Снегов Сергей

Саша Колотов

Сергей Снегов

Саша Колотов

Я уезжал из Москвы в Красноярск. Поезд отходил в первом часу ночи. Я пришел задолго до отправления и прогуливался по перрону. Около моего вагона остановились два человека — высокий седой мужчина и юноша с двумя чемоданами в руках. Седого я сразу узнал: в свое время он сыграл в моей жизни значительную роль. Это был Колотов, в прошлом начальник того комбината, на котором я провел восемнадцать трудных лет, лучших лет моей жизни. Ныне он был видным работником министерства. Колотов тоже узнал меня и первым снял шляпу.

— Куда вы? — спросил он после обычных приветствий и обязательных замечаний о внешнем виде. — Неужели на север?

— Нет, с севером я распростился, — ответил я. — Пора — сердце пошаливает. А вы на восток? Опять на какой-нибудь новый промышленный комбинат?

— В принципе это не исключено. Министерская работа все-таки не моя стихия. Вы ведь знаете, я больше люблю ходить по стройплощадкам, чем сидеть в кабинете. Но сейчас еду не я — сынок после окончания института получил назначение на работу, провожаю его. Саша, — сказал он, — ты бы отнес чемоданы.

Саша застенчиво поклонился мне и торопливо прошел в вагон. Мы с Колотовым отошли в сторонку, чтоб не мешать посадке. Колотов прислонился к столбу и вынул папиросу.

— Да, годы, — сказал он задумчиво. — Сколько лет мы с нами не виделись? Значит, вы в писательство ударились? Не одобряю. До вас написали сто тысяч тонн чепухи и макулатуры, вы еще своих десяток килограммов добавите — к чему? — Он заметил, что такой разговор мне неприятен и поспешно добавил — Впрочем, в чужие дела не вмешиваюсь. — Помолчав, он заговорил о другом. — Как вам понравился мой Саша — орел, правда? Вы его, конечно, не таким помните?

— Не таким, — согласился я, вспоминая маленького, худенького подростка с восторженными глазами, молчаливого и тихого среди буйных товарищей. И еще одно я вспомнил о нем — настолько важное, что не удержался и спросил: — А как он теперь — все старое бросил?

— Вы имеете в виду то дурацкое его увлечение? — задумчиво уточнил Колотов. — Ну, с этим давно покончено. Даже не переписываются. Таня вообще потерялась, уехала куда-то с родителями. Сейчас это не так уж важно — парень стоит на своих ногах, можно ему и влюбляться, сам бы я ни слова не сказал против. Но даже в этом он изменился — не тянет его почему-то к девушкам.

— А куда он получил назначение?

— В Юргу. Знаете такой городишко? Машиностроительный завод, еще кое-что. В общем — дыра. Были места и получше: чудесная вакансия в Магнитогорске, даже в Москве институт один предлагали. Саша заупрямился — только в Юргу. Ну, я не спорил. Вы мой принцип знаете — толковому работнику и вдали от Москвы неплохо, а никудышнему и Москва не поможет. Устраивать ему искусственно хорошие условия — нет, это не по мне! Да он и не просил меня об этом. Жаль, конечно, расставаться, но тут уж ничего не поделаешь — надо Саше устраиваться самому. Выходит парень в самостоятельный полет.

Саша вышел из вагона и подошел к нам. Мы еще немного погуляли по перрону. Объявили по радио, что до отправления осталось две минуты. Я прошел в купе, Саша остался в тамбуре. Я видел в окно, как Колотов, неторопливо идя вдоль уходящего вагона, махал сыну рукой.

Мы с Сашей оказались в одном купе, оба на верхних полках. Нижние места занимали муж с женой, ехавшие в Новосибирск. Наши соседи сразу улеглись спать, а мы с Сашей еще перекинулись несколькими словами. Потом и он уснул, отвернувшись к стене. Я лежал с открытыми глазами, думал и вспоминал. Встреча с Колотовым взволновала меня. Прошлое вдруг надвинулось — властное, нетерпеливое, как настоящее. Я как бы жил в нем сызнова, огорчался от давно пережитых неудач и радовался почти позабытым успехам. Уже утомившись от этого бесконечного блуждания мысли, я стал припоминать, что знаю о Саше. И хоть знал о нем очень немного, мне казалось, что самое существенное я вспомнил.

Нет, Колотов был суровым отцом, таким же жестким, каким был для всех нас начальником. Я вспомнил, как девять лет назад выходил вечером из кино. На улице бушевала внезапно налетевшая пурга, люди закутывались до глаз и выбирались кучками. У самой двери стоял растерянный красный Саша и отмахивался от товарищей.

— Ну, я позвоню! — убеждал его один из подростков. — Скажу от твоего имени, если ты боишься говорить сам.

— Нет, нельзя! — упрямо твердил Саша. Папа не разрешает брать его машину. Ни за что! А если позвонишь, он еще сильней рассердится.

— Да что особенного, если такая страшная пурга? Он и слова не скажет, даже похвалит!

— Не похвалит, я лучше знаю. Он мне сказал, знаешь, как? «Машина дана для сбережения моего времени, ибо оно нужно государству. Твое время пока еще никому не нужно, кроме тебя, — ходи пешком! Эксплуатировать мое положение я тебе не позволю». Нет, честное слово, нельзя!

— Ха! — презрительно сказал другой. — У всех наших знакомых дети катаются на папиных машинах, а у самого большого начальника даже в пургу запрещено. Какая же тебе выгода, что твой папа всеми командует?

Саша молчал, опустив голову. Он явно не хотел больше спорить и не собирался уступать настояниям товарищей. В вестибюль вошел с улицы человек. Подростки радостно метнулись к нему.

— Моя машина пришла! — закричал один из них счастливым голосом. — Мой папа прислал, айда все в машину! Саша! — крикнул он. — Иди с нами, я разрешаю.

Саша колебался. Его страшила пурга, но выговор отца был еще страшнее.

— Нет, я не пойду, — ответил он наконец. — Я с кем-нибудь, кто по дороге.

Ребята убежали. Саша остался один. Он тщательно закутывался, но не торопился выходить наружу. Я подошел к нему.

— Нам с тобой, кажется, по дороге, — сказал я, — Пойдем, Саша.

Пурга и в самом деле была злая. Мы с Сашей раза два падали, пока добрались до его дома. У парадного он поблагодарил меня и, стряхнув с одежды снег, сказал с гордостью:

— Папа меня сегодня похвалит. Ему понравится, что я сам добрался. — Он тут же застенчиво поправился — С вашей помощью, конечно!

Саше было пятнадцать лет, когда он влюбился. Об этой любви скоро узнал весь наш небольшой город. Я хорошо помнил его подругу. Это была широкоплечая, веселая и миловидная девочка с удивительно большими серыми глазами и светлыми волосами. Звали ее Таня. Саша, обычно правдивый, тогда впервые стал лгать — уходил на свидания с Таней, а отцу сообщал, что занимался у товарищей. Летом молодые влюбленные удалялись в тундру и сидели у какого-нибудь озерка в накомарниках и перчатках для защиты от гнуса; зимой в большие морозы и пургу прятались в парадных на окраине, где их мало знали. Но шила в мешке не утаишь, еще меньше можно было утаить их нежные взгляды, совместные прогулки и густо посыпавшиеся по всем предметам тройки… Узнали в городе и о разговоре между Колотовым и сыном.

— Рано, рано задумал за юбками волочиться! — сурово выговаривал отец. — Сегодня тебя поймали на поцелуях, а завтра на что пустишься? Разврата не допущу, так и знай!

Сын мужественно защищался:

— Это не разврат, папа! Я люблю Таню. Мы с ней поженимся.

— Что? — закричал скорее удивленный, чем разгневанный Колотов. — В восьмом классе женишься? А кто тебя, разреши узнать, женит в пятнадцать лет? Смотри, какая самостоятельная единица, глава семьи! Да тебя пока можно соплей перешибить!.. Так вот — с завтрашнего дня кончай с этой дурью. Никаких тайных встреч и прочего — ясно? Хулиганство это, а не любовь!

И тогда скромный и тихий Саша взбунтовался против родительской власти.

— Никогда, пала! — сказал он. — Слышишь! Я никогда Таню не оставлю!

Последующие события разыгралась бурно и драматично. В Саше, видимо, от отца была не одна фамилия. Колотое с возмущением узнавал в поведении сына свое пренебрежение мнением окружающих, свое упрямство, свое бесстрашие, свою прямоту — она была, пожалуй, всего неприятней. Таня, растерянная и вначале струсившая, быстро переняла стойкость своего друга. До ее семьи тоже дошел слух об их встречах с Сашей, и она выдержала такую же сцену со своими родителями, какая выпала на его долю. А когда к ней пытались применить более действенные средства, чем слова, убежала к подруге, а оттуда в школу, где и ночевала три дня. Саша явился к родителям Тани для решительного объяснения.

— Я не разрешаю вам бить Таню! — негодовал он. — Не смейте даже думать об этом! Если вы родители, так думаете, вам все можно? А я не позволю ее обижать!

Отца Тани, опытного мастера, сильного здоровенного мужчину, меньше всего можно было упрекнуть в трусости. Но и его поразили горящие возмущением глаза Саши, разгневанное лицо мальчика. Кроме того, Саша был сыном начальника, облеченного высокой властью в этом далеком краю, — следовало прежде всего выяснить, говорит ли мальчишка от одного своего имени.

Мастер в тот же день дозвонился до Колотова.

— Вы меня, конечно, извините, — начал он дипломатично. — Я насчет своей паршивой Таньки и вашего сынка. Сегодня имел с ним встречу. Так сошло вроде ничего, а только грозился на меня, кулаком даже стучал. Вам, может, все равно, но мне, как родителю, обидно…

Колотов не дал ему договорить.

— Что? Что? — закричал он. — Грозился? Кулаком стучал? Ладно, придется с моим сорванцом поговорить покороче!

Разговор, и вправду, был короток — на следующий день Сашу увезли в Москву, к родственникам Колотова. Многие видели в аэропорту, как его сажали в самолет. Саша плакал, пытался убежать. Два человека бдительно конвоировали его на лётное поле и не ушли, пока самолет не взлетел. Сам Колотое в аэропорт не приехал.

Этот самый мальчик, неузнаваемо выросший и возмужавший, мирно спал сейчас напротив меня. Я вспомнил слова Колотова о том, что Саша давно забыл о Тане, даже не переписывается с ней. Мне стало немного обидно. Мы тогда удивлялись этой рано налетевшей любви, посмеивались над ее горячностью, но и в смехе, и в удивлении нашем было скрытое уважение к ее силе. Но вот, оказывается, и этот необычный случай превратился в заурядный — с глаз долой, из сердца вон. Да, конечно, восемь лет срок большой — И не такие чувства бесследно исчезали при серьезном испытании временем.

Наше купе было населено малоразговорчивыми пассажирами. Муж с женой почти круглые сутки спали на своих нижних местах, я читал книгу. Саша пропадал в коридоре у окна. Я попробовал с ним беседовать — он отвечал вежливо, но без особой охоты. Мне показалось даже, что он стесняется меня. Я быстро понял, в чем тут причина: я знал его прошлое, детское его увлечение, а он теперь этого всего стыдился. Я не лез больше к нему с расспросами — какое мне дело до того, как складывается, чужая жизнь?

В Новосибирске сонливые супруги слезли, и пассажиров в купе не прибавилось. Было начало лета, время, когда пассажиры на этой линии едут больше на запад, чем на восток… Мне казалось, что Сашу волнует предстоящая встреча с местом, куда он ехал. После Болотной он стал часто спрашивать проводницу, не опаздываем ли мы, соскакивал на всех станциях, хотел купить пирожное.

Я посоветовал ему:

— Вы сходите в вагон-ресторан. Там, наверно, есть хорошие конфеты.

Он сейчас же удалился. Я зевнул и посмотрел расписание. До Юрги еще оставалось часа три. Меня клонило в сон. Но я решил немного почитать, потом помочь Саше выгрузиться с его чемоданами, а там спокойно поспать до Красноярска.

Саша ушел и долго не возвращался. На перегоне кто-то стал неумело открывать наше купе, потом, не справившись с тяжелой дверью, робко постучал. Я повернул ручку. В коридоре стояла высокая девушка с большим ворохом цветов.

— Простите, — сказала она растерянно. — Я вам помешала? Вы один едете?

— Нас двое, — ответил я, удивленный. — Если у вас билет в наше купе, входите смело. Вы до Красноярска или дальше?

— Нет, я не до Красноярска, — сказала она, волнуясь. — Я просто так. Я уже в четвертое купе стучусь. Вы меня простите, а кто с вами едет?

Я не успел ответить. В конце вагона показался Саша с пакетиками конфет в руках. Увидев девушку, он громко ахнул и заторопился, роняя свои припасы. Я вышел в коридор и стал подбирать все, что он уронил.

— Как же это? — бормотал Саша. — Я думал, ты встретишь меня в Юрге. Заходи, заходи, я здесь. Это тебе, возьми, все возьми!

В смятении он совал ей свое угощение, толкал ее в купе, усаживая на свободное место. Она в ответ протягивала ему букет, теперь на пол сыпались и конфеты, и цветы.

— Слушайте, друзья! — сказал я. — Положите ваши подарки на столик, они вам только мешают. Вот так. Значит, вы — Таня? Здорово же вы выросли за восемь лет! Не удивляйтесь, я вас хорошо помню. Нет, вы меня не знаете. Вы, стало быть, обитаете теперь в этих местах?

— В Юрге, — ответила она. — Я работаю на Юргинском машиностроительном заводе. Ты не сердись, Саша, сказала она. — Я не могла дождаться и захотела встретить тебя по дороге. Ты не сердишься?

— Я не сержусь, — отозвался он. — Нет, я не сержусь! Что ты!

Они сидели держась за руки, всматриваясь друг в друга сияющими глазами и перекидывались отрывистыми, как восклицания, словами. Я вышел в коридор и тихо закрыл дверь.

Content

Снегов Сергей Саша Колотов

Сергей Снегов Саша Колотов