попал…» — подумал Филатов и принялся искать свою одежду. Она оказалась аккуратно сложенной в кресле. На его спинке висел халат, в который и облачился десантник.

Огромная квартира была пуста. Постояв под ледяным душем и приведя себя в порядок, Юрий почувствовал, что его тело способно жить дальше. Теперь нужно приводить в порядок мозги и спасать то, что еще можно было спасти. Он снова посмотрел на часы. Полчетвертого. Наскоро проверив содержимое холодильника, он быстро съел кусок холодного цыпленка, запил томатным соком и уже спустя десять минут сидел за рулем джипа, рассчитывая найти Пака.

Дверь в тренировочный зал была заперта, и, сколько Филатов ни стучал, никто так и не отозвался. Приходилось ехать одному.

Филатов добрался до поворота в сторону заброшенного завода довольно быстро. Оставив машину почти там же, где стоял «вольво» корейца, он свернул в лес и скорым шагом направился к видневшейся неподалеку стене. И почти сразу почувствовал запах гари. Это ему очень не понравилось.

Ворота, рядом с которыми виднелась дверь с надписью «Проходная», выглядели так, как будто через них с боем прорывалась рота солдат, вооруженная гранатометами. По углам квадрата, который представляла территория завода, догорали сторожевые вышки. Людей не было видно, и, только когда десантник заглянул во внутренний двор, ограниченный корпусами цехов, он понял, что несколько часов назад здесь было нешуточное побоище.

Филатов подошел к одному из лежащих на асфальте трупов. Его голова была вывернута под неестественным углом, а следов пуль или осколков заметно не было. У второго же трупа, находившегося в трех метрах от первого, из глазницы торчала рукоятка метательного ножа. Рядом с трупами валялись автоматы.

«Это что же, Пак их так покрошил? — изумился десантник. — Тогда кто гранатометом работал, не кореец же… Да, тут что-то не то».

Стальная дверь, ведущая в цех, была выбита взрывом. За ней Филатов увидел большое помещение с остатками каких-то демонтированных агрегатов, а в дальнем углу — еще одну взорванную дверь, пятимиллиметровый прокат которой был разорван, как лист писчей бумаги. За дверью была лестница, к удивлению десантника освещенная редкими лампочками.

«Откуда здесь ток? — подумал десантник. — А, понял». Издалека до него донесся треск бензинового двигателя, который скорее всего и вращал генератор.

На площадке между лестничными пролетами лежал еще один труп; на этот раз парень погиб от пули, входное отверстие которой виднелось посредине лба. Филатов перешагнул через его ноги и спустился вниз.

Тускло освещенный коридор представлял печальное зрелище. Оштукатуренные стены были испещрены следами пуль и осколков, на полу в лужах крови лежали останки еще троих человек, буквально разорванных на куски. Стараясь не ступать в начавшую сворачиваться кровь, десантник наугад открыл какую-то дверь и встал на пороге, поразившись почти царскому убранству комнаты. Ее хозяин был явно восточным человеком — Юрий видел такие помещения в богатых домах и Афганистана, и Чечни. Низкая широкая тахта, ковры, покрывающие пол и стены, опрокинутый кальян. В углу ничком лежал очередной труп.

Одно за другим Филатов обошел остальные помещения. Они были пусты, если не считать еще одного трупа, уткнувшегося головой в газовый баллон, который стоял на импровизированной кухне, оборудованной в конце коридора.

Юрий постоял минуту, проклиная тот миг, когда купился на предложение Васнецовой выпить на брудершафт. Потом вернулся в комнату, убранную коврами, и перевернул лежащий там труп на спину. «Лицо европейское. Это не Гуссейн, — подумал он. — Но наезд был явно на него. Неужели Боровиков с Садальским? Сомнительно. Нет у них таких средств. Кто-то очень крутой работал. Уж не спецназ ли? Но они бы трупы забрали, да и оружие не оставили бы».

Он вернулся во двор, закурил и двинулся к воротам.

— Кия-а-а-а!!! — раздалось за спиной, и над Филатовым, инстинктивно припавшим к земле, пронеслась какая-то масса, да так, что десантник затылком почувствовал движение воздуха. Он моментально вскочил и выхватил пистолет. Напротив него в боевой стойке застыл какой-то азиат, похожий на Пака. Десантник даже удивился сперва, ведь жителей Юго-Восточной Азии европейцы различают с трудом. Но этот был лет на двадцать моложе корейца.

— Ты кто? — спросил Филатов, успевший заметить, что его невесть откуда взявшийся противник не вооружен.

Тот не ответил и с места прыгнул на Юрия, демонстрируя классический стиль карате-до. Юрий понял, что предстоит неслабая драчка, и решил не применять пистолет в надежде на то, что каратиста удастся «разговорить». Он отклонился в сторону, но кулак азиата каким-то непостижимым образом задел его ухо. «Блин, пить вредно», — подумал десантник, сообразив, что противник ему попался мощный. И решил его обмануть, применив редкую, но эффективную технику боя.

Это была очень древняя японская разновидность рукопашного боя, созданная в среде бесправных бедняков, которым приходилось защищать свою жизнь и от разбойников, и от «беспредельщиков»-самураев. Она называлась «пьяный больной» и делилась на три этапа: первый этап — «пьяному больному плохо» — заставлял противника почувствовать себя более сильным, а значит, самоуверенным; второй — «пьяному больному совсем плохо» — давал противнику понять, что он уже победитель, и это окончательно притупляло его бдительность; в третьей, заключительной фазе — «пьяный больной выздоравливает» — мнимый победитель получал сокрушительный удар.

Бой длился недолго. Несмотря на то что Филатов принял вчера на грудь чуть не литр, он сумел собраться и первые две фазы драки провести вполне естественно. Оставалось уловить момент для точного выпада. Десантник для виду пропустил несколько ударов, смягчив их поворотом тела, и, пошатываясь, отступил. Оскалившись, азиат взвился в воздух, рассчитывая добить Филатова одним ударом ноги, но неожиданно пролетел мимо. Нога десантника в развороте достала его копчик и одновременно придала телу противника такое ускорение, что он с криком врезался в стену. Вторая за сегодняшний день встреча с каменной преградой оказалась для него куда более болезненной, чем первая. Тем более что в стене торчал железный штырь, попавший в бок азиата и, будь он острым, вполне способный пробить его насквозь.

Бой был окончен. Противник Филатова, скорчившись от боли, лежал на земле, не в силах встать. Десантник, оставаясь готовым к неожиданностям, подошел и встал над ним, закуривая сигарету. Прежнюю он по понятным причинам докурить не успел.

— Повторяю вопрос: ты кто? Будешь молчать — сделаю больно. У меня времени нет.

— Я Ли Хой, — сквозь зубы проскрипел тот. — Я китаец.

— Да хоть индус. На кого работаешь?

— На Гуссейна…

— Другое дело. Что тут было?

— Плохо было. На нас кто-то напал. Сначала кореец, хороший боец, а потом какие-то в камуфляже. Стрелять стали…

— Парнишка тут был?

— Был. Не знаю, куда ушел.

— А Гуссейн?

— Не знаю. Меня оглушило. Что-то взорвалось недалеко.

— А что тут кореец делал?

— Двоих убил… или троих. Меня убить хотел. Они с мальчиком бежать собрались, а тут эти пришли. Больше ничего не знаю. Не убивай меня.

— Где может быть Гуссейн?

— У него много домов. Десять или больше. В каком — не знаю.

Филатов задумался. Потом спросил:

— Слышишь, Ли Хой, если я тебя оставлю в живых, не будешь больше на бандитов работать?

— Не буду!

— Смотри, а то ведь тебя найти очень просто. И тогда синяками не отделаешься. А лучше всего сваливай в свой Китай. Понял?

— Понял…

Филатов отвернулся от него и зашагал к воротам. Китаец смотрел ему в след, удивляясь загадочной русской душе — сам бы он на месте Филатова в живых противника не оставил.

Юрий гнал машину к Москве. Он даже не представлял, что делать дальше. Одно — если бы на схрон Гасанова напали омоновцы. Тогда все было бы очень просто. Но совершенно другое — бандитская разборка, в которую в очередной раз попал Костя. Вообще, в последнее время он умудрялся делать это с завидным постоянством.

То, что Костю куда-то увезли, сомнений не вызывало. Но куда? Оставалась слабая надежда на то, что Пак сможет пролить свет на таинственное третье похищение столь важной персоны, как тринадцатилетний пацан. «Нет, ну неужели Костя стал ключевым звеном чьего-то замысла? — думал Филатов. — Что от него хотят? Ну, не от него, так от его отца. Васнецовы ведь далеко не самая богатая семья в Москве. Да и с криминалом шеф «Дороги ЛТД» никогда связан не был. Таких фирмачей — сотни»…

Невеселые мысли Филатова прервал «гаевый», который стоял на обочине, как три тополя на Плющихе, и махал жезлом, надеясь оторвать свой кусок от «крутого», рассекавшего шоссе на мощном джипе. «А ведь такие машины в цивилизованных странах называются «машинами официантов» — на джипах там почему-то любят ездить представители именно этой профессии», — подумал Филатов. Тяжело вздохнув и посмотрев на спидометр, он затормозил и подал машину назад, чтобы не заставлять «уважаемого человека» идти лишних сто метров. Он увидел гибэдэдэшника в последний момент и проехал довольно далеко.

— Лейтенант Пыркин, — вопреки обыкновению одиноких стражей дорог, представился молодой офицерик, почти пацан. — Вы в город? Добросьте меня до метро, пожалуйста.

— Не вопрос, — поддерживая имидж крутого братка, ответил Филатов. — Садитесь.

С ментом в кабине можно было держать приличную скорость. Пассажир сперва молчал, потом спросил:

— Вы по дороге ничего подозрительного не видели? Ну, разборок там каких-нибудь…

Филатов от удивления чуть не клюнул бампером зад шедшего впереди «мерса». Наивность «гаевого» поражала. Впрочем, чего можно ждать от деревенского парня, который из-за московской прописки влился в огромную армию столичных ментов-лимитчиков?

— А что, какие-то сигналы были? — вопросом на вопрос ответил десантник.

— Да не то чтобы… Тут мой напарник говорил, что около полудня промчалась колонна микроавтобусов с парнями в камуфляже.

— В какую сторону они ехали? — равнодушно поинтересовался Юрий. — Я когда из Москвы ехал, слышал что-то типа взрывов, но очень далеко от шоссе. Может, это и не взрывы были.

Вскоре Филатов узнал у словоохотливого дорожного мента, что, по рассказу его напарника, утром в сторону Павловского Посада пролетели на огромной скорости три машины с каким-то спецназом. Мигалок не было, но кто же едет на спецзадание с мигалками? А часа через два они уже ехали назад.

Филатов сперва не понял, почему лейтенанта так заинтересовало это вполне привычное для Москвы и Подмосковья зрелище — выезд камуфлированных ребят на «мероприятие». Потом «дорубил»: парень в столице без году неделя и не успел привыкнуть к местным порядкам. Поэтому и «пожалуйста» говорит до сих пор, не представляя, как это обходиться без «волшебного слова».

— Откуда родом? — спросил Юрий у доблестного стража дорог Пыркина.

— Из-под Питера, — с гордостью ответил лейтенант. — Женился на москвичке, перевелся, теперь тут служу.

У станции метро Филатов затормозил. Прежде чем лейтенант успел сказать «спасибо», но не успел отворить дверь, он сказал ему:

— Зря ты, братец, Питер оставил. Тут ты быстро благодарить разучишься. А если не разучишься — назад захочешь. Тут только москвичи жить могут или хамы из Мухосранской губернии. Ну, удачи!

Оставив на тротуаре лейтенанта с отвисшей челюстью, Филатов отправился ловить Пака. Хотя того и ловить не надо было: когда Юрий подъехал к его подвалу, кореец как раз ковырялся ключом в замочной скважине.

Десантник вышел из машины и остановился за спиной Пака. Тот обернулся и молча кивнул, отпер дверь и, пропустив Филатова вперед, вошел следом.

Оказавшись в своей «конторке», он воткнул в розетку вилку электрического чайника и спросил:

— Ты был там?

— Да, — ответил десантник. — Познакомился с твоим соперником. Это Ли Хой, китаец.

— Ну и как?

— Китайцу не повезло. Я его поймал на «пьяного больного». Он повелся и загремел в стенку. Правда, он мало видел, а куда делся Костя, так и не смог ответить.

— Я тоже не смогу. Кстати, можешь не объяснять, почему ты не отзывался на звонки. Твое присутствие ничему бы не помогло.

Филатов потупился.

— Понимаешь, возникли форс-мажорные обстоятельства…

— Я же сказал, можешь не объяснять. Костю увезли мужики в камуфляже. Это был не милицейский спецназ, как ты уже понял.

— Ну да. Те бы такую гору трупов не накрошили, а если бы и накрошили, то на месте, тем более с оружием, не бросили. Кто ж их так, интересно…

— Действительно, крайне интересно, — сказал Пак, разливая по чашкам крепкий чай. — Костю-то где теперь искать?

Филатов отхлебнул глоток ароматного напитка с примесью неизвестных ему трав, поставил на стол чашку.

— Единственное, что мне остается, — это снова побеспокоить моего одноклассника. Уж о такой разборке он слышать должен. Сейчас поеду к нему. И вот еще что, — Филатов достал из кармана мобильный телефон и бумажку с номером. — Это твой аппарат. Связь должна быть двусторонней. На всякий пожарный…

Пак молча взял трубку и принялся ее рассматривать.

— Я никогда не пользовался мобильными телефонами, — заявил он. — Надобности как-то не возникало. У меня учеников, знаешь ли, не каждый день похищают. Как им пользоваться?

Филатов показал корейцу набор номера, меню, ввел в «записную книжку» свой номер и поехал в сторону проспекта Вернадского, надеясь по дороге дозвониться до Кардинала, телефон которого был уже полчаса занят.

Наконец в трубке послышался голос Градского:

— Привет, Фил. Заезжай, есть для тебя новости. Жду.

Спустя двадцать минут десантник сидел на знакомом диване и наблюдал за священнодействиями одноклассника, который хотел напиться сам и в дугу напоить старого приятеля. Последний отнесся к этой идее скептически, хотя принять сто грамм, тем более под аппетитный шашлык, разогретый, правда, в микроволновке, не отказался бы. Но зачем выставлять на стол сразу три бутылки коньяка?

— Так вот, Фил, — начал Градский, усаживаясь в кресло. — В городе херня какая-то творится. Я сегодня проанализировал кое-что и за голову схватился. Кто-то в последние недели целенаправленно гасил братву, причем всех уровней — от «блатных» до «деловых». А нынче взялись и за самый верх. За генералов, можно сказать. Про Гуссейна ты еще не знаешь? Приехал и затихарился так, что ЦРУ не найдет. Говорят, на него круто наехали. Так круто, что половину бригады положили. Тот сам чудом ушел.

Филатов усмехнулся:

— Я, милый друг, в курсе. Был я на этом заводишке. Часа три назад. Еще тела не остыли. — Он подробно рассказал Кардиналу о своей поездке и в конце добавил: — Ты говоришь, анализировал что-то. И к чему пришел? Кто это наших бандюганов так любит?

— А вот не зна-аю, — протянул Градский, разливая коньяк. — Тайна сия велика. Сам понимаешь, если бы я каким-то краем на этого «любвеобильного» товарища вышел, то сейчас бы здесь не сидел. Или лежал бы в морге с пробитой башкой, или торчал бы на необитаемом острове в обществе тяжеловооруженного Пятницы в ожидании, пока тут вся эта «любовь» закончится. Одно скажу: уровень исполнения сногсшибательный. Знаешь, как они Хлыста угрохали? Сядь хорошо, а то упадешь. Уселся?

— Ну давай, не тяни!

— Понимаешь, Хлыст у нас фанат футбола. И не только в том смысле, чтобы на стадионе «оле-оле» поорать. Он сам любит в свободное от зарабатывания неправедных бабок время мячик погонять. Точнее, на воротах постоять — бегать он не мастак, дыхалки не хватает. Так что ты думаешь — кто-то разведал, когда и где он собирается играть, где инвентарь хранится, и все простые мячики подменил на очень непростые. И стоило Хлысту такой мячик поймать и к пузу прижать, он возьми да и взорвись! Много ли человеку надо: сто грамм тротилового эквивалента — и душа к Богу. Или к черту, что более вероятно. Искали потом, кто на кнопочку нажал, — бесполезно. Может даже, из игроков кто-то. А может, из зрителей.

— Так что, они не почувствовали, что мяч с начинкой? — удивился десантник.

— Хитрый был мяч, говорю тебе. Пластит по внутренней поверхности равномерно распределили, а детонатор — что он весит? Говно он весит. Вот и не поняли игроки, что это за спортинвентарь.

— «Сегодня в нашем концлагере футбол, — процитировал Филатов бородатый анекдот. — Команды первого и второго бараков играют на минном поле…» Я так понял, Кардинал, что братва зашевелилась и теперь будет меры принимать?

— Все закуклились, как гусеницы, никому помирать неохота. Москву шмонают так, что звон стоит. Да и менты встревожены — кому новый передел нужен? Никому. Мне давеча один легаш с Петровки стуканул, что доложили Путину. Министр внутренних дел пообещал, что разберется. И так стал разбираться, что ментов практически на казарменное положение перевели — от генералов до сержантов. Вот так. Да и в прессу кое-что просочилось.

— Ну, мне не до прессы сейчас, — заметил Филатов, вспомнив красавицу Зину. — Ты мне наводку дашь? Или…

— Не дам я тебе «на водку». Сиди, коньяк пей, — хмыкнул Градский. — Нет у меня ничего, как будто привидения работают. Одно мыслю — не московские это. Иначе хоть что-то, да просочилось бы. Кстати, помочь не хочешь? Тебе же выгодно — выйдем на исполнителей, авось парнишку своего найдешь. Не растворился же он в пространстве, честное слово.

— Не знаю, Виктор, не знаю… Охранять бандюг я, само собой, не буду. А вот информацией разжиться попробую. Да и кое-кого по следу пустить.

— У тебя что, свора собак под диваном? — подколол Кардинал; он хотел, чтобы Фил занялся именно охраной некоего «объекта», который, вполне возможно, окажется следующей жертвой.

— Нет, не свора. И не собак. Я журналистку одну подключу, это первое. И второе. У меня казачий атаман в знакомцах нарисовался. А в его «курене» люди разные, может, что и подскажут. Добро?

— Что с тобой поделаешь. Давай пить…

— Все, друг, — отодвинул от себя рюмку Филатов. — У меня сегодня встреча с женщиной. Не пойду же я туда пьяный.

Он умолчал, что вчера с этой женщиной напился вдрабадан. Но одно дело — пить с женщиной, а другое — являться к ней пьяным. Тут, как говорится, две большие разницы.

Около полуночи Филатов остановил машину у дома на Патриарших прудах. Дверь ему открыла сама Васнецова — это говорило о том, что Василисы снова не было дома, точнее, Юлия куда-то отправила женщину.

— Ты так поздно, Юра. Что-нибудь узнал? — спросила она, целуя десантника в щеку. Это выглядело настолько по-семейному — усталый муж пришел с работы, жена помогает снять куртку и вешает на вешалку, затем командует: «Мой руки — и за стол», — что Филатову стало не по себе. Продолжение не замедлило последовать:

— Мой руки, Юрик. На этот раз ужин я приготовила сама. Думаю, тебе понравится.

Филатову действительно понравился ужин, который предложила ему Васнецова. Это были яйца, фаршированные мелко изрубленными и приправленными специями кусочками курицы, черемша, фаршированные баклажаны. Несмотря на то что Юрий недавно ел, на тарелке вскоре ничего не осталось.

— Спасибо, Юля, очень вкусно, — поблагодарил десантник, успевший рассказать ей в двух словах о том, что напал было на след Кости, но того опять куда-то занесла нелегкая. Реакция матери его, мягко скажем, удивила — та к его сообщению проявила, конечно, интерес, но не такой, как можно было ожидать от женщины, которая почти неделю ничего не знает о судьбе сына. Она сказала лишь:

— С Костей все будет в порядке. Знаешь ведь, мать сердцем чувствует, когда с ребенком плохо. А я чувствую, что с ним ничего страшного не произошло. И не произойдет.

На этом разговор о сыне она закончила.

Часы в прихожей пробили один раз. Юлия поднялась из-за стола и, красноречиво глядя на Филатова, сказала:

— Юра, а что, если нам принять душ вместе? Ты не возражаешь?

Филатов не возражал.

В эту ночь между ними уже не было такого огня, как сутки назад. Юлия избрала другую тактику — она была нынче такой нежной, что Филатов таял от ее ласк. «Давай я сегодня буду все делать сама, — предложила она в самом начале. — Ты просто наслаждайся. А я и тебе и себе хорошо сделаю». И она делала. Губами, пальцами, волосами, язычком — всем телом. И когда они были готовы взорваться, Юлия вскочила на Филатова верхом и уже через минуту оба одновременно испытали такое блаженство, по сравнению с которым даже вчерашнее выглядело блекло.

Когда обессиленная Юлия легла рядом с Филатовым, устроившись щекой на его плече и прижавшись к нему всем телом, а он стал медленно поглаживать ее по спине, чувствуя, как она расслабляется под его ладонью, внезапно послышался сигнал мобильного телефона. Юлия лениво перегнулась через Филатова, протянула руку к столу — она оставила трубку так, чтобы, дотягиваясь до нее, не пришлось вставать, — и хрипло сказала:

— Слушаю… Вот как? И кто ж это их? В упор? Понятно. Да какой уж тут спокойной ночи… Васе не говорите, не надо его волновать. До завтра.

Она толкнула трубку по столу подальше от себя и повернулась к Юрию:

— Марабдели звонил. Он единственный знает, что Василий остался жив. Я попросила следователя обязать всех в «Склифе» говорить, что он умер, не приходя в сознание. Так вот, Юра. Час назад Боровиков и Садальский найдены мертвыми. Их кто-то застрелил.

Филатов поежился, увидев в глазах обнаженной женщины, лежавшей рядом с ним, откровенное злобное торжество.

ГЛАВА 19

Еще ни одна сходка авторитетов российской столицы не готовилась так поспешно. «Первый среди равных» московского криминалитета, уважаемый вор по кличке Мастер, в обязанности которого входило организовывать такие «совещания», за три дня провернул горы работы. Он и его помощники обзвонили около сорока авторитетных людей, заручившись их присутствием, нашли более-менее безопасное место, не слишком заметный кабак, где под предлогом празднования дня рождения «законника», которого все называли Фома, должны были собраться около сотни человек — сами авторитеты и наиболее приближенные к ним лица.

Была предупреждена милиция, заинтересованная в том, чтобы воры нашли того, кто осмелился начать новый передел. Генерал, с которым согласовывали вопрос о негласной охране сходняка, поставил только одно условие: «ниспровергателя авторитетов» сдают ментам живым или мертвым — дело ведь попало на контроль не Лужкову и даже не министру, а самому президенту страны.

Вечером в пятницу к ресторану начали подъезжать шикарные и не очень автомобили. За два часа перед этим охрана Мастера проверила кабак и прилегающую территорию на предмет террористов и взрывных устройств. Делать это загодя посчитали нецелесообразным — привлекать внимание к месту сходки было опасно.

К семи часам вечера выяснилось, что трое приглашенных на сходняк не попадут, потому что попали в морг. Все трое взорвались в собственных лимузинах, собираясь на «совещание», посвященное вопросу о том, кто и почему эти лимузины взрывает и как с этим бороться.

Убедившись в том, что глубоко эшелонированная охрана на месте, все, кто мог приехать, приехали, а столы успели накрыть, Мастер пригласил авторитетных людей в зал.

Воровской сходняк, само собой, ничем не напоминал совещание профсоюзного актива. Сперва это было действительно празднование юбилея известного вора Фомы, признанного знатока понятий, из пятидесяти лет половину просидевшего за колючей проволокой. И лишь поздравив как подобает коллегу, воры перешли к делу.

Мастер шепнул что-то на ухо своему соседу. Тот поднялся с места.

— Веди сходку, Червонец, — предложил Бухгалтер, авторитетный вор еще старой формации, получивший свое «погоняло» за скрупулезность, с которой разрабатывал в прошлом налеты на меховые склады Сибири. Теперь он столь же тщательно подсчитывал выручку от легальной торговли тем же самым мехом.

Все зашевелились, увидев, как из-за стола встает длинный сухопарый мужчина, опиравшийся на трость.

— Не будем долго трепать, кореша, — сказал он. — Какие-то паршивцы нас мокрить стали. Только сегодня Комара, Кабана и Мишу Шторма на небеса услали. А до них… — он перечислил «погоняла» всех воров и авторитетов, погибших в последний месяц. — Помянем кентов…

Все встали и молча выпили. Не закусывая, стали снова слушать легендарного Червонца.

Отлично сохранившийся для своих семидесяти пяти Червонец, самый старый, можно даже сказать, реликтовый вор бывшего Советского Союза, был родом из Одессы.

Большинство одесских пацанов с детства приучались к воровству. И не потому что семьи нуждались. Просто в благословенном городе, воздвигнутом дюком Ришелье по указу князя Потемкина-Таврического, это было общим поветрием, забавой, игрой, фирменным городским развлечением.

Не столь важно было, сколько «стибрил» пацаненок из сумок и карманов, главное, чтобы это служило в радость. Червонец часто вспоминал сцену, которой сам был свидетелем. Заглянув в один одесский дворик, где жили его кенты, он услышал, как худая высокая тетка позвала в гости к своему сыну соседского мальца:

— Гриша, иди к нам! Я Бене такую цацку купила, что, как увидишь, упадешь!

— А какую цацку? — равнодушно спросил Гриша.

— Пароход! Сам плавает, да не только плавает, еще и гудит, а капитан команды отдает!

— Этот, что ли? — достал мальчуган из-за спины коробку и, открыв, показал тетке.

— Гриша, ты хоть поиграться дай Бене! — ничуть не удивилась одесская мамаша.

С легкой руки Червонца эта история в разных вариациях прошла по многим книжкам и газетным публикациям, посвященным жизни в «Одессе-маме».

Едва ли нашелся бы в Одессе мальчишка, который утром на базаре, а теплым вечером на набережной не развлекался бы промыслом в карманах одесситов и гостей города.

Первые лениво отгоняли их, как назойливых мух, но вторые, незнакомые с особым городским укладом Одессы, орали на малолетних «уркаганов» и грозились милицией.

А что уж до ограблений магазинов, банков, оптовых баз, то об этом говорили, как о погоде. «Завтра дождь обещали», — говорила одна тетка во дворе другой. «А вчера ночью сберкассу грабанули», — отвечала вторая с точно таким же выражением.

В Одессе привольно жилось и местным блатным, и ворам других городов огромной страны. Именно «Жемчужину у моря» чаще всего выбирали «законники» для проведения своих сходок, когда на побережье Черного моря съезжался весь воровской бомонд. Самые знаменитые паханы «возникали» сюда, чтобы залечь на дно после громких дел, переждать бурю. Они оставляли в этом городе миллионы — деньги, украденные из банков и карманов граждан, полученные от продажи золота и мехов, крапленые, фальшивые, окровавленные, переходили из рук в руки, меняя за день нескольких владельцев, и начисто растворялись в житейском море. Менты с ног сбивались в поисках блатных, сидели в засадах, брали в кольцо все известные притоны, хазы, малины, но на смену посаженным и расстрелянным возникала новая криминальная поросль.

Отошедшие от дел престарелые воры обучали молодняк. И не только воровской хватке, но и сочному, ни с чем не сравнимому языку, на котором говорят только в Одессе. Он вместе со сленгом офеней, бродивших с незапамятных времен по городам и весям России, и послужил основой блатной «фене», на которой, впрочем, теперь мало кто умеет изъясняться даже в местах не столь отдаленных.

«— Куда суешься без мозолей, отрыжка старой курвы? Не сей мозги, выпердыш бухой ночи! Кто возникает в ювелирный с голыми клешнями? Разуй зенки, сколько на стекле следов оставил! Все равно что свою наличность приклеил вместе с адресом хазы! Тебя заставят сыграть на пианино — и крышка всем! Ты что, просрал дактилоскопическую экспертизу? Живо заклей пальцы пластырем, да не целиком, кончики, подушечки! Вот так. И секи. Можешь изоляцию пускать на это. Доперло?

— А рыжуху чем отличить теперь? Задницей, что ли? — возмущался мальчонка.

— Рыжуху на зуб пробуй! Продавливается, поддается жевалкам — хватай ее!

— Клешнями лафовее и шустрей! — не соглашался пацан.

— Шустро только маслину схлопотать можно! На жевалках без промаха секешь рыжуху! — подталкивал зелень к прилавку старый кент. И требовал: — Давай без шороху, коли!

Мальчонка надавил руками на стекло. Оно не поддалось.

— Сколько я тебе в мозги вкладывать буду, кто так стекло берет? Я же трехал, чтоб без звона! А ты что допер? С голыми клешнями… Все порежешь и шороху не оберешься. На мослы поставишь всех ментов и сторожей. Зырь сюда! — Снял с мизинца изоляцию. Приклеил ее в центре стекла, слегка стукнул, и стекло, тихо затрещав, рассыпалось в куски.

— Прокол у тебя! Как теперь рыжуху взять, если все стеклом засыпал? — не довольствовал пацан.

— Это верняк. Зырь сюда, как надо! — подошел другой старик к прилавку.

— Тебе стекло давить не надо. Вот тут отодвинь, где продавцы стоят. Зырь! И, не снимая мозоли, шмонай. Секи, рыжуха всегда холоднее всех металлов. Мозоли не помеха тебе. Держи! Вот серебро! А это — рыжуха! Секешь разницу?

Рыжуха — тяжелая, в клешне гудит, чем чище — тем сильнее! Другие лажевки голоса не имеют. И вес туфтовый!

— Что ж, я каждое взвешивать стану у прилавка?

— Не бухти! Уже во втором деле опыт будет, играючись отличишь! На ходу! А коли захочешь, еще до фарта навостришься!

— А ну, завяжи ему зенки! Так! Теперь дай ему в клешни всего! Сыпь! Пусть отвечает!

— Давай, зелень! Не лажанись! — подзадоривали мальчишку. Тот неторопливо ощупывал, покусывал, взвешивал в ладошках перстни и кольца. Но дважды ошибся.

— Рыжуха к твоим клешням липнуть должна. Секи! Пока ее, родную, узнавать не научишься, ты — не вор! Вначале на ощупь, а потом с ходу!»

Мальчишек учили, как бесшумно проскользнуть в окно, ходить и бегать беззвучно, как тень. Отрабатывали дыхание, выносливость, умение выждать свой миг.

…Московские блатари, собравшиеся на сходняк, знали об этом только по рассказам старых воров, которых почти не осталось. В Москве Червонец был последний. И слушали его с уважением — кому, как не ему, вести сходку, посвященную в буквальном смысле вопросам жизни и смерти?

— Там Вишня сказать хочет, — заметил Червонец поднявшегося из-за стола толстого краснощекого мужчину средних лет. — Трехай, Вишня, — старый вор уселся на место, прислонив трость к столу.

— Такого беспредела еще не было, это всем понятно, — начал авторитет, державший под контролем несколько рынков. — Вы заметили, насколько профессионально работают киллеры? Я считаю, что это ФСБ нас гасит. В России нет бригады, чтобы обладала такими возможностями.

Вишня сел. По выражению лиц присутствующих Червонец понял, что многие с ним согласны.

— Кто против скажет? — спросил он, оглядывая стол. — Или все согласны? Давай, Кеша.

Поднялся мужчина лет тридцати, похожий на Сашу Белого из нашумевшего телесериала.

— На кой черт безопасникам нас мочить? — задал он риторический вопрос. — Они и без этого хреновой туче братвы крышу дают. Им не то что на хлеб с маслом и на икру — на птичье молоко хватает. Я о другом думаю: Россия на Москву работает, это понятно. И не нашелся ли кто-то с периферии, — а они там очень мощные ребята, миллионами ворочают, — который захотел бабло вложить в этот беспредел, чтобы нас тихой сапой подмять? Попытки такие были, сами знаете. Но тогда уровень был не тот. Вот и давайте мозгами пораскинем, кто из губерний так поднялся, чтобы на уровне итальянской или американской братвы работать. А то и на уровне госбезопасности.

— Кучеряво излагаешь, — кивнул Червонец. — Котелок варит. Там Рыбак хочет трехнуть.

Похожий на вяленую воблу Толик Рыбаков, бывший капитан сейнера, откашлялся и произнес:

— Есть только один общак, который мог так наехать. Это Дальневосто…

«Дотрехать» он не успел.

* * *

Худо-бедно, но Костя так и проспал до утра не раздеваясь, зато проснулся совершенно свежим. Его никто не будил — Ефросинья Петровна понимала, что настрадавшемуся пареньку нужно отоспаться, и предоставила молодому организму самому выбирать, когда прийти в рабочее состояние.

Мартовское солнце давно уже светило в окно, когда Костя, сладко потянувшись и с трудом вспомнив, что находится все-таки не дома, а «в гостях» у каких-то, уже третьих по счету, похитителей, соскочил с кровати, вышел в коридор и направился в туалет, который ему показали накануне. Приведя себя в порядок, он решил напомнить о себе и спустился вниз. Его удивило, что охранник, сидевший у входной двери, привстал со стула и с улыбкой кивнул ему. Тут же появилась и домоправительница.

— Горазд ты спать, братец, — приветствовала она парнишку. Почитай, две трети суток кемарил. Завтракать пора. Кстати, что тебе приготовить?

— Салат из помидоров и яичницу с ветчиной и луком, — не задумываясь, выпалил Костя. — Только чтобы лука было много, а обжарить его надо чуть-чуть. И подать в сковородке.

— Да ты гурман, Костя, — усмехнулась Ефросинья Петровна.

— А чего, если сами предлагаете, почему не погурманствовать? Я поесть люблю, а особенно пожрать… Да, а запивать томатным соком буду. Если есть, конечно.

— Есть, как не быть. Ну, иди к себе, я позову.

После завтрака Костя оказался вновь предоставлен сам себе. Полчасика он уделил журналу, не дочитанному вчера, включил телевизор, посмотрел новости на НТВ, наткнулся на какую-то криминальную программу, в которой симпатичная девушка совала микрофон прямо в нос менту, стоявшему на фоне догорающей машины. Прямо с места события передавали о гибели некого авторитета по кличке Кабан. Майор, которому приказали взять прессу на себя, мялся и мурыжился, но в конце концов признался, что в последнее время случаи покушений на уголовных лидеров участились. Тут же его оттолкнул в сторону какой-то полковник и принялся вещать о том, что милиция все держит под контролем.

Костя уже хотел выключить телевизор, когда услышал свою фамилию: «…позавчерашнее покушение на жизнь известного предпринимателя Василия Васнецова…» Костя оторопел. Досмотрев до конца и ничего о судьбе отца так и не узнав, он бросился вниз и нашел домоправительницу в кухне, где она на пару с молоденькой девчонкой стряпала какую-то еду.

— Что с моим папой? — в упор, почти крича, спросил Костя. Ефросинья Петровна медленно повернулась и сразу все поняла.

— По телевизору передавали? С твоим отцом все в порядке. Иди к себе.

— Он жив?

— Пациент скорее жив, чем мертв. И давай больше без вопросов. Я же сказала, в свое время все узнаешь.

Тут Костя твердо решил, что убежит из этого гостеприимного дома сегодня же.

До вечера такой возможности не представилось. Какими бы мягкими ни были «условия содержания», но охрана смотрела в оба, и стоило Косте сунуться во входные двери, как его удержал высокий парень в черном костюме:

— Туда нельзя, юноша.

— А куда можно?

— Слева по коридору двери. Выходи во внутренний двор и гуляй сколько влезет. Там красиво и воздух свежий.

Больше у охранника выяснить ничего не удалось.

Двор с небольшим бассейном, летом наполнявшимся водой, и садиком в японском стиле производил приятное впечатление. Только вот сбежать отсюда не представлялось возможным — на крышу дома забраться могла разве что муха. Усевшись в кресло-качалку, Костя задумался и уже было задремал, когда услышал голоса, раздававшиеся из-за неплотно прикрытого окна. Разговаривали двое мужчин.

— Круто они взялись. Весь сходняк урыть — это надо быть Рембо…

— Юзеф крови не боится. Нет, ну, блин, это ж такую голову иметь!

— Такие головы и летят быстро…

Голоса отдалились; видно, собеседники вышли из комнаты. Кто такой Юзеф, Костя не знал, но зато знал, что такое сходняк. Человек, решившийся уничтожить воровской совет, заслуживал уважения. Но начитавшийся и насмотревшийся детективов парень прекрасно сознавал, что головы, даже самой умной, такому не сносить. Впрочем, это его не касалось.

После сытного обеда, снова приготовленного домоправительницей по его заказу, Костя продолжал ломать голову над тем, как же ему вырваться на волю. На помощь рассчитывать не приходилось — Пак вряд ли смог проследить, куда его увезли. Да и Костя слабо ориентировался — помнил шоссе, потом лесную дорогу, где его пересадили из микроавтобуса в джип, который долго петлял по каким-то проселкам, пока не остановился у самого дома. Впрочем, по его прикидкам, это место было недалеко от Москвы. Главное — выбраться наружу и затеряться в лесу. Собак в охране, по Костиным наблюдениям, не было. И это само по себе было удивительно. Обычно такие бандитские «хазы» без четвероногой охраны не обходились.

Наконец план созрел. Правда, его исполнение было чревато переломанными ногами, но и ждать у моря погоды было не в Костином характере. Он встал и вышел в коридор, который тянулся по всему второму этажу квадратного дома. Где-то же должен быть выход на чердак!

Костя начал открывать двери одну за другой. Ни одна не была заперта, что говорило о том, что нежелательных гостей, а тем более заложников, в доме никогда не было. Куда же он все-таки попал? И уж совсем изумился Костя, когда, мельком осматривая комнату, бывшую, судя по шикарной отделке, спальней хозяина, увидел приколотый на стене… собственный детский рисунок! Костя протер глаза, помотал головой, зажмурился. Но когда вновь глянул на стенку, его рисунок — синее море, желтый берег и кораблик вдали — никуда не исчез. Вот тогда Костя окончательно перестал что-либо понимать. Но менять свои планы не счел нужным.

Выход на чердак был замаскирован темно-синей бархатной портьерой, прикрывавшей нишу с винтовой лестницей, упиравшейся в люк. Он тоже не был заперт!

«Такое ощущение, что меня собственный дедушка выкрал, — подумал Костя, открывая люк и выбираясь на чердак. — Какая-то шпионская история… Серьезно, были бы деды-гэбисты живы, подумал бы, что они… Но тогда зачем эта секретность дурацкая?»

Треугольное окно, которое вело на крышу с тыльной стороны здания, было без створок, и Косте пришлось попыхтеть, вытаскивая раму. Хорошо еще, что в углу огромного чердака, пол которого был засыпан огнеупорной смесью, нашелся ящик со всяким хламом, видимо забытым строителями. Покопавшись в нем, Костя нашел большую погнутую отвертку. «Что-то все слишком легко, — промелькнуло в голове. — Ну, точно, как из своего дома сбегаешь…»

Ползти по крутой двускатной крыше было нелегко. Определившись с направлением и внимательно осмотрев с высоты окрестности, Костя решил, что время пришло. До земли было далековато, но Пак учил их прыгать даже с высоты третьего этажа. Правда, со всеми мерами предосторожности. Тут же приходилось полагаться на удачу.

Прыжок! Подошва кроссовок погрузилась в мягкий, разбухший от растаявшего снега газон… И все. Дорога вперед открыта. Лес в двадцати метрах. Вперед!

Ни воя сирены, ни лая собак, ни выстрелов вслед. Тишина и покой сырого весеннего леса. И — запах. Ни с чем не сравнимый запах готовой пробудиться чащи. Костя запахнул куртку («Вот лохи! Даже забрать не додумались!») и побежал вперед, стараясь выбирать сухие места, на которых его следы не отпечатывались. Через час он вышел на асфальтированный проселок, определился по сторонам света и зашагал в том направлении, где, по его мнению, должна была находиться Москва.

Шум двигателя заставил Костю перепрыгнуть неглубокую канаву и спрятаться в кустах. Вскоре на дороге показался потрепанный «газон», никакой опасности не представлявший. Предположить, что кто-то будет гоняться за ним по лесу на раздолбанном грузовике, Костя не мог и поэтому смело вышел на дорогу и поднял руку.

— Здравствуйте, вы не в строну Москвы? — спросил он у усатого мужика, высунувшегося из кабины.

— Садись, я не до самого города, но километров пятнадцать подброшу. Там станция электрички.

В такое везение паренек не сразу поверил и, только сидя в вагоне и слушая, как продавец газет расхваливает свой товар, понял, что произошло чудо.

Вечерело. На улицах Москвы в этот погожий день было много народу, радующегося окончанию рабочей недели. Костя пошарил в карманах, сожалея, что мобильник у него забрали еще первые похитители. Карточки и денег тоже не было. Впрочем, кому звонить? Домой? Проблематично. Что-то подсказывало Косте, что этого делать не стоит.

В ближайшем дворе он присел на лавочку. История, в которую он попал, далеко не закончилась — в этом Костя был уверен. Одолжить карточку и позвонить Юрию Алексеевичу? Он не помнил номер… Или Паку? Это — выход.

Костя нашел ближайший автомат и, дождавшись, пока какой-то парень в очках закончит разговор, попросил у него карточку и набрал номер своего учителя. Трубку в тренировочном зале никто не снимал, как и в квартире Ольги. Больше никому Костя звонить не стал, приняв другое решение.

Как-то Филатов вкратце рассказывал ему историю о том, как он работал монтажником на ЛЭП, и заставил выучить наизусть адрес его бывшего бригадира, который жил в Монино. «В жизни всякое может случиться, — говорил он, — туда ты всегда можешь приехать…» Филатов как в воду глядел. Только вот как добраться до этого Монино? Вроде и недалеко. Но когда нет денег, а ты на вид порядочный мальчик, а не какой-нибудь бомж, с которого в транспорте билет не спрашивают…

Тут Костя усмехнулся. Он вообразил, что было бы, если бы за ним, как за беглецом из детективов, охотилась вся московская мафия, раздав его фотографии таксистам, продавцам овощных палаток, дворникам и проституткам. Слава богу, что это не так. А с проблемой безденежья он справится. Тем более что контролер в автобусе не зверь лесной и не Соловей-разбойник — не съест и не зарежет. В худшем случае высадит на следующей остановке.

Костя отправился к остановке, не заметив, что за ним уже давно наблюдает какой-то высокий худощавый мужик. Подошел автобус, и он вслед за Костей поднялся в салон и устроился за его спиной.

Чтобы добраться до выхода на трассу, где можно было поймать попутку до Монино, нужно было сделать две пересадки. И надо было случиться так, что в последнем автобусе контролер все-таки попался. И, само собой, высадил покрасневшего паренька за три остановки до конечной. А было уже поздно, автобус — едва ли не последний…

Высокий мужчина вышел на той же остановке. Костя, углубившись в свои мысли, по-прежнему не замечал его, хотя тот ехал с ним подряд в трех автобусах. И если бы тот не закурил, — Костя на дух не переносил табачного дыма, — возможно, на этом бы все и закончилось.

Слабый ветерок донес до парня сигаретный дым, и он инстинктивно собрался, насторожился, но оглядываться не спешил. До крута света, который последний в Москве фонарь отбрасывал на обочину дороги, оставалось метров сто. Хрущевские пятиэтажки тянулись справа, немногочисленные освещенные окна гасли одно за другим, и Костю передернуло при мысли, что за ним увязался какой-то маньяк из тех, которым его так пугали все кому не лень.

Миновав освещенное место и пройдя еще шагов тридцать, Костя быстро оглянулся и успел заметить высокую фигуру в черном плаще. Сомнений не оставалось — Костя вспомнил, что еще в центре города, садясь на автобус, он мельком видел этого мужика.

Дальнейшее отпечаталось в памяти Кости какими-то обрывками кинопленки. Вот он ускоряет шаг, почти бежит, затем слышит сзади звук быстрых чужих шагов, инстинктивно отклоняется влево, вскрикивает от боли — удар обрезка железной трубы приходится на правое плечо, в повороте выбрасывает назад-вверх правый локоть, точно так, как учил Пак, наискось рубит ребром левой ладони по шее скорчившегося мужика — и тут все заканчивается. Только обрезок трубы, который должен был опуститься ему на голову, долго, целую вечность, спрессованную в минуту, катится по асфальту. И рядом, прямо под ногами, уткнувшись лицом в канализационный люк, хрипит незадачливый маньяк. На этот раз ему не обломилось.

ГЛАВА 20

Старшему следователю Московской городской прокуратуры Вячеславу Крутову за двадцать лет работы довелось повидать немало. Зрелище человеческих рук, ног, голов, глаз, мозгов и половых органов, находящихся в разных местах, его уже не смущало. Но чтобы в таком количестве…

Ресторан «Олимп» фактически прекратил свое существование, развалившись как карточный домик. Если и оставалось в этом происшествии что-то удивительное, так это то, что после такого взрыва кто-то уцелел. В живых осталось человек десять из всей воровской сходки, которая проходила в «Олимпе» и, что весьма интересно, негласно охранялась людьми из некого спецподразделения МВД. Об этом Крутову чуть ли не шепотом сообщил его непосредственный начальник, которого поставили об этом в известность через десять минут после взрыва.

Крутов прибыл на место происшествия, когда тут вовсю работали люди с «территории» — следователь прокуратуры, опера и криминалисты из округа. Постепенно подтягивались «городские» и брали расследование в свои руки.

Пожарным машинам, в изобилии съехавшимся к взорванному ресторану, стоявшему, к счастью, на отшибе, делать было практически нечего. Огонь, как это иногда бывает при взрыве такой мощности, разгореться не успел. Зато бригады «Скорой помощи» без работы не остались. Из оставшихся в живых двое были почти стопроцентными кандидатами в покойники, троим грозила перспектива инвалидной коляски и лишь пятеро каким-то чудом отделались ушибами и легкими контузиями, причем самый старый из них лежал на носилках, весь облепленный пластырями, — взрывной волной его выбросило в окно, и он основательно порезался стеклом. Ехать в больницу он категорически отказался, как и четверо его друзей, по официальной версии собравшихся отпраздновать юбилей приятеля. Теперь всех пятерых окружили нехилые ребята в штатском, один из которых держал в руках мобильник и по кодированному каналу отчитывался о положении дел высокому — очень высокому — начальству. Штатский — на самом деле он носил полковничьи погоны — прекрасно сознавал, что такого страшного прокола с ним еще не было, и мысленно прощался с одной из своих трех звезд. И дернул его нечистый поверить на слово старшему команды бандитов, который утверждал, что все в зале и служебных помещениях проверено лучшими спецами криминалитета. Где ему было знать, что проверка, как на грех, оказалась поверхностной, а тяжелые дубовые столы, опорой которым служили чуть ли не бревна, только осмотрели снаружи, даже не поднимая скатерти… Эти-то столы и взорвались в один прекрасный миг, и только то, что один из восьми зарядов не сработал, позволило выжить нескольким гостям.

Обслуживающий персонал «Олимпа» практически не пострадал. Четыре официантки, которым было приказано сидеть на кухне тише мыши, трое помощников шеф-повара и директор отделались ушибами от рухнувших конструкций. Погиб только сам шеф-повар, которого бросило на раскаленную плиту, и, не в силах освободиться от упавшей балки, он умер от болевого шока.

Первым делом Крутов, которого неохотно подпустили к оставшимся в живых свидетелям, стал выяснять данные лиц, присутствовавших «на банкете». Это заняло много времени. Уцелевший Кеша, в миру Павел Каширин, слегка отошедший от удара, чуть не размазавшего его по стене, внимательно прислушивался к тому, что говорят другие, и сам отвечал на вопросы. Спустя час он убедился, что никто из «своих», приглашенных на сходку, в момент взрыва никуда не уходил. Не было только Гуссейна, но он сразу дал понять, что не явится, потому что собирается линять «за речку». На него подозрения пасть не могли — слишком круто обошлись с ним самим.

Была полночь, когда Крутов велел следственной группе прервать работу и отпустил свидетелей по домам. Червонец, который к тому времени оклемался, поманил пальцем директора ресторана, сорокалетнюю густо накрашенную тетку, на лице которой виднелись следы размазанной от слез туши. Она до сих пор всхлипывала, не веря, что осталась жива, и про себя проклиная на чем свет стоит «стремных» клиентов, на которых рассчитывала хорошо заработать.

На месте взрыва, кроме дежурного наряда милиции, которому было приказано до утра охранять развалины, слонялись только охранники бандитских авторитетов, большинство которых лишились хозяев и теперь не знали, что делать. Приходилось искать новых работодателей, а таких теперь в Москве осталось мало. Когда директорша подошла, Червонец, сидевший на обрубке дерева метрах в ста от разрушенного ресторана и похожий со своей уцелевшей тростью на Джона Сильвера, устроившегося на бочонке с ромом, в упор посмотрел на нее и спросил:

— Твои все были на месте? Ну, когда бабахнуло…

— Все, — утвердительно кивнула женщина. — Только администратора не было. Она отпросилась часов в шесть. Уже все готово было. Я думала, что сама справлюсь…

На самом деле она решила, что в этом случае не придется делиться с девушкой солидным наваром.

— Почему она отпросилась? — настороженно спросил подошедший поближе Кеша.

— Ну… — замялась директриса, — нездоровилось ей.

— Фамилия, адрес? — сверкнул глазами Червонец. — Быстро!

— Гусарова Екатерина… Живет в Выхино, — она назвала адрес.

— Отправь туда людей, — приказал Червонец Кеше. — Пусть ее из-под земли достанут и везут в Кунцево, ты знаешь куда. Если будет не одна, пусть захватят всех.

Кеша отправился выполнять приказание. Червонец подозвал Гриба, слывшего близким человеком безвременно почившего Мастера.

— Гриб, почему Мастер решил именно здесь сход устроить?

— Это Лютый ему предложил. Сказал, что место нашел прекрасное. Вот этот кабак…

— Да уж, бля, прекрасное… — вставил Вишня, на сходке вместе с Кешей и другими ворами сидевший на том конце стола, который пострадал меньше всех. При ярком свете уличного фонаря до старости отличавшийся прекрасным зрением Червонец заметил, что черные как смоль волосы Вишни обильно украсила седина.

— С Лютого уже не спросишь. Да и с Мастера тоже. Царствие им небесное, — пробормотал старый вор, которого убивали много раз — сапогами, пулями, ножами, а теперь и бомбами, но так и не смогли убить. В среде криминалитета он слыл заговоренным.

Червонец, Кеша, Вишня и остальные уцелевшие авторитеты с охраной погрузились в машины и отправились в Кунцево, где у Червонца издавна была своя хаза. Туда он велел доставить администраторшу, единственную, кто мог пролить свет на темное и мерзопакостное дело, враз лишившее Москву чуть ли не половины генералов от криминала.

Около двух часов ночи они устроились за столом; пожилая женщина, которая уже много лет вела хозяйство вора-ветерана, с помощью охранников накрыла на стол. Она заметно побледнела, когда услышала про взрыв, и сделала движение в сторону Червонца, будто желая его обнять. Но, наткнувшись на острый, как финка, взгляд хозяина, отступила.

— Помянем кентов, — сказал Червонец, когда у всех было налито. Воры встали, подняли стаканы и выпили не чокаясь.

— Часто ныне поминать братву приходится, — сказал Герман, в прошлом гроза сберкасс, инкассаторов и сейфов. Теперь он контролировал несколько предприятий, выпускающих охранную технику, что вызывало насмешки некоторых воров.

— Рыбак что-то умное говорить начал, — напомнил Кеша. — Он вроде про приморских что-то трехал, и тут грохнуло. Не знак ли?

— Хрен его знает, может, и знак, — согласился суеверный, как все воры старой формации, Червонец. — Мы про них мало знаем, только что ихний общак чуть не круче нашего. На что им Москва?

— Нужно мозгами пораскинуть…

— Уже пораскинули. Да так, что со стенок соскребать пришлось.

— Не бузи, Вишня. Пей, а то у тебя не прошло еще, я же вижу. Седой стал, как я.

— Поседеешь тут… Суки, знать бы кто — на куски порезал бы!

— Подождем, скоро парни отзвониться должны, — сказал Кеша, разливая водку. — Если чувырла что-то знает, она скажет.

— Скольких ты послал?

— Пять человек. На всякий пожарный случай. Мало ли кто их там ждет.

— Правильно. Только чую я, вернутся они ни с чем, — тихо сказал старик. — Если вообще вернутся.

— Да ну, Червонец, они вооружены до зубов. Кроме того, я звякнул менту одному, чтобы поддержал. Он по дороге подсядет. Сам понимаешь, они не меньше нас заинтересованы.

— Западло это — с ментами связываться. Ну, да ладно. Времена тяжелые, ох тяжелые. — Червонец опрокинул стакан и, не закусывая, откинулся в кресле. — Ждать и догонять — вот чего не люблю.

— А кто любит? — поддакнул Вишня, вытирая вспотевший лоб платком, на котором виднелись следы копоти.

Всю пятницу Филатов занимался поиском возможных союзников. Утром он предупредил Юлию, чтобы сегодня ночью его не ждала. Гибель Боровикова и Садальского заставила его по-новому посмотреть на некоторые вещи. Десантник был почти убежден, что без Васнецовой тут не обошлось, и дорого бы дал за то, чтобы она оказалась не при делах. Юрий знал, чем заканчиваются такие игры. Поднявший меч…

Едва Юлия ушла на работу, он позвонил Кате и спросил:

— Ты что сегодня вечером делаешь? Помощь нужна. Понимаешь, у меня в хате такой бардак, что порядочного человека пригласить невозможно… Да, ты правильно поняла. Не просто так, разговор деловой. Еще и ужин приготовишь? Ну, ты у меня прелесть. Что? Отпрашиваться? Нет, тогда не стоит. Без проблем? Ну, смотри… Со мной три человека будут. Может, больше. Часика в три я продуктов привезу, выпивки там… Ключ у соседки? Прекрасно. С ума сошла? Как ты можешь помешать? Вот-вот. Ну все, целую. Около семи мы подъедем.

Отставного подполковника Протасова, от скуки ставшего атаманом московского казачьего куреня под именем Ангел, он разыскал быстро. Объяснив вкратце суть дела, он предложил встретиться и поговорить. Истосковавшийся по настоящему делу атаман немедленно согласился, спросив лишь, сколько водки привезти — хватит ли ящика. Филатов на это засмеялся и заверил, что с выпивкой и закуской проблем не возникнет.

— Да, Максим, — сказал он напоследок, — если там у тебя есть казак, который… Ну, ты понял… Нету? Изгоняешь сразу? Ну и правильно. Ладно, приезжай один, введу в курс дела, а ты там уже сам, вдруг что-нибудь проклюнется.

Пак ответил сразу. Видно, мобильным телефоном он уже научился пользоваться. «Хорошо, приду», — только и сказал он в ответ на приглашение принять участие в военном совете.

Зину Зубатову найти было труднее. В редакции говорили, что она только что вышла, потом — только что пришла и опять ушла, а мобильный телефон был надежно заблокирован. Дозвониться удалось только в пять часов вечера.

— Ты прости, Юра, у меня срочный материал в номер, шеф целый день поджаривал. Пока не закончила — из своего кабинета не выпустил, а потом еще визировать заставил.

— Как «визировать»? С каких пор желтая пресса статьи на сверку отдает? — удивился Филатов.

— Понимаешь, — даже по телефону десантник уловил, как скривилась Зина, — человек там… ну, короче, нужный. Очень. Ладно. Уж не созрел ли ты наконец для встречи? Тем более я слышала, что твоего босса угробили. Только сегодня узнала, представляешь? Поделишься подробностями?

— Непременно. Приезжай в Выхино к семи, — он назвал адрес. — Или за тобой заехать?

— Заедь лучше, я ведь безлошадная, — попросила Зина. — Кстати, потом мы куда?

Филатов замялся. Встречаться сразу с тремя женщинами — это было уж слишком. И он решил сказать правду:

— Понимаешь, Зин, ты не обижайся, но встречаться мы будем на квартире моей подруги. Нет, не невеста, конечно. Но…

— Жаль, — с откровенным разочарованием вздохнула Зина. — Хорошо хоть, что правду сказал. Уважаю. Подъедь к шести в редакцию, я буду на крыльце ждать.

Филатову едва ли не впервые пришлось так крепко задуматься о своей личной жизни. И это в самый неподходящий момент, когда вокруг творится черт те что, неизвестно, куда пропал его подопечный, а его мать… В течение сорока минут, которые понадобились, чтобы доехать до редакции «Московского бульвара», десантник помянул нечистого раз десять, в среднем по одному в четыре минуты. И когда увидел стоявшую на крыльце с сигаретой в руке молодую и невероятно обворожительную журналистку, его настроение упало до нуля.

— Привет, Филатов, — небрежно поздоровалась девушка, садясь в джип. — Что хорошего скажешь? Да и вообще, какой-то ты смурной сегодня.

Юрий покраснел и буркнул что-то в ответ, одновременно выжимая педаль сцепления. Вскоре машина влилась в густой поток транспорта, двигавшегося по волгоградскому проспекту. Хотя Зина не прочь была слегка пофлиртовать с мужчиной, который ей откровенно нравился, она молчала, чувствуя, что Филатов не в своей тарелке.

На место они приехали без десяти семь. Филатов позвонил в дверь и прямо в прихожей представил журналистку слегка удивленной подруге:

— Знакомься, Катюша. Это — Зина. Она журналистка «Московского бульвара».

Затем просто представил Катю:

— А это Катя. Хорошая девушка Катя.

Девушки оценивающе посмотрели друг на друга.

— Проходите, что же вы стоите, — спохватилась хозяйка. — Зина, вы присаживайтесь, а ты, Юра, помоги мне.

Вслед за Катей Филатов вошел на кухню и остановился пораженный.

— Ты что, роту голодных солдат в гости ждешь? — спросил он, созерцая котлы, котелки, кастрюли, чугунки, горшочки и скороварки, наполненные разнообразными блюдами, а также высокие стопки тарелок, на которые это аппетитно пахнущее великолепие должно было быть разложено. — Да что роту, тут и на батальон хватит. И как это все у тебя на кухне поместилось? А успела когда?

— Многое из своего ресторана принесла. Там банкет сегодня. Ты гостей позвал, не оставлять же их голодными! Тем более что ты вон сколько выпивки принес, — оправдывалась Катя. — А эта Зина…

Филатов глубоко вздохнул: «Начинается…»

— Катя, это просто знакомая. Я же говорил, у нас деловая встреча. Сейчас еще казачий атаман придет — и все. Я бы их в ресторан позвал, но разговор не для чужих ушей. И тебя я попрошу обо всем, что здесь услышишь, не распространяться.

Девушка обиженно посмотрела на десантника:

— Нет уж, милый, я завтра пойду на Самаркандский бульвар и буду орать, как тот попугай…

— Это который «Ваш сын курит, курит, курит, курит»? — удачно спародировал Хазанова десантник.

— Именно. Давай в зал, разбирай стол-книжку. Скатерть на диване. У меня сейчас мясо с грибами на подходе, так что помогай.

— Слушаюсь, товарищ командир, — Юрий шутливо отдал честь, притронувшись правой рукой к левому уху, поцеловал Катю в макушку, для чего ему пришлось чуть-чуть нагнуться, — девушка была на голову ниже высокого десантника, — и отправился в комнату.

Ровно в семь часов на пороге появился атаман. На этот раз он был без своих казацких прибамбасов, заменив их на джинсы, свитер и кожаную куртку. Степенно поздоровавшись с Филатовым и расшаркавшись перед обеими девушками, он втянул носом воздух и спросил:

— Что я слышу? Кормить будут?

— Будут, атаман, еще как будут. И поить тоже, — усмехнулся Филатов. — Все в равных пропорциях. Вы с Зиной старые знакомые, общайтесь, а мы с Катей в наряде по кухне.

Вскоре появился Пак, скромно поклонился и устроился в уголке дивана.

Когда на длинном столе не осталось места, а голодные гости истекли слюной, Катя пригласила всех к столу. Сама она уселась поближе к двери, чтобы вовремя, как она выразилась, менять блюда.

— Сразу видно профессионалку, — отпустил тяжеловесный комплимент казачий атаман. — Ну, лучший в мире драчун, наливай.

Филатов, наливая водку всем, кроме Пака, который не пил вовсе, заявил, что он не лучший в мире.

— Вот лучший в мире, — указал он на корейца. — И к тому же трезвенник. Выпьем за знакомство. Разговор предстоит длинный, да и почти беспредметный, просто выработаем планы на перспективу. Так что не вредно промочить горло, чтобы мозги лучше думали.

Вскоре после первой последовала вторая. Навалив на тарелку по чуть-чуть от каждого из доброго десятка блюд, Филатов почувствовал, как он проголодался за день. Утолив первый голод, он отложил вилку и сказал:

— Вкратце обрисую вам, друзья, сложившуюся ситуацию. Все вы знаете, кроме тебя, Максим, что я устроился охранником к одному богатому человеку, Васнецову Василию Васильевичу. Он нанял меня охранять своего сына…

В течение десяти минут Филатов рассказывал запутанную историю трех похищений Кости. О последней разборке в схроне Гуссейна никто, кроме Пака, не знал, Катя ойкнула, а Зина со скоростью радиста, принимающего телеграмму, строчила в своем блокноте. Когда же Юрий выложил информацию о смерти коммерческого и технического директоров фирмы «Дорога ЛТД», она и вовсе от напряжения прикусила губу: в ее руки попал материал, за который любой журналист продаст душу.

Наконец Филатов перешел к тому, ради чего, собственно, и собралась тут такая разношерстная компания — казачий атаман, журналистка, охранник, администратор ресторана и мастер восточных единоборств.

— По моим данным, — прости, Зина, об источнике говорить не могу, но он исключительно надежный — в Москве последний месяц целенаправленно взрывают и отстреливают средних и крупных криминальных боссов. Жертвой этого поветрия стал тот самый Гуссейн, о котором я говорил. Следовательно: если вы все напряжете свои связи, знакомства (я имею в виду в первую очередь Максима и Зину), то мы вполне можем выйти на тех, кто в очередной раз привел парнишку в гости вопреки его воле. Скажу сразу: кроме нас, этих людей разыскивает весь криминалитет столицы, но бандюки, при всех их возможностях, как и правоохранительные органы, кстати, сидят в глубокой заднице… Извините, девочки. Так вот. Иногда наиболее действенными являются шаги, сделанные непрофессионалами, — это можно сравнить с игрой в рулетку, когда новичку в первый раз везет и он выигрывает миллион. Мы этот миллион должны выиграть. Иного пути я не вижу.

Филатов замолчал и разлил по рюмкам водку. Все молча выпили, и атаман спросил:

— Я одного не понимаю, почему они не звонят матери этого мальчишки? Они ведь должны или выкуп за него потребовать, или что… Тем более что его отец покойный не был связан с уголовщиной. Почему? Зачем он им?

— А я не знаю, — отозвался Юрий. — Возможно, придерживают, как нежелательного свидетеля, — ведь он был при той разборке и что-то мог увидеть. А может, просто на всякий случай… Кто его знает…

— Бедный мальчик, — в первый раз за вечер подала голос Катя. — Была б моя воля… — она судорожно сжала кулачки. — Смотрю на все, что у нас происходит, и… стрелять тянет. Вы мне скажите вот что: будет ли польза, если просто передавить всех бандитов? Всех, о ком известно совершенно точно, что он бандит? Говорят же открыто, что любой милиционер с ходу назовет их не меньше десятка, а то и двух! Да всех, всех — к стенке! В газовую камеру! Я бы и в зонах поубивала тех, у кого больше двух сроков, они ведь к нормальной жизни не вернутся…

— Ты еще добавь, Катя: при условии, что подобная акция будет выполнена без больших перегибов, — перебила ее Зина. — Знаем мы эти разговоры. Я уже это раз десять слово в слово слышала. Ты же сама понимаешь, что это никакой не выход. Если пострадает всего один ни в чем не повинный человек? Это много или мало? А если этот «один» — лично ты или твой брат? — Журналистка не заметила, как часто захлопала глазами Катя. — Ты говоришь, любой милиционер с ходу назовет не менее десятка бандитов. И всех — к стенке? А ты уверена, что сам мент — чист, взяток не берет, жене не изменяет и что в список он не вставил своих личных врагов, скажем мужа своей любовницы или просто порядочного человека, который ему беспредельничать мешает? Пойми, Катя, то, что ты предлагаешь, можно сделать, имея абсолютно точную информацию и сотни абсолютно чистых и бескорыстных исполнителей. А где ты возьмешь это все? Где ты найдешь сотни кристально чистых палачей? Нет, милая, мафию может победить только другая мафия под названием тоталитарная власть. Но она вместе с бандитами уничтожит еще десятки-сотни тысяч ни в чем не повинных людей, а при этом начнет уничтожать сама себя и все мыслимые свободы. Сталина мало? А ведь уличную преступность даже он так уничтожить и не сумел!

Произнеся этот горячий монолог, Зина, тяжело дыша, отпила из стакана клюквенного морса и хотела было продолжить, но Филатов, встав и обняв Катю, у которой подозрительно тряслись плечи, сказал:

— Зина, ты не в курсе… У Кати мать посадили за чужой грех. Так что зря ты так на нее. Она-то понимает, кто настоящий преступник. А говорит так от боли — ведь это настоящие преступники ее мать подставили. А вообще… Один умный человек сказал: «Если человечеству дать объект для всеобщей ненависти, оно наверняка объединится для всеобщей любви». То есть если нападут какие-нибудь марсиане, то человечество объединится. Но ведь преступники — часть нашего человечества, они не пришельцы из космоса!

— Нет, Юра, ты не так понял эти слова, — произнес Пак. — Это близко к учению Дао, или, как вы называете, диалектике. Единство и борьба противоположностей. Не о внешнем враге здесь речь, не о марсианах. И даже не о человечестве, по большому счету. Речь о человеке. Поверь, не всегда стоит слушать людей, которые тщатся сказать за все человечество. Благо общее и благо конкретное редко встречаются вместе.

Несколько минут в комнате царила тишина. Вести философскую дискуссию со знатоком Дао люди, которые и диамата толком не постигли, были не готовы. Поэтому Филатов крякнул и разлил по рюмкам водку.

— Ну так что, поможете? — обратился он ко всем сразу. — Прошу не о многом: ненавязчиво собирать информацию.

— Ну, мы-то и не только информацией помочь способны, — заявил атаман. — Бандитов у нас не любят…

В этот момент в двери позвонили. Катя вскочила, бросила недоуменный взгляд на гостей и побежала в прихожую. В такой поздний час она никого не ждала.

— Откройте, милиция! — послышалось с лестничной площадки, и тут же раздался мощный удар и треск выбитой двери.

Об успехе запланированной акции Юзефу сообщили сразу же после того, как стали известны ее результаты: большинство столичных группировок обезглавлено.

— Отличная работа, — похвалил Юзеф исполнителя и спросил: — А как там наш пленник? Не скучает?

Исполнитель замялся:

— Не уследили. Исчез он. Как в воду канул.

ГЛАВА 21

И вот тут-то Пак подтвердил слова Филатова о том, что он — лучший в мире драчун. Никто, даже сам Фил, не заметил, как тень — именно тень! — корейца пронеслась над столом. В следующий момент началось такое, о чем девушки вспоминали после всю жизнь, не понимая, как остались живы.

Оба бывших десантника тоже оказались на высоте. Едва Пак завладел автоматом первого появившегося в дверном проеме мужика, телосложением отнюдь не напоминавшего омоновца, и сломал ему руку, они швырнули девушек под стол. Пак бросил автомат Максиму, но тот не спешил открывать стрельбу.

В комнату, перепрыгивая через скорчившегося на полу парня, который стонал, прижимая к животу сломанную руку, ворвались еще пятеро, среди которых был один в милицейской форме. Форма никого не обманула, и трое «официальных» гостей принялись достойно встречать гостей непрошеных.

— Барбос, стреляй!! — заверещал бывший владелец автомата и тут же заткнулся: тяжелый башмак одного из нападавших случайно попал ему в зубы. Послышался чей-то вопль; стук упавшего на пол пистолета смешался с хрустом треснувшей кости — Филатов сломал руку, державшую этот пистолет, словно сухую ветку, предназначенную для костра. Оружие от удара чьей-то ноги улетело под диван.

Драка в ограниченном помещении иногда напоминает свалку. На этот раз все было не так. Пак, Филатов и Максим надежно блокировали двери, из шестерых нападавших способными драться остались четверо. Только у одного из них, оказавшегося за спинами других, в руке был пистолет. Но остальные «визитеры» закрывали его так, что он не мог воспользоваться оружием.

Схватка перестала казаться скоротечной, противники стояли друг против друга, автомат в руках Максима полностью перевешивал уже и без того хлипкое численное преимущество нападавших. Наступило время «толковища».

Толстый мент с погонами капитана, который так и не принял участия в схватке, тяжело дыша, хрипло спросил:

— Вы что, ох…и? Сопротивление представителям закона…

— Пошел ты на х… со своим законом, — произнес атаман. — Удостоверение предъявите. Все, и быстро. Тогда и говорить будем.

Капитан полез в карман и достал красную корочку. Трое оставшихся на ногах «быков» даже не пошевелились.

— Все понятно, — сказал атаман. — Юра, посмотри его ксиву…

И тут произошло то, что и должно было произойти. Шагнув вперед, мент открыл сектор обстрела стоявшему сзади бугаю с пистолетом. Раздался выстрел, атаман вскрикнул и схватился за простреленное ухо, но автомат при этом не выронил. И все смешалось.

Такую мясорубку Филатов не крутил давно.

Резким рывком обрушив на нападавших вешалку с одеждой, Филатов ударом ноги отшвырнул пистолет, пуля из которого ранила атамана. Старый китайский «ТТ» улетел в комнату, под стол, и оказался рядом с прижавшимися друг к другу девушками. Катя мелко дрожала — в такие переделки ей попадать не приходилось. Зина же, наоборот, видела за свою недолгую карьеру еще и не такое, ей даже раз удалось присутствовать на ночной разборке в Подмосковье и наблюдать, как трассирующие пули из АКСУ буквально выкашивали боевиков группировки, попавшей в хитрую засаду конкурентов.

Потому Зина инстинктивно подхватила упавший пистолет и сноровисто проверила его — знакомый парень, работавший экспертом по стрелковому оружию, научил девушку обращаться с самыми распространенными в России «стволами». Зина считала, что, работая по криминальной теме, должна хотя бы знать, чем «ПМ» отличается от «ТТ» и почему «беретта» лучше «кольта».

Журналистка уже собралась пустить оружие в ход, убедившись, что драка идет смертельная, и прицелилась в задницу одного из «быков», но опоздала. Через минуту все было кончено.

Пятеро бандитов без движения лежали на полу. У двух были сломаны руки, у одного перебита гортань, еще одного Филатов надолго вырубил «колуном» в лоб. Последний «бык», владевший кое-какими навыками рукопашного боя, сопротивлялся дольше всех и в результате был убит: Пак ударом «орлиный клюв» — открытая ладонь, указательный и средний пальцы выставлены вперед — вогнал ему глаза и нос в черепную коробку. Теперь кореец с равнодушным видом вытирал пальцы бумажной салфеткой.

Толстый капитан собрался удрать и уже выбрался на лестничную клетку, но Филатов вовремя заметил единственного способного дать показания противника и метнул ему в след первый попавшийся под руку предмет — деревянную обувную щетку. Она попала менту прямо в затылок и вырубила минут на пять — десантник умел рассчитывать силу броска.

В это время Пак осматривал рану на голове Максима. Она оказалась неопасной — пуля разорвала левое ухо и затем разбила большую фарфоровую рыбину, стоявшую в серванте.

— Твою мать, на два сантиметра в сторону — и трындец, — сказал бывший подполковник, глядя, как из-под стола вылезают хозяйка разгромленной квартиры и ее гостья, держащая в руке пистолет. — Вы в порядке, девушки?

Зина осмотрелась по сторонам и заявила:

— Надо отсюда сматываться, сейчас настоящие менты приедут. Соседи уже вызвали, сто процентов.

Постепенно приходящая в себя Катя помотала головой, скривившись от боли, — при падении под стол она сильно ушибла плечо:

— Соседей дома нет — одни в Питер поехали, которые из пятой квартиры, а в шестой не живет никто. Бабка померла, а наследники не объявились пока. Да и не шумели вы сильно. Тут по вечерам частенько дерутся, этим никого не удивишь.

— И стреляют тут тоже каждый вечер? — спросил Филатов, вместе с Паком втаскивая в квартиру оглушенного капитана.

— Всякое бывает, — ответила Катя. — Только я не поняла, чего они на нас набросились?

— И не говори, — хохотнул атаман. — Сидели, пили, ели, умные речи сказывали, а тут бац — и бандиты с пистолетами…

— Мы их притянули, — флегматично произнес Пак. — Слишком много о них говорили. Вот они и появились. Смотри, этот милиционер в себя приходит.

— Пусть совсем очухается, — сказал Филатов. — Выпить надо. А потом узнаем у капитана, в чем, собственно, дело, и все дружно будем думать, как это разрулить.

Атаман, которому Катя заклеила пластырем ухо, принес из кухни пару бутылок — все остальные, стоявшие на столе, «пали жертвой в борьбе роковой» — и три граненых стакана — рюмки тоже были разбиты, как и большинство тарелок. Один из «пострадавших» от мощного удара Филатова оказался прямо на столе, с которого свалился на диван, где и отдыхал теперь, не подавая признаков жизни.

Когда Зина и двое мужчин — Катя и Пак воздержались — опрокинули по полному стакану, пришло время поговорить с капитаном. Его предварительно обезоружили и, отобрав документы, усадили в кресло. Роль следователя взял на себя Филатов.

— Объясни нам, господин капитан… — он заглянул в удостоверение, — Филимонов Валерий Валерьевич, с чего ты с бандюками на мирных граждан нападаешь? Говорю сразу — времени мало, так что излагай коротко. Иначе придется тебя отсюда увезти и применить не совсем цивилизованные методы допроса. — Филатов был не совсем трезв и потому изъяснялся несколько витиевато. — А коли ответишь внятно — пойдешь на все четыре стороны.

Капитан попросил:

— Водки налейте, будьте мужиками.

«Мужики» переглянулись, атаман налил полный стакан и протянул капитану. Тот выпил с явным удовольствием, отдышался и сказал:

— Взорван ресторан «Олимп». Хозяйка этой квартиры работала в нем администраторшей. Она единственная отсутствовала в момент взрыва.

Послышался вскрик и звук рухнувшего тела — Катя упала в обморок. Зина и Филатов бросились на помощь. Атаман и Пак стащили с дивана тяжеленного братка и положили тело у стенки, рядом с другими живыми, полуживыми и совсем неживыми визитерами.

Оставив Катю на попечение журналистки, Филатов спросил:

— А что в этом ресторане происходило такого, что его взорвать понадобилось?

— Сход там был, — ответил покрасневший от выпитой водки капитан. — Чуть ли не половина авторитетов Москвы собралась.

Филатов присвистнул. Ему все стало понятно.

— А ты тут каким концом?

Капитан замялся.

— Ну… Я это… Сам понимаешь…

— Понимаю, как же. Что вам было приказано и кем?

— Кеша — это Каширин Павел, он жив остался, — велел взять эту бабу и доставить на хазу Червонца, в Кунцево.

Филатов много раз слышал это знаменитое «погоняло».

— Самого Червонца? Круто. Сколько там народу полегло?

— Немерено. Из сотни человек пять осталось.

— Значит, так, — сказал десантник, минуту подумав. — Скажешь Червонцу или Кеше своему, что девчонка не при делах. Мы, от греха подальше, отсюда исчезнем… На чем вы приехали? На микроавтобусе? Замечательно. Сейчас сделаем так. Ты можешь пару своих парней позвать, покрепче, чтобы не трепались попусту? — обратился он к атаману. Тот кивнул и взял трубку телефона, с кем-то коротко переговорил и сообщил, что люди будут через десять минут. — Когда парни приедут, они вас посторожат. Мы исчезнем, а через полчаса они тебе помогут погрузить этих, и поезжай куда хочешь. Про эту квартиру забудь. Как понял?

— Понял, — кивнул капитан. — Дай еще водки…

Вскоре двое мужиков, голову одного из которых украшал залихватский оселедец, а другой носил усы, спускавшиеся чуть ли не до ключиц, появились на пороге квартиры. Атаман дал им задание, те кивнули и принялись приводить в относительный порядок двери, стараясь не шуметь.

Было около трех часов ночи, когда Филатов сел за руль джипа, в котором разместились остальные участники неудачной пьянки, и выехал со двора. Катя, которой он велел захватить из квартиры только ценные вещи и документы, всхлипывала на плече Зины, та поглаживала ее по голове. Филатов почувствовал себя виноватым — втравил девушку невесть во что… С другой стороны, он тут был ни при чем — пришли-то не по его душу. Кроме того, если бы его, Пака и атамана не оказалось рядом, Катю ждали бы несравнимо большие неприятности.

— Куда едем, командир? — поинтересовался Максим.

— В Монино, — лаконично ответил Филатов, одной рукой набирая номер Кардинала. Тот, как оказалось, уже был в курсе дела и попросил только отзвониться, когда появится новая информация.

Когда кольцевая дорога с постом ГИБДД, около которого суетились менты с автоматами, осталась позади, он расслабился й спросил:

— Катюша, ты ничего нам рассказать не хочешь? Я понимаю, что это не ты кабак взорвала, но все-таки…

— Это я взорвала, — всхлипнула девушка.

Все замерли. Филатов от неожиданности резко нажал на тормоз. Ситуация стала выходить из-под контроля.

— Рассказывай, — тоном приказа сказал он, остановив джип на обочине и обернувшись к заднему сиденью, на котором сидели девушки вместе с атаманом. Пак, отогнавший свою машину на платную стоянку, тоже обернулся. На его обычно бесстрастном лице обнаруживались некоторые следы удивления.

— Юра, так получилось… Меня обманули… — Катя заплакала, уткнувшись в ладони.

— Не реви, дело серьезное, — сказал атаман. — Там куча народу легла, да и мы пару бугаев «грузом-200» сделали. Так что давай с подробностями.

Катя, продолжая всхлипывать, пробормотала:

— Я во вторник одноклассника встретила, Колю Карловича. Он в нашем ресторане обедал. Мы очень в школе дружили, даже роман был. Он так удивился, что я здесь работаю…

Сзади на пригорке возник свет фар. Через минуту рядом с джипом Филатова остановилась милицейская машина, из которой выскочили трое ментов в бронежилетах Один из них рванул дверь со стороны водителя и приказал:

— Всем выйти из машины!

Понимая, что сопротивляться трем злющим омоновцам с автоматами бесполезно, Филатов, а за ним все остальные вышли на дорогу.

— Руки на капот, ноги расставить!

— Начальник, а что случилось-то? — спросил атаман. — С нами женщины. Им что, тоже ноги расставить?

— Много п…ишь! Документы! Обыскать тачку! — скомандовал старший ОМОНа с погонами майора.

Пока менты профессионально шмонали джип, а их начальник проверял документы, Филатов спросил:

— Что, «Перехват» ввели?

— Тебе какое дело? — окрысился майор.

— Ни хрена себе, ты меня на растяжку поставил, а я даже спросить не могу, что случилось…

Майор, скрупулезно разглядывая разрешение Филатова на ношение оружия, велел:

— Предъяви ствол!

Десантник достал из наплечной кобуры «Макаров». Омоновец понюхал его, достал обойму, выщелкнул и пересчитал патроны.

— Это не твоего босса давеча замочили? — спросил он, возвращая оружие. — У тебя в разрешении «охранник компании “Дорога ЛТД”» написано.

— Моего, — не вдаваясь в подробности, сказал Филатов.

— Куда направляетесь?

— Под Владимир, к другу в деревню.

— Хорошая компания, — криво усмехнулся мент. — Охранец, казачий атаман, каратист и две курвы… Одна из которых журналистка. Прямо как в американском боевике.

— Все чисто, — доложил один из омоновцев, проверявших машину.

— Свободны, — махнул рукой майор, возвращая мужчинам и Зине удостоверения, а Кате паспорт.

— Так а что все-таки случилось? — полюбопытствовала на этот раз журналистка. — На Путина покушались?

— На него покусишься, как же, — отозвался майор. — Сходняк воровской взорвал кто-то. Всех на уши поставили.

Машина с ОМОНом развернулась и умчалась в направлении Москвы. Видно было, что они действовали на удачу, проверяя и записывая всех, кого встретят. Потом эти данные кто-то проанализирует, и, может быть, что-то из этого выйдет. А может, и ничего не выйдет.

Филатов повернул в замке ключ зажигания и тронул джип с места. Минут через десять он сказал:

— Сейчас поворот на Монино будет. Остановимся, и ты, Катя, нам про своего одноклассника расскажешь. Хорошо?

Катя, тяжело вздохнув, кивнула.

— Когда, говоришь, ты своего одноклассника встретила? — спросил Филатов, заглушив мотор.

— Во вторник, около часа он пришел в «Олимп» и сразу меня увидел, я за столиком у входа в зал обычно сижу. Ну, обрадовался, поцеловал в щечку, мы же с ним очень давно не виделись, хоть и живем неподалеку друг от друга. Занял отдельный кабинет, заказ сделал и позвал меня. Нам не разрешено к клиентам подсаживаться, но директрисы не было, да и людей негусто. Стали разговаривать. Он про себя с три короба наговорил, мол, работает охранником крутого «бобра», деньги лопатой гребет. А под конец сказал, что он тут не просто так, что у его босса скоро юбилей и отмечать его будут именно в этом ресторане. Он и пришел сюда, чтобы посмотреть как и что. Я еще спросила, мол, у нас же не крутой ресторан, а так, забегаловка, почему не в «Праге», например, если он такой крутой и богатый, а в «Олимпе»? Он и говорит, что у нас кухня хорошая, да и то, что ресторан на отшибе стоит, боссу подходит. Люди серьезные соберутся, так что светиться им не с руки.

Ладно, поговорили, я даже с ним коньяку пятьдесят граммов выпила. Потом он говорит: «Покажи мне ваши столы для банкетов». Я ни сном ни духом. У нас общий зал есть, а рядом — специальный, где такие гулянки проходят. Обычно он закрыт, клиентов у нас небогато… Я его повела туда. Коля стал столы осматривать, чуть ли не измерять. У нас они тяжеленные, дубовые, ножки — что твои бревна. На века сделаны. Он и говорит: «Катька, у нас мысль одна есть, у охранников, в смысле. Представляешь, как кайфово будет, если после тоста за юбиляра из углов стола фейерверк взлетит? Ну, не такой, конечно, как из пушки, а типа бенгальского огня». Я представила: действительно, красиво может получиться. А он: «Слушай, ты нам можешь помочь. Главное, чтобы ни босс, ни его гости ни о чем не знали. И директору своему не говори, а то орать начнет — пожар, пожар… Давай так сделаем: банкет в пятницу будет, а мы с друзьями в четверг ночью принесем все эти прибамбасы пиротехнические и установим. Босс доволен будет, да и ваш кабак прославится. Тебе же тоже выгодно, чтобы клиенты валом валили, правда?»

Короче, убедил он меня. Ночью у нас охраны нет, потому что воровать особо нечего, только сторож из соседнего детского садика присматривает, мы ему платим что-то. А садик тот за полкилометра. Я никому не сказала, а ночью он меня привез на машине, я ресторан с сигнализации сняла, открыла, они кучу каких-то ящиков в зал перетащили и стали что-то химичить. Мы с Колей в конторке сели, коньяк он привез, фрукты, стали про одноклассников вспоминать. Тот, мол, бизнесмен, этот за границу подался, Вася сидит, Степа в МГУ доучивается, а Ирка в варьете танцует.

Колины парни недолго работали, час от силы. Потом меня домой отвезли, а Коля еще раз предупредил, чтобы никому ни слова, и сотку баксов сует. Я даже обиделась, а он говорит; что скоро с боссом в долгую командировку едет, так что отблагодарить не сумеет, и чтоб я на эти деньги себе что-нибудь купила типа как от него подарок. Ну, я взяла.

Катя замолчала, о чем-то задумавшись. Потом обняла Филатова, сидевшего вполоборота к ней, и сказала:

— А ты ведь мне жизнь спас. Там же, наверно, не только эти воры погибли?

— Из ваших — только шеф-повар, — сказал Филатов, которому все в подробностях успел рассказать Кардинал. — Остальные живы.

— Слава богу. Что мне делать, Юра? Я же представить себе не могла, что Коля Карлович, Коленька Карлович, — произнесла она с какой-то особой интонацией, — душегубом стал…

— Воров не жалей, — жестко сказал Филатов. — Повара жалко, да. А остальные…

— Тоже ж люди, — всхлипнула Катя.

— Люди-то люди, только каждый из этих людей не одного на тот свет отправил, — вставил атаман. — Это только говорят, что воры в законе сами никого не убивают, типа, «понятия» не позволяют. Туфта это. Не они, так их «шестерки» мочат тех, кто или должок не отдал, или знает много, или за «крышу» башлять не хочет. Не кори себя. Ты не виновата.

Филатов завел машину и, набирая скорость, поехал в сторону Монино. Он не мог предупредить Петровича о своем приезде — у того не было телефона, а сам тот объявлялся, когда хотел опрокинуть чарку с приятелем. Да и с соседкой его, тетей Машей, поддерживал самые теплые отношения. Что делать дальше, десантник представлял смутно, но свет в конце тоннеля уже забрезжил.

Наконец на обочине показался столб с надписью «Монино». Впервые Филатов попал сюда в бытность курсантом Рязанского училища ВДВ — еще на первом курсе их взвод возили на экскурсию в музей авиации. Там на огромном поле были собраны образцы всех моделей самолетов, когда-либо бороздивших воздушное пространство над Советским Союзом, — от фанерных «этажерок» и маленьких «ястребков», на которых летали Кожедуб и Покрышкин, грозных «ИЛов», штурмовиков, прозванных в войну «летающими танками», до современных стратегических бомбардировщиков. Курсант Юра Филатов интересовался авиацией с детства, поэтому дотошно выспрашивал у пожилого летчика о максимальной скорости, высоте полета и прочих технических характеристиках самолетов. В конце концов отставной полковник утомился и сказал, что курсанты воздушно-десантного училища непременно будут изучать все это на лекциях и практических занятиях, а вон из того, как он выразился, «брюха» — он показал в сторону «АН-12» — попробуют даже прыгать с парашютом. Курсанты заржали, и покрасневший Филатов наконец отстал от полковника со своими расспросами.

Совершив с тех пор не один десяток прыжков с такой же «Аннушки», десантник не раз вспоминал Монино и ту экскурсию. И вот теперь он возвращался сюда — фактически прыгал с парашютом, только роль шелкового купола играл его собственный опыт, помноженный на опыт старых и новых друзей. Около пяти утра он остановил джип у калитки небольшого деревянного домика, в котором жил его бывший бригадир.

Примерно в это же время беспокойный сон Гуссейна прервал ворвавшийся в комнату «визирь». Гарик бесцеремонно растолкал «падишаха», что при почти любом раскладе грозило ему как минимум хорошей оплеухой. При любом, но не при таком. Когда Гасанов проснулся и начал что-то соображать, «визирь» обрушил на его голову такой поток информации, что Гуссейн был вынужден заорать на всю квартиру:

— Зае…л, мудило, ты помедленнее можешь, кретин?

Гарик отдышался, пригладил взъерошенные волосы и начал излагать новости «с чувством, с толком, с расстановкой», как завещал великий драматург Грибоедов, которого он, впрочем, никогда, даже в школьные годы, не читал.

— Короче, босс, п…дец.

— Что — п…ц? Кому?

— Всем. Кто-то взорвал сход. Живых почти не осталось.

Гуссейн медленно поднялся с тахты.

— Это еще не все. Замочили тех двоих, которые пацана увели.

Гуссейн, двигаясь, как сомнамбула, стал надевать халат.

— И последнее. Кардинал наводил справки об этом пацане. Для кого — установить не удалось. Один говнюк из наших стуканул. О нем не беспокойтесь, тело не найдут.

Гуссейн подошел к бару, достал бутылку азербайджанского коньяка и прямо из горла сделал большой глоток. Пил он очень редко.

— Кто из авторитетных людей остался в живых?

— Червонец, Вишня, Кеша, еще кое-кто помельче. Мастер погиб.

— На сходе были?.. — Гуссейн перечислил «погоняла» нескольких известных «законников», державших под контролем самые большие «наделы» Москвы и области.

— Все были. Никто не уцелел. Кроме Червонца и нескольких воров, в столице «сильных» не осталось. Так, мелочь, шестерки. Но они попытаются выйти в тузы.

— Само собой. Получается так, что я, как неверные говорят, в рубашке родился. Это во-первых. А во-вторых, пора браться за дело. Поездка в Турцию отменяется. Будем жрать все, что сможем проглотить. Утром созови всех, будем совет держать. С этим все. А кто замочил этих васнецовских козлов?

— Неясно, падишах. Сработано профессионально. Уж не вдовушка ли киллера наняла?

— Баба? Не верю. Хотя… В этой стране мужики такую волю им дали, что плеваться хочется. Скоро они паранджу наденут вместо баб.

— Наденут, падишах. Непременно наденут. А мы что с этой фирмой делать будем? На вдову надавим?

— Подожди, не спеши. Сейчас не до этой фирмы, можно в сто раз больше под шумок схватить. Все у тебя? Ах, да, Кардинал…

Гуссейн вытащил из пачки сигарету — звать специального человека для раскуривания кальяна не хотелось, а самому было лень. Гарик предупредительно щелкнул зажигалкой и отошел, не мешая хозяину думать.

Градский был фигурой весьма загадочной. Гасанов так до конца и не понял, какую роль играет этот человек в славянской иерархии и как это соотнести с мусульманской. Кто он? Муфтий, кадий, улем? Шайтан его знает. Но, понимая, что Кардинал пользуется у «неверных» большим авторитетом, азербайджанцы и прочие мусульманские авторитеты не рисковали с ним ссориться. Но теперь Кардинал влез в дело, в которое ему соваться не стоило. «Уж не он ли навел на меня этих, в камуфляже? — думал Гуссейн. — На кого же он работает?»

Гуссейна всерьез интересовал еще и тот факт, что Костю Васнецова долго никто не искал: по сведениям, полученным от купленных ментов, в милицию не заявлял и частных сыщиков на уши не ставил. О том, что налету на его схрон бригады неизвестных предшествовало нападение Пака, он не знал. Ли Хой так и не вернулся к нему; возможно, погиб, возможно, сбежал. Чего хотеть от этого китайца? И вот возникает Кардинал. Значит, кто-то все-таки зашевелился. Но кто? Васнецов убит, а эту женщину, Костину мать, Гуссейн, как любой восточный мужчина, в расчет не принимал.

Оставалось одно: расспросить самого Градского. И так расспросить, чтобы он ответил. Гуссейн с детства не любил загадок и делал все возможное для того, чтобы получить разгадки. Любой ценой.

ГЛАВА 22

Когда заспанный Петрович, в бороде которого запуталось перо, вылезшее из подушки, отворил дверь своей хибары, он сперва подумал, что после вчерашнего перебора у него в голове завелись кони буланой масти. Филатову, явившемуся в четыре часа утра во главе компании из трех мужиков и двух красивых, но помятых баб, с трудом удалось убедить бывшего бригадира в том, что означенное животное спокойно пасется где-то на другом пастбище.

— Бля, Юрок, ты это иль не ты? — в пятый раз вопрошал Петрович, мутным с перепою взглядом перебегая с одного ночного гостя на другого.

— Ты, может, в хату пустишь или нам до утра на дворе канать? — подпустил блатной фени десантник, знавший, что его приятель долго сидел в тюрьме за убийство собственной жены, которого, впрочем, он не совершал.

Петрович посторонился и сказал:

— Заходьте, только тихо. У меня Танька малая живет. Не разбудите…

Это была новость. Филатов даже не предполагал, что девчонка, приехавшая с Петровичем в Москву из медвежьего уголка Сибири, опять поселилась у него.

— Подожди, так ей же вроде койку в общаге дали? — удивленно спросил он.

— Дать-то дали, только не ужилась она с этими бл…ми. Там не общага, а бордель. А эта, блин, «плечевая», — вспомнил он эпизод из непростой биографии девчонки, — не привыкла, когда мужики из окна прямо в постель прыгают. Вот и вернулась ко мне. Ничего, живем.

Они вошли в горницу, и Филатов сразу почувствовал присутствие женщины в доме: тут было чисто прибрано, посреди стола стояла ваза хотя и с искусственными, но все-таки цветами, на окнах висели белоснежные занавески. Такого порядка у Петровича отродясь не было.

Компания Филатова устроилась на диване, сам десантник и хозяин сели за стол.

— Петрович, помощь нужна. Можем мы у тебя на несколько дней зависнуть, но так, чтобы ни одна живая душа не знала?

— А чего нет? Можете. Только вот барышню вон ту, — он показал корявым пальцем на Катю, которая уже посапывала, опустив голову на плечо Зины, — спать надо укладывать.

В этот момент из боковушки появилась худенькая фигурка, задрапированная поверх ночной сорочки в огромную цветастую шаль из тех, что делали неподалеку отсюда, в Павловском Посаде.

— Вот, Татьянку разбудили, — недовольно буркнул Петрович. — Ну, коли уж проснулась, устрой этих мадамов на постой в моей комнате на диване. Я-то, судя по всему, сегодня до койки не доберусь.

Таня во все глаза смотрела на невесть откуда взявшегося Прекрасного Принца из ее снов — Юрия Алексеевича Филатова. Он действительно снился ей чуть ли не каждую ночь, и ничего поделать с этим она не могла. Так что присутствие в доме незнакомых девушек, одна из которых могла вполне оказаться его любовницей, ее отнюдь не порадовало.

Так и не сказав ни слова Филатову, — боялась, что разревется и бросится к нему, — Таня хмуро пригласила девушек:

— Идемте, я вам постелю.

Сказав это, она тут же повернулась к двери в комнату Петровича.

Зина осторожно растормошила Катю, помогла ей подняться и попросила:

— Катю уложите, Татьяна. Я здесь побуду.

Так и не проснувшаяся до конца девушка нетвердой походкой побрела за Таней, которая уже подумала, не пьяную ли бл…ь принесло на ее голову. Но по здравому размышлению и отсутствию соответствующего запаха она от этой мысли отказалась.

— А вы-то спать будете или разговоры станем говорить? — решил уточнить Петрович. — Если разговоры, то я сейчас принесу…

— Неси, Петрович, неси, — подмигнул Филатов. — А то мы в Москве кое-чего не договорили, — намекнул он на недопитую водку, оставшуюся в Катиной квартире.

Бригадир вышел в сени, откуда низенькая дверь вела в кладовку, и вернулся с огромной бутылью, наполненной мутноватой жидкостью.

— Пьешь такое? — спросил он Филатова.

— Петрович, я тебе еще год назад говорил, что в Афгане мы пили горячий спирт из алюминиевых котелков. Так что…

— Вот, елки-палки, сто лет самогона не пил! — восхитился атаман.

Пак, как всегда, промолчал, Зина хмыкнула, а Филатов вытащил затычку из старой газеты и, словно химик к реактиву, принюхался к содержимому сосуда.

— Хорош, — вынес он свой вердикт. — Сколько раз перегонял?

— Два, — с гордостью ответил Петрович, выставляя на стол стаканы и закуску. — А ты хоть бы познакомил с людьми, что ли, а то сидишь, самогонку нюхаешь…

— Ох, прости, голова уже не варит, после такой ночки-то. Это Зина, журналистка. Ту девушку, которую спать отправили, Катей зовут. Это Максим, казачий атаман теперь и подполковник десанта в прошлом. А это Пак, великий мастер рукопашного боя. Он сегодня это продемонстрировал.

Гости с ироническим достоинством кланялись по мере представления. Пак был бесстрастен, атаман весел, а Зине казалось, что они попали в избушку какого-то лесовика, несмотря на то что оные персонажи в сказках малорослы, а огромный бородатый Петрович задевал головой древнюю люстру, свисавшую с потолка.

— К столу, гости дорогие, — пробасил хозяин, с повадкой истинного джентльмена отодвигая стул для Зины. — Наливай, Юрок.

Пьянка в пятом часу утра выглядела какой-то фантасмагорией, и все, кроме Пака, рассмеялись, поняв, что со стороны выглядели бы, наверное, персонажами фильма Феллини, если бы тому взбрело в голову снимать ленту о русской действительности начала третьего тысячелетия. Смех снял напряжение, а первый стакан самогона позволил расслабиться. Филатов крайне удивился, увидев, что и Пак выпил налитый ему стакан. В ответ на изумленный взгляд десантника он заметил:

— Я употребляю только натуральные продукты…

И вот тут-то все действительно скорчились от смеха.

Атаман подцепил вилкой соленый груздь и с удовольствием съел, заявив, что грибы всегда были его слабостью. Филатов начал излагать Петровичу события последних недель, начиная с того момента, когда он не успел выхватить из-под колес грузовика Данилку. Максим, Зина и Пак не знали всех подробностей и тоже внимательно слушали, а Филатов, рассказывая, последовательно перебирал в памяти факты, выстраивая их в цепочку. В этой цепочке не хватало главного звена — кто же все-таки охотится на авторитетов столицы и, следовательно, с кого спросить за третье похищение Кости Васнецова.

Когда рассказ дошел до момента разборки в Гуссейновом схроне, Фил слегка замялся и сказал:

— Я не смог, как договаривались, встретиться с Паком. Он поехал один. Пак, расскажи, пожалуйста, что там было.

Кореец очень лаконично поведал о своем визите на заброшенный завод. Когда он закончил, десантник рассказал теперь уже одному Петровичу о событиях вчерашнего вечера.

— Теперь ты понял, почему мы к тебе среди ночи притащились, — резюмировал Филатов. — Понятного во всей этой истории становится все меньше. И самое фиговое то, что теперь нам приходится скрываться. Гасить того мента и раненых бандюков мы, само собой, не стали. Мы еще человеческий облик не потеряли, чтобы раненых добивать. Но они нас видели, а для воровского братства, хоть и урезанного, пробить связи Кати не составляет труда. Они легко выйдут на меня и Пака. И тогда, кроме матери, у Кости не останется никого. Юлия, конечно, женщина сильная, но не настолько, чтобы бороться против всей мафии или, что еще хуже, против кого-то, кто эту мафию хочет подмять. Костя сейчас именно у этого «кого-то».

— Я все-таки не понял, а кто «заказал» отца Кости? — спросил атаман. (Филатов не признался друзьям, что Василий Васильевич жив: меньше знаешь — дольше живешь.)

— «Заказали» его те самые Боровиков и Садальский.

— А их тогда кто замочил?

— А вот этого я не знаю. Предположения имеются, но я их придержу. Они к делу не относятся.

— Как это не относятся? — возмутилась Зина. — А вдруг их убрал тот же человек, который затеял все это с убийствами воров-«законников»?

— Нет, Зина. Пока закроем тему. Плохо то, что мы не можем сунуться в Москву. Бандюки, скорее всего, еще до завтрашнего вечера наведут на нас всех своих — от таксистов до проституток. Они уверены, что это Катя взорвала «Олимп» или хотя бы имеет к этому отношение. Тем более после того, как мы погасили их людей.

— Значит, так и будем сидеть? Конечно, самогонки много, вам, мужикам, только бы квасить — и все проблемы побоку! У нас ведь есть зацепка!..

Петрович прислушался и поднял руку, призывая к вниманию. По двору кто-то шел. Через несколько секунд в дверь постучали. Стук был какой-то робкий, нерешительный, как будто человек сомневался, туда ли он попал.

Все замерли. Филатов автоматически посмотрел на часы. Было шесть утра. Петрович двинулся к двери, Пак и атаман вместе с ним проскользнули в сени и притаились за стеллажами, десантник затолкал Зину в боковушку и отправился следом.

Дверь открылась. На пороге стоял Костя. Живой и, судя по всему, невредимый. Только очень усталый. И мокрый от начавшегося под утро дождя.

Немая сцена длилась недолго. Петрович и атаман, никогда не видевшее Костю раньше, потом хвастались, что сразу поняли, кто это. Но Пак и Филатов в ответ на это посмеивались, потому что обалдевший Петрович, увидев в кромешной тьме промозглого мартовского утра фигуру подростка, не нашел ничего лучшего, как спросить:

— Ты что, к Таньке? В такую рань…

Видимо, некие кавалеры у девчонки все-таки были.

— Нет, я не к Тане. А вы — Петрович?

— Так точно. А ты-то кто?

— Я — Костя. Мне Юрий Алексеевич ваш адрес дал…

И тут на сцене появился сам Юрий Алексеевич. Он бросился к парню, по дороге столкнувшись с Паком, затащил его в сени и принялся рассматривать при тусклом свете двадцативаттной лампочки. Потом шумно вздохнул и сказал:

— Я уже думал, что разучился удивляться. Оказывается, поспешил… Костя, откуда ты взялся?

Все разом заговорили, появились Зина и Таня, которые тут же потащили смущенного парня в комнату. С него стащили куртку, промокшие насквозь туфли, а Филатов, с плеч которого впервые за все это время свалилась огромная гора, с трудом удерживался, чтобы с ходу не засыпать Костю миллионом вопросов.

— Петрович, давай сухое белье, которое я позавчера стирала, и одежку! Смотрите, он же насквозь мокрый! — хлопотала Татьяна, которая, само собой, вслушивалась из своей боковушки в каждое слово, произнесенное Филатовым, и поняла, что это и есть тот самый три раза исчезавший и наконец чудом появившийся Костя.

Пак, снова принявший невозмутимый вид, сидел на диване, похожий на Будду, невесть каким макаром занесенного в подмосковную деревенскую хату. Зина, глаза у которой блестели в предвкушении Пулитцеровской премии за лучшую публикацию года, копалась в сумке. Наконец она извлекла маленькую цифровую фотокамеру и приготовилась снимать.

— Спрячь, — твердо сказал Филатов. — Мало ли к кому снимки попадут!

— Юра, я карту памяти от аппарата здесь спрячу так, что никто не найдет, она же крохотная, а когда все закончится, тогда и заберу, — заканючила журналистка. — Это же безопасно!

— Ну ладно, — подумав, согласился Филатов. — Два-три снимка и так, чтобы в кадре, кроме Костиного, лиц не было. Только спины. Да и в статье нас другими именами назовешь.

— Это как всегда, — радостно согласилась Зина и принялась выбирать ракурс съемки.

Наконец парнишке выдали новую одежду и отправили в боковушку переодеваться. Пока он приводил себя в порядок, до сих пор пребывающий в обалдевшем состоянии Петрович наполнил стаканы, первым опрокинул в себя не менее чем шестидесятиградусный самогон и захрустел соленым огурцом.

— За возвращение Кости! — сказал Филатов и вместе с атаманом, Паком и Зиной последовал примеру своего бывшего бригадира.

— А мне? — протянула пустой стакан Татьяна.

— Мала еще, — буркнул Петрович, но, встретившись взглядом с Филатовым, плеснул ей на два пальца первача. Девушка выпила, сморщилась, замахала перед лицом руками и, схватив со стола первую попавшуюся закуску — необлупленное вареное яйцо — начала запихивать ее в рот. Раздался хруст, все дружно засмеялись над незадачливой «выпивохой», отпуская замечания по поводу стоявшей с открытым ртом Тани, на губе которой приклеился кусочек яичной скорлупы. Наконец она и сама прыснула, прикрыв рот ладошкой.

В комнату вошел Костя, обрядившийся в брюки и свитер Петровича. Брюки пришлось закатать, но свитер чуть ли не закрывал колени — их хозяин был на добрых две головы выше Кости.

Филатов и Петрович переглянулись. Юрий кивнул, и бригадир снова взялся за бутыль, налив в стакан столько же, сколько он посчитал приемлемым налить Тане.

— Выпей, браток, чтобы не простудиться, — он протянул стакан пареньку.

Тот совершенно спокойно выпил самогон… И застыл с открытым ртом и выпученными глазами. Он явно не рассчитывал, что напиток будет столь крепким.

— Закуси, — Филатов дал Косте огурец, и, когда тот снова обрел способность слушать и говорить, спросил: — Поговорим сейчас или ты уже не можешь?

— Могу, — еле ворочая обожженным языком, сказал Костя. — Только поем немного.

Татьяна бросилась к столу, усадила Костю и принялась накладывать в тарелку немудреную закуску — колбасу, шпроты, кислую капусту и холодную картошку. Костя с аппетитом принялся за еду.

Когда он, насытившись, отвалился от стола, все присутствующие занимались своими делами, тихонько переговаривались, не желая мешать Косте. Мужчины были слегка пьяны, что не мешало им обсуждать тактику и стратегию ожидаемой войны, которой все равно, по выкладкам Филатова, не удавалось избежать, даже с появлением Кости Васнецова.

Петрович принимал в этом обсуждении самое живое участие. Едва Костя откинулся на спинку стула, он спросил:

— А как ты, браток, добрался-то к нам? От Кольцевой же всего километров сорок пять…

— Я через город ехал, — сказал Костя, с вожделением глядя на бутыль. Меня в каком-то доме держали, с обратной стороны Москвы. Я оттуда смылся через крышу. Никто даже не пикнул.

— И собак не было? — с сомнением в голосе спросил Филатов.

— Я сам удивился. Смылся, как будто урок в школе прогулял. Не гнался никто, не стрелял, я и подумал, что они меня случайно подобрали в этом побоище. А вот от Москвы досюда добирался с приключениями. По этой дороге так редко машины ходят… Я никогда тут не был, думал, быстро доберусь. От Кольцевой подвез мужик на «москвиче» до какой-то деревни, потом еще один, а потом я завис. Он мне показал, куда идти, и километров пятнадцать пришлось пешком топать. За три часа дошел. Спасибо Учителю, — он посмотрел в сторону Пака. — Если бы не его советы, я бы до сих пор…

— Не нужно, мальчик, — прервал его кореец. — Ученик достоин учителя. Ты в состоянии рассказать о том, что с тобой произошло, пока я сражался с Ли Хоем?

— Да ничего особенного. Я же подумал, что это спецназ, пошел с ними, а меня привезли в какой-то дом, помыли, накормили, телевизор с видиком предоставили…

Внезапно Филатов уловил, что с мальчишкой происходит что-то не то. Костя замолчал, судорожно сглотнул, вскочил со стула и выбежал из комнаты. Юрий устремился следом.

Костя стоял в сенях, уткнувшись лбом в холодный дверной косяк, и плакал.

— Костя, что случилось?

— Юрий Алексеевич, мой папа погиб? — спросил паренек сквозь слезы. И рывком обернулся к десантнику, услышав, что Филатов облегченно вздохнул.

— Откуда ты это взял? По телевизору передали?

Костя кивнул. В его глазах мелькнули искры сумасшедшей надежды.

— Василий Васильевич жив. Мама тоже. Надеюсь, ты понимаешь, что в этом доме об этом никто не знает? И как ты должен себя вести, тоже понимаешь?

— А что, в этом доме есть враг?

Вопрос тринадцатилетнего мальчишки застал Филатова врасплох. Такого непредвзятого восприятия, такой реакции от него десантник не ожидал.

— Нет, здесь врага нет. В этом доме ты можешь говорить все. Или почти все. Всем, кто здесь присутствует, я лично доверяю. Но, если у тебя есть какая-то информация, которая может погубить того, кто ее получит, ты должен сообщить ее только мне.

— Хорошо, Юрий Алексеевич. Простите, что я так… сорвался. Пак учил освобождать эмоции — горе, радость, любовь, — только когда ты один.

— Пак родился на Востоке, Костя. У нас другая культура, другая ментальность, другое мировоззрение. Хочешь честно? Если бы я, русский человек, был с самого начала в курсе, что ты, тринадцатилетний пацан, знаешь о гибели отца и ничем своего знания, своих эмоций, своего горя не выказываешь, я подумал бы, что ты или сошел с ума, или черствый как сухарь, а то и…

— Что я его предал? — продолжил Костя, глядя в глаза Филатова.

Тот не отвел взгляда.

— Да, Костя, что ты его предал.

— Знаете, Юрий Алексеевич, я… ну, как вам сказать… мне тетка, домоправительница, там, где я был, сказала, что с папой все нормально. Я ей не то чтобы поверил, но… как-то успокоился. И сбежал оттуда спокойным. Там все было как дома. Как будто я не в плену, не в концлагере, не в бункере, как у этих козлов был, а дома, на даче… Да и устал я очень. Как представлю, что это могло произойти до нашей с вами встречи, когда я понял, что к мозгам еще и тело в придачу дано, и папа мне Пака нашел… Юрий Алексеевич, я бы не выдержал. И еще. Есть несколько моментов, которые меня озадачили.

— Расскажешь сейчас?

— Давайте вернемся. Ваши друзья…

— Наши друзья, Костя, — уточнил Филатов.

— Хорошо, наши друзья и подруги могут невесть что подумать.

— За эту неделю ты стал взрослым, — серьезно произнес десантник.

— А если я стал взрослым, — подхватил Костя, — то скажите им, чтобы мне еще чуть-чуть налили. Я даже не представлял, как это пойло сил прибавляет.

— Еще бы, как сказал твой Наставник, «натуральный продукт», — хохотнул Филатов.

— Что, и он… тоже? — огорошенно взглянул на него Костя.

— Я тебе ничего не говорил. А что касается «чуть-чуть», так это можно. Но только сегодня.

— Или после двадцати одного года? — ухмыльнулся Костя.

— Не хулигань, а то и сегодня не получишь!

— Юрий Алексеевич, — остановился Костя, — я кое-что там слышал. Правда, не понял, но…

— Говори.

— «Она собралась замочить сход». Примерно так. Это двое охранников говорили.

— Что?! — не поверил ушам Филатов. — Как они сказали — «она»? То есть в женском роде? Ты не ошибся?

— Нет, Юрий Алексеевич. Я сам удивился. Но… Вы удивились только женскому роду? Не тому, что кто-то собирался замочить сход? Насколько я знаю, это собрание воров в законе.

— «Дюдиков» начитался, друг любезный. Но на этот раз ты прав.

— Это… Уже произошло?

— Да. Иначе мы тут бы не сидели. Костя, все настолько запутано, что я тебе сейчас ничего не могу объяснить. Да и себе не могу. Тебя не интересует, где сейчас папа и мама?

— Отец и мать, так будет лучше. Я их очень-очень-очень люблю, особенно отца, но… Вас и Пака я люблю больше. А насчет родителей… Я уверен, что, если они живы, с ними все в порядке. Особенно с матерью.

Филатов прекрасно понимал Костю и не стал уточнять, что тот имел в виду. Они вернулись в горницу, где тихонько, чтобы не разбудить прикорнувшую в углу дивана Зину, переговаривались Пак, атаман и Петрович. Уровень самогона в бутыли за время их отсутствия опустился не более чем на два сантиметра.

Едва Костя и Филатов шагнули через порог, разговор прекратился. Десантник, вновь взявший на себя функции охранника, подошел к столу, выстроил пять пустых стаканов в форме креста и разлил самогон — крайние стаканы до краев, средний до половины.

— Ты сейчас с нами выпьешь и отправишься спать, Костя. Если, конечно, все нам рассказал, — Юрий специально выделил слово «нам». Секретов больше не должно быть.

— Не все, — сказал Костя, нацелившись вилкой в миску с грибами. — Но это так, я с ним быстро справился. Вы взрослые, вам легче. А я, если тост предложу, вы все смеяться будете.

Не совсем трезвые «взрослые» тихонько хихикнули. Костя, тоже напрягшись, чтобы не выдать предательскую дрожь в коленках, вызванную начавшимся действием громобойного самогона, продолжал:

— Я читал, что в рыцари сейчас может посвятить только английская королева. Так я хочу выпить за то, — он явно кого-то копировал, — чтобы на моем месте оказался английский принц. Тогда бы вас посвятили в рыцари.

Язык Кости стал заплетаться. И он, желая успеть рассказать то, что хотел, поставил стакан на стол.

— В Москве, когда я шел на трассу, меня догнал тот маньяк, о котором все говорили.

При слове «маньяк» Зина очнулась. Филатов тоже опустил стакан и подумал, что неожиданности приходят пачками, словно рекламные буклеты — раз в неделю.

— Он шел за мной из центра, а потом я его, наверное, убил, — произнес Костя, схватил стакан и медленно выпил. Появившаяся, словно ангел-хранитель, Таня поспешила поднести ему кислой капусты, но Костя оттолкнул тарелку, не обратив на девушку никакого внимания. — Длинный, морда как у лошади, — прохрипел пьянеющий на глазах пацан, после чего два раза повернулся на пятке правой ноги и свалился бы на пол, не поддержи его Филатов. — Он меня трубой, а я его… я его… убил… наверное…

Костя потерял сознание. Филатов уложил его на диван, с которого встали Зина, атаман и кореец.

— Зря ему пить давали, — сказал Пак.

— Ничего, от стакана не помрет, — авторитетно заметил Петрович. — Татьянка, ты за ним присмотришь? Только чтобы не задохнулся, когда рыгать будет. Держи его на боку, не давай на спину поворачиваться.

И тут Татьянка взорвалась:

— Я что, тебя мало на бок ворочала? Советы даешь… Юрий Алексеевич, я такого от вас не ожидала! Он же пацан еще!

— Ты тоже пацанкой была, когда на трассу вышла, — едва сдержавшись от матерщины, сказал Петрович. — Или забыла? Не тебе Юрка стыдить! Он знает, что делает, в отличие от тебя.

— Так. Всем ша, — промолвил атаман. — Таня, ты слишком громко говоришь. Хотя и правильно. Что это за маньяк, Юра, точно тот самый?

— Откуда я знаю? — в сердцах произнес Филатов. — Мало в Москве педофилов гребаных? Населения девять миллионов…

Зина протерла глаза и вступила в разговор:

— Существует версия, будто серийные убийцы и насильники, выполнив определенную программу, чувствуют, что должны остановиться. Но сами не могут и подсознательно стремятся в ловушку. Чтобы их поймали и осудили. Это своего рода мазохизм…

— Фрейд, мать его бога душу?! — заорал Петрович, успевший под шумок еще раз приложиться к бутыли.

— Заткнись, Петрович, — устало произнес Филатов. — От твоего ора Костя проснулся. Отвезти тебя домой? — спросил он, положив руку на лоб парнишки.

— Нет, дайте тут полежать, — невнятно ответил тот, сворачиваясь калачиком и прижимая к себе обеими руками прохладную ладонь друга.

Когда Филатов убедился, что Костя спокойно заснул, он посмотрел на часы.

— Утро, — задумчиво сказал десантник. — Можно лечь спать и выбросить все это из головы к чертовой матери, поскольку Костя нашелся, а можно…

— Можно подождать, пока его опять похитят, уже из закрытого и строго охраняемого Кембриджского колледжа, куда ты убедишь родителей его отправить, — раздался голос только что вернувшейся со двора Зины. — Даже если ты поедешь с ним, проблему это не решит.

— «Зри в корень» — так, кажется, говорил Кузьма Прутков, — вставил Петрович. — Почему и кто его похитил в последний раз — этого мы не знаем. Следовательно…

— Не Кузьма, а Козьма, — автоматически поправила Зина. — Но по сути верно. Я считаю, что нужно заглянуть в корень. Костя им был не нужен, иначе так легко не смылся бы. Это одно.

И второе: ты что, так просто оставишь на съедение бандитам свою Катю?

Филатов, который в очередной раз прокручивал в голове возможные предпосылки и последствия не первой и не последней, как он чувствовал, «спасательной операции», подумал: «Вот холера, опять меня бабы в войну втравили…»

ГЛАВА 23

— Значит, будем воевать?

— Значит, будем.

— Тогда спать не придется. Время против нас.

— Само собой, Юрик. Командуй.

Филатов и Петрович только что вернулись со двора, где бригадир вылил десантнику на голову ведро ледяной воды из бочки, стоявшей под жестяным водостоком. Вытирая порядком отросшие волосы полотенцем, Юрий изложил свою диспозицию:

— Сейчас я позвоню своему другу, договоримся о встрече. В город поедем я и Петрович, он единственный среди нас незасвеченный. Остальные остаются здесь.

— Вот уж фиг, — донеслось с дивана, в уголке которого прикорнула Зина. — Я тоже поеду. Это не обсуждается. Я вооружена, у меня пистолет есть.

— Ты что, ту «тэтэшку» заныкала? — с уважением спросил атаман. — Молодец, жинка!

— Хорошо, поедешь с нами, — не стал спорить Филатов. — Охранять Костю и Катю останутся Пак и Максим. Плохо, что у вас оружия нет…

— Обижаешь, начальник! — атаман вышел во двор и сразу же вернулся с полиэтиленовым пакетом, на котором была изображена елка и Дед Мороз со Снегурочкой на фоне какого-то универмага.

Содержимое пакета не соответствовало его праздничной внешности. Атаман с ухмылкой достал и положил на стол автомат и пистолет, которые во время драки улетели под диван и про которые Филатов совсем забыл. Петрович присвистнул:

— Ну и арсенал! А патроны есть?

— А как же — полный рожок. Я проверил.

— Максим, как ты умудрился это добро провезти? Нас же менты шмонали, — на лице Филатова отразилось недоумение.

— А я мешок в кусты швырнул, когда менты сирену врубили, — самодовольно произнес атаман. — А только менты свалили, я и забрал. Помнишь, я в кусты ходил типа отлить?

Филатов покачал головой:

— Опасно, Максим. Из этих стволов скорее всего в людей стреляли. Нашли бы это менты — конец.

— Кто не рискует, тот не пьет… самогон, — заметил Петрович. — Зато мы теперь с оружием.

— Ладно. Дежурьте по очереди, — закончил Филатов наставления и набрал номер Кардинала.

— Витя? Это Фил. Есть новости, да еще какие. В двенадцать? — он посмотрел на часы. — Хорошо, мы успеем. Нет, не в Москве. Расскажу при встрече. Все, отбой.

— Атаман, вызвони четырех человек: двоих — сразу сюда, еще двоих ровно в одиннадцать сорок на проспект Вернадского. Сделаешь?

— Конечно, — кивнул подполковник и стал нажимать кнопки мобильника.

— Пора ехать, — заметила Зина. — Путь не далекий, но мало ли что по дороге случится. Тем более менты «Перехват» объявили.

— Правильно говоришь, — поддержал Петрович. — Пойду переоденусь, а то в Первопрестольную едем как-никак. Татьянка, рубашку погладь по-быстрому, вот эту, полосатую! И по брюкам пройдись утюжком.

— Ты еще галстук надень, — подколола Таня, отправляясь в комнату Петровича, где сладко посапывала Катя.

— И надену! Не веришь? У меня их целых два! Один так ни разу и не носил, с этикеткой висит…

Ранним утром Гуссейн тоже проводил военный совет, вызвав двух оставшихся в живых «лейтенантов».

— Ты, Кум, поедешь на проспект Вернадского и прижмешь там одного козла. Он интересовался пацаном, которого мы с маршальской дачи увели. Спроси, для кого интересовался, зачем? Не церемонься — он хоть и авторитетный, но за спиной у него никого не осталось, всех на части разорвало. Если надо будет — засунь паяльник в жопу. Когда расколется, имя назовет, сразу сообщи. А ты, Махно, быстро узнаешь адреса всех работников того кабака, где был сход. Я тут переговорил кое с кем — скорее всего тамошняя администраторша, как ее… — он взглянул на лист бумаги, лежавший перед ним, — Екатерина Гусарова, или сама, или кто-то с ее помощью, но при делах. Спросишь с пристрастием, с кем, когда и где ее видели в последние три дня. Возможно, с кем-то прямо в кабаке общалась… Бля, не люблю это слово… И обязательно спроси, с кем она в последнее время спала. Понял?

— Понял, падишах.

В квартиру Кардинала попасть оказалось не так уж и трудно. Градский не ожидал нападения, по привычке рассчитывая, что за ним стоят мощные силы криминального генералитета. Не учел он только, что генералитет этот частью разбросал по залу ресторана «Олимп» руки и ноги, а частью залег на дно.

— Малыш, ты дядю Витю Градского из сорок пятой квартиры знаешь? — спросил Кум у пацана лет десяти, который со скейтом под мышкой вылетел из подъезда.

— Знаю, конечно. Это наш сосед, — с гордостью ответил пацан.

— Слушай, сделай доброе дело! К нему друг приехал с Дальнего Востока, мы хотим его разыграть. Не мог бы ты позвонить ему в квартиру и сказать, к примеру, что хочешь позвонить, потому что у вас телефон сломался? Мы спрячемся, а он откроет дверь и увидит своего кореша. Лады? На мороженое заработаешь!

— На мороженое у меня есть, — ответил пацан. — А разыграть дядю Витю — не вопрос. Пошли.

Когда ничего не подозревавший Кардинал открыл дверь, пацана моментально впихнули в прихожую, оглушили и оставили лежать на коврике. Градскому заломали руки и втащили в гостиную, бросив на пол.

Кум уселся в кресло, двое «быков» внимательно осмотрели квартиру. Третий с пистолетом наготове стоял над Кардиналом.

— Вопрос к тебе один, козел, — начал Кум. — Для кого про малого узнавал?

— Про какого малого? — Кардинал понял, что попал в крутую переделку, и решил тянуть время. Скоро должен был явиться Филатов.

— Типа ты не знаешь, про какого! Костя Васнецов. На хрена он тебе нужен? И не отпирайся, мы Комара прижали, он и раскололся, царствие ему небесное.

«Вот теперь все понятно. Братки Гуссейна. Жаль Комара, — в одну секунду пронеслось в голове Кардинала. — Суки, убьют ведь. И Севу жаль. Доверчивый…»

В это время мальчуган в коридоре застонал.

— Выруби его, — приказал Кум одному из братков. Тот вышел в коридор.

— Не трогайте пацана, идиоты! Его отец — прокурор округа! — На самом деле отец Всеволода работал в Кремле смотрителем одного из музеев.

— А нам по хрен, — отозвался Кум. — Если ты отдерешь свой поганый шнобель от ковра и скажешь пару слов «без протокола», возможно, он жить останется. А на нет и суда нет.

«Гнать туфту? Не выпадает, они разберутся сразу. Остается одно…» — подумал Кардинал и, отбросив стоявшего над ним бандита, рванулся к дивану, под подушкой которого всегда лежал заряженный и снятый с предохранителя «вальтер ПП». И даже успел схватить его теплую рифленую рукоять…

Тяжелая пуля отбросила Кардинала к стене, на которой висел пушистый ковер вишневого цвета. Поношенные тапки слетели на пол, устроившись так, как будто их владелец оставил их в ожидании утреннего пробуждения. Он успел выстрелить только раз, и пуля из маленького легкого пистолета вошла в глаз Кума. «Лейтенант» хрюкнул и сполз на пол.

— Линяем! — прохрипел Снопок, засовывая в карман сделавший свое дело «магнум» с глушителем и хватая под руки убитого Кума. Арбуз и Мул я подхватили труп за ноги и потащили к двери, ежесекундно матюкаясь. Они рассчитывали прошмонать хату и поживиться каким-нибудь «рыжевьем», когда их «лейтенант» закончит допрос. Но теперь из-за его доверчивости приходилось спасать собственные шкуры.

— Что со щенком делать? — спросил Муля, когда они втащили тело в прихожую.

— Да х… с ним! Давай быстрее!

Они подняли тело Кума, вытерли с его лица кровь и под руки потащили вниз, полагая, что какой-нибудь фраер, вышедший на лестницу, примет их за компанию упившихся люмпенов. Они не учли, что в этом доме люмпены не жили и, соответственно, в гостях не появлялись.

— Эй, братва, а ну, тормози! — из квартиры на втором этаже выглянул двухметровый амбал в джинсах и облегающей мускулистое тело майке. — Куда вы его тащите?

Времени на выяснение отношений не было. Снопок из «магнума» всадил «маслину» в лоб амбала и, прокляв все на свете, устремился на первый этаж. Им повезло: погрузив покойного «лейтенанта» в джип и с места набрав максимальную скорость, они вырвались на улицу Удальцова и затерялись в окрестностях Воронцовского парка.

Двое казаков ждали Филатова в уличном кафе, прихлебывая кофе, которым безуспешно лечились от похмелья. Они сразу узнали десантника, который отметелил их не далее как неделю назад.

— А где атаман? — спросил старший из них, представившийся Павлом. Второго звали Семеном.

— Считай меня его есаулом, — пожимая казакам руки, сказал Филатов. — Вы, хлопцы, останетесь тут с Зиной и Петровичем, а я навещу приятеля, и через полчаса отправимся дальше.

Едва десантник отошел на сто метров, Петрович подмигнул казакам и достал из кармана пиджака плоскую фляжку.

Домофон подозрительно долго не отвечал. Набрав еще раз номер квартиры и услышав в ответ гудки, Филатов позвонил Кардиналу на сотовый. Ответа не было. Через минуту двери подъезда открылись и на пороге показался благообразный старичок с тростью. Филатов проскользнул мимо него в подъезд и, не став ждать лифт, начал подниматься по лестнице… И тут же, на площадке второго этажа, наткнулся на свежий труп. Кровь, вытекавшая из раны на теле молодого мужчины, еще не начала сворачиваться.

Теперь Филатов забеспокоился всерьез и, поднявшись на этаж выше, набрал номер журналистки.

— Зина! Пусть казаки и Петрович немедленно подойдут к дому, в который я вошел. Ты остаешься на месте.

Открыв дверь подъезда и дождавшись троих мужиков, с которыми, конечно же, явилась и журналистка, Филатов махнул рукой и повел их наверх.

— На втором этаже труп. Не задерживайтесь и в кровь не наступите!

Дверь с прибитым на ней резным деревянным ромбом с цифрой «45» оказалась незапертой. Похоже, начинали оправдываться самые худшие предчувствия десантника. Он вошел в квартиру первым и резко остановился, разглядев в полутьме лежащее в прихожей тело незнакомого пацаненка лет десяти.

— Жив, — коротко сказал он, нащупав на тонкой шее биение ниточки пульса. — Зина, займись.

Виктор Градский сидел на диване, отбросив к стене то, что осталось от его головы. По ковру медленно стекали ошметки мозга. В руке Филатов заметил маленький пистолет.

— На кресле тоже кровь, — сказал один из казаков. — Он, наверное, успел выстрелить…

— Зина, иди сюда, — позвал Филатов. Когда в комнате появилась девушка, вскрикнувшая при виде обезображенного трупа, он спросил: — У тебя фотоаппарат в рабочем состоянии?

— Д-да, я новую карту вставила…

— Снимай, — коротко приказал Филатов. — И быстро, уходить надо. Как мальчишка?

— Его чем-то оглушили, — ответила Зина. — Шишка на голове…

— Твоего приятеля только что убили, — пробормотал казак, прикоснувшийся к руке Кардинала. — Теплый еще.

— Вижу, — Филатов принялся осматривать комнату. У стены он увидел знакомые шлепанцы.

— Так вот почему говорят — «тапки отбросил», — тихонько заметил Петрович стоящему рядом Павлу. Ему повезло, что Филатов этого не слышал.

— Ничего не трогайте, чтобы отпечатков не осталось, — бросил десантник и подошел к телефону. Обернув руку носовым платком, он снял трубку и набрал «03».

— Скорая? На проспекте Вернадского в квартире труп и оглушенный мальчишка. Да, живой, но без сознания. — Он положил трубку. — Зина, ты все сняла? Уходим.

Было около часа дня, когда Филатов остановил джип около Востряковского кладбища.

— Петрович, только не говори, что у тебя с собой самогона нет, — повернулся он к бригадиру.

Тот молча вытащил ополовиненную фляжку и протянул Филатову.

— Я с ним пять лет за одной партой просидел, — сказал десантник, вернув Петровичу пустую фляжку. Все сочувственно молчали. — Найду с-суку и порежу!

В кармане запиликал мобильник.

— Да. Здорово, атаман. Нет его больше. Мы опоздали на полчаса. Сейчас решаем, что делать. Последняя зацепка осталась. Если и тут прокол — все, сушим весла. Катя проснулась? Дай мне ее.

Филатов достал сигарету, Петрович предупредительно щелкнул зажигалкой.

— Катюша, привет. Слушай, на тебя вся надежда. Адрес этого Коли, твоего одноклассника, ты знаешь? Прекрасно. Говори, я запомню. Сормовская улица… Понятно. И телефон помнишь? Домашний? Ну, ты просто чудо. Спасибо. Теперь Костю дай мне. Плохо ему? Чем лечите? Атаман сто граммов налил? Идиоты, мать вашу! Алкашом пацана сделать хотите? Привет, Костя. Не пора ли тебя к матери доставить? Ни в коем случае? Почему? Что, охранников у Марабдели мало? Ну, смотри сам. Какой рисунок? — Филатов с минуту прислушивался. — А ты не ошибся? Странно. Нет, скорее всего просто похожий. Ну сам посуди, откуда там твой рисунок? Многие пацаны море и кораблики рисуют. Ну ладно. Сиди там, только не пей больше. Татьяна не даст? Ну, еще бы! Все, держи хвост пистолетом!

Филатов дал отбой и тут же набрал продиктованный Катей номер.

— Здравствуйте. Карловича Сергея можно? Это вы, но Николай? Тогда простите, ошибся. До свидания.

Филатов повернул в замке ключ зажигания.

— Поехали в Выхино. Черт, через всю Москву пилить! Только бы он не смылся…

Гуссейновский «лейтенант» по прозвищу Махно времени даром не терял. Не больше часа понадобилось, чтобы через прикормленного мента узнать фамилию и адрес директрисы ресторана «Олимп». Женщина, у лица которой выразительно помахали бритвой, немедленно выложила данные на всех своих работников. Правда, о личной жизни администратора Екатерины Гусаровой она почти ничего не знала — информация о том, что у нее появился парень, до нее дойти не успела.

— Проверим официанток, — сказал Махно, когда он и трое «быков» сели в машину. — Поезжай назад в Зябликово. Одна из баб прямо около босса живет, в двух домах от него.

Официантки «Олимпа» остались без работы и сидели дома. Правда, одну из них пришлось поместить в лечебницу — вполне понятный нервный срыв едва не довел девушку до помешательства. Ее Махно решил оставить на потом.

Двадцатилетняя официантка Клава Степанова, к которой Махно послал Арбуза — Мишку Арбузова — с поддельным милицейским удостоверением, ничего о связях администраторши не знала. Зато рассказала много интересного про директрису, на которую явно имела зуб. Но как раз махинации директрисы, о которых со смехом и прибаутками рассказал вернувшийся Арбуз, интересовали Махно меньше всего, и он распорядился ехать на Шипиловскую, где проживала вторая официантка — Лиза Непомнящая.

Несмотря на весьма красноречивую фамилию, память у девушки оказалась превосходной. Кроме того, симпатичный Арбузов ей понравился, и тому стоило большого труда через пять минут после знакомства не завалиться с ней на диван.

— Миша, а правду говорят, что это Катька ресторан взорвала? — спросила девушка. — Вот сучка! Она же всех нас могла к праотцам отправить!

— Мы не уверены, Лиза, — ответил «капитан» Арбуз. — Сейчас выясняем, с кем она контактировала перед взрывом. Скажите, к ней на работу, к примеру, никто не приходил недавно? Да и вообще, парень у нее есть?

— Насчет парня не знаю, — задумалась Лиза. — Вроде какой-то появился. А вот три дня назад она сидела за столиком с одним кавалером, я его даже знаю немного.

Девушка не стала говорить, что месяц назад ее занесло к подруге в Выхино, потом они пошли на дискотеку и там познакомились с парнем, который без долгих уговоров затащил обеих к себе домой, где они совсем неплохо провели время. Коля, так звали парня, оказался неутомимым любовником.

— И долго они сидели? — спросил насторожившийся Арбуз.

— Довольно долго. Мымры на месте не было…

— Мымра — это ваша директриса? — уточнил Миша.

— Она самая. Так вот, они сидели около часа, а потом Катька сказала, что с ним какое-то время в одном классе училась. И даже роман был…

— Вы, кажется, сказали, что знаете этого парня?

— Ну-у, — замялась Лиза, — познакомились случайно, на дискотеке. Сами понимаете…

— Да господи, дело молодое, чего там…

— Его Коля зовут. Даже фамилию знаю — Карлович. Я его визитку видела. А живет он в Выхино, не очень далеко от Катьки.

Арбуз достал подробную карту города, и девушка с легкостью нашла на ней дом, в котором жил ее случайный знакомый.

«Похоже, что задание я почти выполнил», — подумал Арбуз.

— Лиза, а что он из себя вообще представляет, этот Коля? Чем занимается?

— А бог его знает. Охранником вроде работает в какой-то фирме. Квартира у него богатая.

«А почему бы, собственно, не совместить приятное с полезным? — мелькнуло в голове Миши Арбузова. — Девочка-то в самый раз. И хочет, аж не может».

— Лиза, вы не возражаете, если мы встретимся, так сказать, в неслужебной обстановке?

— Так мы встретились… — девушка распахнула халатик, под которым ничего не было. Арбузу ничего не оставалось, как в мгновение ока избавиться от одежды и поплыть, куда ветер дует и волны несут…

Минут через сорок довольный «капитан» Арбузов сел в машину, где ждала его вся бригада.

— Что-то долго ты, — сказал Махно. — Трахал ее, что ли? Какой-то растрепанный весь…

Бригада заржала. «Смейтесь, смейтесь, — подумал Арбуз. — Что вы через минуту запоете…»

— Трахал, — произнес он спокойно. — Ровно сорок минут. Иначе колоться не хотела.

Смех мгновенно смолк.

— Ну ты, бля, ё…рь-гигант, рассказывай! И не дай бог, туфту принес — самого вые…у!

— Да ладно, Махно. Короче. Зовут его Коля Карлович. Живет в Выхино. Вроде ее школьный приятель. Наведался в ресторан третьего дня. Просидели вместе час. Надо трясти.

— Поехали! Но если это не он — я тебе все оторву!

Коля Карлович жил на третьем этаже обычной шестнадцатиэтажки. Домофон в подъезде был сломан, и дверь стояла нараспашку.

— Как будем действовать? — спросил Петрович. — Нахрапом брать прямо в хате или вывезем куда-нибудь?

Филатов задумался. Дело предстояло непростое: человек, который организовал взрыв лидеров московских воров, так просто не расколется. А применять паяльники, утюги и прочие электроприборы Филатов не привык.

— Знаю, не любишь ты допросов, — с едва заметной ноткой презрения заметил Петрович. — Я когда в Пермской области на зоне парился, случай был. Исчез куда-то «общак». Представляете? Почти сто штук баксов! «Смотрящий» зоны приказал того вора, который за бабки отвечал, Гребень его звали, допросить, но без применения «спецсредств»: никто не сомневался, что это не он бабло взял, проверенный был уркаган, авторитетный.

Короче, устроили следствие. Гребень показал, где он «общак» хранил — в промзоне, в инструменталке, он как раз кладовщиком был. Дверь в ней железная, снарядом не пробьешь, а деньги в сейфе лежат — специально для этого из десятимиллиметрового проката сварили. Ключи — у Гребня на шее, на одной цепочке с крестом, даже в бане с ними не расставался. Сейф целый, двери никто не взламывал, а денег — «на ны». Гребень руками разводит…

Пахан долго думал, дня два, но так ничего и не решил. А это ж какой позор — «общак» не укараулить! И раньше бывало, что кто-нибудь в казну руку запускал, но его сразу ловили и наказывали так, чтобы другим неповадно было. Такие долго умирают и о смерти как о милости просят. Но тут — хрен его знает что делать. И уж когда пахан решил крайним все же Гребня сделать — а то как бы самого не развенчали, — приходит кент один и говорит, мол, в ту ночь, когда «общак» пропал, возле вашей хаты «петух» один крутился. Раньше не говорил, потому что кто на «опущенного» подумает, — они в зоне даже за дверную ручку не могут взяться, не то что «общак» стибрить. Может, его к кому-то из блатных позвали для удовлетворения естественных потребностей… А теперь вот решил сказать, мало ли что.

Пахан послушал и велел того «петуха» позвать. Что, мол, делал ночью у нашей хаты? Опросил всех — никто его в ту ночь не звал на предмет трахнуть. И устроили ему сладкую жизнь, тому пидору. Потому что больше думать было не на кого.

«Петух» сперва ни в чем не признавался, типа не был я возле вашего барака. А потом из того корпуса, где он сам возле параши канал, один зэк, тоже «дырявый», признался, что этой «машки» часа два не было. Ну пахан велел шкуру с него снять.

А дело уже до Хозяина дошло. Поскольку менты зоновские с того «общака» солидный приварок к зарплате имели, то розыску воровскому мешать не стали. Блатные слили в гараже кислоты из аккумулятора, ночью затащили «петуха» в котельную и стали его пытать. Сперва просто избили — молчит. Потом пальцы начали ломать — молчит, только сознание теряет. Его водой окатят — и опять. Потом решили руку кипятком ошпарить. Ни фига. Тогда пахан говорит: «Ну, бля, если он и сейчас не расколется — значит, не он. Давайте кислоту».

И начали по капле эту кислоту ему на пузо лить. А она его стала насквозь прожигать. Как он орал! Я тогда на шухере стоял, так думал, что вся вохра сбежится. Но никто не пришел. Сами, мол, пусть разбираются. И тут слышу: «Отдам, все отдам, только убейте скорей!» Знал, что в живых все равно не останется…

Дело просто было. Этот пидор так решил Гребню отомстить, который его еще в прошлую ходку самолично «опустил» на другой зоне. И вот опять свиделись. Тот «петух» слесарем был. Он ночью слепки с ключей сделал и буквально за час-другой выточил ключи. И где только заготовки взял? Бабки унес, спрятал, ключи выбросил. Когда пакет с деньгами принесли, Гребень ему сам горло перерезал.

— Да ну тебя на хрен, Петрович! — в сердцах сплюнул Филатов. Один из казаков украдкой перекрестился. — Ты для чего трепался? Хочешь, чтобы я этого шибздика кислотой пытал?

— Да не, просто мягкий ты очень. Сердце у тебя доброе. А ведь братва твою Катьку еще не так пытала бы. Они бы ее…

— Заткнись, твою мать, — не на шутку разозлился десантник. — Все, кончай базар, пошли! Зина, тебе придется помочь. Позвони в двери и скажи, что проверяешь оплату электроэнергии. Откроет — сразу в сторону!

Коля отпер дверь, даже не подумав проверить по телефону, действительно ли красивая девушка работает в ведомстве господина Чубайса. И тут же отлетел в глубь коридора. Филатов, а за ним казаки и Петрович проникли в квартиру. Карлович жил один, это облегчало задачу.

— Ну что, любитель фейерверков, — сказал Филатов Коле, прочно привязанному к стулу. — Будешь сразу колоться, на кого работаешь, или для начала пару зубов выдрать? — он достал из кармана пассатижи, предусмотрительно захваченные из машины. — Рекомендую нас не задерживать.

— На тот свет я всегда успею, — с завидным хладнокровием произнес Карлович. — А вы на бандитов не похожи.

— А мы и не бандиты, — вставил Петрович. — Мы, это… Народные мстители, — представился он и внезапно со всего маху ударил парня в лицо.

Зина вздрогнула.

— Выйди, — коротко приказал Филатов.

Зина перечить не решилась и ушла к машине.

Из носа Карловича обильно потекла кровь.

Решивший, что одного раза маловато, Петрович тут же добавил, и так, что для удаления зубов пассатижи не понадобились. Парень застонал и сплюнул выбитый зуб.

— Ну? — спросил Филатов, решивший, что мешать Петровичу не будет.

Карлович молчал. Тогда бывший бригадир достал из кармана стеклянную бутылочку с какой-то жидкостью и, открутив колпачок, понюхал.

— Гадость какая, бля, — демонстративно скривился он и пояснил: — Это азотная кислота. Учил в школе химию? Учил, вижу. Две капли на яйца — и ты кнур. Знаешь, кто такой кнур? Знаешь. Ну, так как?

Кажется, Карлович начинал понимать, что выхода у него нет.

— Так один же хрен: не скажу — вы убьете, скажу — они убьют. Все одно помирать.

— «Они» далеко, а мы рядом. От «них» и скрыться можно — от тебя зависит, какую скорость наберешь. А мы тебя по-любому расколем. Мы действительно не бандиты, у нас личный интерес.

Парень молчал, видимо обдумывая, не сдать ли своих работодателей со всеми потрохами.

— А где гарантия, что вы меня не «ожмурите», если скажу? — спросил он, едва шевеля разбитыми губами.

— Никакой гарантии мы тебе не дадим. Но после того, как прижмем тех, на кого ты работаешь, отпустим с миром. Пока же с тобой пара наших людей побудет, — сказал Филатов, посмотрев на часы. Маленькая стрелка медленно приближалась к двойке.

Дальнейшие события Филатов смог восстановить лишь много времени спустя.

Он услышал приглушенный крик Зины, и тут же в квартире оказалось неожиданно много людей. Раздались выстрелы, кто-то хрипло заорал, десантник выхватил пистолет и, обернувшись, выстрелил в какого-то бугая, наставившего на него ствол «узи». Тот упал, автомат отлетел в сторону. Рядом Петрович с хрустом выворачивал руку с пистолетом плюющегося матерщиной мужика. Старший из казаков, Павел, лежал у стены, на груди расползалось кровавое пятно. Убивший его бандит целился во второго казака, и Филатов пристрелил его не задумываясь.

Сильно обожгло левое плечо, и тут же десантник услышал грохот опрокинутого стула: та же пуля, что пропорола его куртку, попала в лоб Коли Карловича. Петрович заорал и со всей силы саданул «своего» бандита в висок рукояткой отнятого пистолета.

Последний оставшийся на ногах «бык» оказался не вооружен и пустился наутек, но запнулся о подставленную ногу Семена, младшего казака, и, ударившись лбом в стену, сполз на пол. Все было кончено.

Филатов застыл, держа пистолет в опущенной руке. Пахло порохом. На полу лежало четыре трупа и двое оглушенных, но еще живых бандитов. Впрочем, один из них, тот, которого ударил Петрович, уже корчился в агонии. Рука у бывшего бригадира была очень тяжелой.

Десантник склонился над телом убитого и со вздохом закрыл его глаза. Младший приятель покойника стоял рядом, отрешенно глядя в окно. Только теперь Филатов заметил, что на правой руке у него не хватало двух пальцев — мизинца и безымянного.

— Юра, надо уходить, — вернул его к действительности голос Петровича. — Парня этого убили. Бесполезно все.

— Подожди, тут один живой, — напомнил Филатов. — Надо забрать, не тут же его колоть…

— Сначала казака отнесем, — сказал Петрович. — За этим потом вернемся.

Бригадир сноровисто связал руки почти пришедшего в себя бандита обрывком веревки, которой раньше был привязан к стулу так ничего и не сказавший Карлович. Потом они втроем подняли труп казака и быстро понесли вниз по лестнице.

Кровь капала на бетон, оставляя красную пунктирную линию.

— Стоп, а Зина где? — вспомнил Филатов, когда они миновали микроавтобус, на котором приехали бандиты, и погрузили свою печальную ношу в багажник. И тут же из подъезда появилась невысокая фигура журналистки. Девушка, пошатываясь, вышла из подъезда и опустилась на лавочку.

— Они меня чем-то стукнули, — тихо сказала она подбежавшим мужчинам. Я на минуту сознание потеряла. А потом на этаж выше поползла…

— Иди в машину. Мы сейчас, — с видимым облегчением произнес десантник и во главе своего небольшого отряда направился на третий этаж.

Бандит уже оклемался и волком смотрел на пришедших за ним людей.

— Поднимайся, мразь, что мы, тащить тебя будем?

Бандит с трудом встал и, ощущая спиной нацеленный на него ствол автомата, который подобрал Петрович, зашагал по лестнице вниз. Его втолкнули в джип. Зина села на переднее сиденье рядом с Филатовым, за ними с двух сторон от бандита устроились Петрович и казак, мертвый товарищ которого лежал сзади.

— Юра, ты ранен! — воскликнула Зина, увидев простреленный рукав куртки Филатова.

— Царапина, — лаконично ответил Филатов и погнал машину со двора.

— Слышишь, Петрович, а что у тебя в бутылочке-то было? — внезапно спросил Семен.

В ответ Петрович достал чудом уцелевшую бутылочку, на глазах у изумленных спутников выпил содержимое и выбросил пустую тару в окно.

— Самогон там был. Что же еще? Не кислота же. Мало только… Жаль.

Филатов грустно улыбнулся. Выпить хотелось до ужаса.

Кузьминский лесопарк был в это время суток совершенно пуст. Десантник остановил машину и сказал:

— Вытаскивайте этого братка. Поговорим…

Браток, которого придерживали за локти Петрович и Семен, угрюмо глядел на него.

— И кто ж ты есть такой? — спросил Филатов, закуривая сигарету.

— Капитан милиции Арбузов! Удостоверение во внутреннем кармане.

Петрович расстегнул куртку и, достав «корочки», протянул Юрию. Тот внимательно изучил документ и сказал:

— Туфта. Ребенок лучше нарисует. Ты такой же мент, как я балерина. Кто твой босс? Быстро!

Не ожидая сигнала, Петрович сунул кулак под ребра Арбуза. Тот хрюкнул и скорчился. Отдышавшись, пробормотал:

— Гуссейн из вас шашлык сделает…

— Кто? Я не ослышался? Ты сказал «Гуссейн»? — удивился Филатов. — Вот, блин, опять этот айзер нарисовался! Давай-ка по порядку: за каким хреном вы к этому парню сунулись?

— За таким, как и вы. Он, видать, сход взорвал.

Филатов и Петрович переглянулись.

— Ну, значит, мы не ошиблись. На кого он работал, ты знаешь?

— Мы и хотели это выяснить, да вы помешали. Чьи вы, кстати?

— Мы свои собственные. Как вы на этого Колю вышли?

— Официантка из «Олимпа» сказала, что его с той сукой видели, которая до взрыва смоталась.

Юрий снова не стал удерживать Петровича, влепившего Арбузу весомую оплеуху.

— Где сейчас Гуссейн?

— Он на своей хате, в Зябликово, — сразу раскололся Арбуз.

— Что он дальше творить собирается?

— Откуда я знаю? Махно, нашего старшего, вы завалили, он, может, и в курсе был. Только… Он еще одну бригаду сегодня послал, какого-то Кардинала потрясти. Будто тот куда не надо нос совал.

— Так, значит, это Гуссейн. Все, ему не жить, — произнес Филатов изменившимся голосом. — Больше ничего не знаешь?

— Не знаю. Я в колоде не старший.

— Ты типа «шестерка». И даже не козырная, — вставил Петрович. — Что с ним делать будем, командир?

— А черт его знает. Закрыть бы денька на два-три где-нибудь, пока мы с Гуссейном и остальными разбираться будем. Вот только где?

— У меня друг в котельной работает, — сказал Семен, — тут недалеко. Под котельной что-то типа убежища с железной дверью. Не знаю, на кой хрен его там соорудили, но место подходящее.

— Ну да, типа твой друг там каждые сутки работает!

— Не, работает не каждые. А живет — каждые. Его женка выперла, пил сильно. Теперь в котельной у себя живет. А что, тепло, светло, диван стоит, бабу привести можно…

— Надежный кореш? — осведомился Петрович. — Не упустит этого говнюка по пьяни?

— Нет, не упустит. Он просто забудет про него, вот и все. Пока мы не напомним. Там, кстати, водопровод есть, а без еды он как-нибудь проживет пару дней.

— Вы что, ох…ли?! — заорал Арбуз. — А если вас пришьют где-нибудь, я там и сдохну в этом «убежище»! Лучше уж сразу мочите!

— Не ссы, нас не так просто пришить, как ты убедился, — «успокоил» его Петрович. — Ну что, поехали?

Вскоре Арбуз был водворен в пустую бетонную комнату метрах в десяти под землей. Ее назначение действительно осталось непонятным, но как тюрьма для злополучного бандита она подходила великолепно. Получивший подробные инструкции и деньги на пропой, Семенов друг лишних вопросов задавать не стал.

Избавившись от Арбуза, Филатов почувствовал облегчение. Теперь предстояло выполнить еще один долг. Юрий вынул мобильник и набрал номер.

— Слушаю. Это ты, Юра? — отозвался атаман.

— Максим, один из твоих ребят погиб, — сказал Филатов. — Старший, Павел. Семен в порядке. Как поступить с телом?

Отставной десантный подполковник долго молчал. Потом тихо произнес:

— Хоть недаром погиб?

— Недаром. Приедем — расскажу.

— Слава богу, у него нет никого из родных. Я специально таких для тебя подбирал, одиноких. А тело… — атаман снова помолчал. — Оставьте у какой-нибудь церкви. Только сами не засветитесь. И записку оставьте, как звать его. Напиши: «Павел Евстафьевич Гринько. Погиб за правое дело».

ГЛАВА 24

— Я вам больше не нужен? — спросил Семен, когда сделали то, о чем просил атаман.

— Спасибо, Семен. Где тебя высадить?

— У метро, Юра. И… Я без денег остался, черт-де знает, где бумажник выронил. Одолжишь?

— Конечно. Давайте заедем в магазин, а то с ума сойдем.

Остановившись у ближайшего магазина, Филатов отправил за водкой Петровича. Когда тот возвратился и откупорил бутылку водки, Филатов спросил:

— Семен, у Павла действительно никого не было? В смысле из родных…

— Не было. Он командиром моей роты был в первую Чеченскую, когда я срочную служил. Детдомовский он. И не женился никогда, и детей не рожал. Как будто знал…

Небольшая белоснежная церквушка на окраине Москвы, освященная в память апостолов Петра и Павла, была пуста, лишь лампады и несколько свечек горели перед образами. Юрий, никогда особой религиозностью не отличавшийся, но привыкший соблюдать традиции, перекрестился на Царские Врата и вышел на паперть. Вокруг не было ни души, только ко всему привычный церковный сторож в глубине крохотного кирпичного домика с одним окном выпиливал лобзиком какой-то деревянный узор. Десантник махнул рукой, и Семен с Петровичем вынесли из машины тело казака. Визг лобзика затих. Из сторожки вышел длинный сгорбленный дед и неспешно зашагал навстречу несшим Павла Петровичу и Семену.

— Почто к нам-то? — спросил сторож.

— Некуда больше, брат, — ответил Петрович. — Видишь, погубили человека, а похоронить некому.

— За что погубили-то? Вроде не бандит. Не знаю, что отец Феофан скажет.

— Душегубы его и убили. У него нет никого, один как перст на свете. Пусть батюшка отпоет. За правое дело пострадал раб Божий Павел.

— А откуда я знаю, что за правое дело? — раздался за спиной Петровича чей-то голос. Бригадир обернулся и увидел невысокого пожилого священника с серебряным крестом на груди. — Почему в милицию не заявили?

— Потому, отец, что человек предполагает, а Бог располагает. Он вот, — подошедший Филатов показал на тело Павла, — за правое дело в Чечне воевал. Или за президента Всея Руси? — и осекся, увидев изменившееся лицо священника.

При упоминании слова «Чечня» краска гнева на лице священника уступила место смертельной бледности. Не говоря ни слова, отец Феофан подошел к трупу, перекрестился, опустился на колени и склонил голову. Через минуту он поднялся и сказал сторожу:

— Иван, помоги занести новопреставленного в храм.

Тело казака уложили на специальной тележке слева от алтаря. Священник пристально посмотрел на Филатова, в котором почувствовал главного в разношерстной компании, состоявшей из трех потрепанных мужчин, от которых ощутимо пахло порохом, и очень красивой, но еле державшейся на ногах девушки.

— В Чечне погиб мой старший сын, — сказал отец Феофан. — Вы знали это или случайно пришли в мой храм?

— Случайно, отец. Я клянусь.

— Не надо клясться, Господь не любит клянущихся. Да простит Он мне грех… Я сделаю все, что нужно. Поезжайте с Богом. Да пребудет с вами милость Его.

Всю дорогу до поворота на Монино они молчали. Зина, которая чуть не упала на каменные плиты храма, когда священник начал чин отпевания, тихонько всхлипывала, сжавшись в комочек на заднем сиденье. Хмурый как никогда Петрович досасывал из бутылки водку. Филатов, вцепившись в баранку, словно в горло Гуссейна, гнал под сто пятьдесят по мокрой дороге — только что начался дождь — и не обращал ни малейшего внимания на жезлы стоявших на обочине гибэдэдэшников, изредка отражавшие яркий свет фар. В свою очередь, те не имели большого желания связываться с командой, средь бела дня ехавшей на крутом джипе со скоростью космического челнока и, не иначе, вооруженной автоматами, а то и гранатометами. «Перехват» «Перехватом», а жизнь дороже.

— В баньку бы сейчас, — пробормотал Петрович, выбрасывая из окна машины пустую бутылку, упавшую прямо под ноги очередному менту. — Отмыться от всего этого… Помню, когда с зоны откинулся, три дня из бани не вылезал. Пока меня этот козел в бригадиры не позвал.

— А у тебя есть баня? — спросил Филатов, с трудом удерживая джип на скользкой дороге. — Я не разглядел…

— Да есть, конечно. Приедем — затоплю! Ей-богу, затоплю!

— Обязательно затопи, Петрович. Может, в последний раз в своей родной баньке помоешься, — хмыкнул Филатов. — Ты что, водку всю допил?

— Прямо-таки… Другу завсегда оставлю, — бригадир отвинтил колпачок с очередной бутылки и протянул Филатову. Тот, забив гвоздь на все свои принципы, а также на правила дорожного движения, присосался к горлышку. Впрочем, руль он держал твердо.

— Будешь, Зинок? — спросил Петрович, обтирая горлышко бутылки, в которой оставалась едва ли половина содержимого.

— Давайте, — махнула рукой девушка и повторила жест Филатова, точно так же, как он, закрыв один глаз, а вторым уставившись в никуда.

— Эй, совесть есть? — вытаращил глаза бригадир, заметив, что журналистка допивает последние капли. — Мне бы оставила, что ли!

— Через три километра магазин, — сказал Филатов. — Возьмешь еще бутылку.

— На кой х… мне твоя бутылка! Мы уже скоро дома будем, там самогона литров пятьдесят протухает!

— Ну так и не гони волну, бригадир. Приедем, баньку истопим, попаримся, а завтра… А что завтра?

Тут Филатов понял, что ведет машину почти на автопилоте, и попробовал взять себя в руки. На какое-то время это удалось. Даже некоторые полезные мысли в голове появились.

— Зина, у тебя море ментов знакомых, так? — спросил он.

Журналистка кивнула.

— Ты не можешь позвонить кому-то из них, чтобы по своим каналам пробили связи этого Коли Карловича?

Зина взяла мобильник и не совсем послушными пальцами набрала номер.

— Борис? Это Зина Зубатова. Ты мне можешь помочь? Это срочно. Да, завтра с утра. Нужны данные на некого Николая Карловича. Живет, точнее, жил… да, именно. Только пока не задавай вопросов. Возможно, я тебе на блюдечке такое поднесу, что сразу майором станешь. Так вот: где работал… И так далее. Нет, я не считаю тебя пацаном. Честно. Все, жду звонка завтра утром. Пока, целую.

Как они попали в дом бригадира, Филатов помнил смутно. Остановив джип у ворот, он понял, что завтра его ждет очень туманное утро, если не принять соответствующих мер. Атаман с автоматом и Пак в сопровождении двух казаков стояли во дворе. Увидев еле переставлявших ноги мужчин, — Зина так и осталась в машине, сил, чтобы выйти, у нее уже не было, — они сноровисто разгрузили джип и кого отвели, а кого и отнесли в избу.

— Максим, проследи, чтобы Петрович баню истопил, — сказал Филатов, опустившись на скамейку. — Завтра трудный день. Нужно хмель выгнать.

Бригадир был крепким мужиком. Литр водки, несмотря на приличный возраст, пока что свалить его не мог, и, переодевшись с помощью Тани в поношенный комбинезон, Петрович приступил к священнодействию с баней.

Топить деревенскую баню — дело долгое. Филатов и Зина успели выспаться, когда один из казаков, принявший на себя обязанности помощника истопника, сказал:

— Готово. Золу я выгреб, можно париться. Кто первый?

По первому пару отправили Петровича, Костю, Филатова и атамана. Пак от бани отказался по каким-то своим причинам.

Десантник уже не раз бывал в этой аккуратной деревенской баньке, хозяин которой был великим мастером в отношении всего, что касалось пара и сопутствующих удовольствий. Правда, нынче баню затопили не для удовольствия. И не Петровичу, а Максиму пришлось исполнять обязанность банщика, тем более что он знал их не хуже бригадира.

— Поддай, браток, — простонал Петрович, растянувшись на полке. — Холера ясная, всю жизнь пил, всю жизнь дрался, а так хреново никогда не было…

Атаман плеснул на камни и принялся профессионально охаживать спину Петровича березовым веником. Филатов сидел в углу и бездумно наблюдал за процессом изгнания хмеля. Вскоре подошла и его очередь.

— Крепче, Максим, — попросил он. — У нас завтра трудный день. Очень трудный. Ты уж постарайся.

И атаман постарался. Филатов, лежа на полке, изредка постанывал, вкушая всей кожей истинную славянскую прану.

Потом Петрович изрядно отходил веником Костю и атамана, и вскоре они, распаренные и довольные, сидели в избе и баловались бражкой, в которую Петрович для вкуса добавил какие-то ему одному известные травы, коренья и ягоды. Филатов с неудовольствием заметил, что Васнецов-младший от бражки не отказывается, и после второй кружки в корне пресек его поползновения получить третью. Костя недовольно буркнул что-то, но, увидев осуждающие взгляды Пака и атамана, смирился.

Потом в баню пошли девушки, но Катя, исконно городская жительница, не привыкшая к обжигающему пару, быстро вернулась. Извинившись, она тут же скрылась в комнате и легла. Известие о гибели своего школьного друга она приняла внешне довольно спокойно, во всяком случае истерику не закатила. Но Татьянка, которая по просьбе Зины оставила ее в бане одну и заглянула к Кате, тут же вернулась к мужчинам и тихо сказала: «Плачет…»

Филатов резонно предположил, что лучше всего будет не лезть к девушке с утешениями, и вышел во двор покурить.

К этому времени в доме почти все спали, разместившись кто где. Окошко бани светилось, внутри было тихо, и Юрий начал волноваться, не стало ли молодой журналистке плохо.

Отбросив церемонии, он через пустой предбанник вошел в теплую парилку и замер, встретившись взглядом с сидящей на полке девушкой.

Зина вздрогнула от неожиданности. Филатов смотрел на нее в упор, но не оценивающе, а как-то по-другому, мягким и в то же время тревожащим взглядом, точное определение которому она придумать не могла.

Только сейчас, осознав свою наготу, она хотела прикрыться, но нашла эту мысль забавной: то, что уже видели глаза, стереть невозможно.

— Иди ко мне, Юра, — сказала она, почувствовав, что сейчас нужны только эти слова.

Филатов погасил свет и запер изнутри на задвижку дверь бани.

К утру в бане стало прохладно. Зина проснулась первой, но еще несколько минут лежала, прижавшись всем телом к мирно посапывавшему Филатову. В окно заглядывал хмурый рассвет, где-то хрипло орал петух. Зина с трудом поднялась, почувствовав, как затекла каждая косточка. То, что они постелили на широкий полок все, что нашлось подходящего, помогло мало. Девушка оделась и вышла во двор. Вернувшись, она увидела такое, от чего ее тело покрылось пупырышками озноба: Филатов в одних трусах стоял возле колодца с ведром в руках. Вот он поднял его и вылил себе на голову ледяную воду, причем сделал это с удовольствием.

— С добрым утром, — сказал он, заметив журналистку. — Умыться не желаешь?

— Юра, я в «моржи» не записывалась, — сказала она дрожащим голосом. — Одевайся, а то как бы Катя не вышла.

Филатов ничего не ответил, но вернулся в баню и стал растираться махровым полотенцем. Вскоре он появился во дворе полностью одетым.

— Все спят небось, — заметил он и отправился к дому, в дверях столкнувшись с сонным Петровичем. Тот что-то пробормотал и пошел в сторону деревянного покосившегося туалета.

В доме раздалась трель Зининого мобильника. Девушка стремглав бросилась в горницу.

— Да…

— Зина? — Это Борис. Я кое-что разузнал. Надо, чтобы ты срочно приехала.

— Понятно. Где встречаемся?

— Я сегодня на сутки заступаю, так что приезжай прямо на Петровку. Снизу позвонишь.

— Почему на Петровку? — не поняла девушка.

— А потому. Я уже неделю в убойном отделе работаю. Перевели с территории. Так что поздравь с повышением.

— Ну, ты даешь! И ни слова не сказал!..

— А ты мне сколько не звонила, бяка малая? Сам же я настолько занят был, что с ног валился. Сразу гору дел навалили… Ну ладно, до встречи.

Быстро проглотив кофе и бутерброды, Филатов и Зина сели в машину, оставив Пака с Петровичем охранять дом. За джипом тронулся черный «форд» с атаманом и казаками. Больших разборок на сегодня не намечалось, но атаман настоял на вооруженном прикрытии, мол, подстраховаться не помешает. Филатов возражать не стал.

Около десяти утра Филатов остановил машину неподалеку от здания ГУВД Москвы. Зина позвонила капитану Нахалкину и договорилась о встрече.

— У меня пятнадцать минут, — сказал Борис, подсаживаясь в машину. — Так что давайте быстрее.

— Познакомься, Боря, это Юра. Он работал охранником у Васнецова. Ну, того, которого убили…

Взгляд, которым после этого окинул Филатова капитан, выражал все что угодно, только не доброжелательность. Он даже замялся, решая, стоит ли при Филатове озвучивать полученную информацию, но Зина проницательно сказала:

— Юрий абсолютно надежен. А к вечеру, возможно, ты будешь знать столько, что за час раскроешь несколько «глухарей».

— Ну ладно, — поморщился капитан. — Слушайте, — он достал блокнот. — Карлович Николай Янович, 1983 года рождения, образование среднее, в 2003–2004 годах работал охранником в фирме «Дорога ЛТД», — Борис выразительно посмотрел на Филатова, на лице которого ничего не отразилось. — В последнее время числился грузчиком рыбного магазина «Океан». Убит вчера при невыясненных обстоятельствах у себя на квартире. Подробности убийства нужны?

— Желательно, — сказала Зина.

— В квартире найдены три трупа, кроме хозяина. Тела принадлежат боевикам группировки некого Гуссейна Гасанова. Среди них — его приближенный по кличке Махно… Данные на него нужны?

— Нет, — лаконично ответила Зина и посмотрела на Филатова. Тот едва заметно кивнул. — Спасибо, Борис. Все, что ты сказал, очень важно. А про его связи что-нибудь известно?

— Ближайший друг — Чуясов Виталий Евгеньевич. Вместе работали охранниками у покойного Васнецова, — капитан сделал красноречивую паузу, и Филатов понял: милиция в курсе того, что Василий Васильевич жив и уже почти здоров, но распространяться об этом не считает нужным. — Чуясов проживает в Марьино, на улице Донецкой. Надеюсь, он не помрет до вечера? — безо всякого перехода спросил милиционер.

— Если помрет, то не с нашей помощью, — ответила Зина.

Дома Чуясова не оказалось. Трубку в его квартире сперва никто не снимал, потом заспанный и раздраженный женский голос сообщил, что этот мудило еще в пятницу уехал к другу на дачу, ее, понятно, с собой не взял и обещал появиться только сегодня к обеду, но это проблематично, поскольку этот… — далее следовали эпитеты, характеризующие Виталия Евгеньевича не с самой лучшей стороны.

— Ждать будем? — спросил атаман, с которым Филатов поделился свежей информацией.

— Придется, — кивнул Филатов. — Сотовый его заблокирован, так бы придумали повод вызвать товарища в город. О смерти Карловича он скорее всего не знает. Менты этого Чуясова тоже не нашли, судя по всему.

— Слушай, а может, этого Гуссейна пока пощупаем? — предложил атаман. — А то как бы он сам на этого парня не вышел. Мало ли, в ментовке утечка. Ты вот информацию без труда получил…

— Щупать Гуссейна мы пока не будем, — заявил Филатов. — У меня касательно его другие планы. Да не беспокойся, он уже покойник. Я этой сволочи Витю Градского не прощу.

В голове Филатова уже созрел замысел, до окончательного оформления которого не хватало мелочи. Эту мелочь должен был преподнести Чуясов. И тогда…

Ждать пришлось долго. Наблюдение за подъездом дома, в котором жил очередной, по милицейской терминологии, «фигурант», организовали по всем правилам науки. Пять человек — сам Филатов, атаман, двое казаков и Зина — сменялись каждые полчаса и отслеживали подходящих по возрасту людей, входивших в подъезд. Повезло казаку по имени Леонид. На его глазах из подъехавшей к дому машины вышел не совсем трезвый парень и, нетвердой рукой нажимая кнопки домофона, потребовал открыть дверь. «Фольксваген», на котором он прибыл, сразу же тронулся с места и скрылся за поворотом. На всякий случай казак запомнил номер и по мобильнику позвонил Филатову. Тот выслушал и велел Леониду оставаться на месте.

— Еще раз здравствуйте. Не появился ли еще Виталий? Появился? Спасибо. Это из милиции беспокоят, капитан Арбузов, — Филатов решил применить изъятое у запертого в подвале бандита удостоверение. — Я сейчас поднимусь.

Через несколько минут Филатов вошел в квартиру Чуясова и махнул красной корочкой перед носом хозяина, от которого разило таким перегаром, что ко всему привычный десантник начал дышать ртом.

— Где мы можем поговорить?

Чуясов махнул рукой в сторону кухни. На заднем плане маячила его жена, полная блондинка, одетая в спортивный костюм, подчеркивающий ее выдающиеся прелести.

Филатов прошел на кухню, закрыв за собой дверь, сел за стол, для вида вытащил блокнот и спросил, не желая терять время и разводить допрос по всей форме:

— Давно ли вы, Виталий Евгеньевич, видели своего друга Николая Карловича?

Спина Чуясова, который копался в холодильнике, напряглась. Он повернулся, держа в руке початую бутылку водки, которую поставил на стол перед Филатовым.

— А что с ним случилось?

— Ответьте на вопрос!

— В четверг. Я его на дачу звал, но он сказал, что у него какие-то дела.

— Вы вместе работали в охране фирмы «Дорога ЛТД». В каких отношениях ваш друг был с руководителями фирмы? Отвечайте подробно, дело серьезное.

— Да что с ним случилось, в конце концов?

— Его вчера убили.

Чуясов замер. Потом отвинтил пробку и присосался к горлышку бутылки. Десантник не стал ему мешать, что сделал бы на его месте любой мент. Он небезосновательно посчитал, что водка быстро развяжет язык. И не ошибся.

— Говорил я ему, чтобы с этой змеюкой не связывался, — слегка заикаясь, произнес Чуясов. — Не довела она его до добра…

— Кого вы имеете в виду? — уже предполагая, чье имя назовет друг убитого Карловича, уточнил Филатов.

— Кого-кого… Бл…ь эту, женку Васнецова. Она его еще тогда в постель затащила, а потом к себе в магазин устроила. Типа рыбу грузить… Коля, Коля…

У Филатова неприятно защемило в груди. Для того, чтобы подозрение переросло в уверенность, не хватало одного: мотивов. Действительно, не Юлия же организовала убийства московских авторитетов! Это не укладывалось у десантника в голове. Он задал Чуясову еще несколько вопросов, из ответов на которые выяснилось, что тот жутко не любил жену своего бывшего патрона.

— Вас еще вызовут, — внешне спокойно произнес Филатов, хотя внутри все бурлило.

Открывая двери кухни, он чуть не зашиб неповоротливую супругу Чуясова, которая подслушивала разговор. Не обращая на нее никакого внимания, Филатов прошел в прихожую, сказал «до свидания» смущенной хозяйке и спустился во двор.

Казаки и Зина ждали его в джипе. Усевшись на сиденье водителя, он хмуро произнес:

— Не требуйте подробностей, хлопцы. Все так запуталось, что… Короче говоря, дальше я буду действовать сам. Тебе, Максим, и вам, ребята, огромное спасибо. Теперь можете ехать по домам. Мы сами справимся. Только вот что: проконтролируйте, что с телом Павла, царствие ему небесное, и мы вчера закрыли в бункере под котельной, — он назвал адрес, — одного бандюгана из гуссейновских. Если со мной что-нибудь случится, сдайте его куда надо. А лучше просто отпустите. Завтра к вечеру, чует мое сердце, вся эта бодяга закончится.

Попрощавшись с казаками, Филатов тронулся с места и направил джип в сторону парка 850-летия Москвы. Было пасмурно, небо затянули тучи, стал накрапывать дождь. Он молча вылез из машины, открыл дверь для Зины и предложил:

— Давай пройдемся к набережной. Только капюшон накинь, моросит.

Они долго молчали, шагая по аллее между голыми деревьями к берегу Москвы-реки. На душе у десантника было еще более пасмурно, чем в этот мартовский вечер. Он не знал, как начать разговор и стоит ли его начинать вообще. Наконец принял решение.

— Кажется, Зина, я знаю, кто за всем этим стоит, — сказал он и поведал девушке все, не упомянув только самых интимных подробностей. После сегодняшней ночи он считал, что лгать Зине не вправе.

— Ты считаешь, что эта женщина — причина всего, что произошло? Неужели она затеяла этот передел? Это нереально. Но если все-таки ты прав, за ней, безусловно, кто-то стоит. И этот «кто-то» — очень могущественный человек.

— Не знаю, Зина. Видит бог, я отдал бы слишком много, чтобы это оказалось не так. Но если она виновна — приговор будет подписан.

— И кто же вынесет этот приговор? — с дрожью в голосе спросила Зина.

— Я люблю ее, и моя пристрастность в этом случае превращается в грозное оружие. Если она утопила мою любовь в крови — для нее есть только один судья.

— Ты? Или Бог?

— Нет, только она сама.

Филатов закурил, пуская дым в черные ветви дерева, на которые падал свет одинокого фонаря.

— Зина, милая, остерегайся дорог, сужающих вероятности будущего. Они уведут тебя от познания бесконечности в опасные, порой смертельные ловушки. Ни одна проблема не имеет абсолютно правильного решения, Зина. Я не надеюсь дожить до того времени, когда человеческое сознание согласится с теоремой, которую я уже принял как аксиому: надо разрешить разнообразие. Пьедестал цивилизации — монолит Закона — неустойчив. Так почему я, не совершивший деяния, а только наблюдавший за ним, имею право единственно верного высказывания? И почему ты сама осмеливаешься провоцировать меня на то, чтобы я вынес приговор? Только потому, что любовь — самый последний судия? Нет, Зина, — голос Филатова становился все тише. — Не любовь становится судьей. Любовь — это люди. Люди слепы, люди пристрастны. Самый жестокий судья самому себе — сам преступник.

— Юра, а если этот преступник считает, что прав на все сто процентов? Как Гитлер, как Сталин? И ему верят?

— Не тот масштаб, Зина.

— Я все-таки не понимаю. Почему она? Как происходит выбор человека для такой огромной цели? Я не согласна, Юра, что масштаб не тот…

Поднять на дыбы столицу огромного государства — это задача для великого человека.

— Она владеет какой-то странной харизмой, — задумчиво произнес Филатов. — Знаешь, у человека может быть невероятный талант, умение делать что-либо лучше любого человека на свете… Но если Бог обделил его харизмой — он не пробьется, так и останется желчным непризнанным гением. И наоборот — можно ничем в плане способностей, таланта, профессионализма не выделяться, но обладать этим неуловимым качеством — и стать на Путь Великих. Харизма на весах Вечности перевешивает талант и добродетель. И вот тебе яркий пример — Юлия. Если, конечно, я не ошибся, на что очень надеюсь.

— Ты не ошибся, Юра. Помнишь, ты говорил, что Костя видел в том доме свой рисунок, а ты его еще убеждал, что он просто похож? Теперь я все поняла. Это его мать отправила людей разбираться с Гуссейном, а когда выяснилось, причем совершенно случайно, ведь ты ей ничего не говорил, что мальчик у него, — отправила сына в какую-то из своих резиденций, которую часто посещает. И что мешало любящей матери повесить у себя в комнате рисунок любимого сына? Вот так-то. А теперь, Юрочка, проводи меня домой. Я так устала за последние дни, ты не представляешь. Сегодня хочу выспаться, а завтра я в твоем распоряжении. Завтра — и всегда.

Филатов обнял девушку, которая, по сути, только что объяснилась ему в любви, поцеловал в губы и повел к выходу из парка.

Через полчаса они подъезжали к Зининому дому. Филатов хотел высадить ее у подъезда, но девушка попросила:

— Юра, давай пройдемся немного, перед сном полезно!

Десантник припарковал джип, Зина взяла его под руку, и они медленно пошли по тротуару. Было около одиннадцати вечера, в домах светились окна, но желающих в субботний мартовский вечер прогуливаться под дождем было немного. Только метрах в двухстах впереди маячила невысокая фигура — наверное, подросток возвращался домой с дискотеки.

Юрий и Зина тихонько разговаривали — не о проблемах глобального характера, а так, о грибах да о погоде. Внезапно десантник ощутил смутное беспокойство и заметил, как из бокового переулка вышел высокий мужчина в длинном плаще, постоял минуту и отправился вслед за подростком.

— Смотри, точь-в-точь иллюстрация к твоей статье про маньяков-педофилов, — сказал тихо Филатов. — Не спеши, давай-ка мы за ними приглядим.

Зина тоже что-то почувствовала и крепче прижала к себе локоть Филатова. Держась поближе к стенам домов, они прошли еще метров триста и увидели, что подросток завернул во двор, следом за ним, ускорив шаг, почти бегом устремился преследователь.

Филатов и журналистка переглянулись и, не сговариваясь, прибавили скорость. Десантник вынул из наплечной кобуры пистолет, девушка нашаривала в сумке неразлучный фотоаппарат.

Во дворе было хоть глаз выколи. Немногочисленные освещенные окна не рассеивали, а только подчеркивали кромешный мрак. Филатов замер, прислушиваясь, и через несколько секунд вздрогнул от звука удара и раздавшегося вслед приглушенного вскрика.

Десантник бросился на звук, стараясь производить как можно меньше шума. Зина поспевала следом. Обогнув трансформаторную будку, они услышали чье-то частое дыхание. И, как это часто бывает в книгах, но редко в жизни, висевший на стене соседней девятиэтажки ртутный фонарь, который до этого только злобно шипел и светил не ярче двадцативаттной лампочки, вдруг вспыхнул! Сцена, которую увидели Зина и Филатов, не оставляла никаких сомнений в том, что пареньку, лежавшему лицом вниз на столе, где мужики летом сражались в домино, крупно повезло. Маньяк уже стягивал со слабо сопротивлявшегося подростка джинсы и трусы.

— Зина, снимай! — приказал Филатов и бросился вперед, рассчитав так, чтобы не закрывать обзор Зине, которая раз за разом нажимала спусковую кнопку своей цифровой камеры.

Маньяк не успел ничего понять. Пять секунд отделял первый сделанный Зиной кадр от второго. Третий снимок запечатлел уже потерявшего сознание насильника — Филатов рукояткой пистолета ударил его по затылку, в глубине души надеясь, что тот останется жив. Мерзавцу лучше было бы помереть — в тюремной камере с ним сделали бы то, что он сам делал со своими жертвами.

Оглушенный обрезком трубы мальчишка стал потихоньку приходить в сознание. Он еще ничего не соображал, и Юрию самому пришлось натягивать на него сорванную одежду.

Уверившись, что с мальчишкой все в порядке, он сказал:

— Ты этому Борису майорские погоны обещала? Звони ему, он как будто дежурит.

Зина беспрекословно набрала номер.

— Борис? Зина. Ты не на выезде? Слава богу. Бери бригаду или кого там надо и выезжай… — она назвала адрес. — Учти, за повышением едешь. Мы маньяка поймали, того самого. Случайно. Да, с поличным. И «скорую» не забудьте вызвать. Да нет, живой. Все, ждем.

Менты, бывает, иногда приезжают вовремя, особенно когда едут за повышением. Уже через пятнадцать минут микроавтобус с полным «боекомплектом» — дежурный следователь прокуратуры, оперативники и криминалисты с судмедэкспертом — прибыли на место. К этому времени маньяк зашевелился, и Филатову пришлось связать его валявшимся тут же куском проволоки. Зина фиксировала на камеру каждое его действие, предвкушая, как завтра она вывалит на стол редактору гору фотографий. Такое в карьере журналиста случается очень редко и служит подтверждением его удачливости. А удачливого репортера с руками оторвут в любом СМИ — от агентства «Рейтер» и «Нью-Йорк Таймс» до «Комсомольской правды» и «НТВ». Правда, своему «Московскому бульвару» она пока изменять не собиралась.

Наученная горьким опытом, девушка спрятала фотоаппарат в сумку, решив предъявить следствию снимки не ранее чем завтра, когда они благополучно будут переписаны в ее рабочий компьютер. Иначе она просто могла бы их больше не увидеть — милиция ведь не любит возвращать предоставленные ей журналистами материалы. Впрочем, улик хватало и так: маньяк с расстегнутой ширинкой, всхлипывающий пацан, которого Зина успокаивала с той минуты, когда он понял, что с ним могло произойти, обрезок трубы и двое свидетелей — она и Филатов.

К Зине и Юрию подбежал выскочивший из микроавтобуса Борис, вслед за ним следователь; другие оперативники и эксперты слаженно занялись преступником, на которого сразу надели наручники, и потерпевшим.

— Ну, елки-палки, вы даете! Как? Что? Откуда? Где вы его взяли?

— На дороге нашли. Запиши на свой счет — мол, с помощью нештатных сотрудников… и так далее, — подколола Зина оперативника.

Тем временем следователь начал предварительный допрос Филатова, который лаконично обрисовал обстоятельства дела и добавил:

— Жителей домов опрашивать нет смысла. Они вряд ли что-нибудь слышали, мы тут минут двадцать, за это время во дворе никто не показывался.

— Вы уж не обессудьте, но придется нам всем подъехать на Петровку, — сказал следователь. — Постараемся вас долго не задержать и по домам развезем.

— Не нужно, — отказался Филатов. — У меня машина в квартале отсюда, просто Зина захотела пешком пройтись. Если бы не это, пацану были бы кранты…

На Петровке с Зины и Юрия сняли подробные показания, отдельно занялись парнишкой, а маньяка оставили на завтра — говорить он еще не мог: Филатов хорошо приложился рукояткой пистолета. Его «ПМ» сперва хотели изъять как вещественное доказательство, но Зина шепнула Борису пару слов, и назревавшая проблема как-то сама собой исчезла.

Часа в три ночи Филатов вышел в туалет, а Зина, о чем-то уже долго напряженно думавшая, отозвала капитана Нахалкина в сторону и тихонько, так, чтобы не услышали находившиеся в комнате сотрудники, шепнула:

— Борис, есть сведения, что к переделу в Москве причастна Юлия Васнецова. Но о том, что это я тебе сказала, ни в коем случае не должен узнать Филатов. Он ее любит. И хочет сам все проверить. Я тебе это сообщила, потому что уверена в том, что она очень «при делах». А Юра может натворить глупостей, он слишком честный, но немного романтик. Проверь ее по своим каналам, но ему в любом случае не мешай. Хорошо?

— Так, может, он сам, как ты говоришь, «при делах»? — спросил сразу насторожившийся Нахалкин.

— Нет, это он сам мне сказал. И если выяснится, что она виновата, у него рука не дрогнет. И вот еще что. Может быть разборка с неким Гуссейном… — знаешь такого?

— А кто ж не знает…

— Так вот, это просто для сведения. Он ее сына похитил и у себя держал несколько дней. Она пока не в курсе, что мальчик на свободе. Подожди, — подняла она руку в ответ на нетерпеливый жест капитана. — Где он — я тебе не скажу, хоть ты меня режь. Это сможет узнать только его отец. Никто не получит доступа к парню, пока Филатов не позволит. Только прошу тебя, будь максимально корректным. Филатов мне очень дорог, очень дорог… И я не хочу пожалеть о том, что была с тобой откровенна.

— Не пожалеешь, — уверил ее капитан, и только его едва заметно дернувшаяся щека говорила о том, что отставленным ухажерам лучше не давать в руки оружия против ухажеров более удачливых.

ГЛАВА 25

Отдел по борьбе с тяжкими насильственными преступлениями МУРа стоял на ушах. Капитан Нахалкин, проработавший здесь в буквальном смысле без году неделю, благодаря умелому подбору кадров внештатных сотрудников поймал знаменитого маньяка, который вот уже второй месяц терроризировал всю Москву. Причем поймал с поличным, так, что и доказательств искать не надо — все как на ладони. Такого даже знаменитой Каменской не снилось. Везет же людям!

На планерке Нахалкина, само собой, хвалили и ставили в пример. Но тем не менее рядовые сотрудники были немало удивлены, когда капитану приказали остаться на заседании оперативного штаба по раскрытию невиданного по масштабам отстрела криминальных авторитетов. В этот штаб входили представители генеральной прокуратуры, ГУБОП, МВД, ФСБ, а возглавлял его один из заместителей министра внутренних дел России.

Борису, который пока имел на погонах всего четыре маленькие звездочки, было и боязно и лестно оказаться за одним столом с двумя генералами, четырьмя полковниками и старшими советниками юстиции. Все эти люди с большими звездами, кроме одного — начальника отдела, в котором работал Нахалкин, — не обращали внимания на капитана, скромно сидевшего на дальнем от заместителя министра конце длинного стола в кабинете начальника МУРа. И только полковник Кононов знал, что этот молодой оперативник — его козырная карта. После успешного раскрытия преступлений такого рода на плечи офицеров начинает сыпаться самый настоящий звездопад. А полковник не имел ничего против того, чтобы стать генералом.

Заседание штаба открыл заместитель министра, курировавший криминальную милицию России. Ему уже доложили, что сотрудники МУРа нынче ночью отличились и взяли маньяка, поиск которого он лично держал на контроле. Но что такое какой-то задрипанный педик по сравнению с несколькими десятками авторитетнейших воров столицы? Тем более что за выходные были совершены еще четыре более или менее успешных покушения на оставшихся в живых видных уголовников.

Огласив эту информацию и напомнив, что дело на контроле у Президента и мэра Москвы, генерал-лейтенант посмотрел в сторону Кононова и буркнул:

— Докладывайте, полковник. Можете не вставать.

Кононов открыл папку с бумагами и, предвкушая эффект, который произведет его доклад, точнее, последняя его часть, начал:

— Версии, которые возникли в ходе расследования обстоятельств взрыва в ресторане «Олимп», отрабатывались в течение двух суток. Основным, так сказать, техническим фигурантом остается администратор этого ресторана Екатерина Гусарова. Она — единственная, кто отсутствовал там в момент взрыва. Связи Гусаровой отрабатывались, но никаких новых направлений не выявлено. В субботу оперативная группа побывала на квартире администратора и обнаружила там следы очень серьезного столкновения с применением огнестрельного оружия. По свидетельству соседей, вечером в пятницу на квартире Гусаровой происходила пьянка, затем завязалась драка. Участников предположительно было пятеро. Хозяйка квартиры и ее гости исчезли, равно как и все остальные участники драки. Местонахождение Гусаровой до сих пор неизвестно. За период 26–27 марта совершены четыре покушения на так называемых воров в законе и авторитетов. Убиты Карманов Геннадий Яковлевич, 1958 года рождения…

— Не оглашайте, полковник, это всем известно, — поморщился заместитель министра. — Нас интересуют новые версии и новые фигуранты.

Кононов откашлялся и заявил:

— В ходе сбора оперативных данных выяснилось, что к преступлению может быть причастна некая Васнецова Юлия Трофимовна, директор магазина «Океан». Она же — супруга генерального директора фирмы «Дорога ЛТД» Васнецова Василия Васильевича, раненного в результате покушения 23 марта сего года. В настоящее время проверкой этой версии занимается группа под руководством капитана Нахалкина. Именно его «источник» сообщил эту информацию. И надо сказать, что за несколько часов, прошедших со времени получения данных, группа Нахалкина, которой разрешено было привлекать ресурсы смежников, — он поклонился в сторону полковника ФСБ, — добилась немалого успеха.

Кононов не собирался приписывать лично себе все заслуги подчиненных. Их успех — это в первую очередь его успех. Тем более что подсидеть его Нахалкин не мог — капитаны подсиживали полковников только в недоброй памяти тридцать седьмом году. Да и промахнись капитан, вся ответственность падет на него, а не на шефа. Впрочем, тут промаха, похоже, не было.

Генерал-лейтенант воззрился на Нахалкина, словно на препарат, который ранее собирался рассматривать под микроскопом, а теперь понял, что тут, по меньшей мере, нужен бинокль. Заметив круги под глазами молодого человека, он понял, что тот уже несколько суток не спал.

— В ходе разыскных мероприятий выяснилось, — продолжал полковник, — что гражданка Васнецова связана с криминальными структурами, которые контролируют добычу рыбы на Дальнем Востоке. Насколько тесная эта связь и могли ли эти структуры инициировать передел сфер влияния в Москве, за которым, очевидно, произойдет и всероссийский передел, сейчас выясняется. Есть и данные, позволяющие предположить ее связи с непосредственными исполнителями взрыва в «Олимпе».

За слова, сказанные на таких заседаниях, всегда приходится отвечать очень серьезно. Поэтому генерал не стал дотошно выяснять подробности, логические цепочки, не стал даже требовать обоснования версии. Он понимал, что за версией полковника стоит напряженнейшая работа, которая в кратчайшие сроки позволила дать расследованию новое направление.

И направление это было весьма перспективным. «Рыбная мафия», которой несколько лет назад был нанесен ряд ощутимых ударов, снова поднимала голову. Миллиарды, которые зарабатывали дальневосточные «рыбные бароны», вполне могли бы пойти на криминальный передел России. А уж этот неуловимый Нарьянг, настоящего имени которого не знали даже начальники областных и краевых управлений ФСБ! Некоторые считали его легендарной фигурой, но самые высшие эшелоны генералитета российских спецслужб были другого мнения.

До сих пор руководство ФСБ и МВД считало, что держит бывшего комсомольского работника под контролем. Но последние события показали, что Сарецкий, он же Нарьянг, — а кто другой мог инициировать такой беспредел? — был гораздо более амбициозным человеком, чем полагали генералы.

Все это промелькнуло в голове заместителя министра за несколько секунд. «Надо же, — думал он, пока Кононов излагал план расследования, — простой капитан, тридцати еще нет, а в такую бучу влез… Это надо быть необыкновенным везунчиком».

— Стоп, стоп, — прервал он полковника. — А не ты ли, капитан, нынче маньяка поймал?

Все заулыбались, а Нахалкин вскочил и вытянулся во фрунт. Это был его звездный час. Теперь — или никогда!

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант! Так получилось… — он явно стушевался под доброжелательными взглядами больших начальников.

— Хороших работников растите, полковник, — обратился заместитель министра к Кононову. — Если та версия, о которой вы доложили, окажется стоящей, то… Федор Константинович, — обратился он к полковнику ФСБ, — вы уж окажите помощь. Лавры как-нибудь поделим.

— Непременно, — ответил тот. — В Приморье всех подняли. Но на эту Васнецову у нас ничего нет. Кроме того, что она дочь нашего бывшего сотрудника, который не раз выезжал в командировки в тот регион. Этот вектор мы тоже отрабатываем.

— Значит, так, — подвел итог генерал. — Вячеслав Сергеевич, — обратился он к следователю прокуратуры Крутову, — собирайте непосредственно занятых в отработке версии людей и… Короче, вам с Кононовым карты в руки. Все расследования, за исключением самых важных, приостановить. Людей — на взрыв в «Олимпе». Трое суток сроку. Справитесь?

— Может, и раньше, — сказал Кононов, обменявшись взглядом с капитаном.

Минут через двадцать, решив некоторые технические вопросы, Кононов со своими сотрудниками переместился в свой родной кабинет. Крутов, который был совершенно не в курсе последних событий, рвал и метал. Остановив полковника в коридоре, он чуть было не взял его за грудки:

— Жора, ты что, охренел?! Как это понимать?

— Да ладно, Вячеслав. Ты же слышал, что Заметалин сказал, — лаврами сочтемся. А вообще, извини. Это мы, а не вы, прокурорские, на казарменном положении.

— Ладно, пока все побоку. Пошли, нас ждут.

— Докладывай, Борис, — устало сказал полковник, устраиваясь в кресле. — На тебя сейчас вся надежда.

Нахалкин судорожно сглотнул. Путь к генеральским — в перспективе, а пока к майорским погонам лежал через этот длинный дубовый стол, в противоположных торцах которого сидели капитан и полковник.

— Я не все доложил, — сказал Борис, поежившись. — У Васнецовых похитили сына. Это произошло 19 марта. Я проанализировал ситуацию, и вышло, что в этом похищении принимали участие Боровиков и Садальский, компаньоны его отца. 24 марта их нашли убитыми. На дачу, которая за некоторое время до этого была куплена Садальским, было совершено нападение. Погибли все охранники, — они работали на банк «Славянский кредит», сын Васнецовых пропал. По моим данным, нападение осуществили боевики из группировки Гуссейна.

Утром в четверг на базу Гуссейна в районе Павловского Посада было совершено нападение. Тринадцатилетний Константин Васнецов в это время находился на этой базе, и нападавшие увезли его с собой. Где он находится теперь — мне неизвестно. Зато известно моему информатору, который выдвинул условие: ребенка отдадут только отцу. Дальнейшая схема операции мной разработана, но…

— Что «но»? — заорал Кононов. — Дальше давай!!

— Нам запрещены провокации, — произнес Крутов.

— Это вам запрещены, — отбрил полковник. — А для нас ваши пресловутые «провокации» звучат как «оперативные мероприятия». Дальше, капитан!

— Дальше… Я не знаю, какими ресурсами я могу пользоваться…

— Всеми, капитан, всеми!

— А если так, то придется прибегнуть к тем самым «провокациям», которых так не любит подполковник Крутов. — Нахалкин сознательно привел звание старшего следователя, полученное им в милиции, где он раньше служил. — Муж Васнецовой долечивается в «Склифе». Он уже в состоянии забрать своего сына оттуда, где тот находится. Это — первое. И второе: этого пацана мы сделаем приманкой для его матери, как бы гнусно это ни выглядело.

— Этого не будет, — твердо заявил Крутов. — Я служил в вашем отделе, я знаю, как… Вы что, хотите сына против матери… — следователь задохнулся от возмущения. — Я этого не позволю.

— Позвони заму Генерального, — злорадно порекомендовал Кононов. — Если и Муратов не позволит…

Крутов потянулся к телефону спецсвязи. Задав, вопрос своему шефу, он выслушал ответ, закрыл глаза и произнес:

— Во что вы превратились… Сволочи. Делайте что хотите, свиньи несчастные. Сына… против матери… Ладно. Я это дело доведу до конца. Но я сделаю все, чтобы парень не пострадал. И поймите, дурни, что пацана пасет кто-то очень-очень крутой! И даже не пасет, как говорят уркаганы, а защищает, как говорят нормальные люди… Вашу мать…

Следователь поднялся из-за стола и вышел из кабинета, в котором он в свое время проводил планерки в качестве заместителя начальника отдела. Крутов не предполагал, что самоустранение его от расследования приведет к последствиям, которых он так хотел избежать.

МУРовцы переглянулись. Оперативники не привыкли к такой откровенности, тем более исходящей от бывшего коллеги. Преодолев смущение, полковник Кононов произнес:

— Капитан Нахалкин, ваши предложения.

Филатова разбудил звон часов, отмеривших в прихожей восемь ударов. Десантник провел рукой по прохладной простыне и понял, что Юлия в очередной раз оставила его одного. На столе не было даже записки, а на кухне ничто не говорило о том, что ему предложили самому приготовить завтрак.

Десантник откинулся на подушке, вспоминая разговор, которого он всей душой хотел бы избежать.

— Юля, я тебе не во всем признался, — сказал он, когда начался отлив океана страсти, надолго затопившего комнату. — Я знал, где был Костя…

Юлия приподнялась на локте и спокойно посмотрела на него.

— Я была в этом уверена, Юрочка. Иначе ты не смог бы прийти сюда и ласкать меня… Неужели ты думаешь, что я, сорок лет прожившая на этом свете, не чувствую человека, которого прижимаю к себе?

— И подробности знаешь?

— Откуда? Юра, родной мой, я чувствую сердцем, а не разумом, я просто баба, а не компьютер, я мать, а не следователь МУРа. Ты что, считаешь меня окончательной мразью? Представляешь, что я, не будучи уверена, что мой сын в безопасности, стала бы трахаться с человеком, который был должен его охранять и позволил каким-то гадам его похитить? Нет, Юра. Я предчувствовала, что компаньоны моего мужа хотят на него «наехать». Я тебе уже про это говорила. Я даже тебе признаюсь, что не без моего участия они получили свое. Но… Я не знаю, кто увел Костю с этой маршальской дачи.

— Гуссейн, — коротко сказал Филатов. Он лежал рядом с Юлией, закинув руки за голову.

Женщина встала с постели, подошла к окну, раздвинула шторы. В свете фонаря, пробивавшемся сквозь оконные стекла, ее силуэт казался выточенным из мрамора. Филатов вспомнил, что такой образ уже приходил ему на ум, и грустно сказал:

— Закон и любовь несовместимы, Юля.

— Это предупреждение? — резко повернулась она. — О чем ты меня предупреждаешь? Кто такой Гуссейн?

— Кроме того, он разведал кое-что о взрыве в «Олимпе». Откуда я это узнал — не спрашивай. Информация дошла до меня случайно.

— И все-таки? Я не понимаю, какое отношение я имею к какому-то Гуссейну и этому взрыву?

— Никакого, — ответил Филатов. — Но раз Костя был у него, значит, ему до сих пор грозит опасность.

— Значит, ты не знаешь, где теперь мой сын?

— Нет, — отрезал Филатов. — Теперь ты захочешь, чтобы я ушел? Я ведь не выполнил своей задачи, не нашел Костю.

— Я еще раз спрашиваю, Юра: кто такой Гуссейн и где его искать?

— Бандюга, — равнодушно сказал Филатов. — Он прятался до сих пор, а теперь я знаю, где он всплыл. Но Кости у него уже нет.

— Юра, я последний раз спрашиваю: где этот Гуссейн?

— В Зябликово, — он сказал адрес. У него там квартира и охраны немерено. Но Кости там нет, это я сразу говорю.

— Ладно, проверим, — тихо сказала Юлия и улеглась рядом с Филатовым. — Давай спать, Юрик, завтра понедельник — день тяжелый.

Филатов оделся и вышел из спальни. Василиса Романовна, которая на этот раз была дома и в эту минуту проходила по коридору, окинула его неприязненным взглядом и отвернулась, даже не предложив позавтракать. Десантник накинул куртку, спустился по лестнице и поехал домой, зная, что, если произойдет что-то важное, его найдут.

По дороге он набрал телефон Пака, которому накануне предусмотрительно оставил мобильник. Тот ответил сразу.

— Пак? Это я. Как у вас?

— Порядок, — раздался насмешливый голос корейца. — Не знаю, как от девушек отбиться. Катя все тебя спрашивает, а Таня Костика обхаживает. Сейчас гулять пошли. Да не беспокойся, вчетвером и в сопровождении Петровича! У тебя что?

— Пустота, и звезд не видно.

Кореец помолчал.

— Ты не шути с этими вещами, идущий. Возможно, тебе предстоит встретиться с таким предательством, которого ты, даже с твоим огромным опытом, представить не можешь.

— Ты это знаешь или просто так… предвидишь? — спросил озадаченный Филатов.

— Чувствую. Будь здоров. — Пак отключил связь.

Когда десантник, заехав по дороге в магазин и затарившись спиртным и закуской, подрулил к своему подъезду, на лавочке его ждала совершенно немыслимая компания. И если к виду вечных и постоянных Гали и Геры он привык, то белорусского Шурика через месяц после знакомства с ним он увидеть не ожидал.

Гера был пьян «вусмерть» и валялся на асфальте, представляя из себя прекрасную мишень для плевков прохожих и дубинок невыспавшихся ППСников. Шурик откачивал как мог пьяную Галю и, увидев появившегося во дворе Филатова, издал торжествующий рев, свидетельствующий о том, что союз двух самых славянских республик имеет право на жизнь.

— Юра, давай их затащим в квартиру, если ты не возражаешь. Поговорим потом…

Хмыкнув, Филатов помог Шурику уложить на диване двух невменяемых алкоголиков и попутно выслушал историю о том, как человек становится бомжем.

— Ты даже не можешь себе представить, Фил, — говорил Шурик, когда они сидели на кухне, в паузах между словами поглощая салат из крабовых палочек, — какой это невероятный труд — работать бомжем. Хоть я всего лишь учитель труда, — учу детей рубанок правильно держать, — но я человек социальный, то есть занимаю в социуме свою нишу. Они же этот социум в гробу видали. И самое главное, я понял, что они ни за какие коврижки в него возвращаться на захотят! Потому что считают свое существование именно работой, ни больше ни меньше. Но если мы работаем на социум… Ну, ладно, ладно, — махнул он рукой, заметив ироничный взгляд Филатова, — если я работаю на социум, то они работают для поддержания жизни. То есть просто-напросто руководствуются инстинктами. И, Фил, как это затягивает!

— По-моему, их затягивает халява, — уточнил Юрий. — То, что им нужно гораздо меньше, чем нам, в плане материальном…

— Им нужно то же, что нужно всем, — веско сказал Шурик, обгладывая куриную ножку. — Поесть и одеться. Не помереть с голоду и не замерзнуть зимой в подворотне. Или ты считаешь, что нам нужно нечто большее? Ладно, не отвечай. Я и так знаю, что ты скажешь. Вопрос в другом. Человек, каким бы развитым духовно он ни был, способен стать бомжем. Именно бомжем по духу, даже если он будет зарабатывать нехилые бабки и днем работать за компьютером. Но ночью он пойдет в город, чтобы собирать пустые бутылки.

— А не от скуки ли это? — спросил порядком захмелевший Филатов.

— От скуки это начинается. Или с похмелья, когда выхода другого нет. Я знал одного мужика из Беларуси, моего земляка, невероятно талантливого алкаша, с журналистским образованием, который к сорока годам стал писать так, что многие предсказывали ему чуть ли не нобелевку. А он по ночам бутылки собирал. И говорил, что «в образ вживается»…

— И что, он этим жил?

— Да нет, были у него деньги… Обычно он ближе к осени чувствовал некий зуд, что ли. И отправлялся на улицу. Или в час ночи, или ближе к утру. Ну да, я понимаю, он после этих походов великие стихи творил, но, если бы ему сказали: «Брось собранные бутылки в Свислочь», он бы не бросил. Он их сдавал утром. Всегда. И покупал самое дешевое вино, и выпивал его. Один, как правило.

— Это патология, — уверенно сказал Филатов. — Нормальный человек…

— А он себя нормальным и не считал. Да ладно, хватит про это. А то всю ночь проговорим о синдроме «люмпенизации» и «асоциальности». Помнишь, что немцы на воротах концлагеря написали? «Каждому свое». На этом и остановимся.

— Подожди, Шурик. А приятель твой остановился?

— Он сказал, что, когда удовольствие перестает быть удовольствием, оно становится работой. А работать бомжем — сборщиком бутылок — он не хотел. И плюнул на это дело.

— Слушай, Шурик, ты меня задолбал этим гением от стеклотары. Откуда вообще у тебя такие мысли?

— У нас деньги кончились, — откровенно признался Шура, — и Галина меня послала бутылки собирать. Я и собирал. Тут какой-то парк поблизости… Московские собиратели тары… это что-то! Я своим расскажу — охренеют! Ты слушай…

Шурик опрокинул маленковский стакан водки и, судя по его изменившемуся положению относительно стола, начал отрубаться.

— Не нужно, — сказал Филатов. — Спать ложись!

ГЛАВА 26

— Снова валить Гуссейна? Зачем? Отчего именно ему такая честь? Он что, стал «смотрящим» Москвы?

Швед не понимал, зачем посылать бригаду на устранение Гуссейна, который, по его мнению, после предыдущего «наезда» уже не представлял никакой опасности.

— «Смотрящим» он не стал, — пояснил Юзеф. — Мне кое-кто шепнул, что он прознал, откуда ноги растут у последних событий. Источник я, само собой, называть не буду.

— Не знаю, не знаю, — с сомнением произнес Швед. — Не мог он ничего прознать. Карловича, который нас на кабак вывел, замочили, да и не знал он, кто за этим взрывом стоит. Мы же его «втемную» использовали. Если бы даже его раскрутили, он показал бы пальцем совсем в другую сторону.

— Кстати, выяснилось, кто вышел на Карловича? — поинтересовался Юзеф.

Швед замялся.

— Там были две какие-то бригады. Остались трупы, принадлежность даже менты пока не смогли выяснить. Мне пообещали информацию сегодня к обеду.

— Только к обеду? — нахмурился Юзеф. — Медленно работаете, Швед. Я чувствую, что без Гуссейна здесь не обошлось. Что ни говори, даже после налета он остался крупнейшим «бригадиром» столицы. У него в распоряжении, по моим данным, теперь человек тридцать-сорок. И если уж мне известен адрес, по которому он прячется, почему бы не решить проблему одним ударом?

— У нас на сегодня запланирован Червонец. Две такие мощные акции в один день? Не потянем. Кроме того, в районе четырнадцати часов станет точно известно, что за трупы остались в квартире Карловича. Так что с Гуссейном предлагаю повременить.

— Ну ладно, — нехотя согласился Юзеф. — Повременить, так повременить. Все, будь на связи. И скажи там, в приемной, чтобы следующий заходил.

Не успел Швед шагнуть за дверь, как в кабинет директора рыбного магазина «Океан» Юлии Трофимовны Васнецовой, в последний год отзывавшейся на «погоняло» Юзеф, оттолкнув с дороги рослого мужчину, ворвалась тетка немыслимых размеров и с порога заголосила:

— Да сколько же можно? Почти на пятьдесят грамм икры обвесили! Я дома проверила — не пятьсот грамм, а четыреста пятьдесят! Я на электронных весах взвешивала!

— Дома взвешивали? — уточнила Васнецова.

— Дома…

— Вот и идите домой. Вы эти пятьдесят граммов по дороге съели.

— Как вы смеете!..

— Не мешайте работать! — повысила голос Юлия Трофимовна и углубилась в бумаги, лежавшие на ее столе. Разъяренная тетка, пригрозив, что будет жаловаться в прокуратуру, вылетела из кабинета, как ядро из крепостной пушки.

«В прокуратуру она будет жаловаться, — печально усмехнулась Васнецова. — На пятьдесят граммов обвесили… Знала бы ты…»

Юлия Трофимовна устало потерла лоб. В последние недели, когда начало осуществляться задуманное год назад ею с Нарьянгом, она часто размышляла над тем, не слишком ли тяжелую ношу взвалила на свои плечи.

По ее подсчетам, количество трупов, наваленное в Москве и области людьми Шведа и Ганса, далеко перевалило за две сотни. Среди новопреставленных были не только криминальные авторитеты, их охранники и прочая шушера, по которой давно плакала тюрьма. Под шальные пули и осколки попадали порой случайные прохожие, иногда даже дети. После второго такого случая (бригада одного из авторитетов оказала сопротивление, и под огонь попала молодая мать с крохотной дочуркой, которую несла на руках) Юлия строго-настрого велела Шведу планировать операции более тщательно, хотя нежелательных эксцессов не удавалось избежать и впредь.

Первое время сам Швед и его помощник Ганс сомневались в выборе своего босса — Нарьянга.

Им казалось, что женщина в силу специфики пола будет не в состоянии вынести на себе неподъемный груз передела сфер влияния. Но уже через несколько месяцев, когда устраненные без лишнего шума некоторые предводители группировок были заменены людьми, которые не знали даже, на кого работают, но готовы были к сотрудничеству с могущественным «синдикатом», их мнение о Юзефе изменилось. Кроме того, эта довольно молодая и в высшей степени красивая женщина начала возбуждать в «лейтенантах» Нарьянга вполне здоровые мужские чувства, на которые, впрочем, она никак не реагировала.

Если уж быть совершенно откровенным, было в Юлии что-то такое, что делало ее лидером. Ей не приходилось произносить длинных речей, во время которых, подобно Гитлеру, потребовалось бы опускать руки в чашку со льдом, чтобы привести в порядок организм, разогретый до невероятной температуры. После нескольких минут общения с ней практически любой человек, которого она хотела привлечь, становился похожим на мокрую глину, из которой можно лепить все, что вздумается.

Швед порой спрашивал себя, как он сам, не признававший на свете ни единого авторитета, за исключением Нарьянга, попал под влияние Юлии. И находил ответ: его дальневосточный босс и эта московская женщина были одинаково сильны. Вот только в чем источник этой силы, он догадаться не мог.

На самом же деле сложилось так, что Юлия Васнецова, тогда еще Отрепьева, с детства определила в себе некие способности, которые, правда, действовали не всегда, зато уж если срабатывали, то эффект превосходил любые ожидания. Много лет спустя, уже заканчивая школу, она впервые столкнулась с похожими способностями, но не в жизни, а на страницах книжки про знаменитого Вольфа Мессинга. Эти способности, как она выяснила, были особого рода гипнозом, врожденной, но пока не развитой у нее возможностью подчинять людей не силой убеждения, логики, а лишь силой внушения. И Юлия начала искать любую информацию о гипнозе и приемах внушения. А ведь в то время в СССР эта тема считалась закрытой почти для всех… Но не для дочери офицера КГБ.

Когда Юлия в первый раз попросила отца, полковника всесильного ведомства, помочь ей разыскать материалы по парапсихологии, тот удивленно поднял брови. Но, рассудив, что этот интерес лишь дань увлечению, которое в восьмидесятые годы вновь охватило «золотую молодежь» страны, задавать вопросы не стал и принес не секретный, конечно, но и не предназначенный для широкой аудитории сборник материалов, в качестве учебника предлагаемый курсантам школ КГБ. Прочитав эту книгу, которую отец строго-настрого велел никуда из дому не выносить, Юлия начала тренировать свои способности и к двадцати годам достигла немалого успеха.

Корректировать поведение людей, да еще так, чтобы они не заметили ничего подозрительного, было очень трудно. Это отнимало столько энергии, что каждый раз Юлия чувствовала себя выжатым лимоном. Поэтому свои способности, которые она уже не считала сверхъестественными, выросшая Юлия использовала только в особых случаях. Действительно, зачем гипнотизировать профессора из Плехановки, когда теорию бухгалтерского учета можно просто выучить?

Но теперь настало время применить Силу. Первым объектом стал несчастный Коля Карлович, которого тем не менее пришлось для усиления воздействия гипноза затащить в постель. После него было еще несколько мужчин и женщин и наконец — Филатов. Он оказался крепким орешком, и задача была решена наполовину: в постель Юлия его затащила, причем испытала с ним необыкновенное удовольствие, но Боровикова и Садальского он убить отказался. И это — человек, за которым десятки трупов! Так что здесь вышла осечка. Впрочем, Васнецова была уверена, что все-таки привязала к себе бывшего десантника, — для таких людей узы симпатии порой сильнее уз, которыми скрепляет кровь, пролитая в совместном преступлении.

Сделав несколько срочных звонков, поговорив с главным бухгалтером и заведующей секцией живой рыбы, Васнецова посмотрела на часы. Было около часа дня, есть совершенно не хотелось, и Юлия решила выпить кофе. Но едва она протянула руку, чтобы вызвать секретаршу, как зазвонил городской телефон.

В одиннадцать часов в крохотную одноместную палату института имени Склифосовского, где лежал Василий Васильевич Васнецов, полный тревоги за своего пропавшего сына, вошел моложавый мужчина в форме полковника милиции.

— Здравствуйте, Василий Васильевич, — обратился он к пациенту, с выбритой головы которого уже сняли бинт, заменив его на пластырь. — Я полковник уголовного розыска, зовут меня Кононов Георгий Алексеевич. Здоровье-то ваше как, поправляетесь?

— Вашими молитвами, — буркнул Васнецов, даже не приподнимаясь с койки, на которой он просматривал свежую газету. Общаться с милицией сейчас он хотел меньше всего. — Чем обязан? Может, наконец нашли тех, кто на меня покушался?

— Сейчас речь не о них, уважаемый господин Васнецов. У нас с вами мало времени, и поэтому я буду по возможности краток. Речь идет о вашем сыне и о его матери.

Васнецов резко вскочил. Этим движением он потревожил рану и, охнув, схватился за голову.

— Что с моим сыном?

— Да уж не знаю, — покачал головой Кононов. — Как и не предполагаю, почему вы столько времени молчали, зная, что ребенок похищен. Нет, я все понимаю, — пресек он попытку Васнецова ответить, — вам угрожали и все в таком духе. Но, признайтесь, за последнее время вокруг вас навалили немало трупов. Даже ваши ближайшие помощники Садальский и Боровиков убиты при невыясненных обстоятельствах. А дачу первого из них превратили в полигон для отработки упражнения по проникновению на особо охраняемый объект.

— Я еще раз спрашиваю: Костя жив?

— Жив, по моим данным. Но где он — я не знаю.

— Зачем же вы ко мне пришли? Сообщить, что эти два негодяя все это затеяли? Так я это и без вас знаю. Они свое получили, а кто их «погасил», как ваши коллеги выражаются, — это уж вы сами ищите.

— Похоже, Василий Васильевич, — тихо произнес Кононов, — далеко искать не придется. Я лично на… — он слегка замялся, — ее месте тоже искал бы возможность отомстить. И за сына, и за покушение, после которого и вы и она чудом остались в живых.

Васнецов с недоумением посмотрел на полковника:

— Вы что же, хотите сказать, что Юлия…

— Лично я в этом практически уверен, тем более что буквально в последние часы открылись новые обстоятельства. Похоже, что ваша супруга ведет не одну, а две жизни.

Он помолчал, глядя на Василия Васильевича, прикрывшего глаза ладонью. Его неровно остриженный череп с длинной полоской пластыря, идущей ото лба к затылку, производил довольно жалкое впечатление.

— Я чувствовал… — глухо сказал Васнецов. — Я видел, что последнее время с ней творится что-то неладное. Она стала другой, более властной, что ли… Георгий Алексеевич, во что она влипла?

Кононов молча подобрал упавшую на пол газету, открыл ее на той странице, где с подробностями и фотографиями рассказывалось о взрыве в «Олимпе», и протянул Васнецову. Тот быстро пробежал глазами материал.

— Но это же бред какой-то! Зачем ей убирать сход воров в законе? Я понимаю, рыба… Махинации всякие, огромные деньги вокруг контрафактных продуктов… Но то, что произошло, — это же начало передела! А это — война, страшная война на улицах!

— Она уже идет, Василий Васильевич, — кивнул полковник. — И то, что ваша жена является директором рыбного магазина, — не простое совпадение. Хотя это обстоятельство как раз и могло бы быть совпадением. По нашим данным… — я думаю, не стоит напоминать, что они абсолютно секретны? — так вот, по нашим данным, кто-то в Дальневосточном регионе захотел навести в столице порядок, выгодный ему. Мы пока не знаем, кто это. И вы должны нам помочь.

— Я?! Но как?

— Мне очень жаль, Василий Васильевич, но погибли сотни людей. В том числе женщины и дети, просто оказавшиеся рядом с местами, в которых чьи-то боевики устраивали нападения на авторитетных людей уголовного мира. Не буду вдаваться в подробности, но поверьте мне на слово, то, что происходило и продолжает происходить, — страшно…

— Подождите, полковник, — остановил его начавший приходить в себя Васнецов. — Откуда вы взяли эту дичь о том, что Юля ко всему этому причастна? До сих пор я слышал от вас только общие фразы!

— Надеюсь, вы понимаете, что в интересах следствия никаких подробностей и конкретных данных я изложить вам не могу…

— Уж не хотите ли вы, чтобы я поверил на слово человеку, пусть даже полковнику милиции, который приходит и говорит мне, что моя жена, с которой я прожил пятнадцать лет, чуть ли не организатор глобальной войны за передел сфер влияния в преступном мире? Не смешите меня!

Одно дело нанять киллера и «заказать» двоих мерзавцев, а другое — решиться на взрыв ресторана с воровским сходом.

— Ну, Василий Васильевич, я вас прекрасно понимаю… Вы хотите увидеть своего сына? — внезапно сменил направление разговора Кононов.

Васнецов оторопело уставился на полковника:

— Так вы же сказали, что не знаете, где он!

— Зато я знаю человека, который в курсе местонахождения Кости.

— Кто он?

— Работник вашей охраны, Филатов. Мы получили информацию совсем недавно, навели справки и решили без вас к этому человеку не соваться. Знаете ли, ходят разные про него слухи. Даже легенды, я бы сказал.

— Так что он хочет?

— Да ничего, насколько пока можно судить. Его условие простое — он отдаст сына только отцу. Не матери, заметьте, а именно отцу!

— Скажите, чтобы принесли мою одежду, — вскочил Васнецов, тут же пошатнувшись от боли, пронзившей голову. — И где мне найти Филатова? Не помню его сотового… — он порылся в пухлой записной книжке, лежавшей на тумбочке. — А-а, вот он. — И пока полковник распоряжался о том, чтобы одежду богатого пациента немедленно принесли, Васнецов набрал номер.

— Юрий Алексеевич? Это Васнецов. Да, я здоров, сейчас выхожу из больницы. Это правда, что вы нашли Костю? Как, он сам вас нашел? Хорошо, хорошо, при встрече! Где он? Я немедленно за ним еду! Нет, я еду сейчас. Ничего, что вы не можете, я сам справлюсь… В конце концов, это мой сын!!! Извините… Да. В Монино? Подождите, записываю… Вы им позвоните? Благодарю. Что сказать? Передать привет хозяину от Понтия Филата? Без «я», это… Понти Филата, понятно. Вы будете дома? По обстоятельствам? Ну, хорошо. До встречи. Сами понимаете, что я этого не забуду.

— Ну что, договорились? — спросил Кононов, принимая из рук санитарки одежду Васнецова.

— Да. Едем в Монино. Он там.

Черная «Волга» с милицейскими номерами подкатила к невзрачному дому бывшего бригадира электромонтажников. Во дворе было пусто, только огромный серый кот прошмыгнул куда-то по своим кошачьим делам. Полковник и Васнецов вышли из машины. Кононов на всякий случай нащупал пистолет в наплечной кобуре и снял его с предохранителя. Василий Васильевич постучал в двери.

— Кого несет? — раздался через несколько секунд приглушенный голос.

— Я за сыном, — поспешил ответить Васнецов.

— От кого?

— От… Боже мой… От Понти Филата!

Дверь распахнулась. На пороге стоял огромный бородатый мужик.

— От Филата, говоришь? — усмехнулся он. — Да еще от Понти… Ну, проходи, коли так. А это кто? — он кивнул в сторону полковника. Тот молча вынул удостоверение и показал хозяину.

— А-а… Ну, проходите, — он посторонился и пропустил Кононова и Васнецова в избу. И не успел тот переступить порог горницы, как ему на шею бросился Костя.

— Папа… — сдавленно прошептал он и тут же увидел остриженную голову отца, прикрытую купленной наспех дурацкой шляпой. — Что с тобой? Это… от того покушения?

— Да так, бандитская пуля, — попытался отшутиться Василий Васильевич, смахивая непрошеную слезу. — Не обращай внимания. Поедем домой.

Час, который они с полковником провели в машине, состарил Васнецова на десяток лет.

— Вы еще не спросили, господин Васнецов, в чем будет заключаться ваша помощь следственным органам, — напомнил начальник убойного отдела МУРа.

— Ну так говорите! Я жду.

Полковник помолчал.

— Вы, конечно, вправе от моего предложения отказаться, но и вам самому рано или поздно захочется узнать истину. Я имею в виду деятельность вашей жены. Жить, как раньше, после всего, что я вам рассказал, вы не сможете. Мы в любом случае дело доведем до конца, но и мы и вы заинтересованы в том, чтобы правда вышла наружу как можно быстрее. Каждый день — новые жертвы… И, как я говорил, среди них не только бандиты. И вот о чем я вас хочу попросить. В ходе оперативных мероприятий мы выяснили, что ваш сын несколько дней находился на базе криминального авторитета по кличке Гуссейн. Это скорее всего он послал людей на дачу, купленную накануне вашим заместителем Садальским для того, чтобы спрятать там похищенного мальчика. Несложное логическое рассуждение позволяет сделать вывод о том, что Боровиков и Садальский были недовольны распределением прибыли вашего предприятия. Это так? — он в упор посмотрел на генерального директора.

Тот кивнул.

— А этот Гуссейн, — продолжил полковник, — тоже интересовался вашей прибылью. Покойные заместители его просто опередили. Потом на него самого был совершен «наезд», а уже после, когда Костя пропал, а на вас было совершено покушение, скорее всего теми же личностями, Гуссейн вел с ними переговоры, думая, что вы убиты. Им нужна была крыша, и Гуссейн им ее пообещал в надежде, что вдову удастся сломать, тем более что ее сын в его руках. О том, что это не совсем так, Гуссейн Боровикову и Садальскому сообщать не спешил.

Но «вдова» оказалась не из тех, кого можно вот так просто обломать. Ваши заместители были убиты, и договариваться оказалось не с кем. Потом грянули события, связанные с взрывом ресторана «Олимп», унесшим на тот свет многих авторитетов, и всем стало не до фирмы «Дорога ЛТД».

Не стану скрывать, все это мы узнали буквально сегодня ночью. Как — не время и не место рассказывать. Вся Петровка работает по этому взрыву, и, как только появился намек, точнее, только тень намека на причастность к нему вашей жены, мы стали искать точки соприкосновения. И нашли, — полковник торжествующе стукнул себя кулаком по колену. — Последние сообщения поступили ко мне полчаса назад, когда я ждал вас в машине, пока вы одевались и подписывали какие-то бумаги. Так вот, мне сообщили, что есть даже не точка, а несколько точек, которые одним движением карандаша можно было свести в непрерывную линию. Если коротко, то исчезнувшая незадолго до взрыва администратор ресторана «Олимп» Екатерина Г. встречалась со своим одноклассником Николаем К., который некоторое время назад работал у вас в фирме охранником, а потом был переведен грузчиком в магазин «Океан». Простите меня, но я вынужден сказать, что этот человек был близок с вашей женой, Василий Васильевич.

Васнецов встретил обвинение жены в неверности на удивление спокойно.

— Ну, это я предполагал давно, — флегматично заявил он. — Я ведь, знаете, тоже не святой. Мы с Юлей заключили молчаливый пакт, что ли. И не мешали друг другу. Это не значит, что я не любил ее… не люблю. Но вы правы. Жить под дамокловым мечом глупо. Что от меня требуется?

— Костя должен позвонить матери и сказать, что снова пойман людьми Гуссейна, которые были так нерадивы, что не забрали его мобильник. И — все. Думаю, она сама примет участие… Дальнейшее развитие событий расставит все точки над «i».

— А другого пути нет? Не хотелось бы парня припутывать. Это же его мать! Думайте, полковник. У вас есть время. Минут тридцать. И я буду думать. И просить Бога, если он есть, чтобы это оказалось страшным сном.

— Костя, нам нужно серьезно поговорить — сказал Васнецов, когда паренек, попрощавшись с какими-то людьми, так и оставшимися в глубине дома (ему даже почудился женский всхлип), уселся в машину рядом с отцом. Полковник сел впереди, и водитель, одетый в штатское, тронул «Волгу» в сторону Москвы.

— Я слушаю, папа. Кстати, а где Юрий Алексеевич?

— Не знаю, сынок. У него какие-то свои дела… Так вот. Нам с тобой придется помочь милиции раскрыть преступление.

— Покушение на тебя, папа? Или мое похищение?

— Нет, тут все сложнее. Я не могу рассказывать подробности, сам практически ничего не знаю. Но вот полковник, — он указал на сидевшего перед ним Кононова, — утверждает, что мы можем помочь найти важного преступника. Он может быть знаком с нашей мамой.

— Преступник? С мамой? Чепуха какая-то…

— Не знаю, Костя. Но это очень важно. Ты должен… — Васнецов-старший судорожно сглотнул, — позвонить ей по телефону и сказать, что ты опять у этого Гуссейна и что тебе грозит опасность.

— Но зачем? В какие игры вы играете? При чем тут мама?

— Костя, это нужно сделать.

— Папа…

— Да, сынок. Иначе останется неразрешенность. А она — хуже смерти. Не бойся, сынок. Все будет хорошо.

Заклинание от страха, которое он выучил по приказу Пака, начало неотвязно и монотонно звучать в голове Кости: «Я не должен бояться. Страх — убийца ума. Страх — маленькая смерть, приносящая полное уничтожение. Я встречу мой страх лицом к лицу. Я позволю ему пройти сквозь меня. И тогда он уйдет».

Костя взял протянутую полковником заранее приготовленную трубку и выдохнул:

— Мама! Мама, это я! Я опять попался, я у Гуссейна, на квартире! Вроде в Зябликово! Они сейчас придут!..

Когда Швед сообщил Юлии, что трупы в квартире ее бывшего любовника Коли Карловича принадлежали людям Гуссейна и среди них был его приближенный по кличке Махно, Васнецова даже не удивилась. Приказав готовить команду и ждать ее сигнала, она вытянулась в кресле и погрузилась в легкий транс, позволявший ей привести в порядок мысли.

«Значит, Гуссейн все время шел по следу. Где же прокол? — мучительно размышляла она, закрыв глаза и положив руки на подлокотники. — Коля, Коля… Где же ты наследил? Не иначе как с этой администраторшей. И чья вторая бригада? Кто еще появится на горизонте?» Ответов на эти вопросы у нее не было, да и быть не могло. Представить себе столь нелепое совпадение — связь Филатова с Катей… Она же не ясновидящая!

Трель звонка ее мобильника вырвала Юлию из медитации.

— Мама!..

— Костя, Костя!! — кричала женщина в трубку, из которой уже доносились короткие гудки. Автоматически посмотрев на экран, она убедилась, что номер телефона, с которого звонил сын, аппарат определить не смог.

Не медля ни секунды, она набрала номер Филатова. Что заставило ее сделать это, она так и не поняла до самого конца.

— Юра? Это Юлия. Только что на связь пробился Костя. Он снова у Гуссейна. Именно там, где ты говорил, в Зябликово…

Десантник выслушал Юлию и, коротко ответив: «Еду», на минуту присел на стул. Какой Гуссейн? Какое Зябликово? Ему только что звонил Пак и сообщил, что десять минут назад машина, в которой были Васнецов, какой-то милицейский полковник и водитель, отъехала от дома. Ситуация выходила из-под контроля. Окинув взором лежавшие на диване и храпящие в разной тональности тела трех пьянтосов, он проверил пистолет и захлопнул за собой дверь. Раз Юлия сама решила участвовать в разборке, дело принимало совсем другой оборот.

Как они и договорились, он подъехал к магазину «Океан» в третьем часу. Спешил так, как только можно спешить по загруженным улицам Москвы, если дело идет о жизни и смерти. На свистки гибэдэдэшников не реагировал. Филатов ясно понимал, что через несколько часов наступит развязка.

Юлия села в джип к Филатову и сказала:

— Ровно в 15–30 мы должны быть в Зябликово. Юра, я прошу тебя не удивляться ничему из того, что ты там увидишь.

— Ты хочешь учинить большую разборку? — спросил десантник. — Но если там Костя, он же…

— Он не пострадает, — уверенно заявила Васнецова. — Я не зря тебя с собой взяла. Хотя у меня превосходные специалисты, они тебе в подметки не годятся.

Юрий, который уже понял, о каких специалистах идет речь, удрученно вздохнул. Его хрупкая надежда на то, что Юлия окажется не замешанной в кровавом переделе, таяла на глазах. И все-таки что это за ерунда с Костей?

— Юля, а ты точно знаешь, что это звонил твой сын? Это не подстава?

— Я что, голос Кости не знаю? Он сказал, что снова у Гуссейна в Зябликово и что туда, где он находится, уже идут, так что, понятно, говорить он больше не смог. И номер мобильника не пробился, но это бывает.

Юрий уже хотел сказать, что нет там Кости и быть не может, но тут вспомнил, что вместе с Васнецовым за ним приезжал в Монино какой-то ментовской полковник. Тут-то все и стало на свои места. Что ж, Филатову было не впервой подставлять свою задницу под пули за чужие интересы.

С разных сторон в Зябликово съезжались джипы и микроавтобусы, в которых сидели суровые мужики, знавшие, что каждый из них через несколько минут может оказаться в морге или того хуже — истекать кровью на какой-нибудь грязной лестнице с оторванными осколком гранаты гениталиями. Этим мужикам было до фени, за что проливать кровь, — лишь бы платили большие бабки. И в этом было их коренное отличие от Филатова — деньги его не интересовали никогда, и, за что кровь проливать, ему было не все равно. Как они оказались по одну сторону баррикад? И по одну ли?

«Интересно, где менты своих спрятали? — подумал Филатов, выруливая на улицу Мусы Джалиля. — Не иначе как в зеленой зоне, где-нибудь около прудов. Хотя далековато будет».

— Останови во дворе, — попросила Юлия и связалась с кем-то по телефону. Минут через пять рядом с джипом Филатова появился мощный «лендровер», из которого вышел рослый мужик в коже и берцах.

— Швед, Юрий, — представила она их. Мужчины, не подавая рук, кивнули друг другу. — Юра, посиди тут, мы выйдем пройдемся, — сказала Юлия, открывая дверцу машины.

О чем они говорили, Филатов не слышал. Он сидел, опустив лоб на рулевое колесо, и с пронизывающей грустью думал о том, почему же, стоит ему полюбить женщину, она или погибает, или оказывается далеко не тем человеком, который разделяет его взгляды…

Наконец Юлия вернулась.

— Поехали, Юра, — сказала она, садясь в машину. Скоро начнем.

Филатов молча тронул джип с места, подчиняясь одной мысли — «скорее бы все это закончилось».

И когда начался налет на укрепленную, словно бункер, квартиру Гуссейна, когда выстрелы и взрывы гранат заставили обитателей окрестных домов лечь на пол, прикрыв голову руками, когда из окон повалил дым, со звоном посыпались стекла и через некоторое время все эти звуки перекрыл усиленный мощным мегафоном голос: «Прекратить огонь! Всем оставаться на местах», — он понял, что ему остается одно: спасать эту заблудшую душу, поселившуюся в теле Юлии Васнецовой.

Десантник рванул машину вперед и, едва разминувшись с бронеавтомобилем, полным омоновцев, помчался в сторону Каширского шоссе. Его не преследовали, — у милиции было слишком много дел там, на улице, названной именем погибшего в берлинской тюрьме поэта.

Вскоре джип выбрался на Кольцевую, и Филатов помчался куда глаза глядят, пока не повернул прочь от столицы на первой попавшейся развязке. Только тут он смог посмотреть в сторону Юлии, и ему стало страшно. Ее лицо было белым как мел, в неподвижной, каменно застывшей рядом с ним женщине не осталось ничего живого. Только на мгновение шевельнувшиеся губы произнесли одно слово: «Костя…»

— Кости там не было, — сказал Филатов громко, рассчитывая, что эти слова выведут Костину мать из шока.

Он не ошибся. Юлия медленно повернула голову и непонимающе уставилась на него:

— Как… Не было?

— Он у отца, Василий Васильевич забрал его из Монино, где Костя был последние дни у моего друга.

— Так вы мне все лгали, — помолчав и глядя на дорогу, тихо произнесла Юлия. — Даже сын…

— Я не знаю, что там произошло, — сказал Филатов. — В этом еще предстоит разобраться.

— Это уже все равно, — прошептала Юлия. Увидев вдали рощ, примыкавшую к дороге, она попросила: — Останови, пожалуйста, мне надо.

Филатов затормозил у обочины проселка. Васнецова захватила свою сумочку и, не оборачиваясь, пошла вперед, скрывшись за деревьями. Ее не было довольно долго, и обеспокоенный Филатов отправился за ней… И услышал выстрел, напоминавший хлопок пробки от шампанского.

Юлия ушла недалеко. Она лежала около толстой березы, на коре которой виднелись следы прошлогоднего сбора сока. Маленький пистолет еще дымился. Напротив сердца по светлой ткани короткого плаща расплывалось красное пятно. «Мне кажется, мы будем любить друг друга до смерти», — вспомнил Юрий. Он встал на колени и услышал вылетевшее с последним вздохом: «Пуля… всегда… права».

Утром следующего дня на Петровке праздновали победу. В этот день даже начальство смотрело сквозь пальцы на то, что оперативники, принимавшие участие во вчерашней операции, с самого утра прикладывались к стакану, — стресс надо было снимать. Весь вечер понедельника шли интенсивные допросы, по горячим следам были раскрыты многие убийства последних недель и месяцев, в руки органов правопорядка попалась не только мелкая рыбешка, но и крупные щуки, на которых менты давно уже точили зубы. С поличным взяли даже неуловимого Шведа, который застрелил Гуссейна и уже было ушел, но напоролся на шальную пулю, раздробившую коленную чашечку. Ганс и около десятка боевиков с Дальнего Востока погибли. Людей Гасанова осталось в живых всего двое, в том числе его «визирь» Гарик.

Борис Нахалкин принимал поздравления. Всем уже была известна его роль в раскрытии самого громкого дела десятилетия, как его уже успели окрестить журналисты, прибывшие со своими камерами на место «побоища в Зябликово».

Уже хорошо поддавший без пяти минут майор делился подробностями. Зина, которая уже кое-что знала и сделала весьма нелицеприятные выводы, прислушивалась к его словам все более внимательно. Выходило, что Костю жестоко обманули…

— Нет, ну хороша же была идея — подставить эту убийцу с помощью ее собственного сына! — Борис, уже мысленно примерявший майорские погоны, просто раздувался от самодовольства.

— Кстати, а чья она, эта идея? — спросила журналистка.

— Моя, чья же…

И тут Зина размахнулась и влепила ему такую пощечину, что ее звон разнесся по всей Петровке. И уж точно, оплеуха эта поставила жирную точку если не на карьере, то на авторитете сыщика Бориса Нахалкина, равно как и его шефа полковника Кононова. Зина принародно поклялась в ближайшем же номере «Московского бульвара» рассказать о том, как доблестные сыщики спрятались за спину тринадцатилетнего ребенка.

Через девять дней после смерти Юлии Васнецовой Филатов, Петрович и Костя долго стояли возле свежей могилы. Остальные уже потянулись с кладбища, окружив Василия Васильевича, тяжело опиравшегося на руку начальника своей охраны.

Петрович достал неразлучную флягу и протянул десантнику. Тот плеснул из нее несколько капель на не успевшую осесть землю, выпил глоток и вернул Петровичу.

— Дайте и мне, — попросил Костя.

— Стоит ли? — спросил Филатов. — Не надо, Костя. А то ведь и ты когда-нибудь можешь не успеть… Я вот не успел…

Content

Воронин А. Н.
Инкассатор. Пуля всегда права

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

* * *

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

* * *

* * *

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

* * *

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26