Дмитрий Урин

Планета

После точной работы отдых приходит не сразу. Сосредоточенное зрение дробит все существующее на детали, и мелкий мир засоряет сознание.

Чтобы увидеть вещи во весь рост, надо преодолеть усталость, отвоевать у нее масштабы.

Женщина встает из-за стола. Ей не больше двадцати лет. Волосы растрепаны. Синяя спецовка в черных слесарных отметинах свисает на боках, карманы оттянуты тяжестью, в боковом карманчике блестит складной металлический полуметр.

«Зачем после работы точные глаза? — думает женщина. — Совершенно излишняя роскошь! Зачем они? Чтоб видеть сухие трещины на восторженных губах? Чтоб видеть пятна, не вычищенные бензином? Чтоб видеть серебряную пыль в волосах любимого? Чтоб видеть клопиные гнезда на стенах картинных галерей? Совершенно излишняя роскошь — точные глаза. Мир прекрасен в общем и целом!»

Вдруг усталость исчезает, и женщина заявляет себе почти вслух:

— Нет! Они нужны!

Она поправляет волосы, сбрасывает утомление и становится ясным, что она еще девочка и что ее зовут Люся.

— Это подлость — заниматься звездами в наше время, — говорит Алексей. — У нас двадцать шесть человек окончательно без квартир, а он на восьмом этаже, сукин сын, занимается чистой поэзией! Один в четырех комнатах!

Ленечка соглашается:

— Безобразие! Такого старика нужно ко всем чертям отправить в богадельню или в музей.

Люся соглашается:

— Мы его вытянем на чистую воду! Мы ему покажем, где кончается его поэзия и где начинается жилищный кризис!

— Разве мы не легкая кавалерия?! — говорит Алексей. — У меня есть адрес. Идем!

В восемь часов осенью на улице совершенно темно. Фонари, звезды, луна, окна, огни в лужах, папиросы встречных — все это горит одинаково желтым светом. От огня к огню, как по черной реке, от бакена к бакену идут Алексей, Люся и Ленечка.

Все просто — когда есть адрес. Можно условиться, кто войдет первым, кто позвонит, кто представится, кто скажет:

— Как нам ни жаль, дорогой товарищ, но…

И кто, наконец, напишет протокол и даст его на утверждение домового управления.

Алексея называли «буйным праведником» и, кроме Люси и Ленечки, никто не рисковал подружиться с ним: все боялись человека, который с необычайной легкостью мог оправдать всех и все на свете — например, необходимость изъятия из библиотек Кнута Гамсуна, о книгах которого он слышал, что в них «кое-что неясное и расслабляющее», и назавтра, с той же легкостью, узнав, что никто Кнута Гамсуна изымать из библиотек не думал, оправдать необходимость этого писателя.

Попав на две недели куда-нибудь в дом отдыха, он ел за двоих, кричал: «прибавочку, Марья Петровна, прибавочку», — и бегал с тарелкой за заведующей столовой. По дому отдыха он ходил исключительно в трусах. Волосатый, худой, очкастый, голый, он бегал от волейбола к городкам, от городков — к группе поющих «Реве та стогне Днепр широкий», и так беспрерывно до мертвого часа, который он отбывал, как часовой, от звонка до звонка.

Ленечка, влюбленный и восторженный, брызгал жизнью, и жить с ним рядом было заражающе весело, как плавать в одном бассейне.

Он дико аплодировал на собраниях и мечтал вслух о боях, о постройке здесь, на Вырограихе, сказочного города, где у всех будет по отдельной комнате, стулья со спинками, лампочки у кровати и чистая уборная, — как где? Как в конторе? Нет! Как в больнице.

Вот он, адрес. Вот он, восьмиэтажный дом № 23. Где же квартира № 32? Ясно, на восьмом этаже.

— Идем, — говорит Алексей. — Мы заберем у этого старика все четыре комнаты. Там тепло, много воздуха, света, кислорода и этих самых… ультрафиолетовых лучей.

Найти управляющего домом не было никакой возможности, и комсомольцы решили отправиться на обследование, обойдя эту формальность. Они поднялись на восьмой этаж в лифте, но перед дверью 32 квартиры все же остановились отдышаться и, только утихомирив одышку, позвонили.

Дверь открыл старик.

Ничего не спрашивая, — как будто он ждал этих людей, — старик пропустил их в коридор, запер дверь на цепочку, затем пригласил в кабинет, уставленный книгами и увешанный синими небесными чертежами, затем попросил садиться в мягкие, поглощающие движения кресла, а затем только сел сам и спросил:

— Зачем вы пришли ко мне, молодые люди?

Еще перед лифтом было условлено, что представляться будет Ленечка. Он согласился без возражений, готовясь, едва только откроется дверь, сказать:

— Мы — легкие кавалеристы этого района. Позвольте обследовать вашу квартиру.

Что же здесь сложного? Однако попробуйте сказать ту же фразу спустя три минуты после того, как вас пригласили войти и садиться! Попробуйте сказать ту же фразу в мягком кресле!

Комсомольцы молчали, и старик повторил:

— Так зачем же вы пришли ко мне, молодые товарищи?

— Мы напрасно сели, — сказал руководитель налета Алексей и встал. За ним встали Люся и Ленечка.

Стоя, Ленечка сказал:

— Мы — легкие кавалеристы этого района. Позвольте обследовать вашу квартиру. — И прибавил: — Простите, пожалуйста.

— Пожалуйста, пожалуйста, — ответил старик. — Чего ж тут прощать? Пока еще нечего. Прошу.

Он встал и сделал широкий жест — все, мол, к вашим услугам. Голова у него была седая, с надлобной лысиной, как у древнего мудреца, усов и бороды не было, а брови были тоже седые, но это не обесцвечивало и не мертвило глаз, которые были еще мягче, чем сам старик, хотя и с оттенком легкой иронии.

— Это кабинет? — спросил Алексей.

— Кабинет, — ответил старик.

— Допустим, — сказал Алексей.

— Спасибо, — сказал старик.

Алексей глазами измерил кубатуру. Он не видел книжных шкафов, большого письменного стола, чертежей, кресел и даже лампы. Потолок, пол, четыре стены, окно.

— Отличная комната, — вслух вынес он свое заключение.

— Спасибо, спасибо, — повторял старик.

— А там что? Гостиная? — Алексей открыл дверь и остановился у порога. Следующей комнаты не было. Возможно, она существовала когда-то и, возможно, была гостиной. Одну из стен развалили, комната слилась с соседней — образовался большой зал, затем разрушили потолок, зал поднялся вверх, через чердак к покатой крыше, которую тоже разрушили, чтобы установить купол из темной жести и зеркального стекла. Посреди зала на чугунных основаниях стояла машина. Чугунные основания были вцементированы в остаток разрушенной фундаментальной стены. Они поддерживали металлическую колонку, похожую на печь, метра полтора высотой. Колонка была окрашена, подобно многим новым заграничным станкам на заводах, в светло-серый цвет, а кольца, охватывающие ее в трех местах, блестели, как велосипедные части — обточенные, гладкие, никелированные. От печки и от колонки отходили круглые рулевые или регуляторные колеса, большие и маленькие. Собственно, колонка была только частью машины, ее подставкой. На ней, упираясь в купол, лежала широкая труба, как поднятый журавль колодца, как жерло орудия.

Высоко над дверью горела тусклая дежурная коридорная лампочка. В зале было полутемно.

Преодолев первоначальное удивление, Алексей вошел в зал. За ним — Ленечка и Люся, а затем и старик.

Комсомольцы осматривались. Новизна и неожиданность обстановки ошеломили их на короткий срок, и несколько минут, а может быть и секунд, каждый сам для себя осваивался с полутемнотой и полупустотой зала. За стеклом купола просвечивало небо. Звезды стояли в стеклянных клетках, и небо в эти минуты, а может быть и секунды, существовало условно, разбитое меридианами и параллелями — вдоль и поперек.

— Ребята, — сказал Алексей. Ребята подошли ближе друг к другу и вместе стали смотреть на широту зала, на то, как разбиты были стены и снят потолок. Вместе подошли они к машине, обошли колонку, осторожно похлопали ее, как бы боясь испортить. Эта машина влекла к себе. У нижнего конца трубы было стеклышко и трудно было не заглянуть в него. Нужно было отойти на шаг в сторону, чтобы не соблазниться, чтобы оттянуть себя. Этому желанию надо было физически сопротивляться, сдерживая с трудом любопытство молодости.

— Телескоп? — спросил Алексей.

— Так точно, — ответил старик.

— Звездами занимаетесь. Звездами… — вдруг неожиданно зло закричал Ленечка. — Насущно и необходимо. Засохнем без ваших наблюдений, пропадем.

— Я понимаю такую науку, которая пользу приносит, — сказала Люся. — Химия, медицина или рисование. А зачем в звездах копаться, скажите, пожалуйста?

Старик стоял неподвижно и слушал внимательно.

— Как же, как же, — не переставал кипеть Ленечка. — Необходимейшая наука! Волхвы, кудесники и звездочеты с мандатами от высокопоставленных светил. Мы, гражданин кудесник, имейте в виду, живем и работаем, невзирая на лица! Это в смысле высокопоставленных светил я говорю.

Алексей его придержал:

— Постой, постой. Вы, гражданин ученый, моих товарищей простите. Их возмущение можно вполне понять. Они…

— Я понимаю и прощаю, — перебил его старик.

— …они занимаются делом, — продолжал Алексей. — Они промфинпланом занимаются, если это слово вам знакомо. В газетах, может быть, встречали?..

— Знакомо. Встречал, — совершенно спокойно ответил старик.

Волнение Ленечки перекинулось на Алексея и охватило его.

— Тем более, если знакомо! — закричал он. — Тем более! Сейчас в стране — решительные годы. Тоже, может быть, читали? Из России, из дикого края делают самую знаменитую страну. Мы работаем, сон забываем и к хлебу не придираемся. А вы в четырех комнатах, — чем вы занимаетесь? Звездами! Не стыдно вам?

Старик поднял голову. Непонятное чувство хозяйничало в нем. Он подошел ближе к ребятам, опустил голову, затем отступил немного и снова поднял ее.

— Партия поручила мне небо, — сказал он, — и я занимаюсь небом.

Алексей в упор посмотрел на старика. Ему хотелось быть сейчас трезвым и свежим, как в выходной день утром.

Ленечка отступил на шаг, обнял колонку, почувствовал шлифованный холод металла, а Люся, отступив тоже на шаг, обняла Ленечку, чтобы физически, рукой ощутить существование товарища — здесь вот, рядом.

— Старик! — Алексей подошел к ученому и взял его за плечи. — Что ж ты молчал? Вы б сразу. Мы понимаем… Раз у них Коперники были, стало быть, и мы на этом фронте должны, так сказать… Вы, старикан, извините нас. Смотрите на небо, пожалуйста, смотрите. Это особо важно — в научном плане. — И, обратившись к Люсе и к Ленечке, Алексей добавил: — Особо важно…

Ленечка сел на специальный табуретик и, ухватив руками ближайшую часть трубы, прилип к глазку телескопа. Люся, подсаживаясь на табуретик, выбивала его из этой позиции, рукой отводила его голову — он упирался и говорил:

— Подожди! Дай разобраться, я уступлю. Да не царапайся! Небо. Обыкновенное небо. Дай разобраться! Подожди! Прими руки! Не толкайся! Небо…

Старик подошел к трубе. Ленечка уступил глазок Люсе. Она посмотрела, но сразу оторвалась:

— Ой, кружится! Звезды кружатся! Или голова?

— Это что! — сказал старик. — Это ничтожная, можно сказать, подзорная труба. В больших обсерваториях стоят такие телескопы, что наблюдателя приходится привязывать к люльке, как пилота к аэроплану. От близости всего этого мироздания человек теряет свое место и падает. Есть такая планета… — Он хотел что-то рассказать, но осекся, посмотрел на комсомольцев по очереди и, остановившись на Люсе, повторил другим уже голосом: — Есть такая планета Земля, где трудящемуся человечеству пока еще не хватает жилплощади под крышей, так что вы, товарищи, легкая кавалерия, пожалуйста, осмотрите эту квартиру.

Алексей махнул рукой, но старик продолжал:

— Здесь было четыре комнаты. Их предоставили районному институту мироведения. Провинциальное учреждение, но кому-нибудь в наших краях надо заниматься и этим. Вся наша планета, космически рассуждая, тоже провинция, — он улыбнулся. — Три комнаты вы видели. Кабинет и этот зал из двух комнат. В четвертой я сплю, ем, думаю по ночам. Пожалуйста, обследуйте. Чтоб вы были уверены. — Он подошел к дверям в углу полутемного зала.

— Бросьте вы это, товарищ, — сказала Люся. — Мы ж понимаем особую важность науки. Вы нас простите. Мы же вам ничего не испортили? Спросили, посмотрели и ушли. Сейчас вот уйдем.

— Пожалуйста, посмотрите, — старик открыл двери. — Прошу вас.

— Что ты с этими учеными сделаешь!.. — пожаловался Алексей, и комсомольцы вошли вслед за стариком в его комнату. Там стояла кровать старого мужчины с неровно постланным одеялом и сухой подушкой в розовой наволоке. Из-под кровати выглядывали теплые ковровые комнатные туфли. Над кроватью почти рядом висели три фотографии или открытки. Люся наклонилась, чтобы разглядеть их. Старик сказал:

— Эти уже умерли.

— Кто? — спросил Ленечка и тоже наклонился.

На одной фотографии была снята женщина в пелерине, в белой блузке с широким белым же галстуком, в очень старомодной, приплюснутой соломенной шляпке-тирольке с газовым шарфом вокруг, как у путешественницы. На второй фотографии был снят солдат с погонами вольноопределяющегося. Он держал руку за поясом и улыбался. Рядом с ним стояла штатная тумба провинциальных фотографов, а на ней лежала его фуражка. Третья карточка была цинкографированной открыткой с изображением Ленина времен «Искры».

— Две квадратные сажени, — сказал старик, — можно измерить.

— Довольно, папаша, довольно! — крикнул Ленечка и пожал старику руку. Вслед за ним это сделали Люся и Алексей.

Друзья сыпались с лестницы, как лавина обвала.

— Замечательный старик!

— Знаменитый старик!

— Дорогой старик!

На улице они взялись под руки и пошли одной шеренгой по мостовой. Над ними стояло небо, полное звезд. На него обычно они забывали смотреть. Но теперь, под этой огромностью, которая века за веками давила людей тайнами, масштабами, красотами, суевериями, вечностью и мгновенностью, — под этой огромностью они ходили бодро, как на параде.

— Раз, два, левой. Видишь Медведицу? Кастрюлю? А это вот — с оглоблями? Созвездие! Красота!

Но их остановил милиционер:

— Попрошу на тротуар. Не нарушайте порядка движения. И чего на небо рот раззявили?

— Благодарю, товарищ милиционер, — сказал Ленечка. И постовой решил, что перед ним пьяный. — Благодарю за службу пролетариату. — Взяв за руки своих друзей, Ленечка свернул на тротуар.

— Мы поставили милиционера на углу. Он смотрит за порядком. Мы поставили старика к трубе телескопа. Он следит за звездами. Мы занимаем все посты. — Люся обняла Алексея и Ленечку. — Необходимо добиться! Необходимо победить, ребята! Необходимо, потому что мы боремся за счастье!

Content

Дмитрий Урин
Планета