Арина Бурыгина

Пробуждение

Матвей

Да уж, выдала мне сегодня Каракатица, что называется, информацию к размышлению!.. Кто такая Каракатица? Это управляющая нашим филиалом. А вот филиалом чего — увы, сказать не могу, подписку о неразглашении давал. Нет, к госсекретам и военным тайнам мы отношения не имеем, но все-таки раз уж люди сверху посчитали, что распространяться не стоит, то и не буду. Да и какая разница — ракеты мы делаем или конфеты? Или вообще бумажки из кучки в кучку перекладываем. Последнее, кстати, ближе к истине. Так что учреждение наше буду называть попросту «фирмой» или «конторой», не обессудьте, отдел свой — просто «отделом», а управление, в состав которого он входит, соответственно, «управлением».

А про Каракатицу рассказать могу. Собственно, зря мы ее так прозвали — тетка она вполне нормальная, лично мне с ней работать комфортно. Лишнего не требует, к мелочам не придирается, зато суть работы знает превосходно — и задачу грамотно поставит, и советом всегда поможет. А уж коли виноват — то и ответ держать заставит. Но голоса никогда не повысит при этом и перед подчиненными дураком не выставит, любые нарекания — только с глазу на глаз. Нет, я считаю, с начальницей нам повезло. А почему Каракатица? На то есть сразу несколько причин. Ладно, папу у нее Карлом назвали… Но он-то зачем на дочери отыгрался? Назвал бы уж Кларой — было б хоть понятно, что с юмором мужик, — туповатым, но все же. А он еще дальше пошел — дал дочке имя Кларисса. Типа, фиг вам, а не Клара с кораллами! Хренушки выговорите! И не выговариваем…

Вам еще мало для обоснования прозвища? Хорошо. А то, что высота Клариссы Карловны совпадает с шириной? Полтора на полтора примерно. Метра, разумеется. Говорите, таких квадратных каракатиц не бывает? Ладно. А то, что ходит она, переваливаясь, будто хромает на обе ноги? Ах да, у каракатиц ног вроде как нет… Тогда последний довод: управляющая наша при разговоре через каждые пять-шесть слов откашливается. И ладно бы обычным кашлем, «кхе-кхе» каким-нибудь, а то ведь, постараюсь воспроизвести, «кхар-кхарр». Вот вам и Каракатица.

Но я отвлекся от сути дела. А оно в том состоит, что вызывает меня сегодня Кар… то есть Кларисса Карловна и, прокаркавшись, с ходу говорит:

— Матвей Михайлович, как вы смотрите на то, чтобы возглавить управление?

— Управление чего? — растерялся я.

— Ну, не внутренних дел, конечно, — поглядела на меня грустными собачьими глазами Каракатица. — Ваше управление, разумеется.

— Но оно же в головном офисе, — совсем потерял я ориентацию, — в Н-ске!

— Да уж не в Урюпинске, понятно, — сказала и трижды «каркнула» начальница.

— Дык… — развел я руками.

— То есть вы согласны? — по-своему поняла этот жест Кларисса Карловна. А может, у нее просто времени не было досконально расшифровкой заниматься. Только я взял да и мотнул головой. Сверху вниз. А потом слева направо.

— Но у меня же дети, Кларисса Карловна! — возопил я. — Это ж посреди учебного года срываться!.. Жена, опять же, работу не захочет менять. Наверное…

— Ну, как знаете, Говоров, — пожала плечами Каракатица, отчего верхняя часть ее туловища подпрыгнула и студенисто задрожала. — Такого шанса больше может и не быть. В ваши-то годы.

Ага. Мне тридцать шесть, ей — сорок восемь, а намек, заметьте, именно в мой адрес! Впрочем, Клариссе Карловне на свою должность (и на зарплату, соответственно) грех жаловаться. Выше она и не стремится, а смещать ее тоже вряд ли дураки найдутся. На своем месте человек, что и говорить.

— Да я-то не против! — испугался вдруг я. — Но надо бы с женой посоветоваться.

— А кто у вас в доме хозяин? — улыбнулась Каракатица. Лучше бы она этого не делала. Некрасиво она улыбается, сразу становится цинично-грубой на вид, словно базарная торговка.

— Да не в этом дело, — начал мямлить я. — Только ведь дети, то да се…

— Никто вас не заставляет ехать всей семьей сразу… Кхар-кхарр!.. Езжайте пока один, снимете жилье, обустроитесь. А уж потом, летом например, и остальных к себе подтянете.

— Ну-у… — ответил я. Каракатица дело, конечно, говорила. Но так неожиданно все это для меня было… — А когда ехать?

— Да уж не завтра… кхар-кхарр… разумеется, не завтра. Сегодня у нас что уже? Двадцатое ноября… Вот, за недельку присмотрите себе кандидатуру на замену, кхар-кхарр… за месяцок поднатаскаете, опыт и дела передадите, а после новогодних каникул и езжайте с богом.

Вот такой у меня разговор с Каракатицей состоялся. Обалденно впечатляющий! В чем-то даже шокирующий. Во всяком случае, вернувшись в кабинет, я сразу плюхнулся в кресло. Вера Михална, моя замша (не в смысле — ткань, а вроде как заместитель), снисходительно улыбнулась, бросив в мою сторону таинственный взгляд.

— Даже не думай, — сказала она, взбивая шапку седых кудрей.

— Не думать о чем? — удивился я.

— Обо мне.

Признаться, Вера Михална меня этим ответом озадачила. Вообще-то я о ней особо часто и не думал — по служебной необходимости разве что. Женщине далеко за пятьдесят все-таки, без преувеличения годится мне в матери… Если она, конечно, что-либо подобное имела сейчас в виду. Оказывается, нет.

— Я не пойду, — пояснила заместительница, увидев мое замешательство. — Мне на пенсию пора, а не в начальники. И потом, я чувствую себя вполне на своем месте.

Ну да, конечно. На своем она месте… Еще бы — ответственности никакой, а зарплата лишь чуть-чуть ниже моей. И работка не пыльная — что я поручу. А я пожилых людей уважаю и грузить их излишне стесняюсь.

Но все-таки что она там такое сейчас выдала про начальника?.. Неужто проведала уже?

Вера Михална словно читала мои мысли. Видать, за пять лет со мной в одном кабинете и правда этому научилась.

— Да знаю я все, — сказала она, вновь усмехнувшись. — Не морщи лоб. Тоже мне секрет Полишинеля!

— Ну, и?.. — подался я вперед. Раз уж вездесущей заместительнице все известно, пусть хоть посоветует что-нибудь дельное.

— Что «ну»? — фыркнула Вера Михална, поднялась из-за стола, подкатила поближе ко мне кресло, грузно опустилась в него и зашептала, оглядываясь зачем-то по сторонам: — Только Машку Зорину не бери! Вот увидишь, она проситься будет!.. Еще и предложит чего за это, — подмигнула замша, — у нее не заржавеет!

Вера Михална визгливо захихикала, прикрывая пухлой веснушчатой ладошкой рот, а я густо покраснел, смекнув, на что намекает старая развратница. Хотя… Между нами, девочками, я бы еще подумал, отказываться ли от гипотетических предложений Зориной. Маша — она девушка в моем вкусе. Внешне, разумеется. А вот, так сказать, внутренне… Тут Вера Михална права. Впрочем, не мне же с ней работать!

Нет, заместительница сегодня определенно читала мои мысли.

— Не вздумай! — замахала она руками. Я покраснел еще больше и глупо ляпнул:

— Что именно?

— Ни то, ни другое. То — потому что она сразу всем растреплет о своем «приключении». Тебе это надо? А другое — потому что… Тебе что, меня не жалко?

Мне было Веру Михалну жалко. Не сильно, но все-таки. Женщиной она была неплохой. Не как женщина, а как человек. Да и, по правде говоря, ничего я с Машей Зориной затевать не собирался, никаких шуров-муров (или шур-мур?). Я вообще, стыдно признаться, за тринадцать лет семейной жизни ни разу жене не изменил! Разве только мысленно. С той же Зориной, кстати. Привлекательная девушка, что и говорить. И личико, и фигурка, и кожа, которой так и тянет коснуться! А запах!.. Да-да, запах. Почему-то для меня он имеет огромное значение. От того, какой запах присущ человеку, может напрямую зависеть мое к нему расположение, такой вот у меня пунктик. А Маша пахнет прекрасно — морем. Акациями и жимолостью. Солнцем и зноем. Желанием и вожделением…

— А кого бы вы предложили? — быстро спросил я, отгоняя наваждение.

— Ну, есть у меня варианты, конечно, — откинулась в жалобно скрипнувшем кресле Вера Михална. — Только подумать еще надо, взвесить… Не торопи меня, дай время. Сколько Каракатица дала на раздумья?

— Неделю.

— Замечательно, — тряхнула седыми кудрями замша, поднялась и покатила кресло на место.

Предсказание Веры Михалны начало сбываться уже в обед. Очередь на раздаче за мной заняла Маша Зорина. Причем, как мне показалось, она специально маячила неподалеку, делая вид, что разговаривает по мобильнику, и пропускала народ, дожидаясь меня. И стоило мне опустить поднос на прилавок, она тут же пристроилась сзади, коснулась меня соблазнительной грудью, чуть не дотронулась губами до моего уха и томно, с придыханием, зашептала:

— О, Матвей, как я тебе завидую! Поздравляю!

Меня обдало запахом моря, акаций, жимолости и прочего букета Машиных ароматов. А ее густые тяжелые волосы, распущенные по плечам, не только имели цвет липового меда, но медом же и пахли. От пряно-сладостной волны перехватило дыхание. А Зорина пошла на более плотный контакт и прижалась к моему бедру своим. Крутым и теплым. В животе у меня сразу стало щекотно и жарко. А во рту сухо.

— С чем?.. Кхар-кхарр… — невольно передразнил я Каракатицу. На самом деле горло прочистить пришлось.

— Ну не надо, Матвейчик! — Маша прильнула ко мне. Теперь я ощущал не только крутизну и тепло ее бедер, но и упругую податливость живота. А еще — некоторые изменения в своей, так сказать, анатомии. Хорошо, что я был в пиджаке. Потому что иначе… Ну, непристойно бы я иначе выглядел, мягко говоря. Точнее, как раз твердо. В общем, вы поняли.

На нас и так уже начали оглядываться и шушукаться.

— Вот что, Мария, — сказал я, неохотно отрываясь от тела девушки, и двинул поднос в сторону кассы, — давай чуть позже побеседуем…

— Ладно, — мило улыбнулась Маша.

Она присвоила понятию «чуть позже» ровно девять с половиной минут, которых хватило мне на то, чтобы выбрать блюда, расплатиться и отнести поднос к столу. Стоило сесть и взять в руки вилку, на стол опустился поднос Зориной.

— Можно? — дохнуло на меня морем и зноем.

— Разумеется, — деликатно кивнул я.

Маша села не напротив, как я ожидал, а рядом со мной, по левую руку. Наши колени сразу соприкоснулись, и Маша вовсе не поспешила убрать ноги. Тогда отодвинул свои я. Колени Зориной тут же последовали за ними. Я собрался было сдвинуться еще, но решил, что сидеть вполоборота к столу будет не очень-то удобно. И оставил все как есть. А чтобы побороть нахлынувшее смущение и продолжающееся возбуждение, я принялся энергично хлебать горячий бульон.

Мария же отщипнула кусочек хлеба, нанизала на зубчик вилки горошину из салата и спросила настолько подчеркнуто равнодушным тоном, что не надо было рождаться Станиславским для понимания истинной заинтересованности Зориной в моем ответе:

— Ты уже кого-нибудь присмотрел вместо себя?

Я чуть не подавился бульоном, хоть и ожидал подобного вопроса. Вера Михална, как всегда, оказалась абсолютно права! И я ответил словами своей заместительницы:

— Ну… Есть варианты. Только надо еще подумать. Взвесить, так сказать…

— Надеюсь, ты старуху свою взвешивать не собираешься? — презрительно усмехнулась Маша. — А то надорвешься еще… — Она дурашливо захихикала, стараясь шуткой скрасить явно прозвучавшую враждебность по отношению к моей заместительнице. Признаться, меня это слегка разозлило, и я решил подначить Зорину:

— А чего ее взвешивать? Вера Михална — кандидат номер один. Она же мой заместитель. Так что автоматически становится начальником, когда я уйду. Другое дело, захочет ли сама…

— Кто ж откажется!.. — скроила завистливую гримаску Маша.

«Ну, ты бы точно не отказалась!» — злорадно подумал я, чувствуя, как внезапная неприязнь к девушке вытесняет возбуждение. К тому же в зале зашумели голоса прибывших на обед сотрудников допофиса, которых возил к нам в столовую автобус фирмы.

К нашему столику, кивнув Марии, протягивая мне руку и широко улыбаясь, подскочил Андрюха Эрдин — замначальника допофиса.

— Слышал, слышал! — загремел он на весь зал. — Поздравляю!

Его подчиненные, в основном молоденькие девчонки, выстроившиеся у раздачи, принялись оглядываться на нас, заулыбались, зашушукались…

«Уже все знают!» — мысленно ахнул я, а вслух сказал:

— Ерунда, ничего еще не решено. Мне только предложили, я ответа не давал.

— Ха! — хлопнул по бедрам Андрюха. — Можно подумать, ты ответишь «нет».

— Кто меня знает, — пожал я плечами.

— Ну-ну, — ехидно улыбнулся Эрдин, похлопал меня по плечу и направился к своему «цветнику». Допофисные девчонки сразу потянулись к начальнику и принялись наперебой расспрашивать его, косясь в мою сторону.

Аппетит у меня пропал. Я отодвинул тарелку с недоеденным бифштексом, сделал глоток сока, промокнул салфеткой губы и полез из-за стола.

Маша Зорина вскочила следом, так толком и не притронувшись к еде.

— Пойдем покурим? — предложила она, презрительно оглянувшись на шушукающуюся очередь.

— Пойдем, — вздохнул я, понимая, что так просто от Маши не отвязаться.

Но и за перекуром ей не удалось разговорить меня — к нам то и дело подходили сотрудники, хлопали по плечу, пожимали руки… Маша только что не скрипела зубами, злобно докурив сигарету до самого фильтра.

А когда я направился из курилки к кабинету, догнала меня, дернула за рукав и, стыдливо отведя взгляд в сторону, словно восьмиклассница на первом свидании, пролепетала:

— Ты зашел бы после работы ко мне… Что-то у меня Интернет не подключается… Ты вроде разбираешься?

— Так обратись к сетевикам! — не сразу понял я суть вопроса.

— Не здесь, дома… — потупила глазки Маша. Потом взмахнула пушистыми ресницами и стрельнула по мне влажным взглядом: — У меня такое вино есть! Из Италии привезли, настоящее…

— Я вино не пью, — буркнул я, заливаясь краской. Черт, дошло ведь дело и до активных поползновений, предупреждала меня Вера Михална!..

— У меня и коньяк есть. Хороший, армянский! — Маша перестала мяться и посмотрела на меня, словно хищник на жертву.

— Ладно, посмотрим, — сказал я, чтобы как-то разрешить неловкую ситуацию. Разумеется, идти к ней я не собирался.

— Ну, я тогда подожду тебя после работы… Я недалеко живу, — обрадовалась Маша и летящей походкой затанцевала прочь по коридору.

Я помотал головой, вздохнул и пошел к себе.

Вера Михална уже вернулась с обеда и встретила меня понимающим взглядом:

— Приставала?

— Угу, — кивнул я, тяжело опускаясь в кресло.

— Смотри, повода ей не давай, — погрозила пальцем замша. — Он цепкая, что твой бультерьер!

— Дык!.. — развел я руками. — Не умею я посылать по конкретному адресу!

— А по конкретному и не надо, — улыбнулась Вера Михална. — Ты обещай подумать, улыбнись, подмигни. А когда мы с тобой кандидатуру подберем, и Каракатица ее утвердит, посетуешь, что все уже решили без тебя. Главное, сам не проболтайся, делай все сугубо конфиденциально.

— Да кого же мне предложить-то?! — воскликнул я.

— Я же сказала тебе, есть у меня кандидаты, только вот кто лучше… Дай хоть до завтра подумать!

— Думайте! — чуть не взмолился я. — Очень на вас надеюсь!

— Можешь не умолять. — Глаза Веры Михалны блеснули. — В конце концов, это мне больше нужно, чем тебе. Так что будь спокоен.

Тут в дверь постучали и, не дожидаясь ответа, распахнули ее. На пороге показалась Майя Черникова, ведущий специалист допофиса. Мы с ней практически не пересекались по работе, да и знакомы-то были постольку поскольку, так что лишь кивнули друг другу, и я углубился в изучение бумаг.

Зато с Верой Михалной у этой молодой женщины завязались почему-то почти дружеские отношения, хотя моя замша была старше Майи минимум вдвое.

Сразу скажу, что Майя меня совершенно не интересовала как женщина. Не в моем, как говорится, вкусе. Невысокая, чуть полноватая, лицо в веснушках… Несколько простоватая, что ли, на вид… Вот только глаза! Они были у нее чересчур необычными для типично славянского лица — большие, темные, чуть раскосые и, как бы это выразиться… широко разнесенные. От этого Майино лицо невольно притягивало к себе взгляд. А еще ее нерусские глаза постоянно лучились светом, словно жили отдельной, необычайно интересной жизнью. И что еще мне нравилось в Майе — это ее непосредственность. Казалось, она не знала, что такое жеманство и притворство, лицемерие и ложь…

Вот и сейчас она подскочила к Вере Михалне, тряхнула копной волос цвета спелой пшеницы, приобняла, чмокнула в щечку и закрутилась перед ней, растянув в стороны низ юбки:

— Посмотри, Вера, посмотри! Правда, чудесно? — защебетала Майя, ничуть не стесняясь меня. — Зашла вчера совершенно случайно в «Силуэт» — и не удержалась! А Ванька ворчал целый вечер: «До получки больше недели, а ты на тряпки остатки денег вбухала!»

Майя передразнила мужа очень натурально и засмеялась так задорно и искренне, что даже я невольно заулыбался. А вот Вера Михална, заметив мою улыбку, почему-то нахмурилась и сказала:

— Матвей Михайлович, что-то вы давно не курили. Нельзя так организм насиловать!

Я все понял, подмигнул замше и вышел из кабинета. Все-таки умница моя заместительница — наедине она обращается ко мне только на «ты». Зато при посторонних, будь то начальник или простая уборщица, зовет исключительно по имени-отчеству. Вот и сейчас… Курить мне, конечно, не хотелось, но понятно, что Вере Михалне не терпелось пообщаться с молодой подругой наедине, посмаковать новость номер один — мое повышение и, соответственно, обсудить возможные кандидатуры.

Когда я вернулся в кабинет, побродив минут двадцать по офису и решив заодно несколько рабочих вопросов в смежных отделах, Майи там уже не было. Вера Михална же широко улыбнулась и подмигнула мне:

— А?..

— Что? — не понял я. Правда не понял.

— Вот тебе кандидат номер один! Пожалуй, я дальше и думать не стану.

— Черникова?! — вылупился я на замшу.

— А почему бы и нет? Девочка — умница просто! Дело наше знает… Ну, не до тонкостей, так на это тебе месяц и дают — поднатаскать, ввести в курс дел. Зато Майя относится к работе как следует. Она именно дело делает, а не собой красуется. Опыта у нее не так много, это да, зато образование то, что надо. Она в прошлом году институт закончила. Я ей помогала с курсовыми, дипломом… На том и сошлись, сдружились. Но помогала не так, чтобы все за нее сделать, а именно подсказкой, советами. Майя хотела до всего собственной головой дойти, а не как большинство заочников — заплатить за работу кому-нибудь, сдать, а что от таких «знаний» в итоге получится — их не волнует… Нет, Матвей, девочка умница! Она же у нас техником лет восемь назад начинала, а теперь вон — ведущий специалист! Так что и насчет опыта я зря тебе сказала, что немного его. Нормальный у Майи опыт. И вообще… — Вера Михална развела руками, а я засмеялся:

— Ну что вы меня уговариваете, словно сватаете вашу Майю! Я верю. Да и сам слышал о ней хорошие отзывы… Дело-то в том, захочет ли она сама сюда перейти — это раз, и захочет ли ее перевести Кларисса Карловна — это два.

— Майя захочет! — замахала на меня заместительница.

— Вы ее уже спрашивали?

— Ну, намекнула, — ничуть не смутилась Вера Михална. — А что тут такого?

— И что? — улыбнулся я.

— А!.. — поморщилась замша. — Отнекивается. Не справлюсь, говорит. И тоже — мол, не утвердит меня Каракатица, молода я для начальницы отдела.

— Ага, — фыркнул я. — Можно подумать, Зорина ее старше!

— Зорина!.. — возмущенно пыхнула Вера Михална. — Да та еще моложе! И опыта вообще никакого. Гордится, что на дневном училась, образование настоящее, а не «заушное» получила. Ну, работает и впрямь неплохо, чего уж зря говорить… — Тут замша нахмурилась: — А при чем здесь Машка? Ее что, утвердили уже? Или ты запал-таки на ее прелести?..

— Да что вы говорите, Вера Михална! — вспыхнул я. — Ничего я не запал никуда. У меня жена есть, между прочим.

— А чего тогда вспомнил? — свела замша брови к переносице.

— Так, к слову, — смутился я.

— В общем, я тебе свое мнение сказала, — хлопнула по столу ладонью Вера Михална. — А там сам решай. Лично я — за Майю обеими руками. И перед Каракатицей за нее поручиться могу. А подсунешь мне Машку в начальницы — обижусь до конца жизни!..

Заместительница надула губы и принялась перебирать бумажки с таким остервенением, будто я и впрямь уже сделал этот опрометчивый шаг.

Между тем Маша Зорина действительно ждала меня после работы на крыльце конторы. Подняв воротник, она зябко куталась от порывов ноябрьского ветра в бежевый моднющий плащик. Увидев меня, Маша встрепенулась, дернулась мне навстречу, но, поймав мой расстроенный взгляд, замерла и спросила тревожным полушепотом:

— Что-то случилось?

Мне очень хотелось ответить, что да, дескать, у меня дела, неприятности, но врать как-то не привык, тем более когда спокойно можно этого и не делать… И я растянул губы в подобие улыбки.

— Да нет, Маша, все в порядке. Устал просто.

Девушка расцвела в ответ и бесцеремонно просунула руку мне под локоть.

— Тогда пошли?

— Погоди-ка!.. — пришла мне вдруг в голову блестящая идея. Я осторожно высвободился из цепкой Машиной хватки, достал мобильник и, сделав строгое движение бровями — не мешай, дескать, — отошел чуть в сторону. Выбрал из списка Мишку и нажал кнопку вызова. Михаил отозвался сразу:

— Здорово! По делу или потрепаться? А то я еду сейчас…

— По делу, Мих, — заторопился я. Оглянулся на Зорину и отошел подальше. — Слушай, выручай! Можешь мне через полчасика перезвонить?

— Ха, — откликнулся Мишка, — отшиваешь кого?

— Ну, типа того… В общем, позвони и погромче так скажи, чтобы не только мне было слышно, что, мол, жена прилетает в десять, а у тебя машина сломалась…

— Типун тебе на язык! — перебил Мишка. — И с женой, и с машиной тем более…

— Миха, не паясничай… Очень надо! Сделаешь?

— Так… В субботу ко мне. С пузырем! — поставил условие Михаил.

— Не знаю… — замямлил я. — Как Наташка… Ты же знаешь, как она к этому…

— Ну, тогда и я не знаю, — ответил Миха. — Пока!

— Стой! — закричал я так поспешно и громко, что даже Зорина услышала и озабоченно на меня оглянулась. Я перешел на шепот: — Ладно, ладно, приду! Принесу. Только позвони обязательно, ага?

— Так, а что случилось-то? Кто там к тебе так неравнодушен? Что, страшна, как я?

— Вот тут как раз мимо!.. Просто… Слушай, приду в субботу и расскажу. Позвони!

Я сунул телефон в карман и кивнул Маше. Та сбежала с крыльца и вознамерилась опять схватить меня под ручку. Но я деликатно отстранился и показал на свою «девятку», белевшую на стоянке:

— Прокатимся?

— А как же коньяк? — испугалась Маша.

— Он у тебя что, с собой? — улыбнулся я. — До тебя-то, как минимум, доедем.

— Да я тут рядом живу!

— И что? Все равно прокатимся.

Маша пожала плечами и пошла за мной к машине.

Дома, едва сбросив с плеч плащ, она вовсю начала за мной ухаживать. Стянула с меня куртку, несмотря на мои вялые попытки сопротивления; подсунула тапки нужного размера, из чего я сразу сделал вывод, что мужчины тут нередкие гости; потащила меня в комнату и почти толкнула на диван. Я плюхнулся задом на желтые кожаные подушки и испугался было, что следом прыгнет на меня и сама Маша. Но та, крутанувшись волчком, бросила «Подожди!» и упорхнула в соседнюю комнату.

Я облегченно выдохнул и огляделся. Комната была практически не обставлена. Лишь узкий застекленный шкаф с посудой, тумба с аппаратурой — видиком и дивидишником, на которой громоздился здоровенный телевизор, — вот, собственно, и все. Ну, и кожаный диван, на котором я восседал, да небольшой, типа журнального, столик с темной прозрачной столешницей возле него. И никакого компьютера, который мне вроде бы полагалось настраивать. Но что меня удивило более всего — ни одной книги. Да что там книги — ни одного печатного издания вообще! Впрочем, все это могло находиться в соседней комнате, из которой как раз выходила Маша, одетая в ярко-синий атласный халатик и держащая в одной руке коньячную бутылку, а в другой — тарелку с нарезанным кружочками лимоном.

Я просто обалдел от такой оперативности, а Маша, водрузив угощение на столик, достала из шкафа маленькие рюмочки, села рядом со мной, плотно прижавшись бедром, и томно мурлыкнула:

— Наливай!

— A-а… как же Интернет? — вякнул я.

— Успеем! — отмахнулась Маша. — Он же не убежит никуда.

Делать нечего, я потянулся за бутылкой, мимоходом бросив взгляд на запястье. Часы оттикали уже тридцать пять минут с момента нашего с Михой разговора. Неужели забыл, поросенок?

Я нарочито медленно откупорил бутылку, отметив и впрямь качественный коньячный запах, мягко ударивший в ноздри. Еще я посетовал мысленно, что для хорошего коньяка лучше бы подошли специальные бокалы — низкие и широкие, чтобы, подставив под донышко ладонь, ее теплом можно было согревать божественный напиток, вдыхая его отдающий дубовой бочкой аромат. Но говорить я, понятно, ничего не стал и разлил коньяк во что есть.

— За нас? — масляно блеснула глазами Мария и потянулась рюмкой к моему бокалу. Я кивнул, мы чокнулись и выпили. Впрочем, Маша лишь чуть пригубила и поставила рюмку на столик. Я, сжевав кружок лимона, сделал попытку подняться:

— Ну, посмотрим, что там с компьютером?

И тут Мария сделала, что называется, ход конем: она схватила меня за полы расстегнутого пиджака и, повалившись на спину, потянула за собой. Я не удержал равновесия и рухнул прямо на нее, в последний момент успев выставить руку, чтобы не придавить девушку всей массой. Но рука при этом, как будто специально, прихватила ткань Машиного халата, и тот распахнулся, обнажив груди Зориной, в которые я чуть было не ткнулся лицом.

Я не успел ничего сделать. Мария принялась судорожно срывать с меня одной рукой пиджак, а другую просунула под него и не по-девичьи крепко прижала меня к себе. А губы ее часто-часто зашептали, обдавая меня мятным ароматом:

— Иди ко мне!.. Иди, иди!..

И я бы пошел… Наверное, пошел бы. Потому что в тот момент забыл обо всем: и об истинной подоплеке Машиной страсти, и о собственной «нераспечатанной» супружеской верности…

Но тут запиликал телефон. Пиджак висел уже на одном лишь плече, и мне пришлось неуклюже вывернуться, чтобы попасть в его внутренний карман. Я поднес аппарат к уху, все еще продолжая лежать на Зориной, впившись взглядом в матовую белизну соблазнительных полушарий с розовыми вишенками наверший.

— Да!.. — прохрипел я.

— А… это кто?.. — удивленно спросил Мишка.

— Да я, кто же еще-то? — пробормотал я, пытаясь принять сидячее положение. Но Машина рука лежала у меня на спине по-прежнему твердо.

— Нажрался уже, что ли? — продолжал удивляться Миха.

— Да с чего ты взял? — собрался было обидеться я, но вовремя вспомнил про обговоренный нами сценарий. Мишка тоже. Он выдохнул облегченно и почти заорал, как мы и договаривались. Мне даже пришлось чуть отставить трубку, что было очень даже кстати — Мария могла теперь слышать каждое Мишкино слово, не напрягая слуха. А заорал Миха следующее:

— Венька, выручай!!!

Тут я сделаю небольшое отступление. К своему полному имени я отношусь более-менее нормально, хотя с огромным удовольствием, будь моя воля, звался бы как-нибудь более традиционно — скажем, Сергеем или Вадимом. А вот уменьшительно-ласкательные производные моего имени меня просто бесят! Матя, Мотя — это же просто-напросто натуральное издевательство! Поэтому при неофициальных знакомствах я представляюсь Веней. И всех друзей и близких приучил называть меня только так. Ну, или полным именем на крайний случай. Поэтому и Мишка назвал меня именно Венькой.

— Что?.. — придал я голосу побольше обреченности.

— Женька через полтора часа прилетает, а у меня тачка не заводится!

— Какой Женька?.. — Загипнотизированный вишенками Зориной, мерно, в такт дыханию, двигающимися перед самыми глазами, я сморозил откровенную глупость. Хорошо, что друг у меня далеко не дурак:

— Не какой, а какая! Не помнишь, что ли, я рассказывал тебе — познакомились на море? Вот она теперь ко мне летит. Жениться я собрался, дружище!.. — шумно выдохнул Мишка. — А тачка, зараза, не заводится! Сорок минут уже с ней е… это самое, бьюсь… Ни хрена!.. Выручай, Вень, будь другом! Сочтемся потом…

— Ну-у… — неуверенно пробормотал я, — у меня же не «мерин», сам знаешь… Успеем ли? Сотня кэмэ все же…

— Успеем, если сейчас сразу выедем!.. Дорога сухая еще, нормально, я вчера в ту сторону ездил…

— Ну, ладно, — притворно-тоскливо пробубнил я. — Ты где сейчас?

— Так дома, где еще… — начал Мишка, но вовремя опомнился: — В смысле у дома, возле подъезда. Знаешь, где я тачку ставлю?

— Ну… — сказал я. — Хорошо, жди…

Я нажал «отбой» и разочарованно пожал плечами, по-прежнему нависая над Машей. Та фыркнула, быстро выскользнула из-под меня, вскочила, плотно запахнула халат и отвернулась к окну.

— Ну, чего ты? — положил я руку на плечо девушке, но Маша дернула им, не оборачиваясь. — Ты же слышала… Друг просит.

— Дружба превыше всего! — резко повернулась Мария и блеснула улыбкой.

— Да, — кивнул я. — И вообще…

— Молчи, — зажала мне рот Зорина холодной ладошкой. — Я все понимаю. Прости меня. Это был внезапный порыв. Прости. — Казалось, она говорила совершенно правильные слова, но тон, каким они были сказаны, был таким же холодным, как и ее рука. Фразы падали отрывисто, сухо, звонко, словно осколки льда.

Я молча направился в прихожую, надел куртку, бросил «Пока» и сам открыл дверной замок.

Майя

Я долго не могла отойти после разговора с Верой. До конца работы еще как-то держалась — срочные дела не позволяли отвлекаться на посторонние размышления. Зато когда я пошла домой, мысли эти, словно стая голодных волков, подстерегающих одинокого путника, набросились на меня все разом…

Что только выдумала эта Вера?! Меня — в начальники отдела! Да кто я такая?.. Впрочем, действительно — кто? Ведущий специалист с высшим образованием, девятый год работаю в конторе. Пусть в небольшом допофисе, но суть работы та же. Неужели не справлюсь? Ведь я все время мечтала быть в самой гуще событий, не тупо исполнять указания начальства, но и самой что-то придумывать, разрабатывать, внедрять… И вот он — случай!..

Да какой такой случай?! Дура ты, дура, Майка! Кто тебя туда звал? Мало ли что Вера напридумывала… Говоров никогда мне не предложит это место! Кто я ему? Посторонняя баба. Почти незнакомая, некрасивая, старая уже — через полтора года тридцать… Хотя он сам-то!.. Сколько ему? Сорок есть? Если и нет, то около. Вон, седина уже на висках, морщинки возле глаз… Правда, не портит его ни то, ни другое. А возле него вон какие фифы крутятся, как эта, Зорина, в столовой сегодня… Да конечно, он лучше ее возьмет!

Хотя, тьфу, о чем я думаю?.. Сам-то он все равно уходит, какая ему разница, кто на его месте будет работать — красавица или каракатица? Кстати, о Каракатице… Она тоже меня не утвердит. Или утвердит? Вроде бы она неплохо ко мне относится. По крайней мере, Вера говорит, что тут больше от Матвея Михайловича все будет зависеть. Кого он предложит Клариссе, того та и утвердит. Мол, она ему доверяет очень. И Вера — вот ведь тоже что посоветует! — начала долбить, чтобы я перед Матвеем «хвостом покрутила»! Ну, не совсем уж, мол, до крайностей, но все же… А как я перед ним этим самым хвостом крутить стану? Я и не умею этого, да и не хочу. Нет, сам Говоров мне не противен, конечно. Хоть и в возрасте мужчина, но и не старый, и ничего себе так выглядит… А все равно не по мне — угрюмый какой-то, насупленный. К такому и по делу-то подступиться боязно, не то что «хвостом крутить»! Но… Машка-то Зорина крутит! А ведь она и моложе меня, и куда красивей!.. Вот именно, что моложе и красивей. Дура ты, Майка, дура! Куда со своим деревенским веснушчатым рылом против нее полезешь?

Тьфу! Опять о какой-то ерунде думаю!.. Да при чем тут рыло и красота? Это же не киностудия и не подиум, а серьезная контора. Здесь главное — профессиональные качества. Но их никто не оценит, если будешь все время держаться в тени, не станешь предлагать себя сама… Дура, не в том смысле «предлагать», в каком ты сейчас подумала!.. Кстати… А если бы в том самом? Ты бы хотела?.. Ну, вот с Матвеем этим?..

Тьфу! Тьфу! Тьфу!.. Ну и засранка ты, Майка! О чем думаешь-то? А Ваня? Любимый, единственный?.. Что единственный — да… Он же — первый. А вот любимый ли?

Я подумала так и сама вздрогнула от собственных мыслей. Даже озноб пробил. Разве я не люблю Ваню? А… разве люблю?..

Мне стало вдруг так непередаваемо страшно, почти жутко, что я остановилась, втянув голову в плечи. Боже мой, ведь я, похоже, и впрямь… не люблю своего мужа… Я даже вспомнила о нем не сразу, представив себя в объятиях Матвея Михайловича. И вообще… О Ваниных-то объятиях я давно мечтала? Ох давно!.. Да и мечтала ли? Мне ведь тогда больше другого хотелось — нежности, ласки, чтобы рядом был не просто мужчина, а друг — большой, добрый, настоящий, с которым можно и беззаботно подурачиться, и уткнуться в плечо в минуты тоски, и совета спросить, и горем-радостью поделиться… О сексе как таковом я особо и не думала никогда. А Ваня как раз о нем только, похоже, и думал.

Ворвался в мою жизнь — огромный, сильный, бесшабашный и веселый, заграбастал меня, завладел и душой, как говорится, и телом. Только вот нужна ли ему была моя душа? Тело — да, он от него оторваться не мог поначалу. А мне это совсем удовольствия не доставляло. Ну ничуточки! Только и приходилось, что притворяться. Ведь я Ванечке не хотела огорчений доставлять ни в чем… А потом… Было как-то пару раз, когда я что-то начала чувствовать, когда казалось, что вот еще чуть-чуть — и я полечу, оторвусь от земли, растворюсь в ночном небе!.. Но нет, не смогла взлететь.

Нет, вру… Один раз взлетела. Но не с Ваней. Нет-нет, я мужу не изменяла ни разу! Да и случилось это еще до знакомства с ним. Странно звучит, но «взлетела» я, когда падала… Я тогда на сессию в Питер отправилась. И самолет в грозу попал. В иллюминаторах — густая чернота, разрываемая молниями — такими близкими, что оглушительный треск не отставал от вспышек ни на секунду; самолет дрожит, словно замерзшая собака; пассажиры примолкли, вжались в кресла, многие глаза ладонями закрыли… А мне внезапно стало и жутко, и сладко, словно я вот-вот что-то невероятное, сверхъестественное должна была получить. И получила. Самолет попал в страшную турбулентность, началась такая болтанка, что попадали сумки с полок, пассажиры (и не только дамы) подняли визг… А потом двигатели вдруг жалобно всхлипнули, и самолет стал падать. Что называется, камнем. Сверху выпрыгнули кислородные маски, что не успокоило, а лишь добавило паники. Тут уже не только визг — невообразимая какофония воплей и причитаний началась. Разумеется, все прощались с жизнью. И я в том числе. Только мне стало отчего-то не страшно, а как-то… небывало волнительно, что ли… При свободном падении и так-то почти невесомость образовалась, а я и без того стала вдруг невесомой, словно тело мое полностью растворилось в черной жути неба. И только низ живота налился внезапно сладко-горячей тяжестью, которая запульсировала, собравшись в одну-единственную ослепительно-жгучую точку, в которую и превратилось в тот момент все мое естество. Я наполнялась блаженством столь быстро, в такт учащающейся пульсации, что понимала — еще чуть-чуть, и я не выдержу, лопну, взорвусь! Так и случилось. И без того ярчайшая точка моего «я» вспыхнула на мгновение еще ослепительней и разлетелась миллионами искрящихся брызг. Наверное, так в незапамятные времена образовалась Вселенная. А я умерла. И если смерть — действительно такое блаженство и счастье, то я готова умирать бесконечно!.. Когда — через десяток секунд, минуту, час, не могу знать, ведь там не было времени, — я открыла глаза и вновь смогла что-то видеть и слышать, самолет уже выравнивался, натужно ревя двигателями. Я очень удивилась, ведь в том, что смерть уже наступила, я тогда не сомневалась. Но я жила, и мне это тоже понравилось. По телу разлилась теплая усталость, а внизу живота, уже едва ощутимо, продолжало мягко пульсировать сладкое блаженство. Я откинулась в кресле и снова закрыла глаза. Теперь я знала, что умирать совсем не страшно.

А с Ваней… С ним не было ничего похожего. Ну вот кроме двух-трех раз, когда что-то чуть-чуть во мне шевельнулось. Хоть надежда появилась, обрадовалась я, что не фригидная какая-нибудь, неполноценная. Но Ванечка… Он стал желать меня все реже и реже. Правда, некстати подвернулась беременность с осложнениями, а потом — Сашка малюсенький, ночи бессонные, дни суматошные, когда ночью кроме как поспать хотя бы пару часиков уже ничего не хочется. Вот Ваня и… Или не поэтому? Просто перестала я быть для него привлекательной и желанной…

Нет, не хочу так думать! Все наладится! Вот свекровь согласилась с Сашкой посидеть годик, чтобы чуть-чуть подрос, хоть бы до трех годиков — там и в садик бы стали ходить… Зоя Сергеевна молодец, спасибо ей, — я всего год не работала. И даже умудрилась учебу не бросить… А чего мне это стоило? Самое обидное, что Ваня тех подвигов совсем не оценил. Он вообще на мою учебу косо смотрел. По-моему, ревновал даже. Как же, он — простой заводской электрик с ПТУ за плечами, а жена — высшее образование получает, в начальники метит! А потом скажет: катись-ка ты, Иванушка, колбаской, ищи дуру себе под стать, а я себе образованного и видного найду. Такого, как Матвей Михайлович, например.

Тьфу ты, опять меня занесло! Ну разве говорил хоть раз Ваня что-либо подобное?! Хотя… он вообще о чем-то серьезном со мной говорил? Да и о чем он стал бы говорить серьезном? Обсуждать, как он проводку менял или лампочки вкручивал? Ведь он, страшно подумать, кроме спортивных газет ничего не читает, по телику американскую развлекуху для дебилов смотрит, над шутками Петросяна хохочет, как придурок полный, ни одной «Смехопанорамы» и «Кривого зеркала», наверное, не пропустил…

Тьфу!.. При чем тут Петросян? У каждого свои вкусы и пристрастия. Матвей Михайлович тоже, быть может, от Степаненко балдеет!.. Я представила эту картину и прыснула, а потом не выдержала и заливисто рассмеялась, испугав проходившую мимо бабушку с авоськой. Нет уж, я уверена точно — Петросяна со Степаненко Матвей смотреть не будет!

Матвей? Уже так?! Я разозлилась на себя чрезвычайно и быстро зашагала к дому, стараясь вызвать в душе и сердце желание увидеть Ваню. Я решила обязательно устроить ему сегодня необычайную ночь! Сделать так, чтобы он снова страстно хотел меня, желал меня, любил меня!..

Ночи любви не получилось. Зоя Сергеевна сказала, что Ваня звонил, предупредил, что задержится. У какого-то Вовки или Славки дочка родилась, решили облегчить горе папаши, мечтавшего о сыне… Я незаметно для свекрови вздохнула. Что-то частенько у Ваниных друзей-приятелей стали дети рождаться, тещи умирать, прочие события происходить, которые без обязательной «обмывки» обойтись не могли. Не то чтобы Ваня спиваться начал, но редко какая неделя, а то и пара-тройка дней подряд проходили без того, чтобы Иван по таким вот причинам не «задерживался». Разумеется, я его не пилила. Терпеть не могу опускаться до выяснения отношений с людьми, а тем более — с самым родным и близким человеком. После Сашки и мамы, конечно… Но Сашка еще маленький, а мама далеко… Кстати, интересно, а когда любишь… по-настоящему любишь, — кто ближе и родней — любимый мужчина или мама?..

Ваня пришел поздно, уже за полночь. Но я все равно дождалась его, пялясь закрывающимися глазами в книгу, — мне очень хотелось, несмотря ни на что, осуществить задуманное — подарить мужу сказочную близость… Мне это было очень нужно, потому что я начинала уже бояться за себя. Я смотрела на страницу книги, но смысл прочитанного ускользал от меня, я все время возвращалась к мысли о возможном переходе на новую должность, а потом возникающие в голове образы как-то само собой перескакивали на того, кто сейчас занимал этот пост… Я чертыхалась, с остервенением впивалась глазами в печатные строчки и уговаривала себя, что кроме супруга мне никто-никто не нужен.

Разумеется, Ваня пришел изрядно навеселе. Но, справедливости ради должна сказать, что даже в таком состоянии муж мой вел себя очень порядочно — не нес оголтелой чуши, тем более не орал или, упаси боже, распускал руки, чего я вдоволь насмотрелась и наслушалась от собственного отца в детстве, царствие ему, как говорится, небесное… Ваня просто становился каким-то ужасно жалким и глупым — хлопал осоловело оловянными глазами и улыбался, словно клинический идиот. Только что слюни не пускал.

— У-у-у… — состроил дебильную рожу Ваня, увидев меня. — А это кто-о-о?.. А это моя Майка!.. — Он непослушными пальцами расстегнул рубаху и заглянул под нее: — Не-е-ет! Вот где моя майка!..

— Кушать будешь? — Я сделала над собой огромное усилие, но растянула губы в улыбке.

— Йа… не кушать буд-ду, я буд-ду жрать… — икая и заикаясь, выговорил мой благоверный, после чего рухнул на диван и захрапел.

Роняя слезы, которые полились так неожиданно, что я не сразу сообразила, что плачу, я стянула с Вани ботинки, штаны, а вот свитер, как ни пыталась, снять не смогла, потому что мужнины руки подниматься ни в какую не желали. Так он и остался лежать — в шерстяном свитере и с голыми волосатыми ногами… И впервые в жизни Ванечка показался мне вдруг таким отвратительным и жалким! А вспомнив о своей мечте подарить сегодня мужу ночь страстной любви, я опустилась прямо на пол возле дивана и разрыдалась в голос.

Удивительно, как я не разбудила Сашку. Еще удивительней, что, наплакавшись вволю, я прямо там же, на полу, и заснула…

…И мне приснилось море. Или океан. Медленные, ленивые, неправдоподобно бирюзовые волны облизывали желтый-прежелтый песок. А с синего-синего блаженного неба полыхало солнце! Да-да, все было именно такое — преувеличенно цветное, чувственное, яркое. Мне даже сравнить не с чем… Если только с фэнтезийным высокобюджетным фильмом, но тот не передаст и сотой доли красоты, что распахнулась вдруг передо мной. И я знала, что это сон. Но все равно обрадовалась возможности полюбоваться на сказку. Наверное, мне очень ее не хватало.

Я стояла лицом к океану, наслаждаясь его величием и спокойствием, слушала шепот гладившей песок воды, когда сзади послышался странно знакомый голос:

— Красиво.

Я не стала оборачиваться, решила поиграть сама с собой, догадаться, вспомнить, где я слышала этот голос.

— Не то слово, просто сказочно! — откликнулась я, словно разговаривать стоя спиной к собеседнику было вполне обычным делом. Впрочем, для сна годилось все. И все казалось сейчас привычным и приличным. Даже то, что я, оказывается, была без одежды. Но и это ничуть меня не смущало.

— Вообще-то я о тебе, — сказал невидимый собеседник. — Твои волосы… Они похожи на солнечные лучи. Можно, я буду называть тебя Солнышко?

— Пожалуйста, — засмеялась я, по-прежнему не оборачиваясь. — Только я вовсе не красивая. Когда ты увидишь меня…

— Я и так вижу тебя.

— Когда ты увидишь мое лицо…

— Я видел твое лицо.

— И как оно тебе?

— Ни у кого нет таких загадочных глаз. А твои веснушки — от них пахнет радостью и улыбкой.

— Разве радость имеет запах? А улыбка?..

— Все имеет запах. — Голос раздался совсем рядом, странно знакомый незнакомец стоял за моей спиной, я даже чувствовала затылком его дыхание. — Ты, например, пахнешь свежим хлебом…

— Тогда зови меня не Солнышком, а Булочкой! — засмеялась я в голос. — Кстати, это будет вполне справедливо. — Я хлопнула себя ладошками по выпуклому животу.

Теперь засмеялся мой собеседник:

— Если я назову тебя Булочкой, мне захочется тебя съесть. А Солнышко съесть нельзя — им можно только любоваться и греться в его лучах.

— Ты тоже будешь греться в моих лучах? — спросила я. И мне на самом деле захотелось узнать это.

— Я уже делаю это, — ответил незнакомец, и я почувствовала, как прохладная упругая кожа мужской груди коснулась моей шеи, плеч, спины, чуть более теплый и мягкий живот легонько прижался к пояснице, а чуть выше своих ягодиц я ощутила горячую твердость… Впрочем, все это длилось одно-два мгновения. Меня снова ничто не касалось; ни горячее, ни холодное, не прижималось к моей враз покрывшейся пупырышками коже.

Я резко обернулась. Сзади никого не было. Я опустила глаза и увидела следы на песке. Они вели через широкий, не менее сотни метров, пляж к полосе изумрудно-салатовой, преувеличенно красочной, как и все здесь, травы, простиравшейся до пальмовой рощи невдалеке, за которой начинался густо-зеленый, насыщенный манящей глубиной лес, а над ним, уже в самой-пресамой дали, вздымались голубовато-прозрачные горы…

Возле пальм стоял шалаш. Крытый пальмовыми же листьями. Широкими и даже издалека кажущимися прохладными.

Я не видела, но точно знала, что мой недавний собеседник ждет меня в шалаше. Но, как бы мне ни хотелось сейчас к нему — а хотелось мне очень-очень-очень, — я не спешила. Я решила сначала вспомнить, откуда я знаю этот голос. Но стоять, словно еще одна пальма, мне уже надоело, и я решила совместить приятное с полезным — вспоминать, купаясь в океане. И побежала в манящую прохладной бирюзой волну…

Вода оказалась теплой, нежной и ласковой, дно — пологим. Пока я входила в океан, прибой сначала ласкал мои голени, потом бедра. Я сделала еще пару шагов и невольно остановилась. Волны мягко ударялись туда, откуда вновь стала медленно разливаться по животу, а потом все выше и выше, сладостная пульсация, как тогда, в падающем самолете. Я отдалась неге, невольно выгнув спину и слегка раздвинув ноги. И подумала: а не смотрит ли сейчас на меня с берега незнакомец, и если смотрит — понимает ли, что я сейчас делаю, что ощущаю? Мысли о том, что за моим бесстыдством наблюдает мужчина, неожиданно доставило мне такое странное удовольствие, что я не сдержалась и застонала.

Но все-таки долгожданной вспышки на сей раз не случилось. Я зачерпнула в ладони воды и вылила на горящие желанием, напрягшиеся в трепетном ожидании груди, нежно провела руками по затвердевшим соскам, словно успокаивая их и обещая, что все еще будет. Скоро, скоро будет. Обязательно будет! Я знала это, я была в этом абсолютно уверена.

А пока я зашла в океан еще глубже и поплыла. Я снова ощущала невесомость, но сейчас она была ненастоящей, искусственной, вызванной пресловутым законом Архимеда, если только какие-либо законы продолжали действовать в снах… И все равно мне было хорошо. Я чувствовала себя почти счастливой. Я жила предвкушением счастья, я знала, что через пару-тройку быстротечных минут выйду на берег и окажусь в объятиях Матвея…

Я вздрогнула, мысленно произнеся это имя, поняла, что все время подсознательно знала, чей голос принадлежит незнакомцу, и стала тонуть. В самом прямом смысле. Я изо всех сил замолотила руками и ногами по воде, но неумолимо продолжала погружаться в пучину. Тогда я опустила ноги, в надежде достать до дна, но не достала, зато окунулась с головой и еле-еле сумела поднять ее снова над волнами, которые, как мне показалось, неожиданно стали больше… Понимая, что долго не продержусь, я жалобно заскулила и в дикой надежде бросила взгляд на берег — почему-то едва видимый. Неужели я успела так далеко отплыть от него?

Берег оказался пустынным. Зато в трех-четырех метрах я увидела голову Матвея и быстро взлетающие над водой руки. Он в пару мгновений несколькими сильными гребками доплыл до меня, подвел мне под живот руку и крикнул: «Держись!» Я обеими руками обвила его шею и забарабанила по воде ногами, помогая Матвею плыть, ведь у него осталась свободной лишь одна рука. Но я уже не боялась утонуть, я знала, что мы наверняка доплывем, — такая уверенность исходила от этого мужчины. Я успокоилась настолько, что сосредоточилась уже не на мыслях об опасности, а на руке Матвея, поддерживающей меня под живот. От наших движений рука постоянно скользила и перемещалась — то поднимаясь в район пупка, отчего мне становилось щекотно, то опускалась почти до самого «потаенного места», касаясь пальцами курчавой шерстки. Мне так и хотелось подтолкнуть эту сильную, нежную руку еще ниже, я и так уже что есть силы раздувала живот, делая для ладони Матвея своеобразную горку, но тут он вдруг вовсе убрал из-под меня руку и сказал:

— Вставай, тут уже можно достать до дна.

Я разочарованно опустила ноги и коснулась ступнями мягкого песка. Сделав несколько шагов к берегу, Матвей оглянулся на меня и улыбнулся:

— Испугалось, мое Солнышко?

— Угу, — честно ответила я. — Сначала. Пока ты не приплыл.

Я назвала его на «ты», не сделав над собой никаких усилий и даже не заметив этого, настолько это казалось естественным и единственно верным. Мне вообще теперь казалось, что Матвей был со мной рядом всегда. Или это являлось всего лишь проказами сна? Только уж что-то больно последовательным был этот необычный сон, так сильно похожий на явь… Но все-таки сон. И необычная яркость красок вокруг, и некоторая нелогичность и обрывочность все-таки говорили об этом. Вот и сейчас, мы только что шли по шею в воде рядом друг с другом, а в следующее мгновение я уже оказалась в объятиях Матвея, одной рукой обвивая его шею, а пальцами другой лаская снова ставшие кроткими и мягкими бирюзовые волны.

Матвей вынес меня на берег и, не останавливаясь, направился к пальмовому шалашу.

«Сейчас! Сейчас это случится!..» — застучало звонкими маленькими молоточками в голове.

Уже потом, вспоминая и анализируя события этого сна, я веселилась, видя уже явственно те нелепости, которые присущи снам — и этому тоже. Вот, например, зачем нес меня на руках пару сотен — или сколько там? — метров до нелепого шалаша Матвей, если мы могли упасть с ним прямо на шелковистую траву, как нельзя лучше подходившую в качестве ложа для любовных игр? Не надо было бы тратить напрасно ни сил (хотя вряд ли во сне тратились на это какие-то усилия вообще), ни времени (чего было действительно жалко).

Нет же, Матвей донес меня до самого шалаша, поставил на ноги и жестом гостеприимного хозяина откинул полог из пальмовых листьев, призванный служить входной дверью. Я встала на четвереньки и поползла в шалаш. Делая это, я понимала, что Матвей сейчас смотрит на меня. И не просто на меня, а именно туда, куда на его месте смотрел бы любой здоровый мужчина. Но мне это доставило особое удовольствие. Я даже не удержалась и, задержавшись на «пороге» пальмового жилища, чуть прогнула спину. Матвей издал при этом звук, похожий то ли на нервное хрюканье, то ли на полустон-полукашель. Не устояв перед соблазном, я все-таки оглянулась и впервые увидела Матвея «целиком», во всей красе. Да, он не был атлетом. Но сложен неплохо. Несмотря на далеко не юный возраст, он не стал обладателем «пивного» брюшка, как многие его ровесники. Наоборот, живот его был абсолютно плоским. Загорелая кожа (ездил, видимо, в отпуск этим летом) перечеркивалась по бедрам и низу живота белой полоской, защищенной когда-то плавками. Сейчас же никаких плавок на Матвее не было, и к границе загара на животе стремительно поднималось, на глазах вырастая в размерах, то, что я жаждала ощутить вскоре внутри себя.

Я судорожно сглотнула и на задрожавших вмиг коленях заползла в шалаш. Места в нем оказалось неожиданно много, а пол был устлан все теми же большими, гладкими и прохладными пальмовыми листьями. Я легла на спину, согнула ноги в коленях, прижала руки к вздымающейся от участившегося дыхания груди и приготовилась ждать. Хотя ждать мне пришлось совсем недолго. Матвей, сгибаясь до самой земли, зашел почти следом за мной. Он опустился рядом на колени и осторожно положил руки мне на грудь. Я слегка пошевелилась, призывая партнера к более активным действиям. Матвей понял все правильно. Он чуть-чуть сжал и снова расслабил ладони, проделал это еще и еще раз, отчего соски мои сразу же набухли и затвердели. Теплая волна побежала от груди по всему телу и стала собираться внизу живота. И руки Матвея, словно чувствуя эту сладкую волну, робко последовали за ней. Ладони его неохотно разжались, оставляя податливые груди, скользнули по ребрам на живот, чуть задержались на его мягкой выпуклости, исследовав большими пальцами впадину пупка, а потом, едва заметно дрогнув, коснулись курчавых волос и, словно испугавшись, не проследовали вниз, где я так ждала их, а разошлись в стороны и медленно провели по бедрам. Но, не дойдя до колен, они перебрались на внутреннюю сторону бедер и, совсем уже медленно и осторожно, все-таки двинулись вверх.

Наконец я дождалась!.. Я ощутила трепетные пальцы Матвея там, где нестерпимый жар густого и сладкого, словно патока, желания уже рвался наружу, вытекая капельками влаги. Я застонала, когда палец любовника погрузился во влажный источник, — совсем чуть-чуть, до второй фаланги, — так же медленно вышел, совершая круговые движения, снова прижался к остальным, и они, уже все вместе, двинулись еще чуть выше, где один из них снова покинул товарищей в поисках моей заветной «горошинки», которую отыскал очень быстро, и я протяжно застонала от пробившей мое тело сладостной судороги. Продолжая ласкать меня — нежно, чутко, осторожно и трепетно, — Матвей склонил над моим лицом голову и коснулся губ. Совсем чуть-чуть, не раскрывая их. Глубоко вдохнул и сказал хрипло:

— Ты пахнешь хлебом… и молоком… Свежим хлебом и парным молоком…

— Съешь меня скорее, — ответила я, забросила руки на спину Матвею и потянула его к себе.

Матвей подался вперед, снова приблизил свое лицо к моему, приоткрыл губы и приник ими к моему жадному рту. По-моему, в тот раз я впервые целовалась по-настоящему, хоть это и странно звучит по отношению к действиям, совершаемым во сне. Но наш первый с Матвеем поцелуй я все равно запомню до конца жизни. Потому что именно тогда я впервые почувствовала себя женщиной. Любимой, желанной, единствен ной. Половая близость — это все-таки в большой мере физиология. Совокупляются все — люди и звери. Птицы, змеи и даже насекомые. Потому что это зов плоти, следствие природных законов. Без него не может быть продолжения жизни — и тут никуда не деться. Поцелуи же вовсе не обязательны. И целоваться умеют лишь люди. Но не все целуются искренне. Многие считают это действие лишь своеобразным правилом игры, прелюдией к сексу или еще чем-то необязательным, не очень приятным, а потому совершаемым так, словно делается это не по желанию, а по обязанности. По-моему, именно так, будто отдавая долг, целовал меня перед совокуплением Ваня. Да-да, именно перед совокуплением, по-другому теперь назвать занятия любовью с мужем у меня не поворачивается язык. И вот именно, что он целовал меня, неумело тыкаясь сжатыми губами, только перед этим. Если не считать десятка-другого раз во время ухаживания и одного — в ЗАГСе.

Матвей же целовал меня так, словно умирал от жажды. От неразделенной жажды любви, от томительного душевного одиночества… Словно он годами, десятилетиями ждал и искал ту, которой он сможет наконец отдать нерастраченную нежность, подарить ласку, поделиться всем собой без остатка, растворившись в любимой. Именно таким был его поцелуй, говорю без преувеличений. У меня хлынули из глаз нежданные слезы благодарности, умиления, восторга, настоящего счастья. И это сделал всего лишь его поцелуй! Я постаралась ответить ему тем же, вложив в движения губ и языка ответные чувства, что рвались из меня навстречу любимому. Да, да, да, сотню раз ДА!!! Я уже любила Матвея, безоговорочно, полностью, без остатка, без сомнений, терзаний и сожалений. Я любила его, хотела его, желала его — нестерпимо, до жгучей сладостной боли в груди, до безумного влажного жара, который, вспыхнув в потаенных глубинах, разливался по животу, стремясь подняться до затылка; опускался на бедра в стремлении достичь кончиков мизинцев…

Я застонала снова, уже призывнотребовательно, еще сильнее прижала к себе любимого, а потом опустила ладони ему на ягодицы и невольно впилась в них коготками. Матвей вздрогнул от короткой острой боли, чуть приподнялся надо мной, нацеливая свое трепещущее орудие, коснулся им влажного входа «колодца» и…

…грубо вошел в меня, заставив застонать уже не от вожделения, а от боли. На меня дохнуло сильным запахом перегара, и я поняла, наконец, что уже не сплю. Я открыла глаза, но ничего не смогла увидеть, пока не догадалась, что лицо мое накрыла какая-то ткань. Я сбросила с глаз тряпку, и теперь в призрачном свете фонаря, льющемся с улицы через незашторенное окно, увидела, что их закрывал мне подол собственного халата, бесстыдно задранный кверху. А надо мной, облокотившись о пол руками, пыхтел перегаром благоверный мой Ванечка… Он так и остался в свитере, а спущенные трусы болтались ниже колен. Волосы Ивана свалялись после сна, слиплись от пота, торчали кривыми сосульками в разные стороны… И этот неряшливый вид супруга, его похотливое сопение, мерзкий запах переработанного организмом спиртного вызвали во мне такое нестерпимое отвращение, что я снова застонала — и от этого впервые испытанного к мужу чувства гадливости, и от досады, что сказке последовало такое пошлое продолжение, и от внезапной жалости к себе.

Иван же, видимо, принял мой стон за результат своих «трудов» и задвигался быстрей, запыхтел чаще и громче, обдавая меня новыми порциями отвратительных испарений. Я же, кроме неприятного жжения между ног, ничего не чувствовала, лишь взмолилась мысленно, чтобы все это скорее закончилось. Так и случилось. Ваня дернулся еще пару раз, замычал и замер, изливая в меня теплые и, как мне отчетливо представилось, липкие, склизкие струи. От этого ощущения и возникшей в мозгу картины меня буквально затошнило; я выскользнула из-под супруга и бросилась к дверям туалета. Меня вывернуло несколько раз, а потом я сразу же ринулась в ванную, брезгливо сбросила на пол заляпанный пятнами семени халат и встала под душ, сделав воду, насколько можно было вытерпеть, горячей, а напор ее — максимально возможным.

Я смывала и вымывала из себя следы Ваниного посягательства до тех пор, пока в дверь не раздался стук.

— Ты чего? — послышался встревоженный голос мужа.

— Все хорошо, — ответила я, но из-за шума воды он меня, конечно, не услышал. Поэтому я добавила: — Просто я не люблю тебя, Ваня.

Матвей

Я проснулся так неожиданно, что не сразу смог понять, где я и что со мной. Хотя, что со мной, я почувствовал очень быстро, а легкое одеяло, заметно вздыбившееся чуть ниже живота, подтверждало мои ощущения визуально. Света оранжевых цифр электронного будильника, показывающих половину четвертого, для этого вполне хватало.

Я чувствовал такое дикое желание, что, несмотря на столь позднее, а скорее — уже раннее время, повернулся к Наташе и положил руку ей на талию. Я стал нежно поглаживать жену сквозь ночную сорочку, постепенно опуская ладонь все ниже и ниже. Вожделение мое достигло такой невероятной силы, какого я не помнил у себя уже очень давно. Казалось, еще чуть-чуть — и я прольюсь, не дождавшись отклика супруги на мои ласки.

Я и не дождался. Наташа что-то недовольно пробурчала сквозь сон, брезгливо, словно мокрую лягушку, сбросила мою ладонь и повернулась ко мне спиной. От досады и обиды желание мое испарилось в одно мгновение. То, что пару секунд назад деревянно топорщилось, подрагивая от перевозбуждения, теперь поникло, быстро скукоживаясь и сжимаясь. Осталось лишь неприятно-болезненное ощущение ноющей тяжести.

Я тоже отвернулся от жены и, уставившись в стену, предался невеселым размышлениям. А сводились они все к тому же, что мучило меня уже без малого тринадцать лет. В последние годы, правда, не столь ярко, как поначалу, — свыкся, смирился, загнал боль глубоко внутрь. Но нет-нет да и накатывало. Вот как сейчас…

Наталья. Наташка моя. Супруга, жена, человек, о котором я мечтал… Странно, наверное, но я с ранних лет, еще будучи подростком, когда и мыслям-то таким возникать преждевременно, мечтал о собственной семье. О том, что у меня будет любимая и любящая жена — самая красивая, самая добрая, самая хорошая, самая-самая! О детях тоже мечтал, но как-то уже совсем абстрактно — все-таки и сам был еще ребенком. А когда стал взрослым, мечты о любимом человеке и вовсе стали, что называется, доминирующими в моем сознании. Я уже не столько думал о красоте чисто внешней (меня вообще стали раздражать «куколки», как правило, оказывающиеся пустыми внутри), как мечтал о той, которая станет моим вторым «я», чьи желания я смогу угадывать так же легко, как свои собственные, а исполнять их станет для меня самым большим удовольствием и наслаждением. И, конечно, я страстно желал, чтобы и я для нее стал тем самым человеком, которого бы она любила, понимала и принимала полностью, без остатка. Мне не нужен был идеал, я знал, что его в реальной жизни не бывает. Да и невыносимо скучно бы, наверное, было жить с человеком, полностью лишенным недостатков, индивидуальных черт характера, «штришков» и «пунктиков» — ведь это снова оказалась бы кукла. Тем более это я понимал прекрасно, я и сам был далек от понятия «идеал», имея множество собственных «тараканов»… Но принимать человека таким, как он есть, понимать его, жить его радостями и бедами, мечтами и тревогами, причем чтобы все это было обоюдным, естественным и единственно возможным для обоих — это и было самой заветной моей мечтой. Я хотел дарить себя ей, моей единственной, моей любимой, всего-всего целиком! Давать ей свою любовь, свою нежность, окружать заботой, лаской, пониманием и сочувствием… Не требуя ничего взамен. Тут я, понятно, лукавил. Взамен я хотел получать то же самое.

А получилось все не так. Нет, я не мог сказать ничего плохого о моей жене! Она оказалась прекрасной хозяйкой, хорошей, заботливой матерью; она не была глупой, хотя и не могла похвастаться большой образованностью… Но… Она не любила меня. Так мне стало казаться почти с первых дней нашей совместной жизни. Относилась ко мне хорошо, с заботой и уважением. Только вот не нужны ей были ни моя любовь, ни мои ласки и нежности. Ей были безразличны мои интересы и увлечения, если они не касались каким-то образом и ее. Она относилась к ним спокойно, но так же индифферентно, как к толчее воробьев за окном. Меня болезненно раздражало, что называла она меня поначалу (и называет до сих пор) исключительно полным именем — Матвей. Смешно сказать, но я был бы рад услышать из ее уст даже ненавистных мне «Мотю» или «Матю»! Куда там!.. Только Матвей. Сухо и официально. Как на заседании правления конторы. И вообще, Наташа оказалась очень замкнутым человеком, почти кантовской «вещью в себе». Говорила со мной мало, в основном — лишь «по делу», вытащить ее на откровенный разговор было практически бесполезной затеей. И вскоре я перестал предпринимать подобные попытки…

Но самым, пожалуй, болезненным оказалось для меня то, что я ей был абсолютно безразличен… как мужчина. Поначалу я искал причины в себе, в своем поведении, старался по возможности разнообразить нашу интимную жизнь, вносить в нее побольше новизны, пытался экспериментировать. Но это возымело лишь обратный эффект — Наташу такие попытки только раздражали. Однажды, когда я в очередной раз стал «экспериментировать», начав с ней любовную игру в постели, она довольно резко остановила меня: «Ну, чего ты рассусоливаешь?» — и раздвинула ноги, чтобы я побыстрее удовлетворил свою «похоть» и оставил ее в покое.

Тот случай выбил меня из колеи надолго. К тому же глаза мои приоткрылись, и я стал все чаще замечать, что жена или старается раньше меня лечь в постель, бросив безоговорочное «спокойной ночи», либо, наоборот, находит какое-нибудь «неотложное» дело и занимается им до тех пор, пока я не усну. Если же мы ложились одновременно, тут все тоже зависело от того — потянусь ли я к ней раньше, чем она успеет сказать свое «спокойной ночи», обрубая саму возможность моих поползновений. О том, чтобы приласкать меня самой — не могло быть и речи. Я стал даже опасаться, что могу стать импотентом, потому что ложиться в постель с женой все больше стало напоминать испытание… Захочет — не захочет? Успею — не успею?..

Я пытался разговаривать с ней. Но любые разговоры «про это» откровенно раздражали Наташу. Она пресекала их в самом начале. «Что ты выдумываешь? — сердито бросала она. — Мне хорошо с тобой. Просто я устала». Или «просто у меня был тяжелый день», «просто у меня болит голова» — вариантов много, выбирай любой. Если я пытался копнуть глубже, выяснить истинную причину, жена и вовсе закрывалась, словно моллюск в раковине. «Дело не в тебе, — всего лишь говорила она. — Просто я такая… Отстань!»

Но ведь я знал, что Наташа не пуританка. У нее были до меня мужчины! Один, как минимум, был… И теперь я уже не мог отделаться от мысли, что она нас вольно или невольно сравнивает — и сравнение это, видать, оказалось не в мою пользу…

Впрочем, скорее всего, я считал так напрасно. Похоже, мужчины ее не интересовали вовсе (я и до сих пор на девяносто девять и девять в периоде уверен, что жена мне не изменяла). Нет-нет, не в том смысле, что ее привлекали женщины!.. Даже это меня, наверное, в какой-то мере обрадовало бы. По-видимому, ее не интересовал секс вообще, во всех его проявлениях. Он был для нее лишь тягостной обязанностью. И выполнить эту «черную» работу, когда отлынить от нее не представлялось возможным, она старалась как можно скорей, лишь бы я наконец оставил ее в покое (вот это «оставь меня в покое» было вообще ее коронной фразой, и не только в сексе). Причем, делать это она предпочитала исключительно в темноте. Любые мои попытки включить хотя бы ночник пресекались на корню, а уж речи о том, чтобы заняться этим днем или вообще не в постели, не могло идти в принципе! Только ночью, только в темноте, обязательно в постели, исключительно в одной, стандартной «миссионерской» позе.

Что это было? Одной из производных все той же Наташиной зажатости, составляющей ее «кантовской» сущности? Я не знал… И это поначалу выводило меня из себя чрезвычайно. А потом я привык (насколько к этому вообще можно привыкнуть), постарался исполнить заветное желание супруги — оставить ее в покое. По крайней мере, пока не брала свое элементарная физиология.

Зато я был безмерно благодарен Наташе за то, что она подарила мне замечательных деток! Вот эта часть моей давней мечты воплотилась на все сто! Старшей, Катеньке, исполнилось уже двенадцать, Лешке десять. Дети росли добрые, умные, послушные… Причем все в меру. Не «идеальные», лубочные румяные пупсы, шагающие в ногу под барабан и горн и со счастливой улыбкой пьющие по расписанию рыбий жир, а обыкновенные современные ребята, обожающие компьютерные игры и не очень любящие читать, слушающие музыку (не обязательно ту, что стал бы слушать я), делающие уроки без особого желания и не всегда старательно… Вообще-то и Леха, и Катя больше были домашними детьми, и если по отношению к Катерине это меня только радовало, то вот за Лешку я слегка переживал — сам когда-то был таким же домоседом, и потом довольно сложно оказалось вливаться в бурный поток взрослой жизни.

Дети были очень нежными с нами и ласковыми. И я видел, что это не притворство, они искренне нас любили. «Любезная моя Катерина Матвеевна», — дурашливо обращался я к дочери, на что она заливалась колокольчиком и висла на моей шее, лобызая мне щеки. «Ох, Леха, Леха, мне без тебя так плохо!» — вздыхая, говорил я сыну, и мальчишка горделиво вскидывал голову и подмигивал мне: «А то!», а потом подходил и тыкался мне головой в живот, шепча: «Мне без тебя тоже…» Сердце мое оттаивало с ними, и отношение ко мне Наташи отходило уже на второй план.

Вот и сейчас, вспомнив о детях, мне стало хорошо, тепло и спокойно, и я заснул с улыбкой на губах. В остаток ночи ничего мне больше не снилось.

Вера Михална выглядела недовольной. Она бросила на меня взгляд, полный укоризны и, кивком ответив на приветствие, осуждающе вздохнула:

— Все-таки поддался…

— О чем вы, Вера Михална? — прикинулся я дурачком, мысленно восхищаясь проницательностью замши. Ей бы в контрразведке работать — этакий Штирлиц в юбке.

— Сам знаешь о чем, — фыркнула заместительница и грохнула кулаком по огромному степплеру, пробив толстую пачку листов. Мне показалось, что на месте бумаги она с садистским вожделением представила сейчас мои пальцы, а то и кое-что похожее, но в единственном числе.

— Не понимаю, — сказал я, усаживаясь на рабочее место.

— Не понимает он! — еще раз злобно клацнула степплером замша, отчего у меня тревожно заныло в паху. — К Зориной ходил?

— Ну, ходил! — с вызовом ответил я. Но не удержался и стал все же оправдываться: — А что такого? У нее Интернет не подключался!..

— Подключил? — язвительно поинтересовалась Вера Михална. — Сколько раз?

— Ну, знаете!.. — возмущенно подскочил я. — Все-таки я ваш начальник! И вообще… Я взрослый человек. — Но моей независимости хватило ненадолго, и оправдание снова вырвалось против моей воли: — Не было у нас ничего. Того, что вы думаете…

— А что я думаю? — снова фыркнула мудрая коллега. Но степплер на сей раз оставила в покое, и я заметил, что сердитые морщинки на ее лбу несколько разгладились. — Ничего я не думаю. Это ты думать должен, кого на должность брать будешь.

— Так вы ведь уже сказали кого.

— Вот как? — искренне удивилась Вера Михална. — Это ты Маечку имеешь в виду? Черникову, в смысле?..

— Ну да, — опустился я в кресло, мысленно матеря себя за несдержанность. — Она придет сегодня? Хочу сам поговорить.

— Так телефон же есть. Позвони да пригласи.

Совет показался разумным. Я снял трубку и набрал номер допофиса.

— Добрый день! Говоров. Черникову пригласите, пожалуйста…

В трубке зазвучала мелодия, звонок переводили на другой телефон. Но не отыграло и такта, как зазвучал взволнованный голос Майи, будто она заранее держала ладонь на трубке в ожидании звонка:

— Да, слушаю вас!..

— Майя э-э… — стал вспоминать я отчество девушки.

— Просто Майя, — торопливо пролепетала она. Мне отчетливо представилось, как лицо ее залилось краской, делая невидимыми веснушки.

— Майя, — послушно повторил я, чувствуя теперь, что краснею и сам. Вера Михална тоже заметила это, и брови ее полезли на лоб. Я оттолкнулся ногой и развернул кресло спинкой к заместительнице. — Вы не могли бы зайти ко мне после обеда?

— Хорошо, — откликнулась Черникова. Мне так и представился повисший в воздухе вопрос: «А зачем?», но задавать его Майя не стала, добавила лишь: — Я зайду.

— Буду ждать, — сказал я и повесил трубку.

— Кх-м!.. — послышалось от стола заместительницы. — М-да…

— Вам не угодишь, — буркнул я, схватил сигареты и быстро вышел из кабинета.

Майя зашла после обеда. Как всегда, кивнула мне, обнялась-поцеловалась с Верой Михалной, но в ее поведении на сей раз чувствовалось больше сдержанности. Если раньше она почти не обращала на меня внимания, то сейчас, напротив, искоса поглядывала на меня, и в этом ее взгляде читалось нечто большее, чем простое любопытство. Я бы сказал, что в глазах девушки затаился плохо скрытый испуг.

Перебросившись с подругой парой ничего не значивших фраз, Майя осторожно, мне показалось даже — затаив дыхание, направилась к моему столу.

— Матвей Павлович, вы просили зайти… — заморгала она своими удивительными глазами. Они были так темны, что я не сумел разглядеть их истинного цвета. Скорее — темно-карие. А может быть, это зрачок у них расширился столь сильно, что от радужки остался лишь тоненький ободок, который попросту терялся в лучистом блеске.

Я засмотрелся на эти чудные глаза и даже не уловил смысла того, что сказала мне Майя.

— Матвей Павлович, предложили бы девушке присесть, — «разбудила» меня Вера Михална. Я дернулся, по-моему, даже покраснел и махнул на стул для посетителей сбоку от стола:

— Да-да, присаживайтесь, Майя!

Черникова села и опустила глаза. Она явно чувствовала себя не в своей тарелке. Как, впрочем, и я. А тут еще моя заместительница вновь набрала в грудь воздуху, — видимо, чтобы дать мне очередной совет. Но я, вспомнив вчерашнее, хитро прищурился и сказал:

— Вера Михална, там в буфете булочки такие вкусные сегодня! Сходили бы, отведали.

Замша поперхнулась невысказанным советом, фыркнула и надменно выползла из-за стола.

— Маечка, я, если что, буду у юристов, — пропела она, лаская взглядом подругу, а потом выдала мне порцию какао: — А булочки свои ешьте сами, Матвей Михайлович! Вам как раз поправиться не мешало бы.

Едва за Верой Михалной с грохотом захлопнулась дверь, Майя разразилась звонким смехом. Видно было, что она и сама испугалась такой реакции, но удержаться не смогла. А я, удивленно глянув на нее, заразился вдруг ее искренним весельем и грохнул тоже. Так и смеялись мы, искоса поглядывая друг на друга, пока Майя не замолчала столь же неожиданно, как и начала.

— Так о чем вы хотели поговорить со мной? — спросила она уже более раскованным тоном.

— Слушай, а давай на «ты»? — внезапно вырвалось у меня. — Мы же давно знакомы, и я тебе не начальник как будто…

— Давай, — легко согласилась Майя.

— Вот и хорошо, — искренне обрадовался я. — А позвал я тебя затем… Да ты ведь и сама знаешь!..

— Мало ли чего я знаю, — пожала плечиками девушка. — Ты пригласил — ты и выкладывай.

— Ну, хорошо, — улыбнулся я, откинулся в кресле и сложил на груди руки. — Ты ведь слышала, наверное, что меня в управление переводят, в головной офис?

— Да.

— А на это вот место Кларисса Карловна велела мне замену найти.

— Ты предлагаешь мне поискать кандидатов? — озорно блеснула глазами Майя, и я почувствовал, как зачастило мое сердце.

— Нет. Я предлагаю тебе самой его занять.

— Ага… — приподняла бровки Черникова, будто мое предложение застало ее врасплох.

— Ага, — в тон ей ответил я. — Ага-ага. — И подмигнул.

— Я согласна, — с вызовом глянула на меня Майя, и в огромных черных глазах ее отразилась моя вытянутая физиономия.

— Ну-у… Очень хорошо… — промычал я, действительно несколько сбитый с толку. Я-то ожидал, что девушка станет отнекиваться, я начну ее уговаривать, убеждать… А тут — на тебе! Согласна!..

Майя опять рассмеялась.

— Ты такой смешной сейчас, — сказала она и тут же сильно покраснела. Даже слезы на глазах выступили. Мне подумалось даже, что она вот-вот вскочит и убежит из кабинета. Но Майя осталась, только голову опустила совсем низко, так, что ее солнечные волосы скрыли от меня лицо.

У меня же сердце от этих ее слов заколотилось так быстро и сильно, что я был уверен, что это слышно не только Майе, но и сотрудникам соседнего кабинета. А еще мне неудержимо захотелось броситься к Майе, обнять ее, схватить на руки, прижать к себе и никуда-никуда не отпускать! Никогда…

Я даже привстал. Но тут же опомнился и тяжело рухнул в кресло.

— Ты… это… — промямлил я. — Я, значит… того… Карака… Клариссе Карловне скажу, что ты согласна… Тебе ведь тоже дела передать надо, наверное?..

Майя молча кивнула, не поднимая лица.

— Сегодня среда… Двух дней хватит? — с надеждой спросил я. — А в понедельник бы уже сюда вышла…

Майя наконец-то перестала разглядывать пол и подняла на меня сверкающие влагой черные агаты:

— Если что, я после обеда могу на пару часов в допофис ездить, если все сразу передать не успею.

— Вот и ладненько! — обрадовался я. — К Клариссе вместе пойдем?

— Сходи ты один, — попросила Майя. — А то мне уже ехать пора, автобус отъезжает.

— Ну, ладно. — Я смотрел не отрываясь в спину направившейся к двери Майе. — Ты загляни завтра, ага?

Майя, не оборачиваясь, кивнула. И тут… Сам не знаю, что на меня нашло, только я прошептал вдруг настолько тихо, что и сам-то себя почти не услышал: — Приснись мне снова!..

Девушка замерла и повернулась ко мне столь стремительно, что полы ее плаща взметнулись в стороны, словно крылья орлицы:

— Что?!

В этом ее полустоне-полукрике не было ни капли возмущения или гнева. Напротив, в нем звучало столько надежды, такая потаенная радость вперемешку с невысказанной болью, что мне стало страшно. За себя. Я почувствовал, что могу совершить сейчас любую глупость, сделать нечто такое, что испортит напрочь все то, что еще не свершилось, оттолкнет нас навсегда друг от друга, похоронит еще неродившееся…

И я пересилил себя. Вцепившись в край стола побелевшими от напряжения пальцами, сжав зубы так, что стало больно, я помотал головой и процедил:

— Завтра… Заходи завтра. Поговорим…

Майя снова взмахнула полами плаща и вылетела за дверь, не попрощавшись.

А когда наступила ночь, она исполнила мою просьбу…

Я стоял по пояс в океане, когда Майя появилась на берегу, возникла, словно сплелась из воздушных нитей, обнаженная и прекрасная, будто увязший в песке луч солнца, и, сотворив из брызг радугу, побежала ко мне, раскинув в стороны руки. Когда вода достала ей до пояса, она тряхнула солнечной гривой, подпрыгнула и нырнула, а вскоре ее цепкие пальцы ухватили меня за щиколотки. Потом ладони поднялись выше, руки любимой обняли мои бедра. Затем она прижалась к ним грудью, волосы шелковой кистью мазнули низ моего живота, вмиг разбудив то, что в общем-то уже лишь притворялось сонным, а потом голова Майи вынырнула передо мной, ее глаза блеснули снизу вверх лучистыми искрами, и наконец, словно рождающаяся Афродита, она предстала передо мной из океанской пены и прижалась ко мне теплым, податливым, требующим немедленных ласк телом.

Но я обманул ее ожидания. Вместо этого я подхватил тело Майи и приподнял его перед собой, почти невесомое в океанской воде. Теперь вся она пахла морем, и ее порывистое дыхание несло неповторимый аромат соленых брызг, чуть уловимый йодистый запах водорослей, что-то такое еще — на пределе обоняния, волнующее и загадочное, как сам океан. Губы ее оказались на одном уровне с моими, и я прижался к ним, легонько провел по ним языком — и только. Мне не терпелось сделать иное, и Майя, кажется, поняла мое желание. Она обвила ногами мою талию и чуть откинулась назад, словно призывая меня к действиям. Я кивнул, подвел ладони под ягодицы девушки и стал медленно опускать ее тело. Мягкий живот Мани заскользил по моему, щекоча его курчавыми волосками…

И вот… это произошло так быстро, что я не сразу понял, что уже нахожусь там, в этой долгожданной тепло-влажной глубине… Пусть всего лишь во сне, но мы с любимой стали наконец-то единым целым.

Удивительно (хотя чему стоит удивляться в царстве Морфея?), но океан словно угадал наше слияние и решил нам помочь. Волны стали вздыматься чуть круче, приподнимая и вновь мягко опуская Майю, раскачивая ее как раз с той частотой, что была созвучна нашим желаниям. Океан будто стал полноправным нашим общим любовником — чутким, теплым, ласковым, нежным. Моя любимая закрыла глаза и запрокинула голову, подставив лицо солнцу. Я любовался им, наслаждался переполнявшими меня ощущениями и чувствами и невольно шептал: «Солнышко, Солнышко, Солнышко!..»

Майя задышала чаще, с губ ее сорвалось что-то восторженно-непроизносимое — то ли блаженный стон, то ли клич переполнявшего ее счастья, то ли сердечная благодарность небу, солнцу, мне… не знаю. Любимая крепко схватилась за мои плечи и, отринув уже помощь волн, задвигалась сама, часто и яростно, глубокими толчками нанизывая себя на ту часть меня, которая жила сейчас отдельной, независимой от моего сознания жизнью. Я лишь слышал ее, эту часть, мне передавались ее восторг и блаженство, и я был безмерно, до слез умиления, благодарен ей за то наслаждение, которым одаривала она сейчас меня.

Кульминация не заставила себя ждать, и настигла нас почти одновременно. С отчаянием понимая, что не могу больше сдерживаться, я почувствовал и увидел, как упругой дугой выгнулось тело Майи, как сотрясла его крупная дрожь… Ногти любимой сильнее впились в мои плечи, но я не чувствовал боли, потому что дошел уже до той высшей точки блаженства, когда, кроме невыразимого ощущения высшего счастья, не мог понимать ничего. Весь мир, сам смысл моего существования собрались для меня в маленький жаркий шарик, который находился одновременно и во мне, и в той женщине, которая была сейчас неотделима от меня. Мне показалось, что мы и впрямь стали единым существом, и содрогания тела Майи сладостной пульсацией захватили мой мозг, мое тело, мое естество. Наши стоны слились в один, и, кажется, даже океан дрогнул в этот миг, приняв в себя наше единое блаженство.

Никогда раньше я не знал, не предполагал даже, что так может быть, что такое бывает наяву… В следующий миг я внезапно вспомнил, что это как раз и происходит не наяву, а во сне! И как бы ни был я сейчас счастлив, осознание этого факта заставило тоскливо сжаться мое сердце. Оно не верило, что видение может сбыться… И сам я тоже не верил, хотя больше всего на свете хотел этого: знать, что, проснувшись, мы не расстанемся никогда.

Горькая волна пробуждения, подобно тому, как волна океанская выбрасывает на берег щепки и мусор, вышвырнула меня в черную, подсвеченную оранжевыми цифрами будильника ночную явь. А через пару мгновений захлестнувшее меня сожаление сменилось смущением и досадой от внезапно обнаруженного казуса… Мне пришлось срочно вставать и идти в ванную, чтобы совершить вынужденную гигиеническую процедуру и сменить трусы.

Майя

Все решилось! Все решилось!.. Кларисса Карловна одобрила мою кандидатуру! Через месяц я стану начальником отдела!.. И я даже самой себе не могла признаться, что больше переполняет радостью сердце — мое скорое повышение или то, что целый месяц я буду каждый день видеть рядом с собой Матвея, слышать его голос, ловить его взгляд…

Кстати, о взгляде. Как он смотрел на меня вчера! Почему? Что это значит? Ведь еще два дня назад он и не замечал меня, глядел как на пустое место.

Но самое главное, самое странное то, что он сказал мне вчера на прощанье. «Приснись мне снова…» Неужели мне послышалось? Не может быть! Что все это значит?! Ведь, конечно, не то, о чем я в тот момент подумала! Не мог же Матвей видеть мой сон!.. Почему же он так сказал? Наверное, мне это все-таки послышалось. Мне захотелось это услышать. Как захотелось продолжения того сна. И оно произошло сегодняшней ночью! Да еще какое продолжение… В нем наконец все и состоялось. Настолько ярко, так по-настоящему, как не случалось еще никогда в жизни. Даже случай в самолете — это всего лишь намек, слепок, тень блаженного счастья, что я пережила нынешней ночью. Сегодняшний сон был реальней яви. А когда я проснулась и увидела рядом с собой храпящего Ваню, мне как раз и показалось, что я сплю и вижу кошмар…

Неужели я действительно люблю Матвея? Да-да, не надо вздрагивать от собственных мыслей! Ты любишь его, Майка, еще как любишь! Ты просто не можешь без него жить. Ты не можешь дождаться обеденного перерыва, чтобы поехать к нему, увидеть его, услышать!.. А понедельник? Мрачный неуютный день, которого лучше бы и вовсе никогда не было… Как ты ждешь теперь его, будущего понедельника? Дня, когда восемь часов подряд можно будет дышать в унисон с его дыханием…

И все-таки сказал он «приснись» или не сказал? И если сказал, что это значит? А вдруг… А вдруг он тоже?..

«Перестань! Немедленно перестань! — разозлилась я на себя. — Делай что должно, и случится чему суждено. Передавай дела, готовься к новой работе, выбрось из головы всю эту бабскую чушь! Ты напридумываешь сейчас бог весть чего, а потом окажется, что у Матвея просто зуб разболелся, потому он и смотрел так, и сказал вовсе не «приснись», а «катись»!»

Я почти убедила себя в этом. И почему-то сразу стало легче. Да, в общем-то понятно почему. Я боялась. Откровенно боялась, что если вдруг… Если окажется, что Матвей… Нет-нет, не может быть, но если бы это вдруг оказалось правдой… То стало бы катастрофой. Рухнуло бы все. Весь мир, весь его мнимый порядок, рассыпался бы в прах, превратился в хаос. Я не смогла бы жить по-прежнему, а по-иному не смогла бы себе позволить. Я не нашла бы в себе сил, чтобы сломать сразу столько людских судеб…

Ну, а как же я буду жить теперь?! Ведь я просто не смогу находиться с ним рядом, зная, что он не будет моим никогда!.. Что же делать? Отказаться? Срочно звонить Каракатице и сказать, что я не хочу, что не справлюсь… А как же мечта? Ведь потерпеть нужно всего лишь месяц, а потом он уедет, и я забуду его, обязательно забуду!.. Как бы мне хотелось в это верить! И как страшно думать, что это может и вправду случиться.

А чтобы не мучить себя больше глупыми фантазиями насчет общих снов, я решила обязательно все выяснить сегодня при встрече с Матвеем. Но как это сделать, я еще не придумала.

Матвей, увидев меня, вздрогнул. Правда, быстро взял себя в руки, но заливший щеки румянец все равно выдавал его с головой. Это смутило мою решимость и вновь дало волю моим тайным мечтам. «А ну-ка, молчать! Тихо сидеть! — мысленно прикрикнула я на себя. — Он смущается оттого, что ему просто стыдно за мысли обо мне. А думает он о том, что я некрасивая и нескладная, а ему придется провести бок о бок со мной целый месяц».

Я, как обычно, чмокнула в щечку Веру и с невозмутимым видом приблизилась к Матвею.

— Привет, — старательно-равнодушным тоном бросила я ему.

— Здравствуй, — ответил он. Щеки его постепенно приобретали естественный цвет. — Еще раз поздравляю, так сказать, очно.

— А!.. — махнула я рукой. По-моему, притворялась я неплохо, потому что Матвей изумленно взметнул брови:

— Ты не рада? По-моему, ты хотела…

— Я много чего хочу, — рассмеялась я. — В океане, например, искупаться…

Если до этого у Матвея пылали лишь щеки, то сейчас он покраснел до кончиков пальцев ног. Во всяком случае, и лицо его, и шея просто побагровели, а ладони он резко спрятал под стол, наверное, чтобы я не увидела, что и они покрылись краской. Мне даже стало немного страшно, не хватит ли Матвея удар. А собственное сердце забилось столь часто, что на цвете моего лица это тоже, наверное, сказалось.

«Так как же все это понимать? — лихорадочно заметались мои мысли. — Значит, он тоже видел эти сны? Нет, надо выяснять до конца! Только как бы избавиться от Веры, которая уже навострила ушки?.. Хотя не проще ли…»

— Матвей Павлович, — сказала я как можно официальнее, — давайте все-таки сходим к Клариссе Карловне.

— Ну-у… — закашлялся Матвей. — Давайте сходим…

Он поднялся из-за стола, сунул под мышку первую попавшуюся — как мне показалось — папку и, не глядя на меня, зашагал к двери.

И пошел прямо по направлению к приемной Каракатицы.

— Эй, — позвала я. — Ты куда?

— А?.. — обернулся Матвей. Мне даже жалко стало его, так он растерялся. Я тихонько засмеялась, а он хлопнул себя папкой по лбу и тоже улыбнулся.

— Пойдем туда, — мотнула я головой в сторону закутка между кабинетами, где когда-то стоял теннисный стол. Потом стол куда-то делся, в закуток вынесли пару стульев и проводили иногда неофициальные переговоры с глазу на глаз.

Я села, предложив Матвею сделать то же самое. Он отреагировал как-то неуверенно, словно принимал важное решение: продолжать со мной «неофициальную встречу» или бежать без оглядки прочь. И пока он менжевался, важное решение приняла я. Поговорю с ним напрямую, в открытую, и будь что будет! Зачем мне такие мучения?..

Но Матвей меня опередил.

— Майя, — сказал он, наконец-то опустившись на стул и заглянув мне в глаза. Его лицо стало бледным. Он коротко тряхнул головой, словно отгоняя последние сомнения, и продолжил: — Почему ты сказала про океан? Только честно. Это важно… для меня.

— Для меня тоже, — вздохнула я, не отводя от любимого глаз. — Мне снилось сегодня ночью, как мы в нем… купались.

— Мы? — повторил Матвей и побледнел еще больше. — Купались?..

— Мы, — кивнула я. — Купались… Так это тоже можно назвать. Извини, я тебя, кажется, поцарапала…

— Да уж! — Матвей непроизвольно погладил плечо. — Я думал, и наяву ранки останутся… — Тут он запнулся и вдруг воскликнул, подавшись ко мне: — Но… как?!

— Вот так, — пожала я плечами, наклонилась к Матвею и поцеловала его в губы — по-настоящему, всерьез, отбросив последние вздорные сомнения.

Он ответил мне. Ответил так, как я мечтала, как я хотела, как я боялась… Мы снова были в нашем общем сне, только сон этот происходил уже наяву.

Мы даже не думали, не опасались, что нас кто-нибудь может сейчас увидеть. Нам стало попросту наплевать. Мы рядом, вместе — какое нам дело до остального мира? А миру — до нас?..

И все-таки действительность напоминала о себе хлопаньем дверей, звуками шагов, трелями звонков из-за тонких офисных стен. Вот пропикало где-то радио сигналами точного времени, и я наконец очнулась:

— Ой! Я же на автобус опоздала! Обед уже кончился…

— Отвезу тебя на машине, — подхватился Матвей.

— Нет, — отрезала я. — Иди работай. Такси вызову с вахты.

Чтобы Матвей не стал возражать, я вскочила и быстро двинулась к лестнице, махнув на прощанье рукой.

— Приснись мне снова! — крикнул вслед любимый. Теперь-то я слышала четко, что он произнес именно это. Я улыбнулась и бросила, не останавливаясь, вполоборота:

— Хорошо. И ты мне тоже!

— Ладно, — очень серьезно пообещал Матвей.

И мы встретились снова. Ночью. Во сне. Мы стояли по щиколотку в мягкой, шелковистой траве, словно в пушистом ворсе огромного изумрудного ковра, тесно прижавшись друг к другу, ощущая биение обоих сердец сразу, а рядом нежно нашептывал ласковые глупости океан.

— Но… — продолжил дневной разговор Матвей. — Ведь так не бывает!..

— Как видишь, бывает, — провела я тыльной стороной ладони по его щеке. — Ты что, не бреешься на ночь?

— Теперь буду, — сказал он. — Но я все равно не верю, что такое возможно…

— Не веришь? — слегка отстранилась я, и Матвей испуганно потянулся за мной. — Но ведь это есть. Я есть, ты есть, это все есть, — повела я рукой. — Я слышала, когда по-настоящему любят, общие сны — обычное дело.

— А разве… — вздрогнул Матвей, — ты… меня…

— Глупышоныш! — улыбнулась я и обвила руками шею любимого. — А как ты думаешь?

— Скажи это… сама…

— Может, ты первый?.. — уткнулась я носом ему под мышку. — Кто из нас мужчина, в конце-то концов?

— Ну, судя по… — хмыкнул Матвей, — вроде бы я.

— Тогда начинай. Или, быть может… — Я хотела пошутить, но неожиданно испугалась всерьез.

— Нет-нет!.. — сжал меня в объятиях единственный. — Никаких «или»! Я люблю тебя, Солнышко. Только тебя. Вечно тебя. Всю тебя!

И он принялся доказывать действием последнее утверждение. Для начала поцеловал меня в макушку, поскольку она ближе всего оказалась к его губам. Потом взял в руки мою голову и принялся покрывать поцелуями лицо. Затем перекинулся на шею, и я невольно застонала — как оказалось, шея была моим «слабым» местом, особенно у самой впадинки, возле ключицы. Ей тоже, кстати, досталась своя порция нежности, после чего губы Матвея переместились на плечо, перепрыгнули на другое, опустились на груди. Сначала на правую, потом на левую. Причем тут уже одними губами дело не ограничилось — язык мягкими влажными касаниями обвел трижды вокруг обоих сосков. Потом Матвей опустился на колени и стал целовать меня ниже и ниже, дошел до пупка, вновь пустил в дело язык, а потом повел еще ниже — уже только им. Я расставила ноги и уже через мгновение почувствовала нежные поцелуи там, где даже в самых безумных мечтах не ожидала их ощутить…

Я судорожно вцепилась в волосы Матвея, не в силах сдержать крик блаженства. Наверняка я опять сделала ему больно, но любимый ничем не показал это, продолжая свои волшебные ласки.

Из глаз моих брызнули слезы и потекли по щекам, срываясь и падая на спину Матвея, словно благодаря его за подаренное наслаждение. Да, я была благодарна любимому, благодарна до слез, до самоотречения!.. И даже не столько за сокровенные ласки, которые смог дать мне возлюбленный, сколько за то, что он — вот он — есть теперь у меня, что я пришла в этот мир не напрасно, я нашла свое счастье, свою любовь, и теперь могла жить, жить, жить, зная, а не просто веря, что все это не зря, что у внешне бестолковой и напрасной жизни есть высший смысл, имя которому — любовь.

Матвей, мягко придерживая рукой под спину, уложил меня на травяной ковер и продолжил начатое. И я очень быстро дошла до кульминации. На сей раз я чувствовала то же самое, что и в прошлый раз, то же, что и в самолете, и одновременно все было совершенно по-другому. Я снова сжалась в пульсирующую наслаждением горячую точку, снова взорвалась блаженством, но сейчас я ощущала каждый лучик, каждый ручеек, каждую отдельную струйку и ниточку этого взрыва, этого бурлящего разрозненного потока чистой животворной энергии. Он тормошил, ласкал, утешал, призывал к вечной жизни, вечному счастью и вечной любви. Я словно рождалась заново в этот миг, растянувшийся в вечность, и, рождаясь, я знала, что иду не в мир зла и печали, но лечу во вселенную, которая была создана высшими силами исключительно для меня. В этом мире меня не ждали несчастья и болезни, ложь и предательство, насилие и грубость, зависть и лесть, равнодушие и жестокость. Здесь все и всё были мне рады, ждали меня, любили меня, желали меня… И там, в этой заветной вселенной, существовал Матвей, который уже входил в меня нежно, но властно: трепетно, но с той долей грубости, что выдает настоящего мужчину — завоевателя, хозяина, повелителя, господина…

И я заплакала снова, почувствовав внутри себя мужчину. Этого мужчину. Моего мужчину! Мне так хотелось сейчас отдаться ему — по-настоящему, без остатка!.. Но это было невозможно, потому что я и так уже отдалась ему вся. Единственное, что могла, — это помогать ему движениями бедер, толчками ягодиц, сокращениями внутренних мышц… А пальцы мои бегали по спине любимого, путались в волосах, ныряли в ложбинки и впадины, карабкались на горы и кручи. Уста мои сжимали нежные губы Матвея, на которых сохранился терпкий вкус моего тела, язык искал и находил проход между ними, прорывался внутрь, встречаясь с языком любимого и начиная с ним танец, повторяющий движения наших объятых бурной страстью тел. Мир сомкнулся для нас в кольцо, сжался спиралью, возвращая из небытия случившееся за века и тысячелетия до нас и соединяя с отдаленным грядущим то, чем дышали мы в это мгновение. Время остановило свой бег…

Наше дыхание стало единым. Стон сладострастия хоть и звучал на два голоса, но издавал его один инструмент, настроенный под общий камертон. А наши сердца — они давно уже бились в унисон.

Когда Матвей излился в меня, мне показалось, что окончательно соединились наши сущности. Нет больше на свете Матвея Говорова и Майи Черниковой, а родилось некое новое существо, у которого нет пока имени, но есть общее, что было у этих двух людей, плюс то, что находится выше человеческих качеств, что доступно для понимания лишь космическим силам и что эти силы дают иногда людям от щедрот своих. И этот нечаянный подарок небесных сил достался на сей раз нам, а мы, не понимая его сути и не пытаясь ее понять, пользуемся его содержимым, наслаждаемся им, восторгаемся, удивляемся, словно дети красивому свертку под елкой. А ведь мы еще только-только начали развязывать бантик на его упаковке! Что же нас ждет там, внутри, под шуршащим цветным целлофаном?..

Мы лежали, раскинувшись, на травяном ковре, опустошенные и в то же самое время наполненные до краев тем, что обрушилось на нас в последние дни и ночи, и я наконец-то смогла произнести те самые слова, что ждал от меня Матвей.

— Я люблю тебя, — тихо сказала я, глядя в синее-синее небо.

Интересно, а хватит ли у меня мужества повторить эти слова наяву?

Матвей

Вот и пролетела эта странная неделя. Нет, пожалуй, «странная» — не совсем правильное определение… Необычная, знаковая, роковая… Все не то! Все слишком мелко, поверхностно, неточно. Впрочем, и сама неделя еще не закончилась, прошла лишь ее рабочая часть.

Наступила суббота — долгая, мучительная, первая, наверное, суббота в моей сознательной жизни, окончания которой я с таким нетерпением ждал. Пожалуй, именно в этот день я окончательно убедился, что люблю Майю. Ведь я не мог без нее жить. Все валилось у меня из рук, ничего не шло на ум, все вызывало тоску и глухое раздражение. Я лишь ждал, ждал, ждал… Ждал ночи. Того яркого, словно вспышка магния, мгновения встречи, когда вновь замрет сердце, подкатит к горлу сладкий комок, защекочет в животе, побегут по коже мурашки…

Я жил ожиданием, я мечтал о встрече, я жаждал ее сильнее глотка воды в знойной пустыне. Я был счастлив. Но был также и несчастен, как никогда! Я не мог смотреть в глаза Наташе… А она, как нарочно, стала в эти дни необычно разговорчива со мной, улыбалась, даже пыталась шутить. Может, она чувствовала что-то? Может, ее сердце, связанное с моими незримыми нитями, шептало ей о грядущей беде?..

Впрочем, разве я уже что-то решил?.. А разве нет? Неужели надо притворяться перед самим собой, что я не знаю, чего хочу, о чем мечтаю? Разве я не представляю всю свою дальнейшую жизнь только вместе с Майей? Ведь я не смогу долго притворяться. Я не умею обманывать и не хочу этого делать! Мало того, слова правды так и готовы сорваться у меня с языка. Мне не терпелось рассказать все Наташе, чтобы снять с себя тяжесть вины и предательства. Хотя… Как ни смешно это звучит, но я ведь формально не изменил жене! Ни разу. Мало ли что кому снится!..

Ой-ой-ой, Матвей! Будет тебе!.. Не изменяет он, как же… Разве дело в физической измене? Почему-то всегда упор делают именно на ней. Но ведь сам по себе половой акт — только физиология. Почти такая же потребность организма, как еда, сон и прочее. Не считаем же мы, ужиная в ресторане или обедая в рабочей столовой, что изменяем жене, отказываясь от пищи, приготовленной ею? Просто мы хотим есть, а домашние котлеты с борщом далеко. Так и здесь. По крайней мере, аналогия просматривается.

Другое дело — чувства. Когда ты до умопомрачения жаждешь обладать — даже пусть не в полной мере, просто быть рядом, — одной-единственной женщиной, и эта женщина — не твоя жена, то… Вот тогда, я думаю, ты изменяешь жене. Одними мечтами своими, желаниями и надеждами. А уж если они начинают сбываться!..

Но самое страшное для меня было даже не предстоящее объяснение с Наташей. Дети… От одной только мысли, как они воспримут это известие, меня бросало в холодный пот. Ведь они уже не маленькие! Но и не настолько взрослые, чтобы понять меня. И простить. Может быть, десятилетнему Лешке это будет перенести легче, ведь я никуда не денусь, буду часто навещать их и по-прежнему любить… А вот Катя… В двенадцать лет девчонка — почти девушка. В этом возрасте происходят не только физические изменения, меняется и психика. Внутренний мир подростка настолько раним и тонок, что стоит лишь неосторожно тронуть, посильнее толкнуть — и он разлетится на мелкие, острые, больно ранящие осколки. Катюшка не простит меня, я это чувствовал. Может быть, потом, когда станет по-настоящему взрослой…

Боже мой, почему за счастье приходится платить такую цену?!

И все-таки я не могу. Не могу без Майи! Уж лучше тогда… вообще уйти. А ведь и правда, что в этом страшного? Страшно жить без нее, а не жить вовсе — так легко и просто.

Вот только… дети. Да-да, опять же дети. Что будет с ними? Как они переживут это?..

Нет, надо жить. Как бы ни было трудно. А то, что будет очень трудно, не вызывает уже никаких сомнений. Как бы я ни поступил. Останусь в семье — перестану быть собой, жизнь потеряет для меня смысл без Майи. Уйду к ней — потеряю, как минимум, дочь, нанесу незаслуженную рану Наташе. И ведь есть еще муж Майи! И ее малыш. Расстаться с которым она, разумеется, не согласится. Готов ли я к тому, чтобы стать отцом чужому ребенку? Предав при этом своих… О Боже! Ну по чему жизнь так сложна, так по-дурацки устроена?!

Какое счастье, что ночь все же наступила. Я прыгнул в кровать еще в начале двенадцатого, хотя обычно раньше полуночи не ложился. Заснул, конечно, не сразу, а когда Морфей наконец сжалился надо мной, я сразу увидел Майю. Она сидела на песке, обняв колени. Увидев меня, вскочила и бросилась навстречу:

— Я так скучала! Я не могу без тебя!..

— Я тоже… — хрипло выдохнул я. Голова закружилась от невыносимо яркого, словно само солнце, счастья. И я забыл обо всех тягостных раздумьях, терзавших меня целый день. Ведь она была рядом. А все остальное при этом попросту перестало существовать.

Мы снова плавали в океане любви, мы опять летали в облаках неземного блаженства! В эту и во все последующие ночи мы познавали друг друга и самих себя, мы делали удивительные открытия. Нам не нужна была «Камасутра» — мы писали ее заново. Для нас не было никаких запретов, ничто не казалось нам противоестественным. Может быть, многое из того, что мы делали, кто-то назвал бы извращением. Но я категорически не согласен с этим! Если один человек жаждет что-то дать любимому, а тот горит желанием это принять, и при этом оба полу чают удовольствие, чувствуют неземное блаженство, сладостное наслаждение — о каком извращении может идти речь? Само это слово звучит гадко, и называть так то, чем мы занимались в порыве страсти, и было бы самым настоящим извращением!

Постепенно нам стало казаться, что эти волшебные сны и есть подлинная явь, а все, что происходит в том, таком далеком, таком ненужном здесь мире, — лишь снится нам, чтобы немного оттенить, что ли, наше счастье… Чтобы мы имели возможность сравнить то, что имеем, с тем, что пришлось бы терпеть, живя в серой, лишенной сказочных красок реальности. И, предаваясь любви, мы забывали о ней, как часто забываем обычные сны…

Ах, если бы сон и явь и впрямь поменялись местами!..

Просыпаться все-таки приходилось. Хотя и днем мы теперь тоже были вместе. И нашим паролем при расставаниях стал обоюдный призыв: «Приснись мне снова!»

Но наяву мы так ни разу и не поговорили о любви. Во-первых, рядом постоянно присутствовала чуткая, бдительная Вера Михална. А во-вторых… что-то удерживало нас обоих от окончательных объяснений.

Мы обсуждали многое, но словно дали друг другу зарок: о чувствах — только по ночам. Знали теперь уже наверняка: нам снятся одни и те же сны, одинаковые до мельчайших подробностей. Так что и взаимные признания, сделанные в том мире, помнил каждый из нас.

Меня немного коробило, особенно поначалу, что Майя, обращаясь ко мне, называла меня исключительно полным именем… Совсем как Наташа. У меня даже не раз мелькала мысль, что, может быть, я напрасно обижаюсь на жену. Видимо, дело тут не только, и даже не столько в том, любит она меня или не любит (ведь Майя-то любит, но зовет так же!), как в самом этом дурацком имени!.. Ну, не звучит оно уменьшительно-ласкательно, что поделаешь? Назови меня Майя, скажем, Матвейчиком или тем же идиотским Матей, понравилось бы мне это? Вряд ли.

Однако по-настоящему мне не давало покоя сознание того, что мы так ни разу и не стали единым целым в реальной жизни. Я по-прежнему оставался фактически верен Наташе, хотя эта верность приносила теперь моей совести больше мук, чем если бы я уже изменил ей на самом деле.

Я видел, что Майя тоже мучается от отсутствия близости со мной наяву. Но встретиться хотя бы раз тайно нам было попросту негде! Если бы дело происходило летом, мы могли бы хоть уединиться в лесу, но за окном трещал морозами декабрь…

И тогда я принял единственно верное, как мне казалось, решение — обратиться за помощью к Мишке. Он жил один и предоставить нам на вечер квартиру не доставило бы ему больших неудобств. Сложнее было с другим. Ведь, попросив его об этой услуге, я вынужден был бы все ему рассказать. Ну, если не все, то хотя бы суть проблемы. Миха знает меня, он никогда не поверит, что я воспылал вдруг желанием слегка поразвлечься, безобидно «гульнуть на стороне». Он поймет все. Но поймет ли при этом меня, мои чувства, мое состояние? Не осудит ли меня лучший друг?..

Все-таки я рискнул. Я не мог больше терпеть. Мне казалось, что, совершив это, мы перейдем с Майей на новую стадию отношений, начнем строить мост в наше общее будущее. Об этом будущем мы не говорили даже во сне. И правильно делали. Такие решения можно принимать только в жестокой, суровой, черно-белой реальности.

До Нового года оставалось чуть больше недели. Тянуть было попросту некуда. Иначе я уеду в Н-ск, а Майя останется здесь. Это обстоятельство подтолкнуло меня к решительным действиям. В обеденный перерыв я позвонил Мишке.

Конечно же, друг удивился. Он считал нашу с Наташей семью почти образцовой. Но он и не стал читать мне нотаций, выпытывать подробности. Просто спросил, когда мне нужна будет квартира. И я, опасаясь, что передумаю или случится вдруг нечто, ломающее все планы, ответил: «Сегодня».

Мишка хмыкнул, помолчал, что-то прикидывая, и сказал:

— Ну, ладно. Часа три вам хватит? С шести до десяти?

— Да конечно, вполне! — воскликнул я, чувствуя, как пересохло в горле.

— Ключ будет под ковриком. Потом туда же и положишь.

— Но это же опасно!..

— Ерунда. Что у меня воровать? Телик только с дивидишником… Ну, если сопрут, возместишь. — Миха коротко хохотнул. — Кстати, порнушки у меня нет, так что, если надо, сам позаботься.

— Миха, блин!.. — возмутился я. — Это не то, о чем ты думаешь!

— Ага, — кивнул друг. — Разумеется, не то. Ты просто решил сделать генеральную уборку в жилище старого холостяка. И тайно нанял домработницу. Прости, что испортил сюрприз.

— Не паясничай, — поморщился я. — Убираться будешь сам. Кстати, у тебя там совсем свинарник, что ли?

— Ну, если ты не намереваешься приводить особу королевских кровей…

— Не намереваюсь, — оборвал я шутника.

— Тогда сойдет. И даже белье чистое есть. В шкафу. Разберешься. А выпивку и жрачку сами приносите, у меня, кроме макарон, ничего. Ну, чай и кофе растворимый есть. Сахару тоже вам должно хватить.

— Миха! — Я начал терять терпение. — Мы не жрать у тебя собираемся. И не чаи распивать!

— Да я уж понял, — вздохнул Мишка. — Но горло-то промочить захочется после физических нагрузок. Покурить тоже на кухне можете. И все-таки ты, Венька, того… — Друг замялся, подбирая слова, но я не дал ему договорить:

— Миха, поверь!.. Мне это надо. Правда. Очень надо! Это не дурь и не блажь. Потом все расскажу.

— Ну, тебе из погреба видней!.. — выдал одну из своих любимых присказок Мишка.

— Спасибо, — сказал я и отключил связь.

Майя

После обеда Матвей не находил себе места. Я сразу заметила это, но не подавала виду. Приходилось быть очень осторожной — по-моему, Вера стала что-то подозревать. И немудрено. Мы говорим только о работе, но интонации, жесты, взгляды… Невозможно постоянно контролировать себя во всем, все-таки в разведшколе мы не учились. Прямых доказательств у Веры не было, и она молчала. Даже наедине со мной ничего такого не выпытывала. Я видела, что ей очень хотелось спросить, но тема была уж очень щекотливой. Мало ли кто на кого как смотрит? А вот если случайно проговориться, тогда Вера не удержится и кому-нибудь разболтает. И я даже не стану ее в этом винить. Ведь новость бы того стоила.

К счастью, и Матвей понимал это. Поэтому для разговоров, не предназначенных для посторонних ушей, он всегда придумывал нечто правдоподобное, чтобы или отослать на время Веру, или самим нам вместе выйти из кабинета «по уважительной причине».

Вот и сейчас он собрал в тонкую папочку несколько бумаг и сказал:

— Майя, пойдем-ка в бухгалтерию. Я кое-что забыл тебе рассказать.

— Ну, если и забудешь чего, я-то есть, подскажу, — подала голос Вера.

— Только на это и надеюсь, — улыбнулся Матвей заместительнице. — Но на всякий случай я покажу Майе, что вспомню сам.

— Покажи, покажи, — расплылась в добродушной улыбке Вера. Но мне послышалось в ее голосе неприятное ехидство.

Выйдя в коридор, я двинулась было к заветному «переговорному» закутку, но Матвей помотал головой и направился к лестнице.

— Ты куда? — удивилась я.

— В бухгалтерию, — улыбнулся Матвей. — Я же сказал.

— Но я думала…

— Ты правильно думала, — сказал он, когда мы уже спускались по лестнице. — Но мне кажется, Вера Михална стала на нас косо поглядывать…

— Я тоже заметила.

— Лучше подстраховаться.

Я кивнула, но все же проговорила:

— А сказать ведь ты мне тоже что-то хотел? Не по работе.

— Хотел. Я договорился с Михаилом. На сегодня.

Я невольно замерла. Как долго я ждала этого! Так долго, что стала уже сомневаться, решится ли Матвей на это вообще. Меня охватила такая безумная радость, что я чуть не бросилась на шею любимому. Но он понял мое замешательство иначе:

— Что с тобой? Ты… не можешь сегодня?.. — Он вдруг покраснел, и я поняла, что имел в виду этот милый и глупый взрослый мальчишка. И решила его подразнить.

— Да, ты знаешь, — стыдливо потупила я взгляд. — У меня это… как тебе сказать…

— Я понял… — разочарованно выдохнул Матвей. И так он при этом обиженно выглядел, так стал похож на малыша, у которого отняли игрушку, что я не выдержала и расхохоталась:

— У меня это было неделю назад, успокойся.

— Как — неделю?! — покраснел он еще сильнее. — Но мы же…

— Глупыш!.. Уж во сне-то я могу обходиться…

— Так, значит, ты согласна? — расцвел мой большой любимый ребенок.

— А как ты думаешь? — стала серьезной я.

— А… Твой муж?..

— Ты предлагаешь спросить у него разрешения? — накатило на меня внезапное раздражение.

Матвей поморщился:

— Я ж не об этом!.. Только надо ведь ему что-то сказать…

— Слушай, оставь эти проблемы мне! — вспыхнула я.

Матвей вздрогнул и растерянно захлопал глазами. Мне стало его очень жалко и стыдно за свою непонятную вспышку. Я захотела обнять любимого, но делать это здесь все-таки не рискнула и лишь коснулась его ладони кончиками пальцев:

— Не сердись. Прости. Все будет хорошо. Пошли в бухгалтерию!

В пустой чужой квартире я сразу почувствовала себя скованно и неловко. По-моему, Матвей тоже ощущал нечто подобное. Но он старался вести себя по-хозяйски — повесил на вешалку мою шубу, нашел и подал мне тапочки. Махнул рукой в сторону кухни:

— Чаю? Кофе тоже есть, растворимый, правда…

— А котлеты? — улыбнулась я.

— Н-не знаю… — растерялся Матвей. — Вряд ли. Ты хочешь есть?

— Шутишь? — спросила я и притворно насупила брови. — Мы что, сюда чай пить пришли?

— Ну-у… А что в этом плохого?

— Да ничего, конечно. Только давай все-таки чаепитие оставим на потом. Если время останется. — Я многозначительно подмигнула.

Шутить-то я шутила, а на душе все равно почему-то было пасмурно и неуютно. И еще я себя ощущала виноватой. И словно… грязной какой-то. Правда. Почти физическое ощущение чего-то липкого на теле. Оно стало вдруг таким навязчиво сильным, что я не выдержала:

— Матвей, я душ приму, ладно? А ты пока… постели там… Ага?.. — Не знаю почему, но мне даже говорить о предстоящем было стыдно. Кошмар какой-то! Чего мы уже только с Матвеем не вытворяли — и вот на тебе!.. Правда, раньше все происходило во сне. Неужели в этом все дело? Или в чем-то еще? Или… в ком…

Я вдруг так основательно расклеилась, что почувствовала острое желание сорваться и немедленно убежать прочь. И, чтобы не натворить подобных глупостей, быстро прошла в ванную и заперлась на щеколду, чем в очередной раз удивила саму себя. Ведь Матвей изучил мое тело до последней родинки, до самой маленькой складочки!.. Как поется в той глупой песенке? «Я помню все твои трещинки…» И мне ведь так нравилось, когда Матвей смотрел на мое тело! Да что же со мной творится, в конце-то концов?!

Я резко, почти до упора, открыла воду, и звонкая струя ударила в дно ванны, обиженно окатив меня брызгами. Это немного привело меня в чувство, я быстро разделась, переключила рычаг на душ, сделала напор чуть слабее и встала под теплые струи, задернув желтую шторку.

Только сейчас я заметила, что стены в ванной были выложены зеркальной плиткой. А Михаил этот не лишен, оказывается, фантазии. Не на себя же он в эти зеркала любуется!

Впрочем, если есть на что любоваться… Я подмигнула и расправила плечи. С трех сторон смотрела на меня молодая, вполне привлекательная женщина. Ну и пусть ее волосы напоминают солому (кое-кому они даже напоминают солнечную корону!), пусть лицо, грудь и немного плечи — покрывают веснушки (кое-кому это тоже нравится, недаром он называет их обладательницу Солнышком!), пусть живот не идеально плоский и на талии нельзя сомкнуть пальцы, как ни старайся… Зато белая шея — высокая, гладкая, без единой морщинки; груди — не обвисшие бесформенные мешки, а упругие маленькие дыньки; да и живот, если приглядеться, разве нельзя его назвать сексуальным? Разве не тянется рука потрогать его мягкую белизну, разве не хочется провести по нему ладонью, погрузиться пальцами в манящую впадину пупка, запутаться в аккуратном рыжеватом треугольничке в самом низу?..

Я держала трубку душа одной рукой, а другою невольно вторила бессовестным мыслям… Ладонь моя погладила груди, пальцы ласково помяли соски, и те враз отвердели. Затем рука опустилась и легла на живот — действительно податливый и мягкий. Средний палец нырнул в выемку пупка, приподнялся, обвел его по краю несколько раз, и ладонь медленно заскользила по мокрому животу ниже, ниже, ниже… Пальцы зарылись в волоски, стали нежно расчесывать их, иногда, будто случайно, проскакивая еще чуточку ниже к выпуклым долькам… Непроизвольно раздвинуты бедра — и вот палец уже в горячей расщелине между ними. Он начинает двигаться вверх-вниз, вверх-вниз… Я уже не руковожу им сознательно, в голове сплошная розовая пелена. Рука с душем тоже опускается, упругие теплые струи воды направлены туда, где безостановочно трудится палец…

Ах, как сладко!.. Как хочется раствориться в этом блаженном тепле, стать водяными брызгами, взлететь в небо облаком, пролиться легким дождем!..

И я почти уже пролилась, когда стук в дверь ванной вернул меня с небес на землю…

— Майя! Что с тобой? Тебе плохо?..

Я быстро выключила воду и крикнула:

— Со мной все в порядке!

— Ты так стонала!.. Зачем ты закрылась? Открой!

— Подожди, я уже выхожу…

Я выпрыгнула на холодный кафель, стараясь не смотреть на окружавшие меня зеркала. Мне было так стыдно, что видеть себя не хотелось.

Чем я сейчас занималась?! Какой ужас… Меня ждет любимый мужчина, жаждущий подарить мне сокровенные ласки, а я втихаря… Ох, совсем уже, видимо, рехнулась!..

Наскоро обтеревшись, я обернула талию желтым и пушистым, словно цыпленок, полотенцем и выпорхнула из ванной. Матвей все еще стоял возле двери и сразу подхватил меня, прижал к себе.

— Я испугался… Думал, тебе плохо.

— Мне хорошо, — опустила я глаза. — Это я… пела.

— Пела?! Совсем не похоже было на пение, скорее на…

— Вот такая я певица, — быстро улыбнулась я и запечатала рот Матвея поцелуем. Не хватало еще услышать его догадку!.. Мне тогда и в глаза ему не посмотреть будет… Хотя я вроде бы слышала или читала, что отношение мужчин к подобным женским «шалостям» скорее положительное. Это их даже возбуждает, заводит. Но лучше мы это проверим как-нибудь потом. Может быть. А сейчас… — Ты уже все приготовил?

— Да, моя госпожа! — шутливо склонил голову Матвей. А потом подхватил меня на руки и понес в спальню, где была призывно распахнута постель. Я взглянула на нее и невольно заулыбалась, все: подушки, пододеяльник, простыня — сияло солнечной желтизной. Похоже, друг Матвея был настоящим солнцепоклонником!

Матвей бережно опустил меня на кровать. Моя «набедренная повязка» при этом размоталась, и я оказалась полностью обнажена. Сколько раз я представала уже перед любимым в таком виде во сне! Однако сейчас я отчего-то почувствовала неловкость, невольно подтянула край полотенца и прикрыла верх бедер. Матвей недоуменно приподнял брови, но тут же и улыбнулся, приняв, видимо, мое действие за начало игры. Вот только играть мне почему-то расхотелось. Совершенно… Мне стало даже страшно за себя. Чего это я вдруг? Ведь это же Матвей передо мной — любимый, желанный! Я мечтала об этой минуте столько дней и ночей!..

Он стоял перед призывно распахнутой солнечной постелью, в которой лежало его желанное (я надеялась) Солнышко, — в рубашке и брюках и почему-то не спешил раздеваться. Я представила вдруг на его месте Ваню. Уж тот-то бы ждать не стал! Прыгнул бы сейчас на меня, вдавил в желтую простыню, обдал перегаром, оцарапал щетиной щеку, обслюнявил губы, спешно воткнул что и куда следует и запрыгал, заерзал бы, похотливо мыча и ухая…

Вместе с накатившей брезгливостью меня вдруг охватило внезапное чувство вины перед мужем. Он сидит сейчас, играет с Сашкой, поглядывает на часы, матерится под нос, поминая мое начальство, назначающее совещания в нерабочее время… Мне стало совсем тошно. Как противно все-таки лгать! Особенно близким людям.

— Ну, чего же ты? — почти раздраженно бросила я Матвею. Вообще-то мне уже откровенно хотелось вскочить, одеться и убежать из этой солнечной квартиры. Домой. К мужу и сыну. К родному, ненаглядному сынуле и, пусть к нелюбимому, но законному и единственному в моей жизни мужчине.

А тот, кто стремился нарушить эту законность и единственность, как-то неловко дернул плечами, потянулся было к пуговицам на рубашке, а потом торопливо пошел к выключателю и погасил в комнате свет. Теперь темноту нарушал лишь свет фонарей из-за желтой (конечно же!) шторы. Я хмыкнула, но промолчала. Откровенно говоря, без света я тоже почувствовала себя уютней.

Матвей опустился рядом и положил ладонь мне на плечо. Это нерешительное прикосновение почему-то не принесло мне ожидаемой радости. Нет, оно было приятным, но… не пробило током желания, не вызвало заветных мурашек… И все-таки я потянулась к любимому, прижалась к нему, положила голову на его грудь. Он снова как-то нерешительно провел по моим волосам ладонью, ткнулся в висок, потом нашел мои губы и поцеловал. Но не так, опять не так, как я ждала! Впрочем, ждала ли? То есть, конечно, ждала, но вот хотела ли я этого сейчас?..

Странно, странно… Что-то непонятное творилось сейчас со мной… с нами. Мы и хотели друг друга — вон как дрожат пальцы Матвея! — и будто чего-то боялись, не могли переступить через возникшее между нами препятствие…

Я отчего-то зажмурилась и решила перехватить инициативу. Нежно погладила затылок любимого, опустила ладонь по шее к лопаткам, стала ласкать, гладить его широкую спину. Вторую руку я положила ему на грудь, и теперь уже не он мне, а я ему стала мягко, подушечками пальцев, ощупывать, потягивать соски. Матвей как-то странно всхлипнул и занялся моей грудью. Так, почти целомудренно, мы «развлекались» довольно долго, не решаясь перейти к более откровенным ласкам. Первой, опять же, не выдержала я… Впрочем, «не выдержала» — совсем не в том смысле, что все во мне клокотало и горело, требуя немедленного удовлетворения. Совсем наоборот. Все во мне замерло и сжалось. Я по-прежнему не хотела ничего, кроме как встать, одеться и поскорее вернуться домой, к сыну и мужу. Но сделать так — значило бы смертельно (и главное — незаслуженно) обидеть любимого! А в том, что Матвей по-прежнему оставался моим любимым, не было ни малейших сомнений. Поэтому я решительно засунула свои комплексы куда подальше и дала, как говорится, волю рукам. Одна из них скользнула со спины Матвея на ягодицы и принялась нежно массировать их, а вторая, чуть помедлив, опустилась ему на живот и, почти не задерживаясь, еще ниже. И… она не встретила там того, что ожидала!.. Мой любимый был совершенно не готов… к продолжению!

А реакция Матвея на мое интимное прикосновение была и вовсе неожиданной. Он вздрогнул, почти оттолкнул меня и отодвинулся на самый край постели. Наверное, с минуту мы лежали молча. Растерянная, я уже почти решилась встать и одеться, когда Матвей заговорил, не повернув ко мне головы, глядя на видимую в желтоватой полутьме лишь ему одному точку:

— Майя, прости… Но я не могу так. Я чувствую себя сейчас настоящим подлецом по отношению к тебе, но… Я чувствую себя подлецом и по отношению… к Наташе и к твоему Ивану…

Я вздрогнула, хотела что-то сказать, ляпнуть откровенную глупость, потому что мыслей как таковых в моей голове попросту не было, но Матвей поднял ладонь, словно заслоняясь от удара:

— Подожди! Пожалуйста, не перебивай! Иначе я никогда не скажу того, что давно должен был сказать!.. Понимаешь, мне кажется, мы делаем… собираемся сделать что-то неправильное. Недопустимое. Недостойное нашей любви… Да что там!.. Ведь даже о любви мы с тобой ни разу не говорили. Сны не в счет. Какими бы реальными они ни были. Живем-то мы все-таки наяву. И живем не вдвоем в целом мире, как в наших снах. В жизни все сложнее, ты сама понимаешь. Глупо и банально говорить, но… реальность не такая цветная и яркая, как сны, зато она более глубокая и объемная. И многозначная. В снах все понятно, там только ты, я и наше чувство, наша любовь… Там нет недозволенного, запретного, невозможного. Там нет самого слова «нет»! А здесь… Здесь есть все, весь мир — во всем его многообразии. Он кажется нам более серым, нежели сны, потому что в нем есть черный цвет, который отсутствует в грезах. И еще… здесь живут другие люди. И не просто живут — они связаны с нами. Кто больше, кто меньше. И мы… я опять выдам банальность, но мы несем ответственность за некоторых из них…

Тут Матвей неожиданно приподнялся, рывком придвинулся ко мне, схватил меня за плечи и привлек к себе близко-близко.

— Скажи мне, — горячо прошептал он, — ты любишь меня?..

— Да, — прошептала я в ответ сразу, ничуть не задумываясь.

— Спасибо, — облегченно выдохнул Матвей, и руки его немного расслабились. — Я тоже люблю тебя. Люблю, как никого никогда не любил. Наверное, именно поэтому я не могу поступить с тобой так… Я не хочу тебя обманывать ни в чем! Даже невольно — не хочу… Погоди, еще один вопрос. Ты хочешь быть со мной? Навсегда?

— Да! — шепнула я и прижалась к любимому. — Да, да, да!..

— Так давай сделаем все так, чтобы нам никогда-никогда не было стыдно ни перед кем за наше счастье!..

— Давай, — кивнула я. — А как?.. — Я почувствовала, как по щекам побежали слезы.

— Выход только один, Солнышко, — провел Матвей ладонью по моим волосам. — Мы все должны рассказать… Я — Наташе, ты — Ивану.

Я оттолкнула Матвея, резко села, натянув одеяло до самой шеи.

— Ты что?! Зачем?!

— Но… как же?.. — опешил мой несостоявшийся любовник. — Как же мы можем быть вместе иначе? Я не хочу постоянно воровать тебя… Краденое счастье — оно… ненастоящее. Тусклое и горькое. А мне хочется иного — яркого и горячего, как солнце. Я хочу, чтобы ты была моей. Только моей!

Я чувствовала себя полной дурой. Мысли наконец-то стали приобретать более или менее законченные формы. Слезы текли безостановочно.

— Прости, прости, — заговорила я, безуспешно пытаясь проглотить горячий и горький комок, застрявший в горле. — Я дура, я полная дура… Ведь я думала… я думала так же, как ты говоришь… Но и боялась так думать… Мне страшно, Матвей!.. Вот так… все ломать…

— Но ты же хочешь быть со мной?.. — отпрянул любимый.

— Конечно, хочу… конечно, хочу… конечно, хочу!.. — залепетала я, протянув к нему руки. Он взял мои ладони, поднес к губам, поцеловал, едва касаясь, каждую.

— Тогда нам все равно придется это сделать.

— Да… придется… — склонила я голову, уже отчетливо понимая, что Матвей абсолютно прав.

— И мы… сделаем это?..

— Да.

— Но тянуть нельзя. Мы должны все решить до моего отъезда. Ты ведь… поедешь со мной?

Я снова вздрогнула.

— С тобой?! Но… меня ведь никто туда не звал…

— Я тебя зову.

— А как же…

— Ни о чем больше не думай!.. Все потом. Мелочи. Трудностей нам хватит, и бытовых, и прочих. Самое главное — чтобы ты хотела быть со мной.

— Я хочу.

— Тогда все в порядке! Не бойся больше ничего. — Любимый привлек меня к себе, обнял, стал осторожно снимать губами слезинки с моих щек. Внутри меня словно что-то лопнуло, отпустило, и я почувствовала, что до безумия хочу этого мужчину, хочу отдаться ему немедленно, вся, без остатка.

Но он вновь отстранился и поднялся с постели. До того, как Матвей отвернулся и начал одеваться, я успела заметить, что он тоже хочет меня и вполне готов для этого.

Матвей

Мы с Майей не проронили ни слова до того момента, когда я остановил машину невдалеке от ее дома. К подъезду я по привычке не стал ее подвозить, хотя теперь это вроде бы не должно было иметь значения… Если, конечно, Майя не передумает и скажет все Ивану сегодня же, как мы и договорились.

Она приоткрыла дверцу и лишь тогда повернулась ко мне и взглянула прямо в глаза:

— Я люблю тебя. Я все сделаю. Не бойся.

— Я верю. Теперь я ничего не боюсь. Я люблю тебя. И… приснись мне снова!..

Майя тряхнула волосами, лучезарно улыбнулась и выпорхнула из машины, оставив в салоне запах свежего хлеба и солнца.

Чем ближе я подходил к двери своей квартиры, тем сильнее сжималось сердце и труднее становилось дышать. Как все-таки невыносимо трудно сказать близкому человеку то, что принесет ему незаслуженную боль, что ударит его хлестко, наотмашь, когда он этого не ждет. Но как, каким образом смягчить удар? Разве есть какие-то средства? Разве можно к такому подготовить?

Оказалось, что можно. Только сделал это не я.

Еще лишь зайдя в прихожую, я почувствовал запах акаций и жимолости. Не сразу сообразив, что это значит, я уже понял, что случилось нечто непредвиденное и очень нехорошее. И лишь потом вспомнил, кому принадлежит этот запах. Конечно же, Маше Зориной!

Она сидела с Наташей на кухне и пила чай. Впрочем, не только. На столике, помимо чашек и конфетницы, возвышалась бутылка красного вина с узким горлышком, которая была уже наполовину пуста. Эта бутылка поразила меня даже больше, чем присутствие Зориной у нас на кухне. Чтобы Наташа пила с незнакомыми? Да она и со знакомыми-то делает это раза два-три в год, и то буквально по капле! А сейчас в руке жены был хрустальный бокал, из которого она потягивала зловещекровавую жидкость. Меня даже передернуло от этой невероятной картины.

— Что кривишься? — осклабилась Наташа, и глаза ее совсем недобро блеснули. — Думал, я тут скучаю, пока ты развлекаешься?

В тоне жены не слышалось неприязни. Скорее, какой-то непонятный азарт, порочный интерес, отчаянный вызов…

Я бросил взгляд на Зорину. Та сидела, словно примерная школьница, и неторопливо разворачивала конфету. На меня она подняла такие невинные глазки, что мне захотелось без промедления вышвырнуть их обладательницу в форточку.

С огромным трудом я взял себя в руки, и сказал, обращаясь только к супруге:

— Я не развлекался. Я ведь звонил, говорил тебе…

— Ты врал мне, — перебила меня Наташа. — Вра-ал…

Я снова стрельнул глазами на Машу. Та невозмутимо жевала конфету, прихлебывая из чашки.

— Добрые люди постарались? — спросил я, кивнув на Зорину. — Что она, кстати, тут вообще делает?

Гостья наконец-то подала голос:

— Ой, Матвей, ты же меня не предупредил, откуда я знала? А у меня ведь Интернет так и не заработал… Мобильник твой не отвечает, вот я и пошла к тебе проконсультироваться. А тебя дома нет. Наташа сказала, что ты на совещании, а я удивилась: какое совещание, если я лично видела, что Каракатица домой уезжала? И вообще, я не понимаю, зачем тебе это было выдумывать, ты ведь ничего предосудительного не делал. Наверное, Майю в курс дела вводил…

— Вводил!.. — пьяненько засмеялась Наташа. — Только не Майю, а Майе!

Мне, никогда не слышавшему от супруги ничего подобного, стало очень неприятно. Гадко даже.

— Зачем ты так?.. — поморщился я. — У меня ничего не было с Майей. В том смысле, о котором ты… И это низко — говорить гадости о незнакомом человеке!

— Низко, да?! — вскочила Наташа. — А врать жене — это не низко?

— Да, я соврал, — сказал я, не пряча взгляда. — Прости. Не хотел, чтобы у тебя возникли ненужные подозрения. Но я тебе обещаю: больше я тебе не совру. Никогда. Более того, я поговорю с тобой очень откровенно и серьезно уже сегодня.

Наташа неожиданно вздрогнула. Услышала, видимо, в моем голосе нечто такое, что я уже не мог скрыть. И испугалась. Вся напускная вульгарность мигом слетела с нее.

— Поговорить?.. — переспросила она, побледнев. — Сейчас?..

— Не сейчас, чуть позже. Когда я провожу нашу гостью. Надеюсь, вы уже все с ней успели обсудить?

— Ой, да мы не обсуждали ничего! — вскочила Зорина. — Я просто рассказала, как много ты работаешь, как устаешь последний месяц с Черниковой… Ведь она ходит как приклеенная к тебе! Только что не спите еще вместе…

Наташа снова вздрогнула и покраснела, словно ей залепили пощечину. А у меня аж зачесалась рука — так захотелось дать по щеке медововолосой красотке, благоухающей жимолостью!

— С кем мне спать, я решу как-нибудь без тебя, — скрипнул я зубами. — Собирайся, поехали!

— Не утруждайте себя, Матвей Михайлович, — вышла из-за стола Маша. — Отдохните после трудов праведных.

— Я. Тебя. Отвезу. — Медленно, печатая каждое слово, произнес я. Потом обернулся к Наташе: — Я скоро. Мне надо с ней поговорить.

— Матвей, — испуганно заморгала Наташа, — может, не надо? Мне Маша ничего плохого не сказала… Правда! Ты прости меня, это вино в голову ударило…

— Наташ, — поморщился я. — Я тебя ни в чем не виню… И с Машей ругаться не собираюсь. Мне просто поговорить с ней надо. Правда.

— О чем, интересно, вы хотите со мной побеседовать? — продолжила ерничанье Зорина.

— Об Интернете, — буркнул я. — Поехали!

Мы выехали на центральный проспект, когда я наконец заговорил:

— Никогда не думал, что ты способна на такое! Месть — это низко…

— Месть? — тряхнула золотистой копной Зорина. — О чем ты?

— Не прикидывайся! Хотя бы сейчас, когда мы одни. Можно подумать, ты наплела Наташе гадости о нас с Майей не из мести.

— Ты дурак, Говоров! — неожиданно странным, сухим голосом бросила Маша и отвернулась к окну.

— Возможно, я и дурак, — ответил я в некотором замешательстве. — Но не подлец…

— Ты хочешь сказать, что подлость совершила я? — вновь повернулась ко мне Зорина. — Или что трахаться с сослуживицей, а потом строить жене невинные глазки — это не подлость?

— Значит, так… — стиснул я зубы и сжал пальцы на рулевом колесе. — Тебя это, конечно, не касается совершенно, но жене я сказал правду. У нас с Черниковой ничего не было! Ты поняла? Ничего!

— И на чужую квартиру вы поехали вдвоем, чтобы продолжить в тишине передачу дел? — коротко хохотнула Мария.

Я невольно крутанул баранку, и автомобиль вылетел на встречную полосу. К невероятному везению, я успел вырулить оттуда перед самым бампером мчавшейся навстречу машины. Меня затрясло. С трудом прижавшись к обочине, я заглушил двигатель и включил аварийное освещение. Попутные автомобили раздраженно сигналили, объезжая мою «девятку», но мне было совершенно не до них.

— Ты что, следила за нами? — с нескрываемым омерзением бросил я.

— Матвей, Матвей… — выдохнула Мария, и столько в ее голосе было странных, необъяснимых ноток, что у меня по спине побежали мурашки. — Ничего-то ты не знаешь, не понимаешь, не видишь…

— Что?! Что должен я знать и понимать?! — принялся я трясти Машу за плечи. — Зачем ты делаешь из меня дурака?

— Из тебя незачем делать дурака, — спокойно ответила она, убирая мои руки. — Ты и так дурак… Ладно, не заводись. То есть давай-ка заводись, и поехали ко мне. Там я тебе все и расскажу.

— Ага, — кивнул я. — Там ты как раз доведешь дело до конца! Чтобы я уж наверняка изменил Наташе. Ведь ты этого хочешь, признайся? Чтобы я растаял и предложил место начальника отдела тебе. Угадал?

— Ты не просто дурак, Говоров. Ты тупица. Ты угадал лишь одно — я хочу тебя… Но никогда не поймешь зачем.

— И… зачем же? — машинально спросил я.

— Потому что я люблю тебя, — тихо и почти равнодушно ответила Маша. — Давно люблю. Больше жизни. — Глаза девушки вспыхнули ослепительно ярко. Наверное, в них просто отразились огни встречной машины.

Я не поверил. Не мог я поверить в то, что она сказала. Никак не мог!

— И ты решила пошпионить за мной, а потом заложить Наташе от большой любви?

— Ты все-таки идиот, любимый, — вздохнула она. — Впрочем… Откуда тебе… Ладно, я тебе расскажу. В конце-то концов, почему я должна ее выгораживать?..

— Кого? — вздрогнул я. — Майю?..

— Да при чем здесь твоя Майя! — поморщилась Маша. — У тебя она только и на уме… Неужели и правда у вас… ничего не было?

— Да не было, не было! — почти заорал я. — О ком и о чем ты хотела мне рассказать?!

— О твоей заместительнице.

— А Вера Михална-то тут при чем?.. — разинул я рот.

— Догадайся с трех раз, кто мне ежедневно докладывал о том, сколько раз вы улыбнулись друг другу, кто что сказал, спросил, ответил, каким тоном, кто при этом краснел и бледнел?.. А сегодня кто рассказал мне, во сколько и по какому адресу вы с Майей отправились вдвоем?

— Вера Михална?! Но зачем?! — закрыть рот я попросту забыл.

— Именно она. А вот зачем — это ты у нее лучше спроси. Я же действовала исключительно в своих интересах. И занять твое место в мои планы вовсе не входило. Впрочем, поначалу и впрямь хотелось, чтобы мне предложили его. И то лишь затем, чтобы месяц хотя бы побыть с тобой рядом… А когда не получилось, мне просто-напросто невыносимо было потерять тебя навсегда. Ведь ты бы уехал — и все… Я бы, скорее всего, и не увидела тебя больше. Поэтому и бросилась сегодня — по дурости тоже, конечно, — к твоей жене… Хотела намекнуть ей, заронить сомнения насчет твоей верности, чтобы она передумала отпускать тебя в Н-ск!.. Я понимаю, что сделала глупость, что поступила скверно, гадко, но… Это единственное, что я смогла придумать, чтобы… удержать тебя… Пусть не со мной, но хотя бы рядом… Прости! И прощай!.. — Маша вдруг резко выпрямилась, распахнула дверь и выскочила из машины.

— Погоди! Куда же ты?! — рванулся я было следом, но нескончаемый поток мчавшихся слева автомобилей никак не давал мне раскрыть дверь. В конце концов Машин силуэт затерялся среди фигурок людей в морозной декабрьской дымке, и мне не оставалось ничего иного, как завести двигатель и, выждав «окно» в веренице спешащих машин, развернуться и направиться к дому. При этом чувствовал я себя не просто дураком и тупицей, а беспросветным идиотом, не понимающим, как оказалось, ничего в этой жизни.

Когда я вернулся домой, меня ожидали тишина и темнота. Первой мыслью было то, что Наташа, поверив все-таки в мою измену, забрала детей и ушла к маме. Разумеется, это оказалось полнейшей глупостью. Просто, глянув на часы, я понял, что все давно спят, — было уже за полночь. Правда, неприятно кольнуло, что Наташа не дождалась меня. Ведь я обещал ей серьезный и откровенный разговор. Неужели ей не интересно? Да и мне хотелось поскорее разделаться с этим… Хотя, если подумать, все оказалось как раз мне на руку. Всю необходимую «подготовку» к неприятной беседе провела Маша, да и я, с ее подачи, кое-что успел «прояснить». Так что сейчас и мне было бы легче продолжить, и Наташа была бы не столь огорошена… А теперь вот — придется все начинать сызнова. Завтра. И какой при этом будет у жены настрой — поди угадай!

Я умылся, почистил зубы и по недавней привычке побрился на ночь. Затем осторожно прошел в спальню, разделся и, почти не дыша, забрался под одеяло. И буквально ошалел, когда меня обвили руки супруги, а сама Наташа прижалась ко мне горячим телом.

— Матвей, Матвей! — часто-часто задышала она. — Не бросай меня! Пожалуйста, не бросай! Ну, прости меня за все — за все прости, только не бросай!..

По щекам жены текли невидимые в темноте слезы и, обжигая, падали мне на грудь.

— Ты что?.. Наташа, ты что?.. — залопотал я, но ладошка жены зажала мне рот.

— Не надо, не говори ничего! Пусть!.. Пусть все, что угодно, у тебя было и с кем угодно! Пусть! Я сама виновата! Я знаю… Я такая… холодная, сдержанная… Ты ждешь от меня чувств, страсти, а я… Но это не оттого, что я не люблю тебя, Матвей!.. Не оттого!.. Я ведь… я очень тебя люблю!.. Просто… я вот такая… какая есть… Ну, не могу я стать другой! Не могу переступить через себя, ничего поделать не могу!.. Словно сидит во мне этот тормоз и не позволяет мне проявить то, что ты ждешь… Но ты не думай, Матвей, мне нужен ты, нужны твои ласки!.. Я буду что-то менять в себе, буду пытаться стать такой, какая нужна тебе… Ну, хочешь, я… вот прямо сейчас… — Наташа неуклюже ткнулась мне губами в ключицу, чмокнула меня в грудь, живот, подалась еще немного назад, вновь опустила голову…

Я не сразу сообразил, что она собирается делать, а когда до меня дошло, я почувствовал, что вспыхиваю весь — от пяток до макушки!..

— Нет, нет!.. — отпрянул я, натягивая на живот одеяло. — Наташа, не надо!..

Жена уткнулась лицом в подушку и заплакала. Громко, навзрыд. Сквозь судорожные всхлипы глухо слышалось:

— Совсем… не любишь… Без тебя… не могу!.. Люблю!.. Только ты… один… нужен!..

Каждое ее слово, каждая фраза хлестала меня саднящей, жгучей болью. Я ожидал от Наташи истерики, но совсем не такой. То, чему я стал свидетелем только что, никак не укладывалось в построенные мною заранее варианты нашего объяснения… Я и представить себе не мог, что, оказывается, испытывала по отношению ко мне жена, что она чувствовала, о чем думала, чем терзалась!

А я, бездушный, черствый и — правильно сказала Маша — тупой… Как я относился к жене? Почему не сумел разглядеть раньше?! Почему я вообще не могу определить, что меня любят? Может быть, потому, что не умею любить сам?.. Но разве я не люблю?! Ведь я люблю Майю. Я мечтаю о ней, хочу ее. Я попытался вызвать в памяти желанный образ, но мне почему-то никак не удавалось это. Потому ли, что рядом плакала от неразделенной любви другая женщина?..

Я прислушался. Наташа все еще всхлипывала, но дыхание ее стало ровнее. Она лежала все так же, уткнувшись лицом в подушку. Глаза мои привыкли к темноте, и я различил ее худенькие, изредка вздрагивающие плечи, по которым разметались темные, а сейчас и вовсе черные, длинные, такие любимые мною когда-то волосы. Я невольно коснулся их рукой, и Наташа тотчас откликнулась — вздрогнула, метнулась ко мне, прижалась к груди, зашептала что-то быстро-быстро, касаясь влажными губами кожи…

И я почувствовал, как сильно хочу ее сейчас! Такое случалось со мной в последнее время только во сне… Шарахнуло внизу живота жаркой сладостью, заныло, задергалось, просясь наружу… Я резко сдернул трусы, услышав, как с жалобным звуком лопнула резинка, прижался пылающей твердостью к бедру жены, потянул кверху ее ночную рубашку, скользя предплечьями по гладкой, горячей коже…

Наташа мелко задрожала, стала лихорадочно помогать мне. Ночнушка трещала по швам, не желая сдаваться, но вскоре была побеждена и отброшена на пол. Жена подалась ко мне, выгнула спину, приподняв живот и расставив ноги.

Я горел желанием тотчас же ворваться в нее, но понял, что должен сделать сейчас нечто большее… Я понял это не сознанием, не холодным рассудком, а чем-то гораздо более глубоким, древним, что уходило корнями в естественную, природную, животную мою сущность. Я действовал на уровне инстинктов, а значит — по-настоящему, безусловно правильно…

И я нежно, но решительно уложил Наташу на спину, лег на нее чуть сбоку, обняв ее горячее, гладкое бедро и стал целовать ее так, как не целовал еще за все тринадцать лет нашего знакомства. Сначала жена отвечала мне нехотя, неумело, как всегда… Но потом словно проснулась, ее губы и язык ожили и стали отвечать мне, пусть не всегда так, как мне хотелось, но самое главное — страстно и искренне. А я уже направился ниже, к шее, ненадолго приподнялся к уху, пробежал языком по краю раковины, лизнул мочку, сжал ее зубами, не сильно, но так, что Наташа охнула и задрожала уже не мелко, словно от озноба, а сильно, выгибая спину, вонзая в мою кожу ногти…

Тело жены призывно белело в темноте, и мне стало невыносимо обидно, что я не могу видеть его, что я так и не видел его, полностью обнаженное, ни разу, по сути, за все тринадцать лет!.. Я привстал, протянул руку и дернул за шнурок торшера. Наташа громко охнула, ухватилась за край одеяла и попыталась натянуть его на себя. Но я прижал одеяло рукой, а потом и вовсе отбросил его в сторону.

— Не надо, милая, — сказал я, глядя в изумительно прекрасные, серые — но не оттого, что были родом из будничной яви, просто это тоже был один из волшебных цветов сказки, — испуганно-огромные глаза. — Ты так красива! Дай мне полюбоваться на тебя!..

Я ожидал привычных возражений, но жена, помедлив всего пару мгновений, расслабленно откинула голову на подушку и сделала что-то еще, какое-то неуловимое движение, отчего мне показалось, что само ее тело шепнуло: «Я твое! Люби, ласкай, возьми меня!»

И я вознаградил прекрасное тело всей своей нерастраченной нежностью. Я осыпал его страстными поцелуями, самыми изысканными ласками, на которые толкала моя взбудораженная фантазия!.. А Наташа благодарно принимала их все… Пусть она еще не раскрепостилась настолько, чтобы дарить мне ответные ласки, но мне это сейчас было и не нужно. Оказалось, что давать — ничуть не менее сладостно, чем брать.

А когда мои губы и язык очутились там, где я и в мечтах своих боялся их представить, когда они превратили меня в пульсирующий комок ликования, я почувствовал, я наконец понял, что Наташа испытала то, что я уже не надеялся ей дать никогда в жизни! Она изгибалась и стонала, она вцепилась в мои волосы и так прижала голову, что я боялся задохнуться… Но задыхался я в первую очередь от невыносимого, невозможного счастья, ощущая сладкие судороги изумительно прекрасного женского тела, слушая бессвязные, восторженные вскрики и стоны жены.

А потом, словно в награду, я позволил и своему естеству получить долгожданную разрядку. Я вошел в Наташу медленно, запечатлевая в сознании каждый невероятно сладостный миг… Я слился с женой, стал с ней одним целым, прочел ее мысли, ощутил ее желания… И понял, что никогда не смогу от нее уйти.

Все закончилось, к огромной моей досаде, очень быстро — слишком уж я перевозбудился. Но Наташа успела все-таки еще раз достичь высшей точки… И лежала теперь с закрытыми глазами, разметав по подушке и моей груди темные шелковистые волосы, раскинув руки и ноги, расслабленная, умиротворенная, счастливая…

Внезапно она распахнула глаза, их прозрачная серость подернулась темной завесой тоски и тревоги, и жена прошептала:

— Не уходи от меня, Венечка! Пожалуйста, не уходи!..

И столько в этих двух фразах было безысходности, столько нежности, невысказанных чувств, надежд и желаний, что я просто не мог сказать в ответ ничего иного, как:

— Не уйду…

А Майя в ту ночь мне так и не приснилась.

Матвей и Майя

Майе в ту ночь было не до снов. И вообще не до сна. Вернувшись с неудачного свидания, она застала дома свекровь, укладывающую спать Сашку. Ивана не было. Зоя Сергеевна, выйдя из детской, сказала, что тот звонил, просил ее посидеть с внуком, а сам пошел «обмывать» купленную другом машину.

Домой Иван так и не пришел. Такого еще не бывало ни разу, каким бы пьяным ни был муж, он всегда возвращался — порой чуть ли не на четвереньках… Поэтому, уже под утро, так и не сомкнувшая глаз Майя стала обзванивать его друзей. Уже на второй звонок ей ответили заплаканным женским голосом, что случилась беда — Иван с друзьями попал в аварию. После «обмывки» они решили покататься на новой машине и на большой скорости вылетели с трассы.

Иван остался жив. Но получил столь многочисленные переломы и травмы, что после восьмичасовой операции, когда Маню впустили в палату реанимации, на нее из-под повязок глядели только глаза мужа. Жуткой дыркой в гипсовой маске щерился рот, и лежала поверх одеяла белая, под цвет пододеяльника, рука с воткнутой в вену иглой капельницы.

Удивительно, но Иван был в сознании и сразу узнал жену.

— Маечка… — прошепелявил он разбитыми губами. — Прости… Никогда!.. Никогда больше… Клянусь!..

Майя вцепилась в безвольно лежавшую на одеяле ладонь, уткнулась в нее лбом и зарыдала.

Каракатица, что называется, вошла в положение и, несмотря на все рабочие сложности конца года, дала Черниковой три отгула. Так что вышла Майя на работу в день, когда Матвей последний раз был начальником отдела. И в этот же день контора собиралась отмечать наступающий Новый год.

Майя вошла в кабинет и замерла на пороге. За столом Веры Михайловны сидела… Мария Зорина.

— Удивлена? — спросила Мария. Она улыбалась, но в этой улыбке не было ни торжества, ни злорадства, скорее — снисходительность вперемешку с усталостью и непонятной грустью.

— Да, — созналась Майя.

— Будем теперь вместе работать, Майя Борисовна, — сказала Зорина. — Позвольте представиться: Мария Ивановна Зорина, с первого числа — ваша заместительница.

— Да я тебя знаю… — начала Майя, но тут же и ахнула: — Как заместительница?! А где Вера Михална?!

Маша не успела ответить — в кабинет вошел Матвей. Он услышал восклицание Майи и, поздоровавшись с девушками, пояснил:

— Вера Михална уволилась. Подала заявление. По собственному. Кларисса Карловна подписала.

— Но… почему?..

Матвей снял куртку, повесил в шкаф, подошел к столу и взял несколько бумажек.

— Так, я до бухгалтерии дойду, а вы, Мария Ивановна, если считаете нужным, можете рассказать все Майе Борисовне. Да, лучше сами введите ее в курс дела, все равно слухи пойдут…

Он ушел, и Майя придвинула кресло к столу Зориной. Та не стала лукавить, и не потому, что перед ней сидела будущая непосредственная начальница. Просто испытывала к Майе некое чувство, почти родственное, непостижимым образом сблизившее малознакомых женщин.

Матвей. Их любовь к нему. Глупо, смешно, но факт остается фактом. Маше бы ненавидеть Майю, как более удачливую соперницу, но женское чутье подсказывало ей, что ситуация далеко не столь однозначна… И она вопреки логике не завидовала Черниковой, а, скорее, жалела ее.

В общем, Маша Зорина решила быть полностью откровенной.

— Вера Михална оказалась… сволочной бабенкой, — сказала она. — Впрочем… не намного сволочнее меня.

И она рассказала Майе все. Как шпионила за ней с Матвеем Вера Михална, как подслушивала, стоя под дверью, когда они оставались в кабинете наедине, как пользовалась громкой связью на базе телефона Матвея, когда тот удалялся с трубкой для «приватных» разговоров… Как потом передавала услышанное ей, Маше.

— Но… зачем?! — побледнела Майя.

— Чтобы я заложила Матвея жене. Что я в общем-то и сделала…

— Ты?!

— Да, я. Я — тоже не сахар, говорю же. Только одно меня может хоть как-то оправдать…

— Ты любишь его?.. — выдохнула Майя.

— Да. Угадала. Люблю. Наивная дура, я думала, что, заревновав, жена не отпустит его в Н-ск. Но Наташа, видимо, оказалась умнее…

— Зачем же ты рассказываешь все это мне?!

— Нам вместе работать. Я не хочу, чтобы между нами бегала черная кошка. Уважать ты меня, конечно, вряд ли теперь будешь, но, может, хотя бы не станешь презирать.

— Ты знаешь, я зауважала тебя уже за то, что ты сказала мне правду. И ведь я тебя не осуждаю, вот что главное. Твои мотивы очень понятны… А вот Вера Михална… Ей-то зачем это было нужно? Неужели она тоже… любит Матвея?!

— Вряд ли, — усмехнулась Мария. — По-моему, она любит только свою драгоценную особу. Зато меня терпеть не может.

— Не понимаю… Если она все тебе рассказывала…

— Она моими же руками хотела себя от меня обезопасить. Интрига почти как в романе! И продумано все, словно в шахматной партии. Ей ужасно не хотелось, чтобы место Матвея заняла я. И она подобрала хороший, беспроигрышный вариант — тебя. Да, да, не мотай головой, ты — умница, и это место — как раз для тебя, тут и Каракатица спорить не стала. И все бы хорошо, кабы не ваша с Матвеем «лубофф»… Прости, не буду больше паясничать. Так вот что эта старая перечница просчитала? Если все у вас пройдет гладко, то Матвей заберет тебя в Н-ск! А значит, на его место скорее всего попаду я. Тут уж, пардон, конечно, но по многим объективным параметрам я имею очень много шансов. А Михалне это — нож острый! Значит, надо сделать так, чтобы Матвей или не уехал вообще, или уехал без тебя. Вот и стала она собирать информацию. Если бы нарыла что-нибудь против тебя — доложила бы Матвею. Он бы тебя бросил и уехал с женой. То же самое, только уже для тебя, она пыталась накопать против Матвея. Результат оказался бы тот же. Но, к ее удивлению и сожалению, вы оба оказались просто верхом целомудрия и порядочности!.. Не надо дуться, это комплимент. В наше время такое встретишь не часто… В общем, не оставалось ничего иного, как продвигать второй вариант — оставить Матвея здесь. Не знаю уж как, но старая шпионка поняла, что я влюблена в Матвея. И принялась меня обрабатывать… Каюсь, я поддалась… Впрочем, как ты уже знаешь, своего она не добилась. И вот тогда-то наша интриганка и совершила самый главный промах. Она пошла… к Каракатице!

— Это еще зачем?!

— Ха, я тоже не сразу сообразила. Просто Вера Михална оказалась продуктом своей эпохи. В советские времена так называемая аморалка строго пресекалась и наказывалась. Начальство обязано было «реагировать на сигналы». И устраивало провинившимся разгоны, объявляло выговоры, лишало премии, препятствовало карьерному росту… Видимо, подобное настолько стало частью характера старой карги, что она забыла, что времена нынче другие. Каракатица выслушала ее очень внимательно, а потом положила перед ней чистый лист и ручку…

— Она тоже собирает на нас досье? — прижала Майя ладони к вспыхнувшим щекам.

— Нет, ты не поняла… Она дала ей бумагу, чтобы та написала заявление об уходе. По собственному желанию.

— Чем она это объяснила?

— Откуда мне знать? О том Михална поведать не соизволили, — развела руками Маша. — Но я полагаю, что Каракатице просто стало противно. И потом, подставив непосредственного начальника, кто может дать гарантии, что сотрудник не предаст и вышестоящего? Так что старая перечница сама себе вырыла яму.

Женщины помолчали. Потом Маша исподлобья посмотрела на Майю:

— Ну, что? Простишь меня?.. Как дальше-то будем?

— Посмотрим, — пожала плечами Майя. — Но мне кажется, сработаемся.

Вошедший в кабинет Матвей, застав обнимающихся молодых женщин, лишь изумленно крякнул.

Последний рабочий день года пролетел незаметно и очень напряженно. Помимо основной текучки, нужно было закончить передачу дел Майе, да еще и Машу пришлось срочно вводить в курс.

Задержались допоздна. Снизу, из столовой, уже вовсю лилась музыка и раздавались веселые возгласы.

— Ну, хватит, наверное… — хлопнул ладонью по столу Матвей и остановил взгляд на Майе. Та подняла на него темные усталые глаза, и в кабинете повисло напряженное молчание.

Маша все поняла и вскочила с кресла:

— Ну, я пойду посмотрю, что там… Места хоть займу. Вы ведь спуститесь праздновать?

— Да надо, наверное, — сказал Матвей, с трудом отводя взгляд от чуть раскосых глаз Майи. — Все-таки последний день с сотрудниками. Там вроде мне на прощание что-то приготовили…

— А я — пас, извините, — помотала головой Майя. — Мне в больницу надо… И сын со свекровью уже который день. Замучилась она с ним…

— Ладно, тогда я побежала, — кивнула Маша и скрылась за дверью.

Майя встала и подошла к Матвею, который поднялся ей навстречу. Их глаза снова встретились. А потом и руки. Сплетались и расплетались пальцы, ласкали друг друга, вели отдельную от безмолвно замерших хозяев любовную игру.

Первой не выдержала Майя:

— Матвей, ты прости… Я не смогла ничего сказать Ване. Я сейчас очень нужна ему.

Ей показалось, что в глазах любимого мелькнуло облегчение.

— Я понимаю. Как он?

— Уже лучше. Страшное не подтвердилось, в двух позвонках только трещины, смещения нет, спинной мозг цел. Он сможет ходить… Ты знаешь, он попросил у меня прощения, обещал бросить пить. И я ему верю. По-моему, Ваня многое понял. И даже… попросил принести ему учебники. Хочет учиться, поступить в институт на заочное. Не хочу, говорит, быть дураком при умной жене…

— Молодец, правильно мыслит.

— А как ты?

— Как видишь. Жив, здоров.

— Ты ведь понимаешь, о чем я… Как твоя жена? Ты рассказал ей?

Матвей невольно отвел взгляд:

— Нет. Не получилось пока… — Он хотел добавить что-то еще, как-то оправдаться, но Майя опередила его:

— Вот и хорошо. Это к лучшему. Правда.

Матвей вздрогнул, схватил Майю за локти и уставился на нее умоляющим взглядом:

— Все будет хорошо, Солнышко! Все обязательно будет хорошо! Только… почему ты перестала мне сниться? Приснись мне снова… Пожалуйста, приснись!..

Майя неопределенно, торопливо мотнула головой, высвободила руки и, набросив шубу, поспешила к двери. У самого порога она остановилась, оглянулась, посмотрела на Матвея полными слез глазами и шепнула:

— Я могу сниться тебе до тех пор, пока ты снишься мне… Ты разве не понял?

И она упорхнула в раскрывшуюся ей навстречу дверь. За порогом стояла Маша с бокалом шампанского в руках.

— Все? — спросила она. — Пойдем?

— Все, — кивнул Матвей. — Я думаю, все…

Маша шагнула к нему через порог, подошла так близко, что в ноздри Матвея ударил пьянящий запах акаций, жимолости и меда. Он вдохнул сладкий аромат и услышал, как океанская волна прошелестела по песку:

— Можно, я тоже буду тебе сниться?.. Иногда…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Арина Бурыгина
Пробуждение

Матвей

Майя

Матвей

Майя

Матвей

Майя

Матвей

Матвей и Майя