Михаил Григорьевич Зайцев

Прыжок в ночь

«Осенью и зимой 1941 года авиадесантные соединения защищали родную столицу. А когда началось контрнаступление наших войск под Москвой, в районе Ржева и Вязьмы, в глубокий тыл отступающих гитлеровцев было выброшено крупное соединение десантников под командованием генерала А. Ф. Казанкина. Десантирование проходило в исключительно сложных условиях - десять тысяч человек были выброшены ночью, в сильные морозы. Однако воины-десантники, беспредельно преданные Родине, с честью выполнили боевой приказ.

В течение шести месяцев, сражаясь в глубоком вражеском тылу, они громили подходящие резервы, рвали коммуникации, управление. Десантники прошли с боями около 650 километров, уничтожили 15 тысяч гитлеровцев, много различной техники, освободили более 200 населенных пунктов».

(Газета «Красная звезда» от 20 февраля 1968 г.)

Помню, ранним июньским утром 1944 года я открыл знакомую калитку в невысоком и редком заборе родного дома, откуда почти четыре года назад ушел на войну.

Стараясь унять биение сердца, шагнул во двор. Собака Жучка, моя любимица, сердито залаяв, тут же конфузливо смолкла и, радостно повизгивая, завиляла хвостом. Не забыла, видно, как поил я ее молоком из соски, когда она была еще щенком.

В тесовом сарайчике прокукарекал петух, да так голосисто и звонко, что соседские петухи, как ни старались, не могли его перекричать.

Родным и близким, давно забытым мирным прошлые повеяло на меня. Неожиданно распахнулась сенная дверь, и на крыльцо вышла мама. Изменившаяся и постаревшая, она все равно была самой лучшей и самой красивой на свете.

Вскинув на меня усталые, но не потерявшие живого блеска глаза, она некоторое время, не узнавая, всматривалась в мое лицо.

- Мама,- сказал я тихо.- Мама, это я…

- Сынок… вернулся! - воскликнула она, протягивая ко мне руки.

Слезы неудержимо потекли по ее покрытому морщинами и бесконечно дорогому для меня лицу.

Острое чувство вины, в чем - я и сам не знал, рыданием сдавило сердце, подступило к горлу.

Я неумело шагнул на протезе к ней навстречу, осторожно взял ее руки и прижался лицом к загрубелым от работы ладоням, как бывало в раннем детстве, когда мне беспричинно хотелось плакать, А она только тихо повторяла:

- Живой, живой…

Прошли годы. Боль утрат затушевалась, вытеснилась повседневными делами и заботами. Я окончил институт и с дипломом инженера поехал работать конструктором на льнофабрику в город Вязники. Со мной поехала и мать. Ей было уже за шестьдесят. Неутомимая труженица, она ни минуты не знала покоя, стараясь оградить меня от всех домашних дел.

Домик наш стоял на берегу Клязьмы. От фабрики рукой подать. Яблони и вишни окружали усадьбу зеленым кольцом. С реки доносились гудки небольших буксиров и пароходиков, крики купающейся детворы.

Вышел однажды утром в сад подышать и ахнул от изумления. Все белым-бело. Цвели яблони и вишни. Пчелиный гуд стоял стеной, цветочные лепестки, снежинками устилая землю, падали на голову и плечи. Солидные, медлительные шмели, с красными брюшками и пожелтевшими от цветочной пыльцы лапками, ползали по одуванчикам. Высоко над головой пролетали чайки. На столетней липе ворковала горлинка, встречая утро.

- Миша!

Я вздрогнул. Мама звала.

- К тебе гости!

Вроде только что проводил после майских праздников всех гостей. Недоумевая, кто бы это мог быть, иду к дому. У крыльца, на скамеечке, сидела Мария Васильевна, мать моего боевого друга Виктора Смирнова. Морщины пересекали ее высокий лоб и, веером расходились от глубоко запавших карих глаз. Поседевшие волосы обрамляли ее когда-то красивое лицо.

- Здравствуйте, Мария Васильевна! Откуда и какими судьбами к нам?

- Из Свердловска я, Миша, сестра у меня там. Была в Горьком, случайно узнала о тебе и решила заехать. Денька два побуду. Поговорить мне с тобой, Миша, надобно.

Короткий эпизод промелькнул передо мной: большак, гусеница фашистского танка, нависшая над окопом, и Витя, мой друг, только что подорвавший гранатой другой танк, сам в этом окопе, под гусеницей вражеской громады…

Память, неутомимая, как совесть, разбудила прошлое, разбередила приутихшую боль. Сделав над собой усилие, я отогнал прочь воспоминания и, натянуто улыбнувшись, сказал:

- На работу мне пора. Побудьте с мамой, а сегодня вечером или завтра утром и поговорим.

Мать вынесла на крылечко террасы кипящий самовар с чайником на конфорке. Наскоро выпив стакан чаю, я ушел. Весь день мне не работалось. Не давала покоя мысль о Марии Васильевне, о предстоящем с ней разговоре. Речь могла идти только о ее сыне, с которым мы вместе уходили на войну.

* * *

Мы дружили со школьной скамьи. Вместе с ним, с моим братом Николаем и двумя нашими закадычными дружками Ваней Климачевым и Сашей Агафоновым нас принимали в Ивановский кавалерийский клуб. Это было очень почетно - сам Семен Михайлович Буденный похвалил наших конников и назвал их казаками с реки Талки.

Начальник кавклуба Голубинов, статный бывалый кавалерист с кривой бухарской шашкой на боку (подарок Фрунзе), поздравлял нас с успешным завершением соревнований, всем нам были вручены значки юного всадника, а Вите еще и приз - бронзовый конь.

Не помню, на какой день сентября, но точно помню, что было воскресенье последнего года моей учебы в текстильном техникуме, Витя заявился к нам рано утром. Пришел взволнованный чем-то. Не сказав ни «здравствуйте», ни «доброе утро», сразу же спросил: «Какая у вас группа крови?» И при этом посмотрел на нас с Николаем, словно охотник за скальпами.

- Не знаем, - ничего не понимая, ответил я.

- Кровь нужна позарез! - провел Виктор ребром ладони по горлу.

- Для чего? - сделали мы удивленные глаза.

- Студентке нашей, Жанне (Витя поступил в педагогический институт). Мальчонку из-под трамвая вытащила, а сама не успела увернуться. Ногу отрезало. К Ване с Сашей я уже ходил. Они согласились. Придут прямо в нашу больницу. Так что и вы не задерживайтесь, - сказал Витя и исчез за дверью.

Спросить даже забыл о нашем согласии быть донорами. Считал, видимо, что, как и он, мы не оставим товарища в беде.

Храня верность комсомольскому завету; «Один за всех, и все за одного» - мы дали свою кровь. Жанна осталась жить. Готовность к самопожертвованию была отличительной чертой характера Виктора. С особой силой проявилась она у него позднее, когда перед лицом смертельной опасности каждый становился самим собой, без показного лоска и наигранного ухарства.

В мире было неспокойно. «Белокурая бестия» (так писали о Гитлере зарубежные писаки) шагала по Европе.

Война с первого же дня безраздельно вошла в жизнь: улицы запестрели плакатами, заполнились военными. Лица людей посуровели. Улыбка редким гостем появлялась на них. Но во всем: и в лицах, и в выражении глаз, и в скупых словах - чувствовалась внутренняя собранность, готовность во имя победы трудиться, не считаясь со временем, в любой час взять в руки оружие, если будет в том необходимость.

Двое из нашей семьи уже воевали - братья Федор и Павел. Мы с Николаем (близнецы) тоже просились - добровольцами. Старый военком, ветеран гражданской, строго, по-военному, приказал: «Идите домой, понадобитесь- вызовем». Ходил с нами и Виктор. Ходили неразлучные два друга Иван Климачев и Александр Агафонов.

Через наш город походным маршем шли воины в пропыленных гимнастерках, тянулись обозы, катились орудия в конной упряжке и на тягачах. С завистью смотрел я на проходивших воинов, на их лица с упрямо сдвинутыми бровями, на винтовки с примкнутыми штыками. Утешался одним: война только еще началась, и на мою долю достанется. Я не ошибся.

В октябре все друзья получили повестки. Как ни была мать готова к этому, слез все равно не смогла сдержать. Поплакав, встала и принялась собирать нас в дальнюю дорогу. Мы с Николаем пошли оформлять расчет на комбинат, куда временно устроились после техникума. На комбинате работал и Иван с неразлучным другом Александром.

От комбината все четверо мы пошли к Виктору. Напевая какой-то марш, он собирал рюкзак. Мария Васильевна помогала ему, стараясь казаться веселой, но почему-то поминутно подносила платок к глазам и часто поправляла и без того аккуратную прическу.

- Это же здорово! Вместе будем служить. Сообща и фашистов бить легче, - радовался Виктор.

- Делитесь между собой всем по-братски, выручайте друг друга из беды, если она придет, не лезьте зря на рожон, но и трусами не будьте. В обиду себя тоже не давайте, - вмешалась в наш разговор Мария Васильевна.

- Где будем завтра встречаться? - спросил Витя.

- У тебя и встретимся, - выразил я наше общее мнение.

- Провожатых, то есть родителей, - уточнил я,- брать с собой не стоит. - А вообще, кто как хочет! У каждого своя голова, и не мне вас учить, - оставил я вопрос открытым.

Дома, когда мы вернулись, все внимание сосредоточилось на нас. Сноха даже по стопке яблочной налила. Хранилась она для особо торжественных случаев.

Армия, по моему понятию, была и осталась своеобразной школой мужества. «Кто в армии не бывал, тот жизни не видал», - ходила среди нас, юношей, пословица. В этом мне пришлось совсем скоро убедиться на собственном опыте.

Выпили за Победу и, конечно же, за встречу.

- Служите хорошо! Командиров слушайтесь, они плохому не научат, наставляла мать. - Письма пишите чаще, не ленитесь! Для меня добрая весточка от вас дороже всего.

Мы кивали головами, во всем соглашаясь с ней. Службы я не страшился, во многом был к ней подготовлен. Хорошо знал устройство винтовки, ручного пулемета, гранаты и стрелял вполне подходяще. Во время стрельбы (на уроках военного дела), не в похвальбу сказать, и в десятку попадал. Со строевой и приемами штыкового боя тоже был знаком. Поэтому служба представлялась легкой. Пока канитель с обучением разведут, война и кончится, не без огорчения думал я о строевой и прочих армейских подготовках. Мне же мечталось прославить свое имя в боях и вернуться домой в ореоле боевой славы. Ничто другое меня не устраивало.

Брат комиссию не прошел. Невропатолог забраковал.

Мы, четверо, прошли по всем статьям и были зачислены в ВВС.

После небольшого перекура разношерстная наша команда, во главе с капитаном, пройдя через весь город, направилась в сторону Тейкова. Здесь самые рьяные провожающие (в их числе был и мой брат), сказав последнее прости, оставили нас.

- И откуда только такие длинные дороги берутся? - проговорил шедший за нами призывник, вдвое согнувшийся под тяжестью «сидора».

- Бедняжка, с такой ношей и пуп надорвать недолго! Хочешь, облегчим «сидорок»? - подмигнул парню наш неунывающий Иван.

Он, смотрим, боком-боком - и шмыг за спину соседей.

Стемнело, когда добрались до города. Город миновали, не укорачивая шага. Километров через пять свернули в лес, где между деревьями виднелись землянки.

- Располагайтесь пока здесь! - приказал сопровождающий.

Землянка была без окон и двери, маловата и холодновата. После ужина спать укладывались валетом, в «тесноте и обиде».

- Придет время, и такая землянка покажется вам дворцом, -успокаивал нас все тот же сопровождающий.

Утром нам зачитали приказ: «Отныне вы становитесь воинами Красной Армии и зачисляетесь в 9-ю воздушно-десантную бригаду».

Всех нас, призывников, построенных на плацу, разбили на отделения, взводы, роты и батальоны. Мы, все четверо, попали во второе отделение минометного взвода. Рота и батальон тоже были вторыми.

Костяк батальона, да и всей бригады, составили Ивановны, много было из Ярославской, Костромской и даже Тамбовской областей. В основном, процентов на 80, молодой народ, комсомольцы.

Командовал бригадой полковник Курышев, человек с волевым и мужественным лицом. Ему под стать был и заместитель - подполковник Щербина: чуть выше среднего роста, в плечах косая сажень. Взводным, нашим отцом, определен был лейтенант Топорков, из числа бывалых людей. Был он невысок, белобрыс и курнос. Военной школы, по его словам, ему окончить не пришлось, до всего дошел сам, собственным горбом. За тридцать ему перевалило, а он оставался холостяком. О женщинах говорил неохотно и зло. Не поделил чего-то, видно, с ними. По характеру, да и по делам, как показало время, был, что называется, серединка на половинке. Бывал и добр, бывал и привередлив. Несмотря на все его недостатки, жить с ним было можно. На мой взгляд, в других взводах командиры были лучше: молодые, энергичные, и у каждого за плечами военное училище. Но выбирать не приходилось.

Я еще раньше, занимаясь в кавклубе, твердо усвоил, что самое главное на службе -это дисциплина. Оставь свое самолюбие и подчиняйся. Даже если командир и не заслуживает уважения. Ничего не поделаешь, без дисциплины армия все равно что повозка без возницы.

Помощник командира взвода (одного возраста с Топорковым), родом из-под Ярославля, мне полюбился больше. В любом деле он внимательно разбирался, давал дельные советы. Это его умение подсказывать, посоветовать, а не приказывать и привлекало.

Всех же больше пришелся по сердцу командир нашего отделения. Звали его Юрием. Был он из Новгорода. Наш Иван метко окрестил его «Садко»: светловолос, голубоглаз и роста подходящего, сержант и впрямь походил на былинного героя. Так пристало к нему это имя, что по фамилии мы его между собой и не называли.

За год до войны Юрий окончил лесотехнический техникум и работал лесничим. Был он года на два старше нас и опыта жизненного побольше имел. В остальном же был нашего, комсомольского поля ягода.

Кроме нас, четверых, в отделении числились еще два парня из Костромы, бывшие первокурсники института. Звали их Володей и Женей.

Ротное и батальонное командование были сплошь кадровики, окончившие военные училища.

Наибольшее уважение и авторитет завоевал позднее между нами, десантниками, ротный комиссар Васильев, лет тридцати пяти, с благородными мужественными чертами лица. Сердечно и убедительно умел он беседовать с людьми. Был строг, но отзывчив. Никогда не превышал своих прав, не умалял достоинства других.

Сурово, но справедливо солдатское суждение. Солдат видит и подмечает все: и достоинства, и слабости командира, в чьи руки он отдает свою жизнь. Солдату далеко не безразлично, кто будет им распоряжаться. Немало примеров тому, когда солдат жертвовал всем: последней каплей воды, последним куском хлеба и даже жизнью - ради любимого командира. Поэтому редко кому из командиров, не сумевших заслужить уважение солдат (или еще хуже, потерявших его), удавалось быть хозяином положения.

Солдат великодушен и чистосердечен. Он может простить командиру многие его слабости, но незаслуженную обиду не простит никогда.

* * *

Несмотря на страхи, мне льстило, что я буду десантником-парашютистом. Этот род войск был овеян романтикой подвигов и бесстрашия.

Представление о парашюте и о прыжках с ним у меня было весьма смутное - по очеркам и книгам, если не считать прыжков с зонтом с крыши своего сарая.

В первые дни службы мы занимались строительством землянок, копали котлованы, таскали из леса бревна. Через неделю справили новоселье. Перед этим сходили в городскую баню, получили обмундирование: кирзовые сапоги, диагоналевые и теплые брюки с нашивными карманами, гимнастерки, теплые куртки с воротниками, шапки-ушанки с подшлемниками.

Во время принятия присяги - это было в день праздника Октябрьской революции - нам вручалось и боевое оружие. Мне, Ивану и всем первым номерам минометных расчетов вручили переносные ротные минометы и личное оружие - наганы. Вторым номерам - Виктору, Александру и другим - автоматы и металлические контейнеры для переноски мин. И, конечно же, всем самую необходимую и неотъемлемую принадлежность десантников - ножи.

Наша жизнь пошла по законам военного времени. Днем ходили на занятия в лес, на стрельбище, кололи чучела, лазили через стенки, ночами несли караульную службу. Поначалу доставалось здорово, но несмотря на усталость, с занятий возвращались с песней.

Помкомвзводу чем-то приглянулся наш запевала Кокорев. Помню, любил он после вечерней проминки, перед строем, поучить нас жизни, как он выражался, на сон грядущий. Построил однажды, как обычно, взвод посреди землянки и начал со своего любимого изречения: «Что вы спите на галопе, Макарий бы вас взял!» Склонив повинные головы и опустив глаза долу, мы молча слушали его речь, стараясь не уснуть стоя. Кокорев, чему-то усмехнувшись, встал по стойке «смирно» и спросил:

- Товарищ помкомвзвода, разрешите обратиться!

- Обращайтесь, - остановился тот.

- Скажите, а Макарий тоже был десантником?

Сон наш как рукой сняло. Мы с любопытством ожидали, что ответит помкомвзвода.

- За пустые разговоры в строю - один наряд картошку чистить, товарищ Кокорев, по-лу-чи-те! - ответил с расстановкой помкомвзвода и спокойно продолжал речь.

Тернисты пути-дорожки к сердцу командира, подумал я, с завистью поглядывая на счастливца-запевалу. О таком наряде каждый из нас мечтал. Кухня являлась не последним аргументом в нашей солдатской жизни.

По натуре помкомвзвода был незлым человеком, к тому же еще и отцом двух дочерей. Жалел он нас, но въелась, видно, в него привычка воспитателя-отца.

Мы хорошо понимали, нет людей без изъяна. У каждого что-нибудь есть свое, отличное от всех, поэтому не обижались на него. Индивидуальных особенностей у всех хоть отбавляй, а устав один.

Начались, как нетрудно догадаться, уставные конфликты, посыпались наряды, заполнились места пустовавшей губы.

Готовясь к будущим действиям десанта в тылу врага, мы совершали многокилометровые ночные марши но 40-50 километров. Когда в морозную полночь .раздавалось басовитое «В ружье!» - все через три минуты пулей выскакивали из землянки, одетые по всей форме. Выстроившись повзводно, ждали следующей команды. Хорошо, если слышали: «Разойдись по землянкам!» - радуясь, бежали досыпать. Но вот: «Правое плечо вперед, шагом - марш!» Начинался поход.

Чтобы в походе не отморозить ноги, нам выдавали гусиный жир, для растирания. Я, да и другие, имели на этот счет свое мнение, жир мы употребляли с кашей, считая, что на сытый желудок никакой мороз не страшен. Походы завершались учениями, во время которых один батальон находился в обороне, другой - в наступлении. Где было легче, сказать трудно. Доставалось тем и другим.

В ноябре, по первой пороше, бригада совершила марш в поселок, в сорока пяти километрах от нашего расположения. Шли всю ночь. По дороге, укрываясь от условных самолетов и танков противника, бесчисленное количество раз чертыхаясь, бросались в лес, увязая в снегу и моля бога, чтобы еще «кавалерия» не появилась.

Неповоротливому Саше Агафонову туговато приходилось. От него пар валил, как после парной. Во время привалов к нам подходил комиссар и шутливо обращался: «Ну как, молодцы, есть еще порох в пороховницах?»

- Есть, товарищ комиссар! - дружно отвечали мы.

И уже серьезно и тепло он говорил:

- Трудно, ребята, сейчас - легче будет в бою. А бои нам предстоят тяжелые.

Его чуткость очень помогала, усталость проходила, и сил прибавлялось. Потом я часто вспоминал о днях учебы. Как пригодился потом ее опыт!

Строг был наш ротный старшина, бывший мастер спорта по легкой атлетике. До умопомрачения во всем любил он порядок. Пронзительного взгляда его желтовато-карих глаз побаивались многие. Густой же бас старшинского голоса, гудевшего, как набатный колокол, никого не оставлял равнодушным, заставлял подтянуться, поправить ремень и головной убор.

Не припомню, по какому случаю командование бригады подарило нам свободный от занятий день. После завтрака все занялись своими делами: писали письма, пришивали подворотнички, пуговицы, прогуливались по расчищенным от снега дорожкам.

Вместе с Ваней Климачевым и Сашей Агафоновым прохаживался я взад и вперед мимо стоявших рядами землянок. Виктора с нами не было, он приводил в порядок учетные комсомольские карточки - был комсоргом взвода. Под новыми валенками, выданными взамен сапог, похрустывал снежок, из кирпичных труб, возвышавшихся над землянками, вились дымки. Ничто, казалось, не напоминало о войне.

- Смирно! Дежурный на выход! - услышали мы суматошный голос дневального Трошина, красивого парня, но увальня по характеру, за что доставалось ему и от подтрунивавших вечно товарищей, и от младших командиров.

Выбежав из землянки, мимо нас стрелой промчался сержант «Садко».

- Вольно! - донесся через некоторое время его голос. А еще через несколько минут появился полковник Курышев с адъютантом в сопровождении сержанта и Трошина.

Мы, как и положено, приветствовали командиров.

Трошин, не спуская глаз, завороженно смотрел на комбрига.

- Как служим, товарищи десантники? - дружелюбно обратился к нам комбриг, бросая на снежную дорожку недокуренную папиросу.

Трошин, как увидел это, побледнел весь и, не помня себя, закричал: «Товарищ полковник, что вы делаете? Старшина увидит - беды не оберешься!»

Ожидая грозы, мы окаменели.

Комбриг, сдвинувший было брови, усмехнулся и сделал движение, собираясь поднять окурок. Сержант успел это сделать раньше.

- Молодец! Хорошо несешь службу! - похвалил комбриг Трошина.

- Спа… Служу Советскому Союзу! - не растерялся Гена Трошин.

…«Пинь, пинь»,- звонко защебетали синички, стайкой усевшиеся на ближайшую березку. Заслужить похвалу командира бригады мечтал любой десантник, но очень мало кто удостаивался такой чести.

Завязалась беседа. Комбриг триста прыжков уже сделал с парашютом - жив и невредим. И с нами обязательно прыгнет. Не знает вот только, на каком взводе остановиться. Все парни смелые, никого не хочется обидеть.

Смущенные, мы старательно разглядывали носки валенок, словно невидаль какую.

- Товарищ комбриг, а ветром на парашюте не унесет? - испуганно моргая глазами, не удержался, чтобы не спросить, Трошин.

- С таким весом, как ваш, беспокоиться нет причины,- с веселой усмешкой оглядел его комбриг.

Все мы дружно рассмеялись, глядя на упитанного Гену, стоявшего с непонимающим видом.

От слов и шуток нашего главного командира на душе стало веселее.

Связной из штаба бригады прервал наш разговор: комбрига просила к проводу Москва. Поговорив с нами еще немного, он ушел вместе с адъютантом.

Слух о Трошине распространился на весь батальон. Находились и такие, кто специально приходил посмотреть на этого «смельчака». Даже старшина смотрел на него без прежней пронзительности. А Гена как был увальнем, так и остался им.

* * *

В декабре первой доброй ласточкой до нас дошла весть: враг разбит под Москвой.

В конце декабря мы приступили к изучению парашюта системы ПД-6. Белоснежные купола парашютов с множеством длинных строп являли собой впечатляющее зрелище. Мы недоверчиво ощупывали тонкое полотно, пробовали на прочность стропы.

Мы настойчиво и упорно готовились к грядущим боям. Новый год был отмечен праздничным ужином и ночным форсированным маршем на 15 км. Весь отрезок пути был нами проделан за полтора часа, в полном боевом снаряжении и с лыжами на плече. У пехотинца ноша нелегкая, а у десантника еще тяжелее. Все на нем и все при нем. Только вес миномета у нас, минометчиков, составлял 22 кг, не считая всего прочего: противогаза, гранат, патронов, саперной лопатки и вещмешка.

Через неделю наш лагерь зашевелился, как растревоженный муравейник. Был получен приказ собираться. За день перед этим были задержаны двое неизвестных, третий убит в перестрелке. Обмундированы они были в нашу десантную форму. Здоровенные чужаки волками глядели исподлобья. Видимо, кого-то заинтересовали местные леса!

Этот случай продолжал занимать наши умы и во время сборов, и всю дорогу до станции.

За несколько дней до своего отъезда я получил из дома письмо. Из него я узнал, что вслед за мной уехала на фронт медсестрой Тамара - девушка, с которой я познакомился на комбинате и которую успел полюбить.

Ехали мы, почти без остановок, остаток дня и всю ночь. Выгрузились рано утром в подмосковном городке. За несколько секунд вывалились из вагонов со всем своим имуществом. После вагонной духоты я не мог надышаться свежего, обжигающего морозцем воздуха.

В той стороне неба, где находилась Москва, среди еще не померкнувших звезд на несколько секунд появлялись новые звездочки. Сверкнув на миг, они тут же пропадали.

- Зенитки бьют, - сообразил Виктор.

Не было слышно ни звуков стрельбы, ни разрывов. Огоньки сверкали в темноте беззвучно и таинственно, от-чего все происходившее казалось чем-то неземным, потусторонним.

Нашему батальону было выделено помещение зрительного зала городского клуба.

Дни пошли один лучше другого: ни походов, ни тревог, ни учений. Всем, кому нужно и не нужно, я написал домой письма. Только Тамаре не пришлось написать, не знал адреса.

Не прошло и недели, как батальон облетела новость: прыжки начались! Наши отделенные; совершившие до того не по одному прыжку, сказали с сознанием своего превосходства:

- Сейчас вы обыкновенная пехтура, вот когда пройдете «обручение» (имелось в виду - впервые взяться за вытяжное кольцо парашюта), тогда можно будет вас и десантниками назвать.

- А свидетели будут? - спросил какой-то шутник.

- Об этом не беспокойтесь, будут.

- Кто же они? - не унимался все тот же десантник.

- Голубое небо и бабуся, - рассмеялись сержанты.

- Что за бабуся? - раздалось сразу несколько голосов.

- Есть тут одна! Серьезная бабка. Никаких шуток не признает. Советуем подальше от нее быть.

Самые недогадливые из нас, и те поняли, о какой «бабусе» шла речь. Эта особа и вправду не любила шутить, когда плошал десантник и дело принимало трагический оборот. Возможно, по той причине случались трагедии, что на все и про все прыгуну отпускалось лишь 20 секунд, если падать, не раскрывая парашюта, тысячу метров - с такой высоты совершались прыжки.

Наступил день, когда нашей роте приказали забрать со склада парашюты и отправиться на аэродром. День был по-зимнему хорошим. Но меня мало интересовали и зимнее солнышко, и дымки, и связанные с ними приятные воспоминания. Предстоящий прыжок заслонил все.

Забрав парашюты (восемнадцать килограммов в объемистом чехле), мы зашагали на аэродром. Он находился километрах в пяти от города. С его укатанного поля поднимались и приземлялись «дугласы», У-2, огромные ТБ-3.

Такой большой аэродром и так близко приходилось видеть впервые. Через широко распахнутые ворота вышли на поле. В первый момент мы были ошеломлены гу-лом моторов и снежными вихрями, поднимаемыми винтами.

Разделившись на взводы, подошли к взлетной полосе, где стояли готовые к полету двухмоторные «дугласы».

- Пристегнуть парашюты! - приказал инструктор.

Помогая друг другу, пристегнули парашюты и, по лесенке поднявшись в самолет, расселись по лавочкам вдоль иллюминаторов.

А прыжок отменили. Вернулись обратно.

Так повторялось раза три. Не без умысла, как я считал, все это делалось командованием.

Постепенно, исподволь оно подготовляло и вводило нас в курс дела. И, надо признаться, небезуспешно. Нам так надоели бесполезные путешествия с парашютом на аэродром и обратно, что мы уже и не чаяли, прыгнем ли когда.

Помню, когда в четвертый раз мы подошли к только что приземлившемуся самолету, из открытого люка вышли трое десантников из третьего взвода с жалким и растерянным видом. Им не хватило мужества преодолеть страх и выдержать первое испытание на звание десантника. Не хотелось мне быть на их месте.

На этот раз мы поднялись в воздух.

Все было волнующе новым и необычным: и дверца люка, и круглые иллюминаторы, и пилотская кабина, а главное -ощущение полета.

Самолет, набирая высоту, неожиданно и стремительно проваливался в воздушные ямы. Сердце замирало, дыхание перехватывало. Ощущение было точно такое же, какое бывает во сне, когда приснится, что ты сорвался- с обрыва и падаешь.

Когда самолет набрал высоту (один километр), раздалась команда: «Приготовиться!»

Все встали, зажав в правой руке (продетой в резинку) кольцо. Наш увалень Трошин, от волнения или с перепугу, поторопился выдернуть кольцо в самолете. Прыгнуть он уже не мог. И еще двое других, в смелости которых до того никто не сомневался (всегда они были первыми у кухонных котлов), последовали его примеру. Только позднее, в следующий полет, перебороли они свой страх и прыгнули.

По знаку летчика инструктор открыл дверцу люка и скомандовал: «Пошел!»

Парашютисты один за другим оставляли самолет. Вот и моя очередь. Я подошел к борту люка. Передо мной зияла бездна. Было бы хвастливой бравадой, если бы я сказал, что мне не было страшно. Было, да еще как!

Только что передо мной исчез в бездне Виктор. Странным мне все это показалось: был только что - и не стало! Несся ли он камнем к земле или раскрыл парашют - все было скрыто от глаз.

«Что с ним, не разбился ли? Прыгать ли мне?» - шевельнулась мысль. Но не прыгнуть для меня было то же, что отступить от клятвы. Мог ли я, комсомолец, пойти на это? Нет!

Не теряя самообладания и стараясь не смотреть вниз, шагнул. В грудь ударил ветер. Секунду, две не мог преодолеть его напора. Сделав усилие, оттолкнулся от борта и выбросился из самолета. Воздушный вихрь от винтов подхватил и закрутил меня. Сколько времени падал и когда выдернул кольцо, в памяти не запечатлелось. Догадался об этом, почувствовав за спиной рывки строп. Неожиданно с силой рвануло вверх и наступила оглушающая тишина. Никак не мог понять, что случилось. Только взглянув вверх и увидев купол парашюта, все понял. Главный раскрылся. Набравшись смелости, осторожно глянул вниз. Там, внизу, виднелось белое поле и ярко-красный посадочный знак «Т». Еще увидел много других парашютов, которые, словно по ранжиру, опускались к земле. Восторг и радость охватили меня. Я что-то запел, а потом закричал во всю силу легких:

- Ваня, Саша, Витя, где вы?

- Миша! Это ты? - раздалось внизу и сверху.

- Живы! -облегченно вздохнул я.

С песней и «обручальными» кольцами в руках мы медленно опускались. Теперь-то уже я мог, не краснея, считать себя парашютистом-десантником. Мне открылась простая, но важная истина: стоит захотеть, и крылья может обрести даже тот, кто, казалось бы, рожден только ползать.

Земля приближалась. Ноги коснулись пушистого снега. Купол, на длинных стропах, повалился набок и протащил меня несколько метров по снежной целине. Погасив купол, отстегнул карабинчики лямок, снял парашют и уложил его в чехол.

Счастье быть живым, видеть солнце и дышать морозным воздухом переполняло меня.

Я ликовал и радовался, что не струсил и прыгнул. Не помню, зачем нагнулся, слышу, что-то мягкое шлепнулось в снег возле меня. Гляжу - два валенка. Где же хозяин? Глянул вверх. А вот и он. Опускается поблизости, болтая босыми ногами. Приглядевшись, узнал соседа по отделению.

- Эй! - крикнул я. - Ты чего валенками кидаешься?

- Иди ты… (я не разобрал, куда).

Я быстро поднял валенки и побежал к нему. Грешно было обижаться. Он уже приземлился. Вдвоем мы энергично начали растирать его окоченевшие ступни.

- Ты знаешь, как… тряхнет! - начал он, - валенки раз - и слетели. Думал, отморожу ноги. Теперь умнее буду. В следующий раз так привяжу, клещами не стянешь.

И все-таки один десантник чуть не разбился - он не успел вовремя в воздухе выдернуть кольцо и неудачно приземлился метрах в пятидесяти от нас.

* * *

И вот снова застучали колеса тесных теплушек, замелькали станции и полустанки, сохранившиеся и полу-сохранившиеся, или просто груды кирпичей с притулившейся сбоку щитовой времянкой.

Мы отправились в новую дорогу, на запад, к фронтовой линии. Запах пороховой гари повис в воздухе. Трое суток без приварка, на сухом пайке, даже кипятку не всегда удавалось достать. Дефицитом он был на станциях, не один наш эшелон двигался к фронту. Приспособились брать «вар» из паровозного котла. Машинисты народ строгий, ворчали, но краник открывали - свои мы все-таки парни-то были, не чужие.

15 января 1942 года прибыли в Калугу, недавно освобожденную. Здесь я увидел страшное лицо войны: сожженные улицы, разрушенные дома и старинные соборы. Поразил вид взорванного моста через Оку. Глядя на поверженную громаду, чувствовал всю нелепую жестокость войны, весь вандализм фашистов, не щадивших никого и ничего.

Горы немецкой военной техники на городской площади и разрушения в городе - все говорило о жестоких, кровопролитных уличных боях.

Патрулируя как-то по городу, на пустыре, мы наткнулись на бывший лагерь военнопленных. Мне бросилась в глаза циничная надпись (на русском языке) на во; ротах из колючки: «Каждому свое». Палачи «мило» шутили с русскими Иванами, о чем, храня тайну кровавых трагедий, свидетельствовали ряды могил возле колючей ограды.

Страшно было подумать, что испытали те, кто лежал в могилах. Погибнуть в ненавистной неволе плена, что может быть хуже в многотрудной солдатской судьбе! «Лучше уж сразу, чем так», - думал я, осматривая безотрадную картину лагеря.

И с какой же радостью приходил я на городскую площадь, чтобы лишний раз увидеть и порадоваться перекореженной, сокрушенной технике врага.

В Калуге мы пробыли около недели: В эти дни «нерешительные» десантники учились прыгать, а мы опробовали полученный боекомплект из пятисот патронов, двух гранат РГД, двух противотанковых и трехдневного неприкосновенного запаса продовольствия. Наганы нам, минометчикам, заменили винтовками, так как минометы на грузовых парашютах должны были сбросить позднее, после нашей выброски.

Тщательно и основательно готовились мы к рейду во вражеский тыл. Настроение у всех было боевое.

В первых числах февраля бригада перебазировалась на аэродром. Отсюда намечалась наша выброска в тыл. Аэродром находился за Окой. Когда по льду перешли на тот берег, впервые увидели трупы немцев. Их было несколько. Скорченные и замерзшие, лежали они в одном нижнем белье в неглубокой низине. Поблизости, на возвышении, валялись зарядные ящики и стояли два дальнобойных орудия с высоко задранными к небу стволами. Неподалеку, метрах в ста от дороги, на месте когда-то большого села, стыло пожарище с выстроившимися в два ряда печами. Они стояли, застывшие, молча зияя черными провалами тел. Церквушка без купола, с полусожженными липами вокруг, сиротливо стояла в сторонке. Вдруг, как будто из-под земли, возле печей на свет начали появляться люди: женщины, старики и дети. С надеждой вглядывались они в наш строй, словно надеясь угадать среди нас своих близких и родных. Ватажка ребятишек, появившихся немного после, высыпала из толпы. Размахивая настоящими штыками от немецких винтовок, шесть мальчишек, в изорванных шубейках, побежали к нам. Добежав до дороги, остановились и, радостно сверкая улыбками и глазами, уставились на нас, на наше оружие и на десантную форму. На худеньких, землистых лицах сорванцов проступал нездоровый румянец, признак долгого недоедания и недостатка свежего воздуха.

С явной целью показать свою лихость один из мальчишек, с рваным шрамом на щеке, угрожающе замахнулся штыком в сторону поверженных уже врагов.

Наше отделение и еще с десяток десантников подошли к юным воителям (мы шли вольным строем).

- За что это ты так на них? - кивнул на фрицев сержант Юрий. Спросил, скорей всего, лишь для того, чтоб как-то начать разговор.

- А они что? Фашисты проклятые! Хаты пожгли и папок наших поубивали, а у него вон и мамку убили,- с немальчишеской злостью показали они штыками в сторону самого младшего, самого захудалого из них. Тот заплакал. Слезы крупными градинками закапали из его глаз, оставляя дорожки на грязных от копоти щеках.

Война, не щадившая взрослых, калечила и детские души. Боль защемила сердце. В нас поднимался и нарастал гнев, утверждая веру в святость нашего дела и долга.

- Не плачь, рассчитаемся мы с фашистами за все! - глухо сказал «Садко». Он достал из кармана куртки мешочек, вроде кисета, развязал его и, вынув кусок сахара,, протянул мальчишке со словами: «Погрызи, помогает!»

Спохватившись, все полезли в карманы, вещмешки и начали награждать изумленных мальчишек сахаром, сухарями, банками сгущенного молока.

Мы пошли дальше, навстречу грядущим боям, провожаемые восторженными криками и взмахами ребячьих рук. Проходя мимо деревни, молча смотрели на закопченные трубы и печи. Виктор неожиданно заговорил стихами:

…Зимой, в далекой деревушке,

Меня пугал незримый домовой.

Он жил у нас в заснеженной избушке

За черною от копоти трубой.

По вечерам он выл и бесновался там,

Когда пурга свистела на дворе.

Словно выбраться из-за трубы не мог,

Запутавшись в косматой бороде.

«Мама, мама… домовой!» -

В испуге я кричал И с печки кубарем долой,

На лавку к матери бежал.

«Не пугайся, мой сынок,-

Говорила мать, смеясь,-

Это ветер в ночи свищет,

С пургой-вьюгою кружась…»

- Откуда это у тебя? - спросил Виктора сержант Юра.

- Собственные.

- Давно сочинил?

- Только что.

- Да ты прямо поэт! - удивился сержант.

- Несостоявшийся, - сказал Витя и умолк надолго.

Солнце село, а мы все шли и шли. Поднялась поземка,

засвистел ветер в придорожных кустах. Дорога то поднималась на пригорке, то ныряла в низины с наметенными сугробами, а мы все еще продолжали идти. Мимо, урча на подъемах, катились на аэродром бензовозы, груженые автомашины.

Ночью нашу колонну, растянувшуюся по всей дороге, обстрелял немецкий самолет-разведчик. Светящиеся очереди, казалось, летели прямо на нас. Позже смешно было вспоминать об этом.

Под утро добрались до аэродрома. Он размещался на околице деревни. Аэродром был временный, никаких капитальных строений не было. Жить нас разместили по домам в деревне. Пожилая хозяйка дома, к которой определили наше отделение на постой, начала строго внушать, как вести себя у нее в доме. В конце своей пространной речи попросила: «Ради бога, с оружием не балуй…» Сказать она не успела - бабахнул выстрел. У растяпы Трошина (а он всегда им был) выстрелила, как он клялся, незаряженная винтовка. Бледная хозяйка лишилась дара речи. Мы набросились на несчастного и выдворили его в соседний дом. Кое-как удалось уладить конфликт.

В этот же день на аэродром доставили наше имущество: парашюты, грузовые мешки с боеприпасами. Все это мы штабелями сложили на краю летного поля. Перед нами с этого же аэродрома была заброшена в немецкий тыл восьмая бригада. Ее остатки продолжали выброску и при нас. Самолеты, транспортировавшие их к месту высадки, на нашу беду притащили «хвост». По утрам к нам стало наведываться по тройке легких бомбардировщиков и устраивать побудку. Они обстреливали деревню, аэродром и сбрасывали мины замедленного действия. Большая часть местных жителей и наша строгая хозяйка, напуганные этими визитами, покинули деревню. Уходя, «мамаша», как звал ее Иван, наказывала присмотреть за домом, за погребом, быть осторожнее с огнем. Потом жалостливо так на нас посмотрела и сказала:

- Строга я с вами была, простите меня, грешницу! Сердце кровью обливается, как теперь подумаю о вас. Ну, да воля на все господня, все под ним ходим, - вздохнула она, вытирая слезы кончиком головного платка.- Я вам кадочку огурцов и капусты в погребе припасла. Ешьте на здоровье! - И, благословив нас крестным знамением, ушла.

В последующие дни погода испортилась. Шел снег, пуржило. Мы съели весь НЗ, а погода не улучшилась. Из-за опасности массированного налета немецкой авиации аэродром перебазировали.

И только в ночь с 22-го на 23-е февраля 1942 года мы получили приказ на боевой вылет. Ночь выдалась морозная, с обжигающим ветром. Звезды ярко и холодно мерцали на темном небе. Мы молча, в полном боевом снаряжении, шли на аэродром. С ревом поднимались и делали посадку самолеты. Выброска нашей бригады во вражеский тыл началась…

Лихорадочное возбуждение, всегда возникающее при изменении обстановки, владело нами. Независимо от то-го, что ждало каждого впереди, все испытывали прилив энергии, излишне охотно отзывались смехом на шутки, на беззлобную ругань, толкались, преданно глядели на своих отцов-взводных, с одинаковым угадыванием нового и неизвестного поворота в судьбе. В эти минуты я вдруг остро почувствовал эту всеобщую объединенность десятков и сотен людей в ожидании еще не изведанного боя и не без волнения подумал, что теперь, с этих минут, я сам связан с ними надолго и прочно.

- А ястребков чего-то не видно, - оглядывая поле аэродрома, присвистнул Кокорев.

- От передовой будут сопровождать, это уже точно!- заверил его Клименко, забыв о прежних своих неприязнях. - Он тоже был запевалой.

Перебрасываясь словами и помогая друг другу, мы надели парашюты, «привантовали» боеснаряжение. Вещмешки на длинных лямках привязали под щиколотки, больше для них не было места.

Свой вещмешок я привязал на совесть, помня о случае с валенками. То же могло случиться и с вещмешком. Стоять в полном облачении было тяжело, поэтому расположились полулежа на снегу, вокруг бензинового примуса для разогрева моторов.

Жаркое, похожее на лепестки ярко-красного мака, пламя под порывами ветра колебалось из стороны в сторону, словно в поклоне прощалось с каждым из нас.

…Камин горит, огнем охваченный,

Вспыхнули последние слова любви…

- пропел и тут не унывающий Иван, подражая популярной в те годы певице Изабелле Юрьевой, и посмотрел на нас изучающим взглядом.

- Знаете что, давайте дадим друг другу клятву,- неожиданно предложил Саша Агафонов.

- Какую еще такую клятву? - повернул к нему голову Иван.

- Сами знаете, куда полетим. Всякое может случиться, а поэтому,- не без торжественности продолжал Саша, хотя, может быть, и далек был от мысли, что ему придется раньше времени лечь в землю, - я предлагаю дать клятву молчания. Если с кем-нибудь из нас случится самое худшее, то те, кто вернется, должны молчать и не говорить родным о случившемся. Пусть считают без вести пропавшим. Какая-никакая, а надежда останется.

Нам стало не по себе от его железной логики. Слов нет, он был прав, хотя и веяло от его правды могильным холодком. Я сам думал точно так же, как и Саша. Поэтому первым протянул ему свою руку. На наши легли руки Виктора и Ивана.

- Кто хочет посошок на дорожку и перекусить, подходите! - приглашали нас бригадные интенданты к импровизированным буфетам, организованным прямо на аэродроме. Желающие находились, но мало. В основном «старички» лет под тридцать.

Не прошло и часа, как взвод получил «добро» на посадку. Неуклюже шагая, мы пошли к самолету. По лесенке поднялись внутрь и примостились на лавочках. Помощник пилота втянул лесенку и закрыл дверцу люка. Она захлопнулась с мягким стуком, оставив за собой весомый, но еще не самый тяжелый груз юношеских забот и надежд. Ушла, оборвалась наша юность, словно недопетая песня.

Самолет, вздрогнув, заработал моторами и зарулил к взлетной полосе. И вот мы в воздухе. Сделали круг над аэродромом и взяли курс на запад, на фронт.

Луки, рогатки, самоделки, самопалы - все осталось позади. Всему этому я отдал дань на дальних подступах к войне, и вот теперь наступила очередь отдать дань ей самой.

Кому из солдат не знакомы напряженно-волнующие минуты перед первым боем. Всем, конечно. У каждого невольно возникал вопрос: а как он поведет себя в бою? Словно со стороны, оглядывал я свое прожитое, давал оценку делам и поступкам, отрешался от всего ненужного и мелочного. Подводил итог и ставил черту под всем, что успел и чего не успел сделать. За этой чертой должна была начаться моя новая, полная опасностей жизнь воина-красноармейца. И она, эта жизнь, уже началась здесь, в самолете, который на своих могучих крыльях нес меня в глубокий тыл врага.

Внизу, укрывшись темным пологом, расстилалась непроглядная белая равнина с темными пятнами лесов. Огненным ручьем ее прорезала линия фронта. Он встретил нас лучами прожекторов, пунктирами очередей зенитных пулеметов и разрывами снарядов. В иллюминаторы увидел, как лучи прожекторов скрестились на «Дугласе», летевшем справа. Всполохи разрывов заплясали вокруг него. Самолет тряхнуло, а потом он вспыхнул ярким пламенем, вошел в пике и ринулся вниз.

Я сидел потрясенный, крепко зажав в руке кольцо.

Трагическая судьба десантников, без романтической шелухи, заставила почувствовать всю глубину беспощадной и невероятно суровой битвы с фашизмом, развернувшейся на нашей земле и во всем мире.

Фронт остался позади.

- Товарищ лейтенант, куда мы летим? - спросил Кокорев.

- В Смоленскую область, громить тылы фашистов,- коротко ответил комвзвода.

Его ответ удовлетворил и Кокорева и нас. О более конкретных задачах нашего десанта вряд ли знал и сам Топорков. Наверное, и не было смысла, по соображениям сохранения военной тайны, доводить до нашего сведения замыслы командования и конечную цель намеченной операции, поскольку мы были не диверсионной группой, где заранее каждому все определено.

На исходе был второй час полета, когда летчики попросили приготовиться к прыжку. Лейтенант зажег фонарик и посмотрел на ручные часы. Они показывали полночь. К нашему удивлению, трусоватый Генка Трошин решительно заявил, что будет прыгать первым. Никто не возражал. Через несколько минут мы начали выпрыгивать, а вернее, вываливаться в темноту ночи. Мысли были только о встрече с землей, поэтому о прыжке не думалось.

Кольцо выдернул спокойно. Как и в первый раз, сильно встряхнуло. Парашют раскрылся. Я осмотрел купол и стропы. Они были перекрещены. На всякий случай решил раскрыть запасной. Выдернул кольцо, взял в руки сложенный аккуратно купол и бросил его в сторону, вниз. Несколько секунд спустя, наполняясь воздухом, купол, мягко коснувшись лица, поднялся над головой. Теперь я уже был спокоен. Внизу ничего не было видно, лишь в отдалении что-то горело. Я медленно опускался, покачиваясь на стропах, навстречу неизвестности, таящей для меня, может быть, роковую встречу.

Принял кое-какие меры: расстегнул гранатную сумку, проверил, легко ли вынимается из чехла нож.

Опасения были напрасны. Земля бережно приняла меня. Провалившись по пояс в снег, приземлился. Погасив оба купола, отстегнул винтовку. Только собрался расстегнуть карабинчики лямок, как впереди кто-то показался на лыжах. Вскинув винтовку, я крикнул: «Стой, кто идет? Пропуск!»

Лыжником оказался десантник из восьмой бригады. Не успел я его расспросить, как он здесь оказался, раздался треск, и ночь пронзила светящаяся пулеметная трасса. Самолет, из которого я только что выпрыгнул, загорелся и огненным метеором врезался в землю, выплеснув пламя взрыва. Не успел я понять, в чем дело, как загорелся второй. Из него, сквозь огонь и дым, вылетали черные точки, над которыми вспыхивали белые купола. Некоторые из них становились золотистыми, превращаясь в факелы. На фоне горящего самолета хорошо выделялись парашюты, по которым полоснули пулеметные очереди немецкого ночного истребителя.

Пылающий самолет, как и первый, врезался в землю. Его участь разделили и те парашютисты, которые не успели выпрыгнуть.

Во время выброски я не совсем удачно приземлился. Несколько в стороне от всех десантников взвода. Поэтому ни с кем из них не встретился и никого поблизости не увидел. Да и нелегко было кого-нибудь увидеть в маскхалатах. К тому же каждый старался не выказывать себя. Вступил в силу закон войны: «Кто первый увидел, за тем и первый выстрел». Постоял я несколько минут, прислушиваясь, не раздастся ли свисток комвзвода, условный сигнал.

Но так и не услыхал.

- Пойдем к нам в бригаду! Здесь недалеко, а завтра разыщешь своих, - предложил встретившийся мне десантник (их целый взвод послали встречать нас).- Парашют оставь, специальная команда подберет! - остановил он меня, когда я начал отряхивать купола от снега.

- Нет, заберу! - упрямо сказал я. - Он теперь для меня…

- Ну и тащи, будь любезен, если тебе так нравится! - хохотнул негромко десантник, словно хотел подчеркнуть, что законы писаны не для всех.

Идти с ношей было трудно, но я готов был терпеть и большие неудобства из-за одной только благодарности к парашюту, в целости и сохранности спустившему меня на землю.

Светила полная луна. Ее не было, когда вылетали с аэродрома. В настороженной тишине под нашими ногами хрустел и мертвенным светом искрился снег. Не верилось, что ты уже на войне и что уже пролилась кровь твоих товарищей.

Без происшествий дошли до деревни, где размещался первый батальон восьмой бригады. Здесь, в деревне, я и провел остаток ночи.

Утром от десантников, с которыми ночевал, я узнал, что второй батальон нашей бригады расположился в соседней. деревне Великополье. Мои новые гостеприимные товарищи наперебой уговаривали меня остаться с ними.

- Наш взводный не будет против. Он, как родной отец, все понимает. Сам останется в голоде и холоде, а нас накормит и обогреет, - расхваливали десантники своего командира.

- Спасибо, но я не останусь. Ваши командиры хорошие, а наши не хуже. Знали бы нашего сержанта Юру - последнюю рубаху для товарища не пожалеет. А комиссар Васильев? Человек!..

Взяв в одну руку винтовку, а в другую чехол с парашютом, вышел из избы. И только вышел, как по деревне, словно эстафета, покатилось предостерегающее:

- Воздух!.. Воздух!..

Над крышами изб с противным свистом, строча из крупнокалиберных пулеметов, промелькнули два «мессершмитта». Я увидел, когда они уже взмывали ввысь, сверкнув в лучах солнца. Десантники, высыпавшие за мной из избы, к визиту фашистских истребителей отнеслись как к чему-то обыкновенному.

- Они что, каждый день наведываются?- спросил я.

- В воскресенье бывают перерывы. Фрицы спят и отдыхают, - пояснил мне мой ночной проводник.

- А вообще, далеко ли немцы отсюда? - полюбопытствовал Я.

- В разные стороны по-разному: где пять километров, а где и все десять.

- Вам еще не приходилось с ними встречаться?

- Пока нет, но скоро, наверное, встретимся. Все командиры с вашим прилетом забегали. А это уж верный признак предстоящего дела.

- Значит, до скорого! - попрощался я еще раз и по-шел в деревню к своим. Когда пришел и разыскал взвод, меня встретили, как пришельца с того света.

- Товарищ лейтенант, Зайцев нашелся! Жив и невредим, даже парашют приволок, - закричали радостно десантники, едва я перешагнул порог избы.

- Ты, наверное, есть хочешь?

- Садись за стол.- И выставили на стол чугун горячей картошки.

Тронутый -вниманием, от смущения я не знал, где сесть, что делать. Приятно было чувствовать и сознавать доброе к тебе отношение товарищей по оружию. Солдатская дружба… Нет ее крепче и сильнее. Все сделает солдат во имя дружбы: поделится последним сухарем, последней самокруткой, перевяжет рану в бою. А если кого-нибудь из друзей и товарищей постигнет злая судьбина, сохранит о нем добрую память.

* * *

В деревне собрался весь наш батальон, кроме хозвзвода. Летчики самолета, в котором он летел, ошиблись и произвели высадку далеко в стороне. Об этом узнали мы позднее от повара, добравшегося до нас.

Ночью пошли на соединение с бригадой. Слегка пуржило. Утром, в Озеречне, соединились с остальными батальонами. Здесь же размещался и штаб бригады.

Много позднее, уже после войны, из военных мемуаров генерал-полковника П. А. Белова я узнал, что в тыл заброшен был весь 4-й воздушно-десантный корпус, в состав которого входила и наша бригада. Командовавший корпусом генерал-майор А. Ф. Левашрв, направлявшийся на самолете в район десантирования, попал под обстрел и погиб. Командование принял начальник штаба генерал А. Ф. Казанкин.

По замыслу Ставки Верховного Главнокомандования, советские войска Западного и Калининского фронтов должны были в январе-феврале завершить в районе Ржев - Вязьма окружение и уничтожение группы армий «Центр», начатое во время Московской битвы.

В проведении операции нашему воздушно-десантному соединению отводилась немаловажная роль. Мы должны были действовать совместно с партизанами и конниками Белова, во взаимодействии с 50-й и другими армиями, выделенными Ставкой для проведения операции.

В первую очередь, для обеспечения выполнения поставленной задачи мы должны были оборонять и удерживать освобожденную (армией Белова и партизанами) территорию (по окружности больше четырехсот километров) до начала совместных действий с войсками фронта, дезорганизовать вражеский тыл, нарушать коммуникации.

За всю войну наш десант был самым крупным соединением, заброшенным в короткий срок в глубокий тыл противника. Слов нет, нам было далеко до десантных войск сегодняшнего дня - и подготовка была не та, и огневая мощь значительно уступала современной оснащенности десантников огневыми средствами. Но сила нашего духа, воля к победе и ненависть к врагу были теми факторами, которые восполняли все имевшиеся недостатки. До последнего вздоха, пока билось сердце и не меркло сознание, сражались с врагом десантники. И поныне их стойкость и мужество могут служить достойным примером для молодых воинов Советской Армии.

В глубоком вражеском тылу, в районе Ельня, Ярцево, Дорогобуж, Озеречня, Юхнов, открыл военные действия наш десант.

Свои боевые операции наше командование нередко координировало и с гвардейцами Белова, и с такими крупными партизанскими соединениями, как «Дедушка» и «Ураган». Операция по захвату города Дорогобужа 15 февраля 1942 года - отличный пример такой координации. На несколько месяцев на всей территории Дорогобужского района была восстановлена Советская власть.

Правда, в этой операции участвовали десантники, заброшенные в тыл до нас.

* * *

После приземления и сбора нашего батальона командование поставило перед нами первую боевую задачу: выбить гитлеровцев из деревни Ключи и оседлать большак, по которому фашисты подвозили на передовую войска и снаряжение со станции Вертехово. Предстояло обойти деревню с двух сторон и взять гитлеровцев в клещи.

Шли к деревне лесом, в ночное время. Днем отсиживались под густыми елями. Костров не разводили, чтобы не обнаружить себя. А холод был нешутейный, даже смазка затворов замерзала.

Я шел все с теми же думами о предстоящем бое, с которыми летел еще в самолете.

Неожиданно со стороны двигавшейся впереди нас первой роты защелкали винтовочные выстрелы вперемешку с автоматной трескотней и пулеметными очередями. Развернувшись в цепь, со всей скоростью, на какую мы были способны, по целинному снегу пошли вперед. Но когда добрались до большака, бой был уже кончен. На узкой, расчищенной от снега дороге стояло с десяток внушительного размера повозок. Убитые лошади темнели на снегу слоноподобными тушами. Тут же валялись и трупы гитлеровцев. Многим удалось удрать. Успей мы на полчаса раньше, захватили бы весь обоз. Спугнула гитлеровцев третья рота, с которой нам не удалось одновременно выйти к деревне.

Удирая, фашисты все же успели ее поджечь, и, когда мы ступили на деревенскую улицу, огонь хозяйничал по избам вовсю. Тушить его было некому. Около трети изб остались целыми. Во дворах и на улице валялись трупы немцев, обгоревшие лошади и коровы. В повозках разгромленного обоза нам удалось обнаружить хлеб, консервы, галеты и, на радость курильщикам, сигареты и сигары. Все закурили. Для мужской солидности закурил и я толстую сигару с золотым ободком. Дымил, а- не курил.

Собравшись всем взводом в уцелевшей избе и соорудив коптилку, уселись за стол.

Занималось утро.

Нашлись три бутылки трофейного шнапса. Пригубили все по глоточку за удачное начало. Где-то за печкой по-домашнему трещал сверчок. От горевших в печке дров дрожало в полутьме, отражаясь на стене, пламя. Словно в доброе мирное время, сидели мы, молча наблюдая за игрой огня и теней. И только автоматы, винтовки и ручные пулеметы, с которыми мы не расставались даже за столом, напоминали отнюдь не о воскресной охотничьей прогулке.

Первоочередная задача, поставленная командованием, была нами выполнена. Была она выполнена и другими батальонами бригады. Десантники с боями овладели деревнями Дерговичная, Татьяниха, Жердовка. Штурмом овладели станциями Вертехово и Угра.

Нескольким разведгруппам бригады удалось даже перебраться через Варшавское шоссе и установить связь с частями 50-й армии Болдина. Но 50-я армия не смогла прорвать фронт, как было намечено командованием, и соединиться с нами.

Отразив наступление армии со стороны фронта, гитлеровцы обрушились на нас, имея превосходство в живой силе и технике. Силе врага мы могли противопоставить только маневр, решительность действий и отвагу. Не дрогнули десантники.

Всем нам не терпелось сцепиться с гитлеровцами, померяться силами. Накопилась, накипела на душе ненависть, искала выхода. И бой грянул!

* * *

Наш взвод, в составе роты, разместился в снежных траншеях на левом фланге занятой нами деревни. Проделав в снежном бруствере небольшую канавку, я поудобнее приладил винтовку, вынул из сумки гранаты и вставил в них запалы. По всем правилам, с деловитой солидностью, готовился я к бою. То же самое делали и мои друзья.

- Ребята, будьте осторожней, не теряйтесь и не горячитесь, стреляйте прицельно. Фрицы полезут (в том, что они полезут, мы не сомневались)- подпускайте их поближе и бейте наверняка, - наставлял нас заботливый «Садко».

Первая рота занимала траншеи справа. Третья расположилась еще правее, на другом фланге деревни. Часов в десять утра со стороны опушки (куда прошлой ночью так поспешно уносили свои ноги гитлеровцы) прозвучал минометный выстрел, и над нами просвистела первая мина, с грохотом разорвавшись поблизости. Вслед за нею по всей деревне загремели, загрохотали взрывы. Мины с воем и оглушительным грохотом рвались вокруг, осколки со скрежетом проносились над нами и с шипением врезались в снег. По деревне, из конца в конец, носились обезумевшие лошади и гибли от осколков. Смятенно метался по траншее Трошин, не находя места, где можно было бы укрыться надежнее. Лежа, мы все пережидали вражеский огневой налет. Неприятная штука - прикрываясь только собственной спиной и слушая нарастающий вой очередной мины, думать и гадать: разнесет или пронесет? Обида и злость брала: фрицы лупят вовсю, а ты лежи и жди, когда они кончат, а ответить на их удар нечем. Не хватало у нас тяжелого вооружения. На весь батальон был один 120 мм миномет и две сорокапятимиллиметровые пушки, да и те без боеприпасов - не успели, еще по воздуху доставить. Поэтому и приходилось гнуться к земле и кланяться каждой вражеской мине.

Интенсивный обстрел, не ослабевая, продолжался минут двадцать. Мы думали, тем дело и кончится. Но нет. Минометы умолкли, на смену застрочили пулеметы, как будто швейный цех заработал. Мы на огонь не отвечали, ожидая, что предпримут фашисты. А в роте и взводе уже были убитые и раненые. Среди убитых оказался и нескладный Трошин. Осколком мины был ранен в руку лейтенант Топорков. Командование взводом взял на себя помкомвзвода (помните: «Макарий бы вас побрал!»).

После непродолжительного пулеметного огня снова засвистели фашистские мины. Назойливость противника стала понятной, когда от стены леса (метрах в четырехстах впереди), словно частокол за частоколом, стали отделяться цепи гитлеровцев в зеленых шинелях. Впереди наступавших двигались два танка, ведя огонь из пушек и пулеметов.

- Держись теперь, Мишка, - сказал я себе., ставя прицельную рамку винтовки на отметку триста метров.

- Не трусь, ребята!- крикнул Иван, поднявшись в траншее во весь рост.

- Фашисты на испуг хотят взять. Черта с два! Нас не испугаешь, не на таких напали! - яростно потрясал он винтовкой, не обращай внимания на свист пуль.

Чаще и дружней захлопали наши выстрелы. Прижатые ливнем пуль, мы укрывались в траншеи, слушая, как над нами с присвистом, срывая с бруствера снег, проносились струи смертоносного металла.

Как только огонь затихал, мы поднимались и снова били по врагу. Не считаясь с потерями, фашисты продолжали наступление.

Бой кипел по всем линиям траншей. Особенно яростная стрельба шла в центре нашей обороны, у начала деревенской улицы, куда близко подошел передний танк. Там рвались гранаты, стучали бронебойки, строчили пулеметы. Часть десантников первой роты начала отходить, попадая под огонь вражеских пулеметов.

На помощь бронебойщикам первой роты бросилась наша, во главе с командиром и комиссаром. Во весь рост, не пригибаясь, с пистолетами и противотанковыми гранатами в руках, с призывом «Вперед!», они бесстрашно бросились в самую гущу боя, увлекая за собой отходивших десантников.

Забыв обо всем, я стрелял с одной мыслью: не пропустить, остановить врага, отстоять ставшую родной деревню. В прорезь прицельной рамки поймал грудь толстого, приземистого гитлеровца в каске, бежавшего, за вторым танком, и плавно, по-учебному, нажал спуск. Выронив автомат, фашист упал в колею, проделанную гусеницей, и остался лежать. В это время загорелся вражеский танк, шедший первым. От него повалил густой дым.

- Мальчишки, один испекся! - что было силы закричал я в сторону друзей, приподнимаясь над траншеей. «Жик-жик-жик»,- как злые осы, зажикали пули возле головы.

- Пригнись!-дернул меня за ногу сержант Юра и окрестил «дураком». Много заключено в этом слове в зависимости от обстоятельств, при которых оно говорится: в одних случаях люди обижаются, в других благодушно улыбаются. Я тоже улыбнулся, упрятал голову за бруствер и продолжал вести огонь. Фашистов, пытавшихся выбраться из горящей машины, мы расстреляли из винтовок и пулеметов. Второй танк, огрызаясь, отступил, остановился на безопасном от наших бронебоек расстоянии, продолжая вести огонь.

Гитлеровцы залегли.

Какой-то десантник не из нашего взвода, охваченный азартом боя, пригнувшись над бруствером, по-мальчишески показал фрицам трехпальцевую комбинацию, что-то крича при этом. Ближайший к траншее немец вскинул в его сторону автомат. Но парень был не промах, с удивительной ловкостью он вскинул свой автомат и сразил фашиста короткой очередью.

Да, рядом с отвагой уживалось еще мальчишество, вернее, остатки былого мальчишества в нас, девятнадцатилетних, мужающих с каждым часом и с каждым часом вбирающих в себя суровый опыт нещадной войны.

В сверкающем изморозью воздухе послышался ровный, нарастающий гул. Он приближался с неумолимой неотвратимостью. Низко над лесом показались двенадцать двухмоторных бомбардировщиков с желтыми крестами на крыльях. С выпущенными, как когтистые лапы ястребов, шасси летели они, начиненные, это чувствовалось, бомбами.

Больше с любопытством, чем с испугом, я наблюдал за приближающимися самолетами. Прикрыв ладонями глаза от солнца, за ними следили все десантники, гадая, пролетят мимо или нет.

- На нас заворачивают! - крикнул Саша Агафонов, прячась в траншее.

Сделав разворот, самолеты зашли с правого, дальнего от нас фланга и, проваливаясь в пике, пошли прочесывать траншеи из крупнокалиберных пулеметов, одновременно сбрасывая бомбы.

Все мы поспешили укрыться на дне траншеи. Лежа на боку и затаив дыхание, я не спускал глаз с самолетов. Мне отчетливо были видны прокопченные газами «брюха» пикировщиков, из чрева которых вылетали черные бомбы и с пронзительным визгом и грохотом взрывались поблизости, сотрясая промерзшую, искореженную землю. Самолеты с самой малой высоты обстреливали и бомбили нас безнаказанно. У нас не было ни одной зенитной установки, чтобы отразить их налет. Стоял сплошной, неистовый вой моторов, грохот взрывающихся бомб, режущий треск пулеметов. В хаосе этих звуков комариным писком звучали винтовочные выстрелы смельчаков, стрелявших по самолетам с колена.

Не успела отбомбиться первая группа фашистских стервятников, как появилась вторая, из восьми самолетов.

Все снова закрутилось и завертелось в бешеном хороводе. Двух друзей-костромичей Женю и Володю взрывом бомбы отбросило в сторону метров на пять, не причинив; однако, вреда. Бывает на войне и такое счастье.

Солдату навсегда запоминается первый бой. Навсегда запоминается ему и первая бомбежка. По этим первым он будет сравнивать все остальные и, вспоминая каждую деталь их, жестко судить о своем поведении. Так складывается солдатский опыт.

Бомбардировщики долго кружились над нами, пока наконец не убрались восвояси. Кажется, пронесло на время.

В ушах еще стоял звон и шум после бомбежки, когда гитлеровцы снова пошли в атаку. От предыдущей их попытки мы понесли потери, но упорства и злости у нас не убавилось. Атакующих фрицев встретили таким огнем, что они не продвинулись ни на шаг.

Оставшийся целым второй танк, пройдя метров на двадцать вперед, повернул обратно. Фашисты откатились назад, на исходные свои позиции, оставив на поле боя десятки убитых. Наша стойкость и воля снова победили.

Первый бой, первое крещение огнем мы выдержали, не посрамив чести десантников. Трудно было в учении, но как все пригодилось теперь!

Сердце напряженно стучало. Усталый, я поднялся в траншее, не веря наступившей тишине. На мое разгоряченное лицо дохнул ветерок. От его дуновения с шапки упал комок снега, угодив случайно на кучку стреляных гильз, рассыпавшихся с тихим звоном. Этот звон, прозвучав в тишине, словно бы вернул меня к жизни. Глазами вновь родившегося я посмотрел на мир. Посмотрел и… увидел, что он, несмотря на увечья, нанесенные боем, был по-прежнему прекрасен. Удивительной была белизна снега рядом с черными воронками: черная воронка, а вокруг венчик лепестков из выброшенной взрывом земли.

«Где же до этого видел я подобное?» - вспоминал я. Из глубины сознания всплыла картина детства.

…Солнечный день лета. Мать пошла на луг доить корову. Я увязался за нею. Тогда красота луга поразила мое мальчишеское воображение. Весь он был усеян белоснежными ромашками с блюдце величиной. Так, по крайней мере, запомнилось мне. По ним ползли пчелы и большие красивые шмели. Пахло парным молоком и горьковатой полынью…

Рядом рванула мина. Забыв про все, я проворно присел на дно траншеи. Просвистело еще несколько мин, разорвавшихся позади. И снова серия их накрыла наши траншеи.

- Погань проклятая! Драпанули, а теперь зло на нас срывают, - поднимаясь на ноги, ругался Саша Агафонов.

- Эй, окопники, готовьте котелки и ложки, сейчас кашу принесут! - вывернулся из-за поворота траншеи былой любимец помкомвзвода, запевала Кокорев.

- Какую кашу?

- Пшенную, в трофейной кухне сварили.

При упоминании о каше я почувствовал, что хочу есть. Через некоторое время кашу принесли. На каждый взвод по два трофейных бачка. Была она с кониной, но хорошо сварена. Хватило на всех, ибо численность взводов сократилась почти на треть. В нашем, кроме комвзвода Топоркова, были ранены еще пять человек и убиты двое: Трошин и второй запевала взвода Клименко. Пуля крупнокалиберного пулемета попала ему в голову, и он умер без мучений. Лежал он тут же, недалеко от стенки сарая, безучастно глядя в небо широко открытыми глазами. На ресницах, не тая, искрились снежинки. Не дождутся его теперь жена и дочка, о которых он часто, с теплотой и любовью, вспоминал.

Гитлеровцы молчали.

- Товарищи сержанты, на местах расположения отделений обеспечьте наблюдение за противником и без моего ведома из траншей никого не отпускать! - приказал произведенный в младшие лейтенанты Цветков, наш бывший помкомвзвода.

Пожалуй, раньше я никогда не присматривался так к людям, как сейчас. Бой и пролитая кровь сблизили всех, сделали побратимами. Мы поняли, почувствовали, что такое локоть товарища в бою, ободряющее слово, лишний патрон.

Смотрел я на десантников и думал: не сломились, выстояли крылатники, хотя враг и. был силен. Мы в другом оказались сильнее. И силу эту, воплощенную в идею, ту, что принято называть духом солдата, дала нам Родина, партия и комсомол. И еще я думал о том, что наш род войск не сравнишь ни с пехотой, ни с партизанами, ни тем более с другими родами войск. У пехотинцев на передовой есть тыл: ранят солдата - можно отлежаться в тепле и уюте где-нибудь вдали от фронта. Убьют, опять же - похоронят с почестями.

Партизаны тоже имели базы, да еще и не по одной. Пустят под откос пару составов или гарнизон фашистский уничтожат - есть потом где укрыться, передохнуть и сил поднабраться. Нам же всегда приходилось быть в двойном кольце, лицом к лицу с врагами. Все пути отступления для нас были заказаны. Но за нами незримо стояла Москва - воплощение всей нашей жизни, ее смысла и существа. И за это бились мы, не думая о себе, о своей, в отдельности от всех, жизни. Мы почти физически ощущали всю тяжесть возложенной на нас ответственности, и это чувство ответственности за судьбу Отчизны стало содержанием всех наших помыслов.

Не знаю, чем объяснить, но после первого боя у меня появилась вера в свою неуязвимость. А с этим пришло хладнокровие и спокойствие - очень важные качества в бою. Но и все прежние представления о суровости и тяготах войны теперь ни на что не годились. День и ночь перемешались в нашем сознании: бессонные часы, голод и холод с первых же дней фронтовой жизни обрушились на нас лавиной. Не говоря уже о круглосуточном, непрекращающемся обстреле наших позиций фашистами. Даже кухня (трофейная) в первую же ночь была разбита шальной миной, и мы вынуждены были перейти на самообслуживание. Вопрос, что варить, где варить и как варить, был не таким уж простым. Пораскинули наши командиры умом, прикинули и решили: готовить пищу, то есть варить конину (недостатка в которой не было), по отделениям. В остальном предоставлялась неограниченная свобода инициативы и действий.

Собрав наше отделение, сержант Юра приказал:

- Зайцев и Агафонов, возьмите два фрицевских бачка, заготовьте мяса и сварите как положено!

- Есть сварить! - ответили мы с Сашей и пошли кухарничать.

Среди оставленного фрицами добра мы отыскали нужную кухонную утварь и, вооружившись немецкими штыками-кинжалами, быстро нарубили конины. Разобрав кирпичи обвалившихся во время пожара печек, поставили на жарко тлеющие угли и головни бачки с мясом. Сами прилегли тут же погреться на кирпичах, не выпуская из рук винтовок. Прошло часа два времени, вдруг слышим:

- Хенде хох!

Нас точно пружиной подбросило. Вскочили с винтовками наперевес, смотрим, стоит перед нами Иван и хохочет.

- Вот как я вас напугал!

- Дурья твоя голова! Разве можно так? Ведь мы же тебя могли запросто застрелить или полоснуть ножом, - накинулись мы на него.

- Ну, ладно! Не сердитесь, больше не буду. Дайте кусочек мясца для пробы. Сварилось уже, наверно?

- Бери.- Саша открыл крышку бачка.

Ткнув кинжалом в поднявшийся над варевом пар, Иван подцепил что-то (в темноте не было видно) и попытался откусить. Глядя на пробовальщика, мы с нетерпением ждали его похвалы.

- Чего это вы, черти полосатые, сварили, откусить невозможно? - раздраженно спросил пробовальщик.

- Как чего? Мясо! - буркнул Сашка.

- Мясо… а словно резина. Чуть зубы не сломал. От чего только резали вы, когда заготавливали? - выговаривал нам Иван. А полуулыбка так и не сходила с его лица.

- Лошадь - животное чистое! У нее все можно есть. Это тебе не какая-нибудь хрюшка. А вообще можешь и н^ есть, мы не неволим. Посмотрим, чего ты сваришь,- поддержал я помощника.

- Ладно вам дуться, дайте-ка еще кусочек,- переменил тон наш друг.

- Бери, нам не жалко, - остыл и Александр. Второй кусок пришелся другу по вкусу.

- Соли, жаль, нет, а так бы в самый раз.

- Ну и лиса же ты, Ванька, - совсем подобрел Саша.

«Фью, фью-ю-ю»,- пролетели две мины и оглушительно жахнули по соломенной крыше ролусгоревшего сарая - напротив, в огороде. Разноцветными стрелами пронеслись по деревне пулеметные очереди - и снова короткая пауза. Пользуясь ею, мы подхватили посудины с обедом и, лавируя между грудами битого кирпича, помчались кормить бойцов.

В траншее, рядом с сержантом Юрой, сидел обросший, с обмороженными щеками десантник и что-то рассказывал. Вглядевшись пристальнее, я узнал нашего батальонного повара (мы считали, что весь хозвзвод погиб). Поставив бачок, мы присели возле.

- Есть, наверное, хочешь? - спросил его сержант.

- Нет, не хочу. После всего, что видел и перенес, кусок в горло не лезет.

- Что же случилось? - расспрашивали мы его.

И он рассказал нам о случившемся. Гитлеровцы разожгли у леса костер, что, видимо, и ввело в заблуждение экипаж самолета. На этот костер мы и начали выпрыгивать. Сами понимаете, какая была встреча! Расстреливали нас в упор, прямо в воздухе. Мне и еще нескольким десантникам удалось прорваться…

Поблуждав ночь в лесу, они вышли к деревне Большие Выселки, встретились с десантниками из восьмой бригады. Около роты их было. А вскоре деревню окружили гитлеровцы. Наши заняли круговую оборону. На предложение сдаваться ответили огнем. Взбешенные фрицы вызвали авиацию. Черные столбы дыма поднялись Над избами.

Десантники дрались, отчаянно, предпочитая смерть фашистскому плену. Задыхаясь в дымной гари пожаров, в сплошном кольце оглушающих разрывов, голодные и измученные, они боролись. Окоченевшими руками, с неукротимой, нечеловеческой яростью поднимали оружие и стреляли, стреляли… Стреляли здоровые, стреляли истекавшие кровью раненые, стреляли умиравшие, уходя из жизни без криков и стонов. Когда фашисты подобрались совсем близко, а наших оставалась одна горстка, поднялись они во весь рост и молча пошли в свою последнюю -атаку. И пали все до одного. Пали в девятнадцать мальчишеских лет. Но не склонились перед врагом…

Он остался в живых только потому, что был контужен и фрицы посчитали его за убитого.

Очнувшись, падая и снова вставая, шел он двое суток по лесу, пока не наткнулся на десантников нашей бригады. Они накормили его и переправили к нам в Ключи.

Окончив рассказ, он какое-то время сидел молча, потом вдруг вскочил на ноги и с криком: - Теперь я фрицам глотки буду рвать! - упал на край траншеи, потеряв сознание.

Его рассказ вызвал в наших сердцах чувство высокой гордости за наших товарищей.

* * *

Благодаря заботам комиссара Васильева и старшины, пусть и не каждый день, мы получали хлеб, испеченный в деревнях, освобожденных нами. Солдатским сердцем мы чувствовали: Родина делает для нас все возможное и невозможное, чтобы обеспечить всем необходимым. Было нам ясно и то, что на войне не всегда все получается так, как хотелось бы. Потому-то мы и не роптали, веря в недалекую перемену к лучшему.

С водой дело обстояло тоже не совсем хорошо.. До проруби, где можно было ее набрать, было не меньше пятисот метров. За водой ходили по двое, по трое, да и то редко, когда уже невмоготу было пить безвкусную и противную, словно мыльную, воду из талого снега.

Там, на берегу речки, стояла изба, где минуту-другую любили мы посидеть у горящей печки, хотя стены избы частенько ходили ходуном, когда поблизости рвались мины.

В памяти о Ключах остался анекдотический случай. Была у нас батальонная разведгруппа из восьми «человек. Парни все - молодец к молодцу. Так вот, на ничейной земле (шириной метров двести) ими был обнаружен небольшой засыпанный снегом сарайчик с погребом. В нем прикрытая сверху соломой, оказалась картошка. О находке они, понятно, не распространялись. Угощали всех десантников, кто к ним приходил. Но не раскрывали тайну клада. Однако о находке узнали.

Через некоторое время разведчики получили от командования задание: достать «языка». Дождавшись безлунной ночи, пошли на задание.

Случайно или нет, они направились мимо своего тайника. Когда подошли к нему, в небе яркой звездой вспыхнула ракета. Вспыхнула и рассыпалась разноцветьем голубых, красных и зеленых шаров. Разведчики упали в снег. В наступившей темноте что-то заскрипело. Разведчики подняли головы и обомлели. Пятясь задом, из их тайника выползал кто-то. «Фриц!» - мелькнуло в головах (у них и в мыслях не было, что здесь может появиться кто-нибудь из десантников). Связать и заткнуть ему рот кляпом было делом одной минуты. С драгоценной ношей разведчики торжественно прошагали мимо нас прямо в штаб. Пленник отчаянно вырывался из их рук, извиваясь всем телом, но его держали крепко.

- Что, уже «языка» захватили? - спрашивали мы.

- Подумаешь, «языка»! Нам это раз плюнуть! - задавались они.

Гордыня до добра никого не доводила, подвела и их. «Языком» оказался десантник из третьего взвода. В тот злосчастный для разведчиков час он пришел в сарайчик за картошкой. Оскорбленный бесцеремонным обращением, десантник обрушился на прославленных, на тех, кого называли не иначе как «глаза и уши» батальона.

- Вы что, ослепли? Хватаете не зная кого, да еще портянкой рот затыкаете! Тоже мне, разведчики нашлись!

- Извините, забыли для вас стерильную салфеточку захватить. Носит вас тут нелегкая…

Доброе имя разведчиков на другой же день было реабилитировано. Они притащили осветителя-ракетчика. Из-за него у фрицев поднялся большой переполох. И тем не менее, по этому случаю много ходило среди десантников анекдотов и побасенок, которые скрашивали наш вынужденный досуг. А радостей у нас было немного. Весточек из дома никто не получал, и сами мы не могли их послать. А они, эти весточки, в любую непогоду отогревают лучше всяких костров и печурок. Не так страшно и в бой идти, когда у сердца лежит доброй ласки привет, частица материнского тепла.

* * *

Атаковать нас фашисты больше не пытались, смирившись, видимо, с потерей дороги. Наша передовая, под завесой молчания, хранила загадочную для немцев тайну. Мы не стреляли попусту, экономя боеприпасы. Без лишнего шума выполняли свою задачу - удерживали деревню и большак, а заодно и фашистов держали на привязи. Не давали им хода.

Среди нашей ивановской четверки потерь пока не было. Старались мы держаться вместе и помогать во всем друг другу. Не припомню, из-за чего - несколько дней мы не виделись, а когда собрались, нам показалось, что прошло не меньше года после нашей последней встречи. Крадет война время. Одного дня, прожитого на фронте, вполне хватило бы на целый месяц мирной жизни, и долог был бы век на войне, если бы жизнь в бою не была такой короткой. Присев на обрубок бревна возле стенки перекосившегося сарая, что стоял неподалеку от траншей, мы несколько минут молча разглядывали друг друга.

* * *

Была на исходе первая декада марта. В затишье солнышко пригревало, но вечерами и ночами было холодно. Весна шла поздняя. Несмотря на март, дули злые метели. Во время ночного дежурства некуда было деться от колючего снега и пронизывающего ветра. Плащ-палатка плохо помогала. Свист и вой пурги коварно убаюкивали. Глаза слипались, и голова клонилась на грудь. Сон обволакивал сознание липкой пеленой. Чтобы не заснуть, старались не стоять на месте. Но стоило остановиться на минуту, и сон опять наваливался свинцовой тяжестью.

После дежурства отдыхали в пещерах, выкопанных в стенках снежных траншей. Дежурили по часу, по два. К концу дежурства траншеи заметало почти доверху. Отдежурив, откапывали пещеры и будили напарников, забираясь на их место. По утрам устраивали аврал по расчистке траншей и раскопке заживо погребенных. И так ночь за ночью, день за днем.

Начальство, не считая взводного, не оставляло нас без внимания, навещало. Чаще приходил комиссар Васильев.

- Ну как, хлопцы, - спрашивал, - живем?

- Живем, товарищ комиссар! Вот только хлеба, соли и табачку маловато.

- Что поделаешь, ребята, война! Не к теще на блины приехали. Не нужно только падать духом, придет праздник и на нашу улицу. Все у нас будет. А пока - потуже пояса и побольше инициативы, - с мужской грубоватостью советовал он.

Иногда комиссар начинал рассказывать эпизоды из своей боевой жизни в Испании, где он пробыл больше года. Чуяли мы в его словах правдивость и убежденность, улавливали в его рассказах не только внешний ход событий, но и внутреннюю их закономерность. Меня поражала скромность комиссара. Себя он как-то обходил, выставлял сторонним очевидцем.

А его советом относительно собственной инициативы мы не преминули воспользоваться.

Когда он пришел к нам в следующий раз, мы обратились к нему с просьбой: «Разрешите у фрицев разжиться провизией!»

- Каким это образом вы собираетесь разжиться?

- Обоз фашистский на большаке подкараулим.

Подумав, он сказал:

- Так и быть, переговорю об этом с комбатом.

Навещало нас и бригадное начальство. Запомнилась встреча с полковником Курышевым и комиссаром Щербиной. Вызывают как-то меня в штаб батальона. «Не награду ли уж получать»,- подумал я и припустился к штабной избе. Вывернувшись из-за ее угла, оступился, попав ногой в запорошенную снегом воронку, и растянулся во весь рост.

- Чтобы тебе сдохнуть, собаке! - ругнулся я в адрес фюрера. И еще кое-что добавил… по щедрости русского сердца.

- Кого это вы, товарищ десантник, так ругаете? - раздался надо мной голос.

Глянув снизу вверх, я так и застыл. С добродушной усмешкой смотрели на меня комбриг и комиссар. Я сразу узнал их, хотя и вооружены и одеты они были неотличимо от десантников - в маскхалатах. Обретя наконец способность двигаться, я выпрыгнул из воронки и, стараясь скрыть смущение, замер по стойке «смирно», лихорадочно соображая, что ответить. А получилось в той же ругательной интонации:

- Адольфа косопузого, товарищ комбриг!

Этим прозвищем мы частенько крестили между собой Гитлера. Спохватился, что сказал лишнее, да уже поздно было. Держа руки по швам, стоял, ожидая разноса. Мыслимое ли дело - «выражаться» при начальстве..

- Ну и ну! - сказал комбриг, а комиссар рассмеялся и опять спросил:

- А как ты считаешь, разобьем мы фашистов или уж очень они сильны?

- Разделаем под орех и в Берлине побываем,- храбрился я.

- А все так думают? - улыбнулся комиссар.

«Разноса не будет», - обрадовался я и браво отрубил: - Все до одного, товарищ комиссар!

- Это хорошо, - сказали командиры и, посмотрев на меня, доброжелательно добавили: - Боевого счастья тебе, товарищ десантник!

А в штаб меня вызывал писарь. Ему, видите ли, нужно было уточнить мой домашний адрес, а по таким пустякам, как он выразился, ходить на «передок» у него не хватало времени.

- Вот гусь, а!

Прошло после дня три, когда к нам снова заявился комиссар роты и порадовал разрешением на вылазку.

Все наше отделение деятельно стало готовиться к рейду на большак, километрах в пятнадцати от нашего расположения. Подобрали лыжи по росту (их сбросили нам на парашютах), начистили автоматы (ими мы вооружились только что перед этим), набили патронами по три диска. Ко всему дополнительно вооружились трофейными парабеллумами. Двое суток отдыхали и отсыпались, а потом, в ночь на третьи, как только угасла вечерняя заря, отправились в путь. Отдохнувшие, шли ходко за сержантом Юрой, сверяя путь по компасу и карте. А ему-то, новгородскому лесничему, как свободно дышалось в лесу!..

Далеко за полночь подул свежий ветерок и разогнал тучи на небе. Зябким светом засветила луна. Делая короткие остановки, мы шли, оставляя за собой серебристую от лунного света дорожку. Под лыжами поскрипывал снег. Покачивались деревья, отбрасывая смутные тени.

Шли друг за другом, готовые в случае опасности в любую минуту раствориться в безмолвии заснеженного леса, в расплывчатых тенях елей и сосен или встретиться с врагом в жестокой кровавой схватке.

С рассветом вышли к большаку. Он вдоль самой кромки леса дугой проходил по пологой, поросшей молодым ельником и березняком лощине. Дорога была расчищена, только-только повозке проехать. Чуть свернул в сторону - и застрянешь в непролазном, глубоком снегу.

Остановившись на опушке и прячась за елями, мы осмотрелись. С возвышенности, на которую вышли, хорошо просматривались дали заснеженных лесов и полей.

У дальнего леса, за лощиной, виднелись избы деревушки с редкими дымками из труб, как будто против воли поднимавшихся навстречу разгорающейся заре.

Опираясь на лыжные палки, слегка наклонившись вперед, мы настороженно вглядывались вдаль. Сержант, по уставу и по сути теперь наш «бог и повелитель», внимательно рассматривал подступы к дороге. Я мало погрешил против истины, назвав так Юру. В боевой обстановке нет для солдата никого выше командира. Его слово- закон.

У самой дороги, под густыми елками, выкопали в снегу ячейки, настелили в них лапника и улеглись ждать. Между нами было решено: большой и сильно охраняемый обоз пропустить, а нападать на обоз подвод в десять, с которым нам легко было бы справиться.

- Агафонову и Климачеву стрелять по ногам лошадей, остальным - по возницам! И никаких чтобы оглядываний, пристрелю труса, если увижу! - с силой сжал приклад автомата сержант.

- Ты что, не знаешь, нас, что ли? - обиделись мы.

- Знаю, но предупредить не мешает…

Среди еловых веток мне случайно попалась веточка можжевельника. Колючая ветка касалась лица, и я ощущал сильный запах -такой знакомый с детства. Можжевеловыми ветками мать запаривала кадки перед посолом огурцов. Чуть-чуть горьковатый запах воскресил самый дорогой образ - образ матери с ее неторопливыми движениями и добрым всепрощающим взглядом. Счастливое время - как далеко теперь все это было!

Мороз пробирал уже до костей, когда на пригорке показались высокие повозки. В каждую было впряжено по две лошади.

С легким звоном отдался звук пружин взведенных нами автоматов. Со скрипучим визгом мимо проехали первые повозки. Всего их было шесть. На высоких козлах, закутанные во что попало, сидели по двое фрицев в соломенных эрзац-калошах. От заиндевелых лошадей шел пар.

Сержант, приподняв голову, подал знак. Громом всколыхнулось лесное эхо и пошло перекликаться на разные голоса и подголоски. Лошади первых двух повозок, словно подхлестнутые, рванулись и понеслись. Оставшиеся лошади и возницы были скощены нашими очередями.

Прекратив стрельбу, побежали к повозкам. Оказавшись у последней, я остановился. Одна лошадь в упряжке была убита, вторая, держа на весу раненую переднюю ногу, стояла, понуро опустив голову. Крупные слезы бессилия катились из ее фиолетовых глаз, намерзая на ресницах. По копыту, кровеня снег, стекала кровь.

- Придется пристрелить, чтобы не мучилась, - произнес подошедший сержант.

Подняв автомат, он выстрелил в голову лошади.

В первых повозках кроме овса в мешках ничего не было. Зато в последней, похожей на фургон, мы нашли колбасу, хлеб, консервы, сигареты и даже шоколад. Все с этикетками разных стран.

Нагрузившись трофеями из расчета: своя ноша плеч не тянет, - не задерживаясь, тронулись в обратный путь. Погони мы не боялись, зная, что фрицы в лес не сунутся. Ощущая за плечами тяжесть туго набитого вещмешка, я, не чувствуя усталости, не шел, а словно летел по снегу. Как мальчишка, радовался столь удачно проведенной операции. Мысленно готовясь поразить воображение товарищей своим рассказом, я отводил для себя не первое, но и не последнее место.

Еще засветло устроили большой привал и даже вздремнули. Зимой сумерки наступают рано. А ночью за нами увязались волки.

- Колбасу, дьяволы, учуяли, - прошептал сержант Юра. - Сейчас я их угощу.

Грохот автоматной очереди прокатился по лесу. Огоньки глаз метнулись и исчезли в густом ельнике. По дороге к своим еще не раз слышали мы отдаленный волчий вой.

Уставшие, но с радостным чувством успеха, мы за полночь добрались до места. Всю провизию сдали в штаб батальона. Консервы, хлеб, колбаса и сигареты были розданы всем десантникам нашего батальона (нас осталось, увы, не так уж много), а шоколад отослали раненым.

Операции, подобные нашей, проводились и позднее, но не всегда так успешно. Некоторые группы не возвращались совсем, из других - лишь половина, неся на руках, вместо трофеев, раненых товарищей.

* * *

Выдался однажды погожий мартовский денек. Я сидел в траншее с автоматом в руках и смотрел на. поле с «ромашками», запорошенное снегом, который сверкал слепящими искрами.

Любил я дома в такие дни ходить на лыжах в лес. Идешь по снегу, а вокруг елочки в нарядных шапочках и шубках. За ними стыдливо прячутся голые березки. Вздрогнешь от неожиданности, если из-под куста выскочит косой и пойдет отмеривать сажени. Или, разрывая тишину хлопаньем мощных крыльев, вырвется из-под снега стая краснобровых красавцев, обдав лицо снежной изморозью.

До слуха донесся надрывный вой моторов. В стороне от нас показалась тройка пикировщиков с крестами. «Только вас и «не хватало», - вырвалось у меня. Но не чувствуя еще беды, направился к сидевшим у костра десантникам.

А пикировщики разворачивались. Все заметили, как один отвалил от остальных и направился прямо к нам. Его намерение поняли сразу. Бросились в разные стороны. Укрыться где-либо было поздно. Я лег на тропинку, протоптанную у дома. На миг поднял голову, и будто пахнуло в лицо огнем. Огромный юнкере с паучьими крестами на крыльях и фюзеляже на секунду замер, точно споткнулся, и, хищно изогнувшись, оглушая окрестности воющим звуком, почти отвесно стал падать вниз, на меня. И тотчас что-то тяжелое с тупым чугунным стуком упало рядом со мной. Земля от удара дрогнула. Меня подняло, перевернуло на спину, на лицо обрушилась снежная лавина. Земля снова дрогнула, раздался страшный взрыв. Неодолимая сила подхватила меня, подняла на невидимый гребень и швырнула вниз.

Очнувшись, никак не мог понять, где я. На спину сверху падало что-то тяжелое. Сильно болел локоть правой руки, из носа шла кровь, правое ухо заложило. До тошноты воняло сгоревшей взрывчаткой. Тут я и вспомнил все. Оглядевшись, понял, что лежу в глубокой воронке, которая образовалась на месте взрыва бомбы. Со стенок, шурша, продолжал еще осыпаться песок. Тяжело поднялся. Со спины посыпались мерзлые комья земли. В голове стоял шум, а перед глазами радужные круги.

Глянул вверх. На меня с суеверным изумлением смотрел один из десантников, сидевших со мной у костра.

- Ты разве живой?

Все еще удивляясь, он помог выбраться мне из воронки. Боль в локте утихла. Должно быть, ударился о камень, падая с высоты. На трофейной фляжке, висевшей на поясе, обнаружил дыру с трехкопеечную монету. Не подвела меня вера в свою неуязвимость. Жив остался! Даже не взорвался на запалах от собственных гранат, лежавших в гранатной сумке. А вполне мог бы, упади я этими красивыми на вид медными трубочками на камень.

О планах и замыслах командования нам, десантникам, приходилось узнавать уже во время боя или после. Но на этот раз информация о предстоящей операции просочилась через штабные заслоны раньше. Предстояло захватить деревню Куракино, которая клином вдавалась в нашу фронтовую линию. Для этой цели командование бригады перебросило в Ключи сильно поредевший первый батальон. Человек полтораста, не больше.

В помощь им из нашего батальона был выделен взвод. В число назначенных попали с ручным пулеметом и мы с Виктором. Честно говоря, не любил я возиться с пулеметом. Никакой тебе свободы. Но такая уж солдатская доля: делать не то, что хочется, а то, что нужно. Первому батальону и нам предстояло пройти по снежной целине километра четыре, выйти к деревне и захватить ее.

Вышли, как только стемнело, выслав вперед человек двадцать лыжников. Они выполняли роль разведки и одновременно прокладывали для нас в снегу тропинку. По лыжне, легче было идти. Холодное, почти черное небо с холодными и, казалось, равнодушными звездами раскинулось над нами. В белых маскхалатах, сливаясь со снегом, шли вдоль опушки леса. Несмотря на сильный мороз, пот с нас катился градом. Кроме винтовок, автоматов и гранат у нас на вооружении было четыре ручных пулемета и один «максим» на лыжах.

Выйдя из леса, разделились на две части и пошли в обход деревни с таким расчетом, чтобы по командирским часам, в условленное время, выйти на исходные позиции и по сигналу красной ракеты подняться в атаку.

Наша половина отряда подошла метров на сто к деревне и залегла, ожидая сигнала. И тут случилось непредвиденное: сухо и резко щелкнул одиночный выстрел.

И ночь превратилась в день: взвились ракеты, резанули кинжальным огнем вражеские пулеметы. Среди треска пулеметов слышались стоны раненых. Мы не могли им помочь. Невозможно было даже приподняться. Пляшущий свет от трассирующих пуль выхватывал из темноты то напряженный взгляд десантника, то застывшее лицо убитого. Я лежал, вдавившись в снег, судорожно сжимая в руках пулемет. Были моменты, когда казалось - не выдержу, встану во весь рост и брошусь под огненные струи.

Вскоре за деревней, в тылу у фрицев, слабой, красноватой звездочкой загорелась ракета. Грозное «ура», ширясь и нарастая, покатилось лавиной на деревню.

Гитлеровцы, стянувшие все силы против нашей позиции, не ожидали удара с тыла. Они на какой-то миг прекратили огонь. Этого нам только и нужно было.

- Вперед, в атаку, ура-а! - подали команду наши командиры.

Мы вместе с Виктором, срывая в крике голосовые связки, рванулись вперед, ведя огонь -он из автомата, я из пулемета. Пулемет бился в моих руках, как пойманная птица. Поводя слегка- стволом, я бил короткими очередями по смутно метавшимся среди деревенских изб фигурам фашистов.

Бой скоро закончился. Лишь в отдельных местах, откуда фашистам не удалось бежать, происходили короткие, яростные схватки.

Пленных в этом бою не было, как, впрочем, и в последующих. Жителей не было тоже. На случай контратаки немцев мы организовали круговую оборону. После немцев на улице и во дворах остались трупы, повозки с амуницией и фуражом на десятка два обозных лошадей.

Первый батальон остался в деревне, а мы на следующий день вернулись в Ключи. Радость нашей победы была омрачена гибелью товарищей. Из сорока нас вернулось тридцать. Убитые и раненые были и в первом батальоне. Виновник случайного выстрела был убит в числе первых. Но и мертвому ему не было нашего солдатского прощения. Слишком дорогой ценой заплатили мы за его оплошность.

* * *

Постепенно и не заметно для себя вживался я в войну, познавал ее далеко не романтический облик. Уже без прежнего содрогания смотрел на кровь и мертвых, на растерзанные до неузнаваемости тела. Не считал чем-то из ряда вон выходящим не поесть два или три дня. О сне и тепле лишь мечтали. Никто не впадал в уныние, и даже шутке место находили. Непревзойденные были у нас по этой части мастера! Чтобы заставить гитлеровцев лишний раз опорожнить пулеметные ленты и контейнеры с минами, шутники пускались на всевозможные уловки: то чучело выставят перед траншеями, то шапки по брустверу разложат, то еще что-нибудь придумают.

Гитлеровцы, обнаружив на нашей передовой что-либо для них непонятное, обычно некоторое время молчали, а потом открывали пальбу из всех видов оружия. Это нам и требовалось. Мальчишество еще играло в нас. Приближалась весна - она, наверное, и была тому виновницей!

Стоял март, но было холодно, словно в феврале. Мы продолжали удерживать деревню и большак. Запомнилась одна ночь.

Я заступил на дежурство. Швыряя в лицо колючим, жестким снегом, сильный ветер гнал по небу рваные тучи. Луна, словно напуганная, робко и боязливо выглядывала из-за туч и тут же скрывалась. А пурга свистела и выла - то басовито и грозно, то тонко и жалобно, словно стонал молодой солдат, раненный по первому разу.,

И вдруг:

- Т-та-та!.. Трах-тах-тах! Ух, ух!..- загремело со стороны станции Вертехово, и небо там осветилось багровым, полыхающим заревом и вспышками ракет. Даль прочертили разноцветные трассы пулеметных и автоматных очередей. Слышался отдаленный гул жестокого боя.

Громыхало часа два, потом все стихло. Утром узнали подробности. Воспользовавшись непогодой, гитлеровцы, вопреки своим правилам, рассчитывая на внезапность и ночное время, напали на десантников, занимавших станцию. Те вовремя обнаружили врага и встретили его как положено. Больше сотни фрицев осталось лежать под сугробами. Наверное, надолго запомнили фашисты, кому удалось унести из-под Вертехова ноги, что такое русский характер.

До самого утра мела пурга. А на рассвете я не узнал Ключей, так все изменилось и приукрасилось. В тишине утра ощущалась какая-то торжественность.

Из штаба батальона пришел младший лейтенант Цветков с большим свертком. От имени женщин из освобожденных нами сел и деревень он вручил нам подарки: кому кисет с табаком, кому носовой платок, кому теплые носки и ко всему - по куску вареной говядины и ржаного хлеба. Хлеб был с применю, нам же он казался вкуснее всяких тортов и пирожных.

С чувством признательности думали мы о женщинах, которые, сами бедствуя и живя впроголодь, от чистого сердца приготовили для нас эти подарки.

По такому случаю я решил сходить за водой на прорубь. Забрал у друзей фляжки и, укрываясь от обстрела за полусгоревшие строения, побежал. Около одной довольно хорошо сохранившейся избы остановился- передохнуть. Меня поразили странные звуки, доносившиеся откуда-то сверху:

«Ко-ко-ко, ко-ко-ко…» - пауза, и снова: «Ко-ко-ко».

Вот, думаю, «дошел до ручки», галлюцинации начались. И совсем пал духом, когда к ногам слетела курица с чердака. Тряхнул головой, чтобы прогнать видение. Даже ущипнул себя за щеку - не сплю ли? Чувствую, не сплю. Если бы с чердака спрыгнул фашист, я наверное, удивился бы меньше. Однако курятина не ушла от меня.

Долго ли, скоро ли, а расселись мы всем отделением, как на празднике, возле бачка с вкусно пахнувшим куриным бульоном, остуженным на снегу, достали из-за голенища ложки и принялись есть. Был тот бульон без единого намека хотя бы на самую тощую звездочку. А мяса каждому досталось только губы помазать.

- Жаль такую умницу есть, -хрустя доставшимся кончиком крыла, нарушил наше обеденное наслаждение Иван.- Чтобы столько времени прятаться и скрываться, надо иметь поистине профессорский ум. Когда вернусь на Большую землю и поеду в отпуск, обязательно попрошу мать зарубить и сварить для меня целую курицу,- под общий смех закончил он, запоздало стуча ложкой о края опустевшего бачка.

- Давайте-ка потихоньку споем, - предложил отделенный. - Праздник сегодня все-таки.

И вполголоса запел:

…Девушкам сегодня грустно,

Милый надолго уехал.

Эх, да! Милый в армию уехал…

Пел наш «Садко» с чувством. Мы тихонько ему подпевали, думая о девушках, грустивших без нас.

Подошел младший лейтенант Цветков, постоял, послушал, а потом приказал:

- Попели - и хватит! А сейчас рассредоточьтесь по траншее, Макарий вас побери, а то разом накроет одной миной, и отпевать будет некому.

Надо отдать должное, чувство юмора никогда не покидало его.

* * *

В конце первой половины марта мы неожиданно оставили Ключи и перебрались в деревню Дубровку, километрах в двадцати от прежнего нашего расположения.

В Дубровке было десятка два домов. Одним концом она упиралась в пологий берег речушки, другим - в большак, который по деревянному мосту пересекал речку и выходил на противоположный высокий берег, где стояли два сарая и амбар. Задними начинался лес. Возле большака и сараев, метрах в семидесяти от леса, мы соорудили в снегу траншеи наподобие блиндажей - из досок, прикрытых сверху снежными кирпичами. Здесь мы заняли оборону.

Жители Дубровки, по совету нашего командования, заблаговременно перебрались к своим родственникам в соседние деревни. Они знали, с каким упорством дерутся десантники, отстаивая деревни и села, и что остается от них после боя.

Несколько дней мы томились в ожидании. Переговорили, кажется, обо всем: и о настоящем, и о будущем, какое оно будет после войны. От непривычной тишины не по себе было. Выручал «Садко». Он много рассказывал нам о прошлом Новгорода, о его красотах и достопримечательностях. Виктор читал нам стихи Пушкина, Лермонтова. Писал и свои, в которых прославлял наши весьма скромные подвиги и доблести. Стихи были огневыми, только с рифмой не все обстояло гладко. Опыта у нашего поэта еще не хватало.

С особым чувством Витя читал лермонтовское:

…Меня могила не страшит:

Там, говорят, страданье спит

В холодной вечной тишине;

Но с жизнью жаль расстаться мне.

Я молод, молод…

В этих строках стихотворения как бы заключена была наша суровая действительность. Мы любили слушать Виктора. Нравилась нам его манера читать - просто и доходчиво.

Вскоре наше отделение, и еще четверых десантников послали в засаду. В перелеске, у самого выхода дороги из леса, мы установили и замаскировали два ручных пулемета с таким расчетом, чтобы дорога находилась под перекрестным огнем. Ждали два дня. На третий, со стороны Дубровки, раздались выстрелы, а через несколько минут, как мы поняли, там уже шел жаркий бой. Видимо, «гости пожаловали» в деревню.

Сняв засаду, пошли на выручку к своим. Пришлось идти в обход, через лес, по целинному снегу, который пересыпался под ногами, как песок в пустыне. Чтобы заглушить голод, жевали кончики липовых веток. Когда вышли на дорогу, которая должна была привести к деревне, повалились от усталости. Устали до изнеможения. На лицах выступила холодная испарина. Сон одолевал нас. Казалось, не было силы, которая заставила бы подняться и снова пойти. Длинная автоматная очередь и команда сержанта Юры «Встать!» не произвели никакого действия.

- Ребята, - сказал Юра, вкладывая в это слово всю свою душу, - я знаю, как вы устали, но мы должны идти. Вы слышите, идет бой! Там бьются наши! Нельзя нам задерживаться ни одной минуты!

Виктор, Иван и я подняли головы. Дальние разрывы бомб, заглушенные расстоянием, прогнали сонную муть, прояснили сознание. С трудом мы поднялись на ноги. Хоть и небольшая была передышка, но и она частично восстановила силы. Главное же было в том, что в нас заговорило чувство солдатского братства, взаимовыручки и товарищества,

- Вставайте, вставайте! - Отбросив в сторону всякую сентиментальность, бросая на лица пригоршни снега, мы растолкали и подняли на ноги Сашу, Володю, Женю и всех остальных. Но как ни торопились, как ни спешили, до деревни добрались лишь с наступлением темноты, когда бой уже закончился. Только зарево пожаров освещало мартовское, как фиолетовые чернила, небо, да иногда раздавались одиночные выстрелы и короткие очереди. От деревни уцелела только одна небольшая избенка. В ней разместился штаб батальона. Воронки от бомб и мин чернели по всей деревне. Тут и там лежали тела павших десантников.

Подошедший Цветков выглядел очень усталым и постаревшим. Нелегко, видно, достался ему этот бой. При виде нас он оживился.

- Какие вы все-таки молодцы, что живыми вернулись. От взвода кроме вас осталось всего три человека. Все полегли, но ни шагу назад не сделали, и Кокорев тоже…

- Какой был тенор! Сгубили сволочи, - выругался Цветков, повернув голову в сторону ручья.

Что-то новое появилось в характере начинающего комвзвода. Он менялся на глазах и нравился нам положительно день ото дня все больше и больше. Но об этом он, конечно, не знал, так как свои чувства мы держали при себе.

Оглядев нас, младший лейтенант строго приказал:

- Забирайте пулеметы и пошли! Время не терпит. Необходимо новую линию обороны соорудить. Утром гитлеровцы снова могут предпринять атаку. Держаться нужно крепко. Прорвутся - худо нам будет.

Не хотелось мне быть пулеметчиком, но пришлось. Все прежние номера расчетов вышли из строя. Иван и я остались первыми номерами, Виктор и Александр - вторыми. Наши минометы так и застряли на Большой земле. Мы превратились в пулеметчиков, но и с автоматами не расставались. Тяжеленько - зато надежно. Вдвоем с Виктором мы оборудовали пулеметную ячейку в воронке от бомбы. На дне настелили соломы, из досок соорудили что-то похожее на щит с амбразурой. Набили патронами не три, а целых пять дисков. Чтобы в них не попал снег, завернули в плащ-палатку.

Метрах в двадцати от нас, в следующей воронке, рас-положились со своим пулеметом Иван с Александром. В подполье разрушенного дома комвзвода устроил взводный КП.

К утру линия обороны, хоть и с большими прорехами, была оборудована. По правде говоря, в душе у меня на этот раз почти не было надежды остаться в живых, если фашисты подтянут силы и на рассвете завяжется бой. Мало нас осталось, хотя и стоил каждый десятерых.

Утро наступило, начался день, а фрицы играли в молчанку. У самых траншей, занятых ими, стоял подбитый танк с пушкой и двумя пулеметами.

Метрах в тридцати от него, возле сгоревшего сарая, лежала на боку наша вторая разбитая пушка сорокапятимиллиметровка, вместе с расчетом - тремя молодыми десантниками. Они погибли, но до конца мужественно и героически исполнили свой воинский долг. Все было исковеркано, неподвижно и мертво. Я силился представить лица артиллеристов, их движения в последние секунды, когда громадина танка двигалась на них, лязгая гусеницами, изрыгая огонь из орудия и пулеметов. Как же нужно было ненавидеть тех, кто сидел в танке, чтобы вот так стоять, не дрогнув, у орудия и смотреть смерти в глаза! Все говорило об ожесточенности происходившего боя.

Мы ждали ночи, чтобы коротким и решительным ударом вышвырнуть гитлеровцев из траншей и захватить их вновь. Об этом нас уведомил Цветков, приказав быть готовыми в любую минуту. Перед началом атаки на взводном КП появились ротный и комиссар Васильев. Не забыли они и к нам заглянуть.

- Пулеметчики, как дела? - вполголоса спросил ротный, спрыгнув к нам в воронку.

- Ждем сигнала, товарищ лейтенант,- так же тихо ответил Виктор.

Комроты начал объяснять нашу задачу:

- Как только ударит пушка, открывайте огонь. Потом, по команде, не задерживаясь, на ту сторону, через ручей, и как можно ближе подбирайтесь к траншее. И побольше огня! Не давайте фашистам головы высунуть из траншей. Поняли?

- Поняли, товарищ лейтенант, - ответили мы.

Начальство пошло дальше по линии обороны, а я на

правах первого принялся наставлять своего второго:

- Витя, будь наготове, скоро уже. Не отставай от меня и вперед не рвись. Два диска положи в коробку, остальные - в вещмешок.

- Кого ты, Миша, учить вздумал? Впервые мне, что ли? - с ноткой обиды прервал он меня.

В это время выстрел сорокапятимиллиметровки расколол томительную тишину ожидания. Снаряд, как болид, через наши головы понесся на вражескую сторону.

- Атака!

Я нажал на спуск. Десятки светящихся нитей протянулись на ту сторону, по всей нашей линии атаки.

- Вперед, ура!.. - первым бросился в атаку Цветков.

Подхватив пулемет, я выпрыгнул из воронки и побежал пригнувшись. Виктор бежал со мной и кричал Громче всех. Под прикрытием пушки и двух «станковых» мы одним духом- перемахнули через ручей, на ту сторону, и подобрались к самым траншеям. Для исходной позиции избрали подбитый танк. Взобравшись на его броню, установили пулемет на башню и открыли огонь по фашистским автоматчикам и пулемету, строчившему по атакующим траншеи десантникам. С высоты танка удобно было стрелять. Длинной очередью я, словно косой, срезал пучок светящихся трасс, вылетавших из ствола вражеского пулемета. Он смолк.

Воспользовавшись этим, десантники ворвались в траншеи. Закипел рукопашный бой. Сдавленные крики, взрывы гранат, треск автоматов, истеричные вопли фашистов долетали до меня, когда я менял диски.

Бой достиг своего предела, чаши весов как бы сравнялись. Грозное «ура» десантников явилось, видимо, тем довеском, который перетянул чашу победы в нашу сторону.

Мы выиграли бой! Он закончился, и все стихло, как будто и не лилась только что кровь и смерть не пожинала свою жатву.

Любой бой, будь он малым или большим,- это всегда встреча, с глазу на глаз, со смертью. И какая радость испытать после боя счастье жизни и победы над врагом, ощутить окрыляющее чувство воинского успеха! Такое чувство испытывал и я, сидя на броне танка, но не выпуская, однако, пулемета из рук.

- Миш, посмотри, как ярко горят звезды на небе!- тронул меня Виктор за рукав.- Видишь, вон. Большая Медведица высвечивает, а ярче всех Полярная Звезда.

Я без внимания слушал Виктора.

- Ты знаешь, - продолжал он, - вокруг каждой звезды крутится не меньше планет, чем вокруг нашего солнца, и на многих, говорят, есть жизнь. Как думаешь, идет там сейчас где-нибудь война или нет?

- Все вполне возможно. Тоже и у них, наверное, свой сумасшедший Гитлер есть, - нехотя ответил я и умолк, уловив ухом хруст снега под чьими-то ногами. Кто-то шел к танку со стороны траншей. Прижав приклад пулемета к плечу и коснувшись спускового крючка, я крикнул:

- Кто идет?

- Свои! - раздались голоса Цветкова и сержанта Юры.

- У вас все в порядке? Никто не ранен, не убит? - первое, что спросил комвзвода, когда подошел.

- Все в порядке, товарищ младший лейтенант, - доложил я.

- До утра оставайтесь здесь, а там видно будет. Не вздумайте только спать! Фашисты любую каверзу могут устроить, - предупредил Цветков, и они ушли обратно в траншеи.

Утро нам с Виктором пришлось встречать лежа под танком. Гитлеровцы, придя в себя от ночного испуга, едва рассвело, обрушили на нас шквал минометного огня. Танк был надежной защитой, хотя мины и шлепались рядом, а порой били и прямо по танку. От взрывов он только вздрагивал. Под танком было очень тесно, нельзя было приподняться даже на локтях. Забываясь, стукались головами о днище - аж загудит в его железной утробе. Но это было не самое страшное, боялись другого - как бы эта «коробочка» не осела от взрыва мины и не придавила нас.

Неизвестно, сколько бы времени продолжался обстрел, если бы об этом не позаботились сами фрицы, поселившиеся от нас метрах в ста, в глубине опушки леса. Четыре мины, перелетев через наши головы, разорвались в их расположении. Гвалт там поднялся! Огонь тотчас же прекратился. Подождав, не возобновится ли он снова, Виктор повернулся ко мне:

- Кажется, утихли. Что, товарищ первый, будем делать?

- Ползи к нашим, узнай обо всем и о довольствии тоже. Как там Ваня с Сашей? Живы ли?

- Все будет исполнено! - шутя попытался козырнуть второй, но так стукнулся головой о днище танка, что застонал.

Виктору благополучно удалось добраться до места, фрицы его не заметили. Вернулся он через час, и опять незамеченным. Принес хлеба, картошки и щепотку соли.

Сообщил новости: Ваня и Саша живы, во взводе ранены двое, из второго отделения, в строю невредимым остался только один сержант, костромич. Всего же во время атаки было ранено пятеро и убито шестеро десантников.

Не меньше полусотни гитлеровцев, так и не дождавшись от фюрера обещанных на русской земле поместий, нашли свой бесславный конец у деревни Дубровка.

Вечером мы прокопали к нашим траншейку и почувствовали себя увереннее и надежнее. Как и в Ключах, фрицы больше не возобновляли атак и так же педантично вели обстрел, с той лишь разницей, что не всегда освещали передовую ракетами: или запас кончился, или наше близкое соседство не позволяло ими пользоваться.

Десантники - (люди не из робкого десятка, но попадались такие, которые и с самой смертью были «на ты и за ручку».

Помню, в соседнем взводе воевал крылатник из Тамбовской области. Нескладно был он скроен, но добротно сшит. Силенкой не обижен. Вместе с отцом на Тамбовщине дуги гнул для колхозных коней. В бою по-медвежьи шел напролом, но действовал умело и ловко: где пулей, где прикладом, а где и просто кулаком. И как ни странно, не имел ни одного ранения, ни одной контузии, ни даже самой пустяшной царапины. А после случая, который с ним произошел, здесь все поверили в его счастливую звезду. Желающим он показывал ее на южном небосклоне неба.

По словам счастливца, мать родила его в благодатный месяц июнь, поздно вечером, под этой самой яркой и красивой звездой. Так это было или нет, мы не оспаривали, верили ему на слово.

Возле самой опушки леса, метрах в пятидесяти от траншей, лежали двое убитых фашистов. Офицеры, наверное, так как шинели на них были с воротниками. Не знаю, почему, но нашему «тамбовскому волку», как иног-

да в шутку называли его десантники, пришла в голову мысль поинтересоваться, чем «фюреры дышат». О своем намерении он доложил взводному. Тот, поразмыслив, согласился, думая, наверное, заполучить документы, которые могли оказаться при убитых. Не откладывая дела, десантник, как только стемнело, выбрался из траншеи и пополз к «фюрерам». Наст был прочным, и десантник метр за метром двигался вперед, пока темнота не поглотила его.

Прошло не так уж много времени, когда тьму прорезал сдавленный хриплый крик:

- Бра-а-тцы… стреляйте!

И через минуту, сквозь непонятные глухие удары и вскрики, темноту снова прорезал все тот же крик:

- Бра-а-тцы..! Стре-е…- И голос оборвался.

Сердце, словно метроном, отсчитывало секунды, когда, разрывая на части мрак, со стороны взвода-соседа враз ударили пулеметы и автоматы. Трассирующие пули прошили ночь. И так же, враз, через несколько секунд огонь прекратился.

Я был удручен случившимся, посчитав, что погиб наш крылатник, нарвавшись на секрет или засаду гитлеровцев. Но в глубине души маленькой искоркой у меня все же продолжала теплиться надежда, что жив тамбовец. На последнем вздохе, но все равно приползет, думал я о нем. А его все не было и не было. И когда уже и у меня совсем угасла надежда, опять по соседству, во взводе исчезнувшего десантника, раздалось дружное и радостное «ура». Вернулся, догадался я. Молчавшие до того фрицы, опомнившись, без передышки зачастили из пулеметов, из минометов, посчитав, видимо, что «дьяволы с неба» их атакуют.

Попалив «в божий свет», фашисты затихли.

С десантником же приключилась не совсем рядовая, но вполне прозаичная для войны история. Благополучно добравшись до убитых, он, сняв с одного планшет с документами, а с другого компас-часы на память, собрался уже возвращаться, когда на него, откуда ни возьмись, навалились трое фашистов. Вот тогда-то тамбовец и подал голос, решив, что лучше умереть от своих, чем в плену от пыток. Шанс остаться в живых в тот критический момент у него был ничтожным. Но не таков был тамбовец, чтобы этим шансом не воспользоваться. Схватив в медвежьи объятия одного из нападавших, он прикрылся им, как щитом, и, вдавившись в снег, остался невредимым, а фашисты были убиты.

Документы, доставленные десантником, оказались очень важными. Медали «За отвагу» по пустякам нам не давали, а он ее получил. Вот что значит родиться под счастливой звездой!

* * *

Перевалило за вторую половину марта, а зима не сдавалась. Было холодно. По ночам, чтобы согреться, периодически вылезали из-под танка и бегали вокруг обледенелой громадины. От ее брони, покрытой крупинками изморози, исходил нестерпимый холод. Мороз, наш союзник, не давал спуску фрицам, но и нас не очень-то миловал. Он словно бы сторожил наш сон.

Как-то выдалась особенно морозная ночь. Деревья даже трещали. Виктор, пробегая мимо танковой гусеницы, зацепился за нее ногой и упал в снег. Поднявшись, со всего размаха пнул танк.

- У, вражина! Чтоб тебе провалиться! - И вскрикнул от боли, прыгая на одной ноге.

- Ты ему еще под дыхало врежь, - съехидничал я. Виктор не ответил, молча забрался под танк. Прижавшись спинами друг к другу и стараясь не замечать холода, мы дремали. Дремали вместе, а спали по очереди. Чтобы не дать себя захватить врасплох и не прозевать врага (станция Вертехово служила хорошей памяткой).

Наступила моя очередь спать. Или спина Виктора была теплее, чем всегда, или я устал, трудно сказать, но мне удалось заснуть. Редкий по красоте и приятности сон увидел я: «Жатва… Утреннее ласковое солнце поднимается все выше и выше, пахнет скошенной рожью, звенят косы. Около телег, помахивая хвостами, мерно жуют лошади, дымят костры-дымари, отпугивая слепней. Мелькают проворные женские руки, связывающие снопы, важно вышагивают косари, взмахивая косами с деревянными грабельками. Нам, мальчишкам, как мы считали, поручалось самое ответственное дело - поддерживать огонь дымарей. Что бы делали взрослые, не будь нас? Все бы лошади разбежались, рассуждали мы меж собой, собравшись где-нибудь на широкой меже. Эти межи, извечная причина раздоров и междоусобиц наших отцов и дедов, для нас были излюбленным местом встреч. Сколько здесь росло трав и цветов, а как они пахли!..

- Дзынь, дзынь… - звякнуло у самого уха, словно нашла коса на камень. Спросонья больно ударился головой о днище танка. Не проснувшись еще окончательно, инстинктивно понял, что рикошетят пули от брони танка. Я вцепился в пулемет, решив, что фашисты пошли в атаку.

- Миша, опомнись! Что с тобой? - как будто издалека, до меня донесся голос Виктора.

Придя в себя и чувствуя, как весь заледенел, сказал:

- Ноги что-то закоченели, давай пробежимся, пока у фрицев перерыв!

Выбравшись наружу, рысцой сделали несколько кругов по проторенной тропке и снова залегли.

- В баньке бы сейчас погреться и поплескаться, хотя бы в той самой, раменской,- помечтал Виктор.

Так уж видно устроен человек - пока жив, он думает о самых житейских вещах.

- Миша, ты представляешь, какая жизнь будет после войны? - не унимался мой друг.

- Что раньше времени загадывать?

- Войн больше не будет, - продолжал Виктор, - запретят их всемирным законом. Не будет войн, исчезнет зло и вражда между людьми!

- Оставь свою философию в покое, скажи лучше, что после войны-то собираешься делать, если повезет уцелеть?

- Институт буду кончать, а потом возьмусь за учительство, - ответил Витя, не заметив моей резкости.

- Это еще куда ни шло, а то полез в дебри! Ты вот расскажи мне по-дружески, что за девушка, с тобой на именинах танцевала?

- Это в кофточке-то?

- Она самая.

- Студентка с физмата. Нравилась она мне, но другой оказался достойней.

- О себе она, наверное, много понимала! Пожалеет еще, да поздно будет! - обиделся я за друга.

- Ты все обо мне, а что сам будешь делать после войны?- перевернул Виктор разговор. Так спросил, словно война уже подходила к концу и не было сомнений в том, что мы живыми вернемся домой.

- Эй вы, медведюшки! Не замерзли еще? - раздался голос связного. Высунув голову из-под гусеницы, я спросил недовольно:

- Чего шумишь?

- Тебя младший лейтенант Цветков вызывает на КП.

- Зачем это я ему понадобился? И ночью покоя нет.- Ругаясь, начал я выбираться ногами вперед в траншею.

- Товарищ Смирнов, останешься за старшего, будь весь внимание! - по уставу передал я ему свои полномочия и, встав на ноги, побежал на КП. Здесь я увидел наших друзей Сашу, Ваню, сержанта Юру и еще троих.

Цветков приказал утром взять автоматы, лыжи и выйти к участку леса, со стороны нашего левого фланга. Произвести разведку боем и выяснить наличие сил противника и огневых средств в этом квадрате леса. Старшим был назначен «Садко».

* * *

Утром, проверив и вычистив автомат, набил карманы пачками патронов (кроме трех дисков на автомат) и пошел на задание.

Я шел в эту разведку с тяжелым чувством. Александр был какой-то пасмурный, даже Иван не шутил, как бывало. Незаметно подъехали на лыжах к лесу и, окружив его подковой, открыли огонь. Стреляли минут десять. На наш огонь никто не отвечал. Прекратив обстрел, решили возвращаться.

- Юра, берегись! - вдруг крикнул Александр, загораживая его собой. Сам вскинул автомат в сторону высокой ели (метрах в тридцати пяти), но выстрел раздался раньше его очереди. Саша покачнулся и стал падать на спину, что-то шепча побелевшими губами. Из левого надбровья к виску ползла, пересекая лоб, темно-красная полоса. Юрий подхватил его на руки, а мы из нескольких автоматов ударили по ели. Сбитые ветки и снег посыпались вниз. Вместе с ними мешком свалился фашист-кукушка, видимо, наблюдатель. Рядом в снег упала снайперская винтовка с оптическим прицелом. По выражению лица и взгляду, каким нас встретил сержант, я понял, что Саша убит. Тяжело терять боевых товарищей, вдвойне тяжелее - друга детства.

Много смертей я уже видел, но смерть Саши потрясла. Засыпанный снегом лес был скромно тих. Ничто не нарушало его безмолвия. Только наше дыхание раздавалось в скованной морозом тишине. Все вокруг было по-прежнему- и солнце светило… Только друг, который несколько минут назад шел вместе с нами, разговаривал и вдыхал морозный воздух, теперь лежал ко всему безучастный и пугающе неподвижный.

- Эх, друг, друг! Что же ты так оплошал, - терзался я злой тоской.

Вспомнился бой у деревни Медведки. Нас было человек тридцать. Мы должны были выбить немцев с опушки леса, где они засели, зарывшись в снегу. Чудной какой-то был бой. Мы наступали со стороны леса. Шла ленивая перестрелка. Пули звонко щелкали в мерзлые стволы деревьев. На какое-то время наступила лесная тишина. Только сорвавшаяся с дерева пухлая шапка снега или робкий стук дятла нарушали ее. И снова начиналась перестрелка. Убитых у нас не было, но были раненые. Среди них ивановец Сухоруков - хороший приятель Саши. Они были с одной улицы. Александр и еще двое десантников положили его на плащ-палатку и потащили на тропинку, протоптанную ранее нами. Снегу было по пояс. Барахтаясь в снегу, все втихую ругали Сухорукова за то, что угораздило его сунуться под пули. Сухоруков молча терпел их ругань, пока не очутился на тропинке. Здесь, ухватившись за березку, он, к удивлению, встал на ноги и рассмеялся. Александр и его товарищи от такого кощунства онемели, а потом сами рассмеялись, обрадовались за него, поняв, что рана несмертельная. Интересная была картина: стоят трое во всем белом, обвешанные оружием, и, взявшись за руки, хохочут. И нет им дела до того, что вокруг трещат выстрелы и чиркают по снегу пули. И только после того, как автоматная очередь ударила поверх голов и снег посыпался на них с елей, они уселись на тропинку, разостлали поудобнее плащ-палатку и, усадив на нее Сухорукова, перевязали ему рану. У него была прострелена мякоть бедра.

Ах, если бы и Саша мог повторить такую шутку! Как был бы рад я… Но смерть есть смерть.

Тогда мы решили сделать бросок и поползли вперед. Я полз, буравя снег головой и обливаясь потом. Во время коротких остановок стрелял очередями из автомата.

В нескольких шагах от меня полз он, Саша. Проползет несколько шагов, сделает два-три выстрела и снова ползет. Когда до немцев осталось метров двадцать, Александр встал и с криком: «Бей фашистов!» - прыжками, проваливаясь по пояс в снег, кинулся вперед. Зажав в руке гранату, я бросился за ним. За нами поднялись и остальные десантники. Захлопали взрывы гранат. Захлебнувшись, смолкли немецкие автоматы. Стало тихо, и опять робко застучал дятел.

Фрицы бежали в деревню, где у них были основные силы, оставив на месте два трупа. Мы, не считая раненых, без потерь вернулись в Дубровку. Когда шли, я не сводил восторженных глаз с Саши. Замечая мои взгляды, он смущенно краснел.

…Все мы любили жизнь, хотя она и не баловала нас. Жизнь, труд и Родина были неразделимы в нашем понятии. Никто и никогда не рассчитывал на случай или удачу. Твердо знали одно: только труд и знания, помноженные на опыт, являются тем ключом, которым можно открыть любую дверь, достигнуть желанной цели. Поэтому и считали мы учебу своим главнейшим и первейшим делом. Не прочь, конечно, были при случае и повеселиться, если представлялся повод.

На всю жизнь остался в памяти день рождения Виктора за неделю до войны. Был и Саша. Неловок и застенчив, он частенько попадал на шутку никого не щадившего Ивана. Лена, Сашина избранница, тоже была на именинах и задавала тон веселью.

В разгар пиршества предложила вдруг потанцевать и тоном, исключающим всякую попытку увильнуть, приказала: «Мальчишки, отодвигайте столы и стулья!»

Я разговаривал с хорошенькой студенткой, приглашенной Виктором, и пропустил Леночкину просьбу мимо ушей. Это не ускользнуло от ее внимания.

- Мишка, тебя что, не касается? - Лена топнула ножкой.

Я ухватился за стол и, не рассчитав силы, так его двинул, что Лена, помогавшая мне, упала прямо в объятия Саши. Растерявшись от свалившегося в его руки счастья, он ни за что не хотел расставаться с ним.

- Отпусти! - еле слышно прошептала пунцовая от смущения девушка.

Саша, не расслышав, продолжал крепко ее держать.

- Держи, Сашенька, держи!

- Лучше синица в руках, чем журавль в небе!- Вьюном к ним подскочил Иван и, выхватив из рук Александра легонькую, как перышко, Лену, закружился с ней в плавных звуках вальса. Глядя на развевающееся белое платье своей избранницы, Саша только удивленно хлопал глазами…

- Миша!

Вздрогнув, я рывком вскинул автомат к плечу.

- Миша, ты что? - озабоченно спрашивал меня Иван.

- Да я так, ничего, задумался.

- Помоги Сашу уложить на лыжи, в деревне его похороним…

Связав лыжи парашютной стропой, положили на них тело друга повезли в деревню. Сержант с Иваном тянули лыжи за стропу, я подталкивал лыжными палками. Мне хорошо было видно побелевшее лицо друга. Только теперь увидел, какие красивые были у него брови и длинные, загнутые ресницы.

Прошли метров пятьсот.

- Отдохнем немножко, - предложил я.

Останавливались не раз. Разговаривать никому не хотелось.

Когда наш печальный кортеж въехал в деревню, мало кто обратил на нас внимание. Смерть стала обыденной. Для Виктора, как комсорга взвода, тяжелая выпала миссия: при общем молчании (перед тем как опустить тело в воронку от бомбы), расстегнув на Саше десантную куртку, он достал его комсомольский билет и также молча передал его комиссару Васильеву. Так делалось всегда. Тот положил билет в планшет, взял под козырек и застыл по стойке «смирно». И так стоял до тех пор, пока над прахом погибшего последним надгробным словом не прогремел наш ружейный салют. Неподкупно смелый, готовый для друга на все, даже жизнь свою не пожалевший, Саша остался в моей памяти навсегда. Гибель друга явилась первой потерей нашего «броневого» отделения, как в шутку называли его десантники.

Добрый наш друг словно предчувствовал несчастье, когда на аэродроме в Раменском предложил дать клятву молчания. И вот непоправимое свершилось. Он ушел из жизни в свои неполные двадцать лет, чтобы могли жить другие. Тяжелым и грустным был этот день для нас» его друзей.

Когда пришли на КП, здесь обо всем уже знали.

Понимая наше состояние, младший лейтенант Цветков ни о чем не расспрашивал, разрешил нам вернуться на свои места.

- Климачев, останься! Тебе надлежит в штаб батальона явиться, связным будешь,- остановил его комвзвода.

Иван остался, проводив нас печальным взглядом. Сержант тоже задержался на КП.

- Вот и не стало Сашки Агафонова, а сколько еще продлится война, неизвестно,- разговаривал сам с собой шедший за мною Виктор. Ему хотелось отвлечься от тяжелых дум и вызвать меня на разговор, но мне ничего не шло в голову.

Добравшись до танка, мы подлезли под него и молча улеглись со своими мыслями и думами.

* * *

Через три дня после гибели Саши ротный приказал нам с Виктором перебраться с пулеметом в самый ближний к фрицам конец траншеи, где был сооружен «блиндаж» из досок и снега, с амбразурой для пулемета. Блиндаж был на плохом счету. Дня не проходило, чтобы здесь кто-нибудь из десантников не был ранен или убит.

На новом месте мы расположились по-хозяйски: установили пулемет, разложили диски, гранаты. Все ничего было бы, вот только соседи смущали. У стенок блиндажа и в траншее лежали уложенные друг на друга трупы фашистов. Они, не в пример живым, не беспокоили нас. В горячие минуты перестрелок мы вообще не замечали их. И все-таки неприятно было.

Перемена «места жительства» не изменила в нашей жизни ничего, разве что возросла опасность попасть под пулю или осколок. Брони над нами теперь не было. Да и с этим можно было бы примириться, если бы не появившийся у фашистов снайпер. Его мишенью было сердце. Стоило приподняться над траншеей, как тут же раздавался выстрел. Так был убит Ваня Климачев.

Рано утром (не помню, на какой день после новоселья) я встретил его у ручья, куда спустился помыть руки. Утро было по-весеннему солнечное, с запахами южного ветра. И ручей журчал как-то по-особенному, словно радовался наступающей весне и теплу.

Иван шел на КП с пакетом из штаба. Поздоровался, спросил:

- Как вы тут с Витькой? Все бока, наверно, под танком пролежали?

- Нас давно уже в самый ближний к фрицам блиндаж передвинули. Теперь до них - один бросок гранаты.

Увидев торчащую из кармана моей куртки рукоятку гранаты, Иван, о чем-то вспомнив, полез в карман своей куртки.

- Возьми вот, с Витей пожуйте, сушеные грибы,- протянул он мне несколько черных шляпок с ладонь величиной.

Я недоверчиво уставился на них.

- Бери, чего смотришь? Не отравишься, сам ел.

- Ваня, ты теперь поближе к начальству, ничего там не слышно о фронтальном наступлении наших?

- Начштаба и день, и ночь над картой сидит, что-то все линейкой измеряет и шепотом ругается.

И заторопился:

- Разговорился я с тобой…

- Будь осторожен - у фрицев снайпер появился,- предупредил я его.

- Обо мне, Миша, не беспокойся. Себя береги! Не забывай, что Мария Васильевна сказала! На после победы жизнь пригодится, - непохоже на себя, с какой-то непонятной затаенной грустью, ответил он, словно собирался расстаться .со мной, скоро и навсегда.

Он ушел, а на сердце у меня стало как-то нехорошо. С мыслью о доброй и мягкой душе Ивана я снова наклонился к ручью и только принялся намыливать руки, с КП прибежал десантник и, запыхавшись, сообщил: «Климачева убили! Прямо в сердце!»

Оглушенный известием, я выронил мыло в ручей и встал, не в силах произнести ни слова. Не хотелось верить услышанному. «Саша, а теперь Иван, что же это такое делается? - спрашивал я себя.- Скорее к нему! Возможно, он только ранен и ему нужна помощь».

Со всей быстротой, на какую был способен, побежал я на КП. Иван лежал на дне траншеи. Лицо не выражало предсмертных страданий. Оно было покойно. В нем чувствовалась какая-то печаль и словно бы дума о чем-то несбыточно далеком…

Возле закрытых глаз ниточками протянулись следы преждевременных морщинок. Я смотрел на него и думал: «Вот и не стало моего второго товарища и школьного друга, с кем мечтали об алых парусах, строили планы на будущее… Отшумели для него песен соловьиных трели, шорохи лесных дубрав и голоса девушек прекрасных, ни одну из которых он так и не успел по-настоящему полюбить».

Подошли комиссар Васильев, Цветков и Виктор. Минутой молчания все почтили память погибшего. Потом комсорг расстегнул у него куртку и так же, как у Саши, достал комсомольский билет. Кровь бурым пятном запеклась на его корочках, в том месте, где пуля их пробила. Бережно держа билет в руках, Виктор передал его комиссару. Васильев с суровой скорбью посмотрел на билет и на лицо Ивана. Словно призывая нас в свидетели свершившегося, он поднял руку и, указывая в сторону фашистских траншей, с трудом разжимая губы, произнес: «Мы вам этого не простим,, подлые убийцы! За все спросим!»

Отдавая последний долг другу-солдату, вдвоем с Виктором мы подняли его тело, обернутое плащ-палаткой, и, опустив в ближайшую воронку, скрытую от фашистов траншеями, начали руками засыпать могилу. Комья мерзлой земли падали вниз с глухим мягким стуком.

Не верилось, что никогда больше не услышу его веселого, задорного смеха, не увижу его искрящихся серых глаз.

Когда над воронкой вырос небольшой холмик, рядом загрохотали взрывы. Начался очередной обстрел. Я стоял не шевелясь. Виктор схватил меня за руку и силой утащил в «блиндаж». Обстрел усилился. Мины часто и оглушительно рвались по всей нашей передовой. Они рвались и возле самого «блиндажа» - то перед ним, то сзади. Земля от взрывов падала в траншею. Одна мина разорвалась так близко, что взрывной волной разрушило дощатую амбразуру.

Мы выбрались из блиндажа в траншею. Сюда с КП прибежали Цветков, ротный и комиссар Васильев. После минометного огня группа немцев численностью около роты высыпала из своих траншей. Строча из автоматов, они пошли в атаку с криками: «Форвертс! Форвертс!»

Подпустив их метров на сорок, мы ударили из пулеметов, автоматов и бронебоек. Вот когда сослужил службу «дегтярь». Я опоражнивал диск за диском по наступающим цепям. Виктор тоже стрелял по ним из автомата, -забывая подавать мне диски. Я зло кричал на него: «Витька, змей, убью! Диски подавай!» Он испуганно оглядывался на мой крик. Хватал диск, торопливо передавал его мне, а сам опять припадал к автомату.

Не продвинувшись дальше ни на шаг, фашисты залегли. Многие так и не поднялись. Те, кому удалось убраться, больше не совались. У нас было ранено несколько человек, убитых - ни одного.

Ночью мы с Виктором восстановили разрушенную амбразуру, подправили стенки траншеи, примыкавшей к блиндажу. Виктор не меньше моего переживал гибель друзей. Дня два он что-то писал в школьной тетради, вынутой из вещмешка. На мой вопрос, что он пишет, отмалчивался.

Людей у нас становилось все меньше. Приходилось быть во всех ролях.

Послали нас, четверых (без Виктора), в разведку. Нужно было разузнать огневые точки врага в деревне по соседству. Отсюда фрицы вели минометный огонь по нашей передовой.

Вышли перед рассветом с проводником из разведгруппы. Вначале шли по просеке, затем свернули в сторону.

- Здесь минное поле, - предупреждал проводник. Недавно один из наших случайно зашел и подорвался на нем.

По лесу дошли до опушки. Между деревьев, метрах в двухстах, увидели крыши деревенских изб, где засел враг. Из трубы крайней к нам избы ветерком доносило печной дым. Запах печеного дразнил обоняние. Сглотнув слюну, я посмотрел на дым и на миг представил мать со сковородником у горящей печки и сковородку с пышной, подрумяненной лепешкой…

Треск автоматных очередей вернул меня в мир действительности. Я тоже дал очередь, целя в дымовую трубу. И пала казавшаяся сказочной тишина.

Фрицы не задержались с ответом. Они открыли огонь сразу из трех пулеметов и минометной батареи. Прекратив стрелять, наш проводник-разведчик делал на карте пометки. Постреляв еще некоторое время, мы начали отходить. Задание было выполнено.

От разрывов мин с грохотом и треском упала береза. Осколком тяжело ранило в грудь самого рослого разведчика. Вытащили его на тропинку. Она была неровной и узкой. Нести по ней раненого было невозможно.

Я отправился в деревню за волокушей. А на обратном пути угодили на то самое минное поле, о котором говорил проводник.

В это время шедший по другой тропинке десантник закричал мне:

- Куда прешь? Не видишь, здесь мины!

Бросило в жар, а потом в озноб. Рядом лежало тело погибшего ранее десантника - без ног. Вмиг понял все. Закрыв глаза, чтобы не видеть оторванных ног убитого, какое-то время отрешенно ждал взрыва. Потом открыл глаза и посмотрел под ноги. Возле самых ступней росли «кустики». Рукой можно было до них дотянуться. Теперь-то я видел, что они неживые.

Я ругал себя за поспешность, из-за которой вынужден стоять здесь, а там ждет, истекая кровью, раненый товарищ. До него всего несколько шагов, но каждый длиною в жизнь. Рядом со мной бесполезно стояла волокуша, а за ней, по нетронутой пороше, отчетливо выделялись следы моих ног. Обратно надо было идти только по своим следам! Сделал шаг, другой. Не выпуская из рук поводка, прошел по волокуше и, пятясь вместе с ней, сошел с минного поля.

Положив раненого на волокушу, довезли до медпункта. Военфельдшер бережно склонился над крылатником, разрезал ему рукав куртки и сделал в руку укол.

Раненый очнулся, оглядел всех затуманенным взглядом и тихо, но внятно произнес: «Все, отжил!» И, не проронив больше ни слова, умер.

Когда я возвращался к себе в траншею, у самого блиндажа треснул винтовочный выстрел, и разрывная

пуля снайпера впилась в снежный бруствер впереди меня, подняв фонтанчик снега. Я нырнул в блиндаж.

- Вот зверь, минуты не даст покоя, - выругался Виктор и дал длинную пулеметную очередь.

- Черт с ним, оставь его, когда-нибудь доберемся до него, - остановил я Виктора.

- Как разведка прошла?

- Плохо!

Я рассказал все, как было.

- Ну и разиня же ты! - только и сказал Виктор.-А, я-то от него сочувствия ожидал. - Я все удивляюсь, какой-то ты неубиваемый! Ни бомбы тебя не берут, ни пули, ни мины. Не сердись, извини меня…

- Чем философствовать, лучше за обедом сходил бы.

- Где твой котелок?

Я полез в вещмешок за котелком. Когда извлек его на свет, на моем лице появилась, видимо, очень кислая мина, так как Виктор тоже сморщился. Котелок в трех местах был пробит пулями. Рваные края дыр отсвечивали серебром. «Здорово прострочило».

- Миша, не тужи! Я тебе другой достану. У меня есть лишний, трофейный, на всякий случай припрятал.

Снайпер по-прежнему не давал нам покоя. Один десантник был им ранен в плечо, едва только приподнялся над траншеей. И на меня не раз глядело чёрное незрячее око винтовочного ствола снайпера, когда по вызову ком-роты или комбата приходилось идти на НП или КП. Но у меня был уже опыт в таких делах. Всей спиной и затылком, когда делал перебежку, ощущал я наведенный на меня ствол. И когда должен был уже грянуть роковой выстрел, я падал на дно траншеи. Вслед запоздало свистела пуля. Так было не однажды.

Но нашлась управа и на снайпера. По отблеску оптического прицела мы обнаружили его. Он прятался за толстым стволом березы, метрах в пятидесяти от нас. Винтовочные пули не пробивали березу, и подступиться к ворогу было трудно. Березу могла пробить только пуля из бронебойного ружья.

Обратились за помощью к бронебойщикам. Они поначалу возмутились.

- Чтобы мы на какого-то паршивого фрица бронебойные патроны тратили? Слишком много чести…

- Это не простой фриц, а снайпер,- убеждали мы их. - Он Ивана Климачева убил, а сегодня еще одному плечо прострелил. Смотрите, он и до вас доберется,- пригрозили мы.

Этот довод помог. Они согласились с нами. Под покровом ночи переправили ружье и расчет ПТР в наш снежный блиндаж. Для ружья в блиндаже перед амбразурой мы соорудили постамент из застывших трупов.

Наступило утро, а вместе с ним и тишина. Немцы в эти утренние часы занимались туалетом и завтракали: Мы тоже. Покончив с завтраком, показали бронебойщикам березу. Они стали наблюдать за ней через амбразуру.

- Смотри, смотри! Сверкнуло, - шепотом проговорил один из них.

- Где?- переспросил другой.

- Да вон! У корня справа.

- Теперь вижу. Ишь куда запрятался! Сейчас мы ему покажем. Жаль вот только в березу стрелять. Красивое дерево!

- Хватит тебе сантименты разводить, стреляй, пока еще фриц ни о чем не догадывается!- недовольно сказал второй номер бронебойки.

- Прости, родная.- И, еще нашептывая что-то ласковое, первый номер приладил к плечу приклад ружья и старательно стал целиться.

Гулко ударил выстрел. Береза вздрогнула, и с ее веток посыпался иней. Ударил еще выстрел. На миг наступила тишина. И тут же взорвалась воем мин и грохотом взрывов. Снайпер больше не беспокоил нас. Вздохнули свободнее.

Траншейная жизнь в Дубровке была довольно скучной. По целым суткам вели наблюдение за противником, а он за нами. Мелькнет в траншее каска или спина - стреляешь. Зазевался сам - стреляют фрицы. Нам больше нравился другой маневр: свалиться с неба, разгромить, уничтожить и исчезнуть. Но приказ есть приказ, и мы обязаны были его выполнять.

- Товарищ комиссар,- обратился я однажды к Васильеву, - объясните нам, почему мы действуем не как десантники, а как обыкновенная пехота?

- А мы и есть пехота, товарищ десантник, только крылатая. Нас забросили в тыл, чтобы уничтожать врага. В этом наша главная задача. Нами освобождены уже целые районы и уничтожено немало гитлеровцев. В этом наша помощь войскам основного фронта, моральная поддержка советским людям Смоленщины. Мы лишаем вражеские войска свободы маневра резервами, которые, не будь нас здесь, они могли бы перебросить на другие фронты. Громим железнодорожные станции, рвем коммуникации, нарушаем связь. Одним словом, ставим палки в колеса их военной машине.-

- А на Большую землю еще не скоро вернемся? - задал комиссару вопрос кто-то из десантников.

- Что, по мамке соскучился или зазноба осталась? - задал в свою очередь вопрос Васильев.

- Тоже скажете, товарищ комиссар, я просто так, для интереса, - смущенно ответил спрашивавший.

Мы рассмеялись.

- Вернемся, обязательно вернемся!

Простые и доходчивые объяснения комиссара рассеяли все сомнения и помогли понять, почему мы действуем именно так, а не иначе.

Комиссар говорил с нами доверительно, ничего не приукрашивая и не сгущая красок. Говорил, как с людьми, которые хорошо осознают значение поставленной перед ними задачи. Я понимал, что комиссар не агитирует нас, а делится с нами своими мыслями и соображениями. Этой простотой и человечностью он и завоевал наши сердца.

Шли. бои, сменяясь короткими передышками, шла и весна, подчиняясь своим, неподвластным людям законам.

* * *

Наступил апрель.

Выполняя приказ, мы надежно удерживали занятые рубежи, готовые в любую минуту к совместным действиям с войсками 50-й армии по выполнению нашей общей задачи - прорыва фронта и захвата Вязьмы.

Но войска армии почему-то не предпринимали решительного наступления, и это сказывалось на нашем положении не лучшим образом.

Мы находились в гуще вражеских регулярных армий, хорошо вооруженных и обеспеченных, и нам приходилось действовать в очень сложных и трудных условиях.

Гитлеровцы предпринимали все, чтобы разделаться с нами. Поэтому мы прибегали к широкому маневру, взаимной выручке и внезапным, ошеломляющим ударам по объектам фашистов. Форсированные марши и многокилометровые броски были нам не в диковину.

Мысль, что так нужно для дела, для победы, поддерживала наши силы, когда казалось, что их уже не оставалось.

Если требовала необходимость и обстановка, с ходу кидались в бой, в лютой ненависти к врагу. А потом снова марш и снова бой в другом, противоположном для противника месте. И ничто не могло нас остановить: ни пурга, ни мороз, ни весенняя распутица.

Весна, не считаясь ни с чьими планами и стратегиями, широким фронтом шагала по земле. Под лучами солнца снежные стенки траншей оседали. На дне появились лужи. Нельзя было ни встать, ни сесть. Сядешь - вымокнешь, приподнимешься - стреляют… Приспосабливали для сидений амуницию, брошенную немцами при бегстве из траншей: шинели, каски, противогазы.

Звонкая капель, перекликаясь, с журчанием ручьев, тревожила душу неизъяснимой тревогой. Весна раскрыла тайны зимы. Все, что раньше было скрыто от глаз под снегом, оттаивало и обнажалось во всей своей неприглядности: трупы, воронки от мин и бомб, черные пожарища на месте бывших домов. Среди этого хаоса, разрушения и смерти весна и все живое деятельно готовились к созиданию, согласно извечному и нерушимому закону матери-природы. Хоть и не было мира под солнцем, весна оставалась весной. Солнце, яркое и теплое, не скупясь на ласку, грело щеки, припекало спину. Звенели голоса оживших синиц, запах разогретой хвои волнами доносило до нас из леса.

С какой грустью вспоминали мы погибших друзей! Весна была уже не для них. Гнев и ярость поднимались во мне с удвоенной силой. В одну из таких минут взял я в руки «дегтяря» и начал бить по вражеской передовой длинными очередями. Это было что-то безотчетное, неосознанное и неподвластное воле. То ли в отместку, то ли просто так фашисты обрушили на наш «блиндаж» настоящий шквал минометного огня. Черно-серая завеса из снега и земли скрыла от нас и солнце, и небо, и лес.

Рядом со стенкой рвануло, что-то тяжелое обрушилось на меня, и все исчезло.

Первое, что увидел, когда пришел в себя, было злое лицо Виктора. Стоя на коленях, он ругался, сбрасывая с меня лопаткой снег. Взрывов не было слышно. Я сделал усилие приподняться, но ноги были плотно придавлены отвалившейся массой снега. Как я понял, на меня обвалилась стенка «блиндажа».

- Раздышался, Аника-воин,- сердито сказал Витя, заметив мою попытку подняться. - Прыткий уж больно!.. Я тебе-по-хорошему хочу сказать: уймись, не то беду накличешь на мою и свою голову. Вот доложу ротному, он тебе покажет…

Что должен был показать мне ротный, Виктор не успел досказать… Снова завыли мины и забухали взрывы. В порыве признательности и доброго чувства к другу, последнему из нашей когорты, я сказал:

- Витя, не могу я! Не могу дождаться, когда уйдем отсюда! Они все время стоят передо мной…

- Наверное, уже скоро, - обнадежил он меня уже с теплой ноткой в голосе.

В конце декады наш батальон (числом не больше, роты) ночью оставил Дубровку. Отход наш прикрывали партизаны из отряда Жабо. Двое суток без маковой росинки во рту шли по лесу. Куда и зачем, я не имел понятия. Солдату об этом знать было не положено. Но кое-что о замыслах командования до нас дошло. Мы двигались к линии фронта. Все думали: на прорыв!

На коротком привале поделился своими мыслями с Витей.

- Честно говоря, нелегко будет, даже если нам помогут с той стороны. Измотались мы здорово. Видишь, какое месиво вокруг: снег, вода, вода и снег…

В этом он был прав. Очень тяжело всем приходилось. Силы были на пределе, и непонятно, откуда они у нас еще брались. Война в тылу - нелегкое занятие.

Запоздавшая весна брала свое. Тропинка, которую проделывали впереди идущие, вскоре же заполнялась, водой. Шли, стараясь не зачерпнуть за голенища сапог (их нам два дня назад доставили с Большой земли). Приходилось совсем плохо, если на пути попадались низины и ложбины. Бурные вешние воды текли по ним и несли хворост, поленья дров и целые бревна. Шли и мы в этом потоке не по одной сотне метров. Вода доходила до пояса и выше, сжимая тело холодным обручем. Выйдя из очередной ложбины или низины, выливали воду из сапог и шли дальше. Вид у всех был ужасный. Прокопченные до черноты, в прожженных куртках, увешанные оружием, мы походили больше на лесные привидения, чем на десантников.

Шагая вместе со всеми, я нес на плече пулемет. Тихо плескалась под ногами вода. По лесным полянам, мимо берез и сосен, змеилась водяная дорожка. Что-то теплое и липкое обнимало сознание мягкой скорлупой забытья. Мне начинало казаться, что иду я вовсе не по раскисшему снегу, а по звонкому прозрачному ручью деревенского оврага: посвистывают кулички, летают, вода леденит ноги, а я иду и иду. Устал, и идти дальше нет сил…

- Мишка, держись, не падай! - сквозь дрему донесся до меня голос Виктора. Он поддерживал меня за руку.

- Гляжу, повалился, еле успел поддержать. Уснул, что ли?

- Уснул, - через силу ворочая языком, проговорил я и снова шел вперед, не чувствуя окоченевших от холода ног.

Потом опять все уплыло, и снова я перестал ощущать окружающий мир. Исчезли шедшие впереди десантники, деревья.

Мы несли мины для тяжелого батальонного миномета, перевязанные попарно парашютными стропами. Каждая мина весом в несколько килограммов. Они, как огромные груши, висели перед глазами, на спине идущего впереди товарища. И тоже исчезли.

Одна за другой появлялись и исчезали перед глазами виденные когда-то, давно и недавно, картины.

…Масленица в деревне.

Светит в небе луна в ореоле огромного круга, горят снопы соломы, гремят ружья…

Шумно и весело. Подражая взрослым, мы - человек шесть мальчишек - собрались днем в гости к своему сверстнику Леке, который жил через улицу. Его отец, по прозвищу Кавляга, был первейшим шутником и балагуром на все село. Дверь нам отворила бабушка Большуха, мудрая и добрая старуха. Лека сидел за столом и ел блины с сытой на меду. Подобревший от первача Кавляга сидел тут же, на скамейке, блаженно улыбаясь. Увидев нас, заулыбался еще шире.

- Парнишки, садитесь за стол, блины будем есть! Марфа, ставь еще сыты и блинов! - расщедрился он.

- Сейчас принесу, Аркадий Федорович! - ответила та.

Сняв только шапки, мы прямо в пальто тесно уселись за стол. Появилась тетка Марфа с горой блинов и блюдом сыты. Наша братия все съела за минуту. Сидим, вертим ложки в руках, облизывая, ждем еще. Кавляга как-то загадочно и хитро посмотрел на нас и спрашивает елейным голоском: «Наелись ли, дорогие гости?»

- Нет! - раздалось наше дружное в ответ.

- Хорошо, посидите! Сейчас еще угощу.

Пошел зачем-то в сени, оставив дверь открытой. Вернулся .быстро, с ременными вожжами в руках. Мы, как увидели вожжи, проворненько выскочили из-за стола - и к двери. На пороге кто-то растянулся. Получилась куча мала. Потирая синяки и шишки, унося ноги, выскочили на улицу, оглядываясь на сени… Споткнувшись, я падаю в снег. Что-то больно ударяет меня по спине…

Открываю глаза. Лежу на краю тропинки. Ноги и приклад пулемета купаются в воде, вещмешок съехал на бок, а возле головы, вдавившись в снег,- хвосты мин с ажурным оперением. На взрывателях не было предохранительных колпачков. Потерялись они, видимо, еще при выгрузке из самолетов. Мины могли бы от удара взорваться.

- Опять уснул, - незлобно ворчал Витя, стоя возле меня.

С его помощью молча поднялся сначала на четвереньки, а потом на ноги.

Всем было тяжело, но ни одной жалобы, ни одного упрека не слышали от нас командиры, делившие с нами все трудности и лишения.

На исходе вторых суток услышали треск пулеметов, стрекот автоматов, а в промежутках - разнобойные винтовочные выстрелы. Высланная вперед разведка доложила: «В километре отсюда ведут бои с фашистами за деревню Буду десантники восьмой бригады». Командир батальона Смирнов приказал приготовиться к бою и осторожно двигаться к деревне.

Освободившись от мин, мы вышли к крайним избам. От ближайшей к лесу поднимался дым, но огня не было видно. Как в кинокадре, перед нами промелькнули три фрица в касках и исчезли, заскочив за угол. Когда мы добежали до избы, фрицев и след простыл.

Выстрелы раздавались на другом конце деревни. Соблюдая осторожность, стали продвигаться к ее центру. Я снял пулемет с плеча, чтобы вставить диск. Что-то случилось с защелкой. Витя «тихонько» нажал на нее прикладом, она отлетела. Перед боем кроме пулемета и гранат другого оружия у меня не было.

Взяв по гранате в каждую руку, побежал вперед, двигаясь перебежками по огородам от избы к избе. По пути наткнулся на убитого фашиста, лежавшего на спине с винтовкой поперек груди. Упрятав гранаты в сумку, я вооружился оружием врага. Запястье руки коснулось холодного и скользкого. Посмотрел - кровь. Красными, как клюква, каплями выступала она на зеленом сукне шинели фрица. Пальнув из винтовки для пробы, вынул из патронташа убитого несколько обойм и перебежал за угол ближайшей избы. Здесь уже стоял Виктор.

Метрах в пяти от угла, на виду у фашистов, сидел на коленях, словно живой, младший лейтенант из 8-й бригады. На его виске ярко выделялся сгусток запекшейся крови.

От соседней избы к нам подбежали еще двое десантников с комиссаром Васильевым. И надо же такому случиться! Из троих вражеская пуля выбрала его. С Виктором мы подхватили комиссара, затащили его за угол и уложили на снег. Задыхаясь, наш наставник прошептал: «Прощайте! Умираю. Отомстите за меня!»

Это были его последние слова. Пораженные горем, мы словно окаменели на какое-то время и молча смотрели на своего комиссара.

Оглушительный взрыв и сверлящий звук осколков привели нас в чувство. Крик ярости и боли вырвался из наших глоток. Мы бросились вперед с одной мыслью-. отомстить.

Я бежал, стрелял, падал и снова бежал. Свистели пули, падали раненые и убитые десантники…

Мы остановились возле избы без крыльца и сеней (на дрова их гитлеровцы, видимо, разобрали), соображая, как безопаснее открыть дверь, чтобы не попасть под огонь засевших в избе фашистов. Неожиданно дверь, словно бы сама собой, раскрылась. На пороге появилась девочка лет восьми, простоволосая, в одном платьице. Учащенно дыша, мимо нас пробежали трое десантников и с ходу бросились к двери. Автоматные очереди опередили их. Девочка, успевшая перешагнуть через порог, раскинув руки и глядя на нас испуганно-удивленными, как лесные колокольчики, глазами, упала на снег. Десантник, бежавший первым, схватившись за живот, со стоном упал рядом. Открыв огонь по двери, мы ворвались в избу. Здесь, на полу, скорчившись, валялся убитый гитлеровец, второй остервенело рвал из окна раму. Из подполья доносился плач и крик женщины, по-видимому, матери девочки: «Пустите, пустите меня к ней!» - кричала она безумным голосом. Совершившееся на глазах злодейство затмило и наш разум. Оторвав от рамы фашиста, мы выволокли его на улицу и принялись бить прикладами, забыв, что в руках у нас не дубины, а оружие, из которого можно стрелять.

Пришли в себя только тогда, когда гитлеровец перестал шевелиться. Опомнившись, подошли к раненому десантнику, но наша помощь ему была уже не нужна. Женщины (выбравшиеся, видимо, из подполья) внесли тело девочки, доносились душераздирающие крики и рыдания.

А бой шел с неослабевающей силой. Он властно звал нас вперед и только вперед!

Заменив вражескую винтовку на автомат убитого десантника, я вместе с товарищами По оружию снова рванулся в атаку. Делая очередную перебежку, свернул за угол сарая и чуть не наскочил на двух фрицев. Они лежали, спинами ко мне, за ручным пулеметом и строчили по десантникам восьмой бригады. От неожиданности остановился, а потом отскочил обратно за угол. Немцы ничего не заметили. Достав гранату, швырнул ее в них. Раздался взрыв, и пулемет смолк. Шаг за шагом мы продвигались вперед, занимая избу за избой. Гитлеровцы, бросая оружие и снаряжение, бежали.

Глядя на взволнованные лица десантников, я с нежностью подумал о милых моему сердцу крылатниках, о силе их, духа,, с какой они были в несколько раз сильнее врага.

Виктор в этом бою отличился. Он лично уничтожил снайпера, от пули которого погиб наш боевой комиссар. В доказательство принес снайперскую винтовку со множеством выжженных на ее прикладе знаков паучьей свастики. Принес и вдребезги, на наших глазах, разбил об угол избы и прицел, и винтовку, чтобы и следа не осталось от фашиста.

После гитлеровцев остался продовольственный склад. В пристройке к складу обнаружили кухню с горячим гороховым супом. После двухсуточного голодания он пришелся нам очень кстати.

Запасов продовольствия хватило всем. Остатки раздали жителям.

В бою за Буду наши костромичи Володя и Женя были ранены: один в ногу, другой в руку. Больше я их уже не встречал.

Сразу же после боя мы ушли из деревни. Успели вовремя, так как вслед за нами налетели фашистские самолеты и превратили селение в пепелище.

В лесу, недалеко от деревни, по приказанию комбата саперы, используя тол, выкопали братскую могилу. Застыли в скорбном молчании ряды десантников, протяжно свистел в вершинах деревьев весенний ветер, как будто вместе с нами прощаясь с павшими в бою нашими боевыми товарищами. Комиссар батальона произнес короткую траурную речь.

- Прощайте, дорогие наши товарищи, верные боевые друзья! - сказал он. -Вы пали, защищая Родину. Мы клянемся вам быть достойными вас и биться с врагами до последнего дыхания!»

- Клянемся, клянемся, клянемся! - трижды повторили мы под троекратный ружейный салют.

Наш ротный комиссар был настоящим человеком - коммунистом в самом высоком смысле этого слова. В нем жила великая вера в наше общее дело - дело разгрома врага.

Церемония похорон произвела на нас сильное впечатление. Такая возможность похоронить павших с почестями у нас представилась впервые.

В лесу находились три дня. Снег таял, и вода день ото дня прибывала. Наше командование что-то решало и вело переговоры по радио с Большой землей. Мы же занимались своими личными делами: обменивались трофейными сувенирами, делились новостями и знакомились с земляками из восьмой бригады. В их составе был один немец-перебежчик.

- За «языками» с разведчиками ходит, - пояснил мне Виктор. - Родителей-коммунистов у него гестаповцы замучили, вот он и воюет с нами за лучшую свою долю, за новую Германию.

- А я думал, у них все фашисты,- удивился я услышанному.

Утром на четвертый день всей бригадой, побатальонно, снова отправились в путь, параллельно линии фронта, по лесной глухомани и бурелому лесных завалов и засек. На пути попадались места, где лес был повален, словно бурей. Огромные сосны и ели в беспорядке громоздились одна на другую. Казалось, что среди вывороченных корневищ вот сейчас покажется избушка на курьих ножках и баба-яга с железной клюкой.

Учебная полоска препятствий, которую мы преодолевали во время занятий, там, дома, была безобидным макетом по сравнению с этим завалом. Шли друг за другом, перелезая через деревья или, пролезая под ними на четвереньках. Если не удавалось ни пролезть, ни перелезть, шли по стволам, опираясь на длинные шесты. Случалось, что, споткнувшись, кто-нибудь летел в ледяную купель, с треском ломая сучья. Остальные незлобно шутили, глядя, как упавший «принимает ванну» и на чем свет стоит клянет Гитлера и всех его приспешников. Под горячую руку пострадавший не щадил и шутников, влезая с их помощью на ствол поваленного дерева.

Шли несколько суток. Однажды на рассвете с востока заговорили тяжелые орудия. Дохнуло близостью Большой земли.

- Ускорить движение! - волной пробежала по нашей цепочке команда.

Но и без нее, почуяв близость дома, мы шли в полную силу.

Лес скоро поредел, и мы вышли на опушку, как раз напротив Зайцевой горы.

Поспели вовремя. Наши действительно наступали. Но это были не войска основного фронта, а конники Белова, которые действовали в тылу врага с декабря месяца. Спешившись, они атаковали фашистов с тыла, под грохот частых разрывов мин и снарядов.

- В атаку… Ура! - первыми устремились вперед и наши командиры.

Мы бросились за ними. За что-то зацепившись, я со всего маху грохнулся на землю. Кубарем перевернулся через голову, но тут же поднялся и в несколько прыжков нагнал атакующих десантников. Наши, с той стороны фронта, находились от нас на зрительную видимость. Казалось, еще одно усилие, и цель будет достигнута. Но тут словно разверзлась огнем земля. Ревя моторами, сверкая вспышками выстрелов, навстречу вынеслись фашистские танки, а с неба одновременно обрушили на нас удар «мессеры» и «юнкерсы». Мы все рассчитывали, что вот сейчас последует контрудар наших с той стороны. Но, видимо, 50-я армия (а это опять была она) не имела на это сил. Без поддержки фронта наша атака захлебнулась. Теряя десятки убитых и раненых, мы отступили в лес, унося в сердцах горечь поражения.

Тяжело было переживать неудачу, в которой не было твоей вины. Еще тяжелее было думать о тех, кто за эту неудачу заплатил своей жизнью.

Отбив атаку, фашисты нас не преследовали. Получив очередную боевую задачу от командования бригады, наш батальон снова, в который раз, отправился в путь. Надо ли говорить, что настроение наше было не самым лучшим. Быть на пороге дома и уйти ни с, чем? Кому это может доставить радость?

Шли, сцепив зубы, в каком-то яростном ожесточении, не давая себе передышки. Вечерние сумерки опустились на землю, когда мы снова вышли к линии фронта, к деревне Аскерово. С ходу попытались захватить ее и прорваться к своим - не удалось. На нас обрушился огонь тяжелых пулеметов, минометных батарей и танков противника, вкопанных в землю.

Отошли.

На следующую ночь сделали вторую попытку - и снова неудачно. И тогда мы ушли от фронта в глубь лесов. От всего взвода йас осталось пять человек, шестым был Савченко - помощник командира второго взвода, где, кроме него, никого не осталось. Во время второй попытки захватить Аскерово осколком мины ему перебило ногу. Худшего нельзя было и придумать. Все движимое и недвижимое нам приходилось переносить на собственных плечах. Самодельные носилки с ранеными несли четыре или шесть человек. Несли по затопленному вешней водой лесу. Иногда на километр пути не попадалось ни одного островка, на котором можно было бы передохнуть.

Тяжелее всех во время марша приходилось раненым. Наш сержант Юрий, раненный в живот осколком мины, все просил своего друга, сержанта Андрея, который его нес: «Андрюша, дай водички попить, всего один глоточек, дай!» Сержант уговаривал его:

- Тебе нельзя, потерпи! Ночью по радио вызовут санитарные самолеты и отправят всех раненых на Большую землю. А там, в госпитале, сестренки в два счета тебя да ноги поставят!..

Когда вышли на сухое место, носилки с ранеными опустили на землю. Андрей хотел поправить руку сержанта, свесившуюся с носилок, но тут же выпустил ее.

- Умер, - проговорил он.

Копая ножом могилу, он вместе с нами, смахивая слезы, тяжело вздыхал. Все жалел, почему не дал другу напиться воды перед смертью. С трудом мы выкопали неглубокую могилу и без громких слов похоронили нашего сержанта, нашего друга, нашего «Садко» из Новгорода.

Гибель командира-друга была для меня не менее тяжелой, чем потеря Александра и Ивана. Несгибаемым, большой души человеком был наш «Садко», и всем было по-человечески жаль его. Постояв немного возле свежей могилы, продолжали путь. Через несколько десятков метров безымянный бугорок скрылся из глаз.

Виктор, я и еще двое десантников из третьего взвода несли пулемет «максим» с коробками лент. Несли попеременно: то ствол, то станину (станина весом 32 кг, ствол - 20 кг). Из сил выбившись, отстали.

Стемнело. В темноте спотыкались о корни, цеплялись за сучья. Если бы в то время на головы фашистов сыпалось столько же мин и бомб, сколько наших проклятий, война закончилась бы значительно раньше.

Часов в шесть утра добрались до деревни Богородское (километров 30 от Аскерова). Здесь разместился наш батальон. От деревни ничего не осталось, кроме баньки. Редко удается помыться в бане солдату, находящемуся не во вражеском тылу, а нам, десантникам, всю зиму баня только во сне снилась. И как же мы были довольны, когда наш старшина устроил нам баню - в прямом, а не в переносном смысле.

Когда в очередной партии желающих помыться мы с Виктором подошли к предбаннику, нас обдало уже позабытым банным духом, от ощущения которого заныло до крови расчесанное, давно не мытое тело. Из клубов пара ежеминутно открывающейся двери появлялись разомлевшие и раскрасневшиеся десантники. С шайками в руках они бежали к ручью и, зачерпнув воды, окатывали друг друга под веселый гогот. Слышались шутки, соленые присказки, как будто и не было тяжелых кровопролитных боев, смертей, изнуряющих маршей и переходов.

Приподнятое настроение десантников я не берусь объяснить. Может быть, они радовались выдавшемуся теплому дню или тому, что уцелели наперекор всем расчетам и прогнозам и теперь могут мыться в бане и шутить. Или, может быть, тому радовались, что прошел слух о скором возвращении на Большую землю, хотя все, конечно, могло оказаться просто мечтой. Мы быстро разделись, взяли в руки по портянке (мочалок и мыла не было) и принялись золой тереть друг другу спины, поддавать пару и плескаться, как расшалившиеся дети.

После помывки, просушки и прожарки одежды над каменкой - до вечера отдыхали, греясь на солнышке. Ночь провели как обычно - под открытым небом. На другой день, во второй половине, пришел военфельдшер и от имени комроты попросил Цветкова выделить ему людей на переноску раненых из соседней деревни на аэродром.

- Придется, видно, вам, Зайцев со Смирновым, идти, некого больше послать, - попросил нас комвзвода. Не приказал, а именно попросил. Солдаты хорошо знают, что просьба командира - это особое, не записанное в уставе доверие, не оправдать которое просто невозможно, как невозможно не выполнить приказ. Кроме нас со всей роты набралось еще человек шесть. Пока шли до деревни, всех святых помянули. Дорога была - не дорога, а сплошное море грязи и воды.

Я шел и не переставал думать о том, как мы понесем по такой дороге раненых. А если еще и тяжелых?

Придя в деревню, зашли в первую же избу. В ней находилось несколько женщин и один пожилой мужчина. Поздоровавшись, остановились у порога.

- Проходите, садитесь на скамейку, - предложил хозяин.

По траншейной привычке устроились на полу, положив автоматы на колени.

- Есть, наверное, хотите, - заспешили женщины и поставили на стол две миски щей, хлеба и картошки.

Мы отказаться не посмели и, не выпуская из рук автоматов, уселись за стол. Пока ели, женщины стояли тут же. Со смешанным чувством любопытства, восхищения и бабьей жалости смотрели они на наши исхудавшие мальчишеские лица. От их участия и горячих щей на душе стало как-то уютно и тепло.

Оставив нас после еды отдыхать в избе, военфельдшер пошел выяснить относительно раненых. Ходил он недолго. Раненых, оказывается, уже отправили на аэродром. Нам ничего не оставалось, как вернуться обратно. Распростившись и поблагодарив гостеприимных хозяек, вышли за калитку. На оттаявшей завалинке избы сидел седобородый дед, одетый в облезлый овчинный полушубок и такую же шапку. Дед щурился на солнышке и курил «козью ножку» в палец толщиной.

- Здравствуй, дедушка! - поздоровались мы с ним.

- Здравствуйте, внучики, здравствуйте, - закивал он головой.

Рослый десантник, хитро подмигнув, подошел к нему поближе и, стараясь упрятать басовые нотки, попросил: - Дедусь, не найдется ли у вас махорочки на затяжку?

- Как не найтись, детки, найдется. Для вас, наших защитников, ничего не жаль, - говорил дед, доставая кисет. - Его, супостата, бейте только крепче, чтоб забыл дорогу в Расею! - старческим, но еще не потерявшим силу голосом просил нас ветеран, побывавший, наверное, и сам не на одной войне.

- За табачок, дедушка, спасибо, - поблагодарил его находчивый десантник,- а насчет фашистов - били и будем бить, пока живы, несмотря на то, что и нам перепадает, - добавил он.

На околице деревни нам повстречался толстенький и рыжий десантник с лицом, что твое лукошко. В поводу он вел лошадь» рыжую, как и сам.

- Кому война, а кому мать родна, - усмехнулся все тот же рослый десантник, глядя на «тыловика».

- Здорово, фронтовички! - расплылся тот в улыбке. - Прямо-таки до зубов вооружились, даже боязно подходить к вам.

- Завидуешь - иди на передовую! Она давно по тебе плачет, - предложил ему Виктор.

- Где приказано, там и служим, - нисколько не обидевшись, добродушно рассмеялся тыловой «трудяга».

- А что, не найдется ли у вас трофейного пистолетика в обмен на махорочку? - не переставая улыбаться, спросил он.

- Чего нет, того нет,- со вздохом ответил военфельдшер, заядлый курильщик.

- Эх вы, а еще на «передке» безвылазно, - разочарованно упрекнул нас любитель «сувениров».

Потом решительно полез в карман куртки.

- Берите так, сочтемся после войны, - протянул он военфельдшеру пачку махорки. И, ничего больше не сказав, зашагал в деревню вместе с рыжей своей лошадью.

- Он хоть и тыловик, а мужик с понятием, что там ни говори, - одобрительно заметил военфельдшер, раскрывая осьмушку ярославской душистой махорки.

Ведя неторопливый разговор, мы беззаботно шли по лесной дороге, не разбирая ни луж, ни грязи. На душе по-весеннему было легко, теплый ветер обдувал наши лица, колыхал ветки деревьев. Так и хотелось раскинуть руки и, словно на крыльях, подняться в небесную синь-даль…

Но что там впереди, за поворотом дороги? Чьи-то голоса?

Мгновение - и не осталось следа от нашей беззаботности и благодушия. Суровые складки пересекли переносицы, холодно-ледяными стали наши глаза, как у солдат, не раз смотревших смерти в лицо. Взведя затворы автоматов, мы в несколько прыжков укрылись за деревьями.

Голоса стихли, но снова раздались уже ближе.

- Фрицы, - не сказал, а выдохнул Витя. .

И верно, из-за леса появилось пятеро гитлеровцев и один штатский - видимо, проводник. Похожий на оголодавшего волка, он шел впереди, втянув голову в плечи, словно ожидал удара. Ощетинившись во все стороны стволами автоматов, враги шли, боязливо озираясь по сторонам. Шли, а смерть уже опускала на их головы свою зазубренную косу.

Пропустив фрицев метров на десять, мы крикнули: «Хенде хох!» Фашисты и не думали сдаваться. Упали на землю (сказывался опыт) и открыли огонь. Мы вскинули автоматы, и разгорелся короткий, не знающий пощады бой. Дубрава наполнилась гулом и грохотом выстрелов, криками фашистов. Пули впивались в деревья, срывали кору, подрубали ветви.

Я стрелял короткими очередями, стараясь не зацепить стоявшего впереди Виктора. С его головы неожиданно, словно сама собой, сорвалась шапка и, дымясь, покатилась по земле. Виктор, обернувшись на мгновение, крикнул что-то и, зло сорвав с пояса противотанковую гранату, бросил ее в фашистов. От взрыва лес словно застонал. Деревья закачались и жалобно заскрипели, как от бури.

Грохот взрыва, эхом прокатившись по лесу, замер вдали. Бой угас, и снова увидели мы небо и солнце, ощутили дуновение ветра, словно и не было только что разыгравшейся кровавой схватки с недобрыми иноземными пришельцами.

Приходя в себя от напряжения боя, мы еще стояли за деревьями, иссеченными пулями, как вдруг на дорогу выскочил находчивый десантник и, словно спохватившись, торжествующе закричал во все горло:

- Ура!.. Наша взяла!

От его баса, казалось, с сосен и елей посыплются шишки.

- Вот это голосок, не хуже чем у Шаляпина! - рассмеялся Виктор и поднял свою изуродованную пулями шапку с земли. Судя по переносной рации убитых гитлеровцев, они, по-видимому, разыскивали наш аэродром, чтобы навести на него свои бомбардировщики. Вовремя обезвредили мы фашистских лазутчиков и, возможно, этим сохранили жизнь тем самым раненым, ради которых и приходили в деревню.

Довольные так удачно сложившейся «прогулкой», мы вернулись на место своего расположения.

Через неделю нашему батальону было приказано отрыть окопы и занять участок линии круговой обороны у деревни Акулово, километрах в трех от Богородского. Немцы находились в полукилометре, в деревне Жуково, на другой стороне безлесного болота, разделявшего нас. С одной стороны болота на другую был перекинут длинный деревянный настил на сваях.

Мы отрыли окопы в полный профиль и, замаскировав ветками, начали обживать эти свои весенние квартиры. Встречали восходы, провожали закаты, слушали птиц в минуты затишья, скрежет осколков и свист пуль, когда фашисты остервенело кидались на нас и кипел бой за малую, но одинаково дорогую для нас пядь нашей земли. Наверное, и забылось бы это Акулово, если бы не один эпизод, участником которого мне пришлось быть.

После полнолуния выдалось, помнится; ясное и прохладное утро. Ежась от сырого тумана, наползавшего с болота, мы без особого энтузиазма наблюдали, как на глазах рождался, во всей своей красе, новый день. Неожиданно из низинки, в которую упирался левый фланг наших окопов, где туман был особенно густ, словно привидения, показались пятеро бородатых мужчин, вооруженных автоматами и винтовками.

«Партизаны», - сразу решили мы, увидев на околышах их кепок алые ленточки. Завязалась дружественная и теплая беседа.

В самый ее разгар с вражеской стороны раздались автоматные очереди и нестройные возгласы. Впереди начали вырисовываться темные пятна, приобретая форму человеческих фигур.

- Да ведь это же фрицы! - воскликнули удивленно партизаны и защелкали затворами. Вместе с нами они встретили гитлеровцев плотным огнем.

Фрицы, по-видимому, проводили разведку боем. Словно поперхнувшись, они разом смолкли и затоптались на месте. Потом с завидной прытью повернули назад и скрылись в тумане, оставив на болоте несколько убитых.

И только собрались мы продолжить беседу, как истошный вопль опять нарушил тишину рождающегося дня.

- Кто-то из «тевтонцев», видимо, в болотное окно угодил, - заметил, прислушиваясь к жуткому крику, самый бородатый партизан.

Не успел он договорить, как завыли фашистские мины и начали рваться в том самом месте, откуда доносился вопль. Минут пять продолжался обстрел, крик после этого больше не повторился.

- Волки - волки и есть! Своих и то не жалеют - бросили, а теперь добили.

- Прямо оторопь берет, как подумаешь, что будет, если они возьмут верх! - проговорил бородач.

- Не бывать этому! Головы все сложим, но фашистов порешим, - горячо и страстно воскликнул самый молодой лесной мститель, с мягким и редким пушком вместо бороды.

Все мы были полностью с ним солидарны.

Побеседовав и покурив партизанской махорочки, проводили дорогих гостей в штаб батальона.

Прошло больше недели. Часть десантников, в их числе и меня, так называемых ветеранов, отозвали из Акулова на охрану штаба бригады. Он находился возле деревни Богородское, в лесу. Мы шли по дороге, пролегавшей по мелколесью меж молодых берез и сосен. Ярко светило солнце, играя лучами в нежной зелени берез. В небе заливались жаворонки, домовито хлопотали черные грачи. От всего этого пахнуло мирным покоем. На короткий миг ушла куда-то война. Но она не забывала напомнить о себе то отдаленным взрывом, то пулеметной очередью или могильным холмиком.

Вот и на этот раз. На повороте дороги стояли два подбитых танка с крестами. Их башни валялись в стороне. Подошли ближе. Стальные чудища были искорежены взрывом. Змеями за ними тянулись перебитые гусеницы. Невдалеке, под лапистой елью, возвышался песчаный холмик. В песок был вбит колышек с дощечкой и надписью на ней: «Их было пятеро. Они погибли, но не пропустили фашистские танки».

Ни имен, ни фамилий. Мы молча постояли несколько минут. Пахло прелой землей, зеленая травка тянулась к солнцу.

Остаток пути шли без разговоров. На место пришли под вечер. Соорудили из веток шалаши, распределили часы суточного дежурства по охране штаба. После трех-месяцев передовой наступившая тишина была непривычной.

Между тем приближался день 1 Мая. Его ждали с нетерпением. В этот день должно было состояться награждение отличившихся. Каждый мечтал быть в числе их. За несколько дней началась подготовка к встрече: чистили и стирали одежду, брили бороды, у кого они росли, стриглись тупыми ножницами. Все хотели быть на высоте в этот день.

В день праздника было общее построение в расположении штаба бригады. Минутой молчания почтили память павших. Потом командир бригады тепло поздравил всех с праздником и пожелал боевых успехов в борьбе с врагом. После торжественной речи было вручение наград и подарков, присланных с Большой земли. По окончании торжества, радостные и взволнованные, а счастливчики с новенькими орденами и медалями на гимнастерках, вернулись в свое расположение.

Прошла неделя после праздника, прошла и вторая. Ночью, в хорошую погоду, над головой шумели наши транспортники: «дугласы» и «кукурузники». Как трудолюбивые шмели, самолеты доставляли с Большой земли боеприпасы, медикаменты, мешки с сухими пайками. Экономя время, летчики часто сбрасывали мешки не приземляясь, с небольшой высоты. «Кукурузники» привозили по два, по три мешка: Выключив моторы, летчики кричали сверху: «Крылатники, принимай сухари!»

Стою я однажды утром на часах, на лесной опушке, за околицей деревни, и дышу «березой». Слышу, тарахтит что-то над лесом. Опять, думаю, рама проклятая летит (этот фашист-разведчик целыми днями, словно привязанный, торчал в небе). Но нет, смотрю, наш «кукурузник» жмет.

- Привет! - крикнул я в небо и замахал шапкой.

Самолет сделал надо мной круг, поднялся повыше и сбросил какой-то темный предмет. Вскоре над ним раскрылся парашют. От самолета отделился второй предмет, и над ним тоже появился белый купол.

«Сухари», - решил я, и побежал к месту, где должны были упасть грузы. Метрах в ста приблизительно.

Пока добежал, оба груза были уже на земле. Вижу: один из грузов зашевелился, поднялся с земли и говорит девчоночьим голосом:

- Стой! Пропуск! - И автомат на меня нацеливает.

Я так удивился увиденному и услышанному, что потерял дар речи.

- Ты-ы-ы… к-к-то? - повернулся наконец у меня язык.

- Пропуск, или стрелять буду! - снова девчоночьим голосом предупредил «груз».

Чисто механически, не придя еще в себя от удивления, я назвал пропуск. После того как в ответ услышал отзыв, подошел к парашютисту, помог ему снять и уложить парашют.

- Откуда? - спросил я.

- Из Москвы, с рацией к вам.

- Ты что, все время по-девчоночьи говоришь? - недоверчиво спросил я.

- А ты что, слепой, не видишь, кто я? - повернулся он ко мне лицом.

Внимательно вглядевшись в стройного и щеголевато одетого (по сравнению со мной грешным) небесного гостя, только тут обратил внимание на нежный овал лица и кудряшки, выбившиеся из-под шлема.

- Теперь вижу, - покраснел я.

- А уж я подумала, одичали вы здесь совсем, людей перестали различать, - сказала смелая девушка не без насмешки, оглядев мою непрезентабельную фигуру.

Что и говорить, привлекательного во мне было мало: худой, в потрепанном зимнем обмундировании, прожженном во многих местах, а главное, в шапке, в мае-то месяце.

Я готов был от смущения провалиться на месте.

Заметив мою неловкость, девушка улыбнулась краешком пухлых губ и попросила:

- Отведи меня к командиру!

- Вон он уже бежит, - кивнул я в сторону леса, откуда показались комвзвода Цветков и еще несколько десантников.

- Товарищ младший лейтенант, задержана радистка с Большой земли.

- Хорошо, в штабе разберемся, а сейчас идите на пост, - приказал он.

Сожалея, что не удалось похрустеть ржаным, поджаристым сухариком и по-настоящему поговорить с такой милой и симпатичной девушкой, я пошел на свой пост.

Нет, не напрасно сожалел я о сухарях. Туго нам приходилось с питанием. По простоте солдатской мы все валили на несчастных интендантов. Как назло, еще и погода вскоре установилась нелетная. Выручала солдатская смекалка: если попадалось перезимовавшее под снегом картофельное поле, ели лепешки из крахмала, если попадалась лошадь, отбившаяся по неосторожности от ротозеев обозников,- ели шашлыки.

Однажды утром нас, человек тридцать (Виктор в это число не попал), послали в засаду на большак, километров за десять от места нашего расположения. По этому большаку, по данным разведки, должна была двигаться колонна автомашин с фашистами и боеприпасами. Командовал нами молодой лейтенант Ильичев из первой роты, окончивший перед войной военное училище в Москве. Десантники роты говорили о нем: мировой лейтенант.

Вышли рано утром, а к полудню были уже на месте. Для засады лейтенант выбрал поворот большака. Па обе стороны дороги, метрах в десяти, был густой лес. В шахматном порядке, с той и другой стороны большака, мы отрыли окопы на расстоянии 20-25 метров один от другого (окоп на три человека). По длине это заняло участок метров сто - сто двадцать. На флангах и посередине этого участка установили по ручному пулемету, а между ними два противотанковых ружья: по одному с той и другой стороны. Окопы хорошо замаскировали зеленью. Метров на сто до и после поворота дороги выдвинули секреты. По сигналу зеленой ракеты мы должны были открыть огонь, а по сигналу красной - отойти. Сбор на лесной вырубке, километрах в двух от засады.

Прошло четыре дня, наступило утро пятого, а фрица и в помине не было. Мы уже отчаялись встретиться, когда из секрета прибежал наблюдатель и сообщил:

- Фашисты едут, машин двадцать или больше.

- К бою! - скомандовал лейтенант.

Все заняли свои места. Я прикинул в руке противотанковую гранату, взвел курок винтовки. Потянулись томительные минуты ожидания. Звенящая тишина и нежный запах берез заполняли все вокруг. Чуть слышно донесся гудящий однотонный звук. Он рос и ширился, вытесняя тишину. Перед моими глазами повис и закачался на паутинке малютка-паучок, смешно перебирая лапками. «К письму или к хорошим вестям», - про себя улыбнулся я.

Из-за поворота дороги, разбрызгивая грязь, медленно выехала первая крытая машина. «Раз, два, три…» - машинально начал я считать. Из некоторых машин раздавались песни подвыпивших фрицев. Когда последняя машина выехала из-за поворота (по моему подсчету, их было восемнадцать), хлопнул выстрел ракетницы и над лесом повисла зеленая. В колонну полетели противотанковые гранаты, забухали противотанковые ружья.

Я бросил свою гранату под радиатор первой машины. На миг присел на дно окопа. Когда раздался взрыв, быстро поднялся. Машина, с развороченным мотором, горела. Горело много других машин. Неповрежденные, пытаясь их объехать, попадали под наш огонь и тоже загорались. Все утонуло в грохоте взрывов и чадящем дыму пылающих машин. Обезумевшие фрицы выскакивали из кузовов и падали под огнем пулеметов, автоматов и винтовок. Я выпускал пулю за пулей в мечущиеся серо-зеленые фигуры врагов.

- За Ваню!.. За Сашу!..

Через несколько минут все было кончено. По сигналу красной ракеты отошли. Черные клубы дыма поднимались за нами над лесом, рвались боеприпасы, сухо трещали патроны. Все было сделано чисто, по-десантному…

Лес день ото дня наполнялся голосами птиц. В ночной тишине булькали ручьи, ухал и жалобно плакал филин, голову кружил аромат берез.

В середине мая наступила полоса дождей. Дождь лил целыми сутками. Жизнь в лесу замерла.

Однообразный и монотонный шум дождя нагонял тоску. Все пропиталось сыростью, под ногами хлюпала вода. Куртки намокли и тяжело давили на плечи.

Здесь, в лесу, состоялась встреча с предателями, которые были посланы фашистами против нас. Одеты они были в нашу форму и вооружены нашим оружием. Предатели жгли деревни, убивали мирных жителей, а попавших к ним десантников вешали. И все это под видом нового десанта, сброшенного якобы для наведения порядка среди партизан и нас, десантников. Когда предатели были распознаны, пощады им не было. Большинство из них было уничтожено нами в перестрелках.

* * *

Дня через два после этого бригада получила приказ двигаться в сторону Дорогобужа. На пути стала Угра. Эта своенравная красавица в мае месяце была особенно хороша. Полноводная и широкая, она стремительно несла свои воды меж обрывистых берегов, покрытых густым лесом. Вековые ели и сосны высоко поднимали свои величавые кроны.

Когда подошли к берегу, из-за леса наползла тучка, ударил первый гром, и пошел тихий теплый дождь. Первый весенний гром всех радует, и наши огрубелые лица просветлели.

Дождь скоро прошел. Напоенный влагой лес благоухал. Омытое солнце в полнеба раскинуло сверкающую всеми цветами радугу. Она красивой аркой, словно воздушный мост, перекинулась с одной стороны реки на другую.

В раннем детстве, когда я еще жил в деревне, мы, мальчишки, считали, что стоит только первому добежать до источника, из которого радуга пьет воду (в чем никто из нас не сомневался), обязательно на этом месте найдешь серебряную ложечку. И вот, когда на небе появлялась радуга, многочисленная наша ребячья ватага (разумеется, из наиболее смелых), шлепая босыми ногами по лужам, неслась к оврагу, где протекал ручей, наивно полагая, что радуга как раз и пьет воду из него. И всегда возвращались ни с чем.

Воспоминание об этом вызвало на моем лице улыбку. Заметив ее, Витя пожал плечами, открыл было рот, намереваясь о чем-то спросить меня. Но в это время зловещие тени фашистских стервятников закрыли солнце. Гул моторов заложил уши. Радуга, словно испугавшись, скрылась за набежавшее облако. Несколько солнечных лучиков упало из-за его темного края в Угру-реку, сверкнув алмазными искрами.

Мы тоже на время укрылись в зеленой чаще. Самолеты, кружась над нами, беспорядочно сбрасывали бомбы. Кружились до тех пор, пока небо не закрыла туча. И только тогда убрались.

Убитых у нас не было, лишь несколько человек получили легкие ранения. В воздухе еще держался гул бомбардировщиков, когда опять зашумел сильный дождь. Самое время было начинать переправу. Саперы к этому времени пригнали из ближайшей деревни несколько плоскодонок, на которых мы и начали переправляться.

Лодки крутило и захлестывало волнами. Набилось в них людей столько, что борта чуть выступали из воды.

А вода в Угре была очень холодная, хотя и после первого грома. Течение в реке было очень сильным, закручивалось в воронки с белыми гребешками. Струи дождя хлестали по поверхности, образуя крупные пузыри. Гремел гром, сверкали молнии.

Пришла и моя очередь переправляться. Рискуя свалиться в воду, с трудом забрался в качающуюся с боку на бок лодку. Только отплыли от берега - лодка накренилась и зачерпнула воды.

Шапками (летнего обмундирования у нас еще не было) начали вычерпывать из лодки воду. Все обошлось хорошо. Все переправились. А тут и дождь кончился. Вышло из-за тучи солнце, все ярко зазеленело и засверкало вокруг. На небе снова появилась радуга.

К нашему изумлению, на той стороне реки из леса выбежала испуганная корова. Подбежала к реке, остановилась, раздувая бока и поводя ушами. Успокоившись, спустилась к воде и стала пить. Несколько в стороне от нее, из зеленой чащи, стрелой выскочил десантник. Он торопился изо всех сил. На миг застыл на берегу, пораженный. Опоздал! Понял это, заметался на берегу, размахивая руками и что-то крича.

Шум реки заглушал его голос. Послать за ним лодку мы не могли. С пробитыми днищами они лежали на дне Угры. Заметив корову, десантник подошел осторожно к ней и погладил. О чем-то подумав, быстро разделся. Связал одежду и почему-то привязал ее к коровьему хвосту, когда надежнее было бы привязать к рогам. Затем с силой толкнул корову сзади. От неожиданности потеряв равновесие, она бултыхнулась в воду и закачалась на волнах, как пустая бочка. Десантник прыгнул следом. Уцепившись одной рукой за рога, другой подгребая, он направлял корову к берегу.

До берега добрались оба. Первым, в костюме Адама, с автоматом на.шее, выбрался, десантник, за ним его спасительница. Но увы… Одежда с хвоста исчезла, лишь сиротливо болталась завязка.

Новоявленный Адам рассмешил всех. Посмеявшись, собрали с миру по нитке и прикрыли его наготу.

Снова в путь. Шли скрытно, цепочкой. Всякие разговоры запрещались. В конце цепочки, верхом на коне, ехал генерал из армии Белова. С какой целью он ехал с нами, не знаю. Вороной красавец конь, с широкой грудью и стройными ногами, осторожно нес седока, словно человек, переступая через поваленные деревья.

Впереди показался просвет. Мы вышли на большую поляну. Здесь обнаружили следы недавнего боя: стреляные гильзы, пустые обоймы.

Цепочка остановилась. Из головы цепочки к генералу подошел подтянутый коренастый лейтенант. Встав по стойке «смирно», произнес:

- Товарищ генерал, разрешите обратиться!

- Обращайтесь!

- Обнаружен предатель. Разрешите приговор привести в исполнение?

Генерал на миг задумался, сурово посмотрел на лейтенанта и так же сурово произнес:

- Разрешаю один выстрел.

Наше движение возобновилось, когда в стороне от нас лесную тишину нарушил отрывистый пистолетный выстрел. Участь предателя была решена.

Над лесом в небе назойливо кружилась «рама». Враги были где-то близко. По радио получили приказ: идти к линии фронта с целью ее прорыва.

Западный фронт, как позднее выяснилось, отказался от ранее намеченной операции по захвату Вязьмы и перешел к обороне. Лишь на отдельных участках происходили ожесточенные бои.

Нас осталось слишком мало, чтобы мы могли продолжать боевые действия против регулярных гитлеровских войск, поэтому нам было приказано всеми оставшимися силами прорываться через фронт и выходить на Большую землю.

Наш десант вписал небольшую, но славную страничку в историю Отечественной войны. На своей шкуре фашисты испытали, что такое советский солдат-десантник. И мы, возможно, сделали бы больше, если бы все удалось довести до конца, как было задумано командованием. Но и то, что нами было сделано, заслуживает внимания. Благодаря действиям нашего десанта и гвардейцев Белова, гитлеровцы не получили зимней передышки и вынуждены были израсходовать на этом участке фронта свои резервы, предназначавшиеся для летнего наступления в сорок втором году.

Как писал позднее в своих воспоминаниях генерал-полковник Белов, против нас гитлеровцы вынуждены были ввести в действие одиннадцать дивизий. Сила немалая, и нелегко было против нее устоять, сковать боевыми действиями, лишить возможности маневра. И как нам ни было трудно, мы стояли и первыми наносили по фашистам удары.

Сколько раз во время наших атак, в темные ночи, слышал я панические крики гитлеровцев, когда в мороз выскакивали они из теплых изб на улицу и полураздетыми бежали, куда глаза глядят, спасая свои жизни. За все злодеяния, которые они творили, не было им от нас пощады. Ненависть врагов рождала еще большую нашу ненависть. Но это была справедливая ненависть. Не мы начали кровопролитие, и не нужна нам была ничья земля, кроме своей. За нее, за сестер и матерей бились мы с захватчиками. И когда кого-то настигала смерть в бою, падали на родную землю отяжелевшим телом, вытянув в последнем броске руки в сторону врага. Падали убитые, живые продолжали выполнять свой долг.

Бригада, получив приказ, двинулась в сторону фронта. Предстояло снова переправляться через Угру, но уже в другом месте. Приободрившись, мы прибавили ходу, строя планы относительно будущего. Но легче было сказать и подумать, чем сделать!

Первые же шаги начались с препятствий: большак преградил нам путь. Как будто и нехитрая вещь - перейти через дорогу, но так может показаться только не сведущему в военном деле человеку. Самую серьезную опасность таит в себе дорога, даже для одиночки, не говоря уже о войсковом соединении. И засады, и налеты авиации - всего можно ожидать на дорожной артерии войны.

Командование бригады, чтобы обезопасить себя от возможных неожиданностей, приняло меры. Нашему батальону было приказано организовать оборону участка дороги, по которому намечался переход.

От батальона нас осталось меньше ста человек. Разделившись поровну, по обе стороны от места перехода устроили завалы из деревьев. Перед завалами установили самодельные мины-фугасы из толовых шашек. Отрыли в неполный рост окопы и заняли оборону.

Я считал, что все эти приготовления - ненужный, напрасный труд. Но и половина десантников еще не прошла через большак, когда метрах в двухстах вывернулись из-за поворота, лязгая гусеницами, два фашистских танка. За ними шли три автомашины с гитлеровцами, для которых встреча с нами, видимо, была неожиданностью. Танки остановились, словно споткнувшись, а потом передний рванулся со всей скоростью на завал, рассчитывая протаранить его. Второй, наоборот, пополз, ведя огонь из орудия по нашим окопам. Для каждого из нас своя жизнь приобрела словно бы второстепенное значение. Некогда было думать о ней. Все так быстро произошло, что и испугаться-то, по-моему, никто из десантников не успел. Укрываясь за брустверы окопов, мы открыли огонь из пулеметов, автоматов и бронебоек.

Под заслоном нашего огня через большак шел и шел живой поток десантников.

Я стрелял по смотровым щелям танков, по перебегавшим гитлеровцам, не замечая летевшей в лицо влажной земли от ответных очередей фашистов и разрывов их снарядов. Грохот боя стоял такой, что нельзя было услышать ни одного слова команды.

Метров за пять до завала под гусеницами первого танка взорвалось сразу два фугаса. Танк конвульсивно дернулся и затих, уткнувшись пушкой в завал. И тут же раздался еще взрыв, где-то там, внутри стального ящика. Башня с пушкой, как ореховая скорлупа, отлетела метров на десять в сторону и, перевернувшись, вдавилась в землю. Дым и огонь столбом взметнулись вверх, охватив весь танк.

Тогда второй сошел с большака и медленно пополз на наши окопы. Под огнем наших пулеметов бежавшие за ним фрицы залегли, но продолжали вести сильный автоматный огонь. Лязгая гусеницами, облепленными землей, выбрасывая клубы синеватого газа из двух выхлопных труб, своей страшной тяжестью танк вдавил в землю, бессильное против его лобовой брони противотанковое ружье с расчетом и, покачиваясь, пополз к следующему окопу. Этот окоп был метров на десять впереди и чуть правее нашего. Двое десантников из третьего взвода, растерявшись, выпрыгнули из него и хотели убежать, но были тут же убиты.

Земля прогибалась под танком, его лязгающие гусеницы рвали и подминали молодую зеленую траву и наползали все ближе и ближе. В смертельной тоске заныло сердце. Огромным усилием воли разорвал я путы страха и, не спуская глаз с танка, нагнулся, чтобы взять противотанковую гранату со дна окопа. Гранаты на месте не было. Удивленный, вскинул глаза на своего друга. Повесив автомат на шею и держа в обеих руках по гранате, он стоял, пригнувшись над бруствером окопа, и неотрывно следил за танком. Жесткое, непреклонное выражение застыло на лице Виктора. Я не успел до конца осознать задуманного им, как он легко выпрыгнул из окопа и, опираясь на локти, пополз навстречу железной громадине.

- Назад? Куда, ты? - закричал я не своим голосом.

Пули вспарывали впереди и позади его землю, а он продолжал ползти. Достигнув окопа убитых десантников, Витя забрался в него и притаился. Десятки наших глаз напряженно наблюдали за ним, даже стрельба стихла. Приземистый и широкий танк, как оползень, надвигался всей глыбой на чернеющий окоп. Когда до танка оставалось метров пятнадцать, Виктор, оторвавшись от бруствера, метнул гранату. Она упала и взорвалась, не долетев.

В каком-то оцепенении я ждал развязки. Вот Виктор снова приподнялся и, размахнувшись, хотел бросить вторую гранату, но танк вдруг сделал рывок и наехал на окоп гусеницей. Пламя взорвавшейся гранаты вырвалось из-под нее. Лопнувшая цепь сползла с траков. Танк повернулся к нам боком на оставшейся гусенице и осел на окопе, остановился, белея крестом. Бронебойщики в два счета подожгли его. По броне танка заскользили извивы пламени, громадина вспыхнула, выбросив фонтан черного дыма и огня. Пламя захватило и окоп.

Ликующий крик десантников вывел меня из оцепенения. Не помня себя, выскочил я из окопа и побежал вперед, выкрикивая страшные ругательства.

Смутно помню, как бежал, стреляя по выпрыгивающим из танка фашистам. Вокруг что-то свистело, упругие струи воздуха касались лица, нарастая, раздавались крики десантников, пришедших к нам на помощь с той стороны перехода. Не приняв рукопашного боя, оставшиеся в живых фрицы бежали на последней автомашине, успевшей развернуться.

- Поджечь грузовики и быстро отходить! Не задерживаться! - неестественно громка в наступившей тишине раздалась команда комроты Чернова.

Два чувства владели мной: чувство гордости подвигом друга и чувство боли от ничем невосполнимой утраты. В числе последних я перешел большак. Перед тем оглянулся назад. Танк и машины продолжали гореть. Чадящие столбы дыма поднимались над ними. А где-то высоко-высоко в небе - звонче и звонче пел жаворонок…

След бригады затерялся в лесной чаще, так же, как среди многих других затерялся и безымянный большак, где на клочке земли оставил я частицу своей души, а в памяти - образ верного друга.

Виктору было 19 лет. И все эти недолгие годы, прожитые им, были подготовкой к смертельной схватке с врагом, к этому решающему дню.

Воспитанный партией и комсомолом на примерах беззаветной преданности делу революции молодежи двадцатых годов, Смирнов Виктор Павлович мужественно и достойно встретил и прожил в борьбе последний день своей жизни. Он до конца исполнил свой солдатский долг. Его горячее и отважное сердце сгорело вместе с комсомольским билетом и пеплом смешалось с землей. И может быть, щепотка этой земли лежит сейчас у Кремлевской стены, где горит Вечный огонь - символ славы и доблести советского воина.

В бою у дороги погибли и наш комвзвода Цветков, и сержант Андрюша. Снаряд танкового орудия угодил прямо в их окоп.

По лесу я шел, словно в бреду, не замечая страстного пения птиц, запахов трав, смолистых сосен и елей. Меня не оставляли думы о Вите, о его гибели в то время, когда до Большой земли оставался один шаг! Из четырех друзей только я оставался еще в живых.

Тяжело переживал я и гибель лейтенанта Цветкова (очередное звание ему присвоили перед первомайским праздником).

Рано утром вышли к берегу Угры. Не по годам суровые лица, одежда, прожженная у костров и иссеченная осколками, оружие всевозможных систем все говорило о нелегком боевом пути бригады. Но и трудности, и лишения не стерли с лиц десантников отчаянной решимости любой ценой пробиться к своим.

Усталый и измученный ночным переходом, я прилег на высоком берегу. Подставив лицо под лучи утреннего майского солнца, ожидал очереди на переправу. К берегу стеной подступал лес. Вдали еле слышно закуковала кукушка и смолкла, прерванная пулеметной очередью. Где-то там, за лесом, были враги. Они шли за нами по пятам.

Саперы бригады успели к нашему приходу навести через реку переправу из связанных попарно бревен. По этому ненадежному мосту беспрерывной цепочкой шли десантники. Под их тяжестью мост прогибался огромной змеей, и вода захлестывала ноги. Не вызывала у меня доверия эта переправа. Когда на берегу нас осталось не больше сотни, вдруг раздались крики: «Мост разорвало!..»

Вскочив на ноги, смотрел я на уплывающие бревна.

- Эх вы, не могли покрепче связать, - без сердца, не осознав еще до конца трагичности случившегося, укорил я про себя саперов.

Между тем враги не дремали. В небе повисла «рама», и все ближе и ближе раздавались пулеметные очереди, рвались фашистские снаряды-ревуны.

С нашей группой на этой стороне остался незнакомый мне лейтенант. Он и взял над нами командование. Нелегким делом было для него найти наиболее разумное решение и вывести нас из-под удара. С минуты на минуту мы могли оказаться в мешке: с одной стороны река, с другой - гитлеровцы.

Из леса нас легко было расстрелять из пулеметов, поэтому наводить переправу под обстрелом и вступать с фашистами в бой не имело смысла. Пошли вниз по берегу Угры, рассчитывая переправиться через нее в другом, более подходящем месте. Еще теплилась надежда встретиться со своими.

Шли остаток дня и всю ночь. По пути к нам присоединились человек двадцать из армии Белова. Порой мы так близко проходили около фашистов, что слышали их голоса.

Рассвело. От реки поднимался сырой туман. Непроницаемая тишина стояла на дымящейся туманом реке, в заливчиках и рукавах, в затопленных и поседевших от росы лугах. Даже коростели, неуемные крикуны и горлопаны, и те умолкли на какое-то время.

В одном месте, где река разделялась островком на два рукава, решили мы переправиться.

Человек пятьдесят спустились к реке. Быстрая стремнина неслась мимо и словно надвое делила мир. На этой стороне он был для меня наполнен опасностями и врагами, на другой стороне он тоже был не мед, но я считал его вроде бы своим. Где-то там находились наши десантники, от которых меня оторвали, как от корня,.

Спустившись к реке, начал я раздеваться вместе со всеми, чтобы перебросить одежду через протоку. Одетым переправляться было опасно. Как всегда, неожиданно, из тумана раздался треск пулемета. Пули огненными стрелами пронзали туман и проносились над нашими головами. Раздевшиеся прыгнули в протоку, переплыли ее и скрылись в лесу. Я был полураздетым. Куртку, сапоги и гимнастерку снял, а брюки только с одной ноги. Фрицы палят, а я, как журавль, прыгаю на одной ноге.

Наконец снял злополучную штанину. Сапоги, брюки и гимнастерку перебросил через протоку. Думал, что и куртку переброшу, но силенок не хватило. Она уплыла по течению. Схватив винтовку, раскрутил ее над головой и со всей силой, какая еще у меня была, бросил через протоку. Не долетев несколько метров до берега, винтовка со всплеском скрылась в мутной воде Угры.

Сожалеть было некогда - прыгнул в воду. Словно огнем обожгло тело.

Задыхаясь и коченея от холода, когда уже судороги начали сводить ноги, прибился к какой-то коряге. С трудом выбрался на берег. Все так же бил пулемет и сверкали в тумане трассирующие пули.

Под их свист собрал в охапку одежду и побежал через островок ко второй протоке. Она была меньше и забита плавучим хламом. Через нее перебрался сравнительно легко. Дрожа от холода, остановился на опушке леса. Стрельба прекратилась. На душе было смятенно. Чувство обреченности навалилось и гнуло к земле, словно хотело раздавить.

Беду за бедой обрушивала на меня судьба, как будто задалась целью до конца испытать, на что я еще способен, осталась ли во мне солдатская сила.

За несколько минут прошла передо мной вся моя короткая жизнь десантника, со дня первого прыжка и до этого проклятого часа. Глаза погибших друзей словно бы с немым укором глянули на меня из тьмы. Они, казалось, упрекали меня в минутной моей слабости. Оглушенный случившимся, я никак не мог осмыслить, почему все так произошло.

Просвистела мина и разорвалась в лесу, метрах в тридцати, за ней еще одна.

- Вот кто во всем виноват! - подумал я со злобой о фашистах и, не стесняясь в выражениях, сыпал в их сторону пятиэтажные проклятия.

Командование бригады по-своему поступило правильно: лучше потерять сотню человек, чем всех. Поэтому-то и не задерживалась для восстановления моста бригада. Выполняя приказ Ставки, она без остановки шла только вперед, на Большую землю, чтобы потом, набравшись сил, снова нанести удар по вражеским тылам.

Но случилось то, о чем я не мыслил, никогда. Порвалась ниточка, связывавшая меня с десантниками-побратимами, с кем делил и радость побед, и горе утрат. Теперь же я для всех пропал без вести.

Остался один-одинешенек, сам себе командир и начальник штаба, не имея никакого представления, где нахожусь, где проходит линия фронта. Мучила и терзала мою совесть потеря оружия. Утопил, не сберег винтовку, без которой ты не солдат, а живая мишень для врага…

А жизнь между тем продолжалась. Пробежал по верхушкам деревьев свежий утренник, где-то затенькала теньковка. С криком, словно бы спрашивая: «Чьи-вы… чьи-вы…» - пролетела надо мной стайка чибисов. Со стороны Угры самозабвенно запели соловьи: о счастье жить и любить, о солнце, о весне. В разнообразном хоре певцов как будто слышались и флейты, и свирели, и скрипки. Из всего хора особенно выделялся один соловей. Он начинал с тихих и нежных нот, потом вдруг неожиданно брал высокое колено и, захлебнувшись, заливался страстной трелью. Сделав мимолетный перехват, он снова брал высокую ноту, рассыпал ее бисером и, подхлестывая один звук другим, задыхался в неописуемой истоме.

Отчаяние тисками сжимало мое горло и не давало вздохнуть, а тут - соловьи!..

Хриплый смех, больше похожий на стон, вырвался из моей груди, когда я подумал о себе и о соловьях.

Словно решив, окончательно добить меня, соловей-солист по-разбойничьи заскрежетал, задробил, защелкал и пустил такую трель, что по мне словно ток прошел.

Я готов был дико захохотать, когда снова, заглушая все, вспыхнула стихнувшая было стрельба. Знакомые и привычные звуки отрезвляюще подействовали на меня. Я быстро оделся и пошел в глубину леса. За деревьями, впереди, хрустнула ветка. На полянке появился такой же, как и я, солдат. И так же легко одетый. Таких красивых парней я в жизни еще не видел. На полголовы был он выше меня ростом, белокур. Аккуратный нос с не-большой горбинкой и черные брови. Большие, синие, продолговатые глаза смотрели немного устало, но упрямо и решительно.

Я поднялся из-за ели. Незнакомец обрадованно повернул ко мне. Поздоровались.

- Куда путь держишь?

- Своих догоняю.

- Догонишь их теперь… Сам-то откуда?

- Ивановский.

- А я москвич. Ваших ивацовцев много в нашем батальоне служило.

- В каком?

- В третьем. Везет мне на вас, - усмехнулся он.

Я повеселел. Ну, думаю, с таким парнем не пропадешь.

- Десантников нам теперь не догнать, это ясно, - развивал он свою мысль, - надо самим через фронт пробиваться. Авось перемахнем!

- Без карты и компаса?

- А что же тут такого? Ноги есть, и восток знаем где. Из леса нужно выбраться и постараться у деревенских жителей разузнать обо всем.

О чем-то вдруг вспомнив, он с испуганным лицом схватился за один, потом за другой карман гимнастерки и, заулыбавшись, выдохнул облегченно - тут!

- Аж сердце в пятки ушло… думал, комсомольский потерял.

Я тоже схватился за свой карман. Билет был на месте.

- Чтоб тебе пусто было! Сам до смерти перепугался и меня чуть с ума не свел, - вырвалось у меня.

- Ничего, переживешь! - без обиды ответил десантник, опускаясь на колени к небольшому лесному родничку. Напившись холодной воды, настоянной на прошлогодней хвое и листьях, мы зашагали по лесу.

Вокруг бушевала весна… Пахло свежей зеленью, звон стоял от посвистов, криков и пения птиц, а радости от всего этого я не испытывал. Сердце-вещун ныло и томилось в груди, словно камень кто на него положил. Иногда казалось мне, как будто тень какая, воровато прячась за деревьями, нет-нет да и скользнет за нами.

Не прошли мы по лесу и километра, как натолкнулись на группу конников Белова, вооруженных карабинами и шашками. Человек десять. Они несли на самодельных- носилках покрытого шинелью товарища. Пот крупными каплями выступал на его лице и лбу, обмотанном окровавленным бинтом. Пряди русых волос были мокрые от пота. В беспамятстве он приподнимался то и дело на носилках и, безумно поводя глазами, хрипло выкрикивал:

«Эскадрон, шашки наголо!»

Суровы были лица солдат, глухо шумел лес, назойливо пищали комары. Солдаты ни о чем нас не расспрашивали.

- На засаду нарвались. Насилу отбились. Троих потеряли, а командира вот ранило.

- Куда же вы теперь с ним?

- Думаем где-нибудь в деревне оставить - может, кто и выходит.

Посидев, они поднялись. Четверо взяли носилки на плечи, и все молча скрылись среди деревьев. Мы пошли своим путем-дорогой.

Прошло совсем немного времени, когда со стороны, куда ушли беловцы, застучали винтовочные выстрелы, коротко прострочил пулемет, грохнул взрыв. Под порывами ветра тревожно зашелестела листвой горькая осина. Мы не могли прийти на помощь ушедшим. У нас не было оружия. Скверная это штука - чувствовать себя кроликом перед лицом ежесекундной опасности.

Впереди, справа и слева (по нашему предположению, на опушках), застрочили пулеметы и автоматы. Участок леса, где мы находились, был блокирован немцами. Соваться в лес они боялись. Но проходя по опушкам или по лесным дорогам, открывали пальбу во все стороны. Лес таинственно и настороженно молчал. Жуткая тишина леса действовала на фрицев сильнее, чем наша стрельба.

- Ты посиди пока здесь, на полянке, а я поразведаю, что там, - сказал москвич (имени его я так и не удосужился узнать).

- Заламывай ветки, на всякий случай, чтобы потом не растеряться! - крикнул я ему вдогонку.

Через полчаса после его ухода застрочил, словно дог залаял, крупнокалиберный пулемет. Дрогнуло что-то у меня в груди. Осторожно пошел вперед, ориентируясь по заломанным веткам. Куковала кукушка, предсказывая кому-то долгий век. «Много сулишь, - упрекнул я бездомную пророчицу, - а век-то, оказывается, короче твоего клюва».

Под большим можжевеловым кустом со срезанной верхушкой он лежал возле муравейника лицом вниз, откинув в сторону руку, другой судорожно сжимал пучок травы. На гимнастерке, пониже лопаток, чернели рваные кровяные раны, облепленные муравьями. Я нагнулся над ним.

- Ду-ду-ду… - в ту же секунду снова залаял пулемет. Огненный смерч пронесся надо мной. Я упал на землю рядом с убитым. Даже мертвый, он позвал меня наклониться и этим спас меня. Муравьи набросились, впивались в руки, лицо и шею. Переждал огонь, встал, отряхнул муравьев, взял под мышки еще не остывшее тело и отнес от муравейника метров на тридцать в сторону. Положил под куст, сложил на груди руки. В полуоткрытых, с холодной синью глазах москвича, как на негативе, запечатлелось мечтательно-задумчивое выражение. Перед смертью вспомнил он, видимо, о чем-то хорошем. О родной Москве? Или о скорой встрече с любимой? То были мои мысли. О чем думал он, навсегда ушло с ним.

- Прощай! - прошептал я и вдруг заметил под тем же кустом оставленную, может быть, после другого убитого, прикрытую хворостом винтовку. Дважды сказав спасибо москвичу, я взглянул на него еще раз и пошел прочь.

Гулко застучал пулемет, будто почуяв, что добыча ускользает от него. «Цок, цок»,- целовали пули деревья. Я шел без дум и мыслей. Все душевные силы, казалось, были исчерпаны. Тупое, мертвящее равнодушие сковало волю. Усталость и безразличие овладели мной.

Мое положение оставалось неопределенным: один, полураздетый, в незнакомом лесу, блокированном к тому же гитлеровцами…

Опять закуковала неугомонная кукушка.

К вечеру как-то сразу потемнело. Собиралась гроза. Рано зачастили они в этом году. Словно в испуге, гнулись и скрипели под порывами ветра деревья. Ослепительная молния как будто расколола небо надвое, и хлынул дождь. Не замечая хлещущих струй, я все шел и шел, стараясь уйти как можно дальше от того места, где под кустом остался мой недавний товарищ.

Гроза отгремела, и ночь опустилась на землю. Выбрав местечко посуше, под густой елью, устроился на ночлег. От холода и сырости словно мурашки ползали по телу. Гибель москвича не выходила у меня из головы, наводила на мысль о возможности собственной такой же участи. Временами впадал в полузабытье, в полусон. И тогда в моем затуманенном воображении возникал образ матери, и словно бы чудился ее тихий, но силы душевной исполненный голос: «Крепись, сынок, не падай духом!..» Вздрогнув, открывал глаза, но из темноты, обступавшей меня, не доносилось ни звука, только ветер шумел в кронах деревьев.

Под утро совсем закоченел. Едва появились первые проблески рассвета и первые лучи солнца, отражаясь алмазными вспышками, засверкали на глянцевой от дождя листве деревьев, я выбрался из-под ели. Немного размявшись, принялся гоняться за солнечными зайчиками, подставлял под их живительное тепло спину, руки, лицо. Когда отошел и отогрелся немного, затянул потуже поясной ремень и зашагал на восход.

Только на вторые сутки, после многих попыток, мне удалось проскользнуть между пулеметами, установленными по опушкам. Примерно на полпути к другому лесу протекала неширокая речка и проходил большак. Буксуя по нему, с небольшими интервалами, двигались машины гитлеровцев. Передвигаясь от куста к кусту, от дерева к дереву, где перебежками, где ползком, добрался До берега речки. Он густа порос ивняком, черемухой и высокой травой. Я выбрал среди кустов небольшую поляну и с нее стал наблюдать за большаком. Нужно было выбрать момент, когда поток машин поредеет, чтобы за один раз перескочить через реку и большак.

Впереди, со стороны большака, загремели выстрелы. Кто-то, как я, видимо, тоже хотел попасть в тот лес.

Спину припекало солнце. От черемухи дурманяще пахло. И опять словно, приоткрылся занавес в прошлое. Сколько натерпелся я в детстве из-за этой черемухи от матери и сварливых соседок, не выскажешь! Всему виновницей была девчонка (из дома напротив) и ее удивительно красивые оранжево-золотистые глаза. Девчонка, на нашу мальчишескую беду, любила черемуху. Мы, соперничая друг с другом, старались вовсю, принося ей целые охапки душистых веток. Ремень гулял по нашим спинам…

Выждав момент, когда на большаке затих натужный гул моторов, я вошел в речку и по грудь перешел ее вброд. Вышел на другой берег и, не задерживаясь, перескочил большак. Остаток пути до леса преодолел форсированным маршем.

Этот лес тоже оказался блокированным. Несколько суток я не мог из него выбраться, то и дело нарываясь на пулеметный и автоматный огонь фашистов. Питался липовыми листьями. Опух от комариных укусов. Терпения больше не было. Ночью я пошел напропалую.

- У-у…ха-ха! - дико неслось по лесу. Лесное страшилище, филин, бесшумно пролетел над головой. Я упрямо шел, пробираясь через заросли, не соблюдая никакой осторожности, пока не вышел на опушку. Пулеметы молчали. Видимо, фрицы сняли блокаду и ушли с того места. Мне везло.

Вдоль лесной опушки тянулась проселочная дорога. Снова я весь обратился в слух, надеясь услышать шаги, но по-прежнему было тихо. Вблизи дороги выделялись неясные очертания какого-то строения. Направился к нему. Сарай. Вошел. В сарае стоял сруб (как я догадался - сушилка). По углу залез на ее чердак, нащупал кем-то брошенную десантскую куртку, укрылся ею и забылся в полудреме.

Меня разбудил свежий ветерок, который продувал со всех сторон худую крышу. Усталость и нервное напряжение все еще давали себя знать. Пересилив тяжесть, встал и осмотрел сквозь щели местность. Километрах в полутора и немного слева от сарая виднелась деревня, окруженная незасеянными полями. Среди полей, на половине расстояния до деревни, стоял хуторок. Сзади и справа от меня был лес, из которого я вышел ночью.

Утро выдалось солнечное. Зеленая трава стлалась возле сарая. Из леса доносились журчащие звуки токующих тетеревов.

Тяжело вздохнув, слез с чердака. В углу сарая, под соломой, нашел с десяток сырых картофелин, съел несколько штук. Положив оставшуюся картошку в карман, вышел и, не заметив ничего подозрительного, направился к хуторку. Там, спрятавшись за куст бузины, некоторое время наблюдал. На усадьбе было три строения: наполовину сгоревший дом, сохранившийся амбар и погреб с голыми стропилами сруба и сорванной дверью.

Никого в хуторе не было. В пустых закромах амбара, отполированных зерном, к моему сожалению, не нашлось ни единого зернышка.

В деревню лучше было заглянуть вечером, чтобы избежать нежелательных встреч. На крышке погреба была солома, и я решил переждать здесь.

Перед заходом солнца по большаку повалили гитлеровцы. Двигались танки, артиллерия, обозы. Я бездумно, не отдавая себе отчета, изготовился было к стрельбе. И когда уже собрался открыть беглый огонь, сбоку погребка, со стороны проселочной дороги, раздался натужный рев моторов. Две крытые машины двигались в мою сторону. Мне ничего не оставалось, как спуститься в погреб. Со стороны он не вызывал надежды на «поживу», поэтому я рассчитывал на то, что машины проедут мимо. К моему ужасу, машины свернули к боковой стенке сруба и остановились. Из них выпрыгнули немцы, громко смеясь и разговаривая. Их было около десятка. Стоило любопытному фрицу заглянуть в погреб, и он бы обнаружил меня. Одной гранаты хватило бы на все. Я затаился в углу, не спуская глаз с лаза, держа палец на спусковом крючке винтовки. Немцы затихли, ушли в амбар. Около машины остался часовой.

В какой-то миг скрип амбарной двери заставил меня вздрогнуть. Я до боли в пальцах сжал винтовку. «Хоть один да будет мой, прежде чем все кончится», - подумал я со злым ожесточением и навел ствол винтовки на светлый квадрат лаза. Нервы были натянуты, как струны. У дверцы сруба зашуршала солома и послышался негромкий разговор. «Смена часового», - догадался я. Несколько раз наверху что-то щелкнуло, и на дно погреба упала смятая пачка из-под сигарет. Голоса смолкли.

Ночь наступила, а я ничего не мог придумать. Часовой ходил взад и вперед около машин и погреба. С одного выстрела я мо: не попасть в него, а как бы стали развиваться события после этого, угадать было трудно. Осторожно поднялся по лесенке и, чуть приподняв голову, выглянул из лаза. В проем сорванной двери увидел силуэт часового с автоматом. Он шел от меня к машинам. За его спиной я бесшумно вылез из погреба, пролез между стропилами через стенку сруба и спрыгнул на землю. Присев на корточки, прислушался. Затем, сделав несколько прыжков, исчез в темноте.

Пошел в деревню. Еще накануне, как узнал я потом, здесь стояла немецкая часть. Решившись, я постучал в окно второй избы. На мой стук вышел здоровенный детина. Открыв дверь и увидев меня (слегка начало светать), он заметно испугался. Заикаясь, спросил: «Ты партизан?»

- Нет. Я десантник.

- Уходи скорее, а то немцы узнают и меня расстреляют, - пролепетал он.

- Дай немного хлеба и спичек! - попросил я.

- Уходи! - твердил он.

Ах ты, думаю, прихвостень фашистский (честный человек так не мог поступить), ладно же, я с тобой по-другому!

Подождав за углом, пока хозяин уляжется, через сенное оконце открыл дверь и вошел в сени. Я не сомневался в правоте моих действий. Мне надо было жить и бороться. И не только за себя. В сенях стояли мешки с зерном, не иначе как награбленным. Я обнаружил в ларе две кринки молока и полкаравая хлеба.

Уже заметно рассвело, когда я вышел из деревни. . В километре от нее, у самого леса, заметил развалины одинокого дома. К нему и направился. От дома осталась одна торцевая и одна боковая стены, в каждой по двери. Крыша съехала набекрень и опиралась одной стороной на стены, а другой - на землю. Рядом с домом был родник. Сухой дранки для костра сколько угодно. Через щели в дверях - круговой обзор. Этот «уголок» мне приглянулся. Соорудил подобие шалаша из потолочных досок и заснул мертвым сном предельно уставшего человека.

Проснулся около полудня. С востока доносились раскаты орудийной канонады. Воспрянул духом, окинул взглядом вокруг. Взгляд задержался на развороченной печке в противоположном углу.

«Хорошо бы развести костер», - подумал я, вспомнив о картошке. Перебрал в памяти все прочитанные в книгах способы добычи огня, пока не остановился на трении. Нашел два обломка доски и с усердием принялся за дело. От усилий сам чуть не вспыхнул, а доски не загорались. Устал, занозил руку, а толку никакого. Плюнул с досады и зашвырнул обломки. Потом-то я обзавелся огнем - в одном из покинутых домов деревни нашел полкоробки спичек.

Воздух звенел от песен жаворонков. Сверкала зелень молодой березовой рощи, полуостровом вклинившейся в простор полей. Иногда поблизости, в кустах, охотилась на мышей лиса, не обращая на меня внимания, понимала плутовка, что не до нее. Но эта идиллия была обманчивой. Она в любую минуту, я это не забывал никогда, могла быть нарушена треском выстрелов.

С востока все глуше доносился отдаленный грохот канонады. Это тревожило. Я понимал: фронт не приближается, а отходит дальше на восток. Всеми помыслами я был там, со своими, и тем мучительнее была действительность. Вынужденное бездействие угнетало меня и терзало душу. И как же я был обрадован, когда мне представился случай вновь ощутить в себе силу солдата.

На второй день своей робинзоновой жизни, рано утром, проснулся от крика журавлей. Выбравшись из шалаша, вышел на улицу. Высоко в голубеющем небе, над крышей хуторка, большим клином летели на северо-восток журавли. Подняв голову, я долго смотрел им вслед, слушая их призывный, за сердце хватающий крик. И когда косяк скрылся вдали и последнее «курлы-курлы» растаяло в воздухе, краем глаза заметил на границе поля, метрах в трехстах, корову и двоих в серо-зеленых шинелях, с винтовками.

- Враги!

Пригнувшись, прошмыгнул через полураскрытую дверь в свое убежище. В щель между бревен стал наблюдать. О чем-то беседуя, фрицы вели привязанную веревкой за рога корову. Один был ростом повыше, другой пониже. Тот, что повыше, жестикулируя, размахивал руками и смеялся над чем-то. Шли враги-грабители. По своей ли, по чужой ли воле они шли, суть дела не менялась, Их, убийц, никто не просил приходить на нашу землю.

Положив ствол винтовки на край бревна, взял на мушку того, который был повыше. Он шел крайним ко мне. Прицелившись чуть пониже его левой лопатки, спустил курок. Изогнувшись, фриц упал на спину. Передернув затвор, я взял на прицел второго, но спустить курок не успел. Опомнившись, озираясь на лес и по-заячьи петляя, фашист пустился бежать. Я выстрелил в него, но промахнулся. Поднажав, фриц в мгновение ока скрылся в березовом леске.

- Упустил, мазила! - досадовал я, сожалея, что грабителю удалось удрать.

Оставшаяся на дороге корова помычала, потом повернулась и неторопливо пошла обратно.

Примерно через час-два со стороны, куда убежал помилованный моей пулей гитлеровец, появилось человек пятнадцать фашистов. Я счел за лучшее не стрелять. Они долго стояли около места, где упал первый фриц, что-то обсуждая и показывая на лес. На мое убежище, где я находился, никто из них не обратил внимания. Постреляли по опушке из автоматов - да с тем и ушли, захватив с собой труп убитого. Только позднее я понял, как был неосмотрителен, не уйдя на время в лес. Вздумай гитлеровцы проверить развалины, где я укрывался, неизвестно, как бы все обернулось для меня. Опыта одиночной войны мне еще не хватало, а подсказать было некому.

По ночам я иногда спал, а иногда наведывался в деревню (она называлась Песочная), к хозяину, так неласково меня встретившему. В дворовой его пристройке я обнаружил кучу картошки, которой он, видимо, кормил многочисленную скотину: корову, лошадь, овец. Вся эта живность находилась тут же, за загородками. Была у меня мыслишка: перед тем как уйти, пустить все хозяйство этого новоиспеченного кулака на ветер, но пожалел скотину.

С детства осталась у меня любовь к домашним животным. Поэтому я не мог обречь их на мучительную гибель в огне. С Буренкой, на редкость доверчивой и красивой коровой, мы нашли «общий язык». Я ее угощал картошкой, а она меня парным молоком.

На третий день надумал сходить в соседнюю деревню, которая километрах в четырех была видна на горизонте. Вышел рано утром, захватив с собой все имущество,- на всякий случай, если встречу кого-либо из своих и не вернусь назад.

По холодку дошел быстро. Возле деревни мне бросился в глаза свеженасыпанный холмик могилы. Со стороны заросшего вишневой порослью садика подошел к невзрачной на вид избушке, стоявшей на отшибе. Знать, давно осталась она без радетельного главы семьи. Легонько постучал в окно. Его открыла…

- Тамара! - радостно вскрикнул я и осекся на полуслове.

Из окна на меня смотрела девушка, очень похожая на Тамару. В простеньком ситцевом платье, с русой косой, ниспадавшей на девичью грудь.

- Солдатик, заходи в дом! - певуче пригласила она. Я вошел. В доме было чисто прибрано. Тканые дорожки застилали пол. В переднем углу стоял комод с вышитыми салфеточками. Посредине стол, покрытый клеенкой, и несколько табуреток.

- Хлопчик, садись, поешь! - обратилась ко мне пожилая женщина, наверное, мать девушки.

Я не заставил себя упрашивать.

- Лида, собери на стол! - сказала она ей.

Та одела передничек и загремела ухватом у печки, потом принесла миску дымящихся щей из щавеля и кусок хлеба, похожего на глину ( я уже знал, что такой хлеб пекут пополам с перетертыми головками клевера).

- Прости, сынок! Больше у нас ничего нет, все немец забрал, - оправдывалась женщина.

- Далеко они отсюда?

- На Хватовом заводе, в восьми километрах. Бывают и у нас наездами. -Вздохнув, спросила: - Куда сам-то пробираешься?

- К фронту.

- У меня сын, вот такой же, как ты, где-то воюет. Как ушел - словно в воду канул. Может быть, давно уже и в живых нет, и могилки теперь не сыщешь.

- Не горюйте, мамаша! Сын героем вернется, фашисту все равно скоро будет капут, - с наигранным пафосом сказал я ей в утешение.

- Дай-то бог, - перекрестилась она.

Расправившись с незатейливым завтраком, я поднялся из-за стола.

- Спасибо за хлеб-соль, - поблагодарил я женщин.

- Не стоит благодарности, - сказали они в ответ.

Легкий румянец выступил на. щеках девушки. Снова на миг показалось, что передо мной Тамара. Мне так хотелось приласкать и ободрить девушку, но я боялся причинить ей своим непрошеным вниманием еще большую душевную боль/

Перед тем как мне уйти, она предупредила:

- Поостерегайтесь, солдатик, полицаи, как звери, по деревням рыщут, вас ловят. Два дня назад вот так же, как ты, пришли к нам в деревню двое бойцов, отец с сыном, наверное: уж очень похожи были.- И рассказала грустную историю.

Застигнутые в селе конным отрядом предателей, воины укрылись в сарае, на околице, где и приняли свой последний бой. Немало выродков полегло от их метких пуль. Когда кончились патроны, красноармейцы вышли из сарая и с винтовками наперевес пошли в рукопашную: шаг в шаг, плечом к плечу. Шакальей стаей набросились на них продавшие честь и совесть изменники… Жители деревни похоронили героев здесь же, под высокой ветлой, на околице, в той самой могиле, которую я видел. Никто не знал ни имен, ни фамилий погибших. Документов при них не оказалось.

Предатели не ушли от расплаты и получили свое. Через несколько дней, под вечер, когда ехали по большаку с очередной облавы, все они были срезаны автоматными очередями из придорожных кустов. Об этом я узнал несколькими днями позднее.

Встреча с доброй женщиной и девушкой растревожила меня. Вспомнил дом, мать, братьев. Грустно стало на душе. А тут еще подуло из мокрого угла, небо заволокли тучи, и пошел мелкий сеющий дождь. Пока добрался до «дому», весь вымок.

* * *

Силы мои понемногу окрепли, и я чувствовал себя способным отправиться в путь, к линии фронта. В дорогу, тем более неблизкую, нужно было взять хотя бы немного хлеба. Я снова пошел в ту же деревню, в которой был накануне. Называлась она Калиновка. Пришел я в нее с другого конца, и не сразу в деревню. Из осторожности сначала зашел в большой колхозный сарай (недалеко от леса он стоял). В нем, к моему немалому удивлению, квохча от удовольствия, усердно копошились три курицы и петух. Петушишко такой невзрачный, с выдерганными из хвоста перьями. Вот, думаю, курятина сама в руки идет. Но петушок был не промах, и к тому же хитрый. Глянув на меня своим красным оком, он сразу разгадал мой коварный замысел. Что-то кукарекнул, и не успел я глазами моргнуть, как куры были уже за воротами. Петух, выпятив грудь, по-рыцарски покинул сарай послед-ним. Перед этим еще раз глянул на меня, как бы спрашивая: «Ну что, не вышло?» Мне оставалось только согласиться с ним. Непонятно, откуда они взялись? И почему до сих пор их не съели фрицы?

Посмотрев через ворота в сторону деревни, я увидел трех человек, шедших по дороге к сараю.

Впереди шла девушка, за ней двое мужчин в штатском, с винтовками. Я прильнул глазами к щели между бревнами. Дорога от меня проходила метрах в тридцати. Когда все трое поравнялись с сараем, я вздрогнул от неожиданности, и сердце у меня упало. Два здоровых верзилы, слегка покачиваясь, вели Лиду. Избитая, в изорванном платье, она шла с завязанными за спиной руками. На руках конвоиров белели повязки полицаев.

Мне мельком приходилось слышать, что эти «господа» начали кое-где появляться. Теперь воочию я. увидел их. Меня так и затрясло всего от злости, когда я понял, что к чему. Ну, думаю, волчье отродье, от фашистов не вздохнуть, а тут еще и вас черт сунул!

Изготовился к стрельбе с упора. Чтобы пуля случайно не попала в девушку, если промахнусь, взял на мушку затылок полицая с бычьей шеей. Он шел немного в стороне от Лиды. Прицелившись, выстрелил и тут же передернул затвор, готовясь выстрелить во второго полицая. Словно споткнувшись, первый медленно оседал на подгибающихся ногах. Второй, как ужаленный, отпрыгнул в сторону, срывая с плеча винтовку. По-хищному изогнувшись, он с перекошенным от злобы и страха лицом повернулся к сараю. Целясь в живот, я выстрелил в него. Взвыв, он выронил винтовку и грохнулся на дорогу.

Выбежав из сарая, я подошел к девушке. Бледная и испуганная, она растерянно стояла, не понимая, что происходит. Увидев меня, широко раскрыла глаза и с криком: «Солдатик, родненький!» - бросилась ко мне и упала бы, не поддержи я ее. Обессиленно опустившись на землю, она горько заплакала.

- Успокойся, не плачь! В лес нужно уходить, пока немцы не появились, - говорил я ей, пытаясь распутать узел веревки на ее руках.

Перед тем как скрыться в лесных зарослях, я оглянулся. На крышу сарая, в котором я прятался, с карканьем садились вороны, слетались на падаль,

Плача и всхлипывая, Лида рассказала мне о горе, постигшем ее. Как я понял, кто-то донес на них с матерью, что они помогают партизанам. Пришли полицаи, те самые, которых я застрелил, убили мать, подожгли избу, а ее повели в комендатуру.

- Если бы не ты, я не знаю, что бы со мной было, - закончила Лида и заплакала сильнее прежнего.

Солнце начало садиться за верхушки высоких сосен и елей.

- Солдатик, проводи меня до деревни Петушки, тетка у меня там живет, - попросила Лида, утирая слезы.

В этой деревне мне приходилось бывать. Километров восемь до нее было.

Солнце уже закатилось, когда мы дошли. Всю дорогу девушка молчала. Нелегко ей, бедной, было. Выглядела она постаревшей сразу на несколько лет.

Я довел девушку до огорода ее тетки (возле самого леса он был).

- Прощай, солдатик, спасибо тебе за все, - сказала она дрогнувшим голосом и, поклонившись мне, медленно пошла к дому. Потом повернулась снова и окрепшим голосом сказала: «Попомнят меня полицаи и фашисты!..»

Сумерки опустились на лес, на притихшие поля, заросшие конским щавелем и сурепкой. Проклятая война наложила на все зловещую печать запустения. Глухо и отдаленно на востоке рокотали орудия. Я шел не торопясь, никто не ждал меня.

Ночь застала одинокого недалеко от деревни Зиновьево, километрах еще в двух от «дома». Безмолвие ночи нарушалось редкими выстрелами - то отдаленными, то совсем близкими. И когда становилось тихо, яснее и ощутимее чувствовалась опасность и тревога: все кругом словно выжидало чего-то.

- Подь-полоть, подь-полоть, - кричали перепела. Милое детство глянуло на меня из далекого прошлого. Вспомнил, как я деревенским мальчишкой вместе со своими сверстниками пас в ночном лошадей. Нас вот так же окружала ночь с приглушенными шорохами и криками перепелов. Испуганными воробьишками мы жались друг к другу, поближе к деду Акиму, старшему над нами. Зарницы озаряли небо.

- Хлебозор поля «зрит», зерно наливает, - говорил дед.

- Дедушка Аким, а перепела о чем кричат? - спрашивали мы.

- Время пшеницу вам от кукля пропалывать пришло, вот они и кричат: «Полоть пора, полоть пора»,- отвечал нам хитрый дед. Мы наивно верили ему.

- Подь-полоть, подь-полоть, - у самых ног закричал перепел.

Я ускорил шаги. Шел, настороженный, по заросшему травою проселку, держа винтовку в боевой готовности.

Слух уловил скорбный плач. Слушая, остановился. Плач доносился из деревни. Плакала женщина. Так плачут только матери при большом горе.

Во время облавы гитлеровцами был схвачен здесь боец из армии Белова. В отместку фашисты забрали всех попавшихся им в деревне мужчин (в основном молодежь) и устроили над ними кровавую расправу. Удалось бежать только одному 17-летнему парню. От него позднее я и услышал о трагедии. Но сейчас-то я не знал о ней.

Деревня осталась позади, но долго еще слышался мне безысходно-печальный плач убитой горем матери. Чувство сыновней жалости захлестнуло меня. Его сменило чувство мести. Вряд ли думал я о себе, когда свернул с проселка и пошел к памятному мне большаку. Крадучись, подошел к. хутору. Здесь ничего не изменилось. Пробрался к погребку, залег возле стенки сруба и стал ждать. Прошло не меньше часа, когда впереди, на дороге, блеснул свет. Ближе, еще ближе. За ним блеснул второй. Тарахтя мотором, по большаку проехал мотоцикл. За ним, метрах в ста, тяжело урча и мигая фарами на ухабах, ехала большая крытая машина, выделяясь в темноте бесформенным пятном.

Прижав приклад к плечу, стал целиться в неясные очертания кабины. Когда машина поравнялась со мной, нажал на спуск. Сверкнуло, пламя выстрела. Машина круто вильнула в сторону и свалилась в кювет. Теперь мне надо было уходить. Я поднялся и, не оглядываясь, пошел прочь от дороги, в спасительную чащу леса. Сзади неслись пронзительные крики и беспорядочная стрельба.

Забрезжило, когда пришел в свое убежище. Забрался в шалаш, прижал к плечу винтовку, а сон не брал. Вороненая сталь обжигала холодком, когда я прикасался к ее стволу щекой,

Первая удача вселяла веру в свои силы. И все же в ту ночь я никак не мог уснуть. Ворочался с боку на бок на жестком ложе. Только начну засыпать - слышу, плачет кто-то, плачет так горестно и жалобно, что сердце разрывалось на части. Проснусь весь в холодном поту, прислушаюсь - тихо. Только начну засыпать - опять, слышу, плачет кто-то… Встал с головной болью, но с твердым решением: действовать, бить врага, сообразуясь с обстоятельствами и возможностями.

Лесной образ жизни и постоянная опасность обострили все чувства восприятия: слух, зрение и даже инстинкт.

Подобно диким обитателям леса, я научился бесшумно и быстро ходить, незаметно исчезать при появлении опасности. Не хочу приписать себе в заслугу (не только я в одиночку сражался), но через несколько дней после того, как я возобновил военные действия, стал замечать на большаках щиты с аккуратной надписью по-немецки: «Ахтунг! Партизанен!»

Действовал я обычно рано утром или перед закатом солнца. Где-нибудь в заросшем овражке или сарае-развалюхе, поблизости от большака, имея за спиной в качестве прикрытия лес, устраивал засаду и начинал поджидать врага.

Ждал порой долго, перенося терпеливо укусы комаров. И как только на большаке появлялась подходящая цель: связной мотоциклист, одинокая повозка, пара или тройка велосипедистов,- брал противника на мушку. Сделав выстрел, исчезал бесследно в лесу.

Трудно приходилось мне, но солдатского долга я не забывал.

* * *

Не помню, на какой день, после очередной вылазки сидел «дома». Грелся у костра и варил картошку. Было холодно. Шел дождь, и даже снежинки кружились в воздухе.

Раздумался о тех, кто в такую непогодь скитается по лесу. Только подумал об этом - сзади скрипнула дверь. Схватив винтовку, обернулся. В дверях стоял лет сорока пяти красноармеец в шинели. В руках - опущенная стволом вниз винтовка.

Заходи! - пригласил я.

Перешагнув порог, он уселся у костра. Зябко поеживаясь, протянул руки к огню.

- Иду мимо, смотрю - дымок из-под крыши, дай, думаю, зайду, - заговорил он.

- Откуда идешь? - спросил я.

- Из-под Дорогобужа. Из корпуса Белова я. Они ушли на прорыв, а я отстал. Пробираюсь теперь к фронту. А с тобой что приключилось?

Я рассказал.

- Как тебя зовут?

- Иваном.

Я был доволен встречей. Жизненный опыт старшего для меня девятнадцатилетнего парня немало значил.

- Хочешь картошки? - предложил я гостю, снимая котелок с кирпичей.

- Не откажусь, - потирая руки, он отложил большую картофелину. Старательно, неторопливо мы принялись очищать горячую, обжигающую руки и губы картошку.

А дождь все шел и шел, стуча в крышу и стены. Хорошо иметь над головой пусть дырявую, но все-таки крышу.

На наш дымок набрели еще двое. Они тоже шли на восток, к фронту. Один был беловец-сержант, а второй десантник, и тоже, как и я, из 9-й бригады.

Он мне и рассказал о судьбе бригады после ее переправы через Угру. На подходе к Варшавскому шоссе, в лесу, около села со странным названием Шуи, бригада соединилась с конниками Белова и с остальными бригадами корпуса. Немцы, видимо, пронюхали: как только закатилось солнце и первые взводы и роты двинулись через Варшавку, поднялись в небо осветительные ракеты, фашисты открыли пулеметный и минометный огонь. Со стороны села появились танки. Огонь из пулеметов и пушек такой открыли, что, казалось, никто через дорогу не пройдет. И тогда - бывают же отчаянные! - какой-то богатырь-беловец в бурке как крикнет басом:

- Гвардейцы, за мной! - И во весь мах на коне под пули.

- Бей фашистов! - подхватили десантники и лавиной, вместе с конниками, рванули через шоссе.

- Если бы не танки, я, пожалуй, и успел бы перейти Варшавку, но они, давя коней и людей, перегородили дорогу.

- Много наших прорвалось? - спросил я.

- Больше половины. Вместе с Беловым мы отошли в лес и там вот с сержантом отбились в темноте. Но что бы там ни было, а к своим прорвемся! - закончил десантник и подтвердил свою решимость крепким русским словом.

Опережая события, хочу сказать, что оставшаяся часть десантников под командованием подполковника Карнаухова (заместителя командира 8-й бригады), не без потерь, конечно, позднее тоже пробилась на Большую землю. Генерал-полковник Белов и некоторая часть командиров, имевших ранения, были вывезены из-за линии фронта на самолетах.

На следующее утро, когда дождь перестал, мы пошли вчетвером к линии фронта, имея весьма смутное о ней представление.

В лесах встречалось много групп, группок и просто одиночек-бойцов, пробиравшихся к своим, на восток. Далеко не всем удавалось достигнуть цели и пересечь заветную черту. Многие гибли под огнем засад, подрывались на минных полях, попадали в плен. В прифронтовой полосе за нами охотились немцы с овчарками и предатели. Попавшие в кольцо облавы, ожесточась, бились до последнего патрона. Расстреляв все патроны, прикладами отбивались от наседавших врагов и разъяренных псов. А потом жители окрестных деревень в который раз копали безымянные могилы.

Наша группа пошла в сторону Вязьмы. Дядя Ваня, так я называл своего нового товарища, был за старшего. Сам он был тамбовским, в корпусе Белова служил обозником.

Шли, ориентируясь на звуки артканонады, доносившейся с востока. Настроение, как ни странно, было приподнято-торжественное.

В самом начале пути, пересекая незасеянное поле, недалеко от леса, наткнулись на оставленный немцами штабель ящиков с зарядами для мин и снарядов. Разбили два ящика и разложили белые мешочки с порохом между ящиков и вокруг их. Сверху все это густо посыпали порохом. Он был глянцевито-коричневый, в виде квадратных плиточек. Захватили по десяточку мешочков с собой и, делая дорожку из пороха, пошли к лесу. На опушке дядя Ваня насыпал из пороха кучку побольше, высек кресалом искру и приложил к ней тлеющий парашютный шнур (он служил фитилем в самодельной зажигалке). Порох вспыхнул и огонь змейкой побежал по полю.

Спрятавшись за деревья, мы лежа ждали. Змейка все ближе и ближе подбиралась к штабелю, и… ухнув, взмахнуло к небу ослепительное пламя, рассыпая веер искр. Красивое было зрелище. Переждав несколько секунд, торопясь, мы пошли в глубину леса. Могли нагрянуть немцы. На месте штабеля чернела земля и дымились разбросанные по полю ящики.

Хорошее начало вдохновило и придало нам смелости. Мы, не таясь, в открытую, пошли но большаку. Погода благоприятствовала, и все сулило благополучный исход задуманного нами. Шагали то лесом, то полем, то мимо сожженной дотла деревушки.

При всем благополучии этого нашего пути меня, однако, не покидало чувство опасности. Уж очень неосторожно мы шли. В любую минуту на большаке могли встретиться гитлеровцы. Но нас словно бес попутал. Мы беспечно отмеривали километры, не обращая ни на что внимания. Взобравшись на небольшую высоту, я похолодел, увидев буквально в десяти шагах от дороги большую круглую палатку с оконцами и конусной крышей.

От палатки во все стороны отходили толстые провода в резиновых трубках, подвешенные на кольях. Узел связи фашистского штаба. До сих пор не могу понять, где были глаза врагов, если они находились в палатке?

Мы миновали опасное место. Вступать в бой при нашем вооружении было бессмысленно. Дядя Ваня, мне кажется, так ничего и не заметил, увлеченный разговором с двумя нашими новыми попутчиками. Долго я оглядывался на странное сооружение, ожидая, что вот сейчас из него выскочат опомнившиеся гитлеровцы и… начнется последний наш бой.

Во время короткого привала дядя Ваня заявил, напуская на себя важность:

- Скоро будет станция Волоста-Пятница, мы ее обогнем справа, а там до фронта рукой подать.

Приободренные, мы ускорили шаг. На лесных дорогах и тропинках попадались следы зимних боев: разрушенные окопы, оружие, трупы убитых.

Но что это?

На дороге, неестественно подогнув ноги, стояла лошадь, запряженная в сани. Хомут, дуга, оглобли и сбруя были на месте. Вожжи тянулись от уздечки к саням.

«Откуда здесь взялась лошадь, да еще не по-летнему запряженная?» - недоумевали мы.

Подошли ближе. Лошадь была мертва. Тлен сделал свое, но остов лошадки сохранился. Из-под шкуры выпирали ребра, и скелет вырисовывался, как через запотевшее стекло. Шкура и сбруя не давали рассыпаться трупу в прах. Глядя на эти останки, ясно представил я, как вконец измученная лошадь завязла в снегу и больше не поднялась. Метрах в двадцати от нее лежал труп. Возможно, ее бывший ездовой. Кто знает?

Не прошли и километра от этого страшного места, как снова наткнулись на еще более страшное. Среди деревьев чернели обвалившиеся траншеи, густо изрытые воронами бомб. На дне траншей лежало около десятка полузасыпанных трупов красноармейцев. Бой здесь был совсем недавним. Стенки траншей еще не успели заветреть, и запаха тлена я не ощущал. Густая тень от деревьев падала на траншеи. Рядом с убитыми валялось их оружие: винтовки, ящики из-под патронов.

Мы, обнажив головы, медленно шли мимо. Какие здесь были бои, знает только лес дремучий, да вот они, навеки умолкнувшие.

На краю одной траншеи лежал, запрокинув кудрявую голову, безусый лейтенант. Длинная офицерская шинель, перепоясанная ремнями портупеи, облегала его высокую фигуру. Он и мертвый был красив. Черные кудри подчеркивали мраморную бледность лица. Смерть не исказила его. Об этом, как могла, заботилась березка, что росла у самого края траншеи. Своей густой и зеленой кроной она укрывала лейтенанта от жгучих лучей солнца. Он будто спал. В вечном сне, под тихий шелест березки, ему виделись, может быть, милые сердцу образы и видения. Тайну эту никому не дано узнать.

Редко в один день может встретиться столько неожиданностей. Они следовали одна за другой. Вот навстречу выбежали две собачонки. Играя и тявкая, они подбежали шагов на пять. Уставились на нас остроносыми мордочками, а затем стремглав юркнули в сторону. В кустах мелькнул рыжий хвост матери. Это были лисята.

Солнце закатилось, когда среди деревьев мы увидели невысокую насыпь железной дороги. На ней стояло три

вагона. Едва поднялись на насыпь, услышали лающее «Хальт!» С насыпи нас словно ветром сдуло.

- Партизанен! - вопили фрицы, беспорядочно стреляя. Сорвав с плеча винтовку и передернув затвор, я не выпускал из вида длинную фигуру дяди Вани и зорко смотрел по сторонам, чтобы откуда-нибудь не выскочил фриц. Он был тут как тут. Перегнувшись и выставив вперед винтовку, с опущенными на уши отворотами пилотки, он стоял за кустами и старался разглядеть нас.

У меня за спиной висел холщовый вещмешок - мишень заметная. Вот, думаю, гад, влепит в спину. Скорее инстинктивно, чем сознательно, я вскинул винтовку и выстрелил, почти не целясь. Закричав истошным голосом, фриц повалился в кусты.

Лес ожил. Вспыхнули ракеты, освещая наши лица синевато-белым светом. Выстрелы, лай собак и крики фашистов громким эхом отдавались в лесу. Казалось, за нами гонятся со всех сторон, и погоня вот-вот захлестнется на нас мертвой петлей.

- Только бы не упасть, только бы не упасть, - твердил я про себя, с трудом поспевая за мчавшимся, словно на крыльях, дядей Ваней.

Постепенно все утихло. Фрицы, видимо, не напали на наш след, а то не миновать бы нам веревочных ошейников.

Утром с возвышенности, на которую взошли, увидели колонны немецких машин и войск, двигавшихся по дорогам в разных направлениях. Поняли, что через такое скопище не пройти. Отошли назад километров на пятнадцать, чтобы попытаться пройти в другом направлении. В глухом лесу соорудили шалаш и целые сутки отлеживались.

Ночь еще в глубокой дреме лежала под густыми елями и выворотнями корневищ. Проснулись все с той же думой и целью: перейти фронт, встать в один строй со всеми, повернуться лицом на запад. По лесам и перелескам, по долочкам и низинам, цепочкой один за другим двинулись мы опять на восток, навстречу разгорающейся заре…

* * *

На этот раз шли со всей осторожностью, выбирая самые труднопроходимые места, обходя деревни. На вто-рой день пути, около полудня, случайно набрели на глухую лесную сторожку (километрах в десяти от передовой). Колодец с журавлем и деревянной бадьей, охваченной железными обручами, говорили нам, что избушка обитаема.

Нам очень хотелось пить, не говоря уже о еде. Но наученные горьким опытом, мы послали в разведку дядю Ваню, два дня тому назад утратившего авторитет старшего.

- Не поминайте лихом, коли что… - прочувствованно проговорил он и пошел к сторожке.

На крыльцо вышел бородатый старик. Наше появление ничуть не удивило его. До войны дед Макар (так звали старика) был лесником, год назад похоронил жену и теперь в одиночестве доживал свой век.

- Да вряд ли помру своей смертью-то, прознают обо мне фашисты и убьют, посчитав за партизана, - сказал он, как будто о чем-то уже решенном.

Сдавалось мне, старик жил в сторожке по заданию партизан, хотя и старался показать, что ничего с ними общего не имеет.

- А вы оттуда или туда? - спросил он, кивнув головой в сторону фронта.

- Туда, - ответил сержант.

- Ну что же, дело хорошее, да только дюже нелегкое. Поймают - стреляют на месте или в лагерь, в лучшем случае, отправляют.

Старик оглядел нас внимательным взглядом.

- Знаю я тут одно местечко, через которое можно перебраться, да только болотина там большая. Гиблое, прямо сказать, место. Сколько душ здесь сгинуло, не перечесть.

- А пройти-то все-таки можно? - вмешался в разговор сержант.

- Кому очень нужно, те проходят, - сурово насупив брови, ответил дед Макар.

- Довел бы нас до этого болота, - попросил я его.

- Это можно, - подумав, согласился он. - С дороги, поди, устали, да и есть, наверное, хотите? Пойдемте в избу, поснедаем, чем бог послал, кваску испьем, а потом и в путь.

Мы единодушно согласились - шел уже второй день после нашей последней вечери.

Управившись с караваем хлеба и жбаном квасу, еще раз убедились, что жить можно, пока не перевелись на свете такие люди, как дед Макар.

* * *

Чем ближе подходили мы к переднему краю, тем сильнее росло напряжение, тяжелее становилось дышать. Все ближе и ближе раздавались всплески пулеметного огня, взрывы мин и снарядов, затем наступала тишина, чреватая любыми случайностями.

Под вечер добрались до болота. Поредели деревья, потянуло сначала свежей прохладой, а затем тяжелой сырью.

- Топь дышит, - многозначительно сказал дед Макар.- Держитесь середины болотины (знаком, видимо, деду был путь), а как до речушки доберетесь, на той стороне - наши.

Сказал наш проводник - и ушел.

Болото было обширное, все поросшее ольхой, корявыми березками, дурманящими травами и цветами. Вырезав березовые шесты, забрались в ольховник, где и сидели в ожидании темноты, отбиваясь от полчищ комаров.

Когда густые сумерки опустились на болото, сержант встал и, опираясь на шест, коротко сказал:

- Давай! - И первым шагнул вперед, в болотную топь.

Все прошлое исчезло, ушло из памяти. Одна мысль завладела нами: «К своим и только к своим!» И ничто, как в атаке, не могло остановить нас, даже грозная опасность без следа сгинуть в болоте.

- Или свои, или пусть будет что будет, - каждый решил в душе.

По первому слову сержанта шагнули за ним, не задумываясь.

Справа и слева, далеко впереди, врезались в темноту осветительные ракеты и, рассыпавшись на мелкие кусочки, осветили на миг молочным светом мрачную топь. Прострочили с той и другой стороны пулеметы, несколько взрывов сотрясли воздух. След в след, мы медленно шли за сержантом, сверяя путь по вспышкам осветительных ракет.

Не знаю, сколько прошли, как вдруг шедший за сержантом дядя Ваня (ростом почти в два метра) по грудь погрузился в трясину. Видимо, не выдержала его тяжести травянистая пленка. Болотина, утробно чавкнув, начала засасывать жертву.

- Ребятки, не бросайте меня! - не на шутку перепугался наш дядя.

- Без нытья, тихо!

- Сейчас вытянем, не паникуй!

- Шесты сюда! - приказал сержант.

Выстелив из них подобие решетки, он улегся на нее и протянул самый длинный шест дяде Ване. Ухватившись, мы начали тянуть. Под нашей тяжестью болотина пружинила и проседала. Мириады комаров, словно осатанев, облепили лица и руки сплошной массой. А мы тянули и тянули. И хоть цепко держала топь жертву, вытянули. Уставшие до предела, проклиная в душе и час и день, когда на свет появились, какое-то время лежали на ко-чах, безучастно глядя на темное небо.

Вдруг раздался жалобный крик: «Ой, сплю! Ой, сплю!» Мы схватились за оружие.

- Не пугайтесь, это сова, - хрипло проговорил дядя Ваня.

Отдохнув, снова пошли, шатаясь от усталости и размазывая на лицах липкую грязь и кровь от комариных укусов.

Стали выдыхаться, когда впереди блеснула вода и мы выползли на берег речки - ничейной полоски, где безраздельно и единоначально властвовала смерть. Здесь она косила и наших и ваших - всех, кто появлялся на полосе подобно нам - безвестными для обеих сторон. Те и другие могли изрешетить нас из пулеметов, обнаружь мы себя раньше времени. С бешено колотившимися сердцами, стараясь не наглотаться болотной жижи, лежали мы в осоке, словно рыбы, хватая воздух открытыми ртами. Выжидали момента для последнего броска на тот, наш берег. Там как-то по-родному негромко застучал «Максим». Его пули веером пронеслись над нашими головами. И хотя они тоже несли смерть, но были нестрашными- своими. С этой, вражеской стороны полетели в ответ две зловеще-враждебные светящиеся пунктирные линии.

Пользуясь поднятой стрельбой, мы скользнули в реку и, держа винтовки над собой, пригибаясь к воде, пошли

(благо воды не с головой было). И только добрались до противоположного берега - стрельба прекратилась. Стараясь ничем не выдать себя, поползли к смутно видневшейся (метрах в двадцати) траншее.

И десяти метров не отползли, как снова «максимка» открыл огонь. И снова пули веером пронеслись над головами.

- Не стреляйте, свои! - срывающимся от волнения голосом негромко закричал сержант, когда пулемет умолк.

- Кто такие? - раздался голос из траншеи.

- Десантники и беловцы, - приглушенно ответил сержант.

Наступила томительная пауза, за время которой неоднократно вспыхивали ракеты, строчили фашистские пулеметы.

Ожидание становилось смерти подобно, когда наконец все тот же голос приказал: «Ползите сюда по одному!»

Первым пополз дядя Ваня, за ним - я, потом - десантник и последним - сержант.

И вот мы среди своих: родные лица, крепкие объятия, кисеты с махоркой.

А потом опять были бои, и снова, подстегнутый командой, ходил я в атаки, и, как и прежде, дыбилась от взрывов земля, лилась кровь. Горели города и села - творения рук человеческих, гибло народное добро. Гибли ни в чем не повинные советские люди: женщины, дети, старики.

И потому во время атак, как штормовая волна, вскипала наша ярость и пятился враг, словно вехами, отмечая свой позорный путь березовыми крестами. Захватчики пожинали заслуженное возмездие.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Теряя боевых друзей, шли мы, солдаты, теперь на запад, навстречу нашей грядущей Победе!

Много, бессчетно много дней (и каких дней!) прошло с того времени, когда в последний раз перед уходом на войну видел я Марию Васильевну. Уже и свидеться не думал, но… пришлось.

Во время томительного разговора я рассказал ей все о Вите. Верный клятве, утаил лишь правду о его гибели.

«Ушел с товарищами в разведку и не вернулся».

- Так, может быть, мой сын еще жив!-воскликнула Мария Васильевна и словно ожила, помолодев от радостной надежды.

Прав был Саша: великая сила - надежда! Она вдохновляет ослабевших, вселяет веру в разуверившихся.

Мы несколько лет переписывались с Марией Васильевной, пока однажды не пришло письмо от ее сестры, с известием о смерти бывшей учительницы, матери Виктора. Через два года после этого умерла и моя мать. А еще несколько лет спустя дошли до меня слухи о смерти родителей Саши и Вани.

Три десятка лет уже минуло со дня окончания войны, но память хранит до мельчайших подробностей все виденное, пережитое. Многое пришлось преодолеть и испытать комсомольцам нашего поколения - поколения сороковых годов, вынесших на своих плечах немалую долю тягот в Великой Отечественной войне. Они явили достаточный пример мужества, товарищеской выручки и самоотверженной преданности любимой Родине, партии, комсомолу.

Нелегкой ценой досталась нам Победа. Нелегкой ценой был завоеван мир. Тяжелые жизненные испытания выпали на долю моих друзей. И они с честью их выдержали, пронеся через свою короткую жизнь неистребимую веру в торжество самой светлой, самой гуманной идеи на земле - идеи коммунизма. Долг всех нас, долг молодых нынешнего поколения - беречь завоеванный мир, быть готовыми в любую минуту отстоять его, встать на защиту своей Отчизны.

Юноши и девушки, помните!

«…Пали целые поколения героев, творивших историю. Полюбите хотя бы одного из них, как сыновья и дочери,

гордитесь им, как великим человеком, который жил будущим. Каждый, кто был верен будущему и умер за то, чтобы оно было прекрасно, подобен изваянию, высеченному из камня».

Хорошие слова сказал Юлиус Фучик.

С войны мне посчастливилось вернуться живым, но война оставила в душе неизгладимый след. Когда я вижу в весеннем безоблачном небе, словно белые облачки, купола парашютов, дрогнет внезапным перебоем сердце и повеет вдруг холодком темной морозной ночи, холодом - канувшего в лету февраля сорок второго года.

Чувство тревоги и опасности охватывает сознание.

Начинает казаться, что еще секунда -и обрушится на землю грохот… Но вокруг все тихо и спокойно. Хорошо, когда на земле МИР!

Content

Михаил Григорьевич Зайцев
Прыжок в ночь

ПОСЛЕСЛОВИЕ