Вадим Германович Рихтер, Василий Иванович Пипчук, Михаил Григорьевич Зайцев

Особое задание. Записки разведчика. Прыжок в ночь

Вадим Рихтер

ОСОБОЕ ЗАДАНИЕ

ВМЕСТО ПРОЛОГА

После войны мне вновь довелось встретиться с теми, кто с оружием в руках шел на нашу Родину. Среди многих тысяч немецких военнопленных часто скрывались фашистские военные преступники, которые за свои злодеяния должны были понести суровую ответственность. Вчерашние шефы гестапо, эсэсовские штурмбанфюреры, фельдкоменданты, лагерфюреры, все, кто творил самые гнусные злодеяния, пытались раствориться в огромной массе военнопленных, выдавая себя за рядовых солдат, притворяясь больными, и даже объявляли себя жертвами фашизма.

В задачу отдела, где я был на должности переводчика, и входило выявление всех этих замаскировавшихся головорезов и насильников.

Однажды я участвовал в следствии по делу одного фашистского военного преступника, бывшего оберштурмфюрера СС. Часть его показаний меня очень заинтересовала.

Сам пленный, лет 27, рослый, с нездоровым цветом лица, охотно отвечал на мои вопросы. В той части показаний, которая особенно меня интересовала, говорилось о группе советских разведчиков, погибших, по словам Гинце, на территории Восточной Пруссии осенью 1944 г. Я попросил его повторить эти показания вновь. Он несколько замялся, потом спросил разрешения закурить и, сделав глубокую затяжку, начал:

- Как я уже говорил, осенью 1944 года наша войсковая часть СС была переброшена из Курляндии в район Кенигсберга. Мы, изрядно потрепанные в боях, проходили переформировку и несли охранную службу. Особое внимание мы обращали на советских парашютистов, которые часто забрасывались к нам в тыл. Охота за ними была опасной работой, они всегда были хорошо вооружены и в плен не сдавались.

Однажды ночью нас подняли по тревоге. Мне было приказано взять мою роту и прочесать лес в 20 километрах от города, где были якобы обнаружены советские парашютисты. До леса мы доехали на машинах. Было за полночь. Развернув роту в цепь и выслав вперед солдат с собаками, я начал операцию. С другой стороны леса двинулись солдаты фельджандармерии.

Только к утру, сильно измученные, мы обнаружили парашютистов в глубине леса. Они пытались уйти к болотам, но фельджандармы отрезали им пути отхода. Теперь русские были зажаты в кольцо. Я приказал переводчику крикнуть, чтобы они сдавались без боя, гарантируя им сохранение жизни.

Лес молчал. Мы стали осторожно двигаться, сжимая русских еще более тесным кольцом. Под ногами хрустели опавшие листья, и слышалось прерывистое дыхание уставших солдат. Подпустив.нас вплотную, русские открыли бешеный огонь из автоматов. Мы сразу же потеряли несколько человек. Пришлось залечь и открыть массированный огонь по противнику. Русские, сознавая, что им не уйти, били наверняка, стараясь экономить патроны.

Несколько часов вели мы бой в глубине леса. Наши потери были чувствительны. Было ясно, что живыми они не сдадутся все равно. Когда к месту прибыл командир нашей части, штандартенфюрер, он был возмущен и при-казал мне кончать операцию как можно Скорей. Я снова, в какой уже раз, поднял своих людей в атаку. В ход пришлось пустить гранаты. Огонь противника ослабевал, и .вскоре русские уже не стреляли. Когда мы. достигли места, где они засели, мы обнаружили девять трупов. Десятый, совсем юноша, сидел, прислонившись к дереву, и, казалось, еще был жив.

- Раненых не трогать! - успел я крикнуть.

Но русский в этот момент что-то закричал, и я увидел в его руке гранату. Я успел упасть, но один мой ротенфюрер подорвался вместе с русским.

При обследовании трупов была обнаружена одна девушка. Около нее валялась расстрелянная портативная рация и кучка пепла. Вероятно, это была радистка группы. Она успела уничтожить все свое имущество.

Что мы сделали с русскими? Я приказал своим солдатам закопать их тут же в лесу. Но штандартенфюрер, сам он был пруссак, велел оттащить их на опушку леса, свалить на груду хвороста, облить бензином и сжечь.

- Они не должны быть похоронены на нашей германской земле, - сказал он.

Когда пленный кончил рассказ, он опустил голову, помолчал, а потом попросил еще папиросу и закурил.

- Вы не могли бы описать убитую девушку? - спросил я, тоже закурив, стараясь скрыть волнение, которое вызвал у меня его рассказ. Он пожал плечами, вежливо улыбнулся, как бы сожалея, что не может выполнить мою просьбу, и сказал, рассматривая кончик папиросы:

- Лица ее я не видел, оно было залито кровью, помню коротко остриженные волосы. На ней, как на всех, был надет комбинезон, а когда солдаты стали ее обыскивать, они и обнаружили, что это женщина.

Уходя из комнаты, пленный громко щелкнул каблуками и сделал резкий поворот. В этот миг он снова выглядел хорошо вымуштрованным эсэсовцем, не хватало только хриплого «хайль» со вскинутой вперед рукой.

Я долго сидел один в комнате, открыл окно. Приятный ветерок освежал лицо. Была ранняя, тихая осень.

Недавнее прошлое вдруг приблизилось; стало до боли ощутимо. Юноши и девушки - комсомольцы военных лет. Романтики и мечтатели, какие дороги и горизонты открывались перед нами, когда мы почувствовали свое совершеннолетие! Но все сложилось иначе. Война - сколько всего вмещает в себя это слово! - перечеркнула все наши мечты.

У каждого из нас билось в груди горячее комсомольское сердце, где рядом с ним хранилась маленькая книжечка с силуэтом Ильича. И каждый по зову своего сердца, свято храня заветы Ленина, сознавая, что ничего дороже матери-Родины, нашей социалистической Отчизны, у него никогда не будет, вступил добровольно, без колебаний, в ряды защитников своей страны.

ПО ЗОВУ СЕРДЦА

Какими мы, комсомольцы сороковых годов, были в канун войны? Примером для нас служили Чапаев, Павка Корчагин, Валерий Чкалов. «Рот фронт!» - значение этих слов знали еще до того, как начали изучать в школе немецкий язык. Знали и испанское «Но пасаран!» Учились стрелять в осоавиахимовских кружках, ходить на лыжах в противогазе, преодолевать полосу препятствий.

Шло суровое лето 1942 года. Тревожные сводки передавало Совинформбюро: ожесточенные бои под Воронежем, фашистские механизированные полчища с бешеной одержимостью рвутся к Волге, идут тяжелые кровопролитные бои на Кубани, в предгорьях Кавказа.

Иногда, чаще по ночам, фашистские воздушные пираты прорывались к нашему городу. Залпы зениток разрывали тишину ночи, будили спящий тревожным сном город.

Как-то, придя домой с работы, я увидел встревоженное лицо матери. Она подала мне повестку. Обыкновенную повестку из военкомата, которую я давно ждал.

Со мной беседовал военный средних лет со шпалой на петлицах. Первое время я чувствовал себя натянуто и на общие вопросы, касающиеся моего образования, работы, состояния здоровья, отвечал односложно. Но немного погодя, видя приветливое выражение лица военного, его не официальное, а какое-то товарищеско-отеческое обращение, я почувствовал себя свободней и скованность прошла. Разговор постепенно стал более конкретным.

- Вот вы обращались в военкомат с просьбой послать вас добровольцем на фронт. Это было в начале войны. Вас. тогда не взяли по возрасту. Затем вы снова обращались в горком комсомола с аналогичной просьбой. Как бы вы посмотрели, если бы мы вам предложили не фронт, а, скажем, тыл? - Он сделал некоторую паузу и добавил: - Тыл врага, куда бы вас направили, разумеется, после определенной подготовки.

То, что предложил мне капитан, давно жило в моем сердце. Как хотелось в ту грозную годину сражаться в рядах отважных партизан! Я даже специально начал совершенствовать свои школьные знания немецкого языка. Достал учебник военного перевода, где имелись данные о фашистском вермахте.

Еще не успел я дать утвердительный ответ, как капитан заметил:

- Не торопитесь с ответом. Дело это очень опасное и ответственное. Вас никто не принуждает. Подумайте, взвесьте все. - Он достал из стола газету и протянул ее мне. - Вот, взгляните, что эти варвары творят над захваченными партизанами.

Что гитлеровские палачи делали с захваченными партизанами, мне было известно из печати и из кинохроники. Дома в столе лежали вырезки из газет о славной героине Зое Космодемьянской. Кого из нас в те годы не волновал подвиг московской комсомолки, шагнувшей в бессмертие! Поэтому мне, 18-летнему комсомольцу, страшнее всего казалось лишиться возможности бить фашистских гадов, остаться в стороне от событий, решающих для моей Родины.

Все уже было решено еще задолго до встречи с этим капитаном. И вот теперь пугала только одна мысль: вдруг не возьмут?

- Я все уже обдумал и прошу взять меня в ряды партизан, - проговорил я и встал, как бы подчеркивая важность принятого мной решения.

- Так, значит, вы твердо решили и все обдумали?- Он долгим внимательным взглядом посмотрел на меня.

- Да, товарищ капитан!

Капитан на прощанье крепко пожал мне руку.

К лету 1942 года на огромных территориях, временно оккупированных немецко-фашистскими захватчиками, всюду полыхало пламя партизанской войны. Партия и Верховное Главнокомандование оказывали всемерную поддержку отважным партизанам в их самоотверженной борьбе с коварным и жестоким врагом. На Большой земле формировались Партизанске отряды и разведывательно-диверсионные группы, которые уходили на задание во вражеские тылы.

Тщательно подбирались кадры для этих отрядов и групп. Партизанские отряды, сформированные на территории Ярославской области, отважно сражались на различных участках в глубоком тылу врага.

Особенно пугала меня медицинская комиссия. Строгая женщина-врач что-то подозрительно долго прослушивала мое сердце и вдруг резко спросила:

- Чем болели в детстве?

- Свинкой,- ответил я и увидел, как у врача в очках и со строгим лицом мелькнула еле заметная улыбка.

Все кончилось благополучно. Меня признали вполне пригодным для действия в тылу врага.

Зачислили в группу подготовки радистов. В те дни я узнал и запомнил на всю жизнь замечательных ребят, моих боевых товарищей. Они так же, как и я, по зову своего сердца изъявили желание сражаться в рядах партизан. Юноши и девушки 17-20 лет, ярославские, ивановские, были и из Прибалтики. Имелось среди нас и несколько старших товарищей, которые уже понюхали пороху и держались теперь посолиднее.

Самым юным из нас был пятнадцатилетний Коля Мартынов, еще подросток. В военкомате долго ломали голову, как быть: уж больно молод. Но видя, каким горячим желанием бить фашистов охвачен этот юноша, решили его взять. И не ошиблись. Николай впоследствии полностью оправдал оказанное ему высокое доверие. Выполнил несколько важных заданий командования в глубоком тылу противника. Был награжден несколькими орденами и медалями.

В начале декабря 1942 года командование сформировало разведывательно-диверсионный отряд, куда радистами были включены мои товарищи Алексей Крылов и Игорь Ярославов. Перед уходом на задание отряд в полном вооружении выстроился и принял партизанскую присягу.

Леше и Игорю тогда было по семнадцать лет. Первое боевое задание. Так от берегов Волги начали ярославские комсомольцы свой боевой путь дорогами, лежащими впереди фронтов. Позже стало известно, что отряд, прибыв на Калининский фронт, остановился в расположении 234-й Ярославской коммунистической дивизии. Тепло приняли своих земляков воины ярославской дивизии. К этому времени на Калининском фронте бои носили позиционный характер. Противник создал долговременную глубоко эшелонированную оборону, и попытки перейти фронт в составе целого отряда оказались безрезультатными. Всякий раз, когда партизаны выходили за пределы «нейтралки», в воздухе повисали осветительные ракеты и немцы открывали губительный огонь. Здесь Алексей Крылов и Игорь Ярославов приняли боевое крещение и сдали экзамен на смелость и выносливость.

В период нашей подготовки нам довелось встречаться с партизанами, уже громившими гитлеровских оккупантов на Смоленщине. Мужественные, закаленные в боях, они вызывали у нас восхищение. Хотелось быть такими же. Они находились на коротком отдыхе, после которого им предстояло вновь идти во вражеский тыл.

Среди них мне особенно запомнилась двадцатилетняя Анастасия Панова. Она родилась на смоленской земле. Окончив перед войной педагогический техникум, мечтала работать учительницей. Но в ее родное село ворвались фашистские захватчики. Ася увидела своими глазами «завоевателей». На грохочущих мотоциклах, словно мясники с засученными рукавами, большинство пьяные - такими она увидела их, и самым главным чувством в этот момент у нее была ненависть, жгучая ненависть, переполнявшая всю ее молодую, сильную натуру, ненависть к этим душегубам и грабителям в серо-зеленой форме. Закусив до боли губы, девушка видела, как фашистские солдаты вламывались в избы, что-то кричали, размахивали оружием, хватали кур, гусей. Ворвались они и в ее родительский дом. Затрещали половицы под их коваными сапогами. Они рыскали на кухне, в горнице,, открывали сундуки, при этом отвратительно хохотали, будто то, что они делали, было очень смешным. Ася не смогла сдержать охватившего ее возмущения и с презрением крикнула:

- Разбойники, бандиты!

И тогда их старший, с обер-ефрейторскими нашивками, больно ударил ее огромным кулаком в живот. Девушка потеряла сознание.

Когда оккупанты начали вводить на Смоленщине так называемый «новый порядок», Асе пришлось скрываться. СД, полевая жандармерия, фашистские пособники-полицаи буквально охотились за коммунистами, комсомольцами, активистами, женами командиров Красной Армии. Многие из них были расстреляны и повешены.

Асю Панову в ее районе знали как активную комсомолку. Когда за ней пришли полицаи, она уже была далеко от родного села.

В начале 1942 года в районе Новой Духовщины появились партизаны. Вскоре пошла молва об их боевых делах. Асе удалось установить с ними связь, а затем она стала разведчицей Ярославского партизанского отряда.

Она добывала важные сведения о дислокации немецко-фашистских войск, выявляла пособников врага, ходила на явки с подпольщиками. В характеристике, подписанной командиром отряда и начальником разведки, говорилось, что Панова А. Н.. будучи разведчицей отряда, обеспечивала его ценной информацией о противнике, лично обезвредила восемь опытных вражеских агентов, участвовала в проведении 50 различных диверсий, установила местонахождение скрытого фашистского аэродрома.

Тогда эта красивая, статная дивчина с длинной темно-русой косой служила для нас живым примером мужества и отваги. О себе она не любила рассказывать, и мы узнали о ее боевых делах от партизан, сражавшихся с ней в одном отряде.

Ася Панова тоже освоила специальность радиста и вскоре снова ушла на задание. Ей довелось увидеть освобожденную Смоленщину.

Последним из нас ее видел Николай Мартынов. Было это осенью 1944 года. Группа Мартынова готовилась к очередной выброске в тыл врага, когда к ним пришла Ася, чтобы попрощаться. Через несколько часов ей тоже предстоял вылет на задание.

- Войне скоро конец, хорошо бы нам всем собраться снова, - сказала Ася на прощание.

При выброске на территорию Восточной Пруссии группу из восьми человек, где Ася была радисткой, обнаружил враг. Завязался неравный бой. Смелые разведчики сражались до последней капли крови и все погибли в бою. Сегодня портрет отважной комсомолки-партизанки можно увидеть в Ярославском краеведческом музее. Рядом с ним - ее орден Отечественной войны. Анастасия Панова была награждена боевым орденом посмертно.

После упорной подготовки мы получили военную специальность радистов, и каждый из нас с нетерпением ожидал посылки на задание. Для каждого пришел долгожданный час. Для одних раньше, для других позже. Одни прошли долгие огненные версты незримого фронта и встретили радость победы повзрослевшими, с преждевременной сединой в волосах, с сознанием честно выполненного перед Родиной долга. Другие, многие из них даже не дожив до двадцатой весны, отдали свои жизни, выполняя задание командования. Но это все было позже. Говоря о своих товарищах, комсомольцах, рекомендованных в партизанские отряды райкомами ВЛКСМ, хочется с полной уверенностью сказать, что оказанное доверие все они оправдали с честью.

НА ЗАДАНИЕ

Отдельная бригада особого назначения - так называлась воинская часть, где нам довелось проходить дальнейшую воинскую службу.

Герой Советского Союза полковник М. С. Прудников, служивший в этой бригаде со дня ее основания, в своих мемуарах «Неуловимые» вспоминает: «Бригада эта была необычной, и я позволю себе очень кратко рассказать о ней. В начале войны по указанию ЦК ВКП (б) и Верховного Главнокомандования в Москве организовали особую группу отрядов для выполнения специальных боевых заданий. Она состояла в основном из коммунистов и комсомольцев столицы, обратившихся в ЦК ВКП (б) и ЦК ВЛКСМ с просьбой направить их на фронт.

…В особую группу влилось также немало иностранных граждан, которые в момент нападения на нашу страну гитлеровской Германии находились в Советском Союзе».

В этой бригаде формировались десантные группы для заброски в тыл противника. От Сальских степей до туманных берегов Балтики, от живописных лесов Подмосковья до острых скал Монтенегро действовали отважные воины, этой бригады.

В лютые морозы, сквозь вьюги, шли они на лыжах в маскхалатах через линию фронта. Летом топкими гнилыми болотами, вплавь через бурные стремнины рек, пробирались они в тыл противника. Темными ночами спускались на парашютах на оккупированную врагом территорию. Славные дела воинов этой части являются одним из красноречивых примеров героизма и самоотверженности советских людей в годы Великой Отечественной войны.

Бригада являлась в годы войны ярким образцом высокого чувства интернационализма и братской дружбы народов. В ее составе, кроме русских, украинцев, латышей, грузин и представителей других народов нашей страны, служили и иностранцы: испанцы, немцы, венгры, чехи, поляки, болгары. Среди них было много тех, кто когда-то сражался с фашизмом в интернациональных бригадах Республиканской Испании.

Герои обороны Мадрида, битв под Гвадалахарой и на Эбро с первых дней Великой Отечественной войны встали на защиту Страны Советов, ставшей им второй родиной.

Помню испанца Франциско. Ловкий, с блестящими, волнистыми черными волосами, лет двадцати трех, он красиво танцевал и отнюдь не прочь был поухаживать за девушками, что удавалось ему не без успеха. Но прежде всего Франциско был смелым бойцом, которому с 1936 года пришлось сражаться с фашизмом. Будучи на заданиях в тылу врага, он показал себя отличным подрывником, и не один вражеский эшелон был спущен под откос минами, установленными умелыми руками этого славного парня с внешностью тореадора.

Однажды, когда я стоял на посту, во двор въехала легковая машина, из которой вышла в сопровождении полковника женщина, одетая во все черное. Я сразу узнал это благородное лицо цвета слоновой кости и большие лучистые глаза. Портреты этой женщины я видел еще в школьные годы на страницах газет и журналов. Она, Долорес Ибаррури, Пасионария! Совсем седая. Нам было известно, что недавно под Сталинградом ее сын погиб смертью героя. Потом я видел ее еще раз среди испанцев - бойцов нашей части, слышал ее звонкий, полный темперамента голос, сопровождаемый характерной для испанцев жестикуляцией.

Из ярославцев со мной в одной роте оказались Леша Крылов, Володя Кондратьев и Федор Тихонов. Были и другие наши ребята, но очень короткое время. Мы не раз друг с другом прощались, уходя на задание, и безумно радовались, встретившись вновь в этой же части, ставшей для нас родным домом. Помню, как я обрадовался встрече с Федором Тихоновым, который вернулся в часть после успешного выполнения задания командования. На груди его блестел новенький орден, а в его густой шевелюре - первые серебристые нити. Ему тогда было 18 лет. Потом он снова летел в самолете, и, когда вспыхивала сигнальная лампа, он уверенно, как опытный десантник, шел к распахнутой в холодную ночь дверце.

Не так давно я снова встретился с Федором Леонидовичем Тихоновым. Мы вспомнили наши юные годы. По характеру он остался таким же неугомонным, с огоньком в сердце, без которого немыслимо было бы идти на подвиг в те грозные годы.

Перед посылкой на задание нас обычно вызывали в Управление, которому непосредственно подчинялась наша часть. В таких случаях с нами беседовал сам начальник Управления, генерал, чье имя было овеяно легендой. Из рассказов старших товарищей, уже побывавших на различных заданиях, мы знали; что он еще перед войной был в Германии и вращался в высших кругах нацистов. Подробностей, конечно, мы не знали, да и не все было нам положено знать.

Генерал был в штатском костюме, который красиво облегал его атлетическую фигуру. В обращении он был прост и сразу же, как я только доложил о себе, сказал:

- Пойдете с отрядом в глубокий рейд! Будет трудно.- И, оглядев меня, спросил: - Как здоровье?

Я поспешил заверить, что здоровье у меня отличное, готов к выполнению любого задания командования.

- Ну вот и отлично, - закончил генерал и обратился к человеку, сидевшему в его кабинете поодаль:

- Вот вам и радист, я думаю, подойдет.- И он улыбнулся, приглашая меня поближе к столу.

Тут же состоялось знакомство с моим новым начальником, человеком лет сорока пяти, невысокого роста, плотным. Какое у него было воинское звание, я не знал. Он велел называть себя просто дядей Володей. Позже я узнал, что родом дядя Володя из Москвы и что с начала войны он выполняет задания командования в тылу врага.

После беседы с генералом начались инструктаж и экипировка. Мне выдали новенькую рацию типа «Белка» с полным комплектом батарей. Молоденький лейтенант обстоятельно познакомил меня с системой шифровки и дешифровки. Затем выдали оружие, обмундирование, продовольствие и даже чистейший медицинский спирт.

Я надеялся получить немецкий пистолет «парабеллум» или «Вальтер», но бывалый старшина вручил мне новенький ППШ и два диска патронов к нему. Узнав о моем желании, он ухмыльнулся:

- Бери автомат! Ишь ты, пистолет захотел… Не к теще в гости собрался; а в тыл врага. Соображать надо!..

К автомату с патронами он добавил мне еще две гранаты и финский нож. Теперь, как говорится, я был вооружен «до зубов». Гранаты были очень удобные в применении - небольшие, с колечком из проволоки. Выдернул кольцо - и граната готова к бою. В критический момент, чтобы не попасть в руки фашистских палачей, можно быстро уничтожить себя и все свое имущество.

Наша спецгруппа состояла из трех человек: начальника, его помощника, высокого замкнутого человека лет двадцати семи, и меня - радиста. У нас было собственное задание, но мы должны были отправиться в тыл врага вместе с диверсионным отрядом, носившим название «Гвардия». Сформированный из людей, уже сражавшихся в тылу противника, отряд насчитывал около 150 человек. Вооружение состояло в основном из автоматов ППШ, винтовок-«бесшумок», нескольких ручных пулеметов, противотанковых ружей и большого количества мин и взрывчатки.

Командиром отряда был назначен капитан Воронов, € молодцеватой выправкой, человек лет 30-32, в прошлом пограничник, и уже побывавший на задании в тылу врага. Командирами взводов были молодые, но уже опытные офицеры, старшие лейтенанты-саперы. Среди них особенно выделялся и пользовался авторитетом личного состава невысокий, с простым курносым лицом, старший лейтенант Ковалев. Он уже не раз выполнял различные задания за линией фронта. Пожалуй, во всем отряде ни у кого не было столько боевых наград, сколько у этого воина. Он не любил говорить о себе, но в отряде о нем много рассказывали участвовавшие с ним в операциях.

Выполняя задание на Брянщине, Ковалев с группой смельчаков незаметно подобрался к важному объекту, железнодорожному мосту, который немцы усиленно охраняли. Нападение на охрану было настолько неожиданным и дерзким, что она не успела оказать сопротивления и была полностью уничтожена. Ковалев приказал заминировать мост и поджидать вражеский эшелон. Когда показался состав с живой силой и техникой противника, Ковалев сам дал ему зеленый свет и, как только локомотив въехал на мост, поджег бикфордов шнур. Задание было выполнено блестяще. Эшелон полетел под откос.

Моим боевым товарищем был Николай Кепанов, старший радист отряда. До войны он жил в Ярославле, где-то в районе Всполья. Коренастый, сильный, умудренный большим житейским опытом, несмотря на свои 30 лет, он обладал всеми качествами, которые так необходимы на войне, особенно в условиях партизанского рейда. Николай воевал с 1941 года, побывал он и в тылу врага, поэтому, естественно, он для меня стал хорошим наставником. Во время трудных переходов я всегда чувствовал близость его локтя.

И вот Киевский вокзал. Весь отряд выстроился на перроне. Падал первый снежок. Мы внимательно слушали последние напутственные слова провожавших нас офицеров.

К вечеру, когда мы уже удобно разместились в теплушках, эшелон слегка дернулся и медленно стал отходить от вокзала. Многие из нас подошли к открытым дверям вагонов и, повинуясь какому-то глубокому чувству, долго и молча смотрели на отодвигающуюся от нас Москву. Мы провожали ее взглядом до тех пор, пока она совсем не скрылась из виду в наступающих сумерках.

К нашему эшелону прицепили вагон, где находилась небольшая команда зенитчиков, которая должна была в какой-то мере обеспечить обороноспособность поезда. На некоторых вагонах были установлены спаренные зенитные пулеметы, а на одной платформе - две скорострельные зенитные пушечки:.

Команда в основном состояла из девушек, которые отлично освоили свое дело и ловко управлялись у пулеметов и пушек. Командовал ими усатый старшина, которого они звали Батей, уважали и беспрекословно выполняли все его приказы.

Сначала наше путешествие проходило сравнительно спокойно, но по мере приближения к освобожденному Киеву в воздухе все чаще стали появляться вражеские самолеты.

Машинисту паровоза приходилось маневрировать, то набирать скорость состава, то тормозить. А над нами, как коршуны, увивались вражеские самолеты. Вдоль полотна рвались бомбы, каждая из которых предназначалась для нас. Нам оставалось только молча наблюдать за этой охотой. И тут наши девушки-зенитчицы взялись за работу. Они несли усиленное дежурство, и, когда появлялись над эшелоном «юнкерсы», и- «мессеры», они открывали ураганный огонь, отгоняя вражеских стервятников. И нам от этой бешеной стрельбы становилось веселей.

- Молодцы, девчата!-говорил командир отряда.

- Вот дают фрицу прикурить!

Действительно, встретив такой интенсивный огонь, немцы набирали высоту и беспорядочно бросали бомбы.

Так мы и ехали. То и дело взрывы бомб, то и дело треск наших пулеметов и скорострельных пушек.

Среди наших девушек-зенитчиц была одна, совсем еще девочка. Однажды она пришла в наш вагон с огромным чайником и просто, даже как-то по-детски, попросила:

- Хлопчики, дайте кипяточку.

Наш начальник штаба сурово сдвинул свои белесые брови и нарочито строго сказал:

- Боец, вы к кому обращаетесь?

Девушка вся вспыхнула, ее большие васильковые глаза расширились, и вместо ответа она стала кусать пухлые детские губы.

- Ладно, проходи, дочка, садись к огоньку, - приветливо сказал командир отряда.

И вскоре она сидела у печурки. Ее угостили чаем, набили карманы ее шинели сахаром. Девушка сняла шапку-ушанку, и ее льняные, мягкие волосы упали на воротник шинели: Она заметно осмелела и охотно отвечала на наши вопросы. А когда ее спросили, как ее зовут, она, слегка вскинув свою головку, задорно ответила:

- Аничка!

Действительно, так звали ее все в зенитной команде, и даже сам Батя, может быть, потому, что она была самой юной среди своих обстрелянных боевых подруг. Аничка была наводчицей у скорострельной зенитной пушки, и работы ей в те дни хватало.

Однажды на рассвете хмурого холодного утра какой-то ас кинул свой «мессер» на наш эшелон, идя на бреющем полете, дал длинную очередь, прошив несколько вагонов во многих местах, и взмыл в небо. Когда все стихло, паровоз замедлил ход и, испустив тяжелый вздох, встал. Мы все повыскакивали из вагонов. У платформы с зенитными орудиями столпились зенитчицы, среди которых возвышалась могучая фигура Бати. Охваченный каким-то странным предчувствием, я приблизился. Аничка лежала на краю платформы. Ее детский припухший рот был полуоткрыт, а глаза, широко распахнутые, смотрели, остекленев, в небо. Было как-то до жути тихо. Жесткий комок подступил к горлу, сердце защемило. Я стоял в оцепенении и никак не мог осознать, что уже никогда это детское чистое лицо не озарится приветливой, идущей от самого сердца улыбкой и никогда не раздастся ее звонкий, как колокольчик, голосок.

В Киеве у нас была небольшая остановка. Я решил немного посмотреть этот старинный город, в котором никогда не был раньше. Киев лежал в руинах. Знаменитый Крещатик - гордость киевлян - представлял собой огромную галерею развалин. Всюду виднелись предохранительные щитки с надписями: «Мины!», «Минный карантин 40 суток». На улицах валялись немецкие каски, патронные гильзы. Ветер гнал обрывки фашистских газет. На стенах кое-где еще оставались зловещие приказы военного коменданта. Но в городе уже восстанавливалась нормальная жизнь. Киевляне разбирали развалины, расчищали дороги. Всюду сновали саперы.

За Киевом мы уже могли отчетливо слышать отдаленный гром орудий. Он то нарастал, то утихал. На нашем пути лежала Правобережная Украина.

И вот наш отряд идет по опаленной войной, поруганной захватчиками, но не покоренной ими Украине. Всюду пепелища сожженных деревень и сел, всюду опустошение и людское страдание. Подобно страшным чудовищам, застыли на полях, опустив хоботы своих орудий, «тигры» и «фердинанды». Порой откуда-то из развалин вылезают уцелевшие женщины и дети. Мы даем им хлеб, сахар. Женщины плачут, целуют нас.

Мы идем по территории, освобожденной от немецко-фашистских захватчиков. Оккупанты под сокрушительными ударами нашей Красной Армии откатились далеко на запад, но война еще здесь не кончилась. В отдельных районах Правобережной Украины действуют банды бандеровцев, созданные и вскормленные фашистской разведкой. Снова вытащен пресловутый петлюровский лозунг: «Хай живе самостийна Украина». Снова звучит песня «Ще не вмерла Украина». Снова льется кровь украинских патриотов, снова дым пожарищ застилает синеву неба.

Бандеровские изуверы по своей жестокости ничуть не уступали, своим фашистским хозяевам, учиняя гнусные злодеяния. Они стремились кровавым террором запугать советских людей.

Однажды, холодным морозным утром, когда ветер уныло свистел в оголенных ветвях и колючая поземка обжигала наши лица, мы подошли к тихому хуторку. Было это в Ровенской области. В утренней тишине отчетливо был слышен протяжный вой собаки, и какая-то безысходная тоска слышалась в этом отчаянном вое. Осторожно, с разных сторон, с автоматами наизготовку, мы вошли в хутор, и то, что увидели там, заледенило наши сердца. У каждой хаты лежали мертвые жители. Они все были порублены топорами. У многих были отсечены головы. Эти оборотни не пощадили даже самых малых детей. На мазанках было намалевано смолой «Хай живе самостийна Украина» и «Слава героям! Слава героям!» - бандеровское приветствие. До какой изощренной наглости надо было дойти, чтобы придумать такое приветствие. На наш хорошо вооруженный отряд эти «герои» напасть не решались, но крались за нами, подобно стае голодных, трусливых шакалов. Иногда постреливали издалека. Ребята просили разрешения у командира проучить бандитов. Командир держал отряд в боевой готовности на случай нападения, но отклоняться от маршрута рейда запрещал. У отряда было особое задание.

Всякое встречалось на нашем пути. Были моменты, когда кровь застывала в жилах, но случались и курьезы. Как-то остановился наш отряд в большой украинской деревне, которая называлась, кажется, Люхча. Нас разместили по хатам. На окраинах деревни выставили часовых. Командир отряда строго предупредил:

- Спать не раздеваясь, оружие держать наготове! По сигналу - три коротких автоматных очереди - всем занять круговую оборону, без приказа огня не открывать!

Мы, человек семь-восемь, - Николай Кепанов, Василий Васильевич, наш санинструктор, сержант Хусандинов, я и еще несколько бойцов - расположились в хате рядом со штабом отряда.

Среди нас самым старшим по возрасту и званию был Василий Васильевич. Лысоватый, с остроносым худым лицом, он пользовался в отряде большой любовью за умение хорошо рассказывать. Мы с ним по очереди рассказывали все, что когда-то читали в книгах, если выдавалось свободное время. А желающих послушать всегда хватало. Так и в этот холодный зимний вечер. После ужина, при свете коптящей лучины, сидели мы в хате и слушали нашего санинструктора.

Рассказывал он проникновенно, выразительно, иногда снижая голос до шепота, иногда повышая его до высокого тона. Глаза его при этом постоянно меняли свое выражение - то оживлялись, то в страхе расширялись. В этот вечер он рассказывал нам о вурдалаках и упырях, которые, по сохранившимся в народе легендам, когда-то обитали в тех местах, где мы теперь находились. И, странно, захваченные старинной легендой, мы забыли об опасностях более страшных и настоящих и глубоко переживали трагедию семьи, погибшей от вурдалаков.

Василий Васильевич дошел до кульминационного момента и, глядя в окошко, начал таинственным, проникновенным шепотом рассказывать:

- И вот глубокой ночью раздался в окно стук, и дети увидели страшное бледное лицо с огромной седой бородой…

Мы все замерли, а сержант Хусандинов испуганно обернулся к окну. Когда Василий Васильевич закончил свой рассказ, мы его тепло поблагодарили и стали укладываться спать, кто где попало. Вскоре все спали. Ночью, сквозь чуткий сон, я слышал, как сержант Хусандинов тихо поднялся, взял автомат и осторожно вышел во двор. Я уже было снова заснул, как вдруг - автоматная очередь. Секунда - и мы все на ногах. Схватив оружие, скорей бросаемся к дверям, в которых столкнулись с Хусандиновым. При свете кем-то зажженного фонарика мы увидели его бледное лицо и глаза, широко-вытаращенные в ужасе. Он что-то бормотал.

- Что? Что там? - спрашиваем его все мы. А он в ответ:

- Белым бородом бодал!

- Кто бодал, кого бодал? - кричим мы, проверяя готовность оружия.

А по всей деревне уже тревога. Хлопают двери хат. Отряд занимает круговую оборону. Но вскоре все выясняется. Оказывается, виновником тревоги был козел нашей хозяйки, который слегка боднул нашего Сержанта. А тот впотьмах не разглядел, заметил только белую бороду, сразу же вспомнил рассказ об упыре, ну и пальнул. К счастью, мимо козла.

Трудно описать гнев нашего командира отряда и растерянный вид сержанта, когда все выяснилось. Но сама ситуация была настолько смешной, что командир в конце концов сам не удержался от смеха.

- Ну, что ж? Лишняя тревога не повредит, - сказал он. - А вот нашего санинструктора надо крепко пробрать за такие страшные рассказы.

Однако на следующий вечер командир пришел сам и очень внимательно слушал рассказ Василия Васильевича, который назывался «Нельская башня».

ИЗ РАДИОГРАММЫ В НАШ ЦЕНТР

… На Правобережной Украине, особенно в местах, освобожденных от гитлеровцев, действуют банды бандеровцев. Если при оккупантах они выполняли в основном функции их пособников, то теперь выступают как ярые националисты-самостийники. В лесистых районах созданы базы, где у бандеровцев хранится оружие и боеприпасы. Имеется своя агентурная сеть. В ближайшее время следует ожидать еще большей активизаций этих банд, действия которых будут направлены на подрыв тылов наших наступающих войск, а также на срыв восстановления Советской власти в освобожденных районах… Серго.

В ТЫЛУ ВРАГА

Наш путь пролегал через труднопроходимые Пинские болота. Мы шли дорогой, по которой происходило непрерывное движение партизан в тыл противника, а вернее, в партизанский край Федорова. По зыбким, опасным трясинам партизаны проложили дорогу-гать, которая состояла из скрученных вязок прутьев, а местами из бревен. Этот настил то и дело прогибался, лошади часто ломали себе ноги, повозки проваливались, образовывались заторы. Фашистская авиация часто висела над партизанской дорогой и обрушивала бомбы на двигающихся по ней или же обстреливала их из крупнокалиберных пулеметов.

Это все не миновало и нас. Когда раздавалась команда: «Воздух!» - мы рассредоточивались и прыгали в ледяную воду. Утопая в трясине, я уцепился за кочку. Ухнули взрывы бомб, высоко подняв фонтаны воды и грязи, которые обрушились на нас. Потом сразу стало тихо. Грязные, продрогшие, мы выбирались из болота, согревались немного спиртом - и снова в путь. Шли большей частью ночью.

Пройдя болото, мы вышли на твердый грунт. Теперь идти было легче, и снова можно было раздобыть фураж и взять проводников с подводами. Отряд, продвигаясь по маршруту рейда, вышел к Белому озеру, в районе которого дислоцировалось прославленное партизанское соединение Героя Советского Союза генерал-майора Федорова.

Перед встречей с Федоровым мы привели себя в порядок, выстроились и колонной вышли из леса на шоссейную дорогу, которая вела к соединению Федорова. Сам Федоров, усатый, плотный мужчина в генеральской форме, выехал к нам навстречу на лихом скакуне и верхом приветствовал отряд.

Он ехал медленно, в сопровождении эскорта своих младших командиров, одетых весьма разнообразно, что невольно напоминало времена гражданской войны. Кто-то из наших бойцов в шутку сравнил партизанского генерала с легендарным Чапаевым. И действительно, в нем было что-то похожее на чапаевское.

На несколько километров в окружности, в лесу располагались подразделения Федорова. Здесь я впервые увидел жизнь и быт партизан: землянки, палатки, костры, часовые на дорогах, патрули, обозы, скот и огромное людское море отдыхающих партизан. Мы остановились вблизи озера Белое. Федоровцы гостеприимно приняли нас, предоставив нам несколько свободных землянок, где мы заночевали, усталые от марша..

После трехдневной стоянки мы покинули партизанский лагерь и двинулись в направлении Ковеня. Местность болотистая. Зыбкая опасная- гать. Ноги часто проваливаются и стынут в ледяной воде. Я иду рядом с дядей Володей и рассказываю ему о своем далеком доме, о веселых годах детства. Он часто улыбается в свою пышную бороду. Гать кончается, начинается проселочная дорога, обрамленная по краям чахлым кустарником.

Через два дня- мы достигли Днепро-Бугского канала в районе Худлин (Пинская область). Это была нейтральная территория, не занятая ни немецкими, ни нашими частями. Канал служил как бы границей этой территорий, за ним уже располагались мадьярские гарнизоны, которые контролировали магистраль Пинск - Брест.

В трех километрах от канала проходила железная дорога, которую нам предстояло перейти. Людям, не имеющим представления о немецких коммуникациях и о партизанской войне, переход железной дороги, может быть, представляется чем-то весьма обычным. Но тот, кто хоть раз форсировал «железку», будет это помнить долго. Все железнодорожные магистрали тщательно охранялись и прикрывались дзотами и опорными пунктами. Лес по обе стороны вырубался на 300-500 метров и образовывал завалы. Местами устанавливалась тайная сигнализация и ставились мины, не говоря уже о патрулях и частых вспышках осветительных ракет. Все это превращало переход через железную дорогу, особенно большим отрядом, в сложную боевую операцию. Этой ночью нам предстояло провести подобную операцию. Едва только стало темнеть, наш отряд начал форсировать Днепро-Бугский канал. Первыми бесшумно переправились разведчики на лодке, найденной недалеко от хутора. Затем были спущены для переправы надувные лодки. Они, правда, не были удобны и надежны. Очень много было канители с переправой лошадей, которые боялись ледяной воды, лягались. Некоторых невозможно было загнать в канал и пришлось оставить на берегу вместе с повозками.

Форсировав канал, мы двинулись к маленькому хуторку, стоявшему километрах в трех от «железки». Командир приказал располагаться по хатам и быть в полной боевой готовности к выступлению, проверить оружие и ждать сигнала. Томительно шло время. Я сидел в одной хатенке, в которую набилось около двух десятков бойцов. Некоторые, примостившись на полу, уже спали, другие вполголоса разговаривали, наполняя табачным дымом хату. Я пытался заснуть, но никак не мог.

- Приготовиться! - прозвучало совсем тихо, но властно и сурово. Все зашевелились и стали молча, некоторые зевая, выходить из хаты. Холодный ветер обдал лицо. Где-то вдали заунывно прозвучал гудок локомотива. Сверкнула ракета, осветив горизонт, и медленно потухла в густой ночной мгле.

Начштаба торопливо отдавал последние приказы командирам взводов и отделений. И тут произошел случай, который чуть не погубил всю операцию. У сержанта Ильченко выстрелила винтовка. Все вздрогнули, думая, что это сигнал к бою, но, когда узнали в чем дело, разозлились, ругая этого горе-солдата, провоевавшего с начала войны и не научившегося обращаться с винтовкой. К нашему счастью, выстрел утонул в свинцовой тишине ночи. Вероятно, противник не обратил на него внимания.

Отряд потянулся длинной змеей, медленно и бесшумно, готовый в любую минуту вступить в бой. Хотя до железной дороги было не более трех километров, мы преодолевали их около трех часов, иногда мы бежали, падая при каждой вспышке ракеты, местами шли, останавливаясь через каждые сто шагов. Эти остановки мы использовали для отдыха - ложились на холодную сырую землю. Я шел, сгибаясь под тяжестью груза. Сильно болели плечи, сжимало грудь упаковкой батарей, давил спину мешок с продуктами и автомат с патронами. Но все трудности подавлялись одним стремлением - идти вперед, к цели.

- Приготовиться к движению, в ста метрах противник! - пронеслось по колонне.

Вдруг выстрел… Зашипела ракета. Мы повалились на болотистую почву. Стало странно светло, отчетливо виднелось, совсем рядом, полотно железной дороги. Ракета медленно угасала.

- Вперед! Бегом! - раздалась команда. Мы ринулись на насыпь. Зачавкала под ногами болотная грязь, захрустел щебень, кто-то упал.

Мы бежали, забыв об усталости, о лавине свинца, которая могла обрушиться на нас из немецких дзотов.

- Вперед, к лесу! Только к лесу!!!

Мы карабкались на насыпь. Дзоты молчали. Неужели немцы нас не видели? А может, просто струсили? И только когда мы миновали полотно дороги и отряд стал стягиваться на лесной просеке, вспыхнули ракеты и ударили пулеметы. Но это. уже было совсем не опасно. Нам вдруг всем стало чертовски весело.

ИЗ РАДИОГРАММЫ В НАШ ЦЕНТР

Форсировав Днепро-Бугский канал и железнодорожную магистраль Пинск - Брест в районе Худлин, вошли в расположение немецко-венгерских войск. Согласно полученным данным разведки, в районы Кобрина, Антополя, Драгичина стягиваются значительные силы оккупантов и их пособников. На ближайшее время готовится проведение крупной операции против партизан. Сообщаю установленные войсковые части и их количество… Серго.

Форсировав железнодорожную магистраль в районе Худлин, мы всю ночь двигались по чрезвычайно болотистой местности, отклоняясь от железной дороги и вражеских гарнизонов. Необходимо было до рассвета выйти из опасной зоны, где немцы могли нас легко обнаружить.

Я никогда не забуду этой ночи. И разве можно словом «усталость» выразить в полной мере то, что мы испытали. Уже брезжил рассвет, когда наш отряд вышел на шоссе. У дороги угрожающе чернело на большом листе фанеры немецкое предостережение: «Ахтунг, партизанен!»

Отряд выстроился в боевую колонну. Мы двинулись по шоссе. Ноги радовались твердому грунту после каши талого снега и непролазной грязи. (Несмотря на наступившую зиму, кругом стаял снег и было тепло.) -

Было уже совсем светло, когда подошли к какому-то хутору. Он, казалось, спал тяжелым сном. Мы на минуту передохнули, пока разведчики обследовали хутор.

Наше появление разбудило жителей. Они осторожно выглядывали из окон и, увидев нас, быстро выбегали из хат. К горлу подступил ком, когда женщины, утирая слезы, радостно говорили: «Сынки, родные!..» Женщины, дети, старики окружили нас и спрашивали, скоро ли придет Красная Армия, как на фронте, как живут люди по ту сторону фронта…

На краю деревни показалась группа людей, одетых и вооруженных очень пестро. Один из них, в офицерской немецкой шинели, командир группы, тепло поздоровался с нами:

- Кировцы мы, привет фронтовикам. Давно вас ждем!

На соседнем хуторе мы расположились на отдых после двухдневного марша и были так же тепло и радушно встречены жителями. Каждый считал своим долгом пригласить кого-либо из нас к себе в хату.

После краткого отдыха отряд снова строился в походную колонну. Кировцы дали фурманки, и теперь я мог снять с груди осточертевшую мне упаковку батарей и идти сравнительно налегке.

Мы уходили, -провожаемые печальными взглядами жителей. В воздухе уже раздавались выстрелы. По большаку зеленой змейкой тянулась колонна мадьяр, ревели моторы бронетранспортеров. Они уже узнали о появлении нашего отряда. И опять в бой вступать мы не могли.

- Мы еще придем! - крикнул кто-то из наших ребят.

- Возвращайтесь быстрей! - донеслось вдогонку.

Мы шли опустив головы. Всем очень хотелось ударить по врагу. Вдогонку гремели выстрелы и рокотал немецкий пулемет. Но преследования не было.

ИЗ РАДИОГРАММЫ В НАШ ЦЕНТР

Согласно поставленной задаче «Гвардия», избегая боев с противником, продвигается в соответствии с маршрутом. Бойцы отряда рвутся в бой. По полученным данным, в районе Бреста и Кобрина сосредоточиваются большие силы немцев. Большое скопление железнодорожных составов на участках Брест - Ковель - Кобрин… Серго.

И снова мы идем и идем. Крупными хлопьями падает мягкий снег. Сколько уже нами пройдено, еще больше осталось пройти. В отряде есть больные и раненые. Мечется в горячем бреду наш раненый начштаба: Его везут в санях, порой он вскакивает и хватает свой автомат. Его верный ординарец Петров все время с ним. Он, как нянька, поит и кормит угасающего капитана, с которым прошел немало по дорогам войны. Мы идем по труднопроходимым партизанским тропам - это когда светло, а когда спускаются зимние сумерки, мы выходим на большак. Иногда скрытно проходим мимо вражеских гарнизонов, иногда прорываемся с боем. Тогда тишина ночи разрывается автоматной и пулеметной стрельбой, тьма рассекается веером трассирующих пуль. Тут уже надо забыть об усталости, о тяжести груза и бежать, пригнувшись, вовремя падать и снова вскакивать. Только проскочить, только не дать опомниться врагу, только выдержать. А потом в полном изнеможении мы валимся на землю. Разгоряченными ртами хватаем снег, чтобы утолить жажду, и он кажется таким вкусным. Хочется вот так лежать и лежать и больше ни о чем не думать. Выстрелы затихают позади. Лес - наш верный друг, он всегда служит нам надежной защитой.

Наш недолгий отдых прерывается командой:

- Приготовиться к движению!

И снова встаем, напрягая последние силы. И снова колонна двигается в ночной мгле.

Сколько раз так было? Трудно сказать. Если провести линию движения нашего отряда по карте, то изломанная кривая составит примерно 800-900 км по самой различной пересеченной местности.

Наш путь начинался в районе озера Белое, в Ровенской области, шел в направлении реки Стаход, проходил через топи и болота Волыни, через реку Припять, Днепро-Бугский канал. Затем мы шли к Бресту, форсировав железную дорогу Брест - Москва, прошли Беловежскую пущу и повернули к Пружанам, откуда круто на север, к Неману. Конечной целью были Августовские леса, где и предстояло отряду активизировать разведывательно-диверсионную деятельность, направляя свои удары в глубь Восточной Пруссии.

К февралю 1944 года мы вышли на один из участков железной дороги Брест - Москва. Это была важнейшая коммуникация Восточного фронта. Нам было известно, что дорога охраняется очень тщательно и переход ее связан с большим риском. Было известно и то, что в районе Бреста свирепствуют подразделения эсэсовской дивизии «Викинг», которая снята с фронта для проведения операций «устрашения» в тылу.

Отряд расположился в густом лесу, в полкилометре от «железки», по которой то и дело громыхали составы, шедшие на Восток. Валил густой снег. Морозило. Лес темнел в опускающихся сумерках. Костров жечь было нельзя, и мы грелись, бегая по снегу и толкая друг друга плечами. Время тянулось чересчур медленно. Когда стемнело, наши разведчики подобрались к полотну дороги, прорезали проходы в проволочном заграждении, зафиксировали расположение дзотов, и высчитали промежутки, через которые проходили патрули. На все это ушло несколько часов. А мы в это время лежали на опушке леса, на мягком, холодном снежном ковре, лежали и ждали команды. Привалившись к стволу толстого дерева, я задремал. Сколько это длилось, не знаю.

И вдруг страшный треск! Я открываю глаза. Где-то рядом рассыпается дробь немецких автоматов. Николай меня тормошит:

- Кончай ночевать! Сейчас начнется!

Мы устремляемся к дороге. Снова бешеный бег и падение в снег при вспышках ракет.

На насыпи я упал и больно ушиб ногу об рельс. А в это время, как нарочно, вспыхнула ракета и осветила меня.

- Ну вот и все, - пронеслось в голове.

Но тут около меня появился Николай.

- Давай, земляк, чего ты тут разлегся, - поднял он меня и буквально вытащил с дороги, забрав часть груза. ,И когда фашистский пулемет стеганул свинцом по насыпи, мы уже скатились вниз.

Когда я, несколько часов спустя, хотел поблагодарить своего старшего боевого друга и сказал ему что-то вроде того, что я ему обязан жизнью и все такое, он нахмурился и буркнул:

- Пошел-ка ты!..

Ни громких, красивых фраз, ни сантиментов Николай Кепанов не любил. Он был человеком долга и дела. Позднее был и другой случай, когда он снова пришел мне на помощь. Уже была ранняя весна. Еще не стаял снег, когда мы вышли к реке Щаре, шириной вроде нашей Которосли, но очень быстрой. До утра оставалось немного, рядом сильный немецкий гарнизон, а река преградила нам путь: никаких средств для переправы.

- Пойдем вброд! - приказал командир отряда. Мы разделись, свернули одежду и снаряжение в тюки и вошли в ледяную воду. Кому по грудь, кому по шею, а мне, при моем росте, и того выше. На средине реки я скрылся с головой в воде и чуть не потерял свой тюк с рацией и одеждой.

Николай вовремя подхватил меня и резко рванул за собой.

- Эх ты, волжанин, - шутил он потом, - родился на Волге, а тут чуть не захлебнулся.

Во время рейда мы часто встречались с небольшими партизанскими группами, которые шли на боевую операцию или, наоборот, возвращались с задания. Это были очень теплые встречи. Мы быстро знакомились, закуривали, шутили.

- Москвичи есть? Воронежские кто есть? А ярославские? - раздавались голоса.

И если попадались земляки, то уж тут были крепкие объятия, иногда и чарка горилки или спирту, ну и, само собой, расспросы и поручения.

- Землячок дорогой, ты случайно не встречал…- И бывалый партизан глазами, полными надежды, смотрел на своего земляка, и как ему хотелось услышать что-нибудь о родных и близких. Бывало, что он с самого начала войны не имел от них никакой весточки. Однажды во время одной из таких встреч я разговорился с одним из своих земляков. Был он из Костромы, где. я родился и провел свое детство. Бывал он и в Ярославле. Звали его, кажется, Семеном. Высокий, худой, с длинной рыжеватой бородкой, он попросил у меня немного патронов. Делиться боеприпасами строго запрещалось, но я дал ему штук двадцать. Их группе предстояло прорываться через вражеский заслон, а боеприпасов у них было маловато. Он сильно пожал мне руку.

- Спасибо, братишка, авось еще свидимся, я в долгу не останусь. - Затем он расстегнул румынский ранец, порылся и достал какую-то тетрадь, аккуратно вшитую в непромокаемую обложку.

- На, возьми, почитаешь.

Тут же он мне рассказал, что был в плену и что знает теперь «их проклятый язык».

Я возразил ему, сказав, что он не прав. Что на немецком говорили Гете и Шиллер, Бах и Бетховен и что мне этот язык очень нравится. Он усмехнулся:

- Ты мне про Гете и Шиллера не говори, я грамотный. Тебе этот язык в школе учителя преподносили, а мне его в концлагере прикладом да коваными сапогами вдалбливали.

Так попал ко мне дневник майора германской армии Эрвина Фанслау, жизнь которого оборвалась от меткой партизанской пули где-то на зыбких дорогах Полесья. Я долго таскал этот дневник с собой и иногда читал его на привалах, в лесу у костра, в украинских хатенках при свете коптилки, в больших партизанских землянках у раскаленной докрасна печки. Передо мной проходила чужая жизнь во всех ее мельчайших подробностях. Дневник был написан четким, красивым почерком. Автор его был образованным, даже, как мне показалось, обладал некоторыми литературными способностями: многие страницы были написаны ярко, живым языком.

Читая эти записки, я руководствовался не простым любопытством к чьей-то интимной жизни, мне хотелось проникнуть во внутренний мир, в психологию врага. И передо мной вырисовывался не карикатурный «фриц», каких тогда часто изображали на плакатах, не тупой солдафон, а нацистский офицер, убежденный до мозга костей в правоте гитлеровской человеконенавистнической идеологии захвата и порабощения других народов во имя «Дойчланд, Дойчланд юбер аллее…»

Сначала мне хотелось перевести на русский язык эти записки целиком. Но времени для таких литературных занятий у меня было очень мало, и я перевел только отдельные страницы, причем, вероятно, не самые стоящие. Трудно было тогда разобраться, да и делал я это в основном для языковой практики.

Вот некоторые из записей майора Фанслау.

«21 мая 1942. Приказ получен. Еду на Восточный фронт. Что ж, признаться, я этого давно ожидал. Мой опыт и мои знания там будут более полезны, чем здесь, на Бендлерштрассе. После вручения приказа меня принял генерал Д. Прием был неофициальный. Генерал угостил меня дорогим коньяком и, положив мне руку на плечо, сказал:

- Эрвин, мальчик мой, в память о дружбе с твоим отцом я бы мог тебя оставить здесь. Но сейчас судьба нашей Великой Германии решается на Востоке. Этим летом в предстоящих гигантских битвах с большевизмом и Советами будет покончено. Береги себя, я буду счастлив увидеть тебя с «Рыцарским крестом» и «Дубовыми листьями».

Я почувствовал сильное волнение, но принял стойку «смирно» и, как подобает кадровому офицеру, вышел из кабинета, в душе благодарный генералу за его отеческие прощальные слова, но внешне стараясь выглядеть бесстрастным.

Генерал, позволяя себе некоторую сентиментальность, в своих подчиненных ценил прежде всего твердость духа.

2 июня 1942. Прибыл к месту назначения. Впрочем, это уже не для записи. Итак, Россия, наполовину покоренная, но еще непонятно каким образом сопротивляющаяся. Что дает силы этому потерявшему бога и большевизированному народу оказывать сопротивление нашим непобедимым стальным колоннам, которые неотвратимо двигаются все дальше и дальше на восток и отзвук могучей поступи которых уже слышен в 2000 году?

Сегодня видел русских военнопленных. Они шли грязные, оборванные. Несколько человек пытались убежать в овраг, но были тут же подстрелены. Странный народ! Внимательно разглядывая лица этих людей, можно, пожалуй, согласиться с их неполноценностью.

Послал кое-что Ирене… Как она обрадуется.

14 июня 1942. Уже в какой раз гений фюрера отдает в наши руки судьбу Германии и всей Европы. Все дальше и дальше катят наши бронированные колонны на Восток. Наши славные гренадеры полны самого высокого боевого духа. Я не могу без восхищения смотреть на эти, словно из бронзы отлитые, загорелые лица. А кругом все горит: горят деревни, горят поля. И сквозь зарево этого гигантского, залившего весь горизонт пожара уже виднеется светлое будущее.

4 июля 1942. Удар был настолько стремителен, что «иван» был отброшен с огромными потерями в людях и технике. Наш полк вышел к казачьей русской реке Дону. Здесь идут небывалые по ожесточенности бои.

В моем батальоне много убитых и раненых. Убит Гюнтер Хельман, ему всего 19 лет. Вот-вот должен был получить лейтенанта. Жетон и его награды надо переслать его родителям. Он умер смертью храбрых.

12 июля 1942. После ранения полковника Энгельбрехта принял полк. Сегодня к вечеру овладели населенным пунктом Д. и высотой 134. Убиты (идет целый список убитых), представить к награде «Железный крест» I степени (идет целый список представляемых)…»

Далее весь июль майор аккуратно описывает ожесточенные бои. Подвиги своих бравых парней. Он опьянен успехами наступления и уверен в скорой и окончательной победе. Иногда он пускается в рассуждения вроде следующих:

«30 июля 1942. В сущности, если изолировать русский народ от большевиков, комиссаров, евреев, его можно легко умиротворить. Ведь русский мужик по своим физиологическим и духовным запросам немного выше готтентота или зулуса. Что касается русской интеллигенции, то она всегда отличалась своей нежизнеспособностью.

Мои мысли прерываются могучими аккордами вагнеровского Тангейзера. Петер знает мой вкус и всегда вовремя включает приемник.

5 августа 1942. Безумно рад и горд за себя: фюрер пожаловал мне рыцарский крест. Сейчас напишу об этом моей дорогой Ирене. Как это обрадует ее. Надо что-нибудь ей послать из трофеев. Петер достал отличный мед. Ирен немножко сладкоежка…

12 октября 1942. Осень здесь чертовски неприятная. Нас отвели на отдых. Но это не отдых. В нашем тылу действуют террористы и бандиты. Вчера убили двух моих солдат, совсем еще юношей. Бедные мальчики!

Задержали несколько подозрительных гражданских лиц. Я ранее никогда не питал к этому народу ненависти. Я просто его немного презирал. Но теперь я начинаю его люто ненавидеть за его какое-то тупое упорство. Я приказал расстрелять задержанных и объявить об этом населению всего села, где расположена наша часть. Я считаю, что как человек поступил правильно. Эта мера вызывалась необходимостью. Как командир части, я действовал согласно приказу, который дает мне право расстреливать всех подозрительных гражданских лиц, даже если среди них есть несовершеннолетние и женщины. На войне как на войне. ,

Декабрь 1942. Легкое ранение. Нахожусь в распоряжении Ц. (видимо, Центра). Живу в Киеве - матери русских городов. Город выглядит безобразно после страшного пожара. В свободное время бываю в офицерском казино. Скучаю по Ирене.

10 января 1943. То, что происходит под Сталинградом, уму непостижимо. Неужели здесь какой-то просчет нашего командования? Непонятней всего то, откуда у них танки и артиллерия. Самолеты. А людские резервы? Доктор Геббельс заявил, что большевики заполучили несколько миллионов китайцев, которые заменяют на военных заводах рабочих, поголовно мобилизованных на фронт.

В последних событиях в мире и Европе много неясного, но ясно одно - мы, немцы, стоим на пороге суровых испытаний, выдержав которые, мы еще раз докажем всему миру, что только нам решать, кому принадлежит будущее.

3 марта 1943. Еду в отпуск. Все позади. Нет, нет! Не хотелось бы возвращаться вновь в эту дикую, злую страну…»

Но майору пришлось вернуться в эту «злую страну» вновь. Он много еще поколесил по ней. Немало его полк натворил черных дел. Потом он служил в штабе армии. Он был достаточно умен и почти ничего не писал о своей работе. Зато об офицерских попойках, борделях, о превосходстве немецкой нации и о неполноценности русских и украинцев написаны целые страницы. Последняя его запись была для него роковой. Она была датирована 20 августа 1943 года и кончалась словами: «Если мы умрем завтра, то уже сегодня каждый из нас обеспечил себе бессмертие».

Это все, что осталось у меня от записей господина майора. Дневник его я забросил в болото, когда нас однажды крепко прижали немцы.

Записки майора Фанслау, по мнению моего начальника, были сплошной «мурой» и для разведки не имели никакой оперативной ценности. Мне же они помогли позднее, когда я работал переводчиком и мне не раз приходилось сталкиваться с такими вот фанслау.

Когда мне довелось участвовать в работе по расследованию злодеяний немецко-фашистских военных преступников, я встретился с явлениями, характерными для большинства этих извергов: отрицание своей вины и стремление все свалить на Гитлера, Геринга, Гиммлера.

- Нет, нет, мы невиновны. Мы всего лишь выполняли приказ свыше. Приказ есть приказ, его не обсуждают, а выполняют. А что мы могли поделать, мы маленькие люди. Зверства, злодеяния? Нет, нет, с этим мы ничего общего не имели. Об этом мы услышали только здесь, в плену.

Я-то знал цену этим слезливым заверениям бывших эсэсовских головорезов. И когда приходилось мне зачитывать им перевод сурового приговора, я видел перед собой искаженное кричащей болью детское личико и в ушах у меня стоял леденящий душу вопль навсегда искалеченной юной человеческой души.

Как-то наш отряд, кажется, в апреле, на подходе к Неману, расквартировался в одном большом селе. Рай-он был под контролем партизан, и в селе шла более или мeнее нормальная, в условиях войны, жизнь. Крестьяне, в большинстве женщины и старики, работали в поле.

Мы с Николаем расположились в небольшой аккуратной хатенке, в окно которой заглядывали первые весенние побеги жимолости. Хозяйка, статная, еще моложавая женщина с большими печальными глазами и теплой улыбкой, пригласила нас вечерять: поставила на стол кринку молока и блюдо вареной картошки. Мы достали сахар, сало, галеты.

- Настенька! - позвала она. Из боковушки вышла девочка-подросток, лет 16, худенькая, с бледным, совсем еще детским лицом и косичками, которые она перебирала своими тонкими пальцами. Что-то болезненное, отрешенное было в выражении ее лица и глаз. Она как-то про себя улыбнулась и закрыла густыми ресницами свои глаза, сев за стол.

- Хворая она у меня, - вздохнула мать,

Мы переглянулись с Николаем и не стали задавать лишних вопросов. Девочка взяла кусок сахара и долго его рассматривала, казалось, мысли ее были где-то далеко-далеко.

После ужина в наш дом ввалилась целая ватага бойцов отряда. Так уж сложилось, что я слыл в отряде рассказчиком и по вечерам, на стоянках, должен был рассказывать все, что знал и читал, лишь бы это было интересным и захватывающим. В моем репертуаре были романы Дюма, Скотта, Майн-Рида, Гюго, Конан-Дойля, рыцарские баллады и многое другое, прочитанное в детстве и юности. Хорошо ли, плохо ли я рассказывал, но в отряде имелась целая группа активных слушателей, которые не давали мне покоя. На этот раз я начал одну из захватывающих историй времен средневековой Англии. Настенька и хозяйка тоже слушали, и мне было приятно видеть широко открытые глаза девочки, в которых вдруг зажегся интерес.

Как всегда, на самом напряженном месте я прервал рассказ. Все вздохнули, но стали расходиться - таково уж было у нас условие. Да и время было позднее.

Когда мы укладывались на полу, Настенька еще сидела у стола и украдкой посматривала на меня. А потом несмело попросила:

- Ну, а что же дальше, расскажите!

- Она у меня очень любит читать книги, - сказала мать с той теплотой в голосе, с которой говорят об очень любимом ребенке, и со вздохом добавила:

- Да вот теперь не до книг. Сами видите!

Спать мне не хотелось, и я продолжил начатую историю. Настенька села поближе ко мне и не спускала с меня глаз. Лицо ее оживилось, и в наиболее острых моментах рассказа она заметно волновалась. На этот раз я рассказывал «Кенильвортский замок» Вальтера Скотта. Когда я кончил, Настенька долго сидела, задумавшись под впечатлением услышанного, а потом тихо сказала:

- Большое вам спасибо. - И ушла.

На другой день с утра я установил на столе рацию и начал готовиться к сеансу. Николай ушел к командиру отряда. Настенька стояла в дверях и с интересом наблюдала за мной. Мне захотелось сделать девочке приятное, и я стал ловить Москву. Накануне я сменил батареи, и громкость стала хорошей. Раздались бравурные звуки марша, и в комнату ворвалась немецкая речь. В тот же миг за моей спиной раздался страшный, пронзительный крик и глухой звук упавшего тела. Обернувшись, я увидел Настеньку, в судорогах извивающуюся на полу. Лицо ее было искажено гримасой боли, а глаза, выражающие ужас, широко открыты. В комнату вбежала ее мать.

- Выключите скорей! - крикнула она и бросилась к дочери. Я выключил рацию и помог уложить в постель больную, которая страшно кричала, вся изгибалась и тряслась в страшном припадке. Мать прижала ее голову к своей груди и, лаская, пыталась успокоить больную дочку.

- Доченька, голубушка, успокойся, милая моя, все хорошо. Тут я с тобой и наши- партизаны, успокойся, милая! - слышал я, сильно смущенный. ~ Мне стало не по себе, ведь я был невольным виновником случившегося.

- Может, позвать нашего врача? - спросил я, чтобы хоть чем-то помочь. Мать отрицательно покачала головой. Подавленный, я вышел из хаты и закурил.

Вечером, когда сели за ужин и Николай пригласил к столу хозяйку, Настеньки не было. Я начал было извиняться перед хозяйкой, что так все вышло. Она прервала меня и спокойно заметила:

- Вы не виноваты, мне самой нужно было вас предупредить, но я думала, что у нее уже все прошло.- Она с опаской посмотрела в сторону комнаты, где лежала дочь, и прикрыла дверь.

- Если бы вы знали, что она перенесла! - Лицо ее вдруг исказилось страшной ненавистью, а глаза стали темными. - Проклятые изверги, зверье. Когда же, наконец, кара придет на них?

Николай, подавая хозяйке густо заваренный чай, уверенно проговорил:

- Скоро, мать, скоро. Гонят их, паразитов, по всей нашей земле. Их погаными трупами усеяны целые поля.

Женщина задумалась, положила на стол сильные, огрубевшие от работы руки.

- Если бы не она, ушла бы я в партизаны и била бы их, гадов. Душила бы вот этими руками.

Мы помолчали, я хотел что-то спросить, но Николай наступил мне на ногу. А она продолжала:

- В первый день войны муж мой сразу же ушел в армию. Больше я его не видела и ничего о нем не слышала. Фронт мимо нас прошел быстро. Бои были у Немана. Деревню они взяли без боя. И что тут началось!- Как голодные шакалы, ворвались они к нам. Пожрали всех курей, побили свиней, обшарили хаты. Мы только от них и слышали:

- Матка, курки, яйки, млеко!

Самые первые немцы задержались у нас недолго: они, видимо, очень спешили. А вот за ними пришли другие - еще хуже, одетые во все черное с черепами, все здоровенные, долговязые. Эти устроились у нас на постой. В первый же день они расстреляли жену и мать председателя нашего колхоза. Потом все искали коммунистов, комсомольцев, жен офицеров и евреев. Был тут с ними один местный иуда, он все водил их по хатам да выдавал наших. До войны пьяница и вор -при немцах сделался старостой. Потом его, гада, партизаны за деревней на столбе повесили.

Ко мне в дом поставили четверых. Нас с Настенькой сразу же выгнали на кухню. Ей было тогда 13 лет. Мне было приказано следить за порядком: таскать воду, топить печь, мыть пол. Одним словом, чтобы в доме было чисто. А попробуй-ка наведи чистоту. Они, паразиты, даже по нужде не выходили на улицу, а делали прямо в сенях в кадку. Обед они готовили сами, мне не доверяли. А жрали, как все равно на убой. Жрали-то все наше, колхозное: мясо, молоко, мед, яйца. Ихнее-то было только вино да сигареты.

Особенно запомнились мне двое. Умирать буду, не забуду этих мерзких рож. Один, рыжий, здоровущий, как бугай, морда вся в каких-то пятнах, видимо, был главный среди них, другой - длинный-длинный, тонкий как жердь, в очках. Рыжий все время ржал, как племенной жеребец, а очкастый был молчалив, так, прогнусит что-нибудь иногда и снова молчит и зырит своими очками по дому, по двору, словно чего ищет.

Я старалась быть подальше от них, и спали мы с Настенькой в клуне, ложились рано. А они, черти, как вечер, заведут свою музыку, пьянствуют и горланят во всю. Лежим с дочкой ни живы ни. мертвы.

Так прожили неделю. Очкарик говорил по-польски и немного по-русски. Иногда нет-нет да и заговорит со мной. Он все выспрашивал, нет ли у кого из жителей золота и драгоценностей. А вот рыжего я боялась, куталась в платок, кашляла нарочно. Однажды рано утром колола дрова и вдруг слышу сзади его ржание. Подошел он ко мне, грубо облапил и потащил на солому. Толкнула я его что есть мочи и - за топор. Он вскочил, красный как рак, вытаращил свои белесые бельма -и пистолет на меня. Ну, думаю, все, конец мне пришел. А в это время очкарик подходит к рыжему и что-то с улыбочкой шепчет ему в ухо. Тот сначала было ему свой кулачище в морду сует. Но очкарик знай ему на ухо гнусит что-то. Зачем на ухо, ведь я все равно их собачьего гавканья не понимаю. Смотрю, опускает рыжий свой пистолет и заржал, а я пошла сама не своя.

Вечером они снова пили и горланили свои песни. Во время пения стучали бутылками по столу и топали своими коваными сапогами так, что все тряслось в доме.

Я зачем-то зашла в кухню и вижу, рыжий достает свой пистолет да как бахнет из него по иконе. Я не выдержала и крикнула:

- Да что же вы делаете, креста на вас нет!

Очкарик перевел, что я кричала. Вскочил рыжий и ко мне, вцепился мне своей лапищей в плечо, поставил силой на колени и что-то рычит, а пистолет мне прямо в лоб. Тут очкарик мне и говорит с усмешкой:

- Ты говоришь, креста нет, у него есть крест, данный ему фюрером за храбрость, вот и целуй этот крест, а не то капут тебе сейчас!

На брюхе у рыжего был большой черный фашистский крест, его мне и нужно было целовать. Но я не хотела, пусть смерть уж лучше, чем это. А в это время вбежала Настенька, увидела все это и пронзительно закричала:

- Мама! Мамочка!

Рыжий на нее навел пистолет, и пришлось мне целовать этот гадкий крест.

Женщина в сердцах плюнула, вытерла повлажневшие глаза рукой и продолжала:

- Но это еще не все, что нам пришлось пережить. После этого случая рыжий меня больше не трогал. Как- -то вечером я увидела, как немцы начали грузить машины своим имуществом. Какой-то важный их чин что-то кричал и поторапливал их.

Часть фашистов уехала в тот вечер. Но мои постояльцы еще остались, ненадолго. На другой день я вышла в поле накопать бульбы. Плохо было с питанием: немцы нас начисто обобрали. Вернувшись домой, я встретила в дверях кухни очкарика, он улыбался и не пускал меня, гак, вроде бы шутил со мной. И тут я услышала крик моей доченьки. Меня словно огнем обожгло, отпихнула я немца - и в дом. Дальше смутно помню. Крики Настеньки, пятнистая морда рыжего, его противный пот. Что было сил я вцепилась когтями в его рожу, наверно, кусала зубами. Сильный удар по голове оглушил меня.

Очнулась в амбаре, вся избитая, со связанными руками и ногами. В дверях стоял полицай. Он принес мне воды.

- Слушай, твоя дочь у соседки, ей лучше, а тебя приказано отправить в город.

- Где рыжий? - спросила я.

Полицай задумался, видимо, не поняв, о чем речь, а когда до него дошло, сказал, что все немцы вчера ночью покинули деревню.

В городе со мной беседовал какой-то важный пожилой немецкий офицер, он говорил по-русски. Он сказал, что немецкая армия несет белорусскому народу освобождение от большевиков, что немецкие солдаты преисполнены хороших, добрых чувств к мирному населению. Но вот проклятые партизаны-бандиты мешают мирному сотрудничеству. Он очень сожалеет, что такое получилось, разумеется, будет расследование и этих солдат накажут. Я молчала и не верила ни одному его слову. Меня выпустили, сказав, что того рыжего немца привлекут к ответственности, а я должна рассказывать о хорошем со мной обращении. Заставили подписать какую-то бумажку, по ихнему написано, и дали своих марок. От денег я отказалась.

Примерно через месяц, когда начала я с Настенькой немного оправляться, пришел ко мне какой-то субчик в цивильном, в шляпе. Вы, говорит, такая-то? Как живете? То да се. Сидит, скалится. Что тут у вас нового, кто чем дышит? Ну, я ему и говорю, я что, обязана что ли перед ним отчитываться, и пошел-ка, дескать, от меня подальше. А он как стукнет кулаком по столу:

- Молчать, дрянь, ты забыла, что гестапо подписку дала тайно работать для немцев.

Тут я й обомлела. Вот еще новая беда, думаю, притихла, сделала вид, что боюсь его.

Он встал, подошел ко мне, оглядел меня так это всю:

- Ну, ладно, слушай конкретное задание. - И пошел перечислять.

Одним словом, я должна была стать подлой доносчицей на своих селян, от которых, кроме добра, ничего не видела. Было это осенью, и он не захотел возвращаться поздно в город. Дал мне денег и послал, за самогонкой к тем, кто и в войну гнал ее, наживаясь.

Принесла ему бутылку первача. Сама села за стол, улыбаюсь, а на уме одно. Только одно. Нет, врете, гады, не сделать вам из меня подлой доносчицы. Цивильный тем временем снял пальто, вынул из кармана пистолет, хватил пару стаканов и говорит, что, дескать, душно в хате, пойдем, мол, в сени, а сам моргает мне. Настенька сидела на печке. Вышли мы в сени, он меня сразу хватать. Тут я и всадила ему в самое сердце остро заточенный напильник, который взяла у самогонщика будто бы зарезать свинью. Он сдох сразу, я даже удивилась. Ночью я его оттащила в поле. А на утро мы с Настенькой ушли. И где только ни скитались, спасибо добрым людям, укрыли нас. Последнее время жили у партизан. Настенька еще долго болела, совсем было умом тронулась. Как услышит немецкую речь, так припадок. Правда, теперь стало лучше: наше село уже с год под партизанской властью.

Женщина смолкла и вышла. Когда хозяйка вернулась, лицо ее как-то просветлело, сделалось добрей и моложе. Она засмущалась и сказала мне:

- Вы не посидите немножко с ней, она проснулась и просит, чтобы я позвала того, который хорошо рассказывает.

В маленькой комнатушке было темновато. Настенька слегка приподнялась, и слабая улыбка пробежала по ее лицу. Сев рядом, я рассказал ей что-то смешное. И она рассмеялась звонким девичьим смехом. Я пообещал продолжение досказать завтра и ушел.

Досказать до конца мне не пришлось. На рассвете нас неожиданно подняли, и мы выступили. Перед уходом тепло распрощались с хозяйкой. Настенька крепко спала, и, может быть, ей снилось что-то хорошее: на ее детском лице проступила еле заметная тихая улыбка.

ИЗ ФАШИСТСКОГО ЕЖЕНЕДЕЛЬНИКА «ДАС РАЙХ» ЧЕЛОВЕК И НЕДОЧЕЛОВЕК

«Немецкий солдат борется за .национал-социалистическое мировоззрение и жизнеутверждающее будущее. Он спаситель всех культурных ценностей человечества.

Советский солдат - нанятый защитник рожденного преступления…» Эти строки попались мне на глаза через несколько дней после описанной выше встречи. Когда я прочитал их дяде Володе, он усмехнулся:

- Ты можешь это прочитать на политинформации.

Мы иногда использовали фашистские газеты: пропаганда Геббельса работала невольно против себя.

РАБОТА РАДИСТА

- Ваша основная задача - это обеспечение бесперебойной связи группы Серго с Центром,- слышал я мысленно слова нашего генерала, сказанные перед отправкой на задание. И я старался во что бы то ни стало обеспечить бесперебойной связью нашу группу, а точнее, моего начальника, дядю Володю. А необходимость в этой связи всегда была крайне острой. Данные и материалы, которые получал дядя Володя по самым различным каналам, требовалось немедленно передавать нашему командованию.

Мне немало пришлось передать радиограмм о расположении вражеских частей, о предстоящих карательных операциях оккупантов, о строительстве оборонительных сооружений, о вражеской агентуре и о многом другом. Приходилось только диву даваться, как эти данные добывались. Конечно, дядя Володя, будучи опытным чекистом, не вводил меня в подробности своей оперативной работы, но суть дела не скрывал, предоставив мне шифровку и дешифровку всех поступающих к нам разведанных.

Я часто видел, как он встречался с различными людьми, которые приходили ненадолго в расположение нашего отряда, или шел сам на явку, куда-нибудь на заброшенный хуторок, на опушку леса, встречался со своим связным где-нибудь в притворе старой полуразрушенной церкви. Условия встреч менялись в зависимости от важности задания, которое выполнял человек, приходящий на явку, и от степени его засекреченности.

Текст радиограмм дядя Володя всегда писал сам, стараясь быть по возможности лаконичным. После зашифровки я отдавал ему текст, который он свертывал в трубку и сжигал дотла. От меня он всегда требовал сжигать все, что передано в эфир. И если в других отношениях он допускал некоторые послабления, делая скидку на мой возраст, то в вопросах конспирации и обеспечения связи был строг и не терпел никаких отклонений.

Сам он, коммунист с 1920 г., чекист-дзержинец, имел за своей спиной большой опыт борьбы с врагами Советской власти. Об этом я узнал позже, когда он дал мне рекомендацию в нашу славную Коммунистическую партию.

А тогда он был для меня - дядя Володя, для Центра - Серго.

Зашифровав текст радиограммы, я выбирал подходящее место, устанавливал свою «Белку» и начинал вызов своего корреспондента. Он обычно сразу отвечал на мои позывные, всегда был очень аккуратен, и его позывные, четкие и мощные, вызывали волну радости в моем сердце. И я начинал выстукивать цифровые колонки радио-граммы. Работать приходилось в самых разных условиях: в мороз и вьюгу, в дождь и жару, в лесах и болотах, в хуторах и у дорог. В местах, удаленных от противника, радиосеанс мог проходить долго, и бесперебойно, если не исчезала слышимость. В тех же случаях, когда приходилось выходить в эфир под носом у немцев, мешкать было нельзя. Бывало и так: только свяжешься со своим корреспондентом и начнешь передавать текст, а уже надо уходить: вражеские пеленгаторы засекли. В таких случаях немцы обстреливали запеленгованный участок и высылали специальные ЯГД-командос для поиска работающей рации.

Были и другие трудности в моей работе. Батареи от продолжительных сеансов садились, и мощность передатчика снижалась. А мой корреспондент от этого плохо меня слышал и просил повторить то или другое .место шифровки. Сеанс затягивался, и тогда мы с Николаем использовали крутилку - портативный движок, который заменял батареи, но создавал нудное жужжание. В целом наша аппаратура была почти безотказна. Наши маленькие «Белки», казалось; не знали ограничений в радиусе действия. Сотни километров, отделявшие нас от нашего Центра, ни в коей мере не снижали эффективности работы радиопередатчиков.

Бывали и особо срочные, безотлагательные радиограммы с запросом немедленного ответа Центра. Помню, как-то после тяжелого ночного марш-броска я был разбужен резким толчком в плечо.

- Поднимайся, надо срочно передать вот это.- Дядя Володя протянул мне листок бумаги.

Голова была налита свинцовой усталостью, глаза слипались, ныло все тело, и так не хотелось отрываться от теплой печки, куда меня заботливо уложила хозяйка хаты. Я взял текст, но глаза слипались, буквы плыли. Дядя Володя стоял рядом и строго смотрел на меня. Затем взял у меня текст и проговорил:

- Я зайду ровно через десять минут. Чтобы все было в полной готовности!

Теплое ложе у печки манило к себе. Ведь последние несколько дней мы только и делали, что шли, или бежали, или ползли под огнем врагами вот долгожданный отдых. За этими размышлениями стрелка моих часов пробежала пять минут, оставалось еще пять. Я быстро разделся по пояс, взял ведро холодной воды, вышел из хаты и вылил воду себе на голову и спину.

Когда, ровно через десять минут, дядя Володя пришел, я сидел за столом и разворачивал шифровальную ленту. Радиограмма оказалась очень короткой, но действительно была срочной, и всякое промедление лишило бы ее значимости.

На этот раз мне повезло: слышимость была отличная, и дядя Володя даже удивился, когда увидел, что я выключил рацию.

- Уже все ?- спросил он.

- Да, все!

- Силен, - сказал он свое обычное словечко и ухмыльнулся в бороду.

Как радисту мне пришлось слушать последние известия из далекой от нас столицы. Услышав знакомый голос диктора, читавшего сводку Совинформбюро или приказ Верховного Главнокомандующего, я старался по возможности записать главное, а потом прочитать бойцам отряда. С каким волнением и радостью воспринимались сообщения об освобождении какого-либо города, ведь среди бойцов часто оказывались те, чьи родные и близкие жили в оккупации. Сводки мы распространяли в селах и деревнях. И надо было видеть радость советских людей, когда они узнавали, что час избавления недалек, что родная Красная Армия скоро придет и к ним.

Командир отряда и дядя Володя придавали большое значение работе с населением на пути нашего рейда. Мы старались укрепить веру людей в скорую победу над немецко-фашистскими оккупантами, привлечь их к активной борьбе с врагом. В беседах с населением мы разоблачали лживую нацистскую пропаганду.

По роду своей работы нам приходилось иногда прослушивать радиопередачи немецко-фашистского радио. Немецкие оккупационные власти создали на территории Белоруссии, Украины и Прибалтики ряд пропагандистских радиовещательных станций, которые работали почти круглосуточно. Передачи велись на русском, украинском, белорусском и других языках. Какую только грязь и клевету они ни лили на нашу страну, наш народ, партию и социалистический строй. От похабных анекдотов, заимствованных из блатного мира, до заумной слащавой демагогии.

Но тщетны были все усилия и потуги вражеской пропаганды. Напрасно из кожи вон лезли предатели и гнусные пособники оккупантов, стараясь оплевать и опоганить все, что дорого и свято для советского народа. Население оккупированных территорий активно боролось с захватчиками. Росло и ширилось партизанское движение, горела земля под ногами непрошеных гостей.

Не так давно я случайно услышал в эфире знакомый голос. Такой же ехидный, наполненный злобой, но уже ставший старческим. Где я его слышал раньше? Конечно, это был он. Тот самый фашистский пропагандист, прославлявший фюрера, гитлеровскую Германию, клеветавший на наш великий народ. Тогда этот презренный предатель служил верой и правдой нашим лютым врагам. Сегодня он нашел новых хозяев и зарабатывает себе на жизнь тем же грязным ремеслом. Время изменилось. Но смысл того, что он желчно выплевывает в эфир, остался тот же.

Фашисты привлекали к себе на службу недобитых белогвардейцев, буржуазных националистов и уголовников. В сорок третьем - сорок четвертом годах во временно оккупированных районах Белоруссии появился казачий атаман, некто Павлов. Было известно, что он бывший белогвардейский офицер и приходится племянником белому атаману Краснову, который еще в годы гражданской войны сотрудничал с разведкой кайзеровской Германии.

Атаман Павлов формировал так называемые казачьи части из изменников родины, бывших кулаков, уголовников. В этих частях была введена старая казачья форма, воинские звания есаул, вахмистр и другие. На черном знамени павловцев изображалась сабля и нагайка, что вполне соответствовало духу и делам этих бандитов. Белорусы помнят до сих пор гнусные и кровавые злодеяния презренных фашистских пособников. «Станичники», как они себя называли, использовались гитлеровцами как каратели против партизан. Но партизаны наносили им чувствительные удары. И тогда они вымещали свою дикую злобу на мирных жителях. Массовые расстрелы, порки нагайками, насилия, грабежи, сожжение деревень- таковы были черные деяния, которыми они старались заслужить похвалу своих хозяев.

Весной 1944 года штаб атамана Павлова располагался в небольшом белорусском городке Новогрудке. Как-то под вечер к особняку, где жил атаман, подошел высокий немецкий офицер в сопровождении солдата с автоматом. Он даже не взглянул на охрану из двух казаков и быстро поднялся по лестнице на второй этаж. Автоматчик застыл у дверей. Офицер без стука открыл дверь и вошел в большую комнату, где за столом, уставленным бутылками и закусками, сидел грузный казачий атаман в одном белье. Павлов уже изрядно выпил, но, увидев офицера в черной форме, которую носили гестаповцы, пытался привстать. Офицер небрежно кивнул и вручил ему какой-то документ с гербовой печатью. Пока Павлов пытался разобрать написанное, офицер подошел к радиоприемнику, из которого тихо доносились звуки нацистского марша, и повернул регулятор громкости до предела. Когда бравурная музыка ворвалась в комнату, раздался пистолетный выстрел, сухой щелчок которого был приглушен нацистским припевом «зиг хайль, зиг хайль». Убрав пистолет, офицер спокойно вышел из особняка и исчез вместе с солдатом из города.

Ликвидация атамана Павлова, у которого руки были по локоть в крови советских людей, была актом справедливого возмездия. Кроме того, она вызвала в его войске панику и смятение. Многие павловцы, видя свою обреченность, стали сдаваться в плен партизанам.

В БРИГАДЕ «НЕУЛОВИМЫХ»

В апреле поступила радиограмма, где говорилось, что нашей разведгруппе - дяде Володе, его помощнику и мне - необходимо прибыть в распоряжение партизанской бригады майора Морозова, находившейся в Налибокской пуще.

Тяжело было расставаться с отрядом - столько пройдено и пережито вместе. Но приказ есть приказ. Особенно трудно было мне расстаться с Николаем Кепановым, моим боевым другом и наставником, которому я был обязан многим и, может быть, самой жизнью. Мы крепко обнялись.

- Ну держись, земляк. Не поминай лихом! - сказал Николай, и на его суровом лице что-то дрогнуло.

Мы стояли на развилке проселочных дорог. Было хмурое утро, отряд походной колонной прошел мимо нас, свернул к лесу, который смутно вырисовывался в туманном мареве и вскоре скрылся из наших глаз, а мы все стояли и смотрели ему вслед. Нас было всего четверо. Четвертым был наш проводник. До вечера мы дневали в небольшом лесочке. Неподалеку пробегала шоссейка, по которой мчались немецкие автомашины. Я забрался на дерево и стал наблюдать за ними. На дороге в этот день было очень большое движение войск. Прошли с грохотом танки и бронетранспортеры. Мы все это зафиксировали.

Отправились в путь ночью. Шли через какие-то опустевшие деревеньки и хутора. К утру остановились на отдых в густом бору, в старом почерневшем шалаше. Я сразу же крепко уснул. Сколько проспал, не знаю, но когда проснулся, солнце было уже высоко. У шалаша весело потрескивал костер, пахло чем-то вкусным, жареным. Мои товарищи обедали и встретили меня шутками, что, дескать, чуть не проспал обед. Я с большим аппетитом поел жареной свинины и печеной картошки. Дядя Володя передал мне текст радиограммы.

- Зашифруй и до ухода передай.

В радиограмме говорилось, что атаман Павлов ликвидирован у себя на квартире в Новогрудке нашим разведчиком, проникшим к нему в форме немецкого офицера.

Через час связь была налажена, и шифровка пошла по назначению.

Мы были уже недалеко от намеченной цели, когда чуть не влипли в чертовски неприятную историю, последствия которой могли бы стать для нас самыми неутешительными. Виновником этого был утренний туман, густой, как пар, плотно окутавший нас со всех сторон. Проводник местный, уверявший нас, что знает здесь все тропы и дороги как свои пять пальцев, вывел нас на шоссе. Мы огляделись и попробовали по карте разобраться, где мы находимся. Решили тут же у дороги немного обождать, пока рассеется проклятый туман. И действительно, туман стал постепенно редеть, и перед нами совсем неожиданно стали вырисовываться контуры жилых каменных построек й фигура немецкого часового, стоявшего от нас в 70-80 шагах. Мы осторожно присели у дороги в канаве, но кто-то из нас задел колючую проволоку, на которую немцы повесили всякие банки, при малейшем прикосновении создававшие страшный шум.

И тут часовой завопил:

- Хальт! Вэр да?

Как мне хотелось влепить в его морду под каской очередь из своего ППШ! И я уже было стал изготавливаться к стрельбе, но дядя Володя приказал вполголоса:

- Отходим направо, без приказа никто не стреляет.

Но проклятый фриц, видимо, уже нас обнаружил и ударил из своего шмайсера в нашу сторону. Пули низко просвистели над нашими головами.

Из домов повыскакивали немцы в одном белье, но с оружием. И тут началась страшная пальба. Они, как бешеные, палили во все стороны. Мы потихоньку отползли с дороги, добрались до кустарников, а там уже было не страшно, рядом виднелся густой лес. В лесу мы и разобрались, в чем дело. Оказывается, блуждая в тумане, мы зашли в районный центр Вишнев, где был сильный немецкий гарнизон.

- Эх, Макар, Макар, - посмеивался дядя Володя над обескураженным проводником, - что же ты в гости к фрицам нас привел?

Макар был явно смущен. Мы видели, что он очень переживал свою оплошность:

В канун Первого мая наша небольшая группа добралась до бригады морозовцев. Дозорные проводили нас через густой сосняк Налибокской пущи к штабу бригады. В штабе, кроме дежурного, никого не оказалось: все отмечали праздник на лесной поляне неподалеку. Нам предложили сначала вымыться в партизанской бане. Трудно передать удовольствие, которое мы испытали от горячей воды, сколько времени мы не были в бане, длительное время не снимали грязную, прокопченную у костров и пропитанную потом одежду. Отметить с товарищами праздник мне не пришлось. После бани я прилег на топчан и уснул как убитый. Сколько- времени спал, не знаю, проснулся от сильного взрыва где-то рядом. Немцы бомбили лес. В день первомайского праздника фашисты весь день совершали налеты на пущу, сбрасывая бомбы вслепую. Жертв среди людей .не было, убило только корову, которая гуляла на опушке леса.

К вечеру меня принял комбриг, майор Морозов, веселый, добродушного вида человек.

- Ну что же, будешь работать вместе с Иваном.

Когда я вошел в землянку радистов, навстречу мне поднялся молодой человек, лицо которого показалось очень знакомым.

- Вадим, дружище!

- Иван, вот где встретились!

Это был один из моих однокашников по нашей части.

Весь вечер мы провели вместе, вспоминали Ярославль, боевых друзей. О судьбе многих ничего не было известно. О некоторых прошел слух, что погибли.

Иван Кириллов уже давно был в бригаде морозовцев, поэтому, естественно, я в какой-то мере был подчинен ему. Но с первых же дней у нас установились старые курсантские отношения. Работали мы вместе, жили в одной землянке и все делили поровну. А работы было немало. С утра из штаба нам приносили сводки, которые было необходимо срочно передать в Центр. Один из нас садился за шифровку, другой за ключ, потом мы менялись. В передаваемых нами сводках отражалась боевая деятельность бригады. К этому времени морозовцы прочно обосновались в Налибокской пуще. Они контролировали большую территорию и совершали глубокие рейды в Польшу и Прибалтику. Кроме того, бригада имела надежную связь с подпольными партийными организациями, действовавшими в ближайших городах и селах, а также своих людей в гитлеровских гарнизонах и оккупационных учреждениях. Ежедневно .совершались диверсии, и вражеские эшелоны летели под откос, то и дело устраивались налеты на фашистские гарнизоны и опорные пункты. Слава о морозовцах росла с каждым днем.

Партизанская бригада «Неуловимые» по своему национальному составу была неоднородна. Русские, белорусы, украинцы, узбеки, казахи, татары - представители многих национальностей сражались в ее рядах. Был даже один француз, точнее, эльзасец.

Известно, что жители Эльзаса говорят на двух языках - немецком и французском, но себя большей частью причисляют к французам. Таков был и Эжен, молодой человек лет 25, стройный, голубоглазый, со светлыми усиками и волосами. Он был насильно мобилизован в германскую армию и направлен на Восточный фронт. Но нет, Эжен не собирался служить у тех, кто поработил его родину. При первой же возможности он бежал из своей части и однажды зимой в поисках партизан забрел в небольшую деревеньку. Жители были немало удивлены одинокому фрицу, который бродил по деревне и спрашивал партизан, единственное слово, которое они могли понять из его объяснений, сопровождаемых энергичной жестикуляцией. Деревня находилась в районе действия морозовцев, поэтому он вскоре очутился в штабе бригады. И когда к нему обратилась на немецком переводчица, сразу же заявил, что говорит по-немецки, но .сам не немец, а француз, гитлеровцев ненавидит и поэтому, чтобы бить их, пришел к партизанам. Ну, конечно, поверили перебежчику сначала с оговоркой: фашистская разведка использовала всевозможные каналы, чтобы забрасывать свою агентуру в ряды партизан.

После подробного допроса Эжена отвели в партизанскую баню, что сильно испугало его. В низкой землянке стояла невероятная жара, а густой обжигающий пар обдал его лицо, в клубах которого двое здоровенных парней дубасили друг друга вениками по распаренным докрасна спинам.

Француз ничего подобного никогда не видел и от испуга попятился было назад, но его заботливо раздели н как следует, по-партизански, попарили. После этого случая Эжен всякий раз, как наступал банный день, прятался. А когда об этом узнал командир, он усмехнулся и разрешил Эжену мыться самостоятельно.

Первое время Эжен находился в хозвзводе и явно скучал, томился, с завистью смотрел на уходящих на задание партизан. Он не раз просился у комбрига на операцию. Переживал, чувствуя к себе недоверие.

Но вот однажды его взяли на операцию. Предстоял долгий и тяжелый путь. Вышли ночью. Эжен снова получил свой карабин. Он не скрывал радости, а в пути был бодр и, казалось, не чувствовал усталости, хотя группа шла по заснеженным чащобам, да и груза у всех было многовато. При подходе к железнодорожному разъезду группа нарвалась на вражескую засаду.

Морозовцы залегли в снег и, отстреливаясь короткими автоматными очередями, отползали к лесу. Фашисты, имея численное преимущество, стали обходить небольшую группу с флангов. В ходе боя Эжен исчез… «Неужели ушел?» - пронеслось в голове командира группы. Но Эжен не ушел. Он, одетый в немецкую шинель; незаметно присоединился к фашистским солдатам, а затем прикладом убил пулеметчика и открыл по ним губительный огонь. Фашисты, не понимая, в чем дело, решили, что им в тыл зашли партизаны, заметались в панике и поспешно стали откатываться к дороге. А Эжен косил их, упоенный огромной радостью долгожданной расплаты.,, Это спасло группу и дало возможность Эжену завоевать доверие и любовь среди партизан бригады.

Когда я прибыл в бригаду, Эжен находился при штабе, видимо, в ожидании нового задания. Мы познакомились. Он прилично владел немецким,- но предпочитал говорить по-русски, ужасно ломая его. И переходил на немецкий только тогда, когда замечал, что я его не понимаю. О себе он говорить не любил, но о Франции мог рассказывать бесконечно. Лицо его в эти минуты оживлялось, глаза мечтательно устремлялись куда-то вдаль, и я чувствовал, как дорога была ему родина, поруганная фашистскими захватчиками.

В июне» когда я услышал по радио об открытии Второго фронта и высадке союзных войск в Нормандии, я сразу же нашел Эжена и сообщил ему об этом. Он что-то громко выкрикнул по-французски и крепко стиснул меня в своих объятиях.

Когда наша бригада стала с боями прорываться на запад, Эжен все время был впереди. Я видел его в тот день, когда отряд Гриненко вел бой с фашистами и власовцами, устроившими нам ловушку. Эжен был среди тех, кто огнем прикрывал наш отход. Меня восхищало его хладнокровие и презрение к смерти. Стоя во весь рост, он из своего ППШ бил короткими очередями по наседавшим на нас оккупантам. Кто-то из партизан насильно пригнул его к земле - к чему такая бравада? Но смелость, особенно в тяжелом бою, заразительна.

Последний раз я видел Эжена в Москве, куда мы вернулись осенью. Он мне сказал, что скоро возвращается во Францию. Мы погуляли по столице, и я с удовольствием показывал ему ее достопримечательности.

Часто по ночам мы слышали глухие взрывы, доносившиеся с полотна железной дороги.

- Самосюк работает, - говорил мне Иван, когда мы просыпались в нашей землянке.

А через несколько дней мы радировали: «На участке… пущен под откос эшелон… уничтожено… на участке… взорван мост… на участке… взорван склад боеприпасов…» и т. д.

Вскоре мне довелось лично познакомиться с этим прославленным партизаном, на счету которого было к этому времени два десятка вражеских эшелонов.

Александр Самосюк - коренастый мужчина лет двадцати семи-двадцати восьми, был неразговорчив, но добродушен и прост в обращении. Естественно, мне хотелось услышать от него о дерзких диверсиях, которые доставили оккупантам немало хлопот. Самосюк усмехнулся, пожал плечами и сказал:

- Так ведь я не один был на задании. Ну, рванули мы эшелон, да сами еле унесли ноги.

Рассказывать он не умел и явно стремился переменить тему разговора. Мы поняли, что ему очень хочется послушать Москву. Каждый, кто приходил в нашу землянку, надеялся услышать голос родной столицы. И если это было возможно, мы шли .навстречу. Только время у нас было очень ограничено. На этот раз у нас не было срочной работы, и я быстро поймал Москву. Передавали концерт музыки и песен советских композиторов и авторов. Звучали новые фронтовые песни. Особенно понравилась нам песня «Когда я уходил в поход».

В этот вечер Самосюк так ничего и не рассказал. Только от партизан я узнал подробности его последней диверсии. Группа подрывников в количестве 5 человек имела задание пустить вражеский эшелон под откос на участке Лида - Молодечно, который с танками и живой силой должен был выйти со станции Лида.

Короткой майской ночью пять человек с двумя ящиками тола, в виде небольших гробиков, подобрались к полотну железной дороги. Место выбрано было там, где линия делала некоторый изгиб и насыпь была повыше. Все это учел опытный партизан Самосюк. Ему было также известно, что эшелон выйдет со станции на рассвете. Группе пришлось залечь в кусты, тщательно замаскировавшись. Едва рассвело, как из дзота, расположенного в 200 метрах от притаившихся партизан, вылезли немцы, человек 6-7, и пошли проверять свой участок дороги. Впереди шел пожилой немец с нашивками обер-ефрейтора и катил перед собой тележку с миноискателем. Другие солдаты озирались по сторонам, держа в руках наготове автоматы или винтовки, и нарочито громко переговаривались, как бы стараясь показать друг другу, что они не боятся.

Когда немцы проверили свой участок железной дороги я ничего не обнаружили, обер-ефрейтор дал зеленую ракету, и они все торопливо двинулись к своему дзоту. Теперь ждать оставалось недолго. Самосюк свернул цигарку и, сделав несколько глубоких затяжек, передал ее своему соседу. Едва тот сделал то же, как вдали показался дымок локомотива.

- Ну, держись, ребята! - проговорил командир группы и еще раз проверил состояние толовых зарядов.

Эшелон быстро приближался, и теперь уже было видно, что впереди паровоза прицеплено платформ шесть с песком. Это усложняло диверсию, но Самосюк учел все неожиданности. Вставив шомпола в ящики с толом, которые соединялись со взрывателем, партизаны устремились к насыпи. И в тот момент, когда расстояние до двигающегося поезда было не более 80 метров, они поставили заряды на полотно дороги. Машинист не мог их не заметить, но все равно было поздно. Тщетно он пытался сбросить скорость. Партизаны кубарем скатились вниз по насыпи. И вдруг как будто все раскололось вокруг - страшные взрывы следовали один за другим. Затем лязг, грохот, треск. Партизан осыпало щебнем, кусками дерева и железа, оглушило. Они успели добежать до мелкого кустарника, где и лежали, устремив взгляды на дорогу. Расчет Самосюка был точен: заряды сработали под паровозом, и он вздыбился от взрыва и повалился на бок, увлекая за собой вагоны с немцами и платформы с техникой. Все это громоздилось друг на друга, разваливалось, превращалось в лом. Уцелевшие немцы открыли беспорядочную пальбу, но Самосюк со своими ребятами был уже в спасительном лесу. За эту операцию его и всю группу представили к правительственным наградам.

Рассказывали о нем и такой случай. Как-то на станции Барановичи Самосюк пошел в туалет. Но табличка на дверях предостерегающе его остановила: «Только для господ немцев». Выругался Александр в сердцах, выбрал подходящий момент и быстро юркнул в туалетную комнату. Две минуты - и толовая шашка с детонатором незаметно замаскирована и соединена со шнуром водоспускателя. Затем так же осторожно он вышел из туалета и, не в силах сдержать любопытство, решил подождать, что будет. Вскоре к туалету подошел толстый фашистский майор. Самосюк ухмыльнулся и поспешил замешаться в .толпе. Через несколько минут туалет взлетел в воздух вместе с важным майором.

Отважному партизану-подрывнику не суждено было дожить до славной Победы нашего народа. Он погиб после освобождения своей Белоруссии. Предательская пуля подстерегла его в темную осеннюю ночь 1944 года. Враг навсегда был изгнан с территории Советской Белоруссии, но недобитые фашистские прихвостни еще огрызались и иногда стреляли из-за угла.

ИЗ РАДИОГРАММЫ В НАШ ЦЕНТР

…В ближайшее время следует ожидать выброски диверсионных групп системы «СД». Указываем координаты и приметы вражеских агентов… Ким.

УДАРЫ ПО ОККУПАНТАМ

В начале мая оккупанты по всей Белоруссии предприняли отчаянные попытки по ликвидации партизанских районов в своем тылу. Для этого были сняты с фронта несколько дивизий, стянуты отряды полиции. Завязались тяжелые кровопролитные бои.

Гитлеровцы осуществляли так называемую «тактику выжженной земли»: они сжигали целые деревни и села и проводили массовые расстрелы мирного населения. В местных фашистских газетах эти гнусные акции представлялись как боевые операции против «банд» и «террористов» и всячески прославлялись «подвиги» немецких гренадеров и егерей.

На участке нашей бригады немцам не удалось ни шагу продвинуться вперед. Здесь они натолкнулись на стой-кую, хорошо организованную оборону. Бои принимали затяжной характер.

Мне было приказано взять рацию и отправиться на участок обороны, оттуда я должен был поддерживать связь по радио со штабом бригады.

Был чудный майский день, когда я на подводе выехал с базы вместе с молодым партизаном Василием. Ехать нужно было километров 25. Ехали сначала лесом, потом мимо хуторов, по извилистой проселочной дороге. Солнышко ласково грело наши спины. Наша лошаденка весело трусила рысцой, видимо, обрадованная прогулкой. И вдруг - резкий вибрирующий гул мотора. Ржание лошади, темная тень фашистского стервятника и оглушающая очередь крупнокалиберного пулемета - все это слилось в моем сознании. Василий резко рванул лошадь и направил ее в кусты. Снова рев мотора: «мессершмитт-109» шел на бреющем полете. Снова грохот крупнокалиберного пулемета и снова ржание нашей лошаденки, в котором слышался ужас. Фашист сделал еще несколько заходов и взмыл в небо. Вдруг пошел сильный дождь, и мы порядком промокли. На участок обороны мы прибыли к вечеру.

Капитан Морозов, в чье распоряжение я поступил, велел мне поужинать и отдохнуть, а с утра обеспечить связь со штабом бригады.

В тот день немцы предприняли ряд яростных атак на наш участок обороны. Бой длился до вечера. Вечером я радировал: «Все атаки отбиты, подбито четыре вражеских танкетки; один бронетранспортер, убито…, захвачено…»

На другой день гитлеровцы вновь пытались вклиниться в нашу оборону, но, встретив губительный огонь пулеметов и автоматов, с потерями откатились назад- То же самое было и на других участках нашей бригады. Партизаны не отдали ни пяди освобожденной земли, стойко выдержали натиск регулярных немецко-фашистских войск.

В это же время в штабе бригады был разработан план Операции «Майский гром», согласно которому намечалось нанесение массированного удара по железнодорожной станции Юратишки в момент скопления там наибольшего количества вражеских эшелонов.

Для этой цели были приведены в боевую готовность 6-8 отрядов бригады. Командиры отрядов заранее полу-чили задачу и приняли все меры по обеспечению ее выполнения. Комиссары и парторги провели разъяснительную работу. Данная операция требовала очень тщательной подготовки, так как она существенно отличалась от обычных партизанских операций и осуществлялась большими силами.

Проведение операции «Майский гром» было поручено капитану Морозову, заместителю комбрига. По случайному совпадению они были однофамильцами.

На станции Юратишки работал наш человек, который через связную Марину регулярно информировал штаб о движении немецких эшелонов. Марина, местная девушка лет 20-ти, часто приходила к своему «родственнику» на станцию. Немцы и полицаи знали ее. Заговаривали, шутили: Марина была недурна собой и бойка на язык.

В один из майских дней ее «родственник» встретил Марину около станции.

- Возвращайся в бригаду, на станции большое скопление войск. Одним словом, пробка. Скажи… сегодня ночью самое время. - И взяв у девушки узелок с едой, он зашагал к станции.

А Марина спешила. До вечера надо было добраться к своим. У переезда ее остановили двое немецких часовых. И хотя у девушки не было ничего с собой, ее обыскали. Как противны были ей потные руки ефрейтора, скользнувшие по ее спине, и его наглые глаза, которые, казалось, раздевали ее.

- Ну тебя, Фриц, - отшучивалась Марина.

- Ихь бин кайн Фриц, ихь бин Вилли, - говорил ефрейтор, нехотя отпуская девушку.

Отойдя несколько шагов, Марина сплюнула со злостью и энергично зашагала по знакомой тропинке, терявшейся в густом ракитнике, за которым виднелся лес.

В этот же вечер отряды выступили. Тщательная подготовка операции обеспечила ей полную внезапность. Партизаны бесшумно, почти вплотную подошли к станции. Была полночь, но на станции чувствовалось заметное оживление. В вагонах раздавались песни солдат. Пыхтели паровозы, ожидая сигнала отправки.

Капитан Морозов проявил исключительную выдержку и самообладание. Этот худощавый немногословный человек пользовался большим авторитетом у партизан бригады.

Даже когда цепи партизан приблизились к станционным путям достаточно близко, чтобы открыть огонь, он сдерживал напряженное нетерпение сотен людей.

Из вагонов все явственней доносились слова немецкой песни.

Капитан взял у своего ординарца автомат, поднялся во весь рост и дал длинную очередь по окнам офицерского вагона. И сразу же ударили сотни партизанских автоматов, слившись в единый гром. Взорвались бензоцистерны, озарив ярким заревом все вокруг. Гитлеровцы, находившиеся в вагонах, не успели оказать сильного сопротивления. Партизаны очередями из автоматов прошивали вагоны. Немцы в панике метались среди станционных путей и беспорядочно отстреливались. Те, кто находился в станционном здании, дрались с отчаянием обреченных. Им удалось затащить в вокзал два пулемета, и теперь они держали под обстрелом большой участок боя. Сопротивление врага грозило принять затяжной характер. Капитан Морозов, оценив обстановку, подозвал к себе двоих опытных подрывников.

- Надо заставить замолчать пулеметы.

Под губительным огнем противника двое смельчаков с толовыми шашками стали подбираться к засевшим в здании пулеметчикам, которые по очереди яростно огрызались. Видно было, что это опытные вояки. Толовые шашки рванули одна за другой. Смолкли вражеские пулеметы. Партизаны поднялись с криком: «Ура!» - бросились к зданию станции. Сопротивление гитлеровцев было окончательно сломлено. Был взят в плен немецкий комендант, который был страшно перепуган и не мог вымолвить ни слова.

Но зато потом, когда комендант пришел в себя, он начал говорить быстро, скороговоркой, утирая пот с лысой головы и с опаской поглядывая на стоящих вокруг партизан. Пленный комендант показал, что на станции было несколько сотен солдат и офицеров, танки, артиллерия, боеприпасы и горючее. Сколько, точно он не мог сказать, хотя все, что ему было известно, он выложил охотно и аккуратно, подчеркивая при этом, что он не фашист и что у него большая семья. Он очень боялся за свою жизнь и готов был на все, чтобы ее сохранить.

В это же время силами бригады был совершен ряд рейдов с выходом на территорию Польши и Литвы. Во время выхода на польскую территорию отряд морозовцев был вероломно атакован легионерами из «Армии Крайовой», созданной националистическим правительством Миколайчика, позорно сбежавшим в Лондон. Вспыхнул тяжелый бой. Морозовцы стойко оборонялись и отбили все атаки националистов, которые к утру вынуждены были отступить. Этот случай еще раз подтвердил, что в Польше, кроме патриотических сил, которые боролись с общим врагом - оккупантами, имелись еще и люди, которые играли на руку немецко-фашистским захватчикам, а их хозяева отсиживались в далеком и туманном Лондоне.

ВПЕРЕД НА ЗАПАД

20-23 июня 1944 года на всей территории Белоруссии, находившейся в оккупации, партизанские соединения нанесли решающий удар по вражеским коммуникациям. Грохотали мощные взрывы толовых зарядов и мин на железных дорогах, рушились мосты. И когда 23 июня 1944 года началось наступление Красной Армии, немцы оказались лишенными железнодорожного транспорта, что не давало им возможности перебрасывать войсковые резервы и технику к фронту и эвакуировать свои потрепанные части на запад.

Наша партизанская бригада наносила удары по вражеским коммуникациям на участке Барановичи - Минск железнодорожной магистрали Лида - Молодечно.

В это же время мы с Кирилловым приняли шифровку, где был приказ Центра: всей бригаде в полном составе сняться с насиженного места и передислоцироваться на территорию Польши, где совместно с польскими патриотами развернуть активную борьбу против фашистских оккупантов.

Начались сборы. Жалко было оставлять удобные, хорошо обжитые землянки, базу бригады, где была налажена наша работа. Но все понимали, что скоро сюда придет Красная Армия, а наша задача - снова действовать в тылу врага. На другой день огромный обоз потянулся 43 Налибокской пущи по проселочным дорогам. Поход-ными колоннами шли отряды, строго соблюдая интервалы и высылая разведку и прикрытие.

Из деревень выбегали местные жители и провожали нас. У многих на глазах были слезы.

- Уходите, оставляете нас!

Жители боялись, что немцы и полицаи, узнав о нашем уходе, начнут карательную экспедицию против них. Нападут на деревню, расстреляют жителей, не щадя ни женщин, ни детей, ни стариков, сожгут ее дотла, а потом объявят в местных газетенках и листовках, что уничтожено крупное партизанское гнездо.

В сумерках мы пересекли железную дорогу Лида - Молодечно. Переход был совершен в открытую. Командование бригады имело разведданные, свидетельствующие о том, что охрана дороги смертельно напугана партизанами и не решится открыть огонь из дзотов.

Я в это время получил приказ идти с головным отрядом. Командовал отрядом Вася Гриненко, с которым я не так давно познакомился, и мы стали друзьями. Вася до войны учился в институте, затем он поступил в военное училище, а когда грянула война, молодой офицер-артиллерист со своей батареей в числе первых принял страшный удар вражеских механизированных полчищ. Потом ранение и плен. Мрачный Боровецкий монастырь, ставший могилой многих тысяч советских военнопленных. С группой смельчаков Гриненко вырвался из плена и с 1942 года сражался в бригаде прославленных комбригов Прудникова и Морозова, пройдя путь от рядового до командира отряда. Вася был начитан и любил поговорить о литературе и истории. Мы часто с ним подолгу беседовали,- порой горячо спорили. Вот и в этот день я шел с ним рядом, стараясь не отставать от рослого, бравого партизанского командира, и мы вполголоса переговаривались.

Была теплая короткая июньская ночь. Колонна вдруг остановилась. По колонне передали:

- Впереди противник!

Гриненко приказал развернуться к бою, а сам вышел вперед, чтобы выяснить обстановку. Я последовал за ним.

Впереди было широкое поле. На одном из холмов виднелись в предутреннем рассвете вражеские солдаты. Они что-то кричали по-русски. Очевидно, среди них были власовцы. Отряд лежа изготовился к бою, а Вася и еще двое бойцов-узбеков пошли к кричавшим.

- Эй, партизаны, не стреляйте!

- Кто вы такие? - раздался сильный, голос Гриненко.

- Мы бывшие власовцы, хотим сдаться в плен.

- Поднимите руки и идите сюда!

Они что-то медлили и переговаривались между собой. Некоторые из партизан (в отряде было много молодых парнишек) приподнялись и встали, и в это время страшный пулеметный огонь ударил сразу одновременно из нескольких мест. А вслед за ним заухали средние минометы.

От неожиданного удара и массированного огня отряд, имея убитых и раненых, стал откатываться к лесу. Из-за холмиков засверкали огненные трассы автоматов противника. Гитлеровцы передвигались короткими перебежками. И тут загремел голос Васи Гриненко:

- Ни шагу назад - всем в цепь! Кто побежит - пристрелю на месте.

Некоторых перетрусивших молодых партизан Вася хватал за руку и силой возвращал в цепь.

Вскоре отряд, оправившись после первого удара, ответил дружным огнем. Немцы сразу же все залегли, началась длительная перестрелка.

. Когда взошло солнце, стало ясно, что прорваться на этом участке невозможно. К тому же на шоссе наши разведчики обнаружили колонну вражеских «тигров» и «пантер», которые шли для поддержки своей пехоты. В это же время в кустарнике был задержан вражеский солдат, одетый в брезентовый лягушатник. Он сразу же поднял руки и закричал:

- Франсе, франсе, Россия, карошо, карошо!

Оказалось, что он француз, недавно мобилизованный в германскую армию. Во время боя он бежал к русским, чтобы предупредить, что здесь сосредоточены огромные силы пехоты и танков и что эти силы - резерв фронта.

Пришлось отходить и искать другие пути прохода, так как вести бой с фронтовым резервом мы не могли, уж слишком неравны были силы.

К исходу дня бригада стянулась в глубь густого леса на отдых.

Ночью, разбившись на отдельные боевые группы, наша бригада снова предприняла ряд попыток прорваться на запад. Снова то там, то тут вспыхивали бои. В одном из таких боев пал смертью храбрых командир одного из отрядов Оганесян. Он возглавил группу прорыва. Когда немцы открыли огонь, Оганесян поднял своих людей в атаку и опрокинул противника. Пуля его настигла, когда прорыв был уже осуществлен. Еще несколько дней назад этот любимец партизан показывал нам на турнике свою ловкость, сверкая ослепительной улыбкой на смуглом лице. И вот теперь он лежал на траве, прикрытый плащ-палаткой, вытянувшись, как бы застыв по стойке «смирно». Он был кадровый офицер и мечтал снова вернуться в действующую армию. Всего несколько дней не дожил он до радостной встречи с частями Красной Армии.

Все явственней слышался нарастающий грохот орудий с востока. Фронт приближался. Наши на многих участках фронта прорвали глубоко эшелонированную немецкую линию обороны и с каждым часом расширяли места прорыва. И вот наконец рухнула вражеская оборона, и гитлеровцы покатились на запад.

Нашей задачей стало - бить захватчиков, удирающих с нашей священной земли.

Гул орудий все нарастал. Земля вздрагивала от тяжелых разрывов, в промежутках между ними не прекращалась ружейная и автоматная стрельба, к которой мы уже все привыкли и не обращали на нее внимания. По дорогам катились разбитые немецкие воинские части и их тыловые службы. На них огненным смерчем обрушились ИЛы, поражая с бреющего полета.

Обезумевшие от страха гитлеровцы в панике бросались в лес и болото, но тут партизаны встречали и косили их в упор из автоматов. И тогда они начали сдаваться. Сначала десятками, потом сотнями и наконец тысячами.

Тут были представители всех родов войск фашистской армии: в грязновато-зеленой форме - пехотинцы, в комбинезонах-лягушатниках - егеря и гренадеры, с черными петлицами, черепами и молниями - СС, в ядовито-зеленой форме - фельджандармерия, в форме мышиного цвета - «люфтваффе», в коричневой - «арбайтсдинст», в в черной форме - танкисты, которых мы часто путали с СС… Многие, особенно эсэсовцы, торопливо, с мясом, сдирали свои нашивки, бросали свои награды, которыми когда-то они так кичились. В дорожной пыли валялись «рыцарские» и «железные» кресты и всякие медали и значки. Много их тогда насобирали деревенские ребятишки.

Длинными грязными толпами шли пленные немцы, опустив головы, с унылыми лицами, на которых можно было прочесть тупой страх или покорность своей судьбе, но уже не было того блеска хищного зверя во взгляде «горе-вояк», от которого, по словам их фюрера, должен был содрогнуться весь мир.

В те дни мне часто приходилось участвовать в прочесывании леса, где еще пытались укрыться разрозненные группы гитлеровцев. Завидя нас, они торопливо поднимали руки вверх, но были и такие, которые вступали в бой и гибли под нашим огнем.

В это же время произошла радостная встреча с частями Красной Армии.

Как-то рано утром, когда мы прочесывали лес, на дороге раздался рокот моторов.

- Танки!

Мы осторожно вышли к дороге и залегли в кустах. Сквозь пыльную завесу смутно вырисовывались очертания танков, мчащихся по дороге. И вдруг кто-то крикнул:

- Наши!

Теперь мы все видели, что это были наши «Т-34».

С радостными криками выбежали на дорогу и бросились навстречу танкам. Передний танк резко затормозил, цз башни его высунулась голова молодого русоголового танкиста.

- Партизаны! - закричал он и ловко спрыгнул с брони на землю. Мы крепко обнялись с танкистами, звали их к себе в лагерь, чтобы отметить эту встречу.

Но командир танковой колонны, совсем еще молодой майор, Герой Советского Союза, сказал:

- Не можем мы, идем на прорыв, за нами идет пехота.- И дал громкую команду:

- По машинам!

Рявкнули ненадолго заглушенные моторы, и грозные машины рванулись вперед, туда, где еще была не взломана вражеская оборона.

За танками шла пехота и кавалерия. Загорелые, пропыленные пехотинцы и конники приветливо нам улыбались, бросали на ходу веселые шутки, окликали земляков.

Порой, когда походная колонна замедляла движение, мы закуривали с фронтовиками, старались расспросить их о жизни на Большой земле, угощали их нашей партизанской едой. Но остановки были недолги, темп наступления был стремителен. Теперь уже гул орудий был где-то далеко от нас, на западе. Мы оказались в тылу наших войск. К вечеру на грузовой машине в наш.лагерь приехала фронтовая бригада артистов.

Как-то непривычно было сидеть на лесной полянке и слушать, как молоденькая, хорошенькая певица под аккомпанемент аккордеона пела нежным голоском:

- На позиции девушка

Провожала бойца,

Темной ночью простилася

На ступеньках крыльца.

И на суровых обветренных лицах партизан появлялись улыбки или какая-то тихая печаль.

Слушали концерт и пленные немцы, внимательно и сосредоточенно. А когда была показана сценка из оперетты «Свадьба в Малиновке», в которой Яшка-артиллерист и Гапуся отплясывают «тустеп», они так же, как и мы, от души смеялись и громко аплодировали.

На другой день я проснулся от автоматной стрельбы. Было еще совсем раннее утро. Стреляли где-то рядом. Я взял автомат, который всегда был под руками, и встал.

Партизаны с автоматами наизготовку спешили к дороге. Впереди виднелась фигура Гриненко.

Встретившись взглядом с одним из партизан, я спросил:

- Что за стрельба?

- Опять немцы прорываются к своим.

Вася Гриненко быстро растянул людей в длинную цепь, и мы двинулись в глубь леса, где было неестественно тихо, лишь порой хрустел валежник под ногами. Мы знали: они там, в чаще леса. Гриненко повернулся ко мне и сказал:

- Крикни им, пусть выходят и сдаются.

Я набрал побольше воздуха в легкие и крикнул что было сил:

- Немецкие солдаты, сдавайтесь! Мы гарантируем вам жизнь!

Молчание было ответом. Пригнувшись, мы побежали дальше. Каждый томился мучительным ожиданием выстрела. И когда ударил шмайсер, а за ним застучали маузеровские винтовки, стало как-то легче. По команде Гриненко мы открыли ответный огонь. Положив свой ППШ на пенек, я дал две коротких очереди, целясь в наибольшую гущину молодняка, где, по моему мнению, засели немцы.

И вдруг, когда стих первый шквал огня, раздался откуда-то совсем рядом надрывный голос:

- Русс, русс, нихт шиссен.

Из-за широкого ствола сосны показалась высокая фигура с изможденным, давно не бритым лицом. Он шёл, волоча одну ногу, и в руке держал грязную белую тряпку, непрерывно повторяя:

- Не стреляйте.

- Спроси его, много ли их там в лесу, - велел мне Гриненко.

Услышав немецкую речь, немец заметно оживился, и в его глазах затравленной собаки промелькнул еле заметный огонек -радости. Он быстро затараторил, как бы боясь, что ему не дадут все досказать до конца. Да, их была целая рота, но бандиты, простите, партизаны напали на них, и они рассеялись по лесу и теперь мелкими группами идут к Минску, на соединение с другими частями. Здесь с ним человек 20-25. Почему они не сдавались в плен и открыли огонь? Они боялись попасть в руки партизан, которые подвергают пленных немцев страшным мукам и часто сжигают заживо. А он отец пяти детей, и по своим убеждениям…

Но здесь я его прервал. В сорок четвертом году у большинства пленных немцев, по их утверждениям, убеждения были отнюдь не нацистские.

Вскоре вслед за ним из леса вышли еще солдат 20 весьма жалкого и потрепанного вида, все они изрядно трусили. А один, самый молодой, совсем еще мальчишка, плакал навзрыд и совал мне в лицо фотографию своей матери.

Может быть, еще недавно сегодняшние пленные жгли деревни и села и угоняли мирных жителей на запад, а тех, кто не шел, хладнокровно пристреливали тут же на дороге. А может, эти были не из тех. Кто их знает? Они все обращались ко мне как к переводчику, а я сдержанно им говорил, что пленных у нас не расстреливают. Под небольшим конвоем группа пленных была направлена к нашему лагерю. А мы двинулись дальше. И тут Гриненко заметил мне:

- Тебе бы надо вернуться в лагерь. Попадет мне за тебя, случись что.

В это время партизаны обнаружили в кустах еще одного немца. Он выглядел несколько лучше своих товарищей и имел погоны унтер-офицера. Фашистские награды с его распахнутого и обнажившего волосатую грудь френча были сорваны с мясом, уцелела одна серебряная брошь, дававшаяся за участие в рукопашной схватке. Немец был спокоен и, улыбнувшись, сразу же начал плести, что он чуть ли не коммунист и искал случая перебежать на сторону партизан. А сегодня его чуть было не убили сами немцы-фашисты, которых он хотел убедить идти к русским, но он с ними еще рассчитается.

- Ладно, там разберемся, - сказал Вася и приказал мне строго: - Веди его в лагерь. Только поосторожней, что-то не больно мне нравится его рыжая нахальная морда.

А унтер улыбался во весь рот и приветливо мне подмигивал. Чего он радовался? Может, в самом деле, он ждал этого дня?

Когда мы двинулись к лагерю, я велел ему положить руки на затылок и идти, не оборачиваясь назад. Немец шел спокойно. В двух шагах от него шел я, держа свой автомат наизготовку.

Мой пленный был плечист и выше меня на целую голову, а на согнутых руках обозначились крепкие бицепсы. «Силен», - подумал я.

Когда лес сменился кустарником, нам пришлось идти через болотистую лужайку. Я уже забыл ту тропинку, по которой мы шли час назад, и приказал унтеру идти прямо. До лагеря было уже недалеко. Под нашими ногами зачавкала болотная жижа. Немец нагнулся, и его руки расцепились. Я разрешил ему отпустить их. Вскоре его ноги увязли по колено. Я сделал шаг в сторону и завяз в жидком болотном месиве выше колен. Немец обернулся и, улыбаясь, протянул мне свою здоровенную лапу:

- Камерад!

- Прочь руки вверх! - приказал я ему и, выбираясь из болота, на некоторое время опустил ствол своего ППШ. Все, что произошло потом, было стремительно и трудно воспроизводилось в деталях. Сильный удар ногой мне в грудь, невыносимая боль, автоматная очередь, которую я успел дать, падая на спину.

Через некоторое время я стоял перед начальником штаба бригады. Лицо его, как всегда, было строго, а глаза, Слегка прищуренные, холодно поблескивали.

- Во-первых, кто вам разрешил участвовать в прочесывании леса? Вы радист. А потом, что это за самоуправство - убить пленного немца. Тоже мне, герой! - Его губы скривились в презрительную гримасу.

Кровь бросилась мне в голову. Я рванул на груди гимнастерку и показал ему багровый след кованого солдатского сапога.

Начальник штаба приказал мне дать подробное объяснение случившегося и, выслушав, сказал, заметно смягчившись:

- Покажитесь врачу! А потом, поскольку вы знаете немецкий, займитесь пленными.

И я начал работу с военнопленными. У нас их было довольно много, и требовалось всех их передать тыловым службам наступающих войск.

Целыми днями крутился я среди серо-зеленой массы пленных гитлеровцев. Командовал, кричал, объяснял, допрашивал, ругался, выслушивал всевозможные заявления и объяснения, и когда поздно вечером ложился спать, в ушах звучала немецкая речь.

Трудно было навести порядок в тысячной массе пленных из самых разных частей.

На помощь мне пришел один из пленных немцев, рослый фельдфебель в мундире, гладко облегавшем его осанистую фигуру.

- Пардон, господин переводчик, - сказал он, щелкнув каблуками и приложив руку к козырьку. - Так у вас ничего не получится. Солдаты привыкли к команде. Если вы позволите, я наведу порядок. Людей надо разбить поротно, назначить дежурных.

- Ну что ж, попробуйте, - согласился я, уставший от людской сумятицы.

Фельдфебель оказался прав. Мне пришлось убедиться, что значит команда в германской армии. Словно загипнотизированные, пленные строились поротно и повзводно. Фельдфебель не стеснялся* в выражениях, но никто из немцев даже и не пытался возразить ему. Команда - и ее беспрекословное выполнение. И в плену фельдфебель оставался для них фельдфебелем.

Но были и другие немцы. Тогда же довелось мне познакомиться с ними.

Однажды на дороге, у леса, в котором скрывалось еще много немцев, остановился «виллис». Из машины выпрыгнули трое немцев и один наш лейтенант. У немцев на рукавах были повязки с надписью «Фрайес Дойчланд». Тут же они установили свою радиоустановку и начали вести передачу для тех, кто скрывался в лесу и делал отчаянные попытки пробиться на запад. Звучали проникновенные слова правды, обращенные к оболваненным и обманутым гитлеровской кликой немецким солдатам. К ним обращались представители новой, молодой Германии, зародышем которой и был созданный тогда комитет «Фрайес Дойчланд».

Через некоторое время-после этой радиопередачи из леса потянулись немецкие солдаты. Оборванные, грязные, голодные, они молча бросали оружие и боязливо озирались по сторонам.

Когда их набралось до роты, к ним подошел один из представителей Комитета, подтянутый, стройный светловолосый юноша.

Немцы мрачно и уныло смотрели на него. А он говорил страстно и убедитёльно, стараясь пробудить в этих людях все, что вытравила и вытоптала в них фашистская военщина. И он сумел найти отклик в их зачерствевших душах. Через некоторое время несколько человек из этой группы согласились пойти в лес и привести тех, кто еще скрывался там. Молодой антифашист тоже пошел с ними. Когда он благополучно вернулся, мы разговорились.

Звали его Вальтер. Сам он, будучи восемнадцатилетним солдатом, в первые дни войны перешел на сторону русских. И вот вместе с ними уже третий год идет на запад. Он верит, что будет другая, новая Германия - Германия

Гете и Шиллера, Баха и Бетховена, Маркса и Энгельса. Его отец, коммунист, умер в фашистском концлагере. Он всегда верил, что Вальтер, его сын, пойдет отцовской дорогой.

Когда Вальтер рассказывал, лицо его делалось серьезным и более взрослым, и теперь он уже не выглядел юношей. К вечеру они уехали. Их срочно затребовали под Вильнюс, где в это время была окружена большая группировка немецких войск.

На прощанье Вальтер крепко пожал мне руку и сказал:

- Будете в Дрездене, заходите по адресу…- И он записал адрес на листке, вырванном из блокнота. Вальтер верил, что мы обязательно придем в его Дрезден, в один из красивейших городов Германии.

Мне не довелось навестить Вальтера. Улица, где он жил, была превращена в груду развалин, как и весь Дрезден, в результате массированного налета англо-американской авиации незадолго до прихода туда наших войск.

Вальтера я увидел позже на снимке в газете, издававшейся нашей военной администрацией в Германии. Он был сфотографирован с группой активных борцов за денацификацию и строительство новой, свободной Германии.

Осенью я вернулся в свою часть. И какова была моя радость, когда я встретил своих друзей, моих земляков: Лему Крылова, Федора Тихонова и Володю Кондратьева. Они все тоже только что вернулись с задания. Но некоторых из нашей дружной боевой семьи уже не было в живых. Мы с болью в сердце узнали о гибели нашего баяниста Володи Ястребова, скромного паренька Валерия Бурова и веселой Лиды Харитоновой. О многих ничего не было известно.

В свободное время мы гуляли по Москве, радуясь шумным светлым улицам, рекламам кинотеатров и всему, чем жила наша столица, в которой теперь все чаще гремели салюты в честь новых и новых побед нашей славной Красной Армии.

Но до конца войны было еще далеко, и мы это сознавали. Спешили посмотреть новые кинокартины, полюбоваться красотой столицы и поглубже вдохнуть атмосферу мирной жизни, когда не надо каждый миг ждать выстрела и можно спокойно спать в чистой постели.

С Николаем Кепановым довелось мне встретиться еще-раз. Было это осенью 1944 года в Москве. Он зашел в нашу часть. Был одет он в элегантный серый костюм, чисто выбрит, при галстуке. Я с трудом узнал его. Вместе мы были недолго. Поговорили, вспомнили отряд, погибших, поговорили о Ярославле. Николай сказал, что летит снова на задание. Потом я узнал от знакомых ребят, что их группа была направлена куда-то в Югославию.

Вместе с друзьями-земляками мне пришлось быть недолго. Одного за другим вызывало наше командование. Впереди были задания и спецкомандировки.

Еще тогда я задумал написать документальную повесть о своих боевых друзьях-товарищах, обо всем виденном и пережитом. Но время было не совсем для этого подходящее, да и не обо всем можно было писать в те дни. К осуществлению задуманного вернулся я много, много позже.

ВЕРНЫЙ СЫН ОТЧИЗНЫ

У каждой воинской части есть своя история. Написано немало книг о боевом пути той или иной дивизии, бригады, полка, эскадрильи, подводной лодки. В этих частях и сегодня, в памяти молодого поколения советских воинов, живут овеянные немеркнущей славой имена героев, навечно оставленных в списках своих частей.

Но как еще мало написано об отдельной мотострелковой бригаде особого назначения, о ее солдатах и офицерах, геройски сражавшихся в самых различных районах вражеского тыла. Какую замечательную, полную беспримерного мужества и самоотверженности историю можно было бы написать об ОМСБОНе. Некоторые из славных боевых дел этой бригады описаны ее офицерами- Героями Советского Союза Медведевым и Прудниковым - в их замечательных книгах «Сильные духом» и «Неуловимые действуют». Мне, комсомольцу сороковых годов, выпала большая честь быть воином этой части особого назначения.

Среди воинов ОМСБОНа было немало наших земляков-ярославцев. Личный состав наших курсов подготовки радистов был полностью передан в распоряжение ОМСБОНа. Кроме того, здесь служили, еще с самого начала войны, и другие ярославцы. В те годы нам были известны имена наших земляков Петрова и Хазова, которые неоднократно забрасывались в тыл врага, выполняя сложные задания. Михаил Петров геройски погиб в в 1944 году в Польше, в Яновских лесах, ему было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Недавно, собирая материал о ярославцах-партизанах, я посетил родину Героя Советского Союза И. М. Петрова, деревню Ширяйка Переславского района. Из родных героя там уже никого не осталось Но Мишу Петрова помнят, о нем знают. Рядом с деревней вырос поселок Кубринск, главная улица которого носит имя Петрова. Зашел в школу, новое современное здание. В новой школе есть комната боевой славы. На стенде - фотографии Героев Советского Союза. Вверху портрет Миши Петрова. С портрета смотрит простое, добродушное русское лицо. Таким он живет в сердцах юных пионеров, как бы напоминая, что самый глубокий смысл жизни советского человека заключается в его беззаветной преданности и служении своей Отчизне и своему народу.

В Ширяйке живет сегодня учитель Миши Петрова Сергей Алексеевич Кусин. Он с сердечным волнением вспоминает своего бывшего ученика. Рассказывает о детстве Миши, о его семье. В большой семье Петровых Миша был старшим. Рано пришлось узнать ему крестьянский труд. Миша унаследовал мужественность отца и добродушие матери. В деревне его любили за уважение к старшим, за готовность заступиться за слабого, за открытый, полный доверия взгляд.

По окончании школы Мишу направили на курсы счетоводов, семье нужен был помощник. Работая в колхозе, Миша свободное время отдавал книгам и спорту. Он был сильным, плечистым парнем, но не любил драк. И если где-либо затевалась ссора, он всегда разнимал расходившихся парней. Но трусом он не был. Как-то осенью произошла в деревне кража. Были украдены соты с медом. На другой день она повторилась. Миша вызвался покараулить ночью. Притаился у овина. В темноте ночи смутно вырисовывалась спавшая деревня. И вдруг - двое. Миша бросился к месту, откуда доносился треск ломаемого дерева. Во тьме перед ним выросли две мужские фигуры.

В руке одного что-то сверкнуло. И в этот же миг двое бросились на Мишу. Он ловко вывернулся и сильным ударом сбил одного с ног, другой же больно ударил его чем-то металлическим по голове. Завязалась отчаянная схватка двоих вооруженных с одним безоружным. Когда на шум из изб стали выбегать люди, воры поспешили удрать, оставив на месте огромный нож. Миша в драке получил несколько ран, но не уступил ворам.

И вот настало время призыва в армию. Как водится у нас на Руси, вся . деревня провожала своих парней на воинскую службу. Были тут и песни под гармонь, и слезы, и напутствия стариков. Кто из нас, комсомольцев тех далеких довоенных лет, не мечтал стать летчиком, моряком или пограничником.

Мише довелось служить в пограничных войсках. С гордостью встал он на охрану границ Союза Советских Социалистических Республик. И те, кто доверил ему охрану священных рубежей нашей советской Отчизны, не ошиблись.

Погранзастава, где он нес службу, стояла неподалеку от реки Сан, которая являлась естественным пограничным рубежом.

Как-то вызвал начальник заставы комсомольца Петрова к себе.

- Назначаю вас старшим дозора. Имеются оперативные данные, что сегодня ночью на участке нашей заставы попытаются прорваться два матерых немецких разведчика. Ваша задача - взять их живыми, даже если они окажут вооруженное сопротивление.

К этому времени Михаил Петров уже имел опыт борьбы с нарушителями границы, на его счету было несколько задержанных лазутчиков.

Короткая летняя ночь. Бесшумно идут по дозорной тропе двое пограничников с собакой. Вот здесь наиболее удобное место перехода за кордон. Пограничники залегли в кустах. Тишина. Томительно тянутся минуты. Теперь все дело в их четвероногом друге Дине. Но она, кажется, дремлет. Но вот Дина встрепенулась, ее умная морда насторожена. Михаил шепотом велит своему напарнику проверить оружие. Из леса в тающих сумерках выплывают две фигуры. Они двигаются прямо на пограничников.

- Руки вверх! - раздается команда Петрова. Но враги бросаются в разные стороны и, пригнувшись, бегут. Поняли, что брать их будут живыми. Миша приказывает своему напарнику отрезать путь к границе одному из бегущих, сам же начинает преследовать второго. Но враг коварен. Притаившись за кустом, он бросает в пограничника гранату, которая гулко рвется в лесу. Миша успевает укрыться за стволом толстого дерева. Враг уходит все дальше и дальше к границе, временами он отстреливается из пистолета. Нет, нельзя дать ему уйти! Петров вскидывает карабин и бьет по ногам, лазутчик падает. «Неужели наповал?» - проносится в голове у Миши. А когда он приближается к неподвижно лежащему нарушителю, тот направляет на него маузер, но Миша прикладом успевает выбить его из рук врага.

Ранним утром 22 июня 1941 года фашисты обрушили ураганный огонь на Перемышлевскую заставу, где служил старшина Петров. Пограничники заняли оборону по берегу реки Сан. Западный берег кишел немецкой пехотой. Немцы поспешно наводили понтоны через реку. Они действовали уверенно, так как не думали, что после страшного артналета им кто-либо окажет сопротивление. Старшина Петров тщательно проверил прицел и до боли сжал рукоятки «максима». Его товарищи изготовились к стрельбе, как еще недавно их учили на стрельбище. Их было очень немного по сравнению с вражьей лавиной, которая катилась на них.

Огненным смерчем стеганул «максим» Петрова по скопившимся на том берегу немцам. Фашисты открыли ответный огонь, используя численное превосходство, и двинулись по всему фронту на маленьких понтонных лодках. Но горсточка пограничников отбила эту атаку с большими потерями для противника. Старшина Петров проверил личный состав вверенного ему подразделения. Какой болью в его сердце отзывалась гибель боевых товарищей, погибших в первые часы войны. И он с еще большей яростью обрушил огонь своего пулемета на фашистов, которые снова и снова лезли, устилая своими трупами восточный берег. Во время боя к Петрову подполз командир заставы. Рука его была забинтована. Превозмогая боль, он сказал:

- Миша, держись до подхода наших войск.

- Есть держаться, товарищ командир.

ИЗ КОРРЕСПОНДЕНЦИИ «ФЕЛЬКИШЕР БЕОБАХТЕР» ФАШИСТСКОГО КОММЕНТАТОРА Д-РА ПОДЕВИЛЬСА

«Советский солдат дерется с ожесточением, презирая смерть; в этом он превосходит нашего противника на западе…

…Во время переправы через Буг первая волна немецких атакующих солдат была пропущена без выстрела, а следующие за ней встречены убийственным огнем. Прорвавшиеся же были атакованы в спину. Стрельба сзади, из-под земли, из окон, с деревьев относится к коварным методам ведения войны со стороны большевиков…»

«БОИ В РОССИИ». ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ГЕНЕРАЛ-МАЙОРА ВЕРМАХТА КИССЕЛЯ, УЧАСТНИКА БОЕВ НА РЕКЕ САН, ПОД ПЕРЕМЫШЛЕМ

«…В 3.00 проходит длинный товарный поезд по мосту. Он идет в Германию. Ровно в 3.00 вспыхивает небо красным, и слышен грохот артиллерии. Затем в дело вступают 10,5 и 15 см орудия.

Не совсем приятное пробуждение для русских солдат. Страшным кажется то, что предполагаемая сильная артиллерия противника совершенно молчит.

… Приказ овладеть мостом. Кажется, он будет взят без боя. Но едва лейтенант, командир взвода, достигает караульного помещения, как оттуда раздаются выстрелы. Русские бьют из пулеметов и винтовок. Начинается стрельба и из других домов. На мосту нельзя подняться. Убитые и раненые. Огонь нарастает. Стреляют Снайперы. Несколько человек убиты попаданием в голову. Только немногим из саперного взвода, и то раненным в бою, удается вернуться с моста. Кажется, повсюду засел враг, и наш огонь не дает нужного результата. Нервы напряжены до предела, так как каждый миг мост может взлететь на воздух. Оставшиеся в живых раненые говорят, что почти все саперы убиты на мосту, убит и командир взвода, лейтенант…»

Затем потянулись тяжелые и горькие дни отступления.

В районе Лубны небольшой отряд пограничников попал в окружение. Заняли круговую оборону. Боеприпасы были на исходе. Во время боя был смертельно ранен начальник штаба. Умирая, он передал командование и все штабные документы старшине Петрову.

17 уцелевших пограничников прорвали вражье кольцо, 27 дней и ночей пробивались с боями к своим и только под Харьковом соединились с Красной Армией. За храбрость и за сохранение важных штабных документов М. И. Петров был награжден медалью «За боевые заслуги». Немного в начале войны было награжденных.

Тогда только что начинала формироваться отдельная мотострелковая бригада особого назначения, куда отбирались смелые, сильные и выносливые люди, способные действовать в самых различных условиях. Поэтому совсем не случайно Михаил Петров стал воином этой части.

В августе 1942 года 13 десантников, среди которых находился старшина Петров, были выброшены в район действия группы «Охотники» (Житомирская область). Командиром группы был чекист Прокопюк. С этого времени Михаил Петров надолго связал свою судьбу с подполковником Прокопюком.

Фашистские оккупанты всеми силами стремились эксплуатировать захваченные советские фабрики и заводы. В поселке Дарманка Житомирской области им удалось пустить небольшой завод, который начал давать продукцию для рейха.

Узнав об этом, Прокопюк вызвал к себе Петрова. Разговор был недолгий: Михаил с полуслова понимал своего командира. Холодной декабрьской ночью небольшая группа партизан просочилась в поселок, сосредоточилась у завода, сняла охрану и вошла вовнутрь. Петров лично заминировал цех и поджег бикфордов шнур.

Когда группа «Охотники» получила задание ликвидировать в районном центре Граднице всю фашистскую верхушку, включая шефа гестапо, начальника полиции, военного коменданта, осуществление этой операции справедливого возмездия было поручено Михаилу Петрову.

В новогоднюю ночь 1943 года Петров со своей группой бесшумно окружил здание, где собралась вся фашистская верхушка и ее приспешники. Из дома доносились бравурные звуки нацистских маршей. Партизаны с автоматами расположились у окон и дверей. Они нетерпеливо посматривали на своего командира. Ну, дескать, чего там, самое время бить их, гадов. Сквозь окна были видны веселившиеся фашистские чины, стол, уставленный винами и закусками, сверкало золотое шитье парадных мундиров.

Михаил медлил: хотелось кое-кого из этой своры притащить живьем в партизанский лагерь.

Вдруг хлопнула дверь, и на улицу вышел пьяный в штатском. Его моментально скрутили. Оказалось, что он личный переводчик шефа гестапо.

- Иди и скажи всем, что дом окружен, пусть сдаются. Иначе всех перебьем! Даю одну минуту, - проговорил Михаил, притянув за ворот к себе перепуганного до смерти переводчика.

Но пьяные фашисты, услышав страшную новость, первыми открыли беспорядочную стрельбу; тогда партизаны ответили дружным автоматным залпом. Через несколько минут все было кончено.

Как-то, вернувшись с задания, Михаил, доложив все обстоятельно своему начальнику, волнуясь, сказал, что давно хочет вступить в ряды Коммунистической партии.

- Правильно, Миша, и я с удовольствием дам тебе рекомендацию в партию, - сказал командир и крепко пожал ему руку.

Вскоре лейтенант Петров стал кандидатом в члены ВКП(б). По мере продвижения Красной Армии на фронте двигалось на запад и партизанское соединение Прокопюка. На своем пути партизаны громили многочисленные банды бандеровцев. Лейтенант Петров стал поистине грозой этих презренных врагов Советской власти. Не раз он со своей ротой разбивал бандеровские сотни.

К лету 1944 года соединение Прокопюка вышло в Яновские леса, в районе Люблина, и развернуло свои активные действия совместно с польскими патриотами Армии Людовой.

В это же время немецкое командование с целью обеспечения безопасности своего тыла задумало провести операцию против партизан под названием «Штурмвинд». Для этой цели в район Яновских лесов были брошены моторизованные части СС и полицейские соединения. К середине июня вокруг Яновских лесов было замкнуто вражеское кольцо, в котором оказалось около 1500 партизан. Всей операцией руководили СС - бригаденфюрер Шпаренберг и генерал Канцлер.

На рассвете фашисты по всему фронту окружений пошли в наступление. Их поддерживала авиация и танки. Немецкие огнеметы подожгли лес. Но атака эсэсовских головорезов захлебнулась под убийственным огнем партизан. Фашисты откатились, оставив массу убитых.

Лейтенант Петров со своей ротой был поставлен на наиболее ответственный участок обороны. Убедившись, что прорваться невозможно, немцы подтянули орудия и стали прямой наводкой бить по расположению роты Петрова. Михаил понимал, что если так будет дальше, им долго не продержаться. Он передал по цепи команду: «Приготовиться к атаке!» И сам первый поднялся в атаку, увлекая бойцов за собой.. Стремительный бег. Впереди - ощерившиеся смертью жерла орудий, у которых хлопочут эсэсовские молодчики, от жары раздетые по пояс. Еще несколько секунд, и они ударят по атакующим. Но автоматчики Петрова опережают врага. Скошенные меткими очередями, падают вражеские артиллеристы. А Миша уже у 75-миллиметровки.

- Разворачивай их! - кричит он.

Партизаны с ходу разворачивают захваченные пушки и бьют в упор по вражеским танкам, снова заряжают и снова бьют.

Из-за дерева поднимается эсэсовец, он что-то отчаянно вопит, дает длинную очередь из автомата. Его тут же добивают партизаны: А Миша Петров стоит у орудия, и на гимнастерке, где приколот маленький комсомольский значок, вдруг появляется темное пятно, которое все растет и растет. Миша делает шаг вперед и падает на опаленную черную траву.

Атака роты лейтенанта Петрова решила исход боя, партизаны вырвались из вражеского кольца.

5 ноября 1944 года Указом Президиума Верховного Совета СССР Михаилу Ивановичу Петрову было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

КОМСОМОЛЬСКОЕ СЕРДЦЕ

Когда ярославцы-радисты прибыли в Москву, в распоряжение ОМСБОНа, первым командование вызвало самого младшего из нас, Колю Мартынова. Он попрощался, со своими друзьями, и они его больше не видели. Мно-гие думали: «Не отправили бы его домой, ведь ему едва исполнилось 16 лет».

Но Колю отправили не домой, чего он больше всего боялся. Большая легковая машина доставила его куда-то далеко за Москву, где в лесу стояла воинская часть. Здесь для него начались дни напряженной подготовки: стрельба из разных видов трофейного оружия, прыжки с парашютом, знакомство с формой и знаками различия немецко-фашистской армии и с условиями жизни на оккупированной территории. Все это Николай усвоил на отлично.

И вот аэродром. Он и его шеф, совсем по виду старый мужчина, с пышной бородой, настоящий дед, сидят в ангаре, ожидая команды на вылет. Коля волнуется, но он умеет скрывать свое волнение.- «Дед» совершенно спокоен и, кажется, дремлет. Раздается: «На посадку!» И они идут к «Дугласу», очертания которого неясно вырисовываются в спускающихся весенних сумерках. Оглушительный рев мотора разрывает вечернюю тишину. «Дуглас» плавно катится по взлетной дорожке и отрывается от земли.

Фронт они перелетели благополучно, в заданном квадрате прыгнули, спрятали парашюты, приняли соответствующий легенде внешний вид и пошли к месту назначения. Два бедно одетых странника, «дед» и «внук». Дед с посохом, внук с котомкой, где спрятана радия. До Брянска добрались благополучно и обосновались в самом городе, где у Николая жила «родная тетка». В общем, легализовались они основательно, благодаря хорошо изготовленным документам и продуманной до мелочей легенде, и развернули свою работу. «Дед» установил связь с Брянским подпольем и вскоре стал получать информацию, которую Коля сразу же передавал командованию. А информация была очень ценной: Брянск в то время представлял собой важный, крупный железнодорожный узел, где часто сосредоточивалось большое количество немецких эшелонов, были расположены многочисленные воинские части, аэродромы и склады боеприпасов и оружия. Город буквально кишел немцами. Естественно, что работа в таком городе представляла собой огромный риск и требовала большой отваги и смелости. Вскоре появились и результаты работы «деда» и Николая: все чаще и чаще авиация обрушивала бомбовые удары на указанные объекты и цели, а из Центра запрашивали подтверждение результатов воздушных атак на тот или иной объект.

Работая в оккупированном городе, молодой комсомолец увидел своими глазами так называемый «новый порядок», который фашисты хотели навязать советскому народу. Помещения, где раньше располагались советские учреждения, они заняли под гестапо, комендатуру, полицию, школы - под казармы, пооткрывались увеселительные заведения - «только для немцев», на улицах всюду маячили военные патрули, в тяжелых касках, с автоматами на груди. На стенах зданий, на заборах виднелись зловещие приказы фашистских оккупационных властей, особо выделялись жирным шрифтом всем ставшие понятными с приходом фашистов слова: «расстрелян», «повешен»

Однажды Коля получил повестку, где ему, согласно приказу оккупантов, предписывалось явиться на биржу труда для регистрации.

Посоветовавшись с «дедом», он пошел в это заведение, через которое шла отправка советских людей на фашистскую каторгу.

Трудно было сдерживать свои подлинные чувства комсомольцу Мартынову. Там, на бирже, мордастые фашистские чиновники грубо, словно лошадей, осматривали советских людей. Плакали женщины и девушки, которым предстояла отправка в фашистскую неволю. Никто не верил ярко намалеванным фашистским плакатам, изображавшим райское житье восточных рабочих в нацистском рейхе. На этот раз все обошлось благополучно. Колю зарегистрировали и выдали соответствующий документ, снабженный его фотографией. Но вскоре пришла вторая повестка: теперь речь шла об его отправке в «великую Германию». Ночью Николай ушел из Брянска. Свои люди доставили его к партизанам, в Брянские леса.

После тяжелых кровопролитных боев отряд, в котором воевал отважный ярославский комсомолец, вышел на Большую землю для отдыха и пополнения сил. Недолгим был отдых для Николая. В один из действовавших в тылу врага отрядов срочно был нужен радист. Командование приняло решение перебросить Мартынова через линию фронта на самолете «У-2».

Начальник отдела разведки, пожилой полковник, задумчиво оглядел стоящего перед ним высокого, худощавого юношу:

- Мартынов, мы вас представляем к ордену, молодец! - Он подошел к Николаю вплотную, положил руку на его плечо, глаза его потеплели. - Отдохнуть бы тебе, парень.

- После войны отдохнем, товарищ полковник,- ответил Николай.

На аэродроме Николай встретил Петра Кравченко, летчика, который не раз летал к партизанам. Петр, всегда жизнерадостный, крепкого телосложения украинец, узнал Николая.

- Миколка, друг, значит, с тобой летим. Вот здорово!

Перелетая через линию фронта, самолет попал под обстрел вражеских зениток. Несколько осколков разорвали обшивку фюзеляжа, а один угодил в мотор, откуда сразу же вырвалось пламя и повалил черный дым. Кравченко резко бросил машину к видневшемуся далеко внизу лесу. А когда машина, охваченная пламенем, шла над лесом, он крикнул в шлемофон:

- Микола, прыгай!

Едва Николай вывалился из горящего самолета, раздался оглушительный взрыв: рванули бензобаки. Николая обдало огненной струей и больно ударило по спине. Теряя сознание, он успел раскрыть парашют.

Очнулся в густом лесу. Было холодно, и страшно хотелось пить, одежда на спине прилипла к телу. Николай спрятал парашют и, превозмогая боль, встал, осмотрелся. Вечерело. Было очень тихо, лишь ветер шелестел в осенней опадавшей листве. Николай снял снаряжение и стал раздеваться. Вся спина была в крови. «Видно, осколком»,- подумал он. Кое-как, используя индивидуальный пакет, перебинтовал раны. Затем, выбрав удобное место, Николай установил «Белку» и начал вызывать своего корреспондента. Когда связь была установлена, он сообщил о случившемся. Несколько дней провел он в лесу, пока его не обнаружили партизаны.

Еще долго не пришлось Николаю Мартынову отдыхать. Снова и снова он уходил на задания. Уже несколько орденов украшали его грудь, а ему еще не было и 18 лет.

В октябре 1944 года он в составе группы из 12 человек был выброшен под Кенигсберг - цитадель фашистской Германии в Восточной Пруссии. Группа имела задание развернуть разведывательно-диверсионную работу в этом важном стратегическом районе и обеспечить корректировку бомбовых ударов нашей авиации по магистралям Кенигсберг - Тильзит, Кенигсберг - Каунас, а также по военным объектам Кенигсбергской крепости и порта.

Операция была сопряжена с чрезвычайными опасностями и сложностями. Территория Восточной Пруссии представляла собой сплошной военный лагерь. Гестапо, СС, фельджандармерия делали все возможное, чтобы обезопасить этот район от советских разведчиков-парашютистов. Чужая, незнакомая территория. Редкие лесочки, просматриваемые со всех сторон, и добротные хутора и фальварки, где хозяйничали угрюмые и жадные гроссбауэры. Попробуй подойди, у каждого ружье, свора злых псов и обязательно дома телефон. Работали у этих кулаков насильно угнанные советские люди. С ними удалось установить связь, а через них - с группами Сопротивления, куда входили и иностранные рабочие. Они охотно и самоотверженно помогали советским разведчикам.

Группа «Корректировщики» разбилась на тройки и начала свою полную риска работу. Жить приходилось в лесу. Трудно обстояло дело с явками, которые были в самом Кенигсберге. Но отважные разведчики делали свое благородное дело, и результаты их трудов не заставили себя ждать.

И вот на эшелоны, выходящие из Кенигсберга, в пути стали регулярно налетать наши бомбардировщики. Все шло в определенной последовательности. Сигнал о выходе эшелона с живой силой и техникой по магистрали такой-то поступал из города, портативная рация «Джек» давала условный сигнал в эфир, который принимался на одном из прифронтовых аэродромов нашей авиации. Немедленно следовал страшный бомбовой удар по вышедшему из города эшелону. Это стало регулярным явлением и всполошило фашистское командование. Начались облавы и операции по прочесыванию. На поиски наших отважных разведчиков было поднято все окрестное население.

Во время одной из таких облав, погиб друг Николая Эдик Майоров. Он постоянно дежурил у дороги и своевременно давал сигналы нашей авиации. Когда его обнаружили немцы, Эдик понял, что ему не уйти, и принял неравный бой. Его окружили фольксштурмовцы, среди них было много фашистских фанатиков. Меткими выстрелами из пистолетов Эдик уложил многих, но сам был смертельно ранен, и тогда озверевшие фашистские изуверы, захватив юношу, живьем закопали его в землю. Разведчики продолжали свою работу и вскоре уничтожили важную персону из Главного управления имперской безопасности. На шоссе была сделана засада, и, когда показался сверкающий хромом и никелем роскошный «оппель-адмирал», Николай выстрелил из пистолета в лобовое стекло, которое разлетелось серебристыми брызгами. Машина встала. Из нее выскочил солидный эсэсовский офицер в черном мундире, но тут же рухнул, скошенный, пулями советских разведчиков. После этого случая фашисты сбились с ног в поисках неустрашимых советских разведчиков. В декабре, когда стало невыносимо холодно и группа значительно поредела, был получен приказ о выходе. Но выйти удалось немногим. Фашисты блокировали все дороги, просеки. Николай шел с Иваном Почешинским, который был ранен в руку. Шли только ночью, голодные, оборванные, питались сырыми грибами, ели кору деревьев, но упорно шли к своим. Рана у Почешинского гноилась, рука почернела, он уже не мог идти и временами терял сознание.

В густом лесу, выбрав укромное местечко, Николай разжег маленький костер, накалил свою финку:

- Ну потерпи, Иван!

И он начал сложную, страшную операцию. Нужно было срочно ампутировать руку: начиналась гангрена.

Стиснув зубы, глухо стонал Иван, а -Николай, напрягая последние силы, резал человеческое тело, резал, чтобы спасти своего боевого друга. И он спас его. Когда они вышли к своим, то это были два изможденных скелета.

После небольшого отдыха, получив награды, Николай был снова в строю и снова с группой отважных разведчиков-диверсантов летел в тыл врага. Целью теперь был район Берлина, задача - та же.

ПО ДОРОГАМ НЕЗРИМОГО ФРОНТА

Во время войны наше командование направило в тыл врага немало отрядов специального назначения. Таким был отряд под условным названием «Гвардия», где мне довелось выполнять функции радиста, таким же был отряд «Максим», с которым шел радист Алексей Крылов.

В начале июля 1943 года отряд «Максим» высадился в глубоком тылу, неподалеку от Полоцка, в расположении партизанской бригады «Неуловимые».

Здесь Алеша встретил наших земляков-ярославцев из группы Лемешевского. У них тогда вышла из строя рация, и он оказал им большую помощь, передав в центр их материалы, которые представляли большую ценность. Нелегко им было без связи, а впереди еще лежал долгий, тяжелый путь.

Через неделю максимовцы покинули партизанскую базу и двинулись по заданному маршруту. Начался боевой рейд по оккупированной территории.

Отряд численностью 80 человек не мог проскользнуть незамеченным, и сразу же, как только он оставил район, контролируемый партизанами, к нему прицепились каратели и преследовали буквально по пятам. Отрядом командовал майор-чекист Л. М. Корчагин. Это был человек железной выдержки и необыкновенной смелости. В момент опасности, в кольце врагов, под огнем противника, он поражал всех своим хладнокровием и умением найти правильное решение в самой неожиданной ситуации.

- Вот это командир! - говорил себе Леша и старался в его выдержке и храбрости находить пример для себя.

Лев Михайлович был требователен и строг к своим подчиненным, но наряду с этим проявлял теплую сердечность и заботу о них, особенно о молодежи. В тяжелых переходах, когда, казалось, уже нет никаких сил двигаться, он пропускал мимо себя колонну, снимал часть груза с тех, кто уже шел на последнем дыхании и распределял его среди более сильных.

- Ну как, Леша? - обращался он к молодому радисту хрупкого телосложения по сравнению с плечистыми подрывниками.

- Порядок, товарищ командир, - отвечал Леша, иногда с шуткой, хотя ноги его уже подкашивались.

Однажды командир вызвал Крылова к себе и стал расспрашивать его о доме, о семье, о службе. Узнав, что Леша пошел в партизаны по комсомольскому набору, он вспомнил свою боевую юность. Гражданская война, молодая Советская Республика в кольце врагов, и он, такой же восемнадцатилетний комсомолец, идет на фронт, идет добровольно, по зову своего сердца. В молодом радисте Лев Михайлович как бы увидел свою молодость.

Отряд «Максим» двигался по Калининской и Ленинградской областям с последующим выходом в районы Острова и Пскова. Шли только в ночное время, дневать приходилось в лесах и болотах. В ходе рейда часто приходилось отбиваться от наседавших немцев. Часто максимовцы ограничивались отражением атак, но иногда они из обороняющихся превращались в атакующих. Однажды разведка обнаружила в одном селе отряд гитлеровцев до сотни человек. Немцы производили реквизицию сельхозпродуктов у местного населения, а точнее - грабеж. Почти все они были изрядно пьяны. В селе раздавался женский и детский плач. А фашисты продолжали грабить и бесчинствовать.

Вскоре колонна оккупантов, со связками битых кур, с полными рюкзаками, с нагруженными подводами, стала .вытягиваться на большак. Командир отряда, разбив своих людей на несколько групп, расположил их вдоль дороги, строго приказав:

- Подпустить вплотную и бить только в упор!

Немцы шли не спеша. Все были хорошо вооружены.

Среди зеленых шинелей мелькало много шинелей мышиного цвета «люфтваффе». Видимо, это был сборный отряд грабителей. Все ближе и ближе подходили они к партизанам. Уже отчетливо слышны их голоса. Надо открывать огонь. Но нет команды Корчагина. Что же он? Самое время. Некоторые уже начали волноваться, оглядываясь на командира. А он, пригнувшись, словно тигр, застыл перед предстоящим прыжком. И вот раздалось его могучее:

- По фашистским гадам - огонь!

Напряженная тишина разорвалась автоматной трескотней и взрывами гранат. Словно в огненном водовороте, метались гитлеровцы и, точно скошенные, один за другим валились на большак. Лев Михайлович, сам с автоматом, стоя во весь рост, бил короткими очередями по разбегающимся вражеским солдатам. Только не дать врагу опомниться, не дать залечь и завязать долгий бой. Это понимают все максимовцы. Ведь недалеко вражеские гарнизоны.

Но части фашистов удается занять оборону. Среди них есть опытные вояки, знакомые с партизанской войной. Лев Михайлович поднимает людей в атаку. Треск автоматов, скрежет железа, крики. В ход пущены приклады и десантные ножи. И вот все кончено. Отряд гитлеровцев уничтожен. Один пленный, обезумев от страха, трясет головой и твердит одно и тоже:

- Гут партизанен, гут партизанен!

У максимовцев убит только один, несколько человек ранено.

О славных делах отряда «Максим» можно прочитать в недавно вышедшей книге «Ты помнишь, товарищ?», изданной тульским издательством. В книге рассказывается и об А. И. Крылове, есть там и фотография, где Алексей Иванович сфотографирован с группой- разведчиков отряда.

Обычно о нас, партизанских радистах, говорится: выполнял работу радиста, обеспечивал отряд бесперебойной связью. Леша был именно таким радистом, который в любых условиях давал связь. Нелегко было ее обеспечить. Часто было так: максимовцы отбивают атаку наседающего врага, а Леша сидит у своей рации и старается не пропустить ни. одной цифры и буквы. Вокруг автоматный треск. Тут нужна выдержка, умение подчинить свою волю главному. И Леша этим обладал, за что его любили и уважали в отряде.

Однажды максимовцы захватили пленного. Очень нужен был «язык». Им повезло, пленным оказался писарь штаба дивизии группы войск «Норд». Немец имел весьма интеллигентный вид: очки, пробор, новенький, с иголочки, мундир. Не какой-то окопный «фриц», а штабист, с погонами фенриха!

Звали его Вернер.

Оправившись от первого шока и убедившись, что партизаны совсем не похожи на каннибалов и отнюдь не собираются его разделывать на части, как об этом трубила пропаганда Геббельса, Вернер заговорил. Да, он работал в штабе дивизии. Только в штабе, ни в каких карательных операциях никогда не участвовал. В его задачу входило печатание на машинке приказов и военных штабных бумаг. Он может дать очень ценные сведения партизанам, если, разумеется, ему гарантируют сохранение жизни. Сам он всегда сочувствовал русскому народу и в душе возмущался этой войной. Но что мог поделать он, до войны мелкий чиновник. У него семья и так далее.

Командир отряда прервал его, заявив, что ему придется рассказать все, что он знает, без каких-либо предварительных условий.

И Вернер начал выкладывать все, что он знал. А знал он многое, память у него была феноменальная. Номера и тексты приказов, номера дивизий, полков, личный состав, имена генералов, офицеров, количественный состав частей, вооружение, боеприпасы, районы дислокаций, оборонительные сооружения, оперативные документы, разведданные- все это ложилось в многочисленных исписанных листках на стол Леши, превращалось в зашифрованные цифровые колонки и шло в эфир. Более недели, каждый день по нескольку часов, передавал Леша очень важные сведения нашему командованию. И из Центра каждый раз приходили уточняющие вопросы, на которые Вернер охотно давал объяснения. Нет, он не врал и не выдумывал. Его расчет был весьма прост. Чем ценней будут его сведения, тем дальше они пойдут. А там, наверху, заинтересуются, кто их дает. Проверят, и они подтвердятся. За это, конечно, он заслуживает награды. А какая ему нужна награда, кроме сохранения жизни? Не так уж это много за все, что он дает русским. И снова он вспоминал и уточнял, и снова Леша шифровал и передавал.

К этому времени Алеша уже сносно говорил по-немецки, а Вернер знал немного по-русски. Так что они иногда беседовали на отвлеченные темы. Вернер был довольно-таки образован, знал литературу и очень любил музыку. Когда Леша включал рацию и ловил Москву, откуда иногда доносилась русская музыка, немец слушал ее с восторгом и говорил:

- Очаровательно!

Из мемуаров гитлеровского генерал-полковника Гудериана

«По мере того, как война принимала затяжной характер, а бои на фронте становились более упорными, партизанская война стала настоящим бичом».

Однажды в отряде появился новый человек, внешность которого сразу же вызвала недоумение у партизан. Густая, по грудь, борода, волосы по плечам, старый потрепанный подрясник, - одним словом, поп. А когда он в деревенской хате, сев за стол, прежде чем взять ›ложку, размашисто перекрестился на икону, партизаны рассмеялись и начали отпускать всякие шутки по его адресу. Но поп и глазом не моргнул, молча работал ложкой, что свидетельствовало о его хорошем аппетите. Шутки по адресу попа пресек командир отряда, он сверкнул глазами и строго сказал: «Чтоб это было в последний раз!»

Леше Крылову довелось поближе познакомиться с попом. Его звали Терентьич, и он имел очень важное задание командования.

Терентьич отлично сжился с легендой, и даже сам иногда забывал, что был лицом,, далеким от духовного сана. Поповское обличье помогало ему в разведывательной работе, облегчая возможность передвижения по родной земле, оккупированной фашистами. Но однажды, во время облавы, его схватили полицаи. У него не нашли ничего подозрительного. На все вопросы начальника полиции он отвечал естественно и уверенно. Шеф полиции, отличавшийся крайней подозрительностью и из кожи лезший от усердия перед своими хозяевами, приказал оставить задержанного до выяснения.

Терентьича заперли в одиночную камеру. Помолившись, он лег на солому, запахнулся в рваный подрясник и решил заставить себя уснуть. Ночью скрипнула дверь и в камеру кого-то грубо втолкнули. Терентьич притворился спящим. Рядом кто-то плакал и шарил по соломе. Плач был женский, Терентьич, привыкший к темноте камеры, разглядел молодую женщину, с растрепанными волосами, в разорванной на груди блузке. Она прилегла рядом, стучала зубами от холода и всхлипывала. Наконец заговорила:

- Слушай, батюшка, тебя выпустят утром. Ты не мог бы помочь мне?

Терентьич молчал.

- Я дам тебе адрес, ты сходишь и скажешь, - шептала женщина, обжигая горячим дыханием его щеку.

- Дочь моя, я могу за тебя помолиться. Все остальное во власти бога.

- Какой ты поп, я же вижу!

Она придвинулась к нему и рукой взлохматила его волосы:

- Ну, погрей же меня, все равно - один конец.

Терентьич приподнялся и резко отстранил ее.

- Не богохульствуй, дочь моя!

Ему сразу же стало ясно, что это обыкновенная подсадка. Все попытки провокаторши не увенчались успехом. А когда к утру она стала чересчур нахальной, он постучал в дверь и сказал пришедшему полицаю:

- Уберите эту блудницу адову, пребывающую во грехе.

Провокаторша, молодая, упитанная девка с нахальными глазами, грязно обругала Терентьича и даже сплюнула со злобой.

- Эх ты, поп, такой товар упустил! - заржал полицай. Терентьич, как истый служитель церкви, перекрестил обоих;

Днем его выпустили, и он поспешил убраться из города.

Позднее Крылов передавал донесения, где сообщалось о ликвидации редакции крупной профашистской газеты. Эта дерзкая акция была организована и проведена Терентьичем.

Алексею Крылову не было еще и. двадцати лет, когда ему довелось идти в четвертый раз в тыл врага. Было это весной 1944 года. Леша только что вернулся в Москву из отряда «Максим». Снова в Москве. Он мысленно представил встречи с друзьями и, конечно, с земляками-ярославцами. Но ожидания Алексея не оправдались.

Недолго ему пришлось быть в столице. В части из ребят-ярославцев почти никого не было. Война раскидала всех по разным участкам. Но скучать не пришлось. Однажды вечером Лешу вызвали в наше управление, где он получил новое задание. На инструктаже было сказано:

- Ваша группа будет действовать на территории Румынии. Цель - глубокая разведка вражеского тыла. В настоящее время в Румынию перебрасываются немецко-фашистские войска. Необходимо установить их численность и места дислокаций. Работать придется в крайне трудной обстановке. В случае обнаружения группы немедленно переходить через линию фронта, если это возможно.

Спецгруппа, в составе которой Алексей Крылов был радистом, состояла из опытных разведчиков, прошедших, как говорится, через горнило войны.

Через два дня спецгруппа прибыла в Молдавию, в район небольшого городка Сороки, и начала готовиться к переходу через линию фронта на участке обороны одной из дивизий. Здесь стояла еще одна спецгруппа, готовившаяся к предстоящей операции. Как-то Леша увидел девушку, лицо которой показалось ему знакомым. Приблизившись, он узнал Лиду Харитонову, они разговорились. Было что вспомнить. Со времени, как они виделись в Ярославле, прошло немало времени. Позади были бои и походы. Лида возмужала, приобрела ту сдержанную серьезность, которая свойственна людям, выполнявшим свою повседневную опасную работу в условиях вражеского окружения. Лида шла с такой же группой в тыл противника. Простились так, как будто через день-два снова увидятся. Но это задание для Лиды Харитоновой было последним.

Спецгруппа, в составе которой был Крылов, вышла теплой весенней ночью. Ее повели фронтовые разведчики. Они бесшумно проделали проход в минных полях и вывели группу на нейтральную зону. Началось движение в направлении румынского городка Радеуцы, где нужно было просочиться через линию вражеской обороны. Всю ночь шли, при вспышках ракет опускались на землю, покрытую тонким ледком. Поднимались и снова шли. К утру, измученные, перебегая дорогу, нарвались на вражеский патруль. Застрочил немецкий автомат. При-шлось повернуть обратно. На рассвете группа вернулась на исходный рубеж. Первый заход был неудачен. Ночью все было повторено. И только на третий раз разведчикам удалось просочиться сквозь расположение румынских и немецких войск.

Впереди были Карпаты. Глазам Леши представилось удивительно красивое зрелище: огромные горы, на вершинах которых до боли в глазах искрился снеговой покров. Но любоваться природой не было времени, а вскоре прошло и желание. Подниматься по крутым отрогам гор было очень трудно, а на плечах еще немалый груз. Шли молча, слышалось тяжелое дыхание идущих и легкий стук порой осыпавшихся из-под ног камешков.

Впереди был перевал, за которым должна была начаться долина, где можно сделать привал. Но едва разведчики приблизились к перевалу, как заметили конных гитлеровцев, которые, в свою очередь, их тоже заметили и что-то истошно завопили.

Командир группы приказал всем залечь и изготовиться к бою. Немцев было немного. Но едва ударил ППШ по врагу, как, откуда ни возьмись, на перевале зашевелились серо-зеленые фигурки вражеских солдат. Их было не менее ста пятидесяти.

- Отходим за скалы, вглубь! - передал командир по цепи. Только спустившиеся сумерки дали возможность оторваться от отряда фашистов. В это время в Румынию были переброшены горнострелковые части вермахта, хорошо обученные ведению боя в горах. Солдаты и офицеры на рукавах и головных уборах носили эмблему - эдельвейс - и кинжал. Эти вояки имели большой боевой опыт, ранее полученный в горах Норвегии, Греции, Югославии.

Минуя всевозможные препятствия, группа подошла к большому селу Брязы. Разведка, посланная вперед, установила, что в селе расположилась вместе со штабом немецкая дивизия, недавно переброшенная сюда с севера. В этот же день Леша передал ценные сведения командованию.

Очень трудно было добывать пищу. По ночам в горах стоял жуткий холод, а разжигать костры было нельзя. Население сел и деревень ненавидело немецко-фашистских оккупантов, но боялось всяких контактов с разведчиками, пришедшими из-за линии фронта, зная, что за это немцы расстреливают целые семьи, сжигают деревни. Наконец удалось пробраться в район города Брашова и собрать там много ценных данных.

Затем, группа разведчиков по приказу Центра вышла к своим.

Кроме выполнения заданий в тылу врага, Алексею Крылову довелось участвовать в одной важной чекистской операции в несколько иных условиях.

Но это было еще не последнее задание для Алексея Крылова.

Осенью 1944 года он снова, как уже опытный радист, включается в оперативную группу, которой предстоит выполнить очень серьезную операцию. И снова несколько месяцев напряжения, ощущения постоянной боевой готовности и ни на секунду не притупляющееся чувство бдительности. Только при этих условиях можно было выполнить поставленную командованием задачу. Комсомолец Крылов справился с поставленной перед ним задачей. Потом последовала командировка в Прибалтику, где ему пришлось участвовать в ликвидации националистических банд, созданных фашистской разведкой.

После войны Крылов вернулся в родной Ярославль. В райкоме комсомола его направили на комсомольскую работу. Горячо, с огоньком, присущим его неугомонной натуре, взялся он за работу. Вступил в Коммунистическую партию. Вырос от секретаря первичной заводской комсомольской организации до первого секретаря горкома ВЛКСМ. Работал, не считаясь со временем, не жалея сил. Окончил заочно пединститут.

В июле 1969 года наша страна отмечала 25-летие освобождения Советской Белоруссии от немецко-фашистских захватчиков. В связи со славной годовщиной Президиум Верховного Совета БССР принял решение отметить всех тех, кто сражался в рядах партизан на территории республики. Был принят Указ, согласно которому учреждено специальное «Удостоверение партизана». Удостоверение представляет собой зеленую, цвета лесов, где действовали партизаны, книжечку. На ней - красная полоска, какие прикрепляли на своих шапках партизаны. Текст написан на белорусском и русском языках.

Среди наших земляков А. И. Крылов стал первым обладателем этого почетного документа. Позднее это -удостоверение получили ярославцы, сражавшиеся в годы войны в партизанских отрядах на белорусской земле. В их числе Мартынов Н. Н., Сугробов И. Ф., автор этих строк и другие наши земляки, живущие сегодня в различных частях нашей необъятной Родины.

ВПЕРЕДИ ФРОНТОВ

Из архивных документов

«…Большую роль в рельсовой войне сыграли оперативные группы.. Свидетельством могут служить оценки, которые дали командующие и Военные советы фронтов действиям чекистов. В телеграмме НКГБ СССР 24.12.43 г. генерал армии Рокоссовский К- К. писал, что спецотряды под командованием Каминского, Матвеева и Шихова оказали существенную помощь фронту в деле нарушения работы Унечского и Гомельского железнодорожных узлов…»

«Оперативная группа «Утес» под командованием И. Я. Юркина совместно с партизанами прошла с боями 2100 км по территории Ровенской, Волынской и Львовской областей Украины, Люблинского и Варшавского воеводств Польши, Брестской и Пинской областей Белоруссии. Группа принимала участие в налетах на воинские гарнизоны оккупантов, уничтожала штабы, склады и базы с оружием, боеприпасами и продовольствием, совершала диверсионные операции на железных дорогах. Собрала и передала сведения о дислокации, численном составе и о вооружении частей и соединений немецко-фашистской армии, местах расположения военных объектов и строительства оборонительных сооружений и другую разведывательную информацию…»

«…В начале 1945 года, когда советские войска уже вступили на территорию фашистской Германии, в тылу врага, в 100 километрах от Берлина, действовала оперативная группа «Грозные» под командованием Семченка С. С. Группа «Грозные» собрала и передала особенно ценную информацию о дислокации немецко-фашистских войск, оборонительных сооружениях, военных и промышленных объектах противника в районе вражеской столицы…»

Три кратких справки, но сколько боевых дел скрывается за этими скупыми, написанными в форме военных донесений, строками. Три документа, относящиеся к разным периодам Великой Отечественной войны, характеризующие три самостоятельные боевые задания. Однако в них много и общего. Ведь все эти операции были успешно осуществлены славными воинами ОМСБОНа, а одним из радистов в этих оперативных группах был ярославский комсомолец 1925.года рождения Федор Тихонов, награжденный за образцовое выполнение задания командования и проявленные при этом мужество и отвагу орденом Красной Звезды и медалями «Партизану Великой Отечественной войны» 1 и 2 степени.

Федору Тихонову, как и большинству из нас, шел восемнадцатый год, когда он стал бойцом ОМСБОНа.

В начале мая 1943 года Федор Тихонов был включен в качестве радиста в состав диверсионной группы лейтенанта Станислава Каминского.

В этот период Советское Верховное Главнокомандование приступило к подготовке операции на Курской дуге. В условиях предстоящего фашистского наступления возникла необходимость активизации подрывной деятельности в тылу врага. Боевым группам чекистов Каминского, Шихова, Матвеева была поставлена задача парализовать важный стратегический железнодорожный узел Унеча - Орша - Гомель. 25 мая 1943 года с боевого аэродрома стартовали три разведывательно-диверсионные группы, взяв курс на Гомельскую область.

В тесном отсеке видавшего виды «Дугласа» радист Тихонов сидел рядом с командиром группы. Лейтенант Каминский по временам посматривал на Федора. Как-никак летит в тыл впервые. Но молодой радист был спокоен, во всяком случае сумел подчинить своей воле неизбежное в таких случаях волнение. Через фронт «Дуглас» шел ночью, на приличной высоте. Федор по временам прижимался лицом к маленькому окошечку. Различал сквозь ночной мрак внизу, под самолетом, далекое мерцание острых язычков огня. Вспыхивали осветительные ракеты. Внизу проходила линия фронта. Вот она и пройдена. Томительно тянутся минуты. Федор вслушивается в монотонное рокотание моторов. Машина иногда вздрагивает. По металлическому полу взад и вперед двигаются тюки с боевым снаряжением. Сколько еще лететь? Федор старается не думать о предстоящем. Мысли его уносятся к далекому дому, вспоминается Ярославль, Москва, боевые товарищи. Вой сирены обрывает его думы. Мигает сигнальная лампа. В отсеке - оживление. Десантники проверяют лямки парашютов, снаряжение. Распахивается дверь, и в самолет врывается сильный ветер.

- Приготовиться! - звучит команда.

Командир группы кивает Федору и прыгает. Вслед за командиром Федор ныряет в разверзнувшуюся перед ним темноту ночи. Секунды - и резкий рывок встряхивает его с ног до головы. «Раскрылся»,- проносится в сознании, и от этого становится вдруг как-то теплей.

И вот встреча с землей. Федор быстро освобождается от парашюта, осматривается по сторонам. Пистолет наготове. Откуда-то рядом доносится хрипловато:

- Здорово, десантник!

Перед Федором человек в каком-то кожухе, с карабином в руках. Прежде чем Федор успевает ответить на приветствие, сознавая, что перед ним партизан, тот уже обращается к нему с деловым вопросом:

- А закурить нема?

Федор достает пачку папирос. Партизан жадно затягивается, указывает на горящий в дали леса костер.

- Иди туда, там ваши собираются.

Группа лейтенанта Каминского приземлилась в районе действия партизанского отряда под командованием чекиста Шемякина под Чечерском на Гомельщине. К выполнению поставленной задачи группа приступила на другой же день. Командир послал подрывников на железную дорогу. Ушли на задание и разведчики. Федора оставили в лесном лагере. Ему очень хотелось пойти на задание, и он сказал об этом командиру. Каминский нахмурился, отрицательно покачал головой:

- Я не могу рисковать единственным радистом. Работы хватит тебе и здесь.

И действительно, скучать ему не пришлось. Разведчики добывали много ценной информации о противнике. Фашистское командование поспешно перебрасывало в район Орла и Белгорода крупные силы. Увеличился поток вражеских эшелонов в этих направлениях. Все данные нужно было немедленно передать в Центр. Взяв рацию, Федор с двумя автоматчиками уходил за несколько километров от лагеря, выбирал подходящее место и начинал радиосеанс. Порой набиралось столько материала, что радиосеанс затягивался. Это уже было сопряжено с риском.

3 июля 1943 года по приказу Верховного Главнокомандующего в тылу врага вспыхнула «рельсовая война». Сотни партизанских отрядов и диверсионных групп ударили по железнодорожным коммуникациям гитлеровцев. Летели под откос эшелоны с живой силой и техникой врага. Рвались мосты, водокачки, выводились из строя целые узлы и перегоны. Все это в значительной мере ослабило фашистские тылы в период гитлеровской операции «Цитадель».

Федору Тихонову запомнилась последняя радиошифровка. Это был подробный отчет его командира о работе, проделанной группой. Сообщалось о результатах проведенных диверсий, в ходе которых было пущено под откос 30 вражеских эшелонов, уничтожено много вражеских солдат и офицеров, сожжено большое количество гитлеровских автомашин, взорвано несколько мостов.

Осенью группа Каминского вернулась в ОМСБОН. Все ее участники были представлены к правительственным наградам.

Вскоре Тихонов вошел в отделение радистов группы «Утес». Это, пожалуй, была не группа, а целый отряд - сто хорошо вооруженных омсбоновцев.

Командиром «Утеса» был назначен И. Я. Юркин, майор-чекист, имевший за плечами большой опыт работы в тылу врага в условиях войны. Перед отправкой на задание отряд омсбоновцев, по славной традиции своей бригады, пришел на Красную площадь и застыл по стойке «смирно» у Мавзолея В. И. Ленина.

В тот же день отряд двинулся в путь. 10 ноября 1943 года прибыли в только что освобожденный Киев; Здесь стало известно, что отряд будет базироваться в прославленном партизанском соединении Ковпака, преобразованном в 1-ую Украинскую партизанскую дивизию. Командиром ее был назначен сподвижник С. А. Ковпака П. П. Вершигора.

В ноябре 1943 года линия фронта на этом участке проходила рядом с Овручем. Севернее его, в лесах, хозяевами полностью были партизаны. Здесь и возникли так называемые «фронтовые ворота» шириной в сто километров. 1-я Украинская партизанская дивизия готовилась к новому глубокому рейду в тыл врага. «Утес», имея свою особую задачу, должен был двигаться в боевых порядках дивизии.

Линию фронта форсировали на «МУ-2», как в шутку прозвали партизанские остряки подводы с бычьей упряжкой. Лошадей ковпаковцы почти всех потеряли в Карпатах. Для омсбоновцев, не раз прыгавших на парашютах в тыл противника, такой способ передвижения на медлительных и упрямых волах был необычен и вызвал немало шуток и смеха.

Так начался знаменитый партизанский рейд на Сан и Вислу.

Отряд майора Юркина представлял собой подвижной разведцентр. Продвигаясь вместе с партизанами во вражеском тылу, чекист Юркин создавал по пути рейда разведывательную сеть. Оставлял резидентов. Бойцы отряда небольшими группками уходили на задания. Надолго пропадали, потом внезапно возвращались. Повсюду они находили надежных советских людей, готовых им помогать, создавали конспиративные квартиры и явочные пункты.

Это была тонкая, полная риска работа. Против советских разведчиков и партизанских подпольщиков фашистские оккупанты бросили самые квалифицированные кадры своей агентуры. Здесь были и «Абвер-3», и СД, и местная полиция, и служба безпеки (бандеровская контрразведка). Поэтому советским разведчикам приходилось тщательно разрабатывать систему связи, паролей, явок. Умело внедрять во вражеские органы своих людей, обеспечивая их соответствующим прикрытием.

Все это дало хорошие плоды. Вскоре хлынул поток ценной информации. Для Федора и его товарищей начался период долгих радиосеансов. Порой работали сразу все пять радистов, настолько много поступало ценной информации. А передавать шифровки приходилось в самых различных условиях. В такие моменты нужно было напрячь всю волю, сконцентрировать на работе все свое внимание. Рейд партизанской дивизии проходил в условиях непрерывных, ожесточенных боев.

Иван Яковлевич Юркин, всегда сдержанный, подтянутый командир, требовательный в вопросах выполнения поставленной перед «Утесом» задачи, правильно оценивал часто меняющуюся обстановку. И хотя главной задачей отряда была глубокая разведка, он принимал активное участие в боевых действиях дивизии. Хорошо владевшие боевым мастерством, омсбоновцы часто выполняли сложные боевые задачи, совершали дерзкие диверсии, устраивали засады.

Во время рейда Федор подружился с лейтенантом Семеном Семченком, командиром группы минеров. Семченок отличался редкой храбростью, в бою был хладнокровен и находчив.

Как-то Федор на одной из стоянок увидел, как лейтенант приспосабливал к перевернутой фурманке ручной пулемет. Федор поинтересовался, зачем это. Семченок сверкнул своим белозубым ртом:

- Пернатого хочу срезать!

«Пернатым» партизаны называли фашистский само-лет-разведчик, который буквально висел над ними. На этот раз, когда появился «пернатый», Семченок приник к пулемету. Разведчик шел на небольшой высоте, уверенный в своей безнаказанности. Лейтенант дал длинную очередь из своего РПД. Фашистский разведчик клюнул носом и рухнул на землю. Случилось это в украинском селе Мозур.

В феврале 1944 года дивизия вышла на участок важ-ной железной дороги Ковель - Владимирово - Волынск, усиленно охранявшейся гитлеровцами. Впереди лежала Польша. Фашистское командование всеми силами стремилось помешать советским партизанам прийти на помощь польским патриотам. Генерал Вершигора принял решение прорываться через «железку» с боем.

Ночью партизанская дивизия скрытно подошла к переезду и внезапно атаковала его. Завязался ожесточенный бой. Немцы из бункеров и дзотов открыли ураганный огонь Штурмовые партизанские группы оседлали переезд и обеспечили переход через него подразделениям всей дивизии, имевшей порядочный обоз.

На переезде, освещенном вспышками вражеских ракет, Федор почувствовал, как будто чем-то раскаленным ударило по руке. Он перебежал полотно, остановился, чувствуя странную слабость во всем теле. В походной партизанской санчасти перевязали ему рану. Но долго оставаться там Тихонов не собирался.

Иван Яковлевич Юркин обрадовался, увидев своего радиста, готового к выполнению новых заданий и по-прежнему полного удивительной жизнерадостности, за которую так любили его ребята в отряде.

Командование немецко-фашистских войск решило во что бы то ни стало уничтожить 1-ю Украинскую партизанскую дивизию и бросило против нее значительные силы. Разведчики «Утеса» обнаружили дивизии СС «Викинг» и «Галичину», а также 8-ю танковую дивизию СС. Кроме того, было установлено, что к ним подтянуты Люблинский, Львовский, Краковский полицейские полки. Трудное время наступило для партизан. Все крепче, железным кольцом сжимали фашистские каратели партизанскую дивизию. С воздуха обрушивались на нее эскадрильи фашистских стервятников, накрывая лесные массивы «бомбовыми коврами». На шоссе и проселочных дорогах ревели моторами тяжелые «тигры» и «пантеры». Отбивая яростные атаки превосходящих сил противника, партизаны отходили к Беловежской пуще. В дремучих чащобах пущи можно было укрыться от врага и получить передышку от непрерывных боев.

Майор Юркин направил группу разведчиков в район Беловежской пущи. Они вернулись с неутешительными известиями. Почти все деревни и хутора в округе сожжены. Жители угнаны, многие расстреляны. Головорезы из «Викинга» и «Галичины» оставляют после себя смерть и пепел. В самой пуще сосредоточена фашистская парашютная дивизия «Герман Геринг», усиленная танками.

Юркин доложил обстановку Вершигоре. Генерал задумчиво склонился над картой. Ему был ясен замысел врага - заманить уставшую в тяжелых боях партизанскую дивизию в пущу, которая буквально начинена свежими силами гитлеровцев. Вершигора принял решение: быстрым маневром повернуть дивизию назад, рассечь кольцо окружения и оторваться от противника. Снова тяжелые, кровопролитные бои, в ходе которых отважным ковпаковцам наконец удается оторваться от противника.

В мае 1944 года подвижной разведцентр «Утес» получил приказ: двигаться в направлении Белостока и Гродно, опережая наступление советских войск.

Майор Юркин выслал вперед шесть разведчиков во главе с лейтенантом Семченком. С этой разведгруппой пошел и радист Тихонов. Шли по территории, густо насыщенной вражескими частями. Двигались обычно по ночам. Дневали в лесах и на заброшенных хуторах. Как-то по утру, когда пересекали шоссе, нарвались на команду фельджандармов. Семченок приказал отходить без боя. Затрещал под коваными сапожищами жандармов сухой валежник. Совсем рядом слышались их хриплые выкрики. Разведчики умело петляли по лесу. К вечеру гитлеровцы потеряли след партизан и с досады открыли пальбу «в белый свет».

На другой день вышли к лесному хуторку. Перед ними предстала унылая картина опустошения. На пепелище уцелел лишь один колодец с «журавлем».

Командир группы вынул карту, определил местонахождение, набросал на клочке бумаги текст радиограммы.

- Сообщи майору наши координаты, пусть двигаются указанным маршрутом сюда!

Потом они снова шли впереди, прокладывая маршрут для всего отряда. Но продвижение наступающей Красной

Армии было настолько стремительным, что вскоре разведгруппа Семченка угодила в расположение одной из передовых частей наступающей Красной Армии. Радостной и волнующей была эта встреча.

Шла зима 1945 года. Последняя военная зима. Советское Верховное Главнокомандование готовилось к завершающей Берлинской операции. Генштабу Красной Армии нужны были точные данные о дислокации фашистских войск и системе обороны в районе Берлина. Для этой цели была создана оперативная группа под названием «Грозные», командиром которой был назначен старший лейтенант Семченок. В свою группу он сам отбирал людей. Радистом Семченок выбрал Федора Тихонова. Он хорошо помнил его еще по недавним походам на Сан и Вислу.

Через день Федор уже получал рацию, оружие и все необходимое для действий на вражеской территории. Знакомился с шифром и позывными.

Холодной январской ночью с боевого аэродрома поднялся «Дуглас», на борту которого находилась спецгруппа «Грозные», и взял курс на Германию. Федору невольно вспоминается его первая заброска в тыл врага. Кажется, это было очень давно. Сколько пройдено с тех пор огненных дорог и троп незримого фронта. Незадолго до этого Федор зашел в парикмахерскую, и хорошенькая девушка-парикмахер, причесывая его слегка вьющиеся волосы, заметила в них серебряные нити седины. Ничего не сказала, а только вздохнула. Федор увидел в зеркале ее погрустневшее лицо.

«Грозные» кучно приземляются в нужном квадрате. Рядом большая немецкая деревня, спящая глубоким сном. Командир группы, укрывшись плащ-палаткой, рассматривает карту, подсвечивая фонариком. Они находятся в районе Альтхорста. Всего около сотни километров от фашистской столицы. Рядом проходит шоссе, и по нему то и дело гудят тяжелые машины. Фашистское командование перебрасывает к фронту свежие силы. Теперь это приходится делать по ночам. Днем дороги рейха находятся под прицелом советской авиации.

Так начинается разведывательная работа оперативной группы «Грозные». Разведчики по двое-трое обшаривают заданный район, избегают стычек с врагом. А район забит фашистскими соединениями. Тут и вермахт, и СС, и фольксштурм. Гитлеровцы не подозревают, что рядом с ними находится группа советских десантников, которые фиксируют все их перемещения.

Выбрав подходящее место, Федор торопливо передает ценную информацию в Центр. Работать теперь приходится короткими сеансами. Иногда он прерывал передачу, и уходил на новое место. Однажды во время сеанса разведчики заметили двигающуюся по шоссе пеленгационную установку, сопровождаемую эсэсовцами на мотоциклах. Пришлось поспешно уходить. Так, в самом логове врага, внутри важного фашистского укрепрайона, действовала маленькая группа отважных советских разведчиков, своими ценными данными обеспечив успех наступления Красной Армии на данном участке.

Успешно выполнив поставленную задачу, оперативная группа «Грозные» вышла без потерь в расположение передовых частей Красной Армии. Вскоре Федор снова был в Москве.

Когда отгремели последние залпы Великой Отечественной войны, многие из нас стали возвращаться к мирному труду, к прерванной учебе. Для Федора Тихонова война не кончилась. Осенью 1945 он получил новое боевое задание. Его назначили в состав оперативной группы полковника Ваупшасова, Героя Советского Союза, участника гражданской войны в Испании, командира партизанского спецотряда.

Через несколько дней оперативная группа полковника Ваупшасова выехала в Вильнюс.

В это время на территории Советской Литвы, при поддержке иностранных разведок, активизировались националистические банды. Вчерашние фашистские пособники, вскормленные абвером и СД, теперь нашли новых хозяев и старались выслужиться перед ними.

Из Вильнюса группа Ваупшасова выехала в Аникчшайский район, где свирепствовала банда бывшего литовского помещика, матерого контрреволюционера Клаюнаса.

Для Федора снова начались тревожные дни и ночи. Опять состояние постоянной боевой готовности. Чекисты преследовали националистов, которые всюду оставляли свой кровавый след. Бандиты огрызались огнем.

Полковник Ваупшасов, литовец по национальности, старый чекист времен гражданской войны, знал свой народ и верил в него. Трудящиеся Литвы всегда были прочными узами связаны с великим русским народом. Национализм находил питательную почву только в среде помещиков и кулаков. Главари банд часто вовлекали в их ряды несознательных, обманутых элементов. В результате умелой оперативной работы удалось многих рядовых членов банд националистов склонить к сдаче с повинной. Главарь банды Клаюнас был захвачен в ходе боя на одном из заброшенных хуторов.

Потом у Тихонова были новые командировки, новые задания. Их было много, еще двадцать восемь лет на страже безопасности социалистического Отечества.

Недавно Федор Леонидович ушел в запас. Проводить его пришли товарищи-сослуживцы. Вручили подарки, памятный адрес. А один из них прочитал свое стихотворение, посвященное капитану третьего ранга Тихонову. Там были такие слова:

Тридцать лет в строю прошагал он,

Жил нелегким солдатским хлебом

И при этом ни дня, пожалуй,

Не топтался на фланге левом…

МАСТЕР ПОДРЫВНОГО ДЕЛА

До железнодорожной насыпи совсем уже недалеко. Пятеро в белых халатах делают последнюю передышку, чтобы собраться с силами для решающего броска. Они молча лежат,на чистом мягком снегу. Все внимание сосредоточено на железнодорожной насыпи. Командир группы подрывников Вася Хазов делает взмах правой рукой, обозначающий движение вперед. И белая цепочка начинает вновь продвигаться по рыхлому снегу.

Вот и насыпь. Хазов осматривается вокруг. Заснеженный мелкий кустарник тянется вдоль насыпи. Где-то в двухстах метрах от них должен находиться караульный немецкий бункер, откуда через короткие интервалы выходит патруль. Но сегодня, в такой мороз, немцы не высовываются из своего теплого жилья.

Вася смотрит на часы. Надо поторапливаться. Скоро пройдет эшелон. Двоих оставляет в боевом охранении, а с двумя другими взбирается на крутой откос полотна дороги. Ящик с толом тянут по снегу.

Хазов указывает место, и двое его товарищей начинают торопливо рыхлить мерзлый грунт. Один работает немецким штыком, другой - саперной лопаткой. Вася, сняв рукавицы, монтирует толовый заряд. Мороз хватает за голые руки, сковывает лица. В небольшое углубление под рельсом Хазов вставляет заряд, состоящий из нескольких толовых шашек, затем тщательно заравнивает это место. Теперь надо замаскировать бикфордов шнур. Кажется, все в порядке. Хазов снова смотрит на часы. Они все успели. Один из партизан прислушивается, его юное лицо оживляется улыбкой.

- Идет!

- Всем вниз! - командует Вася.

Они буквально скатываются с крутой насыпи. Хазов приказывает группе отходить, а сам остается с бикфордовым шнуром, спрятавшись под заснеженной елочкой. Издали все отчетливей доносится шум приближающегося состава. Вася достает спички: греет руки. Только бы не подвели на таком морозе. Пробует зажечь спичку. Это ему удается сразу.

Состав идет ,на всех парах, но Хазову его движение кажется очень медленным.

- Ну, быстрей давай! - шепчут его замерзшие губы. Тень поезда заслоняет от него прозрачное небо. Василий поджигает бикфордов шнур. Видит, как синенький озорной огонек бежит по насыпи прямо и неотвратимо к колесам бегущего состава. Он с большим усилием заставляет себя оторвать взгляд от этого синенького огонька, пружинисто вскакивает и изо всех сил бежит от насыпи. Оглушительный взрыв сотрясает все вокруг. Хазов инстинктивно падает на снег, оборачивается. С насыпи ка-тятся изуродованные вагоны и платформы с танками. Что-то ярко горит.

Вечером он докладывает командиру о выполнении поставленной перед группой боевой задачи.

Василий Хазов родился в Ярославской области, здесь прошли его детские годы и юность. Осенью 1941 года, когда начал формироваться ОМСБОН, Хазов был в числе его первых добровольцев.

В то время Василию было неполных двадцать лет. Он участвовал в боях под Москвой. Показал себя храбрым, выносливым и инициативным воином. После соответствующей подготовки его направили в глубокий тыл противника, в спецотряд Воронова, действовавший в Лепельском районе, на Витебщине. Это было в феврале 1942 года.

В тыл врага Хазов был направлен в качестве инструктора подрывного дела. Он им и был. Но учил подрывников непосредственно в боевых условиях. Под его руководством и при непосредственном участии было совершено немало дерзких диверсий.

После войны Василий Федорович Хазов остался в полюбившейся ему Белоруссии. Много лет работал в органах милиции. Как коммунист, он считал, что его партийный долг быть на более трудных и опасных участках работы. Сейчас Василий Федорович живет и трудится в городе Витебске.

ЯРОСЛАВСКАЯ ЗОЯ

Зоя Зубрицкая, наша сверстница, родилась в деревне Киево Любимского района. Училась в школе ФЗО при гаврилов-ямском льнокомбинате «Заря социализма», была комсомолкой-активисткой. Когда началась Великая Отечественная война, Зоя всеми силами стремилась на фронт. Обращалась в военкомат и в райком ВЛКСМ. И вскоре она была зачислена в группу подготовки радистов, где прошли обучение и мы. Затем первое задание, прыжок в тыл врага, партизанский отряд, бои и походы.

Она воевала в той же части, что и мы. Может быть, мы и встречались там. Сейчас это уже невозможно вспом-нить. Много там было таких юных комсомолок-патриоток. Да и вместе-то мы бывали не очень подолгу.

Подробности о гибели Зои Зубрицкой, которую теперь называют ярославской Зоей, стали известны совсем недавно.

Все началось с того, что ярославские следопыты получили письмо из Запорожья, от писателя Леонида Сирицы. Он давно уже разыскивал материал о ярославской девушке-радистке по имени Зоя. Ему был известен подвиг группы десантников, в которой Зоя была радисткой. Юные следопыты горячо взялись за поиск материалов о своей замечательной землячке. Они проследили путь героини до берегов Дуная, где сегодня стоит обелиск, на котором в числе других имен есть и имя ярославской девушки. Село, называвшееся прежде Глоешти, переименовано теперь в Десантное.

…21 июня 1944 года небольшая группа наших десантников была заброшена в гитлеровский тыл. Стоял густой туман, и группа попала в крайне тяжелую обстановку. Командир десантников Бондаренко, оценив создавшееся положение, принял решение занять круговую оборону, так как группа уже была обнаружена врагом. Туман быстро рассеивался и с минуты на минуту следовало ожидать атаки гитлеровцев. Десантники, изготовившись к стрельбе, ждали, когда вражеские солдаты подойдут поближе. Решение было одно - биться до последней капли крови и умереть в бою. Гитлеровцы поднялись и во весь рост двинулись на горсточку храбрецов. Подпустив врага на минимальное расстояние, десантники открыли огонь. Фашисты повернули назад, оставив на поле боя много убитых и раненых.

Зоя лежала рядом с командиром и, как и все, била короткими очередями из своего автомата. Вслед за первой атакой последовала вторая, третья. Враг, не считаясь с потерями, лез напролом и все плотней сжимал кольцо вокруг горстки героев. В группе уже более половины бойцов погибли, многие были ранены.

Раненый Бондаренко приблизил свое лицо к Зоиному.

- Передай нашим, что отряд… - Он замолчал.

Зоя закончила:

- Что весь отряд погиб в бою!

К вечеру гитлеровцы бросили против горсточки десантников целый свежий батальон. Снова завязался неравный бой. Заработали вражеские минометы. Взяв рацию, Зоя отползла в ложбину. В живых она оставалась одна. Надо успеть, сейчас они снова поднимутся в атаку. Она настроила рацию и передала в эфир открытым текстом:

«Весь отряд погиб!»

Враги приближались. У Зои в руках был пистолет. Вот они совсем рядом. Впереди офицер. Он что-то кричит. Зоя слышит ломаную русскую речь.

- Эй, русский девушка, все капут. Сдавайся!

Зоя приподнимается и, вздохнув полной грудью, громко отвечает:

- Русская Зоя не сдается!

Один за другим гремят шесть пистолетных выстрелов. Падает сраженный метким выстрелом офицер, падают еще несколько солдат. Затем раздается последний седьмой выстрел…

Более трехсот вражеских солдат и офицеров осталось на поле этого неравного боя.

Юные ярославские следопыты увековечили славный подвиг замечательной комсомолки-патриотки в созданном ими документальном фильме «Зоя Зубрицкая».

ПО ПРЕЖНЕМУ В СТРОЮ

Прошло почти три десятилетия с описываемых здесь событий. За эти годы я неоднократно пытался собрать материал о своих друзьях-товарищах, сражавшихся в глубоком тылу противника. Многих из них уже не было в живых, другие разъехались по различным уголкам нашей необъятной Родины. И только несколько человек (всего трое) живут и трудятся в родном городе.

В поисках боевых товарищей приходилось заглядывать в архивы, делать запросы, писать письма. Не всегда этой работе сопутствовала удача. Но приходили и ответы с нужной информацией. Так, из Минского государственного музея Великой Отечественной войны были получены сведения о радисте Валерии Бурове. Валерий Буров, наш ровесник, комсомолец с Красного Перекопа, погиб в июне 1944 года в Белоруссии. Из Витебского музея были присланы данные об отважном подрывнике-омсбоновце В. Ф. Хазове.

Удалось найти еще двух бывших радистов, которые и сегодня остаются в строю, неся службу в советских вооруженных силах. Это И. В. Ярославов и В. Я. Кондратьев. Оба они с честью выполняли боевые задания в глубоком тылу врага, имеют правительственные награды. Все эти годы я поддерживал связь с Федором Леонидовичем Тихоновым, который только в прошлом году ушел в запас.

Мне часто приходится обращаться к помощи юных следопытов. И всякий раз они с горячей готовностью откликались на просьбу помочь в моем поиске. В настоящее время я поддерживаю связь с юными следопытами из Калининграда, Витебска, Грозного, со Смоленщины. Недавно с их помощью мне удалось узнать настоящее имя отважного партизанского вожака «дяди Коли».

В настоящее время в Ярославле живут и работают: Алексей Иванович Крылов, ныне журналист, корреспондент областного радио, и Николай Николаевич Мартынов, руководящий профсоюзный работник. Время оставило свой след на наших лицах. И вряд ли кто-нибудь, взглянув на наши курсантские фотографии тех далеких лет, узнает в них нас, сегодняшних. Но друг для друга мы остались теми же «Колями» и «Лешами». С нами часто бывает наш старый боевой друг, наставник и комсомольский руководитель Анна Афанасьевна Багулина. Она организовала из нас в некотором роде бригаду, выступающую с рассказами о суровых годах войны. Мы бываем в воинских частях, школах, институтах, домах отдыха. Рассказываем как живые свидетели и участники тех боев и операций, о которых многие из наших слушателей знают только по книгам, и кинофильмам. И надо видеть, с каким интересом нас слушают школьники и студенты, рабочие и военнослужащие. Они видят в нас как бы посланцев тех далеких лет, ставших для них уже историей.

Мы рассказываем молодому поколению о войне, о подвигах разведчиков и партизан, о боевой дружбе, о коварстве и жестокости фашизма. Молодое поколение должно знать правду о Великой Отечественной войне, знать ее от нас - ее непосредственных участников. Наша Коммунистическая партия уделяет большое внимание военно-патриотическому воспитанию молодежи на героических боевых традициях. И в этом важном деле должны занимать достойное место мы, представители старшего поколения, комсомольцы сороковых годов, участники Великой Отечественной войны. Мы должны оставаться по-прежнему в строю.

Василий Пипчук

ЗАПИСКИ РАЗВЕДЧИКА

ОТ АВТОРА

Передо мной лежат фронтовые тетради и альбом с вырезками из военных газет, давно уже ставшие реликвиями.

Смотрю на них и вижу не листки тетрадей и газет, пожелтевших от времени, а объятые огнем военную дорогу, деревни и села Белгородщины и Украины, слышу не шелест страниц, а грохот боя: захлебывающиеся автоматные очереди, резкие выхлопы пушек, рев сотрясающих землю танков, пикирующих самолетов. Закрыв глаза, слышу в этом кромешном аду сражения стоны бойцов, предсмертные крики.

Та дорога была дальней и суровой. Сколько жизней она унесла, сколько отняла близких и дорогих нашему сердцу друзей и товарищей по оружию!

Тогда я, как и мои безусые сверстники, оказался свидетелем и участником грандиозного сражения, название которому - Курская дуга. В тот суровый 1943 год, 8 июля, по распоряжению Ставки Верховного Главнокомандования наша 5-я гвардейская армия перешла из резервного (Степного) фронта в Воронежский и заняла оборону на линии реки Псел.

Путь наш лежал на Прохоровку. 12 июля здесь и принял я свое боевое крещение. Не утихая, шесть дней длились бои. Гитлеровцам удалось вклиниться в глубь нашей обороны. Фашистская пехота, поддерживаемая лавиной танков и самоходных орудий, пыталась через Обоянь прорваться к Курску. Но фашисты просчитались. Стойко и мужественно сражались советские бойцы. Сдерживая натиск гитлеровцев, они наносили им смелые и беспощадные удары.

И вот наступил переломный момент. Войска Воронежского и Степного фронтов перешли в наступление. Преследуя противника, их ударная группировка к 24 июля 1943 года сосредоточилась севернее Белгорода и начала Белгородско-Харьковскую операцию. В течение пяти дней (с 3 по 7 августа) они окружили и уничтожили Томаровско-Борисовскую группировку врага.

В эти дни непрерывных схваток с гитлеровцами сбылась моя мечта - я стал разведчиком.

Потом я воевал в Румынии, Венгрии, Чехословакии и Австрии. Много раз мне и моим товарищам-разведчикам удавалось раскрывать замыслы врага, устраивать засады, совершать… А впрочем, об этом и расскажут мои фронтовые записки. В них - моя армейская юность, обыкновенная работа разведчиков, которых война не раз бросала на смерть и на подвиги.

Старая военная дорога!

Я иду и думаю о тех,

Что в цветы упали или в снег…

Что в цветы упали или в снег…

И лежат в степях и на отрогах.

В. Труханов

ПЕРВЫЙ ПОИСК

Курская дуга…

Тянулась она на много километров от Белгорода, огибая Курск, до Орла.

Много дней шли бои, стонала русская земля. Горело все, что могло гореть, а бойцы наши стояли насмерть, своей дерзкой стойкостью изматывали силы врага.

Но всему бывает предел. Бои под Прохоровкой стихли. На нейтральной полосе все замерло. Жизнь продолжалась только в окопах.

Над степью иногда взлетают ракеты; Они льют злой мертвенный свет. Кажется, что все изуродованное боем движется на меня в струях горячего июльского воздуха.

Перед поиском разведчику полагается спать, но только какой же тут сон? В такую ночь хочется думать и вспоминать. Но выдать себя, показать, что делается у меня на душе, нельзя: неловко перед товарищами.

Я сижу у входа в блиндаж и вспоминаю. Вчера я получил письмо из далекого Казахстана. Сквозь написанные материнской рукой строчки я вижу залитые солнцем хлопковые поля, зеленые сады и седые вершины гор, сверкающие реки, людей - моих друзей, близких и - просто людей.

Мне не удалось ответить на письмо матери. Случилось так, что нас сразу с марша бросили в бой, а сейчас уже ночь. Ночь перед первым поиском.

Степь как будто затаилась, и небо опускается. Отсветы ракет ложатся на кромки туч, и сердце почему-то замирает. Падают первые тяжелые капли дождя.

Мысленно я все еще пишу ответное письмо матери, но в то же время думаю о другом: первый поиск и - дождь. Разве это возможно?

Кто-то останавливается рядом и кладет руку на мое плечо. Это старший нашей поисковой группы, сержант Юсупов, крепкий, красивый парень, молодой, но уже бывалый разведчик. Мы молчим и слушаем, как еще далеко в степи гудит дождь. Гул приближается, нарастает; нас хлещут струи воды, а Юсупов спокойно говорит:

- Время. Поехали.

Наша полуторка ушла в темноту. Фар, конечно, не зажигали. «Российский вездеход» несколько раз сползал со скользкой, разъезженной дороги в кювет. Хлюпая в грязи, мы подкладывали под колеса снопы необмолоченной пшеницы, а потом, надрываясь, выталкивали машину на дорогу, чтобы через сотню метров повторить все сначала.

Когда мы наконец добуксовали до штаба, дождь перестал. И нас сразу, не спрашивая документов, провели в штаб дивизии: здесь хорошо знали и Владимира Юсупова, и напористого, с мягкими серыми глазами и тихим голосом Николая Шолохова, и порывистого, атлетического сложения весельчака Ивана Федотова.

Меня в штабе не знали, но и я вошел вместе со всеми, все еще не веря, что вот так, сразу, попаду к самому большому в моем представлении начальнику. До этого я единственный раз в жизни встречался с командиром полка гвардии майором Билаоновым.

Случилось это так. Наш взвод автоматчиков бросили на левый фланг полка с задачей: на случай фланговой контратаки немцев встретить их внезапным огнем.

Окапываясь на первом в моей жизни поле боя, я, как учили меня в пехотном училище, не только ковырял сухую, прогорклую землю, но и все время наблюдал за окружающим.

Впереди стояли разбитые танки, пушки, чернели обгоревшие воронки среди уже скошенных хлебов. И вдруг мне показалось, что прямо на нас движется несколько снопов хлеба. Я не поверил себе и, смахнув нот, стал протирать глаза. Но снопы все-таки двигались.

Я доложил командиру отделения, тот - взводному. Офицер решил:

- Спокойно, не подавать вида, что заметили. Подпустим поближе - и залпом. Так и сделали.

- Залпом, пли!

Автоматы сработали без задержки. Немцы бросились врассыпную. Командир взвода приказал:

- Взвод, вперед! Взять пленного!

Пробегая мимо убитых и раненых, я заметил, что один из немцев не успел сбросить с себя сноп и ползет к чадящему, подожженному термитным снарядом танку. Я-бросился на немца, но все-таки подумал: ну вот, сейчас конец. Я маленького роста, а он - здоровенного. Но немец перепугался больше меня. Он сразу обмяк и даже не пытался сопротивляться. Даже помощь подоспевших товарищей не потребовалась.

После этого случая меня вызвал командир полка. Он, погладил щеточку черных усов и сказал:

- Хвалю за наблюдательность. Знаешь, кого взял?

- Никак нет!

- Вы напоролись на немецкую разведку, и ты взял доброго «языка». - Он немного помолчал и добавил: - Быть тебе разведчиком.

И вот я стою в штабе дивизии. Полковник Василевский командир дивизии, только что вернулся из корпуса. Накинув на плечи шинель, он прохаживался по комнате и курил. Начальник штаба и другие офицеры склонились. над картой, адъютант командира чистил плащ-накидку, телефонист сидел на снарядном ящике в углу и непрерывно продувал трубку.

Полковник взял стул от стола и подсел к нам. Это был плотный человек с седыми висками, добрыми запавшими глазами, к которым, густо сбегались морщинки. Василевский внимательно выслушал план предстоящего поиска, сделал несколько уточнений и, зная цену времени разведчика, суховато спросил:

- Значит, готовы действовать?

- Так точно! - за всех ответил сержант. Теперь, кажется, можно было бы и идти… Полковник поднялся. Вскочили и мы. Василевский стал поочередно, молча, пожимать всем руки. Когда остановился около меня, отрывисто спросил:

- Раньше в поиск ходили?

Я опять растерялся, замялся и, краснея, протянул:

- Нет.

Но тут же испугался, что меня могут отставить от поиска, а то и выгнать из разведки, и потому твердо, четко добавил:

- Но приказ готов выполнить.

Полковник Василевский усмехнулся, но больше ничего не сказал.

Наша поисковая группа выдвинулась на исходный рубеж-в боевое охранение полка. На переднем крае то слева, то справа погромыхивало. Противник по-прежнему «вешал» ракеты над нейтральной полосой, прошивал ночную темноту трассирующими пулеметными очередями.

Сержант Юсупов еще раз, но уже на местности, словно разбивая ее на маленькие участки, уточнил задачи разведчиков, проверил, как они знают и, главное, понимают свой маневр. Ответы удовлетворили старшего, и он, проверив снаряжение разведчиков, махнул рукой:

- Тронулись.

Перевалив бруствер полукольцевой траншеи, мы цепочкой двинулись к немецкой стороне.

Теперь для нас началась новая, скрытая жизнь. Нам нельзя было идти ни в рост, ни согнувшись, можно было только ползти. Ползти тихо, легко, не издавая ни малейшего шума.

Внезапно справа, совсем близко, раздался резкий металлический щелчок, а потом простучал пулемет. Тоненько подвывая, пули прошли в стороне.

«Это смена пулеметчиков, - подумал я. - Проверили замок оружия. Точно соблюдают время смены».

Сержант вытянул руку вперед и вправо, шепотом сказал:

- Туда.

Перекатываясь, разведчики сползли в неглубокую лощину, пересекающую нейтральную полосу наискосок. Долго лежали, присматриваясь и прислушиваясь, восстанавливая сбитое дыхание.

Вокруг - развороченная земля. Впереди - вырванные колья с остатками колючей проволоки. Это следы вчерашнего боя. Левая и правая группы прикрытия расползаются по сторонам и немедленно занимают выгодную оборону в воронках. Группа захвата начинает движение и проползает в брешь проволочного заграждения.

Я ползу впереди сержанта. Через меня он подает команды условными знаками. Не успел я перевалить минную воронку и подтянуть ногу, как услыхал резкий стук в подошву сапога. Это сигнал «Стой!»

Прижимаясь к земле и тихо раздвигая руками стерню, я осторожно чуть подтянул тело вперед и замер. Замерла и вся цепочка. Ко мне подполз сержант. Дышал он спокойно и размеренно - вот что значит тренировка, привычка. Пока он осматривался, я старался наладить дыхание.

- Блиндаж! - тихо произнес Юсупов, показывая на холмик земли.

И тут полоснула частая очередь, а в воздухе повисла ракета. От нее по земле ползли резкие тени. Ракета стремительно приближалась, ослепляя и вызывая желание поглубже втиснуться в землю. Она сделала полукруг над нами, а потом, шипя, коснулась земли прямо у ног Шолохова, вспыхнула последний раз и погасла. Навалился мрак.

Юсупов, как и я, рукавом маскхалата вытер пот со лба, улыбнулся и шепнул мне на ухо:

- Все в порядке. Не заметили. А потом подтолкнул:

- Вперед!

Наконец все четверо, вся группа захвата, у цели. Принимаем боевой порядок. Шолохов и я - на флангах, Юсупов и Федотов - в центре.

Затаив дыхание, лежим у бруствера вражеской траншеи, прямо под носом у немцев.

Впереди нас, за изгибом траншеи, виднеется холмий| блиндажа. Он аккуратно обложен дерном. От него в разные стороны тянутся два узких, глубоких хода сообщения.

Правее холмика, недалеко от входа в блиндаж, стоит пулемет с вытянутым прямо на нас хоботом. Это он минуту назад стлал над нами очереди трассирующих пуль. А сейчас он молчит, видимо, его хозяин ушел в блиндаж:

Подползаем чуть ближе. Сквозь узкую щель двери в траншею сочится полоска света, доносятся голоса и даже смех.

Похоже, нас и в самом деле не заметили.

Сержант пристально посмотрел на нас и тихо подал команду:

- Шолохов! На блиндаже закрыть дымоход и взять под наблюдение ход сообщения. Пипчук, наблюдать за траншеей, идущей от блиндажа. Федотов - за мной! Мы выскочили из-за бруствера и бросились вперед. Юсупов рванул дверь и вместе с Федотовым ворвался в блиндаж. Я залег над траншеей и не видел, что произошло в блиндаже. Но, как потом выяснилось, ребятам пришлось трудновато.

… Свет фонаря «летучая мышь» на мгновение ослепил разведчиков, Юсупов отскочил влево. Немцев оказалось четверо, а разведчиков - только двое. И это неравенство на какую-то долю секунды ввергло сержанта в оцепенение. «Их четверо, а нас двое. А стрелять нельзя - провал операции».

Под пристальным взглядом холодных, решительных глаз Юсупова, под черным отверстием пистолетного дула, немцы, ошеломленные внезапностью, начали поднимать вверх руки. Тут бы их и взять, но что делать с четырьмя? Нужен один «язык».

И это колебание наших разведчиков, наверно, уловили немцы. Они начали понимать, что с ними произошло: их застали врасплох в собственном блиндаже, на собственном переднем крае обороны, и всего лишь - двое русских.

Худощавый, выше других немец покосился на открытую дверь. В блиндаж больше никто не входил. Двое уже вошедших не стреляют, тогда немец истошно завопил:

- Pyccl Фойер!

За столом никто не пошевелился. И только один немец, щупленький, небольшого роста, сидевший спиной к Юсупову, как мышь, юркнул под стол, к той стене, на которой висело оружие. И вдруг сержанта охватило жуткое чувство: «Где Федотов?» Ему потему-то показалось, что Федотов не успел заскочить в блиндаж вместе с ним.

А Федотов, пятясь вправо от стола, уже заслонил оружие. Хитрость щуплого немца не удалась. Прикладом автомата Федотов прикончил его. Юсупов так же рассчитался со вторым.

Осталось двое - худощавый, высокий, и сутулый, в очках. Они теперь догадались, что русские стрелять не собираются. Высокий сделал рывок, раздался треск. Разбитое стекло «летучей мыши» и звон. Блиндаж окутала темнота. В воздухе поплыл запах керосина. Немцы бро-. сились на разведчиков. Завязалась борьба…

Темнота в блиндаже встревожила меня. Сердце сжалось так, что хотелось вскочить и броситься на помощь ребятам. Ведь они были так близко. Я слышал шум борьбы. Помочь? Но ведь у меня своя задача, и от точного выполнения ее зависит успех операции, жизнь всех нас.

… В этот момент, как я узнал потом, Юсупов рывком сбросил с себя повиснувшего на нем сутулого немца и вогнал ему в грудь нож. Худощавый получил удар автоматом, упал на нары и застонал. Юсупов вынул из-за пазухи маскхалата карманный фонарик и его лучом разыскал в темноте лицо последнего фашиста.

- Ваня, взять живым!

Но тут немец круто развернулся и упал с нар, а потом юркнул в сторону. Он напряг все свои силы, но рывка к висевшему на стене оружию не получилось. Теперь оружие прикрыл Юсупов. Немец понял бесполезность сопротивления. Он сразу ослабел и стал жалок. Разведчики быстро связали ему руки и с кляпом во рту вытолкнули из блиндажа.

Можно было отходить, но тут случилось то, чего в эту секунду мы не ожидали. По траншее к блиндажу кто-то шел. Уверенные, твердые шаги приближались.

Мы притаились, прижались к стенкам траншеи. Мысль работала быстро. Не дождавшись решения командира, я, теперь уж и не помню как, очутился у немецкого пулемета, нажал на спусковой крючок и дал длинную очередь вдоль «нейтралки». Но все-таки успел подумать, что стрелять нужно так, чтобы не задеть разведчиков из группы прикрытия.

- Гут, - донеслось до меня сквозь треск пулемета, и я увидел, как темная фигура повернулась и скрылась за изгибом траншеи. Проверяющий оборону, видимо, был удовлетворен: пулеметчики не спят. Дел у него было много, и он пошел проверять другой участок.

Когда шаги немца затихли, у нас на душе повеселело.

Покинув траншею, разведчики с «языком» устремились к своим. Зашуршала стерня. Тихонько звякнула колючая проволока на кольях. Потом все стихло.

Я по-прежнему оставался на месте, у немецкого пулемета. Теперь я, восемнадцатилетний парнишка, в одиночку стал группой прикрытия. Передвинув автомат, выполз на бруствер и лег на живот - так лучше наблюдать за траншеей.

Все было тихо. Но тишина могла насторожить противника, и я дал еще одну короткую очередь. Где-то справа мне ответил треск автоматов, а потом и ручных пулеметов. Может быть, проверяющий поставил в пример своим солдатам мою «бдительность».

Прошло пять, семь минут относительной тишины на передовой. «Немцы угомонились», - подумал я и, сняв затвор с пулемета, пополз, а потом, согнувшись, побежал догонять разведчиков. Очень не терпелось соединиться со своими.

И тут надо мной, словно на парашюте, повисла одна, вторая, а потом и третья ракета. Стало светло, как днем, и до чертиков страшно. Я упал на землю.

Напрягая глаза, разыскиваю своих. Впереди замечаю воронку. Рывок - и там! Но тут же, освещенный молочно-белыми ракетами, я, вероятно, был замечен противником. Над головой пронеслась первая очередь, потом вторая. Только и слышу свист пуль. Изо всех сил прижимаюсь к земле и начинаю гадать - заметили нас или не заметили? И если заметили, то кто в этом виноват? Может быть, я? Может быть, не следовало бежать? Хоть и согнувшись, но ведь я все-таки бежал. Может быть, лучше было бы ползти?

Впереди меня мелькнула темная фигура, скрылась. «Федотов!» - догадался я. Метрах в десяти от меня он свалил с плеч немца и своим телом прикрыл его, и я сразу понял Федотова - сейчас «язык» дороже всего на свете. Разведчик готов отдать за него свою жизнь. В нем сейчас весь смысл нелегкой нашей работы.

Но тут в воздухе расцвела красная ракета. Это сигнал пулеметчикам, артиллеристам, пехоте, минометчикам прикрыть наш отход. Сразу же впереди застрочили автоматы, залпом ударила батарея. Воздух над головой стал плотным и звенящим.

Мы, использовав мгновенную заминку немцев, стремительным броском преодолели уже расширенную брешь в проволочном заграждении и ввалились в свои траншеи.

Пока сержант докладывал начальнику разведки о выполнении задания, солдаты рассматривали немца. Худощавый, высокий, он стоял неподвижно и безмолвно, потом хрипло, по-русски, произнес:

- Гитлер не карош. Гитлер капут.

- Все вы теперь поете одну песенку, - буркнул Федотов, развязал пленному руки и принялся обыскивать. Немец был покорный и жалкий.

- Э-э! - заинтересованно протянул разведчик, рассматривая документы. - Птичка попалась приличная. Что надо! - И обратился к немцу: - Значит, обер-лейтенант?

- Я, - кивнул тот.

Переступая через ящики из-под патронов, в траншее показались начальник разведки Боровиков и Юсупов. Федотов повернулся и быстро пошел им навстречу.

- Товарищ майор, вот его документы. - Разведчик протянул бумажник и радостно выпалил:

- Обер-лейтенант!

Майор долго и придирчиво, как будто Федотов пытался сбыть ему залежалый товар, рассматривал документы и фотографии, потом тоже радостно улыбнулся и почти крикнул:

- Молодцы!

Но тут же опять обрел свою собранность и сказал:

Разведчики почувствовали прилив новой, веселой энергии. Словно рукой сняло усталость. Возбужденные успехом поиска, мы привычной цепочкой двинулись к своей видавшей виды полуторке.

Рассветало. В расстилающейся синеватой дымке чадила «нейтралка». Откуда-то издалека донеслась глухая пулеметная дробь, прерываемая уханьем мин.

РАЗВЕДЧИКУ НАДО УЧИТЬСЯ

Саманная, крытая соломой, с четырьмя маленькими окошками хата, к которой подкатила наша полуторка, стояла на окраине села. Здесь, поближе к передовой, предстояло жить разведроте: ведь она всегда должна быть под рукой у командования.

Едва ребята нашего взвода спрыгнули с машины, нас окружили разведчики:

- Молодцы, хлопцы!

- Вам повезло.

- Даете фрицам прикурить!

Все мы радовались такой теплой встрече, радовалась и вся наша рота: ведь наша удача-общая удача. Героем дня был Владимир Юсупов, и разведчики невольно вспоминали, что они знали о Юсупове.

… У дверей Артемовского военкомата толпились шахтеры - шла запись добровольцев в армию. К столу подошел шофер шахты Савелий Юсупов, а вслед за ним-его сын Владимир. Когда юноша увидел, что на отца заполнена последняя графа в списках, он произнес нарочитым басом:

- Пишите меня.

Старший лейтенант вюднял голову, внимательно посмотрел усталыми глазами па подростка и спросил:

- Сколько тебе лет? - Шестнадцать, - вместо сына ответил Савелий.

- Иди, малыш, домой. Тут пока и без тебя обойдется. Надо будет - сами позовем.

- Какой я вам малыш? - вспылил Владимир. - Не запишете - не надо. Все равно убегу на фронт. Честное слово, убегу.

На четвертый день Юсупов добился своего и уехал на фронт. Его зачислили в одну из частей Краснознаменного Балтийского флота - учеником механика-торпедиста подводной лодки. Три месяца учил его старшина первой статьи Пушкаренко. Отлично учил.

В середине сентября по рации передали, что в пятнадцати километрах от Кронштадта курсируют четыре вражеских катера. Перед экипажем лодки поставлена задача - принять бой с немцами.

Недолго разгуливали катера по морю. Три из них были потоплены торпедами, четвертый - поврежден. Во время этого боя Владимир работал помощником у Пушкаренко. Вел он себя в бою спокойно, все его движения были расчетливы, умелы. Старшина похвалил молодого моряка за усердие и отвагу.

Потом часть матросов, с которыми служил Юсупов, направили воевать на сушу. Пошел и доброволец Юсупов.

Строевому командиру после первых же боев понравилась смелость морского юнги. Владимира направили в войсковую разведку, а потом присвоили звание сержанта.

Подчиненные Юсупова знали одну его черту: он относился к учебным занятиям так же серьезно, как и к выполнению боевых заданий.

Появился командир роты капитан Овсюк и приказал Егору Близниченко, помощнику командира первого взвода:

- Стройте роту.

- Рота, становись! - крикнул Близниченко. Рота построилась. Капитан встал на левом фланге и подал команду:

- Поисковая группа сержанта Юсупова, два шага вперед - марш!

Строй роты всколыхнулся. Мы покинули свои места и, сделав два шага вперед, развернулись «кругом», лицом к товарищам. Они стояли серьезные и напряженные - ведь из строя обычно вызывают или поругать, или поблагодарить. Иногда - дать задание.

Капитан подошел поближе к разведчикам, закончил:

- За успешное проведение поиска объявляю вам, товарищи, благодарность. Всех представляю к награде.

- Служим Советскому Союзу! - стройно и громко выдохнули разведчики.

Стоял знойный полдень. На небе - ни облачка. Жаркий неподвижный воздух давил грудь. Тело наливалось свинцовой тяжестью.

Группа разведчиков во главе с Юсуповым прибыла на передний край. Владимир, расстегнув ворот гимнастерки, посмотрел на меня, а затем остановил свой взгляд на разведчике Сиреневе, только на днях переведенном к нам из стрелковой роты.

- Проведем разведку наблюдением, - тихо, а потому как-то подчеркнуто строго сказал сержант. Потом взял в руки часы и скомандовал:

- Сиренев, вести наблюдение за противником в секторе ветряная мельница - заводская труба. О результатах докладывать через каждьге пять минут.

Разведчик встрепенулся, тут же упер локти в бруствер и прильнул к окулярам бинокля.

- Отставить! - поморщился Юсупов и обратился к нам: - Какая ошибка допущена?

Все молчали. Сержант взял у Сиренева бинокль, из бумаги сделал козырек, укрепил его над окулярами.

- Понятно? - спросил он.

Нет, нам это было непонятно, и потому мы молчали.

- Козырек нужен для того, чтобы на окулярах бинокля не отражались лучи солнца. Вот как раз по таким солнечным зайчикам, блесткам, вспышкам и ловят наблюдателей, снайперов, артиллерийских разведчиков со стереотрубами. Нам это ни к чему… - усмехнулся Юсупов и, передав свои часы Сиреневу, сказал:

- Ну-ка, засекай время, смотри! - А сам стремительно припал к брустверу, замаскировался и стал докладывать: - В заданном мне секторе вижу: над бруствером второй траншей дымки. Нет… облачка пыли. Вровень с бруствером пошевелилась серия мышиная кепка… Блеснула лопатка… - И к Сиреневу: - Какой Вывод?

Я смотрел на новичка и видел в нем себя: лицо у Сиренева покраснело и лоснилось от пота. Разведчик посмотрел мне в глаза, надеясь на подсказку, но я и сам еще не решил задачи и потому только ковырял сапогом дно траншеи.

- Вывод такой, - оживился Сиренев. - Немцы углубляют запасную траншею.

- Верно! - И тут же уточняющий вопрос: - Почему немец снял каску?

- Так ведь жарко.

- Нет, - возразил сержант. - Это означает, что перед нами стоит уже воевавшая часть. Солдаты в ней стреляные. Они понимают, когда нужна каска, а когда можно обойтись и без нее. Но этого мало. из полученных во время наблюдения данных можно сделать и другой вывод.

- Какой?

- А такой, что обед у противника бывает не раньше двух часов дня. И если солдаты работают в траншее в такую жару, да еще перед самым обедом, - значит, начальство с них требует крепко. А вот почему? Кто ответит?

Ну что могли ответить мы, молодые ребята, новоиспеченные разведчики?

- А потому, - сказал Юсупов, - что на этом участ» ке действовала поисковая группа из первого взвода. Она сделала две вылазки и без результата. Так как вы думаете - насторожит это противника или нет?

- Факт, насторожит.

- То-то, - коротко протянул Юсупов. - И пусть даже у Близниченко неудача, а все-таки он дело сделал: заставил немцев бояться, работать в жару. А вот почему была неудача - это вопрос. Кто знает?

- Немцы ловушку устроили, - сказал кто-то из ребят.

- Самую настоящую, - подтвердил Юсупов. - Кто ее обнаружит?

Бинокль ходил из рук в руки. Каждый старался отличиться. А тут еще подзадоривал сержант:

- Помните, что и мы можем нарваться на такую же. Это наше с вами счастье, что первый взвод обнаружил ловушку. А нам нужно научиться обнаруживать такие ловушки без крови.

Мы помалкивали, до боли в глазах всматривались в оборону врага.

- Нашел! - доложил сибиряк Иван Супрунов. - «Колючка» протянута низко, на уровне бруствера, на фоне рыжеватого отвала траншеи.

- Ваше решение? - тут же спросил сержант.

- Продолжать изучать оборону немцев, их повадки.

- Почему? Ведь все ясно… как будто.

- Ну так что? А разве враг дурак? Может быть, он еще что-нибудь придумает - вон как укрепляет оборону.

Учеба продолжалась не только днем, но и ночью. Успехи, достигнутые в ходе этой нелегкой, но увлекательной выучки, немедленно ставились на службу делу.

После занятий на переднем крае наши разведчики сделали вылазку в «нейтралку». Лежа в большой воронке, еще не отдышавшись после перебежек под прочесывающим огнем, Юсупов остался верен себе. Раз он очутился на новом месте, он обязан был его разведать. Да, таков закон разведчика - всегда, везде, во всех случаях смотреть, замечать, сопоставлять и таким путем добывать информацию - разведданные.

Сориентировавшись, Юсупов включил карманный фонарик и осмотрел дно и склоны воронки. Признаться, мне стало не по себе-на середине «ничейной» полосы, ночью, командир зажигает фонарь. Ведь заметят!

И только через несколько секунд я понял, что Юсупов сориентировался правильно - ведь мало того, что воронка была глубокой, она еще и окружена, как высоким бруствером, вывороченной землей. А рефлектор юсуповского фонарика имел козырек, и, значит, свет не распространялся вверх: заметить его противник не мог. Все оказалось правильным.

Свет фонарика осветил четкий отпечаток чьих-то следов. На душе сразу стало муторно - кто-то побывал здесь до нас. Но кто?

- Ну-ка, - обратился Юсупов к тому же Сирене-ву. - Что ты скажешь?

Разведчик посмотрел на сержанта с недоумением и пожал плечами. Что сказать? Что следы наших сапог? Или, наоборот, врага? Но ведь днем мы были на переднем крае и к воронке никто не ползал, ни наши, ни враги.

Нет, не только Сиренев, но и все остальные ничего определенного сказать не могли. А Юсупов направил луч фонарика на след и настойчиво требовал ответа:

- Да ты посмотри. Это же прямо фотография. Читай ее.

Сиренев жался и не мог ничего сказать. А Юсупов добивался своего: новичок должен стать настоящим разведчиком. Он должен уметь видеть и думать. И командир предложил:

- Наступи рядом.

Разведчик вжал свой сапог рядом со следом.

- Ну, а теперь смотри, есть разница или нет? - спросил он.

Некоторое время Сиренев молча рассматривал отпечаток своего сапога. Наконец обрадовался и шепнул:

- Есть!

- Нет, ты уж докладывай: в чем разница? - настойчиво требовал сержант.

- Фасонистей моего… поуже.

- Эх, разведчик, разведчик, у тебя все еще нет наблюдательности. Разве здесь дело в том, что тот сапог фасонистый, поуже твоего? Смотри, это же самый настоящий немецкий след. На подошве - гвозди. Это-то видишь? На нашей обуви гвозди встречаются редко. Но главное даже не в этом. Главное вот в чем. - Юсупов ткнул пальцем в углубление каблука, а затем в отпечаток подметки. - Видишь, насколько глубже вдавился каблук;

Это потому, что каблук у немцев высокий, а мы таких не носим…

Юсупов неожиданно замолк и задумался. Мы считали, что он разыскивает новые дополнительные приметы немецкого следа. А он погасил фонарик и неожиданно для всех сказал:

- Здесь хорошо устроить засаду.

Наверное, о своих соображениях Владимир Юсупов доложил командиру роты и тот нашел их стоящими, потому что в следующую ночь мы, проутюжив метров сто пятьдесят «нейтралки», парами рассредоточились с трех сторон воронки и затаились.

Догадка Юсупова о том, что в воронке бывают фашисты, подтвердилась. Один из гитлеровцев выполз на нейтральную полосу и скрылся в снарядной воронке. Ровно через пять Минут оттуда взлетела ракета: еще через пять минут раздался слабый выстрел и опять взлетела ракета, освещая наш передний край. А мы лежали, ждали и наблюдали: выяснилось, что немец-ракетчик делал пятнадцатиминутный перерыв на ужин - ровно в десять часов вечера.

Теперь был уточнен план засады и отобраны ее участники. Командир нашей роты выделил в засаду ребят из обоих взводов, в том числи - обоих командиров, и на следующую ночь мы снова выползли на нейтральную полосу.

Ракетчик, как всякий немец, был точен. В темноте он скрылся в воронке. (Мы так и не поняли, почему немец не заметил, что в воронке побывали чужие. Ведь хотя мы и уничтожили свои следы, но внимательный наблюдатель все-таки должен был насторожиться А немец был точен, но, видно, ненаблюдателен.) Ровно через пять минут взлетела первая ракета. Мы начали окружать воронку.

Ко времени ужина разведчики подползли еще ближе к воронке. Делать захват вызвались Близниченко и Супрунов. Двое других, с Юсуповым во главе, обеспечивали операцию. Как только последние искры ракеты, пущенной гитлеровцем перед ужином, поглотились темнотой, в воронку свалились два «гостя». Не успел фашист «пригласить» разведчиков к ужину, как уже полз, подгоняемый автоматом, к нашему переднему краю.

«Ужин» ракетчика затянулся. Через час в стане гитлеровцев начался переполох; ведь ракеты не взлетали. По нашему переднему краю немцы открыли яростный огонь. Но было уже поздно. Ракетчик сидел в штабе дивизии перед майором Боровиковым и давал ему показания.

Позже наша «дивизионка» в передовой статье «Ломай сопротивление врага!» писала: «Если ты разведчик, будь смел и отважен, как прославленные воины Супрунов, Близниченко, Пипчук! Смотри. в оба, детально изучай систему вражеской обороны, своевременно разгадывай замыслы противника».

Читать эти слова нам было приятно. Ведь мы-то знали, что за этим стоит многое - и прежде всего настоящая боевая дружба.

ЛИЦОМ К ЛИЦУ

Дивизия готовилась к наступлению. Предстояли упорные бои. Немцы, как показал взятый нами обер-лейте-нант, начали оттягивать основные силы с переднего края на заранее укрепленные позиции в район Томаровки - крупного опорного пункта обороны противника.

Новый командир нашей роты разведчиков капитан Неботов и начальник разведки майор Боровиков по карте изучали места предстоящих дальних поисков и наконец приняли решение.

- Вот сюда выйти всей группе, - сказал майор Боровиков, быстро проводя карандашом вдоль дороги. - Здесь устроить засаду.

Это всегда очень просто - «выйти сюда». А до этого самого «сюда», до этой точки на карте, несколько линий окопов, заграждений, минных полей. И, конечно, огонь с обеих. сторон, и враг - хитрый, осторожный и умный. Но как ни странно, об этом думаешь как о само собой разумеющемся, как рабочий думает о сопротивлении материала… Ясно, что для изготовления вещи нужно потрудиться, но как? Вот в чем вопрос. Что нужно, чтобы сделать задуманную вещь?

Разведчикам предстояло ночью перейти оборону и оседлать в тылу немцев дорогу Обоянь - Томаровка. Когда немецкие части начнут отступать, открыть огонь и создать у них панику, видимость окружения.

Чтобы выполнить эту задачу, кажется, предусмотрено было все, вплоть до мелочей. Капитан Неботов не раз выводил разведчиков на местность, подобную той, на которой предстояло действовать. В ходе тренировок каждый разведчик точно узнал свою задачу и место в бою.

Боровикову и Неботову оставалось определить, где перейти линию фронта. Нужно очень точно установить место перехода - от того, с чем встретится группа разведчиков, зависит очень многое. Заметит противник разведчиков - операция сорвана.

- Есть идея, товарищ майор, - наконец сказал капитан Неботов.

- Слушаю.

- А что, если мы используем показания пленного? Ведь обер-лейтенант подробно рассказывал нам о замаскированных «тиграх» и самоходных артиллерийских уста новках, указал их позиции. Он же говорил о вероятном стыке между немецкими частями в лощине, пересекающей нейтральную полосу. А лощина эта уходит в глубь немецкой обороны…

И чем подробнее капитан повторял показания пленного офицера, тем сосредоточеннее становилось лицо начальника разведки.

- Мысль правильная… - решил Боровиков. - На ней и остановимся.

… Августовский вечер выдался тихим. Парило, как перед грозой. Над «нейтралкой», прижимаясь к земле, тянулись длинные, рваные космы черного дыма, в горячем воздухе плыл запах солярки и жженого металла.

В наступающих сумерках уже трудно было различить мелкие ориентиры. Неботов с разведчиками остановился, долго всматривался в поросшую кустарником лощину.

Вдруг издалека с пронзительным свистом пронеслись трассирующие пули. Потом прошипела, словно вспарывая небо, ракета. Озарив окружающее холодным светом, она осветила всю лощину. Неожиданную помощь немецкого ракетчика можно было использовать.

Можно… Это мне стало ясно потом. А тогда я лишь с ужасом подумал: обнаружили! Разве можно верить гитлеровцам? Да еще обер-лейтенанту.

Боясь пошевелиться, чтобы не выдать себя, я только покосился по сторонам и вскоре понял, что в данном случае обстановку можно и нужно использовать с пользой для дела.

Близниченко, Сиренев, Супрунов тоже лежали не шевелясь, напряженно вглядываясь вперед. Ракета, спускаясь на парашютике, лила свой безжалостный свет. Резкие тени медленно передвигались, и стало понятно, что никакой наблюдатель не сумеет разобраться в их сумятице. Воронки, кусты, разбитое, брошенное снаряжение и оружие, неубранные трупы - и среди всего этого приникшие к бурьяну разведчики. На душе стало спокойней.

Справа и слева, на отлогих склонах лощины, зияли концы траншей - стык между немецкими частями. Обер-лейтенант не врал.

Капитан Неботов отполз немного в сторону, а потом вперед и остановился. Перед ним вырисовывалась спираль Бруно. Капитан жестом подозвал разведчиков. Когда старшие групп подползли к нему, Неботов показал в сторону спирали и тихо приказал:

- В обход.

Разведчики, разделившись на две группы, поползли вдоль колючих колец спирали. Одну из групп возглавил капитан. Вместе с ним пошли Федотов, Супрунов, Сиренев и другие.

Через, час поисковая партия миновала передний край. Впереди виднелись два черных холма. Если верить показаниям пленного - это огневые позиции стоявших на прямой наводке «тигров». Но почему они не стреляют?

Подползли поближе.

- Ну, как? - спросил капитан у своего помощника Близниченко.

- Думаю, что немцы смотали удочки.

- Надо проверить.

Проверили. И-точно. В земляных котлованах никаких «тигров» и «фердинандов» уже не было. Валялись только стреляные гильзы. Видимо, пленный прав: немцы действительно отходят.

- Вперед! - скомандовал капитан.

Разведчики поползли вперед двумя цепочками. Быстро преодолели вторую траншею и успокоились - немцев, пожалуй, и в самом деле нет.

Но вот справа роща, о которой пленный не сказал ни слова. А тайн для разведчика быть не должно. Неторопливо, часто осматриваясь и прислушиваясь, мы осторожно вступили в рощу. Пахнуло прохладой и покоем. Захотелось передохнуть. Но неожиданно в отстоявшемся пахучем воздухе раздалась четкая команда:

- Фойер!

Через секунду послышался засасывающий звук, вспыхнули огни, осветив стволы деревьев. Это ударила немецкая, минометная батарея.

Теперь уже никому не хотелось отдыхать. Все ждали команды - разгромить ничего не подозревающую батарею, которая вела огонь по нашим товарищам. Наверное, мы смогли бы сделать это, но… Но у нас была другая задача, и обе цепочки ящерицами заскользили в траве/и выбрались из рощи.

Повернули влево, проползли еще немного, и лощинка кончилась. Капитан оглянулся: скупые, короткие очереди автоматов слышались далеко позади. Взлетевшие в небо ракеты больше не освещали цепочки разведчиков, вытянувшиеся вдоль дороги. Неботов посмотрел на часы: 3.00. До начала наступления дивизии оставалось два часа. Разведчики, плотно сдвинувшись вокруг капитана, дали ему возможность сориентироваться по карте, которую Неботов осветил зеленым лучом фонаря.

Не поднимаясь, капитан засунул карту за пазуху, взял в руку пистолет и приказал Сиреневу:

- Передай Близниченко: продвинуться вперед еще метров восемьсот и ждать приказа.

Сиренев, проутюжив животом дорогу поперек, быстро вернулся. Все в порядке. Команда капитана передана. Еще один бросок - и группа капитана достигла насыпи. Это и был перекресток дорог - место засады.

Стало чуть посветлее. Впереди, за насыпью, вырисовывалось село.

Капитан Неботов с Федотовым и Супруновым пробрались на окраину села и уточнили обстановку: во многих избах находились немцы. Где-то на улице натужно урчали танки. Можно было предположить, что немцы разогревают машины, готовясь уходить дальше, на запад. Но предположение для разведчика - не утеха. С немалым трудом Неботов с бойцами пробрался к крайним домикам. По улице прошло несколько групп гитлеровцев. Подслушивание дало точный ответ: фашисты отступают.

Сколько теперь осталось до наступления дивизии? Капитан снова посмотрел на часы: почти час.

- Пора уходить, - шепотом сказал он, и разведчики вернулись к перекрестку.

Осмотрелись. Недалеко от дороги чернел стог сена. В нем, вырыв глубокую яму, капитан расположил своп наблюдательный пункт. Радист развернул рацию. В это время разведчики заняли позиции с двух сторон от перекрестка дорог. Неботов доложил командованию о готовности к выполнению приказа. Вскоре радист принял ответную радиограмму: «Ваша задача прежняя. Ждите…»

Все окопались и тщательно замаскировались. А по дороге то и дело проносились машины, танки, мотоциклы.

И, что странно, ехали они в большинстве своем к фронту.

И капитан Неботов, и ребята начали волноваться: а вдруг немцы будут отступать по другой дороге? Вдруг все их приготовления только отвлекающие - ведь они мастера на обман. Мы будем сидеть в засаде, а они незамеченными ускользнут от удара. Время тянулось медленно. Нервы у всех напряжены до предела.

Но вот на востоке сначала по всему горизонту заполыхали розоватые молнии, а затем до перекрестка долетели, как радостный весенний гром, протяжные перекаты артиллерийской канонады.

Не знаю, как кто, а я как впился в дорожное полотно, так и не отрывал от него взгляда. Все казалось, что упущу, просмотрю что-то очень важное, решающее. А тут еще по радио прилетело предупреждение: «Будьте наготове…»

- Держись, ребята, - передал по цепочке капитан.

Ведь, кажется, ничего особенного не было в этих словах командира, а как они укрепили и подняли дух, мобилизовали, собрали воедино силы солдат.

А потом был сигнал наблюдателя: по дороге движется большая колонна машин и повозок. И в это же время из деревни стал доноситься все нарастающий шум. Сомнений не было - фашисты начинали отход. Теперь - не прозевать, задержать врага и не дать ему уйти, оторваться от главных сил наступающей дивизии.

Капитан Неботов в последний раз прополз по нашим позициям, подбадривая и проверяя, как мы устроились по правую сторону дороги, в густом бурьяне.

Он уже собирался вернуться к своему стогу сена, как кто-то громко шепнул:

- Смотрите, смотрите, что это? Не заметили ли они нас, гады?

На какую-то долю секунды нас охватило оцепенение. Все замерли и, ничего не понимая, смотрели на перекресток. Там, на виду у всех, остановился гитлеровский мотоцикл с коляской. Немцы покопошились около него, а затем облили горючим и подожгли. Яркий столб пламени озарил все вокруг. Первые гитлеровские машины отступающей колонны задержались у горящего мотоцикла.

До сих пор я не могу понять, кто и зачем поджег мотоцикл. Если это были немцы, то зачем они жгли маши ну на перекрестке, на виду подходящей колонны, которая могла помочь, спасти машину? А может быть, это сыли советские разведчики из других групп, которые на свой страх и риск решили задержать отступление противника, бензиновым костром указать своим частям место перекрестка? Наиболее вероятно, что на мотоцикле драпали перепуганные наступлением гитлеровцы и, увидев надвигающуюся в сумерках колонну, решили, что их настигают советские войска, и попытались несколько их задержать.

… Мотоцикл горел, а из остановившихся машин выскакивали фашисты и бежали к перекрестку выяснить обстановку.

- Вас ист лос? - то и дело доносилось до нас. У перекрестка создалась пробка.

- Теперь настало наше время, - сказал капитан. И тут же раздалась его команда: - По фашистам - огонь!

Застучали ручные пулеметы разведчиков. В такт им отозвались скороговоркой автоматы. На дорогу полетели ручные и противотанковые гранаты. Ливень огня ошеломил гитлеровцев. Они выскакивали из машин и с перепугу бежали навстречу своей гибели - прямо под огонь разведчиков.

Две машины пытались свернуть с дороги и проскочить вперед по целине. Целясь в кабины, разведчики Сиренев, Близниченко и Неботов ударили залпами сначала по одной машине, а затем - по другой. Машины остановились. Немцы соскакивали с них и бежали в поле.

Бой разведчиков с отступающими фашистами все нарастал. Капитан приказал:

- Близниченко! Прикрыть левый фланг. Оказывается, немцы попытались навалиться на горстку разведчиков, охранявших рацию у стога сена.

Близниченко и несколько его разведчиков бросились на выручку товарищам. Завязалась рукопашная. Уже полегло много немцев. Один фашист, на плечах которого навьючены ранец, противогаз, мешок и еще какое-то барахло, уже наставил автомат на Близниченко, но Федотов ударом приклада свалил его. Не успел Федотов сбить очередью еще одного немца, как услышал:

- Шнель! Шнель! - На фоне светло-синего неба он увидел три немецких каски.

- Егор! Помогай! - крикнул Федотов Близниченкс Тот резко повернулся, увидев крадущихся с тыла гитлеровцев, нажал на спусковой крючок. Автомат веером рассыпал очереди. В эту же секунду Федотов метнул гранату.

Теперь радисту как будто ничего не угрожало. Зажатые между двумя группами разведчиков, перепуганные гитлеровцы наконец нащупали лазейку и помчались в степь. На дороге осталось сорок догорающих машин и сотни три раненых и убитых гитлеровцев. В нашей поисковой партии потери были незначительные.

Вскоре мы соединились с передовыми частями дивизии и тут же получили новый приказ: войти в соприкосновение с противником, определить рубежи, на которые он отходит, силы, прикрывающие его отход.

Выполняя приказ, мы двинулись на запад.

Впереди была Украина.

КАК ВЫПОЛНЯЮТСЯ ПРИКАЗЫ

Дивизия с боями вырывала у немцев пядь за пядью родной земли. Уже позади станция и село Томаровка, где противник оставил целыми и невредимыми армейские склады. С ходу заняв город Золочев, наши части продолжали преследовать гитлеровцев, отступающих к Ворскле.

Тут и там виднелись еще горячие пепелища сожженных немцами хат. И хотя нет-нет да громыхнет за околицей взрыв снаряда дальнобойного фашистского орудия или просвистит в небе «мессер», но радостно возбужденные жители уже выбирались из подвалов и щелей, где укрывались от бомбежки и обстрела, и бросались к бойцам. Ребятишки, осмелев, щупали наши звездочки, оружие. Девчата давали адреса, просили писать и «дюже бить поганого гитлерюгу». А старики, осмотрев автоматы, довольно тянули:

- Добре! Так вот яки вы стали, браты наши!

И хотя все наперебой приглашали отдохнуть, мы не могли задерживаться.

Иные думают, что в наступлении разведчику куда легче, чем в обороне. Те, кто так думает, не правы. Враг был коварен. Отступая, немцы всячески стремились ввэ-сти в заблуждение наши войска и тем самым обеспечить отход своим главным силам на выгодные позиции. А разведывание их каверз ложилось на плечи разведчиков. Мы преследовали гитлеровцев днем и ночью. А одна такая ночь запомнилась навсегда.

Ветер, дующий в сторону немцев, заставлял идти осторожно, часто останавливаться и прислушиваться. Казалось бы, наши шаги беззвучны: под ногами почти не шуршала трава, не треснул ни один сучок. И все-таки, откуда ни возьмись, небо сразу прорезали несколько ракет и, описав в кромешной темноте ночи дуги, осветили местность.

Мгновение - и справа взметнулся черный земляной столб, подсвеченный снизу огненными языками. Затем - второй, третий… Со свистом пронеслись осколки. В этот терзающий душу снарядный вой вплелись близкий истошный, захлебывающийся стук немецких автоматов и треск пулеметов.

Мы прижались к земле и, выждав, пока погаснут ракеты, рывком бросились в овражек - нам казалось, что осколки и пули там нас не достанут. Над головой неприятно зашумела трава. Лежишь в ней и ловишь ухом каждый звук. Выстрел. Шумит снаряд. Вот он пролетел над головой, и на душе отлегло: перелет. Снова выстрел. Снаряд падает ближе, всех осыпает землей. И тут же третий взрыв, самый страшный. Он оказался нашим.

Землю затрясло, как в лихорадке. Овражек заволокло дымом. Протирая от пыли глаза, я заметил человека с автоматом в руках. Он поднялся во весь рост, качнулся и, сделав два-три шага, упал. «Юсупов!» - подумал я, хотел вскочить, но рядом опять ударили снаряды.

Очнулся я уже в воронке. Пахло гарью. Надо мной висел черный, как деготь, кусок неба. Где-то справа и слева погромыхивали орудия, заглушая автоматную и пулеметную трескотню, поднятую немцами впереди, метрах в трехстах.

Шорох травы заставил вздрогнуть, мобилизовать себя. Рядом кто-то полз. Преодолевая боль в правом плече, я потянулся к затвору автомата, но тут из темноты послышался голос. Я узнал Ивана Федотова. И тут же подумал: «А что с остальными?» И эта тревога за товарищей придала силы. Я выбрался из-воронки и догнал Федотова. Уже вдвоем мы разыскали друзей…

Мы подползли к краю глубокой воронки и услышали хриплое дыхание.

- Володька, ты? - прошептал Федотов.

- Он самый, - устало проговорил разведчик и… улыбнулся, как будто прося прощения за свою беспомощность. Потом он глубоко вдохнул свежего воздуха и спросил:

- А где Ваня и Саша?

- Погибли, Володя, погибли. Вот что только и нашел. - Федотов из-за пазухи маскхалата вынул пилотку Ивана Шмелева и кисет Александра Абдуллина.

Юсупову сразу стало хуже.

- Пить, пить… - послышался его еле уловимый шепот.

Федотов снял с ремня флягу и, приподняв голову сержанта, поднес к его пересохшим губам. Владимир пил жадно и много, а когда утолил жажду, открыл глаза и долго смотрел на нас, как бы соображая, как же все это случилось… Вспомнил вчерашний день, когда командир дивизии вызвал его в штаб и приказал - преследовать главные силы противника, захватить пленного, документы, выяснить истинное положение и намерения гитлеровцев…

Приказ оставался невыполненным, и мы волновались. Наше волнение передавалось контуженому и раненому командиру. Он вдруг очень громко спросил:

- Ребята, где мы?

- Тише, Володя, тише.

Едва успел Федотов договорить, как снова затарахтели пулеметы, загрохотали взрывы, над землей повисла завеса черного дыма. Мы осторожно положили на маскхалат обессиленного сержанта и тихо, чтобы не услышали немцы, поползли назад, к своим.

Вот и насыпь. Остановились. Посмотрели вдоль шоссе. В густо-серой мути утра показались люди, они прижимались к посадке, которая тянулась вдоль лоснящейся от утренней росы дороги. Это оказался наш дозор. Мы подали сигнал: «Внимание! Впереди немцы!» и передали добытые ценой жизни товарищей сведения о позиции врага. Стрелковые части дивизии развернулись и двинулись на сближение с гитлеровцами. Мимо нас пронеслись танки. Начался бой…

Иван Федотов и я, став посередине дороги, остановили машину и отправили Юсупова в медсанбат. Жаль было расставаться с боевым товарищем, с которым делили опасности и лишения фронтовой жизни.

Через час мы были уже в штабе дивизии. В этот ранний час здесь не спали только двое: полковник Василевский, склонившийся над картой, и начальник разведки майор Боровиков. Припухшие веки придавали его лицу сонное и злое выражение.

Боровиков всю ночь ждал сведений от нашей поисковой группы. Потом услышал артналет и пошел к командиру дивизии доложить, что разведчиков, видимо, обнаружили гитлеровцы.

И вот в штабе появились Федотов и я. По нашим усталым лицам было видно: что-то случилось.

- Неудача? - сразу спросил полковник.

- Заметил, гад… Обстрелял… Шмелев и Абдуллин убиты. Юсупов ранен, - выдавил Федотов.

Полковник Василевский и майор Боровиков сняли фуражки. В хате, казалось, потолок стал ниже. Какую-то долю минуты все молчали, опустив глаза, потом Василевский закурил, глубоко затянулся, подошел к нам и сказал:

- Трудно, знаю. А вести разведку необходимо. Сейчас стало известно, что дивизия будет переправляться через Ворсклу. Заранее отыскать брод - такова ваша задача.

- Значит, в тыл к немцам? - спросил Федотов.

- Да, от этого зависит успех наступления, - жестко сказал полковник. - А вы уже знаете большую часть дороги.

Федотов посмотрел на меня и, словно прочитав в моих глазах свое мнение, спросил;

- Разрешите действовать?

Полковнику, как я заметил по его лицу, решительность Федотова понравилась, и он переспросил:

- Как, как вы сказали?

- Мы готовы действовать. - Разведчик подошел к карте. - Разрешите? - Полковник кивнул. - Вот проселочная дорога, пересекающая шоссе. Здесь гитлеровцы устроили засаду. Но…

- Вот то-то, что «но», - усмехнулся полковник. - Хвалю за храбрость и решительность. Однако двоим такая задача не под силу.

В эту минуту в штаб вошел командир одного из наших взводов, лейтенант Стрельников, которого, оказывается, уже успел вызвать Василевский. Худощавый, со впалыми щеками, но всегда бодрый и подтянутый, лейтенант доложил о своем прибытии.

- Прошу к столу. - Полковник сделал секундную паузу, а потом кивнул головой Федотову: - Продолжайте.

- Я уже сказал, что немцы устроили сильную засаду, огневой заслон. Но и у этого заслона, как и у танка, есть уязвимые места. Мы их нащупали - это фланги и стыки. В этих местах найдутся лазейки к немцам в гости.

Василевский подвинул карту к Стрельникову.

- Ваше мнение, товарищ лейтенант?

Лейтенант ответил не сразу. Разбираясь в нанесенной на карте обстановке, он старался запомнить ее и потом уже заговорил;

- Не в лоб же идти, товарищ полковник… Раз фланги нащупаны - надо обходить фланги, Федотов и Пипчук будут проводниками.

- Тогда уточним задачу. Возглавит группу лейтенант Стрельников. Необходимо пройти к Ворскле и разведать брод, годный для переправы танков и артиллерии. Действуйте. Времени мало.

И мы опять ушли в тыл врага. Обогнув западную опушку леса, мы проскочили между двумя гитлеровскими полками, только что снявшимися с оборонительных позиций и выходившими на шоссе. Вскоре достигли безымянной пересохшей степной, с отлогими берегами речки, впадающей в Ворсклу, и по ее руслу достигли рощи.

Здесь еще ощутимее потянуло дыханием осени. Деревья, осыпая листья, словно расступились, давая возможность далеко просматривать глубину рощи. Нас это не радовало: если видим мы, то видят и нас.

Лейтенант Стрельников прислушался и, раздвинув густой кустарник, озабоченно буркнул:

- Кажется, мы заимели неприятного соседа. Легкий ветерок доносил чьи-то голоса. Командир группы послал меня и Яковлева выяснить обстановку.

Держа автоматы и гранаты наготове, мы тихопробирались к опушке, прячась за деревья. Голоса становились громче и громче. Наконец роща кончилась. Оказалось, что вдоль опушки проходила дорога и по ней двигалась большая колонна гитлеровцев с повозками. Они, вероятно, отходили к Ворскле. Но это - вероятно. А нам следовало знать это точно. Поэтому мы подползли к густому кустарнику и стали наблюдать за немцами. Неожиданно раздалась команда:

- Хальт!

- Неужели заметили? - прошептал Яковлев. Гитлеровский офицер, подавший команду «стой», махнул рукой вправо. Колонна рассыпалась и хлынула на опушку рощи. Гитлеровцы располагались на привал. «Вот положеньице, - пронеслось в моей голове. - Критичнее некуда».

Надо было возвращаться к своим. Но как? Встать и бежать? Нельзя! Трудность - не друг человеку, а тем более разведчику. Посоветовались и пришли к другому решению: только отползать. Ползти осторожно, так как немцы разбрелись по всей роще.

И тут я допустил непростительную оплошность - задел маскхалатом за старый сухой сук. Он громко треснул. Я оглянулся и увидел в кустах здоровенного гитлеровца, который схватился за автомат. Мы притаились в Кустах. Немец, находившийся от нас шагах в пяти, подозрительно поглядел в нашу сторону, но с перепугу не закричал, а зашипел:

- Партизанен! Русс?!

Почти одновременно, заглушая его слова, застучала автоматная очередь. Немец прочесывал кустарник. Но сноп пуль, скосив ветки кустарника, врезался в землю.

Гитлеровец, держа наготове автомат, испуганно водил глазами по сторонам.

«Значит, нас не видит», - мелькнуло в голове. Я посмотрел на Яковлева. Лицо у него было серьезным, сосредоточенным. Я дернул его за рукав маскхалата:

- Держись!

Рыжеволосый, в мутно-зеленой куртке, с пузатым ранцем за плечами, немец по-прежнему шарил глазами по кустам. Лицо его побледнело от страха, на нем крупными каплями выступал пот.

Секунда решила все. Прицеливаться было уже некогда. Я, пожав другу руку, - мол, что будет, то и будет, - в ярости выстрелил в немца. Фашист упал. Яковлев, привстав, бросил две гранаты в толпу фашистов. Мы дали еще по две очереди из автоматов по толпе и, воспользовавшись паникой, кинулись в глубину рощи.

Гитлеровцы открыли бешеный огонь по кустам. Но нас там уже не было. Мы быстро бежали к своим. Вдруг я почувствовал, что правую руку сильно ожгло. Быстро прорезалась боль. Показалась кровь. «Ранен», - подумал я, и сразу мне захотелось пить. Но мы бежали и бежали к своим. Стрельба стихла, хотя одиночные шальные пули иногда падали у самых ног, ударяясь о стволы деревьев, как будто рядом стучал дятел.

Мы доложили лейтенанту Стрельникову о результатах разведки. Посоветовались. Решили изменить маршрут движения, чтобы избежать встреч с немцами. Но я оказался помехой для разведчиков: рука болела все сильней. Стрельников осмотрел рану, наложил жгут и сказал:

- Дело серьезное.

Да я и сам чувствовал, что дело серьезное. Но что делать - не представлял. Мы ведь в тылу врага, помощи ждать неоткуда, а приказ должен быть выполнен во что бы-то ни стало. Решили, что мне надо где-то подождать два, от силы три дня, пока подойдут наши передовые части.

Ох, как не хотелось расставаться с товарищами. Но что делать? Иного выхода не было. Я быстро слабел, рука набрякла, подташнивало. Я действительно становился обузой.

К полуночи мы вышли на окраину хутора, километрах в двух от опушки леса. Оставили часового, несколько разведчиков, пригнувшись, осторожно подобрались к крайней хате. Окна наглухо закрыты ставнями. Света не видно.

- Неужели никого нет? - тихо сказал лейтенант и осторожно нажал на дверь. Она оказалась закрытой изнутри.

- Спят, - жестом показал Федотов, склонив голову на левое плечо, а сам тихонько, но настойчиво постучал в окошко.

Несколько минут никто не отвечал. Потом в сенях послышались осторожные шаги, и женский голос спросил:

- Кто там?

В этом голосе мне почудилась тревога, но в то же время в нем были и нотки презрения к врагам, поэтому голос прозвучал как-то гордо. Лейтенант приник к щели в двери и прошептал:

- Свои, мамаша. Откройте.

Звякнул запор - железный ломик, и дверь растворилась. На пороге стояла пожилая женщина. Она хотела что-то сказать.

- Тс-с! - успел предупредить лейтенант. - Немцы в хуторе есть?

Женщина, пристально рассматривая нас, молчала. А когда узнала, что мы - советские разведчики, от радости растерялась,

- Сыночки мои, да как же вы так? Ведь кругом фашисты, - дрожащим голосом заговорила она, вытирая слезы. - Только сейчас, ироды, ушли, забрали все. Да вы заходите, заходите.

Разведчики переглянулись.

- Медлить нельзя, - сказал им лейтенант и обратился к женщине: - Вот что, мамаша, нужно спрятать нашего товарища до прихода советских частей или до нашего возвращения. Сможете?

Евдокия Петровна только всплеснула руками.

- Да как же нельзя? Конечно, можно.

Разведчики, попрощавшись со мной и хозяйкой, ушли.

Евдокия Петровна устроила меня в погребе, укрыв всем тряпьем, что нашлось в ее хате, - хорошие вещи давно растащили немцы и полицейские.

Нестерпимо ныла рана. Евдокия Петровна достала каких-то трав и часто перевязывала рану. На второй день опухоль спала.

Но на сердце все равно было тревожно. О себе как-то не думалось. Меня беспокоила судьба не только разведчиков, но и этой милой русской женщины, рисковавшей ради меня своей жизнью. Ведь кругом сновали немцы. Они часто заходили в хату, требуя от Евдокии Петровны то одно, то другое.

А однажды в хату заскочил гитлеровец, схватил Евдокию Петровну за горло и заорал:

- Руссиш баба! Партизанен ест? Евдокия Петровна, замахав руками, с мольбой прохрипела:

- Какие партизаны? Нет у меня никого. Настойчивость фрица подсказала мне: ищут разведчиков. Едва я успел подумать об этом, как над головой послышался стук. Гитлеровец открыл крышку погреба и зажег фонарь. Луч света скользнул по сырым стенам. Затаив дыхание, я крепко сжал рукой пистолет, который ребята оставили мне для самообороны. Пальцы раненой руки притронулись к гранате. «Держись, разведчик! - успокаивал я себя. - Держись! В крайнем случае еще можно бороться».

Немец не заметил ничего подозрительного и опять пристал к Евдокии Петровне:

- Руссиш правда любиль? Молчать? Не корошо. Мо-жейт быть капут.

- Умоляю вас, господин. Не делайте этого. Пожалейте мою старость. Нет у меня никого.

В это время открылась дверь хаты, и кто-то испуганно крикнул:

- Коммен зи!

Что случилось? Неужели ребят схватили? Но тут из леса, окружающего хутор с двух сторон, донеслась перестрелка. И снова сомнения и терзания. Кто стреляет? Свои подошли или немцы прочесывают лес?

Над погребоА! склонилась Евдокия Петровна.

- Сынок, кажется, наши подходят. Держись, милый. И я держался. Держался трое суток, пока в хутор не ворвались наши танкисты с десантом.

- Ну, как, разведчик, дела? - спросил один пехотинец, не раз видевший меня на передовой.

- Как видишь, царапнуло.

Командир танка засмеялся:

- Ну и народ эти разведчики! - И тут же раскрыл планшет, глянул на карту, спросил: - Куда отходят немцы? Какие силы? Главный путь их отхода?..

Я рассказал то, что знал от Евдокии Петровны. Ведь разведчик в любых условиях должен наблюдать, стремиться получить нужные сведения. Танковый десант на трех боевых машинах ринулся вперед.

Я расцеловал Евдокию Петровну, и мы расстались - к хате подкатила санитарная машина. Нас, нескольких легкораненых, отправили в медсанбат. Оттуда - в госпиталь, в чудесный сосновый бор, что недалеко от станции Средний Икорец Воронежской области.

… Дверь палаты открыта, и мне хорошо слышно, как старшина-танкист с обожженным лицом тихонько наигрывает на баяне и напевает нашу любимую фронтовую песню «Землянка».

Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза…

Томительно лежать в палате. Безделье терзает душу. Все мысли на фронте, с ребятами. Где они? Что с ними сейчас? И вот через месяц ко мне прилетело письмо с фронта. Писал мой дружок - Саша Первунин, молодой, ладный паренек.

Храню эту весточку в своем дневнике до сих пор. Ее строки тогда обогрели мое сердце. Вот они:

«Здравствуй, Вася!

Получил твое письмо и очень обрадовался, что ты жив и здоров. Ты спрашиваешь, как прошла разведка? Отвечаю по порядку. До реки Ворскла мы дошли благополучно. Нашли брод. Дивизия переправилась на ту сторону.

Вася, вспомни, ты мечтал побывать на хуторе Ди-канька. Не забыл гоголевского пасечника Рудого Пань-ко? Так вот, знаменитый хутор брала наша дивизия. Не знаю точно-та ли это Диканька, расспрашивать жителей не было времени, ибо немец драпает во весь дух, а нам, разведчикам, сам знаешь, не только отставать нельзя, но и вперед надо выскакивать.

Пока все мы живы. Правда, во время переправы наступающих частей ранило еще одного разведчика, но что поделаешь - война.

А приказ был выполнен. Привет от меня и всех разведчиков. Пиши. Саша».

… На дворе шествовал декабрь. Меня выписали из госпиталя. Всю дорогу одолевала одна мысль: как попасть в свою разведроту, к своим друзьям-однополчанам. И какова была моя радость, когда в полку ко мне подошел офицер и сказал:

- Ты стреляный воробей в ночных поисках. Нам такие нужны. Пойдешь в свою разведроту. - А где она, рота? - не удержался я.

- Прибудешь туда - узнаешь, - отрезал офицер. К вечеру мы прибыли в село Маровку, где находилась разведрота. В это время группа разведчиков готовилась к очередной вылазке в тыл к немцам. Из-за русской печки вышел человек. До чего же знакомое лицо!

- Владимир! Ты?

Юсупов бросился ко мне, стиснул в объятьях.

- Постой, - удивился я, глянув на его грудь. - Стало быть, ты герой… За что дали?

- Потом, друг. - Владимир снял золотую звездочку Героя Советского Союза, поцеловал, завернул в бархатный лоскуток и протянул мне: - Береги. Вернусь живым «из гостей», обо всем поговорим. А сейчас некогда, сам видишь.

ОБЫКНОВЕННАЯ РАБОТА

Зима на Украине в тот, 1944 год стояла неровная - то оттепели и появляющееся на синем небе солнце, то вдруг пролетит северный ветер и подымет пробирающую до костей вьюгу.

Раньше такие капризы природы на разведчиков не действовали. Наоборот, они сопутствовали нашей удаче. А удача - это радость, которую, не испытав, не прочувствовав своим солдатским сердцем, до конца понять трудно. Но в эти дни у людей нашей разведроты настроение было отвратительное. В морозную январскую полночь, в свисте и вое метели, в нашу дружную семью пришла страшная весть. Ушедшая в тыл врага группа сержанта Ананьева с задания не вернулась. Погибли и, вероятно, страшной, мучительной смертью, великолепные молодые ребята. Фашисты пытали и мучили их безжалостно и изощренно.

А тут еще неудача за неудачей: почти два месяца наша рота не может взять «языка». Комдив злится: он не знает, кто стоит перед нашей дивизией, не знает замыслов врага. Майор Боровиков почернел и стал раздражительным. О командире роты и говорить нечего. Капитан Неботов извелся, но себя не распускает, еще пытается защищать разведчиков от справедливого гнева начальства.

Но нам по-прежнему не везет. Ведь и мы такие же, как всегда, и делаем все, что в наших силах, а ничего не получается. Прямо наваждение какое-то, да и только. Вот и сейчас, не раздеваясь, прямо в маскхалатах, сумерничают в комнате разведчики из группы Юсупова. Они опять вернулись из поиска без пленного, да еще потеряли убитым своего товарища.

Заскрипев, широко распахнулась дверь и отвлекла меня от воспоминаний. В черном проеме появился разведчик с висящим на груди автоматом. Оглядев комнату, он крикнул:

- Близниченко! Со всеми людьми на правый фланг второго батальона.

Стрелковый полк, куда входил этот батальон, занимал оборону перед селом Компаниевкой. Его правый фланг кончался напротив квадратной рощи, опушку которой опоясывала немецкая траншея.

Близниченко с разведчиками прибыл в батальон к четырем часам утра. Я стоял среди своих ребят и думал: какая все же великая сила приказ. Команда - и люди готовы к бою. Вот и сейчас они все как один готовы выполнить любое задание. У всех подвешены к поясным ремням финки и гранаты, за спины закинуты автоматы с дисками.

Справа из темноты донеслись сначала скрип снега, а потом негромко слова команды:

- Глаза и уши - к командиру!

Мы вскочили в траншею. К нам, освещая циферблат часов зеленым лучом фонаря, подошел капитан Неботов. Стройный, всегда подтянутый, худощавый, он был сосредоточен. По его хмурому взгляду мы догадались! предстоит серьезное задание.

- Пришлось вызвать срочно, - капитан жадно затянулся цигаркой. - Против кас действует новая немецкая дивизия, а ее силы, огневые точки до сих пор неизвестны. Поэтому, решено: провести разведку боем. Наша задача: изучить позицию врага, выявить ее уязвимые места, по возможности взять «языка». Действуем со стрелковой ротой. Ясно?

- Так точно, товарищ капитан, - ответил Близниченко.

- Через полчаса выходим на исходный рубеж, - добавил Неботов.

Время подошло быстро. Мы начали продвигаться по нейтральной полосе, ориентируясь на левый угол квадратной рощи. В операции кроме нас участвуют, конечно, и артиллеристы. Они приготовились в любое время прикрыть нас. Но сейчас это преждевременно. Мы стремимся как можно быстрее подползти к позициям гитлеровцев. Ползем то по-пластунски, то на четвереньках, до крови натирая колени.

Ползти оставалось недалеко. Над нейтральной полосой нависла мертвая, скованная морозом тишина. И нам она казалась подозрительной. Но вот ее нарушили стрелки: слева захлопали винтовочные выстрелы. Это - начало операции.

И сейчас же передний край немцев задышал огнем - траекториями и целыми пучками светящихся трассирующих пуль. Откуда-то из-за квадратной рощи и деревни Федосеевки ударили фашистские орудия, завыли шестиствольные минометы. Грохнули первые взрывы.

- За мной! - крикнул Близниченко, и разведчики очутились в воронках. Я лежу рядом с Егором. Осторожно поднимаем из воронки головы.

«Нейтралка» осветилась сплошным светом: над нами вист ракеты, и мы хорошо видим немецкую траншею и суетящихся в ней гитлеровцев. Но бросок в траншею сделать не удалось: не успели. Град свинца прижал разведчиков и стрелков к земле. Мороз заползал под маскхалаты.

- Наблюдать за противником, - приказал Близниченко. - Точно засекать огневые точки.

Перед глазами по-прежнему ярко и четко вырисовывалась упруго дышащая огнем, местами изломанная линия переднего края немцев. Мы отмечаем огневые точки и тут же, по цепочке, передаем все, Что заметили, Близниченко. Он торопливо наносит наши данные на крупномасштабную карту. Мы уже не чувствуем холода. Так бывает всегда, когда сам понимаешь: дело, которое ты делаешь, - нужное и делается оно хорошо и правильно. Мы засекаем все новые и новые огневые точки врага, а Близниченко передает наши сведения по телефону в тыл. И вдруг - громкий голос Шолохова:

- Егор, смотри, вон разрыв огневой ленты.

- Это стык, - утвердительно сказал Близниченко и придвинулся к телефонному аппарату. - Восемнадцатый? Правее рощи вижу стык. Что говорите?.. Ясно.

Командир, положив трубку полевого телефона, внимательно осмотрел нас и тихо сказал:

- Приказано во что бы то ни стало достать «языка».

- Где его взять, - заворчал прижавшийся к снегу маленький, юркий, с монгольским прищуром глаз Кара-бердин. - «Языки» на нейтралке не валяются.

- Там, в стыке, на фланге, - повторил Близниченко приказание Неботова и чуть улыбнулся. - Может, и завалялся…

Мы начали выдвижение. Усталость брала свое. Двигаться страшно тяжело. Наконец добрались до ложбинки, поросшей мелким кустарником, заросли которого тянулись к роще. Прошло полчаса. Наша артиллерия усилила огонь. Небо над нейтральной полосой наполнилось клокотаньем, воем мин и снарядов. Снежный наст вокруг покрылся сплошными воронками.

Чтобы не быть обнаруженными, мы старались проползать мимо черных плешин - воронок: ведь мы в белых халатах. Погода благоприятствовала нам: ветер дул в нашу сторону. Мы выбрались на кукурузное поле и прислушались. И вдруг - ветер донес скрип снега и чей-то голос. Напрягаем зрение и слух.

Кругом темнота, ничего не видно: поземка сечет глаза. Влево от нас по-прежнему идет бой. А что здесь? Западня, ловушка? Почему молчат немцы справа?

- Выжидают, проклятые, - сказал кто-то из разведчиков.

- Поспешных выводов не делать, - предупредил Близниченко. - Усилить наблюдение.

Скрип снега слышался все отчетливее. Стало понятно: люди идут со стороны квадратной рощи. Но сколько их и кто они? Немцы или наши стрелки, прорвавшие оборону? Неясность сковала инициативу Близниченко, мешала правильно и быстро принять решение.

- Ребята! - встревоженно шепнул Карабердин. - Смотрите, мы лежим на минном поле.

Осторожно прощупывая вокруг себя снег, я посмотрел в сторону, куда Карабердин указал рукой. Перед моими глазами в темноте вырисовывалась продолговатая дощечка с надписью: «Минен!»

Боясь выдать себя, мы неподвижно лежали на снегу, затаив дыхание и ловя каждый звук. Вокруг нас из-под снега торчали кукурузные будылья. К ним привязаны тоненькие проволочки. Под тяжестью снега они натянулись до предела. Стоит кому-нибудь задеть проволочку - и прыгающая мина взлетит на воздух, взорвется и засыплет все вокруг сотнями шрапнельных пуль.

Но разведчиков, как и саперов, сберегла осторожность. Каждый знал поговорку: сапер ошибается только один раз в жизни. Потому мы постарались не ошибиться: тут же освободили стерню от проволоки и подготовили проход для своего отхода.

- Теперь понятно: немцы идут сюда, - сказал Близниченко. - Они проверяют мины.

- На ловца и зверь бежит, - добавил Шолохов.

- Но зверя, Коля, надо поймать… - Карабердин не договорил. Близниченко одернул его, прижал к земле. И туг заметил, что гитлеровцев было двое.

Прозвучала, как всегда, немногословная, команда. Шолохов и Карабердин, слившись в предутренней мгле и наплывавшей дымке со снегом, подползли к немцам еще ближе. Те продолжали идти и разговаривать. Когда гитлеровцы поравнялись с притаившимися в снегу разведчиками, Шолохов и Карабердин стремительно вскочили. Прыжок вперед - и через минуту фашисты лежали у их ног с кляпами во ртах. А рядом стояли другие разведчики, и немцы уже не пытались сопротивляться.

- Молодцы! - сказал Близниченко. - Мертвой хваткой взяли. Одним словом, здорово! Теперь - отход.

И мы начали отходить. Сейчас стало веселее, но трудностей прибавилось вдвое. «Языки» вели себя беспокойно. Первый испуг прошел, и они пытались задержать нас, надеясь, что подоспеет подмога. Конечно, от них всегда можно избавиться, но… Но «языков» необходимо доставить живыми, а это не так-то просто.

Противник обстреливал нейтральную полосу. А когда мы дали красную ракету - сигнал отхода стрелкам - гитлеровцы всполошились и открыли бешеный огонь. От взрывов дрожала земля, противно выли осколки, бороздя снег. Грянуло сразу три взрыва, они угодили прямо в цепь отходящих стрелков. Донеслись стоны. Кто-то звал на помощь. Наш санинструктор Илья Юдин подбежал к раненому и, оказав ему первую помощь, потащил товарища на себе. У самой нашей траншеи санинструктор остановился, и под тяжестью ноши его ноги подкосились. Но Илья не уронил раненого. Он осторожно опустил его на снег. Товарищи обступили бойца.

Нейтральная полоса, изрытая воронками, еще дышала гарью. А я думал о Юдине. Разведчики любили его.

- А, это ты, Илюша?.. Значит, все будет хорошо, - не раз слышал я от ребят. Он многим бойцам спас жизнь.

Знали Илью и как смелого воина. Он был старше нас, с детства любил профессию учителя, но не стал им - помешала война. И здесь, на фронте, качества воспитателя у него проявились ощутимо, особенно когда Илья стал парторгом роты разведчиков.

… Наша дивизия по-прежнему прощупывала силы противника - вела бои местного значения. Полк Константинова продвинулся вперед, завязал бой. Немцы, чувствуя, что им не удержаться у оврага, отошли к небольшой высоте. Вскоре стало ясно: гитлеровцы. на ней заранее подготовили позицию, и сейчас в лоб их не возьмешь.

Стрелки стали наступать по отлогим склонам высоты, покрытым глубоким снегом. Но и здесь противник просматривал все. Под градом пуль и снарядов наши залегли. Дальше продвинуться невозможно - мешал крупнокалиберный пулемет. Двух бойцов, пытавшихся уничтожить его, тут же срезало очередью.

Тогда дивизионные артиллеристы выкатили на прямую наводку пушку и открыли огонь. Живого места, казалось, не осталось на склоне высоты. Но-как только пехотинцы поднялись для броска в атаку - снова ожил вражеский пулемет.

- Подержи-ка сумку, - тихо попросил Юдин стоявшего рядом с ним разведчика, а сам схватил связку гранат и выскочил из окопа.

Подвижный, как ящерица, Илья короткими веребеж-ками добрался до пехотинцев. Он решил перехитрить вражеских пулеметчиков. Напружинившись, Илья сделал резкий бросок вперед, секунду-две полежал, потом мет-нулся вправо, затем - влево. Его белый маскхалат растворился в снежном вихре. Но немцы заметили Юдина, полоснули по нему очередью. К счастью, разведчик уже был вне зоны обстрела - пули пролетали выше, над ним.

- Кто этот смельчак? - спросил Константинов.

- Юдин, наш парторг, товарищ командир полка, - ответил начальник разведки Боровиков.

- Молодец!.. Настоящий коммунист!

Мы с тревогой следили за своим товарищем. Скатившись в овраг, он по-пластунски добрался до кустарника, раздвинул иссеченные пулями ветки, посмотрел по сторонам, на какое-то мгновение замер. Справа, в нескольких метрах, он заметил сероватый холмик, который остался невредимым на исковерканной вокруг земле. Из-под холмика, словно из черной пасти, торчало дуло пулемета. Над ним еще витал дымок, чуть повыше еле заметно поднимался пар.

Теперь у разведчика не было сомнений, что это и есть тот дот, который мешает нашим стрелкам. Юдин крепче сжал центральную рукоятку связки гранат. Сделал стремительный рывок, привстал и бросил связку гранат прямо в амбразуру. Тут же вздыбилась земля, раздался страшной силы взрыв. Он послужил сигналом для возобновления захлебнувшейся было атаки.

По оврагу разнеслось раскатистое «ура». Пехотинцы, словно снежный ураган, ворвались в окопы врага…

Спустя пять дней разведчики уходили в поиск. Перевалив через бруствер траншеи, они один за другим скрывались в темноте. В эти минуты телефонист принял сообщение: войска 2-го Украинского фронта овладели крупным промышленным центром Украины - городом Кировоградом.

- Ура!.. - Юдин бросился обнимать бойцов в траншее. - Жаль, что наши ребята не знают об этом. Как бы эта новость помогла им в поиске… - И тут же сам скрылся за бруствером, быстро пополз по «нейтралке», туда, где «утюжили» снег разведчики. Поравнялся с командиром, и весть о победе теплом осела в душе каждого: «Наш фронт взял Кировоград! В Кировограде наши войска…»

Таким Илья остался в моей памяти на всю жизнь: смелым, находчивым и душевным человеком. Слава о нашем парторге гремела по дивизии.

Жаль только, что вскоре его не стало. Ранило товарища, Юдин бросился ему на помощь. Стал перевязывать и не успел. От тупого удара в грудь на минуту застыл, потом, как бы извиняясь за неосмотрительность, тихо, хрипловато выдохнул: «Прости, браток…»

Мы похоронили Юдина со всеми почестями, как коммуниста, на которого каждый хотел быть похожим.

Позже я написал заявление с просьбой принять меня в партию: «Я клянусь, что буду бесстрашным в бою с врагами нашей Родины, хочу идти в бой коммунистом…»

Моя мечта осуществилась. Этот день остался в моей памяти счастливым и дорогим навсегда. Вручая партбилет, начальник политотдела дивизии Кунгуров сказал:

- Помни, ты теперь коммунист…

Он еще что-то говорил, а я думал об Илье. Он так умел бить врага, так любил Родину, так верил в победу, что эти качества передавались и нам.

* * *

Наступили первые мартовские дни. Вражеская оборона южнее Кировограда, если смотреть на нее с воздуха, напоминала громадного удава. Ощетинившись колючей проволокой, минами, жерлами пушек, она из-за каждого своего большого и маленького изгиба, бугорка, лощили извергала смертоносный огонь. И вот эта оборона немцев под натиском наших войск лопнула, как истлевшая нитка, сразу в нескольких местах. В одну пятикилометровую брешь устремились части нашей стрелковой дивизии. Наши разведчики шли за гитлеровцами днем и ночью и, вступая с ними в тесное соприкосновение, добывали для командования необходимые сведения.

Но вот фашисты снова зацепились за выгодный рубеж - холмистую возвышенность. Оттуда они хорошо просматривали наши боевые порядки - наспех отрытые одиночные окопы, которые тут же заливала вода, стекающая с высот.

Пехотинцы второго батальона после нескольких атак заняли первую траншею противника. Одна рота, развивая наступление, подошла к селу Приют.

Надвигалась ночь. Наши разведчики вернулись из села.

- Вот гад проклятый, - не вытерпев, выругался Си-ренев. - Надо же дойти до такой мерзости. Разведчика обступили пехотинцы.

- Понимаете, фрицы выселили из Приюта всех жителей, а дома заминировали. Встанешь на порог - взрыв! Дотронешься до любого предмета - опять взрыв! И думаете, что взрывается? Гранатометные патроны. И что обидно, Сашу Первунина ранило.

- Сашу?! - не удержался я и смолк. Ведь Саша мой дружок.

- Патрон разорвался прямо у ног, - уточнил Сиренев и, посмотрев на меня, успокоил: - Ничего. Выживет.

… Наша разведрота после многодневных боев расположилась в селе Водяная, в двух километрах от переднего края. Мартовским слякотным утром нашего нового командира взвода лейтенанта Донского вызвали к начальнику разведки. Через час он вернулся и собрал нас.

- Задача нам предстоит нелегкая. Сегодня ночью идем в тыл к фашистам. Мы должны связаться с партизанами из отряда Калашникова.

Донской вынул из планшета карту, развернул, положил ее на стол.

- Вот тут, на окраине села, живет семья одного из партизан. Нам надо получить там важные данные. Затем разведать расположение немцев на хуторе Коммуна. И последнее-на обратном пути обязательно захватить «языка».

И лейтенант, еще ниже склонясь над картой, начал объяснять нам маршрут движения.

Весь день до боли в глазах мы наблюдали за передним краем гитлеровцев, за их поведением. Ночью сделали небольшую вылазку в расположение врага. А на следующий день, вечером, в траншее батальона собрались разведчики: спокойный и рассудительный Яковлев, сутуловатый, уверенный в своих действиях Котов, круглолицый, с медленной походкой Карпенко, наш лейтенант и я.

Хорошо, когда идешь в тыл к фашистам под командой смелого офицера. Владимиру Донскому всего 22 года. До войны он окончил мукомольный техникум в Воро неже. На фронте своей храбростью, находчивостью и хладнокровием завоевал славу дерзкого боевого разведчика. И мы ему верим, как и он верит нам. Ведь он сам отбирал каждого из нас в свою группу.

В одиннадцать часов вечера мы уже были на наблюдательном пункте командира батальона. Лейтенант еще раз проверил у каждого забинтованные в марлю автоматы, наличие индивидуальных пакетов, подгонку маскхалатов.

- Неспокойно ведут себя гитлеровцы, - заметил командир батальона. - Особенно справа, за насыпью шоссейной дороги.

- У них с нервами паршиво, - попытался кто-то пошутить.

- Нет, - перебил лейтенант, - Неправда, что враг слаб. Его беспокойство может не дать и нам покоя.

Он смолк и, поправив гранаты на поясе, закурил. Сообщение командира батальона было неприятным, но изменять маршрут было поздно.

- Пошли, - коротко сказал лейтенант и первым вышел из блиндажа.

Падал мокрый снег. Доносились посвисты ветра в ветвях деревьев да чавканье грязи под ногами. Двигались цепью. Осторожно прошли свой передний край, миновали боевое охранение. Дальше траншей нет. Местность открытая. Прижимаясь к земле, мы ползем по-пластунски. В лицо бьет пороша. Видимости никакой. Это укрывает нас от немцев, но таит и неприятности - можно сбиться с маршрута.

Подползаем к шоссе. Вспоминаются слова командира батальона. Он был прав. Только мы хотели перескочить шоссе, как всю окрестность, до этого погруженную в темноту, озарило белым молочным светом - в воздухе сразу вспыхнуло несколько ракет. Раздалась длинная дробь пулемета. Где-то впереди ухнуло, из-за насыпи пронеслись пунктирные ленты трассирующих пуль. Присмотревшись к действиям беспокоящихся гитлеровцев, решили: похоже, что они стреляют наугад. И снова наступили тишина и кромешная темень.

По одному переползаем шоссе. Согнувшись и озираясь, двигаемся короткими бросками. Идем час, другой. Метель постепенно прекращается, все четче вырисовываются окружающие предметы и местность. Немецкая передовая осталась позади.

Перед нами, внизу, в беловатых клочьях утреннего тумана, стелющегося почти по земле, вырисовывались темно-серые, крытые камышом хаты. Нас постепенно охватывает тревога: исчезает наше преимущество - темнота и туман.

Во влажном воздухе послышалось пение петуха: на фронте оно было такой редкостью, что мы обрадовались.

- Вот и доползли, - отрывисто сказал лейтенант и махнул рукой. - Ну, еще бросок!

За плетнем - сад. Кажется, тот, который нам нужен. В развесистых яблонях белеет домик - наша надежда и укрытие. Но тут же в душу закрадывается сомнение: а вдруг там немцы? Перемахнув через поблекший от дождей и времени плетень, я вместе с ребятами осторожно пробираюсь к домику. Окружили его с разных сторон. Прислушались. Было тихо, только холодный ветер по-прежнему свистел в ветвях сада, посреди которого, недалеко от крыльца, стоял деревянный столик. Он был таким неожиданным - мирным и добрым на войне, что я, честно говоря, смотрел именно на столик, а не на дом. Зато лейтенант Донской следил за крыльцом. Он махнул рукой, и мы подползли еще ближе к домику. На крыльце появилась женщина. Немного постояв, она вышла в сад. Наверное, она ждала нас.

Лейтенант тихо окликнул ее и назвал пароль. Женщина, сняв с себя головной платок, ответила. Мы тихо вошли в дом, оставив двоих разведчиков во дворе.

Донской начал расспрашивать женщину о гитлеровцах: сколько их, где стоят, где штаб, как связаться с партизанами. Хозяйка подробно рассказывала.

- А наши хлопцы, партизаны, - с гордостью блеснула она карими глазами, - на днях разгромили фашистский обоз.

Хозяйка сообщила, что ее муж - партизан, придет домой вечером. Рассказывая, она хлопотала по хозяйству, легко и быстро двигаясь по своему небольшому, но уютному домику.

Всем нам хотелось поговорить с этой простой, с ласковым, словно поющим голосом, женщиной. Глядя на кее, ребята невольно вспоминали своих матерей, их нежность и заботливость, и от сердца отступали все тягости войны.

- Ешьте, милые, ешьте, сынки, - слышался ее певучий голос. - Я вам еще молочка принесу.

Лейтенант первым встал из-за стола. Обдумывая сведения, полученные от хозяйки, он ходил по комнате. Потом, потушив папиросу, сказал:

- На хутор Коммуна пойдут Яковлев и Пипчук. Оба переоденьтесь в гражданское.

Слова командира снова вернули нас на войну и словно заново мобилизовали. Хозяйка достала одежду, и мы переоделись. Мне досталась высокая шапка, и когда я глянул в зеркало, то увидел в нем чужого человека, очень похожего на донского казака: скуластого и загорелого, с темным чубом. Почему-то стало по-мальчишески весело и легко.

Через пятнадцать минут мы с Яковлевым и мальчиком-проводником (мы сразу прозвали его Кочубеем), лет двенадцати, шли полем к хутору. Чтобы не вызвать подозрения, мы тащили салазки, на которых было навалено всякое тряпье: дескать, пришли менять на продукты.

С пистолетами за пазухой и гранатами в карманах мы пошли по хутору, заполненному гитлеровскими вояками, орудиями, и сразу заметили штаб. От нас требовалась большая выдержка и спокойствие. К счастью, нас никто не остановил. Гитлеровцам, по-видимому, не было дела до «оборванных попрошаек» с грязными (заранее измазанными) лицами. А я, давно забыв, что похож на лихого казака, иногда радовался, что народился небольшого росточка, да еще и с мальчишеским лицом. С опаской посмотрел на Яковлева, но и он вполне мог сойти за старшего братишку нашего проводника. И тут мне стало понятно, почему лейтенант Донской послал в занятый немцами хутор именно нас.

В село вернулись в полдень. Лейтенанта Донского и разведчиков в хате не было.

Хозяйка обрадовалась нашему благополучному возвращению, тихо сказала:

- Начальник приказал вам ожидать. - И передала записку командира.

Вернулся Донской к вечеру. Часа через два явился и муж хозяйки. Партизан оказался плотным высоким мужчиной, с вьющимися седеющими волосами. Долго беседовал с ним лейтенант Донской, что-то записывал в блокнот своим, только одному ему известным шифром.

- Не дам покоя гадам ни днем, ни ночью, - закончил партизан. - Тошно им стало. Прыгают, как рыба на горячей сковородке.

Надвигалась ночь - сырая, прохладная. Попрощавшись, мы растворились в темноте. Путь предстоял нелегкий: надо было взять «языка» и вернуться к своим.

Нам дали проводника - того же верткого парнишку в папахе, Кочубея, и мы двинулись к небольшому хутору, где, по партизанским данным, расположились пять гитлеровцев.

Двенадцать часов ночи. Все шестеро ползем по липкой черной кашице, перемешанной со снегом. Остановившись метрах в пятнадцати от крайнего дома, услышали мерные шаги. Они то пропадают, то доносятся вновь.

- Часовой, - прошептал лейтенант и жестом дал мне команду: - Убрать!

Нащупав за пазухой пистолет, я заткнул за пояс гранату, сжал финку и пополз. Проходит несколько минут, и вдруг я чувствую - не вижу и не слышу, а именно чувствую - близость часового. Десять, пять, три метра до дома. Поднялся и стою за углом, сжав нож в правой руке.

Что я думаю в этот момент? Не помню… точнее - помню не все. Был страх, но не за себя. Просто я боялся не выполнить приказ и сорвать операцию. И еще была незатухающая ненависть к гитлеровцам.

Чавкающие шаги приближаются, фашист подходит к углу хаты. До хруста сжимаю нож в руке. Неимоверная сила, помноженная на ненависть, командует: вперед! И я совершаю прыжок. Глухой стон в ночи, чавканье грязи, собственное дыхание сливаются в единый гул - от напряжения стучит в висках.

Я лежу пластом на земле, не двигаюсь, прислушиваюсь: все ли получилось удачно, не услышали ли немцы? Но кругом тишина. Через несколько минут подползли друзья, и мы оттащили, труп гитлеровца в сторону.

Мы осторожно, на носках, чтобы не скрипели половицы, поднялись на крыльцо и вошли в сени. Лейтенант нащупал ручку двери и рванул ее на себя. Вскочили в комнату, держа автоматы на боевом взводе. На полу вповалку спали четверо гитлеровцев. Вокруг валялись их одежда и снаряжение: шинели, ранцы, ребристые коробки с противогазами, оружие. Один из фашистов почуял что-то неладное. Он приподнял голову открыл глаза и увидел нас. От ужаса глаза у него забегали. Он шевелил губами, а крикнуть или сказать ничего не мог. Котов мгновенно заткнул ему рот кляпом и связал руки. Это же, в течение нескольких минут, мы по очереди проделали и с остальными.

Успокоив жителей дома - женщину и двоих ребятишек, мы покинули хуторок и по бездорожью, хлюпая в грязи, двинулись к своим. На полпути к передовой мы pacстались с партизанским проводником с ласковым прозвищем Кочубей. А вот имени его так и не спросили…

Заросшие, грязные пленные почему-то шли кучно. Вдруг до нас донесся встревоженный голос:

- Минен… Капут!..

- Где мины? - с яростью почти крикнул Донской. Напряжение последних часов дало себя знать.

Короткий допрос пленных показал, что они являются саперами, и перед ними была поставлена задача: минировать все уязвимые места немецкой обороны. Они отлично знали, где находятся минные поля, и не желали идти на смерть. Гитлеровцы пошушукались и выдали нам вее свои сюрпризы, приготовленные для наших наступающих войск.

… Через сутки части дивизии, обходя минные поля, разведанными тропами перешли в наступление. Основной удар они наносили в направлении хутора Коммуна, где партизаны, засев на чердаках хат, встретили отступающих гитлеровцев крепким огнем.

Мы в это время были заняты своей обыкновенной работой: опять оторвались от своих и ушли на новое задание.

ПОЕДИНОК

… Бои на Кировоградчине с каждым днем принимали все более ожесточенный характер. Гитлеровские войска любой ценой пытались сдержать наступление наших частей.

На левом фланге 2-го Украинского фронта, в районе деревни Дарьевка, образовалась брешь. Туда и перебросили нашу дивизию. Только успели мы занять оборону, как гитлеровцы, поддерживаемые танками, ринулись в атаку. Стрелковый полк капитана Филиппова выдержал натиск. Фашисты откатились на прежний рубеж, оставив на нейтральной полосе два «фердинанда» и несколько десятков убитых солдат.

В тот день гитлеровцы давали о себе знать еще и еще. Активность их наводила наше командование на мысль: не готовятся ли фашисты здесь прорвать оборону? Разведчикам предстояла трудная работа: стояла оттепель, снег смешался с грязью, местность была незнакомой. А время не ждало. Комдив, требовал сведения о противнике.

Но тут нам повезло. Пошел затяжной дождь Он дал возможность наблюдателям-разведчикам почти вплотную подползать к вражеским траншеям, подслушивать разговоры.

Слякотную погоду, однако, использовали и фашисты. Однажды мы двигались по ничейной земле, вдруг услышали чавканье грязи: кто-то полз рядом. Оказалось: гитлеровцы пробирались в нашу сторону. Григорий Талочкин, командир нашей поисковой группы, решил: нужно узнать, куда они идут, с какой задачей.

Шорох утих. Я увидел продолговатые темные фигуры, словно вросшие в землю. Одна, вторая, третья. После короткой паузы враги снова поползли вперед. Вот они остановились у наших заграждений. Один начал снимать мины. Ясно, пробираются в наш тыл. Надо сорвать их поиск.

- Антонов, - слышу тихий, простуженный голос Талочкина.,, - Вернуться к своим, предупредить о намерениях фашистов.

Антонов быстро исчез в темноте, а мы, утюжа грязь, поползли на сближение с гитлеровцами. Тем временем Антонов вернулся к стрелкам. На участке, где действовали вражеские лазутчики, через несколько минут взвилась ракета, ударил «максим». Немец, делавший проход, рухнул наземь. «Одному крышка», - мысленно сказал я, продолжая наблюдать за остальными. Те начали отползать назад, не подозревая, что их ждали мы.

Сближение произошло мгновенно. Внезапный налет ошеломил гитлеровцев. Они были в наших руках. Над нейтральной полосой вновь стояла темень, шумел дождь, поглотив все шорохи. Мы радовались. Каких еще надо Потащили их к своей траншее. И вдруг один немец обмяк. Близниченко вытащил у него изо рта кляп, а он уже мертв.

В штаб дивизии был доставлен последний, более сильный. После допроса мне приказали вести пленного на корпусный командный пункт, в село Параскино Поле.

К утру дождь утих. Небо стало проясняться. Идти было трудно. Дорога превратилась в жидкую грязь. А тут, как назло, из-за тучи вырвались вражеские самолеты. Гитлеровец остановился, поднял голову, замахал руками.

- Что, гад, своих узнал? - крикнул я. - А ну, ложись!

Фашист плюхнулся рядом со мной в дорожный кювет, наполненный водой со снегом.

Вражеские самолеты ходили над передним краем, один за другим бросались вниз. Заухали взрывы, застрочили пулеметы. Последние самолеты еще бросали бомбы, а первые, выйдя над нами на бреющем полете, набирали высоту для очередного захода. Замечаю - немец мой совсем оживился.

- Встать! - строго приказал я.

Фашист вскочил и, стуча зубами от холода, нагловато уставился на меня. И тут я заметил, как в его руке что-то блеснуло. Нож. Откуда он у него? Плохо обыскали? Нет, сам еще раз шарил по карманам - ничего не было.

И вот мы стоим друг против друга в оцепенении. «Пристрелить гада?»-лихорадочно думал я. Но приказ гласил: доставить «языка» живым. Я понимал: пленный не просто солдат, а разведчик. Он знал себе цену, потому так себя и вел. Быстро пронеслись тревожные мысли: слева - овраг, поросший кустарником, узкий и глубокий, с крутым поворотом. Справа, за пригорком, - Параскино Поле. До него почти два километра. Вокруг - ни души. В небе - сплошной гул. Земля ходит ходуном от тяжелых взрывов. И я готовился к поединку.

Оценил ситуацию и пленный. Он знал, что после такого интенсивного налета фашистских самолетов последует атака, а может быть, и прорыв из «котла». Увидев, что я наставил на него автомат, гитлеровец попятился назад, поглядывая на небо. Было видно: он надеялся на лучшее.

Отбомбившись, самолеты уходили на запад. Фашист сделал вид, что сейчас бросится на меня с ножом, мотнул головой и, петляя, ринулся к оврагу. Я за ним. Гитлеровец зацепился за корягу, упал. Потом быстро поднялся и бросился на меня. Пользуясь приемом самбо, я удачно выбил из его руки нож: он отлетел в сторону. Я бросился за ножом, а немец юркнул в овраг. Там кустарник. Может, уйти? Что делать? Стрелять? А приказ?..

Подняв нож, я снова кинулся в погоню. Свалил врага ударом автомата. Он упал в грязь лицом, перевернулся на спину.

- Встать! - крикнул я. - Песня твоя, гад, спета. Вперед!

Зашли в крайнюю хату. Мне надо было чуть передохнуть, привести себя в порядок.

На пороге появилась девочка лет восьми, бедно одетая, хорошенькая, как кукла, с разноцветными тряпочками в волосах. Испугавшись, застыла в дверях.

- Не бойся, маленькая. - Я словно ощутил трепет ее сердечка, позвал к себе. - Иди, милая, я русский. Я немца охраняю.

Девочка зло покосилась на пленного.

- Это фашист, - сказала она и горько заплакала. - Он убил мою маму. Дядя, убейте теперь вы его…

Как много боли перенес ребенок в свои восемь лет. И сколько таких детей встречалось нам на дорогах войны…

Время торопило. Я повел пленного в штаб корпусам.

Я СТАНОВЛЮСЬ КОМАНДИРОМ

Солнце лениво поднималось в синее небо, по которому плыли рыхлые, клочковатые облака. Начинало припекать. С высоток побежала талая вода, рождая еще робкие, извилистые ручейки.

Подставив спины первому весеннему теплу, мы стояли в траншее у наблюдательного пункта командира дивизии, ожидая майора Боровикова. Он пришел не один: с ним был подполковник из разведотдела корпуса-высокий, плечистый, с пробивающейся сединой в красиво зачесанных волосах. Мы видели его впервые, как и он нас.

Однако, когда майор представил ему разведчиков, он почему-то с удивлением переспросил:

Я не успел ответить - меня опередил Шолохов.

- Он у нас бывалый.

А кто-то в шутку добавил:

- В ночных поисках спит умело - сразу отличает своих от немцев…

Подполковник рассмеялся.

- Веселый вы народ, разведчики!.. Ну вот мы и познакомились.

На следующий день меня вызвали в штаб. Переступив порог покосившейся ветхой хатенки, я доложил:

- Товарищ подполковник! По вашему приказанию рядовой Пипчук явился.

Подполковник встал, улыбнувшись, протянул мне руку:

- Здравствуй, разведчик! С сегодняшнего дня ты не рядовой, а младший сержант… Значит, командир.

Услышав последние слова, я опустил глаза и решительно не знал, что ответить. Мне почему-то вспомнились школа в далеком казахском кишлаке, учительница немецкого языка Елена Константиновна Церр. Я вдруг увидел своих ребят-одноклассников…

… Елена Константиновна, раскрыв, классный журнал; посмотрела на класс. Но мне казалось, что смотрит она только на меня, и я спрятал глаза за спину товарища. Учительница это заметила.

- Пипчук, отвечай урок.

Я с неохотой поднялся из-за парты и начал считать:

- Айн, цвайн, драйн, четверайн, пяти… Класс дрогнул от взрыва смеха. Елена Константиновна резко повернула голову. На ее очки в позолоченной оправе упали лучи солнца. По стенам метнулись два белых пятнышка.

- Садись, - строго сказала она. - Зер шлехт! Почему я вспомнил эту картину из школьной жизни? Наверно, потому, что мне стало стыдно. Стыдно от того, что я, воюя с немцами, не знаю их языка. Но мне, рядовому разведчику, до сегодняшнего дня это было простительно. А сейчас, когда меня выдвигают в командиры?

- Ну, что вы, товарищ подполковник, - смущенно ответил я, - какой же из меня командир? Вы меня лучше…

- Ну нет, - перебил подполковник. - Уже имеется приказ.

- Приказ уже подписан, - подтвердил майор Боровиков.

Преодолев смущение, я задумался: к чему вся эта церемония? Ведь раз приказ уже есть, сообщить о нем мог бы и не подполковник. Я насторожился.

- Мы тебя решили взять в армейскую разведку, - вдруг сказал подполковник. - Как ты смотришь на наше предложение?

Я вообще никогда не спешу с ответом, а тут и совсем смолк. Стою, думаю, а перед глазами - боевые ребята-разведчики. Друзья, с которыми я каждодневно делил радость, печаль, невзгоды. И вдруг - покинуть их, уйти от них навсегда. Ни за что!

И я отказался. Мой довод - дружба сроднила нас навеки - был принят во внимание.

В роте, куда я вернулся из штаба, меня окружили товарищи.

- Что, накачку дали?

- Получил новую задачу?

- Нет, - отрезал я.

- Тогда зачем вызывали? - настойчиво допытывался Шолохов.

- Младшим сержантом сделали… А потом предложили перейти в армейскую разведку.

- И как?

- Кажется, выкрутился…

- Кажется… - обидчиво протянул Шолохов. - А если снова вызовут и прикажут прибыть к новому месту службы?

- Все равно из роты никуда не уйду, - рассердился я.

- Вот это да! Значит, навеки вместе?

Я кивнул. Шолохов снял шапку и крикнул:

- А ну, ребята, качнем новоиспеченного командира!..

Повозились, пошутили и взялись за оружие. Потом получили боеприпасы и пошли на передний край.

* * *

Далеко окрест лежала изрытая воронками ничейная полоса, залитая ярким, крепко греющим солнцем.

- А все-таки весна свое берет, - задумчиво сказал Карабердин. - Ей и война нипочем.

И мы примолкли. Над траншеей с оттаявшим бруствером, над проталинами, над вывороченной снарядами землей поднималась голубоватая дымка испарений, а над пробившейся первой молодой зеленой травкой проносились заливистые очереди немецких пулеметов.

Весна и война.

Какие два противоположных понятия! И, пожалуй, впервые за все время подумалось, что хорошо бы вытянуться на солнце, дышать и греться. И никуда не идти, под пули, под смерть. Но даже для этих расслабляющих мыслей не хватало времени. Справа донеслось громкое «ура». Это наш сосед пошел в атаку. Ждали своего сигнала и стрелки нашей дивизии. Они напряжены и сдержаны. Над немецкими окопами вспыхивают облака арт-налета. Мерный шелест снарядов над головой заглушается сливающимся гулом выстрелов и разрывов. В ясном весеннем небе появилась ракета и, роняя звездочки, пронеслась, наконец, под самым солнцем, ярким и ласковым. Кто-то, недалеко от меня, поднялся и крикнул во весь голос:

- За Родину! Вперед! Ура!

Эхо могучего слова «ура», прижимаясь к земле, пронеслось над траншеями и окопами. На безжизненную, выбитую и обожженную землю ничейной полосы высыпали красноармейские цепи и под прикрытием артиллерийского вала бросились вперед. Вскоре они уже ворвались во вражеские окопы, огнем вытеснили немцев к Бугу.

* * *

На этот раз мне впервые дали самостоятельное задание, пожалуй, самое трудное из всех, которые приходилось выполнять раньше.

Под ночным, но теплым весенним дождем, хлюпая по колено в жидкой грязи, мы к утру подошли к селу Мегия (в семи километрах от города Первомайска).

Вначале, не прячась, мы стояли в полный рост: оценивали обстановку. Село горело. Прикрытые серой пеленой дождя и дымом, немцы поспешно спускались к Бугу. Но моста в этом месте не было. Как и на чем же переправлялись фашисты? Надо узнать.

Перебегая от дома к дому, мы незаметно подошли к переправе и поначалу удивились. Фашисты по колено в воде брели за машинами. Прямо по реке.

- Упрятали мост от «глаз» авиации, - сказал кто-то из разведчиков.

Разведчик был прав. Немцы построили настил моста ниже уровня реки, и заметить его можно было только вот, так - визуальным наблюдением. И хотя немцы перехитрили наших воздушных разведчиков, но двигались они по этому подводному мосту все-таки медленно, и поэтому на берегу сбились в кучу машины, орудия и люди.

Глядя на эту «пробку», я думал: немцы многому научились за эти годы у нас, русских: ведь такие подводные мосты у нас строили давно. Мы стали сильнее, но фашисты еще яростно сопротивлялись. Окопавшись, мы не без тревоги продолжали наблюдать. Дальше для нас дороги не было: в нескольких метрах - клокочущий, пенистый, полноводный весенний Буг. Лежим, а совесть говорит: непростительно спокойно смотреть, как безнаказанно уходят гитлеровцы, уходят, чтобы снова вести бой против наших ребят, да еще из-за водной преграды.

- Ребята, - шепнул наш весельчак Иван Федотов, - а что, если им устроить холодный душ?

Мысль Федотова оказалась достойной внимания. Разведчики поняли ее без дополнительных пояснений. И я принял решение:

- Выкупаем сволочей!

И наши автоматы дробно ударили в предрассветной тишине. Били длинными очередями, с рассеиванием, и по мосту, и по «пробке» на дороге.

Что тут было! С перепугу гитлеровцы загалдели, бросились в воду, давили друг друга, опрокидывали машины, повозки, чтобы расчистить себе путь на западный берег. Паника поднялась невообразимая. Пробка над Бугом достигла наивысшей плотности.

И вдруг - словно солнце упало в реку, - так ярко полыхнул взрыв. Это мост, вместе с гитлеровцами и их военным скарбом, взлетел в воздух. Перепуганные фашистские саперы раньше времени выполнили приказ своего начальства и подорвали заранее заминированный мост.

На левом берегу реки осталось много непереправившейся техники и людей. Пришлось наводить порядок - мы захватили в плен восемнадцать гитлеровцев и всю технику.

Вскоре к реке подошли главные силы нашей дивизии. Я доложил майору Боровикову обстановку. Он пожал всем нам руки и сказал:

- Славно поработали, ребята. Благодарю. Но вам предстоит еще одно трудное дело. Сегодня ночью разведайте - есть ли немцы на острове, что перед нами. Если есть - определите их силы. Если фашистов на острове нет, переправьтесь на ту сторону Буга, выйдите в тыл гитлеровцам, в село Гаевку, что в семи километрах от реки, и по радио передайте обстановку. Потом получите дополнительные указания. В разведку пойдут трое: Пипчук, Шолохов, Карабердин. Возглавляет группу Пипчук. День даю на отдых и наблюдение. Все ясно?

- А «языка» брать надо? - спросил я.

- Пока нет. Если потребуется, сообщим дополнительно. Главное - разведать оборону гитлеровцев, чтобы дивизия с меньшими потерями форсировала реку.

Наша троица устроилась в прибрежных зарослях. Сеет дождь. Фуфайки промокли и греют слабо. Перед нами - остров. Низкий, песчаный, заросший редким лозняком. На берегу курчавый мелкий кустарник. Движения - никакого, не заметно и траншей. Как командир, я делаю предварительный вывод - фашистов на острове нет. Вывод выводом, а на душе неспокойно-правильно ли я решил? Враг хитер, может, так замаскировался, что мы за целый день ничего не заметили. Но гадай не гадай, а ночная разведка покажет, что к чему.

В полночь от левого берега Буга тихо отплыла легкая лодка. Я сидел за рулем, раздумывая над напутственными словами майора Боровикова:

- В случае чего - держитесь до последнего. Помните - вас прикроем огнем с этого берега…

Это мы все знаем - разведчиков всегда прикроют свои, помогут, поддержат. И сейчас не спят гвардейские минометчики, рота автоматчиков. Ждут нашего сигнала и разведчики-наблюдатели.

Мы плыли по ночной незнакомой реке и радовались, что идет дождь и скрывает нас от врага. Лодка медленно приближалась к острову. То там, то здесь разрывы мин и снарядов поднимали высокие водяные столбы. То и дело нас обдавало холодным душем. Но ни огонь, ни вода уже не могли остановить разведчиков: приказ есть приказ. Мы гребли, держа автоматы на коленях, всегда готовые к бою.

Я коснулся рукой Шолохова и Карабердина.

- Внимание, приготовиться!

Еще несколько минут томительного, медленного, бесшумного движения, и лодка без всплеска ткнулась в песок, точно в назначенном месте - на южном изгибе острова, около развесистой ветлы. Я подполз к кустам, держа автомат на боевом взводе. Шолохов и Карабердин вытащили лодку на берег, под кусты.

Вокруг тишина. Прекратилась даже перестрелка. Но эта замершая округа, настороженная тишина подстегивали, не давали нам задержаться на одном месте. Хотелось как можно скорее выполнить первую часть приказа.

- Что ж, расходимся в трех направлениях, - сказал я товарищам и сам сразу же пошел вперед, Карабердин - влево, Шолохов - вправо.

Как я ни убеждал себя в том, что все будет хорошо, сердце охватывала тревога. Ведь я же понимал, что в сущности разобщаю свои силы. Стоит напороться на гитлеровцев - и каждый будет драться в одиночку, без надежды на помощь товарища. Значит, шансы на успешный исход такой неравной схватки ничтожны. Но я понимал и другое. В данном случае нужно действовать как можно быстрее. Если немцев на острове нет - стрелки выгадают время и начнут переправу в самых выгодных условиях. А если есть… Ну, а если есть, то разведчик для того и существует, чтоб своей жизнью спасти от ошибки тех, кто пойдет за ним… Значит, решение как будто правильное.

Я прополз уже метров пятнадцать и не встретил ни траншей, ни окопов. Никого. Неужели немцы не заняли остров? Почему? Кустарник кончился. Дальше - открытое место и, значит, снова неизвестность. Я двинулся было вперед, как вдруг - ракета. Страшная, глазастая, она сверху бледным светом прижимает меня и, кажется, От нее никуда не денешься. Я плашмя рухнул в грязь и медленно пополз, делая короткие остановки, каждый раз прислушиваясь.

С правого берега Буга доносился тихий говор гитлеровцев, а на острове по-прежнему ни звука. Никак не могу понять - почему все-таки здесь нет немцев? А может, это только их хитрость?

И только когда добрался до противоположной стороны острова, в голове мелькнула догадка: остров с правого берега прекрасно виден. Он весь - как на ладони. И гитлеровцы, возможно, поэтому и не стали его занимать, полагая, что если наши части и начнут переправу, то они немедленно заметят их и обстреляют.

Когда я вернулся к месту высадки, меня уже ждали товарищи.

- Немцев нет, - подтвердили они.

Красным светом фонаря трижды даю сигнал. Через некоторое время повторяю его. С левого берега в воздух одновременно взлетают три ракеты. Это значит, что наш доклад об отсутствии гитлеровцев на острове приняли, а нам следует продолжать выполнение задания…

Как это ни странно, мы почувствовали облегчение, и не только потому, что многие опасности остались позади. Главное, мы знали - сейчас начнется переправа на остров одного из полков дивизии. Значит, мы уже сделали большое, важное дело. И это сознание вселило новые силы, продолжение разведки уже не казалось чересчур сложным. Если удалась одна половина дела, почему не удастся вторая? Как ни крути, у нас, разведчиков, полреки осталось за спиной.

И мы поплыли дальше, обдумывая, как подойти к западному берегу в таком месте, где у гитлеровцев не было наблюдателей. Николай Шолохов ловко действовал веслами, Карабердин и я навалились на один борт и изготовились к бою.

Лодка, красиво описав на воде полукруг, проскользнула в узкий залив, который мы присмотрели еще днем, и пристала к берегу. Такой дерзости немцы, конечно, не ожидали. Да и вряд ли она удалась бы нам, если бы не мартовский дождь - мелкий, густой. Он сыпался с неба, как из решета, скрывая все вокруг.

Осторожно утопив лодку у берега, мы вновь разошлись в трех направлениях. Было два часа ночи. У каждого из нас оставалось три-четыре часа на «работу» и движение к пункту сбора.

Метрах в двадцати от берега я наткнулся на первую траншею - мин перед ней не оказалось. «Видно, не сладко живется фашистам, если они и минироваться не успевают», - подумалось мне, и от этого на душе стало спокойнее, напряжение спало. Я легко перескочил дышащую сыростью траншею и пополз вдоль нее, оглядываясь по сторонам. Нужно было, хотя бы примерно, установить характер обороны противника, прикинуть его силы. Все шло как будто хорошо. И вдруг я как бы остолбенел. В нескольких метрах, словно вынырнув из-под земли, появился пулемет. Он всплеснул пламенем и смолк.

- Попались! - беззвучно прошептал я, жадно всматриваясь во тьму. Возле пулемета топтался гитлеровец с закинутым на голову башлыком.

Шелест дождя усиливался. Сквозь его шум где-то рядом пробилось чавканье грязи. По траншее, тихо разговаривая, шли два немца. Идущий впереди высокий, сгорбившийся гитлеровец спросил:

- Иоганн?

- Ихь… ихь, - торопливо ответил фашист, стоявший около пулемета.

Гитлеровцы, перекинувшись еще несколькими словами, ушли.

У меня так вспотели ладони, что от них отстала налипшая грязь. Вытирая холодными, но чистыми, будто умытыми руками лоб, я снова подумал: попались. И тут же разозлился на себя. Попасться мог один я, а сам, оказывается, все время думал о своих товарищах, подчиненных. Тут-то и понял по-настоящему командирскую долю - все время думать и переживать не только за выполнение приказа, задачи, но и за подчиненных. Даже в их отсутствие думал о них, потому что от того, что со мной случится в той или иной обстановке, зависят и их действия, а значит, и выполнение приказа, жизни многих и многих людей. Значит, нужно идти вперед, выполнять задачу.

И эти слова «надо идти вперед» были для меня как команда, я напряг все силы и, не отрываясь от матушки-земли, отполз немного в сторону и двинулся дальше. Вскоре позади остались вторая, третья траншеи. Я вдосталь полазил вдоль них, определяя, какие из них уже имеют полевое заполнение, а какие еще пустуют.

Для разведчика, преодолевшего оборону врага, открывается оперативный простор. Сразу стало легче, я встал в полный рост и, осматриваясь по сторонам, вздохнул полной грудью. К рассвету достиг восточной окраины Гаевки, где встретился со своими товарищами.

- Какая точность! - сказал Шолохов. - Азимут - штука хорошая.

- Ну, а теперь занять выгодное место для наблюдения, - еще как следует не отдышавшись, но радуясь успешному проведению ночной разведки, скомандовал я.

Устроившись на чердаке заброшенного сарая, мы хорошо просматривали улицу и дорогу, идущую недалеко от Села. По дороге тянулась сплошная вереница машин и повозок. По обочине в липкой грязи, еле передвигая ноги, брели немецкие солдаты. Потом мы засекли расположение батарей, и шифрованная радиограмма понесла добытые нами сведения в штаб дивизии.

Следующий день и ночь прошли спокойно. Мы засекли немало целей, уточнили места расположения резервов, штабов, артиллерии и все это передали в штаб. А рано утром гром артиллерийской подготовки возвестил о начале форсирования дивизией Буга. Тяжелые снаряды советской артиллерии рвались точно в расположении батарей гитлеровцев. Значит, наши радиограммы командованию были кстати. Передовой полк дивизии, сделав рывок с острова, зацепился за правый берег Буга.

А в полдень мы уже стояли перед Боровиковым в одной из хат Гаевки и докладывали о ходе ночной разведки. По его мягкому, тронутому улыбкой лицу мы поняли, что он доволен нами. Мое командирское крещение прошло успешно.

- Что же, - весело произнес Боровиков, - хвалить не стану, представляю вас всех к ордену Славы.

ВПЕРЕД, НА ЗАПАД!

Наступление продолжалось, но левый фланг дивизии наткнулся на яростное сопротивление противника. Маневрируя, пехотинцы вклинились во вражескую оборону, прорвали ее и вплотную подошли к крупному населенному пункту, постепенно охватывая его с двух сторон.

Чадный воздух пронизывали пересекающиеся трассы пуль - немцы вели кинжальный огонь. Всю окрестность заволокло плотным пороховым дымом, перемешанным с густой пылью. Казалось, что наступление захлебнулось.

В этот ответственный момент боя особенно дружно и слаженно работали артиллеристы. Одни выдвигали из оврагов свои орудия на прямую наводку, в боевые порядки пехоты, другие в это время уже вели огонь по гитлеровцам. Мощность и точность огневого вала все нарастала.

Стрелки, чувствуя надежную огневую поддержку, снова усилили нажим. Теперь требовалось еще одно усилие, и боевое счастье было бы на нашей стороне.

В этой суматохе боя жизнь разведчиков шла своим чередом. Они, как всегда, находились впереди. Но ведь и разведчики в эазисимости от обстановки меняют характер своих действий. В этом который раз меня убеждал боевой опыт.

Так случилось и сейчас. Используя дымовую завесу, мы незаметно, вдоль железнодорожного полотна, проникли к станции Торосово и сразу же открыли сильный огонь.

Гитлеровцы, ошеломленные нашим внезапным появлением, в панике бросили оружие и побежали. В стройной, слаженной обороне противника появилась первая, еще маленькая, брешь. Надо было расширить ее, нарушить устойчивость немецких позиций.

- Вперед! - скомандовал я. - Шолохов, отрезать немцам отход!

Блеснув серыми глазами, Николай вскочил и по ползущей из-под ног крупной гальке выбрался на высокую насыпь, скатился на ее противоположную сторону и устремился к водонапорной башне.

- Скорей, Коля! - кричу ему вслед. - Скорей! Ведь если Шолохов успеет ударить по отступающим немцам, они не смогут-закрыть брешь.

Но не хуже нас понимает это и противник. Кто-то из разведчиков крикнул:

- Немцы!

Секунда, нужна только одна секунда, чтобы самому увидеть и оценить изменившуюся обстановку и принять новое решение. Прямо на нас вдоль железной дороги движутся несколько десятков фашистов. Свист пуль, треск заглушил все вокруг. Что делать? Немедленно отвечать? Но тогда они метнутся за насыпь, а там - Шолохов. Нет, нужно дать ему возможность выполнить задачу. И мы молчим еще секунду, а может, и пять - не знаю. Время как бы остановилось. Немцы прут прямо на нас - видно, они убеждены, что мы струсили.

Из-за насыпи послышалась автоматная очередь, длинная, рассеивающаяся.

- Молодец, Коля! - закричал я и приказал разведчикам, лежавшим рядом со мной: - Пора!

На разные голоса застрекотали автоматы. В сплошной шум вплелось наше «ура». Немцы, стреляя, начали откатываться назад, а мы - продвигаться вперед. Вот и водонапорная башня. Я вскакиваю, бросаюсь в водосточную трубу и тут же появляюсь на другой стороне железнодорожной насыпи. Здесь, укрывшись между шпалами, лежит Шолохов. Взгляд у него сосредоточен, лицо и руки покрыты пылью.

- Смотрим - задыхаясь от волнения и пыли, шепчет Шолохов, - немцы снуют под вагонами.

К нам подползают другие разведчики. Я всматриваюсь вдаль. Но тут разрывается снаряд. Проходит минута. Пыль рассеивается.

- Да, тут что-то неладно. Хотят все на воздух поднять… Этого нельзя допустить.

- Разреши, я зайду со стороны вокзала и ударю гитлеровцам в спину?

- Действуй! - согласился я и, ободренный смелостью Николая, с остальными разведчиками выдвинулся поближе к железнодорожным путям.

Там, где стояли эшелоны и куда ушел разведчик Шолохов, под вагонами то и дело метались немцы, подтаскивая какие-то ящики. Теперь было ясно: фашисты деиствительно готовили к взрыву не только эшелоны, но и станцию.

- Сволочи! - Руки сами прижали автомат к плечу, и я скомандовал:

- По фашистам - огонь!

Гитлеровцы бросились к зданию вокзала. Но там их встретил огнем Шолохов… Брешь все расширялась, и в нее потекли пехотинцы. Бой, длившийся несколько часов, закончился нашей победой: 475-й стрелковый полк овладел селом Ивановский и станцией Торосово. Храбро дрались стрелки, а вместе с ними и разведчики.

Взорвать станцию и стоящие на ней два состава с вооружением, продовольствием и медикаментами гитлеровцам не удалось - нам достались добрые трофеи.

ПО ВРАЖЕСКИМ ТЫЛАМ

Гитлеровцы отступали. Но бои принимали все более ожесточенный характер. И, естественно, дивизия несла большие потери, пока ее не отвели на пополнение и перегруппировку. Однако нам:, разведчикам, отдохнуть не пришлось. Части быстро принимали пополнение, а мы вели разведку. Через несколько дней дивизия уже находилась на марше - по разведанным нами маршрутам.

Позади остались Днестр и Прут. А вскоре мы вступили на румынскую землю.

Недалеко от села Мегура, в горах, грохотали орудия. Через час наши части вступали в бой. Перед разведчиками встала задача: уточнить передний край противника, его огневые точки. Ничего нового в этой задаче не было, но выполнять ее стало вдвое труднее. Ведь кругом чужая земля, горно-лесистая местность, а опыта ведения разведки в этих условиях мы не имели. До сих пор мы действовали в основном в степных районах, и приспосабливаться к заросшим лесом горам было трудно. Рота то и дело несла потери, и мы хоронили своих товарищей. Гитлеровцы обнаруживали ребят на подходе к объекту. Их выдавал громкий треск сухого валежника, которым были завалены горные леса.

Как обмануть немцев и на этой незнакомой местности, как бесшумно пробраться к ним - об этом мы думали везде: и на переднем крае, наблюдая за фрицами, и? расположении роты. Думали, но придумать ничего не могли. Однажды за обедом кто-то из разведчиков предложил:

- Давайте объявим конкурс на военную сметку.

- Правильная мысль, - поддержал разведчика Федотов и, ударив ложкой по тарелке, озорно крикнул: - Тише! Чапаевы думать будут.

На лужайке, где обедали разведчики, наступила тишина. Ребята прикидывали разные варианты. Но первым нарушил тишину не разведчик.

- Разрешите слово… - сказал наш сапожник Павлов. Он был много старше нас, очень заботливый и добрый человек. До войны работал в городе Иванове. Человек хозяйственный, он складывал на свою повозку все, мимо чего мы, молодежь, проходили не оглядываясь, а потом, когда Павлов пускал трофеи нам же на пользу, удивлялись: надо же, до чего человек додумался. Ивана Григорьевича мы любили, уважительно называли «батей», но, гордясь своей нелегкой профессией, думали, что сапожник в нашем деле особой ценности не представляет. Но оказалось-наоборот.

- А что, если сшить всем тапочки? - предложил Иван Григорьевич и, улыбнувшись, добавил: - Самые обыкновенные домашние тапочки.

Разведчики переглянулись.

- Батя, ты не того? - еле сдерживая смех и покручивая пальцем у виска, спросил Федотов.

- Да нет… - усмехнулся Иван Григорьевич. - Не того. Ведь почему сучья под вами хрустят? Подметка жесткая! А вот если надеть тапочки с мягкой подошвой, так нога сама где изогнется, где чуть скосится. И сучок ей подчинится-также где изогнется, где скосится, а не треснет.

- Правильно! - одобрил наш новый командир взвода Королев. - Сибирские охотники шьют специальные сапоги-ичиги - с мягкой подошвой.

- А здешние люди тоже шьют что-то вроде гуцульских посталов, - сказал Павлов. - Вот я и подумал…

Думать мы думали, а наблюдать, выходит, наблюдали невнимательно. Павлов сразу заметил, в чем ходят местные гурали.

- Лады, батя. Шей десять пар с запасом, - приказал Королев.

Павлов покопался в повозке, нашел нужную кожу и засел за работу. Тапочки получились отличные. Правда, они еще не раз вызывали смех разведчиков. Каждый раз, надевая тапочки, мы шутили:

- Батя, не лезет нога…

- А вы ее немножечко подтешите, - тоже с иронией отвечал Иван Григорьевич.

Но шутки скоро иссякли, наступала серьезная работа - тренировочные занятия… Перед нами лежала незнакомая местность - склон высоты, поросшей лесом.

От одинокого дуба, что стоял возле горной тропы, была видна траншея - там условная оборона «противника». Мы вплотную подползаем к кустарнику, проделываем проход в проволочном заграждении. Все идет как нельзя лучше. Сейчас ворвемся в расположение, «противника». Н вдруг в ночной, настороженной тишине раздался резкий, как выстрел, треск. Не прошло и полминуты, как в темноте взвилась ракета и осветила разведчиков.

- Группа обнаружена. Встать! - раздраженно бросил лейтенант Королев. - Эксперимент с тапочками не удался… Надеть ботинки.

- Тапочки здесь ни при чем, - хмуро сказал Супрунов. - Я сам виноват.

Он злился и не мог понять, почему, чувствуя, как его маскхалат задел за ветку, продолжал ползти.

- На ошибках учимся, Супрунов, - сказал лейтенант.

Он не успел дать команду «занятие повторить», потому что из кустарников вынырнул наш связной - разведчик Бойко.

- Товарищ лейтенант, - обратилсяон к Королеву, - вас вызывает майор Боровиков.

Королев ушел, а мы еще раз повторили условный, но приближенный к боевой обстановке поиск. И он получился удачным. Мы, сменив путь движения группы, незаметно дрошли оборону «противника». Тапочки и в самом деле помогли. В это время к нам возвратился Королев. От него мы узнали, что через день идем к фрицам «в гости».

Обутые в тапочки, с ботинками за плечами, в следующую ночь мы беззвучно перешли линию фронта, миновали лес, переобулись и, спрятав теперь прямо-таки драгоценные батины тапочки, начали выдвижение по направлению к румынскому городу Тыргу-Фрумосу, чтобы выполнить поставленную штабом дивизии задачу: во что бы то ни стало взять «языка» из глубины вражеского тыла.

Шли по глухим отрогам Карпатских гор, ориентируясь по карте. Идти было трудно: чужая земля, кругом леса и, главное, за любым поворотом капризных горных троп можно ждать врага. Несколько раз натыкались на фашистские колонны. Они шли к фронту и в тыл. Но, взять «языка» Не удавалось: немцы передвигались только крупными группами и все время были настороже: по опушкам подступающих к дороге лесов шли усиленные огневые группы.

К утру второго дня мы удалились от переднего края километров на двадцать. До города, как говорится, рукой подать. В синей рассветной дымке уже виднелись трубы его заводов, кварталы жилых зданий.

- Супрунов и Пипчук, ведите наблюдение за деиствиями противника в городе и на подходе к нему, - приказал лейтенант Королев. - Остальным - спать. Через четыре часа на пост встанут Близниченко и Вербицкий.

- Ваня, ты не спишь? - позевывая, задаю я один и тот же вопрос Супрунову через каждые пять - десять минут.

- Тьфу, черт бы тебя побрал, - бросает друг, совсем не считаясь с моим сержантским званием. Впрочем, в этом поиске мы действуем на равных-рядовыми разведчиками. И ему, наверное, даже приятно подурачиться и подчеркнуть наше равноправие: - Ну что ты пристал: не спишь, не спишь. Подсчитывал бы лучше, сколько гитлеровской пехоты входит и выходит из города.

Я, конечно, не обижаюсь на товарища и в душе посмеиваюсь. Моя маленькая хитрость «работает». Если Иван начинает «ерепениться», значит, все в порядке. Есть еще порох в пороховницах.

- Вань, а Вань, - через некоторое время тяну я, - а ты знаешь, у Чехова есть рассказ «Спать хочется». О том, как одна девчурка, качая хозяйского ребенка, так измучилась от желания уснуть, что взяла и задушила дите, чтоб оно не плакало.

Супрунов дурашливо косится на меня и отодвигается.

- Боюсь, как бы и ты меня не задушил. Уж больно разоспался.

Так в ленивой добродушной перебранке проходит время. Но, поругиваясь, мы не забывали о наблюдении. Его результаты настораживают - поднявшиеся солнце и ветерок рассеяли туман над городом. Над его центральными улицами клубится пыль - движутся немецкие войска. Где-то за городом слышатся взрывы. Похоже, фашисты подрывают боеприпасы. В движении гитлеровских колонн чувствуется нервозность. Но разобраться в их намерениях трудно: отходят фашисты или передислоцируются - неизвестно. Возможно и то и другое. Значит, «язык» действительно очень нужен.

К вечеру, отдохнув (мы с Иваном хоть немного, но поспали), Королев решил рискнуть - спуститься с гор в город и там захватить в плен фашиста.

Когда стемнело, мы быстро скользнули вдоль пустынной окраины города. В полуквартале от центральной улицы выбрали особняк побогаче - ведь именно в таких лучших домах жили гитлеровские захватчики. Но нас встретила только шикарная обстановка - полированная мебель, зеркала, на стенах и полу - дорегие ковры. Некоторые из них скатаны и свалены в угол.

- Не иначе как именно здесь жил родственничек короля Михая, - засмеялся Вербицкий, разглядывая богатство особняка.

- Видать, у него душа нечиста, - вставил Супрунов, - вот и дал с немцами драпанеску.

- Приготовиться к выполнению задания, - приказал Королев.

Мы все спрятались за дверями и шкафами и стали ждать. Расчет был прост. Захватить «языка» в колонне - дело сложное, связанное с большими потерями. А вот сюда, в этот богатый особняк, наверняка заскочит какой-нибудь фашист - любитель пограбить. Уж кто-кто, а гитлеровцы никогда не упустят возможности прихватить чужое.

Но проходит полчаса, час, два…

Мы часто слышим голоса немцев на улице, в соседних дворах, но к нам в ловушку никто не идет.

Первым не выдержал Супрунов:

- Сиди у моря и жди погоды. Никто сюда и не придет.

- Почему?

- Они, поди, думают, что в особняке живет кто-то из начальства - особняк-то богатый…

- Что предлагаешь?

- Пойду распахну ворота…

- Правильно, - поддержал лейтенант Королев. - Но будь осторожен. Близниченко, прикрой.

Через несколько минут разведчики вернулись, и мы снова затаились. Прошло еще полчаса. На улице, около особняка, загалдели гитлеровцы.

- Клюнет или нет? - шепотом спросил Супрунов, поправив автомат. Раздался скрип калитки.

- Клюнуло, - тихо протянул кто-то в ответ.

Лейтенант, прищурив левый глаз, по привычке щелкнул пальцами. Это приказ приготовиться.

Кто-то медленно поднимался на крыльцо. Мое тело невольно напряглось, и ладони на оружии покрылись испариной. В какую-то долю секунды я заметил здоровенного гитлеровца и отодвинулся за косяк. «Даст или не даст очередь? - мелькнула мысль. - Как бы не зацепил товарищей».

Но немец, видимо, решил, что в особняке никого нет, и, осмотревшись, шагнул в комнату.

Через минуту, связанный, он уже давал ценные показания о передвижении гитлеровской группировки. Все сведения были по рации немедленно переданы в штаб дивизии. А через день наши войска начали наступление на этом участке фронта. Мощным ударом фашисты были отброшены далеко на запад, к хребту Маре.

И снова трудные и кровопролитные бои, поиски, глубокие разведки, марши по горному бездорожью. Мы вошли в Венгрию, снова новая страна, новый язык и обычаи. Но за спиной был уже боевой опыт, и командование ставило нам более сложные задачи.

… Девятнадцатого сентября 1944 года группу наиболее опытных, бывалых разведчиков вызвали в штаб дивизии. Хлюпая по грязи до дома, где располагался начальник разведки Боровиков, следопыты гадали: что им предстоит? Судя по составу группы и срочности вызова - что-то важное.

Поздоровавшись с майором, разведчики сгрудились возле стола с картой.

- Вот, видите, мост, - произнес майор Боровиков и поставил остро отточенный карандаш на изгиб голубой линии на карте. - Есть сведения, что при отступлении немцы намерены его взорвать. Если им это удастся - наступление наших войск может быть задержано. На много километров вниз и вверх по реке мостов нет. Придется форсировать реку: а она довольно широкая. Нам поставлена задача - сохранить мост. Задание очень сложное. В тыл к немцам пойдут трое…

Боровиков на минуту замолчал, переводя взгляд с одного на другого, словно задавал безмолвный вопрос каждому из разведчиков: готовы ли они к этому?

Затем твердо произнес:

- Нужны добровольцы. Кто пойдет? Словно по команде, все вскинули руки.

- Добро, - удовлетворительно и как-то по-особому мягко проговорил начальник разведки. - Пойдут трое:

Иван Абашкин, Николай Шолохов и Иван Кириченко. Старшим - старший сержант Абашкин.

Через несколько часов, с наступлением темноты, разведчики перешли линию фронта. Хлестал дождь. Мокрые маскхалаты плотно обтянули полусогнутые фигуры разведчиков. Всю ночь шли под проливным дождем.

К утру пришла усталость: ноги подкашивались, хотелось упасть хоть в грязь, передохнуть. Но «на войне солдат сильнее вдвойне», - говорит фронтовая поговорка, и разведчики благополучно добрались до верного ориентира - опоры высоковольтной линии. За ней начинался спуск к реке. Абашкин задумался: как лучше пробраться к мосту и не дать гитлеровцам взорвать его?

Внезапно ветер стих. Перестал барабанить дождь. Забрезжил рассвет. Вокруг стояла настороженная тишина. Разведчики юркнули в прибрежный лозняк. Чуть раздвинув ветки, они изучали мост и подходы к нему.

У опор моста виднелись тяжелые подвески. Это взрывчатка. А у въезда на мост маячила фигура часового. На противоположной стороне реки, метрах в двухстах от моста, виднелся окоп. К нему вели провода. В окопе кто-то был. Чуть дальше шла первая траншея второй полосы обороны противника.

Абашкин взглянул на часы.

- Ребята, через час начинается наше наступление. Пора действовать. Коля, снимешь часового. Я по мосту поползу на ту сторону. Ты, Ваня, прикрываешь нас огнем. Все ясно?

Разведчики молча кивнули, но с места не двинулись. Абашкин удивленно посмотрел на них. Потом повернулся к мосту. Там, у первого пролета, происходила смена часовых. Пока разводящий не спеша возвращался восвояси, разведчики лежали в густой и липкой грязи, чувствуя, как сырость медленно, но настойчиво проникает, казалось, до самого сердца.

Далеко-далеко прозвучал еще одинокий, неожиданно хлесткий в сыром воздухе орудийный выстрел. Нервы были так напряжены, что разведчики невольно оглянулись. И сейчас же ударили другие орудия. Началась артиллерийская подготовка нашего наступления, потрясая воздух и землю.

- Пора! - сказал Абашкин, и разведчики поползли к мосту.

Снова заморосил дождик. Грязь сковывала движения, чавкала между пальцами. Но это уже не волновало. Всеми владела одна мысль - во что бы то ни стало выполнить приказ.

Вот и мост. Ясно виден спокойно прохаживающийся часовой. Николай зажал в руке нож и пополз по-пластунски вперед. Метрах в пяти сзади и левее полз Абашкин. Иван лежал на месте, держа автомат в руках. До часового осталось несколько метров… Сейчас прыжок, такой, каким всегда славился Шолохов, уверенный, стремительный. Но рысий прыжок не состоялся.

Часовой соскочил в окоп и скрылся. На мгновение ребята растерялись. Заметил? Занял оборону? Подает сигнал по внутренней сигнализации?

Однако тревога разведчиков оказалась напрасной. Минуты через две немец вылез из окопа и стал поправлять снаряжение - аккуратно и спокойно. Мгновение - и подскочивший к фашисту Шолохов одним ударом свалил его.

Путь был открыт, и теперь пришли новые тревоги. «Только бы не поехал кто-нибудь по мосту, не заметил бы с берега. Скорее, скорее, скорее!» - лихорадочно думал Абашкин, выползая на мостовой пролет.

Он оглянулся-сзади ползли товарищи, опалубка прикрывала их от боковых взглядов, а дорога была пустынна. Наконец мост кончился. Абашкин скатился вниз с насыпи, пробрался к опоре и руками нащупал провода. Где же главный из них? Вот он - в толстой красной оплетке, идущий прямо к окопу. Старший сержант вытащил саперные ножницы. Прежде всего красный провод, а потом заодно и все остальные.

Разведчики благополучно укрылись в прибрежных кустах так, чтобы было видно и место пореза проводов и окоп, где укрылся гитлеровец-сапер.

Прошел час. По дороге все гуще и гуще шел транспорт, пока не слился в единый поток - значит, наше наступление развивалось успешно. До слуха разведчиков наконец донеслись переливы ружейно-пулеметной стрельбы и гул танковых моторов. Где-то неподалеку одна за другой заговорили гитлеровские противотанковые пушки. Значит, наши танки близко.

- Коля, давай сигнал, - приказал Абашкин.

Шолохов вытащил ракетницу. Описав красивую дугу, рассыпавшись ярко-красными огоньками, ракета упала в воду. Наступающая дивизия узнала: путь через реку свободен! Но фашисты тоже увидели ракету и почуяли неладное. Сапер, сидевший в окопе у электромашины, бросился к мосту.

А там творилось что-то невообразимое. Поток отступающих перемешался. Увидев ракету, а потом бегущего сломя голову сапера, отступающие, вероятно, решили, что мост сию же минуту взлетит в воздух. Машины опрокидывали повозки, расчеты орудий вскинули автоматы, чтобы продвинуть свою технику на мост, пытаясь прекратить панику и «выбить» пробку на мосту.

Ударили вражеские пушки и минометы. Фашисты сознательно расстреливали своих отступающих, спасающихся сообщников. Такого разведчики еще не видели!

Паника была на руку им.

- Кириченко, - приказал Абашкин, - ползи к мосту и не давай саперу соединить провод. Мы тебя поддержим.

Разведчик пополз, наблюдая за немцем-сапером. Тот подбежал к мосту и взял провод в руки. Прозвучала автоматная очередь. Гитлеровец качнулся и упал в воду. Но даже в этой сумятице Ивана заметили. К мосту бежало около взвода гитлеровцев. Трассы пуль потянулись к Кириченко. Но тут вступили в дело остальные разведчики. Огнем прижали фашистов к земле. Внимание врагов рассредоточилось - ведь их били с двух направлений. Но они быстро пришли в себя, и завязалась неравная огневая схватка.

Неожиданно замолчал автомат Кириченко. Иван лежал, уткнувшись лицом в землю.

- Неужели убит? - У Абашкина сдавило сердце. Может, три, а может, пять секунд молчал автомат старшего сержанта, но и этим воспользовались гитлеровцы и бросились на разведчиков. Старший сержант Абашкин справился с собой и дал длинную очередь. Трое из бегущих немцев упали.

Как бы обернулось дело дальше - сказать трудно. Ясно, что три разведчика в гуще обезумевших врагов долго сопротивляться не могли. Но в этот миг донеслось громкое «ура», а потом первая «тридцатьчетверка» с десантом подлетела к мосту. Подминая повозки и орудия, сбрасывая на обочины машины, она выехала на настил, и, проскочив мост, устремилась вперед. По расчищенной дороге ринулись другие танки, а тут подоспела и пехота.

Абашкин и Шолохов подбежали к Кириченко и перевернули его лицом вверх. Старший сержант приложил ухо к груди Ивана. Сердце билось. Разведчик был тяжело ранен в ногу и плечо. Но жив, жив!

Влили воды в рот. Кириченко открыл глаза и, увидев товарищей, слабо улыбнулся и тихо произнес;

- Значит, пошли наши!..

ДОПРОС ПЛЕННОГО

Чем дальше на запад уходил фронт, тем ожесточеннее становились бои. В междуречье Ипель-Грон они не утихали ни днем, ни ночью. Стрелковые части дивизии, ломая яростное сопротивление гитлеровцев, продвигались вдоль левого берега Дуная, освобождая населенные пункты Соб, Гарам-Кевешд, Паркань.

Вспоминаю то время, и перед моими глазами встает Венгрия. Мутные воды несет Грон. Здесь, в нижнем течении, весной он стремителен, как в горах. Попробуй переплыви его, да еще под огнем противника! Но группа разведчиков, возглавляемая старшиной Супруновым, решила рискнуть.

На вражеском берегу, раздвигая густой кустарник, они продвигались вперед. Но тут вдруг ракета, описав полукруг, повисла на парашюте. Она осветила балку, которая подступает к реке. Разведчики замерли и пристально вели. наблюдение, стремясь разгадать коварство врага. И тут, сквозь посвист ветра, разведчик Михаил Чернов уловил какой-то таинственный шорох. Напряг до боли зрение - и увидел впереди сразу две метнувшиеся вправо фигуры. Он тут же шепнул своему командиру:

- Смотри, немцы. Они, кажется, заметили нас.

Из балки на высоту поднималось около 50 гитлеровцев. У всех в руках автоматы, на ремнях гранаты. У одного немца-здоровяка, что шел впереди, за плечами ручной пулемет…

Фашисты, как выяснилось позже, направлялись в свою часть, но неожиданно заметив наших разведчиков, попытались окружить их и уничтожить.

Бдительность воинов сорвала намерение гитлеровцев. Командир Иван Супрунов быстро принял решение. Когда погасла ракета, десять разведчиков взобрались на высо-; ту с другой стороны и залегли у дороги, по которой сюда должны были прийти немцы.

Ждать долго не пришлось. Фашисты, рассредоточившись, подошли вплотную к высоте. Смельчаки-разведчики бросили в них по гранате и тут же дружно ударили из автоматов. Немцы открыли ответный огонь, но не смогли противостоять натиску советских воинов и обратились в бегство.

На склонах высоты осталось лежать много фашистских трупов. Несколько фрицев было взято в плен. Одного из них, танкиста, разведчикам удалось переправить через Грон к своим.

В эту же ночь в просторной комнате богатого помещичьего дома, где размещался штаб, беспрерывно звонили телефоны. У стола, лицом к начальнику разведки, сидел пленный. Он чуть склонил голову с рыжим чубом и, казалось, не замечал ни Боровикова, ни близкого арт-налета. В комнату вошел командир дивизии Василевский.

- Что он показывает? - спросил он.

- Молчит, товарищ полковник! - с раздражением сказал майор, искоса глядя на пленного. Василевский подошел к карте.

- Значит, молчит? - переспросил он и негромко, властно сказал:

- Встать!

Пленный вскочил.

- Танкист? Смотрите внимательно сюда. - Полковник указал на синий кружок. - Здесь, на станции Паркань, есть танки? Ну! - сдержанно прикрикнул он.

Пленный колебался несколько секунд, а потом рассказал, что из района Новый Замок немецкое командование спешно перебросило танковую часть из состава соединения «Мертвая голова». Но эти прибывшие на станцию Паркань танки сразу, вступить в бой не смогли: им не подвезли горючего.

Когда пленный уточнил кое-какие данные и его увели, Боровиков невесело сказал:

- Теперь жди, утречком нагрянут.

- Почему утром? И почему - нагрянут?

- Потому что за ночь подвезут горючее, а танки - оружие не оборонительное.

- Правильно. Ну и что же? Ждать, пока нам бока наломают?

Майор не ответил - он понимал, что показания пленного танкиста в корне меняют обстановку. А бока наломать могут - после долгих боев в дивизии не так уж много сил…

А Василевский все так же стоял у карты и задумчиво, даже насмешливо тянул:

- А когда нам ломают бока - это нехорошо. Это не в наших интересах… - И вдруг решительно сказал: - Будем наступать.

- Сейчас? Ночью? - удивился Боровиков. - Впереди река.

- Да, ночью, - рассмеялся Василевский. - На этот раз наведем страх на немцев именно ночью: произведем ложную атаку. - И уже серьезно пояснил: - Надо использовать сведения «языка» немедленно. Потом будет поздно. Ведь пока танки стоят без горючего, они еще… неполноценны. - Василевский поднял телефонную трубку и отдал приказ командиру стрелкового полка Константинову.

… Ночью с Дуная медленно пополз холодный плотный туман. Старший сержант Близниченко посмотрел на часы.

- Ну, мне пора. Завтра встретимся, - Он пожал руки разведчикам взвода, оставшимся при штабе, и вышел. За ним пошла его группа.

Разведчики получили ответственное задание - во время форсирования Грона проникнуть на станцию Паркань и совместно с пехотинцами захватить танки, не дать немцам использовать их в бою.

Час ходьбы до переднего края пролетел, как одна минута. Так кажется всегда, когда перед тобой ответственная задача и ты думаешь только о том, как ее лучше выполнить. Время в этом случае останавливается.

Наконец в воздух взвилась ракета - сигнал ложной атаки. Сплошной артиллерийский гул всколыхнул землю. В траншеях, стоя на месте, солдаты кричали громкое, протяжное «ура». По обороне то и дело доносились команды:

- В атаку!

- За мной, вперед!

Впечатление ночной атаки было полное. По опыту прошлых боев немцы должны были открыть ответный огонь. Но они молчали. Что это? Ловушка? Подпустят поближе к реке и сразу накроют огнем? Ох, невесело, должно быть, в штабе в эти критические минуты. Какое решение принять? Что делать? Выручили разведчики из группы Владимира Юсупова, действовавшие на вражеском берегу, перед передним краем. Они подползли к самым траншеям и обнаружили, что противник поспешно отступил.

Замысел полковника Василевского удался.

Пехотинцы полка Константинова, получив сигнал разведчиков, перешли в наступление и с ходу форсировали Грон…

В это время группа Егора Близниченко, прижимаясь к берегу Дуная, продвигалась к намеченной цели. Егор - впереди. Все остальные разведчики шли за ним плотной цепочкой, зорко посматривая по сторонам. Время тянулось мучительно медленно. Автоматы и диски к ним становились все тяжелее. Но вот Близниченко поднял руку и остановил группу. Ребята присели на корточки.

- Наши пошли, - сказал он и показал в сторону и назад.

В неверном свете звезд скорей чувствовалось, чем виделось, как, рассыпавшись по дунайской пойме, бойцы, не стреляя, подходили, к северо-восточной окраине станции Паркань. Достигнув ее, они окопались.

Перед пехотинцами, как и перед разведчиками, в темноте вырисовывались силуэты кирпичных зданий, слабо поблескивали ручейки рельс. Егор облегченно вздохнул:

- Кажется, все на исходном рубеже. - И скомандовал: - Ракету!

Немного повыше деревьев, отделявших Дунай от железной дороги, пронесся ярко-красный хвост, указывая путь движения пехотинцам. Паркань в ответ задышала огнем. Сразу запахло пороховой гарью. Разведчики вплотную подошли к зданию станции, из-за которого хорошо просматривались железнодорожные пути, мельтешили вспышки над огневыми точками противника.

Тут и началось для разведчиков главное дело. Мы напрягли зрение, чтобы по вспышкам засечь основную систему обороны немцев. Постепенно мы разобрались в суматохе ночного боя и поняли, что главный узел сопротивления находился в районе водокачки.

- Приготовить гранаты! - произнес Близниченко. - Действовать быстро. Упускать момент сейчас - смерти подобно, - резко и, пожалуй, излишне торжественно сказал он и начал ставить задачи каждому.

Мне предстояло выследить кочующего пулеметчика и обезвредить его. Я внимательно следил за вспышками пулеметных очередей, стараясь разгадать маршрут, по которому двигается фашистский расчет. От напряжения в глазах появилась резь, а вскоре на зрачки наползла какая-то серая пелена, окружающее стушевалось и потеряло свои и без того смутные очертания. И тут я вспомнил совет своего командира Владимира Юсупова: «Когда слабеет зрение - съешь кусочек сахара». Я так и сделал, и почти немедленно исчезла серая пелена. Теперь я ясно видел окружающее и вспышку каждого выстрела. Кочующий пулемет был засечен точно. Я рассчитал и выполнил свой маневр - подполз к одной из площадок, где останавливались пулеметчики, и стоило им появиться там - две моих гранаты сработали безотказно.

Вправо и влево от меня на засевших в домах гитлеровцев обрушили свой огонь остальные наши разведчики, стрелки полка тоже ворвались на станцию.

Немцы, отступая, взрывали здания, жгли все, что поддавалось огню. Озаренной пожарами ночью было очень трудно понять, где свои, а где гитлеровцы. Но и в этом хаосе разведчикам нельзя было ошибиться, тем более, что они еще не выполнили своей основной задачи - не нашли танков, из-за которых была предпринята вся эта необычная операция. За все время боя мы ни разу не услышали рокота танковых моторов. Значит, если танки были на станции - уйти они не могли. А может, пленный врал? Запутывал? И мы снова и снова рыскали среди пожарищ, в самой гуще ночного боя, между нашими пехотинцами и немцами, в равной степени рискуя получить пулю и от своих и от гитлеровцев. Наконец кто-то заметил, что из-за одного станционного дома повалил особенно черный едкий дым, который, облизывая рельсы, низко и зловеще принимался к земле.

- Танки жгут!

Все разведчики бросились. за дом. Задыхаясь в дыму, мы сразу не могли понять, что к чему: кругом бушевал огонь, горели цистерны, горела вокруг них политая соляркой земля. Мы промчались прямо сквозь огонь, по горящей солярке, на товарную станцию, и невольно остановились. Перед нами стоял эшелон с танками. Часть из них уже была готова к» выгрузке на платформу. Разведчик Сиренев, вскочив на платформу, резко повернулся к нам. и крикнул:

- Братцы, здесь целый танковый парк. - Он начал считать: - Пять… десять… всего сорок четыре. Вот это трофей!..

И в самом деле-таких трофеев нам еще никогда не доставалось.

Необычная задача была выполнена. Дивизия снова пошла вперед.

КЛЯТВА

Плацдармы… плацдармы… плацдармы. Сколько их осталось позади - больших и малых! И каждый из них советские воины завоевывали ценою крови, а порой и жизни…

После упорных боев и ночного штурма, мглистым рассветом, части нашей дивизии овладели городом Дьер - важным опорным пунктом обороны противника на Венском направлении. 28 марта 1945 года успех был отмечен благодарностью Верховного Главнокомандующего. Казалось, можно будет передохнуть, отоспаться, привести в порядок подразделения. Но… но ведь то же самое могли сделать и гитлеровцы и, значит, потом оказать более упорное сопротивление. Поэтому никто не удивился, что следующей же ночью нам было приказано во что бы то ни стало форсировать реку Кишь-Дуну, захватить плацдарм и обеспечить переправу передовых подразделений дивизии. Благодарность не только отмечала прошлый успех, но и звала к новому. Воина кончалась, но еще не кончилась…

Через час разведывательная группа, куда вошло 12 смельчаков во главе с младшим лейтенантом Арнольдом Бадеевым, двинулась к реке.

Вот и глинистый, размытый берег. Ребята позаботились и подобрали хорошие, ходкие лодки, расположились в них и бесшумно, привычно проверяют боеприпасы, установку полевого телефона. Два провода привязали к головной лодке. Действуют быстро, ловко, точно. Ни нервозности, ни страха. Смутно выступают из мартовской тьмы очертания противоположного берега, стена леса почти у самой воды. Ни одного выстрела, ни одного всплеска. Бесшумно отталкиваем лодки и плывем по тяжелой, холодной воде. Затем выбираемся из лодок.

Как мы благополучно ступили на берег - до сих пор понять не могу. Весь берег, подступы к опушке леса, вдоль которого тянулись траншеи, были заминированы так густо и так хитро, что, казалось, и ноги поставить некуда. Немцы надеялись, что их минные сюрпризы сработают точно и сумеют известить их о появлении русских.

Наш сапер Журавлев сразу же приступил к работе, обезвреживая мины, быстро и осторожно расчищая проход. Мы двигались позади, прислушиваясь и присматриваясь. И вдруг первая неожиданность - траншеи залиты водой и в них никого нет. Наверно, завтра противник попробовал бы их осушить или, в крайнем случае, подготовил бы новые, повыше. Но сегодня он надеялся только на мины и на то, что после жестоких боев мы не начнем форсирования.

Мы перескакиваем траншеи и осторожно вступаем в лес, веером расходясь и сходясь, прощупываем опушку.

Приняв вправо и продвинувшись вперед, Юсупов с тремя разведчиками наткнулся на дамбу, которая тянулась метрах в ста от воды, по-видимому, предохраняя равнину от весеннего разлива реки.

Младший лейтенант взвесил обстановку и приказал всем разведчикам подползти к дамбе и занять оборону. Движемся к цели осторожно. Я чуть отстаю и прислушиваюсь. Стоит тишина - глубокая и полная. Разведчики так натренировались действовать в горно-лесистой местности, что уже не требуется тапочек, - под ногами не хрустнет веточка, не зашуршит трава. Даже птицы не проснулись, не выдали нашего движения.

На отлогом откосе дамбы заняли оборону. Наскоро окопались. Начинало светать. Проснулись птицы, и лес зазвенел. От этого чистого щебетания на душе стало светлее, ослабло нервное напряжение. Казалось, что все страшное позади, все обойдется и образуется… И тут справа от нас, где окопались разведчики из группы Юсупова, медленно, как привидение, поднялась сутулая фигура гитлеровца. Он сделал несколько шагов, остановился и, видимо, не заметив ничего подозрительного, заиграл на губной гармошке.

Осторожно, бесшумным движением руки, командир группы Бадеев подал сигнал не выдавать себя.

Немец-гармонист удалился вправо и скрылся в чащобе, продолжая наигрывать наивную, веселую мелодию. Может, и ему казалось, что все обойдется и образуется… Но нам этого уже не казалось. На место легкой, бездумной расслабленности пришло привычное напряжение я внезапная злость. Наверно, поэтому младший лейтенант подползал к каждому разведчику, подбадривал и уточнял задачу. И тут взорвался обычно спокойный Юсупов:

- Почему мы лежим? Он, гад, песенки играет, наслаждается, а мы?.. Разрешите, я его сейчас…

Бадеев хорошо знал, что Юсупов - опытный разведчик. Но перед группой стояла совершенно другая задача, и командир не разрешил Юсупову рисковать, преждевременно обнаруживать группу.

Как только первые солнечные блики коснулись свежевырытой земли на брустверах наших окопов, засверкали вспышки взрывов.

- Немцы справа! - прокатилось по цепи разведчиков.

Гитлеровцы, прикрываясь бронетранспортером, обходили нас сзади. Слышался и подозрительный шум за дамбой.

- Хотят, гады, зажать в кольцо и взять живьем! - разгадав замыслы врага, сказал Бадеев и скомандовал: - По одному отойти в траншею! Ребята, драться до последнего патрона!

Мы успели выполнить команду и спрыгнули в траншею. Вода обожгла. Мы быстро рассредоточились и, стоя по пояс в воде, встретили немцев дружным и метким огнем. Фашисты, видимо, понимая, какая опасность им грозит, решили сразу ошеломить нас, смять и выбить с «пятачка».

Первый натиск был так неистов, что мне порой казалось - не выстоим, сомнут. Но автоматы наши работали исправно и немцы отошли. Потом, перегруппировавшись, опять пошли в атаку. Холодная вода подбиралась по набухающей одежде, вызывая мучительную дрожь, двигаться было все трудней. А немцы все шли и шли. Волну за волной отбивали мы их атаки.

Я находился недалеко от младшего лейтенанта Бадеева. Из-под маскхалата виднелся его расстегнутый ватник; лоснился от испарины лоб.

- Не рисковать собой, ребята! Точнее вести огонь! - скомандовал он, а потом взял телефонную трубку и закричал: - Дайте огоньку по лесу - оттуда идет бронетранспортер с пехотой!

Через несколько секунд над нашими головами зашелестели снаряды и накрыли цепь гитлеровцев. Постепенно обстановка прояснилась, и Бадеев передавал по телефону все новые и новые данные. Сложная машина боя работала безотказно. Несколько раз сзади нас, за рекой, раздавался характерный, запомнившийся на всю жизнь звук «катюши» - словно гигантский паровоз пускал пары. Огненные кометы мелькали в воздухе, и в расположении фашистов, приготовившихся к очередной атаке, вставали огромные черные столбы. Горела земля. Теперь мы были окружены не только немцами, но и кольцом огня нашей артиллерии. Только бы не оборвалась связь…

Но бой был слишком неравным, и силы нашей группы таяли. Появились раненые, остальные выбивались из сил. На исходе боеприпасы, гранат несколько штук. А ведь раненые в воде, им не продержаться - утонут. Полукольцо немцев вокруг нас сузилось метров до пятнадцати.

Капитан Попов, замещавший начальника разведки, с правого берега передал:

- Продержитесь до темноты. Берегите каждый патрон, каждую гранату. Раненых укройте в окопах. Высылаю боеприпасы.

Мы и сами понимали, что нужно продержаться до темноты, забота командира радовала и поддерживала. И в то же время все понимали - сил может не хватить: ведь мы мокрые, замерзшие, усталые. Решили несколько сменить тактику - не стоять на месте, а чаще менять позиции: пусть противник рассеивает внимание, пусть считает, что нас гораздо больше. Как только откатывалась очередная волна атакующих, мы медленно, не столько шли, сколько выплывали на новые позиции, постепенно расширяя наш «пятачок». Получалось, что наступают не немцы, а мы.

А ведь нас осталось восемь человек. Восемь советских бойцов-разведчиков. Мы держали клочок чужой земли, хорошо зная, что это нужно для нашей победы над врагом, которую мы ждем со дня на день. И мы честно, не боясь высоких слов, поклялись друг другу:

- Погибнем, но назад - ни шагу!

Но клятва клятвой, а силы оставляли нас. И тут случилось такое, что я и сам не знаю, как объяснить. Мы вдруг запели. Кончались силы, кончались гранаты, в дисках остались считанные патроны, и мы взяли и запели. Синие губы, спазмы от дикого, пронизывающего холода перехватывают горло, иногда темнеет в глазах, а мы под непрерывным огнем, по пояс, а кое-где и по грудь в воде, поем. Скрипим, хрипло выкрикиваем слова, но все-таки поем.

Когда немцы услышали это наше пение, они прямо-таки осатанели и поперли напролом. Мы понимали, что это последний приступ - патроны на исходе. И мы стреляли одиночными выстрелами или короткими очередями и пели. Пели и стреляли. И немцы опять откатились.

Может быть, это нас спасло. Потому что песня обозлила фашистов, и они все бросились в атаку и поэтому не заметили, как через реку переправились два красноармейца. Капитан Попов сдержал свое слово: нам доставили боеприпасы и продукты. Разведчики быстро перевязали и накормили раненых.

Стемнело. Гитлеровцам стало трудно наблюдать за рекой, а мы приготовились к отражению последних атак. И вдруг совсем рядом, справа и слева от нас, донеслось многоголосное «ура».

Это шли в атаку пехотинцы дивизии, переправившиеся через реку.

С «пятачка», удержанного группой разведчиков, начиналось новое наступление. Громко звучали голоса:

- Вперед, на запад!

Это кричали мы, разведчики, перебегая через дамбу, у которой, дрались, как подобает воинам Страны Советов. Не знаю, откуда у нас появились силы, но, как и положено разведчикам, мы опять оказались впереди.

Такая уж судьба у разведчиков: всегда быть впереди. Что бы ни было, где бы ни было и как бы ни было, обязательно быть впереди.

ПОСЛЕДНИЙ ПОИСК

Весенний свирепый ветер дул с Альп. Идти было трудно. Наконец вскарабкались на небольшую высоту и залегли. Прислушивались к порывам ветра, всматривались в зябкую тьму, уже потревоженную начинающимся рассветом.

Прошло двое суток, как наша поисковая группа оставила позади нейтральную полосу и проникла в тыл врага.

Вспомнилось, как командир дивизии генерал Василевский, склонившись над картой, говорил:

- Нужны новые сведения о противнике. А их нам может дать только хороший «язык». - Комдив немного помолчал и добавил: - Скажу прямо: трудности предстоят большие - в полосе поиска горная местность.

Вот и все. Приказ в нескольких словах. Выполнить его надлежало нам, разведчикам, - старшему сержанту сибиряку Абашкину, юркому черноглазому юноше из Казани Карабердину, тихому, но смелому Седову и мне…

Шоссе, обогнув высоту, убегало на север. Почему-то на дороге никакого движения.

- Эх, махнуть бы сейчас по такому поясочку в Вену, - мечтательно проговорил Седов.

- Да, - отозвался Карабердин. - Видать, в тебе музыка крепко живет.

- А что, браток? - Седов повернулся на бок, и их взгляды встретились. - Разве ты отказался бы сейчас послушать Штрауса?

- Немцы. Идут немцы!

- Тише! - шепнул Абашкин.

Колонна гитлеровцев шла по шоссе. Чуть сутулясь, некоторые несли на плечах ручные пулеметы, минометы, фаустпатроны, другие - ящики с боеприпасами… Подсчитали - рота!

Абашкин поглядел в хвост колонны, которую замыкали связисты. Потом обернулся ко мне и кивнул головой влево. Я сразу понял: медлить нельзя.

Раздвигая заросли, ужом проутюжил склон высоты, сполз к шоссе. Гитлеровцы остановились. Послышалась команда, немцы разошлись и по обе стороны дороги стали копать землю. Ясно: готовят огневые точки. Работали они суетливо, нервозно. Офицер переходил от группы к группе.

Я вернулся к своим.

- Спешат, - сказал командир. - Усиливают охрану аэродрома. - И достал карту.

- Как стемнеет, будем брать «языка», - сказал Абашкин и, немного подумав, добавил: - Но здесь оставаться рискованно. Нужно выбрать другое место. Твое мнение?

- А вот смотри - водосточная труба… Может быть…

Так и решили. Все четверо мы укрылись в этой широкой трубе. Конечно, здесь было не очень уютно: сырость, темень. Но, продвинувшись дальше, в другой конец ее, почувствовали приток теплого воздуха, а вместе с ним до нас стали доноситься звон лопат и немецкая речь. Здесь, за холмами, фашисты чувствовали, видимо, себя в безопасности. Они, не маскируясь, продолжали рыть траншеи, соединяя ими огневые точки.

А когда к вечеру земляные работы были закончены, подъехала автомашина, из которой вышла группа гитлеровских офицеров. Осматривая линию обороны, один из них, видимо, был особенно придирчив. Он то и дело размахивал руками, глядя на небо. И немцы вновь забегали, стали носить охапки веток, которыми маскировали огневые точки.

Вечерело быстро. Траншеи, люди, дорога уже терялись во мраке. Наступала третья ночь в тылу противника. Разработали план захвата «языка». Решили брать одного из младших командиров.

- Пора, - сказал Абашкин.

Традиционно растянулись цепочкой. Я полз последним. Каждый из нас знал свою роль не хуже, чем артист, занятый в спектакле.

Подползли к блиндажу. Пахло свежей землей, опилками.

Гитлеровцы, свесив ноги в котлован, отдыхали. Один рассказывал смешную историю - слышался хохот. Но мы следили за другим. Наши наблюдения в течение дня подтверждали догадку, что он - правая рука командира роты. От безделья немец не знал, куда себя деть. То у лесорубов побудет, то возвратится к тем, что строили блиндаж.

Выбрав удобный момент, Абашкин повернулся к Седову. Старший сержант еще ничего не успел ему сказать, как сзади, чуть левее, донесся треск сухих сучьев. Кто-то шел, раздвигая ветки, приблизился к поляне. Наконец мы его увидели. Это был связист. Тяжело дыша, он нес телефонный аппарат и катушку. Абашкин молниеносно принял решение:

- Брать!

Седов вырос перед гитлеровцем так неожиданно, что тот остолбенел. Он открыл было рот, но закричать не успел. С кляпом немец лежал у ног разведчика. Теперь нас беспокоило другое: успеем ли мы до рассвета вернуться в часть?

Обратно шли прежним маршрутом. Гитлеровца несли по очереди. В долине услышали шум. Потом увидели огонек: он то гас, то снова сверкал.

- Передний край, - сказал Абашкин.

Догадка подтвердилась. В долине расположились фашистские минометчики, которых наши отбросили на значительное расстояние.

- Проверить кляп у «языка», - приказал Абашкин. - И взять левее.

Подошли к переднему краю противника. Немцы то и дело подвешивали ракеты. Надо было найти проход. С этой задачей легко справился юркий Карабердин.

- Есть один проход, - доложил он, вернувшись. - Но там недалеко от стрелкового окопа пулеметная ячейка. Дежурит фриц.

- Переходим. В случае обнаружения пробиваться огнем.

Ползли медленно. Вот и проход. Хорошо видны пулемет, голова гитлеровца. Я до боли в глазах слежу за ним, направив свой автомат. Мне приказано прикрывать разведчиков. Но что это? Справа ударила автоматная очередь, еще одна. Закрутил головой и мой «объект». Ребята продолжали ползти по нейтральной полосе, не обращая внимания на стрельбу. Когда они были уже недалеко от наших позиций, снялся и я. С нейтральной полосы дал красную ракету - сигнал возвращения. Он был принят. Артиллерия ударила по немцам. На флангах заговорили пулеметы. Мы сделали последний бросок и ввалились в свои окопы. Нас тискали в объятиях друзья. Но что это с Седовым? Крепко сжав в руках автомат, он попятился назад и упал.

- Ранен, - сказал Карабердин. - Санинструктора! Наступил новый майский день. Снова заклокотали орудия, и вскоре дивизия перешла в наступление.

А через пять дней все мы услыхали радостное слово: «Победа!»

В своем фронтовом дневнике я сделал тогда последнюю запись: «9 мая 1945 года. Позавчера наша дивизия овладела сильным опорным пунктом гитлеровцев - австрийским городом Галабруном. А сейчас в городе - белые флаги капитуляции. Войне конец!.. Великий праздник пришел в советские семьи. Праздник долгожданной Победы!»

Михаил Зайцев

ПРЫЖОК В НОЧЬ

«Осенью и зимой 1941 года авиадесантные соединения защищали родную столицу. А когда началось контрнаступление наших войск под Москвой, в районе Ржева и Вязьмы, в глубокий тыл отступающих гитлеровцев было выброшено крупное соединение десантников под командованием генерала А. Ф. Казанкина. Десантирование проходило в исключительно сложных условиях - десять тысяч человек были выброшены ночью, в сильные морозы. Однако воины-десантники, беспредельно преданные Родине, с честью выполнили боевой приказ.

В течение шести месяцев, сражаясь в глубоком вражеском тылу, они громили подходящие резервы, рвали коммуникации, управление. Десантники прошли с боями около 650 километров, уничтожили 15 тысяч гитлеровцев, много различной техники, освободили более 200 населенных пунктов».

(Газета «Красная звезда» от 20 февраля 1968 г.)

Помню, ранним июньским утром 1944 года я открыл знакомую калитку в невысоком и редком заборе родного дома, откуда почти четыре года назад ушел на войну.

Стараясь унять биение сердца, шагнул во двор. Собака Жучка, моя любимица, сердито залаяв, тут же конфузливо смолкла и, радостно повизгивая, завиляла хвостом. Не забыла, видно, как поил я ее молоком из соски, когда она была еще щенком.

В тесовом сарайчике прокукарекал петух, да так голосисто и звонко, что соседские петухи, как ни старались, не могли его перекричать.

Родным и близким, давно забытым мирным прошлые повеяло на меня. Неожиданно распахнулась сенная дверь, и на крыльцо вышла мама. Изменившаяся и постаревшая, она все равно была самой лучшей и самой красивой на свете.

Вскинув на меня усталые, но не потерявшие живого блеска глаза, она некоторое время, не узнавая, всматривалась в мое лицо.

- Мама,- сказал я тихо.- Мама, это я…

- Сынок… вернулся! - воскликнула она, протягивая ко мне руки.

Слезы неудержимо потекли по ее покрытому морщинами и бесконечно дорогому для меня лицу.

Острое чувство вины, в чем - я и сам не знал, рыданием сдавило сердце, подступило к горлу.

Я неумело шагнул на протезе к ней навстречу, осторожно взял ее руки и прижался лицом к загрубелым от работы ладоням, как бывало в раннем детстве, когда мне беспричинно хотелось плакать, А она только тихо повторяла:

- Живой, живой…

Прошли годы. Боль утрат затушевалась, вытеснилась повседневными делами и заботами. Я окончил институт и с дипломом инженера поехал работать конструктором на льнофабрику в город Вязники. Со мной поехала и мать. Ей было уже за шестьдесят. Неутомимая труженица, она ни минуты не знала покоя, стараясь оградить меня от всех домашних дел.

Домик наш стоял на берегу Клязьмы. От фабрики рукой подать. Яблони и вишни окружали усадьбу зеленым кольцом. С реки доносились гудки небольших буксиров и пароходиков, крики купающейся детворы.

Вышел однажды утром в сад подышать и ахнул от изумления. Все белым-бело. Цвели яблони и вишни. Пчелиный гуд стоял стеной, цветочные лепестки, снежинками устилая землю, падали на голову и плечи. Солидные, медлительные шмели, с красными брюшками и пожелтевшими от цветочной пыльцы лапками, ползали по одуванчикам. Высоко над головой пролетали чайки. На столетней липе ворковала горлинка, встречая утро.

- Миша!

Я вздрогнул. Мама звала.

- К тебе гости!

Вроде только что проводил после майских праздников всех гостей. Недоумевая, кто бы это мог быть, иду к дому. У крыльца, на скамеечке, сидела Мария Васильевна, мать моего боевого друга Виктора Смирнова. Морщины пересекали ее высокий лоб и, веером расходились от глубоко запавших карих глаз. Поседевшие волосы обрамляли ее когда-то красивое лицо.

- Здравствуйте, Мария Васильевна! Откуда и какими судьбами к нам?

- Из Свердловска я, Миша, сестра у меня там. Была в Горьком, случайно узнала о тебе и решила заехать. Денька два побуду. Поговорить мне с тобой, Миша, надобно.

Короткий эпизод промелькнул передо мной: большак, гусеница фашистского танка, нависшая над окопом, и Витя, мой друг, только что подорвавший гранатой другой танк, сам в этом окопе, под гусеницей вражеской громады…

Память, неутомимая, как совесть, разбудила прошлое, разбередила приутихшую боль. Сделав над собой усилие, я отогнал прочь воспоминания и, натянуто улыбнувшись, сказал:

- На работу мне пора. Побудьте с мамой, а сегодня вечером или завтра утром и поговорим.

Мать вынесла на крылечко террасы кипящий самовар с чайником на конфорке. Наскоро выпив стакан чаю, я ушел. Весь день мне не работалось. Не давала покоя мысль о Марии Васильевне, о предстоящем с ней разговоре. Речь могла идти только о ее сыне, с которым мы вместе уходили на войну.

* * *

Мы дружили со школьной скамьи. Вместе с ним, с моим братом Николаем и двумя нашими закадычными дружками Ваней Климачевым и Сашей Агафоновым нас принимали в Ивановский кавалерийский клуб. Это было очень почетно - сам Семен Михайлович Буденный похвалил наших конников и назвал их казаками с реки Талки.

Начальник кавклуба Голубинов, статный бывалый кавалерист с кривой бухарской шашкой на боку (подарок Фрунзе), поздравлял нас с успешным завершением соревнований, всем нам были вручены значки юного всадника, а Вите еще и приз - бронзовый конь.

Не помню, на какой день сентября, но точно помню, что было воскресенье последнего года моей учебы в текстильном техникуме, Витя заявился к нам рано утром. Пришел взволнованный чем-то. Не сказав ни «здравствуйте», ни «доброе утро», сразу же спросил: «Какая у вас группа крови?» И при этом посмотрел на нас с Николаем, словно охотник за скальпами.

- Не знаем, - ничего не понимая, ответил я.

- Кровь нужна позарез! - провел Виктор ребром ладони по горлу.

- Для чего? - сделали мы удивленные глаза.

- Студентке нашей, Жанне (Витя поступил в педагогический институт). Мальчонку из-под трамвая вытащила, а сама не успела увернуться. Ногу отрезало. К Ване с Сашей я уже ходил. Они согласились. Придут прямо в нашу больницу. Так что и вы не задерживайтесь, - сказал Витя и исчез за дверью.

Спросить даже забыл о нашем согласии быть донорами. Считал, видимо, что, как и он, мы не оставим товарища в беде.

Храня верность комсомольскому завету; «Один за всех, и все за одного» - мы дали свою кровь. Жанна осталась жить. Готовность к самопожертвованию была отличительной чертой характера Виктора. С особой силой проявилась она у него позднее, когда перед лицом смертельной опасности каждый становился самим собой, без показного лоска и наигранного ухарства.

В мире было неспокойно. «Белокурая бестия» (так писали о Гитлере зарубежные писаки) шагала по Европе.

Война с первого же дня безраздельно вошла в жизнь: улицы запестрели плакатами, заполнились военными. Лица людей посуровели. Улыбка редким гостем появлялась на них. Но во всем: и в лицах, и в выражении глаз, и в скупых словах - чувствовалась внутренняя собранность, готовность во имя победы трудиться, не считаясь со временем, в любой час взять в руки оружие, если будет в том необходимость.

Двое из нашей семьи уже воевали - братья Федор и Павел. Мы с Николаем (близнецы) тоже просились - добровольцами. Старый военком, ветеран гражданской, строго, по-военному, приказал: «Идите домой, понадобитесь- вызовем». Ходил с нами и Виктор. Ходили неразлучные два друга Иван Климачев и Александр Агафонов.

Через наш город походным маршем шли воины в пропыленных гимнастерках, тянулись обозы, катились орудия в конной упряжке и на тягачах. С завистью смотрел я на проходивших воинов, на их лица с упрямо сдвинутыми бровями, на винтовки с примкнутыми штыками. Утешался одним: война только еще началась, и на мою долю достанется. Я не ошибся.

В октябре все друзья получили повестки. Как ни была мать готова к этому, слез все равно не смогла сдержать. Поплакав, встала и принялась собирать нас в дальнюю дорогу. Мы с Николаем пошли оформлять расчет на комбинат, куда временно устроились после техникума. На комбинате работал и Иван с неразлучным другом Александром.

От комбината все четверо мы пошли к Виктору. Напевая какой-то марш, он собирал рюкзак. Мария Васильевна помогала ему, стараясь казаться веселой, но почему-то поминутно подносила платок к глазам и часто поправляла и без того аккуратную прическу.

- Это же здорово! Вместе будем служить. Сообща и фашистов бить легче, - радовался Виктор.

- Делитесь между собой всем по-братски, выручайте друг друга из беды, если она придет, не лезьте зря на рожон, но и трусами не будьте. В обиду себя тоже не давайте, - вмешалась в наш разговор Мария Васильевна.

- Где будем завтра встречаться? - спросил Витя.

- У тебя и встретимся, - выразил я наше общее мнение.

- Провожатых, то есть родителей, - уточнил я,- брать с собой не стоит. - А вообще, кто как хочет! У каждого своя голова, и не мне вас учить, - оставил я вопрос открытым.

Дома, когда мы вернулись, все внимание сосредоточилось на нас. Сноха даже по стопке яблочной налила. Хранилась она для особо торжественных случаев.

Армия, по моему понятию, была и осталась своеобразной школой мужества. «Кто в армии не бывал, тот жизни не видал», - ходила среди нас, юношей, пословица. В этом мне пришлось совсем скоро убедиться на собственном опыте.

Выпили за Победу и, конечно же, за встречу.

- Служите хорошо! Командиров слушайтесь, они плохому не научат, наставляла мать. - Письма пишите чаще, не ленитесь! Для меня добрая весточка от вас дороже всего.

Мы кивали головами, во всем соглашаясь с ней. Службы я не страшился, во многом был к ней подготовлен. Хорошо знал устройство винтовки, ручного пулемета, гранаты и стрелял вполне подходяще. Во время стрельбы (на уроках военного дела), не в похвальбу сказать, и в десятку попадал. Со строевой и приемами штыкового боя тоже был знаком. Поэтому служба представлялась легкой. Пока канитель с обучением разведут, война и кончится, не без огорчения думал я о строевой и прочих армейских подготовках. Мне же мечталось прославить свое имя в боях и вернуться домой в ореоле боевой славы. Ничто другое меня не устраивало.

Брат комиссию не прошел. Невропатолог забраковал.

Мы, четверо, прошли по всем статьям и были зачислены в ВВС.

После небольшого перекура разношерстная наша команда, во главе с капитаном, пройдя через весь город, направилась в сторону Тейкова. Здесь самые рьяные провожающие (в их числе был и мой брат), сказав последнее прости, оставили нас.

- И откуда только такие длинные дороги берутся? - проговорил шедший за нами призывник, вдвое согнувшийся под тяжестью «сидора».

- Бедняжка, с такой ношей и пуп надорвать недолго! Хочешь, облегчим «сидорок»? - подмигнул парню наш неунывающий Иван.

Он, смотрим, боком-боком - и шмыг за спину соседей.

Стемнело, когда добрались до города. Город миновали, не укорачивая шага. Километров через пять свернули в лес, где между деревьями виднелись землянки.

- Располагайтесь пока здесь! - приказал сопровождающий.

Землянка была без окон и двери, маловата и холодновата. После ужина спать укладывались валетом, в «тесноте и обиде».

- Придет время, и такая землянка покажется вам дворцом, -успокаивал нас все тот же сопровождающий.

Утром нам зачитали приказ: «Отныне вы становитесь воинами Красной Армии и зачисляетесь в 9-ю воздушно-десантную бригаду».

Всех нас, призывников, построенных на плацу, разбили на отделения, взводы, роты и батальоны. Мы, все четверо, попали во второе отделение минометного взвода. Рота и батальон тоже были вторыми.

Костяк батальона, да и всей бригады, составили Ивановны, много было из Ярославской, Костромской и даже Тамбовской областей. В основном, процентов на 80, молодой народ, комсомольцы.

Командовал бригадой полковник Курышев, человек с волевым и мужественным лицом. Ему под стать был и заместитель - подполковник Щербина: чуть выше среднего роста, в плечах косая сажень. Взводным, нашим отцом, определен был лейтенант Топорков, из числа бывалых людей. Был он невысок, белобрыс и курнос. Военной школы, по его словам, ему окончить не пришлось, до всего дошел сам, собственным горбом. За тридцать ему перевалило, а он оставался холостяком. О женщинах говорил неохотно и зло. Не поделил чего-то, видно, с ними. По характеру, да и по делам, как показало время, был, что называется, серединка на половинке. Бывал и добр, бывал и привередлив. Несмотря на все его недостатки, жить с ним было можно. На мой взгляд, в других взводах командиры были лучше: молодые, энергичные, и у каждого за плечами военное училище. Но выбирать не приходилось.

Я еще раньше, занимаясь в кавклубе, твердо усвоил, что самое главное на службе -это дисциплина. Оставь свое самолюбие и подчиняйся. Даже если командир и не заслуживает уважения. Ничего не поделаешь, без дисциплины армия все равно что повозка без возницы.

Помощник командира взвода (одного возраста с Топорковым), родом из-под Ярославля, мне полюбился больше. В любом деле он внимательно разбирался, давал дельные советы. Это его умение подсказывать, посоветовать, а не приказывать и привлекало.

Всех же больше пришелся по сердцу командир нашего отделения. Звали его Юрием. Был он из Новгорода. Наш Иван метко окрестил его «Садко»: светловолос, голубоглаз и роста подходящего, сержант и впрямь походил на былинного героя. Так пристало к нему это имя, что по фамилии мы его между собой и не называли.

За год до войны Юрий окончил лесотехнический техникум и работал лесничим. Был он года на два старше нас и опыта жизненного побольше имел. В остальном же был нашего, комсомольского поля ягода.

Кроме нас, четверых, в отделении числились еще два парня из Костромы, бывшие первокурсники института. Звали их Володей и Женей.

Ротное и батальонное командование были сплошь кадровики, окончившие военные училища.

Наибольшее уважение и авторитет завоевал позднее между нами, десантниками, ротный комиссар Васильев, лет тридцати пяти, с благородными мужественными чертами лица. Сердечно и убедительно умел он беседовать с людьми. Был строг, но отзывчив. Никогда не превышал своих прав, не умалял достоинства других.

Сурово, но справедливо солдатское суждение. Солдат видит и подмечает все: и достоинства, и слабости командира, в чьи руки он отдает свою жизнь. Солдату далеко не безразлично, кто будет им распоряжаться. Немало примеров тому, когда солдат жертвовал всем: последней каплей воды, последним куском хлеба и даже жизнью - ради любимого командира. Поэтому редко кому из командиров, не сумевших заслужить уважение солдат (или еще хуже, потерявших его), удавалось быть хозяином положения.

Солдат великодушен и чистосердечен. Он может простить командиру многие его слабости, но незаслуженную обиду не простит никогда.

* * *

Несмотря на страхи, мне льстило, что я буду десантником-парашютистом. Этот род войск был овеян романтикой подвигов и бесстрашия.

Представление о парашюте и о прыжках с ним у меня было весьма смутное - по очеркам и книгам, если не считать прыжков с зонтом с крыши своего сарая.

В первые дни службы мы занимались строительством землянок, копали котлованы, таскали из леса бревна. Через неделю справили новоселье. Перед этим сходили в городскую баню, получили обмундирование: кирзовые сапоги, диагоналевые и теплые брюки с нашивными карманами, гимнастерки, теплые куртки с воротниками, шапки-ушанки с подшлемниками.

Во время принятия присяги - это было в день праздника Октябрьской революции - нам вручалось и боевое оружие. Мне, Ивану и всем первым номерам минометных расчетов вручили переносные ротные минометы и личное оружие - наганы. Вторым номерам - Виктору, Александру и другим - автоматы и металлические контейнеры для переноски мин. И, конечно же, всем самую необходимую и неотъемлемую принадлежность десантников - ножи.

Наша жизнь пошла по законам военного времени. Днем ходили на занятия в лес, на стрельбище, кололи чучела, лазили через стенки, ночами несли караульную службу. Поначалу доставалось здорово, но несмотря на усталость, с занятий возвращались с песней.

Помкомвзводу чем-то приглянулся наш запевала Кокорев. Помню, любил он после вечерней проминки, перед строем, поучить нас жизни, как он выражался, на сон грядущий. Построил однажды, как обычно, взвод посреди землянки и начал со своего любимого изречения: «Что вы спите на галопе, Макарий бы вас взял!» Склонив повинные головы и опустив глаза долу, мы молча слушали его речь, стараясь не уснуть стоя. Кокорев, чему-то усмехнувшись, встал по стойке «смирно» и спросил:

- Товарищ помкомвзвода, разрешите обратиться!

- Обращайтесь, - остановился тот.

- Скажите, а Макарий тоже был десантником?

Сон наш как рукой сняло. Мы с любопытством ожидали, что ответит помкомвзвода.

- За пустые разговоры в строю - один наряд картошку чистить, товарищ Кокорев, по-лу-чи-те! - ответил с расстановкой помкомвзвода и спокойно продолжал речь.

Тернисты пути-дорожки к сердцу командира, подумал я, с завистью поглядывая на счастливца-запевалу. О таком наряде каждый из нас мечтал. Кухня являлась не последним аргументом в нашей солдатской жизни.

По натуре помкомвзвода был незлым человеком, к тому же еще и отцом двух дочерей. Жалел он нас, но въелась, видно, в него привычка воспитателя-отца.

Мы хорошо понимали, нет людей без изъяна. У каждого что-нибудь есть свое, отличное от всех, поэтому не обижались на него. Индивидуальных особенностей у всех хоть отбавляй, а устав один.

Начались, как нетрудно догадаться, уставные конфликты, посыпались наряды, заполнились места пустовавшей губы.

Готовясь к будущим действиям десанта в тылу врага, мы совершали многокилометровые ночные марши но 40-50 километров. Когда в морозную полночь .раздавалось басовитое «В ружье!» - все через три минуты пулей выскакивали из землянки, одетые по всей форме. Выстроившись повзводно, ждали следующей команды. Хорошо, если слышали: «Разойдись по землянкам!» - радуясь, бежали досыпать. Но вот: «Правое плечо вперед, шагом - марш!» Начинался поход.

Чтобы в походе не отморозить ноги, нам выдавали гусиный жир, для растирания. Я, да и другие, имели на этот счет свое мнение, жир мы употребляли с кашей, считая, что на сытый желудок никакой мороз не страшен. Походы завершались учениями, во время которых один батальон находился в обороне, другой - в наступлении. Где было легче, сказать трудно. Доставалось тем и другим.

В ноябре, по первой пороше, бригада совершила марш в поселок, в сорока пяти километрах от нашего расположения. Шли всю ночь. По дороге, укрываясь от условных самолетов и танков противника, бесчисленное количество раз чертыхаясь, бросались в лес, увязая в снегу и моля бога, чтобы еще «кавалерия» не появилась.

Неповоротливому Саше Агафонову туговато приходилось. От него пар валил, как после парной. Во время привалов к нам подходил комиссар и шутливо обращался: «Ну как, молодцы, есть еще порох в пороховницах?»

- Есть, товарищ комиссар! - дружно отвечали мы.

И уже серьезно и тепло он говорил:

- Трудно, ребята, сейчас - легче будет в бою. А бои нам предстоят тяжелые.

Его чуткость очень помогала, усталость проходила, и сил прибавлялось. Потом я часто вспоминал о днях учебы. Как пригодился потом ее опыт!

Строг был наш ротный старшина, бывший мастер спорта по легкой атлетике. До умопомрачения во всем любил он порядок. Пронзительного взгляда его желтовато-карих глаз побаивались многие. Густой же бас старшинского голоса, гудевшего, как набатный колокол, никого не оставлял равнодушным, заставлял подтянуться, поправить ремень и головной убор.

Не припомню, по какому случаю командование бригады подарило нам свободный от занятий день. После завтрака все занялись своими делами: писали письма, пришивали подворотнички, пуговицы, прогуливались по расчищенным от снега дорожкам.

Вместе с Ваней Климачевым и Сашей Агафоновым прохаживался я взад и вперед мимо стоявших рядами землянок. Виктора с нами не было, он приводил в порядок учетные комсомольские карточки - был комсоргом взвода. Под новыми валенками, выданными взамен сапог, похрустывал снежок, из кирпичных труб, возвышавшихся над землянками, вились дымки. Ничто, казалось, не напоминало о войне.

- Смирно! Дежурный на выход! - услышали мы суматошный голос дневального Трошина, красивого парня, но увальня по характеру, за что доставалось ему и от подтрунивавших вечно товарищей, и от младших командиров.

Выбежав из землянки, мимо нас стрелой промчался сержант «Садко».

- Вольно! - донесся через некоторое время его голос. А еще через несколько минут появился полковник Курышев с адъютантом в сопровождении сержанта и Трошина.

Мы, как и положено, приветствовали командиров.

Трошин, не спуская глаз, завороженно смотрел на комбрига.

- Как служим, товарищи десантники? - дружелюбно обратился к нам комбриг, бросая на снежную дорожку недокуренную папиросу.

Трошин, как увидел это, побледнел весь и, не помня себя, закричал: «Товарищ полковник, что вы делаете? Старшина увидит - беды не оберешься!»

Ожидая грозы, мы окаменели.

Комбриг, сдвинувший было брови, усмехнулся и сделал движение, собираясь поднять окурок. Сержант успел это сделать раньше.

- Молодец! Хорошо несешь службу! - похвалил комбриг Трошина.

- Спа… Служу Советскому Союзу! - не растерялся Гена Трошин.

…«Пинь, пинь»,- звонко защебетали синички, стайкой усевшиеся на ближайшую березку. Заслужить похвалу командира бригады мечтал любой десантник, но очень мало кто удостаивался такой чести.

Завязалась беседа. Комбриг триста прыжков уже сделал с парашютом - жив и невредим. И с нами обязательно прыгнет. Не знает вот только, на каком взводе остановиться. Все парни смелые, никого не хочется обидеть.

Смущенные, мы старательно разглядывали носки валенок, словно невидаль какую.

- Товарищ комбриг, а ветром на парашюте не унесет? - испуганно моргая глазами, не удержался, чтобы не спросить, Трошин.

- С таким весом, как ваш, беспокоиться нет причины,- с веселой усмешкой оглядел его комбриг.

Все мы дружно рассмеялись, глядя на упитанного Гену, стоявшего с непонимающим видом.

От слов и шуток нашего главного командира на душе стало веселее.

Связной из штаба бригады прервал наш разговор: комбрига просила к проводу Москва. Поговорив с нами еще немного, он ушел вместе с адъютантом.

Слух о Трошине распространился на весь батальон. Находились и такие, кто специально приходил посмотреть на этого «смельчака». Даже старшина смотрел на него без прежней пронзительности. А Гена как был увальнем, так и остался им.

* * *

В декабре первой доброй ласточкой до нас дошла весть: враг разбит под Москвой.

В конце декабря мы приступили к изучению парашюта системы ПД-6. Белоснежные купола парашютов с множеством длинных строп являли собой впечатляющее зрелище. Мы недоверчиво ощупывали тонкое полотно, пробовали на прочность стропы.

Мы настойчиво и упорно готовились к грядущим боям. Новый год был отмечен праздничным ужином и ночным форсированным маршем на 15 км. Весь отрезок пути был нами проделан за полтора часа, в полном боевом снаряжении и с лыжами на плече. У пехотинца ноша нелегкая, а у десантника еще тяжелее. Все на нем и все при нем. Только вес миномета у нас, минометчиков, составлял 22 кг, не считая всего прочего: противогаза, гранат, патронов, саперной лопатки и вещмешка.

Через неделю наш лагерь зашевелился, как растревоженный муравейник. Был получен приказ собираться. За день перед этим были задержаны двое неизвестных, третий убит в перестрелке. Обмундированы они были в нашу десантную форму. Здоровенные чужаки волками глядели исподлобья. Видимо, кого-то заинтересовали местные леса!

Этот случай продолжал занимать наши умы и во время сборов, и всю дорогу до станции.

За несколько дней до своего отъезда я получил из дома письмо. Из него я узнал, что вслед за мной уехала на фронт медсестрой Тамара - девушка, с которой я познакомился на комбинате и которую успел полюбить.

Ехали мы, почти без остановок, остаток дня и всю ночь. Выгрузились рано утром в подмосковном городке. За несколько секунд вывалились из вагонов со всем своим имуществом. После вагонной духоты я не мог надышаться свежего, обжигающего морозцем воздуха.

В той стороне неба, где находилась Москва, среди еще не померкнувших звезд на несколько секунд появлялись новые звездочки. Сверкнув на миг, они тут же пропадали.

- Зенитки бьют, - сообразил Виктор.

Не было слышно ни звуков стрельбы, ни разрывов. Огоньки сверкали в темноте беззвучно и таинственно, от-чего все происходившее казалось чем-то неземным, потусторонним.

Нашему батальону было выделено помещение зрительного зала городского клуба.

Дни пошли один лучше другого: ни походов, ни тревог, ни учений. Всем, кому нужно и не нужно, я написал домой письма. Только Тамаре не пришлось написать, не знал адреса.

Не прошло и недели, как батальон облетела новость: прыжки начались! Наши отделенные; совершившие до того не по одному прыжку, сказали с сознанием своего превосходства:

- Сейчас вы обыкновенная пехтура, вот когда пройдете «обручение» (имелось в виду - впервые взяться за вытяжное кольцо парашюта), тогда можно будет вас и десантниками назвать.

- А свидетели будут? - спросил какой-то шутник.

- Об этом не беспокойтесь, будут.

- Кто же они? - не унимался все тот же десантник.

- Голубое небо и бабуся, - рассмеялись сержанты.

- Что за бабуся? - раздалось сразу несколько голосов.

- Есть тут одна! Серьезная бабка. Никаких шуток не признает. Советуем подальше от нее быть.

Самые недогадливые из нас, и те поняли, о какой «бабусе» шла речь. Эта особа и вправду не любила шутить, когда плошал десантник и дело принимало трагический оборот. Возможно, по той причине случались трагедии, что на все и про все прыгуну отпускалось лишь 20 секунд, если падать, не раскрывая парашюта, тысячу метров - с такой высоты совершались прыжки.

Наступил день, когда нашей роте приказали забрать со склада парашюты и отправиться на аэродром. День был по-зимнему хорошим. Но меня мало интересовали и зимнее солнышко, и дымки, и связанные с ними приятные воспоминания. Предстоящий прыжок заслонил все.

Забрав парашюты (восемнадцать килограммов в объемистом чехле), мы зашагали на аэродром. Он находился километрах в пяти от города. С его укатанного поля поднимались и приземлялись «дугласы», У-2, огромные ТБ-3.

Такой большой аэродром и так близко приходилось видеть впервые. Через широко распахнутые ворота вышли на поле. В первый момент мы были ошеломлены гу-лом моторов и снежными вихрями, поднимаемыми винтами.

Разделившись на взводы, подошли к взлетной полосе, где стояли готовые к полету двухмоторные «дугласы».

- Пристегнуть парашюты! - приказал инструктор.

Помогая друг другу, пристегнули парашюты и, по лесенке поднявшись в самолет, расселись по лавочкам вдоль иллюминаторов.

А прыжок отменили. Вернулись обратно.

Так повторялось раза три. Не без умысла, как я считал, все это делалось командованием.

Постепенно, исподволь оно подготовляло и вводило нас в курс дела. И, надо признаться, небезуспешно. Нам так надоели бесполезные путешествия с парашютом на аэродром и обратно, что мы уже и не чаяли, прыгнем ли когда.

Помню, когда в четвертый раз мы подошли к только что приземлившемуся самолету, из открытого люка вышли трое десантников из третьего взвода с жалким и растерянным видом. Им не хватило мужества преодолеть страх и выдержать первое испытание на звание десантника. Не хотелось мне быть на их месте.

На этот раз мы поднялись в воздух.

Все было волнующе новым и необычным: и дверца люка, и круглые иллюминаторы, и пилотская кабина, а главное -ощущение полета.

Самолет, набирая высоту, неожиданно и стремительно проваливался в воздушные ямы. Сердце замирало, дыхание перехватывало. Ощущение было точно такое же, какое бывает во сне, когда приснится, что ты сорвался- с обрыва и падаешь.

Когда самолет набрал высоту (один километр), раздалась команда: «Приготовиться!»

Все встали, зажав в правой руке (продетой в резинку) кольцо. Наш увалень Трошин, от волнения или с перепугу, поторопился выдернуть кольцо в самолете. Прыгнуть он уже не мог. И еще двое других, в смелости которых до того никто не сомневался (всегда они были первыми у кухонных котлов), последовали его примеру. Только позднее, в следующий полет, перебороли они свой страх и прыгнули.

По знаку летчика инструктор открыл дверцу люка и скомандовал: «Пошел!»

Парашютисты один за другим оставляли самолет. Вот и моя очередь. Я подошел к борту люка. Передо мной зияла бездна. Было бы хвастливой бравадой, если бы я сказал, что мне не было страшно. Было, да еще как!

Только что передо мной исчез в бездне Виктор. Странным мне все это показалось: был только что - и не стало! Несся ли он камнем к земле или раскрыл парашют - все было скрыто от глаз.

«Что с ним, не разбился ли? Прыгать ли мне?» - шевельнулась мысль. Но не прыгнуть для меня было то же, что отступить от клятвы. Мог ли я, комсомолец, пойти на это? Нет!

Не теряя самообладания и стараясь не смотреть вниз, шагнул. В грудь ударил ветер. Секунду, две не мог преодолеть его напора. Сделав усилие, оттолкнулся от борта и выбросился из самолета. Воздушный вихрь от винтов подхватил и закрутил меня. Сколько времени падал и когда выдернул кольцо, в памяти не запечатлелось. Догадался об этом, почувствовав за спиной рывки строп. Неожиданно с силой рвануло вверх и наступила оглушающая тишина. Никак не мог понять, что случилось. Только взглянув вверх и увидев купол парашюта, все понял. Главный раскрылся. Набравшись смелости, осторожно глянул вниз. Там, внизу, виднелось белое поле и ярко-красный посадочный знак «Т». Еще увидел много других парашютов, которые, словно по ранжиру, опускались к земле. Восторг и радость охватили меня. Я что-то запел, а потом закричал во всю силу легких:

- Ваня, Саша, Витя, где вы?

- Миша! Это ты? - раздалось внизу и сверху.

- Живы! -облегченно вздохнул я.

С песней и «обручальными» кольцами в руках мы медленно опускались. Теперь-то уже я мог, не краснея, считать себя парашютистом-десантником. Мне открылась простая, но важная истина: стоит захотеть, и крылья может обрести даже тот, кто, казалось бы, рожден только ползать.

Земля приближалась. Ноги коснулись пушистого снега. Купол, на длинных стропах, повалился набок и протащил меня несколько метров по снежной целине. Погасив купол, отстегнул карабинчики лямок, снял парашют и уложил его в чехол.

Счастье быть живым, видеть солнце и дышать морозным воздухом переполняло меня.

Я ликовал и радовался, что не струсил и прыгнул. Не помню, зачем нагнулся, слышу, что-то мягкое шлепнулось в снег возле меня. Гляжу - два валенка. Где же хозяин? Глянул вверх. А вот и он. Опускается поблизости, болтая босыми ногами. Приглядевшись, узнал соседа по отделению.

- Эй! - крикнул я. - Ты чего валенками кидаешься?

- Иди ты… (я не разобрал, куда).

Я быстро поднял валенки и побежал к нему. Грешно было обижаться. Он уже приземлился. Вдвоем мы энергично начали растирать его окоченевшие ступни.

- Ты знаешь, как… тряхнет! - начал он, - валенки раз - и слетели. Думал, отморожу ноги. Теперь умнее буду. В следующий раз так привяжу, клещами не стянешь.

И все-таки один десантник чуть не разбился - он не успел вовремя в воздухе выдернуть кольцо и неудачно приземлился метрах в пятидесяти от нас.

* * *

И вот снова застучали колеса тесных теплушек, замелькали станции и полустанки, сохранившиеся и полу-сохранившиеся, или просто груды кирпичей с притулившейся сбоку щитовой времянкой.

Мы отправились в новую дорогу, на запад, к фронтовой линии. Запах пороховой гари повис в воздухе. Трое суток без приварка, на сухом пайке, даже кипятку не всегда удавалось достать. Дефицитом он был на станциях, не один наш эшелон двигался к фронту. Приспособились брать «вар» из паровозного котла. Машинисты народ строгий, ворчали, но краник открывали - свои мы все-таки парни-то были, не чужие.

15 января 1942 года прибыли в Калугу, недавно освобожденную. Здесь я увидел страшное лицо войны: сожженные улицы, разрушенные дома и старинные соборы. Поразил вид взорванного моста через Оку. Глядя на поверженную громаду, чувствовал всю нелепую жестокость войны, весь вандализм фашистов, не щадивших никого и ничего.

Горы немецкой военной техники на городской площади и разрушения в городе - все говорило о жестоких, кровопролитных уличных боях.

Патрулируя как-то по городу, на пустыре, мы наткнулись на бывший лагерь военнопленных. Мне бросилась в глаза циничная надпись (на русском языке) на во; ротах из колючки: «Каждому свое». Палачи «мило» шутили с русскими Иванами, о чем, храня тайну кровавых трагедий, свидетельствовали ряды могил возле колючей ограды.

Страшно было подумать, что испытали те, кто лежал в могилах. Погибнуть в ненавистной неволе плена, что может быть хуже в многотрудной солдатской судьбе! «Лучше уж сразу, чем так», - думал я, осматривая безотрадную картину лагеря.

И с какой же радостью приходил я на городскую площадь, чтобы лишний раз увидеть и порадоваться перекореженной, сокрушенной технике врага.

В Калуге мы пробыли около недели: В эти дни «нерешительные» десантники учились прыгать, а мы опробовали полученный боекомплект из пятисот патронов, двух гранат РГД, двух противотанковых и трехдневного неприкосновенного запаса продовольствия. Наганы нам, минометчикам, заменили винтовками, так как минометы на грузовых парашютах должны были сбросить позднее, после нашей выброски.

Тщательно и основательно готовились мы к рейду во вражеский тыл. Настроение у всех было боевое.

В первых числах февраля бригада перебазировалась на аэродром. Отсюда намечалась наша выброска в тыл. Аэродром находился за Окой. Когда по льду перешли на тот берег, впервые увидели трупы немцев. Их было несколько. Скорченные и замерзшие, лежали они в одном нижнем белье в неглубокой низине. Поблизости, на возвышении, валялись зарядные ящики и стояли два дальнобойных орудия с высоко задранными к небу стволами. Неподалеку, метрах в ста от дороги, на месте когда-то большого села, стыло пожарище с выстроившимися в два ряда печами. Они стояли, застывшие, молча зияя черными провалами тел. Церквушка без купола, с полусожженными липами вокруг, сиротливо стояла в сторонке. Вдруг, как будто из-под земли, возле печей на свет начали появляться люди: женщины, старики и дети. С надеждой вглядывались они в наш строй, словно надеясь угадать среди нас своих близких и родных. Ватажка ребятишек, появившихся немного после, высыпала из толпы. Размахивая настоящими штыками от немецких винтовок, шесть мальчишек, в изорванных шубейках, побежали к нам. Добежав до дороги, остановились и, радостно сверкая улыбками и глазами, уставились на нас, на наше оружие и на десантную форму. На худеньких, землистых лицах сорванцов проступал нездоровый румянец, признак долгого недоедания и недостатка свежего воздуха.

С явной целью показать свою лихость один из мальчишек, с рваным шрамом на щеке, угрожающе замахнулся штыком в сторону поверженных уже врагов.

Наше отделение и еще с десяток десантников подошли к юным воителям (мы шли вольным строем).

- За что это ты так на них? - кивнул на фрицев сержант Юрий. Спросил, скорей всего, лишь для того, чтоб как-то начать разговор.

- А они что? Фашисты проклятые! Хаты пожгли и папок наших поубивали, а у него вон и мамку убили,- с немальчишеской злостью показали они штыками в сторону самого младшего, самого захудалого из них. Тот заплакал. Слезы крупными градинками закапали из его глаз, оставляя дорожки на грязных от копоти щеках.

Война, не щадившая взрослых, калечила и детские души. Боль защемила сердце. В нас поднимался и нарастал гнев, утверждая веру в святость нашего дела и долга.

- Не плачь, рассчитаемся мы с фашистами за все! - глухо сказал «Садко». Он достал из кармана куртки мешочек, вроде кисета, развязал его и, вынув кусок сахара,, протянул мальчишке со словами: «Погрызи, помогает!»

Спохватившись, все полезли в карманы, вещмешки и начали награждать изумленных мальчишек сахаром, сухарями, банками сгущенного молока.

Мы пошли дальше, навстречу грядущим боям, провожаемые восторженными криками и взмахами ребячьих рук. Проходя мимо деревни, молча смотрели на закопченные трубы и печи. Виктор неожиданно заговорил стихами:

…Зимой, в далекой деревушке,

Меня пугал незримый домовой.

Он жил у нас в заснеженной избушке

За черною от копоти трубой.

По вечерам он выл и бесновался там,

Когда пурга свистела на дворе.

Словно выбраться из-за трубы не мог,

Запутавшись в косматой бороде.

«Мама, мама… домовой!» -

В испуге я кричал И с печки кубарем долой,

На лавку к матери бежал.

«Не пугайся, мой сынок,-

Говорила мать, смеясь,-

Это ветер в ночи свищет,

С пургой-вьюгою кружась…»

- Откуда это у тебя? - спросил Виктора сержант Юра.

- Собственные.

- Давно сочинил?

- Только что.

- Да ты прямо поэт! - удивился сержант.

- Несостоявшийся, - сказал Витя и умолк надолго.

Солнце село, а мы все шли и шли. Поднялась поземка,

засвистел ветер в придорожных кустах. Дорога то поднималась на пригорке, то ныряла в низины с наметенными сугробами, а мы все еще продолжали идти. Мимо, урча на подъемах, катились на аэродром бензовозы, груженые автомашины.

Ночью нашу колонну, растянувшуюся по всей дороге, обстрелял немецкий самолет-разведчик. Светящиеся очереди, казалось, летели прямо на нас. Позже смешно было вспоминать об этом.

Под утро добрались до аэродрома. Он размещался на околице деревни. Аэродром был временный, никаких капитальных строений не было. Жить нас разместили по домам в деревне. Пожилая хозяйка дома, к которой определили наше отделение на постой, начала строго внушать, как вести себя у нее в доме. В конце своей пространной речи попросила: «Ради бога, с оружием не балуй…» Сказать она не успела - бабахнул выстрел. У растяпы Трошина (а он всегда им был) выстрелила, как он клялся, незаряженная винтовка. Бледная хозяйка лишилась дара речи. Мы набросились на несчастного и выдворили его в соседний дом. Кое-как удалось уладить конфликт.

В этот же день на аэродром доставили наше имущество: парашюты, грузовые мешки с боеприпасами. Все это мы штабелями сложили на краю летного поля. Перед нами с этого же аэродрома была заброшена в немецкий тыл восьмая бригада. Ее остатки продолжали выброску и при нас. Самолеты, транспортировавшие их к месту высадки, на нашу беду притащили «хвост». По утрам к нам стало наведываться по тройке легких бомбардировщиков и устраивать побудку. Они обстреливали деревню, аэродром и сбрасывали мины замедленного действия. Большая часть местных жителей и наша строгая хозяйка, напуганные этими визитами, покинули деревню. Уходя, «мамаша», как звал ее Иван, наказывала присмотреть за домом, за погребом, быть осторожнее с огнем. Потом жалостливо так на нас посмотрела и сказала:

- Строга я с вами была, простите меня, грешницу! Сердце кровью обливается, как теперь подумаю о вас. Ну, да воля на все господня, все под ним ходим, - вздохнула она, вытирая слезы кончиком головного платка.- Я вам кадочку огурцов и капусты в погребе припасла. Ешьте на здоровье! - И, благословив нас крестным знамением, ушла.

В последующие дни погода испортилась. Шел снег, пуржило. Мы съели весь НЗ, а погода не улучшилась. Из-за опасности массированного налета немецкой авиации аэродром перебазировали.

И только в ночь с 22-го на 23-е февраля 1942 года мы получили приказ на боевой вылет. Ночь выдалась морозная, с обжигающим ветром. Звезды ярко и холодно мерцали на темном небе. Мы молча, в полном боевом снаряжении, шли на аэродром. С ревом поднимались и делали посадку самолеты. Выброска нашей бригады во вражеский тыл началась…

Лихорадочное возбуждение, всегда возникающее при изменении обстановки, владело нами. Независимо от то-го, что ждало каждого впереди, все испытывали прилив энергии, излишне охотно отзывались смехом на шутки, на беззлобную ругань, толкались, преданно глядели на своих отцов-взводных, с одинаковым угадыванием нового и неизвестного поворота в судьбе. В эти минуты я вдруг остро почувствовал эту всеобщую объединенность десятков и сотен людей в ожидании еще не изведанного боя и не без волнения подумал, что теперь, с этих минут, я сам связан с ними надолго и прочно.

- А ястребков чего-то не видно, - оглядывая поле аэродрома, присвистнул Кокорев.

- От передовой будут сопровождать, это уже точно!- заверил его Клименко, забыв о прежних своих неприязнях. - Он тоже был запевалой.

Перебрасываясь словами и помогая друг другу, мы надели парашюты, «привантовали» боеснаряжение. Вещмешки на длинных лямках привязали под щиколотки, больше для них не было места.

Свой вещмешок я привязал на совесть, помня о случае с валенками. То же могло случиться и с вещмешком. Стоять в полном облачении было тяжело, поэтому расположились полулежа на снегу, вокруг бензинового примуса для разогрева моторов.

Жаркое, похожее на лепестки ярко-красного мака, пламя под порывами ветра колебалось из стороны в сторону, словно в поклоне прощалось с каждым из нас.

…Камин горит, огнем охваченный,

Вспыхнули последние слова любви…

- пропел и тут не унывающий Иван, подражая популярной в те годы певице Изабелле Юрьевой, и посмотрел на нас изучающим взглядом.

- Знаете что, давайте дадим друг другу клятву,- неожиданно предложил Саша Агафонов.

- Какую еще такую клятву? - повернул к нему голову Иван.

- Сами знаете, куда полетим. Всякое может случиться, а поэтому,- не без торжественности продолжал Саша, хотя, может быть, и далек был от мысли, что ему придется раньше времени лечь в землю, - я предлагаю дать клятву молчания. Если с кем-нибудь из нас случится самое худшее, то те, кто вернется, должны молчать и не говорить родным о случившемся. Пусть считают без вести пропавшим. Какая-никакая, а надежда останется.

Нам стало не по себе от его железной логики. Слов нет, он был прав, хотя и веяло от его правды могильным холодком. Я сам думал точно так же, как и Саша. Поэтому первым протянул ему свою руку. На наши легли руки Виктора и Ивана.

- Кто хочет посошок на дорожку и перекусить, подходите! - приглашали нас бригадные интенданты к импровизированным буфетам, организованным прямо на аэродроме. Желающие находились, но мало. В основном «старички» лет под тридцать.

Не прошло и часа, как взвод получил «добро» на посадку. Неуклюже шагая, мы пошли к самолету. По лесенке поднялись внутрь и примостились на лавочках. Помощник пилота втянул лесенку и закрыл дверцу люка. Она захлопнулась с мягким стуком, оставив за собой весомый, но еще не самый тяжелый груз юношеских забот и надежд. Ушла, оборвалась наша юность, словно недопетая песня.

Самолет, вздрогнув, заработал моторами и зарулил к взлетной полосе. И вот мы в воздухе. Сделали круг над аэродромом и взяли курс на запад, на фронт.

Луки, рогатки, самоделки, самопалы - все осталось позади. Всему этому я отдал дань на дальних подступах к войне, и вот теперь наступила очередь отдать дань ей самой.

Кому из солдат не знакомы напряженно-волнующие минуты перед первым боем. Всем, конечно. У каждого невольно возникал вопрос: а как он поведет себя в бою? Словно со стороны, оглядывал я свое прожитое, давал оценку делам и поступкам, отрешался от всего ненужного и мелочного. Подводил итог и ставил черту под всем, что успел и чего не успел сделать. За этой чертой должна была начаться моя новая, полная опасностей жизнь воина-красноармейца. И она, эта жизнь, уже началась здесь, в самолете, который на своих могучих крыльях нес меня в глубокий тыл врага.

Внизу, укрывшись темным пологом, расстилалась непроглядная белая равнина с темными пятнами лесов. Огненным ручьем ее прорезала линия фронта. Он встретил нас лучами прожекторов, пунктирами очередей зенитных пулеметов и разрывами снарядов. В иллюминаторы увидел, как лучи прожекторов скрестились на «Дугласе», летевшем справа. Всполохи разрывов заплясали вокруг него. Самолет тряхнуло, а потом он вспыхнул ярким пламенем, вошел в пике и ринулся вниз.

Я сидел потрясенный, крепко зажав в руке кольцо.

Трагическая судьба десантников, без романтической шелухи, заставила почувствовать всю глубину беспощадной и невероятно суровой битвы с фашизмом, развернувшейся на нашей земле и во всем мире.

Фронт остался позади.

- Товарищ лейтенант, куда мы летим? - спросил Кокорев.

- В Смоленскую область, громить тылы фашистов,- коротко ответил комвзвода.

Его ответ удовлетворил и Кокорева и нас. О более конкретных задачах нашего десанта вряд ли знал и сам Топорков. Наверное, и не было смысла, по соображениям сохранения военной тайны, доводить до нашего сведения замыслы командования и конечную цель намеченной операции, поскольку мы были не диверсионной группой, где заранее каждому все определено.

На исходе был второй час полета, когда летчики попросили приготовиться к прыжку. Лейтенант зажег фонарик и посмотрел на ручные часы. Они показывали полночь. К нашему удивлению, трусоватый Генка Трошин решительно заявил, что будет прыгать первым. Никто не возражал. Через несколько минут мы начали выпрыгивать, а вернее, вываливаться в темноту ночи. Мысли были только о встрече с землей, поэтому о прыжке не думалось.

Кольцо выдернул спокойно. Как и в первый раз, сильно встряхнуло. Парашют раскрылся. Я осмотрел купол и стропы. Они были перекрещены. На всякий случай решил раскрыть запасной. Выдернул кольцо, взял в руки сложенный аккуратно купол и бросил его в сторону, вниз. Несколько секунд спустя, наполняясь воздухом, купол, мягко коснувшись лица, поднялся над головой. Теперь я уже был спокоен. Внизу ничего не было видно, лишь в отдалении что-то горело. Я медленно опускался, покачиваясь на стропах, навстречу неизвестности, таящей для меня, может быть, роковую встречу.

Принял кое-какие меры: расстегнул гранатную сумку, проверил, легко ли вынимается из чехла нож.

Опасения были напрасны. Земля бережно приняла меня. Провалившись по пояс в снег, приземлился. Погасив оба купола, отстегнул винтовку. Только собрался расстегнуть карабинчики лямок, как впереди кто-то показался на лыжах. Вскинув винтовку, я крикнул: «Стой, кто идет? Пропуск!»

Лыжником оказался десантник из восьмой бригады. Не успел я его расспросить, как он здесь оказался, раздался треск, и ночь пронзила светящаяся пулеметная трасса. Самолет, из которого я только что выпрыгнул, загорелся и огненным метеором врезался в землю, выплеснув пламя взрыва. Не успел я понять, в чем дело, как загорелся второй. Из него, сквозь огонь и дым, вылетали черные точки, над которыми вспыхивали белые купола. Некоторые из них становились золотистыми, превращаясь в факелы. На фоне горящего самолета хорошо выделялись парашюты, по которым полоснули пулеметные очереди немецкого ночного истребителя.

Пылающий самолет, как и первый, врезался в землю. Его участь разделили и те парашютисты, которые не успели выпрыгнуть.

Во время выброски я не совсем удачно приземлился. Несколько в стороне от всех десантников взвода. Поэтому ни с кем из них не встретился и никого поблизости не увидел. Да и нелегко было кого-нибудь увидеть в маскхалатах. К тому же каждый старался не выказывать себя. Вступил в силу закон войны: «Кто первый увидел, за тем и первый выстрел». Постоял я несколько минут, прислушиваясь, не раздастся ли свисток комвзвода, условный сигнал.

Но так и не услыхал.

- Пойдем к нам в бригаду! Здесь недалеко, а завтра разыщешь своих, - предложил встретившийся мне десантник (их целый взвод послали встречать нас).- Парашют оставь, специальная команда подберет! - остановил он меня, когда я начал отряхивать купола от снега.

- Нет, заберу! - упрямо сказал я. - Он теперь для меня…

- Ну и тащи, будь любезен, если тебе так нравится! - хохотнул негромко десантник, словно хотел подчеркнуть, что законы писаны не для всех.

Идти с ношей было трудно, но я готов был терпеть и большие неудобства из-за одной только благодарности к парашюту, в целости и сохранности спустившему меня на землю.

Светила полная луна. Ее не было, когда вылетали с аэродрома. В настороженной тишине под нашими ногами хрустел и мертвенным светом искрился снег. Не верилось, что ты уже на войне и что уже пролилась кровь твоих товарищей.

Без происшествий дошли до деревни, где размещался первый батальон восьмой бригады. Здесь, в деревне, я и провел остаток ночи.

Утром от десантников, с которыми ночевал, я узнал, что второй батальон нашей бригады расположился в соседней. деревне Великополье. Мои новые гостеприимные товарищи наперебой уговаривали меня остаться с ними.

- Наш взводный не будет против. Он, как родной отец, все понимает. Сам останется в голоде и холоде, а нас накормит и обогреет, - расхваливали десантники своего командира.

- Спасибо, но я не останусь. Ваши командиры хорошие, а наши не хуже. Знали бы нашего сержанта Юру - последнюю рубаху для товарища не пожалеет. А комиссар Васильев? Человек!..

Взяв в одну руку винтовку, а в другую чехол с парашютом, вышел из избы. И только вышел, как по деревне, словно эстафета, покатилось предостерегающее:

- Воздух!.. Воздух!..

Над крышами изб с противным свистом, строча из крупнокалиберных пулеметов, промелькнули два «мессершмитта». Я увидел, когда они уже взмывали ввысь, сверкнув в лучах солнца. Десантники, высыпавшие за мной из избы, к визиту фашистских истребителей отнеслись как к чему-то обыкновенному.

- Они что, каждый день наведываются?- спросил я.

- В воскресенье бывают перерывы. Фрицы спят и отдыхают, - пояснил мне мой ночной проводник.

- А вообще, далеко ли немцы отсюда? - полюбопытствовал Я.

- В разные стороны по-разному: где пять километров, а где и все десять.

- Вам еще не приходилось с ними встречаться?

- Пока нет, но скоро, наверное, встретимся. Все командиры с вашим прилетом забегали. А это уж верный признак предстоящего дела.

- Значит, до скорого! - попрощался я еще раз и по-шел в деревню к своим. Когда пришел и разыскал взвод, меня встретили, как пришельца с того света.

- Товарищ лейтенант, Зайцев нашелся! Жив и невредим, даже парашют приволок, - закричали радостно десантники, едва я перешагнул порог избы.

- Ты, наверное, есть хочешь?

- Садись за стол.- И выставили на стол чугун горячей картошки.

Тронутый -вниманием, от смущения я не знал, где сесть, что делать. Приятно было чувствовать и сознавать доброе к тебе отношение товарищей по оружию. Солдатская дружба… Нет ее крепче и сильнее. Все сделает солдат во имя дружбы: поделится последним сухарем, последней самокруткой, перевяжет рану в бою. А если кого-нибудь из друзей и товарищей постигнет злая судьбина, сохранит о нем добрую память.

* * *

В деревне собрался весь наш батальон, кроме хозвзвода. Летчики самолета, в котором он летел, ошиблись и произвели высадку далеко в стороне. Об этом узнали мы позднее от повара, добравшегося до нас.

Ночью пошли на соединение с бригадой. Слегка пуржило. Утром, в Озеречне, соединились с остальными батальонами. Здесь же размещался и штаб бригады.

Много позднее, уже после войны, из военных мемуаров генерал-полковника П. А. Белова я узнал, что в тыл заброшен был весь 4-й воздушно-десантный корпус, в состав которого входила и наша бригада. Командовавший корпусом генерал-майор А. Ф. Левашрв, направлявшийся на самолете в район десантирования, попал под обстрел и погиб. Командование принял начальник штаба генерал А. Ф. Казанкин.

По замыслу Ставки Верховного Главнокомандования, советские войска Западного и Калининского фронтов должны были в январе-феврале завершить в районе Ржев - Вязьма окружение и уничтожение группы армий «Центр», начатое во время Московской битвы.

В проведении операции нашему воздушно-десантному соединению отводилась немаловажная роль. Мы должны были действовать совместно с партизанами и конниками Белова, во взаимодействии с 50-й и другими армиями, выделенными Ставкой для проведения операции.

В первую очередь, для обеспечения выполнения поставленной задачи мы должны были оборонять и удерживать освобожденную (армией Белова и партизанами) территорию (по окружности больше четырехсот километров) до начала совместных действий с войсками фронта, дезорганизовать вражеский тыл, нарушать коммуникации.

За всю войну наш десант был самым крупным соединением, заброшенным в короткий срок в глубокий тыл противника. Слов нет, нам было далеко до десантных войск сегодняшнего дня - и подготовка была не та, и огневая мощь значительно уступала современной оснащенности десантников огневыми средствами. Но сила нашего духа, воля к победе и ненависть к врагу были теми факторами, которые восполняли все имевшиеся недостатки. До последнего вздоха, пока билось сердце и не меркло сознание, сражались с врагом десантники. И поныне их стойкость и мужество могут служить достойным примером для молодых воинов Советской Армии.

В глубоком вражеском тылу, в районе Ельня, Ярцево, Дорогобуж, Озеречня, Юхнов, открыл военные действия наш десант.

Свои боевые операции наше командование нередко координировало и с гвардейцами Белова, и с такими крупными партизанскими соединениями, как «Дедушка» и «Ураган». Операция по захвату города Дорогобужа 15 февраля 1942 года - отличный пример такой координации. На несколько месяцев на всей территории Дорогобужского района была восстановлена Советская власть.

Правда, в этой операции участвовали десантники, заброшенные в тыл до нас.

* * *

После приземления и сбора нашего батальона командование поставило перед нами первую боевую задачу: выбить гитлеровцев из деревни Ключи и оседлать большак, по которому фашисты подвозили на передовую войска и снаряжение со станции Вертехово. Предстояло обойти деревню с двух сторон и взять гитлеровцев в клещи.

Шли к деревне лесом, в ночное время. Днем отсиживались под густыми елями. Костров не разводили, чтобы не обнаружить себя. А холод был нешутейный, даже смазка затворов замерзала.

Я шел все с теми же думами о предстоящем бое, с которыми летел еще в самолете.

Неожиданно со стороны двигавшейся впереди нас первой роты защелкали винтовочные выстрелы вперемешку с автоматной трескотней и пулеметными очередями. Развернувшись в цепь, со всей скоростью, на какую мы были способны, по целинному снегу пошли вперед. Но когда добрались до большака, бой был уже кончен. На узкой, расчищенной от снега дороге стояло с десяток внушительного размера повозок. Убитые лошади темнели на снегу слоноподобными тушами. Тут же валялись и трупы гитлеровцев. Многим удалось удрать. Успей мы на полчаса раньше, захватили бы весь обоз. Спугнула гитлеровцев третья рота, с которой нам не удалось одновременно выйти к деревне.

Удирая, фашисты все же успели ее поджечь, и, когда мы ступили на деревенскую улицу, огонь хозяйничал по избам вовсю. Тушить его было некому. Около трети изб остались целыми. Во дворах и на улице валялись трупы немцев, обгоревшие лошади и коровы. В повозках разгромленного обоза нам удалось обнаружить хлеб, консервы, галеты и, на радость курильщикам, сигареты и сигары. Все закурили. Для мужской солидности закурил и я толстую сигару с золотым ободком. Дымил, а- не курил.

Собравшись всем взводом в уцелевшей избе и соорудив коптилку, уселись за стол.

Занималось утро.

Нашлись три бутылки трофейного шнапса. Пригубили все по глоточку за удачное начало. Где-то за печкой по-домашнему трещал сверчок. От горевших в печке дров дрожало в полутьме, отражаясь на стене, пламя. Словно в доброе мирное время, сидели мы, молча наблюдая за игрой огня и теней. И только автоматы, винтовки и ручные пулеметы, с которыми мы не расставались даже за столом, напоминали отнюдь не о воскресной охотничьей прогулке.

Первоочередная задача, поставленная командованием, была нами выполнена. Была она выполнена и другими батальонами бригады. Десантники с боями овладели деревнями Дерговичная, Татьяниха, Жердовка. Штурмом овладели станциями Вертехово и Угра.

Нескольким разведгруппам бригады удалось даже перебраться через Варшавское шоссе и установить связь с частями 50-й армии Болдина. Но 50-я армия не смогла прорвать фронт, как было намечено командованием, и соединиться с нами.

Отразив наступление армии со стороны фронта, гитлеровцы обрушились на нас, имея превосходство в живой силе и технике. Силе врага мы могли противопоставить только маневр, решительность действий и отвагу. Не дрогнули десантники.

Всем нам не терпелось сцепиться с гитлеровцами, померяться силами. Накопилась, накипела на душе ненависть, искала выхода. И бой грянул!

* * *

Наш взвод, в составе роты, разместился в снежных траншеях на левом фланге занятой нами деревни. Проделав в снежном бруствере небольшую канавку, я поудобнее приладил винтовку, вынул из сумки гранаты и вставил в них запалы. По всем правилам, с деловитой солидностью, готовился я к бою. То же самое делали и мои друзья.

- Ребята, будьте осторожней, не теряйтесь и не горячитесь, стреляйте прицельно. Фрицы полезут (в том, что они полезут, мы не сомневались)- подпускайте их поближе и бейте наверняка, - наставлял нас заботливый «Садко».

Первая рота занимала траншеи справа. Третья расположилась еще правее, на другом фланге деревни. Часов в десять утра со стороны опушки (куда прошлой ночью так поспешно уносили свои ноги гитлеровцы) прозвучал минометный выстрел, и над нами просвистела первая мина, с грохотом разорвавшись поблизости. Вслед за нею по всей деревне загремели, загрохотали взрывы. Мины с воем и оглушительным грохотом рвались вокруг, осколки со скрежетом проносились над нами и с шипением врезались в снег. По деревне, из конца в конец, носились обезумевшие лошади и гибли от осколков. Смятенно метался по траншее Трошин, не находя места, где можно было бы укрыться надежнее. Лежа, мы все пережидали вражеский огневой налет. Неприятная штука - прикрываясь только собственной спиной и слушая нарастающий вой очередной мины, думать и гадать: разнесет или пронесет? Обида и злость брала: фрицы лупят вовсю, а ты лежи и жди, когда они кончат, а ответить на их удар нечем. Не хватало у нас тяжелого вооружения. На весь батальон был один 120 мм миномет и две сорокапятимиллиметровые пушки, да и те без боеприпасов - не успели, еще по воздуху доставить. Поэтому и приходилось гнуться к земле и кланяться каждой вражеской мине.

Интенсивный обстрел, не ослабевая, продолжался минут двадцать. Мы думали, тем дело и кончится. Но нет. Минометы умолкли, на смену застрочили пулеметы, как будто швейный цех заработал. Мы на огонь не отвечали, ожидая, что предпримут фашисты. А в роте и взводе уже были убитые и раненые. Среди убитых оказался и нескладный Трошин. Осколком мины был ранен в руку лейтенант Топорков. Командование взводом взял на себя помкомвзвода (помните: «Макарий бы вас побрал!»).

После непродолжительного пулеметного огня снова засвистели фашистские мины. Назойливость противника стала понятной, когда от стены леса (метрах в четырехстах впереди), словно частокол за частоколом, стали отделяться цепи гитлеровцев в зеленых шинелях. Впереди наступавших двигались два танка, ведя огонь из пушек и пулеметов.

- Держись теперь, Мишка, - сказал я себе., ставя прицельную рамку винтовки на отметку триста метров.

- Не трусь, ребята!- крикнул Иван, поднявшись в траншее во весь рост.

- Фашисты на испуг хотят взять. Черта с два! Нас не испугаешь, не на таких напали! - яростно потрясал он винтовкой, не обращай внимания на свист пуль.

Чаще и дружней захлопали наши выстрелы. Прижатые ливнем пуль, мы укрывались в траншеи, слушая, как над нами с присвистом, срывая с бруствера снег, проносились струи смертоносного металла.

Как только огонь затихал, мы поднимались и снова били по врагу. Не считаясь с потерями, фашисты продолжали наступление.

Бой кипел по всем линиям траншей. Особенно яростная стрельба шла в центре нашей обороны, у начала деревенской улицы, куда близко подошел передний танк. Там рвались гранаты, стучали бронебойки, строчили пулеметы. Часть десантников первой роты начала отходить, попадая под огонь вражеских пулеметов.

На помощь бронебойщикам первой роты бросилась наша, во главе с командиром и комиссаром. Во весь рост, не пригибаясь, с пистолетами и противотанковыми гранатами в руках, с призывом «Вперед!», они бесстрашно бросились в самую гущу боя, увлекая за собой отходивших десантников.

Забыв обо всем, я стрелял с одной мыслью: не пропустить, остановить врага, отстоять ставшую родной деревню. В прорезь прицельной рамки поймал грудь толстого, приземистого гитлеровца в каске, бежавшего, за вторым танком, и плавно, по-учебному, нажал спуск. Выронив автомат, фашист упал в колею, проделанную гусеницей, и остался лежать. В это время загорелся вражеский танк, шедший первым. От него повалил густой дым.

- Мальчишки, один испекся! - что было силы закричал я в сторону друзей, приподнимаясь над траншеей. «Жик-жик-жик»,- как злые осы, зажикали пули возле головы.

- Пригнись!-дернул меня за ногу сержант Юра и окрестил «дураком». Много заключено в этом слове в зависимости от обстоятельств, при которых оно говорится: в одних случаях люди обижаются, в других благодушно улыбаются. Я тоже улыбнулся, упрятал голову за бруствер и продолжал вести огонь. Фашистов, пытавшихся выбраться из горящей машины, мы расстреляли из винтовок и пулеметов. Второй танк, огрызаясь, отступил, остановился на безопасном от наших бронебоек расстоянии, продолжая вести огонь.

Гитлеровцы залегли.

Какой-то десантник не из нашего взвода, охваченный азартом боя, пригнувшись над бруствером, по-мальчишески показал фрицам трехпальцевую комбинацию, что-то крича при этом. Ближайший к траншее немец вскинул в его сторону автомат. Но парень был не промах, с удивительной ловкостью он вскинул свой автомат и сразил фашиста короткой очередью.

Да, рядом с отвагой уживалось еще мальчишество, вернее, остатки былого мальчишества в нас, девятнадцатилетних, мужающих с каждым часом и с каждым часом вбирающих в себя суровый опыт нещадной войны.

В сверкающем изморозью воздухе послышался ровный, нарастающий гул. Он приближался с неумолимой неотвратимостью. Низко над лесом показались двенадцать двухмоторных бомбардировщиков с желтыми крестами на крыльях. С выпущенными, как когтистые лапы ястребов, шасси летели они, начиненные, это чувствовалось, бомбами.

Больше с любопытством, чем с испугом, я наблюдал за приближающимися самолетами. Прикрыв ладонями глаза от солнца, за ними следили все десантники, гадая, пролетят мимо или нет.

- На нас заворачивают! - крикнул Саша Агафонов, прячась в траншее.

Сделав разворот, самолеты зашли с правого, дальнего от нас фланга и, проваливаясь в пике, пошли прочесывать траншеи из крупнокалиберных пулеметов, одновременно сбрасывая бомбы.

Все мы поспешили укрыться на дне траншеи. Лежа на боку и затаив дыхание, я не спускал глаз с самолетов. Мне отчетливо были видны прокопченные газами «брюха» пикировщиков, из чрева которых вылетали черные бомбы и с пронзительным визгом и грохотом взрывались поблизости, сотрясая промерзшую, искореженную землю. Самолеты с самой малой высоты обстреливали и бомбили нас безнаказанно. У нас не было ни одной зенитной установки, чтобы отразить их налет. Стоял сплошной, неистовый вой моторов, грохот взрывающихся бомб, режущий треск пулеметов. В хаосе этих звуков комариным писком звучали винтовочные выстрелы смельчаков, стрелявших по самолетам с колена.

Не успела отбомбиться первая группа фашистских стервятников, как появилась вторая, из восьми самолетов.

Все снова закрутилось и завертелось в бешеном хороводе. Двух друзей-костромичей Женю и Володю взрывом бомбы отбросило в сторону метров на пять, не причинив; однако, вреда. Бывает на войне и такое счастье.

Солдату навсегда запоминается первый бой. Навсегда запоминается ему и первая бомбежка. По этим первым он будет сравнивать все остальные и, вспоминая каждую деталь их, жестко судить о своем поведении. Так складывается солдатский опыт.

Бомбардировщики долго кружились над нами, пока наконец не убрались восвояси. Кажется, пронесло на время.

В ушах еще стоял звон и шум после бомбежки, когда гитлеровцы снова пошли в атаку. От предыдущей их попытки мы понесли потери, но упорства и злости у нас не убавилось. Атакующих фрицев встретили таким огнем, что они не продвинулись ни на шаг.

Оставшийся целым второй танк, пройдя метров на двадцать вперед, повернул обратно. Фашисты откатились назад, на исходные свои позиции, оставив на поле боя десятки убитых. Наша стойкость и воля снова победили.

Первый бой, первое крещение огнем мы выдержали, не посрамив чести десантников. Трудно было в учении, но как все пригодилось теперь!

Сердце напряженно стучало. Усталый, я поднялся в траншее, не веря наступившей тишине. На мое разгоряченное лицо дохнул ветерок. От его дуновения с шапки упал комок снега, угодив случайно на кучку стреляных гильз, рассыпавшихся с тихим звоном. Этот звон, прозвучав в тишине, словно бы вернул меня к жизни. Глазами вновь родившегося я посмотрел на мир. Посмотрел и… увидел, что он, несмотря на увечья, нанесенные боем, был по-прежнему прекрасен. Удивительной была белизна снега рядом с черными воронками: черная воронка, а вокруг венчик лепестков из выброшенной взрывом земли.

«Где же до этого видел я подобное?» - вспоминал я. Из глубины сознания всплыла картина детства.

…Солнечный день лета. Мать пошла на луг доить корову. Я увязался за нею. Тогда красота луга поразила мое мальчишеское воображение. Весь он был усеян белоснежными ромашками с блюдце величиной. Так, по крайней мере, запомнилось мне. По ним ползли пчелы и большие красивые шмели. Пахло парным молоком и горьковатой полынью…

Рядом рванула мина. Забыв про все, я проворно присел на дно траншеи. Просвистело еще несколько мин, разорвавшихся позади. И снова серия их накрыла наши траншеи.

- Погань проклятая! Драпанули, а теперь зло на нас срывают, - поднимаясь на ноги, ругался Саша Агафонов.

- Эй, окопники, готовьте котелки и ложки, сейчас кашу принесут! - вывернулся из-за поворота траншеи былой любимец помкомвзвода, запевала Кокорев.

- Какую кашу?

- Пшенную, в трофейной кухне сварили.

При упоминании о каше я почувствовал, что хочу есть. Через некоторое время кашу принесли. На каждый взвод по два трофейных бачка. Была она с кониной, но хорошо сварена. Хватило на всех, ибо численность взводов сократилась почти на треть. В нашем, кроме комвзвода Топоркова, были ранены еще пять человек и убиты двое: Трошин и второй запевала взвода Клименко. Пуля крупнокалиберного пулемета попала ему в голову, и он умер без мучений. Лежал он тут же, недалеко от стенки сарая, безучастно глядя в небо широко открытыми глазами. На ресницах, не тая, искрились снежинки. Не дождутся его теперь жена и дочка, о которых он часто, с теплотой и любовью, вспоминал.

Гитлеровцы молчали.

- Товарищи сержанты, на местах расположения отделений обеспечьте наблюдение за противником и без моего ведома из траншей никого не отпускать! - приказал произведенный в младшие лейтенанты Цветков, наш бывший помкомвзвода.

Пожалуй, раньше я никогда не присматривался так к людям, как сейчас. Бой и пролитая кровь сблизили всех, сделали побратимами. Мы поняли, почувствовали, что такое локоть товарища в бою, ободряющее слово, лишний патрон.

Смотрел я на десантников и думал: не сломились, выстояли крылатники, хотя враг и. был силен. Мы в другом оказались сильнее. И силу эту, воплощенную в идею, ту, что принято называть духом солдата, дала нам Родина, партия и комсомол. И еще я думал о том, что наш род войск не сравнишь ни с пехотой, ни с партизанами, ни тем более с другими родами войск. У пехотинцев на передовой есть тыл: ранят солдата - можно отлежаться в тепле и уюте где-нибудь вдали от фронта. Убьют, опять же - похоронят с почестями.

Партизаны тоже имели базы, да еще и не по одной. Пустят под откос пару составов или гарнизон фашистский уничтожат - есть потом где укрыться, передохнуть и сил поднабраться. Нам же всегда приходилось быть в двойном кольце, лицом к лицу с врагами. Все пути отступления для нас были заказаны. Но за нами незримо стояла Москва - воплощение всей нашей жизни, ее смысла и существа. И за это бились мы, не думая о себе, о своей, в отдельности от всех, жизни. Мы почти физически ощущали всю тяжесть возложенной на нас ответственности, и это чувство ответственности за судьбу Отчизны стало содержанием всех наших помыслов.

Не знаю, чем объяснить, но после первого боя у меня появилась вера в свою неуязвимость. А с этим пришло хладнокровие и спокойствие - очень важные качества в бою. Но и все прежние представления о суровости и тяготах войны теперь ни на что не годились. День и ночь перемешались в нашем сознании: бессонные часы, голод и холод с первых же дней фронтовой жизни обрушились на нас лавиной. Не говоря уже о круглосуточном, непрекращающемся обстреле наших позиций фашистами. Даже кухня (трофейная) в первую же ночь была разбита шальной миной, и мы вынуждены были перейти на самообслуживание. Вопрос, что варить, где варить и как варить, был не таким уж простым. Пораскинули наши командиры умом, прикинули и решили: готовить пищу, то есть варить конину (недостатка в которой не было), по отделениям. В остальном предоставлялась неограниченная свобода инициативы и действий.

Собрав наше отделение, сержант Юра приказал:

- Зайцев и Агафонов, возьмите два фрицевских бачка, заготовьте мяса и сварите как положено!

- Есть сварить! - ответили мы с Сашей и пошли кухарничать.

Среди оставленного фрицами добра мы отыскали нужную кухонную утварь и, вооружившись немецкими штыками-кинжалами, быстро нарубили конины. Разобрав кирпичи обвалившихся во время пожара печек, поставили на жарко тлеющие угли и головни бачки с мясом. Сами прилегли тут же погреться на кирпичах, не выпуская из рук винтовок. Прошло часа два времени, вдруг слышим:

- Хенде хох!

Нас точно пружиной подбросило. Вскочили с винтовками наперевес, смотрим, стоит перед нами Иван и хохочет.

- Вот как я вас напугал!

- Дурья твоя голова! Разве можно так? Ведь мы же тебя могли запросто застрелить или полоснуть ножом, - накинулись мы на него.

- Ну, ладно! Не сердитесь, больше не буду. Дайте кусочек мясца для пробы. Сварилось уже, наверно?

- Бери.- Саша открыл крышку бачка.

Ткнув кинжалом в поднявшийся над варевом пар, Иван подцепил что-то (в темноте не было видно) и попытался откусить. Глядя на пробовальщика, мы с нетерпением ждали его похвалы.

- Чего это вы, черти полосатые, сварили, откусить невозможно? - раздраженно спросил пробовальщик.

- Как чего? Мясо! - буркнул Сашка.

- Мясо… а словно резина. Чуть зубы не сломал. От чего только резали вы, когда заготавливали? - выговаривал нам Иван. А полуулыбка так и не сходила с его лица.

- Лошадь - животное чистое! У нее все можно есть. Это тебе не какая-нибудь хрюшка. А вообще можешь и н^ есть, мы не неволим. Посмотрим, чего ты сваришь,- поддержал я помощника.

- Ладно вам дуться, дайте-ка еще кусочек,- переменил тон наш друг.

- Бери, нам не жалко, - остыл и Александр. Второй кусок пришелся другу по вкусу.

- Соли, жаль, нет, а так бы в самый раз.

- Ну и лиса же ты, Ванька, - совсем подобрел Саша.

«Фью, фью-ю-ю»,- пролетели две мины и оглушительно жахнули по соломенной крыше ролусгоревшего сарая - напротив, в огороде. Разноцветными стрелами пронеслись по деревне пулеметные очереди - и снова короткая пауза. Пользуясь ею, мы подхватили посудины с обедом и, лавируя между грудами битого кирпича, помчались кормить бойцов.

В траншее, рядом с сержантом Юрой, сидел обросший, с обмороженными щеками десантник и что-то рассказывал. Вглядевшись пристальнее, я узнал нашего батальонного повара (мы считали, что весь хозвзвод погиб). Поставив бачок, мы присели возле.

- Есть, наверное, хочешь? - спросил его сержант.

- Нет, не хочу. После всего, что видел и перенес, кусок в горло не лезет.

- Что же случилось? - расспрашивали мы его.

И он рассказал нам о случившемся. Гитлеровцы разожгли у леса костер, что, видимо, и ввело в заблуждение экипаж самолета. На этот костер мы и начали выпрыгивать. Сами понимаете, какая была встреча! Расстреливали нас в упор, прямо в воздухе. Мне и еще нескольким десантникам удалось прорваться…

Поблуждав ночь в лесу, они вышли к деревне Большие Выселки, встретились с десантниками из восьмой бригады. Около роты их было. А вскоре деревню окружили гитлеровцы. Наши заняли круговую оборону. На предложение сдаваться ответили огнем. Взбешенные фрицы вызвали авиацию. Черные столбы дыма поднялись Над избами.

Десантники дрались, отчаянно, предпочитая смерть фашистскому плену. Задыхаясь в дымной гари пожаров, в сплошном кольце оглушающих разрывов, голодные и измученные, они боролись. Окоченевшими руками, с неукротимой, нечеловеческой яростью поднимали оружие и стреляли, стреляли… Стреляли здоровые, стреляли истекавшие кровью раненые, стреляли умиравшие, уходя из жизни без криков и стонов. Когда фашисты подобрались совсем близко, а наших оставалась одна горстка, поднялись они во весь рост и молча пошли в свою последнюю -атаку. И пали все до одного. Пали в девятнадцать мальчишеских лет. Но не склонились перед врагом…

Он остался в живых только потому, что был контужен и фрицы посчитали его за убитого.

Очнувшись, падая и снова вставая, шел он двое суток по лесу, пока не наткнулся на десантников нашей бригады. Они накормили его и переправили к нам в Ключи.

Окончив рассказ, он какое-то время сидел молча, потом вдруг вскочил на ноги и с криком: - Теперь я фрицам глотки буду рвать! - упал на край траншеи, потеряв сознание.

Его рассказ вызвал в наших сердцах чувство высокой гордости за наших товарищей.

* * *

Благодаря заботам комиссара Васильева и старшины, пусть и не каждый день, мы получали хлеб, испеченный в деревнях, освобожденных нами. Солдатским сердцем мы чувствовали: Родина делает для нас все возможное и невозможное, чтобы обеспечить всем необходимым. Было нам ясно и то, что на войне не всегда все получается так, как хотелось бы. Потому-то мы и не роптали, веря в недалекую перемену к лучшему.

С водой дело обстояло тоже не совсем хорошо.. До проруби, где можно было ее набрать, было не меньше пятисот метров. За водой ходили по двое, по трое, да и то редко, когда уже невмоготу было пить безвкусную и противную, словно мыльную, воду из талого снега.

Там, на берегу речки, стояла изба, где минуту-другую любили мы посидеть у горящей печки, хотя стены избы частенько ходили ходуном, когда поблизости рвались мины.

В памяти о Ключах остался анекдотический случай. Была у нас батальонная разведгруппа из восьми «человек. Парни все - молодец к молодцу. Так вот, на ничейной земле (шириной метров двести) ими был обнаружен небольшой засыпанный снегом сарайчик с погребом. В нем прикрытая сверху соломой, оказалась картошка. О находке они, понятно, не распространялись. Угощали всех десантников, кто к ним приходил. Но не раскрывали тайну клада. Однако о находке узнали.

Через некоторое время разведчики получили от командования задание: достать «языка». Дождавшись безлунной ночи, пошли на задание.

Случайно или нет, они направились мимо своего тайника. Когда подошли к нему, в небе яркой звездой вспыхнула ракета. Вспыхнула и рассыпалась разноцветьем голубых, красных и зеленых шаров. Разведчики упали в снег. В наступившей темноте что-то заскрипело. Разведчики подняли головы и обомлели. Пятясь задом, из их тайника выползал кто-то. «Фриц!» - мелькнуло в головах (у них и в мыслях не было, что здесь может появиться кто-нибудь из десантников). Связать и заткнуть ему рот кляпом было делом одной минуты. С драгоценной ношей разведчики торжественно прошагали мимо нас прямо в штаб. Пленник отчаянно вырывался из их рук, извиваясь всем телом, но его держали крепко.

- Что, уже «языка» захватили? - спрашивали мы.

- Подумаешь, «языка»! Нам это раз плюнуть! - задавались они.

Гордыня до добра никого не доводила, подвела и их. «Языком» оказался десантник из третьего взвода. В тот злосчастный для разведчиков час он пришел в сарайчик за картошкой. Оскорбленный бесцеремонным обращением, десантник обрушился на прославленных, на тех, кого называли не иначе как «глаза и уши» батальона.

- Вы что, ослепли? Хватаете не зная кого, да еще портянкой рот затыкаете! Тоже мне, разведчики нашлись!

- Извините, забыли для вас стерильную салфеточку захватить. Носит вас тут нелегкая…

Доброе имя разведчиков на другой же день было реабилитировано. Они притащили осветителя-ракетчика. Из-за него у фрицев поднялся большой переполох. И тем не менее, по этому случаю много ходило среди десантников анекдотов и побасенок, которые скрашивали наш вынужденный досуг. А радостей у нас было немного. Весточек из дома никто не получал, и сами мы не могли их послать. А они, эти весточки, в любую непогоду отогревают лучше всяких костров и печурок. Не так страшно и в бой идти, когда у сердца лежит доброй ласки привет, частица материнского тепла.

* * *

Атаковать нас фашисты больше не пытались, смирившись, видимо, с потерей дороги. Наша передовая, под завесой молчания, хранила загадочную для немцев тайну. Мы не стреляли попусту, экономя боеприпасы. Без лишнего шума выполняли свою задачу - удерживали деревню и большак, а заодно и фашистов держали на привязи. Не давали им хода.

Среди нашей ивановской четверки потерь пока не было. Старались мы держаться вместе и помогать во всем друг другу. Не припомню, из-за чего - несколько дней мы не виделись, а когда собрались, нам показалось, что прошло не меньше года после нашей последней встречи. Крадет война время. Одного дня, прожитого на фронте, вполне хватило бы на целый месяц мирной жизни, и долог был бы век на войне, если бы жизнь в бою не была такой короткой. Присев на обрубок бревна возле стенки перекосившегося сарая, что стоял неподалеку от траншей, мы несколько минут молча разглядывали друг друга.

* * *

Была на исходе первая декада марта. В затишье солнышко пригревало, но вечерами и ночами было холодно. Весна шла поздняя. Несмотря на март, дули злые метели. Во время ночного дежурства некуда было деться от колючего снега и пронизывающего ветра. Плащ-палатка плохо помогала. Свист и вой пурги коварно убаюкивали. Глаза слипались, и голова клонилась на грудь. Сон обволакивал сознание липкой пеленой. Чтобы не заснуть, старались не стоять на месте. Но стоило остановиться на минуту, и сон опять наваливался свинцовой тяжестью.

После дежурства отдыхали в пещерах, выкопанных в стенках снежных траншей. Дежурили по часу, по два. К концу дежурства траншеи заметало почти доверху. Отдежурив, откапывали пещеры и будили напарников, забираясь на их место. По утрам устраивали аврал по расчистке траншей и раскопке заживо погребенных. И так ночь за ночью, день за днем.

Начальство, не считая взводного, не оставляло нас без внимания, навещало. Чаще приходил комиссар Васильев.

- Ну как, хлопцы, - спрашивал, - живем?

- Живем, товарищ комиссар! Вот только хлеба, соли и табачку маловато.

- Что поделаешь, ребята, война! Не к теще на блины приехали. Не нужно только падать духом, придет праздник и на нашу улицу. Все у нас будет. А пока - потуже пояса и побольше инициативы, - с мужской грубоватостью советовал он.

Иногда комиссар начинал рассказывать эпизоды из своей боевой жизни в Испании, где он пробыл больше года. Чуяли мы в его словах правдивость и убежденность, улавливали в его рассказах не только внешний ход событий, но и внутреннюю их закономерность. Меня поражала скромность комиссара. Себя он как-то обходил, выставлял сторонним очевидцем.

А его советом относительно собственной инициативы мы не преминули воспользоваться.

Когда он пришел к нам в следующий раз, мы обратились к нему с просьбой: «Разрешите у фрицев разжиться провизией!»

- Каким это образом вы собираетесь разжиться?

- Обоз фашистский на большаке подкараулим.

Подумав, он сказал:

- Так и быть, переговорю об этом с комбатом.

Навещало нас и бригадное начальство. Запомнилась встреча с полковником Курышевым и комиссаром Щербиной. Вызывают как-то меня в штаб батальона. «Не награду ли уж получать»,- подумал я и припустился к штабной избе. Вывернувшись из-за ее угла, оступился, попав ногой в запорошенную снегом воронку, и растянулся во весь рост.

- Чтобы тебе сдохнуть, собаке! - ругнулся я в адрес фюрера. И еще кое-что добавил… по щедрости русского сердца.

- Кого это вы, товарищ десантник, так ругаете? - раздался надо мной голос.

Глянув снизу вверх, я так и застыл. С добродушной усмешкой смотрели на меня комбриг и комиссар. Я сразу узнал их, хотя и вооружены и одеты они были неотличимо от десантников - в маскхалатах. Обретя наконец способность двигаться, я выпрыгнул из воронки и, стараясь скрыть смущение, замер по стойке «смирно», лихорадочно соображая, что ответить. А получилось в той же ругательной интонации:

- Адольфа косопузого, товарищ комбриг!

Этим прозвищем мы частенько крестили между собой Гитлера. Спохватился, что сказал лишнее, да уже поздно было. Держа руки по швам, стоял, ожидая разноса. Мыслимое ли дело - «выражаться» при начальстве..

- Ну и ну! - сказал комбриг, а комиссар рассмеялся и опять спросил:

- А как ты считаешь, разобьем мы фашистов или уж очень они сильны?

- Разделаем под орех и в Берлине побываем,- храбрился я.

- А все так думают? - улыбнулся комиссар.

«Разноса не будет», - обрадовался я и браво отрубил: - Все до одного, товарищ комиссар!

- Это хорошо, - сказали командиры и, посмотрев на меня, доброжелательно добавили: - Боевого счастья тебе, товарищ десантник!

А в штаб меня вызывал писарь. Ему, видите ли, нужно было уточнить мой домашний адрес, а по таким пустякам, как он выразился, ходить на «передок» у него не хватало времени.

- Вот гусь, а!

Прошло после дня три, когда к нам снова заявился комиссар роты и порадовал разрешением на вылазку.

Все наше отделение деятельно стало готовиться к рейду на большак, километрах в пятнадцати от нашего расположения. Подобрали лыжи по росту (их сбросили нам на парашютах), начистили автоматы (ими мы вооружились только что перед этим), набили патронами по три диска. Ко всему дополнительно вооружились трофейными парабеллумами. Двое суток отдыхали и отсыпались, а потом, в ночь на третьи, как только угасла вечерняя заря, отправились в путь. Отдохнувшие, шли ходко за сержантом Юрой, сверяя путь по компасу и карте. А ему-то, новгородскому лесничему, как свободно дышалось в лесу!..

Далеко за полночь подул свежий ветерок и разогнал тучи на небе. Зябким светом засветила луна. Делая короткие остановки, мы шли, оставляя за собой серебристую от лунного света дорожку. Под лыжами поскрипывал снег. Покачивались деревья, отбрасывая смутные тени.

Шли друг за другом, готовые в случае опасности в любую минуту раствориться в безмолвии заснеженного леса, в расплывчатых тенях елей и сосен или встретиться с врагом в жестокой кровавой схватке.

С рассветом вышли к большаку. Он вдоль самой кромки леса дугой проходил по пологой, поросшей молодым ельником и березняком лощине. Дорога была расчищена, только-только повозке проехать. Чуть свернул в сторону - и застрянешь в непролазном, глубоком снегу.

Остановившись на опушке и прячась за елями, мы осмотрелись. С возвышенности, на которую вышли, хорошо просматривались дали заснеженных лесов и полей.

У дальнего леса, за лощиной, виднелись избы деревушки с редкими дымками из труб, как будто против воли поднимавшихся навстречу разгорающейся заре.

Опираясь на лыжные палки, слегка наклонившись вперед, мы настороженно вглядывались вдаль. Сержант, по уставу и по сути теперь наш «бог и повелитель», внимательно рассматривал подступы к дороге. Я мало погрешил против истины, назвав так Юру. В боевой обстановке нет для солдата никого выше командира. Его слово- закон.

У самой дороги, под густыми елками, выкопали в снегу ячейки, настелили в них лапника и улеглись ждать. Между нами было решено: большой и сильно охраняемый обоз пропустить, а нападать на обоз подвод в десять, с которым нам легко было бы справиться.

- Агафонову и Климачеву стрелять по ногам лошадей, остальным - по возницам! И никаких чтобы оглядываний, пристрелю труса, если увижу! - с силой сжал приклад автомата сержант.

- Ты что, не знаешь, нас, что ли? - обиделись мы.

- Знаю, но предупредить не мешает…

Среди еловых веток мне случайно попалась веточка можжевельника. Колючая ветка касалась лица, и я ощущал сильный запах -такой знакомый с детства. Можжевеловыми ветками мать запаривала кадки перед посолом огурцов. Чуть-чуть горьковатый запах воскресил самый дорогой образ - образ матери с ее неторопливыми движениями и добрым всепрощающим взглядом. Счастливое время - как далеко теперь все это было!

Мороз пробирал уже до костей, когда на пригорке показались высокие повозки. В каждую было впряжено по две лошади.

С легким звоном отдался звук пружин взведенных нами автоматов. Со скрипучим визгом мимо проехали первые повозки. Всего их было шесть. На высоких козлах, закутанные во что попало, сидели по двое фрицев в соломенных эрзац-калошах. От заиндевелых лошадей шел пар.

Сержант, приподняв голову, подал знак. Громом всколыхнулось лесное эхо и пошло перекликаться на разные голоса и подголоски. Лошади первых двух повозок, словно подхлестнутые, рванулись и понеслись. Оставшиеся лошади и возницы были скощены нашими очередями.

Прекратив стрельбу, побежали к повозкам. Оказавшись у последней, я остановился. Одна лошадь в упряжке была убита, вторая, держа на весу раненую переднюю ногу, стояла, понуро опустив голову. Крупные слезы бессилия катились из ее фиолетовых глаз, намерзая на ресницах. По копыту, кровеня снег, стекала кровь.

- Придется пристрелить, чтобы не мучилась, - произнес подошедший сержант.

Подняв автомат, он выстрелил в голову лошади.

В первых повозках кроме овса в мешках ничего не было. Зато в последней, похожей на фургон, мы нашли колбасу, хлеб, консервы, сигареты и даже шоколад. Все с этикетками разных стран.

Нагрузившись трофеями из расчета: своя ноша плеч не тянет, - не задерживаясь, тронулись в обратный путь. Погони мы не боялись, зная, что фрицы в лес не сунутся. Ощущая за плечами тяжесть туго набитого вещмешка, я, не чувствуя усталости, не шел, а словно летел по снегу. Как мальчишка, радовался столь удачно проведенной операции. Мысленно готовясь поразить воображение товарищей своим рассказом, я отводил для себя не первое, но и не последнее место.

Еще засветло устроили большой привал и даже вздремнули. Зимой сумерки наступают рано. А ночью за нами увязались волки.

- Колбасу, дьяволы, учуяли, - прошептал сержант Юра. - Сейчас я их угощу.

Грохот автоматной очереди прокатился по лесу. Огоньки глаз метнулись и исчезли в густом ельнике. По дороге к своим еще не раз слышали мы отдаленный волчий вой.

Уставшие, но с радостным чувством успеха, мы за полночь добрались до места. Всю провизию сдали в штаб батальона. Консервы, хлеб, колбаса и сигареты были розданы всем десантникам нашего батальона (нас осталось, увы, не так уж много), а шоколад отослали раненым.

Операции, подобные нашей, проводились и позднее, но не всегда так успешно. Некоторые группы не возвращались совсем, из других - лишь половина, неся на руках, вместо трофеев, раненых товарищей.

* * *

Выдался однажды погожий мартовский денек. Я сидел в траншее с автоматом в руках и смотрел на. поле с «ромашками», запорошенное снегом, который сверкал слепящими искрами.

Любил я дома в такие дни ходить на лыжах в лес. Идешь по снегу, а вокруг елочки в нарядных шапочках и шубках. За ними стыдливо прячутся голые березки. Вздрогнешь от неожиданности, если из-под куста выскочит косой и пойдет отмеривать сажени. Или, разрывая тишину хлопаньем мощных крыльев, вырвется из-под снега стая краснобровых красавцев, обдав лицо снежной изморозью.

До слуха донесся надрывный вой моторов. В стороне от нас показалась тройка пикировщиков с крестами. «Только вас и «не хватало», - вырвалось у меня. Но не чувствуя еще беды, направился к сидевшим у костра десантникам.

А пикировщики разворачивались. Все заметили, как один отвалил от остальных и направился прямо к нам. Его намерение поняли сразу. Бросились в разные стороны. Укрыться где-либо было поздно. Я лег на тропинку, протоптанную у дома. На миг поднял голову, и будто пахнуло в лицо огнем. Огромный юнкере с паучьими крестами на крыльях и фюзеляже на секунду замер, точно споткнулся, и, хищно изогнувшись, оглушая окрестности воющим звуком, почти отвесно стал падать вниз, на меня. И тотчас что-то тяжелое с тупым чугунным стуком упало рядом со мной. Земля от удара дрогнула. Меня подняло, перевернуло на спину, на лицо обрушилась снежная лавина. Земля снова дрогнула, раздался страшный взрыв. Неодолимая сила подхватила меня, подняла на невидимый гребень и швырнула вниз.

Очнувшись, никак не мог понять, где я. На спину сверху падало что-то тяжелое. Сильно болел локоть правой руки, из носа шла кровь, правое ухо заложило. До тошноты воняло сгоревшей взрывчаткой. Тут я и вспомнил все. Оглядевшись, понял, что лежу в глубокой воронке, которая образовалась на месте взрыва бомбы. Со стенок, шурша, продолжал еще осыпаться песок. Тяжело поднялся. Со спины посыпались мерзлые комья земли. В голове стоял шум, а перед глазами радужные круги.

Глянул вверх. На меня с суеверным изумлением смотрел один из десантников, сидевших со мной у костра.

- Ты разве живой?

Все еще удивляясь, он помог выбраться мне из воронки. Боль в локте утихла. Должно быть, ударился о камень, падая с высоты. На трофейной фляжке, висевшей на поясе, обнаружил дыру с трехкопеечную монету. Не подвела меня вера в свою неуязвимость. Жив остался! Даже не взорвался на запалах от собственных гранат, лежавших в гранатной сумке. А вполне мог бы, упади я этими красивыми на вид медными трубочками на камень.

О планах и замыслах командования нам, десантникам, приходилось узнавать уже во время боя или после. Но на этот раз информация о предстоящей операции просочилась через штабные заслоны раньше. Предстояло захватить деревню Куракино, которая клином вдавалась в нашу фронтовую линию. Для этой цели командование бригады перебросило в Ключи сильно поредевший первый батальон. Человек полтораста, не больше.

В помощь им из нашего батальона был выделен взвод. В число назначенных попали с ручным пулеметом и мы с Виктором. Честно говоря, не любил я возиться с пулеметом. Никакой тебе свободы. Но такая уж солдатская доля: делать не то, что хочется, а то, что нужно. Первому батальону и нам предстояло пройти по снежной целине километра четыре, выйти к деревне и захватить ее.

Вышли, как только стемнело, выслав вперед человек двадцать лыжников. Они выполняли роль разведки и одновременно прокладывали для нас в снегу тропинку. По лыжне, легче было идти. Холодное, почти черное небо с холодными и, казалось, равнодушными звездами раскинулось над нами. В белых маскхалатах, сливаясь со снегом, шли вдоль опушки леса. Несмотря на сильный мороз, пот с нас катился градом. Кроме винтовок, автоматов и гранат у нас на вооружении было четыре ручных пулемета и один «максим» на лыжах.

Выйдя из леса, разделились на две части и пошли в обход деревни с таким расчетом, чтобы по командирским часам, в условленное время, выйти на исходные позиции и по сигналу красной ракеты подняться в атаку.

Наша половина отряда подошла метров на сто к деревне и залегла, ожидая сигнала. И тут случилось непредвиденное: сухо и резко щелкнул одиночный выстрел.

И ночь превратилась в день: взвились ракеты, резанули кинжальным огнем вражеские пулеметы. Среди треска пулеметов слышались стоны раненых. Мы не могли им помочь. Невозможно было даже приподняться. Пляшущий свет от трассирующих пуль выхватывал из темноты то напряженный взгляд десантника, то застывшее лицо убитого. Я лежал, вдавившись в снег, судорожно сжимая в руках пулемет. Были моменты, когда казалось - не выдержу, встану во весь рост и брошусь под огненные струи.

Вскоре за деревней, в тылу у фрицев, слабой, красноватой звездочкой загорелась ракета. Грозное «ура», ширясь и нарастая, покатилось лавиной на деревню.

Гитлеровцы, стянувшие все силы против нашей позиции, не ожидали удара с тыла. Они на какой-то миг прекратили огонь. Этого нам только и нужно было.

- Вперед, в атаку, ура-а! - подали команду наши командиры.

Мы вместе с Виктором, срывая в крике голосовые связки, рванулись вперед, ведя огонь -он из автомата, я из пулемета. Пулемет бился в моих руках, как пойманная птица. Поводя слегка- стволом, я бил короткими очередями по смутно метавшимся среди деревенских изб фигурам фашистов.

Бой скоро закончился. Лишь в отдельных местах, откуда фашистам не удалось бежать, происходили короткие, яростные схватки.

Пленных в этом бою не было, как, впрочем, и в последующих. Жителей не было тоже. На случай контратаки немцев мы организовали круговую оборону. После немцев на улице и во дворах остались трупы, повозки с амуницией и фуражом на десятка два обозных лошадей.

Первый батальон остался в деревне, а мы на следующий день вернулись в Ключи. Радость нашей победы была омрачена гибелью товарищей. Из сорока нас вернулось тридцать. Убитые и раненые были и в первом батальоне. Виновник случайного выстрела был убит в числе первых. Но и мертвому ему не было нашего солдатского прощения. Слишком дорогой ценой заплатили мы за его оплошность.

* * *

Постепенно и не заметно для себя вживался я в войну, познавал ее далеко не романтический облик. Уже без прежнего содрогания смотрел на кровь и мертвых, на растерзанные до неузнаваемости тела. Не считал чем-то из ряда вон выходящим не поесть два или три дня. О сне и тепле лишь мечтали. Никто не впадал в уныние, и даже шутке место находили. Непревзойденные были у нас по этой части мастера! Чтобы заставить гитлеровцев лишний раз опорожнить пулеметные ленты и контейнеры с минами, шутники пускались на всевозможные уловки: то чучело выставят перед траншеями, то шапки по брустверу разложат, то еще что-нибудь придумают.

Гитлеровцы, обнаружив на нашей передовой что-либо для них непонятное, обычно некоторое время молчали, а потом открывали пальбу из всех видов оружия. Это нам и требовалось. Мальчишество еще играло в нас. Приближалась весна - она, наверное, и была тому виновницей!

Стоял март, но было холодно, словно в феврале. Мы продолжали удерживать деревню и большак. Запомнилась одна ночь.

Я заступил на дежурство. Швыряя в лицо колючим, жестким снегом, сильный ветер гнал по небу рваные тучи. Луна, словно напуганная, робко и боязливо выглядывала из-за туч и тут же скрывалась. А пурга свистела и выла - то басовито и грозно, то тонко и жалобно, словно стонал молодой солдат, раненный по первому разу.,

И вдруг:

- Т-та-та!.. Трах-тах-тах! Ух, ух!..- загремело со стороны станции Вертехово, и небо там осветилось багровым, полыхающим заревом и вспышками ракет. Даль прочертили разноцветные трассы пулеметных и автоматных очередей. Слышался отдаленный гул жестокого боя.

Громыхало часа два, потом все стихло. Утром узнали подробности. Воспользовавшись непогодой, гитлеровцы, вопреки своим правилам, рассчитывая на внезапность и ночное время, напали на десантников, занимавших станцию. Те вовремя обнаружили врага и встретили его как положено. Больше сотни фрицев осталось лежать под сугробами. Наверное, надолго запомнили фашисты, кому удалось унести из-под Вертехова ноги, что такое русский характер.

До самого утра мела пурга. А на рассвете я не узнал Ключей, так все изменилось и приукрасилось. В тишине утра ощущалась какая-то торжественность.

Из штаба батальона пришел младший лейтенант Цветков с большим свертком. От имени женщин из освобожденных нами сел и деревень он вручил нам подарки: кому кисет с табаком, кому носовой платок, кому теплые носки и ко всему - по куску вареной говядины и ржаного хлеба. Хлеб был с применю, нам же он казался вкуснее всяких тортов и пирожных.

С чувством признательности думали мы о женщинах, которые, сами бедствуя и живя впроголодь, от чистого сердца приготовили для нас эти подарки.

По такому случаю я решил сходить за водой на прорубь. Забрал у друзей фляжки и, укрываясь от обстрела за полусгоревшие строения, побежал. Около одной довольно хорошо сохранившейся избы остановился- передохнуть. Меня поразили странные звуки, доносившиеся откуда-то сверху:

«Ко-ко-ко, ко-ко-ко…» - пауза, и снова: «Ко-ко-ко».

Вот, думаю, «дошел до ручки», галлюцинации начались. И совсем пал духом, когда к ногам слетела курица с чердака. Тряхнул головой, чтобы прогнать видение. Даже ущипнул себя за щеку - не сплю ли? Чувствую, не сплю. Если бы с чердака спрыгнул фашист, я наверное, удивился бы меньше. Однако курятина не ушла от меня.

Долго ли, скоро ли, а расселись мы всем отделением, как на празднике, возле бачка с вкусно пахнувшим куриным бульоном, остуженным на снегу, достали из-за голенища ложки и принялись есть. Был тот бульон без единого намека хотя бы на самую тощую звездочку. А мяса каждому досталось только губы помазать.

- Жаль такую умницу есть, -хрустя доставшимся кончиком крыла, нарушил наше обеденное наслаждение Иван.- Чтобы столько времени прятаться и скрываться, надо иметь поистине профессорский ум. Когда вернусь на Большую землю и поеду в отпуск, обязательно попрошу мать зарубить и сварить для меня целую курицу,- под общий смех закончил он, запоздало стуча ложкой о края опустевшего бачка.

- Давайте-ка потихоньку споем, - предложил отделенный. - Праздник сегодня все-таки.

И вполголоса запел:

…Девушкам сегодня грустно,

Милый надолго уехал.

Эх, да! Милый в армию уехал…

Пел наш «Садко» с чувством. Мы тихонько ему подпевали, думая о девушках, грустивших без нас.

Подошел младший лейтенант Цветков, постоял, послушал, а потом приказал:

- Попели - и хватит! А сейчас рассредоточьтесь по траншее, Макарий вас побери, а то разом накроет одной миной, и отпевать будет некому.

Надо отдать должное, чувство юмора никогда не покидало его.

* * *

В конце первой половины марта мы неожиданно оставили Ключи и перебрались в деревню Дубровку, километрах в двадцати от прежнего нашего расположения.

В Дубровке было десятка два домов. Одним концом она упиралась в пологий берег речушки, другим - в большак, который по деревянному мосту пересекал речку и выходил на противоположный высокий берег, где стояли два сарая и амбар. Задними начинался лес. Возле большака и сараев, метрах в семидесяти от леса, мы соорудили в снегу траншеи наподобие блиндажей - из досок, прикрытых сверху снежными кирпичами. Здесь мы заняли оборону.

Жители Дубровки, по совету нашего командования, заблаговременно перебрались к своим родственникам в соседние деревни. Они знали, с каким упорством дерутся десантники, отстаивая деревни и села, и что остается от них после боя.

Несколько дней мы томились в ожидании. Переговорили, кажется, обо всем: и о настоящем, и о будущем, какое оно будет после войны. От непривычной тишины не по себе было. Выручал «Садко». Он много рассказывал нам о прошлом Новгорода, о его красотах и достопримечательностях. Виктор читал нам стихи Пушкина, Лермонтова. Писал и свои, в которых прославлял наши весьма скромные подвиги и доблести. Стихи были огневыми, только с рифмой не все обстояло гладко. Опыта у нашего поэта еще не хватало.

С особым чувством Витя читал лермонтовское:

…Меня могила не страшит:

Там, говорят, страданье спит

В холодной вечной тишине;

Но с жизнью жаль расстаться мне.

Я молод, молод…

В этих строках стихотворения как бы заключена была наша суровая действительность. Мы любили слушать Виктора. Нравилась нам его манера читать - просто и доходчиво.

Вскоре наше отделение, и еще четверых десантников послали в засаду. В перелеске, у самого выхода дороги из леса, мы установили и замаскировали два ручных пулемета с таким расчетом, чтобы дорога находилась под перекрестным огнем. Ждали два дня. На третий, со стороны Дубровки, раздались выстрелы, а через несколько минут, как мы поняли, там уже шел жаркий бой. Видимо, «гости пожаловали» в деревню.

Сняв засаду, пошли на выручку к своим. Пришлось идти в обход, через лес, по целинному снегу, который пересыпался под ногами, как песок в пустыне. Чтобы заглушить голод, жевали кончики липовых веток. Когда вышли на дорогу, которая должна была привести к деревне, повалились от усталости. Устали до изнеможения. На лицах выступила холодная испарина. Сон одолевал нас. Казалось, не было силы, которая заставила бы подняться и снова пойти. Длинная автоматная очередь и команда сержанта Юры «Встать!» не произвели никакого действия.

- Ребята, - сказал Юра, вкладывая в это слово всю свою душу, - я знаю, как вы устали, но мы должны идти. Вы слышите, идет бой! Там бьются наши! Нельзя нам задерживаться ни одной минуты!

Виктор, Иван и я подняли головы. Дальние разрывы бомб, заглушенные расстоянием, прогнали сонную муть, прояснили сознание. С трудом мы поднялись на ноги. Хоть и небольшая была передышка, но и она частично восстановила силы. Главное же было в том, что в нас заговорило чувство солдатского братства, взаимовыручки и товарищества,

- Вставайте, вставайте! - Отбросив в сторону всякую сентиментальность, бросая на лица пригоршни снега, мы растолкали и подняли на ноги Сашу, Володю, Женю и всех остальных. Но как ни торопились, как ни спешили, до деревни добрались лишь с наступлением темноты, когда бой уже закончился. Только зарево пожаров освещало мартовское, как фиолетовые чернила, небо, да иногда раздавались одиночные выстрелы и короткие очереди. От деревни уцелела только одна небольшая избенка. В ней разместился штаб батальона. Воронки от бомб и мин чернели по всей деревне. Тут и там лежали тела павших десантников.

Подошедший Цветков выглядел очень усталым и постаревшим. Нелегко, видно, достался ему этот бой. При виде нас он оживился.

- Какие вы все-таки молодцы, что живыми вернулись. От взвода кроме вас осталось всего три человека. Все полегли, но ни шагу назад не сделали, и Кокорев тоже…

- Какой был тенор! Сгубили сволочи, - выругался Цветков, повернув голову в сторону ручья.

Что-то новое появилось в характере начинающего комвзвода. Он менялся на глазах и нравился нам положительно день ото дня все больше и больше. Но об этом он, конечно, не знал, так как свои чувства мы держали при себе.

Оглядев нас, младший лейтенант строго приказал:

- Забирайте пулеметы и пошли! Время не терпит. Необходимо новую линию обороны соорудить. Утром гитлеровцы снова могут предпринять атаку. Держаться нужно крепко. Прорвутся - худо нам будет.

Не хотелось мне быть пулеметчиком, но пришлось. Все прежние номера расчетов вышли из строя. Иван и я остались первыми номерами, Виктор и Александр - вторыми. Наши минометы так и застряли на Большой земле. Мы превратились в пулеметчиков, но и с автоматами не расставались. Тяжеленько - зато надежно. Вдвоем с Виктором мы оборудовали пулеметную ячейку в воронке от бомбы. На дне настелили соломы, из досок соорудили что-то похожее на щит с амбразурой. Набили патронами не три, а целых пять дисков. Чтобы в них не попал снег, завернули в плащ-палатку.

Метрах в двадцати от нас, в следующей воронке, рас-положились со своим пулеметом Иван с Александром. В подполье разрушенного дома комвзвода устроил взводный КП.

К утру линия обороны, хоть и с большими прорехами, была оборудована. По правде говоря, в душе у меня на этот раз почти не было надежды остаться в живых, если фашисты подтянут силы и на рассвете завяжется бой. Мало нас осталось, хотя и стоил каждый десятерых.

Утро наступило, начался день, а фрицы играли в молчанку. У самых траншей, занятых ими, стоял подбитый танк с пушкой и двумя пулеметами.

Метрах в тридцати от него, возле сгоревшего сарая, лежала на боку наша вторая разбитая пушка сорокапятимиллиметровка, вместе с расчетом - тремя молодыми десантниками. Они погибли, но до конца мужественно и героически исполнили свой воинский долг. Все было исковеркано, неподвижно и мертво. Я силился представить лица артиллеристов, их движения в последние секунды, когда громадина танка двигалась на них, лязгая гусеницами, изрыгая огонь из орудия и пулеметов. Как же нужно было ненавидеть тех, кто сидел в танке, чтобы вот так стоять, не дрогнув, у орудия и смотреть смерти в глаза! Все говорило об ожесточенности происходившего боя.

Мы ждали ночи, чтобы коротким и решительным ударом вышвырнуть гитлеровцев из траншей и захватить их вновь. Об этом нас уведомил Цветков, приказав быть готовыми в любую минуту. Перед началом атаки на взводном КП появились ротный и комиссар Васильев. Не забыли они и к нам заглянуть.

- Пулеметчики, как дела? - вполголоса спросил ротный, спрыгнув к нам в воронку.

- Ждем сигнала, товарищ лейтенант,- так же тихо ответил Виктор.

Комроты начал объяснять нашу задачу:

- Как только ударит пушка, открывайте огонь. Потом, по команде, не задерживаясь, на ту сторону, через ручей, и как можно ближе подбирайтесь к траншее. И побольше огня! Не давайте фашистам головы высунуть из траншей. Поняли?

- Поняли, товарищ лейтенант, - ответили мы.

Начальство пошло дальше по линии обороны, а я на

правах первого принялся наставлять своего второго:

- Витя, будь наготове, скоро уже. Не отставай от меня и вперед не рвись. Два диска положи в коробку, остальные - в вещмешок.

- Кого ты, Миша, учить вздумал? Впервые мне, что ли? - с ноткой обиды прервал он меня.

В это время выстрел сорокапятимиллиметровки расколол томительную тишину ожидания. Снаряд, как болид, через наши головы понесся на вражескую сторону.

- Атака!

Я нажал на спуск. Десятки светящихся нитей протянулись на ту сторону, по всей нашей линии атаки.

- Вперед, ура!.. - первым бросился в атаку Цветков.

Подхватив пулемет, я выпрыгнул из воронки и побежал пригнувшись. Виктор бежал со мной и кричал Громче всех. Под прикрытием пушки и двух «станковых» мы одним духом- перемахнули через ручей, на ту сторону, и подобрались к самым траншеям. Для исходной позиции избрали подбитый танк. Взобравшись на его броню, установили пулемет на башню и открыли огонь по фашистским автоматчикам и пулемету, строчившему по атакующим траншеи десантникам. С высоты танка удобно было стрелять. Длинной очередью я, словно косой, срезал пучок светящихся трасс, вылетавших из ствола вражеского пулемета. Он смолк.

Воспользовавшись этим, десантники ворвались в траншеи. Закипел рукопашный бой. Сдавленные крики, взрывы гранат, треск автоматов, истеричные вопли фашистов долетали до меня, когда я менял диски.

Бой достиг своего предела, чаши весов как бы сравнялись. Грозное «ура» десантников явилось, видимо, тем довеском, который перетянул чашу победы в нашу сторону.

Мы выиграли бой! Он закончился, и все стихло, как будто и не лилась только что кровь и смерть не пожинала свою жатву.

Любой бой, будь он малым или большим,- это всегда встреча, с глазу на глаз, со смертью. И какая радость испытать после боя счастье жизни и победы над врагом, ощутить окрыляющее чувство воинского успеха! Такое чувство испытывал и я, сидя на броне танка, но не выпуская, однако, пулемета из рук.

- Миш, посмотри, как ярко горят звезды на небе!- тронул меня Виктор за рукав.- Видишь, вон. Большая Медведица высвечивает, а ярче всех Полярная Звезда.

Я без внимания слушал Виктора.

- Ты знаешь, - продолжал он, - вокруг каждой звезды крутится не меньше планет, чем вокруг нашего солнца, и на многих, говорят, есть жизнь. Как думаешь, идет там сейчас где-нибудь война или нет?

- Все вполне возможно. Тоже и у них, наверное, свой сумасшедший Гитлер есть, - нехотя ответил я и умолк, уловив ухом хруст снега под чьими-то ногами. Кто-то шел к танку со стороны траншей. Прижав приклад пулемета к плечу и коснувшись спускового крючка, я крикнул:

- Кто идет?

- Свои! - раздались голоса Цветкова и сержанта Юры.

- У вас все в порядке? Никто не ранен, не убит? - первое, что спросил комвзвода, когда подошел.

- Все в порядке, товарищ младший лейтенант, - доложил я.

- До утра оставайтесь здесь, а там видно будет. Не вздумайте только спать! Фашисты любую каверзу могут устроить, - предупредил Цветков, и они ушли обратно в траншеи.

Утро нам с Виктором пришлось встречать лежа под танком. Гитлеровцы, придя в себя от ночного испуга, едва рассвело, обрушили на нас шквал минометного огня. Танк был надежной защитой, хотя мины и шлепались рядом, а порой били и прямо по танку. От взрывов он только вздрагивал. Под танком было очень тесно, нельзя было приподняться даже на локтях. Забываясь, стукались головами о днище - аж загудит в его железной утробе. Но это было не самое страшное, боялись другого - как бы эта «коробочка» не осела от взрыва мины и не придавила нас.

Неизвестно, сколько бы времени продолжался обстрел, если бы об этом не позаботились сами фрицы, поселившиеся от нас метрах в ста, в глубине опушки леса. Четыре мины, перелетев через наши головы, разорвались в их расположении. Гвалт там поднялся! Огонь тотчас же прекратился. Подождав, не возобновится ли он снова, Виктор повернулся ко мне:

- Кажется, утихли. Что, товарищ первый, будем делать?

- Ползи к нашим, узнай обо всем и о довольствии тоже. Как там Ваня с Сашей? Живы ли?

- Все будет исполнено! - шутя попытался козырнуть второй, но так стукнулся головой о днище танка, что застонал.

Виктору благополучно удалось добраться до места, фрицы его не заметили. Вернулся он через час, и опять незамеченным. Принес хлеба, картошки и щепотку соли.

Сообщил новости: Ваня и Саша живы, во взводе ранены двое, из второго отделения, в строю невредимым остался только один сержант, костромич. Всего же во время атаки было ранено пятеро и убито шестеро десантников.

Не меньше полусотни гитлеровцев, так и не дождавшись от фюрера обещанных на русской земле поместий, нашли свой бесславный конец у деревни Дубровка.

Вечером мы прокопали к нашим траншейку и почувствовали себя увереннее и надежнее. Как и в Ключах, фрицы больше не возобновляли атак и так же педантично вели обстрел, с той лишь разницей, что не всегда освещали передовую ракетами: или запас кончился, или наше близкое соседство не позволяло ими пользоваться.

Десантники - (люди не из робкого десятка, но попадались такие, которые и с самой смертью были «на ты и за ручку».

Помню, в соседнем взводе воевал крылатник из Тамбовской области. Нескладно был он скроен, но добротно сшит. Силенкой не обижен. Вместе с отцом на Тамбовщине дуги гнул для колхозных коней. В бою по-медвежьи шел напролом, но действовал умело и ловко: где пулей, где прикладом, а где и просто кулаком. И как ни странно, не имел ни одного ранения, ни одной контузии, ни даже самой пустяшной царапины. А после случая, который с ним произошел, здесь все поверили в его счастливую звезду. Желающим он показывал ее на южном небосклоне неба.

По словам счастливца, мать родила его в благодатный месяц июнь, поздно вечером, под этой самой яркой и красивой звездой. Так это было или нет, мы не оспаривали, верили ему на слово.

Возле самой опушки леса, метрах в пятидесяти от траншей, лежали двое убитых фашистов. Офицеры, наверное, так как шинели на них были с воротниками. Не знаю, почему, но нашему «тамбовскому волку», как иног-

да в шутку называли его десантники, пришла в голову мысль поинтересоваться, чем «фюреры дышат». О своем намерении он доложил взводному. Тот, поразмыслив, согласился, думая, наверное, заполучить документы, которые могли оказаться при убитых. Не откладывая дела, десантник, как только стемнело, выбрался из траншеи и пополз к «фюрерам». Наст был прочным, и десантник метр за метром двигался вперед, пока темнота не поглотила его.

Прошло не так уж много времени, когда тьму прорезал сдавленный хриплый крик:

- Бра-а-тцы… стреляйте!

И через минуту, сквозь непонятные глухие удары и вскрики, темноту снова прорезал все тот же крик:

- Бра-а-тцы..! Стре-е…- И голос оборвался.

Сердце, словно метроном, отсчитывало секунды, когда, разрывая на части мрак, со стороны взвода-соседа враз ударили пулеметы и автоматы. Трассирующие пули прошили ночь. И так же, враз, через несколько секунд огонь прекратился.

Я был удручен случившимся, посчитав, что погиб наш крылатник, нарвавшись на секрет или засаду гитлеровцев. Но в глубине души маленькой искоркой у меня все же продолжала теплиться надежда, что жив тамбовец. На последнем вздохе, но все равно приползет, думал я о нем. А его все не было и не было. И когда уже и у меня совсем угасла надежда, опять по соседству, во взводе исчезнувшего десантника, раздалось дружное и радостное «ура». Вернулся, догадался я. Молчавшие до того фрицы, опомнившись, без передышки зачастили из пулеметов, из минометов, посчитав, видимо, что «дьяволы с неба» их атакуют.

Попалив «в божий свет», фашисты затихли.

С десантником же приключилась не совсем рядовая, но вполне прозаичная для войны история. Благополучно добравшись до убитых, он, сняв с одного планшет с документами, а с другого компас-часы на память, собрался уже возвращаться, когда на него, откуда ни возьмись, навалились трое фашистов. Вот тогда-то тамбовец и подал голос, решив, что лучше умереть от своих, чем в плену от пыток. Шанс остаться в живых в тот критический момент у него был ничтожным. Но не таков был тамбовец, чтобы этим шансом не воспользоваться. Схватив в медвежьи объятия одного из нападавших, он прикрылся им, как щитом, и, вдавившись в снег, остался невредимым, а фашисты были убиты.

Документы, доставленные десантником, оказались очень важными. Медали «За отвагу» по пустякам нам не давали, а он ее получил. Вот что значит родиться под счастливой звездой!

* * *

Перевалило за вторую половину марта, а зима не сдавалась. Было холодно. По ночам, чтобы согреться, периодически вылезали из-под танка и бегали вокруг обледенелой громадины. От ее брони, покрытой крупинками изморози, исходил нестерпимый холод. Мороз, наш союзник, не давал спуску фрицам, но и нас не очень-то миловал. Он словно бы сторожил наш сон.

Как-то выдалась особенно морозная ночь. Деревья даже трещали. Виктор, пробегая мимо танковой гусеницы, зацепился за нее ногой и упал в снег. Поднявшись, со всего размаха пнул танк.

- У, вражина! Чтоб тебе провалиться! - И вскрикнул от боли, прыгая на одной ноге.

- Ты ему еще под дыхало врежь, - съехидничал я. Виктор не ответил, молча забрался под танк. Прижавшись спинами друг к другу и стараясь не замечать холода, мы дремали. Дремали вместе, а спали по очереди. Чтобы не дать себя захватить врасплох и не прозевать врага (станция Вертехово служила хорошей памяткой).

Наступила моя очередь спать. Или спина Виктора была теплее, чем всегда, или я устал, трудно сказать, но мне удалось заснуть. Редкий по красоте и приятности сон увидел я: «Жатва… Утреннее ласковое солнце поднимается все выше и выше, пахнет скошенной рожью, звенят косы. Около телег, помахивая хвостами, мерно жуют лошади, дымят костры-дымари, отпугивая слепней. Мелькают проворные женские руки, связывающие снопы, важно вышагивают косари, взмахивая косами с деревянными грабельками. Нам, мальчишкам, как мы считали, поручалось самое ответственное дело - поддерживать огонь дымарей. Что бы делали взрослые, не будь нас? Все бы лошади разбежались, рассуждали мы меж собой, собравшись где-нибудь на широкой меже. Эти межи, извечная причина раздоров и междоусобиц наших отцов и дедов, для нас были излюбленным местом встреч. Сколько здесь росло трав и цветов, а как они пахли!..

- Дзынь, дзынь… - звякнуло у самого уха, словно нашла коса на камень. Спросонья больно ударился головой о днище танка. Не проснувшись еще окончательно, инстинктивно понял, что рикошетят пули от брони танка. Я вцепился в пулемет, решив, что фашисты пошли в атаку.

- Миша, опомнись! Что с тобой? - как будто издалека, до меня донесся голос Виктора.

Придя в себя и чувствуя, как весь заледенел, сказал:

- Ноги что-то закоченели, давай пробежимся, пока у фрицев перерыв!

Выбравшись наружу, рысцой сделали несколько кругов по проторенной тропке и снова залегли.

- В баньке бы сейчас погреться и поплескаться, хотя бы в той самой, раменской,- помечтал Виктор.

Так уж видно устроен человек - пока жив, он думает о самых житейских вещах.

- Миша, ты представляешь, какая жизнь будет после войны? - не унимался мой друг.

- Что раньше времени загадывать?

- Войн больше не будет, - продолжал Виктор, - запретят их всемирным законом. Не будет войн, исчезнет зло и вражда между людьми!

- Оставь свою философию в покое, скажи лучше, что после войны-то собираешься делать, если повезет уцелеть?

- Институт буду кончать, а потом возьмусь за учительство, - ответил Витя, не заметив моей резкости.

- Это еще куда ни шло, а то полез в дебри! Ты вот расскажи мне по-дружески, что за девушка, с тобой на именинах танцевала?

- Это в кофточке-то?

- Она самая.

- Студентка с физмата. Нравилась она мне, но другой оказался достойней.

- О себе она, наверное, много понимала! Пожалеет еще, да поздно будет! - обиделся я за друга.

- Ты все обо мне, а что сам будешь делать после войны?- перевернул Виктор разговор. Так спросил, словно война уже подходила к концу и не было сомнений в том, что мы живыми вернемся домой.

- Эй вы, медведюшки! Не замерзли еще? - раздался голос связного. Высунув голову из-под гусеницы, я спросил недовольно:

- Чего шумишь?

- Тебя младший лейтенант Цветков вызывает на КП.

- Зачем это я ему понадобился? И ночью покоя нет.- Ругаясь, начал я выбираться ногами вперед в траншею.

- Товарищ Смирнов, останешься за старшего, будь весь внимание! - по уставу передал я ему свои полномочия и, встав на ноги, побежал на КП. Здесь я увидел наших друзей Сашу, Ваню, сержанта Юру и еще троих.

Цветков приказал утром взять автоматы, лыжи и выйти к участку леса, со стороны нашего левого фланга. Произвести разведку боем и выяснить наличие сил противника и огневых средств в этом квадрате леса. Старшим был назначен «Садко».

* * *

Утром, проверив и вычистив автомат, набил карманы пачками патронов (кроме трех дисков на автомат) и пошел на задание.

Я шел в эту разведку с тяжелым чувством. Александр был какой-то пасмурный, даже Иван не шутил, как бывало. Незаметно подъехали на лыжах к лесу и, окружив его подковой, открыли огонь. Стреляли минут десять. На наш огонь никто не отвечал. Прекратив обстрел, решили возвращаться.

- Юра, берегись! - вдруг крикнул Александр, загораживая его собой. Сам вскинул автомат в сторону высокой ели (метрах в тридцати пяти), но выстрел раздался раньше его очереди. Саша покачнулся и стал падать на спину, что-то шепча побелевшими губами. Из левого надбровья к виску ползла, пересекая лоб, темно-красная полоса. Юрий подхватил его на руки, а мы из нескольких автоматов ударили по ели. Сбитые ветки и снег посыпались вниз. Вместе с ними мешком свалился фашист-кукушка, видимо, наблюдатель. Рядом в снег упала снайперская винтовка с оптическим прицелом. По выражению лица и взгляду, каким нас встретил сержант, я понял, что Саша убит. Тяжело терять боевых товарищей, вдвойне тяжелее - друга детства.

Много смертей я уже видел, но смерть Саши потрясла. Засыпанный снегом лес был скромно тих. Ничто не нарушало его безмолвия. Только наше дыхание раздавалось в скованной морозом тишине. Все вокруг было по-прежнему- и солнце светило… Только друг, который несколько минут назад шел вместе с нами, разговаривал и вдыхал морозный воздух, теперь лежал ко всему безучастный и пугающе неподвижный.

- Эх, друг, друг! Что же ты так оплошал, - терзался я злой тоской.

Вспомнился бой у деревни Медведки. Нас было человек тридцать. Мы должны были выбить немцев с опушки леса, где они засели, зарывшись в снегу. Чудной какой-то был бой. Мы наступали со стороны леса. Шла ленивая перестрелка. Пули звонко щелкали в мерзлые стволы деревьев. На какое-то время наступила лесная тишина. Только сорвавшаяся с дерева пухлая шапка снега или робкий стук дятла нарушали ее. И снова начиналась перестрелка. Убитых у нас не было, но были раненые. Среди них ивановец Сухоруков - хороший приятель Саши. Они были с одной улицы. Александр и еще двое десантников положили его на плащ-палатку и потащили на тропинку, протоптанную ранее нами. Снегу было по пояс. Барахтаясь в снегу, все втихую ругали Сухорукова за то, что угораздило его сунуться под пули. Сухоруков молча терпел их ругань, пока не очутился на тропинке. Здесь, ухватившись за березку, он, к удивлению, встал на ноги и рассмеялся. Александр и его товарищи от такого кощунства онемели, а потом сами рассмеялись, обрадовались за него, поняв, что рана несмертельная. Интересная была картина: стоят трое во всем белом, обвешанные оружием, и, взявшись за руки, хохочут. И нет им дела до того, что вокруг трещат выстрелы и чиркают по снегу пули. И только после того, как автоматная очередь ударила поверх голов и снег посыпался на них с елей, они уселись на тропинку, разостлали поудобнее плащ-палатку и, усадив на нее Сухорукова, перевязали ему рану. У него была прострелена мякоть бедра.

Ах, если бы и Саша мог повторить такую шутку! Как был бы рад я… Но смерть есть смерть.

Тогда мы решили сделать бросок и поползли вперед. Я полз, буравя снег головой и обливаясь потом. Во время коротких остановок стрелял очередями из автомата.

В нескольких шагах от меня полз он, Саша. Проползет несколько шагов, сделает два-три выстрела и снова ползет. Когда до немцев осталось метров двадцать, Александр встал и с криком: «Бей фашистов!» - прыжками, проваливаясь по пояс в снег, кинулся вперед. Зажав в руке гранату, я бросился за ним. За нами поднялись и остальные десантники. Захлопали взрывы гранат. Захлебнувшись, смолкли немецкие автоматы. Стало тихо, и опять робко застучал дятел.

Фрицы бежали в деревню, где у них были основные силы, оставив на месте два трупа. Мы, не считая раненых, без потерь вернулись в Дубровку. Когда шли, я не сводил восторженных глаз с Саши. Замечая мои взгляды, он смущенно краснел.

…Все мы любили жизнь, хотя она и не баловала нас. Жизнь, труд и Родина были неразделимы в нашем понятии. Никто и никогда не рассчитывал на случай или удачу. Твердо знали одно: только труд и знания, помноженные на опыт, являются тем ключом, которым можно открыть любую дверь, достигнуть желанной цели. Поэтому и считали мы учебу своим главнейшим и первейшим делом. Не прочь, конечно, были при случае и повеселиться, если представлялся повод.

На всю жизнь остался в памяти день рождения Виктора за неделю до войны. Был и Саша. Неловок и застенчив, он частенько попадал на шутку никого не щадившего Ивана. Лена, Сашина избранница, тоже была на именинах и задавала тон веселью.

В разгар пиршества предложила вдруг потанцевать и тоном, исключающим всякую попытку увильнуть, приказала: «Мальчишки, отодвигайте столы и стулья!»

Я разговаривал с хорошенькой студенткой, приглашенной Виктором, и пропустил Леночкину просьбу мимо ушей. Это не ускользнуло от ее внимания.

- Мишка, тебя что, не касается? - Лена топнула ножкой.

Я ухватился за стол и, не рассчитав силы, так его двинул, что Лена, помогавшая мне, упала прямо в объятия Саши. Растерявшись от свалившегося в его руки счастья, он ни за что не хотел расставаться с ним.

- Отпусти! - еле слышно прошептала пунцовая от смущения девушка.

Саша, не расслышав, продолжал крепко ее держать.

- Держи, Сашенька, держи!

- Лучше синица в руках, чем журавль в небе!- Вьюном к ним подскочил Иван и, выхватив из рук Александра легонькую, как перышко, Лену, закружился с ней в плавных звуках вальса. Глядя на развевающееся белое платье своей избранницы, Саша только удивленно хлопал глазами…

- Миша!

Вздрогнув, я рывком вскинул автомат к плечу.

- Миша, ты что? - озабоченно спрашивал меня Иван.

- Да я так, ничего, задумался.

- Помоги Сашу уложить на лыжи, в деревне его похороним…

Связав лыжи парашютной стропой, положили на них тело друга повезли в деревню. Сержант с Иваном тянули лыжи за стропу, я подталкивал лыжными палками. Мне хорошо было видно побелевшее лицо друга. Только теперь увидел, какие красивые были у него брови и длинные, загнутые ресницы.

Прошли метров пятьсот.

- Отдохнем немножко, - предложил я.

Останавливались не раз. Разговаривать никому не хотелось.

Когда наш печальный кортеж въехал в деревню, мало кто обратил на нас внимание. Смерть стала обыденной. Для Виктора, как комсорга взвода, тяжелая выпала миссия: при общем молчании (перед тем как опустить тело в воронку от бомбы), расстегнув на Саше десантную куртку, он достал его комсомольский билет и также молча передал его комиссару Васильеву. Так делалось всегда. Тот положил билет в планшет, взял под козырек и застыл по стойке «смирно». И так стоял до тех пор, пока над прахом погибшего последним надгробным словом не прогремел наш ружейный салют. Неподкупно смелый, готовый для друга на все, даже жизнь свою не пожалевший, Саша остался в моей памяти навсегда. Гибель друга явилась первой потерей нашего «броневого» отделения, как в шутку называли его десантники.

Добрый наш друг словно предчувствовал несчастье, когда на аэродроме в Раменском предложил дать клятву молчания. И вот непоправимое свершилось. Он ушел из жизни в свои неполные двадцать лет, чтобы могли жить другие. Тяжелым и грустным был этот день для нас» его друзей.

Когда пришли на КП, здесь обо всем уже знали.

Понимая наше состояние, младший лейтенант Цветков ни о чем не расспрашивал, разрешил нам вернуться на свои места.

- Климачев, останься! Тебе надлежит в штаб батальона явиться, связным будешь,- остановил его комвзвода.

Иван остался, проводив нас печальным взглядом. Сержант тоже задержался на КП.

- Вот и не стало Сашки Агафонова, а сколько еще продлится война, неизвестно,- разговаривал сам с собой шедший за мною Виктор. Ему хотелось отвлечься от тяжелых дум и вызвать меня на разговор, но мне ничего не шло в голову.

Добравшись до танка, мы подлезли под него и молча улеглись со своими мыслями и думами.

* * *

Через три дня после гибели Саши ротный приказал нам с Виктором перебраться с пулеметом в самый ближний к фрицам конец траншеи, где был сооружен «блиндаж» из досок и снега, с амбразурой для пулемета. Блиндаж был на плохом счету. Дня не проходило, чтобы здесь кто-нибудь из десантников не был ранен или убит.

На новом месте мы расположились по-хозяйски: установили пулемет, разложили диски, гранаты. Все ничего было бы, вот только соседи смущали. У стенок блиндажа и в траншее лежали уложенные друг на друга трупы фашистов. Они, не в пример живым, не беспокоили нас. В горячие минуты перестрелок мы вообще не замечали их. И все-таки неприятно было.

Перемена «места жительства» не изменила в нашей жизни ничего, разве что возросла опасность попасть под пулю или осколок. Брони над нами теперь не было. Да и с этим можно было бы примириться, если бы не появившийся у фашистов снайпер. Его мишенью было сердце. Стоило приподняться над траншеей, как тут же раздавался выстрел. Так был убит Ваня Климачев.

Рано утром (не помню, на какой день после новоселья) я встретил его у ручья, куда спустился помыть руки. Утро было по-весеннему солнечное, с запахами южного ветра. И ручей журчал как-то по-особенному, словно радовался наступающей весне и теплу.

Иван шел на КП с пакетом из штаба. Поздоровался, спросил:

- Как вы тут с Витькой? Все бока, наверно, под танком пролежали?

- Нас давно уже в самый ближний к фрицам блиндаж передвинули. Теперь до них - один бросок гранаты.

Увидев торчащую из кармана моей куртки рукоятку гранаты, Иван, о чем-то вспомнив, полез в карман своей куртки.

- Возьми вот, с Витей пожуйте, сушеные грибы,- протянул он мне несколько черных шляпок с ладонь величиной.

Я недоверчиво уставился на них.

- Бери, чего смотришь? Не отравишься, сам ел.

- Ваня, ты теперь поближе к начальству, ничего там не слышно о фронтальном наступлении наших?

- Начштаба и день, и ночь над картой сидит, что-то все линейкой измеряет и шепотом ругается.

И заторопился:

- Разговорился я с тобой…

- Будь осторожен - у фрицев снайпер появился,- предупредил я его.

- Обо мне, Миша, не беспокойся. Себя береги! Не забывай, что Мария Васильевна сказала! На после победы жизнь пригодится, - непохоже на себя, с какой-то непонятной затаенной грустью, ответил он, словно собирался расстаться .со мной, скоро и навсегда.

Он ушел, а на сердце у меня стало как-то нехорошо. С мыслью о доброй и мягкой душе Ивана я снова наклонился к ручью и только принялся намыливать руки, с КП прибежал десантник и, запыхавшись, сообщил: «Климачева убили! Прямо в сердце!»

Оглушенный известием, я выронил мыло в ручей и встал, не в силах произнести ни слова. Не хотелось верить услышанному. «Саша, а теперь Иван, что же это такое делается? - спрашивал я себя.- Скорее к нему! Возможно, он только ранен и ему нужна помощь».

Со всей быстротой, на какую был способен, побежал я на КП. Иван лежал на дне траншеи. Лицо не выражало предсмертных страданий. Оно было покойно. В нем чувствовалась какая-то печаль и словно бы дума о чем-то несбыточно далеком…

Возле закрытых глаз ниточками протянулись следы преждевременных морщинок. Я смотрел на него и думал: «Вот и не стало моего второго товарища и школьного друга, с кем мечтали об алых парусах, строили планы на будущее… Отшумели для него песен соловьиных трели, шорохи лесных дубрав и голоса девушек прекрасных, ни одну из которых он так и не успел по-настоящему полюбить».

Подошли комиссар Васильев, Цветков и Виктор. Минутой молчания все почтили память погибшего. Потом комсорг расстегнул у него куртку и так же, как у Саши, достал комсомольский билет. Кровь бурым пятном запеклась на его корочках, в том месте, где пуля их пробила. Бережно держа билет в руках, Виктор передал его комиссару. Васильев с суровой скорбью посмотрел на билет и на лицо Ивана. Словно призывая нас в свидетели свершившегося, он поднял руку и, указывая в сторону фашистских траншей, с трудом разжимая губы, произнес: «Мы вам этого не простим,, подлые убийцы! За все спросим!»

Отдавая последний долг другу-солдату, вдвоем с Виктором мы подняли его тело, обернутое плащ-палаткой, и, опустив в ближайшую воронку, скрытую от фашистов траншеями, начали руками засыпать могилу. Комья мерзлой земли падали вниз с глухим мягким стуком.

Не верилось, что никогда больше не услышу его веселого, задорного смеха, не увижу его искрящихся серых глаз.

Когда над воронкой вырос небольшой холмик, рядом загрохотали взрывы. Начался очередной обстрел. Я стоял не шевелясь. Виктор схватил меня за руку и силой утащил в «блиндаж». Обстрел усилился. Мины часто и оглушительно рвались по всей нашей передовой. Они рвались и возле самого «блиндажа» - то перед ним, то сзади. Земля от взрывов падала в траншею. Одна мина разорвалась так близко, что взрывной волной разрушило дощатую амбразуру.

Мы выбрались из блиндажа в траншею. Сюда с КП прибежали Цветков, ротный и комиссар Васильев. После минометного огня группа немцев численностью около роты высыпала из своих траншей. Строча из автоматов, они пошли в атаку с криками: «Форвертс! Форвертс!»

Подпустив их метров на сорок, мы ударили из пулеметов, автоматов и бронебоек. Вот когда сослужил службу «дегтярь». Я опоражнивал диск за диском по наступающим цепям. Виктор тоже стрелял по ним из автомата, -забывая подавать мне диски. Я зло кричал на него: «Витька, змей, убью! Диски подавай!» Он испуганно оглядывался на мой крик. Хватал диск, торопливо передавал его мне, а сам опять припадал к автомату.

Не продвинувшись дальше ни на шаг, фашисты залегли. Многие так и не поднялись. Те, кому удалось убраться, больше не совались. У нас было ранено несколько человек, убитых - ни одного.

Ночью мы с Виктором восстановили разрушенную амбразуру, подправили стенки траншеи, примыкавшей к блиндажу. Виктор не меньше моего переживал гибель друзей. Дня два он что-то писал в школьной тетради, вынутой из вещмешка. На мой вопрос, что он пишет, отмалчивался.

Людей у нас становилось все меньше. Приходилось быть во всех ролях.

Послали нас, четверых (без Виктора), в разведку. Нужно было разузнать огневые точки врага в деревне по соседству. Отсюда фрицы вели минометный огонь по нашей передовой.

Вышли перед рассветом с проводником из разведгруппы. Вначале шли по просеке, затем свернули в сторону.

- Здесь минное поле, - предупреждал проводник. Недавно один из наших случайно зашел и подорвался на нем.

По лесу дошли до опушки. Между деревьев, метрах в двухстах, увидели крыши деревенских изб, где засел враг. Из трубы крайней к нам избы ветерком доносило печной дым. Запах печеного дразнил обоняние. Сглотнув слюну, я посмотрел на дым и на миг представил мать со сковородником у горящей печки и сковородку с пышной, подрумяненной лепешкой…

Треск автоматных очередей вернул меня в мир действительности. Я тоже дал очередь, целя в дымовую трубу. И пала казавшаяся сказочной тишина.

Фрицы не задержались с ответом. Они открыли огонь сразу из трех пулеметов и минометной батареи. Прекратив стрелять, наш проводник-разведчик делал на карте пометки. Постреляв еще некоторое время, мы начали отходить. Задание было выполнено.

От разрывов мин с грохотом и треском упала береза. Осколком тяжело ранило в грудь самого рослого разведчика. Вытащили его на тропинку. Она была неровной и узкой. Нести по ней раненого было невозможно.

Я отправился в деревню за волокушей. А на обратном пути угодили на то самое минное поле, о котором говорил проводник.

В это время шедший по другой тропинке десантник закричал мне:

- Куда прешь? Не видишь, здесь мины!

Бросило в жар, а потом в озноб. Рядом лежало тело погибшего ранее десантника - без ног. Вмиг понял все. Закрыв глаза, чтобы не видеть оторванных ног убитого, какое-то время отрешенно ждал взрыва. Потом открыл глаза и посмотрел под ноги. Возле самых ступней росли «кустики». Рукой можно было до них дотянуться. Теперь-то я видел, что они неживые.

Я ругал себя за поспешность, из-за которой вынужден стоять здесь, а там ждет, истекая кровью, раненый товарищ. До него всего несколько шагов, но каждый длиною в жизнь. Рядом со мной бесполезно стояла волокуша, а за ней, по нетронутой пороше, отчетливо выделялись следы моих ног. Обратно надо было идти только по своим следам! Сделал шаг, другой. Не выпуская из рук поводка, прошел по волокуше и, пятясь вместе с ней, сошел с минного поля.

Положив раненого на волокушу, довезли до медпункта. Военфельдшер бережно склонился над крылатником, разрезал ему рукав куртки и сделал в руку укол.

Раненый очнулся, оглядел всех затуманенным взглядом и тихо, но внятно произнес: «Все, отжил!» И, не проронив больше ни слова, умер.

Когда я возвращался к себе в траншею, у самого блиндажа треснул винтовочный выстрел, и разрывная

пуля снайпера впилась в снежный бруствер впереди меня, подняв фонтанчик снега. Я нырнул в блиндаж.

- Вот зверь, минуты не даст покоя, - выругался Виктор и дал длинную пулеметную очередь.

- Черт с ним, оставь его, когда-нибудь доберемся до него, - остановил я Виктора.

- Как разведка прошла?

- Плохо!

Я рассказал все, как было.

- Ну и разиня же ты! - только и сказал Виктор.-А, я-то от него сочувствия ожидал. - Я все удивляюсь, какой-то ты неубиваемый! Ни бомбы тебя не берут, ни пули, ни мины. Не сердись, извини меня…

- Чем философствовать, лучше за обедом сходил бы.

- Где твой котелок?

Я полез в вещмешок за котелком. Когда извлек его на свет, на моем лице появилась, видимо, очень кислая мина, так как Виктор тоже сморщился. Котелок в трех местах был пробит пулями. Рваные края дыр отсвечивали серебром. «Здорово прострочило».

- Миша, не тужи! Я тебе другой достану. У меня есть лишний, трофейный, на всякий случай припрятал.

Снайпер по-прежнему не давал нам покоя. Один десантник был им ранен в плечо, едва только приподнялся над траншеей. И на меня не раз глядело чёрное незрячее око винтовочного ствола снайпера, когда по вызову ком-роты или комбата приходилось идти на НП или КП. Но у меня был уже опыт в таких делах. Всей спиной и затылком, когда делал перебежку, ощущал я наведенный на меня ствол. И когда должен был уже грянуть роковой выстрел, я падал на дно траншеи. Вслед запоздало свистела пуля. Так было не однажды.

Но нашлась управа и на снайпера. По отблеску оптического прицела мы обнаружили его. Он прятался за толстым стволом березы, метрах в пятидесяти от нас. Винтовочные пули не пробивали березу, и подступиться к ворогу было трудно. Березу могла пробить только пуля из бронебойного ружья.

Обратились за помощью к бронебойщикам. Они поначалу возмутились.

- Чтобы мы на какого-то паршивого фрица бронебойные патроны тратили? Слишком много чести…

- Это не простой фриц, а снайпер,- убеждали мы их. - Он Ивана Климачева убил, а сегодня еще одному плечо прострелил. Смотрите, он и до вас доберется,- пригрозили мы.

Этот довод помог. Они согласились с нами. Под покровом ночи переправили ружье и расчет ПТР в наш снежный блиндаж. Для ружья в блиндаже перед амбразурой мы соорудили постамент из застывших трупов.

Наступило утро, а вместе с ним и тишина. Немцы в эти утренние часы занимались туалетом и завтракали: Мы тоже. Покончив с завтраком, показали бронебойщикам березу. Они стали наблюдать за ней через амбразуру.

- Смотри, смотри! Сверкнуло, - шепотом проговорил один из них.

- Где?- переспросил другой.

- Да вон! У корня справа.

- Теперь вижу. Ишь куда запрятался! Сейчас мы ему покажем. Жаль вот только в березу стрелять. Красивое дерево!

- Хватит тебе сантименты разводить, стреляй, пока еще фриц ни о чем не догадывается!- недовольно сказал второй номер бронебойки.

- Прости, родная.- И, еще нашептывая что-то ласковое, первый номер приладил к плечу приклад ружья и старательно стал целиться.

Гулко ударил выстрел. Береза вздрогнула, и с ее веток посыпался иней. Ударил еще выстрел. На миг наступила тишина. И тут же взорвалась воем мин и грохотом взрывов. Снайпер больше не беспокоил нас. Вздохнули свободнее.

Траншейная жизнь в Дубровке была довольно скучной. По целым суткам вели наблюдение за противником, а он за нами. Мелькнет в траншее каска или спина - стреляешь. Зазевался сам - стреляют фрицы. Нам больше нравился другой маневр: свалиться с неба, разгромить, уничтожить и исчезнуть. Но приказ есть приказ, и мы обязаны были его выполнять.

- Товарищ комиссар,- обратился я однажды к Васильеву, - объясните нам, почему мы действуем не как десантники, а как обыкновенная пехота?

- А мы и есть пехота, товарищ десантник, только крылатая. Нас забросили в тыл, чтобы уничтожать врага. В этом наша главная задача. Нами освобождены уже целые районы и уничтожено немало гитлеровцев. В этом наша помощь войскам основного фронта, моральная поддержка советским людям Смоленщины. Мы лишаем вражеские войска свободы маневра резервами, которые, не будь нас здесь, они могли бы перебросить на другие фронты. Громим железнодорожные станции, рвем коммуникации, нарушаем связь. Одним словом, ставим палки в колеса их военной машине.-

- А на Большую землю еще не скоро вернемся? - задал комиссару вопрос кто-то из десантников.

- Что, по мамке соскучился или зазноба осталась? - задал в свою очередь вопрос Васильев.

- Тоже скажете, товарищ комиссар, я просто так, для интереса, - смущенно ответил спрашивавший.

Мы рассмеялись.

- Вернемся, обязательно вернемся!

Простые и доходчивые объяснения комиссара рассеяли все сомнения и помогли понять, почему мы действуем именно так, а не иначе.

Комиссар говорил с нами доверительно, ничего не приукрашивая и не сгущая красок. Говорил, как с людьми, которые хорошо осознают значение поставленной перед ними задачи. Я понимал, что комиссар не агитирует нас, а делится с нами своими мыслями и соображениями. Этой простотой и человечностью он и завоевал наши сердца.

Шли. бои, сменяясь короткими передышками, шла и весна, подчиняясь своим, неподвластным людям законам.

* * *

Наступил апрель.

Выполняя приказ, мы надежно удерживали занятые рубежи, готовые в любую минуту к совместным действиям с войсками 50-й армии по выполнению нашей общей задачи - прорыва фронта и захвата Вязьмы.

Но войска армии почему-то не предпринимали решительного наступления, и это сказывалось на нашем положении не лучшим образом.

Мы находились в гуще вражеских регулярных армий, хорошо вооруженных и обеспеченных, и нам приходилось действовать в очень сложных и трудных условиях.

Гитлеровцы предпринимали все, чтобы разделаться с нами. Поэтому мы прибегали к широкому маневру, взаимной выручке и внезапным, ошеломляющим ударам по объектам фашистов. Форсированные марши и многокилометровые броски были нам не в диковину.

Мысль, что так нужно для дела, для победы, поддерживала наши силы, когда казалось, что их уже не оставалось.

Если требовала необходимость и обстановка, с ходу кидались в бой, в лютой ненависти к врагу. А потом снова марш и снова бой в другом, противоположном для противника месте. И ничто не могло нас остановить: ни пурга, ни мороз, ни весенняя распутица.

Весна, не считаясь ни с чьими планами и стратегиями, широким фронтом шагала по земле. Под лучами солнца снежные стенки траншей оседали. На дне появились лужи. Нельзя было ни встать, ни сесть. Сядешь - вымокнешь, приподнимешься - стреляют… Приспосабливали для сидений амуницию, брошенную немцами при бегстве из траншей: шинели, каски, противогазы.

Звонкая капель, перекликаясь, с журчанием ручьев, тревожила душу неизъяснимой тревогой. Весна раскрыла тайны зимы. Все, что раньше было скрыто от глаз под снегом, оттаивало и обнажалось во всей своей неприглядности: трупы, воронки от мин и бомб, черные пожарища на месте бывших домов. Среди этого хаоса, разрушения и смерти весна и все живое деятельно готовились к созиданию, согласно извечному и нерушимому закону матери-природы. Хоть и не было мира под солнцем, весна оставалась весной. Солнце, яркое и теплое, не скупясь на ласку, грело щеки, припекало спину. Звенели голоса оживших синиц, запах разогретой хвои волнами доносило до нас из леса.

С какой грустью вспоминали мы погибших друзей! Весна была уже не для них. Гнев и ярость поднимались во мне с удвоенной силой. В одну из таких минут взял я в руки «дегтяря» и начал бить по вражеской передовой длинными очередями. Это было что-то безотчетное, неосознанное и неподвластное воле. То ли в отместку, то ли просто так фашисты обрушили на наш «блиндаж» настоящий шквал минометного огня. Черно-серая завеса из снега и земли скрыла от нас и солнце, и небо, и лес.

Рядом со стенкой рвануло, что-то тяжелое обрушилось на меня, и все исчезло.

Первое, что увидел, когда пришел в себя, было злое лицо Виктора. Стоя на коленях, он ругался, сбрасывая с меня лопаткой снег. Взрывов не было слышно. Я сделал усилие приподняться, но ноги были плотно придавлены отвалившейся массой снега. Как я понял, на меня обвалилась стенка «блиндажа».

- Раздышался, Аника-воин,- сердито сказал Витя, заметив мою попытку подняться. - Прыткий уж больно!.. Я тебе-по-хорошему хочу сказать: уймись, не то беду накличешь на мою и свою голову. Вот доложу ротному, он тебе покажет…

Что должен был показать мне ротный, Виктор не успел досказать… Снова завыли мины и забухали взрывы. В порыве признательности и доброго чувства к другу, последнему из нашей когорты, я сказал:

- Витя, не могу я! Не могу дождаться, когда уйдем отсюда! Они все время стоят передо мной…

- Наверное, уже скоро, - обнадежил он меня уже с теплой ноткой в голосе.

В конце декады наш батальон (числом не больше, роты) ночью оставил Дубровку. Отход наш прикрывали партизаны из отряда Жабо. Двое суток без маковой росинки во рту шли по лесу. Куда и зачем, я не имел понятия. Солдату об этом знать было не положено. Но кое-что о замыслах командования до нас дошло. Мы двигались к линии фронта. Все думали: на прорыв!

На коротком привале поделился своими мыслями с Витей.

- Честно говоря, нелегко будет, даже если нам помогут с той стороны. Измотались мы здорово. Видишь, какое месиво вокруг: снег, вода, вода и снег…

В этом он был прав. Очень тяжело всем приходилось. Силы были на пределе, и непонятно, откуда они у нас еще брались. Война в тылу - нелегкое занятие.

Запоздавшая весна брала свое. Тропинка, которую проделывали впереди идущие, вскоре же заполнялась, водой. Шли, стараясь не зачерпнуть за голенища сапог (их нам два дня назад доставили с Большой земли). Приходилось совсем плохо, если на пути попадались низины и ложбины. Бурные вешние воды текли по ним и несли хворост, поленья дров и целые бревна. Шли и мы в этом потоке не по одной сотне метров. Вода доходила до пояса и выше, сжимая тело холодным обручем. Выйдя из очередной ложбины или низины, выливали воду из сапог и шли дальше. Вид у всех был ужасный. Прокопченные до черноты, в прожженных куртках, увешанные оружием, мы походили больше на лесные привидения, чем на десантников.

Шагая вместе со всеми, я нес на плече пулемет. Тихо плескалась под ногами вода. По лесным полянам, мимо берез и сосен, змеилась водяная дорожка. Что-то теплое и липкое обнимало сознание мягкой скорлупой забытья. Мне начинало казаться, что иду я вовсе не по раскисшему снегу, а по звонкому прозрачному ручью деревенского оврага: посвистывают кулички, летают, вода леденит ноги, а я иду и иду. Устал, и идти дальше нет сил…

- Мишка, держись, не падай! - сквозь дрему донесся до меня голос Виктора. Он поддерживал меня за руку.

- Гляжу, повалился, еле успел поддержать. Уснул, что ли?

- Уснул, - через силу ворочая языком, проговорил я и снова шел вперед, не чувствуя окоченевших от холода ног.

Потом опять все уплыло, и снова я перестал ощущать окружающий мир. Исчезли шедшие впереди десантники, деревья.

Мы несли мины для тяжелого батальонного миномета, перевязанные попарно парашютными стропами. Каждая мина весом в несколько килограммов. Они, как огромные груши, висели перед глазами, на спине идущего впереди товарища. И тоже исчезли.

Одна за другой появлялись и исчезали перед глазами виденные когда-то, давно и недавно, картины.

…Масленица в деревне.

Светит в небе луна в ореоле огромного круга, горят снопы соломы, гремят ружья…

Шумно и весело. Подражая взрослым, мы - человек шесть мальчишек - собрались днем в гости к своему сверстнику Леке, который жил через улицу. Его отец, по прозвищу Кавляга, был первейшим шутником и балагуром на все село. Дверь нам отворила бабушка Большуха, мудрая и добрая старуха. Лека сидел за столом и ел блины с сытой на меду. Подобревший от первача Кавляга сидел тут же, на скамейке, блаженно улыбаясь. Увидев нас, заулыбался еще шире.

- Парнишки, садитесь за стол, блины будем есть! Марфа, ставь еще сыты и блинов! - расщедрился он.

- Сейчас принесу, Аркадий Федорович! - ответила та.

Сняв только шапки, мы прямо в пальто тесно уселись за стол. Появилась тетка Марфа с горой блинов и блюдом сыты. Наша братия все съела за минуту. Сидим, вертим ложки в руках, облизывая, ждем еще. Кавляга как-то загадочно и хитро посмотрел на нас и спрашивает елейным голоском: «Наелись ли, дорогие гости?»

- Нет! - раздалось наше дружное в ответ.

- Хорошо, посидите! Сейчас еще угощу.

Пошел зачем-то в сени, оставив дверь открытой. Вернулся .быстро, с ременными вожжами в руках. Мы, как увидели вожжи, проворненько выскочили из-за стола - и к двери. На пороге кто-то растянулся. Получилась куча мала. Потирая синяки и шишки, унося ноги, выскочили на улицу, оглядываясь на сени… Споткнувшись, я падаю в снег. Что-то больно ударяет меня по спине…

Открываю глаза. Лежу на краю тропинки. Ноги и приклад пулемета купаются в воде, вещмешок съехал на бок, а возле головы, вдавившись в снег,- хвосты мин с ажурным оперением. На взрывателях не было предохранительных колпачков. Потерялись они, видимо, еще при выгрузке из самолетов. Мины могли бы от удара взорваться.

- Опять уснул, - незлобно ворчал Витя, стоя возле меня.

С его помощью молча поднялся сначала на четвереньки, а потом на ноги.

Всем было тяжело, но ни одной жалобы, ни одного упрека не слышали от нас командиры, делившие с нами все трудности и лишения.

На исходе вторых суток услышали треск пулеметов, стрекот автоматов, а в промежутках - разнобойные винтовочные выстрелы. Высланная вперед разведка доложила: «В километре отсюда ведут бои с фашистами за деревню Буду десантники восьмой бригады». Командир батальона Смирнов приказал приготовиться к бою и осторожно двигаться к деревне.

Освободившись от мин, мы вышли к крайним избам. От ближайшей к лесу поднимался дым, но огня не было видно. Как в кинокадре, перед нами промелькнули три фрица в касках и исчезли, заскочив за угол. Когда мы добежали до избы, фрицев и след простыл.

Выстрелы раздавались на другом конце деревни. Соблюдая осторожность, стали продвигаться к ее центру. Я снял пулемет с плеча, чтобы вставить диск. Что-то случилось с защелкой. Витя «тихонько» нажал на нее прикладом, она отлетела. Перед боем кроме пулемета и гранат другого оружия у меня не было.

Взяв по гранате в каждую руку, побежал вперед, двигаясь перебежками по огородам от избы к избе. По пути наткнулся на убитого фашиста, лежавшего на спине с винтовкой поперек груди. Упрятав гранаты в сумку, я вооружился оружием врага. Запястье руки коснулось холодного и скользкого. Посмотрел - кровь. Красными, как клюква, каплями выступала она на зеленом сукне шинели фрица. Пальнув из винтовки для пробы, вынул из патронташа убитого несколько обойм и перебежал за угол ближайшей избы. Здесь уже стоял Виктор.

Метрах в пяти от угла, на виду у фашистов, сидел на коленях, словно живой, младший лейтенант из 8-й бригады. На его виске ярко выделялся сгусток запекшейся крови.

От соседней избы к нам подбежали еще двое десантников с комиссаром Васильевым. И надо же такому случиться! Из троих вражеская пуля выбрала его. С Виктором мы подхватили комиссара, затащили его за угол и уложили на снег. Задыхаясь, наш наставник прошептал: «Прощайте! Умираю. Отомстите за меня!»

Это были его последние слова. Пораженные горем, мы словно окаменели на какое-то время и молча смотрели на своего комиссара.

Оглушительный взрыв и сверлящий звук осколков привели нас в чувство. Крик ярости и боли вырвался из наших глоток. Мы бросились вперед с одной мыслью-. отомстить.

Я бежал, стрелял, падал и снова бежал. Свистели пули, падали раненые и убитые десантники…

Мы остановились возле избы без крыльца и сеней (на дрова их гитлеровцы, видимо, разобрали), соображая, как безопаснее открыть дверь, чтобы не попасть под огонь засевших в избе фашистов. Неожиданно дверь, словно бы сама собой, раскрылась. На пороге появилась девочка лет восьми, простоволосая, в одном платьице. Учащенно дыша, мимо нас пробежали трое десантников и с ходу бросились к двери. Автоматные очереди опередили их. Девочка, успевшая перешагнуть через порог, раскинув руки и глядя на нас испуганно-удивленными, как лесные колокольчики, глазами, упала на снег. Десантник, бежавший первым, схватившись за живот, со стоном упал рядом. Открыв огонь по двери, мы ворвались в избу. Здесь, на полу, скорчившись, валялся убитый гитлеровец, второй остервенело рвал из окна раму. Из подполья доносился плач и крик женщины, по-видимому, матери девочки: «Пустите, пустите меня к ней!» - кричала она безумным голосом. Совершившееся на глазах злодейство затмило и наш разум. Оторвав от рамы фашиста, мы выволокли его на улицу и принялись бить прикладами, забыв, что в руках у нас не дубины, а оружие, из которого можно стрелять.

Пришли в себя только тогда, когда гитлеровец перестал шевелиться. Опомнившись, подошли к раненому десантнику, но наша помощь ему была уже не нужна. Женщины (выбравшиеся, видимо, из подполья) внесли тело девочки, доносились душераздирающие крики и рыдания.

А бой шел с неослабевающей силой. Он властно звал нас вперед и только вперед!

Заменив вражескую винтовку на автомат убитого десантника, я вместе с товарищами По оружию снова рванулся в атаку. Делая очередную перебежку, свернул за угол сарая и чуть не наскочил на двух фрицев. Они лежали, спинами ко мне, за ручным пулеметом и строчили по десантникам восьмой бригады. От неожиданности остановился, а потом отскочил обратно за угол. Немцы ничего не заметили. Достав гранату, швырнул ее в них. Раздался взрыв, и пулемет смолк. Шаг за шагом мы продвигались вперед, занимая избу за избой. Гитлеровцы, бросая оружие и снаряжение, бежали.

Глядя на взволнованные лица десантников, я с нежностью подумал о милых моему сердцу крылатниках, о силе их, духа,, с какой они были в несколько раз сильнее врага.

Виктор в этом бою отличился. Он лично уничтожил снайпера, от пули которого погиб наш боевой комиссар. В доказательство принес снайперскую винтовку со множеством выжженных на ее прикладе знаков паучьей свастики. Принес и вдребезги, на наших глазах, разбил об угол избы и прицел, и винтовку, чтобы и следа не осталось от фашиста.

После гитлеровцев остался продовольственный склад. В пристройке к складу обнаружили кухню с горячим гороховым супом. После двухсуточного голодания он пришелся нам очень кстати.

Запасов продовольствия хватило всем. Остатки раздали жителям.

В бою за Буду наши костромичи Володя и Женя были ранены: один в ногу, другой в руку. Больше я их уже не встречал.

Сразу же после боя мы ушли из деревни. Успели вовремя, так как вслед за нами налетели фашистские самолеты и превратили селение в пепелище.

В лесу, недалеко от деревни, по приказанию комбата саперы, используя тол, выкопали братскую могилу. Застыли в скорбном молчании ряды десантников, протяжно свистел в вершинах деревьев весенний ветер, как будто вместе с нами прощаясь с павшими в бою нашими боевыми товарищами. Комиссар батальона произнес короткую траурную речь.

- Прощайте, дорогие наши товарищи, верные боевые друзья! - сказал он. -Вы пали, защищая Родину. Мы клянемся вам быть достойными вас и биться с врагами до последнего дыхания!»

- Клянемся, клянемся, клянемся! - трижды повторили мы под троекратный ружейный салют.

Наш ротный комиссар был настоящим человеком - коммунистом в самом высоком смысле этого слова. В нем жила великая вера в наше общее дело - дело разгрома врага.

Церемония похорон произвела на нас сильное впечатление. Такая возможность похоронить павших с почестями у нас представилась впервые.

В лесу находились три дня. Снег таял, и вода день ото дня прибывала. Наше командование что-то решало и вело переговоры по радио с Большой землей. Мы же занимались своими личными делами: обменивались трофейными сувенирами, делились новостями и знакомились с земляками из восьмой бригады. В их составе был один немец-перебежчик.

- За «языками» с разведчиками ходит, - пояснил мне Виктор. - Родителей-коммунистов у него гестаповцы замучили, вот он и воюет с нами за лучшую свою долю, за новую Германию.

- А я думал, у них все фашисты,- удивился я услышанному.

Утром на четвертый день всей бригадой, побатальонно, снова отправились в путь, параллельно линии фронта, по лесной глухомани и бурелому лесных завалов и засек. На пути попадались места, где лес был повален, словно бурей. Огромные сосны и ели в беспорядке громоздились одна на другую. Казалось, что среди вывороченных корневищ вот сейчас покажется избушка на курьих ножках и баба-яга с железной клюкой.

Учебная полоска препятствий, которую мы преодолевали во время занятий, там, дома, была безобидным макетом по сравнению с этим завалом. Шли друг за другом, перелезая через деревья или, пролезая под ними на четвереньках. Если не удавалось ни пролезть, ни перелезть, шли по стволам, опираясь на длинные шесты. Случалось, что, споткнувшись, кто-нибудь летел в ледяную купель, с треском ломая сучья. Остальные незлобно шутили, глядя, как упавший «принимает ванну» и на чем свет стоит клянет Гитлера и всех его приспешников. Под горячую руку пострадавший не щадил и шутников, влезая с их помощью на ствол поваленного дерева.

Шли несколько суток. Однажды на рассвете с востока заговорили тяжелые орудия. Дохнуло близостью Большой земли.

- Ускорить движение! - волной пробежала по нашей цепочке команда.

Но и без нее, почуяв близость дома, мы шли в полную силу.

Лес скоро поредел, и мы вышли на опушку, как раз напротив Зайцевой горы.

Поспели вовремя. Наши действительно наступали. Но это были не войска основного фронта, а конники Белова, которые действовали в тылу врага с декабря месяца. Спешившись, они атаковали фашистов с тыла, под грохот частых разрывов мин и снарядов.

- В атаку… Ура! - первыми устремились вперед и наши командиры.

Мы бросились за ними. За что-то зацепившись, я со всего маху грохнулся на землю. Кубарем перевернулся через голову, но тут же поднялся и в несколько прыжков нагнал атакующих десантников. Наши, с той стороны фронта, находились от нас на зрительную видимость. Казалось, еще одно усилие, и цель будет достигнута. Но тут словно разверзлась огнем земля. Ревя моторами, сверкая вспышками выстрелов, навстречу вынеслись фашистские танки, а с неба одновременно обрушили на нас удар «мессеры» и «юнкерсы». Мы все рассчитывали, что вот сейчас последует контрудар наших с той стороны. Но, видимо, 50-я армия (а это опять была она) не имела на это сил. Без поддержки фронта наша атака захлебнулась. Теряя десятки убитых и раненых, мы отступили в лес, унося в сердцах горечь поражения.

Тяжело было переживать неудачу, в которой не было твоей вины. Еще тяжелее было думать о тех, кто за эту неудачу заплатил своей жизнью.

Отбив атаку, фашисты нас не преследовали. Получив очередную боевую задачу от командования бригады, наш батальон снова, в который раз, отправился в путь. Надо ли говорить, что настроение наше было не самым лучшим. Быть на пороге дома и уйти ни с, чем? Кому это может доставить радость?

Шли, сцепив зубы, в каком-то яростном ожесточении, не давая себе передышки. Вечерние сумерки опустились на землю, когда мы снова вышли к линии фронта, к деревне Аскерово. С ходу попытались захватить ее и прорваться к своим - не удалось. На нас обрушился огонь тяжелых пулеметов, минометных батарей и танков противника, вкопанных в землю.

Отошли.

На следующую ночь сделали вторую попытку - и снова неудачно. И тогда мы ушли от фронта в глубь лесов. От всего взвода йас осталось пять человек, шестым был Савченко - помощник командира второго взвода, где, кроме него, никого не осталось. Во время второй попытки захватить Аскерово осколком мины ему перебило ногу. Худшего нельзя было и придумать. Все движимое и недвижимое нам приходилось переносить на собственных плечах. Самодельные носилки с ранеными несли четыре или шесть человек. Несли по затопленному вешней водой лесу. Иногда на километр пути не попадалось ни одного островка, на котором можно было бы передохнуть.

Тяжелее всех во время марша приходилось раненым. Наш сержант Юрий, раненный в живот осколком мины, все просил своего друга, сержанта Андрея, который его нес: «Андрюша, дай водички попить, всего один глоточек, дай!» Сержант уговаривал его:

- Тебе нельзя, потерпи! Ночью по радио вызовут санитарные самолеты и отправят всех раненых на Большую землю. А там, в госпитале, сестренки в два счета тебя да ноги поставят!..

Когда вышли на сухое место, носилки с ранеными опустили на землю. Андрей хотел поправить руку сержанта, свесившуюся с носилок, но тут же выпустил ее.

- Умер, - проговорил он.

Копая ножом могилу, он вместе с нами, смахивая слезы, тяжело вздыхал. Все жалел, почему не дал другу напиться воды перед смертью. С трудом мы выкопали неглубокую могилу и без громких слов похоронили нашего сержанта, нашего друга, нашего «Садко» из Новгорода.

Гибель командира-друга была для меня не менее тяжелой, чем потеря Александра и Ивана. Несгибаемым, большой души человеком был наш «Садко», и всем было по-человечески жаль его. Постояв немного возле свежей могилы, продолжали путь. Через несколько десятков метров безымянный бугорок скрылся из глаз.

Виктор, я и еще двое десантников из третьего взвода несли пулемет «максим» с коробками лент. Несли попеременно: то ствол, то станину (станина весом 32 кг, ствол - 20 кг). Из сил выбившись, отстали.

Стемнело. В темноте спотыкались о корни, цеплялись за сучья. Если бы в то время на головы фашистов сыпалось столько же мин и бомб, сколько наших проклятий, война закончилась бы значительно раньше.

Часов в шесть утра добрались до деревни Богородское (километров 30 от Аскерова). Здесь разместился наш батальон. От деревни ничего не осталось, кроме баньки. Редко удается помыться в бане солдату, находящемуся не во вражеском тылу, а нам, десантникам, всю зиму баня только во сне снилась. И как же мы были довольны, когда наш старшина устроил нам баню - в прямом, а не в переносном смысле.

Когда в очередной партии желающих помыться мы с Виктором подошли к предбаннику, нас обдало уже позабытым банным духом, от ощущения которого заныло до крови расчесанное, давно не мытое тело. Из клубов пара ежеминутно открывающейся двери появлялись разомлевшие и раскрасневшиеся десантники. С шайками в руках они бежали к ручью и, зачерпнув воды, окатывали друг друга под веселый гогот. Слышались шутки, соленые присказки, как будто и не было тяжелых кровопролитных боев, смертей, изнуряющих маршей и переходов.

Приподнятое настроение десантников я не берусь объяснить. Может быть, они радовались выдавшемуся теплому дню или тому, что уцелели наперекор всем расчетам и прогнозам и теперь могут мыться в бане и шутить. Или, может быть, тому радовались, что прошел слух о скором возвращении на Большую землю, хотя все, конечно, могло оказаться просто мечтой. Мы быстро разделись, взяли в руки по портянке (мочалок и мыла не было) и принялись золой тереть друг другу спины, поддавать пару и плескаться, как расшалившиеся дети.

После помывки, просушки и прожарки одежды над каменкой - до вечера отдыхали, греясь на солнышке. Ночь провели как обычно - под открытым небом. На другой день, во второй половине, пришел военфельдшер и от имени комроты попросил Цветкова выделить ему людей на переноску раненых из соседней деревни на аэродром.

- Придется, видно, вам, Зайцев со Смирновым, идти, некого больше послать, - попросил нас комвзвода. Не приказал, а именно попросил. Солдаты хорошо знают, что просьба командира - это особое, не записанное в уставе доверие, не оправдать которое просто невозможно, как невозможно не выполнить приказ. Кроме нас со всей роты набралось еще человек шесть. Пока шли до деревни, всех святых помянули. Дорога была - не дорога, а сплошное море грязи и воды.

Я шел и не переставал думать о том, как мы понесем по такой дороге раненых. А если еще и тяжелых?

Придя в деревню, зашли в первую же избу. В ней находилось несколько женщин и один пожилой мужчина. Поздоровавшись, остановились у порога.

- Проходите, садитесь на скамейку, - предложил хозяин.

По траншейной привычке устроились на полу, положив автоматы на колени.

- Есть, наверное, хотите, - заспешили женщины и поставили на стол две миски щей, хлеба и картошки.

Мы отказаться не посмели и, не выпуская из рук автоматов, уселись за стол. Пока ели, женщины стояли тут же. Со смешанным чувством любопытства, восхищения и бабьей жалости смотрели они на наши исхудавшие мальчишеские лица. От их участия и горячих щей на душе стало как-то уютно и тепло.

Оставив нас после еды отдыхать в избе, военфельдшер пошел выяснить относительно раненых. Ходил он недолго. Раненых, оказывается, уже отправили на аэродром. Нам ничего не оставалось, как вернуться обратно. Распростившись и поблагодарив гостеприимных хозяек, вышли за калитку. На оттаявшей завалинке избы сидел седобородый дед, одетый в облезлый овчинный полушубок и такую же шапку. Дед щурился на солнышке и курил «козью ножку» в палец толщиной.

- Здравствуй, дедушка! - поздоровались мы с ним.

- Здравствуйте, внучики, здравствуйте, - закивал он головой.

Рослый десантник, хитро подмигнув, подошел к нему поближе и, стараясь упрятать басовые нотки, попросил: - Дедусь, не найдется ли у вас махорочки на затяжку?

- Как не найтись, детки, найдется. Для вас, наших защитников, ничего не жаль, - говорил дед, доставая кисет. - Его, супостата, бейте только крепче, чтоб забыл дорогу в Расею! - старческим, но еще не потерявшим силу голосом просил нас ветеран, побывавший, наверное, и сам не на одной войне.

- За табачок, дедушка, спасибо, - поблагодарил его находчивый десантник,- а насчет фашистов - били и будем бить, пока живы, несмотря на то, что и нам перепадает, - добавил он.

На околице деревни нам повстречался толстенький и рыжий десантник с лицом, что твое лукошко. В поводу он вел лошадь» рыжую, как и сам.

- Кому война, а кому мать родна, - усмехнулся все тот же рослый десантник, глядя на «тыловика».

- Здорово, фронтовички! - расплылся тот в улыбке. - Прямо-таки до зубов вооружились, даже боязно подходить к вам.

- Завидуешь - иди на передовую! Она давно по тебе плачет, - предложил ему Виктор.

- Где приказано, там и служим, - нисколько не обидевшись, добродушно рассмеялся тыловой «трудяга».

- А что, не найдется ли у вас трофейного пистолетика в обмен на махорочку? - не переставая улыбаться, спросил он.

- Чего нет, того нет,- со вздохом ответил военфельдшер, заядлый курильщик.

- Эх вы, а еще на «передке» безвылазно, - разочарованно упрекнул нас любитель «сувениров».

Потом решительно полез в карман куртки.

- Берите так, сочтемся после войны, - протянул он военфельдшеру пачку махорки. И, ничего больше не сказав, зашагал в деревню вместе с рыжей своей лошадью.

- Он хоть и тыловик, а мужик с понятием, что там ни говори, - одобрительно заметил военфельдшер, раскрывая осьмушку ярославской душистой махорки.

Ведя неторопливый разговор, мы беззаботно шли по лесной дороге, не разбирая ни луж, ни грязи. На душе по-весеннему было легко, теплый ветер обдувал наши лица, колыхал ветки деревьев. Так и хотелось раскинуть руки и, словно на крыльях, подняться в небесную синь-даль…

Но что там впереди, за поворотом дороги? Чьи-то голоса?

Мгновение - и не осталось следа от нашей беззаботности и благодушия. Суровые складки пересекли переносицы, холодно-ледяными стали наши глаза, как у солдат, не раз смотревших смерти в лицо. Взведя затворы автоматов, мы в несколько прыжков укрылись за деревьями.

Голоса стихли, но снова раздались уже ближе.

- Фрицы, - не сказал, а выдохнул Витя. .

И верно, из-за леса появилось пятеро гитлеровцев и один штатский - видимо, проводник. Похожий на оголодавшего волка, он шел впереди, втянув голову в плечи, словно ожидал удара. Ощетинившись во все стороны стволами автоматов, враги шли, боязливо озираясь по сторонам. Шли, а смерть уже опускала на их головы свою зазубренную косу.

Пропустив фрицев метров на десять, мы крикнули: «Хенде хох!» Фашисты и не думали сдаваться. Упали на землю (сказывался опыт) и открыли огонь. Мы вскинули автоматы, и разгорелся короткий, не знающий пощады бой. Дубрава наполнилась гулом и грохотом выстрелов, криками фашистов. Пули впивались в деревья, срывали кору, подрубали ветви.

Я стрелял короткими очередями, стараясь не зацепить стоявшего впереди Виктора. С его головы неожиданно, словно сама собой, сорвалась шапка и, дымясь, покатилась по земле. Виктор, обернувшись на мгновение, крикнул что-то и, зло сорвав с пояса противотанковую гранату, бросил ее в фашистов. От взрыва лес словно застонал. Деревья закачались и жалобно заскрипели, как от бури.

Грохот взрыва, эхом прокатившись по лесу, замер вдали. Бой угас, и снова увидели мы небо и солнце, ощутили дуновение ветра, словно и не было только что разыгравшейся кровавой схватки с недобрыми иноземными пришельцами.

Приходя в себя от напряжения боя, мы еще стояли за деревьями, иссеченными пулями, как вдруг на дорогу выскочил находчивый десантник и, словно спохватившись, торжествующе закричал во все горло:

- Ура!.. Наша взяла!

От его баса, казалось, с сосен и елей посыплются шишки.

- Вот это голосок, не хуже чем у Шаляпина! - рассмеялся Виктор и поднял свою изуродованную пулями шапку с земли. Судя по переносной рации убитых гитлеровцев, они, по-видимому, разыскивали наш аэродром, чтобы навести на него свои бомбардировщики. Вовремя обезвредили мы фашистских лазутчиков и, возможно, этим сохранили жизнь тем самым раненым, ради которых и приходили в деревню.

Довольные так удачно сложившейся «прогулкой», мы вернулись на место своего расположения.

Через неделю нашему батальону было приказано отрыть окопы и занять участок линии круговой обороны у деревни Акулово, километрах в трех от Богородского. Немцы находились в полукилометре, в деревне Жуково, на другой стороне безлесного болота, разделявшего нас. С одной стороны болота на другую был перекинут длинный деревянный настил на сваях.

Мы отрыли окопы в полный профиль и, замаскировав ветками, начали обживать эти свои весенние квартиры. Встречали восходы, провожали закаты, слушали птиц в минуты затишья, скрежет осколков и свист пуль, когда фашисты остервенело кидались на нас и кипел бой за малую, но одинаково дорогую для нас пядь нашей земли. Наверное, и забылось бы это Акулово, если бы не один эпизод, участником которого мне пришлось быть.

После полнолуния выдалось, помнится; ясное и прохладное утро. Ежась от сырого тумана, наползавшего с болота, мы без особого энтузиазма наблюдали, как на глазах рождался, во всей своей красе, новый день. Неожиданно из низинки, в которую упирался левый фланг наших окопов, где туман был особенно густ, словно привидения, показались пятеро бородатых мужчин, вооруженных автоматами и винтовками.

«Партизаны», - сразу решили мы, увидев на околышах их кепок алые ленточки. Завязалась дружественная и теплая беседа.

В самый ее разгар с вражеской стороны раздались автоматные очереди и нестройные возгласы. Впереди начали вырисовываться темные пятна, приобретая форму человеческих фигур.

- Да ведь это же фрицы! - воскликнули удивленно партизаны и защелкали затворами. Вместе с нами они встретили гитлеровцев плотным огнем.

Фрицы, по-видимому, проводили разведку боем. Словно поперхнувшись, они разом смолкли и затоптались на месте. Потом с завидной прытью повернули назад и скрылись в тумане, оставив на болоте несколько убитых.

И только собрались мы продолжить беседу, как истошный вопль опять нарушил тишину рождающегося дня.

- Кто-то из «тевтонцев», видимо, в болотное окно угодил, - заметил, прислушиваясь к жуткому крику, самый бородатый партизан.

Не успел он договорить, как завыли фашистские мины и начали рваться в том самом месте, откуда доносился вопль. Минут пять продолжался обстрел, крик после этого больше не повторился.

- Волки - волки и есть! Своих и то не жалеют - бросили, а теперь добили.

- Прямо оторопь берет, как подумаешь, что будет, если они возьмут верх! - проговорил бородач.

- Не бывать этому! Головы все сложим, но фашистов порешим, - горячо и страстно воскликнул самый молодой лесной мститель, с мягким и редким пушком вместо бороды.

Все мы были полностью с ним солидарны.

Побеседовав и покурив партизанской махорочки, проводили дорогих гостей в штаб батальона.

Прошло больше недели. Часть десантников, в их числе и меня, так называемых ветеранов, отозвали из Акулова на охрану штаба бригады. Он находился возле деревни Богородское, в лесу. Мы шли по дороге, пролегавшей по мелколесью меж молодых берез и сосен. Ярко светило солнце, играя лучами в нежной зелени берез. В небе заливались жаворонки, домовито хлопотали черные грачи. От всего этого пахнуло мирным покоем. На короткий миг ушла куда-то война. Но она не забывала напомнить о себе то отдаленным взрывом, то пулеметной очередью или могильным холмиком.

Вот и на этот раз. На повороте дороги стояли два подбитых танка с крестами. Их башни валялись в стороне. Подошли ближе. Стальные чудища были искорежены взрывом. Змеями за ними тянулись перебитые гусеницы. Невдалеке, под лапистой елью, возвышался песчаный холмик. В песок был вбит колышек с дощечкой и надписью на ней: «Их было пятеро. Они погибли, но не пропустили фашистские танки».

Ни имен, ни фамилий. Мы молча постояли несколько минут. Пахло прелой землей, зеленая травка тянулась к солнцу.

Остаток пути шли без разговоров. На место пришли под вечер. Соорудили из веток шалаши, распределили часы суточного дежурства по охране штаба. После трех-месяцев передовой наступившая тишина была непривычной.

Между тем приближался день 1 Мая. Его ждали с нетерпением. В этот день должно было состояться награждение отличившихся. Каждый мечтал быть в числе их. За несколько дней началась подготовка к встрече: чистили и стирали одежду, брили бороды, у кого они росли, стриглись тупыми ножницами. Все хотели быть на высоте в этот день.

В день праздника было общее построение в расположении штаба бригады. Минутой молчания почтили память павших. Потом командир бригады тепло поздравил всех с праздником и пожелал боевых успехов в борьбе с врагом. После торжественной речи было вручение наград и подарков, присланных с Большой земли. По окончании торжества, радостные и взволнованные, а счастливчики с новенькими орденами и медалями на гимнастерках, вернулись в свое расположение.

Прошла неделя после праздника, прошла и вторая. Ночью, в хорошую погоду, над головой шумели наши транспортники: «дугласы» и «кукурузники». Как трудолюбивые шмели, самолеты доставляли с Большой земли боеприпасы, медикаменты, мешки с сухими пайками. Экономя время, летчики часто сбрасывали мешки не приземляясь, с небольшой высоты. «Кукурузники» привозили по два, по три мешка: Выключив моторы, летчики кричали сверху: «Крылатники, принимай сухари!»

Стою я однажды утром на часах, на лесной опушке, за околицей деревни, и дышу «березой». Слышу, тарахтит что-то над лесом. Опять, думаю, рама проклятая летит (этот фашист-разведчик целыми днями, словно привязанный, торчал в небе). Но нет, смотрю, наш «кукурузник» жмет.

- Привет! - крикнул я в небо и замахал шапкой.

Самолет сделал надо мной круг, поднялся повыше и сбросил какой-то темный предмет. Вскоре над ним раскрылся парашют. От самолета отделился второй предмет, и над ним тоже появился белый купол.

«Сухари», - решил я, и побежал к месту, где должны были упасть грузы. Метрах в ста приблизительно.

Пока добежал, оба груза были уже на земле. Вижу: один из грузов зашевелился, поднялся с земли и говорит девчоночьим голосом:

- Стой! Пропуск! - И автомат на меня нацеливает.

Я так удивился увиденному и услышанному, что потерял дар речи.

- Ты-ы-ы… к-к-то? - повернулся наконец у меня язык.

- Пропуск, или стрелять буду! - снова девчоночьим голосом предупредил «груз».

Чисто механически, не придя еще в себя от удивления, я назвал пропуск. После того как в ответ услышал отзыв, подошел к парашютисту, помог ему снять и уложить парашют.

- Откуда? - спросил я.

- Из Москвы, с рацией к вам.

- Ты что, все время по-девчоночьи говоришь? - недоверчиво спросил я.

- А ты что, слепой, не видишь, кто я? - повернулся он ко мне лицом.

Внимательно вглядевшись в стройного и щеголевато одетого (по сравнению со мной грешным) небесного гостя, только тут обратил внимание на нежный овал лица и кудряшки, выбившиеся из-под шлема.

- Теперь вижу, - покраснел я.

- А уж я подумала, одичали вы здесь совсем, людей перестали различать, - сказала смелая девушка не без насмешки, оглядев мою непрезентабельную фигуру.

Что и говорить, привлекательного во мне было мало: худой, в потрепанном зимнем обмундировании, прожженном во многих местах, а главное, в шапке, в мае-то месяце.

Я готов был от смущения провалиться на месте.

Заметив мою неловкость, девушка улыбнулась краешком пухлых губ и попросила:

- Отведи меня к командиру!

- Вон он уже бежит, - кивнул я в сторону леса, откуда показались комвзвода Цветков и еще несколько десантников.

- Товарищ младший лейтенант, задержана радистка с Большой земли.

- Хорошо, в штабе разберемся, а сейчас идите на пост, - приказал он.

Сожалея, что не удалось похрустеть ржаным, поджаристым сухариком и по-настоящему поговорить с такой милой и симпатичной девушкой, я пошел на свой пост.

Нет, не напрасно сожалел я о сухарях. Туго нам приходилось с питанием. По простоте солдатской мы все валили на несчастных интендантов. Как назло, еще и погода вскоре установилась нелетная. Выручала солдатская смекалка: если попадалось перезимовавшее под снегом картофельное поле, ели лепешки из крахмала, если попадалась лошадь, отбившаяся по неосторожности от ротозеев обозников,- ели шашлыки.

Однажды утром нас, человек тридцать (Виктор в это число не попал), послали в засаду на большак, километров за десять от места нашего расположения. По этому большаку, по данным разведки, должна была двигаться колонна автомашин с фашистами и боеприпасами. Командовал нами молодой лейтенант Ильичев из первой роты, окончивший перед войной военное училище в Москве. Десантники роты говорили о нем: мировой лейтенант.

Вышли рано утром, а к полудню были уже на месте. Для засады лейтенант выбрал поворот большака. Па обе стороны дороги, метрах в десяти, был густой лес. В шахматном порядке, с той и другой стороны большака, мы отрыли окопы на расстоянии 20-25 метров один от другого (окоп на три человека). По длине это заняло участок метров сто - сто двадцать. На флангах и посередине этого участка установили по ручному пулемету, а между ними два противотанковых ружья: по одному с той и другой стороны. Окопы хорошо замаскировали зеленью. Метров на сто до и после поворота дороги выдвинули секреты. По сигналу зеленой ракеты мы должны были открыть огонь, а по сигналу красной - отойти. Сбор на лесной вырубке, километрах в двух от засады.

Прошло четыре дня, наступило утро пятого, а фрица и в помине не было. Мы уже отчаялись встретиться, когда из секрета прибежал наблюдатель и сообщил:

- Фашисты едут, машин двадцать или больше.

- К бою! - скомандовал лейтенант.

Все заняли свои места. Я прикинул в руке противотанковую гранату, взвел курок винтовки. Потянулись томительные минуты ожидания. Звенящая тишина и нежный запах берез заполняли все вокруг. Чуть слышно донесся гудящий однотонный звук. Он рос и ширился, вытесняя тишину. Перед моими глазами повис и закачался на паутинке малютка-паучок, смешно перебирая лапками. «К письму или к хорошим вестям», - про себя улыбнулся я.

Из-за поворота дороги, разбрызгивая грязь, медленно выехала первая крытая машина. «Раз, два, три…» - машинально начал я считать. Из некоторых машин раздавались песни подвыпивших фрицев. Когда последняя машина выехала из-за поворота (по моему подсчету, их было восемнадцать), хлопнул выстрел ракетницы и над лесом повисла зеленая. В колонну полетели противотанковые гранаты, забухали противотанковые ружья.

Я бросил свою гранату под радиатор первой машины. На миг присел на дно окопа. Когда раздался взрыв, быстро поднялся. Машина, с развороченным мотором, горела. Горело много других машин. Неповрежденные, пытаясь их объехать, попадали под наш огонь и тоже загорались. Все утонуло в грохоте взрывов и чадящем дыму пылающих машин. Обезумевшие фрицы выскакивали из кузовов и падали под огнем пулеметов, автоматов и винтовок. Я выпускал пулю за пулей в мечущиеся серо-зеленые фигуры врагов.

- За Ваню!.. За Сашу!..

Через несколько минут все было кончено. По сигналу красной ракеты отошли. Черные клубы дыма поднимались за нами над лесом, рвались боеприпасы, сухо трещали патроны. Все было сделано чисто, по-десантному…

Лес день ото дня наполнялся голосами птиц. В ночной тишине булькали ручьи, ухал и жалобно плакал филин, голову кружил аромат берез.

В середине мая наступила полоса дождей. Дождь лил целыми сутками. Жизнь в лесу замерла.

Однообразный и монотонный шум дождя нагонял тоску. Все пропиталось сыростью, под ногами хлюпала вода. Куртки намокли и тяжело давили на плечи.

Здесь, в лесу, состоялась встреча с предателями, которые были посланы фашистами против нас. Одеты они были в нашу форму и вооружены нашим оружием. Предатели жгли деревни, убивали мирных жителей, а попавших к ним десантников вешали. И все это под видом нового десанта, сброшенного якобы для наведения порядка среди партизан и нас, десантников. Когда предатели были распознаны, пощады им не было. Большинство из них было уничтожено нами в перестрелках.

* * *

Дня через два после этого бригада получила приказ двигаться в сторону Дорогобужа. На пути стала Угра. Эта своенравная красавица в мае месяце была особенно хороша. Полноводная и широкая, она стремительно несла свои воды меж обрывистых берегов, покрытых густым лесом. Вековые ели и сосны высоко поднимали свои величавые кроны.

Когда подошли к берегу, из-за леса наползла тучка, ударил первый гром, и пошел тихий теплый дождь. Первый весенний гром всех радует, и наши огрубелые лица просветлели.

Дождь скоро прошел. Напоенный влагой лес благоухал. Омытое солнце в полнеба раскинуло сверкающую всеми цветами радугу. Она красивой аркой, словно воздушный мост, перекинулась с одной стороны реки на другую.

В раннем детстве, когда я еще жил в деревне, мы, мальчишки, считали, что стоит только первому добежать до источника, из которого радуга пьет воду (в чем никто из нас не сомневался), обязательно на этом месте найдешь серебряную ложечку. И вот, когда на небе появлялась радуга, многочисленная наша ребячья ватага (разумеется, из наиболее смелых), шлепая босыми ногами по лужам, неслась к оврагу, где протекал ручей, наивно полагая, что радуга как раз и пьет воду из него. И всегда возвращались ни с чем.

Воспоминание об этом вызвало на моем лице улыбку. Заметив ее, Витя пожал плечами, открыл было рот, намереваясь о чем-то спросить меня. Но в это время зловещие тени фашистских стервятников закрыли солнце. Гул моторов заложил уши. Радуга, словно испугавшись, скрылась за набежавшее облако. Несколько солнечных лучиков упало из-за его темного края в Угру-реку, сверкнув алмазными искрами.

Мы тоже на время укрылись в зеленой чаще. Самолеты, кружась над нами, беспорядочно сбрасывали бомбы. Кружились до тех пор, пока небо не закрыла туча. И только тогда убрались.

Убитых у нас не было, лишь несколько человек получили легкие ранения. В воздухе еще держался гул бомбардировщиков, когда опять зашумел сильный дождь. Самое время было начинать переправу. Саперы к этому времени пригнали из ближайшей деревни несколько плоскодонок, на которых мы и начали переправляться.

Лодки крутило и захлестывало волнами. Набилось в них людей столько, что борта чуть выступали из воды.

А вода в Угре была очень холодная, хотя и после первого грома. Течение в реке было очень сильным, закручивалось в воронки с белыми гребешками. Струи дождя хлестали по поверхности, образуя крупные пузыри. Гремел гром, сверкали молнии.

Пришла и моя очередь переправляться. Рискуя свалиться в воду, с трудом забрался в качающуюся с боку на бок лодку. Только отплыли от берега - лодка накренилась и зачерпнула воды.

Шапками (летнего обмундирования у нас еще не было) начали вычерпывать из лодки воду. Все обошлось хорошо. Все переправились. А тут и дождь кончился. Вышло из-за тучи солнце, все ярко зазеленело и засверкало вокруг. На небе снова появилась радуга.

К нашему изумлению, на той стороне реки из леса выбежала испуганная корова. Подбежала к реке, остановилась, раздувая бока и поводя ушами. Успокоившись, спустилась к воде и стала пить. Несколько в стороне от нее, из зеленой чащи, стрелой выскочил десантник. Он торопился изо всех сил. На миг застыл на берегу, пораженный. Опоздал! Понял это, заметался на берегу, размахивая руками и что-то крича.

Шум реки заглушал его голос. Послать за ним лодку мы не могли. С пробитыми днищами они лежали на дне Угры. Заметив корову, десантник подошел осторожно к ней и погладил. О чем-то подумав, быстро разделся. Связал одежду и почему-то привязал ее к коровьему хвосту, когда надежнее было бы привязать к рогам. Затем с силой толкнул корову сзади. От неожиданности потеряв равновесие, она бултыхнулась в воду и закачалась на волнах, как пустая бочка. Десантник прыгнул следом. Уцепившись одной рукой за рога, другой подгребая, он направлял корову к берегу.

До берега добрались оба. Первым, в костюме Адама, с автоматом на.шее, выбрался, десантник, за ним его спасительница. Но увы… Одежда с хвоста исчезла, лишь сиротливо болталась завязка.

Новоявленный Адам рассмешил всех. Посмеявшись, собрали с миру по нитке и прикрыли его наготу.

Снова в путь. Шли скрытно, цепочкой. Всякие разговоры запрещались. В конце цепочки, верхом на коне, ехал генерал из армии Белова. С какой целью он ехал с нами, не знаю. Вороной красавец конь, с широкой грудью и стройными ногами, осторожно нес седока, словно человек, переступая через поваленные деревья.

Впереди показался просвет. Мы вышли на большую поляну. Здесь обнаружили следы недавнего боя: стреляные гильзы, пустые обоймы.

Цепочка остановилась. Из головы цепочки к генералу подошел подтянутый коренастый лейтенант. Встав по стойке «смирно», произнес:

- Товарищ генерал, разрешите обратиться!

- Обращайтесь!

- Обнаружен предатель. Разрешите приговор привести в исполнение?

Генерал на миг задумался, сурово посмотрел на лейтенанта и так же сурово произнес:

- Разрешаю один выстрел.

Наше движение возобновилось, когда в стороне от нас лесную тишину нарушил отрывистый пистолетный выстрел. Участь предателя была решена.

Над лесом в небе назойливо кружилась «рама». Враги были где-то близко. По радио получили приказ: идти к линии фронта с целью ее прорыва.

Западный фронт, как позднее выяснилось, отказался от ранее намеченной операции по захвату Вязьмы и перешел к обороне. Лишь на отдельных участках происходили ожесточенные бои.

Нас осталось слишком мало, чтобы мы могли продолжать боевые действия против регулярных гитлеровских войск, поэтому нам было приказано всеми оставшимися силами прорываться через фронт и выходить на Большую землю.

Наш десант вписал небольшую, но славную страничку в историю Отечественной войны. На своей шкуре фашисты испытали, что такое советский солдат-десантник. И мы, возможно, сделали бы больше, если бы все удалось довести до конца, как было задумано командованием. Но и то, что нами было сделано, заслуживает внимания. Благодаря действиям нашего десанта и гвардейцев Белова, гитлеровцы не получили зимней передышки и вынуждены были израсходовать на этом участке фронта свои резервы, предназначавшиеся для летнего наступления в сорок втором году.

Как писал позднее в своих воспоминаниях генерал-полковник Белов, против нас гитлеровцы вынуждены были ввести в действие одиннадцать дивизий. Сила немалая, и нелегко было против нее устоять, сковать боевыми действиями, лишить возможности маневра. И как нам ни было трудно, мы стояли и первыми наносили по фашистам удары.

Сколько раз во время наших атак, в темные ночи, слышал я панические крики гитлеровцев, когда в мороз выскакивали они из теплых изб на улицу и полураздетыми бежали, куда глаза глядят, спасая свои жизни. За все злодеяния, которые они творили, не было им от нас пощады. Ненависть врагов рождала еще большую нашу ненависть. Но это была справедливая ненависть. Не мы начали кровопролитие, и не нужна нам была ничья земля, кроме своей. За нее, за сестер и матерей бились мы с захватчиками. И когда кого-то настигала смерть в бою, падали на родную землю отяжелевшим телом, вытянув в последнем броске руки в сторону врага. Падали убитые, живые продолжали выполнять свой долг.

Бригада, получив приказ, двинулась в сторону фронта. Предстояло снова переправляться через Угру, но уже в другом месте. Приободрившись, мы прибавили ходу, строя планы относительно будущего. Но легче было сказать и подумать, чем сделать!

Первые же шаги начались с препятствий: большак преградил нам путь. Как будто и нехитрая вещь - перейти через дорогу, но так может показаться только не сведущему в военном деле человеку. Самую серьезную опасность таит в себе дорога, даже для одиночки, не говоря уже о войсковом соединении. И засады, и налеты авиации - всего можно ожидать на дорожной артерии войны.

Командование бригады, чтобы обезопасить себя от возможных неожиданностей, приняло меры. Нашему батальону было приказано организовать оборону участка дороги, по которому намечался переход.

От батальона нас осталось меньше ста человек. Разделившись поровну, по обе стороны от места перехода устроили завалы из деревьев. Перед завалами установили самодельные мины-фугасы из толовых шашек. Отрыли в неполный рост окопы и заняли оборону.

Я считал, что все эти приготовления - ненужный, напрасный труд. Но и половина десантников еще не прошла через большак, когда метрах в двухстах вывернулись из-за поворота, лязгая гусеницами, два фашистских танка. За ними шли три автомашины с гитлеровцами, для которых встреча с нами, видимо, была неожиданностью. Танки остановились, словно споткнувшись, а потом передний рванулся со всей скоростью на завал, рассчитывая протаранить его. Второй, наоборот, пополз, ведя огонь из орудия по нашим окопам. Для каждого из нас своя жизнь приобрела словно бы второстепенное значение. Некогда было думать о ней. Все так быстро произошло, что и испугаться-то, по-моему, никто из десантников не успел. Укрываясь за брустверы окопов, мы открыли огонь из пулеметов, автоматов и бронебоек.

Под заслоном нашего огня через большак шел и шел живой поток десантников.

Я стрелял по смотровым щелям танков, по перебегавшим гитлеровцам, не замечая летевшей в лицо влажной земли от ответных очередей фашистов и разрывов их снарядов. Грохот боя стоял такой, что нельзя было услышать ни одного слова команды.

Метров за пять до завала под гусеницами первого танка взорвалось сразу два фугаса. Танк конвульсивно дернулся и затих, уткнувшись пушкой в завал. И тут же раздался еще взрыв, где-то там, внутри стального ящика. Башня с пушкой, как ореховая скорлупа, отлетела метров на десять в сторону и, перевернувшись, вдавилась в землю. Дым и огонь столбом взметнулись вверх, охватив весь танк.

Тогда второй сошел с большака и медленно пополз на наши окопы. Под огнем наших пулеметов бежавшие за ним фрицы залегли, но продолжали вести сильный автоматный огонь. Лязгая гусеницами, облепленными землей, выбрасывая клубы синеватого газа из двух выхлопных труб, своей страшной тяжестью танк вдавил в землю, бессильное против его лобовой брони противотанковое ружье с расчетом и, покачиваясь, пополз к следующему окопу. Этот окоп был метров на десять впереди и чуть правее нашего. Двое десантников из третьего взвода, растерявшись, выпрыгнули из него и хотели убежать, но были тут же убиты.

Земля прогибалась под танком, его лязгающие гусеницы рвали и подминали молодую зеленую траву и наползали все ближе и ближе. В смертельной тоске заныло сердце. Огромным усилием воли разорвал я путы страха и, не спуская глаз с танка, нагнулся, чтобы взять противотанковую гранату со дна окопа. Гранаты на месте не было. Удивленный, вскинул глаза на своего друга. Повесив автомат на шею и держа в обеих руках по гранате, он стоял, пригнувшись над бруствером окопа, и неотрывно следил за танком. Жесткое, непреклонное выражение застыло на лице Виктора. Я не успел до конца осознать задуманного им, как он легко выпрыгнул из окопа и, опираясь на локти, пополз навстречу железной громадине.

- Назад? Куда, ты? - закричал я не своим голосом.

Пули вспарывали впереди и позади его землю, а он продолжал ползти. Достигнув окопа убитых десантников, Витя забрался в него и притаился. Десятки наших глаз напряженно наблюдали за ним, даже стрельба стихла. Приземистый и широкий танк, как оползень, надвигался всей глыбой на чернеющий окоп. Когда до танка оставалось метров пятнадцать, Виктор, оторвавшись от бруствера, метнул гранату. Она упала и взорвалась, не долетев.

В каком-то оцепенении я ждал развязки. Вот Виктор снова приподнялся и, размахнувшись, хотел бросить вторую гранату, но танк вдруг сделал рывок и наехал на окоп гусеницей. Пламя взорвавшейся гранаты вырвалось из-под нее. Лопнувшая цепь сползла с траков. Танк повернулся к нам боком на оставшейся гусенице и осел на окопе, остановился, белея крестом. Бронебойщики в два счета подожгли его. По броне танка заскользили извивы пламени, громадина вспыхнула, выбросив фонтан черного дыма и огня. Пламя захватило и окоп.

Ликующий крик десантников вывел меня из оцепенения. Не помня себя, выскочил я из окопа и побежал вперед, выкрикивая страшные ругательства.

Смутно помню, как бежал, стреляя по выпрыгивающим из танка фашистам. Вокруг что-то свистело, упругие струи воздуха касались лица, нарастая, раздавались крики десантников, пришедших к нам на помощь с той стороны перехода. Не приняв рукопашного боя, оставшиеся в живых фрицы бежали на последней автомашине, успевшей развернуться.

- Поджечь грузовики и быстро отходить! Не задерживаться! - неестественно громка в наступившей тишине раздалась команда комроты Чернова.

Два чувства владели мной: чувство гордости подвигом друга и чувство боли от ничем невосполнимой утраты. В числе последних я перешел большак. Перед тем оглянулся назад. Танк и машины продолжали гореть. Чадящие столбы дыма поднимались над ними. А где-то высоко-высоко в небе - звонче и звонче пел жаворонок…

След бригады затерялся в лесной чаще, так же, как среди многих других затерялся и безымянный большак, где на клочке земли оставил я частицу своей души, а в памяти - образ верного друга.

Виктору было 19 лет. И все эти недолгие годы, прожитые им, были подготовкой к смертельной схватке с врагом, к этому решающему дню.

Воспитанный партией и комсомолом на примерах беззаветной преданности делу революции молодежи двадцатых годов, Смирнов Виктор Павлович мужественно и достойно встретил и прожил в борьбе последний день своей жизни. Он до конца исполнил свой солдатский долг. Его горячее и отважное сердце сгорело вместе с комсомольским билетом и пеплом смешалось с землей. И может быть, щепотка этой земли лежит сейчас у Кремлевской стены, где горит Вечный огонь - символ славы и доблести советского воина.

В бою у дороги погибли и наш комвзвода Цветков, и сержант Андрюша. Снаряд танкового орудия угодил прямо в их окоп.

По лесу я шел, словно в бреду, не замечая страстного пения птиц, запахов трав, смолистых сосен и елей. Меня не оставляли думы о Вите, о его гибели в то время, когда до Большой земли оставался один шаг! Из четырех друзей только я оставался еще в живых.

Тяжело переживал я и гибель лейтенанта Цветкова (очередное звание ему присвоили перед первомайским праздником).

Рано утром вышли к берегу Угры. Не по годам суровые лица, одежда, прожженная у костров и иссеченная осколками, оружие всевозможных систем все говорило о нелегком боевом пути бригады. Но и трудности, и лишения не стерли с лиц десантников отчаянной решимости любой ценой пробиться к своим.

Усталый и измученный ночным переходом, я прилег на высоком берегу. Подставив лицо под лучи утреннего майского солнца, ожидал очереди на переправу. К берегу стеной подступал лес. Вдали еле слышно закуковала кукушка и смолкла, прерванная пулеметной очередью. Где-то там, за лесом, были враги. Они шли за нами по пятам.

Саперы бригады успели к нашему приходу навести через реку переправу из связанных попарно бревен. По этому ненадежному мосту беспрерывной цепочкой шли десантники. Под их тяжестью мост прогибался огромной змеей, и вода захлестывала ноги. Не вызывала у меня доверия эта переправа. Когда на берегу нас осталось не больше сотни, вдруг раздались крики: «Мост разорвало!..»

Вскочив на ноги, смотрел я на уплывающие бревна.

- Эх вы, не могли покрепче связать, - без сердца, не осознав еще до конца трагичности случившегося, укорил я про себя саперов.

Между тем враги не дремали. В небе повисла «рама», и все ближе и ближе раздавались пулеметные очереди, рвались фашистские снаряды-ревуны.

С нашей группой на этой стороне остался незнакомый мне лейтенант. Он и взял над нами командование. Нелегким делом было для него найти наиболее разумное решение и вывести нас из-под удара. С минуты на минуту мы могли оказаться в мешке: с одной стороны река, с другой - гитлеровцы.

Из леса нас легко было расстрелять из пулеметов, поэтому наводить переправу под обстрелом и вступать с фашистами в бой не имело смысла. Пошли вниз по берегу Угры, рассчитывая переправиться через нее в другом, более подходящем месте. Еще теплилась надежда встретиться со своими.

Шли остаток дня и всю ночь. По пути к нам присоединились человек двадцать из армии Белова. Порой мы так близко проходили около фашистов, что слышали их голоса.

Рассвело. От реки поднимался сырой туман. Непроницаемая тишина стояла на дымящейся туманом реке, в заливчиках и рукавах, в затопленных и поседевших от росы лугах. Даже коростели, неуемные крикуны и горлопаны, и те умолкли на какое-то время.

В одном месте, где река разделялась островком на два рукава, решили мы переправиться.

Человек пятьдесят спустились к реке. Быстрая стремнина неслась мимо и словно надвое делила мир. На этой стороне он был для меня наполнен опасностями и врагами, на другой стороне он тоже был не мед, но я считал его вроде бы своим. Где-то там находились наши десантники, от которых меня оторвали, как от корня,.

Спустившись к реке, начал я раздеваться вместе со всеми, чтобы перебросить одежду через протоку. Одетым переправляться было опасно. Как всегда, неожиданно, из тумана раздался треск пулемета. Пули огненными стрелами пронзали туман и проносились над нашими головами. Раздевшиеся прыгнули в протоку, переплыли ее и скрылись в лесу. Я был полураздетым. Куртку, сапоги и гимнастерку снял, а брюки только с одной ноги. Фрицы палят, а я, как журавль, прыгаю на одной ноге.

Наконец снял злополучную штанину. Сапоги, брюки и гимнастерку перебросил через протоку. Думал, что и куртку переброшу, но силенок не хватило. Она уплыла по течению. Схватив винтовку, раскрутил ее над головой и со всей силой, какая еще у меня была, бросил через протоку. Не долетев несколько метров до берега, винтовка со всплеском скрылась в мутной воде Угры.

Сожалеть было некогда - прыгнул в воду. Словно огнем обожгло тело.

Задыхаясь и коченея от холода, когда уже судороги начали сводить ноги, прибился к какой-то коряге. С трудом выбрался на берег. Все так же бил пулемет и сверкали в тумане трассирующие пули.

Под их свист собрал в охапку одежду и побежал через островок ко второй протоке. Она была меньше и забита плавучим хламом. Через нее перебрался сравнительно легко. Дрожа от холода, остановился на опушке леса. Стрельба прекратилась. На душе было смятенно. Чувство обреченности навалилось и гнуло к земле, словно хотело раздавить.

Беду за бедой обрушивала на меня судьба, как будто задалась целью до конца испытать, на что я еще способен, осталась ли во мне солдатская сила.

За несколько минут прошла передо мной вся моя короткая жизнь десантника, со дня первого прыжка и до этого проклятого часа. Глаза погибших друзей словно бы с немым укором глянули на меня из тьмы. Они, казалось, упрекали меня в минутной моей слабости. Оглушенный случившимся, я никак не мог осмыслить, почему все так произошло.

Просвистела мина и разорвалась в лесу, метрах в тридцати, за ней еще одна.

- Вот кто во всем виноват! - подумал я со злобой о фашистах и, не стесняясь в выражениях, сыпал в их сторону пятиэтажные проклятия.

Командование бригады по-своему поступило правильно: лучше потерять сотню человек, чем всех. Поэтому-то и не задерживалась для восстановления моста бригада. Выполняя приказ Ставки, она без остановки шла только вперед, на Большую землю, чтобы потом, набравшись сил, снова нанести удар по вражеским тылам.

Но случилось то, о чем я не мыслил, никогда. Порвалась ниточка, связывавшая меня с десантниками-побратимами, с кем делил и радость побед, и горе утрат. Теперь же я для всех пропал без вести.

Остался один-одинешенек, сам себе командир и начальник штаба, не имея никакого представления, где нахожусь, где проходит линия фронта. Мучила и терзала мою совесть потеря оружия. Утопил, не сберег винтовку, без которой ты не солдат, а живая мишень для врага…

А жизнь между тем продолжалась. Пробежал по верхушкам деревьев свежий утренник, где-то затенькала теньковка. С криком, словно бы спрашивая: «Чьи-вы… чьи-вы…» - пролетела надо мной стайка чибисов. Со стороны Угры самозабвенно запели соловьи: о счастье жить и любить, о солнце, о весне. В разнообразном хоре певцов как будто слышались и флейты, и свирели, и скрипки. Из всего хора особенно выделялся один соловей. Он начинал с тихих и нежных нот, потом вдруг неожиданно брал высокое колено и, захлебнувшись, заливался страстной трелью. Сделав мимолетный перехват, он снова брал высокую ноту, рассыпал ее бисером и, подхлестывая один звук другим, задыхался в неописуемой истоме.

Отчаяние тисками сжимало мое горло и не давало вздохнуть, а тут - соловьи!..

Хриплый смех, больше похожий на стон, вырвался из моей груди, когда я подумал о себе и о соловьях.

Словно решив, окончательно добить меня, соловей-солист по-разбойничьи заскрежетал, задробил, защелкал и пустил такую трель, что по мне словно ток прошел.

Я готов был дико захохотать, когда снова, заглушая все, вспыхнула стихнувшая было стрельба. Знакомые и привычные звуки отрезвляюще подействовали на меня. Я быстро оделся и пошел в глубину леса. За деревьями, впереди, хрустнула ветка. На полянке появился такой же, как и я, солдат. И так же легко одетый. Таких красивых парней я в жизни еще не видел. На полголовы был он выше меня ростом, белокур. Аккуратный нос с не-большой горбинкой и черные брови. Большие, синие, продолговатые глаза смотрели немного устало, но упрямо и решительно.

Я поднялся из-за ели. Незнакомец обрадованно повернул ко мне. Поздоровались.

- Куда путь держишь?

- Своих догоняю.

- Догонишь их теперь… Сам-то откуда?

- Ивановский.

- А я москвич. Ваших ивацовцев много в нашем батальоне служило.

- В каком?

- В третьем. Везет мне на вас, - усмехнулся он.

Я повеселел. Ну, думаю, с таким парнем не пропадешь.

- Десантников нам теперь не догнать, это ясно, - развивал он свою мысль, - надо самим через фронт пробиваться. Авось перемахнем!

- Без карты и компаса?

- А что же тут такого? Ноги есть, и восток знаем где. Из леса нужно выбраться и постараться у деревенских жителей разузнать обо всем.

О чем-то вдруг вспомнив, он с испуганным лицом схватился за один, потом за другой карман гимнастерки и, заулыбавшись, выдохнул облегченно - тут!

- Аж сердце в пятки ушло… думал, комсомольский потерял.

Я тоже схватился за свой карман. Билет был на месте.

- Чтоб тебе пусто было! Сам до смерти перепугался и меня чуть с ума не свел, - вырвалось у меня.

- Ничего, переживешь! - без обиды ответил десантник, опускаясь на колени к небольшому лесному родничку. Напившись холодной воды, настоянной на прошлогодней хвое и листьях, мы зашагали по лесу.

Вокруг бушевала весна… Пахло свежей зеленью, звон стоял от посвистов, криков и пения птиц, а радости от всего этого я не испытывал. Сердце-вещун ныло и томилось в груди, словно камень кто на него положил. Иногда казалось мне, как будто тень какая, воровато прячась за деревьями, нет-нет да и скользнет за нами.

Не прошли мы по лесу и километра, как натолкнулись на группу конников Белова, вооруженных карабинами и шашками. Человек десять. Они несли на самодельных- носилках покрытого шинелью товарища. Пот крупными каплями выступал на его лице и лбу, обмотанном окровавленным бинтом. Пряди русых волос были мокрые от пота. В беспамятстве он приподнимался то и дело на носилках и, безумно поводя глазами, хрипло выкрикивал:

«Эскадрон, шашки наголо!»

Суровы были лица солдат, глухо шумел лес, назойливо пищали комары. Солдаты ни о чем нас не расспрашивали.

- На засаду нарвались. Насилу отбились. Троих потеряли, а командира вот ранило.

- Куда же вы теперь с ним?

- Думаем где-нибудь в деревне оставить - может, кто и выходит.

Посидев, они поднялись. Четверо взяли носилки на плечи, и все молча скрылись среди деревьев. Мы пошли своим путем-дорогой.

Прошло совсем немного времени, когда со стороны, куда ушли беловцы, застучали винтовочные выстрелы, коротко прострочил пулемет, грохнул взрыв. Под порывами ветра тревожно зашелестела листвой горькая осина. Мы не могли прийти на помощь ушедшим. У нас не было оружия. Скверная это штука - чувствовать себя кроликом перед лицом ежесекундной опасности.

Впереди, справа и слева (по нашему предположению, на опушках), застрочили пулеметы и автоматы. Участок леса, где мы находились, был блокирован немцами. Соваться в лес они боялись. Но проходя по опушкам или по лесным дорогам, открывали пальбу во все стороны. Лес таинственно и настороженно молчал. Жуткая тишина леса действовала на фрицев сильнее, чем наша стрельба.

- Ты посиди пока здесь, на полянке, а я поразведаю, что там, - сказал москвич (имени его я так и не удосужился узнать).

- Заламывай ветки, на всякий случай, чтобы потом не растеряться! - крикнул я ему вдогонку.

Через полчаса после его ухода застрочил, словно дог залаял, крупнокалиберный пулемет. Дрогнуло что-то у меня в груди. Осторожно пошел вперед, ориентируясь по заломанным веткам. Куковала кукушка, предсказывая кому-то долгий век. «Много сулишь, - упрекнул я бездомную пророчицу, - а век-то, оказывается, короче твоего клюва».

Под большим можжевеловым кустом со срезанной верхушкой он лежал возле муравейника лицом вниз, откинув в сторону руку, другой судорожно сжимал пучок травы. На гимнастерке, пониже лопаток, чернели рваные кровяные раны, облепленные муравьями. Я нагнулся над ним.

- Ду-ду-ду… - в ту же секунду снова залаял пулемет. Огненный смерч пронесся надо мной. Я упал на землю рядом с убитым. Даже мертвый, он позвал меня наклониться и этим спас меня. Муравьи набросились, впивались в руки, лицо и шею. Переждал огонь, встал, отряхнул муравьев, взял под мышки еще не остывшее тело и отнес от муравейника метров на тридцать в сторону. Положил под куст, сложил на груди руки. В полуоткрытых, с холодной синью глазах москвича, как на негативе, запечатлелось мечтательно-задумчивое выражение. Перед смертью вспомнил он, видимо, о чем-то хорошем. О родной Москве? Или о скорой встрече с любимой? То были мои мысли. О чем думал он, навсегда ушло с ним.

- Прощай! - прошептал я и вдруг заметил под тем же кустом оставленную, может быть, после другого убитого, прикрытую хворостом винтовку. Дважды сказав спасибо москвичу, я взглянул на него еще раз и пошел прочь.

Гулко застучал пулемет, будто почуяв, что добыча ускользает от него. «Цок, цок»,- целовали пули деревья. Я шел без дум и мыслей. Все душевные силы, казалось, были исчерпаны. Тупое, мертвящее равнодушие сковало волю. Усталость и безразличие овладели мной.

Мое положение оставалось неопределенным: один, полураздетый, в незнакомом лесу, блокированном к тому же гитлеровцами…

Опять закуковала неугомонная кукушка.

К вечеру как-то сразу потемнело. Собиралась гроза. Рано зачастили они в этом году. Словно в испуге, гнулись и скрипели под порывами ветра деревья. Ослепительная молния как будто расколола небо надвое, и хлынул дождь. Не замечая хлещущих струй, я все шел и шел, стараясь уйти как можно дальше от того места, где под кустом остался мой недавний товарищ.

Гроза отгремела, и ночь опустилась на землю. Выбрав местечко посуше, под густой елью, устроился на ночлег. От холода и сырости словно мурашки ползали по телу. Гибель москвича не выходила у меня из головы, наводила на мысль о возможности собственной такой же участи. Временами впадал в полузабытье, в полусон. И тогда в моем затуманенном воображении возникал образ матери, и словно бы чудился ее тихий, но силы душевной исполненный голос: «Крепись, сынок, не падай духом!..» Вздрогнув, открывал глаза, но из темноты, обступавшей меня, не доносилось ни звука, только ветер шумел в кронах деревьев.

Под утро совсем закоченел. Едва появились первые проблески рассвета и первые лучи солнца, отражаясь алмазными вспышками, засверкали на глянцевой от дождя листве деревьев, я выбрался из-под ели. Немного размявшись, принялся гоняться за солнечными зайчиками, подставлял под их живительное тепло спину, руки, лицо. Когда отошел и отогрелся немного, затянул потуже поясной ремень и зашагал на восход.

Только на вторые сутки, после многих попыток, мне удалось проскользнуть между пулеметами, установленными по опушкам. Примерно на полпути к другому лесу протекала неширокая речка и проходил большак. Буксуя по нему, с небольшими интервалами, двигались машины гитлеровцев. Передвигаясь от куста к кусту, от дерева к дереву, где перебежками, где ползком, добрался До берега речки. Он густа порос ивняком, черемухой и высокой травой. Я выбрал среди кустов небольшую поляну и с нее стал наблюдать за большаком. Нужно было выбрать момент, когда поток машин поредеет, чтобы за один раз перескочить через реку и большак.

Впереди, со стороны большака, загремели выстрелы. Кто-то, как я, видимо, тоже хотел попасть в тот лес.

Спину припекало солнце. От черемухи дурманяще пахло. И опять словно, приоткрылся занавес в прошлое. Сколько натерпелся я в детстве из-за этой черемухи от матери и сварливых соседок, не выскажешь! Всему виновницей была девчонка (из дома напротив) и ее удивительно красивые оранжево-золотистые глаза. Девчонка, на нашу мальчишескую беду, любила черемуху. Мы, соперничая друг с другом, старались вовсю, принося ей целые охапки душистых веток. Ремень гулял по нашим спинам…

Выждав момент, когда на большаке затих натужный гул моторов, я вошел в речку и по грудь перешел ее вброд. Вышел на другой берег и, не задерживаясь, перескочил большак. Остаток пути до леса преодолел форсированным маршем.

Этот лес тоже оказался блокированным. Несколько суток я не мог из него выбраться, то и дело нарываясь на пулеметный и автоматный огонь фашистов. Питался липовыми листьями. Опух от комариных укусов. Терпения больше не было. Ночью я пошел напропалую.

- У-у…ха-ха! - дико неслось по лесу. Лесное страшилище, филин, бесшумно пролетел над головой. Я упрямо шел, пробираясь через заросли, не соблюдая никакой осторожности, пока не вышел на опушку. Пулеметы молчали. Видимо, фрицы сняли блокаду и ушли с того места. Мне везло.

Вдоль лесной опушки тянулась проселочная дорога. Снова я весь обратился в слух, надеясь услышать шаги, но по-прежнему было тихо. Вблизи дороги выделялись неясные очертания какого-то строения. Направился к нему. Сарай. Вошел. В сарае стоял сруб (как я догадался - сушилка). По углу залез на ее чердак, нащупал кем-то брошенную десантскую куртку, укрылся ею и забылся в полудреме.

Меня разбудил свежий ветерок, который продувал со всех сторон худую крышу. Усталость и нервное напряжение все еще давали себя знать. Пересилив тяжесть, встал и осмотрел сквозь щели местность. Километрах в полутора и немного слева от сарая виднелась деревня, окруженная незасеянными полями. Среди полей, на половине расстояния до деревни, стоял хуторок. Сзади и справа от меня был лес, из которого я вышел ночью.

Утро выдалось солнечное. Зеленая трава стлалась возле сарая. Из леса доносились журчащие звуки токующих тетеревов.

Тяжело вздохнув, слез с чердака. В углу сарая, под соломой, нашел с десяток сырых картофелин, съел несколько штук. Положив оставшуюся картошку в карман, вышел и, не заметив ничего подозрительного, направился к хуторку. Там, спрятавшись за куст бузины, некоторое время наблюдал. На усадьбе было три строения: наполовину сгоревший дом, сохранившийся амбар и погреб с голыми стропилами сруба и сорванной дверью.

Никого в хуторе не было. В пустых закромах амбара, отполированных зерном, к моему сожалению, не нашлось ни единого зернышка.

В деревню лучше было заглянуть вечером, чтобы избежать нежелательных встреч. На крышке погреба была солома, и я решил переждать здесь.

Перед заходом солнца по большаку повалили гитлеровцы. Двигались танки, артиллерия, обозы. Я бездумно, не отдавая себе отчета, изготовился было к стрельбе. И когда уже собрался открыть беглый огонь, сбоку погребка, со стороны проселочной дороги, раздался натужный рев моторов. Две крытые машины двигались в мою сторону. Мне ничего не оставалось, как спуститься в погреб. Со стороны он не вызывал надежды на «поживу», поэтому я рассчитывал на то, что машины проедут мимо. К моему ужасу, машины свернули к боковой стенке сруба и остановились. Из них выпрыгнули немцы, громко смеясь и разговаривая. Их было около десятка. Стоило любопытному фрицу заглянуть в погреб, и он бы обнаружил меня. Одной гранаты хватило бы на все. Я затаился в углу, не спуская глаз с лаза, держа палец на спусковом крючке винтовки. Немцы затихли, ушли в амбар. Около машины остался часовой.

В какой-то миг скрип амбарной двери заставил меня вздрогнуть. Я до боли в пальцах сжал винтовку. «Хоть один да будет мой, прежде чем все кончится», - подумал я со злым ожесточением и навел ствол винтовки на светлый квадрат лаза. Нервы были натянуты, как струны. У дверцы сруба зашуршала солома и послышался негромкий разговор. «Смена часового», - догадался я. Несколько раз наверху что-то щелкнуло, и на дно погреба упала смятая пачка из-под сигарет. Голоса смолкли.

Ночь наступила, а я ничего не мог придумать. Часовой ходил взад и вперед около машин и погреба. С одного выстрела я мо: не попасть в него, а как бы стали развиваться события после этого, угадать было трудно. Осторожно поднялся по лесенке и, чуть приподняв голову, выглянул из лаза. В проем сорванной двери увидел силуэт часового с автоматом. Он шел от меня к машинам. За его спиной я бесшумно вылез из погреба, пролез между стропилами через стенку сруба и спрыгнул на землю. Присев на корточки, прислушался. Затем, сделав несколько прыжков, исчез в темноте.

Пошел в деревню. Еще накануне, как узнал я потом, здесь стояла немецкая часть. Решившись, я постучал в окно второй избы. На мой стук вышел здоровенный детина. Открыв дверь и увидев меня (слегка начало светать), он заметно испугался. Заикаясь, спросил: «Ты партизан?»

- Нет. Я десантник.

- Уходи скорее, а то немцы узнают и меня расстреляют, - пролепетал он.

- Дай немного хлеба и спичек! - попросил я.

- Уходи! - твердил он.

Ах ты, думаю, прихвостень фашистский (честный человек так не мог поступить), ладно же, я с тобой по-другому!

Подождав за углом, пока хозяин уляжется, через сенное оконце открыл дверь и вошел в сени. Я не сомневался в правоте моих действий. Мне надо было жить и бороться. И не только за себя. В сенях стояли мешки с зерном, не иначе как награбленным. Я обнаружил в ларе две кринки молока и полкаравая хлеба.

Уже заметно рассвело, когда я вышел из деревни. . В километре от нее, у самого леса, заметил развалины одинокого дома. К нему и направился. От дома осталась одна торцевая и одна боковая стены, в каждой по двери. Крыша съехала набекрень и опиралась одной стороной на стены, а другой - на землю. Рядом с домом был родник. Сухой дранки для костра сколько угодно. Через щели в дверях - круговой обзор. Этот «уголок» мне приглянулся. Соорудил подобие шалаша из потолочных досок и заснул мертвым сном предельно уставшего человека.

Проснулся около полудня. С востока доносились раскаты орудийной канонады. Воспрянул духом, окинул взглядом вокруг. Взгляд задержался на развороченной печке в противоположном углу.

«Хорошо бы развести костер», - подумал я, вспомнив о картошке. Перебрал в памяти все прочитанные в книгах способы добычи огня, пока не остановился на трении. Нашел два обломка доски и с усердием принялся за дело. От усилий сам чуть не вспыхнул, а доски не загорались. Устал, занозил руку, а толку никакого. Плюнул с досады и зашвырнул обломки. Потом-то я обзавелся огнем - в одном из покинутых домов деревни нашел полкоробки спичек.

Воздух звенел от песен жаворонков. Сверкала зелень молодой березовой рощи, полуостровом вклинившейся в простор полей. Иногда поблизости, в кустах, охотилась на мышей лиса, не обращая на меня внимания, понимала плутовка, что не до нее. Но эта идиллия была обманчивой. Она в любую минуту, я это не забывал никогда, могла быть нарушена треском выстрелов.

С востока все глуше доносился отдаленный грохот канонады. Это тревожило. Я понимал: фронт не приближается, а отходит дальше на восток. Всеми помыслами я был там, со своими, и тем мучительнее была действительность. Вынужденное бездействие угнетало меня и терзало душу. И как же я был обрадован, когда мне представился случай вновь ощутить в себе силу солдата.

На второй день своей робинзоновой жизни, рано утром, проснулся от крика журавлей. Выбравшись из шалаша, вышел на улицу. Высоко в голубеющем небе, над крышей хуторка, большим клином летели на северо-восток журавли. Подняв голову, я долго смотрел им вслед, слушая их призывный, за сердце хватающий крик. И когда косяк скрылся вдали и последнее «курлы-курлы» растаяло в воздухе, краем глаза заметил на границе поля, метрах в трехстах, корову и двоих в серо-зеленых шинелях, с винтовками.

- Враги!

Пригнувшись, прошмыгнул через полураскрытую дверь в свое убежище. В щель между бревен стал наблюдать. О чем-то беседуя, фрицы вели привязанную веревкой за рога корову. Один был ростом повыше, другой пониже. Тот, что повыше, жестикулируя, размахивал руками и смеялся над чем-то. Шли враги-грабители. По своей ли, по чужой ли воле они шли, суть дела не менялась, Их, убийц, никто не просил приходить на нашу землю.

Положив ствол винтовки на край бревна, взял на мушку того, который был повыше. Он шел крайним ко мне. Прицелившись чуть пониже его левой лопатки, спустил курок. Изогнувшись, фриц упал на спину. Передернув затвор, я взял на прицел второго, но спустить курок не успел. Опомнившись, озираясь на лес и по-заячьи петляя, фашист пустился бежать. Я выстрелил в него, но промахнулся. Поднажав, фриц в мгновение ока скрылся в березовом леске.

- Упустил, мазила! - досадовал я, сожалея, что грабителю удалось удрать.

Оставшаяся на дороге корова помычала, потом повернулась и неторопливо пошла обратно.

Примерно через час-два со стороны, куда убежал помилованный моей пулей гитлеровец, появилось человек пятнадцать фашистов. Я счел за лучшее не стрелять. Они долго стояли около места, где упал первый фриц, что-то обсуждая и показывая на лес. На мое убежище, где я находился, никто из них не обратил внимания. Постреляли по опушке из автоматов - да с тем и ушли, захватив с собой труп убитого. Только позднее я понял, как был неосмотрителен, не уйдя на время в лес. Вздумай гитлеровцы проверить развалины, где я укрывался, неизвестно, как бы все обернулось для меня. Опыта одиночной войны мне еще не хватало, а подсказать было некому.

По ночам я иногда спал, а иногда наведывался в деревню (она называлась Песочная), к хозяину, так неласково меня встретившему. В дворовой его пристройке я обнаружил кучу картошки, которой он, видимо, кормил многочисленную скотину: корову, лошадь, овец. Вся эта живность находилась тут же, за загородками. Была у меня мыслишка: перед тем как уйти, пустить все хозяйство этого новоиспеченного кулака на ветер, но пожалел скотину.

С детства осталась у меня любовь к домашним животным. Поэтому я не мог обречь их на мучительную гибель в огне. С Буренкой, на редкость доверчивой и красивой коровой, мы нашли «общий язык». Я ее угощал картошкой, а она меня парным молоком.

На третий день надумал сходить в соседнюю деревню, которая километрах в четырех была видна на горизонте. Вышел рано утром, захватив с собой все имущество,- на всякий случай, если встречу кого-либо из своих и не вернусь назад.

По холодку дошел быстро. Возле деревни мне бросился в глаза свеженасыпанный холмик могилы. Со стороны заросшего вишневой порослью садика подошел к невзрачной на вид избушке, стоявшей на отшибе. Знать, давно осталась она без радетельного главы семьи. Легонько постучал в окно. Его открыла…

- Тамара! - радостно вскрикнул я и осекся на полуслове.

Из окна на меня смотрела девушка, очень похожая на Тамару. В простеньком ситцевом платье, с русой косой, ниспадавшей на девичью грудь.

- Солдатик, заходи в дом! - певуче пригласила она. Я вошел. В доме было чисто прибрано. Тканые дорожки застилали пол. В переднем углу стоял комод с вышитыми салфеточками. Посредине стол, покрытый клеенкой, и несколько табуреток.

- Хлопчик, садись, поешь! - обратилась ко мне пожилая женщина, наверное, мать девушки.

Я не заставил себя упрашивать.

- Лида, собери на стол! - сказала она ей.

Та одела передничек и загремела ухватом у печки, потом принесла миску дымящихся щей из щавеля и кусок хлеба, похожего на глину ( я уже знал, что такой хлеб пекут пополам с перетертыми головками клевера).

- Прости, сынок! Больше у нас ничего нет, все немец забрал, - оправдывалась женщина.

- Далеко они отсюда?

- На Хватовом заводе, в восьми километрах. Бывают и у нас наездами. -Вздохнув, спросила: - Куда сам-то пробираешься?

- К фронту.

- У меня сын, вот такой же, как ты, где-то воюет. Как ушел - словно в воду канул. Может быть, давно уже и в живых нет, и могилки теперь не сыщешь.

- Не горюйте, мамаша! Сын героем вернется, фашисту все равно скоро будет капут, - с наигранным пафосом сказал я ей в утешение.

- Дай-то бог, - перекрестилась она.

Расправившись с незатейливым завтраком, я поднялся из-за стола.

- Спасибо за хлеб-соль, - поблагодарил я женщин.

- Не стоит благодарности, - сказали они в ответ.

Легкий румянец выступил на. щеках девушки. Снова на миг показалось, что передо мной Тамара. Мне так хотелось приласкать и ободрить девушку, но я боялся причинить ей своим непрошеным вниманием еще большую душевную боль/

Перед тем как мне уйти, она предупредила:

- Поостерегайтесь, солдатик, полицаи, как звери, по деревням рыщут, вас ловят. Два дня назад вот так же, как ты, пришли к нам в деревню двое бойцов, отец с сыном, наверное: уж очень похожи были.- И рассказала грустную историю.

Застигнутые в селе конным отрядом предателей, воины укрылись в сарае, на околице, где и приняли свой последний бой. Немало выродков полегло от их метких пуль. Когда кончились патроны, красноармейцы вышли из сарая и с винтовками наперевес пошли в рукопашную: шаг в шаг, плечом к плечу. Шакальей стаей набросились на них продавшие честь и совесть изменники… Жители деревни похоронили героев здесь же, под высокой ветлой, на околице, в той самой могиле, которую я видел. Никто не знал ни имен, ни фамилий погибших. Документов при них не оказалось.

Предатели не ушли от расплаты и получили свое. Через несколько дней, под вечер, когда ехали по большаку с очередной облавы, все они были срезаны автоматными очередями из придорожных кустов. Об этом я узнал несколькими днями позднее.

Встреча с доброй женщиной и девушкой растревожила меня. Вспомнил дом, мать, братьев. Грустно стало на душе. А тут еще подуло из мокрого угла, небо заволокли тучи, и пошел мелкий сеющий дождь. Пока добрался до «дому», весь вымок.

* * *

Силы мои понемногу окрепли, и я чувствовал себя способным отправиться в путь, к линии фронта. В дорогу, тем более неблизкую, нужно было взять хотя бы немного хлеба. Я снова пошел в ту же деревню, в которой был накануне. Называлась она Калиновка. Пришел я в нее с другого конца, и не сразу в деревню. Из осторожности сначала зашел в большой колхозный сарай (недалеко от леса он стоял). В нем, к моему немалому удивлению, квохча от удовольствия, усердно копошились три курицы и петух. Петушишко такой невзрачный, с выдерганными из хвоста перьями. Вот, думаю, курятина сама в руки идет. Но петушок был не промах, и к тому же хитрый. Глянув на меня своим красным оком, он сразу разгадал мой коварный замысел. Что-то кукарекнул, и не успел я глазами моргнуть, как куры были уже за воротами. Петух, выпятив грудь, по-рыцарски покинул сарай послед-ним. Перед этим еще раз глянул на меня, как бы спрашивая: «Ну что, не вышло?» Мне оставалось только согласиться с ним. Непонятно, откуда они взялись? И почему до сих пор их не съели фрицы?

Посмотрев через ворота в сторону деревни, я увидел трех человек, шедших по дороге к сараю.

Впереди шла девушка, за ней двое мужчин в штатском, с винтовками. Я прильнул глазами к щели между бревнами. Дорога от меня проходила метрах в тридцати. Когда все трое поравнялись с сараем, я вздрогнул от неожиданности, и сердце у меня упало. Два здоровых верзилы, слегка покачиваясь, вели Лиду. Избитая, в изорванном платье, она шла с завязанными за спиной руками. На руках конвоиров белели повязки полицаев.

Мне мельком приходилось слышать, что эти «господа» начали кое-где появляться. Теперь воочию я. увидел их. Меня так и затрясло всего от злости, когда я понял, что к чему. Ну, думаю, волчье отродье, от фашистов не вздохнуть, а тут еще и вас черт сунул!

Изготовился к стрельбе с упора. Чтобы пуля случайно не попала в девушку, если промахнусь, взял на мушку затылок полицая с бычьей шеей. Он шел немного в стороне от Лиды. Прицелившись, выстрелил и тут же передернул затвор, готовясь выстрелить во второго полицая. Словно споткнувшись, первый медленно оседал на подгибающихся ногах. Второй, как ужаленный, отпрыгнул в сторону, срывая с плеча винтовку. По-хищному изогнувшись, он с перекошенным от злобы и страха лицом повернулся к сараю. Целясь в живот, я выстрелил в него. Взвыв, он выронил винтовку и грохнулся на дорогу.

Выбежав из сарая, я подошел к девушке. Бледная и испуганная, она растерянно стояла, не понимая, что происходит. Увидев меня, широко раскрыла глаза и с криком: «Солдатик, родненький!» - бросилась ко мне и упала бы, не поддержи я ее. Обессиленно опустившись на землю, она горько заплакала.

- Успокойся, не плачь! В лес нужно уходить, пока немцы не появились, - говорил я ей, пытаясь распутать узел веревки на ее руках.

Перед тем как скрыться в лесных зарослях, я оглянулся. На крышу сарая, в котором я прятался, с карканьем садились вороны, слетались на падаль,

Плача и всхлипывая, Лида рассказала мне о горе, постигшем ее. Как я понял, кто-то донес на них с матерью, что они помогают партизанам. Пришли полицаи, те самые, которых я застрелил, убили мать, подожгли избу, а ее повели в комендатуру.

- Если бы не ты, я не знаю, что бы со мной было, - закончила Лида и заплакала сильнее прежнего.

Солнце начало садиться за верхушки высоких сосен и елей.

- Солдатик, проводи меня до деревни Петушки, тетка у меня там живет, - попросила Лида, утирая слезы.

В этой деревне мне приходилось бывать. Километров восемь до нее было.

Солнце уже закатилось, когда мы дошли. Всю дорогу девушка молчала. Нелегко ей, бедной, было. Выглядела она постаревшей сразу на несколько лет.

Я довел девушку до огорода ее тетки (возле самого леса он был).

- Прощай, солдатик, спасибо тебе за все, - сказала она дрогнувшим голосом и, поклонившись мне, медленно пошла к дому. Потом повернулась снова и окрепшим голосом сказала: «Попомнят меня полицаи и фашисты!..»

Сумерки опустились на лес, на притихшие поля, заросшие конским щавелем и сурепкой. Проклятая война наложила на все зловещую печать запустения. Глухо и отдаленно на востоке рокотали орудия. Я шел не торопясь, никто не ждал меня.

Ночь застала одинокого недалеко от деревни Зиновьево, километрах еще в двух от «дома». Безмолвие ночи нарушалось редкими выстрелами - то отдаленными, то совсем близкими. И когда становилось тихо, яснее и ощутимее чувствовалась опасность и тревога: все кругом словно выжидало чего-то.

- Подь-полоть, подь-полоть, - кричали перепела. Милое детство глянуло на меня из далекого прошлого. Вспомнил, как я деревенским мальчишкой вместе со своими сверстниками пас в ночном лошадей. Нас вот так же окружала ночь с приглушенными шорохами и криками перепелов. Испуганными воробьишками мы жались друг к другу, поближе к деду Акиму, старшему над нами. Зарницы озаряли небо.

- Хлебозор поля «зрит», зерно наливает, - говорил дед.

- Дедушка Аким, а перепела о чем кричат? - спрашивали мы.

- Время пшеницу вам от кукля пропалывать пришло, вот они и кричат: «Полоть пора, полоть пора»,- отвечал нам хитрый дед. Мы наивно верили ему.

- Подь-полоть, подь-полоть, - у самых ног закричал перепел.

Я ускорил шаги. Шел, настороженный, по заросшему травою проселку, держа винтовку в боевой готовности.

Слух уловил скорбный плач. Слушая, остановился. Плач доносился из деревни. Плакала женщина. Так плачут только матери при большом горе.

Во время облавы гитлеровцами был схвачен здесь боец из армии Белова. В отместку фашисты забрали всех попавшихся им в деревне мужчин (в основном молодежь) и устроили над ними кровавую расправу. Удалось бежать только одному 17-летнему парню. От него позднее я и услышал о трагедии. Но сейчас-то я не знал о ней.

Деревня осталась позади, но долго еще слышался мне безысходно-печальный плач убитой горем матери. Чувство сыновней жалости захлестнуло меня. Его сменило чувство мести. Вряд ли думал я о себе, когда свернул с проселка и пошел к памятному мне большаку. Крадучись, подошел к. хутору. Здесь ничего не изменилось. Пробрался к погребку, залег возле стенки сруба и стал ждать. Прошло не меньше часа, когда впереди, на дороге, блеснул свет. Ближе, еще ближе. За ним блеснул второй. Тарахтя мотором, по большаку проехал мотоцикл. За ним, метрах в ста, тяжело урча и мигая фарами на ухабах, ехала большая крытая машина, выделяясь в темноте бесформенным пятном.

Прижав приклад к плечу, стал целиться в неясные очертания кабины. Когда машина поравнялась со мной, нажал на спуск. Сверкнуло, пламя выстрела. Машина круто вильнула в сторону и свалилась в кювет. Теперь мне надо было уходить. Я поднялся и, не оглядываясь, пошел прочь от дороги, в спасительную чащу леса. Сзади неслись пронзительные крики и беспорядочная стрельба.

Забрезжило, когда пришел в свое убежище. Забрался в шалаш, прижал к плечу винтовку, а сон не брал. Вороненая сталь обжигала холодком, когда я прикасался к ее стволу щекой,

Первая удача вселяла веру в свои силы. И все же в ту ночь я никак не мог уснуть. Ворочался с боку на бок на жестком ложе. Только начну засыпать - слышу, плачет кто-то, плачет так горестно и жалобно, что сердце разрывалось на части. Проснусь весь в холодном поту, прислушаюсь - тихо. Только начну засыпать - опять, слышу, плачет кто-то… Встал с головной болью, но с твердым решением: действовать, бить врага, сообразуясь с обстоятельствами и возможностями.

Лесной образ жизни и постоянная опасность обострили все чувства восприятия: слух, зрение и даже инстинкт.

Подобно диким обитателям леса, я научился бесшумно и быстро ходить, незаметно исчезать при появлении опасности. Не хочу приписать себе в заслугу (не только я в одиночку сражался), но через несколько дней после того, как я возобновил военные действия, стал замечать на большаках щиты с аккуратной надписью по-немецки: «Ахтунг! Партизанен!»

Действовал я обычно рано утром или перед закатом солнца. Где-нибудь в заросшем овражке или сарае-развалюхе, поблизости от большака, имея за спиной в качестве прикрытия лес, устраивал засаду и начинал поджидать врага.

Ждал порой долго, перенося терпеливо укусы комаров. И как только на большаке появлялась подходящая цель: связной мотоциклист, одинокая повозка, пара или тройка велосипедистов,- брал противника на мушку. Сделав выстрел, исчезал бесследно в лесу.

Трудно приходилось мне, но солдатского долга я не забывал.

* * *

Не помню, на какой день, после очередной вылазки сидел «дома». Грелся у костра и варил картошку. Было холодно. Шел дождь, и даже снежинки кружились в воздухе.

Раздумался о тех, кто в такую непогодь скитается по лесу. Только подумал об этом - сзади скрипнула дверь. Схватив винтовку, обернулся. В дверях стоял лет сорока пяти красноармеец в шинели. В руках - опущенная стволом вниз винтовка.

Заходи! - пригласил я.

Перешагнув порог, он уселся у костра. Зябко поеживаясь, протянул руки к огню.

- Иду мимо, смотрю - дымок из-под крыши, дай, думаю, зайду, - заговорил он.

- Откуда идешь? - спросил я.

- Из-под Дорогобужа. Из корпуса Белова я. Они ушли на прорыв, а я отстал. Пробираюсь теперь к фронту. А с тобой что приключилось?

Я рассказал.

- Как тебя зовут?

- Иваном.

Я был доволен встречей. Жизненный опыт старшего для меня девятнадцатилетнего парня немало значил.

- Хочешь картошки? - предложил я гостю, снимая котелок с кирпичей.

- Не откажусь, - потирая руки, он отложил большую картофелину. Старательно, неторопливо мы принялись очищать горячую, обжигающую руки и губы картошку.

А дождь все шел и шел, стуча в крышу и стены. Хорошо иметь над головой пусть дырявую, но все-таки крышу.

На наш дымок набрели еще двое. Они тоже шли на восток, к фронту. Один был беловец-сержант, а второй десантник, и тоже, как и я, из 9-й бригады.

Он мне и рассказал о судьбе бригады после ее переправы через Угру. На подходе к Варшавскому шоссе, в лесу, около села со странным названием Шуи, бригада соединилась с конниками Белова и с остальными бригадами корпуса. Немцы, видимо, пронюхали: как только закатилось солнце и первые взводы и роты двинулись через Варшавку, поднялись в небо осветительные ракеты, фашисты открыли пулеметный и минометный огонь. Со стороны села появились танки. Огонь из пулеметов и пушек такой открыли, что, казалось, никто через дорогу не пройдет. И тогда - бывают же отчаянные! - какой-то богатырь-беловец в бурке как крикнет басом:

- Гвардейцы, за мной! - И во весь мах на коне под пули.

- Бей фашистов! - подхватили десантники и лавиной, вместе с конниками, рванули через шоссе.

- Если бы не танки, я, пожалуй, и успел бы перейти Варшавку, но они, давя коней и людей, перегородили дорогу.

- Много наших прорвалось? - спросил я.

- Больше половины. Вместе с Беловым мы отошли в лес и там вот с сержантом отбились в темноте. Но что бы там ни было, а к своим прорвемся! - закончил десантник и подтвердил свою решимость крепким русским словом.

Опережая события, хочу сказать, что оставшаяся часть десантников под командованием подполковника Карнаухова (заместителя командира 8-й бригады), не без потерь, конечно, позднее тоже пробилась на Большую землю. Генерал-полковник Белов и некоторая часть командиров, имевших ранения, были вывезены из-за линии фронта на самолетах.

На следующее утро, когда дождь перестал, мы пошли вчетвером к линии фронта, имея весьма смутное о ней представление.

В лесах встречалось много групп, группок и просто одиночек-бойцов, пробиравшихся к своим, на восток. Далеко не всем удавалось достигнуть цели и пересечь заветную черту. Многие гибли под огнем засад, подрывались на минных полях, попадали в плен. В прифронтовой полосе за нами охотились немцы с овчарками и предатели. Попавшие в кольцо облавы, ожесточась, бились до последнего патрона. Расстреляв все патроны, прикладами отбивались от наседавших врагов и разъяренных псов. А потом жители окрестных деревень в который раз копали безымянные могилы.

Наша группа пошла в сторону Вязьмы. Дядя Ваня, так я называл своего нового товарища, был за старшего. Сам он был тамбовским, в корпусе Белова служил обозником.

Шли, ориентируясь на звуки артканонады, доносившейся с востока. Настроение, как ни странно, было приподнято-торжественное.

В самом начале пути, пересекая незасеянное поле, недалеко от леса, наткнулись на оставленный немцами штабель ящиков с зарядами для мин и снарядов. Разбили два ящика и разложили белые мешочки с порохом между ящиков и вокруг их. Сверху все это густо посыпали порохом. Он был глянцевито-коричневый, в виде квадратных плиточек. Захватили по десяточку мешочков с собой и, делая дорожку из пороха, пошли к лесу. На опушке дядя Ваня насыпал из пороха кучку побольше, высек кресалом искру и приложил к ней тлеющий парашютный шнур (он служил фитилем в самодельной зажигалке). Порох вспыхнул и огонь змейкой побежал по полю.

Спрятавшись за деревья, мы лежа ждали. Змейка все ближе и ближе подбиралась к штабелю, и… ухнув, взмахнуло к небу ослепительное пламя, рассыпая веер искр. Красивое было зрелище. Переждав несколько секунд, торопясь, мы пошли в глубину леса. Могли нагрянуть немцы. На месте штабеля чернела земля и дымились разбросанные по полю ящики.

Хорошее начало вдохновило и придало нам смелости. Мы, не таясь, в открытую, пошли но большаку. Погода благоприятствовала, и все сулило благополучный исход задуманного нами. Шагали то лесом, то полем, то мимо сожженной дотла деревушки.

При всем благополучии этого нашего пути меня, однако, не покидало чувство опасности. Уж очень неосторожно мы шли. В любую минуту на большаке могли встретиться гитлеровцы. Но нас словно бес попутал. Мы беспечно отмеривали километры, не обращая ни на что внимания. Взобравшись на небольшую высоту, я похолодел, увидев буквально в десяти шагах от дороги большую круглую палатку с оконцами и конусной крышей.

От палатки во все стороны отходили толстые провода в резиновых трубках, подвешенные на кольях. Узел связи фашистского штаба. До сих пор не могу понять, где были глаза врагов, если они находились в палатке?

Мы миновали опасное место. Вступать в бой при нашем вооружении было бессмысленно. Дядя Ваня, мне кажется, так ничего и не заметил, увлеченный разговором с двумя нашими новыми попутчиками. Долго я оглядывался на странное сооружение, ожидая, что вот сейчас из него выскочат опомнившиеся гитлеровцы и… начнется последний наш бой.

Во время короткого привала дядя Ваня заявил, напуская на себя важность:

- Скоро будет станция Волоста-Пятница, мы ее обогнем справа, а там до фронта рукой подать.

Приободренные, мы ускорили шаг. На лесных дорогах и тропинках попадались следы зимних боев: разрушенные окопы, оружие, трупы убитых.

Но что это?

На дороге, неестественно подогнув ноги, стояла лошадь, запряженная в сани. Хомут, дуга, оглобли и сбруя были на месте. Вожжи тянулись от уздечки к саням.

«Откуда здесь взялась лошадь, да еще не по-летнему запряженная?» - недоумевали мы.

Подошли ближе. Лошадь была мертва. Тлен сделал свое, но остов лошадки сохранился. Из-под шкуры выпирали ребра, и скелет вырисовывался, как через запотевшее стекло. Шкура и сбруя не давали рассыпаться трупу в прах. Глядя на эти останки, ясно представил я, как вконец измученная лошадь завязла в снегу и больше не поднялась. Метрах в двадцати от нее лежал труп. Возможно, ее бывший ездовой. Кто знает?

Не прошли и километра от этого страшного места, как снова наткнулись на еще более страшное. Среди деревьев чернели обвалившиеся траншеи, густо изрытые воронами бомб. На дне траншей лежало около десятка полузасыпанных трупов красноармейцев. Бой здесь был совсем недавним. Стенки траншей еще не успели заветреть, и запаха тлена я не ощущал. Густая тень от деревьев падала на траншеи. Рядом с убитыми валялось их оружие: винтовки, ящики из-под патронов.

Мы, обнажив головы, медленно шли мимо. Какие здесь были бои, знает только лес дремучий, да вот они, навеки умолкнувшие.

На краю одной траншеи лежал, запрокинув кудрявую голову, безусый лейтенант. Длинная офицерская шинель, перепоясанная ремнями портупеи, облегала его высокую фигуру. Он и мертвый был красив. Черные кудри подчеркивали мраморную бледность лица. Смерть не исказила его. Об этом, как могла, заботилась березка, что росла у самого края траншеи. Своей густой и зеленой кроной она укрывала лейтенанта от жгучих лучей солнца. Он будто спал. В вечном сне, под тихий шелест березки, ему виделись, может быть, милые сердцу образы и видения. Тайну эту никому не дано узнать.

Редко в один день может встретиться столько неожиданностей. Они следовали одна за другой. Вот навстречу выбежали две собачонки. Играя и тявкая, они подбежали шагов на пять. Уставились на нас остроносыми мордочками, а затем стремглав юркнули в сторону. В кустах мелькнул рыжий хвост матери. Это были лисята.

Солнце закатилось, когда среди деревьев мы увидели невысокую насыпь железной дороги. На ней стояло три

вагона. Едва поднялись на насыпь, услышали лающее «Хальт!» С насыпи нас словно ветром сдуло.

- Партизанен! - вопили фрицы, беспорядочно стреляя. Сорвав с плеча винтовку и передернув затвор, я не выпускал из вида длинную фигуру дяди Вани и зорко смотрел по сторонам, чтобы откуда-нибудь не выскочил фриц. Он был тут как тут. Перегнувшись и выставив вперед винтовку, с опущенными на уши отворотами пилотки, он стоял за кустами и старался разглядеть нас.

У меня за спиной висел холщовый вещмешок - мишень заметная. Вот, думаю, гад, влепит в спину. Скорее инстинктивно, чем сознательно, я вскинул винтовку и выстрелил, почти не целясь. Закричав истошным голосом, фриц повалился в кусты.

Лес ожил. Вспыхнули ракеты, освещая наши лица синевато-белым светом. Выстрелы, лай собак и крики фашистов громким эхом отдавались в лесу. Казалось, за нами гонятся со всех сторон, и погоня вот-вот захлестнется на нас мертвой петлей.

- Только бы не упасть, только бы не упасть, - твердил я про себя, с трудом поспевая за мчавшимся, словно на крыльях, дядей Ваней.

Постепенно все утихло. Фрицы, видимо, не напали на наш след, а то не миновать бы нам веревочных ошейников.

Утром с возвышенности, на которую взошли, увидели колонны немецких машин и войск, двигавшихся по дорогам в разных направлениях. Поняли, что через такое скопище не пройти. Отошли назад километров на пятнадцать, чтобы попытаться пройти в другом направлении. В глухом лесу соорудили шалаш и целые сутки отлеживались.

Ночь еще в глубокой дреме лежала под густыми елями и выворотнями корневищ. Проснулись все с той же думой и целью: перейти фронт, встать в один строй со всеми, повернуться лицом на запад. По лесам и перелескам, по долочкам и низинам, цепочкой один за другим двинулись мы опять на восток, навстречу разгорающейся заре…

* * *

На этот раз шли со всей осторожностью, выбирая самые труднопроходимые места, обходя деревни. На вто-рой день пути, около полудня, случайно набрели на глухую лесную сторожку (километрах в десяти от передовой). Колодец с журавлем и деревянной бадьей, охваченной железными обручами, говорили нам, что избушка обитаема.

Нам очень хотелось пить, не говоря уже о еде. Но наученные горьким опытом, мы послали в разведку дядю Ваню, два дня тому назад утратившего авторитет старшего.

- Не поминайте лихом, коли что… - прочувствованно проговорил он и пошел к сторожке.

На крыльцо вышел бородатый старик. Наше появление ничуть не удивило его. До войны дед Макар (так звали старика) был лесником, год назад похоронил жену и теперь в одиночестве доживал свой век.

- Да вряд ли помру своей смертью-то, прознают обо мне фашисты и убьют, посчитав за партизана, - сказал он, как будто о чем-то уже решенном.

Сдавалось мне, старик жил в сторожке по заданию партизан, хотя и старался показать, что ничего с ними общего не имеет.

- А вы оттуда или туда? - спросил он, кивнув головой в сторону фронта.

- Туда, - ответил сержант.

- Ну что же, дело хорошее, да только дюже нелегкое. Поймают - стреляют на месте или в лагерь, в лучшем случае, отправляют.

Старик оглядел нас внимательным взглядом.

- Знаю я тут одно местечко, через которое можно перебраться, да только болотина там большая. Гиблое, прямо сказать, место. Сколько душ здесь сгинуло, не перечесть.

- А пройти-то все-таки можно? - вмешался в разговор сержант.

- Кому очень нужно, те проходят, - сурово насупив брови, ответил дед Макар.

- Довел бы нас до этого болота, - попросил я его.

- Это можно, - подумав, согласился он. - С дороги, поди, устали, да и есть, наверное, хотите? Пойдемте в избу, поснедаем, чем бог послал, кваску испьем, а потом и в путь.

Мы единодушно согласились - шел уже второй день после нашей последней вечери.

Управившись с караваем хлеба и жбаном квасу, еще раз убедились, что жить можно, пока не перевелись на свете такие люди, как дед Макар.

* * *

Чем ближе подходили мы к переднему краю, тем сильнее росло напряжение, тяжелее становилось дышать. Все ближе и ближе раздавались всплески пулеметного огня, взрывы мин и снарядов, затем наступала тишина, чреватая любыми случайностями.

Под вечер добрались до болота. Поредели деревья, потянуло сначала свежей прохладой, а затем тяжелой сырью.

- Топь дышит, - многозначительно сказал дед Макар.- Держитесь середины болотины (знаком, видимо, деду был путь), а как до речушки доберетесь, на той стороне - наши.

Сказал наш проводник - и ушел.

Болото было обширное, все поросшее ольхой, корявыми березками, дурманящими травами и цветами. Вырезав березовые шесты, забрались в ольховник, где и сидели в ожидании темноты, отбиваясь от полчищ комаров.

Когда густые сумерки опустились на болото, сержант встал и, опираясь на шест, коротко сказал:

- Давай! - И первым шагнул вперед, в болотную топь.

Все прошлое исчезло, ушло из памяти. Одна мысль завладела нами: «К своим и только к своим!» И ничто, как в атаке, не могло остановить нас, даже грозная опасность без следа сгинуть в болоте.

- Или свои, или пусть будет что будет, - каждый решил в душе.

По первому слову сержанта шагнули за ним, не задумываясь.

Справа и слева, далеко впереди, врезались в темноту осветительные ракеты и, рассыпавшись на мелкие кусочки, осветили на миг молочным светом мрачную топь. Прострочили с той и другой стороны пулеметы, несколько взрывов сотрясли воздух. След в след, мы медленно шли за сержантом, сверяя путь по вспышкам осветительных ракет.

Не знаю, сколько прошли, как вдруг шедший за сержантом дядя Ваня (ростом почти в два метра) по грудь погрузился в трясину. Видимо, не выдержала его тяжести травянистая пленка. Болотина, утробно чавкнув, начала засасывать жертву.

- Ребятки, не бросайте меня! - не на шутку перепугался наш дядя.

- Без нытья, тихо!

- Сейчас вытянем, не паникуй!

- Шесты сюда! - приказал сержант.

Выстелив из них подобие решетки, он улегся на нее и протянул самый длинный шест дяде Ване. Ухватившись, мы начали тянуть. Под нашей тяжестью болотина пружинила и проседала. Мириады комаров, словно осатанев, облепили лица и руки сплошной массой. А мы тянули и тянули. И хоть цепко держала топь жертву, вытянули. Уставшие до предела, проклиная в душе и час и день, когда на свет появились, какое-то время лежали на ко-чах, безучастно глядя на темное небо.

Вдруг раздался жалобный крик: «Ой, сплю! Ой, сплю!» Мы схватились за оружие.

- Не пугайтесь, это сова, - хрипло проговорил дядя Ваня.

Отдохнув, снова пошли, шатаясь от усталости и размазывая на лицах липкую грязь и кровь от комариных укусов.

Стали выдыхаться, когда впереди блеснула вода и мы выползли на берег речки - ничейной полоски, где безраздельно и единоначально властвовала смерть. Здесь она косила и наших и ваших - всех, кто появлялся на полосе подобно нам - безвестными для обеих сторон. Те и другие могли изрешетить нас из пулеметов, обнаружь мы себя раньше времени. С бешено колотившимися сердцами, стараясь не наглотаться болотной жижи, лежали мы в осоке, словно рыбы, хватая воздух открытыми ртами. Выжидали момента для последнего броска на тот, наш берег. Там как-то по-родному негромко застучал «Максим». Его пули веером пронеслись над нашими головами. И хотя они тоже несли смерть, но были нестрашными- своими. С этой, вражеской стороны полетели в ответ две зловеще-враждебные светящиеся пунктирные линии.

Пользуясь поднятой стрельбой, мы скользнули в реку и, держа винтовки над собой, пригибаясь к воде, пошли

(благо воды не с головой было). И только добрались до противоположного берега - стрельба прекратилась. Стараясь ничем не выдать себя, поползли к смутно видневшейся (метрах в двадцати) траншее.

И десяти метров не отползли, как снова «максимка» открыл огонь. И снова пули веером пронеслись над головами.

- Не стреляйте, свои! - срывающимся от волнения голосом негромко закричал сержант, когда пулемет умолк.

- Кто такие? - раздался голос из траншеи.

- Десантники и беловцы, - приглушенно ответил сержант.

Наступила томительная пауза, за время которой неоднократно вспыхивали ракеты, строчили фашистские пулеметы.

Ожидание становилось смерти подобно, когда наконец все тот же голос приказал: «Ползите сюда по одному!»

Первым пополз дядя Ваня, за ним - я, потом - десантник и последним - сержант.

И вот мы среди своих: родные лица, крепкие объятия, кисеты с махоркой.

А потом опять были бои, и снова, подстегнутый командой, ходил я в атаки, и, как и прежде, дыбилась от взрывов земля, лилась кровь. Горели города и села - творения рук человеческих, гибло народное добро. Гибли ни в чем не повинные советские люди: женщины, дети, старики.

И потому во время атак, как штормовая волна, вскипала наша ярость и пятился враг, словно вехами, отмечая свой позорный путь березовыми крестами. Захватчики пожинали заслуженное возмездие.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Теряя боевых друзей, шли мы, солдаты, теперь на запад, навстречу нашей грядущей Победе!

Много, бессчетно много дней (и каких дней!) прошло с того времени, когда в последний раз перед уходом на войну видел я Марию Васильевну. Уже и свидеться не думал, но… пришлось.

Во время томительного разговора я рассказал ей все о Вите. Верный клятве, утаил лишь правду о его гибели.

«Ушел с товарищами в разведку и не вернулся».

- Так, может быть, мой сын еще жив!-воскликнула Мария Васильевна и словно ожила, помолодев от радостной надежды.

Прав был Саша: великая сила - надежда! Она вдохновляет ослабевших, вселяет веру в разуверившихся.

Мы несколько лет переписывались с Марией Васильевной, пока однажды не пришло письмо от ее сестры, с известием о смерти бывшей учительницы, матери Виктора. Через два года после этого умерла и моя мать. А еще несколько лет спустя дошли до меня слухи о смерти родителей Саши и Вани.

Три десятка лет уже минуло со дня окончания войны, но память хранит до мельчайших подробностей все виденное, пережитое. Многое пришлось преодолеть и испытать комсомольцам нашего поколения - поколения сороковых годов, вынесших на своих плечах немалую долю тягот в Великой Отечественной войне. Они явили достаточный пример мужества, товарищеской выручки и самоотверженной преданности любимой Родине, партии, комсомолу.

Нелегкой ценой досталась нам Победа. Нелегкой ценой был завоеван мир. Тяжелые жизненные испытания выпали на долю моих друзей. И они с честью их выдержали, пронеся через свою короткую жизнь неистребимую веру в торжество самой светлой, самой гуманной идеи на земле - идеи коммунизма. Долг всех нас, долг молодых нынешнего поколения - беречь завоеванный мир, быть готовыми в любую минуту отстоять его, встать на защиту своей Отчизны.

Юноши и девушки, помните!

«…Пали целые поколения героев, творивших историю. Полюбите хотя бы одного из них, как сыновья и дочери,

гордитесь им, как великим человеком, который жил будущим. Каждый, кто был верен будущему и умер за то, чтобы оно было прекрасно, подобен изваянию, высеченному из камня».

Хорошие слова сказал Юлиус Фучик.

С войны мне посчастливилось вернуться живым, но война оставила в душе неизгладимый след. Когда я вижу в весеннем безоблачном небе, словно белые облачки, купола парашютов, дрогнет внезапным перебоем сердце и повеет вдруг холодком темной морозной ночи, холодом - канувшего в лету февраля сорок второго года.

Чувство тревоги и опасности охватывает сознание.

Начинает казаться, что еще секунда -и обрушится на землю грохот… Но вокруг все тихо и спокойно. Хорошо, когда на земле МИР!

Content

Вадим Германович Рихтер, Василий Иванович Пипчук, Михаил Григорьевич Зайцев
Особое задание. Записки разведчика. Прыжок в ночь

Вадим Рихтер ОСОБОЕ ЗАДАНИЕ ВМЕСТО ПРОЛОГА

ПО ЗОВУ СЕРДЦА

НА ЗАДАНИЕ

В ТЫЛУ ВРАГА

РАБОТА РАДИСТА

В БРИГАДЕ «НЕУЛОВИМЫХ»

УДАРЫ ПО ОККУПАНТАМ

ВПЕРЕД НА ЗАПАД

ВЕРНЫЙ СЫН ОТЧИЗНЫ

КОМСОМОЛЬСКОЕ СЕРДЦЕ

ПО ДОРОГАМ НЕЗРИМОГО ФРОНТА

ВПЕРЕДИ ФРОНТОВ

МАСТЕР ПОДРЫВНОГО ДЕЛА

ЯРОСЛАВСКАЯ ЗОЯ

ПО ПРЕЖНЕМУ В СТРОЮ

Василий Пипчук ЗАПИСКИ РАЗВЕДЧИКА ОТ АВТОРА

ПЕРВЫЙ ПОИСК

РАЗВЕДЧИКУ НАДО УЧИТЬСЯ

ЛИЦОМ К ЛИЦУ

КАК ВЫПОЛНЯЮТСЯ ПРИКАЗЫ

ОБЫКНОВЕННАЯ РАБОТА

ПОЕДИНОК

Я СТАНОВЛЮСЬ КОМАНДИРОМ

ВПЕРЕД, НА ЗАПАД!

ПО ВРАЖЕСКИМ ТЫЛАМ

ДОПРОС ПЛЕННОГО

КЛЯТВА

ПОСЛЕДНИЙ ПОИСК

Михаил Зайцев ПРЫЖОК В НОЧЬ

ПОСЛЕСЛОВИЕ