Евгений Сухов

Запад в огне

Пролог

Ставка Верховного главнокомандующего. 10 июля

Ровно в десять часов вечера маршал Конев прошел в приемную Сталина и, сдержанно поздоровавшись с Поскребышевым, сидевшим у дверей за своим столом, спросил:

— Верховный у себя?

— У себя… Идет оперативное совещание Ставки, — негромко сообщил Поскребышев. — Товарищ Сталин просил вас немного подождать.

Иван Степанович понимающе кивнул и присел на стул подле окна. За прошедшие две недели маршал трижды побывал у товарища Сталина в Ставке. Первые две встречи состоялись практически сразу после вступления Второго Украинского фронта на территорию Румынии. К сожалению, углубиться и развить дальнейшее наступление не удалось. Немцы смогли усилить группировку танковой дивизией «Великая Германия» и провести контратаку. Под контроль был взят на северо-востоке Румынии небольшой городок Тыргу-Фрумос. По данным военной разведки, в настоящее время немцы успешно укрепляли северо-западные и северо-восточные рубежи.

Последняя встреча с Верховным состоялась пять дней назад, на которой обсуждалась возможность дальнейшего наступления.

В этот раз причину вызова к Хозяину Поскребышев не сообщил, и маршал Конев не без основания полагал, что Верховный будет требовать более активных действий на фронте. У Ивана Степановича имелись серьезные контраргументы, сводившиеся к тому, что прорвать усиленную линию обороны в данный момент не представлялось возможным: армии были истощены, и требовалась основательная перегруппировка сил. Немцы в последние месяцы действовали весьма взвешенно, смекалисто, и Второму Украинскому фронту стоило немалого труда, чтобы избежать вероятного окружения. Ударить следовало там, где они меньше всего ждут, — на вспомогательных ясском и кишиневском направлениях, что отвлечет их от главного удара по левому берегу реки Сирет на Бечешти.

В папке у Конева, лежавшей на коленях, имелся четко разработанный план перехода от вынужденной обороны к стратегической наступательной операции.

На доклад к Сталину следовало приходить тщательно подготовленным, не упуская крошечных деталей. Мелочей для Верховного не существовало, он любил вникать в тонкости, требовал от каждого докладчика наиболее полной картины происходящего на последний час, ясности обстановки, точного ответа, а потому весь предыдущий день маршал Конев просидел с начальником штаба, подготавливая исчерпывающие записи.

Даже при самом скрупулезно выверенном докладе каким-то невероятным чутьем Сталин всегда находил наиболее слабые места, останавливался именно на них и требовал обстоятельного ответа. Обладая невероятно цепкой памятью, Иосиф Виссарионович помнил малейшие детали каждой военной операции, и спорить с ним было крайне затруднительно. Верховный принимал только разумные и четко обоснованные аргументы. Непроверенная информация не допускалась.

Открыв папку, маршал Конев почувствовал, что слегка взволнован. Перелистывал расчерченные страницы, освежал в памяти номера подраз-делений, расположение отдельных, даже малозначительных подразделений.

Телефон, стоявший на столе Поскребышева, прозвенел резко и назойливо, заставив маршала оторвать взгляд от разложенных бумаг. Подняв трубку, секретарь произнес лишь короткую фразу:

— Да, товарищ Сталин, — а потом, выслушав ответ, аккуратно положил трубку на рычаг. — Проходите, товарищ Конев, вас ждут.

Маршал молодцевато поднялся и, распахнув дверь, вошел в просторный кабинет Сталина. Комната светлая, аскетичная, безо всяких излишеств и вычурного декора. В ней было только самое необходимое, что нужно для полноценной работы. В качестве украшений — стены, обшитые мореным дубом, вносившие в кабинет разумный контраст с белоснежным потолком. За длинным столом, покрытым зеленым толстым сукном, по правую руку от Сталина расположился Молотов, рядом с ним сидели Буденный и Ворошилов, а по другую сторону — Жуков и Шапошников. Здесь же, едва ли не касаясь локтями, устроились Берия с Абакумовым.

Маршал Конев невольно обратил внимание, что теперь рядом с портретами Маркса, Энгельса и Ленина висели портреты Суворова и Кутузова. Генералиссимус выглядел молодцевато, а вот фельдмаршал Кутузов отчего-то получился усталым.

Стол Сталина, стоявший в глубине кабинета, был завален всевозможными документами, из-за которых проглядывала белая ручка аппарата закрытой системы телефонной связи. Сейчас хозяину кабинета до разложенных на его столе бумаг не было никакого дела, — внимание присутствующих занимала военная карта, разложенная на зеленом сукне. На самом углу стоял граненый стакан, откуда торчало с десяток острозаточенных карандашей, половина из которых были синими. Иосиф Виссарионович предпочитал их всем другим — любил делать пометки именно этим цветом. Маршал помнил все записи и все замечания, написанные размашистым, но разборчивым почерком. Как правило, они отличались лаконичностью, указывая на самую суть.

Вот беда, Иван Степанович никак не мог оторвать взгляда от карандашей, хотя понимал, что Хозяин предпочитает, чтобы во время разговора ему смотрели прямо в глаза. Не без внутреннего усилия маршал Конев перевел взгляд на Верховного и, перешагнув порог кабинета, бодро произнес:

— Разрешите, товарищ Сталин.

— Проходите, товарищ Конев, — кивнул Сталин и, указав на свободный стул, предложил: — Садитесь.

Когда маршал Конев сел, Иосиф Виссарионович заговорил вновь:

— Давайте перейдем сразу к делу… Как вы считаете, товарищ Конев, почему вам не удалось успешно развить наступление?

— Немцы сумели создать очень мощную эшелонированную оборонительную линию. В настоящее время работы тоже не прекращаются, немцы по ночам спешно возводят дополнительные инженерные укрепления, а в Яссы подтянули танки.

— Генерал пехоты Отто Велер, как никто другой, знает военное дело. Сколько именно подошло танков?

— Мне известно о шестидесяти танках. Двадцать танков «Пантера» и сорок танков «Тигр».

— Нам сообщили, что генерал-лейтенант Максимилиан фон Эдельсхайн дал на усиление генералу Велеру еще двадцать танков «Пантера», — дополнил ответ Иосиф Виссарионович.

Со Сталиным трудно было спорить: даже не в силу гигантской разницы между командующим фронтом и Верховным главнокомандующим, а потому, что он всегда получал информацию из различных, но самых проверенных источников. Всегда прекрасно представлял материал, о котором говорил докладчик. Никогда не терпел суеты, бывал точен в деталях. Поговаривали, что у Иосифа Виссарионовича имеется и собственная разведка, получавшая сведения куда более точные, чем донесения, исходившие от военных агентов.

Разумнее было бы согласиться.

— Возможно, так оно и есть, товарищ Сталин, я располагаю иными данными, — сдержанно ответил маршал Конев и добавил: — Но я еще уточню.

— Обязательно уточните. Оперативная обстановка на фронте меняется каждый час, и мы должны быть в курсе всего.

Маршалу Коневу показалось, что в этот раз грузинский акцент у Сталина прозвучал особенно явственно. Верховный главнокомандующий подошел к своему столу, раскрыл пачку «Герцеговина флор» и неторопливо стал набивать трубку табаком. В комнате установилось напряженное молчание. Иосиф Виссарионович не торопился продолжать разговор, казалось, он наслаждается тишиной, позабыв о присутствующих. Наконец Сталин запалил табак, рассеяв по комнате душистый ароматный запах, и подошел к столу, остановившись напротив маршала Конева.

— За последнее время вы себя успешно проявили, товарищ Конев. Ставка считает, что Уманско-Ботошанская операция — одна из самых успешных за последние месяцы, причем на всех фронтах. Кажется, за месяц боев войска под вашим командованием по распутице и бездорожью с жестокими боями прошли триста километров.

— Так точно, товарищ Сталин, — отозвался маршал Конев, собираясь подняться, но Иосиф Виссарионович небрежным жестом заставил его опуститься на место.

— Ставка решила поручить вам, как командующему Первым Украинским фронтом, новую задачу… Вам следует выйти на левый берег реки Вислы в районе города Сандомир и захватить там плацдарм, который позволит осуществить стратегическое наступление на правом фланге советско-германского фронта. Первый Украинский фронт в свою очередь будет готовиться к крупномасштабному наступлению на Западную Румынию. Сейчас Генеральный штаб занят детальной разработкой предстоящей операции. Она получила название Львовско-Сандомирская… Далее наша цель — освобождение Львова и всей Галиции. И Ставка очень надеется, что ваши действия будут столь же успешны, как и раньше. Но мы должны быть уверены, что нашим войскам никто не ударит в спину, а обстановка на Украине, судя по тем докладным запискам, что мне приносят едва ли не каждый день, очень непростая. Я правильно говорю, товарищ Абакумов?

— Так точно, товарищ Сталин! — мгновенно отозвался комиссар государственной безопасности. — Вот буквально сегодня мне доложили о том, что близ Поварска был застрелен Герой Советского Союза подполковник тридцать первой танковой бригады Герасимов. Кто-то, судя по всему, из местного населения, убил его ранним утром, когда он шел в расположение части. А в Немировке пропал без вести начальник отдела контрразведки семьдесят первой дивизии майор Севастьянов. Не проходит и дня, чтобы кого-то не убили из командного состава. Против военнослужащих Красной армии местными националистами проводится буквально террор! Мне офицеры рассказывают, что если им приходится квартироваться где-то в селах, то на ночь они кладут рядом с собой автоматы. Местному населению доверия нет, оно полностью контролируется бандеровцами.

— Вы не могли бы нам сейчас рассказать вкратце об обстановке, какая происходит на Украине? — попросил Сталин.

— В настоящее время на Украине действует сразу несколько повстанческих образований, враждебно настроенных к Советскому Союзу. В той или иной степени все они подконтрольны немецкому командованию и находятся под опекой «Абвера». Главные из них — это Украинская повстанческая армия, или УПА, и Организация украинских националистов, так называемых бандеровцев. Между УПА и ОУН не все в порядке, существуют как личные неприятия, так и разногласия политического характера. Идет усиленная борьба за власть. С осени прошлого года началась массовая принудительная мобилизация мужского населения в Украинскую повстанческую армию. Среди них немало хорошо обученных бойцов, имеющих боевой опыт с партизанами. В настоящее время ситуация на Украине значительно обостряется тем, что УПА полностью переходит под контроль украинских националистов.

— Это еще более непримиримый враг? — спросил Верховный главнокомандующий.

— Так точно, товарищ Сталин, многие из них прошли обучение в диверсионных и разведывательных школах «Абвера».

— Что же такое получается? Мы готовим важнейшую войсковую операцию по освобождению всей Украины, а у нас в тылу находится такой опаснейший враг! И этот враг всегда готов ударить в спину боевым частям. Кроме того, немцы совершенно не собираются сдаваться. Каждый отвоеванный метр земли полит русской кровью, и у нас имеются серьезные основания полагать, что немцы в самое ближайшее время предпримут значительные усилия для дестабилизации нашего тыла при помощи националистических украинских формирований, а затем попытаются перейти в наступление… Я правильно вас понял, товарищ Абакумов?

— Так точно, товарищ Сталин!

— Военной контрразведке «СМЕРШ» и Первому Украинскому фронту придется выработать совместное решение против украинских бандформирований. Даю вам три недели, чтобы обезопасить тылы Красной армии перед Львовско-Сандомирской операцией. Вы, товарищ Абакумов, останьтесь, а остальные могут быть свободны.

Глава 1. Неожиданная командировка

Негромко постучавшись в дубовый массив, капитан Романцев шагнул в небольшой, но уютный кабинет начальника третьего отдела Государственного управления контрразведки полковника Утехина.

— Вызывали, товарищ полковник?

— Вызывал, проходи… Садись, — благожелательно произнес Георгий Валентинович, указав на стул, стоявший напротив.

Полковник Утехин на каждого производил благоприятное впечатление уже при первых минутах общения. Взгляд у него был открытый, смотрел на собеседника всегда прямо, глаза с легким прищуром. Его интеллигентные манеры и простота в общении подкупали и располагали к себе, чувствовался некий аристократизм, что свойственно потомственным интеллигентам Петербурга. И совершенно не случайно: Георгий Валентинович родился в семье потомственного военного врача. Возможно, он и сам бы продолжил династию, сделавшись успешным хирургом, как и его отец, но надежды родителей перечеркнула революция: в шестнадцать лет с частями особого назначения он отправился в Туркестан сражаться с басмачами. Далее Утехин работал уполномоченным экономического отдела полномочного представительства ОГПУ Ленинградского военного округа. В начале войны возглавил Особый отдел НКВД 23-й армии Ленинградского фронта. И вот уже полтора года руководил Третьим отделом ГУКР «СМЕРШ», занимавшимся борьбой с агентурой, забрасываемой в тыл Красной армии.

Тимофей Романцев присел на предложенный стул и внимательно посмотрел на полковника: все-таки не каждый день начальник отдела вызывает.

— Как тебе здесь у нас? — неожиданно спросил полковник. — Привыкаешь? Место новое, немного другая работа.

— Уже втянулся.

— Не трудно? Едва ли не самый последний со службы уходишь.

— Бойцам на передовой еще труднее.

— Хороший ответ… Все правильно, — согласился Георгий Валентинович, сразу как-то посуровев. — Конечно, наша служба отличается от той, что на линии фронта, здесь у нас не свистят пули над головой, не разрываются рядом снаряды, но наша работа тоже важна, хотя и не столь заметна. Главная наша задача заключается в том, чтобы как можно больше сберечь солдатских жизней.

— Я это понимаю, товарищ полковник.

— С продвижением наших войск на запад наша работа принимает несколько иные черты. Военной контрразведке приходится действовать на территориях, которые, мягко говоря, совершенно не приветствуют Советскую власть, поэтому зачастую наши тылы остаются незащищенными. А наша задача заключается в том, чтобы солдаты чувствовали себя увереннее и знали, что им никто не выстрелит в спину.

— Вы говорите о Румынии, товарищ полковник?

— О Румынии тоже… Но особенно острая ситуация складывается на Западной Украине. Эти территории буквально перед самой войной вошли в состав Советского Союза. Там и в прежние времена нашего брата не жаловали, а с началом войны украинские националисты стали выступать еще более активно. Мне тут сводки приносят каждый день, так у меня волосы на голове шевелятся от ужаса, что они вытворяют с местным населением… Сейчас наши войска освобождают от немцев Украину, но фашисты оставляют бандеровцам оружие, склады с боеприпасами, обмундированием… Все это очень осложнит нашу дальнейшую работу… Еще у бандеровцев отлично организовано подполье, кроме того, «Абвер» снабжает их поддельными документами, деньгами. Армейская контрразведка, конечно, не сидит сложа руки, это надо признать, — веско заметил полковник Утехин, — но оперативный состав небольшой, и на каждого из офицеров приходится очень большая нагрузка. Часто не хватает опытных кадров. Нередко люди приходят в контрразведку сразу с передовой… С одной стороны, это, конечно же, неплохо, люди они смелые, боевые, но этого недостаточно, чтобы эффективно бороться с бандеровцами и прочими фашистскими недобитками. Нужен серьезный оперативный опыт. — Георгий Валентинович немного помолчал, потом уже несколько тише продолжил: — Ты как-то писал рапорт направить тебя во фронтовую контрразведку…

Стараясь не выдать накатившее вдруг волнение, Тимофей крепко стиснул пальцы в кулаки. Выглядеть равнодушным не получалось, в горле застыл непроглатываемый ком, и Романцев неожиданно для себя хрипло произнес:

— Так точно, товарищ полковник! Мой рапорт рассмотрен?

Полковник Утехин положил широкую сухую ладонь на пухлую папку, лежавшую на столе, и произнес:

— Рапорт лежит вот под этой обложкой… Не то чтобы рассмотрел, но скажу так, твои пожелания учел. Руководство решило направить тебя на Первый Украинский фронт в тринадцатую армию, начальником отдела контрразведки «СМЕРШ» семьдесят первой стрелковой дивизии. Штаб дивизии располагается недалеко от линии фронта, можно сказать, под самыми Бродами. До восемнадцатого года близ него проходила граница между Австро-Венгрией и Россией, а сейчас город под немцами… Без преувеличения можно сказать, что будешь работать на самой передовой.

— Очень на это надеюсь, товарищ полковник.

— Что у тебя с голосом-то? — усмехнулся Утехин. — Простыл, что ли?

— Самую малость, ничего страшного.

— Понимаю, случается. Ты бы поберег себя. А то, может, отлежишься дома пару деньков, глядишь, выздоровеешь и с другим настроением отправишься. Знаешь, у меня у самого грудину вот здесь что-то жмет, курю много! Нужно как-то завязывать с этим делом. Сделаем вот что, ты пока подлечись, а мы другого человека подберем. Не переживай, на твой век войны хватит!

— Со мной все в порядке, товарищ полковник, — едва ли не закричал Романцев, — просто как-то запершило. Такое иногда случается.

Утехин внимательно посмотрел на капитана:

— Ну, тогда ладно… Действуй!

— Спасибо, товарищ полковник!

— Ты вот что, благодарить меня совсем не нужно… Как говорится, не на именины тебя приглашаю, а отправляю на службу в армейскую военную контрразведку. Работа там будет серьезная, опасная, действовать придется в соприкосновении с очень подготовленным противником. А такой враг оплошности не прощает и наказывает очень строго. — Утехин немного помолчал, повертел в руках спичечный коробок, а потом, так и не открыв его, сунул в карман. — Три дня назад пропал без вести твой предшественник, начальник отдела контрразведки семьдесят первой дивизии майор Севастьянов, и у нас имеются все основания полагать, что его уже нет в живых. Так что ты едешь на его место, будь осторожен! Попробуй узнать, что с ним случилось… Это очень важно и для его семьи, и для нас.

— Узнаю, товарищ полковник.

— Надеюсь, ты не воспринимаешь свое назначение как понижение? А то, может быть…

— Товарищ полковник, да я только…

— Не следует перебивать старшего по званию, капитан, — мягко укорил Георгий Валентинович.

— Виноват, товарищ полковник!

— Хочу тебе сказать откровенно, в настоящее время в сложные прифронтовые районы мы направляем наиболее опытных и подготовленных сотрудников. И так по всем фронтам! Так что ты один из них… Недели через три-четыре отзовем тебя обратно. А теперь конкретно о твоей задаче. Нас интересует Остап Панкратович Гамула… Насколько нам известно, сейчас он контролирует значительную часть Львовской области. Ничего не решается без его ведома. Днем — наша власть, а уже ночью — его. Хотелось бы взять его живым… Чтобы допросить как следует и выяснить, в какие верха ведут нити бандеровского подполья. У нас, разумеется, есть кое-какие свои соображения по организации бандеровского подполья, но нужно знать об этом побольше. По нашей оперативной информации, Гамула лишь подставное лицо, в действительности областью руководит некто Юхим. Известно о нем крайне мало. Где он находится, тоже никто не знает. Неплохо бы добраться и до него. Так что работы у тебя будет много. Будь внимателен, ничего не упускай, твои рекомендации мы проанализируем самым тщательным образом и учтем в дальнейшей нашей работе. С бандеровским подпольем нам предстоит воевать дальше. — Немного помолчав, полковник добавил: — И что-то мне подсказывает, что это надолго.

— Товарищ полковник, у меня такой вопрос.

— Задавай, — охотно разрешил Утехин.

— А разве я туда не на постоянное место службы?

— Вот скажи мне, капитан, что ты все от нас вырваться хочешь? — укорил полковник. — Может, тебя кто-то обижает здесь на службе или работа не нравится?

— Да все мне нравится, товарищ полковник, просто на земле оно как-то привычнее.

— Возможно, — не стал спорить Утехин. — Но в твоем новом назначении у нас свой интерес. Все эти три недели ты будешь нашими глазами и ушами. Мы обязаны знать обо всем, что творится на передовой и на вражеской территории в том числе. Особенно важно для нас знать настроение населения, а оно там очень непростое… Я тут на днях своего приятеля летчика навещал в госпитале, сбили его над Белоруссией, буквально на границе с Украиной… А там уже местные партизаны его подобрали и отправили на излечение в Москву. Я ему уже сочувствовать начал, так, мол, и так, не переживай, война все-таки, подлечишься и вновь в строй вернешься, а он меня перебил и знаешь, что сказал?

— Даже не догадываюсь, товарищ полковник.

— Хорошо, говорит, что сбили не над Украиной! Тогда бы меня точно убили… Вот такие дела выходят. О том, что там творится, оказывается, известно далеко за пределами фронтовой полосы… И еще… В особенности нас интересует дивизия СС «Галиция», состоящая сплошь из ярых украинских националистов. Они ответственны за военные преступления над мирным населением, целыми деревнями людей сжигали… На их счету карательные экспедиции в Югославии, на юге Франции, на Украине, в Белоруссии. У командования самые серьезные намерения уничтожить эту дивизию под корень! Уж слишком много горя она принесла советским людям, оказавшимся на оккупированной территории… В твою задачу входит узнать, где именно располагается дивизия «Галичина». Бандеровцы будут уничтожены силами Красной армии. Ты понял свою задачу, капитан?

— Так точно, товарищ полковник!

— И никому ни слова о том, что тебе придется возвращаться в Главное управление. Так лучше для дела, и доверия к тебе тоже будет побольше.

— Могут возникнуть вопросы, почему меня из Москвы перевели в действующую армию.

— В нынешнее время чего только не встретишь, — отмахнулся полковник. — Но в твоих словах есть определенное основание… Можешь сказать, что проштрафился. Но не по служебной линии, конечно, могут не понять… Тут нужно действовать поделикатнее, скажешь, к примеру, что влюбил в себя дочку одного генерала, а он тебе не простил, вот и отправил поближе к передовой! В этом случае ты даже сочувствие получишь. А жалеть у нас любят!

— Я женат, товарищ полковник, — улыбнувшись, напомнил Романцев.

— Да помню, — широко улыбнулся Утехин. — Тем лучше… Так быстрее поверят! Будут считать тебя гусаром, в иной ситуации это тоже неплохо. И еще вот что… у тебя самые широкие полномочия, в случае необходимости можешь связываться напрямую с начальником отдела контрразведки «СМЕРШ» тринадцатой армии полковником Александровым. О тебе он предупрежден, я ему звонил лично… Передашь ему от меня привет, он мой старинный приятель. А сейчас иди и оформляй документы.

— Когда в дорогу?

— Завтра.

Глава 2. Задачу понял!

Расставание с женой получилось совсем не таким, как планировалось, присутствовала некоторая нервозность.

Зоя выглядела мрачной, была малоразговорчива. Все попытки Тимофея как-то расшевелить любимую женщину заканчивались тотальным провалом. Стараясь выглядеть бодрым, он сложил вещи в небольшой кожаный чемодан; взял бритву и помазок, купленные накануне Зоей, кусочек хозяйственного мыла и щелкнул замками.

— Все, милая, мне пора!

— Может, мне тебя проводить?

— Не нужно. Доберусь сам, здесь недалеко.

Уже остановившись у дверей, Зоя задала вопрос, который тревожил ее более всего:

— Ты надолго?

Обманывать ее не хотелось, но и держать в беспокойном ожидании тоже не подобало.

— Эта командировка… недели на четыре, но она может затянуться. Не знаю, как там пойдет дальше… Возможно, придется задержаться на два месяца, а может, на три… Я человек военный, куда отправили, туда и еду. Ты, главное, не переживай, все будет в порядке!

— Обещай писать мне почаще.

— Конечно, буду, — ответил Романцев, — ты же знаешь, насколько я люблю эпистолярный жанр.

— Я серьезно, а ты все шутишь.

— Я тоже серьезно.

Поставив на пол чемодан, Тимофей нежно притянул Зою к себе, почувстовав ладонями ее худенькие плечи, ощутил на губах горечь ее прощального поцелуя и заторопился за порог, скрипнувший под тяжелой поступью.

От крыльца отходил бодро, осознавая, что жена стоит у окна и смотрит ему вслед. Хотелось обернуться, приветливо махнуть рукой, но, опасаясь натолкнуться на застывшее побледневшее лицо любимой женщины, сумел перебороть желание и ускорил шаг. Так уж было заведено между ними, что до вокзала он добирается один, налегке, без груза переживаний, оставляя слезы расставания где-то в глубине квартиры.

До Червоноармейска[1], пункта назначения, как это нередко бывает во время войны, добирался на перекладных. Сначала был поезд до Киева, в котором он нашел даже местечко у окна среди молодого необстрелянного пополнения, отправлявшегося на фронт, а дальше летел на грузовом залатанном самолете вместе с несколькими командировочными, удобно разместившись между баулами с бельем.

Червоноармейск был освобожден еще четыре месяца назад, линия фронта продвинулась километров на пятнадцать под самые Броды, так что город можно было считать глубоким тылом. Его уже очистили от завалов, на дорогах было довольно оживленно, и по обе стороны от трасс, напоминанием о недавних сражениях, возвышались еще не восстановленные здания. Отдельные пробоины заделывали наспех побитыми почерневшими кирпичами, которые горами возвышались на пустырях, а потому едва ли не каждый отстроенный дом пестрил разноцветьем. Обходились пока без штукатурки (не до того!), но вот запах свежей краски присутствовал повсюду, и это обнадеживало.

Добравшись до отдела контрразведки армии, расположившегося в трехэтажном сером здании с приметной отметиной под самой крышей, — пробоина от снаряда была заделана красным обожженным кирпичом, — Тимофей Романцев козырнул бойцу, стоявшему у входа, и вошел внутрь. Следовало отметиться о прибытии, а потом двигаться дальше в штаб семьдесят первой стрелковой дивизии.

Он отыскал канцелярию — всего-то небольшая комната с тремя столами, за одним из которых, покрытым затертой коричневой клеенкой, сидел немолодой майор с орденом Красного Знамени.

— Здравия желаю, товарищ майор… Разрешите? — Тимофей шагнул в комнату.

Майор посмотрел на вошедшего и произнес:

— Проходите, товарищ капитан, что у вас?

— Капитан Романцев… Мне бы встать на учет, — сказал он, протянув военный билет и предписание.

Майор внимательно прочитал предписание и поднял усталые глаза на Романцева:

— Здесь в выписке из приказа написано, что вы прибыли «для дальнейшего прохождения службы».

— Так точно, товарищ майор!

Майор вдумчиво пролистал военный билет.

— Из вашего послужного списка видно, что биография у вас самая что ни на есть боевая. И назначение в Москву вы получили вполне заслуженно… А обратно-то почему? Не поладили с начальством, что ли?

— Можно сказать и так… Как бы это поделикатнее выразиться… Адюльтер у меня случился с дочкой начальника.

В глазах майора сверкнуло любопытство. Сидеть за бумагами скучновато, а тут какая-то занимательная любовная драма, так чего же не послушать, но капитан хранил молчание.

— Вот как… Бывает, — не дождавшись продолжения, протянул майор.

— А потом мне в войсках как-то привычнее, — честно ответил Тимофей.

— Верю… На учет я вас поставил, — голос майора заметно потеплел. — Штаб семьдесят первой дивизии сейчас находится в Немировке, это буквально в нескольких километрах от Бровки. Вам нужно будет еще зайти к начальнику отдела контрразведки «СМЕРШ» тринадцатой армии полковнику Александрову, он предупредил меня о вашем прибытии.

— Где мне его найти?

— Его кабинет находится в конце коридора, комната номер восемь.

— Разрешите идти, товарищ майор?

— Идите.

Тимофей прошел в конец коридора, отыскал нужную дверь и негромко постучался.

— Разрешите, товарищ полковник! Капитан Романцев…

У самого окна за столом, перелистывая раскрытую папку с бумагами, сидел моложавый сухощавый полковник лет сорока. Внимательно посмотрев на вошедшего, он дружески спросил:

— Романцев?

— Так точно!

— Прибыл, значит. Располагайся… Как там Георгий Валентинович? — спросил Александров, когда Тимофей присел.

— Он передает вам привет, товарищ полковник, — с готовностью произнес Романцев.

Губы Александрова растянулись в благодушной улыбке. Стало понятно, что полковник умеет ценить дружбу.

— Спасибо… Общение с Георгием Валентиновичем для меня всегда большое удовольствие, нас судьба еще до войны свела, в Питере… — Он вдруг сразу сделался серьезным и продолжил: — А теперь давай о делах. Здесь у нас неспокойно. Хотя где сейчас спокойно? Вот вроде бы мы служим в глубоком тылу… Но только дня не проходит, чтобы бандеровцы какой-нибудь сельсовет не уничтожили или какую-нибудь небольшую военную часть не обстреляли. Лютуют хуже зверей! Если узнают, что кто-то из крестьян симпатизирует Советской власти, заявляются в село и прилюдно устраивают над ними казнь… Всех запугали! Взять хотя бы место вашей будущей службы. Там полновластный хозяин — Гамула Остап. Жесткий, волевой, беспощадный! Для него без разницы, кто перед ним: женщина или старик, убивает всех! Никого не жалеет! Резня недавно на Волыни произошла, так этот Гамула был одним из главных ее инициаторов… У него какой-то особый счет к полякам и евреям.

— Чего добиваются бандеровцы? Откуда такая жестокость?

— Хм, откуда такая жестокость, спрашиваешь… Их лозунг: «Украина для украинцев!» — все остальные для них просто лишние. И еще им важно запугать местное население, чтобы оно не шло с советской властью ни на какой контакт.

— Кто он там, этот Гамула?

— Так называемый куренной атаман. Под его началом около трех тысяч стволов, считай, целый полк! В его распоряжении имеется целое артиллерийское подразделение. Это уже по-настоящему серьезная сила. Шастает со своими повстанцами по всей Львовской области, наведет страху, полютует — и снова в лесах прячется.

— Как же к нему подобраться?

— Непростая задача… Еще полгода назад мы к нему трех человек внедрили, казалось бы, все складывалось хорошо, несколько раз наши люди выходили на связь, а потом все трое пропали без вести… Что с ними случилось, до сих пор не известно. Даже не знаем, что матерям сообщить… Или вот недавний случай. Информация пришла, что Гамула должен появиться в селе Марчуки, ну, мы и отправили туда взвод. Остановились по соседству на хуторах, чтобы внимание к себе не привлекать, так он всех бойцов вырезал, а командиру отряда и хозяину, у которого он остановился, головы отрезал. Даже после смерти над трупами поиздевались… Думаем, что без предательства тут не обошлось. Этот хозяин связником нашим был. Конечно, там серьезно работает следственная группа, примем самые жесткие меры в отношении виновных, но разве людей вернешь?

— Как выглядит этот Гамула?

— Никто толком не знает, — пожал плечами полковник. — Известно только, что молодой. Недурен собой, во всяком случае, так бабы рассказывают. Известно, что ходит в немецкой эсэсовской форме с нашивками куренного. Предпочитает советскую офицерскую фуражку… По какой-то непонятной причине среди бандеровцев она особенно в моде. А вот на кокарде — трезубец! Надо же такое удумать, — хмыкнул он, — советскую кокарду под трезубец переделывать. Гамула враг беспощадный, лютый, и лучше к нему не попадаться, спасения не будет! Так что с ними нужно поступать так же жестоко, как и они с нами. Никакого снисхождения! Вот так-то… Считайте, что выслушали от меня небольшой инструктаж перед отправкой к месту службы. Вас, конечно же, в дивизии еще более обстоятельно проинструктируют, когда будут вводить в курс дела, но счел своим долгом предупредить, на какое место службы направляетесь. И скажу еще так, полковник Утехин прекрасно разбирается в людях, и на такое нешуточное дело человека малодушного он бы никогда не отправил. — Прозвеневший телефонный звонок прервал разговор: — Полковник Александров… Ага, уже подъехала. Спасибо. — Полковник положил трубку и посмотрел на Тимофея: — Как раз сейчас в ваш район, на Немировку, едет машина, может захватить вас с собой.

— Был бы вам очень признателен, товарищ полковник!

— Пустяки… И еще раз хочу предупредить на прощание, вы едете служить в очень неспокойное место, никому не доверяйте. Утром он батрак и кланяется вам низенько, а вечером в спину стреляет. Несколько дней назад пропал ваш предшественник майор Севастьянов. Думаем, что его уже нет в живых. Попытайтесь узнать что-нибудь о нем.

— Задачу понял, товарищ полковник!

— Если возникнут какие-то вопросы, немедленно обращайся, я всегда на связи!

— Есть!

— Так что желаю успешной службы! — Пожатие у полковника Александрова оказалось весьма крепким.

Водителем потрепанной полуторки был обстоятельный сержант лет тридцати пяти. Взгляд недоверчивый и внимательный одновременно. На выцветшей гимнастерке висела медаль «За отвагу» и прямоугольная нашивка за тяжелое ранение. Выглядел бодро, на первый взгляд никакого видимого увечья, и только когда ускорял шаг, становилось заметно, что он слегка припадает на правую ногу. Внешность его вызывала расположение: большой, сильный, неторопливый, а широкая грудь была просто создана для орденов.

— Вы водитель?

— Так точно!

— Мне сказали, что вы можете меня подбросить до места.

— Меня тоже предупредили. Куда именно направляетесь, товарищ капитан?

— Мне в Немировку, под Бровками.

— Знаю, — кивнул сержант. — Я как раз через Батьков еду, рядом с Немировкой. Только у самого села дорога танками разбита. Весной в ней даже самоходки вязли. А сейчас на этой жаре все засохло, и такие колдобины образовались, что на полуторке не проехать, разве только на трехтонке. Можно, конечно, и в объезд, но это все время… Ничего, если я вас в километре от Немировки оставлю? Машина-то у меня старая, вся гремит, может не выдержать такого насилия, — начал он неловко оправдываться. — Я уже четвертый грузовик поменял, но ни один из них такой развалюхой не был. Сейчас сплошную фанеру штампуют. Вот посмотрите, даже кабина из фанеры. Я, конечно, понимаю, все железо на танки и пушки ушло… Надо бить фрица! Только ведь в этой полуторке из металла один лишь двигатель. Если меня где-то крепко тряхнет на кочке, моя машина просто вся рассыплется на дощечки.

Капитан Романцев улыбнулся. Ему нравился этот основательный и неторопливый сержант. В чем-то обыкновенный. Но именно от таких обыкновенных солдат и зависит успех победы. Выносливые, аккуратные, все понимающие. Для них любое дело — важная работа, которую следует выполнить исправно, будь то поездка в соседнюю часть, чтобы привезти бойцам пару мешков картошки, или штыковая рубка у бруствера противника.

— Не переживай, я привычный. Уж километр как-нибудь пройду. К тому же пешие прогулки полезны для здоровья.

— Это смотря кому, — покачал головой сержант, явно не соглашаясь. — С год назад я через лес в штаб шел. Вот мину и зацепил, — указал он на покалеченную стопу. — Хорошо хоть живой остался, правда, ногу малость подкоротили.

— Так тебя же должны были комиссовать, — удивился Тимофей.

— Меня и комиссовали… — ответил сержант. — Домой вернулся, в Курскую область… А вместо избы — глубокая яма. Снарядом разнесло. Жена и двое ребятишек под обломками остались. — Говорил он спокойно, как делают это люди, пережившие давнее горе. Только ранняя седина, что обильно проступала в его густых темно-русых волосах, красноречиво свидетельствовала о том, что душа его крепко перепахана скорбью. Более ей не цвести. Не осталось на ней ни одного живого места. Там, где водилась благодать, лишь буераки с оврагами да крапива с чертополохом. — И вот… Думаю, что же мне делать-то… Неделю попил горькую, а потом опять попросился на фронт. Решил, что лучше уж от пули помереть, чем от водки. В строевую меня не взяли, оно и понятно, не в обиде… Но зато шоферить умею, хоть здесь как-то фронту буду полезен. А если доведется мне с каким-то гадом повстречаться, так я его зубами за горло возьму и не отпущу до тех самых пор, пока из него весь дух не выйдет.

— А тебе по какой надобности в Батьков?

— Триста сорок четвертый полк там стоит. Мука у них закончилась, вот везу, — указал сержант на кузов, из которого выглядывало несколько холщовых мешков с прилипшей на них соломой и с перевязанными горловинами. Дабы не разбросало груз на шальной дороге, они были небрежно прикрыты прохудившейся затертой рогожей и придавлены тяжелыми досками. — Только у нас еще один попутчик будет, почтальон. Потапом зовут… Не мог я ему отказать. Не легкое у него дело — похоронки-то по домам разносить, не каждый на такое пойдет. Он вообще наш человек! Помогает, как может. Вот недавно со своими приятелями концерт в госпитале провели, у всех такие голоса, что московским артистам не уступят. А запевала у них Потап, — не без гордости протянул сержант. — Не возражаете, товарищ капитан?

— Нисколько! Не на своем ведь горбу его везти. А куда он едет?

— Да в вашу сторону. Только он немного раньше сойдет. К свояку собрался, а там еще и письма кому-то передать нужно. А вот и он, — показал водитель на сухощавого высокого мужчину с кожаной черной сумкой на левом плече.

— Места-то еще остались? — улыбнулся подошедший мужчина.

— Кабину не обещаю, — сказал водитель, — капитан со мной едет, а вот кузов свободен.

— А мне все равно, главное, не на своих двоих, — весело заверил почтальон. — А то, бывает, так находишься по деревням, что без ног остаешься. — Он уверенно встал на колесо и легко перебросил гибкое пружинистое тело через деревянный борт.

— Ты там у меня за мукой присматривай, — шутливо наказал сержант.

— Не переживай, все будет в порядке! — рассмеялся почтальон.

— Ну что, товарищ капитан, поехали? — дружески, как старинному приятелю, предложил водитель и, распахнув дверцу, проворно забрался в кабину.

Тимофей устроился на пассажирском сиденье, где вместо кресла стоял небольшой табурет, обитый материей с ватой и привинченный металлическими уголками к дощатому полу. Машина явно не была рассчитана на долгие военные переходы, но в пределах города, с кратковременными выездами в сельскую местность, подходила вполне.

Полуторка затарахтела, затряслась и запылила по улице.

— Нам еще с полчаса по городу колесить, просто так не проехать, — пожаловался водитель. — Еще не все завалы разгребли, кое-где мины имеются, а вот дальше уже по грунтовке поедем. Там дело веселее пойдет!

Отчего-то город выглядел враждебно, хотя война ушла отсюда несколько месяцев назад. В нем присутствовал какой-то запах, сродни тому, которым Тимофей надышался в сорок первом, то ли дух застоявшейся гари, то ли поднятой пыли. Проклятый запах, очень нехороший, напомнивший удручающее тяжелое отступление. Вот только сейчас ситуация была совершенно иной — шли на запад, а значит, настроение и ощущения должны быть совершенно другими.

Никто, конечно же, не обещал, что наступление будет выложено цветами, вокруг все та же смерть, тяжелые ранения, увечья, горе, но все-таки… всегда как-то хочется думать о лучшем.

По обочинам дороги еще оставались воронки от бомб, наполовину и наспех засыпанные кирпичом и гравием, а кое-где просто обломками разбитого жилища, стоящего по соседству. До основательного ремонта дорог просто не доходили руки, да и времени не было: движению не мешают, и ладно! Имеются дела куда более насущные.

Но машин было много, в основном такие же грузовики и трехтонки, в кузовах которых, задорно поглядывая на пылящую пехоту, катили пассажиры. В одном месте им даже пришлось подождать минут пятнадцать, пропуская бойко двигающуюся колонну танков.

Еще через полчаса душной дороги выехали на грунтовый простор, оставив позади подлатанные коробки кирпичных зданий. Впереди показалась небольшая березовая рощица с крепкими стволами и с поломанными кронами, изрядно и некрасиво прореженная разрывами снарядов. Сейчас роща больше напоминала подлесок, порубленный неумелыми лесорубами.

Небо понемногу хмурилось. Еще какую-то минуту назад ясное, до боли в глазах синее, оно вдруг посерело на горизонте и, будто бы на что-то разобидевшись, прикрылось мохнатыми тучами. Как-то враз заметно посвежело.

— Ливень будет, — всмотрелся в небо водитель, осторожно объезжая колдобины, нарытые тяжелой техникой. — Уже который день невыносимое пекло. А после дождя задышится легче.

— Возможно, что и польет, — согласился Тимофей, думая о своем.

— Хотя, помню, на прошлой неделе вот точно такая же история была, тучи кружили, кружили, — сержант был расположен к разговору, длинная дорога утомляла, — а потом вдруг как-то все разом рассосалось.

Угнетало, что расставание с женой получилось скорым, без прежней душевности, что ли. А ведь хотелось, взявшись за руки, поговорить о самом простом и о том, что он к ней чувствует.

Далее потянулся однообразный сельский пейзаж. Совсем мирный, добродушный: скошенные поля, с расставленными без всякого порядка копнами, почерневшие избы с огороженным хозяйством, белые мазанки с посеревшими соломенными островерхими крышами. К домам тянулись узенькие натоптанные тропинки, упиравшиеся в низкие хлипкие плетни. Во дворах, иной раз поглядывая из-под ладони на проезжавшие машины, занимались хозяйством бабы. А вот мужиков не видать, разве только хворые, да старики, чинно сидевшие на лавках у самых плетней. От их прозорливых и внимательных взглядов не скрыться. Доброжелательно, как того требовал местный обычай, приветливо кивали каждой проезжавшей местной машине.

Вдруг по крыше кабины громко стукнули.

— Чуть не забыл… — воскликнул сержант. — Почтальон! Ему ведь сюда нужно.

Остановив машину, он подождал, когда тот спрыгнет с кузова.

— Не растрясло тебя там?

— Ничего, я привычный. Спасибо, браток.

— Тебе далеко еще топать-то?

— В это село, — махнул почтальон в сторону хат, растянувшихся вдоль дороги, — а потом еще в одно по соседству, с пяток верст будет. Письма бабам от фронтовиков везу… — Посмурнев, он добавил: — Хотя и похоронки тоже имеются. Вот все думаю, как отдать.

— Трудная у тебя работа.

— Кому-то тоже нужно ее делать. Ну, бывай! — Подправив на плече сползающую сумку, Потап зашагал к ближайшим хатам.

Машина тронулась, окатив подскочивших мальчуганов облаком дыма.

Далее тянулся небольшой спуск к неширокой, спокойно текущей по выступающим камням речушке, а там по мостку опять на косогор, к выстроившимся плотным рядком украинским хатам.

— Скоро подъедем, — объявил водитель, — мне вот по этой дороге ехать дальше в сторону леса, — показал он ладонью на лесную темно-зеленую полоску, запрятавшуюся в низине, — а вам, товарищ капитан, прямо. Но это недалеко, дальше будет поворот, а там уже и военная часть видна.

Понемногу вечерело. В сумерки запряталось широкое поле с высоко поднявшейся пшеницей, излучина реки посерела и напоминала безлюдную ровную дорогу.

— Это хорошо, — охотно отозвался Тимофей, — а то я на этих ухабах весь лоб порасшибал.

— Рессоры ни к черту, — спокойно согласился сержант, — надо бы загнать механикам, но как-то все времени нет. То одно, то другое… А начальство мне новую машину не дает, вся техника наперечет! Ты, говорят, на ней до Берлина еще докатишь. — И, немного помолчав, добавил с затаенной грустью: — Дай-то бог.

Грузовик весело скатился с горки, поскрипывая плохо пригнанными дребезжащими деталями. Впереди — изрытая поперек — грунтовка на Немировку.

— Здесь окопы, что ли, были? — удивился Романцев.

— Все так, — пояснил водитель, — через них передовая проходила. Где-то засыпали, а где-то на потом оставили. Но моя «ласточка» точно через них не пройдет, — погладил он жесткой ладонью приборы. — Так что, если мне нужно в Немировку, так я другую дорогу выбираю. Она подлиннее будет, но зато поглаже!

Полуторка остановилась точно на развилке.

— Значит, мне сюда? — кивнул Тимофей на рытвину.

Местность ему не понравилась. Обычно именно на таких участках — лесистых да изрытых, там, где еще совсем недавно шли бои, остаются мины. Следовало проявлять бдительность.

— Так точно, товарищ капитан, — молодцевато произнес сержант. — Бывайте! Может, еще и свидимся.

— Бывай, — ответил Тимофей, захлопнул дверцу, бодро соскочил на землю и, подхватив чемодан, заторопился по просеке — утрамбованной и гладкой, с вдавленным в чернозем придорожным серым булыжником. Тимофей не протопал и трехсот метров, как вдруг со стороны дороги услышал глухой разрыв. Так могла бабахнуть только ручная зажигательная граната. Сокращая расстояние, он побежал обратно через лес. И уже подходя к дороге, увидел через частокол елей, густо разросшихся вдоль обочины, полыхающую полуторку, точнее то, что от нее осталось.

Неподалеку хлопнул выстрел, и пуля, обжигая жаром висок, хищно впилась в древесину. Сверху, с дрогнувших веток, за воротник колюче посыпались сухие коричневые иглы. Пригнувшись, Тимофей выстрелил дважды на звук. Не попал: пули затерялись где-то в лесу. Увидел только метнувшийся силуэт, тотчас спрятавшийся за стволы сосен. Некоторое время он прислушивался к тому, что происходит: ни шума, ни шороха, лишь трескуче и злобно полыхал над машиной огонь, пожирая то последнее, что еще могло гореть.

Тимофей осторожно вышел из-за ствола, продолжая держать оружие наготове, и направился в сторону догорающей машины.

Сержант не лукавил, когда высказался, что большая часть машины собрана из древесины. Так оно и было в действительности, — автомобиль сгорел мгновенно, остались лишь металлическая рама кузова с колесами и окутанный дымом двигатель; на сиденье кабины через дым просматривался обугленный труп с лежавшими на руле руками. Одно дело, когда погибаешь над бруствером во время жестокого боя, чтобы бросить в наступающего врага гранату, и совсем другое, когда вот так, за много километров от передовой.

Обидно!

Бандеровцы организовали засаду, ждали удобного случая, чтобы подорвать проезжающую машину.

— Кто это сделал? — проскрежетал стиснутыми зубами капитан Романцев. — Кто?!

Повернувшись, посмотрел на притихший, как-то сразу насторожившийся лес, выглядевший в сгустившихся сумерках еще более враждебным, а потом зашагал в сторону Немировки.

Неожиданно Тимофей услышал звук приближающегося самолета, а еще через минуту рассмотрел военно-транспортный «Юнкерс Ю-52», делавший над чащей разворот. От фюзеляжа отделилось небольшое темное пятно, а еще через секунду раскрылся парашют, выглядевший на фоне серого неба темным размазанным пятном. Парашютист на какое-то время завис над лесом, словно раздумывал, куда следует полететь дальше, а затем, унесенный порывом ветра, спрятался за частокол торчавших вершин.

Диверсант! Нужно торопиться в часть! Вот и приехал на новое место…

Подхватив чемодан, Тимофей устремился через лес.

Глава 3. Я не из болтливых

Штаб дивизии Тимофей увидел сразу, едва вышел из леса, — размещался он в двухэтажном кирпичном особняке с низеньким мезонином без окон, наверняка некогда принадлежавшем какому-то зажиточному помещику. Над дверью трепыхался красный стяг, а у порога, явно скучая, расхаживал караульный, совсем молодой боец.

Станица Немировка оказалась довольно большим населенным пунктом и в сравнении с другими селениями, через которые он проезжал, выглядела побогаче. Вместо привычных мазанок в землю врастали крепкие сосновые могучие срубы. Стволы явно неместные, привезенные откуда-то издалека, таких толстых деревьев здесь не встретишь. Немало каменных домов, выстроенных с большой выдумкой.

Время близилось к вечеру. В станице было молчаливо и угрюмо. Тревожа тишину, где-то в самой глубине надоедливо брехала собака.

Тимофей подошел к красноармейцу, стоявшему в дверях, и, раскрыв удостоверение, представился:

— Я — новый начальник отдела дивизии контрразведки «СМЕРШ» капитан Романцев. Где дежурный офицер по дивизии?

Боец, взглянув на удостоверение, уважительно вытянулся и с готовностью ответил:

— В штабе, товарищ капитан, комната номер четыре. Третья дверь направо.

Отыскав нужный кабинет, Тимофей широко распахнул дверь. За столом сидел майор лет сорока с намечавшейся проплешиной на самой макушке и энергично разговаривал по телефону. Заметив капитана, произнес сдержанно в трубку:

— Хорошо… Я тебе попозже позвоню, — и аккуратно положил ее на рычаг.

На его лице проступило откровенное неудовольствие. Понять можно: суточное дежурство — не самый приятный отрезок службы. Наверняка принимал рапорты от дежурных по части, выслушивал всевозможные правонарушения, докладывал начальству о случившемся, возможно, получил нагоняй и вот, казалось бы, присел на стул, чтобы полюбезничать по телефону с хорошенькой связисткой, как вдруг в кабинет входит нагловатый незнакомый капитан.

Лицо майора все больше мрачнело.

— Вас не учили, товарищ капитан, стучаться в чужой кабинет? — голосом наставника проговорил он.

— Капитан Романцев, — козырнул Тимофей. — Ваш новый начальник отдела дивизии контрразведки «СМЕРШ».

— Мы вас ждали только завтра, товарищ капитан, — с некоторой долей растерянности произнес майор. И, как бы спохватившись, представился: — Дежурный по дивизии майор Колесов. Вы бы хоть позвонили, мы бы встретили, здесь у нас неспокойно.

— Решил не беспокоить. Добрался на попутной машине.

— Сейчас я доложу о вашем прибытии командиру дивизии полковнику Коваленко. А потом определим на постой, мы уже подобрали для вас подходящее жилье, небольшая хата с…

— Все это потом, товарищ майор, — нетерпеливо перебил Тимофей. — Когда я шел через лес, видел транспортный «Юнкерс», сбросивший парашютиста.

— Диверсант? К нам не поступало никаких сигналов, в лесу у нас находится несколько «секретов», ребята глазастые, на службе не первый год, если бы что-то…

— Вы докладов, что ли, от них ждете? А моих слов вам недостаточно? — усмехнулся Романцев.

— Нет, но… В каком квадрате вы видели диверсанта? — Вытащив из ящика карту, майор разложил ее на столе, широкой ладонью расправив неровности. — Вот село Немировка, вот это дорога на Броды. Вы шли по этой просеке…

— Немецкий транспортный самолет я видел вот над этим лесом, — всмотревшись в карту, сказал Тимофей. — Летел он отсюда… Был ветер, скорее всего, парашютиста отнесло вот в этот квадрат, — показал он на лесной массив, упиравшийся в реку. — Ага… Тридцать четвертый квадрат.

— У нас есть подразделение, занимающееся оперативно-боевыми задачами, подключим его.

— Сколько в нем бойцов?

— Двадцать три.

— Квадрат большой, очень лесистый, с пересеченной местностью, взвода и даже роты здесь будет недостаточно. Нужно поднять по тревоге полк! И пусть сразу выходят к тому месту, где я увидел диверсанта, а далее пускай прочесывают окрестность во всех направлениях. В дивизии есть полк, имеющий опыт в подобных делах?

— Имеется. Сто четвертый полк специального назначения, в прошлом месяце именно он трижды прочесывал восемнадцатый и тридцать первый квадраты, разыскивая базы бандеровцев.

— Вот и отлично! Пригласите сюда командира полка и всех командиров батальонов и рот. Я поставлю задачу. И побыстрее! Времени у нас в обрез. Диверсант может покинуть этот район в любую минуту. Его вполне могли встретить где-нибудь в лесу и переправить на машине в более безопасное место. И тогда достать его нам будет значительно труднее.

— Весь командный состав расквартирован в селе, через несколько минут все будут здесь. — Майор поднял трубку: — Дежурный по дивизии майор Колесов… Давай ко мне командира сто четвертого запасного полка подполковника Немилова и всех командиров батальонов и рот. Немедленно! — Положив ее обратно на рычаг, сообщил: — Неспокойный у нас район. Каждый день постреливают… И это в глубоком тылу. Организовали по району круглосуточное патрулирование, но это как-то мало помогает. Смотришь на сельчан, днем он — безобидный крестьянин, а ночью — отъявленный бандеровец! Сколько мы таких уже отловили.

— По поводу опасности района я предупрежден, — согласился Романцев. — И убедился в этом собственными глазами. Зажигательной гранатой уничтожили грузовик, на котором я сюда добирался. Водитель высадил меня на перекрестке, сам дальше поехал. А через несколько минут я взрыв услышал… Вернулся, чтобы посмотреть, что там произошло. Машина уже вся в огне, а в ней убитый водитель. Жаль парня…

— Как-то все это странно, товарищ капитан. Такое впечатление, что поджидали именно вас. Дорога тут одна, возможно, они не думали, что вы сойдете и пойдете прямиком через лес. Вы никому не говорили о своем назначении?

— Я не из болтливых. Организуйте следственную группу, пусть осмотрят местность, может, что-то выявят.

— Позвоню в военную прокуратуру.

— Со своей стороны, мы тоже посмотрим. И еще… Кто-то в меня стрелял. Кто именно, рассмотреть в лесу не удалось.

— Повезло вам, товарищ капитан. До вас начальником отдела майор Севастьянов был. Человек с характером, не простой, но оперативник был очень опытный. Сказал своему заместителю, что на полчаса выходит с агентом встретиться, и пропал! Пять дней уже нет. Думаем, что в живых его уже нет.

— А он, случайно, не сказал, что это был за агент?

— Как-то не принято у нас расспрашивать контрразведку, а в свои дела он никого не посвящал. Обмолвился только, что нащупал что-то серьезное, но конкретно никаких зацепок. Военная прокуратура выясняла все обстоятельства произошедшего, военная контрразведка разбиралась, только ничего не нашли. Был человек — и не стало, как в воду канул. Даже родственникам не знаем, что сообщить. Одно дело, если убили, тут понятно… Все причитающиеся льготы и пенсию родные получат, а тут как быть? Семье даже денежное довольствие не положено. Ладно, что-то растравило мне душу…

Через десять минут подошли офицеры полка. Серьезные, сосредоточенные. Понимали, что просто так по ночам не вызывают. На обычную проверку, какую порой любит устраивать прибывшее начальство, тоже не похоже, значит, произошло нечто серьезное. Перешагивая порог, они с некоторым удивлением посматривали на незнакомого капитана с эмблемой артиллериста на петлицах, но никто ни о чем не расспрашивал, понимали, что ситуация должна разъясниться в ближайшие минуты и она как-то связана с незнакомым артиллеристом.

Когда все расселись, дежурный по дивизии заговорил ровным голосом, показав на Тимофея, сидевшего рядом:

— Это наш новый начальник отдела контрразведки дивизии «СМЕРШ» капитан Романцев… А это — командир полка специального назначения подполковник Гурков.

Командир полка сдержанно кивнул. Романцев негромко ответил:

— Рад знакомству, товарищ подполковник.

— Не будем дальше размениваться на любезности, — несколько строже продолжал майор Колесов, — сейчас на это нет времени, познакомитесь по ходу службы. Об остальном капитан Романцев расскажет вам сам.

— Товарищи офицеры, — поднялся Тимофей, — в тридцать четвертом квадрате был замечен немецкий парашютист, задача вашего полка — произвести оцепление района, перекрыть все прилегающие дороги. Не исключаю и того, что диверсант уже переместился на соседнюю территорию. Следует установить контрольно-пропускные пункты на магистралях, в первую очередь на основных трассах. Организовать поисковые группы по пять человек, прочесать всю местность, установить «секреты» и посты наблюдения. Не исключаю, что диверсант движется в залесенных массивах, поэтому в деревнях Голошевка, Кумашова и Червил, прилегающих к тридцать четвертому квадрату, установить заслоны во всех местах выхода к дорогам. Тотальная проверка документов, без всяких исключений, невзирая на возраст и пол! Всех, кто будет без документов, задерживать до уточнения личности. Главное, не упустить того, кого мы ищем. По возможности подключить к поискам местное население, они лучше всего знают местность. Порасспросите у жителей, может, кто-то из них видел около своего поселка или деревни незнакомого человека. Диверсантом может быть кто угодно. И последнее… Диверсанта нужно взять живым! Техники достаточно, чтобы развезти личный состав по всему району? — посмотрел он на командира полка.

— Вполне!

— В течение ближайших пятнадцати минут развезти личный состав по всем ключевым точкам. Вопросы имеются?

— Вопросов нет. Выполнять, товарищи офицеры! — распорядился командир полка, выждав должную паузу.

Присутствующие дружно поднялись, шаркнув стульями, и организованно вышли из кабинета.

— Товарищ подполковник, кто был заместителем майора Севастьянова? — спросил Романцев.

— Старший лейтенант Григоренко, — показал подполковник на плечистого белокурого парня лет двадцати двух, стоявшего у входа. — Думаю, вы тут сами без меня разберетесь, — и, кивнув на прощание, вышел за остальными.

— Вот что, Григоренко, я возглавлю одну из поисковых групп. Вы пойдете со мной, в дороге познакомимся обстоятельнее. У вас найдутся три опытных бойца?

Краснощекий старший лейтенант широко улыбнулся и с заметным южноукраинским говорком ответил:

— Найдем, товарищ капитан!

— Вот и отлично!

Глава 4. Зашифруй и немедленно отправляй

В должности начальника отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством города Червоноармейска старший лейтенант Игнатенко пребывал уже полгода. Службу начинал под Воронежем простым оперативником. В сорок первом, сразу после образования отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством, им была выявлена строго законспирированная банда, которую возглавлял бывший доброволец Белой армии поручик Ковалев. Участники банды рассчитывали дождаться приближения немцев и организовать восстание в тылу Красной армии, с целью быстрейшего продвижения немецких подразделений. Как выяснилось впоследствии, бывший поручик был завербован «Абвером» в Праге еще в тридцать восьмом году и прошел подготовку в учебных разведывательно-диверсионных центрах.

Для Игнатенко тогда было большим откровением, что не все стремились защищать родину, выявилось огромное количество уклонистов, которые прятались в лесах, в пустынных местах, неподалеку от собственных домов. Последние были особенно изобретательны. Один такой уклонист скрывался в подземном убежище в скотном сарае, укрытом бревнами в три наката, по которому спокойно разгуливал скот. Два старших брата дезертира прятались в колодце, куда в специальной бадье их опускал отец. На глубине шести метров была встроена небольшая дверца, искусно выполненная под стену, за ней находилось весьма просторное помещение, в котором можно было пребывать длительное время. Особо запомнился занятный случай, когда дезертир целый год жил на дереве в специально устроенном жилище.

Дезертиры и уклонисты попадали под уголовную статью, тем самым ставили себя вне закона, далее они вынуждены были переходить на нелегальное положение. Чтобы как-то пропитаться, сбивались в банды и терроризировали население.

Но то, с чем старший лейтенант Игнатенко столкнулся на Украине, было гораздо ужаснее…

Перед ним сидела девушка лет шестнадцати по имени Степанида и, размазывая по лицу слезы, рассказывала свою горькую историю. Старший лейтенант Игнатенко давал ей возможность выговориться, лишь изредка задавал вопросы и хмуро кивал. Всякий раз ему хотелось закурить, чтобы хоть как-то успокоиться, но, проявляя выдержку, чтобы невольно не прервать девушку, он еще дальше отодвигал пачку с папиросами.

— Это утром было… Я збиралася корову на пасовище вивести, а тут вдруг слышу, кто-то громко калиткой хлопнул. Глянула во двор, а там три человека с автоматами к крыльцу подходят. Я батько с мамкой окликнула, а чужаки уже в дверь громко стучаться… — На минуту девушка умолкла, утирая рукавом проступившие слезы, а потом продолжила: — Батька им открыл, а они спрашивают: «Горилка у тебя есть?» Батька говорит: «А як же, для дорогих гостей-то!» Налив им горилки, сала поризав, хлиба, а коли вони поели, старший сказав: «А теперь давай поговорим, за что ты так москалей привечаешь!» Батька стал отвечать, что никаких москалей не привечает, живет, как и все. А старший ему говорит: «А нам рассказывали, что у тебя на постое комиссар с тремя офицерами останавливался». Батька тут сказал: «Юхим, ну как же мне отказаться? Не мог же я их за дверь выставить».

— Юхим — это старший среди них? — уточнил Игнатенко.

— Да. Так они его называли… А этот Юхим говорит: «Ты должен был сообщить нам, а не сделал этого». Потом вони нас в лес повели, сказали, що розстриляють. А когда через овраг переходить стали, так батько вцепился в одного дядьку с автоматом и закричал: «Доча, беги!» Я и побигла, тильки чую — ззаду стриляють. А когда повернулась, увидела, что батько с мамкой на земле лежат.

— Они за тобой бежали?

— Да… Только я в яму спряталась. Они меня не видели и мимо побегли.

— Как выглядел этот старший?

— Йому лет сорок. Худой. Но сразу видно, що очень крепкий. Високий, выше мово батьки. Все время улыбался, вот тилько оттого еще страшнее ставало.

— Ты его раньше видела?

Девушка отрицательно закачала головой:

— Ни, не бачила, но батько его хорошо знал, это я сразу поняла. Он никогда ничего не боялся, а тут, когда ця людина прийшла, ему страшно стало.

— Обещаю тебе, Степанида, мы обязательно их найдем и накажем.

— Мени треба йти отсюда… Я б не хотила, щоб мене тут побачили.

— Не увидят, не переживай.

— До себе я не пиду, — затрясла головой Степанида, — мне страшно!

— И где ж ты будешь жить?

— К дядьке пойду. До молодшому братови батьки.

— Мы отвезем тебя, куда ты скажешь.

— Тильки ви мене пид лисом оставьте, а там я сама доберусь. А то мене бандеривци побачать, що я з вами.

— Где живет твой дядя? — Увидев в глазах девушки сомнение, Игнатенко заверил: — Ну, чего ты так заволновалась? Не будем мы тебя тревожить. Неужели ты думаешь, что мы не понимаем, какое сейчас время. Просто мы должны знать, где ты будешь находиться, чтобы помочь тебе, если потребуется…

— Село Резники.

— Когда ты хочешь идти?

— Сейчас.

— Дежурный! — громко позвал старший лейтенант и, когда на его окрик появился двадцатилетний рыжий сержант, распорядился: — Там грузовик стоит во дворе, отвезете девушку куда-нибудь поближе к селу Резники. Она скажет, где остановиться.

— Есть!

— И еще вот что, нужно сделать так, чтобы ее никто не видел.

— Сделаем, товарищ старший лейтенант, — с готовностью отозвался сержант. — Накроем чем-нибудь, никто и не увидит.

Попрощавшись, девушка ушла вместе с дежурным. Оставалось выкурить папиросу и подумать об услышанном. Смяв фильтр, Игнатенко сунул папиросу в уголок рта. Едва он поднес огонек к табаку, как зазвонил телефон. Сняв трубку, он произнес:

— Старший лейтенант Игнатенко.

— Это полковник Пономарев… Вот что, старший лейтенант, в семьдесят первую дивизию начальником отдела «СМЕРШ» прибывает капитан Романцев. Мне тут полковник Александров звонил из военной контрразведки, попросил помочь, будешь работать с ним в паре, ты — человек опытный.

— Какая задача, товарищ полковник?

— Не беги вперед телеги, старший лейтенант, он сам тебе все расскажет.

— Так точно!

— Человек он здесь новый, много чего не знает, а ты из этих мест и служишь в этом районе уже не первый день, так что введи его в курс дела. Постарайся увидеться с ним сегодня. Смотри там, не подведи меня. — И полковник, не прощаясь, повесил трубку.

Весь тридцать четвертый квадрат разбили на небольшие участки и, вытянувшись в цепь, поочередно прочесывали. Старались не пропускать ни метра, рыхлые и подозрительные места протыкали щупом. Нашли четыре землянки, оставшиеся после боев; наполовину присыпанные, с порушенной кровлей. В них обнаружились следы пребывания людей: клочки бумаги, пара пустых, слегка проржавленных банок из-под тушенки. К диверсанту все это не имело никакого отношения, возможно, в землянках укрывались дезертиры.

Поисковые группы забирались в самые глухие дебри, в заросшие кустами расщелины, но не обнаружили ничего, кроме вязкой болотины и хорошо утоптанных кабаньих троп. Задержали пятерых человек, не предоставивших документы. Двое утверждали, что работали в железнодорожной бригаде, ремонтировали расшатанные пути, еще двое возвращались со станции, а последний дежурил в котельной и шел со второй смены. Почему такой дорогой, через лес? Ответ был обстоятельный: «Потому что через лес дорога до дома короче и бояться некого, всю жизнь прожил здесь и знаю каждый ствол». На диверсантов они не походили, и оперативный опыт подсказывал капитану Романцеву, что поисковый отряд повстречал обычных работяг, спешащих домой. Однако решено было задержать их до более тщательной проверки.

Как-то незаметно в утомительных поисках миновала ночь, издалека понемногу забрезжило. Однако ни парашютиста, ни следов его пребывания обнаружено не было. «Ведь не померещилось же мне, в самом деле, — мрачно думал Тимофей. — Был же самолет!»

Через час последующих поисков у самой дороги задержали еще одного человека в железнодорожной тужурке. Присев на обочину, он терпеливо дожидался попутного транспорта. Документы были при нем, только удостоверение путейщика было просрочено. Чертыхавшегося, грубо матерившегося втихомолку, но весьма покорного, понимавшего, что с властями не шутят, его, как и остальных пятерых, погрузили в крытый «студебекер» и повезли в дивизионный отдел «СМЕРШ» под присмотром двух автоматчиков.

Волнуются работяги зря, если невиновны, их тотчас отпустят; работа у них на железной дороге серьезная и важная, каждый из них имеет бронь, ежели отыщутся какие-то грешки, то разбирательство будет продолжено. Ведь жили на оккупированной территории и неизвестно еще, чем занимались при немцах.

Когда уже стало совсем светло, обнаружился парашют. Спрятан он был искусно, в прошлогодней медвежьей берлоге, ткань была прижата тяжелым камнем и присыпана комьями слежавшейся земли, сразу и не отыщешь. На едва торчавший из земли белесый лоскут шелковой материи обратил внимание один из разведчиков. После этой находки задышалось с некоторым облегчением, значит, поиски идут не зря.

На контрольно-пропускном пункте задержали еще несколько человек, двое из которых оказались дезертирами. Так что это уже кое-что, не зря всю ночь плутали… Если через полчаса не будет результатов, то зону поисков придется расширять до соседних квадратов.

— А если не найдем, товарищ капитан, тогда что? — озвучил его мысль старший лейтенант Григоренко.

— Ты мне тут пораженческие настроения брось! — то ли в шутку, то ли всерьез произнес капитан Романцев. Парень ему нравился. Оперативного опыта, правда, недостаточно, но сразу видно, что старается! Если есть желание учиться, значит, будут и результаты. — Мы его обязательно отыщем, не мог он далеко уйти! Дороги мы перекрыли быстро и очень надежно, он затаился где-то здесь. Может, даже наблюдает за нами откуда-то из-за своего укрытия и ждет, когда мы отсюда уйдем. — Тимофей раскрыл офицерский планшет, вытащил из него карту и стал ориентироваться на местности. — Ага! Сейчас мы идем по профилю «Д». Находимся как раз на границе нашего квадрата. А вдоль того лесочка, — махнул он в сторону небольшого молодого дубравника, растянувшегося в длинную неровную шеренгу, — прочесывает первый батальон. Значит, нам идти по этой тропе в сторону дороги. Там должны выставить КПП, вот заодно и спросим у бойцов, как обстоят у них дела.

Спрятав карту в планшет, Романцев зашагал по узкой тропе дальше. По обе стороны от него, выстроившись в неровную линию, шли бойцы. Двигались умело. Грамотно. Посматривали по сторонам, реагируя на каждый шорох. Чувствовалось, что за их плечами немалый боевой опыт. Именно такие люди в массе новичков являются цементирующим материалом. Стволы автоматов слегка наклонены в землю, с расчетом вскинуть в следующую секунду и полоснуть очередь в опасность. Смотреть на них было приятно.

Неожиданно из дубравника, сильно припадая на левую ногу, вышел молодой светловолосый мужчина лет тридцати — тридцати пяти. На застиранной гимнастерке красовались две медали: одна «За оборону Сталинграда», а другая «За отвагу», особенно почитаемая в солдатской среде. Ее выдают за личное мужество, такими наградами не разбрасывались ни в начале войны, не разбрасываются и сейчас. Только когда мужчина вышел из густой высокой травы, стало понятно, что ниже колена у него культя, к которой кожаными ремнями пристегнут деревянный протез, обитый в самом основании жестью. Привычный к увечью, передвигался он бойко, высоко поднимая покалеченную ногу. Не сворачивая с тропы, направился в сторону приостановившихся бойцов.

— Доброго дня, братушки! — издалека крикнул он озорно бойцам и уверенно заковылял дальше.

Тимофей обернулся в сторону удаляющегося инвалида, бойко шагавшего по тропе, заросшей по сторонам высоким папоротником. Увидел, как тот энергично поддел прутиком ромашку, чьи лепестки падающими пропеллерами затерялись в разросшемся подорожнике, и неожиданно приказал конопатому бойцу, шедшему рядом:

— Задержи его!

— Так инвалид же, — удивленно протянул красноармеец, но, натолкнувшись на жесткий взгляд Романцева, с готовностью произнес: — Есть, товарищ капитан!

— Товарищ, погодь! — виновато крикнул он, устремляясь за инвалидом, и совсем не по-уставному добавил: — Спросить кое-что хочу.

Инвалид остановился и удивленно посмотрел на приближающегося бойца.

— Хлопец, ты мени?

— Тебе, тебе!

Безногий терпеливо подождал, когда красноармеец приблизится, и добродушно улыбнулся:

— В чому дело? Умаялся я малость, нужда, что ли, какая?

— Есть кое-что, спросить хотел, — сказал боец, посмотрев на подошедшего капитана Романцева.

— Куда направляетесь? — произнес Тимофей.

— До сестры, вона у меня на хутори живе, — повернулся инвалид к Романцеву.

— Соскучился, значит? — участливо спросил тот.

— Ха-ха! — рассмеялся безногий. — Скажешь тоже, соскучив. С ней, пожалуй, заскучаешь! Попросила допомоги. Я ведь могу покосити и чего другого по-хозяйству сробить.

— А как же нога? Не трудно?

— А куды деваться? Приноровилси.

— А хутор-то далеко?

— Недалече, — отмахнулся безногий. — Киломитрив пять буде.

— А как же ты с такой ногой по лесу бегаешь?

— А привычный.

— Только я бы тебе посоветовал ногу-то беречь, — посочувствовал Романцев. — Она у тебя теперь одна.

— Намагаюся[2], щоб все в порядке було, — ответил инвалид.

— А идешь откуда?

— Из Березняков. Там у мени кум живе.

— А как добирался от него?

— На попутке добирався.

— А документы у тебя при себе?

— А як же без них? Нынче все документы запитують.

Тимофей внимательно всматривался в лицо задержанного, пытаясь уловить хотя бы малейшие признаки беспокойства. Но тот выглядел безмятежным, ничего такого, что могло бы указывать на нервозность или озабоченность. Обыкновенный хуторянин, поломанный войной, каковых в нынешнее время набиралось немало.

Инвалид расстегнул накладной карман гимнастерки и вытащил военный билет. Романцев взял слегка потрепанный документ, внимательно его пролистал. Все требуемые печати присутствовали, каждая подпись разборчива, никаких помарок или потертостей. Имелись тайные знаки и все значимые отметки: принятие на учет, снятие с учета. Получалось, что задержанный был на войне с первых дней, таковых в живых оставалось немного. Значит, он из тех самых счастливчиков.

— Ногу-то где оставил? — участливо спросил Тимофей.

— Под Сталинградом, — ткнул инвалид пальцем в медаль «За оборону Сталинграда».

— Трудно было?

Безногий, приготовившись к долгому разговору, достал из кармана галифе пачку папирос и произнес:

— А як же. Не без того. Хочете?

— Не нужно, спасибо.

Капитан закрыл военный билет и задал следующий вопрос:

— А медаль «За отвагу» там же получил?

— Там же, — пыхнул дымом задержанный. — Гришно говорити, но обменяв свою ногу на медальку. Вот тильки обмин вийшел неравноцинний.

Бойцы, собравшиеся вокруг, скучали, не понимая причин завязавшегося разговора. Чем таким мог заинтересовать капитана безобидный безногий. Время торопило, следовало двигаться дальше, искать запропастившегося диверсанта, а начальник отдела «СМЕРШ» вместо этого ведет странные пространственные расспросы.

Старший лейтенант Григоренко, сорвав тонкую травинку, накручивал ее на палец и явно скучал. Капитан покосился на заместителя… — а вот делать этого не следовало бы, контрразведчик не должен расслабляться даже тогда, когда опасность отсутствует.

— Значит, неравноценный обмен?

— А то!

Вдруг Тимофей сильным и резким ударом сбил безногого в высокую траву.

— Товарищ капитан, да вы что?! — невольно воскликнул стоявший рядом Григоренко. — Он же инвалид! — И шагнул к безногому, чтобы помочь ему подняться.

— Отставить! — грозно выкрикнул Тимофей. — Сволочь фашистская! Медаль ему не понравилась! Я свою первую медаль получил, когда с десяток таких гадов, как ты, выловил и к стенке поставил! — Безногий, вытаращив глаза, с ужасом наблюдал за склонившимся над ним капитаном. — Вот только медалька-то у тебя фальшивая, мразь! Я тебя, гада, здесь же пристрелю!

— Не треба так… — пытался отползти безногий. — За что?

Романцев вытащил пистолет и, разбивая диверсанту зубы, воткнул ствол ему в рот.

— За что, спрашиваешь?! Медаль-то из серебра должна быть, а не из латуни! Фашисты на такого гада, как ты, серебра пожалели! А вот мне на такую сволочь свинца не жалко будет! Кто тебя сюда забросил, фашисткий выкормыш?! Говори! Считаю до трех… Раз… Два…

— «Абвер», — сумел выдавить диверсант.

Тряхнув его за плечи, Тимофей жестко потребовал:

— Какое у тебя задание?

— Я должен связаться с группой куренного атамана Гамулы Остапа.

— Где находится этот атаман? Ты со мной в молчанку будешь играть? Я таких гадов, как ты, умею разговорить. — Рукоятью пистолета Романцев ударил диверсанта в челюсть. Из рассеченной кожи на гимнастерку обильно закапала кровь. — Добавить?!

Сплюнув на траву окровавленную слюну вместе с обломками зубов, тот ответил:

— Не нужно, я все расскажу.

— Вот так оно будет лучше. Слушаю!

— Он находится на хуторе. Речка там небольшая протекает, Глинка называется.

— Далеко отсюда?

— В десяти верстах.

— Откуда такая точность?

— Так яж тутошний.

— Что ты ему хотел передать?

— Он со своим отрядом должен выдвигаться в Броды.

— С какой целью?

— Слышал, що там что-то серьезное зативаеться, там и дивизия «Галичина» вже стоить.

— Поднимите этого гада!

Бойцы подхватили безногого под руки и поставили перед капитаном. Тимофей вытащил из планшета карту и потребовал:

— Покажи, где искать Гамулу!

— Присесть хоть дайте, нога у меня разболелася. Кровоточить, поди.

— Ничего, потерпишь! С парашютом прыгал, не сдох ведь, и здесь тоже не помрешь!

— Сам не ведаю, как приземлився, думав, разобьюся.

— Лучше бы ты, гнида, и вторую ногу себе сломал. — Лицо диверсанта было бледным. — Ладно, посадите его на пень, — разрешил Романцев. — А то еще околеет раньше времени, а он нам живой нужен.

Диверсант опустился на поваленное дерево, с облегчением вздохнул и, вытянув вперед покалеченную ногу, стал массировать ее пальцами.

— Мне тебя поторопить? — сурово спросил капитан.

— Щас я! — Диверсант провел заскорузлым пальцем по разложенной карте, и пожелтевший от табака ноготь остановился подле небольшого оврага: — Вот здесь! Туточки хутерец небольшой, с пяток хат… Он здесь и остався.

— Сорок шестой квадрат, товарищ капитан, — подсказал стоявший рядом Григоренко.

— У кого он остановился?

— Там якись родичи живут, а кто именно, не ведаю.

— Когда ты с ним должен встретиться?

— Ближе до вечера.

— Значит, он там?

— А где ж ему быти?

— Твоя настоящая фамилия, имя?

— Городецкий Евдоким Сидорович.

— Кто же это тебя, инвалида, в советский тыл забросил? У немцев вся мразь, что ли, повывелась, теперь они безногих стали к нам забрасывать?

— Народу у них богато, — уныло ответил Городецкий, — тильки они ведь считают, что на инвалида никто внимания не обратит.

Расчет немцев был верен: кому в голову может прийти, что под личиной инвалида войны скрывается вражеский лазутчик? Возможно, Романцев и сам бы не обратил на него внимания, если бы не показное добродушие, с которым тот поглядывал на «смершевцев». Сработало чутье и оперативный опыт.

— А если бы ногу сломал?

— Были тренировки. Виходило… А же тильки раз на раз не доводится. Як би зломав, аже не знаю, что робив бы…

— Как стал служить немцам?

— Когда немец к Киеву попер, нас в ополчение призвали. Одно ружье на пять людин било… Немцы даже с нами воевать не стали. Лупанули пару раз над головой из танков, ну, мы и потекали. А когда через лес пишли до хаты, мой сосед на мину наступил. Его сразу в шмотки порвало, а мени вот ногу осколком посекло. До дороги едва добрался, а там добрые людины помогли. Нога нарывать стала, жар у меня был. Вот жинка перетягнула меня на телегу и в немецкий госпиталь отвезла. Ну, а там мне ногу видрубали. — Инвалид посмурнел. От прежнего добродушия не осталось и следа.

— Что было дальше? — спросил Тимофей, натолкнувшись на взгляд много повидавшего человека.

— Зробив протез. Без ноги какой я работник? Все одно, в хозяйстве от меня толку небогато. А тут в госпитале конюх знадобился. Ну, я и прибився. Платили трохи.

— Прибился, значит, говоришь… А как в немецкой разведке стал служить?

Городецкий глубоко выдохнул, демонстрируя тяжкое переживание.

— Коня я как-то запрягав, а тут ко мне немецкий офицер подходит и запитав: «Гроши хорошие заработать хочешь?» А как же? Хто же не хоче? Согласился. А он сказав, что я должен учиться в немецькой развидовольной школе. Ну, я и пишов.

— Где именно находится эта школа?

— В Польше, Кринице. В двадцати километрах от Кракова. Через неделю направили в проверочный лагерь в Кирхгайм, а затем в зонденлагерь в Кельцы.

— Сколько раз тебя забрасывали в советский тыл? — спросил Романцев, буквально прожигая лицо диверсанта строгим взглядом.

Возникла всего-то коротенькая заминка, сказавшая о многом. Губы диверсанта вновь разлепились в добродушную улыбку. Теперь перед ним вновь сидел добряк, желавший заработать гроши.

— Перший раз я, — убежденно произнес инвалид. — Хотел сразу здаватися, так вы меня перехватили.

— Первый раз, значит, — хмыкнул капитан. — Подняли эту безногую гадину и в машину! — распорядился он. — Я с ним позже погутарю, поосновательнее. Темнить он мне тут надумал.

— А ну, пошел! — подтолкнул прикладом замешкавшегося диверсанта веснушчатый боец.

— Ты уж меня не шибко торопи, — взмолился инвалид. — Ноги отсидел, все мурашками изошло, мне до вас не успети.

— Поразговаривай у меня еще!

Сопровождаемый двумя автоматчиками, диверсант-инвалид скрылся за деревьями, негромко охая. Некоторое время потрескивали под ногами сучья, а потом все звуки растворились в порывистом шуме леса.

— Радист здесь?

— Так точно, товарищ капитан, здесь! — мгновенно отозвался старший лейтенант и громко позвал бойца с модифицированной радиостанцией, подвешенной на спине. Хорошая вещь, надежная, телефонно-телеграфная с автоматическим питанием. Тимофей испытывал почти нежность к этой радиостанции, ее металлические радиоузлы спасли ему жизнь, когда он однажды переносил рацию: разорвавшаяся мина приняла на себя все осколки.

Подошел невысокого роста белобрысый боец с бесцветными, как у альбиноса, ресницами. Взгляд у него наивный и доверчивый, почти детский. Редко, но в боевых частях встречаются и такие хлопцы. Неожиданно широко, как старому знакомому, радист улыбнулся.

— Ты чего лыбишься-то? — беззлобно поинтересовался Романцев. Паренек был светлый, обижать такого грех. Но привыкать к таким солдатикам тоже не нужно, в случае необходимости предстоит отправлять их на смерть.

— Настроение хорошее, товарищ капитан.

— Не на прогулку вышли, — напомнил Тимофей, — все-таки война идет, тут и убить могут.

Белесые ресницы бойца озадаченно вспорхнули, после чего ясные глаза сделались еще шире, выпустив наружу исходивший из глубины зрачков свет.

— Не убьют, — убежденно обронил боец, — меня бабка заговорила. Она это умеет.

— Ну, если бабка, тогда другое дело, — смирился капитан. — Готовь рацию к работе, нужно передать радиосообщение в штаб.

Радист осторожно снял с плеч рацию, расстегнул кожаные ремешки. Извлек разборную штыковую антенну. Ладони у парнишки были широкие, грубые, привыкшие к крестьянской работе; такими привычно держать лопату, запрягать лошадь, рубить дрова. Но на рации солдатик работал прилежно, и узловатые пальцы бережно крутили ручки, отыскивая нужный диапазон. Наконец рация была настроена. Раскрыв блокнот, он в ожидании посмотрел на капитана Романцева.

— Записывай… Начальнику отдела контрразведки «СМЕРШ» Тринадцатой армии полковнику Александрову. Довожу до вашего сведения, в настоящее время дивизия «Галичина» находится под Бродами. В ближайшее время планируется наступление. В сорок шестом квадрате находится возможное местонахождение куренного атамана Гамулы. Капитан Романцев. Записал?

— Так точно!

— Зашифруй и немедленно отправляй.

Боец перевернул в блокноте следующую страницу и быстро зашифровал текст. Затем приладил наушники и быстро передал радиосообщение. Ждать пришлось недолго, через несколько минут радист произнес:

— Передают, — и, раскрыв блокнот, стал записывать знаки.

— Что там? — нетерпеливо спросил Романцев.

— Сейчас, товарищ капитан… Пара минут… Все, расшифровал. Вот!

Тимофей Романцев взял листок бумаги и прочитал радиосообщение. «Капитану Романцеву. Действуйте в соответствии с широкими полномочиями. Куренного атамана Гамулу взять живым. Для выполнения задачи в случае необходимости привлечь оперативные подразделения НКВД. Начальник отдела контрразведки «СМЕРШ» Тринадцатой армии полковник Александров».

Чиркнув зажигалкой, Романцев поджег сообщения. Терпеливо проследил за тем, как огонь уничтожил написанное, а потом приказал:

— Передай вот что… Начальнику отдела контрразведки «СМЕРШ» Тринадцатой армии полковнику Александрову. В составе группы из пяти человек выдвигаемся на место для задержания куренного атамана Гамулы. Большое подразделение в нынешнем случае нецелесообразно, в связи со скрытым подходом к хутору. Капитан Романцев.

Солдат быстро записал сказанное и зашифровал сообщение. Взялся за телеграфный ключ и уверенно, все с тем же наивным выражением, передал радиошифровку.

— Все, товарищ капитан, — снял он наушники.

— Выдвигаемся в сорок шестой квадрат, — сказал Романцев. — Идем тихо, так, чтобы ни одна ветка не треснула!

Глава 5. Закоренелый враг

Первым шел капитан Романцев, очень аккуратно шел, показывая пример остальным. За ним, вытянувшись в линию, ступали остальные автоматчики. В лесу стояла тишина, птицы не в счет, у них свои дела. Лето было в зените, а потому, обремененные семейством, они сновали по лесу в поисках кормежки, когда истошно и голосисто, а когда звонким чириканьем заявляя о своем праве на жизнь.

— Я эту местность хорошо знаю, дальше за этим оврагом, — показал старший лейтенант Григоренко на узкую расщелину, заросшую лиственным лесом и орешником, — будет небольшой ручей, потом метров через сто — поляна. За ней сразу — холм. Вот с него этот хуторок будет виден как на ладони.

Пригибаясь под растопыренными хлесткими ветками и без конца смахивая с запотевших лиц липкую навязчивую паутину, спустились в неглубокую расщелину, по дну которой, разрыхляя красные глинистые берега, стремительно сбегал голосистый ручей. Разом потянуло свежестью, лица остудило желанной прохладой. У самого подножия трава высокая, мягкая, снять бы сапоги и, по щиколотку утопая в воде, пройтись бы по бережку.

Неожиданно из-под самых ног, заставив вырвать из кобуры пистолет, взлетела крупная куропатка и, шумно размахивая крыльями, затерялась в далеко растущих кустах.

— Стрелять надо было, товарищ капитан, — пошутил шедший рядом Григоренко. — Глядишь, на ужин бы дичи отведали. А то уже желудок от голода сводит.

— Ты бы по сторонам лучше смотрел, — недовольно буркнул Романцев. Понемногу возвращалось былое спокойствие, а ведь он и в самом деле чуть не пальнул в горемычную птицу. — Здесь кто угодно может быть.

Тимофей присел на корточки у ручья и черпанул ладонями колодезную воду. Стараясь не уронить с головы пилотку, испил прямо из рук. Отер мокрыми ладонями вспотевшую шею.

— Давно здесь так жарко? — спросил он.

— Уже недели три. Для этого времени года вполне обычно.

— А в Москве сейчас дожди зарядили. Ветрено… Не отставать! Смотрим по сторонам! — не-громко сказал Тимофей и зашагал по едва заметной тропе к противоположному склону оврага.

Цепляясь за гибкие ветки, взобрались на самую бровку, заросшую бузиной, и далее зашагали березовым лесом в сторону пропалины, манившей к себе васильковым цветом.

Уже приближаясь к поляне, Тимофей увидел, что у небольшого костерка, присев на поваленную березу, сидит белобрысый парень, а рядом с ним хорошенькая девушка. Обоим лет по двадцать, они жарили на ломких прутиках кусочки сала, чей пряный запах распространялся по лесу.

На раскаленных углях запекалась картошка. Парень наклонился, проткнул картошку веточкой и протянул ее девушке. Дивчина, явно кокетничая, что-то ответила хлопцу и рассмеялась. Тот, слегка сконфуженный, неловко улыбнулся.

Капитан показал подошедшим бойцам рукой, и те, уяснив команду, разошлись по сторонам, окружая поляну. Молодые люди о чем-то весело разговаривали, и было понятно, что их мысли были далеко от войны, проходившей совсем рядышком. Следы недавних боев были видны повсюду. Взгляд без конца натыкался то на покореженное орудие, присыпанное землей, то на мотки колючей проволоки, лежащей вдоль обочины, то на побитый осколками металлический бочонок. Но особенно неприглядно смотрелись пахотные поля, изрытые взрывами авиабомб. Еще не успевшие затянуться свежей травой, они напоминали язвы на теле больного.

— Вот незадача, — в сердцах проговорил подошедший старший лейтенант, — нашли место, где миловаться. Под самым боком у бандитов! Ведь, не ровен час, — нагрянут! Девчонку с собой заберут, а пацана в расход отправят. Товарищ капитан, а может, шугануть их как-то по-тихому, пускай до мамки с папкой бегут.

— Я тебе шугану! — строго посмотрел Романцев на младшего по званию. — Тоже мне, сердобольный выискался. Посмотри, во что он одет… Френч-то на нем румынский. В таких только бандеровцы ходят.

— Ну-у, может, одежды другой не нашлось… Война ведь… Что было, то и надел, — не сдавался старший лейтенант.

— А ты всмотрись повнимательнее, у его ног «Шмайсер» лежит. Он его от бедности, что ли, рядом с собой держит? А из-под френча граната выпирает. Думаешь, он ею рыбу собирается на озере глушить?

— Понял, товарищ капитан! Сейчас их берем или пошлем за подкреплением?

Поодаль хрустнула ветка, кто-то из бойцов случайно прошелся по сушняку. Девушка резко вскинула голову и стала внимательно осматриваться по сторонам. Потом что-то взволнованно сказала хлопцу, тот одобрительно кивнул и принялся растаптывать полыхающие угли. Девушка тоже засобиралась, подправила косынку. Вот сейчас они шагнут в лес, скроются за деревьями, и тогда брать их будет куда труднее.

— Надо задержать этих голубков, — распорядился Романцев. — Девицу нужно взять живой, а вот парня — как получится… Главное, не рисковать без надобности. Нам каждый боец дорог! Если бандеровец возьмется за оружие, сразу стрелять на поражение!

— Понял, — с готовностью ответил Григоренко и, повернувшись к юркому сержанту, сказал, показав на парня: — Ерошин, это твой, возьми его!

— Есть! — произнес сержант.

Вытащив из-за голенища нож, он осторожно приблизился к кустам, за которыми стояла девушка, и, выждав момент, прыгнул в тот самый момент, когда парень, почувствовав что-то неладное, обернулся. Ерошин умело сбил его с ног, навалился на распластанное тело и сдавил предплечьем горло. Парень оказался жилистым и невероятно юрким, завертевшись юлой, сумел сбить руку, тотчас перевернулся на живот и попытался дотянуться до автомата, прислоненного к стволу дерева. В какой-то момент показалось, что это ему удастся. Но подскочивший боец с размаху пнул его в лицо. Голова бандеровца безвольно откинулась, и он завалился на бок. Второй подоспевший боец ухватил парня за воротник, перевернул на живот и принялся заламывать руки за спину. Еще через минуту парень пришел в себя и принялся отчаянно сопротивляться.

— Крепче его держи, — надавил на его плечи подбежавший Романцев, — а то вырвется! Вроде бы худосочный, а сколько в нем силы!

Парень вырывался, что-то громко кричал, проклинал нападавших и никак не давал себя связать.

— Товарищ капитан, может, просто пристрелить его? — вполне серьезно предложил Ерошин. — Чтобы без хлопот.

— Не стреляйте в него! — истошно завопила девушка. — Берите меня, я сдаюсь! — Подскочив к бойцам, она принялась лупить по их спинам. — Оставьте его! Оставьте!!

Григоренко не без труда оттащил в сторону сопротивлявшуюся девушку.

— Да успокойся ты, наконец! Никто ничего не сделает твоему хлопцу. Уймись! — тряхнул он ее за плечи. Голова девушки дернулась, а старлей, поймав ее взгляд, полный ненависти, невольно отшатнулся и проговорил: — Не девка, а сущая ведьма!

Парня, наконец, одолели: двое бойцов крепко держали его за руки, подняли с земли. Он тяжело дышал, из разбитой губы на узкий подбородок, едва изведавший остроту бритвенного лезвия, стекала струйка крови.

Романцев внимательно посмотрел на задержанного. Его встретил спокойный взгляд — ненависть запрятана глубоко внутри. Вызывающей выглядела только молодость, не страшившаяся быть прерванной. Тимофей понимал, что разговорить бандеровца не удастся. Паренек из идейных — служит не за банку немецкой тушенки, такого душещипательными разговорами не проймешь.

Неожиданно он услышал вскрик и, обернувшись, увидел, как девушка, умело вывернувшись из крепких рук сержанта Ерошина, с силой ударила его коленом в пах, и тот с выпученными от боли глазами, совершенно не в силах что-либо предпринять, с ужасом наблюдал за тем, как девица умело вытащила из его кобуры пистолет и направила ему в голову.

Гибкие, чувственные губы девушки изрыгнули проклятие:

— Сдохни, собака!

Громыхнул выстрел. Сержант дернулся и неуклюже завалился на бок. Девушка приставила к своему виску пистолет. Какой-то момент она стояла неподвижно, невольно заворожив своей решимостью даже повидавших немало на своем веку бойцов, а потом закрыла глаза. Романцев понимал, что в следующее мгновение прозвучит выстрел, и пружинисто прыгнул, ударив в падении рукой по ее запястью. Громыхнуло будто бы с неба, чувствительно ударив по барабанным перепонкам. Пуля прошла совсем близко от ее головы, содрав у самого уха кожу с клоком волос. Упав, девушка застонала, прижав руками кровоточащую рану.

Красноармейцы оцепенело наблюдали за происходящим. Почувствовав ослабевшую хватку, бандеровец вырвался, сдернул с плеч бойца автомат и пальнул короткую очередь в Романцева, ловко перепрыгнул через поваленный ствол и кувырком закатился в кусты боярышника, тотчас распрямившиеся за ним плотной стеной. Уже из глубины зарослей прозвучала следующая очередь, такая же короткая, заставив бойцов плотнее вжаться в землю.

Тимофей почувствовал, как «кровь» срезанной очередью клубники брызнула ему в лицо, залепила губы. Запоздало затрещали в ответ автоматы, пытаясь нащупать невидимую цель. Первым опомнился старший лейтенант, бросившийся за беглецом в погоню, но тут же присел, напуганный выстрелом. Пуля ударилась в сосну точно над его макушкой. Ствол отозвался глухим звуком, и сбитая хвоя, разлетевшись по сторонам, колюче затерялась среди лютиков.

Романцев тотчас определил местоположение стрелявшего. Оно находилось немного левее кустарника, там, где тянулись в зенит две отдельно стоящие сосны. Затаив дыхание, он прицелился и дважды нажал на курок «ТТ». Гулкие выстрелы оборвали звонкое пение лазоревки, а потом вдруг послышался треск сучьев, какой бывает только при падении обездвиженного тела.

Держа пистолет наготове, Тимофей осторожно поднялся и строго приказал подошедшему бойцу:

— Охраняй ее, чтобы не сбежала!

— Да куда она теперь…

— Головой за нее отвечаешь!

— Есть, товарищ капитан! — отчеканил красноармеец.

В трех шагах от них постанывал сержант. На правой стороне через светло-зеленое сукно гимнастерки просачивалась кровь; расплываясь все больше, ею уже пропитался нагрудный карман.

— У меня там партбилет, — простонал он, чуток приподнимаясь. — Не замарать бы…

— Лежи и не шевелись! — приказал капитан. И, расстегнув гимнастерку, ловко перебинтовал кровоточащую грудь. — Ты потерпи малость. Рана не смертельная, еще на свадьбе твоей погуляем.

На лице Ерошина запечатлелась болезненная гримаса.

— Не надо никакой свадьбы, товарищ капитан, — прошептал он.

— Отчего так? — невольно удивился Тимофей.

— Да женат я, товарищ капитан… У меня ведь двое мальцов растут, — зашелся в недобром кашле сержант, сплевывая на гимнастерку сгустки крови.

— Не переживай, война скоро закончится, так что к пацанам своим вернешься.

— Боюсь, что война для меня того… совсем закончилась… Вот только не думал я, что таким образом… А я ведь и не повоевал толком, четыре недели назад, как призвался. За брательника старшего хотел отомстить. Убили его под Смоленском… А оно вот как обернулось.

— Потерпи, браток, доставим в госпиталь, а там тебя подлечат. Вы двое — ко мне! — подозвал Тимофей двух крепких красноармейцев. — Обратную дорогу найдете?

— Так точно, товарищ капитан!

— Сделайте носилки и давайте к дороге! Там поймаете машину и сразу в госпиталь сержанта! Все ясно?

— Так точно, товарищ капитан!

Прижав пистолет к корпусу, Романцев пошел через колючие густые кусты, пригибаясь над гибкими ветками, прямо к сосновому островку, посередине которого вокруг убитого бандеровца стояли бойцы. Один из них перевернул его на спину, вывернул карманы. Ничего!

— Как это вы его метко, товарищ капитан. Два раза пальнули, одна пуля в лоб, а другая в шею. Оба выстрела смертельные. Может, секрет раскроете, как так удалось? — со скрытым восхищением произнес Григоренко.

— Как-нибудь потом. Обыскали?

— Так точно!

— Нашли что-нибудь?

— Документов при нем нет.

— А хлопчик-то резвый попался. Тренирован. Наверняка фрицы обучали в каком-нибудь диверсионном лагере. Реакция у него мгновенная, быстро соображает… Давайте, подняли его и понесли.

Бойцы подхватили убитого за руки и за ноги и понесли на тропу.

— А хуторок этот отсюда далеко? — спросил Тимофей у старшего лейтенанта.

— Сразу за соснами небольшая сопушка проглядывает, — ответил Григоренко. — Вот заберемся на нее, и с макушки можно увидеть. Только боюсь, если там кто и был, то все уже разбежались. Такую пальбу устроили! Выстрелы отсюда далеко слышны.

— А может, и внимание не обратили, сейчас всюду стреляют. Давайте посмотрим, что там.

Цепляя носками сапог разросшиеся ромашки, Тимофей преодолел крутой склон сопки и увидел в небольшой долине, стиснутой с обеих сторон невысокими холмами, несколько белоснежных хат, покрытых посеревшей соломой.

— Это которая из них? — спросил он у подошедшего старшего лейтенанта.

— А та, у которой стены расписаны, — показал Григоренко на дом, возвышавшийся на самом гребне.

— Понятно…

Хозяйство на хуторе было крепкое, с большим двором, в центре которого конюшня и длинный амбар. Еще какие-то постройки, утопавшие в разросшихся кустах ежевики. Строения опоясывал крепкий плетень из грубого горбыля, круто сбегавший к самому подножию, подле которого, огибая возвышенность, петляла проселочная дорога. Стены дома были разрисованы цветами и замысловатыми узорами, напоминая нарядным цветом окружавшие луга. Изящно. Красиво. Причудливо. Было видно, что расписывал хату большой мастер, вложив в творение всю душу.

Тимофею не однажды приходилось бывать в украинских хатах. Они кардинально отличались от изб-пятистенок. Русские избы строились в двенадцать венцов, зачастую из толстых бревен, где имелась клеть с подклетом да еще пара жилых помещений. Кровли всегда богатые — двух-, а то четырехскатные. Для избы и бани всегда выбиралось лучшее дерево, и плотникам приходилось протопать немало верст по лесу, прежде чем отыскать нужную сосну. Зато дом получался всегда ладный: в жару прохладен, в холод хорошо держал тепло.

Украинские мазанки возводились иначе. С лесом здесь небогато, а потому нередко использовали минимум дерева, заменяя его сплетенными ветками, кирпичом-сырцом, а уж если повезет, так из половины бревна. Затем стены щедро обмазывали глиной, белили известью. Странное дело, но такие строения держались крепко, выдерживали стужу и ветер, правда, требовали куда большего ухода, чем русская изба-пятистенка.

Дом с расписанными стенами в сравнении с другими хатами, стоявшими по соседству, представлялся едва ли не дворцом. Еще несколько бревен, видно, для каких-то хозяйственных нужд, лежало подле плетня.

— Стены чудно разрисованы, — проговорил старший лейтенант Григоренко. — Вот сколько смотрю, ни один узор не повторяется. И все такие заковыристые. Прямо какое-то народное творчество. Обычно внутри хаты стены еще лучше расписаны. У меня девушка из Западной Украины была. Их семья примерно в таком же доме проживала, а хата так же красиво была расписана. Первый раз, когда к ней пришел, так…

— Ты бы не на узоры смотрел, — прервал откровения старшего лейтенанта Романцев, — а на то, что во доре происходит.

— Виноват, товарищ капитан, — несколько обиженно ответил Григоренко.

— Ничего подозрительного не видишь?

Из хаты вдруг вышла молодая женщина, лет тридцати. Одета не по-деревенски нарядно: в длинном летнем расшитом платье и в коротких кожаных сапожках. Она из-под руки пытливо всмотрелась в лес, постояла немного и вернулась в дом.

— Уверен, что Гамулы нет, — произнес старший лейтенант.

— Аргументируй, — внимательно посмотрел на него Романцев.

— В спешке бандеровец уходил, а еще и на коне. Посмотрите, конюшня не заперта, и ворота распахнуты. Как-то это не по-хозяйски! Двери принято запирать. Там ведь скотина находится, может разбрестись куда ни попадя. Гамула, наверное, услышал выстрелы, вскочил на коня и в лес подался.

— Куда он может уйти, по-твоему?

— А куда угодно! У него таких хат по всей волости не один десяток!

— А женщина почему вышла?

— Посмотреть, что во дворе происходит… Может, хотела ворота закрыть, но передумала, чтобы не привлекать к себе внимания. Догадывается, что за домом наблюдают.

— Что ж, вполне логично, наверное, так и есть. Дом возьмем на заметку, может, появится кто-нибудь… О Гамуле порасспрашиваем у задержанной. Наверняка она о нем что-то знает.

— Верно, товарищ капитан! Никуда он от нас не денется!

Вернулись на поляну, где на траве со связанными за спиной руками сидела девица. Ее большие серые глаза полыхали от гнева. Никогда прежде Тимофей не сталкивался с такой откровенной ненавистью. Окажись в них огонь, так испепелила бы дотла!

— Чего ты меня своими глазенками-то сверлишь? — усмехнулся он. — Не настрелялась еще?

— Ви ще кровью своею вмоетися за те, що прийшли на нашу вильну Украину!

Тимофей удивленно взирал на девушку. Перед ним сидел закоренелый враг, которого невозможно было ни переубедить, ни перевоспитать. Откуда в ней взялось столько ненависти? Ведь еще совсем молодая девчонка! Ей бы не враждовать да наганом размахивать, а влюбиться в достойного доброго парня и нарожать, на радость себе и ему, побольше ребятишек.

Во время службы в дивизионной разведке ему приходилось не однажды брать немецких «языков», отлавливать разного рода предателей и диверсантов, но никто из них не смотрел на него столь откровенно враждебно.

Что за чертовка такая!

— Какая неугомонная бандеровка… Помолчала бы, — беззлобно произнес Тимофей. — Я с бабами не воюю. А если будешь меня так своими глазенками буравить, так могу и не выдержать. Знаешь, не железный!

— А ти мене не стращай! Бачила я таких, тильки зарас вони вси в сирий земле лежать. За тобой тоже придуть. И ты здохнешь як шелудивая собака!

— Товарищ капитан, — отозвался рябой боец, охранявший дивчину, — может, мне поучить эту стерву уму-разуму? У меня такая первая жена была, пока оплеуху ей не отвесишь, ни за что не успокоится… Я тебя сейчас, шлюха бандеровская… — занес было руку боец, но Тимофей резко остановил его:

— Отставить! — И уже тише добавил: — Девку не трогать. Отвечаешь за нее головой, лично спрашивать буду…

— Уж больно на язык она поганая, — посетовал боец. — Рука так и тянется «леща отвесить». Чувствует моя душа, принесет она нам еще хлопот.

— Вы все сдохните! — продолжала ругаться девушка слабеющим голосом.

— Вот зараза, сколько же в ней ненависти! У такой гадины, как она, злобы на целую роту фрицев хватит.

Неожиданно девица умолкла, а потом медленно стала заваливаться на бок, приминая высокую траву.

— Еще неизвестно, кто из нас раньше сдохнет, тварь бандеровская, — пробурчал боец. — Они здесь все такие, подыхают, а продолжают проклятиями сыпать. Мы этих гадов еще научим Советскую власть любить!

— Перевяжи ей голову, — приказал Романцев, — а то до госпиталя не довезем.

— Товарищ капитан, может, так обойдется. У этой бандеровки рана-то пустяковая, — неожиданно возразил боец. — Они все живучие, как собаки, и так выживет.

— Она много крови потеряла, если не перевяжем сейчас, то умрет по дороге. А она нам живой нужна, рассказать все должна… Чувствую, что много чего знает. Все ясно?

— Так точно, товарищ капитан, — с неохотой отозвался боец.

Умело и очень аккуратно, позабыв про неприязнь ко всему бандеровскому, красноармеец перевязал девушке голову. На какое-то мгновение она пришла в себя, открыла глаза, хотела что-то произнести, а потом снова потеряла сознание.

Нарубив колья, бойцы соорудили носилки, привязав в качестве ложа плащ-палатку. Уложили на носилки раненую и зашагали по спуску в сторону проселочной дороги.

Глава 6. Операция «Чужой»

Добравшись до гарнизона, первым делом определили девушку в госпиталь, для надежности приставив к ней в палату двух автоматчиков. После переливания крови арестованная пришла в себя, спросила, где она находится, а когда поняла, что в армейском лазарете и под охраной, отвернулась к стене и более не произнесла ни слова.

Романцев зашел к главврачу, сухощавому подполковнику с аккуратной седой бородой, в старомодных очках с серой роговой оправой на узком вытянутом лице, и поинтересовался состоянием здоровья раненого сержанта.

— Мы его прооперировали тотчас при поступлении в госпиталь. Ранение тяжелое, но не смертельное. К тому же он потерял много крови. Но у нас имеются все основания надеяться на благоприятный исход, организм у парня крепкий, подвести не должен… Дай-то бог! — Неожиданно для Тимофея военврач привычно перекрестился.

Вот оно как бывает… Образованный человек, военную медицинскую академию окончил, смерть не однажды видел, от его решения зависят даже не судьбы, а жизни людей, а полагается на Бога не меньше, чем на собственные руки.

Может, так оно и правильно…

В последние годы среди бойцов, находящихся на передовой, проявился всплеск религиозности. Позабыв про партбилет и комсомол, они, не опасаясь нарекания политруков, крестились перед боем в надежде переиграть судьбу. Оказывается, в каждом из них все это время дремала вера, пускала ростки, а когда стало совсем невмоготу, религия прорвалась наружу последней каплей во спасение. Командиры, понимая душевное состояние бойцов, отводили взгляды, осознавая, что уж если и есть надежда на этой войне, так это только на чудо.

Романцеву не однажды приходилось слышать рассказы бойцов о своем чудесном спасении. В них присутствовала какая-то мистика, не подвластная сознанию. Один из них шепотом поведал о том, что каким-то непостижимым образом ему удалось уцелеть, когда в его ладони, не давая ни единого шанса на спасение, разорвалась граната. Другой рассказал, что увидел летящую в лицо пулю и сумел уклониться от нее, а третий и вовсе сообщил, что в минуты опасности его предостерегал чей-то голос. И он ни разу его не ослушался, поэтому до сих пор цел.

Еще один рассказал, что прямым попаданием снаряда накрыло блиндаж, в котором находилось пятнадцать человек. От него осталась лишь глубокая яма, заваленная бревнами. И ему одному каким-то неведомым образом удалось уцелеть. Перемазанный кровью товарищей, он выбирался из земли, словно какой-то вурдалак, не получив ни единой царапины.

Немало бывало и таких, кто бежал в атаку в полный рост, задыхаясь от праведного гнева, с одним лишь желанием добраться до вражеских окопов и крушить штыком ненавистного врага. Вокруг него падали сраженные пулями товарищи, а он, будто бы какой-то заговоренный, перепрыгивал через тела убитых и бежал дальше, зная, что в этот раз ему не умереть.

Тимофей Романцев и сам мог привести пару примеров собственного чудесного спасения, а потому прекрасно понимал все эти рассказы. И когда спрашивал бойца, что ему помогло выжить, тот удивленно пожимал плечами, дескать, как же ты, браток, не можешь понять такого простого, а потом уверенно произносил:

— Молился, вот и помогло… А может, кто еще из усопших помог. Маманя в прошлом году померла. Может, она заступницей была.

Видно, военврач, опираясь на собственный профессиональный опыт, и сам испытывал нечто схожее, выходящее далеко за сферу понимания.

— Все так, доктор, — ответил Тимофей. — Будем надеяться, что там за него есть кому помолиться.

Посмотрев на часы, Романцев заторопился в отдел. Скоро должен был подойти представитель местного НКВД, начальник отдела по борьбе с бандитизмом и дезертирством.

Едва Тимофей прошел в свой кабинет, как в дверь негромко постучали, в комнату шагнул коренастый старший лейтенант лет тридцати.

— Разрешите, товарищ капитан? — весело спросил вошедший.

— Вы Игнатенко, товарищ старший лейтенант? — спросил Романцев, протягивая руку.

— Он самый, можно просто Михась… А вы, я понимаю, капитан Романцев.

— Все так. Можно просто Тимофей. Будем работать вместе.

— Очень рад знакомству, Тимофей. Так где там ваша дивчина? Показывайте!

— В госпитале, под присмотром бойцов, — ответил Тимофей. — Отсюда недалеко, метров триста будет.

В приоткрытую дверь вошел Григоренко:

— Товарищ капитан, там какой-то мужик на телеге приехал, мешки с пшеницей привез.

— И зачем? — недоуменно спросил Романцев.

— А кто, говорит, Красную армию покормит, если не ее собственный народ.

— Что я могу сказать? Похвально! Только почему тогда к нам? Есть хозчасть, интенданты, пусть обратится к ним.

— Говорит, что никого не нашел, а штаб рядом.

— Это что же за добрая душа такая выискалась? — подивился Игнатенко. Легко поднявшись, он подошел к окну и расплылся в довольной улыбке: — А-а, старый знакомый… Это же Демьян, председатель местного колхоза. Не надо его обижать, товарищ капитан, нужно уважить. Вряд ли это излишки, от себя отрывает.

— Хорошо… Примем. Вот что, Григоренко, разберись тут со всеми этими делами, а нам в госпиталь нужно идти, арестованную проведать.

— Есть разобраться!

— Ну… Пойдем, Михась!

Подошли к двухэтажному каменному зданию с желтым затертым фасадом и высоким, в четыре ступени, входом с широким дверным проемом.

Некогда в здании размещалась дворянская усадьба, много чего разрушено, но приметные осколки барской роскоши продолжали присутствовать повсюду: на небольших балконах замысловатые решетки с фамильным гербом, под самой крышей можно было рассмотреть двуглавого орла канувшей империи. Под облезлой штукатуркой просматривался крепкий красный кирпич с царским вензелем, каким возводили соборы и строили значимые государственные учреждения. За домом произрастал изрядно одичавший яблоневый сад, вопреки всему продолжавший плодоносить. На пересечении двух нешироких аллей с тропами, выложенными из гранитного булыжника, находился фонтан из серого мрамора, от статуи, что стояла в самой середке, остались только босые посеревшие стопы, растрескавшееся дно бассейна устилала сухая листва.

Во дворе госпиталя, огороженного деревянным забором, две молоденькие сестрички развешивали на провисшую веревку, протянутую между двумя столбами, сырое белье.

Выздоравливающие бойцы, расположившись на коротеньких узеньких лавочках, неторопливо покуривали ядреную махорку и, с улыбкой посматривая на молоденьких сестричек, думали о чем-то житейском. Даже самые суровые мужчины при созерцании красивой женщины невольно размякают, делаются добрее, а нелегкий груз переживаний в такие минуты уже не кажется столь неподъемным. Можно жить и дальше…

У входа в госпиталь нес службу боец лет двадцати пяти, который с увлечением следил за приятным зрелищем: девушки подбирали из таза белье, затем старательно его развешивали, оголяя при этом молодые крепкие икры.

Заприметив офицеров, караульный мгновенно посуровел и демонстративно отвернулся от медсестричек, давая понять, что на военной службе нет ничего важнее гарнизонного устава.

Романцев с Игнатенко прошли в здание госпиталя, и Тимофей указал на фанерную дверь, выкрашенную в белый цвет, у которой дежурил красноармеец:

— Вот эта палата.

— Сейчас глянем, что там за птица такая к вам залетела, — слегка потянул Игнатенко на себя дверную ручку.

Некоторое время он напряженно смотрел через щель, затем озадаченно прикрыл дверь.

— Вот это да!.. Ну и дела! Ты хоть знаешь, Тимофей, какая к тебе птичка в силки попалась? — заметно взволнованным голосом произнес старший лейтенант.

— Просвети.

Игнатенко отошел от двери и негромко, словно опасался, что его кто-то может подслушать, произнес:

— Эта же Оксана… Романюк Оксана Григорьевна, зазноба самого атамана Гамулы!

— Того самого? — переспросил Романцев, понемногу осознавая свалившуюся на него удачу.

— А другого в наших местах просто нет! Он у нас один такой зверь на всю область! И девка его точно такая же, злющая, как ведьма! Ты не смотри, что она молодая и на рожу смазливая, любому горло перегрызет! Мы ее уже третий месяц по всей области ищем, да никак отыскать не можем, все со своим дружком по лесам прячется, а тебе вон как подфартило. Везучий ты, капитан! Едва прибыл, и такая удача!

— А ее есть за что искать? — несколько озадаченно спросил Романцев.

— А то как же! Мы ее как-то задержали в лесу, знали, кто она такая, ориентировки на нее были, хотели через нее на Гамулу выйти. А она ни в какую! Молчит, и все тут! Отрядили четырех бойцов, чтобы в кутузку ее отвели, а утром хотели допросить как следует. Дорога-то не длинная была, всего-то километра полтора, ну, и лесочек небольшой, с полкилометра. И вот когда через этот лес стали проходить, она откуда-то из платья вытащила дамский пистолет и четырьмя выстрелами застрелила трех опытных бойцов. Четвертый был серьезно ранен, но ему удалось выжить.

— Вот оно что… Скверная история. И что же рассказал этот боец? Как так получилось?

— Ошибку, говорит, допустили, поверили ей, что у нее ничего нет, и не стали обыскивать. Овечкой невинной прикинулась!

— Хм, такая может кого угодно уговорить.

— А то! Деваха она видная, все при ней. Высокая, статная, фигуристая. Раненый боец рассказывал, что она все глазки им строила, красавцами да удальцами называла. А как представился случай, так тут же оружие применила. И рука ведь не дрогнула! Действовала очень хладнокровно, и все четыре пули в цель! Это она с виду ангел, а в голове у нее черти пляшут!

— Давай пройдем ко мне в штаб, там и поговорим. Расскажешь мне все подробно, что к чему. Поделишься своими соображениями, нам ведь вместе этого гада ловить придется.

Вернулись в штаб дивизии, где капитану Романцеву определили две небольшие комнаты, в них же размещался отдел контрразведки.

— Вот что я тебе хочу сказать, капитан… Ведь мы на «ты»? — аккуратно положил фуражку на полку Игнатенко.

— Конечно, — широко улыбнулся Тимофей. — Присаживайся сюда, Михась, — показал он на свободный стул, стоящий у стола.

— Уф! — устало опустился тот на стул. — Третью неделю невыносимая жара стоит. Ночью душно, спасу нет! Уснуть не могу, а у тебя тут ничего, как-то попрохладнее, что ли… Так вот, эта самая девка, что вы поймали, — правая рука Гамулы. Ты не улыбайся, Тимофей, не смотри, что она вся такая худенькая, злости у нее на десятерых матерых бандеровцев хватит! Когда Гамулы нет, так она за него всем заправляет, он ей доверяет. Всех этих бандеровцев она вот так держит! — сжал Игнатенко пальцы в кулак. — Эта Оксана — девка отчаянная, когда он с партизанами воевал, она в самое пекло боя лезла. На этой дивчине столько крови, что ей за всю жизнь не отмыться!

— Что же этих бандитов не переловили? Неужели они так организованны?

— Вот и ты о том же. Это ведь не просто бандиты, а Украинская повстанческая армия. Хорошо сплоченная, отлично законспирированная, с железной дисциплиной. Задачи у их командиров самые амбициозные.

— Это какие же?

— Независимость Украины и уничтожение России.

— Ого, куда хватили!

— А ты зря иронизируешь, товарищ капитан. К УПА нужно относиться со всей ответственностью, у них есть своя служба разведки и контрразведки. Имеется разветвленная агентура… Свои люди у них едва ли не в каждом сельсовете. Москаля они за версту чуют, за какой бы хохляцкой фамилией он ни прятался. Трижды к этому Гамуле мы своих людей засылали, и ни один из них не вернулся. — Помрачнев, Игнатенко продолжил: — Вот я и хотел с него за тех ребят спросить.

— Какая численность армии?

— Это не моего ума дела, об этом тебе не у меня спрашивать, но думаю, что не менее пятидесяти тысяч стволов.

— Немало, — невольно подивился Тимофей. — А где же они берут бойцов? Мобилизуют, что ли?

— Все верно. И попробуй отвертеться! Карают строго, мне известны случаи, когда бандеровцы вырезали целые семьи только потому, что молодежь решила от мобилизации уклониться. Мобилизуют в основном уклонистов, тех, кто по лесам скрывается. Их здесь немало. Если не пожелает Бандере служить, сразу в расход! Долго особенно не разговаривают… Вот отсюда у них и народ. И так по всей Украине! В Галиции, в Холмищине, на Буковине, в Житомирской области. Самое скверное, что этих бандеровцев невозможно отличить от обычного крестьянина. Утром он с мотыгой на огороде копается, а вечером — боец повстанческой армии!

— Форма у них есть, если это армия?

— Единой формы нет. Разношерстные! Большинство из них носят гражданскую одежду. Некоторые одеваются в немецкое или советское обмундирование, переделанное под Украинскую повстанческую армию. На кокардах — трезубец. А вот глянь сюда! — Порывшись в кармане, старший лейтенант вытащил несколько металлических предметов. Протянул один из них и сказал: — Это и есть кокарда. У одного сотника с пилотки снял, ему уже без надобности, а мне еще послужит для наглядного пособия… А форма на нем знаешь чья была?

— И чья же? — с любопытством спросил Тимофей, взяв бляху.

— Австрийская!

— Вот даже как!

— Бывает, что и в чешской, и в польской встретишь. А на прошлой неделе, можешь мне поверить, одного бандеровца в английском обмундировании пристрелил.

— Откуда же она у него? Ведь Второй фронт далече отсюда!

— Сами голову ломаем! Может, англичанина какого в плен взяли.

Тимофей с откровенным интересом рассматривал латунную бляху тонкой и обстоятельной работы. Такая штуковина принадлежала не простому бойцу. Мастер постарался угодить неведомому заказчику: поверх голубой глазури в самом центре был вытеснен меч с большой рукоятью, от которого по обе стороны отходило два стрелецких топора, немного выше золотым тиснением было написано: «Слава Украине!»

— Занятная штуковина, — вернул капитан трезубец.

— А вот это — бандеровская награда, — протянул Михась небольшую золотистую медаль с пятиугольной колодкой, обтянутой материей, напоминавшей георгиевскую ленточку: те же цвета — оранжевый и черный, правда, ширина полос была иной. В центре медали были припаяны две скрещенные сабли, под которыми в овальном круге был запечатлен тот же самый трезубец. Вдоль окаймленного бортика выбита надпись: «За борьбу в особо важных умовах».

— Значит, за борьбу в особо важных условиях… — невольно усмехнулся Романцев. — Откуда у тебя эта медаль?

— У старшего стрельца из отделения полевой жандармерии забрали. Наши разведчики на блиндаж в лесу натолкнулись, а там бандеровцы запрятались. Выходить не пожелали, вот и забросали их гранатами, чтобы людей не терять… А эти цацки мне на память дали. Есть у них и свои кресты. Говорят, Остап Гамула носит «Золотой Крест УПА»… Знаешь, Тимофей, у меня таких побрякушек целая коллекция набралась, вот только «Золотого Креста» не хватает.

— А в городе бандеровцы есть?

— Не увидишь, капитан. Красная армия города здорово подчистила, так что они все в леса подались. Скажу тебе прямо, как есть, в селах Советской власти нет на Украине! Хотя видимость и создается, что все в полном порядке. Днем бандеровец еще перед тобой шапку ломает, а вот ночью ему не попадайся, в живых не оставит!

— Как устроена эта подпольная армия?

— А вот здесь самое интересное, товарищ капитан. Основа армии — это УПА, вся армия прячется в лесах и расквартирована в селах. Села устроены по принципу наших колхозов. В них содержатся мастерские по пошиву одежды, всякого ремонта, пополнения провизии. Причем делается все это планово, как в самом настоящем колхозе. Дается задание какому-нибудь селу организовать для УПА хлеба. Вот они сеют его, выращивают, жнут, выпекают, а потом сдают в повстанческую армию. В другом селе выращивают скотину, а в третьем — шьют одежду для армии. Ответственный за заказ — господарчий, он сдает его станичнику села. Все учитывается, все хранится, все маркируется. В каждом селе стоит рой, по-нашему взвод. Кормится он за счет села. Далее эти села сбиваются в станицы, и в каждой станице служба безопасности. Обычно их человек десять-пятнадцать. Вот это настоящие звери, никого не жалеют! Ни с кем не считаются, убивают всякого при малейшем подозрении. Служба безопасности строго законспирирована, в лицо их никто не знает. В станице имеется свой следователь, он получает информацию через свою агентуру, которой у него всегда достаточно. Повстанческой армии помогают все: дети, подростки, бабы. У каждого из них своя функция: кто-то занимается разведкой, а кого-то используют в качестве связника. Дальше идет курень, у него свои задачи, вооружение здесь уже посолиднее, встречается даже артиллерия. У куреня свой следственный аппарат, своя прокуратура, и попробуй уклониться от призыва в повстанческую армию, придут несколько человек, отведут за околицу и расстреляют за огородом.

— Откуда такая информация? — пристально посмотрел Тимофей на старшего лейтенанта.

— Откуда… Приходилось бывать у них, расскажу как-нибудь. Не время сейчас.

— Договорились, — понимающе кивнул капитан. — А что это за личность такая, Гамула Остап?

— Личность интересная, прямо скажу! Родился в семье священника грекокатолической церкви на Волыне. Его батяня, отец Артемий, люто ненавидел русских, так что у Гамулы эта нелюбовь наследственная черта. Можно сказать, что он один из первых бойцов Украинской повстанческой армии. Служит в ней с самого начала.

— Чем он занимался до войны?

У Тимофея Романцева имелось собственное представление об Остапе Гамуле. У полковника Утехина на куренного атамана был кое-какой материал, собранный из разных источников, с которым он ознакомился перед самой поездкой. Но одно дело — казенный текст, сухо перечисляющий злодеяния главаря, и совсем другое — живое общение со свидетелем происходящих событий.

— Ну, сам мне ответь, капитан, чем может заниматься шустрый хлопчик, который ненавидит русских, поляков, евреев. В общем, всех вокруг! — усмехнулся Игнатенко. — Терроризировал местное население, грабил, разбойничал, мнил себя героем. Неизвестно, как бы далеко все это зашло, но где-то в тридцать пятом — тридцать шестом его схватила польская полиция. За ним уже было столько всего, что его должны были расстрелять! Но ему неожиданно повезло: то ли адвокат оказался пронырливый, то ли кому-то из судей «на лапу» дали, но его осудили всего на четыре года. А уже через полтора года он вышел на волю и тотчас сбежал в Германию. Там он попал в поле зрения «Абвера», который его успешно завербовал и отправил на учебу в диверсионно-разведывательную школу. А после того как началась война, его вернули на Западную Украину. Дальше он воевал с партизанами, устраивал провокации, в области прослыл своей неслыханной жестокостью, в крае не осталось села, где бы он лично не убил украинца, сочувствующего Советской власти, или просто русского. Так что против нас с тобой действует вот такой непримиримый враг! И баба его — тоже закоренелая бандеровка! Вроде бы смотришь на нее, все при ней: фигура, лицо, а только это одна видимость, женского в ней ни на грош не осталось! Так зверствовала на Волыне, что даже мужики отворачивались.

— А что у нее за семья?

— У нее пять братьев, и все фанатичные бандеровцы. Ей бы дома сидеть да с молодцем каким-нибудь миловаться, так она с бандитами по лесам шастает и народ запугивает. Знаешь, какое у нее задание во время войны было?

— Какое?

— Ловить русских солдат, бежавших из плена… Днем по хатам отсыпается, а ночью по хуторам ездит и выискивает тех, кто укрывал советских красноармейцев. Отыщут таковых и, в назидание остальным, всю семью под корень вырежут вместе с солдатиком! Вот только убивают не сразу, а сначала помучают изрядно… Потом на эти трупы без содрогания смотреть невозможно… Пули не тратили, только душили. Брали в свой отряд молодых да крепких, чтобы в руках сила была. А душили потому, чтобы пятна крови на одежде не оставались. Так выстирать легче. Затем эти вещички на базар продавать свозили.

— И кто же на такую службу нанимался?

— А они не спрашивали. Приказывали, — хмуро объяснил Игнатенко. — Отказаться было невозможно… Невеселую историю тебе расскажу, этой зимой случилась. Двоим братьям приказали в душители идти. Одного Яковом звали, а другого Николаем. В первый день они с бандеровцами пришли в богатое село и зашли в дом, где, по разговорам, жила семья, симпатизирующая Советской власти, и начали душить стариков и детей. Братья, как увидели, чем придется заниматься, сразу же незаметно из отряда смылись… Вот что я хочу сказать тебе, капитан, пропаганда у этих бадеровцев работает как надо… Многим нашим комиссарам у них подучиться следовало бы, как людей в свою веру обращать… И что, как ты думаешь, дальше произошло? Бандеровские прокуроры приговорили Якова и Николая к смерти. Взяли их ночью, как они это любят делать, когда братья у отца гостили. Младший Яков с женой пришел, а старший один был. Повели обоих в лес. Тут отец выскакивает и говорит, если вы сыновей моих забираете, так и меня вместе с ними возьмите. Взяли и отца. А тут жинка Якова выскакивает из дома следом за мужем и кричит, если вы его уводите, что мне тогда на белом свете без него делать? Забрали и ее тоже. Всех связали, на телегу посадили и на окраину села вывели, чтобы прилюдно расстрелять. Жена на колени бросилась, богом заклинала, прощение за мужа вымаливала, так командир даже слушать не стал. Старшего сына в сторону велел отвести, а остальных — отца, брата, его жену — на глазах у Николая расстрелять. А потом стал у него допытываться, где тот свою семью спрятал. День бьют, а он молчит. Два дня бьют — молчит. Потом раздели до исподнего и стали по деревням с собой таскать, думали, что жена объявится. Десять дней так возили, а она все не объявляется. А на Николае уже живого места не было, всего шомполами искололи. Однажды зашли в одну хату, чтобы отогреться да самогону выпить, а избитого Николая в сенях оставили под присмотром молодого бандеровца. Он стал его просить: отведи меня в туалет по нужде, дескать, не могу же я тут в хате. Бандеровец его отвел, а сам снаружи остался. А туалет этот из кизяка был и глиной обмазан. Николай дыру в задней стене сделал и по глубокому снегу босиком в лес убежал. Непонятно даже, как сумел выжить. Морозы лютые стояли! Добрые люди его подобрали и припрятали. Вот так он и сам жив остался, и семью сберег.

— Откуда ты так подробно все это знаешь? Он тебе сам, что ли, рассказывал?

— Сам, — глухо ответил Игнатенко. — Когда мы отсюда фашистов выбили, он пришел ко мне и рассказал. У моего отца он вместе с семьей в подвале прятался. Этот Николай — мой двоюродный брат. Вот так я и дядю родного потерял, и младшего двоюродного брата. Так что эта войны с УПА через каждый наш дом прошла! К этим гадам у меня личный счет имеется… И пока я с ними не рассчитаюсь, не успокоюсь. Ладно, пойду, — неожиданно засобирался старший лейтенант. — У меня все-таки служба. С пяток дезертиров в лесу отловили, нужно их допросить. Почему-то мне кажется, что это вовсе даже не дезертиры, а самые что ни на есть бандеровцы или какие-нибудь полицаи. Недалеко от того места, где их взяли, блиндаж обжитый обнаружили, а в нем форму нашли немецкую с нашивками повстанческой армии. Что-то мне подсказывает, что именно они эту форму припрятали.

— Тогда до встречи, — крепко пожал Романцев руку старшему лейтенанту.

Гремуче простучав коваными каблуками по дощатому полу коридора, Игнатенко вышел из штаба.

В душе зародилась тревога. Пленницу следовало проверить. Взяв с вешалки фуражку, Тимофей вышел в душный вечер. Сумрак затягивал ближние дома, лишал их четких линий, а вдалеке темная полоса успела накрыть лиственный лес, и только верхушки елей задиристо протыкали побагровевшие облака.

С поля, заросшего дикой травой, раздавалось назойливое стрекотание сверчков, и заливисто, будто бы наперегонки, верещали кузнечики. Обыкновенная деревенская идиллия, какую можно встретить в любом уголке Украины. Не верилось, что еще совсем недавно здесь проходили тяжелые бои.

Белье во дворе госпиталя было уже убрано, и теперь он выглядел значительно просторнее. На лавочке, прислонив костыль к стене, сидел совсем юный безногий боец. Прищурившись на зарево заходящего солнца, он вдумчиво смолил цигарку. На лице, залитом багрянцем, прочно лежала непробудная печаль. Мысли его были глубокие и очень невеселые.

Романцев прошел по узкому коридору и увидел у двери двух бойцов, стерегущих пленницу. Красноармейцы выглядели спокойными, было ясно, что караул протекал без происшествий, но для порядка капитан поинтересовался:

— Все в порядке, Сорочан?

— Без происшествий, товарищ капитан, — бодро отозвался черноволосый молдаванин, старший наряда.

— Товарищ капитан, у меня вопрос есть, — произнес второй, худой, как высохшая жердь, с выступающим острым кадыком на тощей шее.

— Слушаю, — охотно откликнулся Романцев.

— Как-то неловко нам стоять тут… Вместо того чтобы диверсантов ловить, мы какую-то девчонку охраняем.

— Ты тут не стоишь, а караулишь, — посуровев, поправил Тимофей. — Это первое… А второе, если бы не было нужно, тогда бы не охраняли. Ты не смотри, что на ней платье, она злее всякого мужика! С месяц назад вот такой же сердобольный, как ты, спрашивал, чего же это мы бабу охраняем? А она вытащила у него из кобуры пистолет и в упор расстреляла, а с ним еще двоих за компанию! Как тебе эта история? Не нравится? Мне тоже… А совсем недавно, прежде чем ее успели связать, она еще одного в грудь ранила. Не знаю, выживет ли… Вопросы есть?.. — Бойцы угрюмо промолчали. — Вижу, что вы все поняли, вот так оно будет лучше. Смотреть за ней в оба! Будете меняться через каждые восемь часов, кто бы к ней ни приходил, никого не пускать! Если кто-то попытается прорваться, стрелять на поражение, это приказ!

— А кто же она такая?

— Любовница Остапа Гамулы. Слыхали о таком?

— Кто же о нем не слышал.

— Теперь вам все понятно?

— Так точно, товарищ капитан! — живо ответил чернобровый молдаванин.

Открыв дверь, Тимофей вошел в палату. В самом углу комнаты подле окна лежала задержанная. Ее голову обтягивала широкая повязка, через тугой бинт просачивалась свежая кровь. Встретившись с ней взглядом, Тимофей снова увидел в ее глазах одну лишь ненависть. Сомкнув челюсти, девушка зло прошептала:

— Думаете удержать мене тут? А тильки ничого у вас не вийде. Хоч сто чоловик поставте, а я все одно убегу! Прийде мой милий и осовободит мене, а вас усих убье!

— Пусть сначала придет, — спокойно отреагировал Тимофей, — а уж мы его встретим, как подобает. Ну, и поговорим с ним по душам… А темы для разговоров у нас найдутся. Пристегните ее к койке, чтобы ненароком не сбежала! Еще неизвестно, какой она фортель может выкинуть.

— Есть пристегнуть, товарищ капитан! — охотно откликнулся Сорочан. Вытащив из вещевого мешка кожаный тонкий ремешок, он набросил его на запястье пленницы и ловко привязал ее к металлической спинке кровати. — Теперь она никуда не денется!

— Як мене не привязуйте, а я все одно втечу[3], — проговорила Оксана.

— Поглядим, барышня.

Тимофей вышел из палаты. На душе было гадко. Все то, чем занимался он сейчас, совершенно не походило на его прежнюю службу. Одно дело — ловить диверсантов, подготовленных и обученных «Абвером», и совсем другое — выискивать среди местного населения затаившихся предателей, отлавливать бандеровцев. А ведь этот враг не менее опасен и очень жесток.

Вернувшись в штаб и пройдя в свой кабинет, он подошел к столу и вновь перечитал шифровку, полученную накануне. Аккуратно смял ее и положил в стеклянную пепельницу. Чиркнув трофейной зажигалкой, поднес огонек к самому краешку бумаги. Следовало соблюдать осторожность. Сводки из мест расположения воинских подраз-делений приходили тревожные. Усиленное патрулирование помогало мало, террор против командиров Красной армии не прекращался.

Гамула Остап — враг идейный, сильный, бескомпромиссный. Но он всего лишь один из многих, активно действующих в районе. А ими всеми руководят из центра, причем делают это очень грамотно и осторожно. В подчинении руководителей УПА не менее двадцати пяти куреней. Но кто эти руководители, никто толком не знает. Ясно одно — за грамотными тактическими действиями ощущается рука немецкой военной разведки.

Из полученной шифровки было известно, что УПА области возглавляет человек, известный под несколькими псевдонимами: Коваль Яким, Шевченко Степан, Конец Григорий, Сичовик Тарас. Настоящее имя неизвестно. Имеются только его общие приметы, под которые подходит масса людей: ему около сорока, худощавого телосложения, выше среднего роста. По оперативной информации — ближайший сподвижник главнокомандующего Украинской повстанческой армией. О его биографии известно также немного. Только то, что родился он в Австро-Венгрии, учился во Львовском университете, рос в патриархальной многодетной украинской семье, где проповедовались идеи национализма. Ранее состоял в Украинской войсковой организации, причем в наиболее ее реакционном крыле. Позже стал одним из активных членов организации украинских националистов. Некоторое время Коваль Яким был следователем Украинской повстанческой армии, курировал наиболее сложные дела, затем стал прокурором. Несколько месяцев назад возглавил область и руководил командирами куреней. Недоверчивый, злопамятный, желчный, он не доверял никому.

Негромко постучавшись в дверь, в комнату вошел старший лейтенант Игнатенко. Смотрел так, словно предстояло серьезное объяснение.

— Что-нибудь случилось? — невольно напрягся Романцев.

— Случилось… Только что сообщили… У меня свой человек в банде куренного Гамулы был… Убили его, когда домой вернулся… Хорошо, что в это время жены с детьми не было, а то бы и их не пожалели…

— Как это произошло? Да ты садись…

Игнатенко устало плюхнулся на стул и продолжил:

— Эти гады собрали все село и сказали, что так будет со всеми, кто станет служить большевистской власти. Кто-то же должен за это ответить! Добраться бы до них, так я бы их собственными руками…

— Далеко это отсюда?

— В соседнем хуторе, километров пять будет. Под самым нашим носом зверствуют, а мы ничего поделать не можем. Руки, конечно, опускать не собираюсь, но порой от отчаяния выть хочется, — негромко признался старший лейтенант.

— Оперативников туда отправил?

— Да… Выехала опытная оперативная группа. Надеюсь, чего-нибудь отыщут.

— Нужно было на подступах к хутору еще людей поставить, может, кто-то бы и попался.

— Бандеровцы уже далеко ушли, у них разведка работает как надо, — поднял на капитана крупные, чуток навыкате, карие глаза Игнатенко. Ровный лоб, слегка заостренный подбородок, располагающее добродушное лицо. Ничего отталкивающего. Человек с такой внешностью вызывает расположение, с ним хочется поделиться сокровенным. Наверняка он в полной мере использует это в своей профессиональной деятельности. А оперативник он весьма толковый.

— Разъясни, — потребовал Тимофей.

— Им малолетние огольцы помогают! — в сердцах воскликнул старший лейтенант. — Не воевать же с ними, в самом деле! Они все время вокруг села шныряют, дозор несут. Если какие-то чужие к селу подходят, они сразу к старшему бегут и докладывают. Мы пока подъедем да осмотримся, бандиты уже в лесу попрячутся… А бандеровцы где-то здесь рядом, сидят в своих схронах и над нами насмехаются. Ведь мы этот район вдоль и поперек обшарили, но ничего не нашли.

— А из местного населения кто-то помогает?

— Не без того, есть, конечно… Но эти бандеровцы весь народ запугали! Устроили сплошной террор. Выявляют сочувствующих Советской власти и тут же их уничтожают. В их армии даже специальное подразделение палачей имеется, которые приводят приговор в исполнение. И делают это с большой выдумкой. Зверствуют страшнее немцев!

Романцев взглянул на часы — в это время обычно передавали сводки Совинформбюро, и он, по возможности, старался их не пропускать.

— Сейчас сводки будут передавать, послушаем?

— Это дело, — охотно откликнулся Игнатенко.

Тимофей включил радио. В эфире зазвучал торжественный и сочный голос диктора Юрия Левитана:

«…В районе населенного пункта Броды была разгромлена четырнадцатая дивизия СС «Галичина» вместе с другими формированиями тринадцатого корпуса четвертой танковой армии Вермахта. Войсками Первого Украинского фронта было уничтожено не менее двадцати восьми тысяч гитлеровцев. Более семнадцати тысяч взяты в плен…»

Хлопнув ладонями по коленам, Игнатенко радостно воскликнул:

— Повоевать хотели? Вот вам, получайте! Этой дивизии «Галичина» капут пришел! Это вам не с безоружным местным населением воевать. А может, по маленькой, товарищ капитан, за такое доброе дело, а? — возбужденно проговорил он и извлек из своего вещмешка небольшую бутыль. — Горилка на абрикосах. Можно, конечно, по-простому, спиртику, но так оно как-то поторжественнее, что ли, будет.

— За такое дело грех не выпить, — улыбнувшись, согласился Романцев. — Стаканов у меня нет, но вот кружки отыщу. — Открыв старомодный шкаф, стоящий в углу кабинета, он достал из него две поцоканные металлические кружки и поставил их на стол. — Вот только с закуской у меня некоторые трудности, как-то не успел здесь обжиться.

— А это ничего, — бодро отозвался старший лейтенант. — Ты думаешь, Тимофей, я к тебе с пустыми руками заявился? Ан нет!.. Так, где оно у меня? — порылся он в вещмешке. — Ага, нашел… Сало у меня тут. Чуешь, капитан, какой духан прет! Такого запаха ты во всей Украине не унюхаешь! Вот оно. — Игнатенко положил на стул шматок сала, завернутый в белую замасленную холщовую тряпицу, бережно, лоскуток за лоскутком, распеленал толстый кусок с большими прослойками мяса. — Это тебе даже не сало, а самый настоящий мед! Положишь его на язык, и оно просто тает! Ах, какая вкуснятина! — вдохнул он запах.

— Не сомневаюсь, — широко улыбнулся Романцев.

Вырвав из горлышка бумажную пробку, Игнатенко щедро разлил самогон по кружкам.

— Значит, пьем за то, чтобы этих фашистских холуев и дальше крепко бить! Чтобы им на нашей земле пусто было!

— Хороший тост, — кивнул Тимофей и выпил в три глотка крепкий сивушный самогон.

Подобревший, размякший, с раскрасневшимся лицом, старший лейтенант глуповато улыбался и говорил:

— Знаешь что, капитан, я не успокоюсь до тех самых пор, пока всю эту бандеровскую нечисть не вытравлю! Вот скажи мне, как так получилось, что три моих родных брата на фронте воюют, фашистов бьют, а двоюродные с бандеровцами остались? Ведь наши отцы — родные братья! Есть в этом какая-то несправедливость.

— Со стороны получается, что воспитывали вас по-разному.

— А вот я отвечу тебе, что нет! Все мы из одной кастрюли борщ хлебали, последним куском хлеба между собой делились.

Игнатенко малость развезло. Говорил он громко, с надрывом, умолкал на время и снова начинал кипятиться. Жаркий уголек, прятавшийся где-то внутри него, неустанно чадил, причинял ему щемящую боль, которая никак не отпускала его, все более отравляя существование.

Молча выпили еще. Просто разлили горилку по полной кружке и осушили до дна безо всяких тостов, как если бы кого-то помянули. Возможно, что так оно и было.

Сальце и вправду удалось на славу. Сдобренное ядреным чесноком и приправленное щедро перцем, оно буквально раздирало глотку, и его хотелось немедленно затушить добрым глотком горилки.

— Я хочу тебе сказать, капитан, — перешел на шепот Игнатенко, — Гамула, конечно, враг, только таких, как он, в нашей области более двух десятков разгуливает, а нам бы дотянуться до того, кто ими командует.

— О ком это ты?

— О Ковале Якиме.

— Что ты о нем знаешь?

— Я ведь до него почти добрался, среди его людей мой человек был. Да вот две недели он на связь не выходит, очень боюсь, что его уже в живых нет. Эти сволочи, прежде чем убьют, сначала поизмываются над человеком, на куски его порежут… Ладно бы застрел, и дело с концом… Что-то мы все о грустном, капитан, давай просто так выпьем. Сегодня день замечательный выдался! Скоро мы всю эту нечисть с Украины погоним! И знаешь, как здорово заживем… Э-эх!

— Хорошо, — согласился Романцев, — давай просто поговорим. Я сам устал от тяжелых дум. Рассказал бы о своей семье, о жене…

Тимофей Романцев глянул в распахнутое окно. Заметно похолодало, с улицы потянуло вечерней свежестью. Небо удалось ясным и очень звездным: так сыпануло, что от света было больно глазам. Такое ясное небо бывает только на юге и то не каждую ночь.

— Как-нибудь в другой раз. Пойду я, Тимофей.

— Может, тебя проводить?

— Мне тут недалеко.

Не сказав более ни слова, Игнатенко вышел за дверь.

Оставшись один, капитан Романцев выдвинул ящик стола, достал из него два листа бумаги и написал:

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО»

«Начальнику Третьего отдела

Государственного управления контрразведки

«СМЕРШ» полковнику Утехину Г. В.

Докладываю

В настоящее время отделом контрразведки «СМЕРШ» 71-й дивизии арестована жительница села Хватки Романюк Оксана Григорьевна, 1920 г. р., обвиняемая в убийстве трех сотрудников «СМЕРШ», она же является любовницей разыскиваемого куренного атамана Остапа Панкратовича Гамулы. В настоящее время в связи с ранением находится под усиленной охраной в госпитале № 241. Нами вырабатываются оперативные мероприятия с целью завоевать ее расположение и выявить местонахождение куренного атамана Гамулы О. П.

Операция получила название «Чужой». Ждем вашего разрешения на дальнейшее проведение операции.

Начальник отдела контрразведки «СМЕРШ» 71-й дивизии капитан Романцев Т. П.».

Положив листок бумаги в нагрудный карман, Тимофей вышел из кабинета и направился в отдел радистов. Передав написанное начальнику отдела, молодому младшему лейтенанту — связисту, сказал:

— Нужно срочно отправить в Центр. Я подожду здесь. Мне должны ответить.

Лейтенант прочитал сообщение и понимающе кивнул:

— Хорошо, товарищ капитан.

Он зашифровал сообщение, исчеркав листок бумаги точками и черточками, затем надел наушники и взялся за ключ. Передав сообщение, стал молча ждать, вслушиваясь в эфирные шумы. Еще через несколько минут принялся быстро записывать передаваемое радиосообщение, затем «поколдовал» над шифровкой, записывая слова на отдельный лист, и произнес:

— Расшифровал, товарищ капитан, возьмите.

Тимофей взял исписанный листок и прочитал:

«Начальнику отдела контрразведки «СМЕРШ» 71-й дивизии капитану Романцеву Т.

Разрешаю проведение операции «Чужой». Ввиду особой важности проводимой операции приказываю: докладывать незамедлительно лично мне обо всех деталях.

Начальник Третьего отдела Государственного управления контрразведки «СМЕРШ» полковник Утехин Г. В.».

Прочитав расшифрованное радиосообщение, Романцев положил листок на пепельницу и чиркнул спичкой. Дождавшись, когда от бумаги останется только пепел, он вышел из комнаты.

Глава 7. Кто стрелял?!

Арестантку содержали на первом этаже госпиталя в закутке левого крыла, который бдительно, не допуская посторонних, охраняли контрразведчики. Любопытные могли видеть ее через окно, и, натыкаясь на пронзительный взгляд серых глаз, раненые обескураженно ковыляли обратно. Пленная выглядела очень привлекательно и совсем не походила на врага, с которым приходилось сталкиваться на передовой. А вышиванка, что прикрывала ее худенькие плечи, делала ее почти домашней и очень беззащитной.

Между тем здоровье арестантки шло на поправку. Уже дважды к ней наведывался следователь «СМЕРШ» и терпеливо расспрашивал о Гамуле, о его соратниках, но девушка, плотно сжав губы, молчала. Пообещав поговорить с ней пообстоятельнее, когда она, наконец, поправится окончательно, он уходил, сложив в папку разложенные на столе бумаги.

Заканчивался третий день заточения. Капитан Романцев не переставал надеяться, что Гамула объявится в поселке в ближайшие часы, чтобы высвободить из заточения свою любаву. Именно поэтому в ближайших домах к госпиталю были расквартированы штурмовики, а в левом крыле гостиницы под видом раненых разместилась боевая группа, готовая автоматным огнем поддержать караульных.

Игнатенко ворчал, говорил, что из этой затеи ничего не выйдет, утверждал, что о всех маневрах контрразведчиков уже давно известно в штабе Гамулы. И вообще следовало бы придумать нечто позатейливее. Но Тимофей настаивал на своем и ослабевать караул не собирался, наоборот, подсадил в соседнюю комнату еще двух бойцов.

К концу четвертых суток пришло понимание того, что Гамула не появится. Не так уж он глуп, чтобы залезать в расставленный капкан.

После своей смены в самую полночь к капитану зашел сержант Сорочан, шумно выдохнув, присел на стул.

— Докладывай! — потребовал Романцев.

— Как вы и предполагали, госпиталь все время находится под наблюдением бандеровцев. Его люди есть и среди персонала, одна из медсестер передала Оксане записку.

— Задерживать ее не стали?

— Взяли на заметку.

— Все правильно, я сам с ней поговорю.

— У окон госпиталя крутился пацан лет двенадцати. Думаю, что тоже не случайно. Но ведь не будешь же отгонять!

— Не будешь… Верно поступил.

— Мужичок один странный приходил в госпиталь, как бы ненароком выспрашивал, кого это мы охраняем. Думаю, что тоже не случайно. У меня такое чувство, что люди Гамулы наблюдают за нами постоянно.

— А что доктор говорит о ее состоянии?

— Сказал, что состояние стабильное, понемногу выздоравливает и через неделю ее можно будет перевозить.

— Думаю, что на госпиталь бандеровцы не осмелятся напасть: гарнизон под боком, посты выставлены, контрольно-пропускные пункты повсюду, — задумчиво проговорил Романцев, — но вот когда мы ее повезем, тогда они могут попытаться отбить девицу у конвоя. Ладно, иди, придумаем что-нибудь. Глаз с нее не спускать, докладывать мне обо всем, что происходит в госпитале!

— Есть!

Сержант ушел. Оставшись в одиночестве, Тимофей разгладил чистый листок бумаги и принялся писать письмо жене.

«Милая моя Зоя!

Нахожусь здесь без малого неделю, а уже соскучился по тебе невероятно! А тут еще и работой скучной завалили, одна сплошная канцелярия! Приходится заполнять какие-то бумаги, писать какие-то отчеты. Исписываю каждый день по кипе бумаг, у меня даже пальцы стали побаливать от такой службы. Хотелось бы перебраться куда-нибудь поближе к переднему краю, но начальство посчитало, что правильнее будет оставить меня в глубоком тылу. По собственному опыту знаю, что с начальством особенно не поспоришь. Попробовал как-то возразить, но мне ответили, что кому-то ведь тоже нужно делать эту рутину. А тут еще выяснилось, что почерк у меня очень разборчивый, и подкидывают работу со штаба. Теперь я больше напоминаю штабного писаря. Так что, можно сказать, пострадал из-за своей аккуратности. И нужно было ехать за тысячи километров от Москвы, чтобы заниматься таким неблагодарным делом!

Единственное, что меня здесь радует, так это роскошная природа и жаркое солнце. А еще здесь невероятно красивые вечера, и ночью все небо в звездах! Бывает, подойду к окну и любуюсь на эти мерцающие огни.

Мне повезло, застал полнолуние, так луна такая огромная и желтая, что напоминает репу с огорода моего деда…»

Вдруг снаружи послышался какой-то неясный шорох. Подняв голову, капитан глянул в окно. И в проеме между занавесками увидел отчетливый силуэт человека. Лицо разглядеть не удалось, но, даже спрятанное в глубокой тени, оно излучало враждебность. Тимофей понял, что в следующую секунду прозвучит выстрел. Мышцы мгновенно напряглись, и он бросил тренированное тело в угол комнаты, периферическим зрением успев заметить ствол вскинутого автомата. И в тот же момент прозвучала короткая очередь. Ударившись в стол, она сбила на пол настольную лампу, разбросала побитое стекло далеко по углам, колючие осколки зло впились в кожу.

Перекатившись к стене, Тимофей извлек из кобуры пистолет и дважды выстрелил в окно. По звуку понял, что первая пуля прошла прицельно, точно в проем рядом с тем местом, где стоял неизвестный, а вот вторая глухо ударилась в стену, рассыпав по полу куски штукатурки. Стараясь не напороться на пулю, он подскочил к окну и выстрелил еще дважды в колыхнувшиеся кусты.

Еще через несколько секунд услышал, как со стороны проселочной дороги испуганно всхрапнул конь и, будоража летнюю ночь, ритмично зацокали копыта, удаляясь.

С улицы раздался рассерженный голос:

— Кто стрелял?!

Дверь с сильным стуком распахнулась, и в комнату влетел встревоженный старший лейтенант Григоренко.

— Вы не ранены, товарищ капитан?! С вами все в порядке?

Только сейчас Тимофей почувствовал, что прыгнул неудачно: зацепил плечом громоздкий ящик, не к месту стоявший в углу, и вот теперь содранную кожу немного саднило. Завтра будет болеть еще сильнее, но это уже не важно, во всяком случае, это куда лучше, чем лежать с простреленной головой.

— Я в полнейшем порядке, — угрюмо отозвался он.

Через окно на него смотрели двое бойцов в плащ-палатках. Один из них, видно, старший по званию, доложил:

— Товарищ капитан, отправили группу на поиски стрелявшего.

— Предупредили, чтобы поосторожнее? В такой темноте и на пулю можно нарваться.

— Все бойцы с боевым опытом. Знают, что делать.

— Хорошо.

— Откуда ты?

— Старшина Щербак, из полковой разведки.

— А зовут как?

— Богдан, — слегка улыбнулся старшина.

— Часто здесь у вас такое?

— Случается. Район неспокойный, товарищ капитан, не знаешь, из-за какого куста могут пальнуть. Даже плащ-палатки носим, чтобы бандеровцы не знали, в каком мы звании. Они ведь всегда в старшего стреляют.

— Но здесь же гарнизон стоит, неужели не боятся?

— Наглеют! Но больше зверствуют в селах и хуторах, там, где наших немного. Например, вчера подполковника на одном хуторе застрелили, на постой остановился. Стреляли в него вот так же, через окно.

Тимофей Романцев сунул пистолет в кобуру.

— Невеселая история.

В комнату вошел подполковник Гурков.

— Мне только что доложили… Как вы, товарищ капитан?

— Бог миловал.

— Находимся в глубоком тылу, а такое впечатление, что на передовой… Хотя на передовой все куда понятнее — впереди враг, позади — отчизна! А тут как-то все перемешалось. Вроде бы и тыл, а пулю в лоб из любого куста можно схлопотать.

— Нужно принять меры к дополнительному охранению. Негоже почем зря людей терять.

— Патрулирование усилено. На каждом конт-рольно-пропускном пункте стоит отделение автоматчиков. Вокруг гарнизонов парные дозоры в пределах визуальной видимости. Караулы увеличены едва ли не вдвое. Запрещено солдатам и офицерам ходить по одному, велено даже на постое держать при себе оружие. Как бандеровцы сюда прошли, непонятно. Будем разбираться! Вы бы, товарищ капитан, поберегли себя. Не хотелось бы терять еще одного начальника отдела контрразведки. Ведь только неделя прошла, как вы прибыли!

— Мне теперь и к окну, что ли, подходить нельзя? — невольно хмыкнул Тимофей.

Он закрыл оконные рамы, плотно зашторил занавески, отгородившись от враждебной ночи, а заодно и от луны со звездным небом, и повернулся к старшему лейтенанту, который несколько растерянно топтался у порога:

— Ты чего здесь стоишь? Дело, что ли, какое-то есть?

— Товарищ капитан, — несколько обескураженно произнес Григоренко, — может, распоряжения какие-нибудь будут?

— Будут, — охотно отозвался Тимофей и показал на громоздкий ящик, стоявший у стены: — Что в этом ящике?

— Хозяйственное мыло.

— И что же оно делает в кабинете начальника контрразведки?

— Полковой интендант мылом приторговывал, а майор Севастьянов, то есть ваш предшественник, отдал его под трибунал. Сейчас он в штрафбате… А мыло, которое он продавал, велел к себе в кабинет занести, чтобы оформить его по всем правилам и в часть вернуть. Да не успел… Вот мыло здесь и осталось. А мы не знаем, что с ним делать, оно ведь в протокол вписано.

— Завтра с бойцами отнесите его в хозчасть, не лежать же ему здесь вечность. Я об его углы все ноги порасшибал. А сейчас вот плечо разбил!

— Есть отнести, товарищ капитан! — лихо козырнул Григоренко. — Может, еще какие-то распоряжения будут?

— Будут. — Присев за стол, Романцев вырвал из блокнота листок бумаги. Некоторое время он обдумывал, как следует написать пограмотнее, а потом быстро набросал текст. Свернув листок вчетверо, передал его Григоренко: — В тринадцатой армии служит мой боевой товарищ, младший лейтенант Ивашов. Тоже из военной контрразведки…

— Я о нем слышал. Недавно ему орден сам командующий вручил. Об этом в нашей газете писали.

— Возможно… Парень он боевой, уверен, что вполне заслужил награду, так что для нашей задачи он вполне подходит. Отнесешь записку в шифровальный отдел, пусть там ее зашифруют и отправят начальнику отдела контрразведки «СМЕРШ» полковнику Александрову… Ну, чего стоишь? Выполняй!

— Может, мне побыть с вами, а записку кто-то другой отнесет?

— Спасибо за заботу, но я уж как-нибудь сам. Письмо жене дописать нужно. А любовь, сам понимаешь, требует некоторой интимности. И потом, эту записку никому, как кроме тебя, доверить не могу, она секретная.

— Понял. Разрешите выполнять?

— Ступай!

Четко развернувшись, Григоренко вышел, а Тимофей сел за стол, стряхнул с бумаги кусочки штукатурки и вновь взялся за прерванное письмо.

«…Если бы не воспоминание о тебе, так я помер бы здесь от скуки! Все-таки я оперативник, мне хотелось бы больше заниматься вещами конкретными, важными, работать с людьми, а тут одна скукотища! Хожу по гарнизону и зеваю от скуки. — Посмотрев на зашторенное окно, продолжил: — Правда, сегодня немного похолодало. У нас здесь вечерами бывает ветрено, так что я предпочитаю спать при закрытых окнах. День уже подошел к концу, пора бы мне на покой, к тому же утомил я тебя своими долгими рассказами.

Спи, моя любимая, сегодня я тебя больше не потревожу, разве что во сне. Очень надеюсь, что ты мне приснишься.

Твой верный муж, Тимофей».

Привычно сложив письмо треугольником, капитан написал адрес. Завтра нужно будет отправить письмо в Москву. Это будет самым важным делом предстоящего дня.

Скинув сапоги, он аккуратно поставил их рядом и лег на расшатанную панцирную кровать. Взгляд упрямо возвращался в сторону окна. Поднявшись, Тимофей взял личный «ППШ», стоявший в углу кабинета, и поставил его у изголовья. Так оно как-то будет поспокойнее. После чего незаметно и крепко уснул.

Глава 8. Удачное «легендирование»

Романцев прошел в жаркую прачечную, где молодая миловидная девушка с толстой косой, аккуратно спрятанной под белый платок, полоскала белье в большом цинковом жбане. Посмотрев на вошедшего, она задорно улыбнулась:

— Ви щось хотили, пан?

Взгляд наивный, детский. Такую даже обижать грех.

— Как тебя звать?

— Агапия.

— Ты знаешь, кто я такой?

— Вийськовий.

— Хм… Все так, военный. Вот ответь мне откровенно, Агапия, за кем ты должна была следить в госпитале?

— Не за ким пан, ничого не знаю, — перепугалась девушка.

— Ни за кем, значит, а кому тогда записку передавала? Агапия, я человек не злой, зла тебе тоже не желаю, но, если ты будешь упрямиться, разговор будет суровый. За кем ты должна была следить? — строже спросил Романцев.

— Полонянкою спостеригати. И за тими, хто з нею рядом.

— Кто тебе сказал, чтобы ты за ними следила?

— Не знаю, як звати, а тильки вин сказав, що якщо я не зроблю цього, так вин моих родителй убьет. Так воно и було бы. Вони все злые!

— А записку кому передала?

— Ему и передала.

— Что было в той записке?

— Написала, скильки людина ие стережуть.

— И сколько же?

— Пятнадцять чоловик.

— А тех, что в левом крыле находятся, тоже сосчитала?

— Да.

— А ты, я смотрю, глазастая. Как он выглядел?

— Молодий такив, годков тридцять. Високий, як и ви. Що мени дальше робити?

— Ты ведь стирала? Вот и продолжай, — сказал Тимофей и вышел из душной прачечной.

Здание госпиталя было затемнено, горели окна только в углу первого этажа, там, где находилась пленница. Первый этаж караулил часовой, его можно было увидеть, когда он проходил по коридору вдоль освещенных окон. Иногда он заглядывал в палату к задержанной и, убедившись, что запястье крепко привязано к спинке кровати, следовал по привычному маршруту.

У входа позевывал второй часовой — крепкий, коренастый. Свернув цигарку, он сладенько затянулся и глянул на россыпь звезд. Затем в глубокой задумчивости посмотрел на густые заросли боярышника, разросшегося за оградой госпиталя. В глубокой тени госпитального двора стояла низенькая узкая скамеечка, на которой сидели молодой солдатик с перевязанным плечом и совсем юная сестричка. У девушки было ночное дежурство, и она, вырвавшись ненадолго, хотела скоротать с любимым хотя бы несколько минут.

Любовь на фронте — явление привычное. Чаще всего пронзительная, острая, нежданная, невесть откуда взявшаяся, способная разрыхлить даже самые черствые сердца. Такая любовь выворачивает душу наизнанку даже у тех, кто, казалось бы, пережил нечто подобное и посчитал, что неспособен на более сильные чувства.

А у этих двоих чувство было особенное, трепетное, потому что с любовью повстречались впервые. На фронте нередко встречается и такое. Скороспелая, в чем-то диковатая любовь накрыла их с головой обоих, и молодые, спрятавшись от чужих взглядов за беспросветную темноту и глухо вздыхая, не замечали вокруг никого: ни проходящих иной раз раненых, ни озороватых сестричек, бросавших веселые взгляды в их сторону, ни часового, стоявшего поодаль верстовым столбом и посматривавшего на них. Замкнулись в себе, как будто бы являлись сосредоточением вселенной. Хотя кто знает, быть может, так оно и было в действительности.

Засмотревшись, часовой не услышал, как к нему со спины неслышно подкрался человек в форме старшины Красной армии. Тюкнув его по темечку чем-то тяжелым, он подхватил падающее тело под руки и оттащил в сторону к густым зарослям. Тотчас из темноты вынырнул другой в такой же красноармейской форме и заторопился к зданию.

Дверь в госпиталь была открыта. Скрипнула разок на крыльце свежеструганая дощечка, предупреждая о нежданном визите, а потом вновь установилась тишина. Первым шел мужчина среднего роста, но очень крепкий, с мускулистыми руками. За ним, отставая на несколько шагов, шел молодой, на вид не более двадцати лет, с костистым лицом и тонкой шеей. Неизвестные бесшумно прошли по коридору и легко отыскали палату, в которой находилась пленница.

— Нам сюда… Не отставай, — поторопил крепыш и потянул на себя дверь.

Навстречу им шагнул часовой и с удивлением произнес:

— Вы кто такие?

Здоровяк с силой ткнул его под самую грудную клетку. Тот охнул и перегнулся пополам. Сцепив ладони в замок, крепыш с размаху ударил часового по затылку и, ухватив падающее тело под руки, втащил его в палату к задержанной.

— Теперь не поднимется, — уверенно сказал крепыш, посмотрел на девушку, оторопело на него таращившуюся, и поторопил: — Чего лежишь? Поднимайся! Не ровен час, подойдет кто-нибудь.

— Я не могу, пан, у меня рука пристегнута, — приподняла она руку.

— Вот злыдни! — выругался крепыш. — Дивчину привязать, кто же до такого додумался?

Вытащив из-за голенища нож, он разрезал ремень.

— Ой, спасибо, пан, руки занемели, — растерла девушка запястья.

— Идти сможешь?

— Смогу, — ответила Оксана, — только голова что-то закружилась.

Поддержав ее за локоть, здоровяк помог пленнице сойти с кровати. Тощий боец выглянул за дверь и взволнованно произнес:

— В коридоре никого нема! Можно выходить.

Небольшими шажками, держась за плечо крепыша, Оксана пересекла палату. Вышли в пустынный коридор. Худощавый, шедший впереди, остановился перед входной дверью, осторожно выглянул и осмотрел пустынный двор, убедившись в безопасности, махнул рукой:

— Виходимо[4].

Попридержав дверь, он дал возможность здоровяку с девушкой выйти во двор, после чего аккуратно прикрыл ее. Молодой парочки на скамеечке уже не было. Втроем пересекли больничный двор и вышли на дорогу, где стояла телега с сеном, запряженная крупным тяжеловозом.

— Сидай поудобнее, — сказал «старшина», хватаясь за вожжи, — ехать нужно, пока не хватились. Нам только отъехать, а далее нас не отыщут. Но, пошла!

— Ви от Остапа? — взволнованно спросила девушка.

— От него.

— Я знала, что он меня выручит с полону.

— Ты бы лучше сена пидклала, — предложил худощавый, — нам еще долго ехать.

Девушка послушно опустилась на сено и закрыла глаза.

— Пошла! — поторопил крепыш застоявшегося коня.

Лошадь энергично взмахнула гривой, всхрапнула разок и зацокала по дороге, устланной серым булыжником.

Отогнув ветку сирени, Тимофей Романцев внимательно наблюдал за милующейся парой. В тот самый момент, когда здоровяк оглушил часового, раненый паренек слегка отстранился от девушки и, подавшись немного назад, спрятался за глубокую тень кроны, слившись с растительностью. В приоткрытую дверь госпиталя шагнули двое: один был в форме офицера — крепкий, мускулистый, другой — тощий паренек лет двадцати в обмундировании красноармейца. Раненый вдруг поднялся со скамьи, что-то шепнул сестренке, и они быстрым шагом направились к воротам.

Еще через некоторое время из госпиталя вышел тощий красноармеец, а за ним Оксана, опиравшаяся на плечо здоровяка. Девушка что-то сказала крепышу, и тот, удовлетворенно кивнув, шагнул за деревья, связанные разросшимися кронами и растянувшиеся в длинную цепь.

Некоторое время Романцев выжидал, а когда стало ясно, что они ушли далеко вперед, подошел к распластанному часовому:

— Чего разлегся, Сорочан? Вставай! Еще простудишься ненароком.

Часовой, почесывая затылок, поднялся:

— Крепко меня старшина вдарил. Неужели только кулаком?

— Кулаком, не переживай. Шишку просто заработаешь.

— Тяжелая у него рука. Такое впечатление, что кувалдой лупанул! Ну, хоть за дело-то пострадал?

— Да, сержант, за дело.

— А кто видел, как я падал?

— Оксана видела через окно, а еще молодая пара, что за госпиталем наблюдала.

— Уж не тот ли раненый, что с сестричкой миловался?

— А ты глазастый, он самый!

— Как тут такое не заметить? Меня прямо завидки брали, когда деваха к нему все льнула и плечиком прижималась. Вот, думаю, почему так другим везет? Мне уже тридцать пять скоро, а вот такой дивчины, как эта, у меня отродясь не бывало. Значит, наш план сработал, товарищ капитан?

— Сработал, сержант, теперь дело за Игнатенко.

— Старший лейтенант Игнатенко не подведет, он свое дело знает.

Романцев вернулся в штаб, устроившись за столом, вытащил из папки несколько белых листочков и принялся составлять срочное сообщение в Главное управление.

Написав, внимательно перечитал:

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО»

«Начальнику 3-го отдела ГУКР «СМЕРШ» НКО СССР полковнику Утехину Г. В.

Донесение о ходе операции «Чужой».

Жительница села Хватки Романюк Оксана Григорьевна, арестованная за убийство троих сотрудников НКВД, после ранения была помещена в госпиталь № 241 под присмотр оперативных сотрудников «СМЕРШ» — сержанта Сорочана и рядового Ткачука.

В результате оперативных мероприятий выяснилось, что на следующий день после помещения арестованной Романюк О. Г. в госпиталь за ней бандеровцами было установлено круглосуточное наблюдение.

«Легендированное» похищение Романюк О. Г. произошло успешно. В настоящее время операция «Чужой» переходит в завершающую стадию. Согласно разработанному плану, с ней работают старший лейтенант Игнатенко и старшина Щербак.

За ходом операции ведется скрытое наблюдение оперативниками военной контрразведки.

Начальник отдела контрразведки «СМЕРШ» 71-й дивизии капитан Романцев Т.».

Тимофей отнес донесение в шифровальный отдел и распорядился немедленно отправить его в ГУКР «СМЕРШ».

Откуда-то навалилась усталость, прошедший день прошел нелегко. Сняв с вешалки телогрейку, Романцев сложил ее вчетверо и положил в изголовье. Затем стянул с раскаленных ног сапоги, лег на кушетку и почувствовал невероятное облегчение во всем теле. Ложе получилось небогатым, но большего он и не желал. Запоздало подумал о том, что не выключил настольную лампу, и вот теперь ее свет назойливо бил по глазам, а сил, чтобы подняться и погасить ее, у него более не оставалось. Еще через минуту Тимофей провалился в глубокую вязкую темноту и перестал замечать и невыключенный свет, и прочие неудобства.

Глава 9. Проклятые зрадники!

Почти всю ночь колесили через лес, к дороге выехали только под самое утро, когда на горизонте едва забрезжило. Порой ненадолго сворачивали к обочине, чтобы переждать движение бронетехники (на передовую двигалась немалая сила: танки, тягачи, самоходки) и лихо пылившую пехоту, а затем следовали дальше, погоняя приунывшую лошадку.

Всю дорогу Оксана ехала молча, лишь однажды, когда стороной обошли большое село, поинтересовалась:

— Де вы меня заховаете?

— Скоро узнаешь, — буркнул старшина.

На небольшой хутор, стоявший на пересечении двух проселочных дорог, приехали, когда было часов восемь утра. Девушка не спала почти всю дорогу, без конца посматривала по сторонам, на-деясь не пропустить появление Гамулы. Но милок так и не объявился. Когда бессонница и события прожитых дней вконец отобрали у нее силы, она задремала, укрывшись рогожей. Проснулась только тогда, когда возница бодро скомандовал:

— Стоять, родимая! Все, приехали, — показал он на дом, стоявший рядом.

В горницу Оксана вошла, едва волоча ноги. От предложенной тарелки с клецками отказалась, лишь испила из крынки холодного молока и спряталась в отгороженный занавесками закуток, где тихо уснула на громоздком сундуке, устеленном ватным одеялом. Иной раз, оказавшись во власти неведомых сновидений, она причмокивала губами и слегка улыбалась. Кто знает, может быть, в этот самый момент она миловалась со своим ненаглядным.

Хозяином хаты был крепкий жилистый старик, назвавшийся Демидом, типичный хохол, с седыми и длинными, едва не до самых плеч, усами. Несмотря на возраст, выглядел он щеголевато. Сорочка на нем была белая, с какими-то замысловатыми красными узорами и отложным воротником. Ее он носил поверх брюк, подпоясываясь широким кожаным ремнем, на котором тоже можно было рассмотреть вышитый трезубец. Крестик, запрятанный под рубаху, выдавал в нем униата. Было в нем что-то от былинного старца.

Себя он называл малороссом, националистов не любил, впрочем, Советскую власть тоже не привечал, наделяя ее остроумными нелицеприятными эпитетами. Чувствовалось, что выговаривает он их с большим удовольствием. Старшина Щербак внимательно посмотрел на деда и, вызывая его на откровенность, спросил:

— Послушай, старик, а чем тебе Советская власть так досадила?

— Хм… Да всем! — не стал отпираться дед Демид, хмуро посмотрев на старшину. — Прежде у меня хозяйство было, табун лошадей был, десять коров держал, козам и гусям счету не было, а теперь я как босяк живу. На старости-то лет…

Старшина лишь хмыкнул. Дед был непростой, с твердым характером. Невеселые думы предпочитал озвучивать прилюдно. Подобная вольность в нынешнее время может ему дорого обойтись.

— А к Бандере как ты относишься? — продолжал свои расспросы Богдан.

— Ненавижу! — процедил дед Демид сквозь пожелтевшие, но крепкие зубы. По тому, с каким чувством это было произнесено, верилось, что отвечал он искренне. Он вообще был не из тех, кто мог юлить.

— И почему?

— А погубит он Украину! Ты мне лучше вот что скажи… Так вы ее того… за остальными отправите?

— Послушай, дед, это не мне решать, — признался Богдан, — надо мной еще начальство имеется, как оно решит, так и будет.

Дед Демид лишь утвердительно кивнул и более вопросов не задавал.

Насчет босяка старик все-таки малость лукавил. Хата у старика была справная, стены из крепкого бруса, пол из широких сосновых досок (весьма редкая в этой полосе древесина). Горница гладенькая, чистая, не придерешься.

Домашним хозяйством занималась тощая жилистая старуха, без конца суетливо сновавшая по комнатам: поначалу принесла крынку с молоком, затем пареную картошку в котелке, в железной миске тонко нарезанный лучок, потом еще чего-то, перекинув полотенце через плечо, по какой-то надобности спустилась в погреб, где долго стучала котелками…

Приусадебное хозяйство тоже было немалое: в хлеву протяжно мычали две пегие буренки, у длинного корыта, энергично покрякивая, копошилось шесть свиней, бестолково сновали по двору куры с разноцветными крыльями.

По местным меркам, хозяин считался зажиточным. Бандеровцы его не трогали, видно, признавая за своего. Как старик ненароком сознался, в помощи им не отказывает, когда попросят, дает молоко и мясо, случалось, что и деньгами откупался.

— Как-то не складывается у тебя, старик, бандероцев не любишь, а сам им платишь, — осуждающе покачал головой Богдан.

— А у нас тут все им платят, — строго посмотрев на него, ответил старик.

Со стороны НКВД к старику претензий не возникало, он считался вполне надежным. Был одним из немногих, кто во время оккупации прятал в своем доме красноармейцев, бежавших из плена. А ведь их приходилось скрывать не только от немцев, но и от бандеровцев, которые никогда не жалели для бойцов пули. Через его хату прошло двенадцать солдат, влившихся позднее в партизанские отряды. Упрекать старика не хотелось даже в малом, после крепкой горилки мало ли чего можно наговорить. Уважение он заслужил, но Богдан не мог удержаться от следующего вопроса:

— А кому именно?

— Украинской повстанческой армии. И попробуй не отдать! Тогда заберут все силой, а то еще и убьют. — Старик вздохнул: — Вот такая у нас нынче жизнь… Даже не знаешь, от кого пулю можешь схлопотать.

Околица простиралась далеко, обозначенная высокими вешками, между которыми протянулись крепко сколоченные прутья. Вся земля перед вешками принадлежала старику, и вся она была засеяна пшеницей, отдельной широкой полоской вдоль самой ограды произрастал овес. Так что старик малость лукавил, ссылаясь на свою беспро-светную бедность.

В чернильной пустоте ночи прятался реденький лесок, зажатый по обе стороны пашнями с колосящимися хлебами.

Где-то там находилась группа прикрытия, на случай если Гамула надумает отбить пленницу.

В горнице было душно, оттого старшине Щербаку не спалось. Самое удивительное, усталости не ощущалось, а потому единственное, что ему оставалось, так это рассматривать узоры на стенах. Замысловатые, со всевозможными завитушками и кружевами, раскрашенные в яркие цвета, они невольно притягивали взор. Странная нераспутанная паутина, не имеющая ни начала, ни конца. Эдакий кусочек вселенной, перенесенный на стены украинской хаты. Вне всякого сомнения, расписывал стены непревзойденный мастер, осознававший, что его узоры будет разгадывать не одно поколение жильцов. Такие умельцы ценились во все времена, с ними расплачивались щедро, справедливо полагая, что вычурные мудреные линии передают настроение дома.

Побродив по Украине, старшина видел разные хаты: богатые и не очень, со средним достатком и вовсе без него. Всякий хозяин непременно старался украсить свое жилье. Особенность была такова: невозможно увидеть повторяющиеся узоры. Только на первый взгляд все они похожи, но в действительности каждый из них индивидуален, каким-то неведомым образом мастера подбирали их к характеру домочадцев.

Незаметно наступил рассвет. Сначала чернота отпустила из плена дальний лесок, темневший неровной полоской, затем заколосившуюся рожь, волной убегающую к горизонту. Солнечные лучи стали задираться, шаловливо светили в лицо. А вскоре взору предстала полная картина: проселочная дорога со следами недавних боев. Прямо через нее была вырыта траншея, а дальше, присыпанная кое-где песком, она представляла немалое препятствие для телег. По обе стороны от дороги из земли занозисто проглядывала колючая проволока, а на холме, изрытом взрывами и неровными проплешинами, произрастала трава.

Поднялась Оксана. После сна девушка выглядела посвежевшей, прехорошенькой.

— Чего ми чекаемо[5], пан? — подошла девушка к Богдану. — Когда мы пийдем до Остапа?

Старшина посмотрел на девушку. Глаза у нее темно-серого цвета, каким бывает только омут; в такой глубине легко утонуть, поэтому он суровее, чем того требовал случай, произнес:

— Ждем человека от волостного старшины. Скажет, как нам быть далее. — Девушка понимающе кивнула. — А вот и он, — облегченно произнес Богдан, глянув в окно.

Выскользнув из объятий утреннего тумана, в сторону хутора уверенно шагал коренастый человек в форме офицера Красной армии. Ступив на крыльцо мягкими яловыми сапогами, намокшими от воды, он постучал в дверь. Старик открыл ему и с чувством, какое можно наблюдать у верного человека, произнес:

— Проходите, пан, мы как раз вас ждали.

— Где беглянка? — громко поинтересовался, войдя в сени, гость.

На нем было ношеное армейское обмундирование, на плечах погоны старшего лейтенанта. Но к одежде он относился бережно: небольшие дырочки на рукавах гимнастерки аккуратно заштопаны, на ткани ни пятнышка. В движениях его присутствовала характерная сноровистость, хватка, в темных глазах затаился немалый жизненный опыт, ощущение такое, что собеседника видел насквозь. За портупею заткнута офицерская пилотка, на которой был закреплен трезубец. Сапоги яловые, матовые голенища надраены так старательно, что аж сверкали, низкие каблуки подбиты в ровную подкову.

— Я здесь, пан, — выскочила из горницы Оксана. — Остап с вами?

Вошедший офицер некоторое время смотрел в счастливые девичьи глаза, а потом с размаху отвесил ей крепкую оплеуху.

— За что, пан?! — невольно вскрикнула от обиды дивчина, прижав узенькую ладонь к обожженной щеке.

— Шлюха комиссарская! Всех сдала! И побратимов своих, и милова своего, Остапа!

— Про що ви говорите, пан? — в ужасе заморгала Оксана. — Ничого такого не було. Никого не предавала.

— Не предавала, говоришь? — закипел яростью гость. Приблизив к ней перекошенное от злобы лицо, он с ненавистью прошептал: — Тоди як же москали дозналися, де ховается Остап?

— Чаму вы ришили, що его заарештували?[6]

— Хата Елия, где вин ховался, вся перерита, а его самого нема! Куда ты ходила? Чому тебя не було з ним? Холовной старшина сказав там ждать наказу!

— Я пишла раньше с Яковом.

— Що за Якив? Почему мы о нем ничего не знаем?

— Это мой двоюридный брат. Прийшов позавчера до нас из сотни Барчука. Хотив у нас служити. И Остап його до меня приставив. — В комнату по каким-то своим надобностям заглянул старик, но, заслышав грозный рык доверенного лица волостного старшины, поспешно удалился. — Охраняти. Мама захворала, я проведати хотела… Может, москали Остапа и не зарештували.

— Що ты знаешь?

— Он должен був титку[7] свою повидати. Сказав, що на несколько дней останется.

— Що ему робити у титку? Дел у него нема, што ли?

— Десять чоловик в повстаньскую армию призвали. Он хотив с ними поговорити.

— Чому в центре про це ничо не знають?

— Мне неведомо, может, Остап забыв сказати?

Гость малость размяк. Девушка улыбнулась — гроза прошла стороной.

— Де живет це титка? Мы должны проверить.

— В сели Лугове. Крайня хата пид лесом.

— Як звати титку?

— Валентина Хват.

— Знаю эту бабу. Чертовка, а не баба, — как бы сам себе сказал суровый гость. — Все как-то уж очень зибко, Оксана. Что-то не все вяжется. После твоего отъезда курень был разгромлен. Во все хаты, где были ополченцы, наведались москали. Ратников постреляли, а хозяев заарестовали. И ты хочешь сказать, что ни при чем?

— Не предавала я! — воскликнула девушка. И уже тише, вытирая с крупных глаз проступившие слезы, продолжила: — Разве бы я могла предать своего коханого?[8]

— Може воно и так. А тильки меня сюда послали, чтобы я во всем этом разобрался. Нужно выявить зрадника. Ты должна мне рассказать все, тильки тоди тебя люди повирять.

— Вси знають, як я ненавижу москалей и комунистив, — запротестовала дивчина.

— Мы знаем… Но одной ненавистью москалей не одолеешь. Ты делом должна доказать свои слова. Утри слезы… — Девушка послушно утерла лицо рукавом. — Вот так оно будет лучше. Скильки чоловик было в курене?

— Пятьсот пятьдесят чоловик.

— Где же такая орава сховалась? В селе?

— Половина в станице Барановичи, а другая в соседних селах с атаманом Казимиром.

— Может, курень предал кто-то из местных?

— Не думаю… Прежде такого не бувало. Мы у них все время останавливаемся.

— Центр должен знать, у кого именно ратники стояли на постое, — настаивал гость. Вытащив из кармана листок бумаги с карандашом, строго потребовал: — Говори, что за людины.

— В станице Барановичи у Макара Засельчука останавливались, у него хата большая. Там десять чоловик жило. Затем у тетки Валентины Козак. Еще у Иосифа Городец, у него сотенный всегда проживав. Люто коммунистов ненавидить!.. Еще у отца Елисея, он священник из церкви Покриву Богородицы. У його сына у прошлом мисяце большевики в вийска забрали.

— Елисея знаю. Не думаю, что он ворог, за нашу справу[9] жизнь отдаст. Но сообщить об том должен. Может, кто в его окружении ворог… Далее будимо разбираться. Подумай, хто там ще мог быти.

В волнении покусывая губы, Оксана перечисляла всех, кого знала. Иногда она умолкала на короткое время, припоминая, а потом вновь охотно продолжала. От прежней растерянности не осталось и следа. Девушка говорила громко и уверенно, ее рассказ обрастал многими деталями. Из сказанного получалось, что едва ли не половина села помогала бандеровцам. А те немногие, что еще оставались, являлись активно сочувствующими.

— Может, дядько Петро зрадник? — осторожно предположила Оксана. — У него двое сынов в червоний армии служать.

— Разберемося, — пообещал гость. — Говори далее!

Оксана рассказывала очень подробно: два листка уже были исписаны, третий — заполнен до половины, а девушка продолжала называть села и хутора, где ранее останавливались повстанцы, вспоминала имена и фамилии, деревенские клички, выстраивала собственные предположения, кто из сельчан или повстанцев мог оказаться предателем.

— Позавчера Фима Хрусь в Погребище уходил, говорил, до мамки. Може он с ворогом зустричався? — предположила Оксана.

— Допитаемо, — нахмурившись, кивнул гость.

В селе была самая настоящая бандеровская власть, люто ненавидящая все советское. А те немногие, что еще стояли на стороне Красной армии, были напуганы, и помощи от них ждать не приходилось. Бандиты вырезали целыми семьями за всякое инакомыслие, за одно лишь проявление сочувствия к большевикам. Убивали хуторян, предоставивших ночлег солдатам, крестьян, желающих вступить в колхоз. Бывшего председателя, недавно вернувшегося покалеченным с фронта, извели изощренными пытками.

Теперь Игнатенко было известно все или почти все об отряде Гамулы: численность, места базирования, вооружение, в каких селах он получает пропитание и кто именно из станичников снабжает его продуктами. Стало известно о доносителях, о предателях, внедрившихся во властные органы Советской власти. Получается, что прямо под носом у НКВД, в глубоком тылу Красной армии развернулась целая подпольная сеть украинских националистов, способных в любую минуту ударить в спину.

Сложив вчетверо исписанные листки, старший лейтенант Игнатенко положил их в нагрудный карман.

— Вот и погутарили мы с тобой, бандеровская сучка, — не срывая злобы, процедил он. — Много тут ты мне порассказала. Теперь мы знаем все о курени Гамулы, о тех, кто ему помогает, а еще знаем, где он прячется!

— Вы хто?! — отшатнулась в ужасе Оксана.

— А тот, кто твоему хахалю могилу выроет!

— А-а!! — взвыла она и бросилась на Игнатенко. — Проклятые зрадники!

Растопыренные пальцы метили в глаза. Лицо, перекошенное яростью, выглядело на редкость некрасивым. В какой-то миг показалось, что девушка раздерет ему лицо, но старший лейтенант, не отворачиваясь, мгновенно выставил руку. Девица вдруг согнулась пополам, рассыпав до самого пола пышные густые волосы, и, раскрыв рот, принялась хватать полными губами воздух.

Посмотрев на стоявших рядом бойцов, старший лейтенант прикрикнул:

— Чего стоим? Вяжите ее! И глаз не спускайте с этой бандеровки! Сущая ведьма!

Отдышавшись, девушка безвольно наблюдала за тем, как дюжий красноармеец вязал узкой веревкой ее запястье.

— Покрепче, — посоветовал Игнатенко. — Не забывай, если эта гадина вырвется и до своих доберется, она с нас живых будет кожу сдирать.

— Го-оспо-ди-и-и! Ненавижу, проклятые зрадники! — вдруг завыла в голос Оксана.

В горницу на крик заглянул дед Николай. Погладив желтеющую бороду, одобрительно кивнул и вышел.

— Предатель, говоришь? — усмехнулся Игнатенко. — А вот только я никого не предавал. Как служил Советской власти, так и далее буду ей служить до конца дней своих!.. А вот ты и есть самая настоящая зрадница. Ты не только всех своих побратимов сдала, а еще и полюбовничка своего. Как только его увижу, так обязательно ему расскажу, кто его предал.

Оксана вдруг размякла и залилась обильными слезами, тихонько поскуливая, прежняя неистовость улетучилась, в мокрых глазах появились пустота и полное безразличие к собственной судьбе. Ей предстоял долгий и обстоятельный допрос, а сил для сопротивления более не оставалось.

— Что с ней делать? — спросил старшина Щербак.

— В управление ее, — распорядился Игнатенко. — Там ее уже ждут, а у меня тут еще кое-какие дела имеются.

Глава 10. Засада! Будьте осторожнее!

Ровно в семь часов утра, как и было обговорено ранее, подъехала разболтанная дребезжащая полуторка.

Старший лейтенант Игнатенко душевно попрощался с дедом — приобнял, как полагается старому знакомому, а потом предупредил:

— О том, что здесь произошло, никому ни слова!

Старик в ответ едко хмыкнул, а потом заверил:

— Не переживай, никому не скажу… Или ты думаешь, что мне моя жизнь не дорога? Я, может быть, и старый, но еще пожить хочу. Мне ведь внуков поднимать нужно, пока мои сыны в Красной армии с фашистской гадиной бьются!

Далее изгороди провожать старик не отважился. Приоткрыл калитку, протяжно скрипнувшую, выпустил офицера. На том и расстались.

Оксане надели на голову холщовый мешок, чтобы ее никто не мог узнать из местных, и вывели огородами к дороге. В предрассветной полумгле были видны лишь размытые нечеткие фигуры красноармейцев, пробиравшихся в высокой траве, слегка склонившейся под тяжелой росой.

Из кабины грузовика выскочил чернявый, разбитного вида боец лет двадцати двух в полевой пилотке, едва державшейся на правом ухе. Он с интересом оглядел девицу, сопровождаемую двумя дюжими «смершевцами», сноровисто открыл борт грузовика и, скинув лестницу, гостеприимно предложил:

— Милости прошу, сударыня!

Вопросов водила не задавал, понимал, что имеет дело с людьми серьезными, да и арестантка — личность не простая, стали бы ей вязать руки при таком усиленном сопровождении!

Девицу, поднимавшуюся по навесной лестнице, поддержали под локоток и указали на пук сена, лежавший у борта рядом с кабиной. Оксана бессильно опустилась, и бойцы, опершись о дощатый борт, расположились по обе стороны от нее. Картина выглядела вполне мирной, даже где-то приятельской.

Старший лейтенант Игнатенко заглянул в кузов. Оксана выглядела подавленной, унылой и нисколько не походила на себя прежнюю.

— Смотри за ней в оба, — предупредил он. — Так, на всякий случай, лишнее напоминание никогда не помешает.

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — проговорил один из сопровождающих, коротко стриженный брюнет с ямочками на щеках, и, как в доказательство серьезных намерений, пододвинул поближе «ППШ», — если что, живую ее не отдадим, первая пуля для нее.

Одобрительно кивнув, Игнатенко распахнул кабину и сел в продавленное кресло рядом с водителем.

— Довезешь меня до штаба полка, а дивчину в управление отвезешь.

— Так точно, товарищ старший лейтенант. — Повернув ключ зажигания, водитель вслушался в размеренный рокот двигателя. — Пошла, родимая!

Полуторка, стряхнув с себя утреннюю дрему, весело покатила по колдобинам сельской грунтовки. Дорога проходила через широкое поле, успевшее за годы войны зарасти буйным многотравьем. Лишь по отдельным приметам можно было догадаться, что в этих местах шли жестокие бои. У границы леса вдруг показался торчавший остов легкового автомобиля — все, что осталось от штабной машины. У самого края поля желтым квадратом стояла несжатая пшеница. Покрытая утренней росой, она сверкала на солнце будто бы посеребренная, пуская в глаза лучики. С другой стороны, спрятавшись за редкие посадки, проходила железная дорога, по которой тяжело громыхал литерный поезд. На платформах под брезентом просматривались очертания танков, зенитных установок. На запад перла большая сила, и было ясно, что немцу не устоять. Неподалеку от железнодорожного полотна просматривались парные дозоры, на случай если бандеровцы надумают подложить под рельсы фугас.

Задача у них стратегическая, отвечают за железную дорогу, а потому от нее они не отойдут ни на шаг, а значит, вряд ли сумеют помочь, если вдруг Гамула решится отбить у конвоя подругу. Самое большее, чем они могут подсобить, так это сообщить о перестрелке в комендатуру. Помощь быстро не подойдет, а за время короткого боя выжить удастся не всем. Поэтому во все глаза смотрели по сторонам, остерегаясь засады.

Кусты, подступившие прямо к дороге, вдруг неожиданно дрогнули. Старший лейтенант Игнатенко мгновенно вскинул «ППШ», но уже в следующую секунду увидел, как на обочину вышла косуля. Безбоязненно глянула на приближающуюся машину, а потом, потеряв к ней интерес, принялась энергично срывать пухлыми губами сочную зеленую листву с деревьев.

Ничто так не радует зачерствевшее сердце бойца, как доверчивость дикого животного. Зрелище было красивым, мирным, завораживающим.

— Косуля, — проговорил водитель и непроизвольно сбавил скорость, опасаясь испугать животное. — Перед самой войной в этих местах бывал… Много их было… А потом все куда-то попрятались. Сейчас фронт на запад двинулся, вот они опять вернулись.

Косуля вдруг в два больших прыжка мгновенно скрылась в кустах, брызнув на грунтовую дорогу россыпью камней, и в тот же момент из леса прозвучала короткая очередь: пули, ударившись в гнутую жесть кабины, вылетели наружу, расщепив борт грузовика.

— Пригнись! — крикнул старший лейтенант и дал в ответ короткую прицельную очередь через приоткрытое окно прямо в колыхнувшийся куст.

Из грузовика слаженно, наперегонки, затрещали автоматные очереди, яростно круша сучья и разбрасывая по сторонам листья.

Водитель — вояка опытный, — пригнувшись к самому рулю, спешил увести машину из опасного места, а из кузова отчаянно громко взывал пронзительный женский голос:

— Остап!! Я здесь! Остап!..

Затем вдруг девичий крик внезапно оборвался, как если бы выключили звук. Наверное, кто-то из солдат очень крепко приложился рукой к ее красивым губам.

Уже отъехав на значительное расстояние, старший лейтенант Игнатенко понял, что опасность миновала. Это не была засада, чего он более всего опасался. В противном случае все могло закончиться куда печальнее. Очевидно, какой-то шальной бандеровец, каких здесь бродило немало, решил пальнуть из «Шмайсера» по проезжавшим мимо красноармейцам.

— Останови, — сказал он водителю, и тот послушно нажал на тормоз, но двигатель выключать не стал.

Открыв дверцу кабины, Игнатенко заглянул в кузов. Бойцы сидели подле кабины, вжавшись в борт, между ними — крепко стиснутая Оксана. С разбитой губы девушки на острый подбородок сочилась кровь, глаза полыхали ненавистью.

— Значит, все живы, — с некоторым облегчением произнес он. — Ладненько!

Сняв с головы пилотку, брюнет радостно сообщил:

— Гляньте сюда, товарищ старший лейтенант! — и показал на отверстие рядом со звездочкой. — Пулей с меня сшибло! Поднимись я чуток повыше…

— Доставил бы ты нам хлопот, — буркнул недовольно Игнатенко.

— Может, посмотрим, кто там по нам стрелял? — предложил чернявый. — Кажись, я в него попал!

— Не до этого нам, у нас свои дела. Держитесь настороже, засада может быть.

— Остап все одно прийде и запитае за мене, — сердито проворила девушка.

— Мы его как раз и ждем, — усмехнувшись, ответил Игнатенко и, сев в кабину, скомандовал: — Езжай давай!

— Понял, — охотно проговорил водитель.

Грузовик тронулся и тотчас угодил в болтанку, бросая пассажиров с одной стороны на другую.

Глава 11. Здесь он прячется!

В шесть часов пришел посыльный и передал документацию.

Значительная часть папок принадлежала его предшественнику. В ней были донесения агентов, личные наблюдения и много всего такого, с чем следовало разобраться. На одном из листочков было написано: «Хорошо поет. Узнать точнее, где он проживал до войны, где служил. Завтра с ним встречаюсь в десять часов вечера».

Майор Севастьянов был дотошным офицером — на каждой бумаге ставил число и даже время. На этом листке тоже была проставлена дата, вот только после этой встречи он не вернулся и до сих пор считался пропавшим без вести, а значит, его семья не могла претендовать на пенсию. Майора следовало отыскать, живого или мертвого. Совершенно непонятно было, кем именно он заинтересовался. Еще одна загадка, на которую следовало отыскать ответ.

Положив документы в сейф, Тимофей вышел из избы.

В Немировке, несмотря на утренний час, было многолюдно. Хлопали створки ворот; отовсюду раздавался лай собак, бабы, обвешавшись коромыслами, спешили за водой, постукивая пустыми ведрами, а на скошенном поле, временно служившем плацем, какой-то молодой и ретивый лейтенант гонял прибывшее пополнение строевым шагом.

С десяток буренок, подгоняемые мальчуганом лет двенадцати, шли на пастбище. Шумно пыхнув угарным газом, проехала трехтонка. Навстречу Романцеву шел человек с тряпичной сумкой через плечо, кивнул по-приятельски, и Тимофей тотчас узнал Потапа, почтальона, с которым добирался на грузовике до Немировки.

— А вам письмо, товарищ капитан, — добродушно произнес тот.

— Как догадались, что мне?

— Почтальон я местный. Всех здесь знаю… И потом, вы ведь на место Севастьянова прибыли, а мы с ним были большими приятелями… Хотел ваше письмо сначала в часть занести, но решил, что лучше сразу вам. Пока письмо там пролежит, время пройдет, а человек, может, известие из дома ждет, волнуется.

— Все так, — согласился Романцев.

— Вот ваше письмо, — протянул почтальон аккуратно сложенный треугольник. — Как говорится, плясать не заставляю, не то сейчас время… Человек будет доволен, и мне приятно.

— Вы ведь здесь давно почтальоном служите?

— Давненько, — согласился Потап. — Сейчас один день за три идет!

— Вы, как никто другой, здешних людей знаете.

— А то как же! — легко согласился Потап. — Мимо меня ни горе, ни радость не проходят. А что вы хотели узнать?

— Ведь Игнатенко отсюда родом?

— Здешний, хотя и в городе служит.

— Настроение у него неровное, все больше хмурится, что с ним?

— Сложный он человек, все так говорят. Но вы бы на него не обижались, товарищ капитан, жену его бандеровцы убили.

— Как так?

— А кто ж его знает как? — пожал Потап плечами. — Нам ничего об этом не известно… Только в народе говорят, когда он от бандеровцев скрывался, так они к его жене пришли. Скажи, мол, где твой муж прячется, и будешь жить. Она отказалась, вот они над ней поизмывались, а потом и порешили. Он до сих пор простить себе не может, что так оно обернулось.

— Понятно… Спасибо за письмо, — поблагодарил Тимофей и зашагал в штаб.

Письмо было от Зои. Оставалось только гадать, каким таким образом послание не затерялось среди других сотен писем и, обойдя обычную цензуру и рассыльные пункты, по самой кратчайшей дороге добралось до адресата. А ведь письмо, как и все прочие, могли задержать до начала наступления. Иначе, как чудом, подобное обстоятельство не назовешь.

Следовало бы расспросить почтальона, выпытать у него правду, но вряд ли он об этом знает. Его задача доставить письмо из пункта А в пункт Б. Не исключено, что ему просто повезло. На войне такое тоже бывает.

Прочитав послание, Тимофей некоторое время пребывал под впечатлением. По жене он соскучился, хотя расстались не так давно. До совещания у командира полка оставалось каких-то полчаса, и он решил написать ответ.

Долгое время слюнявил карандаш, пытаясь отыскать подходящие слова для начала. Но что-то не складывалось, получалась одна сплошная банальщина. Подумав, Романцев решил писать о простом, понимая, что жена не ждет от него каких-то невероятных откровений, главное, чтобы уверовала, что с ним все в порядке и ничего не случится впредь. Пусть это письмо будет продолжением их прерванного диалога.

«Здравствуй, Зоя, моя любимая!

Ты даже не представляешь, какая тут потрясающая природа, всегда буйная, разноцветная, в средней полосе такой, пожалуй, не встретишь. А какие на Украине крупные и вкусные яблоки! Я таких не ел даже у деда в деревне. Доводилось встречать целые абрикосовые рощи! А ежевика растет здесь прямо вдоль дороги: крупная, черная, сладкая. Ее здесь очень много, и почему-то никто не собирает, так что я поел ее вволю.

Воздух, настоянный на цветах, такой сладкий, что им просто не надышишься. А народ на Украине добродушный и веселый. Несмотря на то что идет война, всегда находят время для песен. Поют все: и молодые, и старики. Песни звонкие и голосистые, такие, что берут прямо за душу.

Приехал я сюда совсем недавно, а ощущение такое, будто знаю этот край очень хорошо и что эти люди совсем мне не чужие. Не знаю, как это объяснить, но, возможно, в прошлой жизни я родился именно в этих местах.

А еще меня удивляют здешние ночи, они очень темные, зато, когда небо ясное, звездит так, что даже глазам больно.

Зоя, милая, хотелось бы мне вернуться сюда после войны, когда все это закончится, когда не будет слышно ни свиста пуль, ни разрыва снарядов. Хотя нет, лучше мы приедем сюда вдвоем. Уверен, что ты полюбишь эти места так же крепко, как полюбил их я. Мне бы хотелось пройтись по ним с тобой, взявшись за руки. Уверен, что на полях, разрытых снарядами, как и раньше, будет колоситься рожь, а шрамы войны — окопы и воронки — зарастут яблонями.

Милая Зоя, целую тебя крепко, твой Тимофей».

Сложив письмо, Романцев положил его в ящик стола. Нужно будет отправить в Москву ближайшей почтой.

Без стука, широко распахнув дверь, вошел Игнатенко. Радостный. Возбужденный.

— Девка полностью раскололась! — возбужденно проговорил он.

— Значит, трюк удался? — удовлетворенно заметил Тимофей.

— На все сто! — Грузное тело Игнатенко плюхнулось на стул. — Она до последнего не могла понять, кто мы на самом деле. Все за бандеровцев принимала.

— Молодая она, мозгов еще своих не нажила, житейского опыта тоже никакого, это нам сыграло на руку. Сказала, где Гамула скрывается?

— Сказала. В селе Лугове. У своей тетки Валентины, ее хата крайняя у леса. Его надо брать! Сейчас же! Пока он не ушел.

— Далеко отсюда?

— Часа за полтора доберемся. Возьмем с собой отделение автоматчиков, этого будет вполне достаточно. Он даже ни о чем не догадается, фактор внезапности на нашей стороне.

— Хорошо, выезжаем через десять минут.

Когда за Игнатенко закрылась дверь, Тимофей поднял трубку телефона и произнес:

— Это тридцать два-семнадцать…

— Слушаем вас, — немедленно отозвалась связистка.

— Соедините меня с полковником Утехиным, Главное управление военной контрразведки «СМЕРШ».

— Что у тебя? — послышался через несколько минут глуховатый голос Утехина.

— Операция «Чужой» входит в завершающую стадию. Идем на задержание Гамулы.

— Хорошо. Постарайтесь взять его живым. Через него выйдем на остальное руководство банд-формирований.

Полуторка подъехала прямо к крыльцу штаба, подле которого уже стояли человек десять автоматчиков. На молодых загорелых лицах откровенный азарт, какой можно встретить только у профессионалов, отлично знающих свое дело. Каждый из бойцов имел боевой опыт, по-другому в контрразведку не попасть. Оружие держали уверенно, но с той дозволенной небрежностью, какая наблюдается исключительно у фронтовиков, привыкших к ежедневному ратному труду.

Открыв дверцу кабины, Тимофей скомандовал:

— Загружайся!

Автоматчики быстро и привычно разместились в кузове.

К селу подъехали за час с небольшим, на то были свои причины: дважды пережидали, когда пройдет длинная колонна танков, а потом машину попридержали на КПП для проверки документов. Добравшись до места, остановились в густом колючем ельнике.

— Отсюда минут двадцать пешком, — объявил Игнатенко, осмотрев обступивших его бойцов. — На дорогу выходить нельзя. Доверять здесь тоже некому. Обычно вокруг села пацаны с девчонками шастают, лучших дозорных, чем они, вряд ли придумаешь. Как только появляется отряд, они тут же бандеровцев предупреждают, а когда мы в село заходим, там уже никого нет… Хорошо то, что изба, в которой прячется Гамула, находится на самом краю леса. Мы подойдем незаметно, возьмем в кольцо всю территорию и ворвемся в дом. Важно, чтобы этот гад не ушел! И предупреждаю, он нам нужен только живым! А сейчас по одному вот по этой тропе, — показал старший лейтенант на узенькую дорожку с едва примятой травой.

Следы недавнего сражения просматривались даже в глубине чащи, со всех сторон, спрятанных от людского взора густым смешанным лесом. Метров через сто, в самом центре небольшой поляны, обнаружился развороченный блиндаж с торчавшими из земли ощетинившимися расщепленными бревнами. Вход засыпан, и только ступени, выложенные плоскими камнями, продолжали хранить следы недавнего пребывания.

Далее, разрывая поляну на две неровные половины, просматривались заросшие следы гусеничных и колесных машин, углубившись в чащу, они безжалостно проредили разросшийся густой орешник. Еще через километр прошли мимо большого луга, поросшего высокой сочной травой, надежно спрятавшего недавние следы войны. Только порыжевшая металлическая табличка со следами пулевых отметин напоминала о недавних сражениях: «Achtung! Minen!» Покореженная, вмятая в землю пушка — немой свидетель недавнего танкового прорыва.

— Все, пришли, — объявил Игнатенко. — Дом на краю видишь?

— Вижу, — отозвался Романцев.

— Гамула здесь прячется.

Могучие стволы лип, вплотную подступивших к дороге, скрывали контрразведчиков, наблюдавших за белой хатой с небольшим приусадебным участком.

Неожиданно из горницы вышла женщина лет сорока: статная, высокая, в длинном цветастом сарафане, в руках небольшая корзина, из которой торчала бутыль с молоком и чугунок, обернутый белым полотенцем (не иначе, в нем вареная картошка). Она быстрым шагом направилась к сараю и, уверенно распахнув дверь, вошла внутрь.

— Жратву бандеровцу принесла, — зло проговорил Игнатенко. — Этот кусок хлеба ему поперек горла встанет!

Через минуту дверь нешироко отворилась, и хозяйка, энергично размахивая уже пустыми руками, заторопилась обратно в хату. В горнице она пробыла недолго и вновь побежала к сараю.

— За пустой корзиной пошла… — Тимофей повернулся к старшему лейтенанту: — Игнатенко, возьмешь пять бойцов и в дом! Держитесь начеку, неизвестно, кто еще там кроме женщины… Остальные со мной. Жестко пресекать всякое сопротивление, гада не жалеть, главное, взять его живым! — Он говорил спокойно, без интонаций, но в голосе, натянутом, как струна, ощущалось нетерпение. — Чего бы нам это ни стоило!.. Предупреждаю, при нем всегда автомат, стреляет при малейшей опасности.

Двигаясь совершенно бесшумно, группа Игнатенко подошла к дому, а Романцев со своими бойцами окружили сарай. Дверь сарая скрипнула, вышедшая женщина натолкнулась на шагнувшего из-за угла капитана, но, прежде чем она успела вскрикнуть, он с силой толкнул ее обратно на сидящего в углу Гамулу. Повалившись, хозяйка опрокинула крынку с молоком, перевернула чугунок с картошкой и упала прямо на «Шмайсер», покоившийся под рукой бандита.

— Лежать!! — закричали бойцы, ворвавшиеся в сарай.

Первый подскочивший «смершевец» отшвырнул перепуганную женщину, выбил далеко в сторону валявшийся под ней автомат. Двое других бойцов перевернули на живот лежавшего Гамулу, жесткими тычками усмирили его сопротивление и связали за спиной руки.

Хозяйка тихо попискивала, ошарашенно взирая на ворвавшихся контрразведчиков. Гамула, облокотившийся спиной о стену, выглядел равнодушным.

— Чего скажешь, Гамула? — подошел к нему Романцев.

— Значит, нашли… — хмыкнул бандеровец. — Не ожидал, что так скоро. А чего мне говорить? Конец у меня один. Если не сегодня, так завтра к стенке поставите. Я готов… Пожил свое, с вами тоже успел повоевать.

— Ты не с нами воевал, а с безоружными. В спину им стрелял!

— Как умел, так и воевал. Таких, как я, много, всех не перебьете.

— Геройствуешь, значит, — усмехнулся Тимофей. — А как, думаешь, мы тебя нашли?

— И как же?

— Сдали тебя!

— Кто? — стиснув зубы, спросил Гамула.

— Коханка твоя! С потрохами тебя сдала! Жить очень хотела, — продолжал напирать Тимофей. — Рассказала, сколько человек в твоем курене, где твой штаб размещается, какое у вас вооружение и где находятся остальные бандиты. Знаем, кто у вас господарчий, станичный надрайона, — продолжал дожимать его капитан.

— Это не она! Оксана не могла меня предать! — в отчаянии выкрикнул Гамула. — Она лучше умрет, чем предаст меня.

— Не предаст, говоришь? Посадим вас в одну камеру, вот там у нее и спросишь.

Врага следовало раздавить, растоптать, сломать морально. Отнять у него последнюю надежду, выбить из-под ног опору, подтолкнуть уже падающего, пусть расшибется в кровь. Только так можно победить. Никакой пощады!

— Оксана… Что вы с ней сделали?! Вы ее били?! Пытали?! — не унимался Гамула.

— Сидеть, бандеровское отродье! — гаркнул Романцев. — Это ты пленных пытаешь и режешь! Это твои дружки два дня назад семью из десяти человек в Сварочиве сожгли! Даже грудных детей не пожалели. Уведите его, — несколько тише добавил он, — а то я за себя не ручаюсь.

Два автоматчика заломили руки Гамуле и, не давая разогнуться, вывели из сарая. Хозяйка, зажав ладонью рот, негромко попискивала.

— Встань! — приказал капитан.

Женщина послушно поднялась.

— Бог ты мой, бог ты мой, что же это такое! — громко причитала она. Еще немного, и заголосит в полный голос.

— Как зовут?

— Маруся, — захлопала глазами хозяйка.

— Фамилию назови!

— Погребенко.

— Вот что, Маруся, жить хочешь?

— А як же.

— Тогда ответь мне, кто ты такая и чем занималась у бандеровцев? Или ты со мной в молчанку собираешься играть? Я долго ждать не буду.

— Постоялец он мой, ничего про него не знаю, — затрясла она головой. — Молока просил, вот и напоила.

— Ах, вот, значит, как… Сердобольная ты у нас. Молочком хотела угостить гостя… Именно поэтому он у тебя в сарае прятался?

— Товарищ капитан, вы как-то с бандеровцами очень нежно обращаетесь. Разрешите мне? — спокойно попросил Игнатенко. — Я умею их разговорить, и потом, у меня к ним свой личный счет. Таких сердобольных дамочек я за версту вижу! Насмотрелся на них… Две таких курвы в самом начале войны на нашу часть немецкие бомбардировщики наводили. Командир полка погиб, два его заместителя, и вообще, сколько хороших людей ни за грош полегло! Вот вы, товарищ капитан, все сочувствуете им, а они бы вас не пожалели… Знаете, что бы они с вами сделали, если бы у них оказались? Они бы вас на куски порезали! Хотите, я вам историю одну небольшую расскажу. Мы как-то в лесу на один госпиталь бандеровский натолкнулись. Коек там было человек на сто! Сестрички там молоденькие работали, миленькие такие, румяные, черноокие, перевязки раненым делали. Только неподалеку братская могила отыскалась, а в ней солдатики наши убитые лежали. И знаете, что эти хорошенькие медсестры с ними делали?

— Что?

— Изучали на наших красноармейцах полевую хирургию, чтобы потом своих раненых бандеровцев излечивать. Сломают кость у бойца, а потом шину ему наложат. Разрежут живот, а потом зашивают его… Потом мы допросили этих сестричек как следует… Солдатики не выдерживали такой боли, все до одного померли. И знаете, что мы потом с этими хорошенькими и молоденькими медсестричками сделали? Насиловать не стали… Не думайте… Побрезговали! А вот только собрали их всех в кучу и расстреляли разом… Осуждаешь меня, капитан? — хмуро спросил Игнатенко. — Твое дело! Не скажу, что прежде мне никогда таких садисток встречать не доводилось! — Старший лейтенант вплотную подошел к побледневшей хозяйке и спокойно спросил: — Ну что, хорошо по-думала? Говорить будешь? Или вслед за медсестрами хочешь отправиться?

— Что желаете знать, пан? — трясущимися губами спросила она. — Все расскажу!

— Вот так-то оно будет лучше… Чем ты занимаешься у бандеровцев?

— Была помощницей станичного, — пролепетала Маруся.

— А станичный твой чем занимается?

— Он главный на селе, работает вместе с господарчим… Господарчий руководит заготовками для армии…

— Что именно он делает?

— Сдает одежду, сукно, продовольствие станичному под расписку, а я вместе с ним подсчитывала.

— Кто господарчий?

— Как зовут, не ведаю, он не наш, прислали из другого района, но кличут его Петро и Батька.

— Куда все это девается? Где складируется? — Хозяйка подавленно молчала. — Говори, гадина! — прикрикнул на нее Игнатенко и, не удержавшись, отвесил хлесткую пощечину. — Я тебя спрашиваю, где хранится продовольствие и одежда для УПА?!

— Спрятано в лесу, в «схронах», — всхлипнув, ответила женщина.

— Где находятся эти «схроны»? Мне что, за язык тебя, что ли, тянуть, лярва бандеровская?

— У Сухой балки, в березах, там высоко и сухо, воды никогда не бывает, вот там и спрятали.

— Когда в последний раз брали оттуда продовольствие?

— На прошлой неделе, — пролепетала Маруся. — Приходил сотник, сказал, что картошка нужна и вяленое мясо. Станичный съездил в лес и привез, сколько треба.

— Кто у вас станичник?

— Кирилл Захарчук.

— Где он живет?

— Отсюда третья изба, — махнула Маруся в сторону окна. — Только его сейчас в селе нема.

— Где он?

— В нашей станице рой[10] стоял. Пошел их до «схрона» проводить.

— Когда вернется?

— Сказал, что вечером будет.

— Где находится этот «схрон»?

— Мне неведомо. Об этом только станичный знает.

— Когда к вам приходил Юхим?

В какой-то момент в глазах женщины жарким пламенем вспыхнул страх. Губы едва дрогнули, опалившись, а потом она уверенно закачала головой:

— Не знаю Юхима!

— Кто такой Юхим?! Как он выглядит? — крепко тряхнул ее за плечи Игнатенко.

— Не знаю, пан, ничего не знаю! — затрясла головой перепуганная женщина. — Лучше сразу меня убейте!

— Хватит, Игнатенко! — вступился за хозяйку Романцев. — У нас еще будет время с ней поговорить… Обыщите дом, посмотрите каждый угол, ничего не пропускайте! Что-то должно остаться.

Разбив площадь дома на квадраты, не пропуская даже мелочь, контрразведчики принялись обыскивать хату. Добро было растыкано и рассовано по разным углам, набралось его немало. В старомодном шкафу лежало постельное белье, в сундуке — посуда, в старом, уже начавшем плесневеть погребе хранилась картошка. В плетеных корзинах, что стояли в коридоре у стены, находилась мелкая домашняя утварь, столь нужная в любом хозяйстве: молоток с клещами, замызганная ветошь, мотки с проволокой. В другой корзине россыпью складировался лук. Романцев поднял корзину, крепко ее встряхнул и на самом дне заметил темно-коричневую оберточную бумагу, на которой мелким почерком были написаны какие-то цифры.

Перевел взгляд на хозяйку, сидевшую смирно, вот только ладони, загрубевшие от деревенской работы, нервно перебирали концы пестрого платка, вытащил бумагу и расправил ее широкой ладонью. В аккуратный столбик на ней было написано:

«цибуля[11] 6 кг

бульба[12] 50

морква[13] 4

сіль[14] 1

Дозволяю, Коршак».

— Что это такое?

— Родичи приходили, голодно у них, вот и решила дать им взамен продуктов трошки.

— Трошки, значит… Надо понимать, цифры в килограммах? Щедрая ты баба, как я посмотрю, чтобы вот так три пуда картошки в голодное время отдать.

— Так вони ж взайми, потом мени повернути.

— Кто такой Коршак?

— Да сосед мой, его все так на деревне кличут, с малолетства, — простодушно ответила хозяйка.

— Посмотрим… — Романцев аккуратно свернул листок вчетверо и спрятал в накладной карман гимнастерки.

Бойцы продолжали осторожно простукивать стены. В одном месте кладка отозвалась звенящей пустотой. Тимофей взял из ящика молоток и со всего размаху ударил по стене. Проткнув картон, металлический наконечник вошел глубоко вовнутрь, крепко застряв в деревянных перегородках. Поднатужившись, капитан выдернул молоток, и на пол вместе с куском стены звонко попадали монеты. Он подобрал две из них, закатившихся в самый угол, усмехнулся. Обе монеты цинковые, на вес легкие. В центре каждой просверлены аккуратные отверстия. На реверсе — свастика, на аверсе — голова орла. Немецкая монета стоимостью в десять марок, отверстие в центре указывало на то, что она предназначалась для обращения на оккупированных территориях.

— Решила сохранить? — недобро заулыбался Тимофей, посмотрев на поникшую женщину. — Думаешь, хозяева твои еще вернутся?

Заглянув в нутро развороченной стены, он увидел нишу, на дне которой в аккуратных коробочках лежали оккупационные немецкие марки и национальная немецкая валюта.

— Эти деньги привезены из Германии. Откуда они здесь? Кому предназначены?

— Не знаю, пане, — пролепетала Маруся.

— Товарищ капитан, — заглянул в комнату сержант, державший в руках ворох бумаг. — Документы какие-то нашли.

— Дай глянуть.

Взяв листки, Тимофей прочитал:

«Микола получил 100 марок, Остап 60, Борислав 80, Казимир 110, Кирик 75…

Дозволяю, Коршак. 1943 год, 24 марта».

Три страницы были исписаны именами, фамилиями, кличками. Напротив каждого имени стояла цифра, не иначе как в немецких марках.

— Что это? — тряхнул он бумагами. — Расчет в марках?

— Хлопцы мне дали на хранение, — засуетилась хозяйка. — Время-то было непростое, а откуда у них марки — не знаю. На них ведь в оккупации все можно было купить. Сначала советские деньги были, ими можно было расплачиваться, а потом уже марки пошли.

— И где же работали эти твои… хлопцы? Уж не в полицаях ли служили?

— Чи не в полицаях, це точно! Хто де дрова поколете, хто де траву покосити, вот хозяин и расплачивался марками. Других-то не было. Жити-то якось треба було. На что-то хлебушек покупать, чтобы детей кормить.

— Кто такой Коршак?[15]

— А кто его знает, хто среди них яструб, а хто голуб?

— А немецкие марки как у тебя здесь в стене оказались?

— Народ сейчас шальной, не на виду ведь оставлять, а из стены никто не выкрадет.

— Думала, что власть поменяется, немцы снова придут и денежки тебе пригодятся? Не придут они!

— Сто пятьдесят восемь, — произнес сержант.

— Что? — посмотрел на сержанта Романцев.

— Фамилии я сосчитал, товарищ капитан, сто пятьдесят восемь человек.

— Целая бандеровская сотня получается. Не иначе этот Коршак — кассир. А денежки, выходит, на черный день приберегал. Ну что ж, он для него уже наступил. Сосчитать все марки и спрятать в мешок. Женщину отвезти в отдел. Больше нам здесь делать нечего.

Глава 12. Смутные воспоминания

Вернувшись в штаб дивизии, капитан Романцев написал сообщение и тотчас отдал его в шифровальный отдел.

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО»

«Начальнику 3-го отдела ГУКР «СМЕРШ» НКО СССР полковнику Утехину Г. В.

Докладываю

Сегодня в десять часов утра на хуторе близ села Крутушки была проведена операция по задержанию куренного атамана Остапа Панкратовича Гамулы. В настоящее время он находится в отделе военной контрразведки «СМЕРШ» Тринадцатой армии.

Хозяйка хутора Мария Григорьевна Погребенко, 1905 г. р., также активная участница бандеровского подполья и является помощницей станичного. В настоящее время она находится под арестом и дает признательные показания.

В этот же день, оказав ожесточенное сопротивление, был арестован станичный Кирилл Потапович Захарчук, 1903 г. р. С ним проводятся следственные мероприятия.

Господарчему Петро, он же Батько (подлинное имя неизвестно), удалось скрыться. Принимаются конкретные меры к его задержанию.

Через Погребенко М. Г. удалось установить местоположение схрона с продовольствием и обмундированием, собранным для нужд УПА. Было извлечено 240 кг вяленого мяса; 218 кг сала; 540 кг картофеля; 300 кг лука; 250 кг моркови; 24 кг соли;

350 кг пшеницы; 20 л спирта; 55 кг соленой капусты. Обмундирование: 60 пар кирзовых сапог немецкого производства; 30 гимнастерок советского производства; 45 шинелей; 32 советские фуражки; 44 немецкие пилотки; 30 румынских гимнастерок; 32 красноармейские каски; 24 чешских мундира.

Распределением обмундирования и продовольствия занимается бандеровец с кличкой Коршак. Настоящее имя его неизвестно, но, судя по всему, он занимает высокую должность в подразделении УПА. Предполагаю, что он отвечает за финансирование куреня.

Начальник отдела контрразведки «СМЕРШ» 71-й дивизии капитан Романцев Т. П.».

Ответ из Управления был получен уже через два с половиной часа и доставлен шифровальщиком в кабинет капитана Романцева. Получив радиограмму, Тимофей тотчас разорвал конверт и внимательно прочитал.

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО»

«Начальнику отдела контрразведки «СМЕРШ» 71-й дивизии капитану Романцеву Т. П.

Сообщаю:

Коршак, он же Юхим, он же Мельник, он же Лешак. Известен под именами Григорий и Нестор.

Коршак возглавляет Киевскую область бандеровского подполья. Настоящее имя неизвестно. По имеющимся оперативным данным, Коршак находился где-то в районе Немировки. Имеется его неполный словесный портрет: выше среднего роста, худощав, среднего сложения, волосы темные, прямые, лицо узкое, овальной формы. Брови дуговые, расширяющиеся к вискам. Лоб средней высоты. Глаза серо-голубого цвета, нос средней высоты, с извилистыми контурами спинки носа. Подбородок малой высоты, слегка заостренный. Шея средней толщины. Особые приметы отсутствуют.

Известно, что Коршак очень осторожен. Общается только с ближайшим окружением и является одним из доверенных лиц Степана Бандеры. Отдает приказы сотникам через своих заместителей. Все его приказы выполняются незамедлительно. За ослушание или за промедление — смерть!

Был завербован «Абвером» в 1936 году. Впоследствии прошел курс обучения в разведывательной школе Берлина. В 1942 году получил звание старшего лейтенанта «Абвера». Один из активных организаторов ОУН, входит в его главный штаб.

Доподлинно известно, что он командовал взводом специального подразделения «Нахтигаль». Участвовал в расстрелах поляков и евреев в районе Львова и Белоруссии. Особенными зверствами его рота отметилась в Белоруссии, спалив несколько деревень вместе с жителями.

Отличительная черта: имеет невероятно звонкий голос, певуч, музыкален, учился в консерватории. Играет на нескольких музыкальных инструментах. В разведывательно-диверсионном лагере «Криница», расположенном в ста километрах от Кракова, где проходил подготовку вместе с другими украинскими националистами, создал народный хор «Соловейко», который впоследствии перерос в батальон «Нахтигаль», что значит с немецкого «соловей». Лагерь был строго законспирирован под лагерь трудовой повинности, где его воспитанники значительную часть времени занимались сельскохозяйственными работами, а также упражнялись в хоровом пении. Коршак в этом хоре являлся неизменным запевалой.

Незадолго до начала войны Коршак вместе с другими националистами был заброшен «Абвером» на территорию Волыни, где проводил террор против командного состава Красной армии. Так, например, его группой был убит командир полка вместе с семьей, застрелено восемь офицеров НКВД.

Все его соратники отмечают, что он весьма волевой командир, жесткий, если не сказать жестокий. Причем крайняя жестокость проявляется как к своим, так и к чужим.

Коршак был автором указа, по которому за сотрудничество с врагом, саботаж, диверсию, кражи военного имущества, дезертирство и многое другое, что подтачивает военную дисциплину, полагается смертная казнь. Именно во многом благодаря его стараниям организация со слабой партизанской дисциплиной УПА превратилась в по-настоящему серьезную и хорошо законспирированную армию. По оперативным данным, в войсках СС он имеет звание штандартенфюрера. В УПА занимает должность краевого командира.

Начальник 3-го отдела ГУКР «СМЕРШ» НКО СССР полковник Утехин Г. В.».

Взяв с вешалки фуражку, Романцев направился в гарнизонную гауптвахту, в которой содержался Гамула.

Начальником гауптвахты был белобрысый веснушчатый старший лейтенант со странной фамилией Кочергин. Переносицу и значительную часть лица осыпали рыжие, величиной с маковое зернышко, веснушки. Было в нем что-то от деревенского Иванушки, соскочившего с печи. Но его добродушная внешность весьма обманчива: был он строг и во всем любил дисциплину. Под его командованием особенно-то не побалуешь. В паузе от ратных служб Кочергин любил выкурить папиросу и понаблюдать за тем, как проштрафившиеся бойцы под присмотром суровых автоматчиков ходят по двору гауптвахты гусиным шагом.

Сейчас был тот самый случай. Арестанты, расхристанные и без ремней, заложив руки за спину, тяжело передвигались мелкими шажками. На лицах каждого — откровенное страдание. Похоже, что на передовой им было намного легче, чем под пристальным оком начальника гауптвахты.

— Повеселее!.. Энергичнее!.. Глухов, не отставать, если не хочешь получить пять суток ареста!.. А ты, Миронов, молодец, если так будешь топать и дальше, так до Берлина дотопаешь!

Заметив подошедшего капитана контрразведки, Кочергин не смутился, дал команду «отбой» и бесхитростно предложил Тимофею папиросу из дюралевого трофейного портсигара. Отказываться тот не стал, поблагодарил легким кивком и спросил:

— Кто у тебя сегодня?

— Разведчики, все отделение.

— И за что их?

— Вчера привели «языка», а он оказался эсэсовцем из дивизии «Галичина», так они его даже до штаба не довели, по дороге расстреляли.

— В чем же причина?

— Не удержались, говорят, когда он начал рассказывать, сколько людей собственноручно пожег да расстрелял. — Старший лейтенант в отчаянии махнул рукой. — Порой думаешь, что я на их месте так же поступил бы.

— А начальство как узнало об этом?

— Кто-то случайно проговорился, а там уже доложили начальству, началось разбирательство. По решению военного трибунала все отделение отправили в штрафную роту. «Язык» позарез нужен был!.. Завтра должны прибыть сопровождающие… Да не смотри ты на меня волком, капитан, думаешь, я зверствую? Да я их дисциплине учу! И потом, тренировка хорошая, кто знает, может, я тем самым им жизнь спасаю. Уцелеет хотя бы один из них, уже хорошо!

— Сам решай, не мое это дело. Гамула здесь?

— А где же ему еще быть? — усмехнулся Кочергин. — Камеры здесь такие, что не убежишь! — кивнул он на крепкое здание из красного кирпича. — В царское время в нем тюрьма размещалась. При поляках тоже… А в тридцать девятом году наши в гауптвахту ее переделали. При немцах опять здесь тюрьму восстановили, партизан и подпольщиков в ней держали.

— Выходит, здание это с биографией.

— Да еще с какой! Этому зданию лет двести пятьдесят будет! Стены метра два толщиной, решетки чугунные, царские, с вензелями. Хотели вырвать, но потом передумали. Крепкие! Как раз для арестантов.

— Гамула не безобразничает?

— Куда ему от нашего распорядка деться? Чтобы не безобразничал, два дня спать ему не давали, так что он и на минуту глаз не сомкнул!

— И как он выдерживает?

— Крепкий бандеровец, — уважительно протянул старший лейтенант. — Уставится в одну точку и смотрит, не моргая.

— Хорошо. — Тимофей затушил папиросу. — Приведите его, допросить хочу.

— Сделаем.

Капитану для допроса арестованного предоставили небольшой кабинет с низко нависающим сводом, отчего помещение выглядело еще более мрачным. На двух окнах чугунные решетки с толстыми прутьями. У входа и в коридоре несли службу два автоматчика.

Не убежать!

Вскоре привели бывшего куренного атамана Остапа Гамулу со связанными за спиной руками. Выглядел он неважно: мрачный, с осунувшимся, изможденным лицом. На слежавшиеся волосы налипла солома, на длинных ссохнувшихся руках тяжелые наручники.

— Побудьте за дверью, — приказал Романцев автоматчикам, — уж сам как-нибудь справлюсь. — Когда бойцы ушли, неплотно прикрыл дверь и, указав Гамуле на стул, сказал: — Садись.

Арестант тяжело опустился. Только сейчас можно было понять, насколько тяжелыми были для него прошедшие дни: щеки, оставив глубокие морщины, запали в глубину рта и поросли серой щетиной, глаза, воспаленные, красные, взывали к немедленному отдыху.

— Нам нужен Коршак. Где его искать? Как скажешь, тогда можешь спать сколько захочешь.

— Хочу видеть Оксану! Потом все остальное…

— Хорошо, ты ее увидишь. После того как скажешь, как нам достать Коршака.

Остап Гамула был изнурен, выжат до последней капли, оставалось только удивляться, откуда он находил силы, чтобы держаться. Голос звучал твердо, ничего похожего на психологический надлом.

Пытка сном — одна из самых тяжелых. Не поспишь день-другой, а на третий готов отдать оставшиеся годы, чтобы только вздремнуть на несколько минут. Такое состояние Тимофей прочувствовал на себе, когда в начале сорок второго ему пришлось допрашивать диверсантов, которых «Абвер» забрасывал в прифронтовую полосу буквально пачками. Оперативников катастрофически не хватало, основная нагрузка лежала на молодых лейтенантах. Не спать сутки было обычной нормой. Не давали спать и диверсантам, к которым была приставлена охрана, — их тотчас будили, как только они смыкали веки.

Однажды после двух дней бессонницы Тимофей вызвал на допрос диверсанта, приказав охране подождать за дверью. Оба обессиленные и невыспавшиеся, они смотрели друг на друга, соревнуясь в упорстве. В какой-то момент Романцев прикрыл глаза. Всего-то на мгновение! Но когда открыл их, то увидел, что диверсант уже поднялся со стула и замахивается на него тяжелой стальной пепельницей. Боевые рефлексы включились моментально — отпрянув в сторону, Тимофей успел заметить, как пепельница острым краем расщепила стол в том самом месте, где какое-то мгновение назад находилась его голова. Выдернув из кобуры пистолет, он дважды выстрелил в перекошенный от ярости рот. Череп врага брызнул кровью и осколками, рухнув на стену, он медленно сполз, оставив на белой штукатурке багровый след.

Полученный печальный опыт Романцев не забывал. Старался высыпаться и не проводил допросы, когда валился с ног.

В этот раз перед ним вновь сидел матерый и хорошо подготовленный враг, у которого еще оставалось немного сил для сопротивления. Бессонница — штука серьезная, она сама отыщет слабое место, а далее останется только вбить туда клин и лупить до тех самых пор, пока воля врага не сломается и не завопит о пощаде.

— Ты зря усмехаешься… Коханка твоя сказала, что с такими мразями, как ты, ничего общего иметь не желает! Руки заламывала, волосы на себе рвала, голосила тут, что кого угодно сдаст, лишь бы ей жизнь сохранили. Дескать, молодая, ей еще жить да жить. Так что она тебя самого первого сдала.

Гамула выглядел невозмутимым. От внимания Романцева не ускользнуло, что его губы едва заметно дрогнули. Спокойствие давалось ему с большим трудом. Так оно даже лучше, пусть растрачивает свои внутренние ресурсы, пусть покореженная воля покроется ржавчиной, а еще через несколько минут такого разговора он начнет рассыпаться по кусочкам.

— Не верю я тебе, — устало проговорил бандеровец. — Все это твои чекистские штучки… Не в ее характере такое. Она москалей ненавидит куда больше моего, а я ненавижу вас крепко… Будешь меня смертью пугать, так я ее не боюсь, — усмехнулся он. — Для себя я уже все давно решил. Все равно когда-нибудь помирать придется. Может, сейчас не самое плохое время. Лето… Осень я не люблю, дождливо!

— А ты молодец, крепко держишься, другие на твоем месте и половину бы не выдержали того, что тебе перепало.

— Я знаю, за что борюсь, за вольную Украину, и не успокоюсь до тех пор, пока на нашей земле ни одного москаля не останется!

— Москаля, говоришь, а что ты тогда со своими воюешь?

— О чем ты?

— Кое-что о тебе собрал. Ты тут мне про москалей все талдычишь, а сам неделю назад семью из шести человек убил. Все они украинцами были.

— Не знаю, о чем ты говоришь, не было этого. Украинцев я не трогаю!

— А вот я тебе напомню, если у тебя память дырявая… Неделю назад в селе Батоги председателя выбрали. Ты собрал всех жителей и сказал, что, если он покается, не тронешь его.

— И что?

— Покаялся он, а вот ты не сдержал своего слова, сначала твои побратимы жену его изнасиловали, а его, избитого, полуживого, смотреть заставили… А потом его вместе с женой и детьми за селом расстреляли… А трупы их ты велел в колодец скинуть.

— Брешут, не было этого, — равнодушно отмахнулся Гамула. — Кто ж тебе напел такое?

— Этот председатель и рассказал. Чудом уцелел, из колодца выбрался и к нам пришел. А вся семья погибла.

— Повезло ему, крепкий оказался, не часто такого встретишь, — скривился Гамула. — Значит, не ошибся я, москалям служил, знал, к кому шел… Жаль, недобил. Надо было бы проверить, в другой раз буду поосмотрительнее.

— Другого раза у тебя не будет. Это я тебе обещаю… Мне дальше перечислять? Десять дней назад одна молоденькая украинка вышла замуж за офицера Красной армии, так вы ее насиловали всем взводом, а семью ее всю вырезали. Может, будешь отпираться?

— Не знаю, о чем ты тут гутаришь. А девкам я бы посоветовал кохать кого нужно, тогда и беды не будет. Я хочу увидеть Оксану, комиссар! Больше говорить не стану. Можешь клещами из меня слова тянуть. — Гамула говорил медленно, с трудом справляясь с навалившимся на него сном.

— Вижу, что разговора у нас не получается… Караул! — На зов в кабинет вошли два автоматчика. — Отведите его в камеру. Спать не давать. Пусть сдохнет от бессонницы!

— Есть, товарищ капитан! — ответил старший караула.

Остап поднялся на некрепких ногах и, пошатываясь, зашагал к выходу. Оставшись в одиночестве, Тимофей взялся за прерванное письмо:

«Зоя, милая моя, ты даже не представляешь, как я по тебе соскучился! Можешь считать меня сентиментальным, но твою фотографию я ношу в парт-билете. Если увидит парторг, то наверняка получу от него серьезный нагоняй. Так что это будет наша с тобой тайна.

Природа здесь, на Западной Украине, очень красивая, точно такая, как ее описывал Гоголь. Порой мне кажется, что с того времени мало что изменилось. Несмотря на войну, люди находят время для песен, они у них очень пронзительные и трогательные. Украинцы так же, как и сто лет назад, отпускают длиннющие усы, а девки все задорные и смешливые, все сплошные хохотушки. Но тебе не стоит тревожиться, лучше тебя нет на всем белом свете.

Как бы мне хотелось увидеть тебя, обнять, насладиться твоим нежным теплом, услышать твой родной голос. Украинки, конечно, знатные певуньи, но с твоим голосом ни одна из них не сравнится…»

Неожиданный стук в дверь заставил Тимофея отложить письмо в сторону.

— Входите, кто там?

— Товарищ капитан, — вошел белобрысый сержант из охраны. — Мы пытаемся будить Гамулу, но у нас ничего не получается, — посетовал он, — арестованный просто валится со стула.

— Допекли, значит… Знаешь, однажды я уснул прямо во время сильнейшего артобстрела, — улыбнулся вдруг Романцев. — Снаряды разрывались буквально в нескольких метрах от меня, осыпали землей. Над головой роем свистели осколки, а я ушел в беспамятство и ничего не слышал.

— Как же это у вас так получилось?

— Хм… Очень легко, просто примостился в угол окопа и проспал так весь артналет, продолжавшийся несколько часов кряду. А вот когда проснулся, увидел, что произошло… Прямым попаданием был уничтожен блиндаж, из которого я вышел всего-то несколько минут назад. Повезло мне тогда… — посмурнел капитан. — Полегла половина личного состава. Страшный был день! А я из того вечера совершенно ничего не помнил.

Впрочем, одно смутное воспоминание у Романцева сохранилось: в какой-то момент он почувствовал, как за воротник тонкой струйкой посыпалась земля. Даже припомнил, что слегка поежился, попытался приоткрыть глаза, чтобы понять происходящее снаружи, но веки, налившись свинцом, не желали слушаться. Будто бы через толстую стену услышал разрыв снаряда, земля под ним содрогнулась, и еще через мгновение он очутился в плотном глубоком забытьи, отыскав на его дне небольшой участок тишины, из которого просто не существовало дороги назад.

Уже проснувшись, он прошелся по обстрелянным позициям, совершенно их не узнавая: траншеи были разбиты, вместо блиндажей из земли торчали расщепленные бревна, повсюду валялись убитые и фрагменты человеческих тел, помятые канистры, металлические бачки, покореженное оружие. И — враждебный, проклятый запах крови, к которому примешивалась гарь обожженных человеческих тел.

Так крепко Романцев не спал ни разу за всю свою жизнь.

— Приведите его! — распорядился Тимо фей.

Еще через несколько минут ввели Гамулу, едва волочившего ноги.

— Садись, — разрешил Романцев. Гамула послушно сел. — Я могу дать тебе выспаться, если скажешь мне одно — как взять Коршака!

Куренной атаман отрицательно покачал головой:

— Вы его не поймаете. Никто не знает, где он. Это человек-невидимка. Может, он рядом с вами, а может, прячется где-то в блиндаже, я всего лишь куренной атаман, — и вдруг начал заваливаться на бок.

— Не спать! — подскочил к нему караульный и отвесил крепкую оплеуху. — Кому сказано, не спать!! — ударил второй раз, третий.

Казалось, Гамула не ощущал ударов, лишь неохотно открыл глаза.

— Как выйти на Коршака?

— Хорошо… Победил ты меня, комиссар… Дай мне сначала поспать, а потом я скажу.

— Говори сейчас. Потом спать! Сержант…

— Хватит, комиссар, не нужно более рук. Завтра жду связника от Коршака.

— С какой целью?

— Он должен дать мне задание.

— Где назначена встреча?

— На той хате, где вы меня взяли.

— Во сколько?

— А кто ж его знает? Где-то ночью, может быть, под утро. Тут как повезет.

— Как выглядит связник?

— Не знаю, с ним не знаком.

— Как же, в таком случае, ты поймешь, что это связник?

— Он скажет: «Привет от Олеся».

— Твой ответ?

— «Почему же он сам не идет?» Связник должен ответить: «Жинка заболела, в город ее по-вез».

— Ты знаешь, как выглядит Коршак?

— Встречал… Где он сейчас находится, я не ведаю. У него сотни тайных мест, где он может спрятаться!

— Что ты знаешь о майоре Севастьянове?

— Это кто такой?

— Из военной контрразведки. Он пропал в твоем районе.

— Ах, этот… Досаждал он больно, все выпытывал, как найти Коршака… Любопытство никого до добра не доводило, пришлось его успокоить. Близко ведь подобрался…

— Что ты с ним сделал?

— Это уже не важно… Не ищи его, его уже нет. В лесу закопали.

В какой-то момент капитан Романцев почувствовал, что теряет над собой контроль, но потом, собравшись, спокойно сказал:

— Мы еще поговорим об этом… Покажешь нам, где ты его спрятал. Почему Севастьянов тебе доверился?

— Не мне он доверился, а своему осведомителю. Тот сказал, что знает, где Коршак, и обещал его показать. Договорился с ним встретиться вечером. Севастьянов должен был пойти один… А дальше уже все было просто.

— Кто осведомитель?

— Осведомителя тоже нет…

— Значит, это твоих рук дело.

— Как тебе сказать, капитан… Ты приказ выполняешь? Вот и я выполняю… И попробовал бы я этого не сделать, тогда вслед за твоим Севастьяновым отправился бы, а вместо меня другие бы нашлись.

— Поднимайся! — вышел из-за стола Тимофей, с трудом сдерживая гнев.

— Зачем?

— Поедем в хату.

— Ты обещал мне дать поспать, — запротестовал бывший куренной атаман.

— Вот там и выспишься!

Глава 13. Откровенный разговор

Хата была пуста. Хозяйка пребывала в следственном изоляторе.

Во дворе протяжно и как-то уж очень жалобно замычала корова. За хозяйством присматривали, держали его в надлежащем виде и, как плату за усердие, брали у буренки молоко. В горнице было прибрано. Повсюду чувствовалась женская рука, в комнатах ни соринки. На комоде расставлены какие-то стеклянные безделушки из сельского быта, на стене висели фамильные фотографии, в основном довоенные. На каждом из снимков какое-то семейное событие: проводы сына в армию, свадьба, с молодыми во главе стола, крестины младенца.

Проводам в армию было посвящено несколько фотографий. Кругом счастливые молодые лица, трудно было поверить, что через несколько лет большинство из них не переживут первого года войны. Столы были выставлены прямо во дворе в длинный ряд и буквально ломились от обилия блюд. По обе стороны столов сидели мужики и женщины в национальных одеждах, кто серьезно, а кто не очень смотрели в объектив, с затаенной надеждой, что из камеры выпорхнет птица. В центре стола, как того требовало торжество, сидел призывник в расшитой косоворотке рядом с красивой девушкой. Лицо парня показалось Тимофею знакомым, вот только он никак не мог вспомнить, где же встречал его.

— Ты знаешь этих людей? — спросил он у Гамулы, показав на фотографии.

— Знаю. Все они из соседнего села. Сына в армию провожают. Так принято, чтобы всем селом.

— Когда его провожали?

— Перед самой войной.

— И где же сейчас этот новобранец?

— А кто его знает? — неопределенно пожал Гамула плечами. — С тех самых пор его больше никто не видел. Может, и в живых уже нет.

Следующая фотография была немного темнее. Любительская. Снимок был сделан в лесу, на фоне блиндажа. На фотографии был запечатлен мужчина лет сорока пяти представительной внешности в офицерском обмундировании и что-то говорил людям, стоявшим напротив.

— Кто это? — спросил Романцев у Гамулы.

— Бронислав, хозяин дома, — безрадостно ответил арестант.

На третьем снимке хозяин был заснят на фоне каких-то казарм. Рядом с ним стоял еще один человек, аккуратно срезанный, от него осталась только часть рукава и край сапога. Интересно, кто бы это мог быть?

Игнатенко с тремя автоматчиками расположились в соседней комнате. Еще четверо бойцов устроились в сарае, предупредительно приоткрыв слегка дверь, — через проем просматривались значительная часть двора, вход в хату и плетеная калитка.

Время, как оно нередко бывает, когда ждешь чего-то важного, тянулось крайне медленно. Дважды, поддаваясь накатившему подозрению, Романцев спрашивал у примолкшего Гамулы, не ошибся ли тот со сроками. Тот отвечал хмуро, не глядя на капитана:

— Придет, куда же ему деться?.. Если комиссары где-то на дороге не перехватили.

Когда стрелка часов подползла к половине одиннадцатого вечера, из леса вышли двое мужчин в форме бойцов Красной армии. На плечах стволом вниз висели «ППШ». Романцев, стоявший у окна, посматривал в щель между занавесками. Это вполне могли быть бойцы Красной армии, в силу какой-то надобности оказавшиеся в украинской глубинке. С их стороны такое поведение весьма рискованно — можно получить пулю в спину.

Настораживала осторожность, с какой они выходили из черного провала леса, — осматривались, держались настороже.

— Похоже, это они, — проговорил Тимофей, приподняв автомат, и, повернувшись к Гамуле, добавил: — Я — твой боец… Так меня и представишь. Предупреждаю сразу, если пойдет что-нибудь не так, тебе достанется первая пуля.

— Да понял я, комиссар, сколько можно об одном и том же…

Тимофей отступил от окна. Сел за стол, положив на колени автомат. Гамула, как и подобает важному гостю, сидел в центре стола, слегка растянувшись, выглядел расслабленным, как человек, оказавшийся в надежном убежище.

Через полупрозрачную ткань занавески можно было рассмотреть расплывчатые силуэты, пересекавшие длинное подворье. В какой-то момент они приостановились, бдительно осматривая постройки, и, не обнаружив ничего настораживающего, направились в сторону крыльца.

Ветер был не злой, с юга шло теплое дыхание. Со стороны скошенного пастбища раздавалось стрекотание цикадовых. Груша созрела, и опавшие плоды желтым ковром покрывали землю.

Еще через минуту раздался негромкий стук.

Приоткрыв дверь, Тимофей увидел двух молодых мужчин, каждому из которых не более тридцати лет. Один был с лейтенантскими погонами, брюнет с короткими, слегка седеющими волосами, взгляд прямой, пронизывающий, другой был росточка небольшого, белесый, как отжатый лен. Брови золотистые, кожа белая, словно болезненная.

Тимофей знал, что люди, долго проживающие в блиндажах, имеют характерный запах, которым буквально пропитывалась вся их одежда. Такой дух трудно выветривается, и даже после трехкратного ополаскивания одежды она все равно пахнет землей, прелой травой, перегноем. Такой запах не спутаешь ни с каким другим, его нельзя ни перебить, ни скрыть. Сейчас от гостей пахло именно землей, настоянной на прелых травах, куда примешивался дух немытых тел.

Все сомнения отпали — перед ним были бандеровцы. В хату заходить не спешили, не задавали вопросов, даже не поздоровались, лишь пристально смотрели на стол, за которым сидел Гамула. Капитан почувствовал, что окружающее пространство в какой-то момент уплотнилось, сделалось вязким, наполнилось колючей враждебностью. Следовало поступать предельно внимательно — достаточно лишь неверного движения, чтобы гости скинули с плеч автоматы… Как-то мимоходом ему подумалось, что шансы на спасение у него нулевые: оказавшись под перекрестным огнем, он даже не успеет отскочить в сторону. Первая же очередь прошьет его насквозь.

Стараясь разрядить возникшее напряжение, Тимофей широко улыбнулся и произнес:

— Чего встали, хлопцы? Вам хозяйку?

— Хозяйка нам без надобности, мы к хозяину… Кое-что сказать треба.

— Проходите, — отступил в сторону Романцев, давая гостям возможность пройти в комнату.

Один тут же подошел к Гамуле и произнес:

— Вам привет от Олеся.

Напряжение, ненадолго возникшее в комнате, разом рассеялось, задышалось полегче.

— Почему же он сам не идет? — ответил Гамула.

— Жинка заболела, в город ее повез.

— Слава Украине! — вышел из-за стола Остап.

— Героям слава! — слаженно отозвались гости.

— Степан? — назвал брюнет псевдоним Гамулы.

— Он самый, — кивнул тот и, поймав настороженный взгляд гостя, продолжил, показав на Тимофея: — Это мой десятник.

Белобрысый внимательно посмотрел на расставленные чугунки, после чего поинтересовался:

— А хозяйка-то где прячется?

— Уехала к свекрови. Что-то занедужилось старухе, хотела помочь. Попросила соседку за хозяйством присматривать.

— Видно, соседка чистоту любит, даже в сенях прибралась. Раньше не так было… Обо все эти горшки ноги порасшибешь, прежде чем до горницы доберешься, — посетовал он, внимательно посмотрев на Романцева.

— Все так, баба она такая, чистоту любит, — широко улыбнулся Гамула. — А может, познакомить тебя с ней? Баба она справная, все при ней!

— Есть у меня коханка, а вот Петру, — кивнул белобрысый в сторону второго бандеровца, — может, и сгодится. А где твоя Оксана? — вроде как равнодушно спросил он, остановив на Гамуле внимательный взгляд.

— Хлопцы у меня из леса пришли, и она при них осталась. С ней не забалуешь, враз мозги вышибет, если что не так.

— Слышал я о ней, боевая дивчина, — согласился белобрысый. — Нам бы в войско побольше таких девчат, тогда бы мы уже в этом году всех москалей и жидов повывели… Кое-что передать тебе велели. Наедине бы…

— Давай отойдем сюда, — охотно отозвался Гамула. Откинув занавеску, зашел за печь.

Порывшись в кармане, белобрысый вытащил небольшой клочок бумаги и протянул ему:

— Вот… Сказал, чтобы ты ответил.

Гамула взял записку, аккуратно развернул. Неровными прыгающими буквами было написано:

«Друже Степан! Сейчас по нашему лесу шастают комиссары. Дня не проходит, чтобы кого-нибудь не убили или не заарестовали. Нет сейчас в отряде у меня друзив[16], кто знает тебя лично, а эти боевые хлопцы тебя в лицо не видели, хотя много о тебе хорошего наслышаны. Поэтому не обижайся на меня, что я стал слишком подозрительный, но я должен быть уверен, что с хлопцами не встретился враг. Первоначально назови место, где Грач убил комиссара и двух большевиков, после того, как назовешь правильно, услышишь остальное».

Прочитав записку, Гамула аккуратно порвал ее на несколько мелких частей и, приоткрыв дверцу печки, бросил на чадящие уголья. Жар тотчас прожег в клочках дыры, а потом запалил их синим огоньком.

— Вот оно что, недоверчив Коршак… Может, оно и правильно. Время сейчас такое, только побратимам можно доверять. Только ведь Коршак ошибается, нет никакого Грача, а есть Шпак![17] Вот такая маленькая черная птичка и расстреляла трех большевиков у Ратной лощины.

— Все так… Теперь вижу, что ты Гамула, — заулыбался белобрысый. — А то, знаешь ли, поначалу я засомневался… Что-то мне повсюду комиссары мерещатся…

— Что хотел передать на словах Коршак? — перебил его Остап.

— В воскресенье, часиков в семь, ты со своими хлопцами выходи к Юрьевскому сельсовету, надо показать большевикам, кто здесь настоящая власть.

— Гарнизон там стоит, — с некоторым сомнением произнес Гамула, — дело рискованное, многие полягуть почем зря! Не хотел бы я своими хлопцами просто так по-глупому рисковать.

— Не переживай, — успокоил его связник. — Кроме тебя с твоими хлопцами подойдет еще отряд Якова, у него добрая сотня! А еще будут стрельцы Василия. В сотне у него ребята молодые, боевые. В бой все рвутся! Хотят себя в большом деле проверить.

— Коршак тоже там будет? — осторожно поинтересовался Остап.

— А зачем он тебе?

— Разговор у меня к нему есть…

— Может, передать чего?

— Не нужно… У меня личное.

— Когда увижу, скажу. Где он сейчас, не знаю.

— Понятно…

— Пойду я, — поднялся белобрысый. — Подзадержались мы у тебя, да и хлопцы уже заждались.

— Пусть Коршак не сомневается, сделаю все, что смогу.

Белобрысый не ответил, лишь одобрительно кивнул и уверенно зашагал к узкому дверному проему.

Брюнет сидел за столом, положив на колени автомат. В глазах безразличие и готовность к бою. Весьма опасный сплав. Проследив за напарником, двинувшимся к выходу, он тоже быстро поднялся и, кивнув на прощание, направился следом. Они вышли во двор, открыли калитку и дружненько затопали в сторону леса. Уже через минуту их скрыла высоко поднявшаяся трава и небольшой спуск, что уводил к быстрому ручью.

Тимофей отворил окно. Повеяло вечерней прохладой, а хулиганистый ветер разом остудил душную комнату.

— Почему они так быстро ушли? — спросил он у Гамулы.

Тот усмехнулся и ядовито ответил:

— Ты думаешь, что они пришли сюда блины с медом лопать? Сказали то, что было велено, и ушли. Все-таки они на службе. Чего же подвергаться лишнему риску… Так ты мне дашь с Оксаной увидеться?

— Увидишься, — пообещал Романцев. — Только не сейчас. Будет у вас время, намилуешься еще.

Из соседней комнаты вышел Игнатенко с бойцами.

— Уведите его… Огородами, так, чтобы никто не заметил. За поселком вас уже машина ждет. Про наручники не забудьте, а на голову мешок. Там в кладовке их с десяток лежит!

— Не доверяешь ты мне, капитан, — разочарованно проговорил Гамула и протянул руки. На запястьях защелкнулись наручники. — Может, оно и правильно, я бы тебе тоже не доверял. А я ведь тебя еще в лесу мог пристрелить, не знаю, почему пожалел.

— Жалеешь, что не попал?

— Рука у меня дрогнула. Как чувствовал, что нам еще встретиться придется.

— Значит, грузовик в лесу — это ты подорвал?

— Было дело… От Коршака приказ получил.

— Все, уведите его!

Стоявший рядом боец накинул на голову Остапу мешковину и подтолкнул к выходу.

— Вы бы хоть отряхнули его, что ли, — пробурчал Гамула, — а то пометом тянет.

— Ничего, не отравишься.

Нагнув его голову у проема в сени, боец шагнул вместе с ним в темноту.

Еще через несколько минут в комнату вошел старшина Щербак.

— Товарищ капитан, разрешите доложить!

— Докладывай! Что там?

— Бандеровцы в лес не пошли, повернули в село Акимовичи.

— Никакой самодеятельности. Пусть все идет строго по плану.

— Есть!

— Думаешь, получится? — спросил Игнатенко, когда старшина ушел.

— Попытаться стоит.

Глава 14. Я свой! Я повстанец!

Село Лучки до войны насчитывало несколько сотен дворов. За последние три года народу по-убавилось едва ли не наполовину. Каждая четвертая изба стояла с заколоченными окнами, огороды поросли высокой травой. У всякого осиротевшего дома была собственная горемычная судьба. У одних престарелые родители, потеряв сыновей еще в начале войны, съехали к родственникам, где намеревались доживать свой век. В других избах некогда проживали евреи или поляки: первые были расстреляны немцами еще в самом начале войны, а вторые год назад вырезаны «оуновцами». Были и такие, в которых проживали родственники партизан — одних расстреляли каратели, другие, не пожелав искушать судьбу, съехали из родных мест навсегда. А потому мазанки ветшали день ото дня, и крыши, крытые соломой, все более темнели, скорбя о сгинувших жильцах.

На косогоре ориентирами для случайных путников стояли три обуглившихся дома, в которых некогда проживала зажиточная семья. Но с приходом большевиков, опасаясь лиха, хозяин спалил все свое хозяйство вместе с пристройками и, сложив на подводы оставшиеся пожитки, съехал в неизвестном направлении. Более его никто не видел: ни при Советской власти, ни при немцах.

Но село, несмотря на значительные утраты, по-прежнему проживало бойко, радуя полк, расквартировавшийся поблизости. Особенно голосисты бывали молодые девушки, тревожившие сельчан звонкими песнями до глубокой ночи. Полк уже был полностью укомплектован и, по слухам, должен был отправиться на фронт в ближайшие дни. Так что бойцы догуливали последние сладкие часы. Нередко можно было заприметить в каком-нибудь заросшем кустарнике шальную молодую любовь. Бабы, истосковавшиеся по мужниным ласкам, дарили солдатикам нерастраченную нежность, осознавая, что, возможно, их сладкие прикосновения будут для солдатиков последним добрым воспоминанием в их короткой жизни.

Недалеко от села проходила рокада, железная дорога, следовавшая вдоль всей линии фронта. Построена она была с месяц назад, сразу же после освобождения территории от немцев, прежде дорога имела стратегическое значение, была одной из главных артерий, по которой на фронт подвозили вооружение. Но сейчас, с продвижением фронта на восток, она теряла свою первостепенную роль.

Но дисциплина на железной дороге оставалась столь же строгой: по обе стороны, как того требовали инструкции, стояли охранные подразделения, и круглосуточно, день и ночь, несли дежурство парные дозоры.

В усиленном режиме охранялся участок леса протяженностью двадцать километров. Как ни странно, этот участок считался наиболее спокойным — за время ведения боевых действий в нем не произошло ни одного инцидента. Поговаривали, что в глубине леса размещается бандеровский госпиталь на полсотни коек. Но проверять поступившую информацию не торопились, опасаясь нарушить то хрупкое равновесие, что установилось в последнее время между военной контрразведкой и украинской национальной армией. Однако каждая из сторон осознавала, что главные столкновения впереди.

Железнодорожная полоса продолжала находиться под самым пристальным вниманием войсковых частей и военной контрразведки. Не оставалось без надзора и местное население: всякого, чей маршрут лежал через темную полоску леса, брали на особый учет и подвергали дополнительной проверке.

«Оуновцы» тоже осознавали, что это лишь временное затишье, всего-то небольшой перекур перед большой предстоящей операцией. Ну не может быть бесконтрольной территория, столь близко подступающая к фронту!

Когда именно произойдет боестолкновение, никто точно не ведал, но напряжение непременно должно достигнуть края перед предстоящим наступлением Красной армии, а в их задачу входит очистить тыл от всех бандитских формирований, чтобы не получить возможного удара в спину. Не исключено, что зачищением территории займется тот самый полк, что сейчас расквартировался в селе.

Младший лейтенант Ивашов уже третий день нес службу именно в этом квадрате, был командиром усиленного патруля, состоящего из пяти человек: он сам и четверо его бойцов. Среди них выделялся семипудовый сержант по фамилии Захарчук, до войны работавший силачом в цирке. Подразделение получилось боевым: каждый из бойцов успел повоевать, был ранен не по одному разу, каждому немного за тридцать, но дистанцию с офицером соблюдали и слушались охотно, поглядывая на орден, который он получил накануне. Патрулирование было для него делом новым, а потому он охотно прислушивался к советам бойцов и всерьез воспринимал их дружеские пожелания.

В этот раз патрулирование выпало на участок, расположенный на самой кромке леса близ дороги. По другую сторону от трассы стояли мазанки, выкрашенные известью, как это было принято в этих местах. Во дворе одного из домов топилась баня. Молодая девушка лет восемнадцати ловко орудовала топором, разбивая сухие валежины, а потом, подхватив щепы, уносила их в мыленку. Платье на ней было длинное и цветастое, на голове пестрый платок с длинными концами. На подошедший патруль она посмотрела внимательно и зорко. В глазах читалась откровенная недоверчивость.

Младший лейтенант остановился, невольно залюбовавшись ее гибким станом. Движения у девушки правильные, опытные, было понятно, что мужская работа для нее привычная.

— Девушка, вам помочь? — предложил Ивашов, улыбаясь.

— Справлюсь, — ответила дивчина и, забрав с собой пустую корзину, вернулась в дом, громко хлопнув дверью.

— Не получилось, товарищ младший лейтенант? — посочувствовал сержант Захарчук.

— А ты глазастый, как я посмотрю.

— А то! Столько «языков» высмотрел!.. Не переживайте, типичная бандеровка! Я на них насмотрелся за последние полгода. Месяц назад мы одну такую же поймали. Красивая, стерва, видная. Такую увидишь, так целый день сам не свой ходить будешь…

— И чем же она занималась?

— Солдатиков наших заманивала! Дескать, приходи ко мне вечерком в хату, только никому не говори, а то сельчане узнают и заклюют, а нам с тобой будет чем заняться. Какой же дурак от такого предложения откажется? А в хате нашего солдатика бандеровцы поджидали. Пять человек гадина бандеровская сгубила, прежде чем мы ее вычислили! Не буду скрывать, товарищ лейтенант, только мы тоже отвели на ней душу за наших бойцов. Осуждаете нас?.. А нам есть за что мстить. От моей избы в Курске только одна яма осталась! Трое детей сгинуло, как если бы их не было вовсе.

— Не судья я тебе, но не советую каждому о своих «подвигах» говорить. Могут не понять, в штрафную роту пойдешь.

— А ведь я не каждому, только вам… Товарищ младший лейтенант, я вот у вас спросить хочу, а чего это вас к нам перевели? Все-таки в военной разведке были. Проштрафились, что ли?

— Проштрафился, — не стал разъяснять Ивашов.

Младший лейтенант с бойцами состоял в штате запасного стрелкового полка. Без дела не сидели и часа. Привлекались к заготовке дров, разминировали поля. Всерьез удручало то, что заниматься приходилось многими делами, весьма далекими от фронтовой службы. В первый лень прочесывали поле, в котором были потеряны штабные карты. Офицера, ответственного за их хранение, отправили в штрафной батальон. От суровости трибунала его спасло лишь то, что документы все-таки отыскались на небольшой полянке в примятой траве, где, как он сам выразился, «немного отдохнул». А чем он там занимался в действительности, предпочел умолчать: то ли, нажравшись горилки, спал, позабыв на время про штабную службу; то ли тискал на траве какую-то сговорчивую бабенку.

Во второй день его группа привлекалась в дорожные службы для усиления КПП. Участвовали в прочесывании леса, и все это между разного рода дозорными мероприятиями.

Так что какого-то определенного рода деятельности не существовало: их швыряли из одного места на другое, используя в нуждах армии.

За прошедшие дни было отловлено пятнадцать дезертиров и изобличено пять полицаев. Произошло два боестолкновения с разведгруппами немцев. Этапировали до железнодорожного узла две сотни дезертиров, где их после суток ожидания погрузили в товарные двухосные вагоны, в которых люки были затянуты колючей проволокой, и под присмотром строгого конвоя повезли куда-то на восток.

Потеряв интерес к дивчине, младший лейтенант зашагал вдоль дороги и увидел, что ему навстречу вышел лейтенант с петлицами артиллериста и сержант в выцветшей полевой гимнастерке.

Выглядели они спокойными, вели себя непринужденно. Обычные военные, ничем не отличающиеся от прочих, что расхаживают по служебным надобностям по грунтовым дорогам сельских провинций.

Лейтенант был высок, худощав, кареглаз, с небольшой сединой на висках. Сержант — приземистый, румяный, с льняными редкими волосами и открытым простоватым лицом. Во внешности ничего такого, за что можно было бы зацепиться предвзятым взглядом: ни скрытой враждебности, ни вызова. При приближении патруля заговорили потише, по-своему выказывая уважение.

Ивашов, приостановившись, козырнул приблизившемуся седоватому офицеру и привычно коротко представился:

— Младший лейтенант Ивашов, комендантский патруль. Ваши документы.

При ближайшем рассмотрении лейтенант оказался не столь симпатичен. Его портили резкие черты лица, острые скулы, тонкие твердые губы и заметно вытянутый подбородок. Даже улыбка, с демонстрацией белоснежных зубов, не сделала его краше, слегка прищуренные глаза колюче буравили собеседника.

— Кого-нибудь ищете, товарищ младший лейтенант? — расстегнув клапан нагрудного кармана, извлек он двумя пальцами военный билет. — Что-то случилось? Я смотрю, охранные мероприятия усилены на всех дорогах.

— Ничего особенного, группа дезертиров ограбила хату в соседнем селе, серьезно ранила хозяина. Так что проверяем всех без исключения, — пролистывая военный билет, пояснил Ивашов.

— Кого-нибудь нашли? — бодро поинтересовался лейтенант.

Ивашов тем временем вытащил из билета командировочное удостоверение, в котором указывалось, что «лейтенант Комарин направляется в расположение 18-го кавалерийского полка для продолжения дальнейшей службы, как назначенный на должность начальника штаба дивизиона».

— Пока не нашли, но ищем… товарищ Комарин. Значит, с лошадьми дело будете иметь? — не торопился возвращать военный билет Ивашов.

— Из казаков я, — ответил лейтенант. — С малолетства с лошадьми. Одним танки подавай да самолеты, а мне конь ближе! — протянул он с душевной улыбкой. — Ни на что другое я его не променяю. Это не только друг, а еще и боевой товарищ.

— Красиво говорите, товарищ Комарин, — положил в карман военный билет Ивашов. — Ваши документы, — обратился он к сержанту.

— Позвольте узнать, почему вы забрали мой военный билет? — хмуро спросил лейтенант.

— У нас будет к вам еще пара вопросов — зададим их в комендатуре.

— Ах, вот оно что… А вам известен дисциплинарный устав? — неожиданно громким голосом спросил лейтенант.

Ивашов сразу понял, что это был сигнал к действию. Сержант, уже готовый было протянуть военный билет, вдруг перехватил автомат и направил его на младшего лейтенанта. Ни закрыться, ни убежать — отверстие ствола смотрело хищно, от него пахло жженым порохом.

В какой-то момент Ивашову показалось, что его жизнь уже закончилась. Вот сейчас несколько кусочков раскаленного свинца по диагонали прошьют его тело и выйдут со спины, вырвав большие куски мяса.

Пришло запоздалое сожаление: «Как глупо все сложилось. Даже не повоевал толком…»

Короткая очередь вывела младшего лейтенанта из оцепенения. Лазутчика вдруг крепко тряхнуло, тот выронил автомат и завалился на спину, подминая под грузное тело вещмешок.

Двое бойцов уже навалились на лейтенанта и заламывали ему руки за спину. Тот отчаянно сопротивлялся, орал, задыхался от злобы, показывал в оскале зубы, а потом, поддавшись силе, ткнулся лицом в колючую пыль. Стодесятикилограммовый Захарчук продолжал держать коленом шею задержанного, не давая тому возможности даже пошевелиться, а второй боец ловко связывал руки жгутом. Затянув последний узелок, быстро поднялся:

— Все, теперь он никуда не денется! Ваш он, товарищ младший лейтенант!

Ивашов продолжал оцепенело посматривать на неподвижное тело сержанта. Его гимнастерка уже обильно пропиталась кровью, образовав под убитым широко растекающуюся лужу. Подумалось о том, что на месте этого диверсанта мог бы лежать он сам и больше никогда бы не увидел чудесный закат, распылавшийся розовым цветом по вечернему небу.

Лейтенанта подняли. Выглядел он подавленным и злым. Захарчук неодобрительно покачал головой и укорил:

— Что же вы так, товарищ младший лейтенант? Чуть не сплоховали… В другой раз может и не повезти. Можно сказать, что второй раз родились. Вы человек неверующий, коммунист, но я бы на вашем месте свечку в церкви поставил во спасение.

— Обойдусь, — буркнул Ивашов.

— Так куда его, товарищ младший лейтенант?

— Действуем согласно инструкциям. В штаб дивизии повезем, там его допросят кому нужно. Давай по улице направо, до КПП, а там машину найдем.

Смахнув с галифе сор, Ивашов заторопился по улице. Глянул на девицу, державшую в тонких руках хворые дрова, широко улыбнулся на ее растерянность и потопал дальше. Что же еще было в ее глазах, чего он не разглядел сразу? Пожалуй, страх и глубоко запрятанная ненависть.

Село, еще какую-то минуту назад оживленное, вдруг как-то умолкло, поутихло, даже узоры на стенах хат выглядели какими-то потускневшими, а сами строения поприземистее, что ли.

На лавочке у одной из хат, не стесняясь обращенных взглядов, в одном застиранном исподнем сидел босой дедок в мохнатой шапке и с клюкой в скрюченных пальцах. Он внимательным взглядом проводил бойцов, ведущих бандеровца, затем поднял клюку и что-то злобно прокартавил вслед. Поди разберись, что это было: то ли поприветствовал красноармейцев, то ли погрозил палкой бандеровцу. Как-то здесь все очень крепко переплелось и перемешалось самым неожиданным образом, трудно было прочертить границу между скрытой враждой и откровенным расположением.

Какая-то грузная баба, гремя пустыми ведрами, вышла к колодцу, но, заприметив конвой, устремилась в обратную сторону. Младший лейтенант затылком чувствовал обращенные на него взгляды: смотрели из окон, подглядывали из-за угла, наблюдали сквозь кустарник, разросшийся вдоль дороги.

Пулю бы в спину не влепили, обидно будет погибать вдали от передовой, едва ли не в глубоком тылу.

Наконец подошли к КПП. У самого шлагбаума наблюдалось небольшое скопление машин. Работали в усиленном режиме, проверяли всякий автотранспорт, останавливали гужевой, внимательно осматривали поклажу, проверяли документы. Начальником КПП был величественный старшина с хмурым недоверчивым взглядом. Представившись по всей форме, Ивашов сказал:

— Нам бы машину организовать, бандеровца нужно довезти до штаба дивизии.

— Сколько это займет времени? — поинтересовался старшина.

— Часа полтора.

— Годится, — понимающе кивнул он и окликнул степенного водителя, что-то высматривающего под капотом грузовика: — Пивоваров! Довезешь товарища младшего лейтенанта с бойцами до штаба. А потом сразу же обратно! Ты мне еще здесь нужен.

— Есть, товарищ старшина! — Отшвырнув окурок, водитель захлопнул капот и в сердцах пожаловался: — Машина вся разболтанная, двигатель бы перебрать, да времени нет. — Затем открыл борт кузова и улыбнулся: — Милости прошу!

Бандеровец хмуро смотрел прямо перед собой. Лицо разбитое, злое, на вопросы не отвечал.

— Чего встал? Пошел вперед! — грозно поторопил Захарчук, всем своим видом суля серьезные неприятности. — Не барышня, помогать не станем.

Бандеровец ступил на шаткую лестницу и, преодолев две ступени, поднялся в кузов.

— К кабине давай! — скомандовал сержант и, строго глянув на бандеровца, предупредил: — Шуток я не понимаю. Предупреждать больше не стану, получишь пулю в лоб, если что не так… Как и твой приятель.

— Разместились? — заглянул в кузов Ивашов.

— Так точно, товарищ младший лейтенант, — охотно отозвался Захарчук.

Натолкнувшись на взгляд бандеровца: холодный и враждебный, Ивашов хмыкнул и скрылся в кабине.

Двигатель затрясло, кузов залихорадило, под ногами, раздирая душу, заскрежетала коробка передач, и полуторка покатила по селу, собирая по дороге все имеющиеся колдобины, ямы и прочие неровности, каковых в сельской глубинке бывает изрядно. Пассажиров, разместившихся вдоль бортов, швыряло по сторонам, но никто не жаловался, осознавая, что в большей степени виноваты разбитые войной дороги. Это все-таки лучше, чем топать на своих двоих.

Выехали за село, затем оставили позади несколько хуторов, и дальше широко потянулись озимые поля, чередующиеся небольшими кустарниковыми зарослями. Впереди показалась узенькая речушка — светлая, звенящая, густо заросшая по берегам высокой сочной травой. Через нее был переброшен дощатый мосток, водитель лишь едва замедлил движение, прикидывая, а выдержит ли хлипкий настил, и, убедившись в его прочности, прибавил скорость. Колеса весело застучали по доскам, отбивая рваную дробь. И когда мосток оказался позади, Ивашов почувствовал облегчение. Пронесло!

Далее начиналась густая чаща, обширным фронтом уходящая за горизонт. На границе леса и поля, на равном расстоянии друг от друга, стояли три хаты с небольшими хозяйскими строениями.

Автомобиль вдруг дернулся, потом простуженно чихнул и замедлил движение.

— Так его растак!.. — грубовато выругался шофер. — Ну, говорил же, что этот двигатель когда-нибудь накроется! — негодовал он, выходя из кабины. — Так оно и случилось! Двигатель давно перебрать нужно было, я ведь на этой «ласточке» до Берлина рассчитывал докатить! Сколько раз она меня от верной смерти спасала.

— Это надолго? Нам ведь еще далеко ехать, — тоже спрыгнул на траву Ивашов.

— А кто его знает, товарищ младший лейтенант. Может, удастся своими силами починить, а может, и нет. Тут ведь такое дело… Та-ак, глянем, что у нас там…

Бойцы, воспользовавшись неожиданным перекуром, дружно повытаскивали из вещмешков кисеты, ловко посворачивали цигарки. Не трясет, не пылит, так чего же не подымить. Бандеровец с надеждой посматривал на лес. Догадаться о его мыслях было несложно.

Проявив снисхождение, кто-то из бойцов свернул ему «козью ножку», запалил и сунул в уголок рта. Благодарно кивнув, бандеровец задымил вместе с остальными.

Водитель сунул голову под капот и что-то изучал с удручающим видом, а потом, постигнув тайну, вынес бесповоротный и неутешительный вердикт:

— Все! Доездилась моя голубушка! Поизносилась! Дальше не поедет! Баста! Нужно ждать помощи. Видно, до Берлина мне придется на другом транспорте добираться.

— Видно, на танке в Берлин поедешь, — сострил кто-то из бойцов.

— Твои слова да богу в уши, — охотно откликнулся водитель.

— Куда же мы с бандеровцем, товарищ младший лейтенант? Через лес, что ли? — посетовал Захарчук.

— Если потребуется, так и через лес… А там что за хаты? — показал Ивашов на избы, стоящие вдоль дороги.

— Куркуль какой-то живет, уж больно у него хозяйство прибранное.

— Двигаем туда… Чего ты тут стоишь? — прикрикнул он на шофера, топтавшегося в нерешительности. — Никуда твой грузовик теперь не денется.

Тот с громким стуком захлопнул капот, привернул его медной проволокой к какой-то приваренной железяке и заторопился за младшим лейтенантом, бойко зашагавшим по пустынной дороге. Впереди, чувствуя приближение незваных гостей, громко затявкал мохнатый пес, поглядывающий сквозь изгородь. Ему в ответ остервенелым харкающим лаем отозвался другой, в истерике кидавшийся на слабенький плетень.

Подошли к первой избе. На фасаде пара окон с резными наличниками. Сено собрано в аккуратные островерхие копны, которые были укреплены длинными жердями. Хозяйство здесь было небогатое, но достаток кое-какой имелся: при-усадебный участок с несколькими дворовыми постройками, небольшой амбар, а еще хлев, откуда раздавалось продолжительное мычание. Из сарая выглядывала озороватая ребячья физиономия, а вот хозяева, по известной им одним причине, не спешили выходить во двор.

— Хозяин, — громко прокричал Ивашов, — чего ты там запрятался! Встречай гостей!

Еще через минуту на порог вышел кряжистый босой украинец в длинной белой рубахе и в затертом галифе с лампасами.

— Чего-то спросить хотели или как? — настороженно спросил он.

— Хозяин, у нас тут машина сломалась. Не с руки нам через лес с арестантом топать, — кивнул Ивашов на бандеровца, стоявшего в окружении бойцов. — За постой отблагодарим, как полагается, чаем, харчами. Тушенка имеется. Не прогонишь?

— Проходьте, — после глубокомысленной паузы разрешил хозяин. — Там крючок на калитке, вы его скиньте. А потом не забудьте снова накинуть, у нас тут озоруют.

Прошли во двор. Из дома выскочила привлекательная женщина средних лет в длинном цветастом платье и в платке, подвязанном под самым подбородком тугим узлом.

— Проходьте, гости дорогие! Проходьте, — засуетилась женщина. — А ты молчи! — прикрикнула она на вновь зарычавшую собаку. Нечего тут у меня. Разбрехался!

Приступок у избы был глиняный, невысокий, аккуратно очерченный небольшими белыми камешками. Узкая дверь из тонких березовых досок.

Прошли в темные сени и дальше в горницу с настеленным дощатым полом. На столе тускло тлела керосиновая лампа, пуская узкую колыхающуюся копоть к потолку. В красном углу, как и повсеместно в этой области, висела икона в серебряном окладе, перед которой догорал огарок восковой свечи. Обстановка в горнице скудная — главным украшением избы был длинный стол, сбитый из каких-то дорогих сортов дерева, и стулья с высокими спинками, аккуратно расставленные по обе стороны. Мебель в избе была старая, но крепкая. По внешнему виду очень дорогая, не иначе перепавшая хозяевам из разграбленных поместий.

Не бог весь, конечно, какое жилище, но, по нынешним меркам, в нем можно жить вполне комфортно.

Не дожидаясь приглашения, гости расположились по-свойски за столом, громко зашаркав стульями. Развязав вещевой мешок, младший лейтенант Ивашов вытащил из него краюху хлеба и три банки тушенки.

— Это тебе, хозяин, за постой. Местечко-то у тебя найдется для ночлега? — Разглядев на лице мужика неподдельное сомнение, заверил: — Ты не переживай, нам много не нужно, кинешь на пол какую-нибудь рогожу, и достаточно. Мы люди привычные.

— Ну, ежели так, — с некоторым облегчением согласился хозяин.

Мужик он был загребастый, по всему видать, очень хозяйственный. Довольно посмотрев на предложенное угощение, взял без колебания со стола тушенку и положил в шкаф.

Бандеровец сидел напротив выхода у самой стены и посматривал в небольшое темное оконце. Строптиво и навязчиво по стеклу стучали ветки разросшейся яблони, а за чахлой калиткой, без конца тревожимой порывами ветра, поднималась черная полоса разросшегося смешанного леса.

Вдруг во дворе что-то негромко стукнуло. Ивашов переглянулся с сержантом, сидевшим рядом, и обратился к хозяину, завозившемуся у самой двери с инструментами:

— Что это там во дворе?

— Ветер, видать. Непогодится у нас нынче. Оно в эту пору так бывает.

— А ты глянь, — потребовал младший лейтенант. — Потом нам доложишь.

Недовольно пробурчав что-то себе под нос, хозяин поднялся с табурета и тяжело затопал к двери. Через небольшое оконце было видно, как он пересек двор и скрылся за амбаром. Некоторое время слышалось его сдавленное покашливание. Хлопнул разок металлический лист. И вновь тишина.

Вернулся он через несколько минут, шумно отворил дверь, зацепил ногой в сенях ведро, заколотившееся металлической дробью, и ввалился в избу, мрачновато глянув на гостей:

— Никого нет… Калитка это… Шибануло ее на ветру, затворил, как полагается, теперь не потревожит. Может, горилку будете? Много не обещаю, но кое-что припасено. А то как-то не по-людски получается, ко мне гости пришли, а я им даже чарки не налил.

— Дело говоришь, хозяин, — охотно поддержал Ивашов. — Вот с этого и нужно было начинать.

— Мария! — громко позвал хозяин. — Сало неси с горилкой, чего его по углам прятать!

— Оно у нас в подполе, я только…

Договорить женщина не успела: неожиданно дверь широко распахнулась, и в горницу ворвались четыре автоматчика в венгерской форме и в немецких пилотках с трезубцем. Прозвучала короткая оглушительная очередь: первым упал младший лейтенант Ивашов, шумно опрокинув стул. За ним, неловко дернувшись, сполз на пол сержант Захарчук. Бойцы, так и не успевшие поднять автоматы, улеглись простреленными вдоль стен, уткнувшись лицами в пол.

— Не стреляйте!! — в отчаянии прокричал бандеровец. — Я свой! Я повстанец!!

Старуха, приоткрыв крышку погреба, со страхом взирала на вошедших.

— Москалей, значит, горилкой решила попотчевать, — спросил один из них, крепкий, с косолапой поступью, по всему видать, старший в группе бандеровцев.

— Какая тут горилка, — льстиво залепетал хозяин, — это не горилка, а сущие помои! Вылить хотел, а москали: налей да налей! Пришлось бабу в подпол за самогонкой отправить.

— В подпол, говоришь, отправить? — злорадно заулыбался вошедший. Подняв стул, он по-хозяйски сел в центре хаты. Трое остальных бандеровцев с густой черной щетиной на молодых исхудавших лицах настороженно посматривали по сторонам. — А ну, живо спускайся! И чтобы тебя здесь видно не было!

— Сейчас я, родненькие, сейчас, как бы тут не убиться, — суетливо заговорила женщина.

Подошедший хозяин попридержал крышку, и женщина, подхватив стоявшую на полу керосиновую лампу, стала спускаться в прохладную глубину по скрипучим ступенькам.

— И ты пошел вниз, большевистский холуй! — прикрикнул косолапый.

— Сейчас… Я тут малость… эх, — залепетал хозяин, с опаской поглядывая на разгневанное лицо бандеровца. Тяжело и протяжно, недовольно принимая на себя грузную ношу, скрипнула рядом половица.

— Кто таков? — подошел косолапый к бандеровцу, продолжавшему сидеть со связанными руками.

— Свой я.

— Свои с москалями не разгуливают.

Усмехнувшись, пленник показал на связанные руки:

— А ты не видишь? Не по своей воле. Меня зовут Боян. Слыхал о таком?

— Разберемся… Микола, поди сюда… Здесь оставаться опасно, не ровен час, комиссары нагрянут. Завяжи этому глаза и отведи на заимку. Там нас не достанут.

— Сделаем, — охотно отозвался Микола и, сорвав с крючка полотенце, подошел к пленному:

— Рожу подними, вражина! Завязывать не с руки.

— Может, все-таки руки развяжете, свой я!

— Пока ты нам не свой, это ты доказать должен. — Сложив полотенце вдвое, он завязал Бояну глаза.

— Да не так крепко! — возмутился пленный. — Глаза выдавишь! А мне еще треба москалей ими высматривать!

— Потерпишь!

— Все, уходим! — распорядился косолапый.

Пленника подхватили под руки и повели к выходу.

— Голову ему пригни, — добавил он, — еще лоб расшибет, а нам сначала его допросить нужно.

Глава 15. Ты меня проверяешь?

Барбарис благоухал, его ароматный запах распространялся далеко за пределы поляны, щекотал ноздри. Неожиданно во дворе хутора раздался стук затворяемой двери. Тимофей Романцев раздвинул кусты и увидел, как четверо мужчин вывели связанного бандеровца.

— Далеко они его? — спросил он у Игнатенко, стоявшего рядом.

— А чего его вести? — невозмутимо пожал тот плечами. — Отведут за околицу и расстреляют. — Увидев, что капитан не расположен к шуткам, продолжил: — Поплутают для убедительности по лесу часа три, а потом отведут на соседний хутор, там и допросят.

— А ты уверен в заместителе?

— Товарищ капитан, Петренко я верю, как самому себе! Мы с ним такую штуку не однажды проделывали. И службу он свою знает, не подведет! Расспросит, как нужно.

Некоторое время вышедшие топтались у крыльца, о чем-то переговариваясь, а потом уверенно зашагали к калитке. Отворяясь, протяжно заскрипело ссохшееся дерево, разбудив ночь, а еще через несколько метров гости скрылись в темноте.

— Пошли в дом, — заторопился Романцев. Наклонив густые ветки разросшегося куста, вышел на грунтовую дорогу. За ним зашагал Игнатенко, негромко чертыхался, когда цеплял носками сапог корни деревьев, торчавшие из земли.

— Давай без ругани, услышат, — предупредил Тимофей.

— Дык, тьма, не видать ни хрена.

Стараясь не хлопать дверью, вошли в хату. В горнице по-прежнему полыхала лампадка, ее колыхающийся тусклый свет через распахнутую дверь проникал в дальние углы сеней.

Тимофей широко распахнул дверь и вошел в горницу. «Ожившие» бойцы сидели на стульях и по-деловому, покромсав тушенку на мелкие куски, ели ее ложками. Вполне сытный ужин, а больше солдату и не требуется. Можно было бы, конечно, и водочки для настроения принять, но тут как повезет.

Младший лейтенант Егор Ивашов сидел подле окна и задумчиво курил, выдувая тонкую упругую струйку в распахнутое окно. Хозяева уже повылазили из погреба. Старик поднял с пола трехлитровую бутыль с мутной горилкой, наполовину опорожненную, и поставил ее на стол, а баба, приговаривая себе под нос, вытаскивала из кадки малосольные огурчики.

Увидев вошедшего Романцева, Ивашов притушил окурок о металлическое дно консервной банки и шагнул навстречу:

— Здравия желаю, товарищ капитан!

— Здравствуй, дорогой!

Обнялись крепко и очень сердечно, как это бывает только между добрыми друзьями.

— Егор, ты не в обиде на меня, что я тебя привлек? — спросил Тимофей. — Захожу как-то в штаб, а там о тебе говорят, о том, что сам командующий тебе орден вручал. Ну, я и подумал, а почему бы нам вместе не поработать… Давно не виделись, все повод искал, чтобы повидаться, а тут такое дело… Район незнакомый, чужой, людей пока плохо знаю. Так что довериться могу только своим, которые, знаю наверняка, не подведут. Окружение-то под Киевом не вспоминаешь, как мы выбирались?

— Тяжелое было время, — хмуро произнес Ивашов. — Вспоминаю с неохотой.

— А я вот часто вспоминаю… То, что мы с тобой оттуда выбрались живыми, иначе как чудом не называю… Тут поневоле верующим станешь.

— Это точно, — кивнул Егор.

Хозяин, по-деловому расставлявший на столе стаканы, заметно повеселел. Женщина огромным и хорошо заточенным ножом ловко нарезала краюху хлеба. Работали они очень слаженно, было заметно, что принимать гостей для них дело вполне привычное.

— Хочу тебе заметить, что для покойника ты неплохо выглядишь, — усмехнулся Тимофей и тихо добавил: — Как ты думаешь, бандеровец ничего не заподозрил?

— Не должен… Когда в меня холостыми из автомата лупанули, так я так искусно кувыркнулся, что едва шею себе не свернул, — пожаловался Ивашов, потирая ушибленное место. — И бойцы тоже не оплошали, улеглись, как заправские покойники.

Со времени их последней встречи, когда они выходили из окружения, Егор Ивашов заметно посуровел. Юношеская непосредственность пропала, о ней напоминала лишь располагающая улыбка. Чувствовалось, что за прошедшие годы он многое повидал, много чего пережил, за плечами была серьезная боевая биография, какая выпадает не на всякую судьбу. Даже внешне он значительно изменился: лицо сделалось суше, глаза стали строже, смотрели прямо и твердо, взгляд — подмечающий каждую мелочь.

— Горилка? Это дело… Можно по стаканчику за встречу опрокинуть… Игнатенко, где ты там? Или горилки не хочешь? Да не топчись у порога, что-то ты совсем скромный стал, я тебя даже не узнаю, совсем на хохла не похож! Если будешь так скромничать, бандеровцы тебя вмиг раскусят.

— А я завсегда компанию составлю, — охотно отозвался старший лейтенант Игнатенко, присаживаясь напротив. Посмотрев на хозяина, бережно разливающего самогон, строго спросил: — Первач?

— А то как же! — широко заулыбался старик, обнажив белесые беззубые десны. — Так по мозгам шибанет, что память потерять можно.

— Вот этого нам не нужно, — серьезно ответил Романцев. — А вот за воскрешение можно и выпить по стаканчику. Ну… с возвращением! — поднял он стакан. Выпил единым махом, крепко зажмурившись. Едва не на ощупь отыскав малосольный огурец, закусил, уничтожая сивушный терпкий привкус.

— И долго нам еще плутать? — спросил Боян, в очередной раз споткнувшись о корягу. — Так ведь и лоб можно расшибить.

— А для чего ты его бережешь? Для пули, что ли? — услышал он недружелюбный ответ.

В ответ раздался сдержанный смех.

— Думаешь, смешно? — растер бандеровец ушибленное колено.

— Ладно, недолго еще, — заверил старший. — Может, еще с час. Дорога все-таки не близкая. Выйдем скоро на поляну, а там за ней хата будет, вот в ней и поговорим. А чего ты все принюхиваешься? Хочешь узнать по запаху, где мы бродим? А ты чудной, однако.

— Чую, холодом потянуло, как будто бы от реки.

— Верно, так оно и есть. Приходилось бывать в этих местах?

— Я повсюду бывал.

Проплутали еще около часа — то поднимались на косогор, а то вдруг неожиданно спускались к самой болотине; уходили к реке, от которой тянуло свежестью, снова шли полем, — затем затявкала вдали собака, ее лай становился все громче, и вскоре старший произнес:

— Вот и пришли… Открывай дверь.

Бандеровца ввели в хату. Боевито и громко застучали по полу кованые сапоги.

— Снимите с него повязку, — распорядился старший.

Полотенце развязали. Бандеровец, прищурившись на свет керосиновой лампы, с опаской осматривался по сторонам. Свет неприятно резал глаза. В хате сидели четыре человека и с интересом его разглядывали.

— Прямо какое-то представление. И что я тут делаю?

— Садись… Давай рассказывай, — потребовал старший, когда бандеровец сел на табурет.

— Что вы хотите услышать?

Взгляд кряжистого был неприязненный, недоверчивый. Бояну не нравились ни хата, ни находившиеся в ней люди. Раздражал исходящий от них запах, какой бывает только на одежде людей, длительное время пребывавших в блиндаже, — сырой, прелый и одновременно горьковатый, с привкусом запаха немытого человеческого тела.

— Правду… Для начала ответь, когда ты начал работать на москалей!

— А вы, я вижу, и впрямь сдурели, — проговорил спокойно связник. — Слышали о Куреке?

— И что с того? — едко спросил старший. — При чем здесь Курека? Речь о тебе идет.

— Так я и есть Курека.

— Вот даже как… Чем можешь доказать? — усомнился кряжистый.

Сняв правый сапог, Боян вытащил из него стельку, сунул руку внутрь и достал небольшой клочок бумаги, свернутый вчетверо.

— Надеюсь, ты грамотный. Документ особой важности от краевого командира. Здесь написано, что меня нельзя задерживать! Пропускать всюду! Каждый, кто своевольно задержит носителя документа, будет подвергнут серьезному разбирательству. Вплоть до расстрела! Я и так потерял из-за вас несколько часов!

Старший группы, внимательно посмотрев на задержанного, развернул помятую бумагу. Прочитав написанное, снова аккуратно свернул.

— Курека — человек заслуженный, у волостного старшины на особом счету… Ты мог эту бумагу забрать у него… Уже мертвого. Из какой ты сотни?

— А это важно? — усмехнулся Боян. Держался он уверенно, можно сказать, даже дерзко.

— Ты говоришь, что связной, а я — следователь… И моя обязанность проверять таких, как ты.

— Хорошо… Год назад я состоял в сотне Кошеля. А где нахожусь сейчас, сказать не могу.

— С Кошелем мы старые приятели, когда увидишь его, передай ему привет. Помню, девка с ним была такая видная, Анфисой ее звали. Фигуристая баба!

— Привет не передам, — буркнул связной. — Его еще в прошлом месяце убили. А бабы с ним никакой не было. Ты меня проверяешь, что ли?

— Ишь ты, — довольно проговорил кряжистый, возвращая документы. — Значит, ты — связной войскового атамана? Он что, все еще за Балкой живет?

Боян взял документ, положил его в нагрудный карман.

— Вот только на Балке он никогда не бывал. Если больше вопросов нет, тогда я пошел. Времени у меня нет, чтобы здесь с вами лясы по-пустому точить.

— Можешь идти, — разрешил кряжистый, — тебя здесь никто не держит. Степан, проводи нашего гостя до дороги. Глаза не забудь завязать покрепче.

Один из присутствующих взял со спинки стула полотенце и крепко завязал глаза Куреке.

— Вперед! — распахнул он дверь.

Глава 16. Взорвать склад с боеприпасами

Капитан Романцев, спрятавшись за кусты сирени, не без улыбки наблюдал за тем, как связного целый час водят по кругу. Стоявший рядом Игнатенко, напротив, был сосредоточен и хмур. Несколько раз, укрепляя «легенду», Бояна заставляли обходить воображаемые ямы, а когда тот изрядно натер сапоги, с головы сняли повязку и указали направление к дороге.

— Иди прямо на одинокую сосну, а оттуда спуск прямо к дороге, через небольшой лесок.

— Разберусь…

Боян не торопился уходить. Терпеливо подождал, когда сопровождающие скроются в чаще, а потом уверенно зашагал в противоположную сторону.

— Идем за ним, — повернувшись к Игнатенко, сказал Романцев.

Осторожно, стараясь не наступить на сухие ветки, зашагали за связником.

Тимофей шел на значительном отдалении: впереди мелькала только размазанная в ночи тень, порой терявшаяся в чернеющихся сгустках облаков. Потом силуэт вновь появлялся, выглядя почти черным на фоне бледнеющего горизонта.

Связной остановился лишь однажды, когда зашел в густой ельник. Сориентировавшись, направился в сторону грунтовой дороги, уводящей в Броды. Шли довольно долго. Стороной прошли село Покровки, лежавшее по обе стороны большака, повернули к селу Красные Бугры, растянувшемуся на добрые две версты.

Было понятно, что село ему хорошо знакомо: сокращая расстояние, он проходил через огороды, сворачивал в переулки. Романцев с Игнатенко старались держаться на значительном расстоянии, чтобы оставаться незамеченными. В какой-то момент им показалось, что связника они упустили, но затем он вдруг обнаружился на окраине поселка, когда шагал к большому двухэтажному каменному дому с высоким парадным крыльцом.

— Кто живет в этом доме? — спросил Романцев.

— Демьян, председатель колхоза, — уверенно ответил Игнатенко.

— Большой он себе дом отгрохал.

— Перепало ему… Прежде в этом доме помещик жил.

— Понятно.

— Я вот что думаю, странно все это… Почему он к нему пошел? Демьян не был замечен в связях с бандеровцами. Наоборот, всецело был за Советскую власть! Не на словах, а на деле… Он ведь в этом селе третий председатель за последние полгода. Обоих предыдущих бандеровцы убили… Может, этот Боян — его родственник? Мало ли?

— Потом расскажешь мне об этом Демьяне пообстоятельнее. Нужно проверить.

— А ведь ты его видел, Тимофей, — напомнил Игнатенко, — он на подводах хлеб привез в часть.

— Тот самый? — вспомнил Романцев. — Помнится, тогда он еще сказал, кто же еще Красной армии поможет, если не свой советский народ. Только у меня теперь его хлебушек поперек горла застрянет… Думаю, он в часть не просто так наведывался, а чего-то вынюхивал или с кем-то встретиться хотел. Я тут служу без году неделя, но уже ничему не удивляюсь.

— Может, нам их задержать?

Тимофей смотрел в спину удаляющегося бандеровца. Шаг твердый, можно сказать, хозяйский. Ни от кого не прятался. Пересек кустарник, разросшийся вдоль обочины, и появился вновь уже перед самой оградой барского дома. Открыв калитку, вошел во двор и захрустел подошвами по дорожке, усыпанной гравием. Поднялся на крыльцо, коротко обернулся и уверенно постучался в массивную высокую дверь, распахнувшуюся тотчас, словно его уже дожидались.

— Вдвоем нам их не взять. В доме может скрываться целое гнездо бандеровцев, — задумчиво произнес Романцев.

— В километре отсюда часть стоит. Можно подмогу вызвать. Обернусь быстро.

— Давай, — разрешил капитан. — А я пока их покараулю.

Игнатенко скорым шагом заторопился через лес.

На первом этаже особняка вспыхнул свет, и через полупрозрачные занавески можно было увидеть силуэты двух мужчин, стоявших в центре комнаты, переговорив, они скрылись где-то в глубине помещения. Свет тоже погас, окно зачернело, проглотив силуэты людей.

Не спалось, хоть ты тресни! Одолевали дурные предчувствия. Бессонницу усиливала душная ночь, буквально раскалившая воздух. Открывать окно тоже не дело, — налетит мошкара, особенно злющая в эту пору, тогда уж точно покоя не дождешься.

А тут еще сухота проявилась, которая буквально иссушила горло. Поднявшись, Демьян прошел к печи и черпнул ковш воды. Выпил два глотка. Машинально кинул взгляд во двор и увидел, как к дому быстрым шагом подходит человек. Всмотревшись в силуэт, он узнал Бояна, прежде служившего в сотне Кошеля, а ныне — доверенное лицо краевого командира.

По какому он делу? Какая такая напасть приключилась?

Отыскав брешь в черноте сгрудившихся облаков, проклюнулся месяц, осветив озабоченное лицо Бояна.

Набросив на плечи душегрейку, Демьян вышел из комнаты и быстро спустился вниз. В дверь раздался настойчивый стук.

— Кто там? — для порядка спросил он.

— Открывай, свои! — послышался знакомый нетерпеливый голос.

Отодвинув щеколду, Демьян впустил гостя.

— Почему ты сюда пришел? Тебя могли увидеть.

— Никого нет, не переживай, я был бдительным. У меня к тебе дело.

— Что за дело?

— Мне нужно затаиться на день, а потом я уйду. Москали меня ищут.

— А если тебя все-таки кто-то видел, тогда что? — строго спросил Демьян. — И меня спалишь, и сам погоришь ни за грош.

— Мне что, идти назад? — хмуро спросил Боян.

Приоткрыв занавеску, Демьян снова посмотрел во двор. Никого.

— Ладно, оставайся, что с тобой сделаешь. Комиссары мне доверяют.

— Ты один?

— Один… Жена завтра подъедет, к теще уехала.

— У тебя будет что поесть? Сутки не жрамши.

— Картошка печеная устроит?

— Вполне. А маслица к ней не найдется?

— Будет и масло.

Прошли в просторную комнату, больше напоминающую зал. В самом центре стоял длинный стол, сколоченный из гладких дубовых досок, за которым вполне могло разместиться два десятка человек. Мебель в комнатах тоже барская, обитая дорогими тканями. Председатель колхоза не бедствовал. Для украинского села это вполне обычное, ни у кого не вызывало удивление, когда рядом с хатой, вросшей в землю, возвышались каменные хоромы.

Боян сел на стул, обитый красным бархатом, и, усмехнувшись, оглядел комнату:

— Откуда столько добра?

— У пана одного экспроприировал, — довольно ответил хозяин, расставляя на стол хрустальные чарки.

— А он не возражал? — хмыкнул бандеровец, невольно задержав взгляд на руках Демьяна. Они у него большие и широкие, как две совковые лопаты. Крохотные изящные чарки в его пальцах смотрелись совсем миниатюрно. Таким рукам больше подошла бы соха или кузнечный молот.

— Возражал… А только кто его послушает? Да и ни к чему ему это добро. Там, куда он ушел, оно точно не понадобится… А мне еще послужит. Я свое забрал! Сколько лет я на этих ляхов горбатился!

Выпили дружно горилки, закусили копченым салом, оказавшимся весьма аппетитным.

— А хорошо у тебя здесь, — сказал Боян, усиленно работая челюстями. — Сытно.

— Не хочу гневить бога, жаловаться грех, — буркнул Демьян.

— Послушай, Демьян, а ты ведь теперь сам пан. Не боишься, что большевики все отберут? Как-то не жалуют они богатых.

— Пока мы здесь, не отберут! Будем воевать с ними до последнего оккупанта на нашей территории… Ты ничего не слышишь? — вдруг насторожился хозяин.

Гость расслабился, горилка притупила горечь прошедшего дня, задышалось как-то легче. Закусь у Демьяна тоже оказалась отменной. Жаль, что не каждый день приходится так угощаться. Впереди — долгое прозябание в блиндаже, и когда выйдешь на белый свет — неизвестно.

— Ничего не слышу, — ответил Боян и щедро, расплескивая через край горилку, разлил ее по чаркам. — Показалось.

— Береженого бог бережет!

Погасив керосиновую лампу, хозяин тотчас утопил в темноте ночного гостя, угощения, расставленные на столе, барскую мебель, пузато выпиравшую у стен, виден был только угол шкафа, строптиво торчавший подле двери. Поднявшись, Демьян подошел к окну, осторожно отодвинул край занавески. Широкий двор, подсвеченный выглянувшей луной, был пуст; некоторое время он всматривался в кусты, разросшиеся за оградой, — тоже никого. И вдруг в тот самый момент, когда хотел уже отойти от окна, он увидел, как от сарая отделилась фигура и стремительно перебежала в сторону дома.

Отпрянув назад, Демьян выкрикнул:

— Кого ты ко мне привел?!

— Никого не было.

— Глянь в окно, — зло прошипел хозяин.

Через неплотно сдвинутые занавески Боян увидел группу автоматчиков, забежавших во двор. Пригнувшись и прячась за дворовые постройки, они вытянулись в цепочку и умело охватывали усадьбу по периметру.

— Проклятье! У тебя есть другой выход?

— Пойдем вниз, может, успеем.

Сбежали по ступеням к черному ходу. В парадную дверь уже настойчиво стучали:

— Откройте! Будем ломать дверь!!

Демьян вытащил из шкафа два автомата: один «ППШ», другой «Шмайсер», из ящика достал две «лимонки».

— Жаль, жену не дождался… Ладно, все равно когда-нибудь помирать! Ну и подарок ты мне сделал… Держи! — протянул он Бояну «Шмайсер». — Мне из «ППШ» как-то сподручнее. Может, и прорвемся.

Отодвинув щеколду, Демьян вышел прямо в густой кустарник, немного впереди — невысокая ограда, за которой метрах в пятнадцати темной полосой тянулся густой лес. Входная дверь сотрясалась от ударов. Несмотря на крепость, долго ей не выдержать.

— Ломай ее!! — распорядился чей-то командный голос.

Дубовая дверь натужно заскрипела, но продолжала стойко сдерживать натиск.

За кустами, недалеко от черного хода, пристально посматривая по сторонам, стояли два автоматчика.

— Их нужно отвлечь, иначе не выйти. Постой…

Выдернув чеку гранаты, Демьян бросил «лимонку» в сторону двери и спрятался за угол. Граната весело застучала гранеными боками по гладким доскам, подкатила к самому порогу и замерла. Еще через секунду ахнул громкий взрыв. Дом будто бы подпрыгнул, с потолка полетели пласты штукатурки, поверженным великаном рухнул громоздкий шкаф, раздавив стоящий подле него секретер, на пол, позвякивая, полетел расколоченный фарфор. Входная дубовая дверь сумела противостоять взрывной волне — перекосившись, она уперлась углами в стену. Автоматчики, стоявшие за кустами, метнулись к парадному входу, освободив дорогу.

— Вперед! — выкрикнул Демьян и, пригнувшись, побежал прямо на колючие кусты.

Уверенно пробежал несколько метров, легко перепрыгнул через плетень. Боян, стараясь не отставать, устремился следом. Далее темной стеной, растопырив по сторонам ветки, встал густой еловый лес, готовый принять в свои объятия.

— Вон они!! — послышался за спиной крик. — Окружай!

Несколько автоматчиков, отрезая путь к отступлению, забежали в чащу. Трескуче захаркали короткие автоматные очереди. Эхо гулко раздавалось в лесу и тут же умолкало.

— Брать живыми! — приказал задорный молодой голос.

Красноармейцев оказалось неожиданно много, трескучие выстрелы раздавались отовсюду, зазвучали чаще, предупреждающе разрезали чащу, трепали густые кроны, зло срывали листву, разбрасывая ее по сторонам.

— Ну и влипли! — зло процедил Демьян. — Кто знал, что такое будет. Идем оврагом, можно проскочить.

Ломая ветки, стали спускаться по косогору. С противоположной стороны остервенело затрещал автомат, отрезая возможность продвигаться дальше. Немного в стороне топкая зловонная болотина, ее просто так не обойти. По другую — небольшое озеро, заросшее по берегам камышом, немного ниже — узкий овраг.

— Брать живыми гадов!! — не уставал предупреждать все тот же задорный звонкий голос.

С каждой минутой крик звучал ближе, едва ли не орал в самое ухо.

— Хрен я вам дамся живым! — криво усмехнулся Демьян и, рванув чеку, бросил гранату прямо на этот голос.

— Ложись! — раздалась в ответ короткая команда.

Граната разорвалась громко, стволы тряхнуло взрывной волной, и рой осколков хищно впился в древесину. Густой листопад укрыл затаившихся бойцов. С трех сторон, не давая приподнять голову, замолотили автоматы.

— Отползаем, — сказал Демьян. — Ты давай туда, — показал он на тропу рядом с озером, — а я попробую пройти по дну оврага.

— Нам нужно держаться вместе, — возразил Боян. — Если что, так лупанем из двух стволов. А там…

Договорить он не успел: неосторожно приподнявшись, оказался на линии огня, голова его вдруг дернулась назад, как это бывает от сильного удара, и брызнуло в лицо чем-то липким. Изуродованный череп тяжело ткнулся в мягкий сочный мох. Совсем рядом с собой Демьян услышал шорох. Повернувшись, увидел автоматчика, спрятавшегося за толстую липу. Выпустил короткую прицельную очередь на уровне головы. Пораненное дерево протестующе и болезненно тряхнуло кроной, колюче разлетелась по сторонам сбитая кора. Крутанувшись на земле, Демьян приподнялся, пробежал несколько метров по дну оврага, понимая, что в этот самый момент представляет собой удобную цель, но автоматы молчали, зачарованные его неоправданной смелостью.

Неожиданно прямо перед собой он увидел долговязого бойца, будто бы выросшего прямо из-под земли. Оставалось только вскинуть автомат и нажать на курок. Но сбоку с наставленными на него автоматами появились еще два красноармейца. В голове промелькнула нехитрая арифметика: даже если он пристрелит одного из них, то будет захвачен, а то и убит двумя другими. Понимая, что выхода не остается, Демьян приподнял автомат и приставил его к своему горлу. Почувствовал пальцем холостой ход курка, дальше должна наступить темнота… Но в этот самый момент кто-то сильно ударил его по рукам. Не удержав равновесия, Демьян повалился на землю. Запоздало громыхнул выстрел, выпущенная на волю пуля содрала с подбородка кожу и прострелила небо.

Ударившись о землю, он ощутил на зубах приторный ядреный вкус крови, а в ноздри сочно ударил запах сопревшей лесной травы. На плечи бетонной плитой прыгнул красноармеец, вдавил голову в землю. Тело обездвижилось, ногами тоже не пошевелить, и все тот же молодой голос зло скомандовал:

— Руки!

Демьяну мгновенно вывернули кисти назад, стянули запястья кожаным ремнем. Теперь он видел только кирзовые сапоги подошедших бойцов.

— Ловко вы его, товарищ капитан!

— Подняли гада!

Две пары крепких рук, не считаясь с его неудобствами, оторвали Демьяна от земли, причинив невероятную боль в суставах, и поставили на ноги.

— Попался, вражина! — едва ли не дружески произнес молодой капитан, сделав небольшой шаг вперед. Далее строго, уже не выбирая выражений, продолжил: — Вот что, фашистская гадина, где краевой командир?

— Не знаю никакого краевого командира, — скривил губы Демьян.

— Позвольте мне, товарищ капитан, — вышел вперед Игнатенко. — На правах старого знакомого. Я уже знаю, как с такими разговаривать. Ну что, Демьян, поговорим?

Невысокий, плотно сбитый, на коротких ногах, он как будто бы врос в землю и снизу вверх деловито смотрел на связанного председателя.

— Действуй! — разрешил Тимофей и отступил немного в сторону.

— Значит, хлебушком нас хотел попотчевать, в доверие втирался, гадина бандеровская… Я таких, как ты, всегда давил и дальше давить буду, — сурово проговорил Игнатенко, подступая едва ли не вплотную.

— Не запугаешь ты меня, недоносок, — брезгливо скривил губы председатель. — Можешь меня здесь порешить, а только более слова из меня не вытянете!

— У меня к таким гадам, как ты, личный счет. Застрелиться хотел?! — рычал Игнатенко. — Так я тебя сейчас научу, как нужно это делать, — приподнял он пистолет. — Пасть открой!

— Пошел ты!..

Игнатенко с размаху ударил Демьяна в переносицу, тот рухнул на землю, ударившись головой о пень. С разбитого лица обильно капала кровь.

— Не поднимать! — прокричал старший лейтенант бойцам, подскочившим к бандеровцу. — Я с ним так поговорю! Умереть хочешь, гнида фашистская, — оседлал он упавшего. — Ты думаешь, что здесь тебя уговаривать будут? Пряниками угощать станут? Не надейся! Кому сказано, открыть пасть! — Ломая зубы и рассекая десны, он воткнул ствол ему в рот. — Просто так ты не умрешь, я сначала тебя изуродую, а потом в расход пущу! Говори, тварь бандеровская, где краевой командир?!

— Я не знаю, — выдавил из себя Демьян.

— Считаю до трех… Раз… Два…

— Отставить! — приказал капитан Романцев.

Игнатенко неохотно слез с распластанного тела и обиженно проговорил:

— Зря вы так, товарищ капитан. Дали бы мне еще несколько минут, он бы у меня соловьем запел.

— Успеем еще поговорить. Вернемся сейчас в дом, может, там что отыщется.

— Думаете, он бы нас пожалел, если бы мы к нему живыми попали? Не надейтесь! Они бы нас на ремни порезали!

— Знаю… — Тимофей строго посмотрел на старшину Щербака: — Смотреть за ним в оба! Лично отвечаешь!

— Есть, товарищ капитан!

В дом вошли через развороченный взрывом вход. Осколки разбитого стекла усыпали коридор, напоминали о себе в дальних углах комнат, сердито потрескивали под подошвами. Громадный шкаф с посудой был перевернут, и из него неприглядными осколками вываливался разно-цветный фарфор.

Оперативники, разбив дом на секторы, по-деловому, тщательно, метр за метром, обыскивали дом. Успех пришел практически сразу: в подполе за кирпичной кладкой отыскалась большая сумма в немецких марках. Похоже, хозяин дома всерьез рассчитывал на возвращение своих хозяев. Здесь же хранилось несколько оккупационных украинских газет: «Новый путь», «Восход», «Новое украинское слово», «Самостийна Украина», в которых были напечатаны фотографии с местным населением, восторженно встречающим оккупантов, без хлеба и соли тоже не обошлось. В общей стопке обнаружилась газета на русском языке, называвшаяся «Правда». Ее название и заголовки были в точности скопированы с главного печатного органа Центрального комитета партии, с той лишь разницей, что вместо надписи: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь» было написано: «Трудящиеся всех стран, объединяйтесь для борьбы с большевизмом». На передовице, где нередко можно было увидеть фотографию генерального секретаря Иосифа Сталина, выступающего с трибуны, теперь был рейхсканцлер Германии Адольф Гитлер. Длинный заголовок, напечатанный в цвете, гласил: «Блестящие итоги германских успехов за два первых месяца войны с Советским Союзом». На одной из полок была обнаружена эсэсовская форма. Видно, хозяин настолько был в себе уверен, что не посчитал даже нужным запрятать немецкое обмундирование куда-нибудь поглубже.

Тимофей поднялся на второй этаж. Здесь также царил погром: взрывной волной выбило окна, в густом ворсе ковра под огнем керосиновой лампы поблескивали осколки, со стен упали картины в огромных рамах. Диван, топчан, стулья — мягкие, добротные, крепкие, сотворенные для услады тела и совсем недавно радовавшие хозяйский глаз, — теперь были покрыты толстым слоем штукатурки. На стенах, как заведено в деревнях, висели фотографии, разложенные в хронологическом порядке. Их было много, по всей видимости, это все ближайшие родственники, друзья, домочадцы. На некоторых из них Романцев узнавал хозяина дома. На первой еще малец, он был сфотографирован с родителями, щедро унаследовав материнские черты. На других — уже значительно подросший, торжественный, заснятый на улице какого-то города перед высоким костелом. Далее висел его большой портрет со следами ретуширования: совсем молодой паренек, лет шестнадцати, был сфотографирован в национальной рубахе. Черты лица правильные, с юношеской пухловатостью на скулах. Судя по всему, портрет входил в число его любимых, именно поэтому располагался в самом центре снимков.

Далее шла череда фотографий поменьше, на них были запечатлены различные эпизоды жизни хозяина дома. У одной, небольшой, пожелтевшей, где вдали просматривались одноэтажные каменные строения, очень похожие на казармы, Тимофей остановился. Откуда-то возникло смутное ощущение, что ему уже приходилось видеть эту фотографию, причем совсем недавно, вот только он никак не мог вспомнить, при каких именно обстоятельствах.

И тут его осенило — в доме Бронислава! На том снимке были такие же казармы, с широким плацем за спиной. Вот только стоящий рядом с ним человек был аккуратно срезан — от него остались только рукав и часть сапога. Теперь отыскалась вторая половина снимка, на которой в польской военной форме артиллериста был снят хозяин дома Демьян. Фотография была напечатана более четко, так что на дальних строениях прочитывались надписи на немецком языке. Следовательно, это был немецкий гарнизон, где Демьян проходил какую-то подготовку. Не исключено, что это диверсионный лагерь, после которого он был отправлен «Абвером» на территорию Советского Союза.

Внимание Тимофея привлекла небольшая тетрадь, валявшаяся на полу, из которой торчал небольшой уголок фотографии. Подняв тетрадь, он вытащил из нее снимок и увидел двух людей, стоявших на фоне все тех же самых казарм. Первым из них был Демьян, одетый в гражданскую одежду, а вторым был мужчина в эсэсовском черном мундире с погонами штандартенфюрера и жизнерадостно улыбался в объектив. По оперативным данным, именно краевой командир был одним из немногих, кто удостоился нацистского звания.

Романцев сразу узнал этого человека — почтальон, разносивший по селу похоронки. С точки зрения конспирации идеальное место для работы. Под предлогом разноса почты он мог войти в любой дом, переговорить, с кем нужно, кого-то предупредить. А самое главное, все это можно делать официально, буквально под носом у НКВД и военной контрразведки.

— Игнатенко, подойди сюда, — позвал Романцев.

— Что-то нашли, товарищ капитан? — откликнулся тот.

— Нашел… Посмотри сюда, узнаешь кого-нибудь?

— Мать моя! — невольно выдохнул Игнатенко. — Так это же Потап! Почтальон местный!

— Где он сейчас?

— А кто его знает? Подевался куда-то… Уже третий день никто найти не может… Обычный почтальон, ни в чем таком замешан не был, на заметке у нас не состоял. Наоборот, мы даже к нему с симпатией относились, поет очень душевно, мы его не раз приглашали перед бойцами выступить. Никогда не отказывался.

— Еще бы, служил в «Нахтигале». А там были отменные певуны! Где хозяин? Самое время поговорить с этим молчуном.

— В коридоре под охраной…

— Пойдем.

Взяв фотографию, Тимофей быстро зашагал по длинному коридору.

Демьян сидел на стуле со связанными за спиной руками. На голову наброшена плащ-палатка, концы которой небрежно свешивались на пол. По обе стороны от бандеровца стояли два автоматчика.

Сбросив с его головы плащ-палатку, капитан приказал:

— Смотри сюда!

Бандеровец поднял голову. В его поведении Романцев уловил перелом. За прошедшие часы он успел немало переосмыслить, что отразилось в его взгляде, сделавшемся потухшим, затравленным. Следовало посильнее надавить, чтобы сломать его окончательно, тогда пути для отступления уже не будет.

— Кто рядом с тобой в эсэсовской форме?!

Тимофей хищным взглядом впился в его лицо, отмечая малейшее движение лицевых мускулов. На какой-то миг губы Демьяна дрогнули, обнажив кровоточащую десну. Он сдавленно глотнул, справился со спазмом, подступившим к горлу, и ответил:

— Не знаю.

— А вот я тебе сейчас напомню, это краевой командир… Коршак! Хитро придумано — почтальоном быть! Меня интересует, где сейчас Коршак? Говори!

Побледневший, раздавленный, Демьян совсем не походил на себя прежнего — молодцеватого и подтянутого.

— Сходите к нему домой, может, он там.

— Вижу, что ты отменный шутник, не каждый день такого встретишь… Ты, наверное, много про «СМЕРШ» слышал: бьют, пытают, калечат, в камерах гноят… Только ведь это не вся правда, до этой камеры тебе сначала дожить нужно. Я тебя здесь раньше прибью! Никто даже не пожалеет о твоей никчемной жизни! — Вытащив пистолет, Тимофей неожиданно выстрелил прямо у самого уха Демьяна.

— Ыы-э-эмм… — взвыл тот.

— Этого тебе мало?! Ты думаешь, что я тебя жалеть стану?! Вторую пулю в лоб тебе пущу! Как ты думаешь, за что я орден Красного Знамени получил? За то, что в сорок втором таких гадов, как ты, пачками расстреливал! И рука у меня ни разу не дрогнула! Последний раз спрашиваю: где краевой командир?!

В глазах Романцева читалась решимость. Рука поднялась, глаза слегка прищурились, словно он выбирал на выпуклом лбу арестованного подходящую точку.

— Хорошо… Скажу. Сейчас он на пути к Червецам.

— Что он задумал?

— Взорвать склады с боеприпасами.

— Что?!

— Взорвать склады с боеприпасами, — более твердым голосом произнес Демьян.

Тимофей опустил руку с пистолетом. Взорвать склады с боеприпасами — замысел дерзкий, смелый, осуществить его под силу только крупным формированиям. Это не нападение на какой-нибудь захудалый сельсовет или обоз с прачками, здесь присутствовал стратегический выигрыш — отсутствие боеприпасов способно существенно переломить ход сражения.

Склады боеприпасов и вооружения в Червецах находились на особом счету, они занимали большую территорию, размещались в каменных, хорошо оборудованных помещениях, в которых прежде располагались казармы императорского артиллерийского полка. Запрятанные в густой чаще, скрытые для противника, склады вместе с тем находились в непосредственной близости от расположения Первого Украинского фронта, к которому для удобства была проложена железная дорога. Бойцы получали вооружение и боеприпасы безо всякой задержки.

Особую значимость склады сыграли во время Уманско-Ботошанской операции, когда войска генерала армии Конева значительно углубились на территорию Румынии.

В Червецах теперь стоял запасной полк, состоящий из новобранцев, которых после короткого обучения отправляли на фронт, — несение караула на складах было для них всего лишь одним из рядовых этапов начальной подготовки курса молодого бойца.

Для бандеровцев, имевших немалый боевой опыт, необстрелянные бойцы — не самый серьезный противник.

— Когда он собирается взорвать склады?

— Детали мне неизвестны. Может, уже сейчас поджигает фитиль.

— Игнатенко, со мной в часть! Быстро! Там должен быть телефон! Нужно позвонить в штаб полка. Сержант, возьмешь десять автоматчиков и доставишь арестованного в штаб дивизии! Там его допросят, как нужно… Будь уверен! — Последние слова капитан произнес уже на ходу.

Машину, спрятавшуюся в густом орешнике, было не видно. Водитель явно скучал — сидел за рулем и покуривал, выпуская через приоткрытое окно тонкую струйку дыма. Увидев подскочившего к кабине капитана, швырнул окурок в высокую траву и поинтересовался:

— Куда-то едем, товарищ капитан?

— Заводи! По-быстрому!

Глава 17. Краевой командир

Теркул Иван Васильевич был уроженцем Тирасполя. Мать из крестьянской семьи, отец — из потомственных военных. Так что его судьба была определена. По заведенной традиции, вместо обычных игрушек на день рождения ему дарили шашки и пистолеты. К совершеннолетию у Ивана в комнате собрался уже небольшой оружейный склад. Никто не удивился, когда после окончания гимназии он поступил в Тираспольское военное училище. Учеба давалась легко, военное дело пришлось по нраву, в положенный срок окончил его блестяще, став одним из лучших выпускников.

В германскую войну Иван Теркул воевал в ударных казачьих подразделениях Шкуро. После октября семнадцатого в нем неожиданно проснулась малороссийская кровь его матери, а еще через некоторое время Теркул встал под знамена генерала Скоропадского, командовавшего войсками Правобережной Украины. После отставки генерала с должности главнокомандующего войсками центральной рады Теркул (уже в должности есаула) примкнул к украинским сечевым стрельцам, воюя против частей Красной армии и деникинских формирований.

Во время одного из сражений он попал в плен и был помещен в польский лагерь для военнопленных, а после заключения мира перебрался в Чехословакию, где некоторое время проживал в Праге под чужой фамилией. Еще через два года Иван Теркул объявился в Галиции и сделался одним из заметных членов организации украинских националистов. Затем, вместе с другими своими сторонниками, прошел полный курс обучения в немецкой нацистской школе в Лейпциге, где был завербован для дальнейшей агентурной работы «Абвером». Еще через два года Теркул окончил высшие военные курсы при академии Генерального штаба Германии и получил офицерский чин. Впоследствии свой боевой опыт он приумножил на территории Югославии, воюя против партизан во главе небольшого подразделения.

А незадолго до войны был заброшен на территорию Советского Союза для налаживания и развития разведывательно-диверсионной деятельности.

Уже в сорок третьем году была организована глубоко законспирированная Украинская повстанческая армия. В каждом селе размещалось по взводу, называемому «рой», о которых обязан был заботиться станичный и снабжать их продовольствием и одеждой. Некоторые из повстанцев в обычные дни занимались крестьянским трудом, для видимости числились в недавно восстановленных колхозах, а вечерами меняли крестьянскую робу на военный мундир и выполняли приказы, поступающие из штаба куреня.

В этот раз Иван Теркул получил приказ «Абвера» — взорвать склады в Червецах, откуда поставляются боеприпасы на Первый Украинский фронт. В случае успешного выполнения задачи боеспособность Красной армии будет значительно подорвана, и у немцев появится хорошая возможность перейти от обороны к активному наступлению.

Предстоящая диверсия была разработана Теркулом до мелочей. Взять склады решено было с ходу, пользуясь тем, что складской караул немногочисленный, а гарнизон располагается на значительном удалении. Уничтожить охрану, заложить тротиловые шашки и, отступив на безопасное расстояние, взорвать один из складов с боеприпасами, после чего сдетонируют боеприпасы, находящиеся в соседних зданиях. А еще через пару часов вся территория выгорит дотла.

Чтобы не привлекать внимания к группе, до села решили добираться поодиночке, а уже оттуда выдвигаться к складам.

До полного рассвета оставалось часа три — наиболее удачное время для начала операции.

Уже выходя из леса, Коршак увидел, как по дороге на большой скорости промчались два «студебекера» с автоматчиками в кузове. Внутри неприятно заныло от дурного предчувствия. У перекрестка машины неожиданно остановились, и в поднятую грузовиками пыль расторопно повыпрыгивали красноармейцы. Под командованием тощего долговязого офицера они вытянулись в длинную цепь и направились прямо в сторону леса для прочесывания местности. С десяток оставшихся красноармейцев поскидывали на дорогу мешки с песком и принялись громоздить укрепление. Получилась вполне сносная преграда: от снаряда, конечно же, не спасет, но вот от пуль — вполне!

Что-то пошло не так. Неужели где-то случилась утечка?

Стараясь не наступать на сухие ветки, Иван Теркул вышел из густого чапыжника и по мягкой траве, росшей густо и высоко, зашагал к месту встречи. Протопав с полкилометра, он вновь услышал звук автомобильных двигателей и, затаившись в кустарнике, увидел, что подъехало еще три грузовика, красноармейцы окружали район, перекрывали дороги. Через какой-нибудь час они полностью заблокируют район, тогда, даже в случае успешного осуществления операции, выйти незамеченными из оцепления будет проблематично. Но время еще есть…

С опушки, на которой затаился Коршак, хорошо была видна территория складов боеприпасов. Достав бинокль из полевой сумки, он внимательно принялся разглядывать строения, подступающие к ним пути. Не пропускал ни один куст, ни один предмет, пристально вглядывался в каждую неровность. В окнах тоже ничего подозрительного — ни тени, ни силуэта. Усиления вроде не видать, охранение протекало в обычном режиме. Группой из двадцати человек можно перебить караул в считаные минуты, плюс на их стороне — внезапность. Эта группа должна уже находиться в условленном месте и ждать его появления, чтобы выдвинуться к складам.

Иван Теркул обошел сосновый лесок и вышел к заросшей мхом балке, где на поваленных бурей деревьях сидели два десятка молодых парней, одетых по-разному: некоторые были в крестьянской одежде, другие — в советских гимнастерках и в галифе, третьи — в румынской военной форме. На ногах у всех были добротные немецкие сапоги из крепкой кожи, подбитые коваными металлическими подковками. Сидели молча, не курили, соблюдая конспиративность.

— Слава Украине! — подходя, негромко поздоровался Теркул.

— Героям слава! — слаженно и так же негромко отозвались повстанцы.

— Москали оцепляют район. Не знаю, что там произошло, но хочется верить, что пришли они не по нашу душу.

— Может, перенести на следующий раз? — несмело предложил Павел, мужик лет сорока с отвислыми длинными усами. Степенный, многодетный, ему было что терять в случае неудачи.

— Не дело, — тотчас оборвал его Теркул. — Мы должны завершить начатое. Как только склады взлетят на воздух, москалям будет не до нас, вот тогда мы и уйдем. А теперь потопали!

Дружно поднялись и, позвякивая орудием и подминая широкими подошвами мягкий мох, зашагали из леса.

Стремительно напирал рассвет, оставляя после себя клочья утреннего тумана, неровно лежавшего на кустах, и крупную, будто налившуюся ртутью, росу на склоненных к земле травах. Впереди предстало неширокое поле, за которым, огороженные забором, тянулись склады с боеприпасами.

До складов было несколько десятков метров, кирпичные строения видны как на ладони. Вполне удобная позиция для наблюдения, странно, что мысль взорвать склады не пришла раньше.

У высоких металлических ворот стояли двое военных в плащ-палатках и о чем-то напряженно разговаривали.

— Как-то не вовремя они тут стоят… — высказался Теркул.

— Кажись, офицеры… Может, снять их автоматной очередью? — предложил Олесь, молодой парень лет двадцати.

— Успеем еще пострелять, — придерживая ветку, ответил Теркул.

Один из офицеров в отчаянии махнул рукой и сел на заднее кресло легкового автомобиля. Машина фыркнула, громко газанула и, развернувшись, укатила по дороге, оставив после себя лишь небольшое едкое облачко гари, вскоре рассеявшееся.

В любом другом случае офицер представлял бы для бандеровцев очень удобную и значимую цель. Его можно было бы захватить вместе с автомобилем, применив жесткий допрос, выжать из него все, что он знает, но сейчас цель была куда важнее. Так что встречу с москалем придется отложить до следующего раза.

Второй военный скрылся в небольшом каменном одноэтажном помещении для караула.

Кромка леса подступала к деревянному забору с колючей проволокой, за которым находилась складская территория. Внутри нее между высоченными липами тянулся один из многих складов с артиллерийскими снарядами. Начинать следовало именно с него: со стороны леса подойти к забору, перекусить колючую проволоку и пройти внутрь территории через лаз, сделанный накануне. По какой-то неведомой причине именно эта часть ограждения была наиболее уязвимой и менее всего защищена караульной службой.

Арсенал на складе обширный, с новыми образцами оружия. По непроверенным данным, в одном из помещений складировались реактивные снаряды «М-13», использовавшиеся при наступлении. Так что для Украинского фронта уничтожение такого важного склада будет весьма чувствительной потерей.

Коршак посмотрел на часы, стрелка показывала тринадцать минут пятого. Еще через две минуты должна произойти смена караула. Бойцы были отменно вышколенные и действовали строго по инструкции несения караульной службы.

Так оно и есть, ровно в пятнадцать минут из-за поворота вышел парный караул: два бойца с автоматами за плечами. В сумраке они выглядели едва ли не близнецами, отличались лишь походкой: тот, что справа, слегка косолапил, а слева — держал спину прямо, слегка выбрасывая вперед стопы. Еще через полсотни шагов они скроются за следующим поворотом, вот тогда можно действовать.

Теркул обернулся и натолкнулся на лица повстанцев — жесткие, настороженные, у каждого своя затаенная думка. Наверняка тоже считают шаги, когда красноармейцы скроются за углом. Под сапогами бойцов караула похрустывали камушки, нарушая сумрачную тишь. В какой-то момент перед самым поворотом красноармейцы остановились, будто вспомнив чего-то важное, чем заставили повстанцев на минуту напрячься, а потом зашагали дальше, столь же размеренно.

В следующий раз, протопав свой очерченный маршрут, они объявятся на этом месте только через пятнадцать минут. Вполне достаточный срок, чтобы осуществить нечто серьезное.

— Врываемся в склад, — давал последние наставления Коршак. — Гасим из автоматов всех, кто там будет. Закладываем тротиловую шашку, поджигаем шнур и уходим обратно в лес! На все про все у нас десять минут. Далее москалям будет не до нас. Лаз сделал? — посмотрел он на приземистого белобрысого бойца.

— Так точно, пан, — расплылся в широкой улыбке повстанец. — Внизу гвоздей нет, досочку только в сторону отодвинуть, и можно идти.

— Вот и покажешь. Пошел!

Пригнувшись, белобрысый вышел из тени, безошибочно отыскал нужную доску, обернувшись, ободряюще улыбнулся и скрылся на территории склада. За ним, так же бойко, зашагали другие, последним вошел Теркул. Его не покидало чувство беспокойства, усиливающееся с каждой минутой. Откуда оно? В чем причина? Все было как и прежде: надвигающийся рассвет, тонкой полоской забрезживший на горизонте, затаившаяся тишина. И все же в этот раз что-то было не так. И тут он понял — перестали петь ранние птахи, они просто куда-то пропали. А вместо них лишь прозвучал звук треснувшей ветки, раздавшийся поодаль, хруст галечника под чьей-то осторожной поступью.

Обернувшись на шорох, Коршак увидел, как из-за угла выглянули те самые бойцы, что про-шли вдоль склада несколько минут назад, вот только в этот раз их автоматы были направлены прямо на него, и мгновенно понял, что в следующую секунду они нажмут на курок и рой раскаленных пуль изрешетит его тело.

Инстинктивно отпрянув в сторону, он почувствовал, как пули едва ли не по касательной прошли вдоль груди, а одна из них, по всей видимости, наиболее злая, опалила висок, содрав кусок кожи. Два бойца, стоявшие за ним, замертво рухнули на землю. По всей территории склада хаотично затрещали длинные автоматные очереди. Шел настоящий остервенелый бой, какой происходит на передовой.

По повстанцам лупили прицельным огнем, очереди срывали и разбрасывали хвою росшего рядом можжевельника, не давали подняться. Перекрутившись, Теркул застыл на спине и выпустил короткую очередь в шелохнувшийся куст. По треску поломанных веток понял, что угодил в цель, столь же стремительно поднялся, прыгнул за ствол могучей липы и со всего размаха швырнул в забор гранату. Громыхнувший взрыв брызнул землей и осколками, ударная волна разметала доски, повалила часть забора. Воспользовавшись секундным затишьем, он вскочил, прячась за неровный строй деревьев, пересек упавший забор и быстро углубился в чащу. Нужно бежать к железной дороге, обычно там несут охранение только патрули, в силу каких-то обстоятельств красноармейцы ни разу не прочесывали этот участок леса.

Некоторое время со стороны склада продолжалась интенсивная пальба. Длинно, не жалея патронов, стрекотал «ППШ», и коротко, будто бы поругиваясь, тявкали в ответ «Шмайсеры». Затем стрельба стала понемногу утихать, звуки выстрелов слышались все реже, пока, наконец, их не вытеснила утренняя глубокая тишина.

Теркул продолжал углубляться в лес, становившийся все более густым, ветки делались все колючее и злее, будто бы за что-то наказывая, беспрестанно хлестали по щекам.

Впереди вдруг показался просвет, за ним Коршак рассмотрел поляну. Что-то здесь было не так. Прислушавшись, он услышал приглушенный разговор. Засада! Не пройти. Значит, они пришли и сюда. Опасаясь быть узнанным, прячась за деревья, Иван неслышно отступил в противоположную сторону.

Прошло достаточно много времени, когда вдруг он услышал впереди себя сильный треск, а затем в стороне еще один, такой же громкий. Пригнувшись, Теркул всмотрелся вперед. Так оно и есть: бойцы НКВД, растянувшись в длинную цепь на расстоянии визуального контакта, прочесывали местность. Придирчиво, не опасаясь перепачкать мундиры, они спускались в глубокие овраги, не избегали болотин, топали по самому краю.

Понимая, что путь к отступлению у него только через глубокий заросший овраг, Теркул стал осторожно спускаться вниз. Темно-красное глинистое дно было мокрым, тявкающим, неприятным, из него густо росла какая-то высокая цепкая трава. Стараясь не шуметь, Иван взобрался на крутой глинистый склон, цепляясь за выступающий кустарник. Наверху оказалось не так темно, как на глинистом дне оврага, — белесый рассвет уже посеребрил широкие луга утренней росой, небо пробилось голубым светом. Распрямившись, Коршак шагнул к кустам, и тотчас с противоположной стороны оврага раздался отчаянный крик:

— Он там!

Ему отозвался другой — молодой, озороватый, привыкший командовать:

— Не дайте ему уйти!

Заметили!

С двух сторон застрочили автоматные очереди, встретившись под его ногами на каменной кромке оврага. Известняк мужественно принял на себя раскаленный свинец, брызнув оскольчатой каменной крошкой в шею.

Пригнувшись, Теркул спрятался за бугор, затем, перекатившись под самые корни кустов, поднял камень и швырнул его в осыпь. Потревоженный щебень сыпуче покатился вниз.

Кто-то звонко выкрикнул:

— Он внизу!

Вновь раздались слаженные автоматные очереди. Пули порвали и разметали листья росшего рядом кустарника. Ложились в крест и вдоль оврага, намереваясь уничтожить цель.

— Одна группа обходит, другая идет через овраг! Взять этого гада!

Некоторое время Теркул неподвижно лежал, прислушиваясь к шуму, а потом ползком преодолел залесенную полоску и, оказавшись на значительном расстоянии от оврага, побежал в сторону поля. Роса обильно пропитала галифе, щедро омыла сапоги. Трава, сбросив с себя свинцовый груз, благодарно распрямилась. Километра два Коршак просто бежал, совершенно не чувствуя усталости, а когда показалось село Резники, умерил дыхание и пошел спокойным шагом.

Впереди, вытянувшись в узкие длинные улицы, стояли хаты. За ними возвышался такой же темный лес. Здесь его никто не достанет. Переодеться, переобуться, прикинуться обычным крестьянином, затеряться среди массы народа, и можно топать дальше, благо, что имеются другие документы.

На перекрестке показался долговязый белобрысый мальчонка лет тринадцати, он с интересом смотрел на вышедшего из леса Теркула. Человека, вышедшего из леса и одетого в форму офицера Красной армии, признавать за своего не спешил — смотрел цепко и весьма подозрительно. Неподалеку от него стоял такой же долговязый малец. Достаточно первому крикнуть об опасности, как сигнал тревоги побежит по цепочке до пункта связи, и, прежде чем он подойдет к первым избам, о нем уже узнает командир взвода украинских националистов. Но о его появлении в селе не должен знать никто, даже самые проверенные. Довериться сейчас кому-то — большая роскошь! Нужно войти в село невидимым и так же неузнанным исчезнуть.

Парень уже повернулся, чтобы просигналить другому наблюдателю о приближении чужака, но Теркул, надрывая легкие, прокричал:

— Слава Украине!!

Паренек повернулся к нему и охотно ответил:

— Героям слава!

Голос его оказался сильным и очень звонким. Убегать он передумал и терпеливо дожидался, когда к нему приблизится незнакомец. В глазах светилось нечто похожее на любопытство.

— Как тебя зовут?

— Януш.

— Фамилия?

— Протосовский.

Вытащив из кармана «Бронзовый крест УПА», Теркул протянул его мальцу:

— Бери, заслужил… Припрячь его до лучших времен. Когда-нибудь этот крест ты будешь носить с гордостью. Обо мне никому ни слова, так надо.

Малец осторожно забрал неожиданную награду. Не каждый из повстанцев может медали раздаривать, значит, в УПА он большой чин. А кто таков, спрашивать не принято. Захотел бы, так сам сказал.

— Спасибо, пан.

— Демьяна Сурдла знаешь? В Красных Буграх он живет.

— Кто же его не знает? — удивился хлопец. — Добрый пан, богатый.

— Давай беги к нему, пусть меня заберет. Скажешь, что Коршак пришел. И более никому ни слова!

— Сделаю все как нужно, пан, — сказал малец и побежал по дороге.

— Постой! — крикнул Теркул. Паренек остановился и выжидательно посмотрел на незнакомца. — Хата здесь пустая есть, чтобы никто меня не заприметил?

— А вот эта, вторая с краю, — показал он на крепкую мазанку, утопавшую в яблоневом саду. — Там никого нет.

— Чья это?

— Наша. Батя с маткой и братьями в поле будут до самого вечера… Правда, двоюродная сестра должна подойти, она за сыром к свояку пошла в соседнее село.

— Хорошо… Я до вечера уйду. Не потревожу. Обо мне никому ни слова!

— Понимаю, пан, что я, маленький, что ли.

Теркул осторожно ступил в хату. Горница обыкновенная, светлая и простая, без особых излишеств. В углу стояла резная кровать, в изголовье три по-душки с вышитыми наволочками, над ней, закрепленная к балке, висела выдолбленная из единого куска дерева люлька. К стене приперт небольшой стол с белой скатертью, на стенах — фотографии.

Неожиданно дверь отворилась, и в комнату вошла молодая девушка; повязанный платок скрывал лоб и шею, руки стыдливо спрятаны за спиной. Где-то Коршак ее встречал, причем не так давно, вот только никак не мог вспомнить, при каких именно обстоятельствах.

— Послушай, кажется, мы с тобой где-то встречались.

— Встречались, — тихо произнесла девушка и убрала руки из-за спины.

В правой ладони у нее оказался револьвер, ствол которого смотрел точно ему в грудь. Теркул мгновенно вспомнил подробности того рокового дня: мольбы о пощаде, кровь, изуродованные тела — и побледнел. Проглотив ком, подступивший к горлу, негромко спросил:

— Как тебя звать?

— Валентина.

— Послушай, Валентина… Положи пистолет.

— Ты убил моих родителей!

— Я тебе сейчас все объясню, — шагнул Коршак вперед. — Ты неправильно поняла, было совсем по-другому. — Еще один небольшой шажок. — Мы разберемся с этим делом пообстоятельнее, будет следствие, вот увидишь, виновные будут наказаны.

Крепко сжимая пистолет в руке, Валентина безбоязненно наблюдала за его приближением. Голос у Коршака был вкрадчивый, он буквально завораживал, подчинял себе, связывал по рукам и ногам.

— Стояти, пан! — громко выкрикнула девушка, заставив Теркула остановиться. — Теперь я понимаю, как ты людей убиваешь. Они тебе верят, а ты их обманываешь.

— Послушай… — сделал Коршак еще один шаг вперед.

И тут девушка дважды нажала на курок. Он дернулся, отступил, слегка приподнял отяжелевшие руки, надеясь закрыть брызжущую кровью рану, но, не дотянувшись до груди, рухнул на пол.

Из другой комнаты вышел крепкий мужчина лет сорока, за ним, опасливо посматривая на убитого, шагнул Януш.

— Вот теперь мы в расчете, — произнес мужчина, разглядывая убитого. — А ты молодец, Валентина, не побоялась. Не ожидал. Может, мне это нужно было сделать, а то…

— Нет, — твердо произнесла девушка. — Я должна была сама.

— Наверное, ты права, — задумчиво произнес хозяин. Повернувшись к мальцу, сказал: — Никому ни слова! Соседи будут спрашивать, что за стрельба, скажешь, что батяня в ворон палил.

— Не маленький я, батя, — обиделся малец.

— Ночью в лес его отвезу, там и закопаю. А сейчас давай в подвал стащим. — Взяв убитого за плечи, скомандовал: — Ну, что стоим? Не одному же мне корячиться!

По тревоге были подняты два полка — один стрелковый, другой — запасной. Искали Коршака целый день, расширили район поисков, заблокировали все дороги, однако Теркула так и не нашли. Только когда стали прочесывать местность по второму разу, то на опушке леса, километрах в пяти от овражка, где его видели в последний раз, отыскали его труп, едва присыпанный землей. Темная история. Непонятная. Бойцы утверждали, что проходили в этом месте, но раскопов не заприметили. Не исключено, что Коршака убили позже, а труп вывезли в лес.

Увы, не таким виделся конец истории: следовало бы его допросить, выявить законспирированное подполье, а потом судить по всей строгости и только после этого прилюдно повесить на площади.

Командировка у капитана Романцева завершилась, нужно было по-быстрому закончить дела и собираться в обратную дорогу.

И все-таки сделано было немало: нашли в лесу тело капитана Севастьянова, теперь он не пропавший без вести, а самый настоящий герой. А его молодая жена с малолетним сыном могут рассчитывать на положенную пенсию. Убитого отца и мужа не вернуть, но хоть какое-то утешение.

Ну, и письмецо нужно успеть написать жене, чтобы отправить его с ближайшей почтой.

Сев за стол, Тимофей принялся писать.

«Здравствуй, милая моя, родная Зоя!

Срок моей командировки подошел к концу. Закончились все мои канцелярские дела. Как-то очень быстро пролетело время. Кажется, я влюбился в этот край по-серьезному. Хорошие здесь люди, отзывчивые, добрые. Хотелось бы как-нибудь приехать сюда еще раз, и не в командировку, а просто отдохнуть. Предлагаю тебе поехать вместе. Возьмем с собой палатку, забредем куда-нибудь подальше, поселимся на недельку где-нибудь у речки и будем удить рыбу. Уверен, что Украину ты полюбишь так же крепко, как и я.

Целую тебя крепко, твой Тимофей».

Наконец пролился дождь. Черное небо располосовали яркие молнии, зазвучали раскаты. Бабахало так, как бывает только на передовой. Настоящая канонада. Вот только вместо тяжелых осколков и снарядов спекшийся под солнцем чернозем взрыхляли упругие струи дождя. Смотреть на оживление природы было сладостно.

Тимофей подошел к окну и распахнул его настежь. Комнату заполнила свежесть. Некоторое время он стоял у распахнутого окна, чувствуя на своем лице обжигающие капли дождя, а потом аккуратно прикрыл створки.

Эпилог

21 июля

Председатель Государственного комитета обороны Иосиф Сталин вызвал на Ближнюю дачу маршала Ивана Конева и комиссара государственной безопасности 2-го ранга Виктора Абакумова в десять часов вечера. Однако им пришлось ждать более получаса — незапланированный разговор с маршалом Рокоссовским затянулся. И когда в нем была поставлена последняя точка, Сталин поднял трубку и спросил у Поскребышева:

— Конев с Абакумовым в приемной?

— Да, товарищ Сталин.

— Пусть заходят, — сказал Иосиф Виссарионович.

Поднявшись из-за стола, он вышел навстречу офицерам и тепло поздоровался с ними за руку.

— Прошу вас, садитесь, товарищи, — показал Сталин на стулья. Когда Конев с Абакумовым разместились, он внимательно посмотрел на них и продолжил:

— Так что вы мне доложите? Кто начнет? Ну, давайте с вас, товарищ Конев.

— Мы уже обменялись мнениями с Виктором Семеновичем, — заговорил маршал Конев. — Со стороны военной контрразведки проведена очень серьезная работа, она в значительной степени оказывает поддержку наступательному характеру наших армий. В настоящее время войска развивают наступление и проводят операцию по уничтожению бродовской группировки немцев. Мы рассчитываем через неделю выйти к реке Сан и захватить там плацдармы для дальнейшего наступления танковыми армиями. Без твердого тыла, когда не можешь быть уверенным, что тебе никто не ударит в спину, сделать это было бы значительно труднее.

— Вы провели большую работу, товарищ Абакумов.

— За прошедшие две недели нами было уничтожено несколько строго законспирированных формирований УПА и ряд руководителей высшего звена. Один из них — краевой командир Иван Теркул… Что особенно важно, между подразделениями Западного военного округа УПА нарушено сообщение. В настоящее время бандеровцы вынуждены уйти в глубокое подполье. И это только начало нашей работы, товарищ Сталин. Ликвидация главарей Украинской повстанческой армии продолжается, буквально каждый час ко мне поступают новые данные. Могу сказать следующее: в настоящее время значительная часть бандеровцев вытеснена из городов, они предпочитают прятаться в сельской местности, где конспирация налажена посерьезнее. Мы продолжаем выявлять главарей бандформирований и уничтожать их, после чего банды распадаются сами собой.

— Сколько вам потребуется времени, чтобы окончательно переломить ситуацию в нашу пользу?

— В городах деятельность бандеровцев сведена к минимуму, но они весьма активно действуют в сельской местности. Думаю, что без помощи армейских подразделений нам придется сложнее. Борьба с УПА принимает широкий характер.

— А вы что скажете на это, товарищ Конев?

— Я успел уже достаточно хорошо познакомиться с украинским национализмом и прекрасно осознаю, какую угрозу он собой представляет. Уверен, что они доставят нам немало хлопот и после окончания войны. Мне кажется, что с проявлениями национализма нужно бороться предельно жестко! Со своей стороны, я бы предложил в каждом селе Западной Украины размещать военные гарнизоны и вести активную политическую агитацию среди местного населения. Сельские жители менее грамотные, меньше всего разбираются в политической обстановке и поэтому более всего подвержены внушениям украинских националистов.

— Что ж, в ваших доводах немало разумного. Я подумаю об этом. Можете быть свободны, товарищи.

Оставшись в одиночестве, Верховный главнокомандующий подошел к карте и долго ее рассматривал. Затем, вернувшись к столу, взял синий карандаш и написал на листке бумаги: «Украина — гарнизоны».

Сноски

1

С 1918–1940 — Радзивиллув. (Здесь и далее прим. автора.)

2

Стараюсь (укр.).

3

Убегу (укр.).

4

Выходите (укр.).

5

Ждем (укр.).

6

Арестовали (укр.).

7

Тетку (укр.).

8

Любимого (укр.).

9

Дело (укр.).

10

Взвод (укр.).

11

Лук (укр.).

12

Картошка (укр.).

13

Морковь (укр.).

14

Соль (укр.).

15

Коршун (укр.).

16

Друзей (укр.).

17

Скворец (укр.).

Content

Евгений Сухов
Запад в огне

Пролог

Глава 1. Неожиданная командировка

Глава 2. Задачу понял!

Глава 3. Я не из болтливых

Глава 4. Зашифруй и немедленно отправляй

Глава 5. Закоренелый враг

Глава 6. Операция «Чужой»

Глава 7. Кто стрелял?!

Глава 8. Удачное «легендирование»

Глава 9. Проклятые зрадники!

Глава 10. Засада! Будьте осторожнее!

Глава 11. Здесь он прячется!

Глава 12. Смутные воспоминания

Глава 13. Откровенный разговор

Глава 14. Я свой! Я повстанец!

Глава 15. Ты меня проверяешь?

Глава 16. Взорвать склад с боеприпасами

Глава 17. Краевой командир

Сноски